Генрих Сапгир

Собрание сочинений. Том 3. Глаза на затылке

Генрих Сапгир

Глаза на затылке

Том 3

Новое литературное обозрение

Москва

2024

УДК 821.161.1

ББК 84(2=411.2)6

С19

Руководитель редакционной коллегии – Ю. Б. Орлицкий

Генрих Сапгир

Собрание сочинений. Том 3: Глаза на затылке / Генрих Сапгир. – М.: Новое литературное обозрение, 2024.

Новое собрание сочинений Генриха Сапгира – попытка не просто собрать вместе большую часть написанного замечательным русским поэтом и прозаиком второй половины ХX века, но и создать некоторый интегральный образ этого уникального (даже для данного периода нашей словесности) универсального литератора. Он не только с равным удовольствием писал для взрослых и для детей, но и словно воплощал в слове ларионовско-гончаровскую концепцию «всёчества»: соединения всех известных до этого идей, манер и техник современного письма, одновременно радикально авангардных и предельно укорененных в самой глубинной национальной традиции и ведущего постоянный провокативный диалог с нею. В третьем томе собрания «Глаза на затылке» Генрих Сапгир предстает как прямой наследник авангардной традиции, поэт, не чуждый самым смелым художественным экспериментам на границах стиха и прозы, вербального и визуального, звука и смысла.

В оформлении обложки использован фрагмент фотографии Г. Сапгира. Фотограф И. Пальмин. Москва, 1975 г.

ISBN 978-5-4448-2370-5

© Г. В. Сапгир, наследники, 2024

© М. Г. Павловец, состав, послесловие, 2024

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

ЛЮСТИХИ

(1965–1966)

ТЫ

1

Я и зеркало

Первоклассники

Снег и ты

Праздники

2

Руки —

Родное

Губы —

Иное

Оказалось

Легко

А казалось

3

На снегу

Тепло

Лежать

Звезды

И ты

Заслонила

4

Томленье

И…ленье

И…ленье

Не спеши

Завтра

5

Руки пахнут

Миндалем

Целовал

6

– Уйдем?

– Да.

– Когда?

– Сейчас!

Разговор глаз

7

Прижалась

И сразу

А еще говорят

То да се

Жалость

8

– Да?

– Нет

– Нет?

– Нет!

– Нет?!

– Да

9

Снег

Следы

Досада

Стыд

Пудра

Утро

10

И тот – друг

И этот – друг

Псы!

Шакалы!

Осьминоги!

Под глазами

Темные круги

11

Полудружба

Полужалость

Возмужалость

Я помню чудное мгновенье

и т. д.

Пушкин

12

Мгновенье

Ты

Шли годы

Мгновенье

Ты

ЛИДА

13

Пальцы и нежность

Пальцы и шея

Висок

За ухом – завиток

14

Ты знаешь

Знаешь

Но

Не сознаешь

Что знаешь

Погаси

Сознание

Узнай

Что

Знаешь

15

Нежность

Осторожность

Сложность

Неизбежность!

Невозможность!!

О-о-о!!!

16

Обнимаю

Держу

Прижимаю

Мою!

Всё равно

Пусть

Лишь бы

17

Море

Песок

Наискосок —

Я и ты

Еще

Я и ты

Он

Ты

Еще ты

А где же я?

18

Мое Да —

Свое мнение

И всегда

Сомнение

Ты горда

Тем не менее

19

Взять

Доказать

Кому?

Не тебе

Себе самому

20

Лида

Обида

Лида

Не надо

Деревья сада

Свобода

21

Сложим —

Часы

Умножим —

Минуты

И эта

Сюда же

Не самая

Страшная

И даже

22

Не думать

И думать

Подумать

Что думать?

И думать

23

Свет погас

Ты пришла

Я узнал

Что тоже был

Из письма

(из письма)

24

Еще не знаю

Уже тридцать шесть

И это есть

И такое

А главное: хочу покоя

Прости

Непрост

ЭТО НИЧТО

25

Т Свеча

А Касается луча

Н Сосок

Е Ступня

Ц Мизинец

ТАНЕЦ

26

Моим

Губам

Знаком

Подъем

От подъема

До колена

И выше

И выше

27

Не разнимая…

Шепот…

Задыхаясь

Не дает

Губами —

Там

Глубже

Где

28

– Не хочу

Суетливо…

Одеяло

– Не могу

Ему

Какое дело

Дышит

Устало

29

Как маш

Как маш

Как маш

– Ина!

– Ина!

– Ина!

КАК МАШИНА

Мгновение повремени

Гёте

30

– Ну!

– Что милый?

– Ох!

– Мой Фауст что?

– Остановись

М-м-м-гно-

О

31

– Сними всё!

– И ты!

Темноты

Не надо

Свет —

Нам!

32

Спина

Так

Напряжена

Что

Скорее он

Чем она

33

– Хочешь пить?

– Да

А ты?

– Принеси воды

– Что ж

Ты не пьешь?

34

Мы лежа бежали

Мы сидя лежали

Мы стоя летели

Вот как мы хотели!

35

Это

Ничто —

То

Самое

Что

36

И тут

Всё

И там

Всё

И это Всё

Еще не ВСЁ

ОНО

37

Уйдем

Не разнимая рук

Вдвоем

Но ты —

В своем

А я –

В своем

38

Взгляда

Не пойму

Рада?

Не пойму

Надо?

Не пойму

Не надо

Не пойму

39

Чулки

Кресло

– Тебе известно?

Скажи честно

– Да мне известно

Что я прекрасна

40

Нельзя говорить

Потому что

Нельзя говорить

Я говорю что

И себе не надо

41

Лицо —

Злобой

Ты!

Не понимала

Захохотала

Вдруг —

Руки

Р у к и

Р У К И

42

Изменяем

Извиняем

Извиняем

И виним

43

Гляди

Глаза

Вблизи

Выдала себя!

Выдала!

Лицо идола

44

Все тебе —

Мои руки и ноги

Моя голова

Черта с два!

45

Смотрит

Пятном

Курю

Дрожит

Да-а-а…

46

Не бойся

Это ОНО

Не пугайся —

Кого?

Ты ведь ждал

Ты же знаешь

47

– Что

Ты?

Что ты что ты

Лучше не спрашивай

Привыкай понемножку

48

Ляжем

Лжем

Встанем

Молчим

Так и живем

БУДЬ НЕ СОБОЙ

49

Яйцо

ЛЮ-

В себе

В нем

Чье

Лицо?

50

Это ты дорогая?

Нет

Другая

Это она

Нет

Но похожа на

Может быть это

Война?

51

Рассвет

Показывает

Объясняет

Нет!

Не понимает

Закрой глаза мои

Ладонью

52

Если бы ночь

Перетасовала всех

С кем бы ты оказалась?

А я?

Ты бы жалела

Или смеялась?

А я?

53

– Хочу

Тебя!

(Хотим

Себя)

Но в этом

Признаться

Боятся

Признаться

54

Если бы я –

Я и она!

Если бы мне —

Все что во мне!

Если бы нам

Знать —

Это нам!

55

Непричесана

Измята

Папироса

Телефон

Улыбалась

Одеяло

Забывая

Грустный сон

56

Хочешь

Добра

Себе

Не ходи

Туда

Где

Одиночество

57

Случайность

Банальность

Глупость

Нелепость

Чем дальше

Тем больше

Мучений

И фальши

58

Думать

Предполагая

Вспоминать —

Ванна

Желать —

Другая

Странно

59

Хочешь

Вернуть?

Будь

Не собой

Кем-нибудь

60

Все для него

А самой?

– Мой!

ИЗ ЦИКЛА «СТИХИ ИЗ ТРЕХ ЭЛЕМЕНТОВ»

(1966)

1. ЭМОЦИЯ

! ! !

?

………….

? ? ?

………….

? ? ?

!

?

……………………

……………………

…………..

? ! ? ! ? ? ! ? !

2. ОТВЕТ

?

? ?

? ? ?

? ? ? ?

? ? ? ? ?

? ? ? ? ? ?

?! ?! ?!

?!?!?!?

…

3. ПОДТЕКСТ

…!

(…………………………..?)

…?

(………………………….!)

….

(………………………..-

……………….?!)

4. СПОР

.

.

!

?

?

!

?

?

!

!

10. БОГ

……………………

……………………

……………………

……………………

??????????????????

??????????????????

??????????????????

??????????????????

!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

11. УТОПИЯ

! ! ! ! ! ! !

! ! ! ! ! ! !

! ! ! ! ! ! !

! ! ! ! ! ! !

! ! ! ! ! ! !

! ! ! ! ! ! !

! ! ! ! ! ! !

! ! ! ! ! ! !

! ! ! ! ! ! !

! ! ! ! ! ! !

! ! ! ! ! ! !

! ! ! ! ! ! !

15. СОН

. . . . . . . .

. .. .. .. .. .. ..

… … …

. . . . . . .

…..

. . . . .

………………..

………………..

. . .

?!

РАЗНОГЛАСИЯ

. . . . . . . . . . . . . .

! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! !

? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ?

. . . . . . . . . . . . . . .

?. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . !

! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! !

? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ?

КИПАРИСЫ ВО ДВОРЕ

(1974)

Что есть Будда? —

Спросил ученик

Кипарисы во дворе —

Ответил Учитель

«Я чувствую что ничего не чувствую…»

Я чувствую что ничего не чувствую

Я ощущаю что ничего не ощущаю

Я вижу что ничего не вижу

Я слышу что ничего не слышу

Я утверждаю что ничего не утверждаю

Я понимаю что ничего не понимаю

И – в семь утра когда солнце еще не грело

Юра Соболев художник хромой с палочкой

загляделся на толстую тетку несущую банку

сметаны упал и разлил молоко сильно ушиб локоть —

Я знаю что ничего не знаю

«Ах говорят деревья и раскачивают ветвями в разные…»

Ах говорят деревья и раскачивают ветвями в разные

стороны

И всё что в них есть говорит ах и раскачивает ветвями

в разные стороны

И всё что не есть деревья говорит ах и раскачивает

ветвями в разные стороны

И все люди и птицы и насекомые говорят ах и раскачивают

ветвями в разные стороны

А главное всё во мне говорит ах и раскачивает ветвями

в разные стороны

«Я в последнее время мало читаю стихов…»

Я в последнее время мало читаю стихов

Я себя упрекаю что мало читаю стихов

Ну какой ты поэт если мало читаешь стихов

И лежу я на гальке у моря

Мне удобно и не удобно

Ветер меня обдувает

И солнце ползет по спине

Ветер солнце сдувает

Но оно утверждается снова

И ползает и ползает по спине

Словно жгучая сороконожка

Дело в том что стихи не стихи

«На сером одиноком пляже…»

На сером одиноком пляже

Где торчит бревно обглоданное морем

Бегали три черные собачки

Было ветренно Штормило Пахло

Тухлой рыбой от рыбозавода

И я понял: это – блаженство

Я закрыл лицо обеими руками

Но в меня обрушивался грохот

Воли с восторженным щенячьим лаем

Я тогда зажал глаза и уши

На всё во мне кричало: блаженство блаженств

Я открылся и пошел прочь от моря

Будто я – не я а местный житель

Не в диковинку мне море за калиткой

И совсем другие у меня заботы

«Шелковинка…»

Шелковинка

Которая бьется от ветра

На перилах моего балкона

Это

Огромная лесная чаща

Вся вздымающаяся от ветра

На перилах моего балкона

А огромная лесная чаща

Вся вздымающаяся от ветра

Над моей головой и вокруг

Это

Шелковинка

Которая бьется от ветра

Над моей головой и вокруг

«Я разбудил соловья…»

Я разбудил соловья

Который живет в самшитовой роще под нашим балконом

Не свистом – я вообще не умею свистеть

А просто настроив все мысли свои на особенный лад

Я разбудил соловья

И весь пронизан свежей трелью

Проснулся я от соловья

«Что-то сказала птичка…»

Что-то сказала птичка

«Чик-чирик» перевел человек

А если беда случится

От этих рискованных слов

Чирик – чиркнет спичка

Чик – и сгорит Земля

По-моему птичка спела

Что-то вроде «чив-чив»

Я говорю приблизительно

Я не знаю что значит «чив-чив»

И странная наша реальность

И все эти звуки слова

«Просвечивают солнцем облака…»

Просвечивают солнцем облака

Широкой полосой темнеет море

Далеко – серебристая полоска

А дальше снова – мутное виденье

Скорее облака чем море

Скорее море чем облака

«В нашей столовой…»

В нашей столовой

Человек с лицом как смятый блин

Пальцем

Проталкивает в рот блин

Куда деликатнее ест кошка

Некоторое время

Она делает вид что совершенно не голодна

Затем осторожно подцепляет когтем

Кусок трески

Как вилкой

Но глядя на человека

Который проталкивает в рот пищу

Пальцем

Я ощутил

Прикосновение истины

«Когда я остаюсь наедине с собой…»

Когда я остаюсь наедине с собой

Когда я впору сам себе

И не жмет ни в плечах и ни в бедрах

Я ощущаю радостную пустоту

И она оборачивается полной свободой

Я опрокидываюсь в самого себя

Я обнимаю самого себя

Я купаюсь в самом себе

И мне совсем не тесно и не скучно

В космосе скроенном по моему размеру

Я сижу в кувшине полном солнца

Как оно проникает сюда не знаю

А во мне простирается солнечная долина

Где желтее поле сурепки

И две пятнистых коровы

И всё это солнце как ветер

И весь этот ветер как солнце

В кувшине солнечный ветер

В долине ветренное солнце

И всё это наверное я сидящий на корточках

И обнимающий сам себя за плечи

«Воробей на перилах балкона вертит головкой…»

Воробей на перилах балкона вертит головкой

И я невольно повторяю все его движения

Кто из нас улетел – воробей или я?

Кто из нас улетел – небо или перила балкона?

«Круглобедрый смуглоколенный кувшин…»

Круглобедрый смуглоколенный кувшин

Полногрудый кувшин

Кувшин с двумя маленькими пятками

Кувшин с прохладными гладкими ляжками

Кувшин с божественным пахом

Поросшим курчавыми волосами

Роза твоя полураскрыта кувшин

Из тебя можно пить по два нет по три раза в день

«Я сердцем ощутил тяжесть розы…»

Я сердцем ощутил тяжесть розы

Колыхающейся под ветром с моря

Тень белесого облака

Поселила во всем неуверенность и смятение

Осколок бутылки блеснувший на берегу

Зажегся во мне ослепительным светом истины

«Если бы всё…»

Если бы всё

Было ничем

Это ничто

Было бы всем

«Со всей своей зеленой тенью…»

Со всей своей зеленой тенью

С поросшими мохом голыми стволами

Со всеми своими гладкими листочками и птицами

Со всеми капельками росы

С мужчиной который забрался в ее глубину

И приспустив штаны сидит на корточках

Может быть вся эта самшитовая роща —

Одна вечно зеленая трель соловья

«Я сижу в комнате за пишущей машинкой…»

Я сижу в комнате за пишущей машинкой

И гляжу на меня который сидит на балконе

Спиной к окну

И глядит на людей которые неторопливо бредут

К полуденному морю

Я сижу откинувшись в кресле самолета

И гляжу на меня который сидит за пишущей машинкой

И глядит на меня сидящего на балконе

Спиной к окну

И глядящего на людей которые неторопливо бредут

К полуденному морю

И множество я в равных частях света

Затерянные во времени

Глядят на меня сидящего откинувшись в кресле самолета

И глядящего на меня за пишущей машинкой

Который глядит на меня сидящего на балконе

Спиной к окну

И глядящего на людей которые неторопливо бредут

К полуденному морю

«В четыре утра меня разбудил соловей…»

В четыре утра меня разбудил соловей

Соловьиный Паганини – сказала жена

Мой слух раскрылся – действительно

В мире птиц музицировал Моцарт

Я лежал откинув одеяло

Сонно плавая в воздухе

И соловьиные трели омывали холодом

Ее ставшее легким тело

Так с четырех до половины шестого

Мы купались в соловьином пении

А потом повернулись друг к другу

И предались утренней любви

«Как ни странно не этот кувшин…»

Юрию Соболеву

Как ни странно не этот кувшин

Который стоит на столе

Я сначала увидел в себе

Я хотел поставить его на стол

Не выронил – и он разлетелся

На тысячу мелких черепков!

«Я прохожу сквозь свое незримое Я…»

Я прохожу сквозь свое незримое Я

Которое стоит посередине комнаты

Как манекен

Два невидимых Я

Стоят на фоне большого окна

Как будто беседуя

Мне надо выйти на балкон

И я прохожу насквозь

Три прозрачных Я

Теперь я стараюсь их не задеть

В комнате становится тесно

Три Я – посередине

И два – по углам

Их контуры угадываются не зрением

И вдруг я почувствовал

Сколько Я наслоенных во времени

Они переполняют комнату

И землю и небо за окном

Хорошо что Вселенная это не просто орех

«Блаженное существо…»

Блаженное существо —

Из одних раздутых ноздрей

Впивает летящую влагу и соль

Клубок рук и копыт

Катается по серому песку

Оставляя дорожку взрыхленных следов

Но вот развернулось

Одной ушной раковиной

И слушает нарастающий грохот волн

Множество лошадиных глаз

Уставились в до того ослепительное —

Просто бесцветное небо

Неужели это богоподобное существо – я?

«Раскатываясь постепенно…»

Раскатываясь постепенно

Всё шире на гальку ложится пена

А там вдали всё солнечно – туманно

Тревожно и неопределенно

Словно все знойно – пустые дни

Переслоились с ветреными и дождливыми

Май 1974 – Пицунда

ДОПОЛНЕНИЯ К «КИПАРИСАМ ВО ДВОРЕ»[1]

«Так расходились круги на воде…»

Так расходились круги на воде

Где плавали листья ивы

Форели как серые стрелы

Под ними ходили в фонтане

Мы пили вино Мукузани

Смотрели на серый и белый

Мы были кажется счастливы

Мы были и здесь – и нигде

«Одни грустят у сосен объятых солнцем…»

Одни грустят у сосен объятых солнцем

Другие кидают камешки в море

Третьи уже искупались

И растираются мохнатым полотенцем

Так на всем пути от самшитовой рощи

До бетонных коробок пансионата

Я встречаю множество Я

Загорелых дочерна и бледнотелых

И еще забытых у причала

Синяя рубашка и джинсы

С прошлогоднего моего приезда

БЫТЬ – МОЖЕТ! ПОЭМА-ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ С ТВОИМ УЧАСТИЕМ (1981)

МОЖЕТ БЫТЬ

(ду́хи)

БЫТЬ МОЖЕТ

(духи́)

…Жизнь на земле перестанет развиваться свободно и погрузится в великую мглу…

И настанет наивеличайшее бедствие: злые силы сокрушат две трети мира; одна треть сохранится, но никто уже не сможет установить, сколько на свете осталось подлинных хозяев полей и домов…

И так много зла придет от принца ада – Сатаны, что мир еще долго будет лежать в запустении и разрухе. Но прежде, чем это случится, многие необычного вида птицы будут взрывать воздух криком: «хей! хей!»…

…Есть вещи, которые нельзя назвать предсказаниями в строгом смысле слова. Но здесь, Ваше Величество, мы пронизаны предчувствием великих и чудесных событий, которые узрят те, что придут после нас.

Послание Нострадамуса Генриху II

27 июня 1557 года

Эни-бени рики паки,

Буболяки рики-шмаки,

Эус Деус Космодеус,

БАЦ!

(считалка, записанная 13 апреля 1981 года)

I. ОТ АВТОРА:

1

За два тысячелетия бледных Рыб

Мы всеми измами переболеем

Умрем и возродимся с Водолеем

И новый Феникс к звездам воспарит

2

Рыжая оранжевая the red Rat

Бегала по набережной – ты мой бред

Фукнула горелка точно примус

Закричал от боли Нострадамус

3

Топчи песок ракушками хрусти —

И чаек взлет и море будто брага…

Но стоит только спичку поднести —

И все заполыхает как бумага

4

Ученые политики погоны пентагоны

Der Groβe Krieg давай давай скорей набить вагоны!

А демоны сидя на крышах теплушек

Поделят заранее туши и души

II. ЧИТАТЕЛЬ СОЧИНЯЕТ РИСУЕТ КЛЕИТ

1

(набор стереотипных фраз)

2

(слепое фото из газеты)

3

(наклейки: водка сигареты)

4

(спонтанно: какой-нибудь глупый вопрос)

III. ОТ АВТОРА:

1

В нестерпимом блеске блица

Голографией застыли

Храмы люди автомобили —

Сейчас все это в солнце растворится

2

На теле – огненная пленка

В кудрях – искусственный венок

И чистое как сны ребенка

Струится пламя между ног

3

В огне она пляшет

Рукой помавает

И холодом ляжки

Огонь обдувает

4

Свальный блуд! – откуда что берется

Лезет бес сквозь щели и пазы

Лопается огненный пузырь

Скручивается небо как береста

IV. ВСЕ ПОЮТ ХОРОМ:

1

ПРОПОГОДУИПРОБОМБУПРОПАГАНДА!!!

ДАМБАЛУЛУМБАБАМПЕРБАБААМПЕР!!!

АМБААМБААМБАГАНДИ!!!

ГАМБЕРТГУМБЕРТРУМПЕЛЬВЫМПЕЛКУНИГУНДА!!!

2

КРЕЩЕНДО ЯЩЕР ИЩЕТ РУХИНА!

БУМТЫЛКНУЛ ПО БУТЫЛКУ БАМА БОМ!

ПО БАНКЕ! ПО БАНКЕ! УБЬЕМ БОБРА!

АБРОКАДАБРОЙ БАБРИ БРАКОНЬЕРОВ!

3

А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А

О-О-О-О-О-О-О-О-О-О

И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И

И-И-И-Я-Я-Я-А-A-A-A-A-A

4

Разлезающееся расползающееся разъедающееся

Растрескивающееся распузыривающееся разволдыривающееся

Раздувающееся разгноевающееся разгангренивающееся

Разистлевающееся разистончающееся развеивающееся

V. ОТ АВТОРА:

1

И время потекло наоборот:

Мужчина взмыл из пламени пожара

Крик лез назад в разверстый рот

В разбитую трубу вода бежала

2

То что было куклой тряпичной

Головешкой – черной головой

Стало мертвой девушкой… живой —

Жизнь старалась выглядеть обычной

3

Огромные как ангелы обломки

С земли взлетают складываясь в здание

Стеклянного почтамта – и девчонки

Уже колдуют там за телетайпами

4

Из ничего – лохмотьев сажи

Цветы выходят – и тела

Целы дома и зеркала

Реальность будто бы все та же

VI. ЧИТАЙ В ЗЕРКАЛО:

VII. ОТ АВТОРА:

1

Город как стоячая вода

Люди как обтаявшее мыло

Вчера была обычная среда

Сегодня четверга не наступило

2

Где был когда-то шумный центр

Все спекшееся – эпицентр

Где белая окраина

Там уцелевшие случайно

3

Город под луной – морское дно

Вплавлены в асфальт как живые рельсы

Вывески ВЕРСУМ ГИСТР БРИНО

Все дымится – подходи и грейся

4

Здесь были новые кварталы

Здесь – сквер похожий на лесок…

Лохмотья гари и металла

Чье-то сердце еще вздрагивает – осыпается песок

VIII. СДЕЛАЙ САМ:

1

(Здесь – обрывок обгорелой тряпки)

2

(волос человеческий живой)

3

(сажа – отпечаток детской лапки)

4

(дактилоскопия – палец твой)

IX. ОТ АВТОРА:

1

Они и ахнуть не успели —

Планета окунулась в солнце…

Пустые щели и тоннели

Вонючий страх на дне колодца

2

Сколько их блуждающих во мраке —

Воспаленных глаз озябших рук и ног!

Светы отсветы на мокрых стенах знаки —

Каждый одинок!

3

Поблескивает влажный антрацит

Коптит фитиль… развернутый Тацит…

И сны – за ночь насмотришься их на год:

Дождь хвоя пальцы синие от ягод…

4

– Мы в метро в тоннеле

Сорок дней не ели

– Мы в подземном складе

Спим на шоколаде

Х. СЕБЯ ИЗОБРАЗИ:

1

(красный треугольник – крик)

2

(несколько капель воска)

3

(черный квадрат или круг)

4

(крысиный хвост – дрожащая полоска)

XI. ОТ АВТОРА:

1

Если заглянуть ночью за дом

Мертвые стоят у стен там

Так и застрял – во двор задом

Грузовик накрытый брезентом

2

Когда грызет как яблоко тоска меня

Ползу на угол – хоть кино смотри:

Оплавленный янтарь стекла и камня

С застывшими фигурками внутри

3

Здесь был музей – давно или недавно? —

Обломки фресок полая труба

Ребенок вылез – птичья худоба

Ах! – испугалась бронзового фавна

4

Не утро не пожар – но что-то рассветало

Как будто чье-то здесь присутствие витало

Нашел! Из-под рогожного мешка

Блестят глаза – два черных камешка

ХII. НАРИСУЙ НА РИСОВОЙ БУМАГЕ:

1

(то чего нельзя нарисовать)

2

(то о чем нельзя сказать ни слова)

3

(то чего нигде и нет такого)

4

(то что некому адресовать)

ХIII. ОТ АВТОРА:

1

Раздвинулись траурные кулисы

Торчат декорации – дыры картоны

Сквозь всё наводнением рушатся крысы!

Шуршит и шевелится всё – тараканы!

2

Человек на крыс охотится

– Самому приманкой быть приходится

Лежишь как падаль – час… другой…

Приходят… Бью железной кочергой

3

Поразвешены банки консервные

Не задеть бы – убьют – люди нервные

Но дополз добрался – свои вокруг

– С чем пришел? Дай! Дай! – прямо рвут из рук

4

Жену Мариной звали… дочку – Аста

Тряпье и мусор… но не в этом суть

Разговаривает с ними часто

Молча… чтобы криком не спугнуть

ХIV. НАРИСУЙ НА РИСОВОЙ БУМАГЕ:

1

(тонкую и голубую с о н г у)

2

(красного клыкастого к о д р а)

3

(м е л у н г у вьющуюся по горизонту)

4

(и множество с в и с т я г мореющих с утра)

ХV. ОТ АВТОРА:

1

Где храма толстые руины

Зашевелилось. Черный рынок

– Продам з и г з о р … – Купи б л и с т е ц

– Хороший д р ы ч бери отец!

2

Руины – даже плеши заросли

Крапивный м о н г – подстерегают заросли

А между тем л е т а н т ы выросли

На плечах у вас в ы р о с л и выросли

3

Х о ч у ш к а пряталась в к р и о д а х и диодах

Б ы х в о й хочушке тоже нужен отдых

А м и с к в а слезной ртутью капала

И все криоды дура схряпала

4

За в и г з а его схватив

По команде раз! два!

С м и г и в а е м пространство

Наши лица – негатив

ХVI. (ПОПРОБУЙ СОЧИНИТЬ ЧТО-НИБУДЬ В ЭТОМ РОДЕ И НА ТЕБЯ ПОВЕЕТ МАГИЕЙ ЯЗЫКА БУДУЩЕГО, МОЖЕТ БЫТЬ СОВСЕМ ИНОГО ПЛАНА, БЫТИЯ ИНЫХ СУЩЕСТВ)

1

Мигряне веденхузы иронеи

Древовды мерлуны и хамцы —

А вы гидровсасующие цыц! —

Вся веденхузия дырявится волнея

2

Динуна дынно накамалась над

Венуной где свекал и горбытьё

Где шую шиманует шиманад

И корчает шималу от неё

3

Меринонги меринанги

Приманают приманут

Меринонги трамят ланги

Меринанги крамят луд

4

Сверкаловир сквозь эосс сквит

И вся векала сиявирит

Но почему чурда чурдит?

И отчего сверкочет вирик?

ХVII. ОТ АВТОРА:

1

Ляжет – как тесто ползет по дивану

Усядется – до полу свесит губу

А сегодня принимая ванну

Вместе с водой чуть не вытек в трубу

2

В небе ощутил себя – пролился

Лужицей собрался и зашевелился

В почву внедрился и ждал затаясь

– Ну и липкая сегодня на дороге грязь!

3

Он пребывал в состоянии жутком:

Быть не предметами а промежутком

Страшно. Такое дается не всякому

Х-факультет. Обучение вакууму

4

Не хочу быть ни телом ни плазмой ни газом

Пустота – чистый разум

Чувствую я свои мощные мускулы —

Это летящие света корпускулы

ХVIII. (ЧТО И КОГО БЫ ТЫ НИ ИЗОБРАЗИЛ, НИ НАРИСОВАЛ БЕССМЫСЛЕННО НА ЭТОЙ СТРАНИЦЕ, ВСЕ БЫЛО, ЕСТЬ ИЛИ БУДЕТ В РЕАЛЬНОСТИ НЕВЕДОМОЙ НАМ. ПУСТЬ ПОСЛУЖАТ ЭТОМУ КАТРЕНЫ №№ 1, 2, 3, 4)

XIX. ОТ АВТОРА:

1

Так или нет – но человек исчез

И море и земля глядят недоуменно:

На берегу античная колонна —

Одна. Без кровли. Без небес

2

Скорей профессор чем директор треста

Прихрамывает бледен лысоват

– Крысята жмурики – всю землю тащат в ад!

Спешат – зачем? – для всех найдется место

3

Розовеет фарфор миндаля

И дрозды из‐за моря летели

Не во имя какой-то идеи…

Сатанизма не хочет земля!

4

Как духи в космосе – светила

Как звезды во вселенной – духи…

А всё что – мы, что есть и было —

Неужто просто – след от мухи? – МКХ

XX. ДОМАШНЕЕ ЗАДАНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ:

1

(напиши ЛЮБОВЬ – 20 раз)

-–

-–

-–

-–

2

(напиши ЛЮБОВЬ ЛЮБОВЬ ЛЮБОВЬ – еще 20 раз)

-–

-–

-–

-–

3

(напиши – еще сколько хочешь раз)

-–

-–

-–

-–

4

(напиши КРЫСА)

-–

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Поэма эта – скорее заклинание. Чтоб не произошло, о чем говорится. Назвать страшное, чтобы дом обошло. В деревнях матери детей своих так баюкали когда-то. «Бай да побай, хошь сегодня помри…» Хотели этой жуткой наоборотностью от дитяти беду отвести. Вот и мне пришло это на сердце, может быть, несказанную беду как-нибудь отведет. Хотя… пожалуй, мало сказать, наивно, по-детски.

И все же… «Будьте, как дети». Хотя бы в кавычках. Забудьте всю свою серьезность, где-нибудь за углом оставьте весь свой багаж. Предлагается игра. Поэма приглашает клеить, рисовать, сочинять, петь, выкрикивать! Вот когда мы почувствуем весь ужас, всю невозможность и фатальность нашего падения туда. Когда откроется нам ад до самых своих глубоких щелей. Прямое участие есть прямое участие.

Но прямого сюжета в поэме нет. Она смонтирована по-ки-ношному из отдельных эпизодов. В этих быстро сменяющихся эпизодах есть своя последовательность, хотя их герои из разных кинофильмов. Основной герой, апокалиптический Дракон разевает свой дымный кратер и не вмещается в кадр. Зато хорошо различимы шныряющие всюду крысы. Его разведчики, войско Его. В конце МКХ – мушиный знак.

Во второй части автор пытается проследить, как в результате непоправимого исчезает человеческое и пышным уродливым (для нас) цветом расцветает вне- и не-человеческое. Автор близких своих любит, к уюту земному привык – и надеется, читатель – тоже. Будет, как говорят, «просто по-человечески жаль» (хотя кому?).

Автор возвращает внимание читателя к началу поэмы. Перечтите ее, играючи. Во всяком случае, так задумано.

СТИХОТВОРЕНИЯ ИЗ ЖУРНАЛА «ТРАНСПОНАНС»

ФЪРТУНА

Славянская лирика

Миле

1

Вали сняг как проливен дъжд

Небе – водна жаба бяла

Нежной ты и чуждой стала

Только мех и пух одежд

Снежна вислица, фъртуна

Плетен сняг невемо как

Что ни стьпка, то целуна —

В губы! в мокрый студ! в платок!

В ярьк завиток!

2

Чувствувам се зле

Боли ме главата

Вьюга на земле —

Мглисто беловато

Сняг во весь свой рост —

Ссыпалась постройка

Падане в несвяст

Полная упойка

Везмете моля ви си

Боль мою пожалуйста

И дайте ми моля ви си

Твою вьюгу – волосы

3

В витушку виелица

Втягивает улицу

Твои къдри шалче —

Всё у́же всё дальше

Улица скружилась

Вьюжная спиралче

В ней как сон как милость

Твои слонца – пальцы

4

Калдык Толдык Мордук

Что ни байса то гнут лук

Калдык брыласт как гайдук

Толдык очкаст близорук

Повязал тряпицей веред Мордук

Выжлик – вижел на нас с тобой вышел

Вяхирь – вихорь нас с тобой услышал

Гмыра – гмыж не видь и не слышь

Везму твои жено

Губы бережено

Дай твои долони —

Твои бялы кони

Голени колени —

Твои бързы елени

Мы не блином мы не млином

По холмам и по долинам

Беси не догони

5

Пурке пурси

Ханты манси

Снежить пуржить

Не убежать

Тороками казанами

Снеговиды высоки

А за нами – за санями

В снежном визге пацюки!

Много видел я плеханов

Плешаков и лысняков

Но серьезней чем Плеханов

Догонял из облаков

Пурке пуруг

Крия се за вьюк

Птичка вьюрок

Вьюка убьёт

декабрь 1984

СКРАМЕНЬ[2]

Лулуна

вышла из моря

и высветлила его до дна

Полное рыб

чудовищ

растений

море засверкало как драгоценная валуна

И скрамни на берегу

и молюди —

не просто молюди

и скрамни

Т вои аза горомны —

это не т вои аза

Что за существо

глядит на другое хрящество

прилетевшее оттуда

а эту сцену созерцает

иное плащество

там

Не там

откуда прилетело

тело

а там

где всё это как сон

чужого бытия

мущество гвовворит слуществу

и голос

неузнаваем

– Ис !

шум прибоя

– Па !

брызги

по-земному это значит

– Искупаемся – а – а – а – а – а !

Ты поднялась

Ты вырастаешь

вытягиваешься

летишь

и таешь

переворачивается небо

Вы плаваете

в жидком свете

среди воловищ грыб хвостений

быть может на иной планете

в энном измерении

в скрамне

который ты бросила в воду

1963

«ах трах бах…»

ах трах бах

поехали в стихах

мух трух ах

про моих мух

слух

отдай дух

голых

олух

амух прилетел

жопотком – шопотком

на трех голых

чел —

лапочками

тапочками

а также чмок очками

крючками

крю – хрю – мбрю

сидя под пальмой

невольно омухивался

кругом ромухи разрастались —

м у х о т а р о с с и й с к а я !

пухлота азовская

жарота тамбовская

парижская рота

ах любрю обормота!

Амух прилепал —

зарахаха!

Ры Никонова, Генрих Сапгир, Борис Констриктор, Сергей Сигей, июль 1985 г. [3]

ДЕТИ В САДУ

(1988)

То, что Чайковский говорит, меня потому уже много значительно, что он как бы подсмотрел художественное направление, по которому меня постоянно тянуло и про которое покойный Тургенев говаривал, что ждет от меня стихотворения, в котором окончательный куплет надо будет передавать безмолвным шевелением губ.

Афанасий Фет – из писем к К.Р.

Лето 1988 – Коктебель

САД

Алеше Хвостенко

тсюда сад глядится темн

коридором и леском

а оттуда – незнаком

холостой пустыней комн

там солдатск    полос-крова

лампочка без абажу

на столе стака и нож…

здесь мельпещут всевозмож

льки и бабочки и жу

розы в сумерках крова

небр    дбородок запроки

из-под века – смурый зра

двери гнусное поскри    …

здесь ночные табаки

пахнут – сердце замира

а гвоздики – хоть умри

где бы ни был – зде    и ве

мне сквози двойная те —

кровь и рвота на газе

мяч потерянный в траве

ЛИСТЬЯ

весн    среди    проч

набухших поч

нцем с ночи отогре

на щебет птич

проклю    языч

и ушко на заре

круг    тьма листоч

лепечут точн

младен – как день свежи

сосед щекоч

– а ты точь-в-точь

как я такой же живч

– здесь все мы – дет

теринский вет

другие семьи чувств

и там – внизу

мы образу

единой плотью куст

в одно мгновень

мы – свет и тень

меняем колыха

нас не улов

ни кисть ни слов —

лишь музыка стиха

мы сами – муз

античных муз

сияем соверше

мы – обл и не

мы е    и не —

волнение в душе

КАМНИ

белый берег на колот как сах    на кам

ое лнце – их сер    бокам – щербакам

кажд    кам    испещр    трещ

рас колота    дая вещь

дый миг    колот как сах

сто фото – и все в усах

слайды слоен    все тоньше и тон

кажд фотон – на св    и на тон

кажд    точ    пожир    друг    алч

а целое – вот! – непо    хоть плачь

СИРЕНЬ

рень крупн    куп    оккуп    сер    двор

главн    куст весь в звезд    сир! монсеньор!

пруг    стья по сто в ряд

ловые груди и    ды стоят

колыш    вет    пышн    юб    глуп    дам

(не торп    ) хоч    хлоп  по    зовым задам

крут    флирт со мн    весь день сирень —

то глаз то жест    то тень    то сомнень

сумреч – веч засвеч    жество свеч

в    стьях девич    лич    точь-в-точь – ночь

чу! звуч птич речь – там внутри —

озар    пещер – порох! ворх! – два! три!

мереч    свет на вет    птич луэт

пещет горл    трр! – млеч    путь – сча    тицвет

АЛЬБОМ ДЛЯ РИСОВА

1. ПОИСКИ ЩЕНКА

соседка чуть не с кулака

авшего щенка

да здесь он – говорит —

денности ритм

рука нашарила в траве

обрывок ве

и сам должно быть где-то близ

нечко повизг

а ты все ищешь вообще

и все скулишь как ще

2. УЛИТКИ

что    чилось?

гово

ничего не

ворит

две

улит

в траве

и еще —

на сте

на леном сте

и на троп

хруп

не наступ

ду как по    клу

что слу

ничего не слу

после ждя

родила

земля

улит

вот и все дела

3

когда сире

дождем бодря

озноб отря

когда смотрю

на да на ре

на крыш в сере

на серый кры

вдруг тень накры

и всех обры

и со двора

малыш ныря

его кудря —

за белой ра

я ра я да —

смотря когда

4. ЕЖ

иглы блест     в свете лу

трюх трюх – к нашему столу

в темн     затих

бачьей миской громых

хрюкая всю выскоб

трюх трюх – важный как епископ

сер почти неразличим

детели – дим    лчим

слышим: есть! – но есть ли мы?

помолись за нас – несмы

свя свя во ежа

помолись за нас пожа

лун   св     чному обл

зв   зв     будь добр

5

нарисованы в альбо

ты да я да мы с тобо

а переверни

страни

а переверну

страну —

ну? —

заранее волну

ну и нет никого —

лько солн    блака и во

ДУРОЧКА

вочка блед   и худ

ма и ба – труд

носят-вы во двор

ру   и но – пал

лыбкою оскал

видит ли кого?

ломенная чел

падает на ло

шадиное-ло

щавое чело

ВСЯ – я прочел

СВЯ – я прочел

сжалась как озябл

и крич    по-птич

бесприч     хныч

и косноязыч

седи были добр

рочке дали ябл

смотр    не дыша

на    леный ша

нета плывет

скаливаясь ра

– вот ака! вот!

ба отобра

«мы ведь ей добра»

окость-жест в крови

тельность прояви

чала не поня

что у ней отня

рот зинут-ра

ная дыра

захлебнулась в пла

ками-язы пла

бедный мозг охва

зайчики крова

ня! ня! ня!

ну зачем отня  ?

«плыв обла плыв наплыв блака…»

плыв обла плыв наплыв блака

тают-сле цве и цве с большой ака

будто жуч к нам в тарел и кастрю

смена све тень ухо я смотрю

ловый ир алый ма нечный лю

этот сад склоне лет – значит лю

сам не зна на что в жи я наде

и нелеп этот леп как младе

плач ребен у сосе в седней дач

голубиз чай кача свет маяч

и колыш пластик-па венье-ду

полетел… не моя ль это ду ?

АКАЦИЯ

дкая ака    свис вниз

на городь бел    в пчел    грозд

вечером вочку из-

насилов    щавый подрост

слад    фюм как из боч

шатся – нет не надыш

здесь у ней – рыж    сосоч

там у ней – пах и мышь

шевой пудры зап

гу сжаты замоч

нул-опроки внезап

в вет – в цвет – в ночь

как их несла как    !

как их каче    кача    !

«ах ты моя промока    »

глаз – и слеза печа

белый петух на кур

чели летя к звезде

ах! эта дурь… накур

ох! шорохо… везде

ночь затоп    ака

улком лун    повис

двое – из тени – пац

пращ свис    в вис

блес    ослеп    свет

гасн    и св    и звук

вот он ломая вет

дает ломаной кукл

ровно т-ррр    верчок

в гуще ака    – рука

кровью цв    намок – (черн)

мес ныр    в блака

«трепл   вет   лье на ревке…»

трепл   вет   лье на ревке

стыня   тенце айка и плавки

разлет   вет   ревья   блак

тени и дети – хохоч заплак

точнее – круг расходи   время

оклик   здно – остал лишь имя

еще мгн   – и то нет

стыня   тенце – лет в свет

хо игр   чали дети

круж   друж   в   нечном свете

ещ   венье – и   го не

ы я   е е   е в     е

вре   блужд   вернее букало

сквозь вет   смот   каво

глаз   стый как солнеч   мох

тем более   лье еще не просох

«сижу от зн   изн…»

сижу от зн   изн

селок желт и безн

лень сло   произн

и это наз   жизнь!

внезап

кап

по плечу бьет —

брат!

это знач

ждик нач

РОЗА

…наука всех наук…

Из газеты

вот   ука всех   ук

роз   из лез   жук

зет вве   то – вниз

нанку лепест   все наиз

там отку   лез   жу

длин   бель я держу

стеб   тот   торый здесь

днако боль – заноза в десн

но зано   прав ру

боли в левой я умру

здесь куда   ук лез

вернут-пере мир весь

вве   по стеб   я   лзу

к цве и све   леко внизу

шафт-ланд – вид на

вина-сердце мне видна

КРИТИКУ

кри   не кри   не кори

дум   верчок –   знечик зри

хором   вторя ва-сло

дети делят   ва на сло

в кажд   сло   е   хрящ

в устн   ре   ва сокращ

ем-узна в тексте-кон

ство-есте – дин закон

помню: в шко   читель ска

( тылки   сички мел доска)

«вляя-оста поймы вод

рус   язы блиста свобод

(парты-рты) падо-вод! —

взле   до не   зги и бры

сите   рыбу   добры

в дони-ла: (писки-за)

с той поры   ржу не раз:

жив яз – жив аз

ХМАРА

бочий в   ловой майке

и белобры   в тельня

ют пиво у помойки

рит черня   гуня

ками маш – умора

хмара дро   у моря

нявый в   окрой майке

и белобры   в тельня

разгалдон у стойке

снула камбала

в стро   шина дос

вушка в киос

хоть бы что бы случ

вообще ей скуч

черня   в лило   май

и   брысый в розова

рутся у помой

пья родня

пыль зовик – доск

савица в киоск

коть постав   на блю

савица наблю

а небо так беле   на лице

как   бла и скорлу-ца на стол-це

«что за сон души коснул…»

что за сон души коснул

шетки – вети переул

сплошь акац перехлестнул

покачнул

путь менисто крут в го

тенью – лько и всего

шебалство

что-то в чем и ай   и свет

случ со мной лько в дет

чую клет

не со мн с друг   рьком

с птиц кры   больше комн

в бы   и в ми   неве   каком

незнаком

там лежа   на кам   ключ

там цыга   зищи жгуч

дверь и случ  – цвет   колюч —

крови точ

анный миг   ня насти

ты – не я – расплы   прости

станься в сти

ЛИЦО СМЕРТИ

так аз   бя не наз —

(страшн   ли   без глаз

шевели   черн гнус)

я сказ   без прикрас

грустн   мысл громк   фраз

без уж   мраз   разн

разорв   уш   мяс

подробн   стыдн   грязн

я сказ   как страз

– ты – све   тонк веч

ветр   колебл   занавес

ты – неч   неизреч

нечто пряч   обознач

(Дверь бел   медн   руч)

поудобн   надо лечь —

коридо  бесконеч

все трево   отступа

постепе   мир засвеч

крупн   фото – крупа

двое дет   –   ная па

смугл   серьезн – это я

ты – пискля ты – лома

редкозуб   ты смея

никого не боя

см   см   ты сама

ДЕТИ В САДУ

Миле – 7.7.88

сон моей ду

дети в саду

теяли игр

вочку настиг

леблемый свет

шуном налет

прыг   и повал

взгля   – наповал

деялся и смущ

маленький мужч

взгл   исподлоб

женская проб

дудка во сне

с площади – снег

тесная комн

взгл   исподлоб

даже не вспом

нарь и сугроб

блестки снеж

с новою неж

скали друг дру

думал: умру

лежа ничком —

так и не вспом

жизнь испыт

дудоч   спит

ветв колеб

свет и неб

стулья тарел

игры «горел

с криками беж

робко и с неж

смуглое пле

как тебя зва

жется Еле

взгл   напова

ренью закат

стало смеркат

острый   луэт

торого нет

тетя стара

сходит с терра

шалью укут

– к чаю зовут

дети а вы

так и не вы

ляют в саду

спят наши ду

СТАНСЫ

он уже на сте

на газе   листе

на экране те

жащей высоте

лысоватый дя

добр   обл  ждя

для товар   по пар

он еще товар

где-то в кулуар

тихий уговор

зорами ковер

а глаза ковар

а страна разор

связи все разор

ологи в казарм

бесконе   забор

око смо   в дыр

неуже   повтор?

так и получа

светом по ноча

таторы печа

речи без печа

всех и вся уча —

общее молча

мания Испа

нцовая крупа

побежит толпа

с криком будут па

гилы им копа

слава слава па

в мении – везде

люди – это де

сподь – он добрый де

ава бороде!

всех чертей и де

он камнями сде

роду нужен культ

а не ли   не культ

инвалида с культ

парали   инсульт

бами шевелит

зать «мой фюрер» пыт

ЛЕПКА

под корявой груш

на скамье игруш

узкогруд и худ

на кузнеч   похо

притаи   тихо

лапки тесто мнут

вся щека измаз

по колен увяз

в сине-зеле – крас

тилине-плас

липкая гора

раската   колба

бесконе   труба

зверну с  пира

лепить улит

ему Бог велит

у   мли ду   болит

у зе   ша болит

у земли душа болит

челове   места —

рако   метаста

поплзу   ули

по доро  земли

на кам   на   стве

на леной траве

на ржавом желе

литки раны зале

земля выздорове

глино-сине-бледный ша

задыша задыша

НА ОТДЫХЕ

красный «Запоро

сада на поро

гре   в тра

в сухом ковы

брат пьян с утра

казак в кавы

он откры   бага

и зале   с нога

возле воды

хает-отды

мейство-се

родливы все

ма – свинома

де – порося

обжира   брю

лько что не хрю

сам отец семе

пье ее в кусте —

в полосатой те —

стественной тюрьме

а над ними – не

выкраше   небре

громозд   обла

не суля добра

годовал   ублю

лезе мате   в   зду

даже море блю

нистым   меду

рший пойма лягу

в зад ее наду

вдр   захн   роб —

тец дал в лоб

это все – карти

и на сте   виси

тянут паути

ешек моря си

то ли   дожник худ

то ли дождик буд

то ли это быд

всей приро   обрыд

ПАМЯТНОЕ ЛЕТО

пионер   ла

пительном не

лышатся фла

муторно мне

варится борщ

в спальне отря

журю не зря

ляжки уборщ

белые-бе

мощные ляж

зайчики пляш

руки дебе

мокрая тряп

нующий зад

ярко внезап

как подошел

зад-рал подол

весь задрожа

вообража

полную гру

шистый лобок

складками бок…

думал: умру

флаги полощ

стынная площ

леная рощ

нежн   берест

томн   подрост

всюду я лаз …

феску надев

длинная дев

бается глаз

пахнет малин

жжется крапи

хочешь – терпи

лядвия длинн

хочешь – угост

мятая в горст

лько разреши

трусики скин

там волоски

ноги поши

зрит любопыт

лание спит

локол ко обе

из лесу бе

мальчик и де

вот они – где? —

бревна турни

мимо! – верни

звук пиани

флигель крылом

чиха с веслом

кем-то облом

ядра бедро —

смутный угро

ПЕТЯ

в дет   саду

дети в крова

кто уплыва

кто улета

все на виду

а воспита

гладит кота

вдруг воспита

крикнул: встава

в дет   саду

дети вскочи

чижики-чи

робышки-во

кто кого!

кавые глаз

тателю сказ

– А Петя спи

он – матрос

он опис

весь матрос

в дет   саду

сняли штани

все как оди

он опозда

и замара

в дет   саду

по коридо

сидя в ряду

все дружно ду

– Петя в горшо

голову всу

можно его

я нарису   ?

– так хорошо?

вот голова

сверху горшо

Петя не пла

это коро

в красный горо

в дет саду

140 ду

Петя бунту

на третьем году

все гуля

где им веля

делают то

казано что

время поспа

время посра

Петя бы ра

Петя не мо

Петя! ура

сделай им мо

море им сделай!

ЭПИГРАММА НА САМОГО СЕБЯ

Хелмеци – поэт —

он слова кромса

понял све   и вет

также Хокуса

наш великий Пу

второпях слова

в чернови   опу

и негодова

сколь   несме   поги

на просторах лит

так что мне – Сапги

и сам бог велит

СТРЕКОЗА

мимо – жу

я гляжу

свет пути

ощутим

медлит врем

все лети

встречу стрем

вве и вниз

вдруг повис

в све зари —

изнутри

весь вибрир

тарной струн …

я – Гарун

аль-Рашид

я в хурджин

был зашит

в эту про

меня бро

(а глаза

завяза)

и крича

от отча

в пустоте

я взлете

стрекоза

стрекоза!

О Алла! —

я открыл

силу крыл

и жела

красота

мне яви

и в экста

от любви

весь дрожа

я в воде

отража

как в слюде —

и вибрир

вижу мир

в сто зерка —

так сверка

бо и во —

шебалство!

шебалство!

в облака

на зака

мы мелька

возника

мы – свече

предвече

шуйки-че

люсти-че

всевозмож

льки и мош

мельтеша

мы толчем

О душа! —

ты о чем? —

соберись

и серебрис

бристый ша

и спеша

стать одним

бристым ша

мы подним

в млечный дым

О душа! —

в млечный дым

я – не мух

я – халиф

мир и дух

восхвалив

в свете лу

полечу

по лучу

на восток

в Шамбалу —

в том саду

мой цветок

я найду —

но еще

я подум

стать ли мне

челове

ПЕСНЬ ОДИНОКОГО КОМАРА

О-

дин

ди-

тя

тя-

ни

нить

парк

мерк

окн

свет

гон

ветр

пруд

над

вбок

ночь

в зерк

глаз

сверк

рук

плеч

лечь! —

вдруг

звук

– гнусь

прочь

брысь!

темь

лес

там

нас

тьма

О-

дин

тон —

стон

здесь

весь

грудь —

петь!

– пи-и-ть

впи-и-в

в жи-ив

плоть

вновь

тут

гнев

зуд

хлоп

в лоб

кровь

труп

как

мал

ко-

мар

НА СМЕРТЬ ПУДЕЛЯ

пудель наш корич

шайший наш Рик-Флип

в одноча погиб

чем и возвелич

умер делика

кончился достой

лишь глаза зака

– стой Рикуша! стой! —

но встряхнулся весь —

и уже не здесь

в небесах архан

радостно маха

шистыми хвоста

ша твоя чиста

приумно талан

ты плывешь мой пу

в пеструю толпу

праведных соба

все они тебя

дружелюб обнюх

а на райской кух

постоянно пах

жареной пече

морем крем тече

айсбергами – сахр-ррр!

полдень неподвижн

здесь в саду под вишн

двое в две лопа

гилу мы копа

корни вылеза

корни выреза

места надо ма

меньше чем младе

бу   удобно зде

под зеленой вишн —

вот ты и лежишь

будто задрема

и сверну колеч

как во чреве вечн

лежа на подстил

дыш с одыш и част

всех ты нас простил…

страшен и зубаст

ты агонизи

помутнели зра …

ну! ползи ползи

задыха от ра

в све и пустоту

тягиваясь весь

ступа на усту

выше выше лезь!

ты уже высо

в космосе повис —

в блеске серебрис

каждый волосо

преданно скулишь

не робей малыш!

между звезд скользя

ты плывешь все выш

к новому Хозя

МОНО

не помню сколько зим и ле

облез и побеле

сим-па-воч-ка – один акте

ходил – не помню кто

так тоже вочки на уме

а сам такая мер

такой склеро – покаме вспом

уже забыл о ком

разбито с-кло – там через двор —

досчатая убор

с постели вста – боли живо

какое-то живо

пальто наде   себе помо

но там я был по-мо

рука сама сжима   костыль

туда веди – в кусты

стегни скорей ширинку свол

зачем сюда привел?

а ночью све – один в уме —

бесхозные предме

салфе   буфе   очки и ша

две маленьких лоша

левизор соски «ассорти»

сосавица с карти

надев пиджу лежу – дрожу

и ржу – такая жу

за окн – фона   – и через дверь

фигур – идет в убор

деяльник   хонько теребя

нащупаю себя

рук-а в рук-ав сук-но добр-рот

ключ-чица под-дбород

не вспом…

напильник сволочье! —

небритый… ухо – чье?

как будто лопнула пружи

и всё во мне дрожи

или о кафель шлеп часы

и всё внутри рассы

сейчас я вспомню все собы

какие?.. все забы

стака стека   вода? куда?

отдайте жи  ! отда

ЮНОША-ДЕБИЛ

на набереж   на сту

всегда сиди   деби

он хочет всех люби

он смотри в даль пусту

кривленно-длинной ше

почти что отделе

стремленный в мо   зеле

а если о душе —

ма молится влюбле

и если скажет ма

всё может понима

пах   пченая   лбаса

ма   чистит для него

на пляж глядит часа

кивая голово

раздумывает роб

на   лнце лежит в короб

голышиков набо

такие все серьез

вот срежут прутик – розг

вот сделают бо-бо

(кивает голова)

за то что винова

за машами следит

а маши не сердит

и даже улыба

он рад что их заба

и тоже улыба

во весь свой рот щерба

«ешь сына колбасу

что зря на них – на су

задами вертят гол   »

– не на   их бить! не на

он зрит – его вина

хватается за гол —

с ушами забира  !

летает золота

все выше подлета

голышики игра

а маши гоше дад

морской леденчик глад

начнешь его лиза —

он сладкий как слеза

МОРЕ И ВЫСОЦКИЙ

на песчаных пляж

спины груди ляж

человеч икра

в дым на   лнце сгора

все автомати

к морю прикати

и орет на солнц

с того све   Высоц

и хрипи Высо

из транзи   в песо

носит хип   обшарп

зистор «дабл-шарп»

ходит по телам

девушек улам

на шнурке злат-крест

стомато   извест

и орет Высо

что по моде всё

к морю из маши

топает спеши

хающих толпа

плавают купа

стонут наслажда

«хороша вода»

и кричит Высот

его грусть сосет

и хрипи Высо

что – химера всё

стойте! где же мо

где морская во   ?

поиска ладо

дайте валидо ! —

водороcль суха

пластик и труха

и хрипит Высот

«нет морских красот»

шелестит Высо

как сухой песо

а вдали барха

ряются во мгле

там беле скеле

кульи потроха

это все ужа

море убежа

и орет Высоц

«виноват ваш соц!»

затиха Высоц

остается соц

что-то там вдали

краем шевели

неужели мо

пенною каймо ?

парус там взлета

как писа Ката

и орет Высот

к морю нас зовет

вла пое Высо —

с хрипотцой басо

что ж никто не дви

на призыв любви?

тут вскочи я с чресл

прыг – на волнорез

нырк! – о камень – кок! —

треснул черепок…

там орет Высот

с неземных высот

там в раю о лю

вместе с ним хриплю

СЕМЕЙСТВО

на косогоре над

белее   дом скв   сад

там рада моя ду

три месяца в году

стуча печа   с утра

машинка на веран

не жарко и не тесн

и лень скв   занавес

слежу неравноду

зеленый св   в саду

соседи проплыва

как в глубине аква

дыхается хозяй

опухли ее но

легла бы – да нельзя

и умерла бы – но

поспели абрико

и плакать так легко

приеха   зяйки до

расползшаяся до

невероя   разме

и в   клянной полутьме

зовет на море му

лыбается ему

лыбается скеле

торчат мослы коле

в глазах сидит компью

– да я и сам не пью

тербуржец нездоров

и с тросточкой хрома

для дурочки – племя

он протянул верев

от сливы и до ябл

и девочка гуля

держась переставля

и осклабляясь слаб

бескровленными десн

бывает и несносн

а ма   ее весьма

кокетлива и жен

лишь в серых зрач   уже

нерадость и зима

муж вышел из больни

и прыгал по пути

ступня-то ампути

вина-то никоти

и – боже сохрани! —

а он еще шути

на   лезном стуле си

он чинит свой башма

и некого спроси

за что такой кошма —

такое наказан

неуж   за доброту?..

из космоса летун

здесь искрой показа

на этот дом и сад —

живые ду   не спят

такое-то семей

и все шутя посмеи

то книги то журна

то полная луна —

и вечером купа

идет толпа мута

больные и увеч

– я вижу – люди счаст

луна и теплый веч

и нежное учас …

а может быть как раз

пример для человеч ?

«вот бы род   на друг   план…»

вот бы род   на друг   план

я уже   дился на   гой   нете

вот бы им   ин   кар

я уже   мею   ную   рму

если бы взир   ин   глаз

я уже   раю ными   зами

на   лю   на   жу   на не   на се

на   дей на   ков на   бо на   бя

МЕРТВЫЙ СЕЗОН

(1988)

ВИРУС

начинается с утра

входит мо   и в белом вра

и такие препара

окачуриться пора

отдыхаю в санатор

починяю свой мотор

а мои воспомина

плы   блаками на меня

день на сумерки похо

кого бегут прохо

даже тени… если чест

сам нырну в любой подъезд

человек – он весь отверст

жется за все ответст

и такое ощуще

виноват – и нет проще

грустный ком неполноце

пряжение в лице

здесь – при всех – сейчас меня

в стра   деяньях обвиня

сзади города простра

полняют волны стра

в дождь от ужаса дрожа

даже зданья искажа

и лягушками везде

скачут – это эпиде

дергается эпилеп

– эпицентр! эп – эп – эп…

почему глаза расши

губы руки – все спеши

что уби   тебя сестра

неужели вирус стра

а зрачки всё уже уж

стаясь радужной окруж

свет уходит подозри

с потолка свисает гри

погружаемся все глу

лько отсвет на полу

сам трясусь и ты – желе

сподь! не надо! пожале

злым комочком паюсь-сли

мысли – водоросли – сли

и уже не страшно не

жить как сырость на стене

МОЛИТВА

утки летят над мо

солн   и обл   в дремо

ночь за Урал – хреб

в ямине между гора

лагерь от ламп ослеп

качиваются между бара

мо   в весь свой разма

лько волны по пляжу разма

динокий абха   задрема

ду по льду в громк   тиш

солдат в тяжелой шине

не подстрели бы с выш

чувств   взгл – на мне

за проволо   бесится   чарк

сается скалится ярк

там я ищу лю

где их нет и не может бы

лкой стебли и хво   шевелю

ягды   ловы и голубы

вот я пришел в свой ла

делся залез на кой

спящих солда тела

в кой мне – и мир и покой

лампа – и та не меша

вы воспари душа

лна бубух! – как плита

йки над мо разлета

в   лнце зимний шторм

белых ча   накорм

Гспди! – я Твой ра

Давший! – всем Тебя лю

наши тела заклю

небо душе пода

нас маята пыта

жизнь надоест – и та

лько воскликнешь: ма!

и сгинешь не понима

Гспди! – я твой ра —

следний между людьми

Давший! – Твоя ра

вот Твоя жизнь – возьми

Взявший! – Тебя бла

слезы – Твоя вла

разве не я в бара

умер – сосед по на

на берегу – коря

вывернута сосна

МЕРТВЫЙ СЕЗОН

сок и мякоть пожира

остается кожура

жура мандари

на песке говори

что конец ноября —

морю то же говоря

черн   от вла   коря

мерт   этот сезон

в ду   опущен как зонд

а она в лохмо   бедна

лнце увидела однаж

и живет воспомина

сноязычна и пуста

в стах самшита обита

ду   посмотри вда

неужто не вида ?

плями-кап на вет   вися

запрокинулась вся

потому-то дрожь – озя

небо вяло и лило

жется всегда лило

так повсю   на земле

стонет сущее в томле

воля сердца и ума —

нет они не понима

серд   серд – красн   ша —

нет они не разреша

точно зыбь в тума – душа

вот и смотришь ожида

в никуда или туда —

лько бередишь тоску

и конца нет этой ску

что-то чудится огром

больше! – зримое Добром —

выше! —

РОЩА НА ПИЦУНДЕ

красн   будто мореные ство

коряг   и длинные тени

на мокром песке – торжество

запустени

вздыхающая во

стигающий просто

везде сквозят пусто —

и более того

Непостижим ! – я чувств

между тенями черн

прячет свои форм

чудливо кругло распласт

вчуже сквозит Незри

хвою колыша жабр

внутр   глаз озари

мгн   обликов собр

одни как будто вражде

другие – как ры   в воде

иные вполне равноду

как белые ро   в саду

жется: сейчас уви

все во плоти и крови…

не то что и полови —

лекулы не улови

дыша и враща   с на

во времени и простра

невидима и темна

странная наша сестра

КУКЛА НА МОРСКОМ БЕРЕГУ

…что сердцу обида куклы

обиды своей жалчей

И. Анненский

ржавый сор на бере   выбр

ракови   открыла жабр

пластик пальмовые ребр

от Адама – странный обр

и стихая чертит мо

нечто пенной бахромо

будто пишет мне письмо

и при этом вслух бормо

в черных водосл   – где? —

мама! – розовый младе

платье мокрое наде

голова лежит отде

и сама себя спеша

– это кукла! – утеша

и себе не ве   душа

(кукла старая больша )

даже камнем ненаро

дураком уби   нырок

и на трех нога собак

так душе не поперек

безголовая   сота

ножка вве   поднята

пальчики пересчита

мертвых пляжей нищета

и вся муть весь жар со дна

стыд и боль и грех воня —

в кро   и в пятнах простыня —

не гляди ты на меня!

никого не убива

говорил тебе слова

нет послу   ты не права

взглядом небу – голова

все как надо – хлам не собр

ракови открыла жабр

пластик пальмовые ребр

от Адама – странный обр

«была земля – осталась   ля…»

была земля – осталась   ля

и ту – в трубу…

зачем себя же представля

когда меня не бу   ?

щая тоска берет за грудь

я сам за гло   себя беру:

зачем стоит земля и не

когда меня на свете не ?

такое здесь противоре

не развязать и не разре

я – смы   Творца – сам бог и ца

себя же отрица

БУШЛАТ

вспенилась – плеснула   лна

человек идет хрома

он – в ушанке и бушла

а на дереве – хурма

мо – пятнистый малахи

зимы теплые в Колхи

темный лик – больной стари

зябко что ни говори

греет стеганная ва

в русской печке – голова

где-то в прошлом за Ура

продувает снег бара

слышу крики лай соба

вижу юного себя

волны ходят по толпе:

– На дороге… – Где?.. – ЧП!..

вся колонна в снег легла

на ветру они лежат

как Малевича квадрат —

эти черные бушла

и бросаясь рвут овча

и ругаясь бьет нача

и орет над голово

как взбесившийся конво

чем бушлаты недово

что им надо? надо во

тесно – узкие дома —

а над ними торопли

облака бегут с проли —

европейская зима

(человек идет хрома)

я почти сошел с ума! —

жить и чувствовать спеша

на бульваре пил с клоша

весь Пари на рождество

таны осыпа листво

и сквозь дождь лучились фа

возле Арки Триумфа

вот – смотрю – в толпе прошла

манекенщица в бушла

солнце в горнице – зима

приехали я и ма

в ссылку – к солнцу и зиме

лица – сотни киломе

бурки – кожаные пят

вкусно по снегу скрипят

запах сена хруст овса

уколол щекой оте

усадил уютно в са

(ах как грели зимы те!)

хорошо бежит лошад —

на отце-то был бушлат

потерял я зимам сче

где-то спит зима еще —

гда не знаю только бу

вижу ус и нос в гробу

про который говорят:

деревянный шит бушлат

цатый век – зима везде

мятый век – зека – и с де

нам знакомая оде

на экране шути шут

а в цеху бушлаты шьют

<НА ПУТИ К «ДЕТЯМ В САДУ»>[4]

АПОФЕОЗ ФЕТА

(остальные стихи читать неслышным шопотом, артикулируя губами)

Шопот, робкое дыха

Тр (ели соловья),

Серебро и колыха

(Сонного ручья)

Све   ночн     чные   те

Те     (ни без конца)

Ряд

Милого     ли

(В дымных тучках     розы

(Отблеск янтаря),

И лобзание и сле

(И заря, заря)!..

ЖАЛОСТЛИВЫЕ ЛЮДИ

Строки

такая жалостивица —

разлилась по талому снегусница[*]

чуть не наступило

звини конечно – и прошелуздил воршечерезд

былоо что? – волосырость?

ладкое в слезонах глицо?

голая ногания или ек-селезенки?

что-то скользкое

я и ам акй – вспои и потекл

чувотв-тыв: текусь по собств-тыв спине

по звонкам – позвонкам взахлеб

растекаюсь по сизам по лужасам[**]

до до не додо и себя жалкашица[***]

гребята оберите еня овками и опатами

онесите еня до до

в едрузиях и тазариях:

а уж тем я сам ак-нибудь

ГДЕ-ТО В ПОДНЕБЕСНОЙ

(стихи под барабан)

БОГОМОЛ

высоко

на балко

серой сте

как на сте

меднолиц

словно рыц

весь в хити

восхити

как стручо

отвлечё

ты расцвёл

Богомол

и застыл

Богу мил

лапки сло

как Число

истина —

и стена

ПОРЯДКОВЫЙ ПЕРЕУЛОК

Этюды

ВЕСНА В ПОРЯДКОВОМ

змеин           трубы на мерзл           земле

ребристой корой

хмотья резины

спевшимся снегом

блитая чем-то гора

лошадиных ошмет

все это утром

размывчато           нежных обла

акварель          нцем

светом растерт          в пудру – и переул

МАРТ

замком капелью скорлупой или фольгой от шоколада

не щелкай

замк     кап     скорл     или     льгой от шок

прошелест

пересв     сини     ст     ст     цы

птич     сердечко     пуст     в солнц

и столько в солнце пустоты

для птичьего сердечка

что замираешь чувствуя себя

в

замира     чувст      я

в

ВО ДВОРЕ БАНКА

щицы в синих хала

чего только ни

обрыв      зеленые чуть ли но день

кникой пахнут

дель поднял ног

желтые подтеки на бумаг – все слип

стуч     телетайпы – стара

там за двойной ра

п снова несут

бум! – дождь пира

под утро въезжа

обвалом под окнами

гул по сейфам и подва

лишь почесывает за ухом

мысль не до     до Бо

чувст     мыс! до

ВОЗНЕСЕНИЕ

лько вскрик           не на

вылета      из      кна

не усп           она      мама

двора кры      сква      норама

и не      пад      в глу           в обл

сква накр      обл опр

себя догоня           проле           наскв

светонос в           стыне           сание ласков

леко оставил

мок света себя расплавил

ни зем      ни вселен      ни бя нет

св вса                     в свет

НА ЦЕНТРАЛЬНОМ РЫНКЕ

Диска      пуста зелень      ски мя

стьяне глазаста зубаста румя

скве            стоянно      кое чудо

снова крест      неве откуда

неужто еще родит эти      щи      чва?

на всю      ленную      жется одна сплошь      сква

на голом      фальте      клянные кубы

и растут одни      новинки как гри

или в стериль      мосфере следят

пробирки из дырки      кают лдат

лишь на площ      – на пла       – три      рышка      леного ука

и очере      мимо –  прощаются пла      – про      без звука

ЛОЛИТА

сняла коф      трит в      ло

голу            ски тенью обвело

груб            пряжа      лок лен

томлен      изнутр тру      колен

соскуч      по солнцу белые но      в чул

песок вет      кам    тень огул

ру      гладили выше и вы

но      до не      а      лова ниже травы

дростки смо            усмеш      не смо

еще на усах не высох            мо

дет тяж                  – трет чулок

войд – разв            – и ах! –      деть в потолок

АВТОПОРТРЕТ

в      клянной полутьме среда фарфо

отража      лова живо

водит бритвой по ще

в полированной пове            жу его

расплы      в      возникая из

как-то глупо и смешно отдувая ус

и там на чет горизо      где зда

пузыри      глаз-вода

и в том что про      и в том что бу

вное что эту черную      лезную бу

глядеть себя

обще мешает

УЧУ АНГЛИЙСКИЙ

майским утр      давно так не чувств

солн            и вет      и      ленные куст

помню в готич      кни      Ганс или

так же гуля размышля            и лю

ощущ      само      или добная тема

тень удаля      от      ени дома

стаю карт      из карма

учу англ      дость ума

«спик ингл      инг      ейшон вис плеже»

с удово      распах      а вет свеже

не мо      бы      чтобы      лыко это —

не сам пред      а свет      мета

УГЛОВОЙ ПЕРЕУЛОК

стоянно –      и опять

бля бля – у помойки постоять

темнота для

у      дростков – ни рубля

блажит никто?

в      ляпе – в кожаном пальто

лужам крутясь

блескивает грязь

баки черные как звери

гареты е      по крайней мере

скрип –       шистый кот на одеяле

экране отра Страдивари

пка!

ВЕЧЕРА, КОТОРЫЕ БЫЛИ

Мир      торый      надеется на чувств

и настр

листая эту книг

бросила      гляд

свет на дорог

от костра      листва

глина в отва

силуэт и запах экскава

винкой луны

лодком потянуло

рожкой лодка

серебрист                  ну      ну

ЖЕНЩИНА С РЕБЕНКОМ

из трубки

молча            – меня!

строение сразу изменя

глаза – в зеркале све

нерешительно – не отве

и малыш требу

к маме к маме ПОЕДУ

где раскачивают деревья небо

залаяла виляя хвостом

хлопну      дверь – по снегу прова

облегченно:      права!

и теперь – и потом – и всегда

ОДНОЙ ЛИНИЕЙ

необяза                 наброс

с точностью до      чки

робышек

штрихом в возд      хвост

призной линией

Сразу дом – и сад – и шляпа с кро

босая но      рискуя покачи

дрявым кустом сморо

бус остано            возле дачи

прие      закрича      ра

линией – ма          и шля          и чемод

в веран      – и шампан      – и ура – и вчера

ТОМЛЕНИЕ ДУХА

все обесце            сам не ты ли?

опять сомне

что ни по

оно придет – а мне не

что ни за

смотришь – а на ули            уж ле

испыта            долготерпе

– только отсвет высокого пе

Мы возника

лысо с той стороны

У ПОМОЙКИ

леный бак      кут ссаки

рыж      с пяти         две      баки

принюх

рой      леных мух

хмотья      кеты моло      чудо      бутыл

все это выва      на стол

тюрморт краси      блево      тренностей

урч      тыч            все      льше      стей

гал      воро            клю      и шест

не пуга      не деру      – сморщ      и зубаст

вонное тесто все      кло и      растало

не бой      всем хва       – и жителям      артала

водчик и      есарь            хмелья с утра

визг!      брвзг! дра      ! – отогн      от      дра

МОСКОВСКИЕ ВСТРЕЧИ

проходя по Новослобод

еловека

иловый нос

ушеобразен – и рыда

ходя из Лялина

ловека

рщенное лицо

ладкий лоб и больш

выходя из            проходя по

опять того же      века

на этот раз

не больше чем у всех

никуда не            вообще

тот же            ек

кто кого пресле

кто за кем гони      а?

ЛУБОК

(1990)

ПЕРСОНАЛЬНЫЙ КОМПЬЮТЕР

1. т е к с т : навык тексты компьютер работать приобретать вы быстро необходимый персональный (см).

2. работая с текстами на персональном компьютере вы быстро приобретаете необходимый навык (см. № 1)

3. работая с вами персональный компьютер быстро приобретает необходимый навык (см. текст)

4. вас быстро приобретает персональный компьютер и работает на вашем навыке (необходимо см. текст)

5. необходимый навык приобретает персонально вас. вы быстро работаете на компьютер (см. текст)

6. вы – компьютер. приобретаете необходимый персональный навык. быстро работаете с текстами (см. № 1)

7. вы – текст. вы – текст. вы – текст.

к о м п ь ю т е р : работать! быстро!

т е к с т : необходим персональный навык (см. № 1)

8. вы – навык. вы – навык. вы – навык.

т е к с т : вы приобретаете персональный компьютер.

работать быстро необходимо (см. № 1)

н а в ы к : вы при пер комп ра бы необх (см. № 1)

9. ЗАПОМНИТЕ! РАБОТАЯ БЫСТРО, ВЫ ПРИОБРЕТАЕТЕ! ПЕРСОНАЛЬНЫЙ КОМПЬЮТЕР С ТЕКСТАМИ НЕОБХОДИМ. (см. № 1)

СОВРЕМЕННЫЙ ЛУБОК

1. АЛКАШ

алкаш обнимал у помойки зеленую женщину-рыбу и запрокинувшись пил из бутылки

алкаш запрокинувшись пил из зеленой бутылки – красивая женщина-рыба его обнимала

зеленый алкаш и красивая женщина-рыба пили вдвоем из помойки запрокинувшись обнимаясь

алкаш запрокинувшись пил зеленую женщину-рыбу – помойка его обнимала

бутылка пила из помойки зеленого алкаша – красивая женщина-рыба обнимала ее запрокинувшись

помойка пила из бутылки зеленого алкаша и красивую женщину-рыбу запрокинувшись обнимая

2. ХМЫРЬ

лиловый хмырь – видали в темном переулке? – баюкал мертвое дитя

видали? – темный переулок баюкал мертвое дитя и лилового хмыря

в темном переулке незрячие окошки при луне видали: мертвое дитя несет лилового хмыря

лиловый хмырь смотрел на мертвое дитя – и видел темный переулок – незрячие окошки при луне

любило мертвое дитя наш темный бледный переулок и длинного лилового хмыря

лиловое дитя и бледный переулок – и в небесах висит незрячий хмырь

нас мертвое баюкает

3. СЕРЖАНТ

сержант схватил автомат Калашникова упер в синий живот и с наслаждением стал стрелять в толпу

толпа уперла автомат схватила Калашникова – сержанта и стала стрелять с наслаждением в синий живот

Калашников-автомат с наслаждением стал стрелять в толпу… в сержанта… в живот… в синие…

в Калашникове толпа с наслаждением стала стрелять в синий автомат что стоял на углу

синее схватило толпу и стало стрелять как автомат

наслаждение стало стрелять

НАГЛЯДНАЯ АГИТАЦИЯ

на мотив рисунка В. Сысоева

вышли из автобуса туристы – удивляются церковкам и колоннам нарисованным на листах фанеры

вышли церкви и колонны на площадь – удивляются заморским туристам нарисованным на листах фанеры

вышла из автобуса фанера – удивляется церковкам и колоннам нарисованным на заморских туристах

вышел из туриста автобус, из другого выперла колонна, а из третьего вылезла церковь – нарисовано на листах фанеры

нарисовано удивительное: вышли разом, строятся в колонны церкви храмы автобусы туристы – а над ними плавает фанера

ни бумаги, ни листа фанеры – на автобусе нарисовано: туристы удивляются на церковки колонны

ничего – ни церквей, ни храмов, ни автобусов, ни туристов – одна фанера

да и та нарисована

ПРИВЕРЕДЛИВЫЙ АРХАНГЕЛ

(танец памяти Высоцкого)

Михаил Барышников танцевал Высоцкого в крови и грязи – зеленой бархатной тряпкой ехал на коленях по гладкой сцене гениально! – «только кони мне попались привередливые» – в окна зала смотрел Лос-Анджелес – конская морда – японский бог

Высоцкий танцевал как всегда на коленях – задыхаясь в крови и грязи – в окна зала смотрел привередливый Миша Барышников конской мордой своей гениальной – бог и тряпка танцевали на сцене – день Лос-Анджелеса бархатный зеленый

конская морда танцевала на сцене – гениально! – в окна зала смотрел день тряпкой – зеленым Высоцким: «Михаил Барышников!.. А? Михаил…» – бархатным-бархатным…

сцена крутясь ехала по гладкому Лос-Анджелесу – за ней бежал Михаил Барышников тряпкой и Высоцкий японской конской мордой – зеленый бархатный заржал гениально в крови и грязи – привередливый архангел

окна зала смотрели в окна зала – где Михаилом Барышниковым – где Высоцким – где зеленым бархатом – где тряпкой в крови и грязи – где конской мордой – где Лос-Анджелесом – где японским богом – и все это ехало по гладкой сцене

и все-таки лошадиная морда – Барышников и тряпка – Высоцкий – московским поэтом предсказанный танец – гениально! – где и когда ты узрел Владислав – японский бог? – ведь тогда еще он еще жил – это столоверчение сцены – этот бархат в крови и грязи – в окна зала смотрящие мы – и зеленый Лос-Анджелес…

СТОЯЩАЯ ПОСТЕЛЬ

«Зверь о двух спинах»

(В. Шекспир)

он сжал ее смуглую сиську, она поймала его стоящий – зверь о двух спинах в постели

геральдический зверь о двух спинах сжал ее смуглую сиську, поймал его за стоящий – опрокинул на них постель

она поймала его за смуглую сиську, он сжал ее стоящий – зверь о двух спинах рычит

стоящий и сиська – сжал их в когтях геральдический смуглый зверь о двух спинах

постель двуединого зверя поймала, ухватила за смуглую сиську за стоящий – прыгает и рычит

стоящий – зверь – смуглые сиськи ему постель – сжали поймали – прыгают и рычат

стоящий зверь о двух спинах, смуглый (луна в окно) стоящая постель

ИЗРЕЧЕНИЯ РЕЧЕЙ

1

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: «Товарищи! мы сегодня переживаем историческое событие исключительной важности»

товарищи! нас сегодня переживает историческое событие

нас сегодня пережевывает историческое событие

товарищи! мы сегодня – товарищи

мы сегодня – исторические товарищи

исключительной важности событие – мы

наше историческое событие сегодня нас…

историческое событие нас исключит…

товарищи! переживаем переживаем

разрешите считать сегодня

разрешите считать событие

разрешите нас считать товарищи

разрешите нас! разрешите…

2

…валят в одну кучу и пищевые отходы и пластмассу и металл устраивая на свалках огромные геростратовы костры. Ряд ученых обсуждает всерьез…

Из речи директора Фирмы «Эй Би-Эф-Ай» на симпозиуме по вопросам экологии

ученых валят в одну кучу

ученых валят в пищевые отходы

ученых валят в огромные геростратовы костры

огромные геростратовы костры где ряд ученых обсуждают —

ряд ученых ищет пластмассу и металл —

пищевую пластмассу и пищевой металл

устраивая кучу пищевые отходы ищут ученых…

кучу на свалке где пищевые отходы

кучу устраивая огромные костры

ряд ученых и пищевые отходы – это уже всерьез!

пищевые отходы всерьез обсуждают ученых

пищевые отходы уже валят в одну кучу ученых

куча ученых

отходы ученых

отходы огромных ученых

отходы огромных геростратовых ученых

ученых уже всерьез

ряд ученых устраивая на свалке симпозиумы уже всерьез

обсуждает одну огромную геростратову кучу

валят уже всерьез

ряд ученых валит других ученых – ряд ученых это устраивает

геростратовы костры

3

…войска конечно товарищи хорошо видят и понимают где причина а где следствие —

сказал на партийном съезде генерал с трибуны

войска – причина товарищи – следствие

причина видит, следствие понимает

где войска – хорошо

где хорошо, там товарищи

товарищи видят: следствие хорошо

товарищи понимают: войска хорошо

войска конечно – товарищи

где товарищи, там и войска

где товарищи, там и следствие

конечно войска, а причина – товарищи

где видят, а где понимают

где видят – понимают, а где понимают – видят

товарищи войска! конечно хорошо

войска конечно – все

4

…гений умирает, посредственность благоденствует —

Из юбилейной речи о Моцарте

гений – гений умирает, гений – посредственность благоденствует

гений умирает, но благоденствует

посредственность благоденствует, но умирает

умирает благоденствует умирает благоденствует умирает

гений посредственность умирает благоденствует

гений благоденствует, а посредственность – посредственность

5

…не я выбирал эту систему эту страну… —

не сказал я на сборище русских поэтов, которое не состоялось

меня выбирала эта система эта страна

эта страна выбирала эту систему

система сама выбирала эту страну

выбрала – стала системой страны

выбрала – стала страной системы

странная страна

бессистемная система

систематический сбой

не я выбирал эту страну

но я выбираю эту страну

эта страна – не страна, но страна

страна как страна и не как страна

страна: за страною – страна и страна…

РАЗВИТИЕ МЕТОДА

(1991)

МЕТОД

Случайные слова возьми и пропусти

Возьми случайные и пропусти слова

Возьми слова и пропусти случайные

Возьми «слова, слова, слова»

Возьми слова и пропусти слова

Возьми и пропусти «возьми» —

и слова пропусти.

ДЕРЕВО НАД ОВРАГОМ

Над оврагом небо падает

дерево ящером в снегу изогнулось

серый снег падает в небо

изогнулось небо серым ящером

дерево падает ящером в снег

овраг изогнулся серым ящером

ящер изогнулся оврагом

овраг падает деревом в снег

снег изогнулся небом

небо падает в овраг

овраг изогнулся деревом

дерево падает в небо

овраг падает в серое небо

серый снег падает ящером

небо овраг дерево снег

изогнулся серый

СКАМЬЯ В СУГРОБЕ

снежной подушкой скамейка оранжево под фонарем

в темноту деревья – живое

прижать ладонь – холодок – отпечаток

прижать – живое оранжево

живой отпечаток на снежной подушке

снежной подушкой живое – ладонь

под фонарем прижать ладонь – в темноту оранжево

живой отпечаток – ладонь

ладонь – в темноту деревьями

ладонь – фонарем оранжево

ладонь – оранжево живое в темноту

оранжево-темна ладонь

ДВОЙНАЯ ТЕНЬ

вздрогнул – моя двойная тень на снегу

высоко двоится белая луна

на двойной луне – двойное небо

три звезды – алмазная стрела

на снегу – алмазная стрела

вздрогнула двойная луна

высоко двоится белая тень

вздрогнуло мое двойное небо

алмазная стрела пронзила тень —

мою двойную тень на снегу

МОРОЗ

скрипят деревья в лазури – Божья Радость

скрипит Божья Радость – в деревьях лазурь

крепка Божья Радость – сильней человека

щиплет за уши обжигает скулы Божья Радость

на ресницах намораживает слезы Радость

как в пустыне восхищает в небо дух

МАРТ В ЛЕСУ

там сейчас весна очевидно

синеет лес дорога – развезло

очевидно в лес не войти

там сейчас развезло – лес

дорога в зябкий лес синеет

да очевидно там сейчас —

весна: дорога – не дорога

и зябкий лес еще не лес

в зябкий лес не войти – развезло

синеет – не войти

дорога – развезло

и зябко – развезло там очевидно

дорога лес сейчас – и не войти

ВЕСНА

скелет ползал и собирал подснежники на лугу – весна!

подснежники ползали по лугу – скелет их собирал

весна собирала скелеты на лугу

весна собирала скелет подснежника

подснежники ползали ползали… да подснежники ли это?

луга ползали по лугам – весна!

скелет весь в подснежниках – это весна

ИГРА В БИСЕР

1

страх рождает ненависть

ненависть рождает страх

любовь рождает понимание

понимание рождает любовь

2

любовь рождает ненависть

ненависть рождает понимание

понимание рождает страх

страх рождает любовь

любовь рождает страх

страх рождает понимание

понимание рождает ненависть

ненависть рождает любовь

3

любовь понимание ненависть страх

страх любовь понимание ненависть

ненависть страх любовь понимание

понимание ненависть страх любовь

МАШИНА ВРЕМЕНИ

он сидел спиной к морю на солнце и слышал как

накатывались волны

он размышлял о машине времени как она устроена

и машинально сдвигал серые камешки в пирамидку

сидел и слышал как сидел и слышал

он размышлял: она устроена как машина

слышал спиной; на солнце накатывались волны —

она устроена как пирамида

накатывались волны – спиной к морю —

она устроена как серые камешки

машинально она устроена или как?

солнце накатывалось на солнце

размышлял и двигал машину времени машинально

солнце-солнце накатывалось на спину-спину

серые камешки двигали пирамидку

он спиной слышал как

двигали во времени —

размышляли серые камешки или —

волны солнца накатывались на

камешки машины времени

сколько их спиной к морю сидело?

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ

а ведь это действительно происходило со многими жившими тогда она писала мне письма не думая хорошо ли они написаны или плохо

а ведь это происходило – она писала

действительно происходило

хорошо она писала – писала письма не думая

происходило в ту пору со многими

писала письма не думая мне ли они написаны

ведь это со многими жившими

они хорошо написаны – эти письма

в ту пору действительно жившими

или плохо они написаны не думая

ведь это в ту пору в ту пору

хорошо или плохо мне они написаны

действительно происходило

думая хорошо писала плохо

писала плохо написаны хорошо

ведь это в ту пору действительно

писала написаны – она мне – хорошо плохо – а ведь происходило

РЕБЕНОК

облако – дерево неба

облако тает – это болезнь

в небе – больное дерево

в небе дерево болеет облаком

потому и белое

оттого и тает

БОЛЬ

это она всегда понимала хорошо: нельзя причинять боль другому

«нельзя причинять боль другому? другому это хорошо»

(нельзя другому причинять – боль)

«боль – это хорошо, это другому»

(боль понимала хорошо: нельзя)

она не понимала: «боль нельзя?»

(боль – это всегда нельзя)

она всегда понимала: причинять боль – это хорошо, это

другому нельзя

она хорошо понимала: боль – это всегда хорошо, но всегда

причинять нельзя

ГОРЫ

в горах сияли враги – и всегда

они находили друг друга в горах

находили причину – друг друга

сияла причина которая их убивала

их всегда находил Бог

друзья в себе находили причину

убивая друг друга в горах

вернее причина друзей находила

друг друга они убивали сияя

их всегда находил Бог

друзья и враги словно горы в горах

горы всегда находили друг друга

и причину причин находили

убивая друг друга горы сияли —

нас всегда находил Бог

НА ЭКРАНЕ TV

На экране вспоминал старик – палач

вспоминал и мучился старик – жертва

рассуждал благообразный комментатор

на голой земле валялись клубки ржавой проволоки

ржавый старик – палач вспоминал как докладывал

благообразный старик – жертва мучился на голой земле

рассуждал комментатор о голой земле

клубки ржавой проволоки вспоминали на голой земле

голая земля мучилась на голой земле

на экране комментатор мучился когда ржавый

и благообразный вспоминали о страшных временах

старик-палач и жертва мучился клубком ржавой проволоки

экран мучился клубком проволоки

страшные времена – о страшных временах

ЛЕТУЧАЯ ФРАЗА

любит русский писатель как русский (это известно)

любит русский писатель как никто (это возможно)

любит русский писатель: никто я! никто (это слыхали)

никто не любит как русский писатель (это уже перебор)

есть русский писатель и русский никто

любит русский никто как русский

любит русский никто как русский писатель

любит русский никто как никто

никто не любит чтобы ему – писатель

любит никто чтобы ему – писатель! —

чтобы русский писатель ему как никто!..

а русский писатель не любит не любит

писатель не любит как русский писатель

как русский не любит и как писатель

писатель любит чтобы ему – никто! —

чтобы никто: «писатель! не любит!» —

ни писатель ни русский – никто и никто

БЕСПРЕДЕЛЬНОСТЬ И РАЗУМ

какой разум может охватить беспредельность

какой разум может охватить Разум?

Разум – Беспредельность

какая Беспредельность – Разум!

какая Беспредельность может охватить Разум:

Разум может охватить Беспредельность

Беспредельность – какой Разум!

какая Беспредельность – Беспредельность!

какая Беспредельность?

какая Беспредельность может охватить Беспредельность?

может какая может?..

может Беспредельность – Разум?

может Разум какая?..

может какая…

УЧЕНИК

…постоянно я чувствую потребность разрушать то, что строю с таким трудом

Пабло Пикассо

постоянно чувствую потребность

разрушать что строю постоянно

постоянно разрушать что строю

разрушать потребность разрушать

постоянно чувствую что строю

чувствую потребность в том что строю

чувствую что строю потребность

чувствую что строю – разрушать

«разрушать потребность» – потребность

разрушая строю постоянно

постоянно строю – постоянно

чувствую потребность разрушать

то что чувствую я – постоянно…

разрушаю – и с таким трудом! —

но потребность строю постоянно

постоянно строя разрушать

КУЗНЕЧИК

над горизонтом подпрыгнуло солнце

подпрыгнул бинокль в руках наблюдателя

на столе подпрыгнула тарелка с черешней так

что со стола попрыгали ягоды

подпрыгнули рабочие на строительстве дома – продолжали

работать как ни в чем не бывало

самолет в небе подпрыгнул на тысячу метров

желудок подпрыгнул к горлу

подпрыгнуло внезапно решение подпрыгнуть

подпрыгнул от беспричинной радости машинист

электрички

подпрыгнула электричка на мосту

и подпрыгнули все пассажиры

далеко в городе на глазах темноволосой женщины

подпрыгнула

чашка – на кафельном полу плыли белые осколки

разлетаясь

подпрыгнуло предчувствие: придёт

подпрыгнул политический деятель – мгновенный

фотоснимок для журнала

подпрыгнули апельсины в сетке

подпрыгнули булки на прилавке

подпрыгнул пистолет в руке убийцы

подпрыгнули статуи в музее

изображение любви на экране подпрыгнуло

с мячом подпрыгнул негр-баскетболист

в Нью-Йорке подпрыгнуло здание Метрополитен-опера

на Кавказе подпрыгнула гора

там же подпрыгнул город – и весь разрушился —

и множество вещей важных и неважных возможных

и невозможных —

все подпрыгнули сейчас по одной-единственной причине:

в сухой траве подпрыгнул серый кузнечик

ЛЯГУШКА НА ПОРОГЕ

лягушка на бетонном пороге в солнце как

узорная лягушка в солнце как

лягушка с влажной золотистой зигзагами спинкой как

солнцем течет золотистый ручей

на пороге

изумленная радость

узнаю ее на пороге

этот камень окатыш не просто так

утренняя лягушка шлеп-шлеп – и все исполнилось

над остывающими к ночи горами

вчера родился предтеча

новорожденный светил как…

я снова начинаю заикаться

как мне выговорить это «как»

поэт – всеобщее посмешище

он непременно хочет сказать (это я)

кто-то опрокинул горчицу – шлеп

вежливые люди предпочитают не замечать (это вы)

что лягушка сейчас на пороге как

эта лягушка на солнце как

блестящая влажная лягушка на пороге как —

Преображение Лягушки —

конь и всадник

ЧУДО

чем ты был? диваном ты был

или духом?

духами ты был

или дохой?

Дмитрием Самозванцем ты был – торжествующим

умирающим

или дохлой кошкой?

драматической коллизией – колизеем

или попросту дыханием?

что ты есть? виолончель

или вектор?

великие души

или венская встреча одна тысяча восемьсот какого-то года?

воришка которого вот-вот схватят за руку

или венчик фарфоровый?

веские доказательства

или весы?

чем ты будешь? чьей-то выдумкой – чернилами на бумаге

или звездным часом?

черепом

или числом?

чеканным профилем на медали

или чайником с помятым боком?

чайкой

или частным случаем?

обыкновенной чепухой

или Чрезвычайным и Полномочным Послом в Черную

дыру?

чем бы ты ни был ты будешь – чудом

или если ты – ничто

всё – ничто

СУДЬБА

(или общность фамильной кармы)

рос на грядке Сутенеев – ярко-красный помидор

был украшен красной датой Сутенеев-коридор

размахался красной тряпкой Сутенеев-матадор

и на красный свет поехал Сутенеев-шофер

спорить стал – в дежурку брошен Сутенеев-шофер

был быком на землю брошен Сутенеев-матадор

сорван был и в ящик брошен Сутенеев-помидор

был прокурен и заброшен Сутенеев-коридор

и попал на стол к хирургу Сутенеев-матадор

выложил на стол тридцатку Сутенеев-шофер

стол поставили – стал тесен Сутенеев-коридор

подан был на стол и съеден Сутенеев-помидор

снова будет подметаться Сутенеев-коридор

снова вырастет в теплице Сутенеев-помидор

снова лезть готов на стену Сутенеев-шофер

снова выйдет на арену – Сутенеев-матадор

ПРОМЕЖУТКИ

всюду сквозят промежутки и дыры

между деревьями и домами

между людьми и отношениями между ними

между небом и облаками

между работой и сном между сегодня и завтра

между мыслями и ощущениями

их незримые облики можно увидеть —

и тогда между ними свои промежутки:

дома и деревья,

люди и отношения между ними

небо и облака

работа и сон

сегодня и завтра

ощущения

мысли

ВРЕМЯ РАЗБРАСЫВАТЬ

скучно разбрасывать камни

швыряешь куда ни попадя

ведь из камней ничего не вырастет

вина не выжмешь – камни и камни

прошло время

а ты урока не выполнил

больше полгоры осталось

Может быть надо разбрасывать камни

все время целясь в кого-то

и стараясь попасть

трех подшиб – время быстрей пошло

три четверти времени —

целое поле битвы кругом —

лежат стонут корчатся

самого тебя временем убило

зато все камни раскидал

собирать камни куда веселей

форма размер узор – само по себе

уже развлекает

время бежит незаметно

будто и не было этого дольнего пути —

на каждом шагу поклон

пусть гора твоя никому не нужна

камни собрал – время убил

время – враг человека

БАБОЧКА

порхает чашка на террасе

вот опрокинулась – и крылышки торчком

я весь цветной: рубашка, чашка, руки —

вот опрокинулся – и стеклышки торчком

терраса мерцает бабочкой

порхает книжкою с картинками —

из опрокинутых страниц

на стол летающие сыплются

лишь успевай их подбирать

кто машет полотенцем, кто – платком

кто снял ботинки и планирует

летает мама в сарафане

и машет Цыферов очками

Дриз кружится – глаза закрыты

кто умерший, а кто убитый

кто фараон, кто махаон

у смуглого (как видно – морячка)

махает на спине татуировка —

большая бабочка с Антильских островов

ЗАКАТ

глиняные от загара руки

остужают небо и море

солнцем еще пахнет терраса

морем пахнет полотенце

погасли камешки – бусы

веко моря лилово

сохнет щека неба

глиняные от загара горы

НАХОДКА

человек похожий на корень

раскопал корень – человека

корень в земле увидал человека

который похож на корень

корень раскопал человека в земле

увидал человека земли

землю увидел в корне

корень земли увидал

КОШКА И САРАНЧА

в темноте поймала кошка саранчу

в темноте играла кошка с саранчой

саранчой играла кошка на свету

саранчу пожрала кошка саранчу

в темноте поймала кошка темноту

в темноте играла кошка с темнотой

темнотой хрустела кошка на свету

в темноте пожрала кошка темноту

в темноте поймала кошку саранча

саранча играла с кошкой в темноте

саранча хрустела кошкой на свету

саранча пожрала кошку саранча

темнота поймала кошку в темноте

темнота играла с кошкой в темноте

темнота хрустела кошкой на свету

темнота пожрала кошку темнота

темнота поймала темноту в темноте

темнота играла с темнотой в темноте

темнота хрустела темнотой на свету

темнота пожрала в темноте темноту

СТРЕСС

стресс – это с вами случилось

это не с вами случилось

что-то случилось не то

с вами – не с вами случилось

с вами случилось не то

то! но не с вами случилось

вы понимаете что

с вами бы то не случилось

это не то что как вы

это как вы но не то что —

вы! – это вы и не вы

с вами случилось но вот что:

вы – это вовсе не вы

вы это! вы! понимаете…

с кем-то случилось увы —

вы это воспринимаете

вы – это кто? это вы?

как вы себя понимаете?

всадником без головы?

кстати! лишась головы

шею уже не сломаете

СОБАКЕВИЧИ И НОЗДРЁВЫ

Теперь же, когда дело обернулось иначе, собакевичи и ноздрёвы тоже норовили использовать выборное совещательное начало…

Н. Эйдельман. О реформе 1861 года [5]

дело обернулось иначе теперь же

собакевичи и ноздрёвы тоже норовили иначе

норовили использовать в дело

собакевичи ноздрёва

а ноздрёвы собакевича

теперь же дело выборное

собакевичи: «выборное теперь же использовать!»

совещательное

ноздрёвы: «совещательное – тоже теперь же!» —

использовать использовать использовать

использовать когда-а норовили! —

совещательные собакевичи

и выборные ноздрёвы

теперь же когда начало – дело

теперь же когда обернулось иначе

когда собакевичи – тоже ноздрёвы

а ноздрёвы – не собакевичи

когда обернулось «теперь же когда»

когда выборное дело – совещательное тоже

дело: теперь же использовать в дело!

когда начало? начало когда?..

собакевичи и ноздрёвы – обернулось: Н. Эйдельман

ПРОГУЛКИ В МОРЕ

1

Сейчас всеобщая забота сохранить природу, живой мир…

Кирилл Ганешин

сейчас сохранить природу – забота: живой мир

сейчас всеобщий живой мир

сохранить его всеобщая забота

сохранить всеобщую природу

сохранить всеобщую заботу

живой мир не сохранить – заботу хотя бы

2

Человек со своей активной деятельностью наступает…

Кирилл Ганешин

активная деятельность

активная деятельность со своей заботой

наступает на живой мир с его природой

активная деятельность сейчас —

всеобщая природа человека

природа человека сохранить

природа человека наступать

всеобщая забота: мир наступает

какой мир наступает?

живой мир со своей деятельностью

Господи! – со своей активной деятельностью

активная забота наступает на человека

3

Что с сивучами стало в Сочи?.. Кто им в море предложит, например, мясной фарш?

Кирилл Ганешин

кто сивучам предложит море?

живой мир

кто сивучам предложит в море мясной фарш?

активная деятельность человека

что с сивучами стало в Сочи?

всеобщая забота сохранить

нам вместо Сочи и моря предложат фарш мясной —

природа человека

нам сивучей предложат вместо фарша —

человек наступает

что наступает: море? Сочи? или фарш?

а как же наши прогулки в море с преданным псом – сивучем?

брызги летят и сивуч ревет

брызги ревут сивучи летят

прогулки в море ревут и летят

в море ревут верные псы

чайки взлетают с далеких скал (и небо сразу без упоминания)

скалы взлетают и брызги летят

прогулочное море поутру

ОПЕЧАТКА

(калейдоскоп)

…не менее замечательный рубин высокой огранки подарил Петр Первый курфюрсту Бранденбургскому.

Из истории

не менее замечательную историю Бранденбургского рубина подарил Петр Первый курфюрсту высокой огранки

не менее замечательный курфюрст высокой огранки подарил Петра Первого Рубину Бранденбургскому – история!

не менее замечательный Петр Бранденбургский подарил высокую огранку этой истории первому рубину и курфюрсту

не менее замечательная история: рубин высокой огранки подарил курфюрста Петра Первому Бранденбургскому концерту

не менее бранденбургская высокая огранка подарила рубин (его история: петр – камень) замечательному курфюрсту der Erste

тот принял с благодарностью (о! гранки)

принял с бранью в адрес бранденбургской охранки

не принял по случаю завтрака (о! гренки)

принял вызов и объявил войну – благодарность

высокой огранки спасибо тебе охламон Бранденбургский!

Петр Рубин – первый корреспондент

ИЗ ИСТОРИИ (к сему приложена о! печатка – опечатка)

РАНЕНЫЙ ОЛЕНЬ

…судьба сосуда обычно трагична…

Игорь Холин

1

оленя ранили стрелой

если рассматривать произведение искусства как модель

жизни

если рассматривать произведение «если» как модель «если»

если рассматривать «рассматривать»

если произведение жизни рассматривать как

как рассматривать произведение искусства? как модель? как

жизни? как оленя?

он спустился к берегу реки и осторожно нюхал воду

берег реки нюхал его осторожно

берег реки осторожно спустился и нюхал

ранили воду стрелой —

если реку рассматривать как оленя

если «спустился и нюхал» рассматривать как модель —

осторожно рассматривать «осторожно»

вообще рассматривать что-то

ранили реку – и жизни как воды

судьба подлинного художника обычно трагична

судьба художника обычна

судьба художника трагична

судьба художника обычно – судьба подлинного

Но – возмутительно! – почему Кабаков – Кабаков?

почему Кабаков может?

почему Кабаков может занимать? —

не рубли и не франки – точку!

точку всю! – точку целиком! – точку без остатка!

почему Кабаков под названием «эта точка» может

занимать точку под названием «я – Кабаков»?

почему какая-то точка может занимать Кабакова?

возмутительная точка! —

почему Кабаков так ею занят?

потому что Кабаков – точка

точка точка точка

художник сочинил статью —

оленя ранили стрелой

2 ОТВЕТ – УТЕШЕНИЕ

(другу художнику)

слово «культура» у нас будет лежать на западе – слева

запад у нас будет лежать на слове «культура» как лев

запад у нас будет

запад у нас будет лежать на слове

культура у нас будет

культура у нас будет лежать

где ей место

слово у нас будет – «культура»

слово у нас будет где?

место у нас будет: запад слово культура

вместо запада – слово «культура»

вместо культуры – место культуры

место у нас будет лежать

где нас нет

а Фаворский свет?

а фаворский свет – осень на Тарусе

около Оки где всегда мы тут —

где нас нет

ИМПРОВИЗАЦИЯ

в былые годы существовала импровизация в домах богатых

и фотографии семейных праздников где дети в белом

и Малороссия

поэты странствуя в трудах и рубище вдруг приходили

и оживляли

и сад и комнаты – и жук на лампе – и жардиньерка —

импровизация

в былые годы существовали былые годы в домах богатых

когда фотографы импровизируя красивых барышень

у граммофона

и все надежды и сожаления вдруг оживали (импровизация)

глаза и брови черней а лица белей казались на глянцевитом

вся Малороссия вдруг оживлялась импровизациями

в каникулярное

студентов киевских что представляли шарады в лицах

и пробуждали

и возле церкви где бандуристы рубашки с вышивкой —

импровизация

глаза и вишни из храма вышли и сочинители в трудах

и рубище

духовных гимнов не распевают оригиналы в широкополых

былого времени домов богатых и Малороссии в былые годы

гуляя с палкой (импровизация) он – отпечаток на желтом

фото

у белой церкви – в больших деревьях – в тени на солнце —

импровизация

ПРО БЕРЕЗКУ

«счастливый ты, у тебя своя березка есть» – сказал седой

американец глядя с балкона

счастливый я, у меня своя березка есть

счастливая березка, у нее свой американец есть

счастливый американец, у него своей березки нет

счастливый балкон чуть не обломился от такой красоты:

березка американец и я

«у нас в Нью-Йорке такой красоты нет»

у них в Нью-Йорке такой красоты нет

у них в Нью-Йорке – Нью-Йорк, а такой красоты нет

у них в Нью-Йорке – красота, а такой красоты нет

у них в Нью-Йорке нет нас – такой красоты такой красоты…

а березка росла в соседнем дворе и рыжие листья падали на

соседнюю крышу

соседняя крыша падала на соседнюю крышу

рыжие листья падали в –

двор падал в помойку

помойка росла и росла

березка и крыши, рыжий американец и я росли и падали

в помойку

счастливая помойка

блаженный зеленый бак, у него своя березка есть

МОЛИТВА СВЯТОГО ФРАНЦИСКА

– Боже мой! – говорил святой Франциск возводя к небу очи

– Боже мой! – говорили небу очи возводя святого Франциска

– Боже мой! – при свете лампады снова и снова

– Боже мой! – говорили очи – лампады святого

– Боже мой! – при свете святого Франциска

– Боже мой! – говорили люди далеко и близко

– Боже мой! – от полноты души плача

– Боже мой! – от плача души полнота

из уст касавшихся святого Франциска исходило:

будто из уст святого Франциска исходил золотой крест

касавшийся неба

будто из уст святого Франциска исходило золотое небо-крест

будто из уст креста исходили святого Франциска —

золотое небо

будто из уст неба исходил золотой святой Франциск

будто из уст неба исходили уста касавшиеся креста

будто из уст святого креста исходил золотой крест —

святой Франциск

из уст исходил крест

из креста – уста

НОСТРАДАМУС

мы пронизаны предчувствием событий

которые узрят те что придут после нас

нас узрят те что придут после нас

пронизанных предчувствием тех что придут

человеческая кровь потечет на улицы и храмы

храмы и улицы потекут на человеческое

красные улицы потекут как храмы

храмы станут улицы – кровью потекут

жертв будет много – много больше чем убийц

но убийца будет считать себя жертвой

– жертвы вы – убийцы! – закричит убийца

– много… слишком много… всех не сосчитать

мир будет в руинах отелей вокзалов эстакад

мир отелей эстакад вокзалов будет ничто

ничто будет в руинах – и это будет мир

МИРУ МИР! – на руинах вокзала

люди потеряют себя и своих близких

будут искать своих близких и потеряют себя

будут искать себя – далеких близких

потеряют и не будут искать

и когда Бог скажет: «довольно страданий»

страдания скажут; «довольно Творца»

«Дух себе подобный! Ты – Творец страданий!»

и тогда Бог скажет: «а страдания Творца?»

дьявол будет связан и низринут в бездну

бездна будет связана – в дьявола низринута

дьявол будет бездной – и низринут в бездну

бездна человеческая – бедный сатана

ГОЛУБАЯ КРОВЬ

он философствовал в саду: голубой крови не бывает,

тысячу человек поставь в очередь, у каждого возьми —

все равно красная

тысяча человек голубой крови, а поставь в очередь —

красная очередь

тысячу поставь в очередь – очередь красной крови

тысяча человек – очередь! очередь! – крови-то! крови! —

красная все равно

красная кровь философствовала: голубой крови не бывает,

поставь и возьми: красная красная голубая – все равно

красная

в саду (философствовал он) крови не бывает

в тазу (философствовал он) отблеск голубой

в саду голубой крови философствовал нечеловек

Тысяча нечеловек: не бывает! не бывает! крови не бывает —

каждого возьми

весь голубой философствовал: не бывает голубой

очередь философствовала: крови – не бывает

крови – бывает

человек – не очередь

всё – не равно

МИФ

серебристое небо радостно кричало будто режут женщину

в небе кричало ведро

серебристое небо радостно терзали женщины, чтобы выскочило женщина режет серебристое лоно: выскочи выскочи!

ведро выскочило как женщина в серебристую радость неба небо выскочило из ведра серебристой женщиной женщина-небо серебристым горлом радостно кричала радость кричала катилась серебристым ведром в небо небо – радость серебристо кричит, будто женщину режут снова, выскочи! выскочи ведро!

ВЕЧЕРОМ В ДОМЕ

(из цикла «Весна в Переделкино»)

самоцветные огни лучатся сквозь ночную хвою

ночная хвоя сквозь огни лучится

ночная хвоя самоцветами

огни лучатся сквозь

сошел с крыльца – и хрустнул чуть не провалился

ледок хрустнул и провалился

сошел хрустнул – не провалился

с крыльца ледок и чуть

с палкой еле ходят Господи да ведь это люди!

старые люди – писатели! Господи еле ходят

это люди Господи с палкой еле ходят

люди! да ведь это Господи… еле ходят старые

серое поле и лес – дальше светится город

светится серый город-лес, дальше дальше! —

дальше светится город-поле, дальше! —

светится поле и лес, а дальше серое серое…

ВОРОБЬИНАЯ МОСКВА

зимний день короче воробьиного носа

день короче носа?

зимний день короче

короче: зимний день воробьиного носа

тишина – воробьи улетели из Москвы

тишина? – тишина улетела из Москвы

улетела Москва воробьев из Москвы

улетела Москва из Москвы

вороны говорят их выжили из города

вороны говорят выжили

а воробьи говорят не выжили

и люди говорят что люди говорят их выжили из города

наверно мы – люди надоели им – воробьям

наверно мы – люди

наверно надоели… неужто воробьям?

недопили недоели – люди людям надоели

мечутся люди сами как воробьи

в поисках пищи мечутся люди

или пища мечется в поисках людей?

в поисках пищи люди как воробьи

между зданий кажется очередь

голодное небо

сейчас поднимется небо кажется

кажется голодная очередь сейчас поднимется в небо —

и унесется чернеющей стаей туда

туда унесется где много пищи

где много пищи? куда унесется?

туда унесется куда унесет

ПРОВЕРКА РЕАЛЬНОСТИ

(1972–1999)

О НОВЫХ СТИХАХ

В этом 1998 году на излете века, может быть, от ощущения, что близко новое тысячелетие, каждое мое слово захотело быть не только самим собой, но и символом. К тому же я обнаружил в своих черновиках стихи 1972 года, где в строке каждое слово было напечатано отдельно (в три интервала) и с прописной буквы. За прошлое лето у меня сочинилось некоторое количество подобных стихов, в основном лирики. На странице такой способ написания слов, мне кажется, выглядит убедительно. Слово само по себе так крупно, что промежуточные слова зачастую просто отпадают и получается экономия места и материала, к чему всегда, по-моему, стремится поэзия. Отсюда и звучание свежее.

Кроме того, я давно заметил, что формообразующим элементом ритма у целого ряда поэтов начала века является слово под ударением или группа слов. Чтобы выделить это слово или группу слов и отделить их от следующих, Маяковский располагает стихи ступеньками. Таким образом появляются малые цезуры, которые акцентируют внимание на словах и делают интонацию стиха более выразительной. Притом группы слов имеют одно главное ударение, что приравнивает их к другим словам под ударением. (Их надо и читать как одно слово.) На мой взгляд, в расположении стихов ступеньками наблюдается некоторая механистичность – сдвиги строк как рычаги, здесь проявляется понимание страницы как плакатного листа. Гораздо живее начертание слова как стихотворной строки у более поздних поэтов: у Асеева, у Кирсанова, затем, например – у Холина, у Соковнина. Да у того же начинающего юного Маяковского!

Здесь меня не устраивал сам рисунок стиха – ниточкой. Если изредка, довольно оригинально получается, а если сплошь – некий странный Китай. И притом ритм – это главное: после каждого слова – большая цезура, а я слышу малую.

Вот я решил, что возможно в таких случаях записывать стихи нормальными строфами. Только каждое слово с прописной буквы и – тройной интервал. Сохраняется вид книжной страницы – и как читается стих, так и произносится. При этом возникает некоторый пуантилизм текста, который лично у меня ассоциируется с новой камерной музыкой такого же рода – пуантилистической. Вообще хотелось бы заметить, что мне не раз помогали и окрыляли в моих поисках достижения соседних пластических искусств в пространстве и времени, то есть живописи и музыки. Человеческое Искусство для меня – нечто целое, которое достигается различными средствами. Или комбинируется из разных искусств и литературы: например, Театр, Кино.

СЛОВА (1972–1998)

УТРО НА МОЛОГЕ

Вода и туман    Скользит

моторка    Солнце    Утка

захлопала    Очки на стуле

Оскар спит    У моста

рокочет автобус    Там

уже заблестели    Церковь

розовая    Тени вагонов

бегут по траве    Солнце

с той стороны    Станция

Касса закрыта    Дремлют

коленки шляпа    Дышит —

не слышит    Подлесок    пень

горелый    Вдруг – выстрел!

НА ДАЧЕ

Марине Добровольской

Я Кира    и Марина —

Вот    мира    половина

Другая половина:    березняк

облака    лай собак

Вверх    по склону    заросли

ромашки    кашки    выросли

каждая    и все    вместе

во власти    счастья    и грусти

Еще    с нами    четвертый

Генка    живой    не мертвый

рядом    бубнит    где-то

призрак    прошлого    лета

Из Москвы    ночью    такси

Под утро    фары    гаси

Приходил    от росы    мокрый

До сих пор    еще бродит    около

Нереальнее    в солнце    белее

белое    лицо    актрисы

В темной    Натальиной    аллее

разговаривают    тени    листьев

Оттого что любили    –    были

Потому что любим    –    будем

ясно    не только    людям —

парку    ромашкам    пыли

СЛОВА

Ухожу    Прощай    До свидания    Нет

Обещай    Думай    Ушел    Ухожу

Нет    Потуши свет    Теперь

Скажу    Ты    Обними    Так

Отдать    Отдаю    Все    Возьми

Бери    Еще    Отдал    Твой

Вижу    Ты    Изнутри    Свет

Лицо    белое    Волосы    летят

Полосы    Дорога    Пейзаж    еду

звяк-звяк    вагон-ресторан

Ночь    Бред    Горячо    Насквозь —

Лицо    слепит    Космы    жгут

Спать    Сплю    Прощай    Ельник

Небо    Снег    Блестит    Лыжник

Просто    Чисто    Спокойно    Каникулы

Свитер    красный    Забыть    забыл

Вдруг    Дыра    Дыры    Прорехи

Ползут    Расползаются    Вкривь    Вкось

Очнулся    Провалы    Гулко    Город

Страх    страшно    Идти    иду

Лестница – смерть    Коридоры – смерть

Магазины – смерть    Музеи – смерть

Прохожие – смерть    Орхидеи – смерть

Любовница – смерть    И виновница – смерть

Смерть    компания    Смерть    одиночество

Смерть    газета    Смерть    погода

Смерть    комната    Смерть    котлета

Смерть    минута    Смерть    ты

Смерть    просыпаюсь    Смерть    радуюсь

Смерть    целую    Смерть    люблю

Уйти    уйду    Забыть    забыл

Нет!    Никогда!    Ни за что!    Всегда!

ТЕНИ НА ТЮЛЕ

Солнце    Мелькание    Лежу    Утро

Квадрат    Светится    Тени    Кадры

Понять    не пойму    Что?    Это?

Всадники    всадник    тачанка    карета

Старуха    Красавица    Неуловимо    меняются

лица    пейзажи    сцены    стены

Степь    море    каюта    качка

Вверх    вниз    гамак    дачка

Она    белая    Он    полосатый

Слышу    почти    разговор    крики

Ни звука    Прыгают    тени    сада

Руки    листают    страницы    книги

Губы    Глаза    Радуга    Птица

Думает    Плачет    Хнычет    Смеется

Игра – привидение    тени    и света

Драка    Погоня    Полеты    Курбеты

Я заблудился    в этой    метели

Что это?    Кто это?    Жизнь?    Неужели?

ДОМ

(Ода)

Виктору Пивоварову

Дом новый старый светлый темный

аляповатый светский скромный

многоэтажный и стеклянный

руками слепленный саманный

на сваях рубленный из бревен

глухой и гулкий как Бетховен

простуженный огромный ветхий

где лифт ползет в зеленой клетке

где двор в тумане шевелится

где из колодца – чьи-то лица…

дом в прошлом и давно снесенный

дом нарисованный картонный

барачный блочный крупноблочный

обменный коммунальный склочный

фабричный экспериментальный

космический мемориальный

гостеприимный близкий дальний

родной родимый свой чужой

Дом – памятник архитектуры:

фронтоны завитки амуры

лемуры башенки колонны

оканты ранты каннелюры

решетки лоджии балконы

кариатиды и пилоны

гербы: колосья и короны

подвалы чердаки и крыши

бродяги голуби и крысы

помойки кошки и вороны

порталы купола и шпили

часы зачем-то прилепили

два льва глядят на человека

дом – особняк начала века

«дом улица фонарь аптека…»

Иметь купить продать построить

сдать в эксплуатацию в аренду

восстановить отремонтировать

покрасить и покрыть железом

застраховать приватизировать

закрыть открыть любить засрать

не посещать ломать третировать

разворовать и раскурочить

поджечь взорвать снести спасти

Прийти домой остаться дома

дом убирать бояться дома

они – домой а я – из дома

бродить ночами возле дома

скучать по дому злиться дома

дом обожать томиться дома

добраться наконец до дома

и навсегда уйти из дома

А дома – дом и всё домашнее:

быт обстановка обстоятельства

дела заботы неприятности

пирог варенье туфли радости

обед хозяйство воспитание

собака кошка все домашние —

такие милые домашние!

и пробуждение домашнее

и настроение домашнее

и точка зрения домашняя —

мировоззрение домашнее

друзья любимые привычки

тарелка чашка муха спички

Дом – календарь событий памятных

дом – колыбель и он же – памятник

гнездо нора пещера клетка

храм конура дыра конфетка

приобретение утрата

и ринг в дыму где брат – на брата

провалы пропасти высоты

где затхлостью пропахли соты

где страх тоска и одиночество

где все живут не так как хочется

где смотрят в ящик телевизора

где приезжает смерть без вызова

любовью полон – сном речами

и всю-то ночь бренчит ключами

1982, 1998

ПРОВЕРКА РЕАЛЬНОСТИ

(1998–1999)

ФОРМЫ

Собака    Булка    Око    Веко

Формы    Из гипса    Прогуливать    Яблоками

Разбойники    За ними    По небу    Хобот

Тянется    Зацепит    Оборвался    Нос

Гоголя    Диван    Собакевич    Шарами

Уселся    Какая-то девочка    Связку

Упустила    Летит    Камбала    Красавица

Красной икрой    Любовники    Простыни

Смяты    Третий    Между    Просветы

Животом и локтями    Сопротивляются

Теснит    Разрывает    Сам разрывается

Речка и мельница    Куча мала

Бедра и ядра    Осада крепости

Вид – и не только    Телефон набираю

А там    Из пасти    Рука    Из ящика

Губами    Заглатывая    Трубку    Утроба

Оттуда    Из мира    Идей    и    Возможностей

Словом    и    Мясом    Осуществляясь —

И вариантами    И неизбежностью    Снова и снова

Уходит    В шары    В телефон    В Собакевича

Невесна    Нетепло    Негород    Неветер

Немашина    Непрохожий    Негазета    Нечитаю

Непришел    Необнял    Негубы    Неженщина

Не люблю    –    и на чувстве этом не настаиваю

Развеялось    Нет    Ни венка    Ни могилы

Ни процессий    Ни кладбища    Ни рыданий    Ни памяти

Ни дома    Ни улицы    Ни звука    Ни атома

Чисто и пусто    Форма отсутствия

ПОИСКИ

Искали    Ходили    Стояли    Заглядывали

Ползали    Бегали    (на четвереньках)

Лезли    Взбирались    Цеплялись    Карабкались

Прыгали    Падали    Встав озирались

Где ж эти?    Что ж они?    Как же?    Куда же?

Были    Сияли    Исчезли    Пропали

Может быть    Где-нибудь    Рядышком даже

Сидят    Отдыхают    Валяются    Спят

Зубы    Зубищи    Зубки    Скалозуб

Глаза    Глазища    Глазки    Пучеглаз

Губы    Губищи    Губки    Губошлеп

Усы    Усища    Усик    Пышноус

Руки    Ручищи    Лапки    Рукосуй

Ноги    Ножищи    Ниточки    Ногач

Чувства    Щекотка    Мыло    Пусторыл

Мысли    Идеи    Молния!    Убил!..

Господи!    Кто-нибудь!    Где-нибудь!    Свыше!

Кит!    Крокодил!    Кошка!    Перья вороньи!

Тот кто всегда!    За окном!    За углом!    Обгоняя

На минуту!    На меньше!    На миг и на жизнь!

ЛУНАТИК

Пусть    Ничего не возьму    Своего – чужого

Как был наг    Даже тела    Тем более поношенное

Лет 70    Страшно    Врет оно! врет!

Буду жить    Снова    На всякий случай

Иди    Плотью оденься    На младенца

любуются    Ножки мои    целовать

Говорят не по-русски    Где же я?    Кто же?

Это мама    Моложе    выглядит

Где-то в горах    В городе слава Богу    Это ковер

Памяти нет    Ни о чем    В лунный блеск —

руки вслепую    Чем я рискую?    Ведь смерти нет…

Стой полуночник!    Ты – на карнизе!    Вернись

в комнату

УЧИТЕЛЬ

Старик    Стихи о смерти    Лоб

склоняющийся над    Глаза печальны    Пишет

Тепло – и тополь    Горкой домиков

синея – даль    На станцию идет    Навстречу

воздуху    Приехала    Вон она

машет с платформы    Голос грудной    Сияет

Платье    кивает ромашками    Так и бежит

в памяти моей    Почти влюблена    Облаяла их собака

Но и меня кто-то помнит    Приехал К    вечеру

автобусом    Вот он я    Березы теснятся    Не ждали?

Так и идем    мимо пруда    Учитель и дети

Отсветы    Смех    Разговор    И мое «р»

Никого не останется    кто помнит    Уже не осталось

Трава – еще влажно    И листья – листочки    Начало

Лечь – холодит    Куртку – пакет – газету

подстели    Затаив дыханье    Учителя слушай

СТАРОСТЬ

Все крупней    веснушки на руке    Потускнел

перстень    И одышка    Говорят: старость

Был худ и черен    Бегал так    Стольких женщин

А тебя    Не грусти    Цыганский глаз —

Некрасавицу любил    Как в горячке    А теперь —

медсестра!    Что свербит?    На вокзал беги

к проституткам

За окном – задворки    Вольный дух    Тополя

Длинный подсиненный    Ну ложись    на живот

И не ты    а тебя    Не любовь    а игла    В ягодицу

Все равно – досада    Как пустой коридор    Помнишь:

Мыла ноги    Барак    Огонек

Еще рано    Все спят    Городом ухожу

незнакомым

ГЛАЗА КУКЛЫ

Отблеск    Зрачки    На столе    Живут

Вижу    Ножницы    Лампочки свет

Валялись без дела    Ввинтила в орбиты

Зеркало    Ресницами    Хлоп    Хлоп

Ноги мои    Колесом    Вращаются

Моя голова    Кругом    Обращается

Грубо    Хозяйка    Со мной    Обращается

Ласкает    Бросает    Баюкает    Бьет

Дождь    Ухожу    На улице    Кукла

Коробка картонная    Тоже    промокла

Стою    голышом    Накидали    рубли

Подростки    украли    В подъезде    ебли

Терзали    Потом убежали    Дождь    Вижу —

Фонарь    Догадалась    Глаза мои    в луже

Подобрала    Свет кафе    за углом

В животике – пусто    Хоть фантиками и стеклом

Навстречу    Страшила    Схватила    Хозяйка

Била меня    Головой    Об угол

Нога    отлетела    Затылок    расколот

Падают    Подошвы    Каких-то    Пугал

Так и осталась    Глаза – на асфальте

Фары и фары –    Снова и снова —

Ударила    палка    Нашарили    пальцы

Глаза мои – яйца    в глазницах    слепого

За гаражами    В яме    На стройке

Подстерегаю    Горе – хозяйке!

Палкой – по икрам    по ребрам    по голове!

Утром – из ямы    туфельки

КРАСКОВО

Не так уж много    Время жует    Черствая булка

Сосны Казанки    С платформы сошел    Неужели похож?

Джинсы – ковбойка    Лысина – ус    Точно

Глазом блеснул    Ишь чего захотел!    К белым носочкам

Дачным поселком    Длинный закат    Выйдем к Пехорке

Там и Томилино    Солдаты купаются    Хвост электрички

Мост опустевший    Шумно ныряют    Купы деревьев

Синее в белый горох    Разминулись    Нижней дорогой идти

Вот и калитка    Как же так?    …лет на сорок моложе

Обнял украдкой    Гамак    …в черной смородине

И не заметила    …песок босоножкой    Черпает время

Кто-то еще    Третий    …в ягодах к самой земле

НА БУЛЬВАРЕ

Формулы    Пишет    На стенке

Широко    Рисует    На небе

В некотором смысле    Гений

Полный свет    Пир идет    Выкрики

Шторы    Поджатые губы

Ни звука    ни капли света

Глядя на    Размышляет о

В результате    Мысль перетекает

И тогда оно    Принимает вид

А присядешь        тут и застрелят

Сел подальше    Коснулся рукой

Рукава    Соседка отодвинулась

Нервно думал «Ищут меня    Пусть

Заза    не выдаст    А та полногрудая

не допустит    Вижу по глазам

Но зато    Внушает опасения

малыш    Залез в песочницу

Противно кричит    Привлекая»

Подошел    Протянул шоколадку

Сразу было снято    Наблюдение —

Небо над бульваром    Прояснилось

Вплоть до Трубной    А кариатиды

Несли балконы    Высшим демонстрируя

Как энергичен    Мышцами набит

ОХОТА

Лес – далеко    Кровь    Брызги

Проснулся    Спина    Родинка    Странно

Часто дыша    Бежал    Принюхиваясь

Женщина    Шея и волосы    Совсем незнакомая

Тубо!    За кустарником    Голос хозяина

Но даже комната    И та    Не моя

Серая ходит    Хлопая крыльями    Уже на земле

Спит    Приготовлю кофе    Подам в постель

Весь раздуваясь    Кругами    Красивый петух

Спросить или нет?    Глотает смешно    Ушами двигает

Огнем плеснуло!    Топорщатся перья    Горячая пасть

Глаза потеплели    Конечно же любит    Спрошу

Отобрал глухаря    «Хорош»    Осинки и кочки

Смотреть на нее    Некрасивая    А ведь подумал: убью

Ушами трясет    Вынул клеща    Если услышали —

Груди повисли    Ключицы    «Спасибо милая»

Пост обойдем    Подозвал    И пошел посвистывая

Успеть бы уйти    Параллельная    Отсвет на бронзе

Лес пройдешь    И растаешь    Вместе с собакой

Даже убьешь    Все равно    Из квартиры не выйдешь

ПОКОЛЕНИЕ

Сколько их!    Лица    Неразличимы

Господи! Где мы?    Там    Где    Небо

Неужели скосят?    Края    Не    Видно

Созрели    Волнуется    Жатва    Господня

Зерна горят    Рассыпаются    Пылью

Гордая головка    Не    Оборачивается

Начертано    Пред    Как же выбор?    Свободный

Визжат тормоза    На асфальте    Не ты

Только подумал    Уже убил    Грех и не думать

Даже и двигаться    Просто задел

Пошло – Покатилось – Толкнуло – Упало –

Подбросило – Щелкнуло – Пуля – в груди!

Что остается?    Все остается

Ты умираешь –    Это мираж

Да оглянись же!    Все как и прежде

Будто не кошена    Внове шумят

ЖАСМИН

И снова жасмин    Ясмина    Смятый ночью

каким-то зверем куст    Роса    Тишина

с вечера    Да так и осталась    Четко

инвентарь    Две сосны    Наплывает с неба

Да еще в углу    За сараем    Но пока не цветет

Ночью    Когда кошки    И звезды

Полуночник    Под лампой    Дятел

Не ко мне Ясмина    Вижу    Встает лысоватый

Значит ждал    Ну конечно!    Обнимаются

Окно    Призрак хвои    Звезды перемигнулись

Зачирикала    Почудилось утро    Ворохнулся

под кроватью    Сумасшедшая птица    А Ясмина —

даже не мечтала    Фонарь на соломе    Помогает

матери    Корова рожает    Раскрыты ворота

Мычание в горы    Мучительно    Обозначило светом

Сразу вспомнил    Была    Но в другой жизни

СОН

На скатерти    Белое кругами –    Свечи

Вместо нас    Какие-то военные

И женщина    В форме майора

На тебя не похожа    И все же

Нам оставлена    Скудная    В зеркале

Кто снаружи?    Глядят    Неприлично

Вот какая    Что собственно было?

Это и есть    Настоящая

Холст    Внимания    Никто – не обращаем

На подчистки    Помарки    Подмены

Кое-кто сквозит Второпях    Небрежность

Миражом    Реальность    Редеет и тает

ИНОЕ

Грозит    Приблизилось    Вплоть

Как странно    Что некуда    Плыть

Сквозит    В повседневность    Смерть

Так явственно –    Не рассмотреть

Не ангелы    Иное    Не портал

Не пейзаж    Не мираж    Лишь намек

Свет который…    Мгновенно устал

Или    Отпечаток    Сам поблек

Одно запомнил    Прежде всех времен —

И после нас    И солнце    И туман —

Версаль    И Трианон    Апрельским днем

И там и здесь    Отсюда    И в ином

ДРУЖБА

Скрипка    Пустая комната    Краплак

Окно на Арбат    Паркет    Лунный блик

Солдатская койка    Сон    Бежит с век

Смятые тюбики    Тряпка    А нас нет

Ведь только что    Оба    Очень хотелось есть

Черный    Непропеченный    И сахар есть?

Холст    И тетрадь    Просто – хочется жрать

В коробке    Махорка    Счастье – вдохнуть… и опять

Утром    Опух с похмелья    Роется человек

Ищет    А сам имеет    Все чего у нас нет

Не понимает    Верните!    Юность и нищету

Душу!    Но не эту – правильную…    А еще ту

СТАРЫЕ ФОТОГРАФИИ

М. Айзенбергу

Последнее фото    брата    На снегу лыжник

Легче любить    Не близких    Ближних

С войны пожелтело    Да и место пусто

Еще легче    Не людей    Родину    Искусство

Смуглый    Все мне снится    Ни живой ни мертвый

Свои же наверно    Все приносят жертвы

Мать отца и брата    И другого брата

Унесло куда-то    Смерть не виновата

Перекресток улиц    Просто разминулись

Встретятся    Я знаю    И глаза и голос

Брата    Я узнаю

Улыбка    Родная

НАЕДИНЕ

На окне    Крест-накрест    Белые полоски

Все что было    Суждено    Чему сам виной

Можно    Вспомнить    Без опаски —

Все    Случилось    Не со мной

Провожая    Вижу    Посторонний

Стриженый    Затылок    На перроне

Черный лес    Бараки    Лагеря

Для чего    Не знаю    Длинная заря…

Не узнаю    И пройду    На воле

Не она    Картошка    Камешками соль…

Да! Семья!    Родные    Не моя    Давно ли

все живыми были…    Поздно    Сам большой

Вздор!    По пьянке    Тысячи историй

Где он тот    В казарме    Нет в конторе

В Сингапуре    Смотрит на Париж

Как и не жил    Где ты?    Что молчишь?

ПРЕДЧУВСТВИЕ

Даже атомы    Устали наверно

Бьют кого-нибудь    А в животе скверно

Ночью выстрелы    Мрак белых коробок

Не боли и ты    Повернись на бок

Закричал    Во все глаза    Наклоняясь

Страшные блестят    Шлепок    «Живи заяц»

Червь вслепую    Извергает    Семя

Но ужасней    Ощущать себя    Всеми —

Даже теми    Кто почтен    И вычтен

(В книгах    В памяти остались    В кавычках)

Вчуже Светом    Кто и Слово    И Птица

И в тебе    Торопится    Родиться

ЗОЛОТЫЕ ШАРЫ

Осы    Летят    На варенье

Заглянули    Шары    На веранду

Бледно-желтые    Грустно    Примета

Полнота    И конец лета

Черный кокер    Хозяйке верен

Ждет ее    У калитки    У двери

И моя    Придет    Но едва ли

Будем рады    Картина    «Не ждали»

Отмахнулся    В стихи влетела

Увязает в размере    Застыла

В солнце – осы    На блюдце – крыжовник

Почитаю    Сапгира    Из древних

НА ДАЧНОМ УЧАСТКЕ

Рыжая полевка Верткая синица

Странно    Человек    Людей боится

Щиплют рядышком    В сирени    Корку сыра

Пусть себя боится    Глупый    Не мира

И внимания    На дичь    Не обращая

Кошечка    Проходит    Небольшая

Между сосен    Лестница    Опустится —

Вот!    Блеснула прядая    Капустница

Я и был там    В свете    Есть свидетели

Мышь – полевка    И синичка    Видели

Пусть исчезну    Пусть развоплощение

Страшно    Не прощания    Прощения

У ВРАЧА

Вот господа    Моя    Кардиограмма —

Вычерчивает сердце    МАМА    МАМА

В моей груди    Ребенок    Плачет бьется

Затихнет –    МАМА –    влиниюсольется

Седая    Женщина    В халате

Доверься    Знает    Все на свете

Глаза    На мир    Глядят устало —

Не варежка    А потеряла

Боюсь    Душа    Совсем устанет

Окно погаснет    И –    Не станет

Меня    Любого    Столько глаз —

Уже погас

ВЕЧЕР ПЯТНИЦЫ

Для видящего    Скорлупа    Незрима

Водители    Плавая в воздухе    Проскакивают мимо

И возникают    Сосны    Люди – все

Кто жил когда-то    Строил    Проложил шоссе

Та нищенка    Не позабыта    И собака

Как тесно всюду    Хаос    И клоака

Как все засажено    Засижено    Загажено

Дух ямы –    Выгребная –    Запах ужина

Во мне горбун    Еще каких-то    Три или четыре

Орудуют внутри –    Грабители в квартире

И тетя Злата здесь    И дядя Генэх    в доме

Опустошен я    Предками    Своими

У станции    Не сосны    Чьи-то мысли

В закате    Просияли    И погасли

Но шифр-лишайник    Нитки ДНК —

Бессмысленная    Господи    Река

КОНЕЧНАЯ СТАНЦИЯ

Даже небо    Посерьезнело –    Дата

Все мерещится    Вагон    Везут куда-то

Смирно    Сидя    По обеим сторонам

Каждый    Стерт    Пятном

Замедляет ход    Станция    И она конечно

Станет    Для кого-нибудь    Конечной

Возятся в углу    Опять кого-то    Вынесли

С кем пускался в путь    Многие    Не вынесли

Был солдатом    Братом    Чьим-то другом

Незаметно стал    Старым    Человеком

От иконы Свет    Или там    Темно?

Двери нет    Свет – в окно

КИРИЛЛ И МЕФОДИЙ

Утром в море    Светом    Руки я умою

По песку босой    Умру    У моря

Сквозь слюду    Соски твои    Видны —

Камешки    Рачки    Движение воды

За чужим столом    Задремав под утро

В очереди    В школе    На вокзале – смутно

Прозреваешь    В горы    Все-то горицветами иду

Просто это – люди    Снится    На ходу

Окоем –    Покоем    Чувствую одно я:

Охристое    Серое    Мглистое родное…

Все сказал    А что я говорил?

Помогал Мефодий    Ободрял Кирилл

ХРУСТАЛЬНАЯ ПРОБКА

В каждой по Генриху    Сколько их?    Столько

Тронуть нельзя    Рассматривать только

Каждый    Сидит    На зеленой траве

В кедах    И солнышко    На голове

Вот повернулись    Разом    Все двадцать

Веером глаз    Ничего не боятся

Это я –    Здесь    Неуверенно робкий

А Генрихи –    Грани    Хрустальной пробки

У всех сорока    Сложилось    И вышло

О гольфе беседуют    Просто не слышно

Любой    Отшлифован    И завершен

Лекарства глотающий    Я    Им смешон

На обе страницы    Голая    Лаковая

Перемигнулись    У всех    Одинаковая

В «Тойоте»    На даче    В лесу    И в саду

Но черви!    И лярвы!    И всё – на виду!

Я стольким приятным    Обязан графину

Но в шкаф    Этот штоф    Захочу – и задвину

Мы – сон    А не клон    И совсем не родня

Но что они празднуют    Вместо меня?

ТЕПЛЫЙ СТАН

От обреченности    От одиночества

В этом неясном    Ясности хочется —

Ну, Окуджавы! –    Кофе с тоской —

Песни советской    И городской

Пятиэтажки    Народы    Мои дорогие

Господи!    Спаси меня    От ностальгии

Не в коммуналке живем –    В кофемолке

Соты    Высоты    Над городом – галки

На подоконнике –    Банка с луковицей

Вышел живот    С расстегнутой пуговицей

Любит поддать    Пальцем в банку    Грибы и соления

Все же    Избавь меня    От населения

ЧУЖАЯ ЛЮБОВЬ

К вечеру    На склоне    Ясно и тепло

Дышит    Веером раскрытое    Крыло

Нет не любит –    О своем    Крымская русалка

В складках    Тонут белые    Улицы поселка

Почему не сверху?    Но ведь это утро

С набережной дует    Открылось метро

Такие же парочки    Бродят    Парижем

Чужая улыбка    Блеснула    Ножом

Прощай    Улетаю    Или нет – уезжаю

В другую реальность    А эта –    Чужая:

И море    И Арка    И мне как тебе…

Смежишь – и опять:    Сан-Мишель…    Коктебель…

УЧЕТЧИК

Выходить    Стараюсь    Реже

Проволока    Колючая –    Лучшее в пейзаже

За конторой    Огородом    Говнеца кусок

Далеко    На том краю    Будка из досок

Над холмами – сизое    Стаей птиц    Огромных

Возле храма    Очередь    Тощих и бездомных

Ушастики    Косичка    Всех вижу из окна

Ночью – сам    С фонарем    На учет говна

Осторожней    В две доски    Столько навалили

Экскаватор    Под луной    Разгребет едва ли

Пищи нет    Никакой    На десятки верст

Но метафизический    Там проход    Отверст

ИМЯ

Стал босой    В подряснике    Тот – на венском стуле

Знать интересуется    «Где кресты зарыли?»

«Ризу чашу и потир?»    Звезды    Рваный облак

Пахнет кровью «диалог»    Розанов и вобла

Савл и диалектика    Шут бритоголовый

Сквозь туман – сияние    Проступает Слово

Над лесным монастырем –    Вывели из келий —

В тучах плавают кресты    Ярче заблестели!

В темноте    Стучит мотор    И все четче – катер

Пулеметы    Под горой    Их доносит ветер

Кто окликнул:    – Выходи! –    и негромко: – Павел!

Здесь согласно с именем    Стой    Где Бог поставил

НОВЫЙ ЯЗЫК

В сторону!    Другое    Лезет и ползет

Обнимает    Растопыря крылья

Девушку которая    Нестерпимый зуд

Здесь    Между лопаток    Даже с болью

не сравнится    Что уже привык

Снова отмена    Морозные звезды

Высыпали    Дачный проулок – зевок

Призрак жасмина –    Дух звезды

Господи!    Снова    Учусь говоря

Ставлю неправильно    Но – тем вернее

Я    Современник    Свет букваря

Лампочка в будке    Себя обгоняя

радуюсь    Черный –    Полупрозрачен

Давеча с кокером –    Палевый лист —

Пес осыпался    Листья лаяли и неслись

Вчуже    Поэт    По-осеннему точен

Фонарь    Два    Три четыре пять —

Считает и мысленно    Их убивает

А сам    Полосой на булыжник –    Бывает

Опять умудрились    Убить и раздеть

Проще не слышать    То ли компьютер

То ли ветками ветер    То ли вода в туалете —

Снова отмена    Задвинут плиту

Новый язык    Держи меня на лету

ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В НОЯБРЕ

Исследуют    Лепку мазков    И вмятины

Подушечки пальцев –    Фактуру картины

Царапает    Больно    Порезы    Ссадины

Рельефно    Выглядишь    Сам – и седины

Шар    Упал    Покатился    К стакану —

И –    Растворился    Как будто канул

Гладкий    Тяжелый    В мягкие вещи

Музыку    Чувствуешь    Тоже на ощупь

Предательский свет    В ноябре    И поздний

Липнет к гортани    Воздух    Гриппозный

Бог позабыл    Проблемы твои    И адрес

Лишь завтра свое нащупав    Вновь ощущаешь    Бодрость

ПРОВЕРКА РЕАЛЬНОСТИ

Никто    Не войдет    Потому что некому

Никого и в мыслях    Не приму    Потому

Наглухо сам    Не гордись    И не балуйся

Будут тебе    Контролеры    В автобусе

Твой билет    Подозрителен    Глаз неуверен

Как же тот    С рюкзачком?    Улыбается парень

Лезем на крышу…    Соскочив на ходу

Пролетев насквозь    Усмехаясь    Иду

Никого из прежних    Рыжее    Платаны

Огонек автобуса    Блеснул    Улетая

Мы не в чистилище парень    Но тем не менее —

ниже реальности    Сена    И башня в тумане

Свернули с набережной    В степь    Утонули сами

Кто этот дикий старик?    Встрепанный    С колючими усами

Дать по затылку?    Испуганно смотрит    Толкаю

Телефонная будка    Иди пока жив    А девушка у меня такая…

НА ДОРОГЕ В РАЙ

Подмосковный поселок    Сырая сирень    И мазок сырой

Так на холсте    Обозначил    Дорогу в рай

Прямо с Эйфелевой    Собираюсь    На нее ступить

(Отрешиться    Собраться    И бросить пить)

Не в Нью-Йорке    В подкорке –    В тебе голоса поют

Не из дырки в заборе    Продувает    Душу твою

Стукаются!    Раскалываются!    Хоть на шоссе подбирай

Даже не глядя – яблоки    Умри    На дороге в рай

ЗАТЕРЯННЫЕ

Ни на слух    Никак не замечается

Радоваться нам    Или печалиться

В темноте    Подушку ухватив    Свою

Так и жить    Семейством    На краю?

Дочь    Явилась странная    Заперла все двери

Есть там люди?    Коридор по крайней мере?

Хаос    Вихрь    Провалы – вместо лифта

Алыми    Точками    Вспыхивает кофта

Колким усом    И слезой    По щеке прощаюсь

Я    Как только выхожу    Весь развоплощаюсь

Где я пил?    Не помню где    У друзей наверно

Но не на    Садовом!    Нет!    На кольце Сатурна!

Затопило    Волнами    Ужаса и мрака

Сиротливой    Звездочкой    Светимся однако

Где стена?    Где шкаф и кресло?    Ну и пусть

Я во сне    К жене прижался    И держусь

РОДНОЕ

…Что в мозжечке    Зашифрована    Весть

Так и живу    Не умею прочесть

– Из поколения в поколение

Передать по колонне

Разные    Но брови    Уши и носы

Был или будет    Прадед    Или сын

Маша?    Нет не помню –    Фото затерялось

Ласковая сырость…    Сын конечно вырос

То-то не ладит    С поляком-отцом

Иудей – характером    И сатир – лицом

Встречу – не узнаю    Задену плечом

Оборвется ниточка    Это я о чем?

ИЗ ГЛУБИНЫ

Смотреть на звезды    На свое родное

Из глубины такой…    Подробно вижу    Дно я:

Воронки борозды    Сойти с ума! —

Но это ведь Париж    Не скалы    А дома

Кафе – аквариум    Бок о бок    Эти рыбы

В лучистом облаке    Дышать бы    Не могли бы

А я    Меня здесь нет    Не досчитав до ста…

Ничто рождающее!    Матерь Пустота!

АНДРЕЮ СЕРГЕЕВУ – ПОСЛАНИЕ

Вот так и встретился    Андрей Сергеев

С одним    Из новых русских негодяев

Да спьяна    Показался    На кого-то…

Огни – в упор!    И сбило с поворота —

Похож…    Андрей    От страшного удара

Из этого    Физического    Мира

В метафизический    Вдруг устремился    Мир

Где обитает    Бродский например

Долина в огоньках    Подернутая флером

Вершины    Заняты    Неспешным разговором

Почти что Коктебель    Рай    Или мошек рой —

«Склонялся и шумел»    Шумит над головой

Пожалуйста Андрей!    Пусть книги    С полки

просыплются    Или сервиз в осколки

весь разлетится    Подай хотя бы знак

Тогда я буду знать    Что мы    Не просто так

ПОДРУГИ В АВТОБУСЕ

Очутиться    В потоке    Собственной крови

Вместе    Со вспрыснутым    Адреналином

Сколько тут –    Шариков    Звездочек    Хищных существ

Что за насос    Увлекает нас    Вверх по вене

Длинное и гладкое    Чувственным бутоном

Гумберт видит    Губы    Негритянки-школьницы

С подругой    Так близко    О стенку – и сразу прижало

Вираж    И автобус    Выкатился на мост

Сердце мое    Проваливается    Низкий прыщавый лоб

«Мерд    Мастурбирует дедушка    Грек или араб» «Темную

Капроном обтянутую    Не ему подарю»

Звездочки шарики прыгают    И я говорю говорю

КАК СМОТРЕТЬ КАРТИНУ

Картину смотреть    Приготовься    Заранее

Все отмени    И дела    И свидания

Не смотри на луну    На витрины    И прочие вещи

Думай об этой    Тебе    Предстоящей

Утром проснись    Помолись    И думай

Сегодня ты встретишься    С дамой    С той самой

Поднимись по ступеням    Отойди    Шага на три

И – войди    Как на сцену    В театре

Так    Завещал    Василий Ситников —

Живописец    Один из потешных всадников

Ночью в степи (выступал)    За девушкой скачем

За обезумевшей    Нагишом со стоячим

Темный репей    Растет    Посреди степей

Свет сквозь рисунок    Увидит    Даже слепой

Слышать    Шлепанье ног    Аж стенать догоняя —

И схватить    Пустота    Лишь ощерится костяная

НАТУРЩИЦА

На полосатом    Розово    Светящаяся

Ногу полную    Рукою    Почесывающая

Тусклые    Без блеска    Одевающие

Изредка    Небрежно    Их отбрасывающая

И подросток    Знает:    Ожидающая

Тенью    Вдоль изгиба    Ослепляющая

Обернется –    Груши белые    Стекающие

Пастила    В постели    Облипающая

Мысль    В томлении плоти    Увязающая

Плоть    Над бедной сутью    Нависающая

Стрелки    В неизвестность    Уползающие

Астры    Неживые    Увядающие

ЕЛИСЕЙСКИЕ ПОЛЯ

На сон похоже    Тот что я увижу

Москву    Поставьте ближе    К Петербургу

Нескладица    Просвечивает    Арку

Не трогайте    В тумане – наяву

Поток на горб    Огнями поднимается

Там в мареве дрожа    как овцы    Исчезают

На avenu Wagram    Где океан волнуется    Ломается

Показывая нам    Зубцами    Здания Парижа

Крутятся машины    На площади Звезды

С ума сойти!    От этой    Беспорядочной езды

По брусчатке    Витрина    Которая город

В восторженном писке    Разинутый Рот

НАША СОБАКА

С новой хозяйкой    Приходит    В наше отсутствие

в нашу квартиру    В свою    Мебель какая-то грустная

Где же мы?    Нюхает воздух    Куда-то исчезли

Если бы прятались    Пахли бы    Наши мысли

Если бы умерли    От горя и жалости

воем    Сводило бы    Глотку и челюсти

Опять этот клещ!    Аж затряс головою

И пахло бы воском    И тленом    И хвоей

Наверно мы там    Где живут    Те которые

Всегда за стеной    Ощутимые    Серые

Там в зеркале    Два красных    Огонька

Вот выйдут    Из воды    И позовут щенка

ОЖИДАНИЕ

Зеркало    Навстречу нам    Нас ведущее из сада

Память будущего    Свет    Непосредственно оттуда

Сердцем вижу    Как стрелок    Все заранее

Стекла мертвые    Жасмин    Ожидание

Что за будущее нам    Уготовано?    Кто знает! —

Только начат    Мой роман    И лицо свое меняет

Вспомнить    Что проявится    Сколько здесь длиннот!

Бабочка уже влетела    А героя – еще нет

Все уже написано    На веранде    Прошлым летом

Будет все разыграно    Лишь не троньте!    Как по нотам

Жук ударится    Вслепую    Упадет в траву

Выйдут двое    Грозовое    Электричка на Москву

СОБОР

Электрифицированный хор

И –

Люди    Утонувшие в сумерках    В притворе

Обезличенные    Стертые    Ничьи

Под арками торгуют    Свечами    Лучами

Лучше бы влюбленные    Целовались    В храме

Обреченно верую    Но в своей    Непрочности

Пуще смерти    Уклоняюсь мыслью    Вечности

Чувствовать    Присев    На краешек стула

Грех и мусор выдуло    Самого чуть не сдуло

Божий ужас –    Этот серый    Рапан

Нам кажется: мы здесь    Но мы давно уже – там

КАК БЫ ВО СНЕ

Не пошевелить    Во сне    Губами

Губы онемели    Стали    Белыми    Кубами

Выговорить    Слова    Не могу

С губ    Падает    Куб

Ворочаю кубы    С трудом    Но поднимаю

Как-то все    Иначе – явно    Понимаю

Весь в лесах    Как странное    Строение

Перестраиваю    Свое    Настроение

Но разбирая    Себя    И складывая

Штабелями кирпича    Работа адовая —

В груди    Разрастается    Небесная дыра —

Почему-то надеешься    На торжество    Добра

НА НОВЫЙ 1999

Над Парижем – ванна    Белая нирвана

Башню как обрезали    Дальше – все туманно

Бог не смотрит на Париж    Он залез    С ушами

Пусть свои проблемы    Все решают    Сами

А в Москве    Стоит зима    Ниже всякой критики

Дрызгалка –    Слюною    Брызгают политики

На экранах – дрыгалка    Что за действо деется?

Выключить    Наш мир    Никто не догадается

Слышишь    Вой из темноты    Вроде бы Россия там

Обступает лес толпой    Города пустые там

Здравствуй Кремль    Чертов торт    Каменный от давности

Будет каждому дано    По его же глупости

По его наивности

НАШ ПАРИЖ

Елене Кацюбе

Кролики и дети    Катятся    По набережной

Муж на роликах –    С беременной женой

Столько неба    Над высотами    Парижа —

Прогуляемся    И выпьем    Решено

Букинисты    Шкафчики    Открыли

Изучают их носы    Бержерака    и Гиньоля

Вместо книг –    Бутылки    Рюмки и стаканы

Сколько стоит    Выпить    Гюи де Мопасcана?

Славно!    Выпил бочку    Анатоля Франса —

Солнца ветра над Сеной! –    Полосатого шарфа

Слышно шуршат    От Барбеса    До Монпарнаса

Поезда    И в воде    Отражается месса

Гарсон в алтаре    Этой старой    Конторы

За столиками    Студенты    И серые химеры

Язык ползет из щели    Блеснули пивные амуры

Здесь вино «Борис Виан»    Говорят: «Ça va! Bien!»[6]

СЕРИАЛ

На пределе    Откровенности и    Честности

Оказался    В неизвестной местности

Зыблется    Меняется    Ныряй в нее

Норка спасительная –    Честное вранье

И в том    Что таитянка    Из Бангкока

А он – француз    Аэропорт    Разлука

Кубы и трубы    Встретились    Пейзаж —

Не сомневаюсь    Даже если наш

Фильм    Будущим своим    Я не торгую

Но эта жизнь    Как сочинишь другую!

Там на закат машины –    Как магнит

Универсальное    Нас всех    Переманит

Маньяк    И бренди    Видел что-то вронде

Как он ее    Размазал    По веранде

Жевать цветок    Свой ломтик ветчины

На сериалы    Мы обречены

ПРОХОЖУ МИМО

Какой-то негодник    Придумал мое сегодня

Знакомая улица    Снег    Какой-нибудь сводник

Избегая думать –    Скрипит –    О текущей минуте

Хотя она – вот    И реальна до жути

В какой преисподней    Сковали мое сегодня

И вот оно – зримо    Стена и подъезд дома

Овчарка бежит    Не твоя    Стороной прохожу мимо

Хоть подстрекает и жалит    Опять заглянуть    В эту жуть

Не вчера ли    Спешил задыхался    В квартиру

Где сегодня    В окне    Как солнце – слепую штору —

Прожгло твое фото    Где вместо улыбки    Дыра

«Твое завтра    Наступит вчера»

ДАЛЕКО У РЕКИ

На реке гудит    Целый день простоять    Как статуя —

Со стаканом ягоды    Вот и вся торговля «Собинов»

с верховьев

Солнце на излете    Окна отражают    Платок поправлю

У Николы звонят    Водочки возьму    На реке гудит

Как тут живут?    Одни козы    Да козьи платки на рынке

У забора лопухи    Селедкой пахнут    Вылиняло все

Зачем сюда приехала?    За памятью наверно    Пустое место

Здороваются все    А никто не помнит    Как тут живут?

Но если с колокольни    Крыши под гору    Полоса воды —

Желтая на солнце    Как обрезало    Черные леса

У бабки купила    Милиция ходит    Молчит пилорама

Живут и не ездят    Никто и не живет    Если с вертолета

ПРЕСТУПЛЕНИЕ

Небрежно сшита    Но складно    Живот

Вот – все отдельно    И пах    Рыжеват

Друг ее    Рычагами    Мослы

Побросать в кастрюлю    Будет суп    Для собак    Оба злы

Говорят    Такое    Поколение

Щука командует    – На построение! –    Это колония

На ферме    В казарме    В тюрьме ли    В лесу ли

Убила ребенка    Зато и косит    Глазами косули

Ищут с овчаркой    Серые листья    На тротуаре

Стою у подъезда    Лес – на просвет    Свет – в коридоре

Пусть исчеркают    Стрелами лист    Предполагая

Я – эта женщина    И тельце в помойке    И многое многое

другое…

ГОЛОС

Языком хвои    сосновых шишек

Говорила    Красавица    Марина Мнишек

Для русского    Уха    Грубо

Пше да бже    Из розовых губок

Пусть отрывисто    По-петербургски

Говорила    Анна    Горенко

Голос хрипловатый    И дерзкий —

Тонкого подобие    рисунка

Озеро Сосна –    В полосе тумана

Вспомнить    Голос твой    По телефону

Позабытый    Стон твой    В постели

Обрывает сердце    Удар виолончели

ДУШЕОХРАННИК

Чем дальше    Тем больше    На стенах зданий —

Это впереди    Шагает    Тень

Плетешься сзади    Нет не твоя    Поэт – старушка

Лицо    Блином    Завязано в узелок

Лампочка в тумане    Чужой    На пол – коридора

Тонут хозяева    Черная дыра

Лишь голоса    Из –    Другая вселенная

– Просто не верится –    В комнаты проходите скорей

После ухода    Никто не помнит

Черное что-то    Ушло из комнат

А сам-то где?    Мальчик качая ногой

В ботинке    Да был ли он?    Сидя на стуле

Душеохранник    Страшный напарник

Даже не смотрят    Клякса какая-то    Пьет – и вообще

Зеленую гусеницу    Увидел

На телефоне    Сморгнул –    И прошел

ВЕСНА НА СОЛНЦЕ

Так припекает лысину    Наверно весна там

Какая ж там буря    Если    Чувствует каждый атом!

Пленки пепла свиваются    И расцветают    Розой

Неслыханная гроза    Потрясает    Пламенной ризой

Луга и долины в горах    Засверкали    Воронками-лилиями

Там высоко    Пролетают    Архангелы-протуберанцы

Феникс родится    Сразу    Накрывает эфирными крыльями

Небо и Землю    Пчелы    Роение их на солнце

На солнце погода отличная    Выходят гулять    Спускаются

С багряных вершин    К озерам лавы    Прохлада

А если увидят    Бегущего    Солнечного зайца

Дождей раскаленных    Не будет    И ровное будет лето

ТОПОЛЬ

Липучки скинет    Листьями оденется

Свежие мазки    Выше крыш    В солнце

Сквозь дерево    Просвечивает    Дух

Реальность    Ощущает    Нас всех

И все мы    Чувствуем    Реальность

И в ней    Свою    Пирамидальность —

И ствол    И ветви    Лишь никак

Листочкам    Не раскрыться    На руках

СВЕТ ЗЕМЛИ

Свет вечером    Такой    От океана

Что небо    Освещает    Как ни странно

Свет от скалистых гор    От минералов —

Я видел сам    Как ночью    Засверкало

Массив лесов    Мерцающий чуть зримо

Туманно красное –    Над нами    На балконе

В Неваде вспучился    Грибом на полигоне

Вся мебель светится –    И гости    Незнакомо

МЫ

Все разное:    Лица    И слезы    И смех

Но есть    Единое    Во всех

И мне    Иногда    Представляется

На карте    В особом    Агентстве

Единое    Я    Составляется

Во времени    И    Пространстве

Ты    Тоже    Болеешь стихами?

И прозой    И даже плохими

Ты любишь жену    Я – внука

Повернись-ка    Сынку    А ну-ка!

Такая близость    Такое родство —

Чудовищно это    Одно    Существо

ИГРА

Там на гравии    Фигурка    Бонапарт

Треуголка    Раздает    Веер карт

Мне досталась    Вверх «рубашкой»    Дама пик

В автомате    Женский смех    Лязг и стук

Продолжаясь    Извиваюсь    Как червяк

Там в окошке    Достоевский    Пыль и мрак

Хочешь выиграть?    Ложится    Дама треф

– Извини    Но я сегодня    Нездоров

Чует стойло    мой мотор    Круче путь

Я полжизни    Пролежал    с кем-нибудь

Выключаю автомат!    Торможу!

И полвечности    Один    Пролежу

ЕЩЕ О ЛЮБВИ

Если бы    А мог бы    Нет    Конечно да

Не думаю    Возможно    Никогда

О ком он?    Обо мне?    Пустой заряд

Всё понимают    Но    Не говорят

Разделила улица    Толпа    Туман

Города    И время    И конец времен

Я-то вот он    А она –    Между строк    В стихах

Обнимаю    Пустоту    А оттуда:    Ах!

Два импульса    Два пульса    Два ничто

Лампочка    Зажжется    Ватт наверно сто

Если хочешь    Это    Жизнью назови

Что мы знаем    О себе    И своей любви!

СТИХИ О СПАСЕНИИ

Или спасутся все – или никто

Падает пламя    Кусками    На плиты ада

Вспомни    Отца молодого    Или деда

Все человечество    Не больше    Горошины

Бог всякого видит    И все мы    Грешны

Родные…    Детей уходящих    И внуков —

Разве не видишь    А сам ты каков?

Дремлет    Проснулась    Тревожится птица…

Нет!    Обязательно все    Спасутся

Убили в парадном    Вскрыл себе вены

Умер в больнице    Обыкновенно

– Ветрено    Сыро    Надень-ка пальто

– Брось!    Не спасется    Никто

ПЕРЕХОД

Шли мы    Пестрым сбродом    К серым пирамидам —

Пастухи и женщины –    Стали мы    Народом

Трудно двигаться    В метро    Быть одним из них

Как ужаленный сосед    Вскрикнул    И затих

Змейки желтые –    Огни    Стекла засверкали

Острый парень    Стал к дверям    Племенной мой корень! —

Будто мы    Несем ковчег    Вброд за Иордан

Все кричат    И ты кричишь    Копьям и врагам

Ангел смерти    За плечом    Гнет и гонит болью

Накатилось    Жар огня    Разлетелось пылью…

Странный мир:    кругом Москва    Брайтон или Минск —

В новой кожанке    Идешь    Крокодил и сфинкс

КОШМАРНИК

Красная трава    Красная скамья    Красный кустарник

Я не дальтоник    Не неврастеник    Я кошмарник

Весна    Прогуляться    В розовый парк

Садится    Солнце –    Малахитовый шар

Милая    Зеленая    Лицо такое злое

Изумрудные губы    Твой синий язык    Для поцелуя

В красной траве    Ты снимешь    Очки

Красное – в красное!    Зрачки – в зрачки!

А вы говорите    Что    Видите все иначе

Жалко    Незрячих    В зареве ночи

Как кузнечик    Я в тебя    Войду

Раскрывай    Зеленую    Манду

БРАТЬЯ

Чувствую    Знаю:    Не мое тело

Но понимаю:    Встаю    Со стула

Звяк металла    Всунул ноги    В тапочки

Блеск и треск    Перегоревшей    Лампочки

А как обнимала    Вся в мыле    Под утро

Будто рожала меня    Раздвигая    Сжимая бедра

Материнские груди    Их горечь    Губами лови

Но помню:    Губы    Не мои

Кто    Эти смуглые    Тяжелые дебилы

Под которыми – и над    Ты стонала    Любила?

Не знаю что звякало    Ложечка?    Пряжка ремня?

Но помню    Что вылезли все    Из тебя – и меня

ПАМЯТНИК

Есть – и кучерявому    Есть и маршал Жуков

Есть и утки    Есть и столп из грузинских букв

Везут из-под башен    Сановных больных

С кремлевской брусчатки    Сотрется память о них

Всегда буду жить    Продолжать    Не существуя

Любить    Понимать    Вспоминать    Будто бы живу я

В солнце    В ванной распевая    Бреясь поутру

Даже не замечу    Как умру

Не сохранилось    Несколько папок    буквально

Десять дискет    И – весь поэт    Если откроете файлы

Куда-то уехал    Но видели говорят

на площади Пушкина    Значит вернулся назад

Для диссертаций    Для публикаций    Для разговора

Если нет –    В Интернет    Там найдете Сапгира

Космическая война    На памятнике – имена

героев –    Нет и меня

Персть будущего    Всем предстоит    Семена ветер носит

Не сам осуществляюсь    Язык нас произносит —

Азартный сочинитель    Соавтор стихов моих

И вам поднесет    Анекдот    Или миф

ПРОВЕРКА РЕАЛЬНОСТИ. ДОПОЛНЕНИЯ

СУМЕРКИ

Ничтожество    Мошки    Скорей комары

Так много    Воздух    Серый

Чем больше    Тем ближе    Тончайшие

Лапки    Крылышки    Будто и нет

Кочки    Смотри не споткнись    Вода

Уколы    Легкие    Это Ничто

Признайся    Ты себя любишь?    Нет

Зудит    Подол приподняла    Где

Пятно    Розовое    Выше шелковых

Дай    Поцелую    Сразу пройдет

«Ладно    Перетерплю    Твой зуд

Понимаю    Так    Обозначаешься»

Надоел    Я же    Чувствую – любят

Дерево    Серое    Но любит Никто

Кустарник    Лишайник    А ты – комариха

И все носится    Старый    Седой комар

Жало    Прижалась    Что же там бьется?

Пастбища    Ходячие    Накрытые столы

А пустоте    Одно    Остается

Осознать    Не успеешь    Ловить налету

УРАЛ

Конь    Саврасый    Поскакал

Человек    Присел    Покакал

Забор    На холм    И кругом – вокруг

К реке    И на той стороне    Лесом

Где все?    На работе?    Горбыли и опилки

Бараки    Пустые    Все – на просвет

Там за проволокой    Конь Носится

Носятся    Призрачные    Луга

Перемахнул    Забор    Сквозь – колючую

Отсветом    Грива    Сквозит негатив

Рядом храп и топ    Что солдат?    Хочешь

по хребту погладить?    Врешь!    Не возьмешь

Щиплет траву    Переступает – Слышу

Седой и мохнатый    Возил и возил    В телеге —

Ноги    босые    Из-под брезента

В долине    На кочках    Одни номера

Доски слетают    Куски толи    Падают вышки

В отвалах трясет    Зараженную    Ржавую

От Белоречки    Тайгой    до Рудянки и дальше

Мертвая вода    Блестит –    Каньоны

И еще – Запах    Паленых    Тряпок

И еще – Кашель    Высоко сосны    Перебивает

Шум    И еще – доходяги    В тумане

Бродят и все не помрут       И еще – Горы

Картины строят    В яви    Такие чудные

Будто и впрямь    На другой планете

Мы и живем    На другой    Не зная

Беги    Из памяти вон!    Солдат

ПРОБЕЛ

Ну ничего    Как есть ничего    И быть не могло

Сквозит решето    Да я ли?    Это другой

Тот который я?    Тот совсем другой?

Проклятый Слон!    Переполох    И рушится посуда

Перекур    Кисть ведро и белый потолок

Поглядывая на небо    Со дна окопа

Отдыхая с милой    Бедро к бедру

Высунулся из облака    Монах    В невозможность

Знай свое место!    Назад!    Брысь!

Коммивояжер    Главное – тон    Убедительный

Нет тебя!    Слышишь? Нет!    Нет и не может быть!

Просто пробел    Пролита краска    Пустое место

Но тот    Который другой    И который похож

Ощущая себя    Не совсем я    Тем не менее мною

Повернулся    Живот к животу    «Люблю тебя»

Совершенно незнакомой    Выбрита подмышка    Смуглая

какая!

КРЫЛАТАЯ

Рыба    Расправила    Крылья

Падая    Кверху    Корнями

Грозное    Звездное    Плавает

Даже испугаться    Не успели

На скатерти    Белой –    Свечи

Вместо нас    Какие-то военные

И женщина    В форме майора

Совсем не похожа    И все же

Что едят    Что пьют    Что поют

Господи!    Сколько их!    И все живые?

Нет    (Пробегаю)    Стертые лица

Знакомые    А вот и мы сами

Нам оставлены    Сумерки    В зеркале

Кто оттуда?    Глядят    Неприлично

Вот какая    Жизнь    После прежней

Это и есть   Настоящая

В той – все люди    Иногда природа

Да и та – овраги    И леса бумаги

Рельсы дыбом    – Стальные аллеи

Стон стоит    А самих уже нет

Здесь Внимания    Никто – не обращаем

На подчистки    Помарки    Подмены

Кое-кто сквозит    Второпях    Небрежность

Миражом газета    Редеет и тает

И бегу куда-то    Ты меня зовешь    Мама!

Между грядок    Вперевалку    Несут меня ножки

Вьются плети    Желтыми боками

Хорошо малышу    В краю великанов

В РАЗБИТОМ ЗЕРКАЛЕ

Осколки    На полке    Сорока    Вертолет

Озеро    Синее    Здесь    На паркете

Выросли    Снижается    Ангел    Немолод

Смотрит    Как ползаю    Парусом    На животе

Как целуется    Половина лица    Губы    И небо

Сидя    На корточках    Зад    И трава

Дайте    Плеснулась    Хвойные    Рыба

Ветки    Сияние    Оба    Кусок сыроват

Рассматривать    Улица    Снаружи    В разбитое

Зеркало    Дома    Между    Углом

Предмета    Шевелится    Или    Событие

Треснуло    Смотрит    Весь мир пополам!

ПАРК РАЗВЛЕЧЕНИЙ

К нам в квартиру Фирма прислала Мастера, который починил и обил нашу входную дверь. Красиво и аккуратно. Оказался Физиком по профессии.

Физик    Дерматином    Обивает двери

Президент    Подняв капот    Копается в моторе

Полицейский    Террористу    Бомбу починяет

А поэт    Закрыв глаза    Законы сочиняет

Дети!    Сумасшедшие!    Аттракцион для вас

Сели –    И поехал    Белый унитаз

Гении летают    И –    Изобретают

В их руках    Идеи    Радужные тают…

Все! Прекращаем    «Движенье истории»

Трюмы задраили    Окна зашторили

Кого – на перековку    Кого – на переплавку

Уборку затеяли    Перестановку

Хотите    Вместо шляпы    Профессора наденьте

Кадиллак с отверткой    Копается в президенте

В полиции    Бомба    Допрашивает террориста

А поэту вовсе    Не осталось места

СТИХИ ЖЕРТВЫ ДОРОЖНОГО ПРОИСШЕСТВИЯ

Резко    Очерчены    Серебристый

отсвет    Но истинно    Хоть и не знаю

что это    Банка    Газета мятая

Лук и картофель    На подоконнике

Присутствие    Кто это?    Просто наглядно

Знак подает    Недоволен    Недаром

смущает    Все это    А главное: фото

Смяты в лепешку –    Сугроб    И капот

Господи!    Ногу вчера    Подвернулась

Падаю    Боже!    Меня застрелили

Хоть и не я    А другой    Равнодушие

Дежурный    Лежащее    Свет на обочине

И то что не выспался    Что собирался

к ней Белые волосы    Свет на подушке

смугло-покатое    Но все это –    Случай

Кровью промок    Не проснуться никак

ОДИНОЧЕСТВО

Наутро    Засветил экран    Компьютера

И горсть таблеток    Отблеск    И стакан

воды    И смотрит снег    Без ветра

Над вершиной    Слоями идут    Облака

Там за могилой    Черно    Горицветы в ложбине

Конечно родина    Грустит    Наверно на чужбине

Пустой Париж    Стеклами вывески    Потерялся

Все заблудились    Толпа силуэтом    Даже автобусы

Кстати полиция    Неба большой кусок    Тоже не ищет

Мальчиком лет семи    Светом – оттуда    Еду куда не знаю

Пальцем вожу    По стеклу    Давно это было

Мама с работы    Красивая    Жизнь вероятно    Была

ПАМЯТЬ

Вот об этом    Проникая    Не касаясь

И все глубже    Ничего    Не задевая

Самой сути    Пустота    Окаменела

Просто отношения    К этому    Дурак

Трое нас    Колеблюсь размыто

Руки    И призраки пальцев –    И тени

Резко повернусь    Побегу    Встану —

То и дело    От себя    Отдаляюсь

Жить вечно    Уже пробовал    Слишком —

Песок и песок    Даже фараоном    Надоело

В ноздри    Запеклись    Скучно глине

И ресницы    Ухожу    Этим облаком

А Всевышний    О котором    Там такое

Не помыслить…    Ночь    В березовой роще —

Ураган слепит    Треск вокруг    Ломаются деревья…

Что нам Время!    Не пристало    Не измяло

СВОБОДНЫЙ ВЫБОР

Стебель    Устало    Лицо    Поникло

Господи!    Где мы?    Там    Где небо

Неужели скосят?    Края не видно

Созрели    Волнуется    Жатва    Господня

Линии ладони    Растер    Просыпались

Покорно уходит    Нет!    Оборачивается

Начертано    Пред   Как же выбор?    Свободный

Визжат тормоза    На асфальте    Не ты

Только подумал    Уже убил    Последнее слово

Даже и двигаться    Просто задел

Пошло – Покатилось – Толкнуло – Упало —

Подбросило – Щелкнуло – Пуля – в груди!

Что остается?    Все остается

Ты умираешь   – Это мираж

Да оглянись же !    Все как и было

Выбросить стул!    Да на нем же сидеть нельзя!

РЕАЛЬНОСТИ

В некоем белом    Не ощущаемся

«В молоке? Живешь?    Ах ты бедненький!»

Знаками    Друг к другу    Обращаемся

Да видишь ли ты    Собеседника?

В синем    Все же линии    Угадываются

Отвернулась в сумерках    Глаза —

Смотрит на тебя    Тело скрадывается

Только вкус любви    И голоса

В черном вообще    Ходим ощупью

Несмотря на солнце    Несмотря

Что стоишь на сцене    И на площади

Прямо в очи    Ближнему    Смотря

Хорошо когда    Текучая вода

На вокзале    На асфальте    Очертания

время размывает    Тем не менее

быстро едешь    Память дорога

УЛЫБКА

Губы    Улыбаются    Ветер сорвал

Прилепил на столб    Как нарисовал

Трансформатор    Черная коробка

Красная    На черепе    Улыбка

Вспомнилось    как прежде    пряталась в усах

Жизнь была не сахар    Но стоя на часах

Покоряя высоту    Проводя анализ…

Говорят расстрелянные    Тоже    Улыбались

Раскопай    И посмотри:    щерятся останки…

Улыбались глядя    На пожар    Чеченки

Горит их добро    Скот кричит    из огня —

Их безумие    Смеясь    Лезет из меня

Улыбка гиены…    Улыбка орла…

Улыбка плевала…    врала и рвала…

А теперь выходим    Из кафе на двор —

Дышит водкой на снегу    И несет всякий вздор

СТИХИ НАПРОКАТ

Холодно    Сдувает листья    С газона

Толстая такая    Кишка-машина

В ужасе кошка    Белая    С черным

Сзади возникла    Мертвая    Зона

Рифму подыскивать    Кошке    Не хочется

Блохи на брюхе    Ворохом лезут

Листья в машину    Балконы поляки арабы

У русских – закуска    Гашиш и грибы

Толстая кишка    Втягивает    Кошку

С балкона – закуску    С дерева – «Рено»

Прыгают блохи    Это арабы

Поэт    Взят    Напрокат

МЯТЕЖ

Мир    Стал ничем    С незримых гор

Всю жизнь    Рассеивает    Светом

Мятеж и тьма!    И тот    Сапгир

Со мной    Беседует    Об этом

Что не владеет    Мышцей львиной —

Свою    Правой    Половиной

Под темным    Куполом    Гудят

Мозги    Там разум    Бьет в набат

Еще верна ему    Столица

Но закипев    Решила отделиться

провинция    И вся возмущена

Пропеллером    Вращается она!

Хоть в Управлении –    Маразм

Подшмыгиваешь    Правым глазом

Но крепко    Связан    Пуповиной

Твой разум    С левой    Половиной

И понял все    Верховный Генрих

Вокруг себя    Немногих верных

собрал    «На штурм ребята!    Ну!

Объединим    Свою страну»

Нет не понять    на мутном снимке:

Строения    Или обломки

Цветы    Из яркого лубка

Или Бог знает что! –    Из хлора    Облака

КРИК И ШЁПОТ

Отпусти меня!

Обнимая сжимая

Сама же кричишь:

– Отпусти меня!

– Прости меня!

– Не смотри на меня!

– Не кричи на меня!

– Скорее скорее

бери меня! —

– Говори говори говори меня…

Плавая    В прозрачной глубине

Шепчет    Глубина:

Ты – во мне

ПАМЯТНИК

Избуду свой век    Буду далее    Не существуя

Имя мое    Шевелить    Будто вправду живу я

Рифмы мои    Оглашать    Повторять

Будто    Боясь    Потерять

В чьей-то гортани    Чужим языком    И губами

Повторенный    Рождаясь опять    Дыханьем

Иное увижу    И буду жить    Как в своем

И опять    Лягу спать    В окоем – водоем

Кого-нибудь жду    Стоя в ряду    Под переплетом

Каждая книга    Надеется быть    И любопытствует: что там?

Черемуха?    Муха?    Когда же?    Когда?

Нарисуйте мне    Глаз и ухо    И скажите:    Да!

КАРТИНА

Деревянная рама    Крюк    Грубая изнанка —

Ткань холста    Углом горы –    Потолок и стенка

Лапки чистят    Усики    Хитиновое тело

Где-то    Сотым глазом    Видит: полетела

Таракан    На подоконнике    Не ты ли рыжий?

Или –    На газете    Рыбой свежей?

Смотрит    Перламутровый    И круглый

Куколкой    Одновременно –    Барби куклой

Но еще обидней    Таракан Как я жил    Живу я

Ждет трамвая    Над забором:    Туча грозовая

Зонт забыл    Расстроился    Тоже не резон

Таракан    Ушел    За горизонт

ТРЕТЬЯ ЖИЗНЬ

Первая –    22 года назад

Оборвалась инфарктом    Вторая —

Ночью    Инсультом    На пятое марта

В черепе    Грянули    Колокола

Снег и коробки    В окне больницы

Привыкаю    Учусь ходить

Говорить    Выговаривать звуки

Правой рукой    Ложку держать

В двух первых    Держал и не думал

В этой падает на пол – и все

Третья жизнь    Началась

Старый ребенок    Кому это надо!

Те же дворы    Стены    Бутырки —

Башня – темница    Екатерины

Если бы Рим    Или Иерусалим!

Новую жизнь    Начать эмигрантом

В климате теплом    И благодатном

И обязательно    Пенсионером

Так чтобы выжать    Из государства

Все что другим    Всегда доставалось —

Хлебные крошки    Как воробью!

В новой жизни    Не буду учиться

В жизни внеплановой    И сверхурочной

Буду учить    Не одобрять

Глазом по-птичьи    Косить

Мстительно стану    Ко всем относиться

Стану долбить    И долбить    Своим клювом

Знаю наверно    Никто не посмеет

Старого дятла    Не одобрять

Сам    Не люблю стариков

Кто разрешил    Доживать равнодушно

Быть неопрятным    И неприятным

И не стыдиться    Раскрытой ширинки

Вечно небритой    Мокрой щекою

Внука    Небрежно любить

СОБЕСЕДНИЦА

Не смотри на меня    С такой грустью

Вижу твой исток    И сразу – устье

За твоими берегами    (Знать не хочется)

Осень Больницу    И как оно кончится

Вижу всю тебя    Сквозь хрусталь    Много разных

Следующую жизнь    Ленточки    И праздник

Девочка – щепка    Глаза – во лбу

И твои потомки –    Целую толпу!

…Георгины    Астры    …Речью по-сорочьи

А зрачки    Поблескивают    Затаенной ночью

В yellow субмарине –    Погружаясь    На дно

При любом различии    Сознание одно

НА ДАЧЕ

Я вижу    Как моя    Кардиограмма

Вычерчивает    МАМА    МАМА    МАМА

И не машины    Люди сидя    Мимо

Проскакивают    Скорлупа    Незрима

За дачами    Не сосны    Чьи-то мысли

В закате    Просияли    И погасли

Там в блеске звезд    Встает    Бутылка водки —

И краем уха –    Гости    У калитки

И сразу все    Друзьями    Композиторами

Их женами    И чаем    И компьютерами

И спор и вздор…    Вдали    Во мраке белом

Возникло шумом    Утонуло гулом

РОССИЯ ХХ

Прадед – полковник    Поставили к стенке

матросы    Дед – большевик    На Лубянке —

в затылок    Отец    Подорвался в танке

Сына    Афганцы    Внука    Подонки

Проклята Россия    До седьмого колена

Но счастлива будет?    Ага!    Непременно

УТРОМ И ВЕЧЕРОМ

Арон    «Арион»    Тимирязевский

За метро    Будто был всегда    Рынок

Думает    Нищая перебежала    Синяя

С желтым    К беде    Пристает

Привезли    Убивать    Радуюсь

Азербайджан    Мешки с огурцами    В цвету

Забыл    Под навесом    Стараюсь

На цепь    Беспокоюсь    Товар

«Зной    Дерево    Где отдыхал…»

Зной    Дерево    Где отдыхал

Дали    Поэтому    Листья крупно

На глаз    Надет    Сквозной чехол

Там    Окантовый лист    Лепной

Вокруг    Скорлупы    Черепной —

Два негодяя    И гения    Совокупно

«Или спасутся…»

Или спасутся

Все    Спасутся все

Или никто    Даже думать    Редко случалось

Такой серьезный    Разговор    Почти не слышно

Ужас такой    С алтаря    Веет

Что Ты –    Ничтожество

СЛОВО

Из Слова    Прорастают    Все слова

Так за ночь    Появляется    Трава

В какую ночь    Блаженнейшей    Весны

Мы были    Произнесены?

ДВОЙНОЙ СВЕТ

Бледнеет мир    С незримых гор

Меня    Пронизывает    Светом

Который Свет    И тот Сапгир

Со мной    Беседует    Об этом

Знает ли бабочка    Сидя    На стене

Что она –    Свет и тень?

«Помни    Я жду    Стоя в ряду    Под переплетом…»

Помни    Я жду    Стоя в ряду    Под переплетом

Каждая книга    Надеется быть    И любопытствует: что там?

Черемуха?    Муха?    Когда же?    Когда?

Нарисуйте мне глаз    И ухо    И скажите: Когда

ФРАГМЕНТЫ

«Шлеп коровы    Скрип    Скрученной травы…»

Шлеп коровы    Скрип    Скрученной травы

Меж челюстей    Рогатой головы

Как на шарнирах    Ходит    Кое-как

Пятнистой шкурой    Обтянутый костяк

Один костяк    Стоит    Дырявый храм

Душе травы    Служу    Внутри по вечерам

Кузнечик

«Смотришь    Из кресла    У самых ног…»

Смотришь    Из кресла    У самых ног

Волны шипят    Заливая    Паркет

Где высились    Здания    Минуту назад

Косо стал    Раскачивая    Лодку    Океан

Выстрелил опередив

Вместо    Мечты    И поэзии

Ждут нас    Иллюзии    И фантазии

Пришла    И расхаживает    Кто?    Против света

Женщина    Которую    Видел    Когда-то

Там в коридоре    Наискосок

Волны шипят    Заливая песок

«Хруст челюстей    Сладкая кость…»

Хруст челюстей    Сладкая кость

Крыса    Оглядывается    Хвост

Тащится следом

ТРИ ИЗ МНОГИХ

За последние годы я написал целый ряд стихов, циклов и книг, в которых реализуются некоторые новые идеи, из тех, что давно мне не давали покоя и время от времени проявлялись в моих вещах. Кстати, как точно в английском языке, «вещь, дело, существо» – одно слово «thing». А «think» – «мыслить» немногим от него отличается. Вещь, еще вернее, живое существо – воплощенная идея. В русском языке эта философическая зависимость не так заметна. А для искусства не так важна идея, как то, каким образом она воплощена в материале и кто это сделал. Другими словами – мастерство, полутона, тонкости, впечатление…

Думаю, форма, вернее, форма выражения – это и есть идея в искусстве. Поэтому такими наивными выглядят все эти театральные и киношные инсценировки, например, «Войны и мира». Текст у Льва Толстого и есть суть его вещи в единственно возможном материале. Разве – если найдешь равноценный концепт. Как Федерико Феллини – не иллюстрации, а свое.

В свое время в начале 60‐х мне явились полуслова-полупризраки в отдельных стихотворениях. Как я теперь понимаю, я их услышал в разговорах по телефону, вообще в беседах близких людей, когда многое не договаривают – и так понятно, в таких простонародных сокращениях, как «док», «шеф» и так далее. И увидел: горящие вывески с потухшими буквами типа « ебель», разорванные пополам страницы журналов и газет, которые в кабинете задумчивости пытаешься прочесть и разгадать, о чем там пишут.

Летом 1988 года у подножья вулкана Карадаг и осенью в сосновой роще на Пицунде я сочинил книгу стихов «Дети в саду» по этому методу – окончания слов просто смывал прибой. Между словами возникали разновеликие пустоты, которые были заполнены некой незримой формой и смыслом. И слова угадывались почти сразу, потому что я старался разрывать и не договаривать слова, лежащие близко к центру языка. И в этом заполнении пустот читателем, начиная с первого читателя – самого автора, была неожиданность встречи и радость узнавания, похожая на ту, которая возникает, когда мы ожидаем и полуугадываем в окончании стиха рифму. Обычно в последний момент она конкретизируется. А здесь слово так и остается мерцающим между бытием и небытием.

Но тогда я не занимался теоретизированием. Я искал новую гармонию в языке, которую и находил. Я ее слышал в шуме и плеске моря, и стихи уносило, как на волнах. Думаю, не один я слушал море. Древнегреческий гекзаметр подслушан был слепым певцом у средиземноморского прибоя, я всегда был в этом уверен.

Другая идея давно занимала меня. Если стихи – это «музыка слов» с некоторой долей конкретности, там есть и ритм, и размер, и звучание, то некоторые законы симфонической и камерной музыки могут проявляться и в поэзии, и форма также. С начала двадцатого века русский символизм особенно воплощал это. Например, выражение невыразимого. Можно вспомнить «симфонии» Андрея Белого, некоторые стихи Иннокентия Анненского, например, «Кек-уок на цимбалах». Тем более «Сестра моя жизнь» – гениальная музыка, так удачно переросшая в стихи и звучащая там для нас. Аркадий Акимович Штейнберг даже узнавал инструменты: иной размер как смычок, размашисто летающий по струнам скрипки.

Луг дружил с замашкой

Фауста что ли, Гамлета ли,

Обегал ромашкой,

Стебли по ногам летали.

Обычно в классической музыкальной пьесе чередуются две темы, которые, развиваясь и изменяясь, рождают третью. Простой пример, и как бы сам собой напрашивался вывод, а не могут ли стихи быть чем-то подобным, так сказать, развивать политему. Несколько лет тому назад я решил попробовать написать два стихотворения в одном. Чередуясь, строки одного пронизывали строки другого, как пальцы скрещенных рук. Это было неожиданно, и слух легко и радостно улавливал это чередование в стихах. А на письме чередовались шрифты: прямой и курсив – и читались оба варианта одновременно. Я вспомнил удивительного поэта Ржевского (ХVIII век), у которого сонет распадался вдоль на две контрастирующих половины – тоже на два сонета, и потом читался целиком. Мне кажется, что стихи могут складываться из множества стихов, имеющих своим предметом самые разные лирические состояния. Но это, видимо, дело будущего. Я представляю такое: стихотворение из 12 строк, каждая – отдельное стихотворение. Что-то вроде этого, по-моему, я написал.

В прошлом году, перебирая черновики давно прошедших лет, я обратил внимание на несколько стихотворений, написанных в 1972 году.

«Утро на Мологе», «Слова». Эти стихи были записаны особым образом. Ничего подобного не было ни у кого в русской поэзии. Но не в этом дело.

Каждое слово или группа слов, записанная и произнесенная с Большой буквы и отделенная от других тремя интервалами, на слух – малой цезурой, воспринималось значительнее, чем обычное, и в то же время являлось элементом ритма, организующего стихотворение. Удобнее всего было строить строки: от двух до четырех слов. Конечно, нельзя было не заметить, что формообразующим элементом ритма у некоторых поэтов начала века тоже является слово под ударением или группа слов. Чтобы выделить это слово или группу слов и отделить их от следующих, Маяковский располагает стихи ступеньками. Таким образом появляются малые цезуры, которые акцентируют внимание на словах как на элементах ритма. При том группы слов имеют одно главное ударение, что приравнивает их к другим словам под ударением. На мой взгляд, в расположении стихов ступеньками наблюдается некоторая футуристическая механика – сдвиги строк как рычаги, я бы сказал, здесь проявляется понимание страницы как плакатного листа. Мне гораздо симпатичнее начертание слова как стихотворной строки у более поздних поэтов: у Асеева, у Кирсанова, затем, например, – у Холина, у Соковнина. Я и сам писал таким образом.

Здесь меня не устраивал сам рисунок стиха – ниточкой. Если изредка, довольно оригинально получается, а если сплошь – некий странный Китай. И притом ритм, это главное: после каждого слова – большая цезура, а я слышу малую.

Я решил, что возможно в таких случаях записывать стихи и нормальными четверостишиями и строфами. Вот так: от двух до четырех слов в стихотворной строке – каждое слово с большой буквы и отделено тремя интервалами от других. Сохраняется вид книжной страницы и как произносится стих, так и читается. При этом слово приближается к Слову, то есть к символу.

И вот оно – проступает. Не развязная ямбическая болтовня неоклассицизма, не театрально-ходульная речь футуризма, а вдумчивое неторопливое произнесение. Ни одно слово не проскользнет в спешке и не останется незамеченным. Каждое лишнее сразу заметно.

Это слово не прозы, а поэзии.

Вообще-то стихи можно писать разными способами, лишь бы хорошо получалось, поэты знают, стихи сами по себе – условность. Но в наш век, теперь уже оставшийся позади, поэзию неоднократно хотели сделать прозой, во всяком случае, чем-то совсем неотличимым. Недаром в последние десятилетия появились тексты, не стихи – и все же не проза. Поэзия застенчиво прячется в них – в текстах за прозаической маской и не рискует, боясь показаться наивной и смешной, говорить открыто. Я пишу новую книгу лирики. Мне кажется, такой способ сочинения, настаивая на поэтическом слове, снимает эту проблему. Главное, я рад размеренно и неторопливо дышать в этом ритме.

(И все-таки почему мы – художники – ищем новые образы, новые гармонии? И что, собственно, делать с этим непонятным отшлифованным морем предметом, который выбросил нам прибой на гладкий песок? (Так изобразил искусство Солженицын в своей нобелевской речи.) Мне бы хотелось привести здесь ответ, который я нашел совсем недавно в ранней статье о. Павла Флоренского «Пределы гносеологии», из его классификации памяти. Не буду говорить о памяти прошлого и настоящего, но к памяти будущего он относит наряду с предчувствием и другим – художественное творчество. Это разъясняет многое. Таким образом, чем дольше жива вещь во времени, тем больше в ней памяти будущего. Вот почему мы ищем и находим или, вернее, это приходит к нам – из будущего.)

СОБАКА МЕЖДУ БЕЖИТ ДЕРЕВЬЕВ

(1994)

ПЕРВАЯ СТРАНИЦА

Опережая пружина разжалась – жест

люк – приоткрылась скоба – соскочило

со стула который спина обязательно

брызнуло светом – стрелка зуммер

замер – и всё что на горке в парке:

подпорки и дырки и просто раскрашенное

расщепляясь пузырясь расслаиваясь —

с места вихрем туманно в хаос

шум и шумовка самовар и сам —

отсветы строили медные рощи

(вещи вообще) жили да были

птицы – половицы блеснул паучок

столбы – на дыбы! а мы вертикально

торчали которые – лес веток и грязи —

в окна и в небо – схватило подкинуло —

кирпичи и люди – летим и кричим

мысль словно лампа: сейчас уничтожимся

где мы? где они? где оно? – между тем

склоняется скользкое… чашка тень от лампы

качнулась поехала едва удержал

усилием мышц – огромные гипсовые

кусты облаками обваливаясь боги —

как мина на рынке – арбузы и головы

с пьедесталов катятся – потом собирай

это только первый: точка и тучка

шутка и шатко – камешек с краю —

уже привыкаю – как выдернет снова!

мой стул мне опора – бежит из-под ног

песок или образ из вечной пустыни

младенец рычит закрывая Книгу

белый свет на последней странице

аннигилирует в образе Льва

Книга – когда? – растеклась муравьями

каждую песчинку почувствуешь между

расстегнула блузку шагая трупы

даже улыбаются растерзанных – такая белая…

КОЛОДЕЦ

кровь на брусчатке – глядеть мимо дыма

Кремль триколор… а внизу на Манежной —

ментальная дырка куда мы проваливаемся

всей площадью челядью – чайная ложечка

не звякнет – неслышно и быстро – в стакане

но шар Телеграфа и цифры – в размыв

дрогнут заметно: машины и голуби

небо в копеечку – только держись!

женщины в лифте корячимся падаем

негр в красной кофте в тени небоскреба

– дай ему… дал – пятерку – зеленая

желтое с кепкой такси тормозит

все! проскочили и стали Нью-Йорком

ясно: здесь небо резче – и воздух

ух! океанский… живём в опрокинутом

коппер: на синем – звезда и у меня на ру-

каве – удивляя его проваливаюсь – время

ВЗРЫВАЕТСЯ – сам лоскутами – Германия?

наполовину Генрих наполовину смертник

наполовину стрижен лохмы седые торчат

панка пинком – в семидесятые (дальше!)

театр который топчут кентавры

в касках (как тень пролетаю) смотри: рука

темнеет желтеет когтистая… прежде

чем разлетелась из зеркала глянула

(как понимаю об этой реальности

не очень заботятся лобастая рыжая —

белым оскалом чужое лицо

здесь вообще пустота на лужайке

выстрижен угол пятно на хозяйке

ротвейлера – шкура надета небрежно

и в собачьей морде перекос – глаз

вывернут… снова влетают крыши

и тысячи окон в солнце февраль

не поручусь что не зомби не падаю

выдернутой рыбкой выброшенным из —

ВОЙНА И TV

кошка разинутая пятна буквы

не напоминает нет не понимает

лосины белые чужими – ноги

пятно расползается крови убит

певец голоса косматый не слышно

тоже разинутый красный – зеленым

фугаска пахнуло озоном со свистом

тряхнуло посыпалось нечем дышать

перед рассветом фронт молотило

рыжий кустарник – вижу: бегут

матерый неслышно волчица и молодь

подростки подробно подранки в овраг

…в крови по железу (мычанье рычанье)

врубаясь со скрежетом брызнула на панцирь

глаза заливает сон одолевает

рука намахалась и ноги скользят

за чаем беседуя (окна – крестами)

зимнею синью сумерки герань:

танк из горящего – смертью хлестали —

факелы выпрыгивали… звездочка герой

всё небо металлом светится мчится

волчица оскалится череп – фарфор

бетонные плиты размятых убитых

летят черепками просядут удар

погасло – и сцена танцуя мерцая:

нечистоты глина вода по колено

каски надоело! сказки балерину

как ударит белым! – в глазах негатив

коровник кривое комбайн силуэтом

фонарь – на дощатый (спать? не хочу)

водка – отрава… трясёт и ломает…

поле расстрелянных – в четвёртом часу

револьвер – игрушка

винтовка – с базара

пушка – потаскушка

минарет – недолёт

луч! ядовитое облако хлора!

но тление вернее – тяжелое как мёд

ПРЕСТУПЛЕНИЕ

…С перечисления: лодка тень термос

облако ветка – все вещи зловещи —

книга шнурок например – всё зависит от места

и ситуации если утопленница

звуки: мотора гитары журчание разговора

пятнами – солнце (может быть серо) скоро?

но отвернулся: лампа бумаги стол варианты

значит: босая нога – спящая? – шлепает лодка

да не хочу я присутствовать! что я – сыщик?

вижу: кровь на затылке… с бережка круто и – глина

там и рюкзак утопил… в солнце шиповник цветущий…

все-таки был и убил… угадал-таки сукина сына!

СЛОНЫ

встречая себя провожая – куда?

вообще оставляя на сквозняке

времени во времени – целый альбом:

здесь я в шапке там я голый – плачу но веселый

слышу топот за стеной по потолку

перья маска щелки – глазки папуас

что-то ты запаздываешь… не идет из будущего

протянул я руку – слиться не спешит

зеркало врет стекло не показывает

лысинка седины – ну-ка обернись —

мертвый зрак продавленное кресло…

но гудит там-там в саванне где-то там бегут слоны

ветки ливнем хобот пятки бивни —

месит пыль сбиваясь стадо как один слон…

там скорей в меня прыгай мой двойник и брат!

беды радости пустоты! отдаю! себя! вам!

ЧЕРНЫЙ КВАДРАТ

милое лицо – наезжает черный

аппарат – и вот левый глаз и абрис

лунный абрикосовый – теперь

лишь полоска светится – квадрат

отворяют дверь «здравствуйте» – и входит

белый треугольник – «что вам? кто вы? а?»

говорят оттуда но невнятно

сунулся: всё пусто и темно

и круги у нас появились в городе

на рекламе на экране в небе на воде

кружатся общаются гости и хозяева

сколько их сегодня! – шум и фейерверк

где же мы которые когда-то

праздновали жили? – не узнать уже:

треугольники круги круги квадраты —

пестрое слепое страшное драже

МАСТЕРСКАЯ

церковное здание желтое осень

входят иду через двор небо

вижу его со спины: лаковый

кузов – проносятся – там отражаясь

выпукло вдоль фасада зима каркают

две мерзлых доски капель оттепель

теперь – проходила она – предчувствие —

волосы наискось… ворон деревьев…

растрепаны сырость досада давнее

достает (к тому же не греет) к подъезду…

солнце ладонью – перила мешок

гипса – правительству – обрывок

газеты – дверь цинковая звонила

(до меня без меня или не было вовсе)

всегда вдали – темнота мусор

голая лампочка – в глубь коридора

…девичья грудь – даже задохнулся

сжал сжимаю с полок пустоглазые

белые смутно твои губы

боже! раздвинулись взял беру

головы голые торсы фанера

зимние окна не лезет воздух

пыль пахнет холод кубами на выброс

бутылки толпятся таков уклад

мастер глаз египетский живо

на все реагирует – между тем руки —

тяжелые вены черствых ломтя два

(сами из глины) месят и гладят

из каждой стены из любого угла —

желание радость отчаянье гнев

разбей эту форму – там черный от клея

фрагмент обнажаясь кричит: не могу!

построим леса и пробьем потолок

разобрана крыша – десять этажей —

насквозь – задрав голову снизу:

нет ничего но лихо придумана!

мы её – в синий голову белая

Зевс Джомолунгма – в белилах штаны

Гаргантюа смотрит Родиной – матерью

труба протекает «а! к девкам звони»

вытерев руки услышал: вскипел

чайник о ветошь седой и лохматый

сахар крошится сухари «присаживайся»

треснула чашка читает стихи

СПЯЩИЙ КЛОШАР

в коробку заполз и газеты шуршат

изморось на камне… свечу погасил…

как тепло и влажно в материнском чреве

красное в пакете – согреюсь изнутри

встречала махала крылом опахала

глядя из рая и негр нарисованный

падают розы когда запрокинутый

в кожаных диванах Лувра тишина

так всю зиму грелся на решетке метро

треснувшею фреской небритое лицо

ночью на скамейке нога как будто в гипсе

прощай ты улетаешь в мурашках и цветах

здесь всюду ангелочки высоких переплетов

столько стульев… кашель… спящие кругом

дождь и мрак пронизывает – будто сумасшедшие

проносятся машины – и Сена поднялась

на опушке парка камень спит без памяти

плещется все ближе – где-то у щеки

желтая как пиво казарму затопила

а ведь были лучшие мадам ученики

оттого что черный стеклами парадного

медный колокольчик за полночь швейцар

и когда ладонью снизу вверх от ягодиц

не дает ложбинка девушке уснуть

а когда дождались жалюзи и кровли

посыпались стекла – стреляет и спит —

из машины валится весь от крови мокрый

трудно просыпаться дымясь на мостовой

города и годы темные как воды

свесился спишь – головою в Париж

наклоняясь светится Эйфелева мама

и не понимаешь что с нее летишь

ПОПЫТКА ВСПОМНИТЬ

нет лишен взбираюсь десятый этаж

шелестит редакция бумага стареющая

деревья небо человек пейзаж

к тому же лыжник и в горах несущийся во сне еще

и когда несешься разбегаясь лыжня

под уклон пригнешься ветер обжигая

от испуга в стороны кусты – и звеня

текст в одно сливается – небо внизу

или вспомнить свет которым продувало

(не глазами но спиной – самостью самой)

гул воды овечья шкура тьма подвала

самородками в шерсти звезды – все забыл

далеко – плац… стой! стал перед гигантом

кто ты? ты – я! он – Гаргантюа

по Тверской везут фантом тайно под брезентом

и мигает синий знак… между тем в прооооовинции

грузовик подпрыгиваю в кузове по доскам

где подросток у пруда ряской или в тряской

яблоки конские (подернутый туманом)

к фабрике – выехала грохоча железом

в гору по булыжнику финский нож подаренный

братом уронил ищу всю канавы вброд

не блеснет (вода блестит) ива вся шевелится

…рыжего австрийца (пленный) лошадь под уздцы

вышел рано: уходили… ах как пахнет первый снег

вот и топчут ротой в общем весь рассыпался горох

вскочишь ночью – жаром свечи всполохи удары

отступаю до сих пор за Москву обоз

дай же вспомнить позаимствовать из —

дортуар постели мальчики (даже не из своей)

шепчутся как заяц утром свет и крик

стыдно! ты же взрослый и ухо горит

подобрал ключ открыл шкаф открыт

весь набит мешочки крупы жадно хруп-хруп

но предвидела записка злобствующей не-сестры:

БРОСЬ МЕРЗАВЕЦ! НЕ БЕРИ! – на столе труп

а когда под нары или вшей у костра

Гоголь умирающий – выблевать кусками душу

где уж тут разглядывать – «не моя сестра»

потроха дымящиеся на коринфской бронзе

пожирать свои…

ПОДМОСКОВЬЕ

собака между бежит деревьев

утро и снег к дальнему корпусу

жемчужное смотрит – сорока осыпала —

небо в березах – хлопья с окна

люди или радио – все равно проснулись

новый или давний – четче и светлей —

то ли прилагается то ли привыкает

когда просторно и много воздуха

идешь иду идет я вижу

видят меня: вот он – слабо любопытствует

к воротам автобус собака понюхала

тут была! где она! – сумка с теткой

снег упал в снег – и сразу приблизился

рокот – катер в марте? прямо на шоссе?

скорей электричка – и зеркало озера

вдаль рассекая она удаляется

солнце и фанера – сырость и шкафы

в пустующей ходят… щель на цепочке

Это уж осень: золотые шары

сунул конверт: «вам? почта»

«что бы это…» шарит «как всегда» очки

штемпель – захолонуло – сразу запотели

«так и знала» все темно… полотенцем вафельным

обтирался по утрам… в Крым еще хотели…

ржавчина окрасила (грузовик и выстрелы)

брусья эстакады – строили зека (когда-то)

в электричке душно – взяли бы да выстирали

всю эту толпу – сквозь туман закат

вот неярким парком толстый нос в ушанке

на крыльце по-прежнему крутятся хвосты

«света нет» «монтера нет» «срочно» «подождете»

век бы оставаться – уедем поскорей

СОЧИНИТЕЛЬ

куски идиот клеил реальности

вкривь-вкось – пейзаж на лицо —

лестницу на небо – вечер на утро —

радость на ужас – хохот на смех

а я оборачиваясь идет между

все примечая в солнце снегу

женщина голубь витрина медью

волосы – со смыслом просветы в толпе

прошла пролетел промахнуло проехало

шарфом губами веером перьев

и не успело – ветром смахнуло

что заставляет клеить и жить?

самоотверженно и – улыбаясь

ложку проносишь мимо лица

ни на монетку не ошибаясь

пальцы считать и считать без конца

помню вчера разговор электричкой

вдруг набежал из‐за сосен и дач

и развернувшись лодкой-моторкой

в снежное поле ушел по кривой

черная точка выросла волком

волк подбежал и виляет хвостом

и не успел разобраться я толком

вижу: приятель в поле стоит

окликнул – чужой… обознался в метели

платформа встречаю уходит в вагон

в городе комната – двое в постели

сжал – захрустели твои позвонки

лезут глаза твои в разные стороны

за ухо рот зацепился крючком…

клочья обрывки ошметки истории —

все расползается! – всю сочинил

СОСНЫ

сосны которые березы и ели

и сосны которые просто сосны

снизу худо-бедно все прорехи видно

а с дороги храмы – золотая кровля

с точки зренья дятла: лицом запрокинутым

кверху лапками лежу – неживой жучок

«быстрая работа! тороплюсь ребята» —

и мелькает дятел пестрой головой

здесь в лесах сосновых как в строеньях новых

тень и одиночество стены все тесней

тишина на кладбище шумом нерушимым —

и слышно: электричка бежит среди корней

сосны – Божьи нянюшки были вы вначале

Сашу или Мишу баюкали качали

китель нараспашку – дума на челе

так и тянет тело в землю на земле

было сухо – дождик где-то сверху прыгал

и тепло чадило хвойного настила

ладану подсыпать ягод свежих игл…

иконами – вершинами уснуть и умереть…

здравствуйте черные снизу и розовые

кверху барометры ветра – ветки

чернеющие отсыхающие – крючья

цепляющие синеву!

там от Самары к Саратову в голой степи

кривая татарин-сосна на песчаном

увале растет одиноко —

и хочет сочувствия

нигде ни плаката ни стойбища – пусто лишь

рычат на трассе КАМАЗы проносятся

их фары ночью высвечивая

памятник – но кому?..

нет ни местечка Господи где бы ни —

и вокруг в Переделкино вот они

только стань – и пустыня

выдохни – вот и храм

ЭМИГРАНТ

нет не верит не желает этой улицы

сердце бьется задыхаясь – тупик

на губах медный вкус погибели

обхватил булыжник – голову свою

а когда ничком в снег горячо и мокро

и еще плясал в зрачках осколок луны —

отворилась на балкон в помещичье утро —

и такое белое как иные сны

и было было продолжение что делал предложение

черный локон как живой а сама ненастоящая

у перил – вдали – стоящая

вот упрямица! (колонны) со склоненной головой

и тогда поставили носом к стенке

говорили строились клацали затворами

на известке – буквы брызги крови… Боже!

ты шагнул услышав как снаружи тело —

падает – толкнул дверь – и легко со звоном —

в авеню де Суффрен где платаны и небо

и такие большие ладонями листья

что вошел в свое кафе – даже не обернулся

двое переговариваются: крови-то крови

подошел официант – со стола вытер

трупами большой сарай доверху набили

тридцать лет здесь просидел над своим пивом

той России ты не знал зря не говори ты

лишь по-волчьи поседел скалишься небритый

все ты врешь… а вспомнишь ненароком:

чье-то имя вензель черный локон

ПОЕЗДКА ЗА ГОРОД

по Елисейским омары ползают

и публика тоже – с горы по полям

на электричку что с Белорусского

навстречу имперским орлам на мосту

мы с тобой по обе – длинных скамеек

ангары пакгаузы фирмы и фермы

скоро скоро выскочим окном в подмосковье

небо разливается строенья затопив

выбери – хочешь? – начало апреля

солнце и ландыши с той стороны

с нашей и стекла не отогрелись

наледь и сумерки створки в снегу

с той Шартр и Кельн стороны мы увидим

Рейн заблестит и на той стороне —

флаги… но с этой в Барвихе мы выйдем

полем проваливаясь брести по лыжне

с треском от двери доски с гвоздями

ты отрываешь – нетопленый дом

дым и войлок двое голые в бане

крики… роженица… радость… испуг!

вывернулся вылез явная нелепость

все куда ни глянь здесь на Гревской площади

вылеплено вымерено выдуто с любовью

даже загорелый фаллический багет

глазки наши – бусины перышками – лица

бежим по платформе последний вагон

под ногами палуба в воздух поднимается

откинулся в кресле упругая сталь

машут золочеными с моста Александра

над водохранилищем в небо унося

бройлерная скользкая выпрыгнула правда —

друг подругу ловит – все равно не вся!

ПОСЛЕДНИЙ СНЕГ

Памяти Бориса Пастернака

наст горелой коркой и прожоги в парке

войско отступающее – в панике снежинки

над траурным тортом березы офортом

ряд изваяний сугробы – гробы

занавес гуще бегущий вздувающийся

сарай на участке – вчера хоронили —

кристаллы ложились – в ограде товарища —

сквозь дождик частый на белое лицо

«они меня любили» зальдевшим проселком

«прошло и позабыли» в просторы шагая

«а я здесь прозябаю» оскальзываясь левой

размытая лиловость «но вывихнуть могу —

пространство и время» скольжу и еду с горки

навстречу кустарник – лечу распластавшись

на толстые прутья – и падаю снегом

касаюсь и таю – на черную воду

нет их и нет меня – шевелю не пальцами

есть я есть они – россыпью снежинок

глажу не щекою – целую блистая

ледяным натеком веющую влагу

Переделкино, 1994

ВЕСНА В ТЕПЛОМ СТАНЕ

удаляется спиной половина

леса не просох и на солнце

весь еще насквозь выстрел небом

слушаешь вдали прокатился

и когда стоишь пригревает

желтые в траве что и думать

хлюпая вода близко лето

сыростью в носках проступает

надышался и промок обрывком

вихляется капустница газеты

где рука и лоб из-под палых

с прошлой осени блеснут детективу

ржавая упрямая торчит она

дымно из болота всюду вылезли

унитазы проволоку покойников —

фантазмы по весне рождает лес

отражаясь белым в блеске ряске

целые кварталы вылезают

курицей пузырится лягушка

а зовут вокзалом и Москвой

БЕРЕМЕННАЯ МАША

блеснуло рука запах крови рожает

большие деревья сама лет пяти

в белой – ударило синим! – рубашке

тянет и мучает смеялась в тени

тебе и теперь смешно: как удав

налопался – рубаха до пояса – потный

наружу курчавится в небо вершиной

криком кричу проницая слепит

бежала бегу в большие ладони

отца – ах! – деревья переворачиваются

крышей и окнами вниз – и блаженно

дрыгая ножками летят на закат

Боже как больно! ты всё перепутала

осторожней! из шкафа вынимают супницу

сама идет фаянсовая! ложки ножи и вилки —

вот отчего так больно! сыплются из меня

ужо ухожу пора не удерживайте

двор пересечь нашарила заперли

там гости костюмы – с лица паутину —

идут из машины – смахнуть не могу

угол зубами стиснув подушки

угощая вином пролила мужчина

все-таки без радости просто по привычке

липкой и красной (светом) вся облита

скрипит веревка врезаясь в березовый

ствол и мечтам позволяет всей тяжестью

раскачиваясь любить его – ноги чертят

по траве и волосы висят из гамака…

тише тише Маша белого фаянса

потянулась к чашке – за два километра

еще дальше мама и отец – фигурки

ветром занавеска колени и живот

ПОМИНКИ

край стены крыса красавец пахнуло

холодом склепом букетик со скрипом

темный в тени – галуны золотые

– Ты куда? – Пошел ты… и ощупью вниз

толкаю – и сразу мечта всех поэтов

прозрачно навечно вот сверток проносят

косилка носилки кого вы ребята? —

такая трава и деревья и тень

да бросьте вы… длинные тени на белом —

скатерти – синим плодов и бутылок

для кого же сохнут с ветчиной и сыром?

гной корой коробится… неужто не придет?

и пилит смычок что еще сохранилось:

пчелы жучок – упоительный звон!

слетайтесь смотрите как небо и реку

закат нарезает на сотни ломтей

щепотью рис захватил боже! пальцы

окрашены красным смотрю: у соседей

руки по локоть… ноги полощет

в черном тазу… унесите кутью!

ТОПОЛЬ ЛЕТИТ

Памяти Арсения Альвинга

кисея ромашками перекати-поле

на просвет с балкона – ватой по паркету —

со спины касанием… хлопнут по плечу —

обернешься: Господи! середина лета

полдень Гулливером смотрит наклонясь

как снуют – и шляпа накрывает тенью

между крыш ущелье – вышла на балкон

«туча» – говоришь а это развернули плащ

встряхивают! пух метет в ноздри и глаза

вижу: у красавицы клок торчит из уха

уходи – не надо … в губы заползла…

веком подсиненным… зойливая муха

хрип контрабаса – мухи на мясо

звук виолончели – по-мужски колени

расставила так что смычком поперек

доску перепилит хоть пощады проси

сколько кубометров листьев – все шевелится

смотрит подросток: дворы и дворы

там драка, тут локти и волосы девичьи

тля мукою сыплется что ни говори

налипают гусеницы на стекло вагона

светом полыхнуло – маки по степи

так мчимся что небо – сказать не успеешь —

стоит неподвижно – просто губы разлепи

ДЫМ

дом дым седая проносит мимо

хворост сад еще голый картина

вполне мирная если бы дом из дыма

не поблескивал зловеще окнами на закат

зима во Франции – стоп! весна на Кавказе

старость писателя значит из детства видишь

прошел почтальон корявым лицом

смотрит крестьянин на красную майку

с моря треплет ее на веревке – крышей

небо очерчено резко (но это уже из других

воспоминаний) хотя почему здесь съемка?

мокрая рыба макрель – сползает лангуст на доски

если это не Греция или хотя бы Алушта

то на земле я не жил не бежал вниз по булыжной

круглой не пил бужоле не держал

руки пьянея твои от восторга Ницца

нет скорее всего пасмурный Балтики

день нет меня потому что я здесь – сквозь штакетник

белым и черным мелькает там на участке

юбка и блузка – сетка и сосны – мяч

то ли ушло то ли еще не вернулось – время

томит предчувствием жизни – шерсть одеяла

на свет иглами колют звезды

теплое эхо с гор – силуэт – Карадаг

ХУДОЖНИК

я – бородатое здание: брови очки и двери

рыбки – в аквариуме, буря – на чердаке

вытащил холст «ВОЗВРАЩЕНЬЕ ЭСФИРИ»

пыль оботру – видишь: факел в руке

так и живу: койка краски тряпье

лица мерцают зато одинок

охотник в кроссовках из лесу пришел

краплак или кровь и следы на полу

в двери стучат и в холст барабанят

руку как глину с земли подниму —

кленовыми листьями бабочкой станет

рисую на ощупь темно на свету

грифелем мягкий лицо проявится

штрихи и потертость – из детской свет

так притягательно мокрый и блесткий

сохнет при лампе ляпнутый цвет

из темноты ты меня разрисую:

ляжки на лбу и ступни на плечах

«любишь» «не любишь?» окно сотрясая

волны волос застилают Москву

(пока одевается) твой отпечаток

на простынях моих гипсом залью

крепкая вся – кукурузный початок

нате любите подмышку мою

дылды и дуры: «не знает натуры!»

хмуро: «неточность!» дыры: «подмена!»

белые стены картонных стаканчиков —

льется и льется красное из

обводы обвалы цветы и бараки

кисти вскрываясь как раки хрустят

рыцарь и царь – на груди моей знаки

троп мой – помойка а птица – дрофа

СЕНТЯБРЬСКОЕ УТРО

1

весна! ну конечно все ясно: весна

первый признак – облетают листья

легче золота сусального на жести —

на пруду где слава вся отражена

лишь хвоей топорщатся (нет не уверен

что правильно их называю) еноты?

в парке толпятся сплошь дикобразы

чуть зажмуришь – чешутся иглами шебурша

2

жизнь идет в основном к началу

детским глазом глядит сыроежка

кошка там кричит или птица

лица там сквозят или листья

неуверенность незащищенность

в каждом жесте своем в каждой мысли

ухватила понесла сойка хрипло

сам забыл о чем думал в орешник

станешь стану скоро младенец

как зовут орешник забуду решка

решка решка – и ночь и деревья

и луна и решетка веток и кошка

а потом не стало ни любви ни страха

пятаки погоны как назвать листочки?

ласточки? жена? мама? вспомнил!

это сойка кричит по-кошачьи в солнце

ЛЕЖУ НА ПЕСКЕ, НЕПОДАЛЕКУ ИГРАЮТ В ВОЛЕЙБОЛ, БОСЫЕ НОГИ ВЗРЫВАЮТ ПЕСОК, ДОЛЕТАЕТ И ДО МЕНЯ. ОТСЮДА СНИЗУ БЕГАЮЩИЕ ПАРНИ И ДЕВУШКИ КАЖУТСЯ НЕПОМЕРНО ДЛИННЫМИ. ПРЫГАЯ, ИСКАЖАЮТСЯ, КАК В ЛИНЗЕ. И ВСЯ РЕАЛЬНОСТЬ ЕДВА ВЫДЕРЖИВАЕТ

дом берег течет как муха

река я думаю не замечает

сетка мяч – шарах! ветка —

голые пятки – небо высвечивает

пленка – в разрыв! издалека блеснули

два окна мухой, ползет

рукой волосатая (шлепнул) сетка —

ячейки свободно проходят сквозь мяч

дальнейшее что на свет проявляется:

мухо – дом руко – мяч или как?

я летит но еще не коснулся

дом уполз а река взорвалась

КУДА СЕБЯ ДЕВАТЬ И ЧТО ДЕЛАТЬ С ЭТИМ ПУСТЫМ ВРЕМЕНЕМ?

пятница сошла с календаря

целый вечер протянуть – но куда?

спрятать в ящик? в карман пиджака?

перепрыгнуть в субботу – и шабаш?

полный семечек красными круг

светофорами площадь полна

не проскочишь – скрипят тормоза

указатель: о н а – это ты

бледные зеленым волосы луны

освещает ресторан: не она

глаз течет ни дня ни меня —

все обшарил – пустой календарь

ШЕЛ ШЕЛ ВДРУГ ОСТАНОВИЛСЯ

стулья столпились в полуподвале

слушают на всем пространстве пляжа

налету так и остался в воздухе на полувзмахе

провещать собранью гравия грянет эхо от камней

сколько стало зрителей – набежали облака

вышли на угол дома – высветились окна

солнце смотрит и не слышит – и переговариваются

кирпичи закат и чайки – море печень и душа

просто мусор! – смята и разорвана

крик такой что развалилась бронза

никого не слушают – сами все ораторы

сам оглох речей не слышу водопад в моей крови

СКОРЕЕ ЭТО ТЕАТР: ОДИН ИГРАЕТ ДВОИХ

…еще кровлей розовой на той стороне

небо светит крышей нувориша

видно из сарая: иду я

там хозяин – стукаются яблоки

перекликаются – полоса воды – через

с той зовут отголоски а с этой беззвучно

полусгнивший – свет – полузатоплен —

шляпа с удочкой – золото с черным

сам-то я давно – в Москву электричка

парк и пруд просветлел – опаздывает автобус

да и не ходят совсем! – хватит вам два Сапгира

сиротливые тени – рыбак – в дожде расточитесь

ЧАСТО ОКЛИКАЮТ ИЗ ПАРАЛЛЕЛЬНЫХ МИРОВ

«Генрих! Генрих!» – резко оборачиваюсь

«возвращайся вовремя!» – ничего похожего…

девочке по имени… а пасхально-синее

(небеса белесы) это нам – оттуда

снова обзываются… каркнула ворона

погружаюсь в поролон стена волдырями —

резина вздувается – трещины наискось —

здания и небо морщит словно воду

прорывает – жгучее и яркое – обертку

новые с иголочки и дома и люди

развернула девочка радуется: мама!

прежний Генрих с меня чешуей сползает

СТИХИ НА НЕИЗВЕСТНОМ ЯЗЫКЕ

ТРИНАДЦАТЬ НИОТКУДА

Стихи на неизвестном языке

1995

Разговор на языке, который я не могу понять

Марк Странд

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

СТИХИ НА НЕИЗВЕСТНОМ ЯЗЫКЕ

1

Наверняка это подготавливалось исподволь – там, в мозжечке, но произошло как-то вдруг. Как, откуда произошло, а может, произросло, неизвестно, просто я почувствовал, что моя рука, которая сочленена, а возможно, и выросла из моего плеча, иначе почему бы ей здесь болтаться вроде сломанной ветки, сама задвигалась по листу бумаги, выписывая какие-то значки. Как принтер компьютера. Я сообразил, что, наверно, это – послание, и вложил другой рукой в мою судорожными рывками двигающуюся руку черную авторучку. И вот на изумленно белом поле появились ряды значков, скорее всего – букв, слова, по-моему, строки на совершенно мне незнакомом языке. Я взял листок, поднес его поближе к лампе – и ничего не смог прочесть. Это были стихи, я видел. Рядом стоящие строки заканчивались подобными знаками, можно было понять, что это рифмованные стихи.

Сказать, что я ничего не ощущал, было бы неправдой. Это была тень чужого, нет, не чужого, какого-то постороннего вдохновения, чувства искреннего и возвышенного. Я почувствовал даже удовлетворение, когда— не скажу, что перечитал, а пересмотрел исчерканный листок, и понял, что стихи определенно удались. Но чем, чем это стихи? Никаких картин мне тоже не представилось, слишком издалека. И что за поэт? Какое он имеет ко мне отношение?

Догадка пронизала меня, как укол. Скорее всего это тот же я, но существующий совсем в другом мире, который ему представляется, естественно, как и мне здешнему, нормальным и будничным.

В какой-то момент он меня почувствовал так остро, что произошел контакт. Он ощущал всю неповторимость его реальности, всю драгоценность его бытия, он был поэт, он писал стихи. И, соединившись с ним, я тоже все почувствовал, как впервые, всю свежесть снега, уступающего с легким хрустом моим еще теплым, только что из дома, ботинкам. Серый одинокий листок на голой березке. И все, все. Он там прогуливался возле, может быть, своего Дома творчества где-нибудь в однозначной Переделкину местности – и не береза это вовсе была, и не снег, а я понимал, что – снег и береза. Он про все это сочинял, а я сидел в Москве и записывал их (даже лист бумаги побледнел, не привык к такому).

Вообще, мир теперь представляется мне толстым слоеным пирогом, где каждый слой – новая реальность. И возможно, где-нибудь носят не одежды, а дожди, и вместо лица – носатая птица. И соитие называют «выпить кружку пива» или «смять простыни», если есть там пиво и простыни, но, наверно, там есть то, что соответствует и пиву и простыням – и многому-многому другому, поскольку там есть поэт и стихи.

Таких «меня», я думаю, множество, но каждый сидит в своей реальности, непрозрачной, как скорлупа ореха. А если орех случайно трескается, сознание успешно защищается от всего нового, невыносимого, от этих обликов, отсветов, чудовищ, просто переносит на них все признаки прежнего, привычного, нормального, своего. Называет его дядя Вася, а это настоящий динозавр.

Но вот произошло чудо: рука моя, минуя сознание, рисует свои стихи, мой невозможно далекий «я». Вот, я поставил тебя в кавычки, но ты-то живешь безо всяких кавычек и готов поклясться, что настоящий – это ты, а я – твоя туманная проекция. Вдаль ощущение, почти просто предположение.

Но я-то слушаю, не слыша, эту невозможную радиопередачу. Время от времени я записываю то, что слышу, не слыша, чувствую, не чувствуя, что пишу, не понимая ни черточки. И на что-то это похоже. Я клянусь, это похоже на загадку всей нашей жизни. Поэтому в один прекрасный момент диктор произнесет своим поставленным голосом: «Дорогие радиослушатели!..» Нет, скорее всего: «Дорогой радиослушатель, наши передачи на такой-то волне прекращаются». И потом сколько не крути ручку настройки, не переключай с диапазона на диапазон, там в эфире – только писки, шорохи и широкое эхо.

2

Мне бы хотелось, чтобы на эти тексты не смотрели, как на орнамент, как на визуальные словесные почеркушки, которые подчас рисуют предметы, лица, пейзажи или бегут поперек всей картины иного художника-концептуалиста. Разве вы не чувствуете, что это слова – длинные, короткие слова, которые выстраиваются в стихотворные строчки, рифмуются, повторяются, и не беда, что их невозможно произнести, прочитать, полнота содержания очевидна.

Любой текст – это не только знаки, прихотливо рассыпанные, словно бесконечные бусы какого-то дикаря-филолога. Это особым образом зашифрованная энергия, которая содержит в себе более, нежели она может сообщить, как информацию и эмоцию. Есть неопределенное необъяснимое, но совершенно особенное сообщение для каждого данного текста, независимо от того, что он значит и как расшифровывается в системе данного языка.

Так и в нашем случае. Во-первых, мы привыкли воспринимать таким образом написанные и расположенные значки с некими вариантами повторов, как буквы, слова и стихотворные строчки, и благодаря нашей некоторой искушенности так их и видим. Просто мы их не можем прочитать, как какой-нибудь малоизвестный африканский или доисторический язык. Конечно, можно представить, что стихи написаны на этом доисторическом языке, и успокоиться. Видно, что стихи, и, возможно, найдется переводчик, который знает этот язык и переведет нам стихотворную пьесу хотя бы как подстрочник.

Но дело в том, что это какой-то непонятно какой язык, во всяком случае, он открылся автору по наитию, и сам поэт или как его называть – «воспроизводитель», «живой факс» – не может прочитать и перевести достаточно внятно то, что он сам начертал на бумаге.

В свое время в Первом послании к Коринфянам апостол Павел писал: «…Ибо кто говорит на незнакомом языке, говорит не людям, а Богу, потому что никто не понимает его, он тайны говорит духом. А кто пророчествует, тот говорит людям в назидание, увещание и утешение. Кто говорит на незнакомом языке, назидает себя, а кто пророчествует, тот назидает церковь». Посему Святой апостол, конечно же, желал, чтобы Коринфяне больше пророчествовали, нежели говорили на незнакомых языках. Между тем поэзия по сути своей всегда стремилась говорить на незнакомых языках или «тайны говорить духом», точнее не скажешь. К сожалению, для назидания и увещания стихи не пригодны, и поэтому, если быть последовательным, то совершенно очевидно приходишь к текстам на «незнакомом языке».

Но люди по природе своей не могут не пророчествовать, не стараться изъяснить неизъяснимое. И поэтому у моих текстов появились переводчики. Кстати, первым был я сам, отчего и произошли эти пространные автокомментарии. Вторым был лингвист-полиглот Вилли Мельников, который со свойственным ему энтузиазмом написал вольные переложения, скорее медитации, на мою небольшую книжку стихов «Тринадцать ниоткуда», назвали мы его тексты «медитанцами». Мне кажется, уместно привести здесь эпиграф к этой книжице: «разговор на языке, который я не могу помнить» (Марк Странд). Таким образом, появление этих текстов может быть отнесено к генетическому коду, к памяти – до рождения и к прочим пока еще довольно туманным вещам. Вот один из «медитанцев» Вилли Мельникова:

По львиной гриве поплыву струистой

к развязкам зебро-тигровых полосок,

где след копыто-когтя свеж, неплосок,

где тупоклычья наняты ланистой

и глохнет глоссолалии отголосок.

Еще один поэт решил себя попробовать в переводе стихотворений, совершенно непереводимых, – это Владимир Ломазов, с некоторых пор живущий в Германии. По его словам, он почувствовал стихи, которые я ему передал и над которыми, как я понимаю, он не раз медитировал, как чисто лирическое высказывание, вот один из его «переводов»:

было ли —

выдохнуло слово —

олово вымахало

облако – облако

было ли

было ли

воздуху воздуху

высохла гортань

высохла гортань

по воде что посуху…

Таким образом имеется не только текст на «незнакомом языке», но и переводы на вполне знакомом, то есть создана нормальная литературная ситуация. Из чего не следует ли, что отношение к литературному тексту надо менять коренным образом?

1995

ВИЗУАЛЬНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

СТИХОТВОРЕНИЕ НА МАНЖЕТЕ[7]

ИЗ ЖУРНАЛА «ТРАНСПОНАНС» (1987, № 36)

НА ПЕСКЕ У МОРЯ

ВЕЧЕР В ЮРМАЛЕ

ИЗ ЖУРНАЛА «НЛО» (1995, № 16)

БЫТИЕ

СОНЕТ

ПИСЬМО НАСЕКОМЫХ

ЗИМНИЙ ДЕНЬ С ЛЮБИМОЙ

СЛОВОРИСУНОК

1. ЛЮБОВЬ ЗРЕЛАЯ

2. ЛЮБОВЬ ГЛУБОКАЯ

3. ЛЮБОВЬ – ПОЛЕТ

ИЗ ЖУРНАЛА «СТЕТОСКОП» (1996, № 13)

ИЗ ЖУРНАЛА «ЧЕРНОВИК» (1997, ВЫП. 12)

О СТРАХЕ

ПОДОБИЯ

ТАКТИЛЬНЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ

(1989–1999)

I. ПРЕДШЕСТВИЕ СЛОВАМ (ДЫХАНИЕ АНГЕЛА)

(1989)

МОРЕ В РАКОВИНЕ

(шумный долгий выдох)

(шумный долгий выдох)

(шумный долгий выдох)

(шумный долгий выдох)

(шумный долгий выдох)

(шумный долгий выдох) и т. д.

ПОЭЗИЯ

ловлю воображаемую муху

поймал в кулак

подношу к уху

так тонко звенит —

не слышно даже

КОНЕЦ СВЕТА

(вдох)

свет

(выдох)

конец света

ТРЕПЕЩУЩИЙ КРУГ ИСЧЕЗАЯ ВО ТЬМЕ БРЕЗЖИТ НАСКВОЗЬ

(поцелуй свое дыханье)

(поцелуй свою мысль об этом)

(поцелуй свой поцелуй)

РОЖДЕНИЕ ПТЕНЦА

(сложив ладони кругло «яйцом» поднеси ко рту

и легонько согревай их своим теплым дыханием

пока не почуешь: там шевельнулась жизнь)

(раскрыв ладони «крылышками» выпусти ее —

и подуй вслед «счастливого пути»)

ТЫ

вдохни себя

выдохни себя

вдохни себя

выдохни себя

вдохни себя

выдохни себя

вдохни себя

выдохни себя

вдохни себя – как ты вырос

выдохни себя – ты бесконечен

МАРТ В ГОРОДЕ

(вдох с упоением)

(выдох – не понял)

(радостный вдох)

(выдох – опять не понял)

(вдох с ожиданием)

(выдох – что-то неаппетитное)

вдох – задержать дыхание)

(выдох с отвращением)

(вдох с изумлением)

(выдох со спазмами)

(вдох – глаза на лоб)

(выдох с рвотой)

ЖЕЛАНИЕ – ПЛАМЯ

(3 резких выдоха вниз)

(3 сильных выдоха вверх)

(3 бурных выдоха —

вправо

прямо

влево)

(один длинный выдох —

со свистом

вверх в небо)

ПРЕОБРАЖЕНИЕ

(такой глубокий и тебя расширяющий вдох —

вдохни в себя весь мир)

(осторожно

выдохни лишнее)

(вдохни

новую атмосферу)

(выдохни

мир обновленный)

(и теперь вдохни его

простирая руки

окрыленный)

ЧТО ЭТО – ЖИЗНЬ?

(глубокий вдох —

выдох мелкими порциями

до «ничего не осталось»)

ГЛОТОК СЧАСТЬЯ

(вдохнуть как можно больше

и проглотить)

(вдохнуть еще полнее —

и проглотить)

(вдохнуть еще сколько можешь

и еще сверх того —

и проглотить)

(вдохнуть совсем чуть-чуть

и попробовать на язык

разжевать

и проглотить – очень вкусно)

ПОГОНЯ ЗА СОБОЙ

(учащающееся дыхание —

ступеньками вверх)

(затаить дыхание

на вдохе)

(выжидающий

выдох)

(учащающееся дыхание —

ступеньками вверх)

(затаить дыхание

на вдохе)

(разочарованный

выдох)

(учащающееся дыхание —

ступеньками вверх)

(затаить дыхание

на вдохе)

(полный выдох —

облегчение обморок самоуничтожение)

ТЬФУ

(глубокий вдох – затаить дыхание)

тьфу!

тьфу!!

тьфу!

тьфу!!

тьфу!

тьфу!!

тьфу!

тьфу!!

тьфу!

тьфу!!

тьфу! тьфу! тьфу! тьфу!

тьфу!!!

(вздох) – о Господи!

ВЫСОКО-ВЫСОКО

небо!

(затаить дыхание)

там высоко-высоко

(привстав на цыпочки

вдохнуть вышину)

– п т и ц а !

(легко-легко почти неощутимо —

выдох как парение в небе)

ДУХИ

(легкое дуновение) – чье-то присутствие

(еще легче) – здесь и другой

(3 раза коротко дунул) – «здравствуй»

(3 раза втянул в себя воздух) – «вот ты где»

(счастливый выдох) – «я тут и мне хорошо»

(блаженный выдох) – «мне тоже – мы рядом»

(удивленный полувдох) – «это кто?»

(еще короче) – «чужой!»

(презрительный выдох) – «телесный»

(резкий выдох) – «летим – нас подслушивают!»

БЕЗДЫХАННАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

(глубоко вздохнуть – протянуть руки —

и шагнуть вперед – и вы уже там)

(вы пытаетесь выдохнуть – напрасно

эта реальность выдоха не принимает)

(отступив выдыхаете —

все в порядке)

(вдох – выдох) – как странно здесь

можно дышать свободно! (вдох)

(снова

шагнули в «это»)

(пытаетесь тщетно выдохнуть —

здесь нет ничего что возможно вдохнуть)

(отступаете снова —

облегченно вдыхаете) – хорошо-о-о…

(но вы уже побывали там

где нет дыхания)

ВЕТЕР С ХИМЗАВОДА

(вдох через нос) – что это?

(выдох в сторону) – тухлое яйцо?

(вдох через нос) – тухлое яйцо

(выдох в сторону) – хорошо бы выдохнуть всё

(вдох через нос по ветру) – тухлое но кажется терпимо

(выдох по ветру) – не помогает

(ни вдоха)

(ни выдоха)

(ни вдоха)

(выдоха)

(не дышу) – хорошо бы так вечно

(не дышу) – но уже невозможно

(осторожно вдох) – только не дышать носом

(долгий выдох) – ффф-ф-у-у!

(обреченно вдох) – не дышу носом

(долгий выдох) – ффф-ф-ф-у-у

(вдох) – пожалуйста

(выдох) – привыкаю

(вдох) – отлично

(выдох) – живой

ЛЕСТНИЦА НАВЕРХ

(читать снизу вверх – прижав стетоскоп

к левой стороне груди)

(вываливаясь в окно) – а–а–а–а–а–а–а

8 этаж: (в полуобмороке) – сейчас сейчас

(выдох) – да! да! да!

(вдох) – в пластике нечем дышать

(выдох) – весь выжат как лимон

(вдох) – хватаю воздух как рыба

(выдох) – скоро конец этой нелепой истории

(вдох) потерпи потерпи

7 этаж: (тяжкие вдох и выдох) – как молот в висках

(выдох) – пощади меня Время пощади

(вдох) – задыхаюсь! мое сердце сердце

(вдох) – как верблюд

(вдох) – как насос

(выдох) – весь взмок

(вдох) – зачем это мне?

6 этаж: (часто-часто) – в ушах стучит

(выдох) – кто меня гонит?

(вдох) – еще держусь

(выдох) – зачем я сюда полез

(вдох) – ну еще немного

(выдох) – вперед к далекой вершине

(вдох) – возьмем высоту

ЧУ!

воздух дышит

за стеной дышат

голуби дышат на крыше

крыши дышат на солнце

листья на солнце дышат

дышат мысли

а это дышу я

а это не дышит покойник

ветер эфирный дышит

ДОМОВОЙ

(хриплое дыхание)

(мучительный храп)

(детский всхлип)

(резкий выдох) – хук хук хук

(притаился)

(слышно – дышит тихонько)

хук! – (пальцем – там!)

хук хук! – (нет! в другом месте)

(слышно – дышит)

(зашлепал по полу – мягко как ладошками)

1, 2, 3, 4… (шлепки)

1, 2, 3, 4… (шлепки)

1, 2…         (шлепки)

1…             (вдох – затаился)

(короткий пугающий выдох) – х-ху!

(короткий пугающий выдох) – х-ху!

(кряхтит) – кхе кхе

Х – английское – простой выдох

МЕНТАЛЬНЫЙ КОРИДОР ВО ТЬМЕ

(задумчивый вдох

и выдох)

(покачивание головой: вдох —

нет входа)

(покачивание головой: выдох —

нет выхода)

(вдох размышляющий

выдох)

(вдох озадаченный

выдох)

(вдох —

остановка на полпути)

(выдох —

забрезжил выход)

вдох – вход

выдох – выход

ЛАБИРИНТ

вход – выход

(вдох – выдох)

(вдох)

(выдох)

(вдох)

(выдох)

(вдох)

(выдох)

(затаился)

чук-чук (постукивание)

(вдох)

(выдох)

(вдох)

(выдох)

(вдох)

(выдох)

(затаился)

(вдох)

(выдох)

(вдох)

(выдох)

(вдох)

(затаился)

шлеп-шлеп

(пошлепывание как бы ощупывает стену)

(вдох – выдох)

(вдох – выдох)

(вдох – выдох)

(вдох – выдох)

(выдох)

(выдох)

(выдох)

(выдох)

(выдох-выдох)

(выдох-выдох)

(выдох-выдох)

(затаился) тук-тук

тук-тук

(легкое испуганное дыхание):

вдох выдох вдох выдох вдох выдох

(затаился)

выдох-выдох-выдох

выдох-выдох-выдох

выдох-выдох-выдох

выдох-выдох-выдох

выдох-выдох-выдох

(затаился: дышит почти неслышно)

(все читать в обратном направлении – снизу вверх)

ВОДКА

хороший глоток

шумный выдох (с отвращением)

вдохнул кажется чертика

с удовольствием разжевал

длинный глоток

шумный выдох – (не понял)

вдохнул целую толпу рогатых и хвостатых

жую – изо рта торчат хвосты

очередной глоток

шумный выдох – черти сыплются на скатерть

на окружающих

стряхиваю с себя

с соседки

СОН

(вдох через нос)

(выдох) – спокойно

(вдох через нос)

(выдох) – спокойно

(изумленный вдох) – зевуак!

(испуганный выдох) – куваак!

(частое дыхание по-собачьи)

(затаился)

(судорожный вдох) – зевуак!

(выдох в ужасе) – куваак!

(частое дыхание

чаще-чаще)

а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а

ОБРЫВОК БУМАЖКИ ЛЕТАЕТ ПО КОМНАТЕ

(подуло из форточки) – колыхаясь слева вверх

(там – в глубине приоткрылась дверь) – правая влево

(дверь захлопнулась) – дернулся вниз вправо

(снова задуло) – поплыл вверх

(в комнату штиль) – опускается вниз влево

(кто-то прошел в коридор) – затанцевал поднимаясь

(из‐за стола наблюдаешь) – опускается неторопливо

(комната наполняется тишиной) – парашютик парит над

столом

(полная тишина) – пустота стоит над столом

(легонько подуло) – дернулся взмыл и тем самым

обнаружил себя

(дует из форточки) – затанцевал слева вверх

(дверь отворилась) – сквозняк вытянул в коридор

ПОГЛОЩЕНИЕ

(вдохнул) – образование

(выдохнул) – бразование

(вдохнул) – азование

(выдохнул) – зование

(вдохнул) – ование

(выдохнул) – вание

(вдохнул) – ание

(выдохнул) – ние

(вдохнул) – ие

(выдохнул) – е

(вдохнул) – !

(выдохнул)

КОНЦЕРТ

1

(вдох)

(выдох)

(слушаю себя)

(вдох почти неслышный)

(выдох совсем неслышный)

(слушаю себя)

(вдох со свистом)

(выдох с кашлем)

(слушаю себя)

(вдох со звуком)

(выдох с зевотой)

2

в комнате слушай

звуки в коридоре

в комнате слушай

звуки на улице

в комнате слушай

звуки в городе

в комнате слушай

звуки в полях

3

окно в облаках – приманивают душу

(вдох – губы дудочкой)

(выдох – губы дудочкой)

щекочут душу

(вдох сильный с присвистом)

(выдох мелкими порциями) – а, а, а, а, а

гребенка – просеивают душу

(вдох сквозь зубы)

(выдох сквозь зубы)

пощипывают струны души

(глубочайший вдох)

(медленный выдох со стонами)

душу ночью гонят сквозь чашу

(по-собачьи дышать

часто-часто)

упустили дичь

(выдох-вдох)

(выдох-вдох)

ОТКРЫТИЕ

– салфетка – (вдохнул)

(выдохнул) – чушь

– розетка – (вдохнул)

(выдохнул) – чушь

– селедка – (вдохнул)

(выдохнул) – чушь

– розовая пятка – (вдохнул)

(выдохнул) – чушь

– красивая открытка – (вдохнул)

(выдохнул) – чушь

– мысль прозетитка – (вдохнул)

(выдохнул) – чушь

– чушь – (вдохнул)

(выдохнул) – мысль неофитка

– чушь – (вдохнул)

(выдохнул) – облицовочная плитка

– чушь – (вдохнул)

(выдохнул) – красивая мулатка

– чушь – (вдохнул)

(выдохнул) – резиновая утка

– чушь – (вдохнул)

(выдохнул) – подобие порядка

– чушь – (вдохнул)

(выдохнул) – садовая грядка чья-то оглядка

цветущая ветка метеосводка рыбка улыбка будка

пипетка кровавая матка фоторазведка клетка

накидка шведка взрывчатка лауреатка лесопосадка

рельсопрокатка – весь мир если кратко

СПЕКТР

– синее (вдох)

(выдох) – зеленое

– зеленое (вдох)

(выдох) – коричневое

– коричневое (вдох)

(выдох) – желтое

– желтое (вдох)

(выдох) – розовое

– розовое (вдох)

(выдох) – красное

– красное (вдох)

(выдох) – черное

– черное (вдох)

(выдох) – белое

ВЗДОХИ

(вздох) – этот – частый гость

(вздох) – этот грустит беспричинно

(вздох) – все время что-то тяжелое носит да еще на верхние

этажи

(вздох) – пессимист: «что-то будет что-то произойдет»

(вздох) – «а! все равно» – этот беззаботный – и все куда-то

убегает мыслью

(вздох) – а этот со всеми примирился

(бздох) – этот извините буквой ошибся – был Вася стал Бася – была ворона стала борона – был просто вор стал темный бор

РОЖДЕННЫЕ МНОЙ

(выдох) – в воздухе обозначилось некоторое количество

странных фигур

(вдох) – в колеблющемся облике их замечаю нечто общее

(выдох) – проясняясь переговариваются – о чем?

(вдох) – затуманились

(выдох) – как будто ссорятся

(вдох) – смотрят на меня

(выдох) – собираются сгрудились их становится все больше

(вдох) – как они смеют мне угрожать!

(выдох) – эй вы!

(вдох) – да! вы!

(выдох) – ведь это я родил вас всех единым выдохом

(вдох) и сейчас вдохну вас всех в себя

(выдох) – уходят оглядываясь

(вдох) – стойте!

(выдох) – мужчины женщины разбегаются – кажется

ребенок

(вдох) – стой!

(выдох) – обернулся – какой неприятный старик с обвислыми усами – лохмокосмый горбун – старший мой брат?

(вдох) – я… это я

(выдох) – девушка – у нее мои птичьи разлапые брови

сухте глаза и высокая грудь – тоже я

(вдох) стой! стой!

(вздох) – родственнички

ДЕТСТВО

к и н о с т и х и

крашеная кровать – скелет динозавра

(ломает пальцы)

хотя и другую помню – станок для пыток

(хруст пальцев)

война – ржавое плетенье панцирной сетки

(высунутый язык)

страшное небо сквозь кружево креста

(ощерены черные зубы)

розовые иван-чаи выше головы

(закатываются глаза)

оса – жвальцами на липкий край стакана

(смотрит – выражение испуга)

крашеная кровать вымытый пол и высокие окна в тумане

(смотрит – выражение недоумения)

радужная пыль – треугольником в сумрак

(предостерегающе поднятый палец)

и кажется – забыли навсегда

(вздох облегчения)

ДРАКОН

(вдохнул) – красавицу с розовым лицом – Таню

(выдохнул) – зеленого дракона – ползет в коридор

на ковре не умещается

ПОЛЯРНАЯ ПУСТЫНЯ

северный ветер – (подуть протяжно)

тишина – (затаить дыхание)

(подуть протяжно) – северный ветер

(затаить дыхание) – тишина

маленькая фигурка – (короткий свист)

(подуть легонько) – приближается

(подуть сильнее) – приближается

(тяжкое неровное дыхание) – это я

(подуть протяжно) – я слышу

(подуть сильнее) – я вижу

северный ветер – (продолжительный свист)

МУХА

1

(выдох) – а

(выдох) – ха

(выдох) – уха

(выдох) – муха

рождение мухи

2

села на оконное стекло потирает лапку о лапку

чистится муха и призрак мухи

села на засиженное мухами зеркало —

ползет муха с обеих сторон реальности

настали холода – упала муха с потолка —

лежит кверху лапками мумия

мушиный Египет

СОКРОВЕННОЕ

1. ЧЕРТА

проведи черту

сверху вниз по листу

и дыши

вдоль черты

проведи черту

поперек по листу

и дыши

поперек черты

как легко дышать

вдоль черты

тяжело дышать

поперек

2. КРУГ

нарисуй круг

в этот круг смотри

и дыши – внутри

вдохнул —

круг сужается

выдохнул —

круг расширяется

3. БЕЛОЕ И ЧЕРНОЕ

черное – белое

белое – черное

вдохнул черное

подышал на белое

потемнело белое

вдохнул белое

подышал на черное

посветлело черное

4. РЕШЕТКА

на эту решетку

дыши

каждый день

пока не станет

бледная тень —

и постепенно растает

5. БЕЛЫЙ ЛИСТ

нечто случилось

ужасная мысль —

не спеши

подыши

на чистый лист

подыши

на чистый лист

ОЗЕРО

я ныряю – вдох

я вынырнул – выдох

чем темнее вдох

это стихия

не только стиха

я плаваю в легких вдохах

и выдохах

ты плаваешь в легких вдохах

и выдохах

мы плаваем в легких вдохах

и выдохах

БРАТУ

Венечке Ерофееву

Сам себе боюсь придумал

наказание свое

как пронзают горло шилом

предсказал себе давно…

Лишь на стол роняя рюмку

прижигая глотку спиртом

можешь думать и дышать…

Видел я как из-под марли

как из черной дырки в горле

вырывается со свистом

темный воздух и мокрота —

и зрачки во все глаза!..

Господи! за что такое?

Или ангелы Твои

всё напутали в докладах?

Ночью в зале ожиданья

видел я берут с постелей

самых кротких и достойных

шлеп – живьем на сковородку

на арену в когти львам!

– Ерофеев! Ерофеев! —

возглашают мегафоны

А какой там Ерофеев? —

может быть совсем не тот

Ты умеешь – это просто

и легко – как вдох и выдох —

счастье истины нам дать

но гвоздем дырявить мясо —

Сын Твой знает – чересчур

ОТДЫШАВШИЙ

подумай о нем

ведь он жил и дышал —

кому он мешал?

но всё – отдышал…

подумай – о ком?

МИНИАТЮРА

подошел

подышал

какой-то прохожий —

и увял

цветок божий

не дыши

на ландыши

О СЕБЕ

дышу на бумагу

блаженно рукой помаваю

и славлю дыханьем Тебя

наверно я самый

из них сумасшедший —

из них нищих духом

и попросту бедных

с их тощими книжечками

и кирпичами стихов

ВДОХ И ВЫДОХ

вдыхаю

утренний свет

выдыхаю

ночную тьму

вдыхаю

живую силу

выдыхаю

мертвый воздух

вдох мой —

вся вселенная

выдох —

вчерашний я

ЗАТАИВ ДЫХАНИЕ

прислушайся к себе

дыханье затая

из смутной глубины

к тебе всплывает «я»

дыханье затая

ты слушаешь его

хотя не говорит

как будто ничего

ты чувствуешь его

как сон и бытие

и самым существом

оно твое твое

молчанием его

ты удовлетворен

пусть все твое «не я»

кричит со всех сторон

к реальности ослеп

и к внешнему оглох —

и обрывает все

твой судорожный вдох

КУБ

в зимний день он тут

во дворе твоем —

он отсюда куб —

голубой объем

между белых двух

корпусов зажат

ощутим как дух —

на просвет – закат

над тобой висит

твой незримый куб —

и покой и свет

как дыханье с губ

ХРАМ

вверх выдыхаю

плотный воздух

взлетают колонны

округляются арки

всё толще стены

выдохи сильные

вылепят купол

легкий и звучный

подул – там витраж

подул – там алтарь

каждое утро

так! воздвигаю

светлым желанием

строю дыханием

незримый собор

II. ТАКТИЛЬНЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ

(1999)

ГРЕЦКИЙ ОРЕХ

(читающий держит щипцы для орехов,

раскалывает орех с треском)

Неожиданно в полночь

судьба меня сжала в ладони

Скорлупа моя затрещала —

Забавник там колет орехи

и раскалывается мой мозг —

Несовершенная копия

ядрышка грецкого ореха

Мозг раскалывается так

(колет орех)

Теперь – распадается так

(раскалывает орех)

А этот?

(пытается расколоть орех) —

Не расколоть

(раскалывает следующий орех)

Пустышка!

Ты любишь колоть орехи?

Это музыка инсульта —

плохая музыка

(раскалывает орех)

ХРИСТОС И ПЕТР

(сесть где-нибудь у воды:

возле моря, речки, пруда, лужи, ванны

или поставить рядом таз со водой)

(сильно ударить по воде ладонью)

шлеп!

(ритмично ударять по воде, как весла)

плюх    плюх

плюх    плюх

плюх    плюх

плюх    плюх

(взрыть воду сразу обеими ладонями

и обрушить сверху блестками рыбешек)

враш-шш!!!

пинь-пинь-пинь

врыш-ш-ш!!!

пинь-пинь-пинь

(подуть над водой и несколько раз разгладить

воду ладонями, как ветер)

ш-ш-ш-ш-ш....

(легкий двойной шлепок по воде)

шлеп    шлеп

шлеп    шлеп

шлеп    шлеп

(крикнуть)

– Господи!

(спокойно)

– Стань на воду

иди не бойся

(тяжелое шлепанье, будто идет человек,

по щиколотку проваливаясь в жидкую грязь)

ШЛЕП    ШЛЕП

ШЛЕП    ШЛЕП

ШЛЕП    ШЛЕП

(шумно нырнуть в прибой

или опрокинуть на себя таз полный воды)

– Спаси, Господи!

(слушай шум и плеск моря, реки, ванны,

мокрую тишину)

ГУБЫ И РУКИ

(Твои стихи – твоя женщина. Ты читаешь ее, закрыв глаза и трогая руками, как слепой читает свою книгу Брайля с наколотым на страницах текстом.)

Потрескивает электричество, грозовая ночь в степи. Я слышу, пахнет Крымом и полынью. Волосы.

Мы идем в Зауральские степи с пронизывающим ветром. Лоб холодит.

И – разлетаются чайки над заливом Чарджоу. Тысяча птиц – тысяча красавиц. Брови.

Подросток, бархатистая поверхность – неужели прозаический в пудре. Когда это было! В Малаховке 50‐х. Синее в горошек. Нос.

Дорога в горах. Где палец обрезал осокой у воды на полпути в Тихую бухту. Вот. Верхняя губа.

Кто позволил пиявке обнажаться и ходить без паранджи? Она разрастается, становится холмом, почти что шаром. Маточкин шар. Кольская губа. Нижняя губа.

Что ты сделал, медведь? Большой дикий грубо проник в пещеру. Странное длинное слово «желтопузик». Японское море. Здесь живет язык и зубы, ровные, как амулет.

…лежит белым голышом на пляже Ялты, в россыпях других камней – не отличишь. Подбородок.

Вволю скользить пауку – и сжимать. Мохнолапый саксофонист и клапаны, дыхание твое. Джунгли Амазонки – впадина на Земле. Шея.

Немного ниже – отростки птичьих крыльев. Свидетельство, что мы, по крайней мере женщины, когда-то были первоптицами. И жили в легендарной Лемурии. Ключицы.

А там далеко – город верующих, Мекка мусульман. И сходят две божественные ладони – с облаков на храмы, на Аравию. На груди. На соски их куполов.

Живем на борту ржавеющего в скалах ИВАНА ПОДГОРНОГО. Командорские острова. Усеянные бархатными котиками и водорослями пляжи. Подмышки и живот. Подмышки и живот. Котики и черепаха.

Я – змея и дельфин. Из Синайской пустыни глядеть на Средиземное море. Лоно.

Там опоссум – зверек непроходимо глупый и серьезный. Где гладкие холмы, овраги и провалы. Целый Новый Свет. Здесь ползут мои губы и руки. И – как герои Жюля Верна, всему готовы удивляться.

СГОРЕВШАЯ ЗВЕЗДА, ИЛИ В ДУХОВКЕ

Стать спиной к свету – ноги расставлены, руки – вверх в стороны – выше плеч, совершенный человек в круге и квадрате – Леонардо да Винчи.

свиссссс – свиссссс – свиссссс

Свет становится ярче. Одна рука скрючивается.

шанссссс – шанссссс – шанссссс

Свет еще ярче. Другая рука скукоживается.

шванссссс – шванссссс – шванссссс

Свет нестерпимый. Нога подворачивается и течет.

банччч – банччч – банччч

Свет белее белого. Другая нога. Подгибается. Выгибается хвостом скорпиона. Человек садится.

бранччч – бранччч – бранччч

Красный свет. Человек сидит эдаким подгоревшим кренделем. Голова трясется.

шпынссс…

ЕВРЕЙСКАЯ МЕЛОДИЯ

(Возьми два деревянных бруска:

гладко струганный и шершавый)

(Проведи рукой по шершавому бруску

туда и обратно два раза)

шур-шур-шур

шур-шур-шур

шур-шур-шур

шур-шур-шур

(Проведи рукой по гладкому бруску

туда и обратно два раза)

свел-свол-свал

свал-свол-свел

свел-свол-свал

свал-свол-свел

(Проведи двумя руками одновременно

по шершавому и гладкому)

шур-шур-шур

свел-свол-свал

шур-шур-шур

свал-свол-свел

(еще раз)

(Ударь два бруска друг о друга)

брамс!!!

(Примечание)

Это настоящая еврейская мелодия

ее пел когда-то юный Давид перед царем Саулом

тот и плакал и смеялся

брамс!!! – и метнул в певца копье

Ее записал современными стихами

Джордж Гордон Байрон – сибарит

лежа на коленях у своей гречанки

перед пылающим камином

брамс!!! – и метнул перо в огонь

Подросток Лермонтов – французское

окно – там небо зимние березы —

спиною прислоняясь – изразцы —

мелодию переложил на русский

брамс!!! – он и плакал и смеялся

Брамс кстати сочинил ее для арфы

УМРИ, СУЛАМИФЬ

(Кусок сырого мяса ощупай

потискай руками)

Моя любовь!

Глаза твои – глаза газели!

Твои груди – холмы Иудеи!

Твои ноги – высокие кипарисы!

(поцелуй кусок сырого мяса)

Губы твои – сердцевина

расцветающей розы!

(приложи свою ладонь

к сырому мясу и замри)

Твое лоно – глубокий колодец

утоляющий жажду!

(внезапно схватив кухонный нож

вонзи его в мясо по рукоятку)

Умри, Суламифь!

ИКРА

Приготовь большой бутерброд с маслом и красной икрой.

Положи перед собой книгу и одновременно ешь и читай книгу в красной обложке.

Глава из романа ужасов «Красная игра» [8] (122 страница издание МАФА Берлин 1924 год)

(Начинай хлеб с икрой энергично запихивать в рот,

при этом старайся читать громко)

На белом столе – икра и крабы…

Командоре раскупорил Асти…

Но всех нас в этом палаццо

грохот и вой вне разумения

бросил друг на друга…

Посыпалась штукатурка…

Леди Астор – мельничиха —

в муке и брильянтах —

блеснули красным

в лучах заката —

крикнула: – Это бомба!

Вау – вау – вау!

(Икра залепляет тебе лицо. Не столько съел, сколько размазал, ты постепенно свирепеешь и читаешь, размахивая руками и не заботясь, что из всего этого сумеют расслышать)

Лепной потолок раскрылся —

люстра осыпалась

дождем гранатов! —

Просунулась чешуйчатая лапа

и зацепила

кривыми кинжалами

сразу двоих:

визжащую женщину —

толстые икры —

и лысого старика

запустившего ложку

в банку с икрой.

Он отчаянно отбивался!

А в ней было столько крови!

Вау – вау – вау!

(Твое лицо такое же красное, как залепившая его икра,

ты громко хрюкаешь, икаешь)

Пытаясь уйти от кошмара,

люди сыпались по лестницам

мимо мраморных грифонов,

бежали по площади,

отсвечивая на закате —

красная человечья икра…

Вау – вау – вау!

(съев бутерброд, ты вытираешь губы салфеткой,

что означает конец стихотворения)

ТЕНЬ ОСЯЗАНИЯ

(Твоя левая ладонь читает эти стихи. Все, что тебя окружает, лишь предлог и тема. Тема и вариации. Выбери тему своего стихотворения. Затем, не прикасаясь, медленно проведи над ней ладонью, следуя ее форме и объему. Это не прикосновение, не осязание, это тень. Тень осязания. А если провести ладонью над тенью хотя бы своей, это будет тень осязания тени.)

комната

угол комнаты

окно

распахнутое окно

дверь

раскрытая дверь

стол

уставленный чашками стол

газета

развернутая газета

женщина

спящая женщина

веранда

солнечная веранда

ветка

надломанная ветка

яблоко

упавшее яблоко

сосна

несущая облако сосна

куст

цветущий куст жасмина

тень куста

я

моя тень

калитка

тень калитки

переулок

тень изгороди

березовая роща

тени берез

электричка

тени вагонов

туча на горизонте

тень Москвы

ПРОШЛОЕ РЯДОМ

(Возьми забытую старую книгу и, поглаживая ее переплет, перелистывая, постарайся прочесть ее прошлое.)

Всё что во мне напечатано

академическим шрифтом с буквой ять —

в прошлом веке стоя за конторкой

Пришел в типографию и просил денег у издателя

дал единственно из жалости

Ночью все хотел прочесть свою книгу —

Новая с неразрезанными страницами

не раскрывалась —

Смеялись показывали пальцами

прятали ножи и вилки

не мог понять

Растерзанный полусумасшедший

на черном ходу у помойного бака

так и замерз под утро

прижимая к себе книгу

которая не грела…

Посмотри я и теперь такая же —

неразрезанная —

открывали – только шмуцтитул

ставили синие номера и штампы

перевозили из библиотеки в библиотеку

никто так и не удосужился…

Честно говоря не видела я своего автора

возможно я переиздание

и пересказываю свой же сюжет

(Жестяная кружка с двуглавым орлом, такие делали на коронование царя Николая Второго для раздачи народу, теперь я бросаю в нее ручки и карандаши. Взяв ее в обе руки, постарайся прочесть ту реальность).

Туман и солнце – на Ходынском поле

отовсюду к нам тянулись руки

красные – сливаясь в гул и вой

Купец с победным криком

метнул меня

в кипенье на шарап[9] —

уже дерутся

Ремесленник – мальчишка подобрал

в давке потерял отца

чуть не затоптали самого

ободранный принес домой трофей

Мать выхватила меня

и бросила на пол

будто не царский подарок

к ночи в телеге отца привезли

свисающая на колесо рука —

чужая

с криком упала

на лысеющий череп

Так и не выпили из емкости моей

радуясь Шустовской водки

(Возьми большой перочинный нож. Я подобрал его прошлым летом в березовой роще в траве. Часом ранее там сидели и пили двое, по виду, работяг – один с тонкими подозрительными усиками. Раскрой нож, он тебе расскажет, как убил.)

Нарезать помидоры и хлеб —

и зарезать могу

Ходят в роще и не подозревают

но по воле хозяина

у меня своей нет

Случайно к нему попал

всем нравился – чуть не подарил

самоделка с черным черенком

золотой крокодильчик

Носил и «ствол» само собой

но я выпрыгиваю из кармана —

в печенку в душу —

и не виноват!

Недолго мы его ловили

…как сейчас выходит из калитки

бузина кругом орешник

выскочил – не ожидал

…так всадил что и не пикнул

подмосковную кровью оросил…

Выпьем за удачу

Кто меня подобрал?

Под ребра будешь совать?

ЖИВУЩИЕ В ТЕМНОТЕ

(Повяжи черной повязкой глаза)

Ни проблеска ни просвета

Я – у самого края

вселенской темноты —

омывает лицо и руки

Атомы темноты

несутся с такой быстротой —

завихрения

Те кто живет в темноте

обитатели темноты

идите сюда не бойтесь

Ты – кроткий

ласково трешься о ноги —

бархатный

Вот – я глубоко засунул руку

как в рукав

и вывернул тебя наизнанку —

шелковый

Тычутся в меня

ножками и головками

недоноски —

зародыши темных желаний

так и не увидевшие свет

Вдруг – разбежались

Чье дыхание? —

Сгусток темноты

который черней темноты

разевает со скрипом

невидимую пасть

Незримый язык

проталкивает меня

в воронку тьмы

где нечувствительно переваривает…

(сними повязку с глаз)

Выхожу на свет

чуть белее лицом чем был

А кругом – город и те

кто привык ходить в темноте —

из темноты в темноту

Одна из них совсем близко

слышу темное дыхание —

женщина – и желание

выплывает рождаясь из тьмы

Возможно наш свет – тьма

по сравнению с истинным светом

где живет настоящий я

Он слышит

мое темное дыхание

протягивает мне

истинного себя

и не может найти меня

в темноте

А мне его не понять

в текучем свете облаков людей событий

ТАКТИЛЬНЫЕ МУЗЫКАЛЬНЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ

(Положи перед собой на столе узкие полоски в один ряд:

выворотка, бархат, вельвет, кожа, картон, бумага оберточная, сатин, ситец, шелк, лавсан, бумага для машинки, бумага папиросная, стекло, пластик. Две октавы. Надо наклеить полоски. Это должно выглядеть, как клавиши фортепьяно. Попробуй сыграть на этом инструменте хотя бы одним пальцем. Неслышная мелодия зазвучит в тебе необычно. Ты услышишь ее кончиками пальцев.)

(Другой тактильный инструмент. Открой свой шкаф и, закрыв глаза, перебирай висящие там платья. Слушай музыку, которую ты сочиняешь.)

(Третий тактильный инструмент. Если в твоей квартире есть старинные ребристые батареи, а на твоей лестнице – перила, то ты несомненно сумеешь сыграть своей тростью или рукой все, что захочешь, как это делаю я.)

(Четвертый тактильный инструмент. Твой полированный стол. То одна рука, то другая кончиками пальцев скользят по нему, барабанит, то сразу – обе ладони. И снова – то барабанная дробь, то длинные скользящие аккорды. Сядь и смело сочиняй на этой тактильной арфе долгие мелодии космоса.)

СЛЕПОЙ

Я встретил слепого

«может быть он видит истину?»

закрыл глаза

будто тоже слепой

и обеими руками —

кончиками пальцев

бегло ощупал его лицо:

тап    таптаптап

таптаптап    тап

тап тап тап    тап тап тап

тап    таптаптап    тап

тап таптап    тап таптап

таптаптаптаптап

– Что это было? —

я спросил слепого

– Большой паук

бегал по моему лицу —

прошептал слепой

и смахнул со лба

поблескивающую паутину

А мне все казалось

я вылепил это слепое лицо

из куска серой глины —

следы на руках —

вымыл руки

и вытер их носовым платком

ВООБРАЖАЕМАЯ ВИОЛОНЧЕЛЬ

(Вообразите, что у вас есть виолончель. Выньте воображаемую виолончель из воображаемого футляра и представьте, что она зазвучала разумной речью. Это похоже на сказку. Но ведь все воображаемое реально – в воображаемом мире.)

Я принадлежала виолончелистке —

еврейке высокой и сутулой

как гаулейтер

Между острых ее колен

дерево мое трещало

лак трескался

дека выгибалась

Зажатая так моим Штирлицем

я понимала

как всякая собственность —

сейчас меня будут терзать —

Нависает сверху

острый подбородок

гриф сжимают острые пальцы —

золотая грудастая

с осиной талией

издаю мучительные звуки —

Стиснула мои бедра

разодрала мое нутро —

моя хозяйка!

мой гаулейтер!

мой муж!

Целые двадцать минут

смятенья тоски

стонов радости

криков горести

сжимаются

коленки извращенки

будто и впрямь

мой рогатый гриф

готова засунуть …

Откровенно на публике

в Большом Зале Консерватории

мы обе – рожаем музыку

высоко звенит слепая люстра…

сейчас раздавит нас…

И – рушатся аплодисменты —

увы не мне

А сегодня

побросала свои вещички в сумку

и ушла от высокой и сутулой

девушки – мужчины

отдаюсь голосам природы

свободная виолончель

(Осторожно проведите воображаемым смычком по воображаемым струнам, слышите, мяукнула кошка.)

– Мяу!

(Теперь виолончель квакнула, как лягушка.)

– Квак!

(Больше не рискуйте играть на виолончели,

даже воображаемой, если не умеете.)

ПОДУШКА И КИРПИЧ

(Положить на стол перед собой подушку и кирпич.)

(Ударить кулаком в подушку.)

Живот моей второй жены после того как она родила мне Машу

(Ударить кулаком о кирпич.)

Бедро моей любовницы – циркачки

(Ударить кулаком в подушку.)

Прыжок с вышки – удачное вхождение в воду спортсменки

(Ударить кулаком о кирпич.)

неудачное вхождение в воду – плашмя животом

(Ударить кулаком в подушку.)

«Вечный позыв российской души к соборности».

(Ударить кулаком о кирпич.)

Вот так мы просимся в свое прошлое. И с таким же успехом.

(Ударить кулаком в подушку.)

Йог ударил кулаком в кирпичную стенку

(Ударить кулаком о кирпич.)

Я ударил кулаком о подушку

ВОЗДУХ БУДУЩЕГО

(Для чистоты опыта плотно закроем окна и двери в помещении. Теперь воздух вокруг нас стоит, а время идет.)

СЕЙЧАС в 10 час. 30 минут (или – другое время)

я остановил воздух

внутри помещения

вернее с каждой минутой

он все больше

принадлежит прошлому

Снаружи – синий 21‐го века

внутри – пропыленный 20-го

Мы дышим

воздухом прошлого

с каждым годом

все более затхлым

кислород прошлого

насыщает мозг

и рождает мысли

одинокие грустные

романтичные честные

социально опасные

изначально известные —

мысли прошлого

(пауза)

мысли прошлого года

(пауза)

позапрошлогодние мысли

(пауза)

мысли прошлого века

(пауза)

Пора! раскупорим коробку

Пусть трещат осыпаясь

пересохшие рамы

распадаются дряхлые двери

глотнем воздуха будущего

какой чистый и резкий —

московский… При новом мэре

в столице не пахнет бензином

Белые мосты и кварталы —

постмодерновые башни

карандашами – в небо

Экраны экраны подъемные краны

Идеальные материалы

материальные идеалы

фундаментальные новости

и новые фундаменталисты

Третий Президент России

при общем прискорбии

уходит из Кремля

И все человечество

куда-то ушло во времени

на целых десять лет

за десять минут

ПЕРЕКЛИЧКА В ПУСТЫНЕ

(Поднял два камня, ударил их друг о друга.)

Стою один

(легонько стукнул камни – как отголосок).

Еще кто-то далеко-далеко

Тоже один

Будем двое

(сильно ударил камень о камень два раза)

Эй приятель сюда!

(легко – как отголосок двойного удара)

Меня к себе зовет

Лучше пойдем к людям!

Дым! Дом! Друг!

(одновременно –

три раза – камнем о камень)

Побежал назад!

Может быть он из другого народа

и там

как у болгар —

да! – это нет!

(слабый троекратный стук, сам пугается)

Бежит

Я бегу – и он бежит

далеко по песку не убежишь

стоп – наверно значит:

Крик! Враг! Дог!

Я тебе друг слышишь?

(громко ударил камнями четыре раза)

Да да да да!

Тебе не приснилось

«Четырежды да» – понял?

Но что там у него?

(отдаленный четырехкратный стук камней)

Гранаты? Бомбы?

(ложится в песок, окапывается саперной лопаткой)

тоже – окапывается

понял: «Четырежды нет» —

нерусский символ

(достает мобильный телефон)

Квадрат 5 пожалуйста

Не слышно?..

Квадрат 5!

Сейчас услышат

сейчас попляшешь

(с силой ударяет камнями 5 раз)

(слушает)

(как отголосок с другой стороны —

пять ударов, потом – еще один)

Это он!

Его услышали…

Оба погибнем…

Один погибнет! один!

меня уничтожат! меня!

Зеркально кипит воздух

там вдали – отражаюсь я

ЧЕТЫРЕ ТАКТА

(Четыре раза дробно простучать пальцами

по деревянному столу.)

Тишина

(повторить)

где-то в соснах

(повторить)

дятлом – сверху

(повторить)

деревом —

от корней до кончиков игл

(повторить)

муравьями и личинками —

под корой

(повторить)

белкой – в полете

(повторить)

внизу на веранде —

дачным Бетховеном

(повторить)

самым духом его —

радуясь четырехкратному

(повторить)

слышу

– — – —

– — – — – —

– — – —

– — – — —

– — – — – — —

– — – —

(дирижирую неслышным оркестром)

НАЖДАК И МЕХ

Я помню чудное мгновенье…

А. С. Пушкин

(Положить перед собой на столе полоску наждака

и меховую шапку рядом.)

Когда я своей небритой щекой

(провести рукой по наждаку)

Когда ты своими ресницами

(провести рукой по меху)

Ты едешь в вагоне метро

и думаешь обо мне

(провести рукой по наждаку)

Я иду своей темной улицей

и поднимаясь на лифте неотступно —

(провести рукой по меху)

Прошло много лет

мы не виделись – и ты забыла

(провести рукой по наждаку)

А я сначала вспоминал

потом выветрилось – даже имя

(провести по меху)

Сегодня наконец – чужие

Прижался к тебе щекой

и поцеловал воздух

(проведи рукой по наждаку)

щека твоя стала мокрой

Всё вспомнила! всё!

Какие у тебя ресницы! помнишь!

(проведи по меху)

ПЕСОК

(Поставить на стол тарелку с песком. Затем

медленно пересыпать песок в тарелке.)

У меня еще столько дней! —

И все блестят на солнце

Столько дел! —

Не знаю на какое решиться

Столько женщин! —

Найду золото

Столько прожито —

И всё песчинки

Дел никаких —

только песок пересыпать

ни женщин ни золота —

зато пустыня

ДВА ПРОРОЧЕСТВА

ПРОРОЧЕСТВО № 1

(Посмотри на свои руки, подвигай ими.)

Вот! мне даны совершенно новые руки

для новых дел в свете истины

(Хлопни по своим ногам, сделай несколько шагов.)

Пусть на них старые болячки

радуюсь ходить по новой земле

(Посмотри на себя в зеркало.)

Я обрел новое лицо —

это лицо мне еще предстоит увидать

(Загляни себе в глаза.)

Глаза незнакомого человека

Новый человек иной чем я –

и мыслей его я не знаю

ПРОРОЧЕСТВО № 2

(Подвигай своими руками.)

Новые руки как на шарнирах —

только за нос себя схватить

(Не можешь идти двигайся ползком.)

Не подпрыгнуть не сбить очки —

ползать на еловых коленях

(Постучи себя по лбу.)

Новая голова у меня —

шумит и спорит в ней улица

(Посмотри в зеркало – себе в глаза.)

Мои бусинки бегают бегают…

Щукой лезет из меня Буратино…

Буратино вспомни родное полено!

ИСПОВЕДЬ СВОБОДНОГО ЧЕЛОВЕКА

Души не понимают многие

думают:

дерматология

(почесывается)

под мышками горит

сильней деру – уверен:

крылья аиста

прорезываются

А если почесать под яблоней

где яблоки мои —

сам потный волосатый —

все корни мои зудят!

(чешет в паху)

Иду куда хочу – свободен

свободен всюду ночевать:

в крайнем случае в метро

Газеты и журналы

разглядываю лаковые

фотография кинозвезды

в щеку поцеловал —

щека у ней арбузом пахнет

Свободен пи́сать где хочу

на вокзале под скамейку

под вокзальную семейку

под узлы и чемоданы

на любом углу

Струя летит как золотая

на крылья «Ауди» —

освободился весь!

«Вылезай из-под вагона!

Вшивая борода

уходи ради Бога от нас!

Хотя бы

пиджак сдал на прокаливанье…»

(почесывается)

Свободен не сдавать

Свободен заглянуть к тебе соседка

Свободен не ебать

Свободно стоя в переходе

свободен у вас просить

подайте свободному человеку!

Свободен не просить

Смотрите между вас – определенных

хожу невнятный человек

Свободен сплюнуть

и свободен выпить

свободен лечь на асфальте

и уснуть

Пришельцы снятся на свободе —

в виде труб

Москву сложили в чемоданчик —

и ушли…

Куда ушли? Зачем пришли?

Нереальность входа и выхода —

вот что во мне зудит

(почесывается)

Да! Мы – ваш зуд

Пусть всех жрут вши

(с удовольствием и долго чешется)

ЗАПАХ ГРЕШНИКА

(Взять головку сыра и понюхать.)

Множество немытых грешников

шлепает на берегу Вечности

так пахнут ноги —

грехи не отмыть

(Дать понюхать сыр окружающим.)

Не отворачивайся от запаха его:

развратил девочку – сыр бри

изблевал своего сына – рокфор

«заказал» компаньона – камамбер

предал друга – «козел» с сильным запахом

застрелил полицейского – чизбургер

утонула любовница – пицца

убил соседа – сулугуни

зарезал сестру – осетинский сыр

убил свою мать – российский сыр

нищего ограбил – пошехонский сыр

убил отца – плавленый ВОЛНА

утопила детей – сырок ДЕТСКИЙ

распял расчленил словесность —

сырок Сорокин сырок Пелевин

литературный сыр

(Разрезать головку сыра и снова

понюхать – слишком пахнет.)

Граниты присутственных зданий —

войдешь в кабинет

а говорят: деньги не пахнут

деньги пахнут нефтью —

сырые деньги

(Головку сыра упаковать и понюхать.)

Министр пахнет слабее —

Но в Театре Эстрады

когда он в упоении аплодирует

приятелю-юмористу

тоже большому прохвосту

бичующему пороки —

сосед зажимает нос

думает – у того носки потеют

Говорят вертлявые бесы

любят после обеда

понюхать парочку

немытых грешников

(с упоением нюхает сыр и дает понюхать всем желающим)

Запах греха

СЛАДКИЙ ЛИМОН

(Возьми лимон и ешь его прямо с кожурой.)

Сладкий лимон

Очень сладкий лимон

Приторно сладкий лимон

Лимон похожий по вкусу

на шоколад

только дольки не квадратные

на конфету «Мишки» —

только не хрустит

на варенье в банке —

только в кожуре

на огурец

только очень желтый

на ручную гранату-Лимонку

только не взрывается

на фамилию Лимонов —

только он Савенко

на рай —

вот он держи!

Такой сладкий лимон —

все остальное

Кажется кислым:

Кислая квартира —

нежилая – окна закупорены

Кислая жара —

потому и не еду в город

Кислая электричка —

оттого что потеют все

Кислый арбуз —

ели вчера у соседей

Кислая любовь —

(вспомнил) востроносая в очках

Кислые ромашки

потому что в банке увядают

Кислые стихи —

потому что киснут поэты

Кислая жизнь —

оттого что сладкий лимон

ТАКТИЛЬНЫЙ ОПУС № 1

(исполняется на тактильном инструменте)

(Наждак грубый, наждак, неструганная доска, соль, песок, наждак мелкий, порох, выворотка, бархат, вельвет, кожа, картон, бумага оберточная, дерево полированное, сатин, шелк, лавсан, бумага, стекло, хрусталь, пластик. Три октавы.)

Порох, бархат и вельвет!

Порох, бархат и вельвет!

соль, песок, наждак,

песок, соль,

песок, соль,

Наждак!

Наждак грубый!

Соль, песок, сатин, шелк, лавсан,

дерево, сатин, наждак грубый,

дерево, сатин, наждак,

соль, песок, пудра, пластик,

картон, вельвет, картон,

картон, вельвет, лавсан,

соль, песок, соль,

песок, соль,

бумага! бумага!

кожа, картон!

дерево, сатин, наждак,

дерево, сатин, наждак,

кожа, бархат, бархат

бархат, кожа, кожа,

соль, песок,

соль, песок,

соль, песок, соль!

Бумага папиросная, наждак,

Бумага папиросная,

Бумага папиросная,

стекло! стекло! стекло!

дерево, дерево,

шелк, лавсан, сатин,

шелк, лавсан, сатин, бумага,

дерево, наждак!

грубый, грубый, средний, мелкий,

соль! стекло!

хрусталь!

ТРУБА ДУХОВНАЯ

Обычных звуков труба не издает, сейчас поймете почему. Дело в том, что она наполовину вычерчена на ватмане: нарисованный мундштук вставлен в нарисованную трубку, которая загибается овальной баранкой, и здесь-то располагаются в три ряда вентили, на которые надо нажимать пальцами обеих рук. Вентили изображены реалистично с растушевкой. Так и хочется нажать на какой-нибудь. Дальше к обрезу листа нарисованная труба несколько расширяется – и тут она переходит из второго в третье измерение. Проще говоря, вверх из листа бумаги восходит, как золотой цветок, широкий раструб из блестящего металла.

Играть на духовной трубе не надо учиться. Просто дуйте что в вас есть искренности и радости в нарисованный мундштук и жмите на растушеванные вентили. Ту музыку, которую будут слышать обитатели четвертого измерения, все равно никто здесь не услышит. Но зато там – все сферы будут дрожать, и звучать, и показывать друг другу язык, греметь и прыгать.

Наиболее чувствительные из нас смогут увидеть эхо музыки: дрожание подвесков на люстре, косо повисшее фото, упавшее со стола блюдце и плавное покачивание пола, как при отдаленном землетрясении. Иногда подобное явление может происходить и при обычной трехмерной музыке. Когда ее эмоционально захлестывает в четвертое измерение. Причины сходные.

Этот гимн я посвящаю поэту Игорю Холину. Ты слышишь меня – там, Игорь.

(Я виртуозно играю на духовной трубе и оказываюсь в виртуальной реальности… Но здесь, естественно, тишина. Чуть слышно дрожат подвески на люстре.)

ГАРМОНИКА НЕБЕСНЫХ СФЕР

(Летом в грозу перекиньте один конец пляжного полотенца через плечо, другой закиньте за тучу. Ухватитесь, можно мысленно, за оба края тучи, растяните ее по небу и жмите на все кнопки. Пусть сверкают одна за другой молнии, раскатываются аккорды грома! Сильнее, ослепительней, громче! Пусть звучит гармоника небесных сфер да так, чтобы птицы падали мертвыми к самым ногам.)

Один великий композитор сочинил симфонию для гармоники небесных сфер. И назвал ее «Двенадцать птиц». В конце июня 1828 года грозы следовали одна за другой.

Он сел на берегу ручья под развесистым дубом, вынул и развернул полотенце, расшитое его медхен, его невестой. Забыл упомянуть, он был любим и беззаветно любим. Вышивка изображала рыцарский герб, разделенный на две части, в каждой – шесть дроздов и шесть желудей.

Итак, счастливый жених закинул полотенце концом за громадную тучу. Музыкант развернул ее такую, что стало темно, как ночью. Черная листва тревожно взблескивала над головой Листа. Шум дождя обрушился вдруг. Молодой Шуман взял первые аккорды на гармонике сфер. Молнии слились в одну. Треск разрывал небо. Брамс! – обломился и запылал толстый сук дерева. Брамс, сверкая глазами, импровизировал…

После грозы молодого композитора нашли лежащим на песке – мертвым. Вокруг валялось двенадцать взъерошенных трупиков дроздов. На груди покойника лежало полотенце, расшитое его невестой, все, что осталось от гармоники небесных сфер.

РОКОВОЙ КРУГ

Филипп Второй – инфант испанский, болезненный длинный юноша, похожий на корень мандрагоры, страдая от робости при виде женщин, на досуге изобрел этот инструмент, особенную фисгармонию. Над клавиатурой были проделаны круглые отверстия в камеры, где сидели кошки. И когда венценосный музыкант злобно бил по клавишам, железные шипы впивались в живые ноты – и те, стараясь выскочить в окошки, истошно орали от боли. Хороши же были аккорды – и слушать и смотреть!

В связи с запретом смертной казни в России мой приятель-юрист решил усовершенствовать идею этого инструмента. У ворот тюрьмы он предложил установить Справедливый Электрический Орган – Исполнитель Наказаний. Размером не больше обычной фисгармонии, весь белый, над клавиатурой несколько рядов ящичков, на каждом – номер камеры и имя заключенного. В камеры проведен от инструмента ток, который замыкается нажатием на клавишу. Полы в отделении смертников металлические. Осужденные обычно ходят в тапочках со стельками из фольги. Служащим, заступающим на дежурство, выдаются резиновые сапоги

Любой прохожий старше восемнадцати лет при желании может сесть на вращающийся стульчик и взять несколько аккордов наугад на этом инструменте. Вопли, доносящиеся из камер смертников, принесут удовлетворение многим прохожим почтенного возраста. Если Справедливый Орган для Наказаний установить у ворот Бутырской тюрьмы на углу Новослободской и Лесной улиц, то в доме неподалеку старые соседки – вдовы профессоров и членов Академии медицинских наук, которых в свое время пытал и казнил Сталин, смогут его услышать.

Органист, если будет проходить мимо, может также присесть на стульчик на углу Лесной и Новослободской и сыграть фугу Баха. Как будет звучать фуга, можете представить. Длинноволосый органист будет прыгать от удовольствия и ужаса на своем стульчике, и перхоть будет разлетаться во все стороны, как пудра.

И видя это, какой-нибудь прохожий, подросток, новый Достоевский придумает новый тактильный инструмент. Роковой круг. Бог мучает людей. Люди мучают других людей. Все это мучает Бога. Который еще больше мучает людей. Которые больше и разнообразней мучают других людей. И все это мучает Бога. Рондо крещендо…

«ЛЕБЕДЬ» – ЛЕТАТЕЛЬНЫЙ ПРИБОР, ПРИВОДИМЫЙ В ДВИЖЕНИЕ ВДОХНОВЕНИЕМ

Летательный прибор, приводимый в движение вдохновением. Прибор изобрел и описал его действие великий художник и мастер Леонардо да Винчи. Поздние исследователи, рассматривая эти бесценные пожелтелые листки, не обратили внимания на небрежно начерканные чертежи. Они приняли этот прибор еще за один летательный аппарат. Пояснение, сопровождающее начертанную схему, так же было написано справа налево, как и другие записки. Но все попытки расшифровать его, подставляя алфавит наоборот, как в других черновиках, кончались неудачей. И лишь недавно подросток в Париже, хакер между прочим, сидя за компьютером, от нечего делать пробовал текст Леонардо в разных шрифтах. И в Times New Roman Cyr все проступило явственно и обрело смысл. Оказывается. великий флорентиец предвидел изобретение компьютера и освоение его русскими. Очередная загадка Леонардо.

Изготовь из бамбука и плотного полотна «болоньи» крылья прибора, проделай четыре петли, куда вдеваются руки летающего. Помни, что птица твоя должна подражать не чему иному, как летучей мыши на том основании, что ее перепонки образуют арматуру, или, вернее, связь между арматурами, то есть главную часть крыльев. Затем пусть изготовят в музыкальной мастерской при магистрате фанфару герольда. Получив ее, опробуй, и, если она громко и пристойно издает звуки, твой прибор готов. Надо только вынуть из нее мундштук, сделать тем самым пригодной для усиления звука слов.

Поднимись на гору Monte Cecero[*]. Надень крылья, приди в торжественное состояние духа и возносись, громко в трубу произнося прекрасные, подобающие случаю слова. Сила духа будет толчками возносить тебя над Италией. А перепончатые крылья, опираясь на воздух, будут удерживать тебя в постоянном положении, не давая упасть вниз. Таким же образом, когда твой пафос иссякнет, ты плавно спланируешь на виноградники.

Так с горы, получившей имя от большой птицы, начнет полет знаменитая птица, которая наполнит мир великой о себе молвой.

ГИМН ЖИВОПИСИ, С КОТОРЫМ Я ПОДНЯЛСЯ В ПЕРВЫЙ РАЗ НАД ФЛОРЕНЦИЕЙ НА «ЛЕБЕДЕ» – ПРИБОРЕ, ПРИВОДИМОМ В ДВИЖЕНИЕ ВДОХНОВЕНИЕМ

Достойна удивления

всем видимым творениям

природы подражает

и с большей достоверностью

чем буквы и слова

и не плодит детей

печатного станка

Ее нельзя копировать

ни слепо сделать слепок

ни равный отпечаток —

всегда оригинал

Зато и сохраняется

закрыта занавескою

и раз в тысячелетие

в притворе на стене

при множестве народа

монахов и епископов

поющих аллилуйя

в сверканье митр и посохов

атласа и парчи

является Пречистая

с младенцем на руках

Так жаждут видеть Лик

что все глаза слетаются

теснятся стаей ласточек —

и свечи в них горят

перед святой картиною

где веки опустив

Мать тайно озабочена

движением души —

призывом молока в груди

младенца покормить

но Спящего Предвечного

боится разбудить —

полуулыбка робкая

морщинка на челе

А мы – себя забыли мы

в подвалах где валяемся

в объятьях полуголых баб

вино из кружки пролито

большая тыква треснула

ружье кремневое пистоль

кувшин и кровь из глухаря

Там – нет нас. Мы все – здесь

Здесь где все есть свет

Здесь где свет нас берет

Здесь где отныне мы свет

Где я всегда но меня нет

Перевел с итальянского Г. Сапгир

БОЛЬШАЯ МАШИНА ТИШИНЫ

Основа у тишины всегда одна – человеческий голос. Сверните в трубку стихи, которые вы хотите проорать. Это оральная трубочка. Затем найдите подходящее вместилище для вашего ора. Подходят старые заброшенные цеха завода, пустынные складские помещения, бомбо- и газоубежища, ангары.

Сбейте замок, войдите туда и плотно закройте двери. Убедившись, что никаких отверстий, труб и раскрытых окон нет, орите на здоровье, сколько хотите и как хотите. В трубочку, в кулак, разинув рот. Декламация, приказы, брань и крик – все это материал для тишины.

Слушатели тишины обычно собираются в отдалении, лучше всего где-то на пустыре, где им не мешают посторонние громкие звуки. И слушают вашу тишину.

Есть знатоки тишины. Ведь тишина бывает талантливая и бездарная. Бездарную видно сразу, скучно становится.

Каждая тишина индивидуальна.

Бывает грустная тишина. Тишина одиночества.

Бывает безнадежная тишина. Тишина могил.

Бывает громкая торжественная тишина. Тишина дворцов.

Бывает лирическая любовная тишина, двое так близки, что, кажется, не дышат.

Бывает воинственная тишина: вот-вот ударит орудийный гром.

Бывает радостная. До того живая и звучная, что начинает шевелиться… Тишина, извиваясь, как танцовщица, пляшет в полной тишине, это вы слыхали?

А тишина, нарастающая, все полней и полней. Как «Болеро» Равеля. Один инструмент тишины, второй, третий, пока наконец тишина не зазвучит полным оркестром.

Такая громкая тишина, хоть уши зажимай. Которая внезапно рушится и расплескивается тишайшей и тончайшей тишиной. Расправляются мышцы на лице, руки спокойно лежат на подлокотниках кресла. Слушайте адажио тишины.

Домашняя машина тишины – это куча одеял и перин в углу комнаты, забравшись внутрь, изо всех сил орите ваше новое произведение. Работайте руками и ногами. Вырабатывайте свою тишину. Чем больше одеял и перин, тем лучшего качества будет ваша тишина, так говорят специалисты по тишине. Есть педанты, которые признают только тишину барокамеры, декомпрессора и камеры-одиночки для буйных, обитой резиновыми матрасами. Такую они называют настоящей. Не спорю, иногда такая тишина приятна, ее даже хочется, но в меру.

Мне кажется, отдельные приглушенные звуки только усиливают и разнообразят тишину. Делают ее более живой и непосредственной. Учитесь у природы. Например, вечером на даче вы слушаете тишину, исходящую от сосен и темноты. Или от вашей спутницы. И лай далекой собаки, шум отходящей электрички на станции, крик какой-то припозднившийся птицы, стук невидимого жука, биение ее и вашего сердца делает тишину особенной, непохожей, которую вы будете долго вспоминать.

СТИХИ ДЛЯ ВЫРАБОТКИ ТИШИНЫ

(Читать громко в пустом цеху, далее можно орать, пока не охрипнешь, чтобы где-то там в небесном экране Ведущий Главной Программы услышал твою тишину.)

Червь земляной шумит —

работает машина

Какая громкая в природе

тишина!

Каждая капля

скатывающаяся с листа —

шлепаясь —

шумно расплескивается

в разные цвета

Каждая травинка

оживая поутру:

шепчет:

– Я живая!

Я ору!

Как дышит

зверек

испуганный

в норку забившийся —

небеса слышат

В облаках как метроном —

громко со скрипом

стучит

заячье сердце!

Слыша выстрел

гаснет солнце!

Любая капля крови

убитой перепелки

вопит

на всю вселенную:

разбой!

каждое рябое

перышко кричит!

Боль сидит

во всех вещах —

занозой

Обида —

в каждом атоме грозой.

В походной сумке —

заворот кишок

Вот они – в шкафу

рядком висящие!

На вешалках распятые!

Представь себя

под утюгом —

разглаживает

раскатывает —

недаром стонут

твои рубашки

Вижу: в здании

построенном красиво

с неба всей громадой

нависающем —

ад обвала

грохот взрыва:

– Ва – ва – ва – ва – а!

Из угла кричит

экран —

с ума сошел

от тысячи программ!!!

Маска и Познер

«Угадай песню»

Милая ведущая

и скромный власть имущий

Теперь мои вопросы

в сияющий —

к Ведущему:

– Кто Ты?

Откуда?

Куда нас ведешь? —

Ответом —

солнце или дождь

А – А – А – А!!! и т. д.

КРИК[10]

(стихи, которые надо читать громким театральным шепотом.)

Червь земляной шумит —

машина тишины

(его движения слышны)

Капля

скатывается с листа

шлепаясь

расплескивается

в сильные цвета

Травинка

оживая поутру

шепчет:

– Я живая!

Никогда не умру!

Как дышит

зверек

в норку забившийся —

небеса слышат

В облаках как метроном

громко со скрипом

стучит

заячье сердце!

Слыша выстрел

гаснет солнце!

Любая капля крови

убитой перепелки

вопит

на всю Вселенную:

разбой!

Каждое рябое

перышко кричит!

Боль сидит

во всех вещах —

занозой

Обида —

в каждом атоме грозой.

Вот они —

на вешалках распятые!

Под утюгом —

недаром стонут

измятые

твои рубашки

В здании

построенном красиво

с неба всей громадой

нависающем —

гром обвала —

грохот взрыва:

Из угла кричит

экран —

с ума сошел

от тысячи программ!!!

Милая ведущая

и скромный власть имущий

Теперь мои вопросы

в сияющий —

к Ведущему:

– Кто Ты?

Что слышишь?

Куда нас ведешь? —

(обычным тоном)

Ответом —

солнце или дождь

МОСТ

Это музыкальный инструмент для роты солдат. Но почему-то дирижер, то есть, прошу прощения, ротный избегает играть на нем. Как только рота подходит к мосту, раздается команда: «Не в ногу!» И вместо четкого ритма многих сапог, разом ударяющих в настил моста, раздается дробный разнобой. Рота проходит по мосту, не доставляя удовольствия ни любителям музыки, ни мальчишкам. Огромный инструмент не вибрирует и не раскачивается, отвечая ровному слаженному ритму. Все шире и шире. Говорят, что мост может так раскачаться, что обрушится в реку. Это же как надо раскачать. Сейчас есть современные мосты, натянутые, как стальная струна, между берегами. И представьте, как должна вибрировать эта струна! И кто может сыграть на этом гигантском инструменте – хотя бы «чижик-пыжик»!

Если вы военный, то стихотворение «Мост» вам будет легко исполнить. В Петербурге я наблюдал за колонной моряков, как они хорошо шли посредине проспекта. Их шаг был отчетливо слышен. Сзади шел замыкающий с голубым флажком. И мы все – иностранцы от Зимнего – тоже смотрели. И ждали: сейчас в летнем воздухе прозвучит команда: «В ногу!» – И они пройдут по мосту, как один человек. И мост запоет густо и тягуче. По-императорски. Мне все кажется, в царской России через мост шли только в ногу. Р-раз! Р-раз! Р-раз! Вот он однажды и обрушился.

ШУРШАЛЬНИК ИЗ СТАРЫХ ГАЗЕТ

Виктору Пивоварову

Шуршальник легко устроить из кипы старых газет и журналов, возьмите и фольгу от шоколада и рваный пластик (для придания инструменту более полного звучания). Бездомные часто пользуются этим инструментом в холодные ночи, не подозревая о его высшем предназначении.

Инструмент должен напоминать большой бумажный шар диаметром около 1,5–2 метра.

Попросите слушателей о полнейшей тишине и залезайте в шуршальник – в самую середину. Начинайте! Играйте всем телом, ворочаясь, изгибаясь, катаясь вместе с шаром, при этом извиваясь, как змея. Игра на шуршальнике – это всегда импровизация. Но темы можете попросить слушателей вам задавать. Например, тема из «Египетских ночей» – «Пир Клеопатры», примерно так она будет звучать на шуршальнике.

ЕГИПЕТСКИЕ НОЧИ

Шуршание роскошных одежд пирующих. Чавканье пожирающих яства. Хруст жареной фазаньей ножки, легкий шелест сдираемой кожуры апельсина и банана. Вдруг звяканье римского меча. Навстречу – презрительный шепот царицы. Общее молчание. Они идут в опочивальню. Любовное перешептывание, шелест срываемых шелковых покровов, рвутся повязки.

Он берет ее как очередную крепость. Пауза. Звук, который царапает по горлу. Хороший шмяк – и покатилось по ступеням мертвое тело. Шелестят волны, набегая на песок, где простерт старый воин. Снова – шум пира на мраморной террасе, открытой к морю. И так до трех раз.

(Каждый раз старайтесь разнообразить шум и шуршание согласно характеру избранников Клеопатры. Если в первый раз шуршание было воинственным, во второй раз оно должно выражать предельное наслаждение, в третий – робость и волнение с обеих сторон.)

АКТ

Автор изготовил шуршальник и с удовольствием катался в нем по комнате, выкрикивая случайные строки из газет и журналов, попадающиеся ему на глаза. Это было еще до того, как автор по необходимости приобрел очки. Что прочитал, что угадал, что придумал.

Бесстыдно детское лицо —

удар по захватчикам

С головы до ног —

полное собрание сочинений Набокова

Каждый позвонок —

песня в новом амплуа

Выбритая подмышка —

море оваций

вдали – два кургана —

храмы священные для верующих

Такие длинные ноги

что демократическая печать с возмущением пишет

о складке на подбородке

Отражением растущего недовольства —

на бедрах белый незагорелый треугольник

Полицейский произвол

уводит мою руку вниз

нащупать

английское правительство и –

исполнительный комитет лейбористской партии

Мой средний палец

почти вошел в парламент

и нежно касается

самого чувствительного места

внутренней политики

Приложи свою ладонь

Смотри

рядовой член выпрямляется так

как будто он слышит партийный гимн

Оплетенный лиловыми жилами

как шестиструнная гитара Батова

в руках опытного гитариста —

Длительность звуков и пауз

мы стоим но как будто сидим и ползем

(и какими наивными выглядят сейчас

описания технических достижений нашего времени

у писателей прошлого века)

Соревнуясь за достойную встречу

мы опрокидываемся на постель

Удачно стартуют хоккеисты «Крылья Советов»

Обхватила руками ногами и ртом

Шахиншах посетил хранилище древних рукописей

В фондах этого всемирно известного учреждения

такие движения зада

что наш уважаемый гость поднялся в восхищении

Обхватив

два подвижных полушария прибора

греческие патриоты продолжают наносить удары

собака укусила хозяина

Архитекторы экспериментируют

Разряд тока в систему удовольствия —

и вы – на Гавайях

Переговоры прекращены

(газеты в основном 1974 года)

ПОДЗЕМНЫЙ ТРОМБОН

Подземный тромбон уже есть для вас в каждом большом городе. Это проложенные под землей тоннели метро. Вы садитесь на любой станции в вагон поезда. Слушайте и смотрите: вас несет то прямо, то гигантская труба начинает заворачивать, то опять идет прямо, то вагон движется по великой кривой к прежнему направлению.

Причудливое движение поезда каждый раз вычерчивает целую симфонию под землей. И каждый раз вы слушаете новый вариант звучания согласно скорости движения и тональности вашего настроения. Таких симфоний – несколько в каждой сети метрополитена. Иногда поезд поднимается на поверхность, и тогда его путь звучит по-другому и в вагон врываются посторонние звуки. Остановки и открывание дверей воспринимайте как естественные паузы. А народ можно игнорировать вовсе, тем более что в пути он обычно молчит или читает.

ПЕСНЯ ТОННЕЛЯ ОТ СТАНЦИИ «БЕЛОРУССКОЙ» ДО «НОВОСЛОБОДСКОЙ»

(В вагоне кто-то едет с корзиной грибов.)

свист и скорость хорошо

начинаем думы рима

гольф верчение гольфстрима

он пошел пошел пошел

горбылем по мхам таежным

утюгом по горбылям

колесом по головам

шорохом по небесам

порохом по облакам

хам хам хам

сам сам сам

березка густая

полоска лесная

опята когда-то

ребята работа

и не было грусти

теперь сыроежки

лисички и грузди

пятном вырастая

грибные места я

отметил и знаю

поляна пустая

летит нарастая —

во мне вырастая —

пустая блистая

мухоморы мухоморы

выспучило вспучило

серо сыро хмуро хмара

мхом обозначило

встретило нас чучело

и расчеловечило

и существует ничего

течет ликует ничего

не замечая ничего

не различая ничего

я вас ударил? ничего

в карманах шарил? ничего

так что ж такое? ничего

живу в покое – ничего

и не уходит ничего

и не приходит ничего

не происходит ничего

чего? чего? чего? чего?

с-самовыражение —

с-самоунижение

с-саморазрешение —

с-саморазрушение

с-самовыворачивание —

с-самообезличивание

Всё!

Выходить

ЗАМЕДЛИТЕЛЬ

Замедлитель или психологический прибор для замедления времени несложно устроить из самого себя. Время – не только путь, но и восприятие этого пути живым существом. Положите перед собой ручные часы-хронометр и следите за каждой секундой, говоря себе: «Подождем следующую», «Быстрее, быстрее!» Не отвлекайтесь, с нетерпением встречайте каждую новую секунду. Скоро вы заметите, что паузы между секундами становятся все больше, секунды растягиваются все шире. Торопите течение времени. Теперь посмотрите вокруг. Не правда ли, все изменилось? Время замедлило свое течение.

СЕКУНДА

Собака спящая в углу

приоткрывает один глаз

открывает его совсем —

и выставляет окно – зрачок

в блестящем зрачке

отражение окна возникает —

ты сидишь на фоне окна

ты сидишь на подоконнике

А ты и не знал что у собак

такие длинные ресницы

подбирает ноги под себя —

села —

завалилась задом набок —

«Воспитанные собаки сидят ровно» —

успеваешь подумать —

и не не только это

Видишь поднимает заднюю лапу

проводит когтями по шее —

еще раз поднимает

заднюю лапу —

еще раз проводит

когтями по шее —

«Чешется – думаешь ты —

обычно

она делает это быстрей»

Стала вытягивать задние ноги

встала

оттолкнулась от пола

задними ногами —

и поплыла

повисла в воздухе

мотая разинутой пастью

с высунутым красным языком

издавая звук

долгой зевоты

растянутой ноты в пространстве

Передние ноги

уже коснулись паркета —

их догоняют задние

Пасть закрывается —

у-уа-а-а-а! —

звук завершается

язык прячется за зубами

Встала на задние ноги

и выгибая черную шею

и длинную спину

стала тянуться тянуться

чтобы ее погладил

хозяин —

ак! – закрылся звук

Ты наклоняешься вперед

непроизвольно

напружинив икры и бедра

и отделяешь свой зад

от сиденья стула

Затем распрямляешься

как на шарнирах —

но заскрипело

видно твои подшипники

вечером смазать надо

Встал —

не прошло и секунды —

одновременно представил —

тюбик VOLTAREN

длинные пальцы в кольцах жены

скручивают колпачок —

Сердце ударило раз!

Как медленно бьется сердце!

60 раз в минуту —

можно проделать все то что

сейчас проделали вы

Как медленно удирает

муха – попробуй поймать

УСКОРИТЕЛЬ

Ускоритель. Работает, как замедлитель, но в обратную сторону. Так же положите перед собой часы-хронометр. И отмечайте каждую секунду, наоборот – стараясь ее удержать и во времени и в памяти. Каждую новую секунду встречайте с сожалением, что прежняя – вы уже к ней привыкли, сжились с ней, можно сказать, – кончается. Скоро, слишком скоро вы заметите, что секунды проходят, пробегают слишком быстро. Время незаметно ускорило свой бег. Сколько прошло? Неужели час? Или вся жизнь?

ЖИЗНЬ

Только родился

сразу стал взрослым

тут и состарился

пора умирать

Перед смертью

надо бы вспомнить

некогда – снова

рождаться пора

III. ГЛАЗА НА ЗАТЫЛКЕ

(1999)

НИЧТО

Нет ничего

Там —

существо

Пустота

рождающая

бытием

награждающая

Бытие —

на лету

избывает себя —

в пустоту

Пустота

напрягает усилия —

снова

стала рогом

изобилия —

и подобно девушкам

беременным

разрешилась

пространством

и временем

ОПЕРАЦИЯ

Я мрачен и расстроен —

ни видеть ни слышать

мысли о самоубийстве

и прочая дрянь

Рекомендовали хирургический центр

имени Данте Алигьери

Не хотелось и думать

Но вскоре врачи скорой помощи

меня извлекли из ванны

где уже покраснела…

Рыдающие близкие звонили —

Приняли меня сразу

Смуглый высокий лысеющий

Вергилий внушал доверие

Коротко распорядился – в зеленом

каталку бегом – в операционную

И уже лежа под лампой

я бросил взгляд на поднос

с хирургическими инструментами

– Что это?

– Скальпель

для удаления

мрачных мыслей

– А эта пила

устрашающего вида?

– Для ампутации

надоедливых спутников

– А эти, простите, щипцы

для чего?

– Выкусывать воспоминания

тягостные и постыдные —

С уважением я

поглядел на щипцы

Рядом лежали тиски —

на любом верстаке такие —

только эти никелированные

как и вся выставка

– Эти тиски № 5

При головной боли

действуют безотказно

А вот миниатюрный

набор

скальпелей пилок и щеточек

как в кабинете Онегина —

паутину снимать

с глаз и с ушей

вынимать из мозга

злобных жучков

глубоко засевших

клещей…

И весь – как младенец

в белых салфетках

бритый череп блестит

под зеркальной лампой

Я крикнул Вергилию

– Доктор скорей

примените искусство свое!

Я нуждаюсь!

Я стражду!

Я ваш пациент!

Сколько раз я мечтал

Как мне голову сдавят

ваши тиски —

Пусть умолкнет она!

Пусть и он не читает стихов!

Уберите сочувствующих!

Ампутируйте если иначе нельзя

Выньте главное

то что засело внутри —

И зудит и сосет…

сам я злюсь…

все горит и несет…

и боюсь что взорвусь…

Мне теперь хорошо —

мне не хочется жить…

Но больнее мутнее

ужасней всего

как клещами и щипчиками

тащили

клещей зависти

застрявших

в больной совести

КУ-КУ ЖИЗНЬ

Беру очки

выскальзывают

из рук —

белой рыбкой в воду

Не могу найти —

даже отблески

растворились среди вещей —

громоздится кругом —

шкафы – Филадельфия

Другие вещи

например тонкий стакан —

целый аквариум —

в глубине плавает

рыбка – очки

Хочу взять но роняю —

все расплескивается

в воздухе

без остатка

Пируэты еще грациознее

моя палка —

куда бы ни ставил

в угол

к зеркалу

к вешалке

среди хмурых зонтов и пальто

всегда спотыкаясь

летит

отбивая стаккато

всех и вся

критикуя

сыплется с лестницы —

мало того

что разбито окно

квартиры своей

не могу отыскать

Но в ку-ку жизни

любая книга находится

мяч

улетевший когда-то

раздавленный мотылек

тот же стакан и очки

Да мало ли – мелочь —

смахнул

уничтожил

внимания не обратил

а вещь – эта мелочь

здесь как новенькая

и вовсе не мелочь

крупная рыба – лещ

ловишь себя поминутно

поймаешь – и держишь

но хоть умри не поймешь

ты здесь

или в ку-ку жизни

ПОЛТЕРГЕЙСТ

1

Пустующий клуб среди берез —

доски на дверях отлетели —

помнит лучшие времена

советских детей и вожатых —

пели хором – и барабан —

все ушли в позапрошлый июль…

Кругом разрослась бузина

и цветы со скверным запахом

с акацию —

м. б. переродилась и выродилась

Театральная пыль

затаилась в углах

Зеркала

без актеров умерли

Тень

ночью скрадывает театр

складывает в чемодан

для декораций

и уносит в тень акаций

Где натыкается на

в два ряда имена

на щите обелиска

При свете луны —

герои прошлой войны

Кот бродячий слышит близко:

пары между темных дач:

крепкий трубочный табак

и духи «Красный мак»…

– Милый, кофточку не мни! —

как увозят «эмки» в ночь

как скрипят ремни —

командиры

комиссары

крутолобые тимуры…

коридоры… конвоиры…

лесоповал… бараки… нары…

Ночью пометил мелок

весь поселок

2

Каждый раз

проходя по дачному проулку

вижу на белом

машут горстями листочки

ПОТЕРЯЛСЯ

ПРОПАЛ КОТ —

почему-то прочитал:

ПОЛТЕРГЕЙСТ

Сквозь березовую рощу

плетусь к магазину —

гляжу себе в спину —

с ближайшего дерева

– Ф-рр! – пушистая голова

Из дощатой стены барака

лезет рука —

ватные штаны

бахилы бушлат —

хилый мужичонка

повадился на склад

Полтора литра —

три бутылки спер Сергей

Вот тебе и полтергейст!

И весь день бродят скрипы и шорохи

Скоро шесть

Пропал кот

Поздний гость

Упала трость

А ночью

пропавший кот

карабкается на крышу

и скатывается

спелым яблоком

В светлеющем воздухе —

мертвая жесть

Рано встать

уехать в Москву – домой

забыть здесь —

37‐й

ВСЕЛЕННАЯ И ФАРФОР

1

Мы ходим и живем незряче

Видим: пятно

Осязаем: ничто

или предмет – что одно и то же —

сущность и существо —

три ямочки а там —

просвечивает и дышит

Обнял – скелет

меня обжимает

животом прижав

к своей сковороде

колется грубая кожа

ноги холодные лапчатые —

дикая

ощипанная утка!

А ведь какие обещала яства!

Бывает и наоборот:

Ни рожи ни кожи

ни глаз

Обнимешь – шевро

Гладкий атлас

Руки —

лепят из тебя

послушного лягушонка

Ноги – волшебной линией

уходят за горизонт

Однажды

В магазине «Английский фарфор»

(не поверите) продавщицу походя

потрепал за щеку —

сильно удивился —

небритая щека!

Молниеносно – за пазуху

(все-таки люди кругом)

За пазухой – кирпич

Тут уж меня задело

Сразу – под платье

слава богу! цыпленок —

Что поделаешь англичанка!

Окружили между тем

микрофон суют

Где мой кейс? Ухожу

Вот портфель

Такой тяжелый – невмоготу

Выронил —

разлетелись осколки фаянса

с грохотом —

Супница во виде кейса!

А ведь выглядел так натурально

в магазине «Английский фарфор»

2

Под вечер шел я и думал

Солнце светило навстречу —

одной чертой – прохожие

и тени – косо как памятники

«Их воздух рождает и лепит

без пола без возраста

Но руки ближе к телу чем —

О если бы всеми порами

чешуйками присосками

и шрамами и волосками

и напряженьем и впадинами —

какая нежная и странная

такая вечная мгновенная

вся обнимающая тающая

всепроникающая знающая —

сама навстречу звездной дланью —

в глубинах бурное пыланье

и пустота – и в ней желанье

схватить – и черная агония

и в каждой искре воплощение

и расширение

без насыщения

в любой молекуле – »

БЕРЕЗОВАЯ РОЩА

То Милино

Гуляю в березовой

Кролик прыгает между

От сих до сих —

прыжок – полет

сухое семечко —

явно не человек:

вся – на просвет —

так настроен глаз —

открывается роща —

листья и живая древесина

живет и трепетно

вся изнутри

а мертвая – дачи —

еле намечена

сквозь балки жесть —

иноплан —

насквозь – к березе

Трое – невнятен язык

– Будем снимать

и ровнять для корта

– А эти красавицы?

– Знаешь решение?

– Спилим к обеду

– Спи! Лимкоб Еду – слышу

намеренье мне понятно

Взвизгнуло дерево

Черный стручок

Подпрыгнул – в траве

И пока затерялся

время успел —

Перевернулось

синее небо —

все потемнело

тучей листвы

призраки дач

и полоски асфальта —

разом исчезли

воистину хором

А над Пехоркой

пыхтит паровозик

встречают березки —

сейчас запоют

слышу – То Милино!

Он в чесучовом костюме

подал ей руку

в светлом она —

увидала извозчика

и подобрав подол

спрыгнула на гравий

– Нуил Еса!

– Борна Стоящий!

– Любезный отвези-ка

к Телешеву

– Господина знаю

Этих туземцев я понимаю —

речь непонятна

Но видя сверкающую

белую в солнце

качая вершинами —

их на извозчике

песчаной дорогой —

к воротам имения

молю об одном

чтобы двадцатый

не наступил

НОЧНАЯ БАБОЧКА

Лист сеточкой – от пня

выгнулся над чашей —

шум на стадионе

там живу где —

Большие города

и люди соразмерно

В солнце иду по Тверской

Навстречу – плавные ноги

высокие – ты еще выше —

те же глаза – улетают

Стоя у длинной витрины —

почти затолкали —

и такое обоюдное

нас охватывает сладкое

что стало небо

желтым и дырявым —

древесный сок

Высоко – эстакада

Взявшись за руки

идем по щепочке

желудь перепрыгнули

Заберись на ягоду

не бойся – я тебя держу

Два червячка Адам и Ева

переплелись на ветке

Паутины паутины…

Песчинки небо заслоняют…

Шум проехавшей машины —

блеск июньского жука

…Пожалуй меньше насекомого

которое сотворило

современного человека

И когда разразится —

вмиг

разлетаясь на атомы —

в свет

увидим над небоскребами

не годзиллу

не новое солнце —

а голову муравья

Круглый свет – на подушке

приподнялся на локте

смотрю: спишь

Дышит розовый

пушистый треугольник

в спящих волосах

Вдруг раскрылся – мне в лицо

затрепыхал – и в сторону —

к лампочке – там отражается —

в изогнутом стекле

безмерно и безумно

демоническим черепом

каков ты и есть

Твердейшие тончайшие

поют как херувимы

и носятся как демоны

ужалить норовят

Всечасно досаждают

своим бесовским пеньем

и злостью и атаками —

и смех и грех и кровь!

А посмотри-ка в профиль

сев на твое запястье

горбатый Мефистофель

скрестив свои тонкие ноги

думает – о чем?

Вот почему

не люблю комаров

ГЛАЗА НА ЗАТЫЛКЕ

Мы такие древние —

кожей затянулись

костью заросли

солнце смутно —

сквозь заросли волос

но все различаем

Пусть голова

нас в расчет не берет —

атавизм на затылке

только те что во лбу

украшенные ресницами

окрашенные яблоки —

ведающие лишь явное

Между заборов и акаций —

прохожий и тень

тень без прохожего

Шорох – шарах

Смотри! нет не видит

за спиной между тем

переходят сосны

полосу асфальта

Смотри же! Услышал

Грохочет пустой самосвал

А что автобус вне времени

(там дети неслышно поют)

идет на обгон самосвала —

не видят разумные яблоки —

что выше – сквозь сосны —

призрак разбившегося самолета —

и все это летит гремит

и катится по желтой улице

Испугался – вжался в калитку

Обдав тебя шумом бензином

проехал роняя цемент…

Чуть крылом не задел…

А призрак тебя раздавил —

испортилось настроение

«Интуиция» – ты подумал

Узнай спесивый мозг

что видит мозжечок:

мир вокруг переполнен —

разлагающимися

вновь рождающимися

ситуациями —

самый воздух…

Отсветы отзвуки —

жасмин в окна лезет

еще не расцвел —

на клеенку роняет

намеки на лепестки

Тут пришла она

Заскрипела калитка

На террасе не оборачиваясь

расставляет тарелки и бутылки

– Здравствуй

А я тебя ждал

– Что у тебя —

глаза на затылке?

ХОЛИН И ТРУБА

С пучком лиловых астр

подъехал к моргу

Собрались глядят —

прихрамываю в солнце

будто бы меня

пришли провожать —

да и в гроб уложить

Прости что заодно —

глазами говорят

родные и поэты

Лежит в гробу

навстречу не поднялся

не предложил

стакана чаю виски

Руки не подал даже

да и мне слабо

Станцуем —

топор и жердь

инсульт и смерть?

И сразу видно:

не числится

и не принадлежит

Лоб нос и скулы —

как Хлебников

С таким скульптурным

человеком незнаком

Притом черты

весомей и крупней —

как выиграл

Огромный выигрыш!

На что его потратит —

не скажет —

никому не угадать

Не знаю

что и чувствовать —

себе ли

ему сочувствовать

Там – пустота

но пустота и здесь

и пустота

пришла проститься

с пустотой

скорбит о пустоте:

О! пустота!

Сегодня же

все это будет пеплом —

горохом в урне

Прочь ухожу —

и прихватил тебя

прихрамываю

Поэты видят:

пустота хромает

но что уносит пустоту

под мышкой…

Кремировали

как премировали

(играет труба)

ВОЗМОЖНОСТЬ

Ах! запоздалое —

в жизни моей

Сматывается

со свистом пленка:

самолет из Парижа

вперед хвостом —

Вперед хвостом и садится

Пассажиры

пятясь выходят

из аэровокзала

и опрокидываются в такси

Всех задом наперед

развозят по Москве

а там помолодел

срок подошел —

и демобилизация

Здесь на Урале

я – солдат

прошло три года

стал я новичком

и москвичом

Все празднуют —

война идет к началу

Зенитки бьют

Из вспышки

вышел в небо

самолетик серебряный —

Да он еще в Берлине —

остановились лопасти винта

Война еще не начиналась

Первые стихи

еще не написал

Но лоб уже разбил

малыш в матроске

да я еще не падал

зовет меня сестра —

я понял – не рожденная

малыш! – захлопывается дверь

пеленки заворачиваются

грудь материнская —

и нет тебя —

грудь материнская…

Всё есть а ты не появился

еще – уже

Греческая вечно юная

Возможность —

Так что не сетуй

все могло иначе

иначе чем иначе

и иначе —

совсем иначе быть

или не быть

ИНТУИЦИЯ

Когда я был в Германии —

я встретился с произведением:

на планках пустого ящика

готическая надпись —

внутри карандашом

В себе поймал! тащу

из глубины —

тот отблеск

скрытное движение

то отражение чешуйки —

боюсь

растает незаметно —

на свету —

и кроме ящика из-под

на подоконнике —

наверно из-под КОЛЫ

Так долго я смотрел

что затуманилось —

повисла дымка

буквы обессмыслились

я повторил негромко:

ИНТУИЦИЯ

и что-то там почувствовал —

профессора увозят… санитары…

я в этот дом вошел не думая

…сбитом из розовых планок —

лицо сквозит

двоится Диотима…

сморгнешь – и нет

он – в калитку

она – в дверь

– Только подумал…

– Сто лет не видались

Вспомнил:

– Там прохожего убило!

«К этому дому – не подходи»

Карандашное слово спасло —

нацарапанное на ящике

Как истый татарин

Никогда не снимал шляпы

Голову брил всегда

Я ручаюсь: любил лягушек

на дороге в Бахчисарай

А гётенбергский кустарник

и Гельдерлина ненавидел

Стал татарином

там в плену

Я тоже когда в Крыму

быстро дичаю —

пусть седеющий затылок —

море чувства – и небо

покачивает без иронии

…и мне с лихвой с запасом

чтобы ходил

туда где любят

чтоб избегал

сомнительных мест

чтобы на выстрел —

и не ближе —

разная мелочь…

только близких

подпускал —

ударить ножом

ДИОТИМА

1

Он тоже был другой

Улыбчивый румяный

старомодный —

четыре войны пережил

И вы его встречали

под липами —

гуляющий

похожий на самого себя

выпуклый лоб —

стареющий хиппи

«верно внук»

прежде думали —

теперь не удивляются:

отложной воротник

и небрежно повязанный галстук

незряче смотрит

как не видит

а если видит то не узнает

– Это сумасшедший

Гёльдерлин…

В школе его изучали… —

указывают мамы в джинсах

дети осторожничают:

главное что липы уцелели —

в толщину и ширину раздались

2

Диотима!

Сердце мое истекало

раненой птичкой

когда французский солдат

выстрелил из ружья

Смейтесь мальчишки:

лапки кверху —

лежит поэт

с подоконника упал

глиняный разбился

молоко пролилось

умерла поэзия —

отличный натюрморт

Диотима!

Любая девушка

выходящая из кареты

мелькнувшая за углом

удаляющаяся не оборачиваясь —

я бросался вслед —

могла быть тобой

даже если была проституткой —

черные губы —

на белом лице —

молоко пролилось —

кверху лапки

лиц не хочу замечать

прыгают блохи —

ищу не лицо —

я хожу на пустынном берегу

подбираю витые раковины

двести лет —

прилив отлив —

причудливые —

и еще готов ждать

тысячу лет

Бундестаг мне платит

и Рейхстаг платил

Несмотря на войны

революции

пенсию приносят аккуратно

Как-то принес

американский солдат:

“Are you old Helderlin?” – рявкнул

“It is the big pension…

Maybe you are Jew”[11] —

Форма и пилотка

цвета стриженой лужайки

Молоко пролилось —

все остановилось

Будущее немца не пугает

Все свои безумства

совершая

как голенастый подросток

Германия снова

готова платить

как бородатый пузатый —

чтобы кто-нибудь

пусть сумасшедший —

хоть тысячу лет! —

ждал Диотиму

ПРОГУЛКА

Отблеск паутины —

не уловить

Березы редеют —

поляна в траве и цветах

здесь была Диотима

сейчас появится

нет и не будет —

заросшая и пустая

Слово пустая окрашивает

мать-мачеху

лютик

«кукушкины слезы»

лесной колокольчик

дикую гвоздику

даже красного жучка – и того

птицы попрятались

дятла не слышно —

но дятел не Диотима

Дачники и деревенские —

никто про нее —

Диарея – но это постыдное

«Дашенька» – но это кафе

Выхожу в поле —

отсутствие

стоит передо мной

Вдали кто-то

копает картошку —

черные фигурки

быстро копают —

наверно воруют

Вспоминаю

глядя на крыши

там была березовая роща

И все время кто-то что-то отнимает

у кого-то —

русский пейзаж

Земля лежит в туманном неведенье

грустит – и не знает

что отняли у нее Диотиму

потому что не знает о ней

СЕРБСКАЯ МУХА

Летала боялась муха

Пули пчелами жужжали

Мина шарахнула так —

Если бы стать человеком —

в клочья!

Береза – всю листву сорвало

Пусто над Косовым полем

И пустота наблюдала

С гор – даже с неба

и близко с дороги:

падают корчатся

сербы и албанцы

глаза стекленеют —

у албанцев и сербов

Жук

упал на ладонь —

так раскрытой и осталась

А жук побежал обрадовался

Албанский жук

А то была сербская муха —

с затылка слезать – ни за что! —

Ручаюсь она кричала:

– Велика Србия! —

Поскольку сам ополченец

кричать уже не мог —

раскидывал мозгами

Я был этой сербской мухой —

И полетел из Косова поля

горами в милую Сербию

на шоссе над автобусом

где пели резервисты

«Прощание славянки» —

Слезы по щекам

у меня текли —

что вам слезы мухи!

Прилетел в Нови Сад

в кофейницу «На здраве»

друзья сидели за столиком

– Здорово

– Откуда Муха?

Я не сказал ни слова

Сел на край рюмки —

Хороший глоток ракии

– Не отсиживался я по кофейням

Я был на Косовом поле

серебряной звездочкой

сидел на плече прапорщика

когда он спотыкаясь

по кочкам бежал куда-то

Мерцал ему ранней звездой

над Косовым полем

когда умирал

не веря что умирает —

и колокола звонили

Когда подошла невеста

чтобы водой напоить

капнул в жестяную кружку

серебряным отраженьем —

Плеснулось – и улыбнулся

Нестройно они закричали:

– Молодец Муха!

Воюй на всех фронтах

и со всеми!

Все мужчины

тебе помогут!

Русские помогут сербам!

А чеченцы и турки —

албанцам!

Коммунисты помогут

террористам!

Террористы – коммунистам!

Кто бы ни были – мы победим!

Я парень из Нови Сада

щуплый – по прозвищу Муха

Слава святому Савве

меня взяли опять в пекарню —

многие остались без работы

И сказал мне Костя Костаки —

ее хозяин:

– Все жужжишь

А ведь страшно Муха

Снова смерть пришла на Балканы

ВДОХНОВЕНИЕ

Мигаешь на свету —

сейчас поймаю

Твой сачок невидим

Ты поймана

Но путаясь в незримом

я чувствую

что пойман я тобой

Рассматриваю твой узор:

какая!

Разглядываешь мой состав:

какой!

Беру тебя но осторожно —

за талию

Ты очень осторожно

меня берешь —

Я сам наколот

но воображаю

что пополнил

свою коллекцию

Приходят в гости энтомологи

расхваливают по-латыни

сухие

обведенные каймой —

кулисы —

театральный занавес —

и пьесу:

каждый близок и знаком

между тем мы все рядком —

не в квартире

а в коробке —

наколотые на булавки —

И хлопая своими крыльями

хозяйки наши

нами хвастают:

тот критик

тот поэт

тот музыкант

– Сыграй-ка нам

на саксофоне

сосед —

нелепая фигурка

ведь саксофон

похож на человека —

такой изогнутый

блестящий —

и также

затыкают рот

Хозяек наших

позабавишь —

Смотри! —

трепещут на свету

Летают бабочки

стрекозы

и жужелицы —

наши музы…

Но знаешь – все наоборот

Как туча злая

налетели…

Кричим и корчимся от боли

когда берут нас

в оборот

САМООБМАН

Все двойственно!

Двоится на ветру —

там нет ее —

опять возникла ветка

не говоря уже

об отражении —

насквозь прошло

намеком в глубине —

Ты говоришь

сейчас увидел щуку —

сквозь воду —

небо и листву —

пришельцев

лешего —

и сам себе не веришь

Каждая женщина

приближающаяся

издалека —

в сжатом поле

на площади в городе

кажется мне похожей —

да это она она! —

только моложе

Любой длинноволосый

удаляющийся

сутулый спиной —

молю Господа

чтоб не обернулся —

мне чудится

похожим на Христа —

Второе Пришествие —

разве не случится?

Каждая ласточка

прочертившая мимо

обернувшаяся —

сальто в воздухе —

не душа ли того воробышка

которого

ребенком хоронил

Да что там! Мой Дик

на прогулке

повел

черным носом —

и с радостным лаем

бросается —

разочарованно:

и сумка не та —

и запах волос

а где же была хозяйка?

Ленимся новое видеть

Легче – привычное

Это как старый знакомый

нет! совсем не он —

старый глухарь

Но и ты – не охотник

иначе бы увидел

твой город – дикая чаща

и тычет в тебя сучьями

а не огнями реклам

КОТОРОЕ БУДЕТ

Весь день – ни просвета

ни щелки – в декорациях

Москва – это прочно

куда ни глянешь —

здания машины

Где нет ни камня

ни пластмассы

ни резины —

густое небо —

в городе всегда

Но лег – и провалился —

как теперь понимаю

в будущее —

ни цвета

ни формы

ни вкуса

у спящего

летящего

из грядущего

в настоящее…

Летел казалось

вечность —

вижу: бегу!

Сестра и муж

за мной гонятся —

сосредоточенные люди —

почему-то на Косовом поле

Низкие тучи

Я – за бугор

и там подстерегают

Уйдите

кривые рожи

уберите ножи

не то вас сейчас арестую!

– Погоди – говорит сестра

здесь повсюду —

ловушки – мины

тронешь – зазвонит

Лучше сами тебя похороним

на Ваганьковом —

рядом с Тальковым

Выбирай! —

Я-то знаю как – выйду

из этого лабиринта —

шахматным ходом

Ставлю ступни косо —

из клетки в клетку

Сейчас два шага —

и вышел

Оглянулся: прощайте!

Не смеют

издали злобно наблюдают —

тут под левой как зазвонит!

Господи! Зачем я обернулся!

На будильнике —

два часа —

и сердце

еще проваливается

Это невероятно

но время

бежало обратно —

через Косово поле

к будильнику —

с той стороны

И вижу: во сне и вне —

я иду с обеих сторон

к предстоящему

настоящему

НИКАКИЕ

Мы о вас знаем

а вы о нас – нет

Просветы

промежутки дыры —

в подземном переходе

гаснет свет —

вот что о нас думаете

Когда огромные

между сосен

мы обрисовываемся —

нас выявляет

рисунок стволов и сучьев

Когда бежим между ног

идущей девушки

мелькая на ходу —

нами залюбуешься

Когда сквозь ограду —

решетчатые —

между берегов —

извилистые

муаровые —

мы смотрим на вас —

что бы там ни было

вода или белый камень —

мы вас изучаем

Когда под стопой

исчезает балкон —

город разверзается —

со всех сторон нарастая…

падаешь и видишь —

сразу бросаемся

подхватили было —

но расступаемся

разлетаемся

развеиваемся —

лучше бы нас не было

Однажды вы ощутите

Поздно! —

мы стали вами

А вы протянувшись тучей

стаей капель

летя на асфальт

став белым камнем

линией моста —

всем этим пейзажем

сами не пожелаете —

такая мощь и свобода! —

Бестелесные

дикие гуси

улетающие

в бесконечное

белой молнией

невзначай —

эти машущие вам

фигурки…

А жаль

НЕ ЛЮДИ

Были не люди

такого же вида

такого же роста

Остались от них

пустые места

на которых

ни городов

ни водопроводов

ни руин

ни машин —

ничего

за исключением

серых разводов

на камне

Вот что говорят

века мне —

мол были

исчезли —

и все о них

забыли

IV. МЕМУАРЫ С АНГЕЛАМИ В КРАСКОВО

(1999)

ТЕНИ АНГЕЛОВ

Тени ангелов

за спиной

Обернулся —

нет никого

Полный город —

нет никого

Обернулся —

тени ангелов

КЛЕНОВЫЕ АНГЕЛЫ

Ангел землю мне показывал —

незримый но осязаемый

наверно ребенок

такой же как я:

на земле не только рельсы

и булыжник – мостовая —

смотри

вся в кленовых —

то-то счастья раскидано!

Девочка лет двенадцати

руку протягивает —

церковные ступени

легко как великан

одолеваю —

– Какой хорошенький…

Наверно видит не меня

и желтые казармы

Внизу – Москва

похожа на

кленовый лист

где улицы

расходятся прожилками

Сорвался бы бутуз

в венке кленовом —

с колокольни —

и мама и та девочка внизу

пусть плачут и зовут! —

меня бы небо

сразу притянуло

Когда в лесу

обрушился на нас

широким шумом

мы побежали вниз —

за воспитательницей

мимо гигантов – мухоморов

и лисичек

похожих на деревья

туда —

под лопухи

под шляпы подосиновиков

под листья земляники —

оглянулся —

рядом с ягодами

синее в горох —

ангел дождь пережидает

Ах как было хорошо

в шорохе – горохе!

За пчелами помню —

в крапиву и малину —

высокие репьи

все гуще обступали

Где солнце жужжит —

блеснуло

крыло стрекозы

На кладбище

пчелы меня завели —

оттуда летели

Были это деревянные кресты

или чье-то настроение —

мох и доски

ветхость запустение —

легкостью погосту сродни

Белая козочка —

на шее и следа веревки нет —

и колышка не видать —

затрясла головою

замекала…

Как бросился скорее прочь!

В окне трамвайном —

незнакомый город

и наши лица —

едем к тете Розе

Полуподвал – синеют окна

Пустите! Не хочу!

Где покажите выход?

экзаменаторы чужие строгие

и мама – будто не моя

Я бы там заблудился

но в темноте украдкой

протягивал мне руку

девичью —

ни разу так и не увидел

кто выводил меня из сна

ПЕРВЫЙ УЧИТЕЛЬ

Трубка пахла

крепко и приятно —

старый холостяк

в тазу стирал носки

Чисто выбрит —

аккуратность

и в бедности

На фотографиях —

дамы с зонтиками

бородатые мужчины

гимназисты

по стойке смирно —

и росчерком

фотограф Губерман

Книги в переплетах

с золотым обрезом —

им я верил

более всего

НАРОД И ПАРТИЯ ЕДИНЫ

во мгле светилось —

Рассказывал об Анненском

о Блоке —

как будто мы

на набережной в Ялте

Сияет солнце

на толпу из чесучи

на кружевные зонтики —

– Кто? Кто?

К приезжей барышне

он обратился: жопа —

естественно

та страшно покраснела

А может к жопе

обратился: барышня —

та тоже покраснела до ушей

Ах Антон Павлович

такой шутник!

Мимо шли в дожде

перекошенные ветром —

как из газеты предвоенной —

прислушивались

слышали конечно

Однажды ночью

постучали в двери —

и он исчез

Тайга влезала

в ночные окна

остро пахло

горящею щепой

Трещало

падающее дерево

И прыгала

немецкая овчарка

В просвете —

над сопками

летящий самолет

В бараке

соблюдая аккуратность

он брился каждый день

перед осколком —

поджаты губы

сизая щека —

дворянская…

рассказывал о Ялте

В Петербурге

стирал в тазу

портянки и платки

И слава Богу был

ВОЙНА ДЕМОНОВ

Завыли дьяволы —

Косой бумажный

крест – на раме

их не пугает

Мальчику не страшно

небо с чердака —

празднично и пышно —

слышно

бьют зенитки

с соседнего здания

гудят незримые

где-то над нами

– Где они?

– Вон он!

в косом кресте

прожекторов —

серебряный крестик —

вокруг самолетика —

вспышки букета

а он невредим

сейчас улетит!

Нет! Не желает

с праздника уйти

лишь ночному небу —

с треском рваться

и цвести

Вдали зарево —

за Белорусским

Горят составы —

кипящее варево

Ох и здорово!

Левее – багровее —

склады

Вдруг

бомба

провалившаяся

в люк —

стала

падающим

демоном —

звенящий воздух —

тоннами стекла…

Мир заслонила

спина

отца…

В воздух поднимается

стена!

Что-то рушится

гремит

ломается

лопается

без конца…

Нечем стало дышать —

И когда выбежали

увидели —

в черных дырах окон —

неузнаваемый

демон – дом

При верхнем свете

на парашюте —

поселок Сокол —

темный и чужой

улица поблескивает стеклами

Кто-то шел не спеша

от школы

через двор наискосок

В воздухе висела

штукатурка

Стоило посмотреть:

Над Москвой сверкая

играли в салки

по городу били

гигантские палки

Сверху валились

пачками яйца

Небо рожало смерть

Это была война

не людей —

сошлись рыча

и все топча

земля и небеса —

два зверя

Апокалипсиса

И думало мерцая дно

что пережить

не суждено

АНГЕЛЫ В АРМИИ

Ангелы в армии

мне помогали —

То в виде санитара-ефрейтора

я руку обморозил —

снял варежку нарочно:

не хочу долбить киркой!

А мороз такой в лесу

булыжники – и то стреляют

Рука моя

как ложка деревянная

Крепко выругался взводный

– В санчасть кру-гом!

Я думал что спасен

от лома и кирки

и санитару предъявил

с улыбкой —

такую белую —

он ахнул

Боже мой! —

Как начал кисть крутить

и мять —

«терпи! терпи!» —

намазал черной

пахучей мазью

завязал

бинтом как белое крыло —

спас руку

и рапорта не подал

Все время ангелы —

то в виде женщины —

от барака бежит

через дорогу

к патрулю

«Там говорит у меня

пьяный солдат

на кровати спит

С работы пришла

а он – с сапогами…

и дверь у меня заперта…

Здесь – на втором этаже»

Поднялись стуча сапогами:

действительно спит

А это бес меня завел

Пришел бы муж – убил!

В третий раз – спас

посреди казармы —

уже зарезал —

по пояс голый

играя мышцами

клинком

(кругом оцепенели)

– Убью рассказчика! —

И на меня глядит —

Гляжу: сейчас убьет

…А длинный —

тот зарезанный сосед

с верхней койки

кровью капает

на мой пододеяльник…

Вдруг – негромкий голос:

– Рядовой Петров —

в каптерку! —

Мать к тебе приехала…

Нож выронил

Все разом кинулись —

Спасибо ангел-старшина

Однажды принял облик друга —

курносый и губы врасшлеп —

сельский ангел почитай —

в гимнастерке и без крыльев

Перевод ему – в другую часть

Выпили —

смотрю – и крылья выросли

Выпили еще —

и все прыщи сошли

Говорит мне ангел:

– Будь поосторожней —

я был приставлен

за тобой следить —

из ящика стола

убери свои произведения

Я-то чист

перед тобой как перышко

Что скажу —

не верь друзьям!

Слава Богу не последовал

деревенскому

разумному совету

ХОЗЯИН

Меня не было – был он

Кремлевская брусчатка

вожди —

будто всех приплюснули

Хозяин в кителе —

чуть впереди

Сухую – в оспинах – кривые —

и видеть не хотели

объективы

Со всех газет —

грузинская – в усы —

с лукавыми морщинками

Он освещал наш двор —

полотнище в весеннее —

над городом

лицо светилось

по ночам —

оттуда

очередное детище его —

восьмимоторный

«Горький»

рассыпался —

на головы поселка

Вопили

разевая рты

газеты —

ревели домны:

«Смерть

врагам народа!»

И весь народ

до самых до окраин

был демонически

одушевлен!

Но он был где-то там —

кривые ноги в чувяках —

недостижим —

родной и непонятный —

страницу пролистнул

мусоля палец —

и непонятно

почему такой родной —

конечно в небе —

зоркостью орла

Забыли?

Эту девочку в матроске

Он держал

ее на руках – и цветы

Узбеки гордились:

узбечку держал

Евреи гордились:

узбечку держал

Все дети гордились:

девочку

Матросы гордились:

в матроске

Мичурин гордился тоже

что вырастил

овощ-цветок

Какой он был —

и думать не хотелось —

пронизывал как электричество

шестую часть —

и все мы общностью

светились —

лишь мой отец

получив похоронку

плакал комкая в руке —

«Будь проклят Сталин» —

Синим уральским

рассветом

он занимался

над проволокой

лаял бесился овчарками

отдавал команды

строился в колонны

и смотрел многотысячным взглядом —

в черных бушлатах

и в белых дубленках —

и все они были – ты

Хозяин

Ты водрузил на полюсе —

четверо – красный флажок

Ты – опять вчетвером —

стуча сапогами по лестницам

забрался на купол рейхстага —

Знамя Победы!

Ты строил город Победу

среди Уральских гор

и многие другие

города смерти

многомиллионным народом

с обеих сторон проволоки —

великий и многоликий

И перед этой тихоней

обутой в подшитые валенки

на Ближней Московской Даче

шепнул ему Никто:

«Не ты умираешь —

они умирают

все лысые все седые

все они хрипло дышат

закатили глаза – удар

у всех отнялась нога

и молотом бьет в мозгу —

весь твой народ умирает

а ты никогда не умрешь»

И еще долго он жил – Хозяин

ЕВГЕНИЙ КРОПИВНИЦКИЙ

Синими глубокими глазами…

Юноша в рубашке —

Кавказским пояском…

Свиданья – в черемухе!

Скамейка – в сирени!

Поставил мольберт у окна

Императорского

Художественного

Ремесленного

Строгановского —

с утра грохотала

телегами по булыжнику —

училища – и рисовал

углем и сангиной

яблоко натурщицу

Москва – настоящая

Но – разгорается киноварь:

тиф! пожар! война!

Сиена жженая!

откуда взялись? —

кожаные куртки —

в голове цитата

маузер на боку

Днем как будто прячутся —

город колышет

митинг и рынок

Но после полуночи —

город затихнет —

голый фонарь

лезет в гостиную:

где вы тут? – а ну!

И снизу грохот – вламываются

двенадцать не апостолов —

кожаные куртки

Ноздри раздуваются:

золото и жемчуг —

господское добро!

Разбой – по комнатам

Выстрелы – в ночь…

Какое фортепьяно! —

сам чудом уцелел

Идти на службу —

бывший особняк

купца Морозова

пустуя ждет —

детей учить —

пятну и линии

так понимал

В двухэтажном бараке

в белой горенке —

Сократовский череп —

глубокие синие

но уже – и возраст:

палка и очки

Бедный Женя! —

влюбился и мучился —

так пахли юные плечи

и русые волосы!

Глядит любимый Ученик:

окружили Учителя

домашние черти:

один ему Фета подсунул

другой на девичье колено

руку его положил

третий – все мысли

поставил дыбом —

стараются враги человека!

Смеющиеся серые —

рука легла на талию —

не просит ничего…

Зачем ты Милитриса

ходила к Анатолию —

хромому бесу

в Пионерский переулок?

все врал небось

про подвиги свои

Прощанье в роще на закате

Темнели в березах

вороньи окрики

Сопровождали в стороне —

как беспризорные собаки

(она всегда их привозила)

репьи цеплялись за хвосты —

тихонько взвизгивали

Слышал их Женя – и плакал:

шестнадцатилетняя —

общая добыча

Давно обосновались

в Москве и на окраинах

Вот почему так мучился

Евгений Леонидович!

Любил окраину поэт —

земной уют и бедность —

над рощей и прудами

Ночами слушал:

ветер шумит

в печной трубе

и писал стихи —

о гражданах и о себе

ОЛЬГА ПОТАПОВА

Евгений Леонидович

что называется

с перцем —

сам старик

стариков не любил

Но жена его

Ольга Ананьевна —

чистые и черные

как вишни —

ручаюсь —

ангелом была

Ну хоть когда-нибудь!

Только добро!

Сына на фронте ранило —

только смиренье!

Из института взяли:

«Эти художники

покушались на Сталина»

«Застрелить из тюбика!»

Но посылку ему собирая

в Караганду и не думала —

Женя

пусть себе иронизирует —

даже думать

себе не позволила

Он и девушками увлекается

Милитриса с букетом ромашек —

вся покраснела —

ну как осудить!

Крови татарской

все же была примесь —

темнели глаза

Приезжал и Генрих

часто в Долгопрудную

ссора объяснение с отцом —

некуда идти —

стелит фанеру на пол

сверху ватник простыню

и лоскутное одеяло —

«Вот ложе поэта!» —

щедрая бедность

Казалось совсем старики —

любили друг друга —

«Что скажет Олечка»

«Где Женичка?»

И когда преставилась

«Как же я без Олечки?»

Как же мы без Олечки?

Без Ольги Ананьевны?

Без темного ангела —

в березах стоит —

покрылась платком —

угадал ее Блок

ГЕНРИХ ЦЫФЕРОВ

Пили у Юли

Пели у Юли

Сидели у Юли

Юля: – А хули!

Юлю любили

Брат ее был – удивительно —

пьяница и пушкинист:

Пушкин – и о зайце

Зайца увидеть

выезжая со двора

нехорошая примета —

порскнул – и исчез

заяц – он в народе бес

Рядом с резиденцией

Генерала-Губернатора —

теплая квартира

Помню как вчера:

Сказочник – блондин в очках —

уставленный бутылками

выше головы —

мы все – «свои»

не знаем что но празднуем —

московские красавицы —

мальчишечьи повадки

цыганское пение

любить – нетерпение

ночные приключения —

«Приключения Лягушонка»

Галина-«император»

царица смуглой плоти

положи на свою ладонь

этого взъерошенного

Лягушонка —

он целуется —

губы дудочкой

он так хочет всего —

протирает очки

А Наташа потянулась

удивилась – с ней в квартире

Поросенок —

перед сном очки снимает —

рядом на подушке

хрюкает от счастья

Розы дарит Поросенок

как такого не любить!

А Марине на сцену —

огромный букет

вечерних улиц

и сверкающих площадей —

от вмиг поклонника!

От почитателя таланта

быть женщиной!

Закружится пожалуй

голова —

В коробке с кистью

«Красная Москва»

Но знает японист

и пушкинист

что Пушкин был

на ссоры быстр

что в Генрихе сидит

все тот же бес и заяц —

и он убежит

от московских красавиц

Когда я прохожу мимо Ваганькова

Высоцкий и Есенин —

там пьяницы цветут

ничто не шевельнется —

он не тут

Так и остался

в старой Праге —

в городе похожем

на настольные часы

с фигурою Марии

(дар богатого еврея)

апостолов

на Карловом мосту

Вот он выходит из дома

– Доброе утро Сказочник! —

каждой вывеской

каждым окном

Вот он спускается к Влатве

– Доброе утро Сказочник! —

взмахнув простыней лебедей

Вот поднимает его великан —

Солнце

на пирамиду домов

на Вышеград

Внизу – косо стоит

еврейское кладбище

на древней плите

вырезан лев

желания – камешки…

Рабби Лев

из глины слепивший

одушевивший

в свое время

гулкого Голема

каждое утро

дарит день жизни

душе Генриха

…будут твои исполнены

ОВСЕЙ ДРИЗ

Помню время прежнее —

стояло время Брежнева —

челюсть не двигалась

язык не ворочался —

золото ему на грудь

и еще куда-нибудь!

В то время

или несколько раньше

в Прагу вошли

советские танки

Убили на улице

Вацлава и Ружечку

Сапгиру не выдали

красную книжечку

Брежнева печатают

в журнале НОВЫЙ МИР

Не оглянувшись

уходит Сапгир —

«не наш человек»

А в Доме лтераторов —

все те же флюиды —

такой тяжелый дух

отсутствия свободы

что лестница

скрипит – не вынести

советские и детские

романы их и повести

На стене – фото

такие вдохновенные —

дьявол изобразил —

начальники печальники

на дачах поседевшие

на Севере сидевшие

в семи водах вареные

в семи солях соленые

кормленые холеные

заросшие и бритые

убитые забытые…

Помню с Овсеем

ходил

в ресторан

где со стихами

поэт приставал

где девушка без возраста

кудрявая чернявая

вертелась

и дышала

писательской отравою

Во главе оравы всей

сидел и пел

стихи

Овсей —

одуванчик —

раздувались

ореолом…

На лице веселом

голом —

выразительные

печальные

беззащитные

отчаянные —

как очередь

полураздетых евреев

к Бабьему яру

как мальчик в той очереди

которого выхватили

соседи-украинцы

как итальянка в кино —

хохочет хохочет —

которая хочет

любви с оборванцем

как рыбак на причале

который —

сегодня обильный улов! —

и сам не поймет

почему ему грустно

– Можете меня поздравить

с полным собранием

всех моих зубов —

И улыбнулся

потирая щетину

– Сейчас я вас покину —

Закрыл глаза —

и открыл опять:

– Где был не скажу

Я помню как в кафе

у Курского вокзала

встав на стул

Дриз произнес речь:

– Друзья мои!

– Говори отец! —

кричали кругом:

Сейчас сейчас

седой пророк на стуле —

все объяснит!

Укажет виноватых!

Откроет жизни смысл!

Бородач крестился

как на икону

на пустую стену

– Нет! не могу —

Дриз слез со стула

и ушел пошатываясь —

слезы на глазах —

надежда Подмосковья и Подольска

ГУЛЯЩИЕ

Был сам себе помехой —

вернее Никто напевал —

не видел —

не признавал

С утра начиналось:

бутылка «Виньяка»

Зверев входил

из зеркального шкапа —

опохмелиться жопа!

Художник Абрамов —

широким лицом

добрый и сумасшедший

«Красный цветок

в темнице» —

тоже опохмелиться

Теряя и набирая

бутылки и собутыльников

к вечеру

мы набирались —

гром столбом стоял

в пыльной мастерской

Наша свобода

пахла масляными красками

стучала на машинке

под старую копирку

не обращая внимания

на стук в потолок

на стук под окном

на стук в КГБ

Ночью и днем

пить и читать стихи

звучать и кричать

«Гениально» —

уснуть в лесу обнаженных

из керамики и гипса —

проснулся ночью

нашарил груди

и гладкий волшебный живот —

слишком теплая эта майолика!

Куда нас только ни таскало:

к вокзалам

в городские парки

в подвалы

в старинные будуары

в музеи

в постель к журналистке —

Он изнутри цеплял

крючками плоть мою —

я рот по-рыбьи разевал —

и все казалось мало!

Исповедовался

неизвестной

девушке

в постели тесной —

Никто меня не признавал

но признавал Никто

Никто со мной не выпивал

но выпивал Никто

Никто на драку не толкал

но подтолкнул Никто

Никто меня не избивал —

меня избил Никто

Никто меня не полюбил —

меня любил Никто

Я думал что я естественно…

но едва ли…

Рядом со мною

Так же бессмысленно

любили

пили —

время убивали

ПОЭТ ИГОРЬ ХОЛИН

Сразу ушел в монастырь —

в свои мысли

Да и то – выглянешь

где окажешься?

В детском доме —

В психиатрической больнице —

В Красной армии —

В лагере среди зека —

В ресторане среди официантов —

и всюду – шерстяное

бурое – зеленое

с полосами

и пододеяльник

штопаный зашитый —

с лиловым штампом

как наваждение

Вышел из монастыря:

кругом поля и рощи

и Долгие пруды —

вдали – шоссе на Дмитров

мост и водохранилище

с туманными берегами —

в общем поэзия

С Учителем и Генрихом

с Фетом и Державиным —

далекие прогулки

Сам пошел

по прекрасной стране

где нищета живет

в облупленных бараках

где пьют и убивают

под тощими березами

где встанут на карачки —

пустынно у помойки —

и воют на луну

Он уходил все дальше —

к заводам и ракетам

к цехам – лабораториям

и к будущим огням —

к все тем же ситуациям

и тем же парадоксам

поскольку знал и видел

что жалок человек

В больнице женщина которая

его любила умерла —

при родах кровью истекла

Вот – новорожденная дочь

Отец издал индийский клич

всех подруг выгнал вон

отключил телефон

запер двери – затворился

с дочерью в монастыре

Так прошло 16 лет

Вышел на свет —

сухой монах

привык один

в своих стенах —

сущий пришелец —

узкоголов:

впалые щеки

куполом лоб

Стучит на пишущей

машинке

живет и мыслит

без ошибки

Все кажется

что из монастыря

он никуда не уходил

сидит один

среди картин —

своих друзей —

и огненный ангел

сияет над ним —

от икон

АНГЕЛ ВЕНИЧКА

Косо ложатся русые

пересекая бровь

Как из дерева вырублен

северным резчиком

словно кто эту челюсть

косо дробью прошил

Все понимает

не просыпаясь —

слезы текут из закрытых —

все-таки жалко себя —

сам себе предсказал

Ангел домашний Галина —

полный стакан коньяка

Венечка просыпается —

и обо всем вспоминает —

дыхание со свистом —

хриплое из-под марли —

из дырявого горла —

ах как пожить еще хочется! —

сразу не хочется жить

Демон домашний Галина

выпить второй не дает

Утреннее прояснение —

В красную книжечку —

вписывает убористо

то что сейчас подсказывает

настоящий Веничка

Вскоре приходит

Сапгир с коньяком

Вернее – коньяк

с Сапгиром

Веня рад Генриху

и коньяку —

приветствует то и другое

Генрих испуган

не меньше других —

но чаще приходит

Жестокое удовольствие

обреченный

с людьми позволяет —

извиняются их глаза

В горле клокочет…

Ангел хранитель —

соломинкой пощекотал

Ангел Сапгира:

«Брось говорит —

сам справится!» – говорит

Снизу чокаются

подопечные

Пьют два ангела

под потолком

да и то сказать

чин невелик

Седая челка

глаза смеются —

Веничкин ангел

вспомнил Марину

карельские сосны

море – можно жить

Сдвинулись брови —

ангел Сапгира

потяжелел помрачнел

Веничкин ангел

Бродского любит

обэриутов читает

Ангел Сапгира

ему возражает —

любит он Холина

и Сатуновского

больше чем обэриутов

Веничкин ангел

злобно скрежещет —

смотрит на Генриха

демоном

Демон Сапгира

сердито рычит:

«Книгу не дам – зачитаешь!»

Темной стихией

разлился коньяк

Веничка лег

отвернулся к стене

Книгу забрал

и уходит Сапгир

Гляньте: на потолке

в уголке

два дьяволенка

дерутся

ДЕМОНЫ И ДЕВОНЫ

Первой любовью

она притворилась —

и улетучилась сразу

Только – стыд неумехи

и – навсегда запах пудры

после бесстыдных объятий

в темном подъезде

У барака – даже не глядела

худая и немолодая

некрасивая не любовь

Улыбнулась сухими губами

и пошел как пришитый —

привела – приворожила —

в свою белую каморку —

временно и навсегда

Смотрел как мыла ноги

в тазу —

ступни устали —

стекало мыло —

в короткой рубашке

смуглые худые —

И все повторилось:

юноша и женщина —

в сицилийской деревне

в древней Иудее

в бунинской России

Снизу я видел:

две плоские грудки

лицо искаженное

пот ее капал

мне на живот

Как ты прекрасна

вечная страсть – нелюбовь!

Только под утро —

крадучись чтоб не увидели —

пусто и незнакомо

Несколько лет потом

жил со своей мечтой

из фильма – с Марикой Рокк

а ходил по вечерам

к этой – не отпирала

если у ней любовник

Жгучий слепень подстрекал

на празднике в толпе

найти себе подругу

согласную на все

Ни слова не говоря

всем телом прижаться

и вместе в одно качанье

дойти от знакомства

до полного обладанья

за пять минут

Знаю мнение: выпил Сапгир —

если крепко – способен на все

С этим человеком я незнаком

да и вижу его изнутри

правда действуем – заодно:

я выкрикиваю

он тем временем —

размахнулся —

как залепит! —

не успел остановить…

Били нас как любили —

кровь или пиво текло на глаза

Помню даже —

гневалось начальство

Демоны и девоны

искушали часто

ХУДОЖНИКИ В САДУ

Ангелы в саду стоят

рядом с деревьями —

какого роста —

вижу – и не знаю

Падают яблоки

Пахнет в саду

как у Флобера

в ящике письменного стола

Созрели воспоминания

Собираются умершие

и живые – это удивительно

Если тем из прошлого —

отовсюду рядом —

свежий запах яблок —

и уже в саду

Этим надо с Выхино

ехать в электричке

А если из Парижа?

А если из Нью-Йорка?

Видно что – издалека

Темные их ангелы

закрывают лица —

Начата картина

глина еще мокнет

инсталляция скучает

без последнего стула…

Тайну появления

рано открывать

Ближе всех – Оскар

живет на Бабуре

рисует Лианозово

Валентина – тоже

рисует идеальное:

осенние рощи

и люди с лошадиными

головами задумчивы

А через дорогу

возле Сан-Дени

живет удиви-

тельный Эрик Булатов

Престранные картины —

совсем обыкновенные

но сразу – перед рамой

свет как отрезан:

картины вместо нас

видят тьму

Вот и группа умерших —

в окружении ангелов

как на фотографии —

Рухин и Беленок —

в луне такой большой

– Хочешь Зверев яблоко? —

взял – и откусил —

Куст крыжовника

брызнул серебром

Угощаю Свешникова —

Боря не глядит —

совсем отвлекся:

Вселенский монастырь

и вечная заутреня

Стукаются о крышу

по железу скатываются

и – не долетают

Кто-то ловит яблоки

рядышком с верандой

Вон – стоит под деревом —

седые кудри

а за ним – невнятный —

перышка не светится

я давно подозревал —

знаю как зовут —

только не скажу

А эта – сценограф или

декоратор – не помню

каждый раз

посмотришь —

бузина в пейзаже

Так и вижу – равнодушно

разметалась на подушках —

и в любви неутомима

а глаза куда-то мимо…

И эта – блондинка —

ученая бандитка —

в присутственном месте

дверь не запирали

вошла директор

скандала не вышло

потому что —

стоит неслышно

Вот теперь и виден

секрет:

ангелов при них нет

Под луной белеет падалица

Лица пожилые —

детское угадывается

Яковлев Володя

плакать собирается

а лицо невинное

даже невиновное

– Вот тебе яблочко —

Жизнь вечная

только улыбнись

А повсюду – ангелы

круглые их личики —

зреющие яблоки

Про погоду говорили —

Воскресение обещали —

будет или нет

ОГЛЯДЫВАЯСЬ

Есть куда оглянуться —

целый век позади

Оглядываюсь: руины —

веселые результаты

«Каменщик каменщик» —

спрашивал Брюсов

Незачем спрашивать

главное – некого

Каменщик с Украины —

строит он строит дачу

дачу новому русскому —

корт и бассейн и гараж —

некогда разговаривать

Век был не самой плохой

Век был кровавый ужасный —

как бы все наши рекорды

следующий не превзошел!

А за штакетником сада —

в крыжовнике девочка Олечка

с каждой ягодой говорит —

просвечивает крыжовник

на солнце. И не мешает

работать мне на веранде

ближайшая электропила

«Все обойдется» – думаю

И в самом деле терпимо

мир обошелся с нами

мир обойдется без нас

А как мы безобразничали!

И как недооценивали!

И как преувеличивали!

И как непревзошли!

От страха мой друг от страха —

боимся увидеть все —

что нет ничего

Мы выдумали философию

архетипы и психоанализ —

как жутко они скрежещут! —

как фыркают порскают свищут! —

нашими нервами верой живут

Верни нам наивных ангелов

Верни примитивных демонов

Верни нам Себя чтоб узрели —

и в Библии и в саду

От хоров многоголосых

служителей длиннорясых

приехавших в мерседесе —

уйду! – или храм обойду

Верни нам таких как видел

на деревенской северной

иконе – белой кистью

все перышки наперечет

И пусть нам будет художник —

не тот – подражатель прежних

«Хвала им и слава – в Вышних…»

а тот которого видел

в Софронцево на Мологе —

костер еще жгли в овраге —

юродствующий дурачок

НИКТО

1

Фантазия или память

лепит это лицо —

проступает на фоне

блестящих листьев сада

толстый нос и густые брови

Вот и сам скрипнул

калиткой —

Иди сюда – Никто

Ты похож на Евгения Рейна

тем не менее – ты Никто —

разговор вот о чем:

Задушенная на ковре

зарезанная в коридоре

неловко нога подвернулась —

застреленная у ворот —

Она выходила из дома

в продовольственный – там убил!

А как я хотел – и боялся!

Красивая и накрашенная

жестокая – в темном зеркале —

которая запрещала

на улицу выходить —

Зачем уложила рано?

Возьму пистолет из коробки

Зачем он стреляет пистонами?

В передней – мужской силуэт

Убиваем каждое утро —

жену за остывший чай

родителей-стариков

за шарканье за газету

за глупый надсадный кашель

за само их существование —

полоснул по горлу отца!

Мысль тут же прогнал —

но что делать с трупом в ванне?

Дурные намерения —

постоянные спутники

семейного прозябания

Любящая красивая —

молитесь – задушит во сне

и еще дом подожжет

Трое детей – садисты:

младшая кукле голову

оторвала и выбросила

старший повесил бабушку

не объяснил – почему

Страстные любовники —

ляжками так сжимает

чтобы в нее извергнулся —

в матку соком истек!

2

Никто давай прогуляемся

в 2009‐м – война

в 2019‐м – мир

хуже любой войны

в 2029‐м – тихо —

между тем шум дождя

стал шумом песка

в стекла – плюх плюх

прекратился – и небо голо

Все то же человечество

так же чествуют Пушкина

еще слышнее – Чайковского —

в голове любого подростка

звучит электронный Щелкунчик

Мнимые – среди нас

Бородач в берете —

С кем я говорил? —

скамейка пустая

Только девушка поодаль

вытягивает ноги

длинные как макароны —

шутка – ты слышишь Никто?

Россия шагнула на запад

ушла на восток к Японии

Кто говорит об Америке?!

Америка – это Россия

Россия – страна катаклизмов:

В стране процветает туризм

В Санкт-Петербурге устраивают

игрушечные революции —

колотят в Зимнем скульптуру

каре – на Дворцовой площади

расстреливают толпу

Бараки и пятиэтажки

работы Ильи Кабакова

Уважаемые посетители!

в поселке небезопасно

ВХОД от 8‐ми до 8‐ми

Любителям экзотики! —

Автобусы отправляются

на экскурсию в дальний совхоз

где жители доисторические

выпрашивают на водку

качаются как былинки

МТС заросли березкой

поля поросли бурьяном

В черных заводях такие налимы —

удилища перегрызают

перекусывают крючки

Заметно теплее – климат

На Вологодчине – страусы

Гориллы живут в Рязани

А от Самары к Саратову

в пыльной степи – антилопы

С холмов Жигулевских на Волгу

Смотрят слоны и жирафы

град Китеж достали из озера —

похож на Диснейленд

Слава Богу – и тут реформы!

Православных теперь кремируют —

долго жить и уйти в Нирвану

мы желаем ближним своим

Но обрати внимание

Никто: на нашем пути

На этажах переходах

многоярусных площадях —

опасаются даже в мыслях —

кому-нибудь боль причинить

или кого-то задеть —

вегетарианцы

Но в мыслях не позволяя —

смотрят эти вегетарианцы

виртуальные тележизни —

возникая сами в дыму

среди призраков

и не Пьером на батарее

а солдатом который на бровке —

штыком француза – в живот!

Испанские сапоги

Щипцы выжигать тавро

на бедрах или под мышками

и выкусывающие мясо —

разной формы эти щипцы

Иглы – под ногти!

Бутылки – в зад!

Колесо для колесования —

аттракцион для детей

Которые ходят классами

и толпами в музей

Закручивается гаррота —

сверкают глазенки

хрустят позвонки

Не нарушают закон

Не причиняют зла —

игры музеи классы —

Но как от боли и ужаса

кричит и визжит пустота!

Кто их подстрекает? Никто

Что мучается? Ничто

Но как ужасает пришельцев

виртуальный дымок

витающий над Землей!

Никто вернется назад

к Евгению Рейну – в Красково

где по утрам новый русский

как новый Мефистофель

бегает с тремя пуделями

разговаривая по телефону —

Я видел новые корты

и думал что все пропало

а он в переулке нашем

поставил гнилые столбы —

между звездами тускло светится —

Блоковские фонари!

Высоко угадываются

вечером в хвое – август —

фрагменты созвездий

СВОБОДА ВЫБОРА

Из соседней сферы

разглядывал Землю

мой будущий ангел —

Время остановилось —

казалось выжидает

…и была ему дана

свобода выбора

Может быть стать хранителем

этого крупного глаза

который мигает

не зная что пуля

уже отлита —

свет погасить —

убийца шагает в городе

Или – девственного живота

который разрежут

острым ланцетом

руки хирурга —

и там будут шарить…

Бледную девушку

выведу из больницы —

Сердце ей не подскажет

кого благодарить

Взять под свою защиту

розовый толстый бутон —

дать развернуться

в бурное море любви

для шмеля

Слона сохранить

от любителей бивней —

150 лет

работать в саванне —

на хоботе отдыхать

Или сберечь мотылька —

на один день

Искра экстаза

взлетит на закате —

мертвые крылышки

сносит вода

Стать ангелом-хранителем

домашней коровы —

ходячие ребра да вымя —

только и радость

что выгоняют из хлева

на пастбище!

Зато по ночам

молоком делиться

с домовым

Элементарно

стать хранителем времени

какой-нибудь элементарной

частицы —

но там время идет назад

и так его мало…

Может быть под опеку

взять человека

Сколько их – радетелей! —

Вся сфера крыльями шуршит

Ахают рыдают —

и улетают небрежно

воздушные Ариэли —

плохие сторожа

(Время меж тем стояло

на спусковом крючке!)

Все это время – не время

внизу в горах Алатау

в городской больнице

мама под простынями

пыталась тужиться

но время стояло —

ничего не получалось

Беру! – решился ангел

Врач подхватил

измазанную кровью

головку младенца —

и время пошло

ТАКТИЛЬНЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ

(ДОПОЛНЕНИЯ)

БУДУЩИЙ АД

(Для создания этого массового произведения потребуется минимум одна атомная война. Произведение коснется всего мира и потрясет все человечество. А какие звуки! Какая картина! Какие разрушения! Какие муки плоти! И если заживо гореть не значит осязать, то не зовите это произведение тактильным.)

ПАРАДИЗ

Осень на мысе Пицунда

Лето и осень в Коктебеле

Лето на даче в Красково

САМОСТЬ

Впритирку к человеку —

Скорее избегаем —

не сами по себе

блеснув на солнце

Упавший камешек —

расходится кругами по воде

и продолжая погружаться

ПОЛТЕРГЕЙСТ № 1

Живой!

Хватай его! Хватай

Ой!

Кто-то схватил за ногу

Бегу

по снегу —

Чьи-то следы

поперек потолка

Из стены

Высунулась рука

ЖИВУЩИЕ В СТЕНЕ

(Возьми кусок штукатурки и посыпь на себя. В таком виде читай стихи чужими голосами, чтобы самому стало не по себе или смешно или не по себе и смешно.)

– лезу из стены

– где ты друг?

– в потолке

– мне казалось что там —

абажур – тарелка

– это моя голова – тарелка

– прыгай сюда

– кувырок – и на воздухе

хорошо ходить в стенах замка

в каменных сводах

в многоэтажных перекрытиях

молекулы камня – как маятник

на воле тяжко —

прыгают в разные стороны —

простреливают насквозь

и люди

идут сквозь тебя – не видят

покажешься —

слабонервные падают в обморок

больной проказой

большеголовое дитя

с обрывком веревки на шее

или вылезешь из земли

так и идешь

глина с лица осыпается

ухо висит

отрезанное

кровь из пор выступает —

А им не смешно

– вот он – сидит за книгой

зачитался —

ничего кругом не замечает

давай ему голову отрежем

– крик поднимет

– чем он кричать будет?

ты держи за волосы

я по шее полосну

– нож в хлебнице

(посмотреть в зеркало и убедиться, действительно —

белое штукатурное лицо, не твоя голова на плечах)

– теперь снимай с пьедестала

– действительно

думает

голова у него заболела

спазмы сосудов

жена тоже видит по привычке

«дорогой ты неестественно бледен

прими но-шпу»

– не замечает что голова

не отражается в зеркале

– чем же он книгу читает

без головы?

– воспоминанием о голове

– у жены тоже отрезать надо

разговаривают планы строят

а мы между тем их головами

в мяч играем

в астрале

между пятым и шестым этажом

на фоне оконных переплетов – тени

ДЕРЕВО И МЕТАЛЛ, ИЛИ ВОПРЕКИ МАТЕМАТИКЕ

(Поставить перед собой толстый кругляш,

взять топор и наколоть полешек.)

стих един —

кругл и соразмерен

стих делится

на два полустишия

каждое полустишие —

на две четверостишия

из каждого четверостишия

получится два восьмистишия

восемь восьмистиший

стих един

СОРЕВНОВАНИЕ

(Эти стихи – дуэт трубы и голоса. Труба, играя военные команды, заглушает слово.)

Из горла воздух вырывается

и там в гортани мышцы лепят —

что выйдет: слово или звук?

Хочу перекричать трубу

Меня услышит тот кто хочет

Меня никто не хочет слышать

с закатом слушают трубу:

ее целованный мундштук

растягивая плющит губы

играющего – медный крендель —

и золотые вентили на нем

как будто сами жмут на пальцы —

звук сделав плавный оборот

из раструба выходит ревом:

спать, спать по палатам! —

С закатом…

…и лагерь весь уснул на койках

Не спит вожатый с комсомолкой

без лифчика… теперь и без трусов…

Хватит спать! пора вставать!

все вскочили – к умывальнику —

в роще цинковый – бегом

Но спит вожатый с комсомолкой

…одеяло полосатое

Левиафаном их не разбудить

я – сам орущий Василиск

моя гортань и губы – раструб

на лбу надулись желваки

от носа складки растянулись

…вскипев на кухонной плите

плююсь подбрасываю крышку

Хочу я превзойти себя

Хочу перекричать трубу!

И слушают меня кастрюли

по росту стоя у воды

…чтобы почистить их песочком

Блондинка-повариха чью ложбинку

между грудей я помню и зову

ЗВУК И СЛОВО

1

(Музыкант и поэт. Музыкант играет на трубе,

Поэт читает, что – неважно, потому что звук трубы

заглушает слова.)

2

(Музыкант и поэт. На этот раз трубач играет тихо.)

На вернисаже

я увидел

кусок картона на стене

на нем был заметен

влажный отпечаток бокала

недавно здесь пили

но как они сидели на стене?

внезапно

на картоне появились брызги крови

кто-то кого-то убил

зарезал в воздухе

ударил головой о стену

блеснул ножом

а я и не заметил

если это киноварь —

брызнула наверно из рая —

картина незрима

как незаметно проступил

отпечаток шины

на картоне

что за машины

едут поперек

сквозь пол и потолок?

Вспомнил! Со мною

было такое —

ночью усыпляет

бесконечное шоссе —

и вдруг внизу – просветы

мелькает недостроенное

здание – сквозь потолки

лечу куда-то в небо…

ЛИРИЧЕСКИЙ ЛИМОН

(Это посвящение в поэты. Лучше читать эти стихи с лимоном в руке и с бутылкой водки в кармане. Так их сочинял автор.)

меня унизили избили

выкинули ночью на улицу

хотел кинуть им в окно гранату

вместо этого решил съесть лимон

(Откусил кусок лимона.)

сладко

очень сладко

эта «сладкая жизнь»!

(Откусил еще кусок лимона с кожей.)

Вот так она меня поцеловала!

Век не забуду

луна греет

честное слово луна греет

(Запихай в рот весь лимон, жуй.)

лимон сладкий луна греет

сладкий как пирожное

свет горячее к полуночи

торт и курорт

луна как Лувр

лимон как Кремль

(Начинай раздеваться: сними пиджак.)

когда был юн и худ

играл в оркестре

на своих ребрах – ксилофон

потучнел и постарел —

контрабас

(Снял брюки.)

пришел на работу

пинком уволили

начальник – змей

в голландских башмаках

вернулся домой

жена ушла – и записки не оставила

и квартиру закрыла

жена – львица

с большим задом

а ключа у меня нет – потерял

(Снял рубашку.)

можно лечь на снег

и загорать под луной

если есть при этом лимон

наконец почувствуешь себя поэтом

ТРИ ПОЛОСЫ МЕЛА

(Нарисуй мелом на лице три продольные

и две поперечные полосы.)

Хорошо в стенах замка

в многоэтажных перекрытиях

молекулы камня – как маятник

держат

высунется из потолка

рука —

и схватит тебя за волосы

другая

вылезет из стены

и опасной бритвой

отрежет тебе голову

а тебе хоть бы хны

воспоминанием о голове

читаешь

воспоминание о романе —

даже тени страниц шевелятся

Что там было в Анне?

Левин и Кити

идут по другой стороне улицы —

идите идете

Вронский бедняга

облезлый и злой

с обрывком веревки на шее

вылезает из могилы

полуголый

полумилый

уголь с лица осыпается

тлеет и горит бумага

в дыму шарахается дама

Не надо так кричать

в пустотах дома!

(постепенно читающий превращается в призрака,

другой вообще невидим)

– Вот он – сидит за книгой

замечтался —

ничего не замечает

– Давай голову ему отрежем

– Крик поднимет

– Чем будет кричать?

ты держи за волосы

я по шее полосну

– Нож в хлебнице

– Теперь снимай с пьедестала

– И не почувствует

(Посмотреть в зеркало и убедиться, действительно —

оштукатуренное лицо, не твоя голова на плечах.)

«Спазмы сосудов»

Жена по привычке:

«Дорогой ты что-то бледен

прими но-шпу»

Не замечает что голова мужа

не отражается в зеркале

– Чем же он книгу читает?

– Воспоминанием о голове

– У жены тоже отрезать?

…и отрезали – тем же ножом

– А эта безголовая —

лиловая

– У нее и воспоминаний нет

– Головка сыра – на столе

посади ей на плечи

Разговаривают планы строят

в субботу поехать на дачу

и не видят что их голова

в мяч игра

в астра

между пятым и шестым эта

фоне конных переплетов – те-

ни где ми ле на о

(остальное потерялось)

УДАР[12]

(Прежде чем прочесть эти стихи, предлагаю расколоть грецкий орех и показать слушающим светлое ядрышко ореха.)

Неожиданно в полночь

судьба меня сжала в ладони

моя скорлупа затрещала

Забавник там колет орехи

и раскалывает мой мозг

Иначе зачем создал копию

и удвоил число полушарий?

ОРАЛЬНЫЕ СТИХИ ДЛЯ ПРОИЗВОДСТВА ТИШИНЫ[13]

Орут предметы и живые существа

Какая громкая в природе

тишина!

Каждая капля

скатывающаяся с листа —

шлепается с грохотом

на землю (тра-та-та!) —

гудит как барабан

Чуть слышный

шорох поутру:

я ору!

Как часто дышит

испуганный

забившийся в нору —

все слышат

Небеса как метроном —

так и этак

заячье сердце!

Любая капля крови

убитой перепелки

вопит

на всю вселенную:

разбой!

каждое рябое

перышко кричит!

Изделия рук человеческих

Возьми любое:

Гром сидит в заклепках

цистерны или фермы

В каждом здании

с неба всей громадой

нависающем —

грохот взрыва

ад обвала

Такая боль —

во всех вещах – заноза!

В походной сумке —

заворот кишок

И в твоем повисшем

через спинку стула —

о чем кричат его цветы? —

треск разрываемой материи

Все эти – там в шкафу

висящие!

На вешалках распятые!

Представь себя

под утюгом —

в лепешку раскатает

морщины разгладит

И каждый раз

я слышу как кричат

мои рубашки

На кухне – вилки и ножи!

Какая пытка изощренная —

совать кусками

мясо в мясорубку

или пластать колбасу —

глазки на просвет —

любительскую!

Из угла пестро кричит

экран —

красным

на людей бросается —

с ума сошел

от тысячи программ – :

и рвет сознание в куски!

Видел

мастерскую

где длинные ящики —

как их там мучают! —

ждут своей очереди

и разговаривают:

Добчинский с Бобчинским

маска с Познером

желудок с пилюлями

а наша милая ведущая —

с Александром Македонским

Слышу: все во мне кричит

Кто Ты?

Зачем?

Откуда пришел?

И что это во множестве кругом?

Неужели сами?

Мыслью не коснуться —

так недосягаем!

Где Ты?

Во мне?

Все могу кроме себя

Все умею кроме себя

Все знаю кроме себя

Значит

не вижу Тебя

И ору ору

вырабатываю

тишину

Твою тишину?

атомы

висят

как виноград —

любой готов устроить ад

нас не видно

нас не слышно

невозможно ощутить

мечемся всюду

часто сталкиваемся —

налетаем на живую плоть —

чувство дискомфорта

дурноты

хотел бы увидеть

чтобы – к ногтю

а если – размеры не те

и Монблан заслоняет

такая чуждая

такая не совпадающая

что ходишь по улицам

а это – кишечник

что ни предположи

всегда угадаешь

что хочешь увидеть

увидишь всегда

наоборот:

хотели увидеть

пришельцев —

крабо – руко – ноги

увидели иностранцев —

пластиковые мозги

ТАКТИЛЬНЫЙ ОПУС № 2

(кромешное неслышное

невидимое неведомое

ничто неизвестно что)

кромешное невидимое

неслышное неведомое

осязаемое неслышное

ощущаемое кромешное

ничто ничто ничто

кромешное неслышное

невидимое неведомое

осязаемое ощущаемое

ничто неизвестно что

наши глаза – на кончиках пальцев

наши глаза – на локтях и коленях

наши крылья – на пятках

ТАКТИЛЬНЫЙ ОПУС № 3

(лето в Коктебеле)

морская вода онемело тело

морская вода охлаждает плечи

колыхается морская в солнце

как в иллюминаторе морская вода

морская вода речная вода

морская колышется речная бежит

на берегу – под крышей душ

холодный душ морская ванна

солнце светится сквозь душ

бодро бодро струи в ведра

барабанят барабанят

по затылку по плечам

полотенце полотенце

махро-махро-махровое

в небе птица

тоже махрится

чистая кожа чувствует кожа

солнце сквозь тент сквозь море

солнце гладит солнце давит

солнце течет в песок

морская вода колышется вода

ТЕНЬ КАСАНИЯ

(во время чтения по стене взлетают

и падают тени рук)

О! К тебе как к тебе

Но к тебе – не к тебе

И к тебе забыл зачем

А к тебе – к вам ко всем

И к тебе – ищу тебя

И к тебе – всю тебя

И к тебе – на авось

И к тебе – только сквозь

Я в тебе как в себе

А в тебе – так себе

А в тебе как в раю —

Я себя не узнаю

Шел к тебе Пришел к себе

а подумал что к тебе

Как прекрасно у тебя! —

но узрел лишь сам себя

ТОРТ-ПОМОЙКА

(читая стихи, время от времени нюхать сыр:

лучше – сулугуни или камамбер)

Во Франции прошлое пахнет сыром

В России история пахнет помойкой

В подъезде лампочка разбита

и пахнет давним нежилым

Газетный сверток —

никто не верит

лежит на ступенях —

никто не берет

Двор обегают даже собаки

и кошки не ходят – ни чьи

переполнены баки

и стекают ручьи

В метро – подземная помойка

где все немытые с утра

в толпе – цыгане и ночлежники

Стоит такси среди двора

расчлененный труп – в багажнике

Подросток

нюхал клей гуммиарабик

ЦУМ ГУМ гуммоз

запах коровьих бабок

коровий навоз

В бутиках

модные вещи

с парижской помойки

Говном или свежей краской

несет со стройки?

А выйдешь

на Красную площадь —

Здесь очередь

у зеркала гранита:

старушки с внуками

солдаты с громовыми звуками

пионеры с Красной Пресни

и шахтеры с Воркуты

спешат в подземном вестибюле

святыню созерцать —

Торт в виде Ленина

За родину

не только за свои березы

но и за горы гуано

готовы умереть токсикоманы

под лампой на столе

вождь в виде торта

Торт в виде Ленина

разрезали и съели

На самом деле это сыр рокфор

ПОЭМА ОСЯЗАНИЯ

1

Кора с глубокими бороздами – сосновая

Кора гладкая пальмовая – холодная

Кора – вся растресканная яблоневая

Подушка наполненная пухом – лезет из уголков

Подушка с вылезающими оттуда иголками

Подушка набитая морскими камнями

Подушка набитая ракушками

Тело нежное девушки – розовеющее под рукой

Тело нежное юноши – более упругое

Тело стареющей женщины – нежное бледное

Тело спортсменки – лядвия каменные

Тело ежа – обжигает

Тело слона – складчатое растресканное

Тело космоса – обнимает само себя

Вода морская – держит мое тело – плотная

Вода речная – тело уходит на дно – слабая

Вод газированная – щекочет горло

Вода колодезная – ломит зубы от холода

2

Осязаю волосами —

даже слабый ветер летом

Осязаю лбом —

ладонь жены

Осязаю ресницами —

губы любимой

Осязаю глазами —

свет темноту и полутона

Осязаю ушами —

осязаемые звуки которые лезут в уши

Осязаю носом —

другой нос

Осязаю губами —

плотность воды, пищу, пластик ручки, другие губы

ПРОЧТИ ЖЕНЩИНУ[14]

(Твоими стихами должна стать любимая женщина. Ты будешь читать ее вдохновенно своими осторожными и чуткими ладонями и губами.)

Сначала пушистые и душистые волосы: от корней до кончиков волос, каждая прядь. Потрескивает электричество, грозовая ночь в степи. Я слышу, пахнет Крымом и полынью.

Гладкий лоб еще глаже – к вискам. Мы идем в Зауральские степи с пронизывающим ветром.

Путем бровей. И – разлетаются чайки над заливом Чарджоу. Тысяча птиц – тысяча красавиц.

С обеих сторон: бархатистая поверхность – неужели это прозаический нос в пудре? Подросток – губами ткнулся и неловко промахнулся. Когда это было! В Малаховке 50‐х.

Губы: наивная мечтательная – верхняя. Как дорога в горах. Где палец обрезал осокой у воды на полпути в Тихую бухту.

Кто позволил пиявке обнажаться и ходить без паранджи? Нижняя тяжелая губа. Она разрастается, становится холмом, почти что шаром. Маточкин шар. Кольская губа – и в просвете – белизна беломорья.

Что ты сделал, медведь? Большой дикий палец грубо проник в пещеру. Здесь живут язык и зубы. В женской гортани ловить мужское, сильное – язык. Ощущая все шероховатости, гладить и ласкать ее копье. Выскользнуть изо рта. Странное длинное слово «желтопузик». Это Японское море.

Поставить печать на круглом подбородке. Который лежит белым голышом на пляже Черного моря, в россыпях других камней – не отличишь.

Обнял легонько нежную шею и дал своим пальцам волю скользить и сжимать. Мохнолапый саксофонист и муха с белой шеей. Амазонка.

Немного ниже ключицы – отростки птичьих крыльев. Свидетельство, что мы, по крайней мере, женщины когда-то были первоптицами. И жили в легендарной Лемурии.

А там далеко – купола. Там город верующих, Мекка мусульман. И с облаков на храмы сходят две божественные ладони.

Слизывать сладкий крем с живота. Художник и кот, я живу на борту ржавеющего в скалах ИВАНА ПОДГОРНОГО. Тихий океан.

Налить коньяк в темный пупок и медленно выпить. Я – верблюд и дельфин. Из Синайской пустыни глядеть на Средиземное море.

Следующий глоток пусть течет через край по склону к жаждущему лону. Там – зверек, выделяющий мускус. Здесь заросли, холмы, овраги. Здесь целая страна. Меня здесь нет. Но есть мои губы и руки. Их путешествие я рассказал.

СТРАШНЫЙ СУД[15]

Стать спиной к свету – ноги расставлены на ширину плеч, руки – вверх и в стороны – выше плеч. Обведите себя мысленно кругом. Совершенный человек Леонардо.

свиссссс – свиссссс – свиссссс

Свет становится ярче с правой стороны. Правая рука не выдерживает и скрючивается.

шанссссс – шанссссс – шанссссс

Свет еще ярче с левой стороны. Левая рука, протянутая к свету, скукоживается – горящая ветка.

шванссссс – шванссссс – швансссссс

Свет нестерпимый бьет снизу справа. Правая нога не держит – подгибается и течет. Как рельса в доменной печи. Какие удары света!

банччч – банччч – банччч

Свет белее белого – с другой стороны. Другая нога. Свет беспощаден. Нога сворачивается хвостом скорпиона. Человек садится.

бранччч – бранччч – бранччч

Красный свет. Человек сидит эдаким подгоревшим кренделем. Голова трясется.

шпын-с-с-с…

ПОЛЕТ В РАЙ

здесь куда я прилетел

ни клочка земли

не знаю как сел —

под колесами образовалась —

холмики в пустоте

Спустили трап

Прыгнешь —

и оборвался в ничто

Что-то там рисуется туманно?

– Смелей шагайте

это стюардессы

Блондинка —

синеглазый ангел

Но брюнетка с рожками —

обманывает?

Мой бородатый —

похож на геолога —

сосед подмигнул:

два чемодана

хорошей земли захватил —

чернозема —

– Буду как дома

Господи! Как полезли

червяки жуки

жужелицы и сороконожки —

всего облепили —

и сам утонул

в черной болотистой

которой не стало

в два счета

«Боже – думаю —

И тут таможня»

– А мысли можно?

Говорят:

– Неизбежно

Каждый в раю

находит землю свою

Все оставил выходя

Воздух – черемуховый

там в раю после дождя

не воздух а дух

не дух а пирог с начинкой

подмосковной с горчинкой

Сижу на садовой веранде

при мне мое тело старое —

ага! обесточено

скрючено

Ковыляю по саду с палкой

то и дело воспаряю

и ощущаю себя как в раю

Красково Малаховку не узнаю

Пьяницы местные —

птахи небесные

Вижу как четко

идут на посадку

прилетают и улетают…

улетают и прилетают…

МИРЫ И СУЩЕСТВА

Просыпаясь слышу —

в комнате солнце

глаза открыл —

пасмурное утро

Снова закрыл:

Вот оно – горячей полосою

радужно светится

в левом глазу —

приоткрыл:

еще темнее стало

Стало слышно:

дождь шумит на окнах

Так и встал

с закрытыми глазами

ощущая солнце

на лице

Ощупью оделся

умылся

дверь нащупал

вышел на веранду —

сразу весь окунулся в солнце

южное и сытное как хлеб

В саду было небо

без облачка —

можно было пощупать —

соткано из света и тепла

Пение птиц тоже —

прыгали по веткам

радужные звуки

с таким хвостами

сразу поверил:

я – в Таиланде

От бунгало – к пальмам —

Близко шумит море —

Иду не открывая глаз

Слышу – шлепают босые ноги:

– Доброе утро! —

Понимаю – это

Аркадий Борисович —

новый русский

с которым прилетели

– Вам в глаза что —

мошка попала?

– Извините Аркадий Борисович

вы боюсь сейчас пропадете —

вы и пальмы

пляж и океан

Лучше уж зажмурившись…

Так и вижу – цепочка следов —

вдоль мусора – полоски прилива —

и сандалии в мокром песке

– Ну как знаете…

Слышу: убегает

и ворча за ним бегут собаки

Снял майку и лег на песок —

может быть загореть я успею

прежде чем открою глаза

В подмосковном поселке —

сосны мокрые

Вторую неделю

льет дождь

Мой сосед Аркадий Петрович

бегает каждое утро

с трубкой телефона —

рядышком трусит охранник

над хозяином

зонтик держит —

деловые переговоры

а за ними бегут собаки

– Где это вы так загорели?

– Летали куда-нибудь?

и дальше убегает —

рядышком – охранник

а за ними – собаки

Лучше уже опять глаза зажмурить

на слоне высоко качаться —

рябь листвы

скользит по векам

впереди – мальчишка-погонщик

разговаривает с животным

пятками бьет по ушам

или в длинной лодке

скользить по каналам Бангкока —

черный и мохнатый

орех в стоячей воде

только глаз не открывать

СЛОВО

Прикасаюсь к вам

ко всем —

К тебе

К тебе

К тебе

К тебе

И к тебе как к себе

И к тебе «так себе»

И к тебе – не в себе

когда тебе не по себе

И к вам идущим

И к вам ждущим

И к вам сидящим

И к вам спящим

И к тебе – часть тебя

И к тебе – из тебя

И к тебе – сквозь тебя

И к тебе – нет тебя

Но не к тебе

И не к тебе

О! не к тебе

Тьфу! не к тебе

К тебе – в тебе

К тебе – в себе

К тебе – к себе

не прикасаясь

МУХА

муха ползет по стене

муха еще не взлетела

но я вижу все ее петли

и «бочку» и «штопор» и ползанье

по краю стакана —

и обреченную муху

со слипшимися крыльями —

и смерть в молоке

ты еще не пришла

но – как ведешь свою девочку

в детский сад как беседуешь

среди декораций с заказчиком

на фоне зеленой фанеры

как быстро ко мне собираешься

в актерской уборной —

следя как ты водишь

карандашом по ресницам

я слышу звонок в коридоре

и нетерпеливо

тебя обняв —

рубашка и юбка

колготки носки

и лифчик и башмаки —

раздели друга друга

и стал я тобой

а ты меня опрокинув

раздвинув меня вошла…

вот тут я не знаю заранее ли —

в синем городе сумерки

с ребенком торопишься

к дому подходишь

Твое окно оранжево и светло

было ли свидание

или предвосхитил —

и не произошло

ОБМАН

Это воздух

рождает и лепит

миражные образы

чистый обман

Вижу в окно:

на улице ясно

Вышел наружу

дождь и ветер

срывает и выворачивает

плащи и зонты

Такая милая девушка

Не сердитесь

можно ваше личико

тронуть руками…

Усы

Усы и борода

Оставь мой палец!

Кусается

Стальные зубы

Какой ужас!

Что случилось?

Вы не поверите

Сейчас покажу

Эту странную девушку

я потрепал за щеку

Трону если позволите

вашу небритую щеку —

это щека – персик

свежие пухлые —

поцеловала!

твердо уперлись…

Извините уважаемый

вы – девушка?

Хрипло засмеялась —

и ушел

НЕ ЧУВСТВА

Не он

испытал не радость

когда

не открыл

что ему не нужна

не она

Не она

не в него

не влюблена

не приходит

не обнимает

не отдается

не понимает

Вообще не она

ИМЕНА

То вижу все туманно —

бежит и убегает

то ходят все кубические

а уж какие имена кубические:

Игорь Оскар Александр!

Александр – мой внук

Игорь – мой умерший друг

Игорь! это – черный куб

все стороны которого —

уходят в никуда

и это тоже не беда

а мужество и достижение

Оскар на палубе которого

я недавно побывал

как все орудия повернет —

серый гладкий без изъяна

Оскар признаться дреднуот

Мила – вогнутое зеркало

нет изогнута волной —

зыбко Генрих отражается —

то здоровый то больной

Генрих – он почти октаэдр

но меняется и кружится:

пестрый ястреб и фигура

латы мята остролист

Всеволод – пейзажем

лебедой заросшая

пустошь а на ней —

двухэтажный флигель

старое строенье

ставни все закрыты

Аллою зовут

И Сергей – забором

Вера в нем – ворота

Таня в них – калитка

Так вот и живут

Налетят наскачут

с гиканьем и визгом

Фрол и Афанасий

Эрик и Артем

разнесут разграбят

прочь – замок взломают

разорвут потопчут

выкинут во двор

слышишь плач соседок

зажгут напоследок

и умчатся в ночь

Так сгорела Алла

Вера деревянная

Таня и Сергей

Только слышал Всеволод

топот коней

горе и мученье —

эти имена!

ДНО

Под сознанием —

подсознание

дальше —

выключили свет

ничего похоже нет

ниже —

все освещено

Где же

дно?

ниже – выключают свет

там не ищи —

ничего нет

еще ниже —

все освещено

но еще —

далеко дно

В этой жизни

летают аги —

лебедяги с перепончатыми

крыльями

на живых

покушаются гиги —

в черных перьях

КОТОРЫЕ БУДУТ[16]

Нет ничего

Там – существо

Пустота рождающая

бытием награждающая

Бытие – налету

избывает себя – в пустоту

Пустота напрягает усилия —

снова стала рогом изобилия —

и подобно девушкам беременным

разрешилась пространством и временем?

«Голова чудовища…»

Голова чудовища

показалась

из‐за дальних холмов

И люди усеявшие склоны

гигантского стадиона

наверно показались ему

красной икрой

на закате

Чудовище разинуло

пасть —

золотой клык —

его поставил дантист

совсем недавно

на дне океана

И чешуйчатая лапа

и сгребла их

вопящих бегущих

сопротивляющихся —

действительно

человечью икру

и отправила

на золотой клык

– Люблю икру

из крошечных чудовищ —

сказал Андрей

своей жена Наташе

И Наталья

отрезала кусок хлеба

намазала его маслом

затем подцепила

столовой ложкой

и намазала

икрой из красных чудовищ

на закате

толстым слоем

ДЕМОНЫ ОРУЩИЕ

Километровые конвейеры

тащат кузова

вокруг суетятся

одевают обувают

наряжают

там – ноги

здесь – голова

оснащенные

набитые выезжают

КТО ТЫ?

Сейчас тебя поймаю

Сейчас поймаешь ты меня

Ты поймана

Но пойман я

Рассматриваю твой узор:

какая!

Разглядываешь мой состав:

какой!

Ты виновата

потому что – поймана

Я пойман

оттого и виноват

Тебя могу —

и прижимаю к ногтю

А ты сморгнешь —

И нет меня

Убить

или пустить на волю?

Ликуем оба —

ты и я

порхая ползая

гуляя размышляя

о свойствах чуда

и сачка

Но кто ты?

Полагаю

себе задаешь

тот же вопрос

КРАТКАЯ АВТОБИОГРАФИЯ

Родился

а мог не родиться

Вырос

а мог и не вырасти

Женился

женился женился

а мог не жениться

и не дожить

до старости

Смотрим издали и со стороны

Время все смывает

что и попытаешься увидеть

словно план в тумане —

Вообще на видишь ничего

Все-таки пытаемся

некоторые из нас

как-то это ощутить

и пережить

Целую жизнь

я иду и боюсь

улицей Поленова:

оплетенная бутыль

керосиновая лавочка

УТРО

летучий блеск

на листьях сада

просвечивает

красная смородина —

так радует погода

что сохраню ее

для вечности

которая

раскроется как миг —

так я возник

Так на излете жизни

понимаешь

старался сохранить —

и сохранил

свет солнца

тень от локтя на столе —

тень чайника —

тень осы – и лапок

теперь бесцельно излучаю

блаженный час

А где-то темное всегда —

поэту

даже женщине

свет ягод

не вообразить

тем более – летучий блеск

в саду

Там искры —

отсвет звезд

в глубоких водоемах

там ощупью —

деревья и кусты

и кожа гладкая —

прижавшаяся грудь

Ослеп от темноты!

Но светятся ее зрачки —

плавает

зеленый мир!

Где движутся свиваются

два светлых червячка

…А кажется мог бы запомнить —

ослеп от темноты

в сознании

Вот почему

так остро сладострастье

и так редка любовь

ЕЩЕ НЕРОДИВШИМСЯ

(1984, 1996)

РАДОСТЬ

радость

еще не пустила корней

но почки уже потемнели на ней

в бледном небе

взмахи крыльев

образовали коридор

меняя размеры

структуру черты

она достигает своей полноты —

заглянул в коридор

слушаю:

чей-то разговор

видишь раскрыты

зерна гранита —

радость!

кто оставил

разговор

в бледном небе?

ОПЫТ

провалился в себя

ухнул словно в трубу

что там в дали брезжит вдали?

там – лужайка и свет

напластавания существования

снимем с реальности —

условности быта

и скрепы мышления

летел казалось вечность

и сразу здесь оказался —

ни вверху ни внизу

ни внутри ни вокруг

сверток за свертком

древесные кольца

любовно раскроем

освобождая

и поскольку не стало

ни форм ни движения

можно сказать

что не стало тебя

спекшийся камень

не черствей оболочки

ежедневной затверженности

привычки к себе

снимем что и снять нельзя —

ухватить лишь краем зрения

а покровы ангелов

сами свеются

лишь одно самочувствие

до того совершенное

что можно сказать

это истинный ты

вот оно – играющее ничто

бестелесный трепет —

самое самое самое

возникновение…

но духовного опыта

передать тебе некому —

сквозь ничто научить

провалиться в себя

МЫ СНИМСЯ

д р а б а и д р ы б а – две сущности

две картофелины в лопухах

то ли реальность подмигивала

то ли двоился их сон

я видел а в а д р

в бледном небе —

разумно стоял

прямо над городом

там на рельсах и в чаще посвечивало

что-то было неладно с полуднем

я взглянул на часы: ну и ну! —

на запястье птица блестит

к р у и з н у заметил

в темной воде под мостом

поблескивала почти не отличаясь

от углубленной тени

я невольно к тебе обернулся —

нет тебя! – небо овраг…

отвернулся и сразу – дыхание рядом

даже взглядом платье не поймать

а там на лесном горизонте где

облака и белые коробки —

приглядись внимательней – вот!

подскакивают л е г а т в ы

в рыжих пижмах мирно похрапывают

два губастых в бородавках кабачка —

и я понял: мы с тобой снимся

только это разные сны

ПОДАРОК

из общего потока жизни

вдруг вывернуло

это событие

и поставило передо мной

протянул туда руку

нашарил что-то круглое

и вытащил наугад

оказалось: чистая радость

на зеленой округлости

ни тени забот

просто подарок

душе – ребенку

так взял неумело

что выронил яблоко

тут же втянул его

мутный поток

О ДНЕВНИКЕ

много лет назад

когда писатель М. М. Пришвин

писал свой дневник

2 июня – тоже была суббота

я прочел: «запишу птица —

вспомнить тень от нее»

но тень забывается, и птица

ни на что не нужна. Оказывается…»

писал и в больнице оказывается

и прятал бумажки в подушку

«Живой человек отличается

от мертвого тем, что он…»

оказывается нет —

и птица тенью оказывается

живой человек от мертвого

нисколько не отличается

сегодня 3 июня

тоже воскресенье – в солнце

сидит дневник перечитывая

полупришвин – полусапгир

АКВАРЕЛЬ

цветы Ци-Байши

прочь! бытие нестерпимо

глядят на цветы Ци-Байши

для просветленного духа

цветы мейхуа

но настолько ли он просветлен?

глядят на цветы мейхуа

нет? вернись в бытие

метелка риса и саранча

грубее пестрее

метелка риса и саранча

весь в отпечатках

глаза и бумага

косней уплотняйся

плоть самой целлюлозы

на умных весах

затеки красок

тяжелеет каждая молекула

и не будем упоминать о нервах

снова стала тобой

желудке и пищеварении

облегченно вздыхаешь

это отрыжка реальности

утверждаясь на робкой земле

несущественное фу-фу

и уже пробуешь снова

несуществующее фу-фу

отличить намек на голубизну —

между веткой глицинии

от намека на облако —

и веткой глицинии

ИНЬ И ЯН

на выпуклом белом

еле зримая вмятина

женственной тенью

себя обозначила

на вогнутом темном

чуть видная выпуклость

брезжущим светом

себя намечает

одно проявление

двойного единого

доступное зрению

любого и каждого

ЦВЕТЫ

встретить их можно

весной в закоулках души

редкая майская трава

их не скрывает

бледно-золотистые

скорее голубоватые

их цвет в основном

зависит от настроения

в руки не даются

и мимо не пройдешь

что же всю жизнь: лепота лепота

позабыв о прочем?

есть насчет этого

разные мнения

эти цветы называют

с м и р е н и е

КОНТРАСТ

холод и морось с утра

где сплавляется самость

и просвет – не ворота

густея как лава

и минутное солнце – не путь

где силы связываются

зябко до глубины души

в мучительный узел

при мысли о жизни вам дурно

себя и обрящете

и при мысли о смерти не легче

мышцами духа

пейзаж дымится от отвращения

в себе и проснетесь

к самому себе – к бетону и скользкой земле

всезнающим светом

вдруг заметил: всюду выбрызнуло

нет не зеленью – пока что намеками

недаром ночью в дожде и ветре

свет открыл коридоры колодцы пути…

ЕЩЕ НЕРОДИВШИМСЯ

что-то брезжит нам вне поля зрения

мы вместе но не знаю где

двум-трем друзьям

скорее дуновение чем облик

и еще неродившимся

мгла наступает от залива

и больше предчувствие чем дуновение

и высветляется лениво

слать ежедневно

луна – и отблеск на воде

задумчивые открытки

и даже не это а чудится всё

если эти стихи повторять про себя

то это самое то чего нет —

человек далеко за холмами

радость сейчас! —

но все-таки есть и как будто мигает

зарница? – прочтут ее в будущем —

идущий полынной дорогой

из чего заключат

птица с темной обочины —

что есть средоточие – о! человек

не услышит себя так увидит

занят этим больше чем предполагает

РАДОСТЬ – СТРАДАНИЕ

печаль радуется страданию

как нацелен! как накручен!

и находит оправдание

как собран сконцентрирован!

своему существованию

откуда такая энергия?

продлеваясь привычкой

каков же был толчок!

муки перекачиваются в наслаждение —

и всё это куда-то карабкается

наслаждение вырастая

поэтапно хаотически стройными рядами

оборачивается страданием вновь

самоубийственно-восторженное

но это страдание – радость

с плоского камня стекает мука

и эта радость – миф

какая великолепная картина в раме!

возникающий в горном пейзаже

особенно глазами участников

и на длинных равнинах

испарится это тонким пламенем?

постоянной печали

растечется липкой лужицей?

ЗАГЛЯНУТЬ В СЕБЯ

величие

подпорченное подозрением

витиевато испаряется

из вместилища различных эмоций

отличаясь само от себя

тождество

расползается

на разновеликие существования

в свою очередь гордость

под тяжестью собственной стройности

распадается вибрируя

на ряд болезненных неопределенностей

кричали

мясные куски восторга

разматывалось

безразличие белой дорогой

трогая пытается вернуть

но только дергает болью

поверхность морщится

уродливой гримасой затеков

но вселенная изнутри

сопя от усердия

подрывала свои же устои

и раскачивала

не выдержав напряжения

лопается – разлезается – истлевает

унижением и поражением

ржавчиной и трухой

ТВАРЬ

муки спазмы и кровь

мой разум начинает дурить —

тебя породившего чрева

выпускать чертей из бутылки —

вытолкнули тебя

лезть туда самому —

в сильный воздух где

умещается все же шарик Земли

и не раз еще предстоит —

перестань дурить глупый разум

сунут в мешок – и в мир —

и не подражай Отцу малыш

десять раз умер —

твои облака сомнительны

двенадцать – родился

а главное не повреди бутылки

УГОЛОК РЕАЛЬНОСТИ

этот стих ни о чем —

есть у меня братья по настроению

лишь о том дуновении —

есть и родные по ощущению

что это? – это ничто…

как среди животных и птиц —

но дышать без него невозможно

так среди растений и губок

человек и так часто бывает —

приоткрылся уголок реальности

умствующим событием —

......................................................

мыслящей клеткой в шахматах —

..................................................

самобытной водой в стакане

уголок реальности еще приоткрыт…

и когда смотрю на мокрую траву —

должен же он наконец

я мысленно ее топчу и рву —

ощутить себя просто ничем

раздираю кусок жизни —

и не думать совсем ни о чем —

на слова песни!

выплеснули воду из стакана!

«Кипит в нем жизнь – и звуки и агуки…»

Кипит в нем жизнь – и звуки и агуки

карий глаз звучит – дальний берег

вижу абрис его в рыжем ореоле

слышу крик лошадей на той полоске

отделяющей твой сон от неприязни

ко всему что помнишь ты и знать боишься

КУВШИН

Юрию Соболеву

как ни странно но этот кувшин

… раскатываясь постепенно

который стоит на столе

все шире на гальку ложится пена

я сначала увидел в себе

… а там вдали все призрачно-туманно

я хотел поставить его на стол

тревожно – неопределенно

но выронил – и он разлетелся

… словно все знойно-пустые дни

на тысячу мелких черепков!

переслоились с ветреными и дождливыми

БОГОПОДОБНЫЙ

1

на сером одиноком пляже

где торчит бревно обглоданное морем

бегали три черные собачки

было ветрено штормило пахло

тухлой килькой от рыбозавода

и я понял: это блаженство

2

блаженное существо

всё – из одних раздутых ноздрей

впивает летящую влагу и соль

ах! говорят деревья – и раскачивают ветвями

в разные стороны

клубок рук и копыт

катается по серому песку

оставляя дорожку взрыхленных следов

и всё что не есть деревья говорит ах! – и раскачивает

ветвями в разные стороны

но вот развернулось

одной ушной раковиной

и слушает нарастающий грохот волн

и все горы и чайки и море говорят ах! – и раскачивают

ветвями в разные стороны

множество лошадиных глаз

уставились в до того ослепительное —

просто бесцветное небо

а главное всё во мне говорит ах! – и раскачивает ветвями

в разные стороны

если бы всё

было ничем

кто из нас улетел – воробей или сад?

это ничто

было бы всем

кто из нас улетел – небо или перила балкона?

ЛЮБЯЩИЕ

что твои спутники в космосе!

листья смешались с чувствами —

не перестаю удивляться —

так и живут – смешно и наивно —

самолетам бомбам ракетам

текущим в твоей крови —

радуясь и огорчаясь

весь ворох взметнувшись в ветре —

то взрываемся гневом

то разгораемся страстью

великой толпой влюбленных

и сотрясают небо

удары двух сердец —

полуденный перезвон

и разве наш торопливый полет —

встречаясь касаясь

одного другого третьего —

великой толпой влюбленных

не полет к намеченной цели?

да! да! самоуничтожение —

так молодость живет

в стареющей душе —

приветствуют крики твои…

УЛЫБКА МИРА

1

кто мыслит вчерашним сегодня

улыбнись воздух и свет

тот в позавчерашнем завтра

улыбнись тополиный пух

и погружаясь в море

улыбнись чувство свободы

ногами болтает в небе

улыбнись праздность

ибо реальность похожа

улыбается морда собаки

на толстый слоеный пирог

на ветру рассмеялся тополь

лишь все целиком откусывая

на пруду вода улыбнулась

ты поглощаешь реальность

оглянулось стекло окна

2

в эпоху разложения естественно…

пруссак подвижный и плоский

… перемещаются в периферию

словно арбузное семечко

… а из задворков и низин литературы

выглядел как

… вплывает в центр какой-нибудь Сендык

воплощенный график

оказывается какая-нибудь рыба

торопливо бежал по

оказывается литературным фактом

как служащий по Манхэттену

а геморроидальный цвет лица

норовя провалиться в

оказывается типично грибоедовским

или как там у них называется

хромал как ямб так и не стал новатором

рассеянное внимание

но отсидел и вышел Беленковым

линейные совпадения

с которым мы бродили по Москве

не надо классифицировать

послевоенной и литературной

мистических насекомых

улыбнулся фарфор на витрине

между строк покойник улыбнулся

во все небо город улыбается

коркой улыбается пирог

РОЩА

со всей своей зеленой тенью

с поросшими мохом голыми стволами

со всеми своими гладкими листочками и птицами

со всеми своими ползающими и бегающими

с грузином который порвал газету

и приспустив штаны сидит на корточках

быть может вся эта самшитовая роща —

одна вечнозеленая трель соловья

ДВОИЦЫ 1

и рай и ад

рай может стать

живу пока

ведь есть во мне

как будто главное

еще минута…

забыл забыл

не мне ль дана

не сам ли стал

в тоске и стра

срастется ли

так всякий а

на потолке

какое бла

блеск соверше

но где реше

в какой душе?

расцвел шиповник

цветы как люди

не трогай – та

щелчком собьет

кого-то вы

и это ты

не делай этого

пойду и сделаю

хотя любовь

но лишь любовь

Бог смотрит на

мы видим са

за то сынок

ты одинок

я заглянул

как будто там

язык во рту

ощупал ду

лазейка в ту

и немоту

огрызок я

сознанье гру

не крылья вы

а тень моя

и лишь немного

ты для Бога

как сам с собою

само собою

деревья птицы

с высокой елки

глазами белки

своя реальность

ДВОИЦЫ 2

живу пока

ведь есть во мне

прислушиваюсь

невнятный шорох

не мне ль дана

не сам ли стал

я верю не

а как Суббота

и Боже мой! —

не Воскресенье

себе тюрьмой

усугубленная

больная мгла

проснулся ночь —

тебе чудовище

и от затылка —

по хребту

по желобку

ползет иголка

бессмыслица —

уснул в поту

и нет лица…

пыльная лампочка

огрызок яблока

ржавеет светит

мутно явно

увидеть! но

в глазу – бревно

не крылья у

ширяют в свет

а тень моя

углом на у

растет закат

кто пальцы тот

кто царство тот

как сам с собой

само собой —

и властелин

и пластилин

о чем звезда

вот почему

свет как вода

мигая да

слезится нет

и говорит

ей сердца ритм

двойной ответ

Бог смотрит нами

мы видим сами

ДВОИЦЫ 3

как сам с собой

само собой

и напишу

карандашу —

и всякой жизни —

как будто главное

еще минуту

огрызок яблока

кусочек Бога —

не то не то

в тоске и страхе

дана свобода

квадратом солнце

цветы и птицы

и по старинке

любой травинке

кого-то случай

не трогай – тайна

не делай этого

щелчком собьет

такой везучий

как мураша

ты чуешь истину

неправы травы

без смысла числа

проснулся ночью

зевает сонная

и с визгом в мозг! —

вселенная —

мурашки по спине

бессмыслица

лицо приоткрывает —

и нет лица

свет ищет ощупью

стена – ладонью

язык во рту

нащупал ду —

лазейка в не

и примирился

Василий Розанов

все одинаковы

и одиноки —

кричи и бейся

молчи не бойся

Бог смотрит нашими

мы видим сами

но не услышит

вот почему

ДВОИЦЫ 4

как будто главное

еще минута

и будет рай

ведь яблоки

цветы и птицы

хоть умирай…

а свечка Богу

и рот с ушами? —

верней мы сами…

дана свобода

Боже мой!

дана свобода

в тоске и страхе

жжет изнутри

прижался к стенке

срастаюсь узник

собой не узнан

а на клеенке

огрызок яблока

и человек

в свою реальность

смотри ржавеет

дана свобода

неужто верит

своей тюрьмой

так всякий атом

проснешься ночью

собой не узнан

кусты и яблони

стук стук по саду

звезда слезится

и вряд ли видит

усугубленная

тебе чудовище

больная мгла

не змеи ль там

под потолком

без смысла травы

неправы числа

одна лишь лампочка —

живая точка

обром и злом

но есть во мне

на самом дне

не мне ль дана

не сам ли стал

и небо грозовое

ты чуешь истину

свивается узлом

я заглянул

сознанье гру

огрызок я

вот почему

там наверху

ты одинок

всё шевелится —

ветвей и хвои

и светом вверх

синица порх!

не трогай – тайна

щелчком собьет

Бог смотрит нашими

Бог видит нами

но что – не спрашивай

мы видим сами

так смотрят яблоки —

глаза корней

ЕЩЕ НЕРОДИВШИМСЯ. ДОПОЛНЕНИЯ

«Натертые плечи еще саднит…»

Натертые плечи еще саднит

От чудовищных лямок

Спину ломит от непосильного груза

Но тяжести уже нет

Еще ноги не верят себе

Но блаженно расслаблены мышцы

И не вязнут ступни утюгами

В податливо вязкой земле

Еще башка твоя занята всем и всеми

И есть головы которые думают о тебе

Но уже дела нет ни тебе до них

Ни им – до тебя

Ты бросил работу еще дымящейся

Разорвал в клочья свои долги и расписки

Ты свободен черт подери!

Никому ничего – отдыхай у воды

15.4.84

«Улыбнись воздух и свет…»

Улыбнись воздух и свет

Улыбнись тополиный пух

Улыбнись чувство свободы

Улыбнись праздность

На узкой морде собаки

Блеснули белые зубы

На пруду вода улыбнулась —

Оглянулось стекло окна

Улыбнулся фарфор – безделушка

Книга между строк улыбнулась

И даже серьезные мысли

Улыбаются про себя

Лишь нельзя упросить улыбнуться

Государственную реальность

Социальную справедливость

Спертый дух и железобетон

3.6.84

«Приоткрылся уголок реальности…»

Приоткрылся уголок реальности

…………………….

…………………….

…………………….

…………………….

…………………….

…………………….

Уголок реальности еще приоткрыт

20.5.84

«Радостный шариком хвостик…»

Радостный шариком хвостик

Ныряет в одуванчиках

Все эти цыплята разбегаются

Суетятся отпрыгивают в стороны

В каждом зрачке – безумие

В каждой травинке – бред

Если внюхаться во все это

Можно завизжать от счастья

Миски полные мяса!

Шапки полные солнца!

Весь одуванчиковый пудель

В траве летает как во сне

19-20.5.84.

МКХ – МУШИНЫЙ СЛЕД

(1981, 1997)[17]

Есть вещи, которые нельзя назвать предсказаниями в строгом смысле слова. Но здесь, Ваше Величество, мы пронизаны предчувствием великих и чудесных событий, которые узрят те, что придут после нас.

Из послания Нострадамуса королю Генриху Второму

1

рыжая оранжевая the red rat

бегала по набережной – ты мой бред

фукнула горелка    примус

закричал от боли Нострадамус

топчи песок ракушками хрусти —

и чаек взлет и вспененная влага…

но только спичку поднести

и всё заполыхает как

Эни – бени рики – паки

Буболяки рики – шмаки

Эос Деус Космодеус

Бац!

на теле – огненная пленка

и синий газовый венок

чело ребенка

пламя между ног

натурщица пля

рукой помава —

и холодом ляжки

огонь обдува

свальный блуд! – откуда что берется

лезет         сквозь щели и пазы

пается огненный пузырь

скручивается     как береста

А-ААААААААААААААААААА

О-ОООООООООООООООО

И-ИИИИИИИИИИИИИИИИИИ

ИИИИ-ЯЯЯЯ         ОООО

разлезающееся расползающееся разъедающееся

растрескивающееся распузыривающееся

разволдыривающееся

раздувающееся разгноевающееся разгангренивающееся

разистлевающееся разистончаю

2

потекло наоборот:

мужчина взмыл из пламени пожара

крик лез назад в раскрытый

в разбитую трубу вода бежала

то что было черной головней —

вешкой – куклою тряпичной

стало мертвой девушкой – живой…

старалась выглядеть обычной

огромные как ангелы обломки

с земли взлетают складываясь в

в стеклянный         – и девчонки

уже колдуют там над

из ничего – лохмотьев сажи

цветы выходят – и тела

целы дома и зеркала

будто бы всё та же

и в этом безупречном зазеркалье

ейзаж отсвечивает сталью

и выглядит механика любовью

и видимость – здесь высшее условье

мы здесь         безутренним восходом

идем гулять к пустым и долгим

сны во плоти повсюду бродят с нами —

гонит сон кто увлекаем снами

наверно в сотый вижу сон:

накрытый стол на сто персон

река еды уходит в

которая уводит в

3

небеса – стоячая вода

здания – обтаявшее мыло

Среда

сегодня Четверга не наступило

здесь были белые кварта

здесь – сквер похожий на лесок…

лохмотья гари и мета

чье-то сердце еще вздрагивает – осыпается песок

на обрывке обгорелой тряпки —

в подушку головой

– печаток детской лапки —

дактилоско     палец

каменный дырявый в небо крик

капель воска

хвост     светится полоска

жирающий круг

поблескивает         антрацит

фитиль… развернутый Тацит…

и сны –         насмотришься их на год:

дождь хвоя пальцы синие от ягод…

– мы в метро в тоннеле

дней не ели

– мы в подземном складе

спим на шоколаде

а помнишь             какие актрисы

актеры! – как важно

в партер наводнением рушатся крысы

трещит и шевелится пол – тараканы

4

если заглянуть ночью за дом

мертвые стоят у стен там

так и застрял – во двор задом

грузовик накрыт брезентом

не утро не пожар – как будто рассветало

но чье-то чуждое присутствие витало

нашел! из-под рогожного мешка

мотнулось в воду…

человек на крыс охотится

быть приманкой самому

«лежишь как мертвый час… другой

приходят… бью железной кочергой!»

жену Мариной звали… дочку – Аста

и мусор… но не в этом суть

говаривает с ними часто

молча… чтобы криком не спугнуть

здесь был     –     или недавно?

обломки фресок полая труба

ребенок вылез – птичья худоба

ах! испугалась бронзового фавна

поразвешаны банки консервные

не задеть бы!         всюду – нервные

доползли добрались – свои

«что принес?» «дай! дай!» – прямо рвут из рук

когда     как яблоко тоска меня

бреду на – хоть кино смотри:

оплавленный янтарь стекла и камня

с         фигурками внутри

5

видели в песках сплошную сонгу

(а в заливе све     икра…).

мелунгу     щуюся по горизонту

и множество свистяг мореющих с утра

где храма толстые руи —

зашевелилось… черный ры

– продам зигзор ! – куплю блистец !

– хороший дрыч, бери     !

руины заросли – рега

крапивный монг – подстерега

а между тем летанты вы росли

на плечах у вас выросли выросли

пришел не синий не лиловый —

весь розовый! круглоголовый! —

монстр настоящий чур меня! —

жит библию клешня

веденхузы иронеи

древоиды мерлуны и хамцы

а вы гидровсасующие цыц!

вся веденхузия дырявится

за вигза его схватив

по команде раз! два!

смигиваем пространство

наши лица – негатив

меринонги маринанги

приманают приманут

меринонги трамят ланги

нанги кромят

6

ляжет – и тестом ползет по дивану

усядется – до полу свесит губу

а сегодня принимая ванну

чуть не вытек в трубу

в небе ощутил себя – пролился

лужицей собрался и зашевелился

в почву внедрился и ждал затаясь…

– грязь!

он пребывал в состоянии жу

быть не предметами а промежу —

страшно…     дается не всяк

Х – факультет ОБУЧЕНИЕ ВАКУУМУ

быть не хочет ни телом ни плазмой ни газом

– чистый разум

«чувствую я свои мощные мускулы —

света корпускулы»

7

так или нет но человек исчез

и море и земля глядят недоуменно:

на берегу античная колонна —

без кровли… без

розовеет фарфор миндаля

и дрозды из‐за моря

не во имя какой-то идеи —

человека не хочет

светила

и звезды во вселенной духи

а всё что – мы, что есть и бы

неужто просто – след от мухи? —

М К Х

1981, 1997

ТРИ УРОКА ИВРИТА

ПЕРВЫЙ УРОК

оглядываюсь: эйфо? (где)

эйфо зэ? (где это?)

белые стены и белое небо

белое от зноя море

эйфо раита эт зэ? (Где я это видел?)

по белой улице в белом балахоне

так черна что губы белые —

лэан ата холех милая? (Куда ты идешь? – м.р).

бедная за щеку держится

лэфоре шанаим! – (к зубному врачу – ош).

к зубному идет

руах (ветер?) – белые былинки белый

пэрах (цветок) белый прах светят белые

лимоны даже ночью на холмах

хаялъ (солдат срочник) скучает у БТР «узи» свисает

с плеча – ах! он сказал:

моя лэвана (луна?) ты шепнула: мой

шарох (? ярэах?) ш – идем к тебе

хаэхир ала – цена поднялась

продавец кама зэ олэ? (сколько это стоит)

говорит: а сколько хочешь?

харбэ (много) – целую страну

йотер мэашер (больше, чем) чем родина

много меньше чем душа

вспомни кама (сколько) цельных душ

в ожидании томились

а внизу – толпа пустая с белой

кручи – Элогим белым вихрем в

белом небе… как засвеченное

фото эта солнечная степь… мэат

мидай (?)хватило на все

ВТОРОЙ УРОК

Вавилонская башня построена телебашня хакол бэсэдэр смешались халдейский и русский но это уже не имеет значения – квар ло мэшанэ кар мэухар – уже поздно

I’m glad to meet you смешанный мир греко-римская церковь гречнево-рисовая каша розовый гриб

и все эти тумтум и все в ком ум – дым все лезут в твой дом взгляни-ка на экран и голый голем там и бен-зона гам кмо клум – запросто

Не told of many accident вейз мир! Вей!

кто там?

It’s me

не открывай

гёрл вытягивает перлы

ноги лядвия —

до горла

ахарэй зэ

кол ахал —

каждый

может кончить дважды

ихпат (?) лэха? —

тебя это волнует?

Ма ихпат лэха? —

какое тебе дело

но если ты – «если» шамэн маток, тари – жирный сладкий свежий живее говори что не скажешь

всё съедят

и себя покажешь

эт хабендем хазэ —

этого человека

на этом пошлом глупом

and wonderful TV

я хочу купить собственную d-e-e-a-a-th

выбросите это из своей h-e-e-a-a-d

идите в купат холим (поликлиника)

возьмите сик-лист

и (соответственный жест)

тьма кромешная —

хошех мицраим… (тьма египетская)

небесный Ерушалаим!

ТРЕТИЙ УРОК

чего ты волнуешься

что это?

какое это имеет значение!

а что такое? В чем дело?

можно?

душно

воняет здесь

сойдет

это правда? правда что ты… еще какая правда! будь спокоен положись на меня брось это я все еще жду неприятность

родственники скорее всего

трудно сказать

сделай мне одолжение

сиди спокойно не лезь

пошел к черту!

привет прощайте

береги себя

зануда

нигмар хаиньян

нидфак

нудник

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ

ОЧЕНЬ КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ – 93

* * *

Прочитал в газете. «А ведь со мной никогда не случалось». Так и не случилось. И в лотерею не выиграл. И не убили. Вообще ничего.

* * *

Что он думает каждый день, когда едет в метро, и сам не знает. А ведь не спит.

* * *

Ждал, арестуют. Следили. Преследовали. И по телефону. Однако обошлось. Даже обидно.

* * *

Варежка на снегу. Думал, не она ли? Даже прохладную щеку губами вспомнил. Волосы ее. Оказалось, впустую. Чужая варежка.

* * *

Когда был солдатом, всегда есть хотелось, – это мне. Остальное, думал, что не со мной, – и как ранили и как в госпитале скончался, в бинтах и крови.

* * *

Теперь они встречались на пустующей даче тайком. Холодно, но согревали друг друга быстро. Однажды в стекло нервно постучали.

Почудилось? Снова торопливый стук, костяшками пальцев. Испуганно вскочил – и к окну в одеяле. А там – никого. Лишь двойные следы от калитки в снегу. Да назойливая ветка в замороженную форточку стучится.

* * *

В вагоне добрая половина едущих читала газеты и книжки. Но чем дальше, тем больше казалось: они исподтишка следят друг за другом – зорко, как заговорщики. Наконец, видимо, не выдержав, кто-то с воплем выскочил на перрон. Остальные углубились в книги как ни в чем не бывало.

* * *

Он всегда обходил ее в коридоре. Его не смущало, что вообще никого не было. В ванной текла вода. С упреком взглянув – на кого? – прикрутил кран насухо.

Но потом она слишком часто стала попадаться ему на пути и чуть не устроила пожар на кухне. Он срочно обменял свою однокомнатную, оставил ее другим жильцам.

* * *

Художница-сценограф шла из театра, как всегда, углубившись в свое (предметы располагаются в пространстве и во времени), и угодила под машину. «Почему я?» – только и успела подумать.

И действительно, кто так неудачно организовал время и пространство?

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ – 93

КАВКАЗЕЦ

Седая щетина на утреннем солнышке. За три ночи. Все три ночевал, где придется, сегодня наверху, под крышей было особенно холодно. Зато сейчас на скамейке отогревается, закусывает (белая кружка на газете) черствым хлебом и крутым яйцом. Кавказец. Зачем приехал в столицу – и сам не знает. Позвонил туда, позвонил сюда. Того нет, а тот разговаривать не хочет. Видимо, вообще не туда попал. Чужой город, чужое утро. А тут девушка присела на другой край скамейки. Застеснялся, перестал жевать, проглотил всухомятку. Смотрит на ее круглые колени. Хорошая девушка, хорошее утро. Наверно, тоже приезжая. А то что бы ей сидеть! У Телеграфа, говорят, наши собираются, пойду сегодня. Возращаться нельзя, убьют.

СВЕЖЕВЫЛЕПЛЕННЫЕ

Накрытые мокрой тряпкой, эти двое простояли всю ночь в углу мастерской. Классические массивные формы, юные обобщенные лица.

И к утру что-то, пожалуй, пробудилось в косной сырой глине. Медленно-медленно он стал опускать свою приветственно поднятую руку на ее высокие груди. Деревянный каркас скрипнул, затрещал от тяжести. И юноша привалился к подруге, причем мускулистая нога, выдвинутая вперед, просунулась между ее расставленных. Она даже назад подалась. Лица их, впрочем, оставались безмятежными.

– Черт знает что! – выругался бородатый скульптор, увидев свой вчерашний эскиз. – Каркас покосился, глина оползает. С чего бы это?

ПРИНЦЕССА

Странное дело, эта девочка помнила себя принцессой.

– Когда я была принцессой… – говорила она.

– А что ты ела тогда? – спрашиваю.

– Фрикасе и бланманже.

Что такое, и не знаю. Видно, не принцем был в прошлой жизни.

НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

В нашем переулке утром. Красная темная рожа в тени, пьяный – на расстоянии слышно, рыжие волосы ореолом на солнце. Короткий плащ и волосатые голые ноги. Озирается, трясет его вроде. Точно, приключения бурной ночи. Утешал, исповедовал немолодую уже, но ядреную. Мужа нечистая сила принесла, застал любовников врасплох. Так бежал от него, что из книги новелл Боккаччо выскочил. Куда ты попал, монашек?

ПЛОТЬ

Рынок. На прилавке разложены мокрые куски свинины, бледные трупики кур, по которым ерзают тяжелые груди бабы-торговки. Круглые живые глаза азербайджанца жадно пожирают ее обтянутую грязным и сальным ситцем плоть.

– Выбирай… Хочешь этот кусок? – груди колыхнулись, чуть не вывалились, снова поехали.

– Хочешь печенку? Бери печенку, – предлагают смуглые круглые, тяжко вздрагивая. (Печенка блестит, как новенькая «вольво».)

– Хочешь вымя?.. Почему, бери вымя! – и в обеих руках кусок держит, будто взвешивает. Да ведь это они, груди, себя предлагают сами. Настоящий разврат.

Азербайджанец провел языком по пересохшим губам и пробормотал что-то в сторону, наверно, выругался.

ПРОРЕХА

В газетах пишут: молодые с крыши падают. Вот как высоко водка заводит и в спину толкает. А ведь наверняка только глянуть вниз хотел.

Гуляю вчера с собакой на наших зеленых задворках возле одиноко стоящей белой 12-этажной башни. Вдруг неизвестно с чего возникает какая-то суета, пустота, нескладуха, растерянность. Девчонки бегут, стриженая соседка с пуделем. Милицейская машина не спеша во двор заезжает.

– Несчастье! – кричат. – Человек с крыши упал!

Заглянул я за угол, куда все бежали, – и никого нет. Вот он отдельно на газоне, в белой рубашке, серое лицо – вбок. Лежит, сразу видно: неживой, будто мешок или куча песка. Молодой как будто мужчина, а ведь так не назовешь. Теперь просто покойник.

Солнце уже низко, прожигает крыши дальних зданий, в деревьях сквозит лучисто. Холодом откуда-то поддувает, как из подвала. Будто в действительности, в ее грубой и плотной ткани, образовалась прореха, он и провалился туда.

ХИТРЫЙ МАЛЬЧИК

Ушел мальчик в курточке с воротничком. И не вернулся. И не нашли.

Правда, вчера я увидел во дворе мальчика в курточке и с воротничком.

– Ты, – говорю, – мальчик, который ушел вчера и не вернулся?

– Нет, – говорит, – я другой мальчик.

– Но ты же в курточке с воротничком.

– А у меня курточка синяя и воротник другой.

– А откуда ты знаешь, какая на нем была?

– В телевизоре показывали.

Так я и отошел ни с чем. Хитрый мальчик.

КЛЕРК

«Не бери!»

«А вот сейчас и возьму».

«Нельзя, говорю».

«Сейчас и украду».

«Не смей».

«Даже вот так здесь под ложечкой сосет! Сил нет, украсть хочется!»

«Да у тебя рука не поднимется».

Посмотрел на свою руку: холеная, гладкая кисть с редкими веснушками, бледный маникюр, пальцы вот коротковаты. «Поднимается», – думает. Главное, исключительной честности человек. Среди банкнот, бланков, компьютеров постоянно. Что стоит самому себе авизо изготовить и себе же самому выдать. В банке работает.

Язву нажил как дважды два. Попробуйте каждый день с собой сражаться. И каждый раз себя побеждать.

УБИЙЦА

Убил сожительницу кухонным ножом. Ввалилась милиция: сидит на стуле, руки висят, как не свои, башмаки, знаете, такие рабочие бутсы, в крови мокнут, ничегошеньки не помнит.

Стали брать, сопротивляется, не дается:

– Как же я без Нины Васильевны? Как же я без Нины Васильевны?

– Да вот она, твоя Нина Васильевна, под столом лежит.

– Это не она, не она. Соседку подложили.

– Она, она, сам и зарезал, глаза налил. Вспомни, как было дело. Небось она побежала, а ты ее – в спину, да не раз. У, зверюга!

Сразу обмяк.

Так его и показали в «Новостях» по третьей программе: лицо красно-оранжевое, брюки слепо-синие. И весь-то набух – и лицо и руки. Как переспелый, помятый плод. Благожелательный голос ведущего между тем рассказывает:

– Сергей Иванович, бомж, убил сожительницу кухонным ножом…

ЧЕСТНЫЙ КОММУНИСТ

Умер подполковник в отставке, пенсионер. Похоронили. Родные и друзья, немолодые уже, утомились, с облегчением расселись за домашним столом помянуть. Поросль тут же суетится, тарелки разносит, бутылки ставит.

Друзья вспоминают, какой хороший был, стараются изо всех сил, будто покойный может их услышать и словечко там замолвить. Будто сами туда собираются. Странно. Атмосфера такая, нереальная.

Поднялся один, беловислоусый и уже краснорожий от выпитого, и провозгласил, торжествуя:

– Светлая память ему на том и на этом свете, честный коммунист был.

Честный человек, понятно. А честный коммунист – что это такое? И как это может помочь ему на том свете?

И увидел я мысленным взором иконку в углу. Такое лицо, немолодое, но гладкое, решительное и внушающее доверие, над невнятной лысинкой светлый нимб. И надпись красная старыми буквами:

Ч Е С Т Н Ы Й К О М М У Н И С Т Ъ

ПЕТЕРБУРЖЕЦ

На службе часто выходил из себя. И шел в раздражении, быстро, подняв острые плечи, по обыкновению, сутулясь, по высокому коридору, по мраморной лестнице, со встречными не здоровался, молча принимал пальто у швейцара – и на холод или под дождь. Ходил и дышал мокрым и промозглым Петербургом, о чем думал?

Останавливал прохожих и говорил:

– Вы слышали? Лично я вне себя.

Да они и сами видели: какой-то он на себя не похожий. Снова что-то произошло. Видимо, опять из себя вышел.

Но от себя не уйти. Где-нибудь в кафе на углу Литейного или у метро после нескольких часов блужданий неожиданно встречал себя, нахохлившегося, ожидающего, обиженного.

Входил, как в собственную квартиру, прямо в пальто, в шляпе, с зонтиком. И сразу успокаивался.

– Фу! Наконец-то пришел в себя.

ЗАБЫВЧИВЫЙ

Пришел в гости, журнал принести обещал – дома забыл. Неудобно.

Вернулся домой, провел по голове рукой: голая. В гостях кепку оставил. Досадно.

Но у кого кепку оставил? Кому журнал обещал? Не помнит, и все. И ведь не в первый раз с ним такое.

Листал, листал телефонную книгу – нашел, вспомнил, кому журнал обещал. Позвонил.

– Как хорошо, – говорят, – что вы позвонили. Вы у нас свою кепку оставили.

– А я думал, я вам журнал принести обещал. – И трубку положил.

Звонят вскоре.

– Это нам вы журнал принести обещали. И позабыли.

– Извините, – говорит, – я думал, я у вас кепку забыл.

– И кепку, – говорят, – тоже у нас.

– И журнал и кепку у вас забыл? Быть этого не может.

Однако пришел туда снова.

– Спасибо, – говорит, – за кепку. А журнала я что-то не вижу.

– Какой журнал? – говорят.

– А который я у вас в прошлый раз забыл.

– Наоборот, – вы нам только пообещали журнал принести.

– Неужто? – говорит. – Это я такой забывчивый. В следующий раз обязательно принесу.

Идет домой и думает: «Хорошо, что кепку мою вернули. Бог с ним, с журналом, пусть пользуются».

ГРАБЕЖ

Я был одновременно грабителем и ограбленным. Как грабитель я нападал, пугал, потому что сам боялся. Мне казалось, что жертва медлит, что медлит нарочно, я готов был ударить – шевелись поживей – ножом, палкой, полоснуть бритвой. Все сейчас сорвется в ерничество, в кровавую клоунаду…

Я-жертва видел, что грабитель нервничает, и это меня парализовало страхом. Руки тряслись, доставая бумажник. Никак не снять пиджак, выворачиваются изнанкой рукава. На, бери быстрей. Видишь, я все готов тебе отдать. Прости, я мешкаю, у меня не очень получается. Просто я очень спешу. Меня ведь не каждый день грабят. Нет, нет, в глаза не смотрю. И все-таки исподлобья очень быстро…

Я смотрю себе в глаза. Довольно неприятно, рыжие, испуганно-знакомые. Истина доходит не сразу. Но когда я понимаю, что вот сейчас обокрал самого себя, я срываюсь с места и бегу – то ли гонюсь за собой, то ли от себя убегаю.

Вдруг – уличный знак: ОТ СЕБЯ НЕ УБЕЖИШЬ – красный круг и белая полоса поперек.

ЛИЧНОСТЬ

Знавал я двух приятелей – любителей выпить и в карты сразиться. В одном, насчитал, три личности жили, а в другом – целых четыре. Сядут друзья, бывало, в «дурачка» по-свойски играть, такой шум поднимется. Мало того что приятели друг друга в разных мелочах обвиняют, еще и личности, которые в них, между собой сцепятся.

– Надо было дамой крыть!

– Моего совета надо было слушать!

– Дядюшка, не вылезай.

– Заткнись, если Бог обидел, парнишка.

– Перестаньте галдеть, думать мешаете.

– Слышите, он думает!

– Убирайся от нас, если не нравимся!

– Сам убирайся, Квазимодо!

– Не квакай, жаба!

– Не раздувайся, пузырь!

– Аспид!

– Дебил!

– Монголоид!..

Разобидятся личности. Расползутся по разным укромным уголкам, если можно так выразиться. Сидят, друг на друга дуются. Несимпатичный у них вид, надо сказать.

Наши приятели между тем давно помирились и общаются – на свободе, без помех и, как говорится, невзирая на личности.

– Выпьем?

– Выпьем.

До того настаканятся оба, что внутренние их личности, глядишь, уже снова бормочут в семь голосов, а что – не разберешь.

Замечали, как несвязно изъясняются пьяные, сами себя перебивают.

НЕДОТРОГА

Сколько себя помнил, всегда избегал людей. В толпе старался проскользнуть в промежутки между ними. Изгибался немыслимым образом то ручкой чайника, то кольцом табачного дыма. От знакомых отпрыгивал, отдергивал руку, только бы не коснуться. К нему привыкли, хотя и посмеивались.

Между тем этот недотрога каким-то образом женился. Жена возникала в глубине квартиры и неслышно двигалась, миловидная, ко всему, по-видимому, безучастная.

Представляю себе, как они ночью в темноте, поблескивающей зеркалом шкафа, неслышно двигаются в постели. Как он изгибается над ней то ручкой чайника, то морской волной, то закручивается воронкой – в общем, самым немыслимым образом. И вскрикивает не своим голосом, истончающимся в комариный писк. И вдруг два бледных тела в подушках, переплетенные чудовищным кондитерским кренделем, выхватывает далекая зарница. И они остаются на дне моих зрачков.

КАК СТАРУХА ЕЛА

Она сидела за столом напротив мужа и ела. Торопливо, заглатывая одно за другим, даже не пытаясь пережевывать. Ела из своей, а смотрела в тарелку старику, провожая холодным взглядом каждый его кусок.

Тарелка ее уже опустела, но она продолжала тыкать своей вилкой в гладкое скользкое дно и подносить пустые зубья к своему увядшему рту. И жевала, все жевала вставными челюстями – и не могла остановиться. Она пережевывала пустоту – все, что осталось от ее иссякнувшей жизни.

А ведь предложи ей добавки, начнет отказываться яростно. Она сыта! Она сыта!

Старые люди, я заметил, обыкновенно едят с жадностью. Наверно, чтобы до смерти успеть наесться. Там ведь котлету с картофельным пюре не подадут.

ЛЕТЯЩИЙ И СПЯЩИЙ

Ночью сквозь звезды спросонок он услыхал отдаленный гром самолета – огоньки, в соснах движущиеся. Все в нем сжалось, как бы оцепенело. Он заставил себя проснуться окончательно и некоторое время лежал неподвижно и слушал. Какая-то нехорошая тяжесть угнетала его. Казалось, вспоминается что-то. Нет, не хотелось ни о чем думать. Гул постепенно затихал, он уже снова спал.

А между тем стоило беспокоиться и размышлять. В тусклом салоне самолета дремал, откинувшись в кресле, полный лысоватый человек. Над расстегнутой белой рубашкой с полуразвязанным галстуком торчал вверх синий небритый подбородок. Человек временами приоткрывал глаза, понимал, что они еще в полете, и снова погружался в темную воду. Время медлило и медлило. Но уже виделись в тумане недалекого будущего милые лица жены и дочерей.

И конечно, летящий и не думал о том, спящем далеко внизу, под крылом самолета, тем более не помышлял о своей пустой операционной в больнице неподалеку. Время хоть и медлило, но приближалось неуклонно. Через две недели летящий поставит спящему неправильный диагноз, неудачно прооперирует, и тот спящий умрет. Вот, собственно, и все.

Но что-то случилось, что-то вдруг переменилось в атмосфере, будто тень нашла на темное небо. Гул вверху внезапно оборвался. Вспышка! И через несколько секунд в открытое окно донесся отдаленный удар. Дом – бетонная коробка – заметно дрогнул. Спящий проснулся и сел в постели. Он слушал, он внимательно вслушивался в себя: что происходит, и не понимал, что все внутри него уже перестраивается, расправляется, освобождается. Готовится жить дальше.

КАНДИДАТЫ

На улицах мне часто встречаются кандидаты. Идет такой высокий парень с длинными волосами-сосульками, фигура нескладно-агрессивная, глаза тусклые, внимательно-беспокойные. Сразу видно, кандидат.

На экране телевизора я тоже вижу их. И по тому, как смотрит равнодушно-свысока или вовсе отворачивается, определяю: этот уже не кандидат, уже достиг степени, уже убил. Или того хуже.

СВИДАНИЕ

У нас в глубине, на задворках, старинная Бутырская тюрьма, вернее, зады – стены, башни и подсобные помещения. Видел я там такую картину. Влез на толстое обрубленное дерево черный мужик разбойничьего вида и кричит – над пустырем, над глухими кирпичными зданиями, над серой стеной с колючей проволокой прямо в окно с прутьями решетки, в какое – сам толком не знает. Он кричит новости, а вся тюрьма слушает, слушать ведь не запретишь.

И какая радость какому-нибудь парню, может быть, смертнику. Как жадно он ловит далекий родной петушиный крик.

– А-а-а-а! – кричит. – Арестовали!..

– А-а-а-а! – кричит. – Арсена!..

– А-а-а-а! – кричит. – Родила!..

И еще много разного кричит во все горло. Часами кричит. Каждое слово кричит. Эдакий петух на дереве. Про всю их нескладную жизнь кричит. Мало ли кто про что кричит на задворках. Кричать ведь не запретишь.

СОВЫ

Весь день проспал, в полумраке лысина серела неподвижно, как неживая. Под вечер проснулся. Зажег лампу, за шторой стало совсем темно. Сунул ноги в тапки и прошел на кухню. Откупорил бутылку и налил себе бокал розового. Потом другой и сразу – третий. Теперь можно начинать жить…

Он видел ночью с балкона, из домов на улицу стали выходить люди. Длинные тени протянулись от них по асфальту. Они шли, сутулясь, каждый сам по себе, как на работу. Когда отошли достаточно далеко – к мосту, замахали руками и один за другим стали подниматься в воздух. Бесшумные нетопыри и совы летели над темной, разведенной желтым водой. Он понял: все они те, кто не спит по ночам.

Он ушел в комнату. В стакане еще поблескивал джин со льдом. Одним глотком он осушил стакан и невольно оглянулся на шорох занавески. И успел увидеть: длинное тело его выплывает из окна, как торпеда, которую навели на Луну.

ЦИРКОВАЯ ИСТОРИЯ

Он спал с моей женой. Или нет? Я так недолюбливаю его, что, выбегая на арену, снова превращаюсь в тигра. Я рычу, взрывая когтями опилки. И громкие обжигающие удары хлыста опять загоняют меня на тумбу.

Но постойте, как же это происходит, что я, тигр? Моя рука рывком раздернула тяжелые занавеси – и это уже лапа? Я выскочил, на свету в глазах замелькало, замельтешило, амфитеатр, публика сливаются темными полосами, и вот уже бью себя по бедрам полосатым хвостом? Или еще в уборной увидел в глубине зеркала его волосатую бледную спину, пересеченную двумя полосами подтяжек, и ощутил такой прилив ярости, что усы мои встопорщились, и из зеркала на меня глянула свирепая морда тигра?

Оглушительно щелкает хлыст. Но пока еще есть время. Спал или нет? Если да, я сейчас прыгну на него и с наслаждением стану раздирать когтями это шитое блестками черное трико, эту бледную жирную спину. А если нет – застрелю его из пистолета с раструбом – из автомобильного рожка. Будет много дыма, визгливого хохота, опилок, крови и автомобильных сигналов. Потому что сам я – мучной клоун с серьезными настойчивыми глазами. Потому что это вечная цирковая история.

ВОДКА

Ушел гулять с приятелем. Вернулся домой с водкой в обнимку. Жена закричала, накинулась. Однако водка посильней оказалась.

Шум, крик, скандал. Вызвали милицию. Пришла милиция, сразу победила водку. Утихомирилась водка, присмирела, на полу в камере уснула.

В том-то и дело. Обычно милиция побеждает водку. Да ведь и водка не дура, если раззадорится, любую милицию победит.

Недаром на масляно-коричневой стене нашего РЭУ, по-старому – домоуправления, пришлепнут такой красноречивый плакат: большая бутылка нарисована, очень натурально, на дне ее маленький человечек скорчился. Алкаш. И написано: ВОДКА ТЕБЯ ПОБЕДИЛА. СТЫДИСЬ! Или: ИЩЕШЬ ИСТИНУ В ВИНЕ, САМ ОКАЖЕШЬСЯ НА ДНЕ. Или: ВЕРА, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Или: ВСЕ ТАМ БУДЕМ. Что ни напечатайте, все к месту.

АВТОГЕН И КРЫСА

Один знаменитый русский поэт, живущий теперь в Америке, мне признался:

– Давно вижу мир из окна автомобиля. С плоских кожаных подушек он представляется совсем другим: комфортабельней, стерильней и спокойней. Дома аккуратно чередуются. Люди довольно далеко – на тротуарах или в других автомашинах, одни обгоняют, другие отстают. Полицейские неизменно вежливы. Луга и леса, как на картинке, цветы, правда, не пахнут. Солнце не жарит, дожди не секут – кондишн в салоне. Если у дороги митинг, авария или там убивают друг друга, всегда можно прибавить скорость – и все это кино уже позади.

Наблюдал я такую безобразную сцену на набережной Мисхора в Крыму. Двое сорокалетних парней вытащили на асфальт клетку, в которой металась здоровенная ржавая крыса. Сначала непонятно было – зачем? Не выпускать же на волю. Но вскоре недоумение разрешилось.

Синим пламенем загудела горелка автогена, баллон, оказывается, лежал совсем рядом. И стали лысеющие недоросли эту крысу в клетке выжигать. Вспыхнуло животное, закричало нечеловеческим голосом, другого эпитета подобрать не могу. И сгорело в минуту, скорчилось. Вытряхнули труп из клетки в кусты олеандров.

Посмотрел я и увидел: вместе со мной эту сцену наблюдали небо и море.

А главное, не мог я нажать на акселератор, чтобы все это кино замелькало – и осталось позади.

ПРО ЖИЗНЬ

Играли в снежки. Упал снег в снег. Смотрит, а он уже взрослый.

Подъехала машина, грязная решетка следов на снегу. Посмотрел в зеркальце сбоку – а он уже седой.

Много-много следов до калитки – весь снег истоптали. Не успел подумать: не меня ли выносят? Его и похоронили.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Странно перечитывать эти рассказики. Только встретился – и уже расставаться. Но ведь и самый длинный роман когда-нибудь кончается. Понятное желание: продлить… Зато здесь ныряешь из жизни в жизнь, как дельфин в волнах.

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ – 96

ВОСТОЧНАЯ ПОВЕСТЬ

…за то что зажарили яичницу и услышали запах жа

…глубоко в земле, ноги мои знают, глубокую яму надо копать, в четыре лопаты колодец, глаза мои видят, там прячется э т о.

…услышали запах жареного и сказали друг другу…

Волчью шкуру растяните и потрясите хорошенько, сделали по слову его.

…нехороший плохой человек зажарил яич

Днем и ночью рыли, паслось овечье стадо, спали по очереди прямо в траве.

Думали звезды, гадали алмазы, оказалось, овечий горох.

…притянем к ответу, отведем к судье неправедному.

…снится им

Ну и отвели.

…ные звезды над горами и морем в тума

…скорый судья решил

…прикрыв ладонью лукавый глаз, судья погрузился в раз

Ни к какому решению не пришел судья и сказал: «Этот человек должен уме

…стукнула лопата о доски, сквозь песок проступила вода. И ни один из них не увидел: в шерсти золотые самородки застряли, потому что не было

…должен уметь видеть будущее, должен знать, как оно пахнет, должен уметь его приготовить, должен умереть, в конце концов!»

…ни луны, ни звезд.

Закинули веревку на сук большого дерева, повесили его в темноте, повесили его при свете факела, дождались рассвета и повесили его, отпустили на все четыре стороны: иди.

…как песок сквозь пальцы.

…одинокий человек в плаще на дороге между горами и морем одинок оди

ПРЫЖОК

…набегающий грохот… бьющимся сильно в груди, товарняк. Здесь уходит полого вниз, осыпаются камешки.

Жесткий поручень рвануло из руки, мотануло вместе с сумкой… летящий мешок с потрохами… затянуло… затянет… сейчас ударюсь в зеленую стену…

На исподе вагона, железе, обросшем щеткой, сосульками грязи, похоже – разбрызнутые чернила…

Пусть этот прыжок произошел в параллельной жизни. Но вбок и вверх за окном – ложечка в стакане, позвякивая, стерто в общем движении.

У БЕЛОЙ ЧЕРТЫ В МЕТРО

Ожидая поезда, привычно не разглядывая, черная сумка у ног ближе к белой черте, ничего, погодите, граждане.

…гул, нарастая, два слепящих. Толкну вот этого, такая самодовольная спина, нет, эту тоненькую, со спущенным, уже не заштопать. Да она и черту уже переступила…

Досадно. Опять не успел.

ПОД ЛЕСАМИ

Хожу привычно. Прогибаются пахнущие лесопилкой, свежие. Как сетка-батут в цирке. Мы и есть циркачи, циркачи-монтажники.

Вдруг дрогнуло все сооружение, и далеко внизу будто шлепок о твердую землю. Облегченно распрямились доски.

Кто сорвался? Кого?

Вот он. Сбежались.

Нет, не знаю такого. Десятник.

И бригадир не признал, не видел раньше. Увезли в морг.

Посторонний, чужой по лесам ходил, оказывается. А мы его за своего принимали. Не поостерегся. Или нарочно. Гляди, прогибаются и пружинят.

ИМЕНА

…подходя к родильному дому: «…император Адриан. Софья умерла на могиле своих дочерей с горя… Нет, не хочу, чтобы дочку мою обезглавили… все равно плохая примета».

– Ну, и как же, Наталья Андреевна?

– Иногда называет меня Верой, иногда Надеждой, чаще всего – Любой, Любовью. И глаза такие виноватые. Да я привыкла, отец все же.

ПЕРЕД РОЖДЕСТВОМ

Голова свисала… выпуклыми глазами на парижан… и рога до земли… Добро бы королевская охота… Представилось, кубок – пьет, двигая носом, и холеная бородка так и ходит, участвует.

«Кто бы позвал!.. Мадам, только два франка!.. Вспомнил, сегодня на рю де Темпль… Пожалуй, еще водки дадут, все-таки русский вернисаж…»

Быстро шел по улице Риволи. О Москве – ни звуком, ни намеком, просто себе не позволял.

ЕЩЕ О ЛЮБВИ

…прошел год. Она все равно приходила. Усаживалась на взгорке под березой – классический вид. У ног – рыжая собачка. Тоже глазами провожает.

«Вагоны шли привычной линией…» – будто она и не она. И не ждет никого, просто так – при собачке.

…десять лет. Все там же, она же. Только рыженькой нет, умерла.

ВКУСНЫЕ КРАСКИ

Зелень светлая, темная, с желтизной на просвет – совсем осенняя. Запах незабываемый, до сих пор. Хром светлый, темный, охра, краплак, но помощней будет сиена жженая. Пожирает все оттенки, как гиена, краска.

…пока свинкой болел. В зеркале обвязанный – зайчиком.

…свежий запах булки, значит, выздоровел. За окном совсем побелело. Цинковые тюбики засохли. Еле выдавил на стекло какашечки. Размазал витраж. Цвета один другого вкуснее – на всю будущую жизнь!

НАБЛЮДАТЕЛИ

…но под ворохом шелка и ткани она была совершенно голая. Странно, даже туфелек ее не воспринимал ни глазом, ни сознанием. Прохаживается на носках, груди висят, и рассуждает о Шекспире, о Джойсе. Будто не дышит внизу, в полутьме, черная щель.

Сверкала люстра и свечи, шел дипломатический прием. И привычно таяли в его очках розовый шелк и черные смокинги, так уж он был устроен, такое в нем развилось со временем. Сначала пугался, отворачивался и даже убегал, а теперь стоял посередине всей этой вакханалии, эдакий европеец – седые виски, очки в роговой оправе, слегка улыбаясь и потягивая виски из широкого стакана.

Да, вокруг голые профессора и коммерсанты, ничего особенного. Голые лакеи разносят подносы с напитками. А он наблюдает всех, как виски в стаканах, на просвет.

Эта женщина – брюнетка с торчащими пушками, черный лифчик тоже растаял, сразу поняла, как он видит ее, потому что…

Лил дождь на шоссе и за окном, когда неожиданно – оба в постели…

– А я мужчин разглядываю. Прыщавые зады и подмышки вижу. Впереди краны и краники висят. А есть – столбики неугомонные. Руку в карман, чтобы незаметно. Заправляет в трусы, забавно.

– Киноактриса – одета, как девочка… сама вся расползается, старое, желтое масло… Она кокетничает, а я видеть ее не могу – живот, вымя по бокам.

– С виду – гора мышц, Геркулес, а внизу как у ребенка…

До утра проговорили, так обрадовались. Впервые встретил такую же. Будто родная.

НОВАЯ ПЬЕСА

Не сразу заметила: из‐за кулис выскочил один актер – глаза сверкают, лицо узкое, лысоват, пока к рампе добежал-допрыгал, обозначились скулы, нос раздался и прическа другая – совсем не тот человек.

Заглянула в программку, там вообще на эту роль три фамилии, причем одна – женская.

Повернулся актер спиной к публике – и вправду девичья спина и женские волосы, хоть в джинсах, но уже в юбке.

Что там одежда, действующие лица менялись прямо на глазах, как в известной телевизионной рекламе, с каждой новой репликой что-то изнутри быстро лепило им новые физиономии. Казалось, на сцене целая толпа. Между тем было два-три человека. Но никто ничего, казалось, не замечал.

Может быть, потому что с балкона…

…хлопали бешено.

…в буфете. Оказался автор. Поинтересовалась.

– А я ведь так и задумал и написал.

– Спасибо вам. Действительно, что-то новое. Входит Алексеем, уходит Алисой.

– Что? Работает буква А?

– Только как они, простите, после спектакля? Как разберутся, кто кем стал? И кем дальше будут жить?

– Ну, на то они и актеры.

ПОЛЕТЫ

Неподвижная смутная толпа чаек на гравии. Переговариваются. С моря пролетел человек. Пронзительно вскрикнул под белой луной. Никто даже клюва не повернул. Человек сел неподалеку в степи, где гигантские ржавые фермы вразброс. Видно, что-то хотели построить, но почему-то раздумали. Или малыш-великан, кто-то позвал, так и бросил игрушки.

Другой человек пролетел… Вернулся и парит, широко раскинув руки. Лунный свет, почти блеск, держит, проносит его над холмом. В толпе забеспокоились, злобно забормотали.

Так вскинулся, еле за крыло удержала:

– Молод еще летать!

– Да я его когтями, клювом на лету собью!

– На то и люди, гнезда разорять на подушки.

Долго успокоиться не мог.

– Ничего, наши сторожа за ними следят. В селении сесть не дадут.

– И чего это они разлетались?

– Во сне летают. Видишь, как низко над волнами.

– С тобой не сравнится, мама.

– Подожми левую лапку и спи.

(Засыпая) – Вот сейчас усну и тоже во сне летать буду… как человек…

ПОЧТИ ПО ЧЕХОВУ

Непринужденным, плавным и сильным движением, полураскрыв черно-серые веера перьев, перемахнула с земли, городской и бесплодной, на косо торчащий сухой ствол дерева неизвестной породы над сараем.

Фотограф Сорокин, гулявший по двору с черным терьером, даже засмотрелся. Хорошо бы – выдержка 240 на 4,5 полным форматом со вспышкой (смурый денек) «Полет вороны». И ведь крупнее курицы, настоящая индюшка! Если бы у меня такса была, думаю, схватила бы и унесла. Вот бы сфотографировать! Подрастут еще немного и людей похищать станут. Прекрасно. На первой полосе моя фотография «Ворона-мутант уносит новую жертву».

Тут он ощутил сильный толчок в спину, ткань куртки затрещала и мимо впритирку проехал железный фургон.

Фотограф Сорокин с огорчением рассматривал порванный рукав:

«Чуть не задавил, гад! По двору на полной скорости…».

Черный терьер громко лаял.

«А чертовски могло бы получиться: фургон наезжает на зрителя, фары огромные – рапидом, и я – косо летящая фигурка из-под колес.

«Гибель фотографа Сорокина» – это тебе не «Полет вороны».

СТАРОСТЬ

На стене в фигурных рамочках. За окном на осеннем подметенном дворе. Даже в облике дома проступает. Старушечья опрятная бедность.

Коричневый бархат на круглом столе. Красный шкаф. Рядом с комнатой белые двери, коридор. Соседей не видно. Но чувствуется как бы ожидание чего-то. «Смерти ее ждут».

Мы с женой принесли нашей старой почти родственнице маленький японский телевизор с нашей кухни, подарили. А ставить некуда. Разве что на большой допотопный «Рекорд», который только смутные тени показывает. Полотенцем с украинским узором накрыла его хозяйка. Тут и поставили, на белое.

Я отрегулировал программы и увидел, что в тесной и затхлой обстановке это чересчур – очень яркий и четкий экран. Слишком хорошо показывает. Какая-то неестественная, нелогичная картинка. И телевизор на телевизоре, какая-то матрешка, как во сне.

Я пил чай из кружки с Главным павильоном ВДНХ – синим оттиском на боку. На салфетке – тарелка, на тарелке – яблочный пирог с пригорелыми перемычками. А где же супруга? Моя жена? В самом деле?

Честное слово, с нашим японским телевизором что-то происходило в этой обстановке. Краски потускнели, теперь совсем их смыло с экрана.

Похоже на ее серые выцветшие глаза. Белые двери, пустой коридор – это же больница. Вот и санитар заглянул. Боже мой! отсюда не выпускают! «Извините! Я только в гости! Вы не имеете права!»

Санитар посмотрел на меня свиными глазками и прикрыл дверь снаружи. Седые букольки, даже головы не повернула.

Господи! Мы оба смотрим забытый «Голубой огонек»: там за столиками сидят мужчины в топорных костюмах и женщины в кисее и панбархате. Картинка какого-то пятидесятого года.

НИЩИЙ

Человек живет в мире условностей, одно безусловно…

Недавно: нищий сидит и на работе читает газету! Вообразите! Плевать ему, подают или не подают.

ваш любимый магазин

в самом центре столицы

Вот я и сказал одному безногому в подземном переходе:

– Почему я тебе должен подавать? А не ты – мне?

– Добрый человек… – бормотал он, не слыша или не слушая меня. Нищий сидел на бетонном полу, подвернув под себя увечные ноги. Возле стояла картонная коробка, полная бумажных денег.

А я вовсе не добрый человек. И сам это знаю.

– Покажи ноги! – громко потребовал я голосом контролера.

Он вытянул обрубки в штанинах, высоко подколотых булавками. Между прочим, хорошие джинсы.

– Где ты их прячешь? Давай сюда! – потребовал я.

Наконец он взглянул на меня одними белками глаз. Подземный переход со ступеней на угол прочертило солнце. Прохожие мельком, как тени.

– Давай, давай. Где они?..

– Там, – неопределенно махнул назад.

И действительно, там – в некотором месте и совершенно другом времени – я увидел босые ступни. Они шевелили пальцами. Лодыжки почти не кровоточили.

– Как же это тебя?

– Электричкой оттяпало! – сердито сказал он.

– Ладно, забирай свои ноги, – смягчился я. – И иди работать, хотя бы дворником.

Нехотя нищий приставил себе ступни, подвигал ими, надел дырявые носки, вынул из-под тряпья старые башмаки. И ведь хранил! Предусмотрительный парень. Надел, притопнул. Взял под мышку коробку, полную денег, и, не глядя на меня, даже не поблагодарив, ушел, растворился на выходе в осеннем солнце.

мы работаем ежедневно

без перерыва на обед с 10 до 20 часов

С той поры я сижу на его месте. Рядом со мной стоит коробка, полная бумажных денег. Ног у меня, естественно, нет. Зато две любовницы. Газет на работе не читаю. Но башмаки свои держу при себе на всякий случай.

ЛЮБОВЬ РАБОЧЕГО КЛАССА

Игорю Холину

– Ты любишь меня или нет? – спросил меня мой компьютер. Что ответить?

Молодой мастер любил отбойный молоток. Тяжелый инструмент отвечал ему взаимностью и весь дрожал в его сильных мозолистых руках.

Однажды человек увлекся, полюбил. Стыдно сказать кого, водку проклятую. Однако ударило в голову. Три дня «гудел». Все-таки пришел на работу, вспомнил.

Утром так дрожали руки, уронил отбойный молоток. А тот от ревности всю раздевалку в щепы разнес и мастеру голову проломил. Унесли. Вот кровь на опилках осталась.

Что сказать, любовь к своим орудиям труда редко встречается среди рабочего класса. А кирка и лопата нас любят. Попробуй им изменить. Догонят и накостыляют.

А землечерпалка, доменная печь? Просто чудовищного вида и силы женщины.

АРМИЯ Z

В каких-то довольно мрачноватых переулках мы блуждали с моим знакомым, кто – не вспомнить хоть убей. Что мы искали, тоже не знаю. Но, глянув вверх, я остолбенел, каким-то образом мы очутились между строк газетных столбцов, которые уходили в серое небо высокими колоннами. Меня охватила паника, потому что я не знал, где мы очутились и как отсюда попасть в более привычное место.

Я бежал по нечетко пропечатанным переулкам и улицам – с угла на угол. Это был лабиринт, вроде даже кроссворд. И я никак не мог его решить.

– Сюда, – показал мой спутник. И мы быстро спустились в подвал.

– Здесь и напечатано самое главное, в этом подвале, – произнес он.

– Что напечатано? – спросил я, хотя уже понимал чтó.

Потому что в подвальном помещении между белых столиков с вазочками стояли ротационные машины. Это была типография-кофейня, что меня как-то сразу успокоило. Мы сидели за пустым столиком, но нас это не смущало, официанты здесь подавали только газеты.

– Вот, посмотри, – обратился ко мне мой знакомый, протягивая свежие, липкие, пахнущие шрифтом страницы, – Марк распустил свою армию Z.

ВМЕСТИЛИЩА

Висит у меня на стене необычная картина-объект: клетка. На фанерных стенках отпечатано: SOS! SOS! SOS! Впереди решетка поднимается, и вы можете вынуть из клетки темно-красный бланк, на котором напечатано, что некий Джон Смит – скульптор, житель Нью-Йорка, продал свою душу фирме «Комар энд Меламид лимитед» за 00 долларов. Давно у меня эта клетка, в которой обитает душа легкомысленного ньюйоркца. И даже дымок в ней порой угадывается. Кайфует.

Как он там, Джон Смит, все эти годы? Встает, наверно, поздно, за окном привычный Манхэттен конца прошлого века, черные пожарные лестницы в колодцы. Зато простор, ветер с океана. Скучает ли он по своей душе? Или думает: «Вчера – парти, сегодня – вернисаж, эскизы когда-нибудь купят, проживу и так в Нью-Йорке, тем более что Сара обещала скоро позвонить. Какая она темная и гладкая, эбеновая статуэтка и совершенно без души».

В Германии в старом университетском городе Бохуме я жил у немца-слависта, аспиранта, похожего на своего шефа, который тоже был бледный, долговязый, как бы лишенный жизни отчасти. Во всяком случае, в памяти моей они то двоятся, то сливаются в одно.

Мой симпатичный молодой хозяин знал великого Бойса. И на широком ослепительно-белом подоконнике я видел с тахты одно из его произведений. Гладко оструганный высокий ящик, на дне которого карандашом было небрежно написано слово intuition – интуиция. Проснувшись, я долго смотрел в этот ящик. И казалось, что-то там шевелится, плавает незримое. То самое, смутное, что я ощущал в себе. Так соприкасались души автора и зрителя – краем, интуицией. С тех пор я понял и полюбил великого бунтаря-художника. (См. мои стихи «Замечательный Бойс / представляя собой некий сбой / никогда не снимал шляпы-шляпы…»)

И еще одно вместилище. На бывшей улице Герцена. Улице давно вернули старое назвение Никитская, но здание так и осталось на бывшей улице Герцена, и тяжелые флюиды прежних литераторов – лакеев, негодяев и доносчиков – источают его дубовые стены, несмотря на все позднейшие переделки. Души их, надеюсь, в аду. Но тени еще витают в кафе за столиками, по привычке надеясь на выпивку. Почему-то вино там всегда проливается. И что-то я не видел уборщицы с тряпкой. Нет, я уверен, эти подлые тени слизывают все с пола до капельки. Хоть так себя побаловать, на мгновенье забыться в этой сумрачной неуютной вечности.

По-моему, вечность похожа на современные безразмерные склады, в которых бесконечное количество разнообразных грузов – и все же пустоты гораздо больше. Тоже вместилище.

КУКЛА И ЛЮБОВНИКИ

На кровати, три подушки горкой, на розовом покрывале с подзором сидела кукла, растопырив ножки в синих тапочках. Такие куклы обычно едут на свадебной машине. И, прежде чем раздеться, она брала куклу и бережно пересаживала ее на стол.

«Оставь ее», – попросил он однажды. Кукла смирно лежала рядышком на краю. Голые, разгоряченные, двигаясь в простынях, бормоча в самозабвении, они задевали, шевелили куклу. Кукла лежала, закрыв глаза. Кукла смотрела в потолок, на любовников. Неясно вскрикнув, локтем она сбросила куклу с кровати.

Потом он поднял с пола растрепанную, постаревшую куклу. Настоящая любовь втроем.

КРАЖА

Утром голова тяжела с похмелья…

Уборщица-тетка, немудрено по-деревенски сбитая и скроенная, смотрела совсем не сочувственно, насмешливо блестя глазами, расспрашивала:

– Как же это не проснулись? И деньги взяли? Сколько? А вещи? Нет? Машинку украли? Какую машинку? – тараторило ее любопытство. – Смотрите, в следующий раз себя не проспите.

Она вела себя так, будто я совершил неблаговидный поступок этой ночью, во всяком случае, унизил себя в ее глазах тем, что меня обокрали. Уборщица сразу стала со мной запанибрата. Я оказался простаком, пострадавшим, видела она таких. Возя мокрой тряпкой по линолеуму, местная откровенно злорадствовала:

– И не надейся, не найдут. Этого у нас не бывает. И не наши это. Из города на выходные приезжают к морю.

Мой номер был на первом этаже и смотрел балконом в парк, в кусты акации. И я мог там гулять и сидеть, как тигр в клетке. Балкон был предусмотрительно забран стальными прутьями, ниже шли поручни и металлическая сетка. Она-то и была чем-то разрезана поперек этой ночью, даже концы оплавились. Разрез был как раз для ребенка или собаки – не больше.

И мне представилось, как легкое существо неопределенного пола и возраста проникает в мою комнату перед рассветом и, поглядывая на меня, спящего, неслышно и быстро (снаружи его торопят) вынимает деньги из портмоне (оно на столе), забирает флакон «Соваж» и подхватывает мою «Колибри». Скорее, я зашевелился. Снаружи все это принимает кто-то огромный, гориллообразный. Тоненькое бледное пищит ему испуганным шепотом. Кинг-Конг рычит.

Вижу, оба они – какие-то горьковские персонажи – не торопясь, идут по пустой предрассветной набережной. Горилла считает гривны, женщинка-подросток пшикает на себя из флакона французскими мужскими духами.

Море шумит. Уборщица смеется.

СЮЖЕТ КАРТИНЫ

Мы передвигались по его квартире узкими извилистыми улицами и переулками между кипами газет и журналов – вообще разных раритетов, сложенных в стены выше человеческого роста. Сесть было не на что. Я понял, что Никифор Никифорович коллекционирует все.

Он уж писал и тамбовскому губернатору, что его домашний музей погибает от тесноты. Кстати, первым губернатором здесь был великий Гавриил Державин. С просьбой дать новую трехкомнатную квартиру. Державин, он думает, предоставил бы непременно. Блуждая по бумажным каньонам, мы неуклонно продвигались к неизвестной мне цели.

Комната в глубине. У стены письменный стол, на котором возвышаются две серые башни – неловко повернешься, заденешь – обрушатся, забросают старыми журналами «Нива», жалобами, документами, повестками в суд, обступят тебя бородатые учителя, они же провинциальные писатели, бледные жертвы – девушки и гимназисты, какие-то мужики в одном исподнем, расстрелянные без суда и следствия в дальних оврагах, до конца жизни не разберешься. Стараюсь не коснуться этой России, хоть и стыдно немного.

А вот и то, чему хозяин жизнь свою посвятил: раритеты. Вот перстень Распутина. С золотистым рубином. Вот шляпа Шаляпина. С широкими полями. Палка Державина. Как полированная. Это – о спину полицмейстера, каждый год, почитай, город полыхал. Новый губернатор улицы отстроил заново, прямые и широкие, дома каменные, железом крытые. А эта вазочка принадлежала самому Александру Сергеевичу. А рисунок на стене – Рафаэля. Другой набросок – Леонардо да Винчи и так далее.

Можно, конечно, не поверить, что в России есть всё. Ну и останешься в дураках. Потому что сразу – ничего интересного. И почерк – подделка. И стул новодел. И Никифор Никифорович – старый сумасшедший. И жена твоя – кухарка, а не первая любовь.

Сейчас осень. Я беру из ящика театральный перламутровый бинокль – тоже память, поворачиваю обратной стороной – и направляю в окно. Там, в глубине России, среди красновато-желтых сияющих на солнце рощ и сиротливых в дожде полей – в черноземе утонешь – вижу, идет сухой узловатый Никифор Никифорович, чисто выбрит, в широкой шляпе Шаляпина, в длинной шинели Брусилова, держит суковатую палку Державина, из одного кармана торчит вазочка Пушкина, из другого – Рафаэль и Леонардо, свернутые в трубочку. Рядом с коллекционером бежит тамбовский волк, и глаза его сверкают распутинскими рубинами из сияющих сумерек. Такой сюжет картины.

СОН

Я видел сон. Отчего бегут люди с рюкзаками, катят коляски со скарбом, подушками? Осветленные испугом глаза. Индия завоевала Россию. Индия – это же не страшно. А в Москву вошли. Видите, сколько цыганок и цыганят. Легион. Главные цыгане в белых «мерседесах» едут. Черными бусами завидущие цыганские глаза по городу раскатились. Вот и спасаемся – со всем, что есть дома ценного. Унесут.

– А у нас мебель складная, мы ее в карманы положили.

– А мы всю аппаратуру в уши спрятали, пусть блестит у девочек. Будто сережки. Выдирать же не будут.

– А я люстру на голову надел.

– Снимут.

– Одно утешение: ненадолго здесь табором станут. Они же кочуют.

Вижу: вдали колоннады современых зданий на червовом и пиковом закате. Огни снизу вверх этажами гаснут – от здания к зданию. Это цыгане идут. Мы с женой лезем на антресоли, скидываем сумки и чемоданы. Главное – мне рукописи не забыть.

Все ближе гаснут огни. Скоро здесь будут.

В СТРАНЕ БУДЕТЛЯН

В полутемном пустом музее под портретом Велимира, на газете, на пыльном полу без трусов, раздвинув полусогнутые ноги, ты его торопила. Серая полураскрытая щель – и только-то?

Нет, он сразу освоился в этой стране, он прозрел в ослепительное (неожиданно с хлопаньем взлетели), он погрузился в восхитительное, шевелящееся лунными складками (то ли птицы, то ли иное), он уходил все дальше и дальше – странный путешественник – и возвращался, всхлипывая от восторга, чтобы скорее снова уйти… И как можно дальше – в розовую лиловость… И возвращался, все возвращался, начиная раздражаться, проявляя дурной характер, стремясь одним переходом, одной перебежкой, прыжком (какие далекие там в горах фигурки, флажки!) – и умереть в небе оргазма!

Между тем глаза видели: белые волосы, мотающиеся по пыльному полу, этажерку, похожую на «Летатлин», на стене фотокопии рукописей, самолет-этажерку, почему-то кусок стекла, окна РОСТА (треугольные людишки) и все эти «дыр бул щир», когда-то новые, теперь бесконечно устаревшие, как монокль в воловьем глазу Давида Бурлюка…

Ты тихонько постанывала, прислушиваясь: не щелкнет ли ключом уборщица. Или телефон позвонит – из отдела. Вот затенькал в соседней комнате… Тенькает и тенькает… Ты почти увидела хмурую усмешку подруги – твоей начальницы… Но нельзя же не подходить бесконечно. Разом сжав колени, ты выскользнула, оставив ошеломленного путника на полдороге.

Но ты знала: через день все повторится. А вообще-то вы глубоко женатые люди. У вас не было будущего в стране будетлян.

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ – 97

ЦВЕТНАЯ ШАПОЧКА

В троллейбусе впереди ехал ребенок в яркой вязаной шапочке: желтой, красной и синей – помню точно. А вот была ли рядом мать или бабушка и какая она, не знаю. И какой ребенок, сколько лет – и мальчик это или девочка, нет, одну шапочку и запомнил. Вроде мне ее достаточно, ключ она к чему-то важному, и даже льняные локоны или стриженый затылок в зеленке – лишнее.

Наутро проснулся, сразу – желтая шапочка. И сюжет какой-то был, знаю. Найти бы мне ее сейчас, сразу бы открылось. Вышел в переднюю: висит кожаная куртка, пальто жены, кепка моя, пыльная шляпа, которую давно не ношу, коричневые перчатки на подзеркальнике. Откуда ей здесь и быть? Вернулся в комнату.

Беспокойство какое-то одолевает. Сел к столу, записал на листке: «В троллейбусе впереди ехал ребенок в яркой вязаной шапочке…». Ну и так далее – до этого места. А что дальше делать, не знаю. Это удивительно, детская шапочка, а я места себе не нахожу. У меня и внук почти взрослый. Нахлобучит черный колпак АДИДАС, только его и видели.

Снова тянет глянуть, хотя понимаю, что бессмысленно. Ну вот, кожаная куртка, пальто, шляпа… а вот и желтая шапочка, яркая – вроде светится даже. Вон куда я ее вчера забросил – на самый верх, за медный канделябр зацепилась. Моя любимая вязаная шапочка.

Быстро притащил и подставил стул. Встал, дотянулся, на цыпочки привстал – и сдернул мою шапочку с медной завитушки. Легко спрыгнул, ударился коленкой, правда. Снял с моей детской вешалки прошлогоднее пальтишко, тесновато – уже вырос. Глянул в зеркало, на подзеркальнике по-прежнему лежали коричневые узкие перчатки. Привычно отражается мохноглазый подросток, размашистые брови – поперек. Нахлобучил свою желтую шапочку на самые глаза, распахнул входную дверь, поддал какую-то одинокую галошу (откуда взялась?) и – только меня и видели!

А ведь если бы не нашел шапочку, так бы и остался здесь, то есть там – в скучном взрослом мире среди газет, забот, политики и глухого непонимания.

ДВЕРЬ

Люди представляются мне бесконечным рядом закрытых дверей по коридору. Одни заперты на всякий случай, другие и открывать не хочется.

Был у меня один блестящий ключик. И по тому, как трудно он мне достался, думал: там – сокровища! Открыл эту дверь, а там глухая стена. И никуда не ведет.

____

…Исчезают люди, исчезают двери. Остаются стены или руины.

УТРО ДЕКАБРЯ

Темно с утра.

…просто как ребенок: сразу обеими ногами влез в левую штанину, а правая сбоку болтается. Стыдно взрослому человеку, такая мелкая досадная оплошка, еще и думать про это. С другой стороны, с кем не случается!

…это могло быть и с женщиной. Но юбку они натягивают сверху. А разве не опускают вниз и ступают как в воду, будто пробуя – холодна ли?

…вообще себя контролировать.

…сразу втиснуться в чужую жизнь, даже не примерить. Обеими ногами в одну штанину… над собой усмехнулся.

…даже когда снова надел брюки – теперь нормально, ощутил какое-то неудобство. Вот оно что. Перемешалось. Ночь вступила в день – отодвинула утро. И образы сна еще витают в реальности. Непонятно, был ли у своей любовницы в темной и тесной – сладко и томно вспомнить – квартире. Или она сейчас войдет уже в качестве жены – и вспоминать не хочется, поссорился вчера. Уснул у себя в кабинете.

Темно еще потому. Снега нет.

Вот еще что. На столе – стакан, похожий на кубик – полон, светом или жидкостью, изнутри светится.

ГНЕЗДО ПУЛЕМЕТЧИКА

Он явно был королем бомжей: шляпа набекрень, седина, рваные джинсы, туфли, тускло поблескивающие – все-таки от него несло сладким и затхлым: запах давно немытого тела. И заросший пестрыми клочьями затылок тоже выдавал его – с головой, как говорится.

Она была девушка с вокзала.

– Где ты живешь?

– Выше.

– На чердаке?

– Еще выше, – он показал на неясную проплешину света в темном небе там над крышей.

– Шутишь?

– Возьмешь две бутылки, приглашаю, сейчас и поедем. Ко мне, в резиденцию.

Действительно, на чердаке он зажег свечку, как Гаврош внутри слона, обнаружилась лесенка вверх в какое-то еще помещение.

Поднялись, озарилась зыбким и темным светом – скорее всего кабина с двумя окнами, внутренность башенки. В остальном все было обыкновенно. На полу лежал продавленный матрас в цветочек, как только затащил. На стуле – кипой иллюстрированные журналы с помойки.

Вместо пепельницы – здоровенная банка из-под краски и бутылки…

Потом она смотрела. Вниз на вокзал: ряды фонарей по перронам. Электронные часы наравне светятся, и погоду показывают. 15 градусов. Тепло. Дальше теснились крыши и деревья, тускло золотилась луковица церкви. Свет затененной луны исподволь скользил по ней. И вдруг она вспыхивала (блаженное чье-то воспоминание).

Снова посмотрела вниз и увидела: тоненькая фигурка скользит к стоянке такси. Вот ее платок на плечах, и пальто узнать можно. Да это же она сама. Сейчас подойдет к хозяину, делиться будет с толстомордым. Жалко себя стало. И денег жаль. Крикнуть бы: «Иди сюда, дура!» Не услышит отсюда. А вон и электричка, последняя, как раз до Петушков довезет.

Слезы текли из ее размазанных глаз, оставляя следы на щеках. Он был галантен – король бомжей. И налил вина полную пивную кружку (украденную).

– Раньше, – рассказывал он, – здесь сидел пулеметчик.

– А зачем? – улыбнулась сквозь слезы.

– Рассказывают, вся Москва была поделена на секторы, секретно.

Чтобы все простреливалось насквозь. Всюду были башенки, отдельные секции чердаков, окна на верхних этажах оборудованы.

И когда праздник или какой-нибудь Кастро приезжает, здесь пулеметчика сажали.

– Кого расстреливать?

– Ну, вы, нынешние, ничего в политике не смыслите.

– На хуя она нам нужна? Всё надоело.

– А если покушение или еще что-нибудь. Вот он тут и сидел. И бутылка спирта сбоку – положено было для бодрости. Один бывший летчик мне рассказывал. Чуть что… —

Король показал: он оперся локтями о подоконник и затрясся, застрочил: тра-та-та-та-та!

– А сейчас мы живем – кому жить негде. Эх, был бы я этим пулеметчиком…

– Хорошо у тебя в замке. А мне еще работать. Не буду сегодня. – сказала она решительно.

– От толстуна попадет.

– Ну и пускай.

ЧЕРНЫЙ ПАКЕТ

У нашей пожилой знакомой, что в соседнем доме, умерла собака – колли, от легочно-сердечной недостаточности. Кашляла, не могла даже лечь на подстилку, но при виде моей жены пыталась вилять хвостом. Возили к врачам до последнего дня, не помогло. В лифте собака вдруг закричала, коротко, пронзительно. «Как наш Рик, помнишь?» – сказала жена. Почему собаки так страшно кричат перед смертью? Слишком по-человечески.

Обрушилось горе на одинокую старую женщину, все равно как ребенок умер. Надо было похоронить. Приехал на машине женатый сын. Положили длинное узкое тело – рыжая волокнистая шерсть, оскаленная морда да хвост – в большой пластиковый пакет. Будто и не было собаки.

Вечером повезли за город. Далеко везли. Движение на шоссе, милиция то и дело. Осень к зиме, темнеет рано. Наконец на той стороне – ободранный лесочек у обочины. Там сын выкопал яму. Вытащили черный пакет из багажника. Когда через дорогу несли, проезжающие мимо «жигули» даже взвизгнули – так резко затормозила машина. Водитель из окна чуть не вывалился. Шутка ли, двое в темноте волокут чье-то небольшое тело, черное, к свежевырытой могиле.

«Жигули» унеслись, будто кто гнался за ними. Похоронили бедного Джима, а ведь я его тоже знал. «Боюсь уходить из дома, – говорит наша знакомая. – Вернусь, а никто не встречает».

МАГИЯ СЛОВ

Мы – советские люди жили в окружении огромных магических букв и слов: НАРОД И ПАРТИЯ ЕДИНЫ. МОСКВА – СТОЛИЦА НАШЕЙ РОДИНЫ. СССР. Обветшали слова и фразы от частого бессмысленного употребления, постепенно даже замечать их перестали, однако еще действовало. В совершенно пустой степи под Елабугой далеко на всхолмии на фоне багровеющей зимней полоски высились – каждая на бетонном постаменте – гигантские стальные буквы СЛАВА КПСС! – ниже пролегало шоссе. Буква от буквы – метров двести. И надо было долго мимо ехать, пока все прочитаешь. Наконец восклицательный знак отдельно эдакой высоткой в темнеющее звездное небо.

ДА ЗДРАВСТВУЕТ СОВЕТСКИЙ НАРОД – ВЕЧНЫЙ СТРОИТЕЛЬ КОММУНИЗМА! – начертано было на тряпице, почему-то черной в моей памяти, провисающей между двумя чинарами – впрочем, не уверен в породе деревьев – это в Новом Афоне возле могилы святого Иоанна Златоуста, где вечно шумит водопад.

Над самшитовой рощей у ворот санатория ПРАВДА на Пицунде я видел и такой лозунг: БУДЬ ТЫ СЧАСТЛИВ СОВЕТСКИЙ ЧЕЛОВЕК! – Написали простодушные абхазы, не вполне разумея русскую интонацию. Вот и пришла к ним беда. Воюющие абхазы, чеченцы и грузины умирали ЗА РОДИНУ. А родина была все та же: горы, море, небо. И всё это не имело никакого отношения к магическому, плакатному слову РОДИНА. У кого не забьется сердце, как говорится!

Я сам люблю Пицунду и считаю ее своей, хотя и не абхаз. Это право дала мне любовь. Что любим, то нам и принадлежит. А сражаться и умирать за тех или иных важных чиновников, да пусть они сами друг с другом сражаются!

Мой друг Холин – поэт и старый ветеран – рассказывал мне:

«За родину! За Сталина!» – этого никто не кричал, никогда. Это им теперь кажется, что кричали. А на самом деле, вылезая из окопов, только яростно матерились, когда их гнали в атаку.

«ХУЙ! ХУЙ! ЕБ ТВОЮ МАТЬ!» – я думаю, еще татары вопили, наезжая и карабкаясь по стенам русских городов, а сверху на них лили дымящуюся смолу. Такая сила и агрессия в этих словах – убить и умереть сейчас же! Сильные слова. Наверно, нескоро устареют. Вижу определенно, как наши потомки – гигантоманы возводят и ставят на высоком берегу Волги в голубеющих Жигулях, три конструкции, три буквы-башни, три антенны – в небо, чтобы видели и слышали все окрестные миры.

БОЯЗЛИВЫЙ

Седой небритый мужичонка, всю жизнь боялся чего-то. Боялся говорить, думать, читать. Боялся показать вид, что боится чего-то. Поэтому на той войне не раз был отмечен и награжден медалью «За храбрость». Потому и женился, что сильно испугался в свое время решительной и костистой девушки-женщины. И, представьте, двадцать с лишним лет как у щуки под водой живет.

Вон он, в метро выглядывает из‐за колонны: то ли поджидает, то ли опасается, что встретит кого-то. Глянул я, незнакомый ему прохожий, и странен мне он показался в своей робкой обыденности и обыкновенности, седой, небритый, с цветной орденской планкой – пух на пиджаке. Где-то спал, не дома. С таким же ветераном, видно, засиделся и остался на раскладушке. И кого он ждет? Или просто домой идти боится?

«А помнишь, в Германии длинная фрау с кудерьками, все русских зольдатиков хвалила?»

«Все к ней ночью ходили, задница шире кровати».

«А я не ходил».

«Не может быть!»

«Затащила однажды».

«А ты?»

«Смешно. Вырвался и убежал».

Он всегда себя чувствовал: полугородским довоенным парнишкой. В Москве все – над ним начальники. Работал в милиции. Задержанных, особенно пьяных, бил сразу и крепко. Боялся, что в отделении смеяться над ним будут. Ударит и шеей дергает – назад отклоняется. Пугается, что ответит избиваемый. За двадцать лет никто не ответил. Все равно боялся, привычка…

В следующий раз я увидел его, когда хоронили пенсионера. Как такого не узнать. Лежит под цветами, съежился непривычно остроносенький, совсем ребенок. Руки сложил и плечи втянул, боится, видно, и к доскам гроба, и к торчащим оттуда гвоздям, и к бездушным жестким гвоздикам прикоснуться.

Сама смерть при виде его осклабилась. «Грех так жизни бояться! Лучше уж вообще не жить». Наклонилась над гробом, как затрещит костью-рукой, всеми узлами-суставами. «Р-р-усский раб! Тр-р-р-ус!»

Так испугался, так обиделся за нацию, что воскрес. Можете не поверить, но в новой жизни не боится никого и ничего. Выпрямился. Развелся с женой. Разъехался через пару недель. Какой-то отчаянный стал. Завел себе молодую толстушку. Всегда чисто выбрит. Охранником в банке. Невысокий вроде, впалощек. Но бьет по-прежнему: сразу и крепко. В кровь. И шеей не дергает.

ПОЛЕ ЧУДЕС

Вот так. Ожидаешь одного, а случается другое. Житейская мудрость на все времена. Решили у нас в подъезде железную дверь поставить на черном ходу. А то долго ли до беды. На чердаке бомжи обжились. На площадках захожие мужики толпятся, водку, портвейн распивают. Студенты со своими подружками к горячим батареям прижимаются. Цыганки парами по лестницам шастают, в квартиры звонят. Чего-то не то просят, не то требуют. Воды, говорят, глоток. Откроешь, мигом проскользнут в комнаты, как пить дать, обчистят. В глазок двери посмотришь, так и вовсе незнакомые лица вблизи вытягиваются, глаза выпучены по-рыбьи. Страшновато стало жить в пятом подъезде.

Ходил по квартирам тучный седой жилец сверху, с шестого этажа, скинуться на железную дверь предлагал. Самому ему подвал принадлежал, вот и беспокоился больше всех. Хотя чего волноваться, над его дверью два электронных глаза под козырьком двигаются. Все внутрь квартиры на экран монитора передают. Цыганки? Пожалуйста, и черные косы из-под платка, и серьги фальшивого серебра и глазищи бесстыжие… Не отопрем!

На экране черные кители и красные погоны – мальчишеские лица и девичьи – голубые и розовые дымки – танцуют вальс. Но это на другом экране. Финал телевизионной игры «Поле чудес».

С утра я гулял во дворе с черным кокером. Погода была – все таяло и текло. В арку дома стал пробовать въехать автобус. Наконец он сделал это и развернулся в луже. И рабочий изнутри крикнул: «Где пятый подъезд?»

– Вот он, – показал я. – Что, дверь привезли?

– Какую дверь? – удивился он. – Гроб.

Я увидел: внутри салона – обшитый красной блестящей материей с рюшечками, действительно, гроб. Кто-то умер у нас подъезде. Оказывается, жена тучного седого с шестого этажа. Скоропостижно, а я ведь еще накануне в лифте с ними обоими поднимался. Вот так, хлопотал сосед, по этажам ходил. Ожидали дверь, а привезли гроб. Дверь нам совсем в другой день привезли. И поставили железную.

Надежная защита. Может, теперь и умирать не будем.

Еще деталь, в то утро увидел мой черный кокер крышку гроба, прислоненную у дверей снаружи, подбежал, понюхал и поднял ногу, еле его успел отогнать.

КАК Я СТАЛ СТАРО-КАШИРСКИМ ШОССЕ

Я смотрел в заднее стекло автобуса. Шоссе бесконечно убегало назад двумя темными дорожками, проплавленными в ледяной корке. Ехал ли я к приятелю или еще зачем-то, теперь уже и не помню, в этой части Москвы я еще не бывал. Нет, не соглашусь с тем, что это Москва. Какой-то провинциальный город. Средняя полоса.

От остановки я шел наискосок через пустынный сквер по тропинке в снегу. На пути стоял пьяный мужик с ломом, видимо, дворник, царапнул меня белесым глазом. И усмехнулся. Сказал что-то насмешливое, теперь-то я понимаю, что неспроста. Но я прошествовал дальше между голыми прутьями и стволами. Почти наугад.

Старо-Каширское шоссе. Где оно, дом 9? По Каширскому шоссе я сюда приехал, оно осталось позади вместе с закатными новостройками. А Старо-Каширское, интуитивно я чувствовал, в стороне – наискосок. И ведет оно, конечно, до самой Каширы. А деревянная Кашира стоит на берегу давно обмелевшей Оки, да она еще в прошлом веке осталась вместе с яблоневыми садами, добродушными обывателями и осенней ярмаркой. Так что отсюда до нее никаким автобусом уже не доберешься. Многое, я вам скажу, изменилось. Но время осталось – перекуроченное, как везде в России: где тощим пластом лежит, где – обрыв, а где всё и вся перемешалось, не разберешь.

Фраза такая, вполне литературная, советская, неизвестно откуда приблудилась: «по Старо-Каширскому шоссе шли тяжелые КАМАЗы». А теперь я двигался, оскользаясь, мимо странных временных построек в основном тридцатых годов: не то склады, не то трехэтажные бараки.

Домов под номером 9 целая улица – корпусов 20. Они все испуганно глазели на меня рядами трехстворчатых широких окон, довоенных еще, типа «жить стало лучше, жить стало веселей». Я шел и рассматривал все эти девятки. Одна была кубических форм, архитектор явно любил Малевича. Но, стараясь не показать этого полуграмотному подозрительному начальству, пристроил с обеих сторон две нелепые квадратные башенки. Другое здание, похожее на школу и такое облупленное и осыпавшееся от старости, явно в нем давно уже была не школа, а какие-то мастерские. Длинные окна светились белыми полосами неона, и, слышно, там работали станки. Рядом такое же, но оттуда высыпала целая толпа учащихся, и на плоском фасаде – множество разных вывесок золотыми буквами.

Я сам когда-то учился в полиграфическом техникуме. Я мысленно открыл тугую дверь, которая, не успел войти, ударила, вытолкнула меня в коридор: стены до того синие, масляные, что почти зеленые, фанерные стенды и деревянные бороды классиков.

Двери аудиторий приоткрывались: мы входили, выходили, вываливались. Шум гулко раскатывался по этажам, как в бане. Я ощутил себя этой разноголосицей.

Незаметно я проникся внутренним теплом этих строений, во мне что-то текло, журчало, разговаривали кишки или водопроводные трубы – непонятно. Двигаться было все тяжелее, невозможнее. На башмаках – будто по штабелю кирпича. Наконец я поднял одну руку и не смог ее опустить, бетонные ноги вросли в пол.

Понимаете, я стал этим старинным наивным зданием (бывает же такое!), даже пристройками, сверху донизу во мне ходили, сидели за письменными столами всякие люди, самые разные, я был набит шкафами и бумагами. Признаюсь, если бы с самим не случилось, ни за что бы не поверил. Слушая голоса, шумы, я содрогался всеми своими лестничными площадками. В моих сырых подвалах из проржавевших труб то там, то тут бил пар и деловито шмыгали рыжие крысы. В разных комнатах и кабинетах тикали часы, светились экраны. В одном запертом изнутри на ключ немолодой начальник деловито насиловал юную секретаршу на письменном столе. Высоко над ними торчали ее белые коленки. Рядом надрывно заливался белый телефон. Я жил все полнее, все протяженнее.

Солнце, фонари и звезды, сменяя друг друга, мелькали в моих окнах – и все дробилось как во взоре насекомого.

Потом я вытянулся вдоль. И пошли КАМАЗы, КАМАЗы. Широкие шины крутились и прыгали на моей груди. Камешки и ледышки прицельно летели из-под колес. Мне стало привычно горячо от многотонной ноши. И я побежал, побежал назад влажными черными дорожками, плавким гудроном. Так я стал Старо-Каширским шоссе. А ведь знаю, ехал и шел сюда на край Москвы совсем за другим. За чем, теперь не упомню. Да и важно ли это, когда тяжелые машины, крытые брезентом, идут по тебе всю ночь к бледной полоске горизонта.

МУХИ

Я попятился. В лицо мне смотрело дуло револьвера. И хотя само оружие напоминало игрушечный пугач, я не сомневался. Белые от ярости глаза караульного начальника, открывающийся и закрывающийся рот. Самих слов я не слышал, как не слышал и выстрела. Какая-то вроде муха на реснице, смотреть мешает. Что-то горячо толкнуло в грудь. «Как он меня ударил!» – только и успел подумать. Некрашеная оконная рама с солнечной голубизной и снегом снаружи, фанерные стены, потолок сторожевой будки – все стало переворачиваться, затуманиваться…

Вышел же я со стройки в поселок свободно, сам старшина и выпустил из зоны или не обратил внимания, что без пропуска. И когда вернулся навеселе, главное, водка плохая – два стакана, и стал настаивать, рваться, грозить, что меня майор знает, и чуть не проскочил через проходную, думаю, причины еще не было в меня стрелять… Главное, без закуски с теплым томатным соком… Но ведь под мухой был не караульный, а я…

Беда случилась у старшины ВОХРы Василия Кузьмича: Катерина не дала и сосед кота повесил. Пушистый котяра. Бывало, сядет на колени – тепло, живое. «Мы с тобой ушлые, – говорит ему Василий Кузьмич, – как есть два Васьки». Бывало, синим мартовским вечером затихает общежитие: молодые ребята через мост в горку – в Киржикстан к девкам намыливаются. Муж Катерины – надзиратель на ночное дежурство в лагерь спешит. Кот Васька прыг из форточки и – по крышам, ищет, где луна ярче светит. А старшина – в магазин. В синий досчатый домик, перед входом – лед, скользкий накатанный, сам сколько раз падал, контора участка здесь прежде была.

Возвращается, снежок хрустит, полушубок приятно оттопыривается – сразу к соседке. У той уже квашеная капуста, селедочка на столе. Извлекает у гостя из‐за пазухи две бутылки водки и в ус целует. А тому не терпится, чистый кот. Катерина еще на стол бутылки ставит, а он сзади ей подол завернул и, не снимая полушубка…

Потом тихо пьют – не стаканами, стопками. Сначала за здоровье его родни, потом – ее родни, бывает, и кота Ваську не забудут. Только за мужа-надзирателя не пьют, как по уговору. «Надоел хуже горькой редьки!» И редькой тоже закусывают. Урал. Мандарины здесь не растут.

А вчера лицо отворачивает, говорит «потом, потом». Не успели одну выпить, домой погнала. Наутро, гляди-ка: на черном сухом суку у крыльца висит – не поверил – в струнку вытянулся. И ребята смеются. Сразу понял, догадался: «Мужу всё рассказала сука!» И какая ее муха укусила! Разве плохо нам было: и водочка, и всё остальное…

А сам знает, какая муха. Эти черные с зеленоватым отливом, как над падалью, над всем поселком звенят, ни днем, ни ночью покоя не дают. Его самого сегодня в сердце ужалила. Что он, повесившихся зека, что ли, не видел! Однако обидно. В уборной над толчком. А тут… Оскалился Васька – совсем ребенок. Срезал перочинным ножом, положил в пластиковый пакет, будто шапка пыжиковая там лежит, сходил за лопатой и закопал. Соседям ни слова.

Сидит в караулке – в глазах черно, сердце муха сосет. А тут этот лохматый артист, придурок – еще измывается: «майор да майор да не имеете права!» Кричу: «Пропуск покажи!» А он в себя тычет: «Меня не знаешь?» – «Никого не знаю! Пропуск предъяви!»

«Да меня весь полк знает!» А я не знаю и знать не хочу. Лезет сука. «Имею право»? Я тебе покажу право! Ты у меня узнаешь, как кота вешать, сучара!

Сам не помню, как выстрелил в него. А может, и не выстрелил, прыгнул на грудь и сердце когтями вырвал. Потом выскочил в окно и ушел по забору, по ледяной тропинке, по крышам, в предгорье, в лес, где черные мокрые осины зеленью просквозили и елки – новая хвоя к весне, в каплях да ледышках на солнце блестят. Пусть их там в поселке со своими мухами остаются.

СЕКРЕТНЫЙ ЗАВОД

Это был необычный завод, я сразу понял. Хоть ни разу прежде на заводе не был. На нем не просматривалось станков, конвейеров. Цеха просторные пустые. То там, то тут из выложенного бежевыми плитками пола выходили высокие и низкие трубы и трубки, загнутые, с фланцами, манометрами и кранами. То там, то тут в кружок – посреди цеха.

Обычно мы работали ночью на территории, долбили кайлом и ломом в мерзлой удивительно неподатливой земле траншею, грелись у костерка. Но спать уходили под утро в цеха, ложились под батареи, которые почти обжигали ладони, так были горячи.

Спящего солдата не сразу и различишь в полутьме, шапка на лице, к свету спиной повернулся. И такие цветные ощутимые сны снятся, век бы не просыпался.

Женщины. Большие, телесные, почти прозрачные. Можно было видеть, пожалуй, я и видел, как они склоняются над спящим, ложатся рядом, прижимаясь бледным животом и сиськами к спине ватника, обнимают сзади – и, как дым, входят, внедряются в тощее тело двадцатилетнего.

«Лилиан! Маман! Свежая булка!» – бормочет, кажется ему, кричит на весь пустой завод, ровно освещенный белым светом. И такие слова произносит, выговаривает, каких наяву и не знает. Слова нежности и желания. Не на русском будто.

Нет, не духами пахнет солдат стройбата. Шерстью, припаленной у костра, телом потеющим и кирзой – явственно. А если горох на обед, тем более. Но некоторые перед ночной сменой, заметил, стали бриться на кроватях, глядя в зеркальце, свежие воротнички подшивают тут же. Даже «тройной». Как на свидание.

Был у меня друг в отделении. Темный, смуглый, глаза синие, родинка у губ, за словом в карман не лезет, в общем, с юга. Вижу, будто какой дряни нанюхался: целый день как сонная муха ходит, на людей натыкается. Наряд вне очереди от старшины заработал.

Стоит посреди казармы, опершись на швабру, рот полуоткрыт, глаза закрыты, ведро опрокинуто, старшина орет – и вода вокруг по полу растекается.

К вечеру офицерскую гимнастерку надел, воротничок белеет, сапоги хромовые – блеск.

– Ты куда собрался?

– В ночную.

– А я думал, в увольнительную идешь.

– Отпустит наш бегемот, жди.

– Смотри, если в самоволку, там вохра кругом завода. Державу берегут.

Усмехнулся, родинка возле губ заметней стала.

– Ничего, не боись, Марианна проведет, просочимся.

– Из поселка, что ли?

– Из Касабланки, бля, что в Калифорнии на черноморском берегу. – а сам засмеялся, тоненько, ехидно и как-то жалко.

Ну и больше ничего. Как всегда, под утро по заводу спать расползлись, выстрелами не поднимешь. Однако слышу, стреляют. Выскочил на задний двор, где подъездные пути и подстанция – цилиндры поблескивают. А там стрелок, растерян, в белый свет из автомата Калашникова садит. Из боковых дверей солдаты бегут.

Смотрю, в морозном утреннем воздухе – там вверху на трансформаторной будке, где пучки изоляторов, повис, руками за провода ухватился. Уже мертвый – потемнел. А рядом призрак женщины в утреннем солнце колышется. Волосы на просвет розовеют. Слышно, пули от стальной стойки отскакивают – щелк, щелк. Хотите верьте, хотите нет.

Приезжали из дивизии, ЧП. Дознание майор проводил. И уехал. Самоубиство, сьюсайд, как говорится.

Видели их этой ночью в Клубе Строителей. Как в углу стояли: он допивал из бутылки, расстроенный, смугло-бледный, она смотрела. Как танцевали, она его обнимала. Маша – певица из малярной бригады слышала, будто упрашивал он ее, убеждал, чуть не плакал, а она смеялась. Правда, в чем была одета, никто не помнит. Во что-то розовое, говорят. Может быть, и голая, призраку-то что!

Перевели нас на следующий день на городскую стройку. Все сразу бриться перестали. Может быть, и атомные женщины были. Излучением на солдат действовали. Завод секретный, как я теперь понимаю, очень опасный для всего живого.

ВОЙНА

В белом и снежном я прогуливал своего черного пуделя по Угловому переулку под окнами пятиэтажки, я там гуляю обычно, как, впрочем, и в других местах наших московских задворков. Кто-то изнутри сердито постучал в утреннее стекло. Я остановился. Старуха, приблизив к раме злое пергаментное лицо, грозила мне длинным пальцем. Я понял: уводи, мол, свою дрянную псину, чтоб не смела присаживаться и засирать чистый снег перед моим окном. И что ее так раздражало, сама небось ходит в туалет – и ничего, никто ей не грозит.

Я не стал препираться, но тоже погрозил ей пальцем: смотри мол, не помри случайно от злости.

Она погрозила мне сухим кулаком, какая наглость.

Я показал ей свой увесистый, у меня рука тяжелая.

Она позвала на помощь домашних.

У меня тоже – молодые соседи.

Она мобилизовала свой подъезд, недаром все по вечерам рядком на лавочке сидят. И молодежь тут же возле уличного автомата толпится.

Я в свою очередь призвал рядовых и офицеров запаса – весь наш дом загудел и поднялся.

Она, ну и вредная старуха, развернула по переулку танки и самоходки. Следом пошла пехота.

Я встретил её минометами и противотанковыми пушками.

На обеденном столе моем развернута карта-трехверстка. То и дело в передней появляются порученцы. В углу кухни тяжело сидит автоматчик на табурете. Отдыхает. Моя квартира превратилась в штаб, окна наполовину заложены мешками с песком. Кругом – руины. Бедный мой пудель подорвался на мине. Хоронить было нечего – начисто разнесло. И в окно больше мне никто не грозит. Говорят, после одного из ночных обстрелов собрала злая старуха свои нехитрые пожитки и ушла по Ярославскому шоссе в деревню. Честно говоря, все недоумевают, как и по какому случаю началась эта тяжелая затяжная война между Новослободской улицей и Порядковым переулком.

«МАКСИМ ГОРЬКИЙ»

Я видел это. В широком окне солидно гудел восьмимоторный гигант. Он был виден весь, как потом я его нарисовал в своем школьном альбоме: широкие обрубленные крылья и такой же хвост. И целых восемь моторов, видно было, что очень большой. Рядом кувыркался маленький толстый, как младенец, истребитель.

– Смотри, «Максим Горький»!

Вдруг небесный ребенок неуловимым движением коснулся огромной матки, и та стала разваливаться в воздухе прямо у нас на глазах. Я видел это. Это произошло просто, как фокус.

Когда мы прибежали к краю Серебряного Бора, туда уже подъезжала милиция и пожарники. Свежий ветер несчастья дул над поселком. Всюду были разбросаны блестящие алюминиевые детали самой причудливой формы, куски кожи, ткани. Угадать их предназначение было непросто. Валялись также обломанные сучья, хвойные ветки. На стволе косой сосны – свежий прочерк по белому мясу.

Наверху в кронах раскачивались какие-то застрявшие обломки, обрывки, может быть, тела погибших. Я боялся разглядывать внимательней.

Я видел ребят постарше меня и моих сверстников: все куда-то бежали, перескакивали через изгороди, пробирались между растерянными красноармейцами. Азарт и прекрасное ощущение праздника – тревоги. С этим можно только сравнить утро после первой бомбежки.

Многие мальчишки хватали что под руку попадется. Я поднял какой-то прибор: катушку, обмотанную медным проводом.

– Положи это, мальчик! – остановил меня милиционер: синяя форма, серое лицо… Жаль, не успел спрятать катушку.

В лесопарке рассредоточивалось оцепление. Вверху на зеленом заборе висел рваный пиджак, забрызганный кровью. Где-то там в глубине среди кустов и деревьев было столько заманчивых предметов, упавших с неба.

В канаве – не понял. Это была рука в кожаной перчатке. Наверно, кто-то из экипажа. Я поспешно отвернулся, даже пошел куда-то.

Я-то знал, что искал, мы все искали это. Очки-крабы. Можно было их сдвинуть вверх на шлем и победно озирать воздушный океан. Как Валерий Чкалов.

Ночью мне приснилась не рука в кожаной перчатке, а летные очки-крабы, которые мне протянул с экрана кто-то, удивительно похожий на кого-то, которого я всегда знал и любил.

ТУТ И ТАМ

Идет приятель, все пуговицы застегнуты, портфель несет, ноги переставляет нормально. Только глаза странно поблескивают. И не здоровается – мимо норовит.

Остановил его – за рукав. Так аж вздрогнул, озирается растерянно, в себя не придет.

– Откуда ты?

– Откуда? Не знаю.

– Далеко же ты был!

– Где?

– Там, где ты сейчас был.

– А где я был?

– Ну, если нигде не был, чего же ты растерялся?

– Ты вдруг выхватил меня оттуда.

– Откуда?

– Ну, где я был.

– А где ты был?

– Не знаю.

– Где-то был, а где, и сам не знаешь. Ты что, издеваешься?

– Нет, я знаю, что где-то был.

– А что там было?

– Не знаю. Не надо было за рукав дергать.

– Ну, извини. Я же вижу, ты – тут, а мысли у тебя – где-то там.

– А где я?

– Тут. Где же еще?

– Может быть, я как раз там. А мысли у меня – тут.

– А как же я тебя вижу?

– И ты там.

– Где же это я там, если я тут?

– Но, очевидно, тут это и есть там.

Донял он меня. Осмотрелся я вокруг и вижу, вы не поверите, тут и есть на самом деле там. И наоборот. Вы скажете, от этого ничего не меняется. Постойте, маленькая заковычка. Мы думаем, что мы все тут, а мы уже давно где-то там. Ты думаешь, оно где-то там, а оно тут – и нагло так тебя разглядывает, посмеиваясь. И недоумеваешь, где же ты на самом деле. Вся картина мира меняется. И жить как-то не ценно, если все равно, где ты – там или тут.

ФЛЕЙТОЧКА

Музыка. Играет музыка в многих головах. Такой веселенький мотивчик. Кто его слышит, запросто убить может.

Подмывает флейточка.

– Как убил? С чего началось? Вспомните детально. Она же вам – близкий человек.

Молодое лицо, не промыл утром, не расчесал волосы как следует – сальными клоками лежат на бугристом красноватом лбу. Близко лучше не разглядывать. Следователь.

А тебя внутри и днем и ночью эдаким гвоздиком сверлит, пронзительным радиопищиком, нарастая невыносимо – схватить ониксовый кубик-пресс – и в лоб ему! Может быть, легче станет. Ведь смолкла же внутри, когда убил.

ЧЕЛОВЕК ПОМОЙКИ

Смуглый, загоревший не под нашим солнцем, высокий сутуло склонился над зеленым баком. Палкой с гвоздем – старинным орудием мусорщика он перебирал выброшенное жильцами. Что-то нашел, подцепил на гвоздь то ли пиджачок, то ли юбку. Поднял и долго рассматривал. Нет, не пригодится. Сбросил обратно. Лицо очень серьезно: черные усы, брови углом, резкие складки, я бы сказал, лицо воина.

Вынесли из квартиры наверху хорошо увязанные стопки синих томиков (сочинения Ленина-Сталина), картину – какой-то пейзаж тридцатых типа «жить стало лучше, жить стало веселей!» в хорошей золоченой раме и поставили рядом с железным баком. Головы не повернул, будто бы даже внимания не обратил.

«Хорошая рама, – подумал я. – Может пригодиться». И решил рассмотреть поближе. «Надо бы эту раму забрать», – подумал я. Подошел и хотел было взять и отнести ее домой. Стоп – вплотную перегородила решительная рука с красною пястью. Рука воина. Да еще палка с гвоздем – шлагбаум.

– Мое, – сказал человек твердым голосом, глядя в пространство.

Разом все во мне вскипело. Ведь это же ничье. Все это выбросили. Значит, всем принадлежит. Но делать нечего. Не драться же с ним. Постоял, посмотрел на него в упор: «Нахальный нищий!» Он понял мой взгляд. Нет, шлагбаум не поднимается. И чего это я тут? Ерунда какая-то. Да и не хотел я эту раму. Просто шел мимо. Вот, постоял и смятый бумажный платок в бак бросил. Пират усмехнулся.

И тут я увидел, как ворона низко – кинулась к алому ошметку на снегу, не успела, другая на лету перехватила. Первая поспешно отскочила, посмотрела искоса – и пошла по заледеневшим кочкам, переваливаясь по-бабьи. Вроде бы ни при чем.

Шел домой и думал: «Чего там! Оба мы – люди помойки».

СЕМЬ ВОЗРАСТОВ ЧЕЛОВЕКА

На белом листочке бумаги длинно заточенным карандашом он начертил сразу набело таблицу человеческой жизни по семилетиям. Выбеленная горенка была невелика и для одного человека. Сейчас в ней помещались трое: на одной кровати за раскладным столиком – художник, склоняясь к лампе сократовским лбом с залысинами, у темного окна на противоположной койке – миловидная к старости полутатарка, жена его, тоже художница, рядом – на табуретке гость – молодой поэт, остроголовый, худощавый и порывистый. За окном поздняя подмосковная осень чернела сплошной ямой. Уютно гудела печка – тоже белая – в три красные дырочки заслонки. Тесно нависали полки, уставленные книгами, отсвечивали картины на стенах.

Хозяин передал гостю листок, и тот торжественно стал читать вслух:

ТАБЛИЦА ЖИЗНИ ПО СЕМИЛЕТИЯМ

Такую или похожую таблицу действительно сочинил и написал некогда мой духовный учитель Евгений Леонидович Кропивницкий. Но сам он был счастливым исключением: дожил до 86 лет при полном здравии ума и сердца, о чем свидетельствуют его стихи и картины позднего периода. Все графики грешат.

САПОЖНИК

Мой отец был закройщик. Какой это высший пилотаж, я увидел однажды, когда отец, в ту пору заведующий обувной мастерской Летной Академии им. Жуковского, расстелил на столе пачку хромовой кожи, взял невыносимо острый сапожный нож, и – ей богу! – безо всякого лекала вырезал по черной глянцевой поверхности несколько пар голенищ, одна к одной, причем обрезков почти не осталось.

– Нельзя доверять, – говорил отец. – У них столько обрезков на выходе, можно еще не одну пару сапог сшить.

Когда отец вышел на пенсию и похоронил маму, он завел голубей – видимо, мечта всей его жизни. В переплесках белых и сизых крыльев, в этом трепетном круге и вращении птиц над поселком возвышался дворец его мечты. Выкрашенный откровенной зеленой краской.

– Дядя Володя, – задыхаясь, догонял его мальчишка, – а мой голубь опять в вашу голубятню залетел.

– А ты давай ему корм аккуратно, гулять выпускай так же, – назидательно говорил отец. – Никогда никто не приманит. Наливай свежей воды в поилку и вычищай лоток.

Великий мистик Яков Беме тоже был сапожником. И однажды, так рассказывают и повествуют хроники, когда за столом он созерцал круглый серебряный сосуд для воды, ему открылся весь смысл и полнота мироздания. Высший пилотаж.

УРОДЫ И ЧУДОВИЩА

В уродах есть что-то привлекательное. Недаром мы не можем глаз оторвать от этих извивов, лишаев и неправильных сращений. Особенно женщины. Урод как бы совершил преступление против природы. Женской душе тоже хочется преступить, иначе – переступить через свое невольное отвращение и вкусить сладкое унижение, чтобы сжали тебя эти корявые руки-сучья и вошел в тебя голый напряженно-горячий урод, разрывая…

Что касается чудовища – оно живет во мне. Но овеществляется в окружающем.

Далеко заплывать боюсь. Даже у края моря – что там темнеет на дне? Сейчас оно поднимется, неопределенно огромное – скорей плыву к спасительному берегу. Вот коснулся ногами песка и гальки. Прикосновение ко дну ободряет меня. Будто можно спастись, словно страх не всегда со мной. На набережной, в сумерках темнеет в кустах тамариска.

Вдруг погаснет электричество, черный парк разлетится, улетит вершинами в звездное небо, облегчение: тебя не видно. И вдруг – призрачное касание, кто-то осторожно трогает твои волосы. В ужасе – ветка!

Твое чудовище играет с тобой. Возможно, оно развлекается. Ты его взрастил в себе, но не ты его хозяин. Ночью оно вылезает из тебя, разметавшегося на постели, и владеет тобой вполне.

Однажды, проснувшись, я его почти увидел в темноте – в простынях мерцающим пунктиром обозначилось. Я ощутил дыхание его – и биение сердца. И вовсе оно не чудовище. Это мое альтер-эго. Такое оно дремучее – прячется, стыдясь самого себя.

ОБЛАКА

Не знаю, каким образом я стал облаком. И образом какого животного или существа я кажусь снизу с земли. Я только чувствую, как ветер обшаривает меня бесцеремонно, разрывает мою легчайшую влажную плоть и сквозь дыры просвечивает синее. Так видно какому-нибудь мальчишке, который лег навзничь на теплой ребристой крыше и забыл себя в небе.

Слабо ощущаю их, рядом плывущих. Они задевают меня призрачными краями. Снизу видно, как ватный слон хоботом зацепил длиннохвостую пантеру. Теперь они перемешиваются и превращаются в единого крокодила, ноги которого вытягиваются по-тараканьи. И это уже облачный всадник. И все это небесное представление, все – для одного мальчишки, растянувшегося на спине.

Смешивание, набухание, разрастание. Где-то там на периферии блеснуло, озаряя глубокие янтарные галереи всей нашей кучевой громады. Плоть моя тяжелеет, холодеет – и полетели свинцовые капли, все чаще, все быстрее. Долина внизу задымилась. Там разразился ливень. Люди – черные жалкие фигурки побежали, спасаясь. Мальчишка кубарем скатился с крыши.

А я? Поредев и полегчав своей тканью, становлюсь разноцветным: прошлое мое окрасилось красным, правая рука – оранжевым, печень – желтым, волосы – зеленым, чувства – голубым, мысли – синим и будущее звучит фиолетово – в звезды.

Что это за мост сверху пронизывает меня и падает на долину? Отсюда мне видно радужную поляну. Там босиком скачет мальчишка и выкрикивает считалку: «Облака! Облака! Капель целая река!»

Дождь мгновенно кончается. И задувает порывистый ветер. Он треплет мое одеяние, истончается белое рубище. Без боли мирно истаиваю. Скоро от меня не останется и следа в ясном после дождя небе. Вечерняя звезда еще намеком.

ДУРЬ

1. сидя в глубоком зашоре хмурая курва курила синюю лявру глядя в зеркало с нервной трещиной наискосок

2. в зеркале синяя лярва сидя в глубоком задвиге курила хмурую курву с трещиной наискосок по нерву

3. сидя глубоко в зеркале хмуро-синяя трещина комкала нервно курила лярву и курву

4. в нервную трещину наискосок курили синее курили смурое – и всякую лярву и разную курву – и всякий зашор и задвиг

5. синий зашор и хмурый задвиг сидели в глубокой жопе вместе с лярвой и курвой и курили курили курили в трещину наискосок

6. синяя жопа лярвы и хмурое лоно курвы сидели в глубоком зеркале – и курили курили курили на нерве – в зашоре в задвиге в распаде дурь

РЫБА

(ранние рассказы)

ТРИ ПАРЫ

Однажды женились три пары. И пришли к Верховному Существу, потому что это были не совсем обычные пары – у каждой были свои проблемы.

Юноша-магометанин женился на своем отражении в зеркале.

Мышонок женился на норке, в которой жил.

Жизнь женилась на Смерти.

Прежде чем записать их в книгу браков, которые заключаются на небесах, Верховное Существо спросило юношу:

– Почему ты берешь замуж за себя свое отражение?

– Потому что я вижу совершенство, и мне бы хотелось быть с ним вечно рядом, – скромно потупив глаза, отвечал юноша. – Но по закону шариата я должен иметь еще две жены, а мне вовсе не хотелось бы видеть в своем доме посторонние лица.

– Поставь три зеркала, и у тебя будут три жены, какие тебе надо, – посоветовало Верховное Существо.

– А почему ты, мышонок, женишься на своей норке? – спросило Оно мышонка.

– Я хотел бы всю жизнь бегать в норку – и обратно, в норку – и обратно! – пылко воскликнул мышонок.

– Шалун, – погрозило ему Верховным Пальцем Верховное Существо.

– Мы будем плодиться и размножаться, плодиться и размножаться… Но на что будут похожи наши дети? – озабоченно сказал мышонок.

– На меховые перчатки, – мгновенно решило Существо своим Верховным Разумом. – Каждый палец – норка и мышонок навыворот одновременно, как и предусмотрено природой.

– А почему вы вступаете в брак? – спросило Оно третью пару. – Вы такие разные, можно сказать, вы полностью противоположны. И что за жизнь у вас будет! Когда один будет гулять, другой будет лежать. Когда один будет цвести, другой будет разлагаться. И как можно нежными розовыми губами целовать свой собственный череп?

– Я иду замуж по расчету, – призналась Жизнь. – Нет мне жизни без Смерти. Кто будет мной любоваться и ценить мои мгновения? Без Смерти мне просто грош цена. Я могу надоесть, в конце концов, самой себе до смерти. А ее не будет.

– А ты, Смерть?

– Я давно люблю Жизнь, – вздохнула Смерть. – Но иногда мне нравится делать ей больно.

– Тогда я кричу как сумасшедшая, – засмеялась Жизнь. – Да и что я за Жизнь без боли!

– Вы настоящая пара, – усмехнулось Верховное Существо. – Шерочка с машерочкой. Садистка и мазохистка.

– Но, боюсь, союз наш будет бесплоден, – затуманилась Жизнь. – Что может родиться от нашего брака?

– Мысль, – сказало Верховное Существо.

ОЧЕРНИТЕЛЬ

В интеллигентном светлом доме, в семье порядочных людей родился гнусный очернитель. Еще в пеленках, не умея говорить, он очернил родную мать – и черным молоком она его вскормила.

Ребенком проказничал, как сущая проказа, – и все чернил подряд: вот черный кот – и черный пес – и черный дом – и туча черная, которая над домом – всегда.

В школе бессовестно чернил своих друзей – и все они попали в черный список.

Он очернил родных перед отцом, он очернил отца перед родными – всех перессорил… И до сих пор они друг друга с великим удовольствием чернят.

Студентом он очернить профессора хотел, но второпях попались красные чернила – профессор лишился кафедры, друзей, жены – и стал чернорабочим. А все кругом кричали: «Красный! красный!»

Сам очернитель в партию вступил синдикалистов-анархистов, с тех пор и знамя черное у них.

Женился – очернил жену.

Развелся – очернил вторично.

В городе, где он живет, на улицах теперь сплошные негры, но это не африканцы – люди, которых он очернил.

Был казус: местная газета его пыталась тоже очернить, не в бровь, а в глаз – был напечатан фельетон «ПРОФЕССИЯ ТАКАЯ – ОЧЕРНИТЕЛЬ». В отместку очернил газету так, что шрифт нельзя было прочесть и разлепить. Газету перестали покупать. Редактор взял черный пистолет и застрелился. (Вариант.) Редактор насыпал черный яд в свой черный кофе, упал со стула – сразу почернел.

Покойный был глуп и одинок… На кладбище за гробом шагал один печальный очернитель. Навстречу – свадьба: белые цветы, невеста с женихом, оркестр, веселье. Всех очернил и повернул за гробом.

Спокойна эта черная душа. Живет на черной лестнице, спит с негритянкой и читает Блейка перед сном. И ночи черные – не снится ничего.

Рассказывают, черный человек, который явился к Моцарту в тот черный понедельник (ну кто теперь возьмется отрицать?), был родственник его, возможно, прадед.

А черный рынок? А чернуха нашей жизни? А Чернобыль?.. Ну это, брат, ты чересчур, перехватил, такое не под силу человеку. Сам Черный этот морок заварил – всех очернителей высокий покровитель – козел и чемпион по шахматам, где все фигуры черные, все клетки черные – и некуда ходить.

ТУРУСЫ НА КОЛЕСАХ

Приехали турусы на колесах. Но мы этого, конечно, не заметили – замечать еще трудиться.

Соскочили турусы с колес, стали на ходули. Заходили турусы на ходулях – выше иного начальника ходят. Да мы головы так высоко не поднимаем, потому и не увидели.

Поломали турусы свои ходули, стали на лыжи и покатили – туда, где прошлогодний снег навалом лежит, мы о нем и думать забыли – не то что за ними следить, как там турусы за торосами в одних трусах – телеса на солнце – катаются.

Обиделись турусы – навострили лыжи в другую сторону, а там лето. Составили свои лыжи рядком, как елочки, скинули трусы – и в речку. Купаются турусы в речке Тарусе без трусов – русы глядят, суруты глядят, туртуры тоже любопытствуют, а нам ни к чему.

Стали турусы в трубы трубить, в тулумбасы бить:

– Мы, турусы, к вам прикатили!

– Какие же вы турусы? Где ваши колеса?

– Мы их на ходули обменяли.

– Где же ваши ходули?

– Мы их на лыжи поломали.

– Где ваши лыжи?

– Елочками составили, из них давно лес вырос.

– Идите в лес колеса покупать.

Пошли турусы в лес, колеса покупать. Торговались, по рукам били (больно), купили собаке пятую ногу, лысому купили гребешок (дешево), безрукому – гармонь, лишь колеса не купили – купилку потеряли.

Стали турусы плакать, горевать – горе веревочкой завивать. Такое веселье пошло: собака пляшет – пятой ногой машет, лысый бежит – гребешком причесывается, а безрукий на гармони «Яблочко» наяривает – огурцом закусывает.

Да не видим мы всего этого безобразия – и видеть не хотим!

В кухне у нас – холодильник, на тумбочке – будильник, в животе – напильник, в голове – рубильник, не включай – убьет.

Потеряли турусы колеса, мы и знать не хотим какие. Может быть, целый век на этих самых колесах катаемся, может быть, сами их и украли – смазали, покрасили и выбросили, все равно ничего не ведаем. Какие колеса? Какие колоссы? какие барбосы? какие колосья? Ни одного колоска в поле зрения, одни всемирные подозрения.

Стали у нас кол на голове тесать: обухом по макушке попадает, щепки в ушах застревают, в глаза опилки летят, на носу стружки повисли, а нам хоть бы хны.

Стали нас в капусту шинковать. Как запустили в машину, только ошметки летят да кочерыжки хрустят, крупной солью нас переложили – уминали, уминали в бочках, закрыли да гнетом придавили, а нам хоть бы что.

Ничего не ведаем, ничего и знать не хотим – какие это турусы, откуда явились, кто у них колеса реквизировал, куда их потом упрятали и на сколько – да и были ли все эти чудеса с электрификацией в собственном соку? Плюс-минус советская власть.

Сидим, как сычи на именинах, вокруг – одни пеньки и опенки, над нами одноглазые вороны летают (у нас ворон ворону давно глаз выклевал), головы сняли и по волосам плачем.

РЫБА

Приморский поселок плыл в желтом предвечерье.

Старушка, которая возилась в саду, зорко глянула на меня и выпустила большеголовую розовую рыбу.

Рыба поплыла, колеблясь неким лилово-розовым призраком над знойным шоссе…

Что-то подсказало мне: не оглядываться. Конечно, оглянулся – рыба стояла в воздухе в пяти-шести шагах.

Я затряс головой: рыба исчезла, старушка – нет, она зорко смотрела над кустами вянущих роз.

Я уверил себя, что почудилось, и пошел дальше в горку – обернулся: рыба следовала за мной, чуть поотстав.

Я быстро свернул за угол и притаился в кустах акации. Рыба важно проплыла мимо – я обрадовался. Рыба вернулась и рыскала, как собака, потерявшая след. Она была явно растеряна.

Мне стало жалко рыбу. Может быть, она долго томилась в голове у старушки – некое неосуществленное желание. И вот счастливый случай, или, может быть, пахло от меня особенно для нее привлекательно (бывает) – рыба вынырнула на свободу и овеществилась.

Я выступил из кустов, показался рыбе – не оглядываясь, пошел вниз по узкому проулку к своей калитке.

Дома я выпил чаю, рыбе дал, что у меня было – холодных котлет целую тарелку, все сожрала.

Ночью спал плохо, мешала рыба – то и дело тычется своими костистыми плавниками (или что там еще у нее) в плечо, царапает.

Утром бросил ей полбуханки – испугался – чуть по локоть руку не отхватила, с хрустом стала перемалывать сухой хлеб своей костяной броней.

Задумался я: чем буду кормить чужое желание? Своей плотью? И на что оно мне?

Было бы это желание юной девушки с едва наметившимися сосцами, а то старуха в блеклой кофте, загорелая, как солдат, – шея и кисти рук.

Решил я отвести рыбу обратно.

Не оглядываясь, я поднимался по извилистому проулку, был уверен: рыба следует за мной.

Вот и белая стена дома, розы за ребристым штакетником. Хозяйка, как и вчера, мутно смотрит на меня – сквозь.

Рыба подплыла к ней, обернулась своей тупой мордой. Теперь они обе – рыба и хозяйка – смотрят на меня. Да полноте, так ли уж стара и непривлекательна эта пожилая женщина?

Во мне поднималось что-то, не больно ломая мои ребра и сжимая внутренности – вдруг серо-серебристая длинная рыба выскочила из меня – и я ощутил себя пустым, как пакет.

Она вращала моими зеленоватыми глазами, во рту ее двигался мой язык – я узнал свой недостающий зуб, она что-то говорила – какие-то пустяки… Я чувствовал себя совсем сплющенным – без содержания, как консервная банка на трамвайном рельсе.

Хозяйкина рыба обрадовалась моей – карие с желтизной очи удивленно остановились, по извилистой губе скользнула улыбка. Обе рыбы как-то противоестественно прыгнули навстречу друг другу – и с яростью стали пожирать друг друга, давясь, обжигаясь, со свистом всасывая мозги и потроха.

Ни обо мне, ни о какой женщине – молодой или старой – уже не было и речи, мы просто могли не существовать.

КУКЛА

Купили Кукле куклу.

Обрадовалась Кукла, что куклу ей купили: большая, розовая – больше самой Куклы, больше ее мамы – та тоже розовая и большая, но не такая большая и розовая. Как же Кукле с куклой играть? – тяжелая, не поднимешь.

Вызвала мама по телефону подъемный кран. Приехал подъемный кран под окна – майна! – подняли куклу, поставили.

Поздоровалась с ней Кукла, показала кукле двор, песчаный откос за двором, где бездна начинается. Буквы М и Ж на соседнем доме. А подругу свою Катю показывать не стала – Катя в это время замуж выходила за Клоуна, а Куклу не позвала. Нашла за кого выходить! Ее Клоун все игрушки на соседней улице перепортил – и не мужчина вовсе.

Стала Кукла с куклой играть, будто кукла – ее дочка и не слушается, а она ее по розовой попке ремнем – ата-та, ата-та! Тогда кукла говорит: «Ах ты так!», села и съела девочку, прямо всю в себя запихала, с ногами.

Как село солнце, снова подъехал подъемный кран – вира! – уложил куклу спать. Уложила мама и Куклу на правый бочок (ту Куклу, которая была мамой и которую съела кукла-дочка, которую подъемный кран спать уложил).

Стала Кукла сны смотреть. Один посмотрела: неинтересно, на второй билеты купила, а смотреть не стала: повтор, только название другое, а третий – ничего. Смотрела, смотрела – дошло до самого интересного места, где голову рубят, отрубили голову, крови! – целый таз, как от свиньи – и ей несут: пожалуйста, это вашей куклы кровь. Страшно стало – проснулась: «Не хочу сны смотреть, хочу кошмары наяву».

А давно уже день стоит – просто ночь для удобства днем считать стали, все равно светло. Мама по улицам бегает – большая, розовая – и хлеба нет, то есть он есть – вот, в булочной продается, на полках белые булки и кирпичики черного лежат, а купишь – ничего в руках: ни белого, ни черного – ужас, настоящий кошмар наяву. А кукла стоит у стены, усмехается алыми губками.

«Вот ты какая! – схватила ее Кукла-хозяйка и стала трясти. – Мало того что свою мамочку съела. Отдавай хлеб в ладони. Не то вызову по телефону бульдозер, он тебе голову отрежет».

Стала кукла расти, расти. Как большая розовая башня телевидения стала. Полетели с башни булки и кирпичи – все бегут, ловят, радуются. А Кукла ловить не стала и своей маме строго-настрого запретила: нечего перед этой куклой-башней унижаться.

Тут несчастье случилось: упал кирпичик на симпатичного щенка, отдавил ему хвостик. Заскулил, заплакал щенок. Бросилась к нему Кукла, подхватила на руки: «Лучше бы мне тебя купили вместо этой вредной куклы, которая свою мамочку съела, которую подъемный кран спать уложил, которой во сне голову отрубили, которая сделала так, чтобы хлеба не стало, и которая теперь розовая башня, она нам всем хлеб дарит, а мы его брать не будем!»

И пошли они вместе: Кукла-девочка и щенок, не оборачиваясь.

Правда, после этого, говорят, щенка хулиганы утопили – вот беда-то, горе! – а Кукла тоже выросла, но это уже потом – после сказки. Выросла девочка, большая, розовая, мамочке своей на несчастье.

А телевизионная башня до сих пор стоит – некому ей голову отрезать. Где же такой выше неба бульдозер найдешь?

ПОДВИГ

Это еще в прошлую войну было. Или в позапрошлую. Лежали наши солдаты в окопе – или в чем там они еще лежали, защищали солдаты родину – или, может быть, чужую родину завоевывали – не знаю, но было, зашел между ними спор, кто какой подвиг может совершить.

Один уже бывалый солдат, бывало усмехнувшись в бывалые усы, сказал: «Была бы баба подходящая, я бы не один подвиг сейчас совершил».

Спорить с ним не стали, только молоденький такой с ясным взором солдат-подросток, какие бывают из деревенских, произнес: «Если на спор, я сейчас два языка возьму».

И пополз, а может, побежал, а может, запрыгал во тьму ночи, а может быть, в ясный день. Все тихо тогда на фронте было, слышно было, как кузнечики стрекочут, а может, цикады, а может, пулеметы вдали – все равно приятно…

Ждут, покуривают. Возвращается, однако.

«Где же твои языки?» – спрашивают.

«А вот», – говорит. И показывает: действительно, в солдатском зеленом котелке – два языка свежих да пара глаз, как яйца куриные.

«А зачем глаза?» – спрашивают.

«Языки нам про врага все расскажут, а глаза к нему дорогу покажут», – отвечает без запинки смекалистый солдатик.

«Молодец, совершил свой подвиг, – похвалил его наш лейтенант. – Тогда я сейчас тоже подвиг совершу, всех в атаку подниму».

Его на смех подняли: «Врешь, не поднимешь».

«А вот и подниму!» – азартный такой был.

И подвигнулся. Стал он, бедный, трудиться, солдат в атаку поднимать. А те не поднимаются – кто интересную книжку читает, кто газету на незнакомом языке просматривает (на фронте с чтивом трудно было, вот и читали что отберут у противника), а кто и вовсе письмо из дома читал-читал и не заметил, как там очутился – под одеялом, жена мягкая, горячая под боком. Кто же это будет из домашней постели прямо в атаку подниматься? «Да иди ты, – говорят, – лейтенант, сам куда-нибудь в атаку». Мягко говоря.

Рассердился наш герой. Выскочил из блиндажа или из казармы, или из хода сообщения – ну из чего-нибудь да выскочил. Кричит: «Держитесь, гады!» – и бросает в казарму, в блиндаж, в подвальный этаж или в темную яму – все равно куда – дымовую шашку, гранату или просто забористое татарское слово – и не успело это там разорваться, как весь взвод оттуда выскочил и построился. А того, который дома под периной лежал, прямо за тыщу километров пронесло и босого на снег шлепнуло. Сидит – ничего не понимает, в руках большую соленую рыбу держит, с собой прихватить успел.

Смотрит противник: рвануло в наших окопах. «Что же, – думает, – у них рвануло, а у нас – нет». Глядим, рвануло и у них.

Пошли у нас телефонные разговоры по всем проводам.

«Дайте огоньку!»

«Даем огоньку!»

Большую «козью ножку» наши артиллеристы свернули, в небо газетным раструбом уставили. Трещит наша махра, большими красными искрами стреляет.

Но и они тоже нам прикурить дали. Длинную сигарету «Мальборо» через колючие заграждения и ничейную полосу к нам протянули. А «Мальборо», известно, сильно дымит. Плохо нашим солдатам приходится – особенно некурящим. Кто винтовку выронил, на бруствер сел, откашляться не может. Кто в дыму бродит, как в тумане, командира ищет. А кто кайф ловит раскрытым ртом и глаза закрыл – все плывет и воронкой закручивается.

А лейтенанту – молоденький был – хуже всех. Затянуло его в затвор орудия и вытянуло через дуло вверх. Висит лейтенант над полем военных действий, как небо. Тут уж что хочешь делай, если ты небо. Подул он – дым развеялся. Приказал – солдаты в атаку пошли.

Сначала неохотно шли, потом приободрились – побежали. Потому что открыл противник огонь нешуточный. И навстречу ящики полетели. Здоровенные ящики и картонные коробки, только в небе свистят, попадет – сразу убьет. Ударится ящик об мерзлую землю – и разлетаются во все стороны шапки, дубленки, платья, костюмы, парфюмы, цветные зонтики, даже видеомагнитофоны. Всю землю усеяло, давай подбирай. И бутылки виски и банки пива валяются. Сначала боялись, а! была не была, схватил – не заминировано.

Взяли наши первую линию, вторую взяли, а третью брать не хотят.

– Возьмите!

– Не возьмем!

– Берите, если отдаем!

– Да не надо нам! Устали, объелись, обпились, трофеи некуда девать.

А они навязывают, насильно суют:

– И город наш самый главный возьмите.

Вот привязались! Нет, не отстанут, видно. Пришлось главный город брать, да в руках не удержали: слишком большой и тяжелый – все обратно отдали. Хорошо, что не уронили.

Так всегда у нас в истории. Все подвиги совершаем. Наберем, как на рынке, сгоряча, по дешевке, что набрали, не смотрим – а там одна ерунда, и не нужно это нам, лишнее – все назад отдавать приходится.

Но это, можно сказать, досужие рассуждения, а лейтенант подвиг совершил. И орден ему дали, а может, ордер на новую квартиру, что тоже неплохо для лейтенанта. Ветераны, правда, до сих пор обижаются: зачем в атаку поднял, книжку или газету там не дал дочитать – на непонятном языке, зато вроде детектива: до последней строки «кто убил» так и не догадаешься, а может, не убил – пошутил только.

Да, если бы люди так и воевали: «Чего лежишь? – да не убил я тебя, пошутил только». А тот не встает: руки-ноги от смеха скрючило и челюсть вбок вывернуло. «Ну и шутки у тебя, боцман…»

Кстати, многим может показаться неясным, почему боцман, то есть лейтенант, рыбу в блиндаж бросил? А может, и не бросил, а поймал. Так ведь у любого рыбака спросите – чем рыба больше, тем рыбалка удачнее.

ИВАН, РОДСТВА НЕ ПОМНЯЩИЙ

За городом Иваном кладбище было – старое Иваньково, куда ни посмотришь: памятники, кресты – все иваны лежат еще с довойны; за кладбищем речка Иванка – с детства иваны обоих полов голяком купались – холодная.

Жил Иван в поселке Ивантеевке, в самой середке добротных домов – вся родня кругом – иваны, в случае чего в обиду не дадут. Собак его все ваньками звали, котов – ванюшами, борова звали Иванушкой, знатный хряк.

Однажды и говорит Иван своей Ивановне:

– Хочу в хозяйство «опель-ивана» купить. Все иваны вокруг в «мерседесах» гоняют, одни мы безлошадные.

– Возьми Ивана-свояка с собой, – забеспокоилась Ивановна. – Ты же у меня, известно, Иванушка-дурачок. Ох, возьми Ивана-свояка, не пожалеешь!

– Обойдется, – сказал Иван. Упрям был, как все иваны.

А в городе Иване – на хазе, на малине, в грязи – не на виду золотой человек объявился – Большой Иван. А Большому Ивану большое плаванье полагается. Да и что говорить, крутые иваны были в банде. Взять Ивана на мушку, сесть в его новенький «Иван» и где-нибудь в подпольном гараже разыванить машину на мелкие иванчики было для них одно удовольствие.

Автобус, битком набитый иванами с Ивантеевки, шел, покачиваясь, по Ивановскому шоссе. Мимо мелькали провинциальные облезлые дома, новые пятиэтажки-неваляшки, храм Ивана Предтечи – под склад занятый. Грел Ивана бумажник в нагрудном кармане пиджака – сорок тысяч иванов до одного иванчика.

Перед театром имени Ивана Франко стоял памятник Ивану Грозному. По площади имени Ивана Тургенева ходили местные иваны и на памятник Ивану Грозному не смотрели. Здесь за углом и остановился автобус из Ивантеевки.

Здесь был центр. Кинотеатр, в котором вечно шла картина «Иван Иванович сердится», модный магазин «Иван-царевич», розовая вывеска ИВАН-ЧАЙ (чаю здесь, кстати, никогда не было) и центр по карате «Ванька-встанька».

Возле загса под черной с золотом вывеской ИВАН ДА МАРЬЯ стояла вереница такси. Мэр города Иванчук выдавал в этот день дочку – красавицу Ваню за грузина-студента Вано. Иваны-водители громко и неодобрительно переговаривались по этому случаю.

Иван Иванович – инспектор уголовного розыска – тоже переговаривался – в переговорное устройство. Переложил свой шестизарядный «иван» из кобуры в карман и сел в свой старенький «Иван-жигулян». Порядок.

Между тем Иван с бумажником на груди бродил среди людей и машин и посматривал на них – на машины. Над ним на кирпичной стенке радостно вещал плакат: ИВАН-ДУРАК СЧАСТЬЕ НАШЕЛ – и автомобильчик нарисован. Правильный плакат.

Тут к нему какой-то иван подкатился, низенький, лысоватый с золотым зубом, и затараторил:

– Привет, Иван. Что промышляешь – продаешь, покупаешь?

– Ишь разговорчивый, – подумал вслух Иван. – И откуда имя мое знает?

– Откуда знаю, там меня уже нет. Да меня самого Иваном кличут, – бойко ответил новый Иван.

– Не иначе ты моя родня, – решил Иван.

– Близкая, – подтвердил новый Иван. – Ты Иван, я Иван, надо выпить по сто грамм.

Это и решило дело. У нового Ивана карман оттопыривался, и выглядывала оттуда бутылка «Ивановской». Отправились иваны вместе в столовую на Ивановский спуск. А за ними уже следили.

Напротив кафе-столовой «ИВАН ПОДДУБНЫЙ» долго ждали иваны перехода. Свадьба ехала. Следом Иван Иванович – будто ни при чем – в своем «Иване-жигуляне» прошкандыбал. За углом затаился.

Вышел Иван из кафе-столовой совсем Иваном-дурачком: Ивановский спуск торчком, каланча-Иванча крючком, да и ноги собственные не слушаются – ваньку валяют. А новый Иван, за которого двух небитых иванов дают в базарный день, не отстает – уговаривает:

– Пойдем тут рядом к одному – Полтора Ивана зовут. У него бутылка есть.

Вошли в какой-то двор. Солнце жарит во всю ивановскую. Совсем Ивана развезло: рядом с ним Полтора Ивана… протягивает ему полтора стакана… полтора двора… в голове дыра…

Вдруг хватают Ивана, шарят, щекотно Ивану. Он и кочевряжится:

– Зачем вы, иваны, с меня колокола снимаете – с красной девушки?

Ну ему и дали соответственно: бом! бом! по кумполу. Только звон по храму пошел. Лег Иван и отключился от сознательной жизни. Все прозевал: как стрельба поднялась, как повязали иваны-мильтоны блатных иванов, как везли его в отделение.

Очнулся Иван на скамейке. Провели куда-то маленького лысенького.

– Большой Иван, – говорят, – Большой Иван, добро будет и вам.

Ничего Иван понять не может. В голове гудит, видно, с большого перепоя.

Стал Иван Иванович его спрашивать. Как зовут, сколько классов, где живет, где работает – ничего Иван не знает, видать, память отшибло. Ни национальности, ни воинского звания, ни сколько иванов в бумажнике было – ничего, как и не было. Не протокол, а сплошной прокол. А может, притворяется.

Вызвал Иван Иванович врача Иванукяна. Тот только спросил:

– В какой стране, друг, живешь?

Поморгал Иван на врача – и отвечает:

– Извини, друг, забыл.

Врач Иванукян официально заявил:

– Если он, в какой стране живет, забыл, его надо лечить.

– Для чего лечить?

– Чтобы вспомнил мать родную, вот для чего.

Стали Ивана лечить. Разными уколами, лекарствами и процедурами. Лежит на кровати Иван иваном, пустыми иванами глядит, слова «иван» не произносит.

Позвонил как-то Иван Иванович врачу Иванукяну:

– Ну как наш Иван?

– Иванезия, дорогой.

– Ну, хоть мать родную…

– Никакого родства не помнит.

– Так, может быть, его помнят? Предлагаю следственно-медицинский эксперимент.

Договорились. Выставили Ивана на площади для всеобщего узнавания. Глядит Иван: вокруг чужие ходят, незнакомые глазеют. И город какой-то чужой, может быть, зарубежный. Страшно стало. Заплакал Иван:

– Домой, – говорит, – хочу, в больницу.

Тут его Иван-свояк увидел и сразу узнал:

– Да это же наш Иван, пропавший! А мы думали, его инопланетяне забрали!

– Какие инопланетяне?

– Обыкновенные, – говорит. – Недавно ночью тарелка на Ивановских лугах села. Сам видел. Такие же иваны, как мы, только зеленые.

В общем, привезли Ивана домой. Думали, дома вспомнит. Ни своей Ивановны, ни кота Ванюши не узнает. Хрюкал, хрюкал ему на ухо боров Иванушка, все же повеселел Иван – улыбаться стал. Видимо, что-то его туманному уму все же представилось.

Про этот случай во всех газетах напечатали. Так нашего Ивана и прозвали: Иван, родства не помнящий. И прославился город Иван да и мэр Иванчук, что было ему кстати по многим причинам.

Ходит Иван по улицам, все иваны кругом озабоченные, а он улыбается, потому не знает, в какой стране живет и как его зовут.

Вечером взойдет над городом Иваном бледный круглый Иван-царевич, рано ложатся спать иваны – электричество экономят, совсем красиво становится. Спит Ивановская роща. Спит речка Иванка, лишь плеснет-блеснет кто-то спросонья, не иначе Иван-водяной. Спят кладбище Иваньково, поселок Ивантеевка. Спят заливные луга Ивановские. Только длинными, темными силуэтами проносятся многотонные «Иваны-КамАЗы» по Ивановскому шоссе куда-то туда, где вроде брезжит что-то, – из Ивана в Иван.

СОНИПРАСКУБИНИМАХИНИЯХА

МАРКЕР

Был такой художник Маркер, не Марке, не маркёр, а Маркер. Он не на холсте, не на картоне рисовал, прямо на людях свои картины писал. Чуть человек зазевается, он его и маркирует. Авангардист. На одном из соседнего дома пейзаж «Сосновый бор» так живо нарисовал, что никто его за человека больше не считает. Придет домой, жена то ягод, то грибов требует. А две девицы (в разное время) просто заблудились в нем, аукаются.

А на другой, на пожилой женщине, бурное море нарисовал. Просто невозможно с ней разговаривать, штормит. И сослуживцев постоянно укачивает. Вот что значит суперреализм. По всем углам конторы блюют.

Недавно Маркер свою выставку устроил. По залам картины ходят, на стенах пустые холсты висят. Большой успех. Но с угощением на вернисаже перестарался. Столько бутылок вина, виски, водки нарисовал, что все картины на карачках на улицу выползали. Скандал.

Правда, вся милиция-полиция была нарисована. Да и город вокруг – тоже.

ПУРУША

Ввинтился шуруп в чью-то голову. И стала голова понимать, шурупить, как говорится. Стала шурупить не в земном, а в божественном смысле.

Повернулся шуруп в голове на оборот – наоборот, и вышла Пуруша – Верховное Божество на санскрите.

– Зовите меня Пуруша, – сказала голова.

Люди кругом простые, доверчивые. Петруша так Петруша. Как сказала, так и звать будем.

Стала Пуруша людям Высшую Мудрость преподавать. Поза лотоса, поза ромашки, поза смятой бумажки.

Люди есть люди. Пока сидит в позе – все понимает. Побежал по своим делам – всю мудрость растерял. Разве что «Поза смятой бумажки» еще пригодится.

– Ты, – говорят, – Петруша, чему-нибудь насущному нас научи. А ненужному мы и сами научимся.

Вывинтила Пуруша шуруп из головы, показала ученикам.

– Вот, – говорит, – самое нужное, самое насущное. Развитие по спирали.

Обрадовались люди, всюду шурупы ввинчивают: во все замки, во все приборы, в головы – уж само собой. Развитие, да еще по спирали.

И детям развлечение: берут отвертку и шурупы вывинчивают. Сразу жизнь живей пошла. Одно поколение ввинчивает, другое вывинчивает. А в последнее время гвоздить стали. Гвоздят и гвоздят. Так проще. Только молодым потом гвозди клещами вытаскивать приходится.

А что же Пуруша? Разочаровалась голова в людях. В дикие леса удалилась, себя созерцать. А что в себе созерцать? Шуруп?

ХАМУР

Ехал стриженый затылок, Хмур-авторитет в «Мерседесе» большие деньги получать или выбивать, не знаю. По дороге встретили его киллеры в «Москвиче». Посыпались, веером полопались стекла. На ходу расстреляли в упор. Вывалился Хмур из машины на шоссе. Подбежали, смотрят, какой же это Хмур? Лежит на асфальте мертвая Мурха.

Похоронили Мурху пышно, с уважением, все равно вместе с дубовым гробом и горою роз в печке сожгли, до-тла.

Там, в мире теней, стал он античным богом. Хамур – бог секса. От бога любви Амура хамоватостью отличается, и затылок стриженый.

Только кажется мне, вижу я теперь этот затылок в кресле на ночных просмотрах и конкурсах красоты. Тоненькие девочки, однако грудки вперед и сисечки дрожат от нетерпения.

– Господин Хамур! Господин Рамух!

А он – античный бог – головы не повернет.

– У тебя, милая, муха на ляжке (апатично). Не подойдет.

ВИКА

Посеяли Вику. Уродилась Вика привязчивая, ласковая, цеплючая, и глаза – васильки.

Одна беда – не хочет Вика замуж. «Боюсь, обовьюсь, потом не отцепишь».

Пришел парень, рослый, голова – солома. Обвилась вокруг Вика тесно, все свои цветочки на соломе развесила.

А тут новость – повестка. В солдаты голову-солому забирают. Плачет Вика, выпускать не хочет: забреют лоб, всю солому – под машинку.

Рассердился парень. Расцепил все ее крючочки-коготочки. Надо, однако, идти чужую Родину защищать.

Ушел солдат. И пропал там на чужой Родине. Убили – в песок зарыли.

Послала Вика весточку-веточку свою на чужую Родину. Проросла веточка в пустыне. Почуял ее, зашевелился солдат. Из песка вылез, домой вернулся.

Правда, стали спать они ложиться, он свой череп отдельно на тумбочку кладет. Обвила Вика цветами-васильками голый череп. Плачет: «Ничего не жалко! Жалко голову-солому».

КРИКИ БОЛИ

Жили-были Крики Боли. Досаждали мне всю жизнь, особенно по вечерам их слышно.

Наконец я не выдержал:

– Замолчите, Крики Боли! Вы не даете мне спать! Я кусок из‐за вас проглотить не могу.

Устыдились, видно, Крики Боли. Сделалось так тихо, что стали слышны удары палок мучителей.

СКРЫНДЯ И ХМАРЬЯ-ЗМЕЯ

Скребется кто-то у Скрынди в животе. Муторно ему. Видно, когда спал в лопухах, рот открыл, кто-то и воспользовался – залез. А так Скрындя никого в себя не пускал. Не общежитие ведь, поселятся, шуметь будут, безобразия всяческие устраивать. Держал рот на замке обычно. А тут недоглядел.

– Выходи, – говорит Скрындя, – а то извергну.

Изнутри тонюсенький голосочек:

– Ты потом не пустишь.

– Погляжу на тебя, потом видно будет.

– Какой хитрый, я выйду, а ты – рот на замок.

– Все равно извергну, вылезай.

– Тут такие апартаменты, электричества, жалко, нет. Я с собой свечи захватила, всюду канделябры зажгла. Красиво.

– То-то в груди горячо. Туши свечи. Сейчас тебе свое животное электричество подключу.

– Ого! Как засверкало! Перламутром переливается!

– А ты думала! Это я снаружи такой невзрачный. Полюбовалась – и давай. Давай наверх.

– Жадина. Хоть бы пожить по-человечески… А?

– Вылезай.

– Не вылезу.

– Не заставляй применять силу, слышишь!

– Что я, дура, из такой красоты – да на ваш мерзкий свет, там трухлятина всюду лежит, тьфу!

– Выходи.

– Не выйду.

Напрягся Скрындя, напружинился. И пошла снизу сила – чрезвычайчики, много, все мускулистые, со скребками, с лопатами. Изнутри все наверх гонят, вычищают. Только взвизгнула гостья, выбросило ее наружу прямо в лопухи. Вот оно кто, Хмарья-змея оказалась.

– Полюбила я тебя, Скрындя, не гони.

– За что ж ты меня полюбила, Хмарья-змея?

– За что тебя все любят?

– За ум скренделем.

– А я тебя, Скрындя, за скромность, за скрытность, за скрышу над головой. Вообще за нутро твое, за душу.

– Вот и врешь, у меня души нет.

– Скрыта твоя душа в самом тайном уголке, в коробочке, ракушками украшенной.

– Не верю.

– Не веришь, Скрындя? Там еще ПРИВЕТ ИЗ КРЫМА на скрышке.

Стал Скрындя думать-вспоминать.

– Привет, говоришь? Из Крыма? Это я в Крыму… Это я прислал… Моя коробочка… тайна моя…

Заплакал Скрындя.

– Вот видишь, значит, ты не такой уж плохой. Значит, есть надежда.

– Есть надежда, говоришь?

– Буду я душу твою любить, буду изнутри по утрам протирать.

– Только не грязными пальцами.

– А у меня платочек с собой.

– Входи, Хмарья. Живи сколько хочешь.

И впустил.

ШМАРД

Намазался Шмард на кусок белого хлеба. Размечтался: «Сейчас меня съест кто-нибудь!»

Чувствует, схватила его чья-то рука. Алчный рот, сверкая двумя рядами зубов, приближается. Откусил, тьфу! Выплюнул: липкий, резиновый.

– Думал, это сало, а это Шмард!

Слез Шмард с белого хлеба, не берут едой на работу.

Устроился Шмард ночным сторожем на продуктовый склад. Пришел на смену, разлегся Шмард на диванчике. И снится ему праздничный стол, где он в виде особенной закуски присутствует.

Проснулся утром смену сдавать, а склад обчищен, все дочиста съели, лишь он один целый остался. Правда, надкус на нем есть, но, видимо, в зубах завяз.

Снова уволен Шмард, шлоняется бездомный, шмердит от него. Погибает, шморкается, шепчет: «Все болезни ко мне липнут…»

Однажды сошлись на площади голодные горластые рты. Один рот так ругался, брызгал слюной, что Шмард подумал: «Авось проскочу!» И бросился вперед в рычащую пропасть. Рот испугался. Скорее захлопнулся и замолчал. Залепил его собой Шмард, как замазка.

С той поры у Шмарда работа постоянная. Если митинг или стачка, пока полиция с толпой сражается, Шмард главного крикуна берет, опыт есть.

ПРИШЕСТВИЕ

Пришла в город Сонипраскубинимахинияха. Сама уже в центре, а хвост городские ворота еще минует. Растянулась по всем улицам.

– Куда это очередь?

– На биржу труда?

– Акции покупать?

– Давненько мы очередей не видели.

– Я не очередь, я сама по себе, – отвечает Сонипраскубинимахинияха.

В баню первым делом потянулась. В моечный зал долго входила. Уже голова ее вся вымытая, распаренная, на улицу выходит, а внутри еще раздеваются. Пространщики в панике по бане бегают. Сначала шаек не хватило, потом и воды не стало, вся кончилась. Вылез хвост из бани весь намыленный, ругается на чем свет.

Есть захотела Сонипраскубинимахинияха. По всем магазинам прошлась, все скупила и съела. Даже соль и спички.

– Война, что ли?

– Это все Сонипраскубинимахинияха.

– И откуда она взялась!

– Знаем, знаем, какая сонипраскубини… тьфу, не выговоришь!

Опустел город. Все жители по домам сидят, дуются. Скучно Сонипраскубинимахинияхе одной ползать.

Смотрит, а из переулка Барбузомоножринамамуния ползет. Обрадовались друг другу ужасно. Бросились навстречу, даже перепутались сначала: какая-то Сонибарбузопраскубинимамуния получилась.

Услышал правитель Ой гул и топот шагов. Увидел их в окна дворца. Испугался Ой, что – демонстрация, что – революция, что права человека, наконец. И послал на площадь войска и танки.

Мгновенно рассыпались Сонипраскубинимахинияха и Барбузомоножринамамуния по буковкам. И каждая буковка в механизм танка, в голову солдата закатилась. И все там испортила. Сломалась армия.

Совсем испугался Ой и убежал, может быть, в Америку. Жители, правда, этого не заметили. Как и всюду, они были заведены только на свое.

А С. и Б. собрались снова и пошли из города. Как им оставаться, где Тах, Бах, Трах – такие имена, все заведены, и все спешат, будто вот-вот завод кончится.

Растянулись Сонипраскубинимахинияха и Барбузомоножринамамуния по зеленым холмам, уходящим вдаль под голубым небом, подернутым дымкой. Идут с холма на холм, беседуют между собой. Только гул слышен, будто большая гроза уходит.

ЛИОНЕЛЬ В ОЧКАХ

Нашел дождевой червь осколок бутылочного стекла и приполз в Университет прямо в аудиторию.

– Что это, – спрашивают, – за длинный скользкий парень?

– Я Лионель в очках.

– Забавный! – смеются.

Однако профессору не понравилось.

– Что за глупый смех! Посторонних прошу покинуть аудиторию.

Не растерялся Лионель, рядом студентка яблоко перед собой выложила, он и заполз в яблоко соседки. «Пардон», – говорит. Всю лекцию внутри яблока просидел, науку грыз.

Так весь курс украдкой прослушал. У студентов всегда что-нибудь найдется: груша, апельсин или персики. Ученый стал, толстый – настоящий доцент.

Однажды так осмелел, что выполз на кафедру и стал рассказывать от Адама.

– Кто это? – спрашивают.

– Новый профессор, Лионель в очках.

– А что он читает? Какой курс?

– О кишечнополостном тракте червей и влиянии ядохимикатов на эволюцию.

Или дискуссию затеет на тему «ЗМЕИ – НАШИ ПРЕДКИ». Популярным стал, ректором выбрали. А что? Ректор как ректор: лысый и в очках. Обязательно у него румяное яблоко на столе.

Только смотрит ректор: в университетском саду непорядок, яблони обломаны, яблоки оборваны.

– Сейчас же мне садовника.

Догадались студенты в момент – это насчет яблок. Недовольство пошло, покатилось по коридорам, по корпусам.

Пришел садовник, долго в вестибюле ноги вытирал. Вошел в кабинет, а там за массивным столом ректор очками поблескивает. Сердится.

– Яблоки с веток не рвать, студентов из сада гнать.

Не сразу разглядел от смущения садовник, а тут ахнул. Выбежал из кабинета. Окружили его студенты.

– Ну что? Ну как? Будем протест насчет наших яблок подавать?

– Бастовать надо.

– Какой протест! Какая забастовка! – кричит садовник. – Когда у вас дождевой червь ректором! Что я, червяков не видел?

– Где червяк? Почему червяк?

Поднялись тут неразбериха, крик, бунт. Ворвались студенты в кабинет ректора. Испугался Лионель, свалился с кресла, пополз к окну. Хрустнуло стекло, раздавили Лионеля в суматохе стоптанной кроссовкой. И не заметили.

Наутро был назначен новый ректор, бывший проректор. Яблоки рвать студентам он разрешил. Должны же оставаться какие-то студенческие вольности.

ГУГА УПРУГИЙ

Гоняли Гугу головастики и пиявки по всему пруду, надоело это Гуге.

Выкатился из тины на бережок. По лужку покатился, мокрый след в траве, от детского визга подальше.

Лежит Гуга на солнышке, греется, свой полумохнатый животик почесывает. А рядом дачи правительственные. За заборами теннисные корты. Там – стук да стук, шлеп да шлеп.

Вылетел из‐за забора теннисный мячик и в пруд шлепнулся. Облепили его пиявки, запищали, на дно утянули. Выбежал из калитки немолодой человек в белых шортах, подхватил Гугу под животик, подбросил. И не успел тот опомниться, ракеткой назад через ограду послал.

Летает Гуга над правительственной сеткой туда-сюда, туда-сюда. «Играть не умеют, – думает, – фу-ты ну-ты, кроссовки «Адидас», мячи из банок сами выскакивают – одна видимость!» Тут кто-то дал свечу, и закатился Гуга в раздевалку.

Вышел из раздевалки Гуга в белой майке и шортах. Такой круглый, уверенный, все сразу подумали: новый тренер.

Прыгает новый тренер по площадке, всех учит, фору дает, усталости не знает.

Стараются неумехи, потеют, все равно не получается. Как ударит пожилой сановник – да не по мячу, по тренеру. И полетел Гуга высоко-высоко, в окно министерства влетел, в кабинет закатился.

А там все круглые – из кабинета в кабинет катаются, бумагами шелестят, дела важные решают, и никому невдомек, что все это – мячи теннисные. Дать бы им ракеткой под зад…

Теперь Гуга на правительственной даче отдыхает у бассейна в шезлонге, полумохнатый животик почесывает и вздыхает. Вспоминает, верно, как в тине пиявки и головастики по всему пруду его гоняли.

ЖУЖУКИНЫ ДЕТИ

Не из-под зеленого листочка Жужука вылез, из-под отросшего ногтя большого пальца ноги покойника, которого похоронили две недели тому назад. Просунулся Жужука в щель небрежно сколоченного гроба, протерся между комьями липкой глины, выбрался на поверхность. И стоит такой крепкий, цельный, будто сплошь хитином покрытый, низколобый, с выступающей вперед челюстью. Что хочешь перегрызет.

Устроился на первое время в ДОК пилорамой работать. Запускает справа бревна между челюстями, а слева они уже разрезанные на доски выскакивают. Только гора опилок растет, сперва до пояса, потом уж бригада лопатами отгребает.

Однако через некоторое время уволился. «В ушах звенит, не могу», – объявил он недоумевающему мастеру.

Причина была другая. Женился Жужука. Жена попалась красивая, тощая, злая, как шило, а теща просто пила зубастая. Пробовала она Жужуку поначалу пилить, да такой он твердый и гладкий оказался, все стальные коронки у нее изо рта повыскакивали. Тут уж сам Жужука за нее взялся, настрогал из нее табуреток. Из одной тещи целых три табуретки вышли.

Конечно, соседи внимание обратили. Куда старая женщина подевалась? Уехала. Куда уехала? Пришли из милиции. Два милиционера и следователь. Сидят на табуретках. Все трое такие весомые, теща под ними только поскрипывает. Ни с чем ушли.

Тут, времени не теряя, стали Жужука с женой пилить, строгать и сверлить. Жужука детей делает, а жена им глазки, носик, ротик и ушки просверливает. Целая армия получилась.

Подросли дети с той поры. И теперь куда ни посмотришь: на улице по двое, по трое квадратные с плоскими затылками, деревянными кулаками и одеты по-модному: пиджак – трапецией, брюки – мешком. В «Мерседесе» – такие же сидят. В ресторане они же гуляют. Из пистолетов друг в друга пуляют – всё жужукины дети. И не кровь из них течет, а морковный сок.

ЕВРАЗИЙ

Любил Евразий забраться на мачту какого-нибудь посольства и развеваться там на ветру.

– Это флаг какой страны? – спрашивали друг друга прохожие.

– Какой пестрый, такую не знаю, – говорил задумчиво кто-нибудь.

– Это Евразий, – мог сказать знаток, но помалкивал, потому что такой страны еще не было.

– Я – целый континент, – сам на себя удивлялся Евразий. Говорил он на стольких языках, что все не упомнишь. Так что лучше я буду передавать его речь по-русски, и от санскрита недалеко.

Долгую жизнь прожил Евразий. Был он молодой и старый, это как поглядеть. Полчища воинственных диких племен пересекали его от ступней до затылка. От монголов он только почесывался. Скачут, как блохи, гунны. Пустил их однажды погулять по своему сапогу, так они Рим разорили.

Там зудит, тут загноилось. Войны да мятежи. Надоело Евразию, ушел в степь, в высокие травы, подружился там тоже с бродягой. Замечательный был, большой, почти как Евразий, Велимир Хлебников – поэт. Бывало, идут по степи двое: Евразий и Велимир, стоило посмотреть. Но отпела Велимира степь.

Гумилева уважал, Льва. Ведь какой евразийский Лев! Днем на лесоповале за колючей проволокой, а ночью по окрестным холмам на свободе рыскает, лагерных псов своим рыканьем пугает.

Cахарову, ученому, симпатизировал. Видел он Евразия в полный рост, не как другие. Но умер Сахаров. Новые времена наступили. Новые что старые: объединяют, делят, будто коровью тушу. Мейл-арт, да и только. Шозо Шимамозо.

Плюнул на все и уехал в Крым загорать. Пошел купаться в море, тут его заново и открыли туристы из Киева. Насорили – бутылки, банки, пластик, сигареты, гады, о пупок гасили. Покричали – и уехали на моторке. Рассердился Евразий, перевернулся на живот, пукнул – поднялась такая волна вслед молодым дурням, моторку на камни выбросило.

– Эх, люди, люди, евразийцы! Никому больше не позволю себя открывать. Заберусь на Эйфелеву башню и буду там трепыхаться в виде флага сомнительной страны. Пусть парижане любуются.

ОЧЕНЬ КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ – 98

* * *

Морозно. Бродячим собакам не позавидуешь. На автобусной остановке на скамеечке смирно сидят закутанные бомжи, опухшие от мороза и водки, с котомками и пакетами. Сидят, жизнь пережидают.

* * *

Утреннее солнце в соснах напрожег белым слепит. Еловые ветки волнуются, снег подметают. Ломаная ветка горсточкой почернелых листьев туда же – весну ухватить хочет. С ночи снег осел, поноздревел, теперь в сухую крапинку – березы засыпали. Спасибо Пришвину, видеть научил.

ТЕНЬ ОСЯЗАНИЯ

(1999)

Апликации

МАРФА

Все мне кажется, где-то близко он разговаривает. Там в проулке за кустом жасмина. Еще солнце невысоко, а вышел он с первыми лучами, предположим, от Раменского. Утром и милиция не обращает внимания на странную толпу бородатых не то цыган, не то арабов в длинных серых одеждах. Милиционер, сам видел, вообще с индифферентным видом смотрел сквозь разговаривающих – на сельский магазин. Может, его крылечко и желтая старая вывеска СЕЛЬМАГ № 117 казалась ему более реальной, чем эта достойно идущая по сосновой аллее кучка неместных и непьяниц. Зато давние жители, особенно евреи, неважно живые или давно умершие, встречают их с радостью и настойчиво приглашают в дом. Учитель обычно принимает приглашения, приветливо улыбаясь, и легко идет даже к незнакомым. Не его ли я слышу, у дома моих соседей. Там еще две сестры, для которых ломал в юности охапками чужую сирень, Марфа и Мария.

Голос был доверительней и мягче, чем у отца или Лазаря, и ложился прямо в сердце. Мария слушала Его и, робея увидеть слишком светлое и спокойное лицо, смотрела вниз на ноги Учителя в тазу. Там оно тоже смутно отражалось в воде, когда Он наклонялся, и было как-то понятнее и ближе.

Мужские запыленные высокие золотистые ноги.

У Отца более грубые и толстые, поросшие черным волосом.

У Лазаря тоньше, но темнее и длиннее, целомудренные, юношеские.

У дяди Аарона более мускулистые и сильные, свирепые, она бы сказала. Марии всегда было немного стыдно смотреть на него, когда он пригонял овец. И появлялся в воротах, широко расставив ноги, лохматый с посохом в руке.

У меня, когда я был молод, были крепкие ноги и долго могли бежать. Никаких особенных рекордов я не ставил, даже когда подростком бегал во дворе школы стометровку. Я всегда с некоторой гордостью созерцал свои ноги – на пляже. И сейчас они почти не изменились. Просто одна нога теперь стала как деревяннная и плохо подчиняется приказам спинного мозга или кто там ими командует. Учитель, вероятно, мог бы меня исцелить сразу. Но я не знаю, где он ходит сейчас со своими Учениками.

Низкое солнце сквозь щель при полуоткинутом пологе косо било в медный таз, который звучал почти слышно.

Далее на медном дне очень ясно – небольшие ступни, не изуродованные римской обувью. Учитель и теперь пришел издалека, Он привык ходить босой, подошвы загрубели, потрескались, но мозолей не было. Суставы пальцев слегка покраснели. С видимым удовольствием Учитель пошевеливал ими в теплой воде. Длинные волосы девушки почти касались лодыжек.

Вдруг, уступая внезапному порыву, Мария отстранила холстинное жесткое полотенце, которое протягивала сестра Марфа. Она взяла и оттерла сухощавую ногу гостя своими тяжелыми, темными без блеска волосами быстро и насухо – сначала правую, потом левую.

Учитель благодарно опустил на ее голову свое благословение – руки. Мария порывисто схватила и поцеловала широкие кисти. Он не отнимал своих ладоней от ее губ. «Руки у Него тоже маленькие, не жесткие мозолистые крестьянина или раба – и не мягкие ладони ребэ. Сухие, крепкие, горячие – и пахнут полынью. Небольшие затвердения между указательным и большим пальцами, видимо, от молотка и рубанка».

У моего среднего брата Михаила тоже были небольшие руки, поросшие рыжим волосом. Он был боксером – мой брат. И одним ударом мог свалить любого грузчика. Помню его коричневые кожаные перчатки, висящие на шнурках на шишечке этажерки. Из этой этажерки книги просто вываливались – все по шахматам. Они принадлежали старшему брату Изе – Израилю. И руки у него были красивые, как у женщины. Теперь братьям моим даны новые руки и новое тело, сверкающее как из серебра.

Интересно, даны ли им новые половые органы? Они же не собираются продолжаться, рождая себе подобных младенцев. Или, как краник у самовара, чтобы чай наливать в раю – и для красоты.

Между ног, отметила Мария, туго наложенная и аккуратно завязанная темная повязка. У него все было, как у мужчины. Но почему-то не вызывало тайного любопытства. Стыдно было – смотреть ему в лицо: такое обнаженное, такой голый откровенный взгляд! У людей такого не бывает.

Марфа между тем несколько раз подходила к ним, будто за делом, молча стояла, не глядя на него, и отходила.

Я тоже неколько раз подходил, стоял и наблюдал их обоих. Спросить Его я бы не осмелился, да и о чем было спрашивать, если слышать я Его не мог.

Мой – знакомый, благообразный интеллигентного вида священник церкви Косьмы и Демьяна, отец Андрей – молодая вьющаяся борода – тоже подходил и слушал, но виден был неясно и временами пропадал совсем.

Стояла в стороне – в глубине жилища и Нина Михайловна, старушка сухая, как дерево, химик и неверующая, так что вряд ли она понимала, что слушает Его. Несмотря на то что недавно умерла и была кремирована в плоском сером крематории на Николо-Архангельском кладбище. Нового тела, видимо, так и не дали, но хотя бы спасибо сказала, старое в каптерке оставили. Или подобрали подходящее. Потому что нам живым выдали – заглянул в урну – кучку крупнозернистого пепла. Но Нина Михайловна по-прежнему ничего не понимала, как жила, так и умерла – неверующая.

Далее – сдержанно переговариваясь, целая семья: отец и мать и два брата, слитно и смутно темнея. Это была моя семья, брюнет из них один, Изя – старший. И у мамы, помню, черные брови, как нарисованные. Но с каждым годом моя семья становилась все черней и обобщенней. Ее можно было принять за семью Марии и Марфы, многие так и делали. Но при этом возникал вопрос: если один брат – Лазарь, то кто же второй? Или просто в Библии о нем не упоминается.

А сейчас Марфа была уже тут и, стараясь не побеспокоить Учителя, легко подхватила таз с водой и вынесла из барака во двор на солнце, которое было уже на излете, но все еще медлило над серыми холмами поселка. Хотела было выплеснуть в помойную яму. Но так вдруг захотелось пить! Мочи нет!

Марфа оглянулась, как виноватая, и выпила из таза всю воду. Все выше и выше запрокидывая голову. Всю до капли.

Поначалу вода была теплая, горькая и пахла полынью. Песок скрипел на зубах. Марфа сделала второй глоток. Вода определенно была сладка. Как козье молоко после вечерней дойки. Вода третьего глотка пьянила и туманила. Как вино, что пила однажды на свадьбе дяди. Оставалось в тазу совсем немного. Вода была холодна. Как из глубокого каменного колодца. И ломила зубы.

Неподалеку – во времени тоже – стоял голубой киоск. Несколько человек, не обращая внимания на Марфу и переговариваясь как переругиваясь, пили из больших кружек желтое пиво. Оно ясно отсвечивало и было больше похоже на лимонад или мочу.

Ниже погонщик поил лошадей из колоды. Теснились в лощине в сумерках коричнево-черным горячим пятном.

Далее над обрывом сидела за столом семья моего духовного Учителя, Евгения Леонидовича, на столе стояли чашки, заварочный чайник, хлеб, сахарница, бутылка водки РУССКАЯ. «Значит, приехал гость», – подумал я. Гости обычно и привозили спиртное. Хозяин читал стихи из рукописной книжки: синий картон разрисован золотыми узорами. В семье кого-то явно недоставало и кто-то виднелся лишний на венском стуле. Недоставало Валентины. «И верно, она еще жива», – подумал я. А лишний – боком ко мне – сидел я.

Оказывается, это я – гость, это я хотел пить, да так, что воссоединил в се6е и жажду Марфы, и тех, что пили пиво у киоска, и фыркающих в колоду лошадей на исходе дня. А теперь сел вместе с моей второй семьей Кропивницких пить вечерний чай на террасе Волошинского дома – в Коктебеле – на второй моей родине. Вдали высоко лиловело, над столом свисал с неба оранжевый абажур, просвечивающий в лучах запада.

Марфа утолила жажду, и все в ней сразу улеглось, успокоилось. Будто совершив постыдный поступок рядом с жилищем, это строго-настрого запретил еще Моисей, быстро отошла к стене из белого камня.

Ворота были отворены настежь. Чувствуя себя нечистой, Марфа блаженно зажмурилась на солнце, которое стекало на апельсиновую рощу, которую посадили после последней войны с арабами – на той стороне. Из дома пахло чесноком и горькими травами. Похлебка из козлятины в котелке нетерпеливо клокотала и звала хозяйку. Марфе захотелось, чтобы Он никуда не уходил, главное, чтобы день не кончался.

И желание Марфы исполнилось. Для каждого из живущих. Для тебя – моего Учителя из Райцентра, где березовая роща темнеет над Долгими прудами. Все мы так близко друг от друга – во времени и пространстве. На расстоянии оклика. И наш день бесконечно близится к закату.

КАРТИНЫ И ФОТОГРАФИИ

О ком еще думать, тем более – день рождения, и книга его стихов, одно из первых изданий – красно-черный Лисицкий, середина двадцатых, лежит на столе целую неделю.

И вчера о нем думал, на дачу которого – еще не сошел снег – я приехал, на повороте снегу было так много – глядя, как буксует, утопив свои колеса в снегу и песке предыдущая машина, я отпустил такси и пошел по переулку пешком.

Я прогулялся пешком вдоль штакетника, по привычке разглядывая первую в ряду – с виду она казалась нежилой, даже стекла мертво поблескивали.

Там березы хлыстами и сосны… Теперешний был в отъезде. Березы над крышей и сосны…

Из трубы шел дым. Видимо, там затопили камин.

Не случайно поселился здесь тот, кто владел ею теперь. Мысленно увидел. На втором этаже мастерская. Обширный стол, всюду разбросаны наброски, рисунки, черновики стихов, нацарапанные крупным корявым почерком. В дальнем углу холсты и картоны, составленные стоймя.

Из каминной трубы не шел дым, странно. Нет, подумал я, хозяин не может быть в отъезде, разве что случайно…

Вот он – в расстегнутой шубе стоит на крыльце и, театрально подняв руку, приветствует меня.

(Фотография пожелтелая, наклеенная на серый картон.) Весенний день. Возле террасы с темными стеклышками стоят – молодой Маяковский, серьезный, в дурацком цилиндре – даже набекрень, и тоненькая Ахматова, в белом, длинная нитка бус до пояса, смотрит снизу вверх на него, как на великана. Они разговаривают. Все фотографии обычно говорят. Но эти как бы поддразнивают друг друга.

– Что же Вы, Анна Андреевна, все – стишки, не надоело?

– Не хамите, Владимир Владимирович. Уверяю Вас, не умеете Вы, не идет Вам это фанфаронство, и Ваш идиотский цилиндр снимите. Не стесняйтесь быть поэтом.

– Вы – красивая. Хотите наизусть – всю вашу «Белую стаю»?

– Верю. А знаете, что напишут? Маяковский и Ахматова недолюбливали друг друга и не встречались.

Я уже подходил к соседней калитке, на которой была фанерная табличка: МУЗЕЙ. Буквы были нарисованы выпукло, как объемные. Я попробовал букву М. Оказалось, действительно, – деревянная буква кубиком. Я хотел ухватить и оторвать от фанеры следующую. Но буква У была нарисована. Тьфу! Обманщики.

Несколько иномарок стояли в глубине возле дома, не говоря о двух машинах у калитки. Может быть, тоже: эти настоящие, а там нарисованные, – почему-то подумалось мне. Наверно, потому что черные машины были одинаковые для меня, как буквы. «Приехали», – хотя кто приехал, я не знал.

Во дворе под соснами курили несколько во фраках и черных платьях – музыканты. Музыканты во черных фраках на заснеженном дворе сразу привлекали взгляд. Дальше в белом сумеречном под соснами следующая кучка – несколько в черных фраках курили. Наверно, тоже – ближе ко мне настоящие, а дальше под соснами – нарисованные, как и сосны, впрочем. Почему бы нет? Бессмысленно? Видел я такие обманки на зданиях Парижа. Музыканты в черном перекуривали на сумеречном снегу возле дома. Сразу приблизилось. Они шевелились, поднимались руки – эти были настоящие.

Меня догоняла распахнутая шуба. Это была курчавая живопись. Нет, настоящая курчавая догоняла меня от калитки. Распахнутая окликнула меня – в дом мы вошли вместе: шуба и дубленка.

Еще на улице я случайно прикоснулся к закурчавившемуся рукаву шубы. Но вместо енота моя ладонь ощутила плотную фотографическую бумагу. Я не поверил себе.

В доме нас ждали. Из внутренних комнат доносились звуки фортепьяно и женское пение.

Голос был свежий и профессиональный, он обладал той деревенской сочностью и глубиной, которая – мы протиснулись между публикой и вошли в комнатку, половину занимало раскрытое фортепьяно – обнимает, и целует, и сразу входит с тобой в такие близкие отношения, как будто ты родился в соседней крытой соломой хате. Украинский голос. Ощутимый. Голос можно было пощупать: такой упругий удав на темном сеновале – движения и броски внезапные и грозные.

Зато вокруг висевшие на стенах картины и эскизы казались более настоящие, чем все кругом.

Этюд (картон, темпера). Кудрявая головка: полуребенок, полудевушка, написан как-то по-ученически, но живой до невероятия. Кажется, от неумелости такой живой, хотя написан, видно, что в начале века: гимназический стоячий воротничок чуть намечен. Видно, кроме общей готовности к лучшему и детских преходящих огорчений, ничего нет в этих широко раскрытых глазах, в этой кудрявой головке.

Случайно уцелевший эскиз.

Как я и думал, певица была в черном. Певица была в черном низко открытом платье. Она стояла у фортепьяно, за которым, опустив руки на клавиши, сидел лысый аккомпаниатор, и все в ней еще звучало.

Я, стараясь не привлекать к себе внимания, протиснулся сзади и быстро провел ладонью сверху вниз по ее спине. Так и знал. Вместо теплого смуглого тела и плотно натянутого шелка под рукой проехала глянцевая фотобумага.

Поэт в распахнутой шубе подошел к окну и попытался распахнуть раму, медные запоры не повиновались. Импровизируя, поэт распахнул форточку и прокричал приветствие публике снаружи. Оттуда прокричали в ответ.

Поэт сосредоточился и совсем другой, эстрадный, стал выкрикивать свои стихи в раскрытую форточку.

Что там слышали стоящие на снегу между сосен! В Америке они бы слушали, не вылезая из своих автомобилей, лишь опустив стекла. Что там слышали из форточки! Они были заранее, они были заранее в восторге (между сосен в сумраке маячило отражение зеленой лампы). Заранее были, стоя на холоде возле дачи, где некогда жил и писал, некоторые только что выскочив из его романа (вчера вечером из-под лампы), растерянно стояли под соснами. А поэт, распустив губы, все кричал в форточку и не мог докричаться.

Его стихи казались объемными и большими. Невнятными кусками стихи располагались по комнатам, сжимаясь в трубку, проскакивали сквозь форточку наружу, и там между сосен разворачивались и повисали бумажными облаками.

Я прикоснулся к одному куску, застрявшему в дверях. Стих сжался туалетной бумагой, с пальцев закапало на паркетный до бела вымытый пол. Странно, но ничего в руке не осталось.

Набросок (бумага, уголь): На углу 6 авеню и 42 улицы стоит поэт в платке с огурцами, повязанном на голую шею. Светлый пиджак был широко распахнут. Поэт не то улыбается, не то гримасничает, не одобряя длинный, как траурный поезд, кадиллак, проезжающий сзади по 42‐й.

Сам рисунок в духе умеренного кубизма.

Не замечая моих пассов и вряд ли учитывая меня самого, в комнате вокруг располагались престарелые поклонницы поэта. За широкой спиной шубы, как на старинной сцене, на привилегированных стульях и табуретках, созерцая поэта со спины, сидели сухонькие древние интеллигентки. Панбархат и стеклярус. Белые глаза, выцветший ситчик. Вечные девушки. Которые знали, которые приходили, которые повторялись, некоторые притворялись. Но повторяясь, притворяясь, они черпали для себя особую сладость в близости к своему кумиру. Не так уж много места занимали они в жизни гения – походы по грибы, пасхальная суета на кухне, местная библиотека – даже толстуха в пенсне и то умудрялась сидеть на стуле одной половинкой зада, обтянутого праздничным крепдешином. Остальные стулья были совсем пустые. Одна видимость, что старушки, зеленый стеклярус, а проведешь рукой… Так я и сделал. Отодвинувшись, я подумал, на местном кладбище, если приглядеться к пожелтелым фарфоровом фото на плитах возле его памятника, многих увидишь и узнаешь.

Натюрморт (холст, масло). На фоне окна на дачном некрашеном столе почти посередине – глиняная крынка, из которой выходит горой и торчит со все стороны роскошный букет полевых цветов. И хотя написан весь очень импрессионистично мазочками, все лютики и колокольчики видны – каждый в отдельности. А за окном в высокой траве – те же лютики и колокольчики, только на воле. И что-то есть в сюжете картины, что забыть невозможно. Не видел я такого прежде.

Поэт тоже существовал в двух ипостасях. Один в распахнутой шубе кричал в форточку и все старался докричаться до себя, который стоял снаружи возле черно-лаковых машин, тоже в шубе нараспашку. И слушал довольно иронично. Потому что был молод. А тот уже обрюзг, стареющий тенор. Поэт пытался докричаться до себя – там на улице и досадовал: «Весь мир меня слышит, а не умею! Сам себя не слышу».

Я хотел схватить его за рукав шубы: хватит! напрасно! не надо! Но пальцы мои опять разъехались на фотографической блестящей плоскости.

Рисунки и наброски в одной рамке (карандаш, бумага верже). Два солдата времен первой мировой отдыхают, видимо, беседуя, ружья мирно лежат рядом. Угловато-кубическое лицо совсем юного прежнего хозяина дачи, уродливо-красивое, крупные губы, тяжелый и гордый подбородок, как у лошади. Ниже – виньетка в стиле модерн-арт).

БЕЛЬЕ НА СТАРОМ ДВОРЕ

На крыше от чердачного окна до антенны протянуты бельевые веревки. И между домами – от балкона к балкону. Везде развешаны простыни, пододеяльники, вообще – постельное белье, кальсоны, майки. И снова – постельное белье, кальсоны, майки, сорочки, рубашки. И опять ближе к земле – голубые призрачно кальсоны, оранжевые майки, которые кажутся черными, рубашки в полоску и просто белое – нежно светится под луной.

Как тогда ночью на юге. Или это были белые поля душистого табака – вплоть до здания военного санатория. На мне была новая с лавсаном рубашка. И прикасаясь, стеклянная ткань царапала мою свежезагоревшую спину – лопатки. Грудь тоже, я знаю, покраснела, и все начинало саднить и болеть. Я лихорадочно ждал. Сейчас появится, сейчас. Всего было слишком много: южного солнца в упор, гремящего моря, кислого вина в квасных кружках, всякого, в основном, приезжего народа, оглушенного всем этим, но женщина была одна. От ее волнистых волос пахло так, что все душистые табаки и даже зеркальная луна меркла. Она давно пришла. Я обнимал ее, где и не мечтал. Все было нежное, как сливочное масло. Она коротко и негромко вскрикивала, видимо, днем тоже обгорела. И чайки с берега ей отвечали. Очень мешала грубая мешкообразная юбка, белые трусики не очень мешали, и руки мои, руки ее в этой любовной борьбе двух спрутов давно праздновали свое торжество. А я все еще ждал ее. Посматривал на отцовские медно-золотые часы. Решил, что она у ворот, и было направился туда. К поблескивающему морю. Нет, она была со мной – подо мной на боку, сверху осыпались на нас светящиеся лепестки шиповника, и явно опаздывала. Так и не пришла.

Обои: на темно-коричневом фоне декоративные золотые ветви круглятся и раздваиваются, заканчиваясь золотыми бутонами.

Белье треплет ветер. Не знаю, сохнет ли белье под луной, но, кажется выпуклости и впадины, проступающие на нем, рисуют человеческие фигуры.

Темное девичье лицо с белыми впадинами глаз обозначилось. Острые груди и плоский животик. Длинные лядвия, колени. Темный пропечаток лица вглядывается в ночь.

А внизу на дворе под балконом обвисшей простыней, напоминающей человека в плаще, обозначился ты.

Еще одно темное – длиннее – женское проявилось Туринской плащаницей. Повернулось к тебе, смотрит большими белыми. Простыня, халат, сорочка, пододеяльник, наволочка, босые ноги…

Смотрю на твои босые загорелые – ты протянула их по песку к морю. Между тем на ногах белые босоножки, чтобы не мочить обувь, поспешно сдергиваешь их и ставишь на песок повыше. Мы с тобой в краю непуганых нудистов. Хотя однажды на катере приехала местная милиция и всех увезли на материк, чтобы там всех прилично одеть и с каждого взять штраф. Но тем и ограничились. И теперь то там, то тут сквозь высокую траву и кусты репейников просвечивает нагота, обычно, семейная. Нет, хотя бы босоножки скинуть надо, дать отдых ногам. Ты ставишь свои синие пластиковые рядом со своими белыми. И разминаешь пальцы ног, купая их в песке.

Я тебя зову купаться, но ты хочешь еще полежать. Укладываешь меня рядом на свою голую руку. Голова моя находится низко, и мне видны твои аккуратные ножки – одна на другой – в летних легких ботиночках. Скорей долой! Я встаю на колени, быстро расшнуровываю каждый, что мне дает право поцеловать твои ступни. Ты облегченно вытягиваешься на песке. Я приникаю к тебе во всю длину твоего тела. Желание толчками через бедро, предплечье, плечо – от меня к тебе, от меня к тебе… Но вокруг нудисты! Хотя к чертовой матери нудистов! «Погоди», – говоришь ты и снимаешь с ног тапочки. Ты не спеша ставишь их на песок – выше головы, там уже стоят три пары. Ты протягиваешь мне руки, закидываешь их за меня далеко-далеко за край моря. Там на скалистый длинный мыс Хамелеон, который краснеет от нашей смелости, хотя мы не нудисты – на мне плавки и ты в купальнике. Да, забыл сказать, это было смешно, как ты подняла вверх свои высокие стройные в красных туфельках. Пиратская шхуна – на зависть всем нудистам! Мне было, правда, не до того. Но глаза внизу смеялись – и я оглянулся.

Обои: на светл-оголубом фоне разбросаны мелкие анютины глазки и цветной горошек.

Быстро перешурудив ряд простынь, что-то проскочило по веревке между домами, ринулось к антенне. Противно завопило влюбленным котом. Из-под края пододеяльника – четыре босые ноги затанцевали на рифленом железе.

Там, где встретились облики, возникает и расцветает бледной орхидеей кипение простынь и пододеяльников. Так сплелись и бурлят под покровом волнующихся простынь, будто и впрямь надеются зачать маленького призрака постельного белья.

Постепенно висящее на веревке балаганным занавесом успокаивается. И становится видно: пододеяльник, нежно лунные кальсоны, красная майка, стекающая вниз, майка желтком, наволочка… Темные лица разглаживаются, исчезают.

Заметнее присутствие жильцов, плотские, обыденные, спят за стеклами. Спят за стенами. Но даже сны их, витая во дворе, все утяжеляют и делают конкретным. Наволочка, наволочка, рубашка в полоску, простыня с дыркой, и эта цветная посеклась, старое ветхое постельное белье с их кроватей.

Только кошки противно вопят на крыше.

Господи, это кричишь ты. Злобно ощерясь от нетерпения, ты срываешь с себя рубашку, пуговицы лифчика не хотят расстегиваться – и я тебе плохой помощник. Выскочили твои налитые, сейчас они растекаются, кажутся огромными – соски выросли, смотрят наивно коричневыми детскими сосками. Как все это там умещалось и ты ходила на службу, по коридору в буфет? И теперь они развалились в стороны, как половинки разрезанной дыни, уступая моей груди. Ты так кричала. Нудисты, вероятно, сошлись сюда и стоят над нами, созерцают. Поднимаю голову: зорко смотрят. Что это? Небо. Что-то проскользнуло между нами – серебряная змейка. Одним движением ты снимаешь цепочку – и она скользит, исчезая, в песок.

Все мешало. Свисало, ерзало, терло. Хотелось скинуть все. Если бы это было возможно, я бы сдернул с тебя длинные прямые волосы, ногти с ног, отодрал от лица широко развернутые губы, вынул хребет изнутри, сам все отдал, – и так единым мясистым комком мы бы катались и выли от наслаждения и боли.

Обои: кремовые почти белые, рифленые полосами вдоль, с голубоватым оттенком. Если приглядеться, то замечается некая отпечатанная рябь – узоры сверху вниз в виде декоративных еловых лап.

Ночь бледнеет, задувает холодный ветер. И будто ледяной трепет сладострастия проходит по висящему белью. Становятся заметнее, что белье старое рваное – и пятна не отстирались. Или оно так и сохнет, намоченное в корыте и не стиранное.

Длинный в цветочек обвис, внизу обозначилось пузо, беременный пеньюар. Рваная полосатая рубашка с плеча здоровяка и пьяницы вздулась мышцами. Байковый халат сгорбился на двух прищепках старушонкой. Эти репетируют в пять часов утра. А те, за кирпичной стеной?

Становится слышно скрип и хруст. Перед тем как прозвенят будильники, там в кроватях ворочаются толстые, костистые, седые, со сбившимися за ночь волосами растекающесягрудые, ноги с икрами – деревянные балясины дач и ножки дачных фортепьяно, корабельнобедрые, непомернообъемнозадые, еще не пробудившиеся, лезут друг на друга – ящер на корову – краковские колбасы утопают в жестких половых щетках.

Мы выползли из моря и, остывая, все в блестящих каплях, лежим игральной картой – головы в разные стороны. Я трогаю тебя, а ты – меня. Вспыхивают огненные круги перед глазами – и медленно угасают, хочется пить. Игральная карта: дама – валет, если бы была такая, чувствует себя отброшенной в сторону, отыгранной. Над нами сидят большие игроки: ОН и ОНА. Все это время они играли нами, они созерцали, как эта странная карта корчится на песке. И получали высокое удовольствие, и оба были в выигрыше, незримые нами. Мы задыхались от пожирающего нас желания, нудисты наслаждались своей разумной свободой, а это они, любопытствуя, переворачивали нас на спину и шевелили прутиком, как насекомых.

Обои: старые с желтыми квадратами – следами когда-то висевших картин, с рыжими следами гвоздей и клопов, кое-где полуотодранные, вздувшиеся, почти потерявшие свой цвет и узор. В темных точечках. Сразу не скажешь, но и потом – тоже не скажешь.

Тебе скучно заглядывать в эти слепые полузеркальные окна. Хотя в одном – поднялась и приблизилась непомерно длинная фигурка ребенка в ночной рубашке.

Девочка глядит, как в четком предутреннем свете ты разворачиваешь, раскрываешь, как обертку, свои белые завитки до пустой полутьмы, которую тоже разворачиваешь и разворачиваешь – и единым порывом ветра уносишься прочь.

И твои воспоминания тоже летят в светлеющуюся и все более обозначающую се6я пустоту. —

Вместе с ошметками обоев.

ДВЕ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

Если бы я был дежурным прозектором в морге и одновременно – трупом, лежащим на цинковом ложе, то обязательно бы стал третьим: их неслышным диалогом. Посудите сами, невозможно же молчать всю ночь, когда оловянная луна пытается заглянуть в узкие матовые окна, будто затянутые бельмом.

«Я не люблю всех», – думает дежурный, расписываясь в журнале под своей фамилией.

«Я ко всем равнодушен», – мог бы сказать труп, но молчит.

«Я люблю себя», – дежурный думает о медсестре. О ее широких – шире, чем она сама, – ляжках. Но сегодня она не дежурит.

«Я себя отрицаю». – Взгляд несколько сверху и со стороны. С трудом узнать, так заострен, и видно, что выпотрошен.

«Я люблю пить разные сладкие и кислые напитки, горькую водку и есть вкусные и разные продукты и блюда.

Если голоден, ем и невкусное, которое на это время становится вкусным. Если очень голоден, ем все подряд», – дежурный развернул бутерброд с колбасой и ест, громко чавкая от удовольствия. Покойников давно перестал стесняться. Пусть завидуют.

«Люблю извергать из себя желтые струи и коричневые колбаски с отвратительным запахом, то, во что превратились сладкие напитки, еда и соусы в моем еще живом организме. Есть и пить сейчас мне отвратительно», – что-то попискивает в этом не вовсе мертвом теле, может быть, подколенная жилка. Недаром покойников боятся.

«Я люблю обнимать, целовать и осязать своей кожей, всем, что я есть, даже нёбом, гортанью и мыслями женщину, с которой мне хочется делать это», – дежурный опрокинул стопку спирта, и ему опять захотелось широких ляжек.

«Я любил только извержение своего семени в нее, когда я уничтожался почти физически. Я мертв, а семя мое еще некоторое время будет живо», – старая фельдшерица, несколько раз поглядывая на пригожих, совсем еще свежих, недавно сбитых машиной или зарезанных, не раз думала: если лечь, снять трусики и прижаться, может быть, взять его в руки и вставить. Может быть, член еще не понял, что хозяин мертв. Но мгновенно гнала эту мысль из своего иссыхающего мозга.

Я люблю топтать землю, любоваться на всякие красивые пейзажи, забираться на холмы и горы и смотреть оттуда на синее море в белых барашках, которое круглится куполом. Я люблю полевые и лесные цветы и маленьких быстрых насекомых, кроме комаров. (С точки зрения Жизни.)

(С точки зрения Смерти.) Лесные пожары люблю, когда пылают сосны всем скопом и огонь бежит двумя путями: поверху, пожирая листву и хвою, и понизу – по кустарнику и траве. И никогда не угадаешь, когда пламя перескочет сверху вниз или наоборот. Городской человек, люблю смотреть в ночи, когда горит какое-нибудь здание – и в низких тучах пожар отражается жуткими завитыми пламенами.

Люблю поспать и хорошенько выспаться, чтоб голова не болела. (С точки зрения Жизни.)

(С точки зрения Смерти.) Хорошо бы спать вечно.

Терпеть не могу болеть и умирать. И когда я понимаю, что начинаю уплывать во тьму и беспамятство, изо всех сил сопротивляюсь этому. Температура у меня поднимается. Мне дурно, больно, но домашние и врачи сходятся к моему ложу, мы все вместе держим оборону – и я счастлив. (С точки зрения Жизни.)

(С точки зрения Смерти.) Умирать – это благо. Главное успокоиться и отдаться течению, а оно несет все быстрее и быстрее – под уклон. И не заметишь, как проскочил эту границу, теперь уже не повернуть, не вернуться – и все из тебя улетает…

Ты будешь жить вечно, никогда не умрешь. Сколько времени у тебя в запасе, даже завтрашнее утро, кажется, никогда не настанет. Надо еще ночь прожить. (С точки зрения Жизни, конечно.)

Едва родился, уже умираешь. Незаметно времени не стало. Совсем не стало. (С точки зрения Смерти, естественно.)

С точки зрения Жизни, Смерть – это опустевшее здание, а сколько там всего было! Как все это кипело и праздновало!

С точки зрения Смерти, Смерть – это свобода.

Жизнь и Смерть постоянно борются друг с другом. С переменным успехом.

Потому что, если бы победила Жизнь, вселенная раздулась бы от бесконечного изобилия и лопнула.

А если бы победила Смерть, все бы в космосе замерло, остановилось – и Бога не стало.

Потому-то Всевышний и запустил эту машину: Жизнь и Смерть, тьма и свет, время и вечность.

<РАЗРОЗНЕННОЕ>[18]

ОЛИГОФРЕН

Нас десять избранных на фабрике. Клею на спичечные коробки яркие наклейки. Как солнечный день каждая. Вон сколько у меня солнечных дач! Наклеиваю их на небо косо, криво, наоборот. Развлекаюсь.

Ругается. Большой. Небо маленькое и квадратное. А он пятиконечный – больше неба.

Короба – гроба, братские могилы. Мы уложены в ряд так тесно, что невозможно пошевелиться. Лежим прямые, совершенно одеревенелые, голова к голове. Время от времени толстые пальцы выдвигают фанерный ящик и стараются нас ухватить. Мы хотели бы уклониться, выпрыгнуть, рассыпаться по полу, но толстые пальцы – попался, схватили тебя, держат крепко.

Ах, загорелась головка, загорелась! Извивается длинное туловище от боли, скорчился черный труп спички.

И так каждый день. Придешь на фабрику, прямой, веселый, четырехгранный, а тебя целый день зажигают и выбрасывают, зажигают и выбрасывают. Домой вернешься – лица нет, усталый, почернелый, говорить ни с кем не хочется.

Лично я сразу – на кухню. Скину с себя куртку и прыг на кухонный стол. Ни горячего, ни чая – ничего не хочу. И плиту не зажигайте. И греметь мной не надо. Не надо давать спички детям. Спать хочу.

НЕПРАВИЛЬНЫЕ ИГРЫ

– Арестовали. Это какая-то ошибка.

Одним краем сознания и зрения он видел, мужские и мальчишеские затылки, склонившиеся над картой – игрой, разложенной на желтой клеенке стола. Перед каждым – стопка розовых и синих «денег». Вверху голая лампочка на проводе.

– Давай, давай!

Другим краем – он видел полицейский участок (как в кинофильмах). Избитого, его волокли мимо столов, по коридору, железная дверь захлопнулась за ним. Все, попался. Вверху на проводе голая лампочка.

…и все это фильм. Неправильные игры.

ДУХ РОТВЕЙЛЕРА

Памяти Игоря Холина

Хозяин – высокий даже в старости – такой тощий, высохшее дерево. Рядом – добродушный черный ротвейлер. Квартирка тесновата, думаю, скорее гладкошерстной таксе по размеру.

Прошли годы. Со временем хозяин стал еще суше и костистей, как-то деформировался, говорит, щитовидка. Собака умерла, но не для меня. Дверь мне по-прежнему открывает постаревший друг, тут же за ним возникает призрак собаки – темная масса. Призрак рвется поприветствовать гостя, но хозяин привычно удерживает его за ошейник. В коридоре кашляет призрачный чуть слышный лай.

Мы оба произносим слова приветствия, улыбаемся друг другу. Но, судя по тому, как мой старый друг ведет себя: шлепком толкает полузримый намек на место (коврик всё тот же), обходит его в передней (я тоже делаю это), смотрит, как тот прыгает на диван и укладывается там – морду на лапы, заключаю, что он тоже видит призрак, видимо, привык уже. Я сажусь рядом и почесываю призрачный загривок. Пес неслышно ворчит.

Вот, посмотрите, спрыгнул: синяя кожаная обивка еще придавлена и примята.

Мне почему-то представляется картина, нет, фотография в газете: два пожилых писателя и призрак собаки.

АВТОМОБИЛЬНАЯ АВАРИЯ

…Скрежет. Переворачивающийся Кадиллак… Из опрокинутой дверцы высовывается окровавленная рука… Вылезает головой вперед по асфальту, рваный пиджак. Вытаскивает спутницу, как мешок тряпок, – длинный волос закрывает лицо, натурально играет…

Следующий кадр: бегут от машины. Кадиллак взрывается белым пламенем, в воздух взлетают обломки, которые каким-то чудесным образом никого не задевают. Снято!

На самом деле все произошло совсем не так. Ехали по кольцевой. Гладко, быстро и благополучно, как на Западе. Память отказывается воспроизвести момент аварии. Над головой темный потолок, слепящий свет – яркая лампа, затем подробность – банка с физиологически раствором. Нос неудобно зажат прищепкой. Главное, что он тогда хотел сказать? Память отказывается. Пытаюсь доискаться до истины.

ДОПРОС ПАМЯТИ

– Где это произошло, вы помните?

– На кольцевой автодороге.

– Где это было?

– Рисуется мотель при въезде. Такие кубики на разном уровне. И башенки. Нет. Башенок не было. Модерн, не постмодерн. Нет, это не мотель, а кардиологический центр. Так, справа на холме.

– Кто вел машину?

– Развеваются – светлый ореол волос. Девушка.

ДЕЛО

В коридоре нотариальной конторы по квартирно-наследственным делам пахло покойником. Это протекала канализация. Захотелось немедленно выйти отсюда на Плющиху, где пыль, солнце и небо. Но надо было сидеть. В очереди. Люди располагались вдоль, как бледные тени, лишенные всяких индивидуальных черт.

Я сел рядом с очередной тенью. Напротив на расстоянии вытянутой руки дверь с табличкой № 2, ниже – фамилии, расписание. Не знаю, сколько времени я разглядывал эти буквы и цифры. Но поскольку я думал о другом, о своем больном деле, о близком мне старом человеке, которого недавно похоронил, об этой безликой фабрике смерти и когда гроб не спеша опускался вниз – в печь и так далее и тому подобное на фоне припухлого лица музыканта, играющего на фисгармонии, таблица на двери незаметно обессмыслилась, вернее, приобрела неожиданный угрожающий смысл.

Что они теперь означали – цифры несомненно стали буквами, целыми словами, а буквы превратились в понятия, какая-то из них была настолько важной, что перенастраивала вас и делала физически иным – обитателем совсем другого мира. Может быть А? А передернулось панически, побледнело и исчезло с объявления. СРЕД вместо СРЕДА.

Нет, конечно, это Ш!

НИКТО НЕ ИСКАЛ

В Ярославле мертвая старушка пролежала четыре года непохороненной на кухне своей квартиры. Тело превратилось в натуральную мумию. Ее обнаружили лишь благодаря тому, что в доме меняли трубы и слесарям необходимо было попасть в квартиру. Не платила за квартиру и не получала пенсию. Все равно за 4 года никто не хватился.

ВСЕМИРНАЯ «БАЛДА»

Играть в эту игру можно по интернету, но легче в воображении. Для этого надо собрать какое-то количество участников – представить их себе. Вот они – еще темные непроясненные мужчины, женщины и дети – со всего света. Толпа обступила тебя и ждет. Ты объясняешь им правила и условия Всемирной «Балды». Каждый должен стать поэтом. При современных требованиях это доступно всякому. Надо сочинить четыре стиха. Первый стих – какая погода и вообще рисуются окрестности, второй – кто герой, третий – что он делает, профессия, четвертый – к чему все это и чем, как говорится, сердце успокоится. Если игра происходит в интернете, каждый помещает туда свои четыре строки. Если – в воображении, все начинают их выкрикивать, говорить и шептать, только успевай записывать услышанное. Причем слова ложатся так, что конец одной строки – начало следующей, получается изысканная рифма. Зачем? В искусстве всегда присутствует мастерство. Его отличительный знак, иначе это не искусство.

МЕЖДУ

Откроешь глаза – в окне еще несколько посерело и, отметив это не вполне радостное обстоятельство времени, снова закрываешь глаза – уплываешь в глубокий сон. Но вот тебя выносит на поверхность, свет хочет отомкнуть твои веки, сны начинают обрываться, путаться, забываться. Последними усилиями еще держишься в этой области. Еще более обрывочно предстает страна сна, будто кто-то на монтажном столе разрезает пленку на отдельные куски. Свет все настойчивей. Да и сам организм уже хочет двигаться, опорожниться, ты чувствуешь, если женщина рядом, чужое тепло, движение. Как быстро тело твое становится ощутимей. И как пробку, тебя выносит на поверхность.

О КОЛЛЕГАХ ПО ЦЕХУ

ПЕРВЫЙ И ВТОРОЙ ПЛАН ВАЛЕРИИ НАРБИКОВОЙ

Наконец, всяких слов накопилось такое множество, что они стали сливаться в серую массу и многие слова постепенно забыли свое первоначальное значение и назначение. Порой какие-нибудь непохожие яркие слова еще пытались произнести себя, прочесть на странице газеты или в начертании уличной вывески, рекламы. Но обрывались, замолкали, удивляясь, как чуждо и ненужно звучат они среди общего гула. Люди перестали замечать их самость, они вообще могли бы не пользоваться словами; что хотело сказать это общество, можно было выразить мычанием, рычанием или урчанием.

Слова пытаются вспомнить себя, переосмыслить, наконец. Может быть, слово «пиво» – это и есть слово «любовь». А слово «пальто» свободно может вообразить себя словом «луна». У луны такая серебристая шелковая подкладка, и она склоняется каждый вечер в моем окне вон над теми дальними крышами. Во всяком случае, если луна – не пальто, то она – блестящая пуговица.

Нечто подобное, мне кажется, происходит в повести Валерии Нарбиковой «План первого лица. И второго». Имя Ирра, например, родилось от слова «иррационально», и автор не скрывает этого. К своей загадке он сразу прилагает отгадку, потому что не в этом дело и так заведено у детей. Но благодаря имени за героиней сразу возник целый мир, в котором можно ездить, путешествовать, бывать в разных городах, писать друг другу письма и теряться, в общем, жить. Это однокомнатная квартирка в одной из белых безликих коробок.

Из окна комнаты виден первый план, то есть праздник, из окна кухни – второй, то есть будни. Их и было двое у Ирры: Додостоевский и Тоестьлстой – два возлюбленных имени. В этой полукоммунальной квартирке слова забыли свое первоначальное значение, обросли мхом, можно сказать, щетиной двухнедельной давности. Додостоевский был к тому же немолод, потому и фамилия такая до-историческая.

Один пожилой писатель говорил мне, что больше всего раздражают его в повести имена. Грустно мне было слушать, ведь именно имена – ключ ко всему повествованию. Это ведь рассказ о первом сильном, почти детском чувстве – Додостоевский и цельный и простой Тоестьлстой. Возможно, это всего один человек, который порой раздваивается. Может быть – двое, которые сливаются в одного. «Тоестьлстой появился только потому, что я тебя так сильно люблю». Ведь сама героиня – Ирра – капризна, как сама любовь. И то, что происходит в их «треугольнике», – это бесконечная детская считалка. То один «выйдет вон», то другой «шишел вышел», то она сама исчезает. Что из того, что «уехала к маме», ведь это ей самой недостает себя. Она всегда здесь – в этой квартирке – в этой любви, и она, Ирра, видит, что ее здесь нет.

С кем Тоестьлстой будет разговаривать «до» или «то есть» ночью на раскладушке, когда, даже лежа рядом с ним, она отсутствует? Нет полноты, нет радости обладания. А когда она с Додо! «А как же тот другой на кухне?» – тоскливо думает Ирра. Так и есть, первый план всегда заботится о втором, xoтя второй озабочен только тем, как стать первым. И не испытывает угрызений совести. Вспомним, на первом плане – праздник, на втором – будни. Но один план постоянно перетекает в другой. Как Додостоевский – в Тоестьлстого. Мы всегда хотим праздника, но живем в буднях. Иначе говоря, это повесть о любви, которая хочет быть цельной и счастливой. И страдает от невозможности страдания этого. И страдание это, мучение это, тоска и есть счастье.

Словесная ткань здесь очень важна, отношение к слову – живое, не окончательное. Потому что, если определить все раз и навсегда, все застынет и окаменеет. Когда все сделано, как надо, когда написано благородным (даже пылинки сдувает автор) стилем, я называю это мертвой литературой. О ней можно было бы сказать многое, но не это – наш предмет.

Здесь в живой ткани повествования проступает поэтическое слово. Как таковое. Примеров тому много. Вот наугад. «Улица была самым отвлеченным понятием, потому что сама себя не напоминала. Улица была построена по принципу: правое-левое, белое-черное, хорошо-плохо». Или вот еще: «На автобусной стоянке стояли, тояли, ояли, яли, ли и замерзли». На всё смотрят широко раскрытые глаза женщины-ребенка. «…я сейчас. – Она отошла в сторонку и сделала “сейчас”». Другой кусок текста. «И чтобы это было скорее, она не пошла пешком, а села в поезд. Поезд проехал по коридору с грязными ботинками в углах, проскочил мимо дверей сначала в ванную, потом в туалет и направился прямо на кухню». Разве это не детская игра? Вообще многое возникает по принципу «понарошку», «я хочу» или других таких же невзрослых желаний. Так и не повзрослела героиня на протяжении всей поэмы. Я не оговорился – «поэмы». И все здесь как дети. Они постоянно сомневаются не только друг в друге, но и в существовании друг друга. А уж когда Тоестьлстой превращается в ежа!

Остается только первый план: Ирра и Додостоевский. Но осатанелая в буднях земля не может их – Додо и Ирру – больше терпеть. Это торжество победившей любви совершенно невыносимо для взрослых. Так думают эти дети и, пугаясь, бегут. Бегут: «Мы наказаны?» – спросила Ирра. «Старый да малый», – ответил он. «А дальше куда?» – «Сюда». И дальше уже было то, что напоминало детский сад: грибки, песочницы, лестницы, горки…». Вот вам новое изображение рая – как детской площадки. А может быть, так оно и есть: недостижимый рай.

ПОЭТ ЯН САТУНОВСКИЙ[19]

Ян Сатуновский является одним из лучших поэтов современности. Это становится ясно теперь, когда время завершает свой круг.

Он писал удивительные стихи, которые на первый взгляд и на стихи-то не были похожи. Меткое замечание, страстное переживание, парадокс, афоризм, иногда это напоминало дневник. В сущности, это и был дневник поэта, который вдруг высвечивал из хаоса повседневности, из скуки обыденности нечто – образ, волнение, сарказм – это запоминалось сразу. Как будто и не было кропотливой работы над каждым словом, интонацией, и еще – души, а просто так сказалось – иначе и сказаться не могло.

Здесь почти нет четверостиший, так называемых «кирпичей» с их обязательной рифмовкой. Рифмы капризны и не сразу обнаруживаются. Слова, в обыденной речи далекие друг от друга, благодаря напряженному ритму, интонации, движению стиха и, главное, смыслу, становятся рифмами, как например: «голуби… сволочи…». Не правда ли, забавно?

И многое, многое начинаешь замечать: «Х и В – Хармс и Введенский / Пасха / Воскресает лес / Ржавый пень – и тот воскрес / Но эти двое / не воскреснут» – инструментовка одушевленная. Или почти всюду присутствующая ирония, благодаря которой зачастую слова начинают менять свой смысл на обратный – и каламбур тоже скрытый: «товарищ Страхтенберг, товарищ Мандраже / садитесь; – не садится; – я уже…». Искусство, с которым сделано это ощущение жизни с обнаженными нервами, почти незаметно, мастерство неподражаемое. Теплота чувства, которое подчас смеется над собой, едкость и горечь мысли – стихи совершенно живые. Рожденные сейчас. Вот – еще не остыли. Может быть, хокку, только русские.

Тонкий лирик, пристрастный свидетель своей жизни и современным ей событиям, всему, что творилось с ним и с Россией, и всему, что творили с ним и с Россией, Ян Сатуновский совершенно необходим современной поэзии.

Я знал его как друга отзывчивого и трепетного и как человека с высоким чувством собственного достоинства, никогда не изменявшим главному в себе: чутью истины.

КАРАТЕ НА ЭГАЛИТЕ[20]

Толпа румяных клоунов кувыркается на арене. Это прыгает толпа метафор, кувыркается одно и другое. И вдруг – нечеловеческие страшные лица – не лица – компьютеры, которые почему-то «зеленопятые какаду и какадушки» и меняют карате на эгалите. Толпа парадоксов – и все говорят разом. Вот какое впечатление, да не впечатление – а суть. Логика такова: начинает речь с важностью Учителя Жизни – и сам не знаешь как – на трибуне – уже пестрый скоморох и выплясывает, выкрикивает давнее, издревле сочиненное: «А гость на радость ли? Рвач-зубодерга-демагог, разлетись». И пошло-поехало: «просишь хоть в пропасть, хоть в проседь». И там уже ЭВМ-логика, но как вслушаешься, тоже какая-то странная: по звучанию, по созвучиям, по интонации. В общем, настоящая современная поэзия. Вся из сюрпризов, звучит оптимистично и мистично, повествует о страшном и неведомом. Такова поэзия Льва Кропивницкого, признаюсь, довольно близкого мне поэта. И тоже многоголосье. Только не люди у него говорят, а скорее нелюди, изнутри – духи еще не воплотившиеся, развоплощающиеся и т. д. Потому и говорят недомолвками и парадоксами. И поэт бродит в мире своего подсознания как в знакомом, но таинственном городе. Из-за каждого угла может такое выскочить! Из полуподвальных окон тянутся женские, детские ручонки и хватают за брючины, за ноги. А в полумраке подъездов маячат манящие неясные фигуры… Я бы сказал, что это поэзия-детектив. Поиск? Может быть, Абсолюта. Но об этом – о главном здесь не говорят. Чувствуют, но не говорят. Многое я бы еще мог сказать о поэзии такого рода, потому что я и сам занят тем же, теми же поисками. Вот пока – этюд, набросок… И еще особенность. Каждый раз стихи Льва Кропивницкого я читаю как новые тексты – с новым содержанием. Видимо, там его много.

17.05.91

<ПРЕДИСЛОВИЕ К КАТАЛОГУ ВЫСТАВКИ АНДРЕЯ ВОЗНЕСЕНСКОГО «ВИДЕОМЫ» – ГМИИ ИМ. А.С. ПУШКИНА, 1993>

В самом наимосковском месте, на углу Брюсова переулка стоит церковь Воскресения, чуть было не написалось – Вознесения. Возле храма в сквере, в тополиной зелени высится довольно странная скульптура: пасхальное яйцо в подъяичнике. Вверху как бы кто-то разбил и отколупнул скорлупу – выеденное место зияет пустотой. И тут невольно привлекает внимание форма выеденного – это же очертание нашей страны, бывшего Советского Союза. Да, эта скорлупа была непробиваемая броня. Какая же гигантская ложка произвела все это опустошение! «Россия воскресе!» – начертано внизу поперек. Здесь в пасхальную неделю неистовствовал рок на помосте, молодые глотки яростно скандировали: «Россия воскресе!» Как будто воскресли шестидесятые. «Россия воскресе!» – это заклинание Андрей Вознесенский пронес, кажется, через всю жизнь, сквозь рев и лай разгневанных генсеков, сквозь грохот и шум стадионов, сквозь переделкинскую тишину, где еще прогуливается по аллеям великая тень – Борис Пастернак. Благоговейно – шел рядом.

В своих видеомах Андрей Вознесенский авангарднее самого себя. Именно они кажутся мне вершиной творчества поэта. Здесь он – мастер, поэт-художник. Он работает на рубеже поэзии и пластического искусства, в их слиянии. Если вспомнить ранние стихи Вознесенского, замечаешь, что их легко представить в виде картин или этюдов, часто кубо-футуристических. Даже название «Треугольная груша» говорит само за себя. Надо сказать, что это вообще присуще его творчеству – обозначить себя. Знак. Крестик. Нолик. Семиотические «плавки Бога». Он подходил к визуальной поэзии с разных сторон: участвуя в совместной работе с гениальным Раушенбергом, с манией ученого расшифровывая загадки имен своих героев, чтобы обратить их в рифмы. Наконец, в видеомах два инстинкта Вознесенского соединились на границе двух искусств (как все новое всегда рождалось в пограничных ситуациях, об этом когда-то писал Тынянов).

Тем не менее новый жанр, созданный Вознесенским, наследует богатую литературно-художественную традицию. Тут можно вспомнить и словотворчество и заумь Хлебникова, тексты футуристов, стихи Аполлинера, поэзию русских монахов XVII века и даже древнегреческое стихотворение, записанное в виде крыльев Эрота. Неудивительно, что выставки видеомов в Нью-Йорке и Париже привлекли такое внимание прессы. Они плоть от плоти современного мирового искусства и интересны не только с точки зрения развития русского поэта Андрея Вознесенского. Например: СХЕМА РАЗДЕЛКИ ГОВЯЖЬЕЙ ТУШИ (по отрубам) порадует, пожалуй, и мейл-артистов, потому что «отцы» почтового искусства, художники Шозо Шимамозо или Рей Джонсон уже использовали подобные гастрономические схемы. Но наложенная на схему карта Советского Союза сразу переводит видеому в разряд поп-арта. Высокий поп-арт. Мне – москвичу ВИДЕОМЫ предстают еще как АНТИПЛАКАТЫ ИЗОГИЗА. Там – крик, грубость, фальшь и пошлость, здесь – тонкий шифр ассоциаций, прыжки, полеты метафор, скупая точность.

Отец Павел Флоренский в своем исследовании «Имена» писал: «По имени и житие – стереотипная формула жизни, по имени житие, а не имя по житию. Рифма есть свойство имени, что роднит художественное творчество с восприятием личности».

Вот и слышатся в Православном семинарском «Вознесенский» все его колокола. Вознесение в истине и духе. Андрей – «званный» «первозванный» вызванивают колокола. Поэт был зван в эту страшную эпоху, призван, чтобы свидетельствовать.

Его видеомы – свидетельства умные и пронзительные, некоторые буквально кровоточат. Буквы слагаются в слова, в имена. Трехмерные буквы отбрасывают буквы-тени. Кириллицу повторяет латиница. Слова кружатся на оси времени: из «тьмы» появляется «мать», которую снова поглощает «тьма». Автор так заряжен временем, что буквы его собственного имени взрываются, разлетаются и – метаморфоза: заглавное В превращается в цифру 13.

Вознесенский предлагает нам разгадывать его построения, следить за превращением предметов и имен, за метаморфозами букв и слов, обращающимися в метафоры визуальной поэзии. Эта (можно назвать ее постмодернистской) игра часто трагикомична, просто трагична.

Посмотреть хотя бы на видеом «Гумилев», где на листе бумаги с вырванными пулями двумя отверстиями проступает на кровавом поле имя убиенного поэта.

Или плакат, посвященный Александру Меню, где перевернутое имя священника, образуя слово «нем», говорит нам о трагической судьбе человека, которого, лишь убив, заставили замолчать. Внешний беспорядок набросанных букв и предметов – лишь первое впечатление, во всем этом хаосе есть строгий, обусловленный образом порядок и ничего случайного. Так видеом, посвященный Оскару Уайльду – рафинированному денди-интеллектуалу, затоптанному толпою моралистов, – это цилиндр и белый галстук-бабочка, где заключены блеск судьбы Уайльда и предначертанная тюремная решетка, за которой просвечивает «лоскуток голубизны». Судьба творцов не только в этой стране трагична. Поэтому в портрете Аллена Гинсберга, классика американского битничества, наручники повторяют начертанием инициалы мятежного поэта.

Выставка видеом прошла в Нью-Йорке и Париже и теперь наконец-то у нас – не случайно в Музее имени Пушкина, в этом центре синтетического искусства, где впервые были выставки Марка Шагала, Сальвадора Дали, «Москва – Париж» и зимние вечера поэзии и музыки, осененные именем Святослава Рихтера.

Отдельно на выставке представлен нам цикл ВЕК ПАСТЕРНАКА. Весь белый, черный, золотой, он звучит, как реквием. Тема его – тема распятия. Рассматривая листы, как бы вслушиваешься в голос великого Поэта, глуховатый, вещественный. Там дальше – гул Вечности.

Пастернак – астра, страна, рана…

Пастернак – паства, Парнас, ветер, крест…

И еще и еще… Я бы прибавил ко всему этому русское вольное слово «стерня». Идешь вдоль – в даль имени, как по стерне, идешь – и колко и по-осеннему далеко видно.

Ключ ко всей выставке, мне кажется, в одной трансформации: РОССИЯ – РО А.

МЕТАМЕТАФОРА КОНСТАНТИНА КЕДРОВА[21]

Я бы сказал, что стихи Константина Кедрова – звездная стихия, которая и породила самого поэта, и это в стиле и духе его поэтики. Поэт рождает стихи, но и стихи рождают поэта. Поэт открыт миру и космосу и хвалит Бога. «Восьмигласие Верфьлием» – цикл стихов, написанных на основе и на мотивы православных молитв, – магическая теплая поэзия. Поэма «Астраль»:

Астралитет – таково моё кредо.

Верую, потому что астрально.

В этом ряду и драматург АСТРовский (Островский), и Лев АСТРой (Лев Толстой) – зеркало русской АСТРолюции (революции). Будто смотрит поэт в некую звездную сферу, где отражается Россия и мы с нашей самоиронией.

Еще одно слово приходит ко мне – метаметафора. Кедров – теоретик новой русской поэзии. В свое время поэт сочинил «Компьютер любви» – поток метаметафор:

Небо – это высота взгляда

Взгляд – это глубина неба…

И так далее, поток разливается всё шире и стремится обнять весь мир, поток становится всё глубже и стремится понять человека. Само стихотворение и есть метафора. Вот что такое метаметафора на уровне определения, по крайней мере.

Для меня Константин Кедров – поэт, который внес в поэзию целый ряд новых художественных идей. Если постараться понять одним словом, одной метаметафорой, стихи его – настоящая литургия.

ПРЕДИСЛОВИЕ К РОМАНУ ДАВИДА ШРАЕРА «ГЕРБЕРТ И НЭЛЛИ»[22]

Осенью в Татарове мы гуляли компанией на берегу Москвы-реки. Было тихо, сыро и зябко. Не помню, тогда ли Давид заговорил о своем отъезде, мы – редкие человеческие фигурки между тонких березок, на которых еще держались редкие листочки, шли и переговаривались о перемене судьбы, о том, что может быть – никогда-никогда, как о самом обыкновенном. Так уж повелось, эти московские разговоры вскользь, а через некоторое время – звонок по телефону, и все, оказывается, уже решено, и осталось всего две недели – и уже сделать ничего невозможно, успеть бы собраться. В пустой квартире толпятся друзья, а в углах ее теснятся пустые бутылки, и – пусто. Все.

Вот так уезжали, переселялись наши близкие и друзья в семидесятых-восьмидесятых, будто не в Новый Свет, а на Тот Свет. Такие переезды, как уже замечено, всегда делаются второпях, неожиданно. И сразу. Давид был один из последних в этой российской третьей волне, переплеснувшей аж на другой континент.

Но перед этим у него была своя война-единоборство с Союзом писателей СССР – бастионом бывшего Союза. Как странно это писать, вот еще недавно высилась эта бетонная громада, отпугивая робких, придавливая непослушных своей тяжкой пятой и предавая анафеме Настоящих; потом – так и не решив, что делать с непохожими, непослушными, Союз писателей просто отмахивался от них, как от мух.

Давид Шраер был таким непохожим. Ему, видите ли, предоставили все блага писательские и даже больше: доверили ведать литовскими поэтами или что-то в этом роде, а он взбунтовался. Стал высовываться, возникать, говорить, писать. Для того ли его выдвигали? Пришлось его приструнить. А он взял да и хлопнул дверью – вышел из Союза. Зажать ему рот – не давать печататься. А он взял да вышел из Союза, теперь уже из Советского Союза.

Нет, еще не тогда Давид решился на отъезд, еще были колебания и раздумья. Потому что подоспела перестройка. Все стали клясться ее именем, присягать, можно сказать, самому народу. Старые песни на новый лад. Но некоторых наивных писателей посетила окуджавовская Надежда. И Давид стал посылать свои непохожие, чересчур оригинальные стихи и рассказы в некоторые журналы – и нарвался… на откровенный разговор. «Вот если бы вы были Набоковым и уже умерли, тогда, пожалуй», – сказал ему главный чиновник одного журнала, которого я не хочу здесь называть, потому что и чиновник, и журнал еще здравствуют. Дело в том, что соцреализм в одночасье скончался, об этом даже оповещение было: кончился. Но его адепты продолжают благополучно поживать. Только «народ-созидатель» у них благополучно превратился в «народа-страдальца». И все убожество осталось при них. Поэтому они ведут свою войну против современного искусства. Вот так и не пустили Давида Шраера в литературу, чтобы сей Шраер не мозолил глаза своим именем литначальству. Но, к счастью, в литературу нельзя пустить или не пустить. В литературу врываются иногда, как свежий ветер в распахнутое окно. И веет новым в этой затхлой атмосфере.

Теперь, похоже, в литературу приходит новое поколение. Во всяком случае, мозги у них другие. Эстетическое противостояние продолжается, но такова литературная жизнь. Хорошо, что литдоносов не пишут и не выгоняют из страны.

Я рад, что у Давида Шраера, как и у его сокурсника Василия Аксенова, как у Булгакова и Чехова, оказалась профессия врача: она и прокормит писателя, и даст ему великое знание жизни. Роман «Герберт и Нэлли», состоящий из двух частей – «Доктор Левитин» и «Будь ты проклят! Не умирай…» – объемистый роман. Для того чтобы его написать, надо много времени прежде всего. А время – это первый дефицит – его всегда не хватает. И настоящий писатель тем и отличается, что находит время, вырывает его по кусочкам у каждого дня, и бумажные листки складываются в стройное здание романа. А если ты талантлив, то есть пишешь страстно, умно, психологично – увлекательно тебя читать.

Роман «Герберт и Нэлли» так и написан. В роман входишь, незаметно погружаешься – здесь мир врачей, любовь, наркотики, и все кругом объемно, трехмерно, можно разглядеть все детали. Такое больше всего ценил Владимир Набоков, который сам старался достичь этого эффекта. Недаром его роман «Дар» начинается с описания фургона, надпись на котором так выпукло нарисована, что каждую букву, казалось, можно было пощупать. Роман превращается в экран.

В Америке уже опубликованы два романа Давида Шраера. Но страстный роман «Герберт и Нэлли» (идея романа ярко выражена в названии второй части его – «Будь ты проклят! Не умирай…») будет первым произведением, которое увидит свет в нашей новой России.

ВСТРЕЧИ С ЭРНСТОМ НЕИЗВЕСТНЫМ[23]

1

Нью-Йорк в снегу сиял на солнце. «Такое случается раз в сто лет», – говорили старожилы. Действительно, было холодно: и на Манхэттене, и в номере отеля, сквозь окно, которое смотрело на черный нью-йоркский брандмауэр на черной кирпичной стене, сквозь кондиционер на мою подушку дуло холодом. И поднимался я рано, чтобы поскорей согреться в ближайшем кафе чаем, и гамбургером, и омлетом, «завтрак номер 4». Вчера я позвонил моему старому другу Эрнсту Неизвестному, которого я не видел, наверно, миллионы лет. И сегодня с утра я иду к нему на Парк-авеню, откуда мы поедем в его мастерскую в Сохо.

А когда-то была Москва середины пятидесятых. Я вернулся из армии, где служил в стройбате на Урале. И работал тогда в Скульптурном комбинате техником-нормировщиком, затем инженером по труду. До сих пор не забыть мне тех гонораров, которые начислял я небезызвестным Томскому, Вучетичу, Манизеру и другим суровым соцреалистам. Естественно, не я их назначал, а сами они себе такие придумали, будучи в разных ответственных комиссиях. Нет, не интересовался я этим официозом.

Однажды я попал в удивительный подвал – мастерскую, где толпились керамические фигурки, глиняные и гипсовые головы, со стен смотрели рельефы – фантазии, яркие майоликовые тарелки, одна из таких тарелок – взрыв в космосе – сохранилась у меня. Это была мастерская скульпторов Силиса, Лемпорта и Сидура. Позднее там остался один Сидур. И там была для нас, молодых, что называется, питательная среда. Там мы пили, влюблялись, читали стихи, играли на гитаре. Володя Лемпорт или Коля Силис пели сочиненные ими куплеты: «А как у вас дела насчет картошки…».

И там я встретил Эрнста Неизвестного. Он сразу был такой, как сейчас. Я думаю, это свойство настоящей личности: рано стать самим собой и быть собой несмотря ни на что. Он был большой, широкий, выражение лица все время куда-то устремленное, черные глазки буравили вас насквозь, лапы, можно сказать, как лопаты. Вот еще что – он все время работал. Приходишь к нему, заваривает чай, ну баранки, как положено, читаешь что-нибудь новое, а сам хозяин все время в движении. То возится с поворотным кругом. То гнет каркас – часто просто руками. То мнет, ворочает, пришлепывает глину, снимает мастихином целые пласты. То помогает разгружать гипс грузчикам. То выносит с форматорами гипсовые проклеенные формы из мастерской. В общем работает, вкалывает все время. И еще при этом рассуждает о том, что в скульптуре главное взять глыбу и снять с нее все лишнее, что мешает проявиться форме, учитывая саму глыбу, что в искусстве необходимо мыслить сердцем, я помню, он придумал и часто повторял: «Это мысль сердца».

И уже тогда из-под его руки вышли все эти бронзовые фигурки: человек, вытянутый взрывом, расколотый надвое, клубящаяся женщина-туча, танец идиотки, солдат, пронзаемый штыком, и другие. Ничего подобного я кругом не видел. А в мастерской его как будто извергал вулкан всех этих кентавров, распятий, рожающих, головы, из которых в свою очередь выходили фигуры-фантазии. Все эти бронзовые и каменные крики, вопли, страдания человечества. Казалось, стены мастерской не выдержат и развалятся, и весь этот поток выйдет на улицы, в парки – на простор. И уже тогда Эрнст задумал свои грандиозные планы. Дай Бог, чтобы жизни хватило всех их осуществить.

Молодые скульпторы, которых я встречал в комбинате, говорили мне по-свойски: «Что ты дружишь с этим сумасшедшим!» В общем, не одобряли. В 1960 году я написал стихи, прообразом которых был Эрнст Неизвестный, он запомнил их и читал потом, как мне стало известно, разным личностям в разных странах. Не могу их здесь не привести.

ИКАР

Скульптор

Вылепил Икара.

Ушел натурщик,

Бормоча:

«Халтурщик!

У меня мускулатура,

А не части от мотора».

Пришли приятели.

Говорят: «Банально!»

Лишь женщины увидели,

что это гениально.

– Какая мощь!

– Вот это вещь!

– Традиции Древней Греции…

– Сексуальные эмоции…

– Я хочу иметь детей

От коробки скоростей! —

Зачала.

И в скорости

На предельной скорости,

Закусив удила,

Родила

Вертолет.

Он летит и кричит,

Свою маму зовет.

Вот уходит в облака…

Зарыдала публика…

ТАКОВО ВОСПИТАТЕЛЬНОЕ

ВОЗДЕЙСТВИЕ ИСКУССТВА – и т. д.

А сейчас, этим солнечным февральским утром, пока Эрнст на такси везет меня в Сохо в свою мастерскую, не грех вспомнить скандал на выставке художников-нонконформистов в Манеже лет эдак 35 назад. Тогда Никита Хрущев в сопровождении всего партийного синклита вошел в помещение Манежа. Несколько минут смотрел на картины молодых художников. Затем лицо его исказилось злобой, и он закричал на весь манеж:

– Пидерасы!

– Пидерасы! – подхватило окружение, все эти пожилые люди, кто бледнея, кто краснея от ярости.

Говорят, кричали разное: «Арестовать их! Расстрелять их!» А худосочный Суслов, сжимая кулаки, вопил: «Задушить их!»

Художники попытались успокоить генсека. Слава Богу, я слышал, Хрущев был отходчивый. А главное, он вступал в диалог. От своей экспозиции к нему подошел Эрнст Неизвестный. Спокойно, представляете, как ему далось это спокойствие, сохраняя чувство собственного достоинства, он сказал: «Никита Сергеевич, здесь работы всей моей жизни… Прошу вас выслушать меня, и чтобы меня не перебивали. Эту работу я делал пятнадцать дней, а эту – два месяца».

Он показывал свои работы и рассказывал, какой это тяжелый труд – тесать дерево или рубить камни. Труд скульптора сродни труду каменотеса. Это Хрущеву было понятно. С ним говорил каменотес – рабочий человек, сильный, широкоплечий. И Никита Сергеевич постепенно успокоился.

В общем, такой исторический анекдот произошел. А ведь десятком лет раньше всех могли и посадить. А еще раньше и задушить, по Суслову. Рискованно в России быть свободным художником…

Наконец мы доехали. Эрнст открыл ключом мастерскую. Какую по счету? Был я у метро «Аэропорт», был на Сретенке, был на проспекте Мира – всех не упомнишь. И еще был в мастерской-музее в Швеции, три часа езды от Стокгольма на машине, среди сосновых лесов и длинных озер.

Так уж получилось, колесили поэты – я, Виктор Соснора и Вознесенский – по шведским городкам с выступлениями. Было начало июня. На ярко-зеленых луговинах паслись табунки лошадей, просто так – украшая пейзаж. Шведы – мэры своих коммун – были молоды, джинсовы и радушны. А тут еще такой подарок: в большом доме с просторными окнами – фигуры и кентавры, наверху – цикл картин. Все было полно яростью жизни. И величавость, и сила северной природы были сродни произведениям художника. Я понял, почему эти высокие блондинистые люди его особенно любят здесь.

Ну так вот, открыл Эрнст свою очередную мастерскую в Сохо в Нью-Йорке. И я снова попал в мир его гигантов. И сразу разговор о главном, будто мы и не прерывали его: об искусстве, о политике. О том, что вчера он завтракал с приехавшим Черномырдиным и тот сказал, что больше всего опасается, что наверх придут непрофессионалы. О том, что всюду, даже в Екатеринбурге, его памятники превратились в долгострои, кроме памятника жертвам репрессий на Магадане. Тот почти готов, и скоро Эрнст полетит завершать его. Эрнст показал мне большую голову в глине, над которой он работал. Это портрет его друга Мераба Мамардашвили – замечательного философа, которого и я знавал, увы, уже покойного. Может быть, великого.

– Я раньше удивлялся скульпторам, которые делают портреты, и на что им эти все морщинки на лице? – говорил Эрнст. – А теперь каждая морщинка его мне дорога, все хочется вылепить. Сам себе удивляюсь. А жена у меня молодая и твоя поклонница.

А я думал вот что: тебе была дана великая дружба, Эрнст. И теперь дана настоящая любовь. И ты всего этого оказался достоин, как человек и как русский художник. Ну если и сравнивать внутреннего тебя, то только с большим каменным блоком, жизнь и судьба сняли с тебя все лишнее, и осталось в самый раз, чтобы выразить «идею сердца».

АНДЕГРАУНД, КОТОРОГО НЕ БЫЛО[24]

В «стихи для детей» Сапгир вписался. При этом «взрослая» его лирика осталась за пределами печати. Как потом определили – в «андеграунде».

Лев Аннинский

Андеграунд, подполье. Я никогда там не был, и напрасно литературные мифологи считают, что я – оттуда. Это постоянное недоразумение и путаница, столь свойственная России и нашему постсоветскому времени. Недаром известный критик ставит это слово в кавычки. Была литературная богема: московская, питерская – молодая, с присущим ей вольным житьем. Да она и сейчас есть. Из богемы уходили – вверх в официальные структуры, в эмиграцию и в подполье. Туда, вниз, наиболее слабые и несостоявшиеся характеры, не сумевшие противостоять водке и наркотикам, вообще – соблазнам. Не устоял и покатился по ступенькам. А так я рад бы подняться, да посидел, огляделся: своя жизнь, подпольная, и уже привык. Завтра, завтра, когда-нибудь вылезу на свет…

Почему мы не были так называемым андеграундом? (Понятие, с моей точки зрения, достаточно условное и «литературное». И упоминать об андеграунде в этическом плане – это все равно что жалеть русский народ. А он над собой не рыдает, он просто живет как считает нужным. И жалеть его значит не уважать его.) Итак, почему?

Потому что в шестидесятые и семидесятые и в Москве, и в Питере, и в других заветных местах России мы – молодые художники и литераторы, нельзя не объединить – считали себя и свой кружок центром вселенной и то, что нам открывалось в искусстве, – самым важным для себя и самого искусства. Мы всегда были готовы объявиться, но общество, руководимое и ведомое полуграмотными начальниками или льстиво (вспомните Хрущева и Брежнева!) подыгрывающими им идеологами, на все свежее и искреннее реагировало соответственно: от «не пущать» до «врага народа». От «тунеядца» – до «психушки». Помню, поэт Борис Слуцкий говорил мне: «Вы бы, Генрих, что-нибудь историческое написали. Во всем, что вы пишете, чувствуется личность. А личность-то и не годится». Он и для детей мне посоветовал писать, просто отвел за руку в издательство. Отдушины были всегда. Непризнанные литераторы писали, неизвестные художники работали. Создавали будущее, то есть теперь уже настоящее. Славные имена!

Мы были молоды: были юные подруги и друзья, скудость обстановки, нищие пиры на чердаках и в подвалах, путешествия и приключения, Крым и Кавказ. Но жили мы ради того, что горело в нас и жгло изнутри и не давало нам покоя, не позволяло нам сделаться обывателями. Иного встряхнуть, как опустевшую зажигалку, – и опять теплится огонек.

За тридцать лет произошел процесс: не андеграунд стал истеблишментом, таково расхожее мнение, а богема родила художников и литераторов, которые – естественно, некоторые, стали классиками. Нормальный порядок вещей.

Поздняя «русская» богема долго сохранялась в Париже. Там талантливый и магнетический Алеша Хвостенко царил в «сквате» – заброшенной безумным хозяином фабрике неподалеку от площади Республики. В «сквате» самовольно поселились художники – и не только художники. Заперли изнутри ворота и открывали на условный стук. Но об этом надо писать отдельно.

Только в политике – порой удивляешься, из какой подворотни вылезли и по-крысиному нюхают воздух эти министры, генералы и банкиры с пологими лбами и криминальным зачесиком? Но политика и бизнес – это особые искусства. Иногда поневоле думаешь, что мир давно перевернулся с ног на голову и что истинный андеграунд на самом верху. Тем не менее эти актеры с удовольствием показывают себя миллионам зрителей, и наблюдать за ними было бы забавно, если бы они не распоряжались всеми нами и, главное, от нашего имени. Какое «пострадать», какой Достоевский! «Умри ты нынче, а я завтра», – вот как они думают. Ну не андеграунд ли эта подковерная схватка!

Был в мое время у нас талантливый художник Толя Зверев, который жил как бомж. Скитался по знакомым, поили его от души, за то он требовал бумагу и акварель и рисовал им шедевры. Но это на первый взгляд он жил в андеграунде. Все приютившие Зверева были поклонниками его таланта: например, Костаки, или Румнев, или Синякова – вдова Николая Асеева. И ко мне забредал порой похмелиться. Толя Зверев жил как принц, как птица небесная. Так жить ему нравилось. А когда в руки ему попадали небольшие деньги, он удалялся в парк Сокольники – один. Там в ресторане заказывал себе шашлык. И целыми днями в розарии играл в шашки с любителями-пенсионерами. Говорят, был чемпионом по шашкам.

Кстати, если говорить о настоящем андеграунде, был и у нас его истинный адепт, который скрывался в подполье с упоением, находил там длинноногих красивых девочек и, так сказать, воспитывал их, готовых на все, главное, старался затащить туда своих знакомых, в первую очередь известных советских писателей, эти, я уверен, были изначально порочны. Да что – был, надеюсь, он и сейчас жив – сумасшедший и талантливый Сережа Чудаков, друг Иосифа Бродского.

Еще знаю современную мне фигуру – полуфранцуз-полурусский, профессор, полиглот, а на самом деле обольститель многих женщин, алкоголик н токсикоман. Бросил дом, оставил внезапно завидное чиновное место, родину. Так и живет, несомненно, в андеграунде. В своем андеграунде. Чтобы жить так, нужны отвага и слабость. Ублажать себя и не дорожить собой. Как из окна выброситься и как многое другое.

Но все-таки и этот профессор преподает и пишет. Значит, не вполне в подполье. По моему убеждению, андеграунд не способен создавать ценности, он – скорее, убежище для слабых, отверженных жизнью. Вижу я сейчас повсюду в столице бездомных, обездоленных, забитых людей. Они и держатся как-то сторонкой, чтобы дай Бог не задеть кого почище, чтобы не схватила их власть и не отправила в очередную неволю. У нас во дворе молодой заросший волосом и опухший со вчерашнего по утрам аккуратно приходит на помойку, долго глядит в железный бак, что-то там ищет нужное. Вынимает, рассматривает и прячет в свой получерный пакет. И делает какое-то дело, непонятное для окружающих.

Жизнь – скорее густая жидкость, чем твердое тело. И все явления не имеют четких границ и несколько перемешаны, при этом очертания все время меняются – одно затекает на другое. Любое определение и схема условны. Классификация безнадежное дело. Гораздо интереснее уловить жизнь в ее мгновенном движении – для меня.

АВАНГАРДНЫЕ ПЕРЕВОДЫ

ДВА ПЕРЕВОДА ГЕНРИХА БУФАРЁВА ИЗ ДОГЕНА (1200–1253)

1

весной – ханами[*]

летом – берегами

осенью – цунами

зато холодною зимой —

цукими[**] и сухуми

2

квисток – весна

зузушка – лето

луна – осена

и снег на всех примета —

зимса

РАБИНДРАНАТ ТАГОР. ЗАЛЕТНЫЕ ПТИЦЫ

Перевод Генриха Сапгира

КОНКРЕТНАЯ ПОЭЗИЯ

ГЕРХАРД РЮМ

«плоть плоть плоть плоть…»

плоть плоть плоть плоть

плоть плоть плоть плоть

плоть плоть плоть плоть

плоть плоть плоть плоть

плоть плоть плоть плоть

плоть плоть плоть плоть

плоть плоть плоть плоть

плоть плоть плоть вплоть

Франц Мон

«есть…»

есть

ты есть

так как ты есть

так как ты есть тот

так как ты есть тот кто

так как ты есть тот кто ты есть

ты есть тот кто ты есть

кто ты есть ты есть тот

тот есть ты ты есть тот

тот ты есть есть ты тот

ты тот есть есть тот ты

тот кто есть есть ты

ты кто есть есть тот

есть тот кто ты есть

ты есть тот кто ты

тот есть ты кто ты

есть ты тот ты кто

кто ты есть ты тот

ты кто есть есть ты тот

тот есть ты кто ты есть

ты кто ты тот есть есть

ты тот ты тот

ты тот кто ты

кто ты ты тот

тот ты кто ты

ты ты тот тот

кто кто ты ты

ты тот

кто ты

«волосы…»

волосы

волосы дыбом

волос в супе

жизнь на волоске

за волосы притянуто

правды в ногах

одна нога тут

ноги в руки

из рук вон

жизнь на руке

рука в супе

руки дыбом

за руку притянуто

«спиной к спине…»

спиной к спине

стеной к спине

спиной к лицу

лицом к стене

стеной к лицу

лицом к спине

спиной к спине

спиной к стене

стеной к стене

лицом к лицу

«надо что-то сделать…»

надо что-то сделать

что-то сделать надо

сделать надо что-то

то что надо сделать

сделать надо то что

сделать надо вот что

что сделать надо

надо сделать что?

сделать что-то надо

то что сделать надо

сделать надо то

что надо сделать

Ханс Карл Артман

«в моем саду исходят кровью…»

в моем саду исходят кровью

удушья сумасшедствия

из кубических фонтанов

исходят кровью в моем саду

сумасшедствия удуший

из конических фонтанов

в моем саду исходят кровью

фонтаны сумасшедствия

из кубических удуший

геометрических удуший

исходят кровью в моем саду

пирамидальные удушья

из кубических фонтанов

из призматических фонтанов

в моем саду исходит кровью

твое удушье у фонтана

Тим Ульрихс [25]

КАРТЫ ДЕКАРТА

я мыслю поэтому существую

я существую поэтому мыслю

поэтому мыслю: я существую?

поэтому я существую мыслю

Ойген Гомрингер

«ЭТО ЧЕРНЫЙ ЯЩИК…»

ЭТО ЧЕРНЫЙ ЯЩИК

ТУТ                   ТОТ

КТО                   ТУТ

ЭТО ЧЕРНЫЙ ЯЩИК

ТРИ ВАРИАЦИИ К «НИКАКОЙ ОШИБКИ В СИСТЕМЕ»

1

никакой ошибки в системе

никакой обишки в системе

никакой боишки в системе

никакой коибши в системе

никакой обикши в системе

никакой обивши к системе

никакой обивши с кистеме

никакой обившис к истеме

никакой обившис к ситеме

никакой обившис к симете

никакой обикшис в истеме

никакой шоибки в системе

никакой ошибки в системе

2

никакой ошибки нет в системе

никакой ошибки вне системы

никакой ошибки в несистеме

никакой ошибки в тень сисемы

никакой ошибки в те тесемы

никакой ошибки нерв сикемы

никакой ошибки винт мысеки

3

никакой системы в ошибке

никакой системы ошибок

никакой системы системы

никакой ошибки ошибки

никакой шипучки в сифоне

никакой проблемы на Шипке

никакой коровы в калошах

шибко шибко каша в кастрюле

ника койка сумма семестра

вика бяка шутки улыбки

(перевод с немецкого)

Аролдо де Кампос [26]

«муха из золота…»

1

муха из золота?

муха из пороха

муха из платины?

муха из падали

муха из эмали и финифти?

муха из вранья рванья и юфти

муха из радости?

муха из ярости

муха из муз?

муха из мух

муха из Святого Духа?

поэзия – не поэзия

2

голубой чистый?

голубой чирий

на пустое брюхо

зеленая вера?

нет зеленый вирус

на пустое брюхо

желтая дремота?

желтая рвота

на пустое брюхо

красная радость?

красная ярость

на пустое брюхо

чистая поэзия?

честная поэзия

на пустое брюхо

3

поэзия во время ем

ем во время поэзии

поэзия вместо меня

имя вместо местоимения

меняю место поэзии

местоимение вместо имени

поэзия место имени

место имеет имя

я именую место

я именую меня

имя которому ем

я называю это ем

«КРИСТАЛЛ…»

КРИСТАЛЛ

КРИСТАЛЛ

голод

КРИСТАЛЛ

КРИСТАЛЛ

голод формы     КРИСТАЛЛ

КРИСТАЛЛ

форма голода

КРИСТАЛЛ

КРИСТАЛЛ

форма

Джан Гамильтон Финли [27]

«круг волн…»

круг волн

ряд петель

шнур света

ряд сельди

круг петель

ряд кровель

шнур сельди

круг света

ТРИ СЛУЧАЯ

«листок слетел…»

листок слетел

малек вильнул

малек слетел

листок вильнул

малек – листок

слетел вильнул

листок – малек

вильнул слетел

«малек слетел…»

малек слетел

листок вильнул

малек вильнул

листок слетел

листок вильнул

листок – малек

малек слетел

малек – листок

«малек вильнул…»

малек вильнул

листок слетел

малек слетел

листок вильнул

вильнул – слетел

слетел – вильнул

листок – малек

малек – листок

1960

Боб Коббинг

СЧЕТ

(по-английски в российском стиле)

вань

тю!

сри

во

кайф

сиськи

севе

эй!

знай

тень

елена

тьфу!

«смех…»

смех

смех

смех

смех

смел

смаху смерч

смахнул мух

сумерки

смерть всех

смех

смех

смех

Джон Стюард

«тайна    крест    слово…»

тайна    крест    слово

слово    крест    тайна

слово    тайна    крест

тайно    крестослов

крестит тайну слова

тайну крестит слово

Китадзоно Кацуэ [28]

(ТЕХНИКА КУКАН)

1 часть

2 часть

Богумила Грёгерова, Йозеф Хиршал

«ОН…»

ОН

ОНА

ОН

ОНА

ОНОНА

ОН А ОНА?

ОНА ОН

ОНА А ОН?

ОН ОНА

ОНОНА ОНОНА

ОНОНАОНОНА

ОНОНАОНОНА

ОНОНОНОНОНОНОН

ОНАОНАОНАОНАОНАОНАОНА

ОНАОНОНАОНОНАОНОНАОН

ОНАОНАОНАОНАОНАОНАОНАОН

ОНОНАОНОНАОНОНАОНОНА

ОНО

1960–1962

(О КОНКРЕТНОЙ ПОЭЗИИ)

В середине восьмидесятых я гостил у своих друзей – поэтов и художников в казачьем городе Ейске. Мутно-желтое Азовское вздымалось над нечистым песчаным пляжем, плотно набитым мамами и кричащими детьми. А здесь под огромным абрикосовым деревом в сараюшке, сидя на постели, я читал «Антологию конкретной поэзии», изданную в семидесятых, где, забыл. Стихи были написаны по-английски и по-немецки и читались легко, потому что минимализм и повторы составляли ткань многих стихотворений. Я увидел, что некоторые стихи выглядят настоящей абстрактной графикой и в переводе не нуждаются. Потому что здесь единицей ритма является не строка, не слово, а звук и буква. Конкретные поэты брали конкретное слово и работали с ним, выявляя множество самых разных значений вплоть до абстракции.

Впоследствии в 1992 году, путешествуя по Германии, в Мюнстере мне посчастливилось выступать с поэтами «Венской школы» – с Герхардом Рюмом и Францем Моном. Я услышал, как артистично, остроумно и иронично звучат конкретные стихи в их исполнении. Я бы даже сказал, как на эстраде. Во всяком случае, публика их живо воспринимала.

Конкретная поэзия близка современной музыке и графике. Рисунок и музыка через слово, так можно обозначить ее, по-моему.

САПГИР АВАНГАРДНЫЙ

У художника Виктора Пивоварова есть цикл рисунков «Холин и Сапгир ликующие», на которых неразлучная пара поэтов представлена в различных, подчас противоположных своих проявлениях и ипостасях: Холин и Сапгир – стоящие и лежащие, пьющие и плюющие, громящие и летящие и т. д. В этом ряду можно было бы представить и еще вариант – Сапгир и Холин классические и экспериментальные. Одним из первых отметил тяготение Сапгира сразу к обоим полюсам – и (нео)традиционалистскому, и (нео)авангардному, с одновременным снятием антагонизма между ними – Юрий Орлицкий: «Можно сказать, что все написанное поэтом занимает поистине золотую середину между радикальными формами модернизма, опирающегося на традиции футуризма в различных его изводах, и возобладавшим в отечественном искусстве последних лет постмодернизмом – явлениями, по сути дела, противоположными. Первое предполагает активное и последовательное отрицание всякой традиции, в том числе и модернистской, второе – ее активную, хотя нередко отмеченную знаком отрицания, эксплуатацию»[29].

Впрочем, насколько «неотрадиционалистским» является постмодернизм, превращающий традицию в поле бесконечной игры с ней, настолько и послевоенный авангардизм в большинстве своих проявлений – именно «неоавангардизм», ибо уже не стремится разорвать путы преемственности, но готов вступить в наследство по отношению к тому, на руинах чего утверждал сам себя в героическую пору «исторического авангарда» первой половины ХX века. Пресловутый «универсализм» Сапгира – и в его литературных контактах, сопрягающих представителей самых разных течений и школ, и в его творческих предпочтениях, – вовсе не был неизбирательным: при всей «многовекторности» творческих установок поэта эти векторы укладываются именно в линию, идущую от исторического авангарда. Не случайно в своей ранней «Похмельной поэме» из книги «Элегии» (1967–1970) Сапгир, перечисляя наиболее значимых для него русских поэтов, завершает их список именем Хлебникова, заодно в футуристическом духе обыгрывая его как (неточную) анаграмму: «И Хлебников как хлеб и как венок».

Тут важно пояснить: один из ключевых принципов авангарда и политического, и эстетического – принцип «творческого разрушения». Одним из первых его сформулировал Михаил Бакунин в статье 1842 года «Реакция в Германии». Опираясь на гегелевскую диалектику, теоретик анархизма завершил свою статью емкой формулой: «Страсть к разрушению есть вместе с тем и творческая страсть!»[30] Этот принцип в начале ХX века был осмыслен художниками как эстетический: действительно, новые формы можно создавать, беря в качестве материала для творчества, а не образца для подражания, уже сотворенное твоими предшественниками – не только Богом или Матерью-Природой как Первотворцом, но и другими творцами – живописцами, скульпторами, поэтами, музыкантами… Так, доставшуюся тебе в наследство от прошлого классическую форму стиха возможно подвергать «дисконструкции» (понятие кубофутуриста Давида Бурлюка): расшатывать метр, рифму, синтаксис – вплоть до их полного упразднения, лишать стихотворение обязательного для классической формы благозвучия, «поэтичности», сталкивая труднопроизносимые группы звуков, заменяя привычные слова – продуктами авторского словотворчества. Радикализм каждого поэта на этом пути измерялся только степенью его готовности идти по пути разрушения – к границам искусства как такового, к полному истончению и даже уничтожению художественной формы, к чистому пространству листа, безмолвию затянувшейся паузы, пустым сцене или экрану.

Сапгир никогда не отличался в своих поисках радикализмом – и не доходил в своих поисках до границ искусства. С современниками, выбравшими путь наследования авангардных путей творчества, его роднило другое – систематичность этих поисков, интерес к жизни приемов и выразительному потенциалу художественных форм – как почтенных (вроде сонета), так и новоизобретенных (вроде особого сапгировского варианта так называемого «круазе» – рифменного хиазма или «стыковой рифмы», который он сам называл «слоеным пирогом»[31]). Этот интерес проявлялся в том, что большинство авторских книг поэта (о них будет сказано ниже) строилось вокруг одного или нескольких конструктивных приемов, которые в конкретной книге получали свою разработку, разворачивая широкую парадигму вариантов их использования[32]. Даниле Давыдову пришлось даже заступиться за поэта перед публикаторами его произведений, которые при издании в составе избранного наибольшему секвестированию подвергли наиболее «авангардные» из сапгировских книг вследствие недопонимания, что «„формальность“, экспериментальность этих книг не делает отдельные стихи из них взаиморепрезентирующими, заменяющими друг друга»[33].

Известна роль поэтических манифестов для поэзии художественного эксперимента: резкий выход за рамки традиционных читательских ожиданий требует прояснения авторской позиции, своего рода «инструкции» для понимания сути его поисков. И здесь важную роль играют поэтологические тексты – как метапоэтические («стихи о стихах»), так и манифестарные, являющиеся важнейшей составляющей авангардного творчества. Однако поэтологическая метатекстуальность – качество, которым не отличается подавляющее большинство произведений Генриха Сапгира. Можно заметить, что среди его текстов не так уж и много таких, в которых бы автор тематизировал творчество, в том числе – стихотворчество, судьбу и назначение поэта и поэзии, размышлял бы о стиховой форме, природе вдохновения и т. п. Отчасти дефицит манифестарности или поэтологических разъяснений Сапгир компенсирует как раз тем, что собирает тексты, в основе которых лежит общность конструктивных принципов, в циклы и книги: таким образом Сапгир создает плотный объясняющий контекст для любого из входящего в них текстов, рассчитывая на активность читателя, который в состоянии проследить работу одного и того же конструктивного приема на ряде текстов и осмыслить его художественную функцию. Только в циклах и книгах последних десятилетий Сапгир позволял себе небольшие прозаические пояснения к своим циклам, в основном при этом сосредоточиваясь на генезисе генерального приема, истории создания цикла, а не на выявлении художественного смысла – первым случаем тут, кажется, является «Предисловие» к «прометеевскому» изданию цикла «Сонеты на рубашках» 1989 года[34]. Впрочем, роль такого «ключа» может играть эпиграф к книге или циклу: так, книгу «Дети в саду» (1988) предваряет цитата из письма А. Фета поэту К. Р. о том, что Тургенев ожидает от него стихотворения, «в котором окончательный куплет надо будет передавать без-молвным шевелением губ». В упомянутой книге сам Сапгир будет нащупывать подход к реализации заявленного принципа; более того, в примыкающем к ней стихотворении «Апофеоз Фета», обнаруженном в архиве поэта, он подвергнет самого Фета вполне авангардной «творческой деструкции», чтобы в художественном эксперименте на материале его собственного произведения продемонстрировать возможности нового метода.

Шопот, робкое дыха

Тр (ели соловья),

Серебро и колыха

(Сонного ручья) <…>

Что отличало Сапгира от прочих радикальных экспериментаторов вроде его друзей – «трансфуристов» Ры Никоновой и Сергея Сигея, так это то, что поэт не отказывался от референциальности художественной формы – от ее способности что-то изображать или выражать, ограничиваясь лишь ее автореференциальностью, то есть способностью сообщать нечто только о самой себе и принципах своего «изготовления». Можно сказать, испытание выразительно-изобразительного потенциала художественных форм и приемов было попутной задачей по отношению к задаче художественного запечатления с их помощью социофизической реальности и психофизического состояния поэтического субъекта. В настоящий, третий том Собрания сочинений Сапгира главным образом включены тексты, в которых поисковое, экспериментальное начало особенно зримо проявлено, однако все равно «план выражения» не заслоняет собой того, что называют «планом содержания», «ка́к сказано» – того, «что́ сказано».

* * *

В заметке «Развитие некоторых идей в моем стихе» Генрих Сапгир среди прочих ключевых для него моментов собственного творчества, в частности, называл следующие: «6. Пропуски, пустоты, зияющее ничто. Впервые у Пушкина. Евгений Онегин, лирика, „Но если…“. У меня: Люстихи, Новогодний сонет. „И все что образует пустоту“. Заполняемая пустота. Наполненная пустота. Кабаков»[35]. Перечисленные поэтом «пропуски, пустоты, зияющее ничто» сами по себе вряд ли являются отличительной особенностью именно поэзии Генриха Сапгира, однако им отведено особое место в его поэзии. Возникающие в его тексте «пустоты» во всем их многообразии можно интерпретировать именно через авангардистский принцип «творческого разрушения», который, говоря языком структурализма, в творчестве Сапгира находит свое выражение на всех трех уровнях – семантики, синтактики и прагматики. На уровне семантики он реализуется в тематизации «разрушения», «отсутствия», «молчания», «тишины», «паузы», «нуля» и т. п., в постоянном интересе к дословесному и внесловесному (см. хотя бы циклы «Звук и слово» и «Еще неродившимся» в книге «Тактильные инструменты»).

Так, третья часть этой книги (давшая название нашему тому) «Глаза на затылке» начинается с «программного» стихотворения «Ничто», осмысляющего «пустоту» как диалектическую пару с «Бытием», которые постоянно перетекают друг в друга и тем самым образуют движение времени и возникновение пространства:

Нет ничего

Там —

существо

Пустота

рождающая

бытием

награждающая

Бытие —

на лету

избывает себя —

в пустоту

Пустота

напрягает усилия —

снова

стала рогом

изобилия —

и подобно девушкам

беременным

разрешилась

пространством

и временем

Неудивительно поэтому, что «пустота» и как прием, и как тема появляется в стихотворении Сапгира «Рисунки» из книги «Стихи для перстня» (1981) с посвящением Илье Кабакову. Само стихотворение оформлено в виде то ли «стансов», то ли «цикла», то ли «серии» из семи нумерованных четверостиший. С одной стороны, каждое из них – законченное высказывание, связанное с соседними более по смежности, нежели ясной логикой развертывания поэтического текста; с другой стороны – такое оформление стиха стилизует «серийность» творчества адресата. Большинство из четверостиший – своего рода экфрасис, словесное описание некой гипотетической картины, точного соответствия которого конкретным работам Кабакова мы не обнаружили, хотя в стихотворении можно предположить аллюзии на некоторые его картины или инсталляции. Но нас интересуют прежде всего два последних четверостишия стихотворения:

6

Когда кругом всё корчится и мнется

От скрытых мук, мне чудится и мнится:

Земля и небо – бледная страница,

И Твой рисунок скоро разорвется.

7 [*]

Очевидно, что поэтика «пустотности» у Сапигра связана с эсхатологической тематикой (об этом мы еще скажем, говоря о поэмах «Быть – может» и «МКХ – мушиный след»). В опусе 6 разворачивается моделирующая метафора «Книги бытия» («земля и небо – бледная страница»), и деструкция этой книги – есть деструкция творения, рисунка на ее странице. Опус 7, пустотный, состоящий из нескольких опущенных строк, неслучайно замыкает это произведение: нередко живописные серии самого Кабакова итожатся чистыми листами бумаги (см., например, альбомы из серии «10 персонажей»). Этот опус отсылает к концептуалистской практике подписи под пустым листом (если речь идет о литературном произведении) или на нем (в случае живописи), что характерно не только для концептуалистов Льва Рубинштейна или Дмитрия А. Пригова, но и для Кабакова, когда описание подменяет визуальный образ и делает его по сути избыточным. По словам Михаила Эпштейна, в этом случае «Изображение равно изобразимому. Но как только появляется текст, изобразимое пропадает из поля изображения. В картину проникает пустота»[36]. К тому же отведенное в тексте «пустое пространство» заведомо больше того, которое бы потребовалось, чтобы разместить в нем одно четверостишие.

Однако скорее в этом опусе следует опознать стилизацию концептуалистской практики, ее «изображение», а не следование ей. Более того, мы обнаруживаем здесь характерную для Сапгира парадигматизацию приема – в данном случае приема использования «пустотности» – когда поэт пытается собрать вместе (в одном стихотворении или книге) по возможности все варианты актуализации его выразительного потенциала. Так, слово «тьма» в строке «тьма людей, растений и существ» обыгрывает не только количество потенциально возможных на этом пустом пространстве изображений живых феноменов, но и их невидимость во «тьме», «негативом» которой оказывается пустое место листа; вторая строка («дни воспоминаний и торжеств») отсылает либо к календарю или дневнику, либо к нарративу, ускользающему от симультанного запечатления в живописной форме; третья строка – актуализирует тему «невыразимого» для всего «ментального», наконец, четвертая вербализирует пустотность как буквальную визуализацию одного из ключевых понятий авторской эстетики Ильи Кабакова. Другое дело, для Сапгира «потенциальность» Пустоты оказывается актуальнее ее «деструктивности» – и потому его стихотворение «Рисунки» можно прочесть как полемическое по отношению к Кабакову того периода, писавшему в своем эссе «О пустоте»: «Наша пустота представляет собой чрезвычайно активное начало… трансформирующее бытие в его противоположность, разрушающее и подменяющее реальность, превращающее все в пыль и ничто… Эта пустота, повторяю, превращает активное бытие в активное не-бытие, и, что особенно важно, эта пустота живет и существует не благодаря своей собственной силе, а питаясь той жизнью, что окружает ее…»[37].

Для Сапгира не свойственна такая одержимость Пустотой в ее деструктивном аспекте: деструктивность для него (в форме руинирования, лакунирования, «пустотных текстов») приемлема лишь как художественный прием, как способ испытания «на прочность» выразительного потенциала деструктурируемой художественной формы. Будучи перенесенной во «внеэстетическую реальность», она оборачивается для мира ядерным Апокалипсисом и разрушением, которое у Сапгира, в отличие от его предшественников-футуристов, не апологетируется и, как у современников-концептуалистов, не принимается как норма. Поэтому ему ближе «заполняемая», чем «зияющая» Пустота – та, которую Кабаков определяет как признак «западного взгляда». Избегает Сапгир и другой, противоположной Пустоты – пустоты как Полноты (Эпштейн), которая, по словам самого художника из предисловия к альбому «Окно», есть «бесконечное пространство, из которого сияющий, благотворный свет струится на нас»[38].

Поэтому деструкция, приводящая к минимализации – вплоть до «обнуления» элементов художественной формы и возникновения «пустоты», – носит у Сапгира не только систематический, но и процессуальный, отчасти перформативный характер – что отчасти роднит его с подходами «вакуумной поэзии» поэта-«трансфуриста» Ры Никоновой. Причем эта «процессуальность» в его поэзии – двунаправленная, предполагающая как «опустошение» или «руинирование» целостной формы – так и, напротив, ее «заполнение» или «воссоздание» в новой целостности. Пустоты, лакуны, паузы – как правило, возникают в поэзии Сапгира, и они же становятся полем для их заполнения: реконструкции, воссоздания – или наполнения иным, нежели было до акта деструкции, содержанием. Сама же абсолютная Пустота (как и ее противоположность – Полнота) – лишь два полюса, между которыми располагается его творчество, но не цель, которую он стремится достичь в своих поисках. В отличие от авторов «исторического авангарда», Сапгир не преследует утопической цели по выходу за границы искусства с целью их упразднения и преображения Бытия, ограничиваясь задачами ее эстетического освоения и запечатления.

Название книги Сапгира «Глаза на затылке», давшее название и нашему тому, восходит к концепции «затылочного зрения» авангардного художника и музыканта Михаила Матюшина, прокламировавшего полноту восприятия мира («расширенного восприятия») посредством влияния «пространства, света, цвета и формы на мозговые центры через затылок»[39], что открывает человеку не видимые при обычном смотрении части единого бытия. Сапгир – как и большинство авангардистов – видит проблему не в существовании трансцендентного – заведомо недоступного человеческому восприятию, но в ограниченности человеческой способности воспринимать скрытые от досужего взгляда грани бытия. Об этом он говорил в 1999 году в интервью Татьяне Бек: «Я хочу сказать еще вот что: целый ряд формальных вещей в моих текстах сделан не для экстравагантности, а чтобы полнее ощутить реальность. Ибо я точно знаю: за нашей будничной реальностью есть иные реальности, иные миры, нечто, что мы чувствуем, или чуть чувствуем, или не чувствуем вообще. Между тем оно есть, есть, есть! А искусство может и должно это улавливать своими особыми способами»[40].

Пристальность к параллельным измерениям нашего мира открывает ему этот мир – как герою поэта открывается присутствие рядом с ним самых настоящих «ду́хов» в стихотворении «Духи» из книги «Тактильные инструменты», более того – позволяет ему самому посмотреть на себя глазами юного духа Мууха (стихотворение «Муух»), из своего «меола» с изумлением наблюдающего за существованием альтернативной жизни (на самом деле – нашей, земной!) с ее скучными тремя измерениями. Поэт ищет телесный – акустический, визуальный, даже тактильный – контакт с этими реальностями.

Однако мало расширять поле зримого и воспринимаемого – важно найти новые средства для их выражения и передачи другому, поэтому особое место занимает в наследии Сапгира словотворчество. В свое время футуристы, не довольствуясь выразительными способностями уже существующих слов, в манифесте «Пощечина общественному вкусу» потребовали чтить права поэтов «…на увеличение словаря в его объёме произвольными и производными словами (Слово-новшество)»[41]. В поэзии Сапгира мы обнаруживаем по большей части второй тип поэтического «окказионального» словотворчества: производные – то есть созданные по продуктивным словообразовательным моделям, а не авторскому произволу – слова[42]. Даже в поэмах Сапгира «Быть – может» (1981) и «МКХ – мушиный след» (1981, 1997), где мутации после ядерной катастрофы поражают не только всех живых существ, но и человеческий язык, этот язык сохраняет признаки нам знакомого благодаря грамматическим формам конвенционального русского языка:

Мигряне веденхузы иронеи

Древовды мерлуны и хамцы —

А вы гидровсасующие цыц! —

Вся веденхузия дырявится волнея

Перенимает Сапгир у авангардистов любовь к макаронической речи, смешивая слова разных языков[43] или же пытаясь, вслед за Крученых, имитировавшим немецкий язык («Дер гибен гагай клопс шмак / Айс вайс пюс, капердуфен»), или Еленой Гуро, передававшей звучание финского («Хэй-тара! / Тере-дере-дере… Ху! / Холе-кулэ-нэээ»), в цикле «Фъртуна» (1984) стилизовать звуковой образ славянской поэзии:

Вали сняг как проливен дъжд

Небе – водна жаба бяла

Нежной ты и чуждой стала

Опыт обыгрывания иноязычных слов как заумных – «Два перевода Генриха Буфарева из Догена (1200–1253)» – имеется в виду До-Гэн, японский учитель дзэн, основоположник школы Сото и техники сидячей медитации: этот опыт выстраивает сложную систему опосредований творчества одного автора (До-Гэна) через переложение другим (Сапгиром) – но в манере одной из его «творческих масок» (Буфарева). Впрочем, это безусловно игровой «перевод»: если «ханами», «цукими», «цунами» – исконно японские слова, то с ними оказывается сопряжено грузинское название абхазского курортного города «сухуми» и исконно русские слова в грамматической форме тв. пад. мн. ч., делающей их похожими на японские слова, «берегами» и, возможно, «цветами».

Столь же экспериментальными были и переводы Сапгира разноязычных «конкретных поэтов»: самого Сапгира иногда причисляют к русским конкретистам. Однако «конкретное» слово западных «конкретных поэтов» – это, как правило, слово опредмеченное, превращенное в визуальный или акустический образ, в средство изобразительности, русское же «конкретное» – скорее противопоставлено слову «абстрактному» – отвлеченному, «опоэтизированному» или идеологизированному – можно сказать, «голое слово на голой плоскости листа». Переводы «конкретных поэтов», к которым Сапгир подступился, видимо, еще в середине 1980‐х годов с подачи Сергея Сигея и Ры Никоновой[44], своего рода принятый поэтом вызов со стороны более радикальных западных коллег по общемировому литературному цеху. Судя и по переводам, и по авторскому предисловию к их подборке в журнале «Иностранная литература»[45], Сапгир прежде всего видел в «конкретных поэтах» авторов, работавших с визуальной формой стиха, – что ему было близко и интересно, но далеко не достаточно. Сапгир не стремился к буквализму в передаче первоисточника, пытаясь «схватить» сам конструктивный принцип произведения, но применить его на материале русского языка, сохранив по возможности семантическую референциальность поэтического слова. Поэтому нередко Сапгир довольно свободно обращается с первоисточником: произвольно заменяет строки и далеко не всегда ищет буквальное смысловое соответствие переводимому.

Гораздо ближе он к «конкретным поэтам» в своих опытах визуальной «зауми» – речь о его «стихах на неизвестном языке», прежде всего цикле «Тринадцать ниоткуда» (1995). Эти опусы не дают однозначно ответить, имеем ли мы дело с особой графикой чужого языка или даже языков – или лишь с записью стихов особой, неизвестной нам рукописной азбукой. К тому же одно из такого рода стихотворений имеет вполне читаемый жанровый подзаголовок «Сонет», а в другом в подзаголовке усматриваются круглые скобки.

На уровне синтактики принцип «творческого разрушения» в поэзии Сапгира воплощается в эллиптировании синтаксиса – пропуске знаменательных слов, логических звеньев, целых фрагментов текста, требующих своего восстановления в процессе чтения: показательны в этом смысле минималистические, подчас всего из нескольких слов, стихотворения, составившие раннюю книгу Сапгира «Люстихи» (1965–1966), которой открывается третий том собрания. «Люстихи» – от словосочетания «любовные стихи» и одновременно от немецкого слова «lustig» – «весёлый» (но и, возможно, «lüstern» – «чувственный, сладострастный»); окутывающий их эротический флёр предполагает немногословие, замену слова – невербальными эквивалентами (вроде молчания, вздоха или жеста), они наполнены красноречивым молчанием и передачей тактильных ощущений.

Руки —

Родное

Губы —

Иное

Оказалось

Легко

А казалось

Сюда же можно отнести и «руинирование» слов – использование «полуслов», как их определил сам Сапгир: на «поэтике полуслова»[46] построено несколько значимых произведений поэта – книги «Дети в саду» (1988), «Мертвый сезон» (1988), примыкающего к ним цикла «Порядковый переулок» (не датирован, публикуется впервые в нашем томе), поэмы «Быть – может» (1981) и «МКХ – мушиный след» (1981, 1997) и др. Как правило, поэт сохраняет ровно такую часть слова или фразы, чтобы их смысл мог быть восстановлен более или менее точно, а читатель при этом получил ни с чем не сравнимое чувство «опознавания» знакомого в изначально кажущемся незнакомым, освежая свое восприятие. Причем заметим – сам этот прием у поэта глубоко содержателен: так, в стихотворении «Дурочка» «полуслова» словно бы передают особенности создания и картины мира главной героини, а в стихотворении «На смерть пуделя» – боль утраты, а может быть – затрудненное дыхание уходящего в вечность четвероногого друга:

пудель наш корич

шайший наш Рик-Флип

в одноча    погиб

чем и возвелич

умер делика

кончился достой

лишь глаза зака

– стой Рикуша! стой! —

но встряхнулся весь —

и уже не здесь

Иногда Сапгир в своих опытах по руинированию текста доходит вплоть до их полной аннигиляции, используя то, что Юрий Тынянов называл «эквивалентами слов», – заменяя пропущенные слова рядами точек (как в стихотворении «Война будущего»), вовсе пустыми строками (в «Новогоднем сонете») или оставляя от текста одни знаки препинания – как в цикле «Стихи из трех элементов» (1965–1966)[47]. Так, в одном из интереснейших – и наиболее минималистических из опусов, входящих в этот цикл, изображается сам акт коммуникации:

4. СПОР

.

.

!

?

?

!

?

?

!

!

Этот текст можно «прочитать» и как драматизированный нарратив, и как «парадигматический». Один вариант прочтения позволяет видеть ситуацию, в которой диспутанты обмениваются исходными тезисами, первый из них настаивает на своем, что вызывает сперва скепсис у второго, а встречный вопрос (возможно, о причинах скепсиса) встречает столь же категоричное утверждение со стороны второго спорящего. В результате спорщики обмениваются сперва взаимными недоумениями, а затем и категорическими утверждениями – по-видимому, прийти к общему мнению у них не получилось. Во втором же варианте прочтения мы видим пять основных речевых ситуаций в споре: обмен точками зрения, проблематизация чужого утверждения, ответ на чужое сомнение, обмен сомнениями, наконец, столкновение непримиримых позиций, разрушающих дальнейшую коммуникацию. Конечно же, возможны и другие варианты.

Менее радикально этот подход воплощается в более поздних книгах поэта при помощи семантизации межсловных лакун: словно бы ослабляя синтаксические связи между словами, в стихотворениях книги «Проверка реальности» (1972–1999) Сапгир использует увеличенный, тройной межсловный интервал, что делает каждое слово более выпуклым, весомым. Тем самым в «сильной позиции» оказываются не только слова, стоящие в начале или в конце стихотворной строки, но – любые, выделенные при помощи тройных пробелов, как, например, в одном из относительно ранних стихотворений «Слово»:

Ухожу    Прощай    До свидания    Нет

Обещай    Думай    Ушел    Ухожу

Нет    Потуши свет    Теперь

Скажу    Ты    Обними    Так

Отдать    Отдаю    Все    Возьми

Бери    Еще    Отдал    Твой

Вижу    Ты    Изнутри    Свет

Лицо    белое    Волосы    летят <…>

Тут можно увидеть и речь персонажа, перемежаемую глубокими паузами, и драматический диалог между двумя (а может, и более) лицами, но сама ситуация разлуки и осмысления происходящего все-таки распознаваема, увеличенные же пробелы визуализируют роль пауз, недомолвок, трудностей коммуникации, возникающих в таком случае между людьми. В стихотворениях книги полностью отсутствуют знаки препинания (что не редкость в поэзии начиная с «Алкоголей» Аполлинера) – но эти знаки «достраиваются» так же, как «достраиваются» отсутствующие слова в цикле «Стихи из трех элементов».

Что же касается уровня прагматики, принцип «творческого разрушения» находит себя в поэзии Сапгира в ослаблении или камуфлировании роли «поэтического субъекта» и активизации позиции читателя, вынужденного мысленно восстанавливать выпавшие структурные элементы текста и логические цепочки, заполняя собственными смыслами обнаруживающиеся в тексте умолчания, недоговоренности и пустоты. Эта работа делает читателя со-автором поэта, но – все-таки под авторским контролем, направляющим его восприятие в нужную сторону…

Один из характерных примеров такой активизации читателя – книги «Лубок» (1990), «Развитие метода» (1991) и «Собака между бежит деревьев» (1994): составившие их произведения построены на конкретистском приеме «пермутации» – череды перестановок слов и фрагментов текста: от читателя требуется не столько восстановить «исходный» порядок, сколько обнаружить, что происходит со словом или словосочетанием, выпавшим из привычных связей и нащупывающим возможности иных валентностей и смысловых взаимодействий. Так неявный поэтологический смысл стихотворения «Кузнечик» из книги «Развитие метода» (1991) раскрывается через интерпретацию самого образа «кузнечика», как известно, в мировой поэтической традиции часто символизирующего собой поэта. Проблема влияния точки зрения наблюдателя на изображаемое – традиционно находилась в центре внимания авангардистов[48], динамизирующих картину мира не только через изображение движущегося предмета, но и через его запечатление через отражение в сознании движущегося субъекта:

изображение любви на экране подпрыгнуло

с мячом подпрыгнул негр-баскетболист

в Нью-Йорке подпрыгнуло здание МЕТРОПОЛИТЕН ОПЕРА

на Кавказе подпрыгнула гора

там же подпрыгнул город – и весь разрушился

и множество вещей важных и неважных возможных и

невозможных

все подпрыгнули сейчас по одной-единственной причине:

в сухой траве подпрыгнул серый кузнечик

Своего рода программным произведением для упомянутых выше трех книг является стихотворение «Метод», открывающее вторую из них:

Случайные слова возьми и пропусти

Возьми случайные и пропусти слова

Возьми слова и пропусти случайные

Возьми «слова, слова, слова»

возьми слова и пропусти слова

Возьми и пропусти «возьми» —

И слова пропусти

Его трудно признать «аграмматическим» в духе европейского конкретизма, поскольку даже вторая строка вполне остается в рамках конвенционального словоупотребления, допускает трактовку как эллиптированное («возьми случайные <слова> и пропусти слова») или инвертированное («Возьми и пропусти случайные слова»). Однако поэтологическая мысль о необходимости строгого отбора слов для поэзии, заключенная в исходном стихе произведения, благодаря свободному комбинированию репрезентирующих ее слов дополняется тезисами, не исключает иного ее понимания. По сути, каждая строчка данного стихотворения корреспондирует с одним из ключевых приемов поэтического авангарда. Так, «Возьми случайные и пропусти слова» – само по себе является реализацией приема пермутации, радикального инверсирования поэтической фразы. Третий стих «Возьми слова и пропусти случайные» с первого взгляда даже лучше, чем стих начальный, выражает идею строгого лексического отбора в стихотворчестве, однако, с другой стороны, позволяет реинтерпретировать этот стих как содержащий в себе идею симультанного творчества: глагол «пропусти» может быть понят и в значении «пропусти вперед», «дай проход, свободу» случайным, то есть возникшим вне отбирающего контроля разума. Далее, строчка «Возьми „слова, слова, слова“», заключая в себе реминисценцию на известное высказывание Гамлета из одноименной трагедии Шекспира (а также все последующие произведения мировой литературы, обращавшиеся к нему, в частности стихотворение «Из Пиндемонти» важного для Сапгира Александра Пушкина), по сути несет в себе идею цитатности и свободной игры с цитатами, неотъемлемую для современной поэзии, так как взятая в кавычки цитата опредмечивается, сочетаясь с императивом «возьми» (такое опредмечивание слова коррелирует с конкретистским пониманием слова «конкретного», взятого в его предметности, вещности). Стих «возьми слова и пропусти слова» – манифест крайних форм поэтического минимализма – поэзии, обходящейся вовсе без слов, поэзии «пустотной» и «нулевой». Стих «Возьми и пропусти „возьми“» вслед за опредмечиванием цитаты опредмечивает и сам императив. Более того, в нем можно усмотреть призыв к отказу от активной роли творящего субъекта в поэзии, «пропускающего» через себя слова, а не выстраивающего их по своему произволу (ср.: «И слова пропусти») – что родственно общемодернистскому восприятию поэта как инструмента языка, а не наоборот.

Пустоты и лакуны в поэтическом тексте актуализируют визуальный аспект поэтической формы, а также акустический, связанный с декламированием стихов, предполагающим поиск адекватных средств передачи паузы и других невербальных средств выразительности. Неоавангардисты послевоенного времени развивали открытия периода «исторического авангарда», выводя искусство поэзии на границы со смежными родами искусства: так, на стыке с живописью родилась визуальная поэзия, на стыке с музыкой и пением – акустическая; внесение театрализации в поэтическое выступление привело к различным опытам поэзии перформативной… Сапгир в своем творчестве тоже двигался к этим полюсам, сохраняя при этом верность поэтическому творчеству.

Прежде всего тут стоит упомянуть его вербально-визуальные опыты – например, стихотворения «На песке у моря» или «Вечер в Юрмале» или же его вербально-визуальный «перевод» цикла индийского поэта Рабиндраната Тагора «Залетные птицы», впервые опубликованный, как и вышеупомянутые стихотворения, в самиздатском неоавангардном журнале «Транспонанс» в 1986 году. В начале 1980‐х годов Сапгир подружился с издававшими в городе Ейск журнал «трансфуристами» Ры Никоновой и Сергеем Сигеем, даже приезжал к ним летом: подарил новую печатную машинку, сильно улучшившую полиграфическое качество издания, неоднократно публиковался на страницах журнала[49]. Сапгир был далеко не единственным, кого Ры Никонова и Сергей Сигей привлекали к сотрудничеству: среди произведений Сапгира, Кари Унксовой, Елизаветы Мнацакановой, концептуалистов Дмитрия А. Пригова, Льва Рубинштейна, Константина Звездочетова и мн. др. они отбирали такие тексты, которые отвечали их собственным неоавангардистским установкам на разработку новых художественных форм и приемов, как открытых еще деятелями «исторического авангарда», так и принципиально новых. Сапгировские визуальные опусы как нельзя лучше подходили для «Транспонанса», во многом построенного на трансфуристском принципе «транспонирования» – переноса художественного материала на другую «платформу», которая тем самым вступает с ним во взаимодействие: в некотором смысле таким опытом было и размещение Сапгиром своих сонетов «Тело», «Дух» и «Она»[50] на рубашках с последующим выставлением их на выставке левых художников на ВДНХ осенью 1975 года. Напомним, что изначально «Залетные птицы» Тагора были написаны индийским поэтом на бенгальском языке, затем переведены самим автором на английский, а впоследствии – Татьяной Щепкиной-Куперник с английского оригинала на русский. Именно этот перевод стал классическим – и им воспользовался Сапгир, воспроизводя отобранные им отдельные стихотворения, но заменяя при этом некоторые слова на их пиктограммы: иначе говоря, автор присутствует в этом тексте как инстанция, отбирающая необходимые ему тексты и переводящая вербальный язык на язык пиктографии (активно разрабатываемый транс-поэтами).

Что касается саунд поэзии (аудиальной, акустической), то, как пишет Юрий Орлицкий, Сапгир обращается к ней «в опытах своего устного исполнения собственных стихов, особенно тех, которые содержат специальные партитурные знаки (как в стихотворении «Море в раковине»). Прежде всего это касается многочисленных произведений Сапгира, стихотворных и прозаических, насыщенных ремарками для исполнителя»[51]. Такого рода текстов немало в книге «Тактильные инструменты» (1989–1999); часть из них вполне могут быть рассмотрены в контексте и перформативной поэзии, так как сами «ремарки для исполнителя» предполагают не только чтение с «воображаемым исполнением» текстов, но и – в некоторых случаях – буквальное их представление автором либо исполнителем:

ДОМОВОЙ

(хриплое дыхание)

(мучительный храп)

(детский всхлип)

(резкий выдох) – хук хук хук

(притаился)

(слышно – дышит тихонько)

хук! – (пальцем – там!)

хук хук! – (нет! в другом месте)

(слышно – дышит)

(зашлепал по полу – мягко как ладошками)

1, 2, 3, 4… (шлепки)

1, 2, 3, 4… (шлепки)

1, 2…         (шлепки)

1…             (вдох – затаился)

(короткий пугающий выдох) – х-ху!

(короткий пугающий выдох) – х-ху!

(кряхтит) – кхе кхе

(кряхтит) – кхе кхе

Х – английское – простой выдох

Подобные тексты, по аналогии с театром, можно было бы назвать «иммерсивными»: они втягивают читателя в буквальное со-творчество – не только на уровне интерпретации, но и дописывания, завершения исходного текста. Призывно-побудительные ремарки, обращенные к читателю / зрителю, можно найти и в более ранних книгах поэта: «Псалом 150» из книги «Псалмы» ((1965–1966), он включен во II том нашего собрания), в котором похвалы Господу предписывается сопровождать соответствующими действиями – ударами в барабан, хлопками в ладоши и пр. В поэме «Быть – может!» (1981) автор намеренно оставляет в тексте лакуны или отводит чистое пространство, предлагая читателю заполнить его – неслучайно поэма получила жанровый подзаголовок «поэма-предостережение с твоим участием».

Эта поэма, как и ее глубоко переработанный вариант «МКХ – мушиный след» (1981, 1997), занимает важное место в творчестве Сапгира, перебрасывая еще один мостик от наследия русского и мирового исторического авангарда к современности далеко не только своей установкой на эксперимент и «интерактивность» в связке «автор – читатель». Сама тема глобальной катастрофы, существования «после конца» и начала нового мироустройства эсхатологическим звучанием близка культуре рубежа веков, и в частности русским футуристам.

Сапгир, обратившись в 1981 году к эсхатологической тематике в этих поэмах, очевидно осмыслял грядущую катастрофу именно как катастрофу „Der Große Krieg“ – Великой войны, которая во второй половине ХХ в. неминуемо должна обернуться войной ядерной. Впрочем, то, что в поэмах Сапгира (как и в знаменитом его «минималистском» стихотворении «Война будущего» из книги «Голоса») жизнь не прекращается после катастрофы, свидетельствует не столько о неосведомленности поэта в том, каковы, по мнению ученых, могут быть реальные последствия Третьей мировой, если бы таковая разразилась, сколько о присущей ему вере в силу жизни, в основе которой – традиция, идущая от эсхатологии футуризма с ее идеей Нового мира и Нового человека.

В обоих поэмах принцип «наоборотного» течения времени после его конца (образцом тут, видимо, послужила «МирскОнца» – важная апокалиптическая драма Алексея Крученых и Велимира Хлебникова 1912 года) реализуется буквально – когда события, отображенные в V части поэмы «Быть – может!» (и во II части «МКХ – мушиный след»), начинают «отматываться назад», как кинопленка. Кроме того, вся II часть второй поэмы (вобравшая в себя в переработанном виде V и VI части первой из них) посвящена эсхатологическому реверсу времени в мире «после конца», что сопряжено в ней с мотивами «зазеркалья» («наоборотного мира») и сна. Мир «после конца» – «безупречное зазеркалье», наоборот повторяющее любые события и процессы мира «настоящего», докатастрофического. Мотив «сна» также связан с «наоборотным миром»: так, еще Павлом Флоренским было отмечено, что время сна – это «время обращенное» и течет от развязки к завязке, от следствия – к причинам, «задним числом» мотивируя то, что уже произошло или требует объяснения[52].

Однако важно заметить: в отличие от присущего футуристам исторического оптимизма во взгляде на «мир после конца», Сапгир пессимистически смотрит на новые формы жизни, которые возникнут в результате глобального Катаклизма. Он их осмысляет как мутации, которые затрагивают не только сферу биологическую, но и сам язык. Словотворчество Сапгира в этих произведениях по сути своей – испорченный язык, мутировавший вместе со своими носителями. Причем, как и органический и неорганический мир, в обеих поэмах он переживает катастрофу. Те же слова, что возникают вместе с новой реальностью, своими денотатами имеют предметы и существ этой реальности, у которых отсутствуют аналоги в реальности «по эту сторону» конца, и потому они непереводимы на сегодняшний язык.

Интерес к будущему в самых разных его проявлениях отличал Генриха Сапгира. Он был всегда внимателен к молодым поэтам и их творческим опытам, о чем замечательно вспоминал один из его прямых учеников – Данила Давыдов[53]; был неравнодушен к новинкам технического прогресса: как и другие «лианозовцы» – Игорь Холин и Всеволод Некрасов, он довольно рано освоил персональный компьютер, использовал его для набора и хранения своих черновиков и даже посвятил ему одноименное стихотворение, открывающее книгу «Лубок» (1990). Сапгир не успел стать блогером, хотя и застал возникновение блогосферы: он умер в тот же год, когда в Россию пришел «Живой журнал». Однако поэт словно предчувствовал зарождение новых жанров письменного высказывания, обусловленных форматами интернет-общения и медиапрезентации себя и своего творчества. Поздние прозаические миниатюры, входящие в его книги «Короткие рассказы» разных лет (многие из них также публикуются нами впервые), не подчиняются какому-то единому принципу их циклизации, кроме разве что года написания: здесь вполне интернетный «лытдыбр» по живым впечатлениям соседствует с мемуарной заметкой, поэтический или фантасмагорический эскиз – с миниатюрой в духе тургеневских senilia. Разве что заглавия выдают литературную работу да неуловимые признаки художественной обработки речевого материала: в отдельных текстах ощутима метризация, некоторые отличаются повышенной ассоциативностью образов.

Видно, что до последнего дня поэт не довольствовался тем, что было наработано им за более чем полувековой период творчества, искал новые слова, формы, готовясь к наступлению нового века. «Генрих Сапгир – классик авангарда»[54] – так назвали первую книгу, посвященную поэту, его биографы и исследователи Максим Шраер и Давид Шраер-Петров. Пусть жизнь поэта оборвалась на самом пороге третьего тысячелетия, он вошел в него своим творчеством, которое – хотя и читается, и почитается, но еще по-настоящему не прочитано, так как для этого нужна оптика глаз читателя будущего – хлебниковского будетлянина, будущела.

Михаил Павловец

Генрих Сапгир

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

ТОМ 3.

ГЛАЗА НА ЗАТЫЛКЕ

Дизайнер Н. Агапова

Редактор-составитель М. Павловец

Корректор Е. Полукеева

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

Примечания

1

Стихотворения из машинописной версии цикла «Кипарисы во дворе», которая была подарена Сапгиром поэту Яну Сатуновскому с инскриптом: «Ян – главное здесь Пицунда. Генрих <подпись>. 27.I/75 г.». Стихотворения открывали собой цикл, отличающийся от вышеприведенного составом и редакциями отдельных входящих в него текстов. – Прим. ред.

2

Вариант поэмы 1962 года «Камень» из книги «Молчание» (см. Т. 1 настоящего издания, с. 138–139).

3

Опыт коллективного творчества поэтов во время летнего визита Генриха Сапгира в Ейск: по сообщению Бориса Констриктора, стихотворение написано было «под воздействием венгерского рома», привезенного Сапгиром – Прим. ред.

4

В эту подборку входят недатированные произведения и цикл «Порядковый переулок», написанные, по-видимому, примерно в то же время, что и «Дети в саду» и «Мертвый сезон», и близкие им по поэтике, но не включавшиеся автором в состав ни одной из опубликованных книг. — Прим. сост.

5

Н. Эйдельман. Революция сверху в России. М.: Книга, 1989. С. 129–130.

6

Все в порядке! Хорошо! (франц.)

7

Один из 20 манжет, купленных художником и визуальным поэтом Александром Бабулевичем по уценке в 1960‐е годы и использовавшихся им для арт-проектов уже в конце 1990‐х: по его просьбе 29 сентября 1999 года Генрих Сапгир, как бы в продолжение своего проекта «Сонеты на рубашках» (см. т. I, с. 612, 653 наст. изд.), написал автограф стихотворения «конец света» (из цикла «Дыхание ангела» – см. с. 421 настоящего тома) – Прим. ред.

8

Опечатка, 122 страница – напечатано «игра», читать «икра».

9

На шарап (вульг). – грубой силой, нагло.

10

Версия стихотворения «Стихи для выработки тишины» (раздел II. «Тактильные инструменты» одноименной книги). – Прим. ред.

11

“Вы старый Гельдерлин?” – рявкнул

Это большая пенсия…

Может быть, вы еврей” – (англ.)

12

Версия публиковавшегося прежде стихотворения «Грецкий орех» (раздел II. «Тактильные инструменты» одноименной книги). – Прим. ред.

13

Версия стихотворения «Стихи для выработки тишины» (раздел II. «Тактильные инструменты» одноименной книги). – Прим. ред.

14

Версия публиковавшегося прежде стихотворения «Губы руки» (раздел II. «Тактильные инструменты» одноименной книги). – Прим. ред.

15

Версия стихотворения «Сгоревшая звезда, или в духовке» (раздел II. «Тактильные инструменты» одноименной книги). – Прим. ред.

16

Версия стихотворения «Ничто» (раздел III. «Глаза на затылке» одноименной книги «Тактильные инструменты»). – Прим. ред.

17

Поэма – существенно переработанный вариант более ранней поэмы «Быть – может» (1981) — Прим. ред.

18

Проза разных лет, обнаруженная в архивах автора, но не организованная им в завершенные циклы. – Ред.

19

Предисловие к книге: Сатуновский Ян. Хочу ли я посмертной славы: [Избранные стихи]. / Сост. И. Ахметьев, П. Сатуновский. М.: Библиотека альманаха «Весы», 1992.

20

Мансарда: Альманах. М.: Контракт-ТМТ, 1992. С. 202.

21

Кедров Константин. Ангелическая поэтика. М.: Университет Натальи Нестеровой, 2002. С. 3–4.

22

Шраер-Петров Давид. Герберт и Нэлли. М.: ГМП «Полиформ», 1992. С. 3–4.

23

Стрелец. 1997. № 1 (79). С. 264–267.

24

Ответ поэта на вопросы анкеты «Андеграунд вчера и сегодня» (Знамя. 1998. № 6. С. 188–190).

25

У Сапгира – Том Ульрих (Timm Ulrichs).

26

У Сапгира: Гарольд де Кампо (Haroldo Eurico Browne de Campos).

27

У Сапгира: Джон Гамильтон Финлей (Ian Hamilton Finlay).

28

У Сапгира: Китасомо Кату (北園克衛, Kitazono Katsue).

29

Орлицкий Ю. Введение в поэтику Сапгира: система противопоставлений и стратегия их преодоления // Лианозовская школа: между барачной поэзией и русским конкретизмом. М.: НЛО, 2021. С. 322.

30

Бакунин М. Реакция в Германии // Русская социально-политическая мысль XIX – начала XX века: М. А. БАКУНИН / Под ред. А. А. Ширинянца; Сост. П. И. Талеров, А. А. Ширинянц. М.: Центр стратегической конъюнктуры, 2014. С. 60.

31

См. книгу «Слоёный пирог» и авторское пояснение к ней в последнем, IV томе нашего собрания. В отличие от классического «круазе», Сапгир, как, впрочем, и в целом в своем творчестве, не боится, помимо точной рифмы (пылают / лают), использовать и «диссонансную» (полигона / лагуна, стенам / стоном), и «анаграмматическую» (снега / гаснет), и «палиндромическую» (сыр / рысь) рифмы, и др. О рифменном хиазме см. Шенгели Г. О технике стиха. М.: Госиздат, 1960. С. 268–269.

32

От принципа мышления отдельными книгами Сапгир частично отошел, по замечанию Юрия Орлицкого, в 1990‐е годы – и из‐за расхожей для постперестроечных лет практики публикации, смешивающей произведения разных периодов ради возможности их донесения до широкого читателя, и из‐за того, что поэт обращается к компьютерному набору и электронной форме хранения черновиков, содержащих разные и нередко равноправные варианты как отдельных текстов, так и организации сверхтекстовых единств (циклов и книг) – см. об этом: Орлицкий Ю. Поздний Сапгир (текстология и практика) // Новое литературное обозрение. 2018. № 5 (153). С. 273–276.

33

Давыдов Д. «Дебаты возле монумента…». – в кн: Контексты и мифы: Сборник рецензий. М.: Арт Хаус медиа, 2010. С. 116.

34

См. том IV настоящего Собрания.

35

Сапгир Г. Развитие некоторых идей в моем стихе // Новое литературное обозрение. 2018. № 5 (153). С. 298.

36

Эпштейн М. Постмодерн в России. Литература и теория. М.: Издание Р. Элинина, 2000. С. 192.

37

Кабаков И. Три инсталляции. М.: Ad Marginem, 2002: С. 211–212.

38

Цит. по: Эпштейн М. С. 197.

39

Матюшин М. Не искусство, а жизнь // Жизнь искусства. 1923. № 20. С. 15.

40

Сапгир Г. Рисовать надо уметь, или В искусстве всегда есть что делать. / Беседу вела Т. Бек. // Вопросы литературы. 1999. № 7–8. С. 149.

41

Пощечина общественному вкусу: [В защиту свободного искусства: Стихи, проза, статьи]. М.: Изд. Г.Л. Кузьмина, 1913. С. 3.

42

См., напр., написанную «под маской» Генриха Буфарева книгу «Терцихи» (1984, 1987) – «терцины» + «стихи» + возможно, неполная анаграмма имени самого автора – Генрих + имитация немецких числительных «цванцих», «фирцих» и т. п.

43

См. цикл «Три урока иврита» в настоящем издании.

44

В интервью В. Кулакову он рассказывал: «Потом уже, в начале 80‐х годов, Сергей Сигей и Ры Никонова (такие неофутуристы, мои друзья, живут в Ейске) показали мне книжку – сборник конкретной поэзии, изданный на Западе где-то в конце 50‐х. Там были напечатаны англичане, немцы, японцы – на языке оригинала и в английском переводе. Таким мне это показалось интересным, что я сделал десятка полтора переводов. Переводил с английского и с немецкого. Тем не менее та поэзия сильно отличается от нашей, от того, что мы называем конкретизмом, у них поэзия более абстрагированная, визуальная. Мы такими никогда не были» (Сапгир Г. Взгляд в упор. Интервью В. Кулакову // Кулаков В. Поэзия как факт: Статьи о стихах. М.: НЛО, 1999. С. 327).

45

Гомрингер О., Мон Ф., Рюм Г, Ульрихс Т. Конкретные стихи / Пер. с нем. и вступ. Г. Сапгира // Иностранная литература. 1993. № 4. С. 34.

46

См. Зубова Л. Современная русская поэзия в контексте истории языка. М.: НЛО. 2000. С. 234 и др.; Суховей Д. Книга «Дети в саду» Генриха Сапгира как поворотный момент в истории поэтики полуслова // Полилог. 2009. № 2. С. 36–46.

47

На самом деле – четырех элементов, так как входящие в него опусы состоят из знаков препинания – точек, восклицательных и вопросительных знаков, круглых скобок.

48

В нашем томе впервые публикуется цикл Сапгира «Кипарисы во дворе» (1974), где проблема субъектности автора / лирического героя решается через поэтически осмысленное буддийское учение о мире как представлении: «Я сижу в кувшине полном солнца / Как оно проникает сюда не знаю / А во мне простирается солнечная долина».

49

В настоящем томе можно прочитать впервые публикующийся (если не считать самиздатского журнала «Транспонанс») игровой опыт коллективного творчества транс-поэтов и Генриха Сапгира – стихотворение «ах трах бах…».

50

Другое его название – «Душа», о чем поэт рассказал, в частности, в предисловии к своей книжке: Сапгир Г. Сонеты на рубашках: Стихи. Стихи. М.: Прометей; ЛХА «ТОЗА», 1989. С. 3. См. IV том настоящего издания.

51

Орлицкий Ю. Генрих Сапгир – гроссмейстер русского стиха // Восемь великих / Отв. ред. Ю.Б. Орлицкий. М.: РГГУ, 2022. С. 457.

52

Флоренский П. Иконостас: избранные труды по искусству. СПб.: МИФРИЛ, Русская книга, 1993. С. 5–6 и др.

53

Давыдов Д. Формалист, интуитивист, учитель: О Генрихе Сапгире. // Новое литературное обозрение. 2018. № 5 (153). С. 269–272.

54

Шраер М., Шраер-Петров Д. Генрих Сапгир классик авангарда: 3‐е изд., испр. СПб.: Издательские решения, 2004.

*

ханами – любование цветами

**

цукими – любование луной

*

Комментарий:

Здесь тьма людей, растений и существ,

Здесь дни воспоминаний и торжеств,

Здесь мысли, пойманные на лету,

И всё, что образует Пустоту.

*

корень – негус

**

корень – уж

***

корень – алкаш

*

Monte Cecero – лебедь (с итальянского).

Content

Генрих Сапгир
Собрание сочинений. Том 3. Глаза на затылке

ЛЮСТИХИ (1965–1966)

ТЫ

ЛИДА

ЭТО НИЧТО

ОНО

БУДЬ НЕ СОБОЙ

ИЗ ЦИКЛА «СТИХИ ИЗ ТРЕХ ЭЛЕМЕНТОВ» (1966)

1. ЭМОЦИЯ

2. ОТВЕТ

3. ПОДТЕКСТ

4. СПОР

10. БОГ

11. УТОПИЯ

15. СОН

РАЗНОГЛАСИЯ

КИПАРИСЫ ВО ДВОРЕ (1974)

«Я чувствую что ничего не чувствую…»

«Ах говорят деревья и раскачивают ветвями в разные…»

«Я в последнее время мало читаю стихов…»

«На сером одиноком пляже…»

«Шелковинка…»

«Я разбудил соловья…»

«Что-то сказала птичка…»

«Просвечивают солнцем облака…»

«В нашей столовой…»

«Когда я остаюсь наедине с собой…»

«Воробей на перилах балкона вертит головкой…»

«Круглобедрый смуглоколенный кувшин…»

«Я сердцем ощутил тяжесть розы…»

«Если бы всё…»

«Со всей своей зеленой тенью…»

«Я сижу в комнате за пишущей машинкой…»

«В четыре утра меня разбудил соловей…»

«Как ни странно не этот кувшин…»

«Я прохожу сквозь свое незримое Я…»

«Блаженное существо…»

«Раскатываясь постепенно…»

ДОПОЛНЕНИЯ К «КИПАРИСАМ ВО ДВОРЕ»

«Так расходились круги на воде…»

«Одни грустят у сосен объятых солнцем…»

БЫТЬ – МОЖЕТ! ПОЭМА-ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ С ТВОИМ УЧАСТИЕМ (1981)

I. ОТ АВТОРА:

II. ЧИТАТЕЛЬ СОЧИНЯЕТ РИСУЕТ КЛЕИТ

III. ОТ АВТОРА:

IV. ВСЕ ПОЮТ ХОРОМ:

V. ОТ АВТОРА:

VI. ЧИТАЙ В ЗЕРКАЛО:

VII. ОТ АВТОРА:

VIII. СДЕЛАЙ САМ:

IX. ОТ АВТОРА:

Х. СЕБЯ ИЗОБРАЗИ:

XI. ОТ АВТОРА:

ХII. НАРИСУЙ НА РИСОВОЙ БУМАГЕ:

ХIII. ОТ АВТОРА:

ХIV. НАРИСУЙ НА РИСОВОЙ БУМАГЕ:

ХV. ОТ АВТОРА:

ХVI. (ПОПРОБУЙ СОЧИНИТЬ ЧТО-НИБУДЬ В ЭТОМ РОДЕ И НА ТЕБЯ ПОВЕЕТ МАГИЕЙ ЯЗЫКА БУДУЩЕГО, МОЖЕТ БЫТЬ СОВСЕМ ИНОГО ПЛАНА, БЫТИЯ ИНЫХ СУЩЕСТВ)

ХVII. ОТ АВТОРА:

ХVIII. (ЧТО И КОГО БЫ ТЫ НИ ИЗОБРАЗИЛ, НИ НАРИСОВАЛ БЕССМЫСЛЕННО НА ЭТОЙ СТРАНИЦЕ, ВСЕ БЫЛО, ЕСТЬ ИЛИ БУДЕТ В РЕАЛЬНОСТИ НЕВЕДОМОЙ НАМ. ПУСТЬ ПОСЛУЖАТ ЭТОМУ КАТРЕНЫ №№ 1, 2, 3, 4)

XIX. ОТ АВТОРА:

XX. ДОМАШНЕЕ ЗАДАНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ:

ПОСЛЕСЛОВИЕ

СТИХОТВОРЕНИЯ ИЗ ЖУРНАЛА «ТРАНСПОНАНС»

ФЪРТУНА Славянская лирика

СКРАМЕНЬ

«ах трах бах…»

ДЕТИ В САДУ (1988)

САД

ЛИСТЬЯ

КАМНИ

СИРЕНЬ

АЛЬБОМ ДЛЯ РИСОВА

1. ПОИСКИ ЩЕНКА

2. УЛИТКИ

3

4. ЕЖ

5

ДУРОЧКА

«плыв обла плыв наплыв блака…»

АКАЦИЯ

«трепл   вет   лье на ревке…»

«сижу от зн   изн…»

РОЗА

КРИТИКУ

ХМАРА

«что за сон души коснул…»

ЛИЦО СМЕРТИ

ДЕТИ В САДУ

СТАНСЫ

ЛЕПКА

НА ОТДЫХЕ

ПАМЯТНОЕ ЛЕТО

ПЕТЯ

ЭПИГРАММА НА САМОГО СЕБЯ

СТРЕКОЗА

ПЕСНЬ ОДИНОКОГО КОМАРА

НА СМЕРТЬ ПУДЕЛЯ

МОНО

ЮНОША-ДЕБИЛ

МОРЕ И ВЫСОЦКИЙ

СЕМЕЙСТВО

«вот бы род   на друг   план…»

МЕРТВЫЙ СЕЗОН (1988)

ВИРУС

МОЛИТВА

МЕРТВЫЙ СЕЗОН

РОЩА НА ПИЦУНДЕ

КУКЛА НА МОРСКОМ БЕРЕГУ

«была земля – осталась   ля…»

БУШЛАТ

<НА ПУТИ К «ДЕТЯМ В САДУ»>

АПОФЕОЗ ФЕТА

ЖАЛОСТЛИВЫЕ ЛЮДИ

ГДЕ-ТО В ПОДНЕБЕСНОЙ

БОГОМОЛ

ПОРЯДКОВЫЙ ПЕРЕУЛОК Этюды

ВЕСНА В ПОРЯДКОВОМ

МАРТ

ВО ДВОРЕ БАНКА

ВОЗНЕСЕНИЕ

НА ЦЕНТРАЛЬНОМ РЫНКЕ

ЛОЛИТА

АВТОПОРТРЕТ

УЧУ АНГЛИЙСКИЙ

УГЛОВОЙ ПЕРЕУЛОК

ВЕЧЕРА, КОТОРЫЕ БЫЛИ

ЖЕНЩИНА С РЕБЕНКОМ

ОДНОЙ ЛИНИЕЙ

ТОМЛЕНИЕ ДУХА

У ПОМОЙКИ

МОСКОВСКИЕ ВСТРЕЧИ

ЛУБОК (1990)

ПЕРСОНАЛЬНЫЙ КОМПЬЮТЕР

СОВРЕМЕННЫЙ ЛУБОК

1. АЛКАШ

2. ХМЫРЬ

3. СЕРЖАНТ

НАГЛЯДНАЯ АГИТАЦИЯ

ПРИВЕРЕДЛИВЫЙ АРХАНГЕЛ

СТОЯЩАЯ ПОСТЕЛЬ

ИЗРЕЧЕНИЯ РЕЧЕЙ

1

2

3

4

5

РАЗВИТИЕ МЕТОДА (1991)

МЕТОД

ДЕРЕВО НАД ОВРАГОМ

СКАМЬЯ В СУГРОБЕ

ДВОЙНАЯ ТЕНЬ

МОРОЗ

МАРТ В ЛЕСУ

ВЕСНА

ИГРА В БИСЕР

МАШИНА ВРЕМЕНИ

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ

РЕБЕНОК

БОЛЬ

ГОРЫ

НА ЭКРАНЕ TV

ЛЕТУЧАЯ ФРАЗА

БЕСПРЕДЕЛЬНОСТЬ И РАЗУМ

УЧЕНИК

КУЗНЕЧИК

ЛЯГУШКА НА ПОРОГЕ

ЧУДО

СУДЬБА

ПРОМЕЖУТКИ

ВРЕМЯ РАЗБРАСЫВАТЬ

БАБОЧКА

ЗАКАТ

НАХОДКА

КОШКА И САРАНЧА

СТРЕСС

СОБАКЕВИЧИ И НОЗДРЁВЫ

ПРОГУЛКИ В МОРЕ

1

2

3

ОПЕЧАТКА (калейдоскоп)

РАНЕНЫЙ ОЛЕНЬ

ИМПРОВИЗАЦИЯ

ПРО БЕРЕЗКУ

МОЛИТВА СВЯТОГО ФРАНЦИСКА

НОСТРАДАМУС

ГОЛУБАЯ КРОВЬ

МИФ

ВЕЧЕРОМ В ДОМЕ

ВОРОБЬИНАЯ МОСКВА

ПРОВЕРКА РЕАЛЬНОСТИ (1972–1999)

О НОВЫХ СТИХАХ

СЛОВА (1972–1998)

УТРО НА МОЛОГЕ

НА ДАЧЕ

СЛОВА

ТЕНИ НА ТЮЛЕ

ДОМ (Ода)

ПРОВЕРКА РЕАЛЬНОСТИ (1998–1999)

ФОРМЫ

ПОИСКИ

ЛУНАТИК

УЧИТЕЛЬ

СТАРОСТЬ

ГЛАЗА КУКЛЫ

КРАСКОВО

НА БУЛЬВАРЕ

ОХОТА

ПОКОЛЕНИЕ

ЖАСМИН

СОН

ИНОЕ

ДРУЖБА

СТАРЫЕ ФОТОГРАФИИ

НАЕДИНЕ

ПРЕДЧУВСТВИЕ

ЗОЛОТЫЕ ШАРЫ

НА ДАЧНОМ УЧАСТКЕ

У ВРАЧА

ВЕЧЕР ПЯТНИЦЫ

КОНЕЧНАЯ СТАНЦИЯ

КИРИЛЛ И МЕФОДИЙ

ХРУСТАЛЬНАЯ ПРОБКА

ТЕПЛЫЙ СТАН

ЧУЖАЯ ЛЮБОВЬ

УЧЕТЧИК

ИМЯ

НОВЫЙ ЯЗЫК

ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В НОЯБРЕ

ПРОВЕРКА РЕАЛЬНОСТИ

НА ДОРОГЕ В РАЙ

ЗАТЕРЯННЫЕ

РОДНОЕ

ИЗ ГЛУБИНЫ

АНДРЕЮ СЕРГЕЕВУ – ПОСЛАНИЕ

ПОДРУГИ В АВТОБУСЕ

КАК СМОТРЕТЬ КАРТИНУ

НАТУРЩИЦА

ЕЛИСЕЙСКИЕ ПОЛЯ

НАША СОБАКА

ОЖИДАНИЕ

СОБОР

КАК БЫ ВО СНЕ

НА НОВЫЙ 1999

НАШ ПАРИЖ

СЕРИАЛ

ПРОХОЖУ МИМО

ДАЛЕКО У РЕКИ

ПРЕСТУПЛЕНИЕ

ГОЛОС

ДУШЕОХРАННИК

ВЕСНА НА СОЛНЦЕ

ТОПОЛЬ

СВЕТ ЗЕМЛИ

МЫ

ИГРА

ЕЩЕ О ЛЮБВИ

СТИХИ О СПАСЕНИИ

ПЕРЕХОД

КОШМАРНИК

БРАТЬЯ

ПАМЯТНИК

ПРОВЕРКА РЕАЛЬНОСТИ. ДОПОЛНЕНИЯ

СУМЕРКИ

УРАЛ

ПРОБЕЛ

КРЫЛАТАЯ

В РАЗБИТОМ ЗЕРКАЛЕ

ПАРК РАЗВЛЕЧЕНИЙ

СТИХИ ЖЕРТВЫ ДОРОЖНОГО ПРОИСШЕСТВИЯ

ОДИНОЧЕСТВО

ПАМЯТЬ

СВОБОДНЫЙ ВЫБОР

РЕАЛЬНОСТИ

УЛЫБКА

СТИХИ НАПРОКАТ

МЯТЕЖ

КРИК И ШЁПОТ

ПАМЯТНИК

КАРТИНА

ТРЕТЬЯ ЖИЗНЬ

СОБЕСЕДНИЦА

НА ДАЧЕ

РОССИЯ ХХ

УТРОМ И ВЕЧЕРОМ

«Зной    Дерево    Где отдыхал…»

«Или спасутся…»

СЛОВО

ДВОЙНОЙ СВЕТ

«Помни    Я жду    Стоя в ряду    Под переплетом…»

ФРАГМЕНТЫ

«Шлеп коровы    Скрип    Скрученной травы…»

«Смотришь    Из кресла    У самых ног…»

«Хруст челюстей    Сладкая кость…»

ТРИ ИЗ МНОГИХ

СОБАКА МЕЖДУ БЕЖИТ ДЕРЕВЬЕВ (1994)

ПЕРВАЯ СТРАНИЦА

КОЛОДЕЦ

ВОЙНА И TV

ПРЕСТУПЛЕНИЕ

СЛОНЫ

ЧЕРНЫЙ КВАДРАТ

МАСТЕРСКАЯ

СПЯЩИЙ КЛОШАР

ПОПЫТКА ВСПОМНИТЬ

ПОДМОСКОВЬЕ

СОЧИНИТЕЛЬ

СОСНЫ

ЭМИГРАНТ

ПОЕЗДКА ЗА ГОРОД

ПОСЛЕДНИЙ СНЕГ

ВЕСНА В ТЕПЛОМ СТАНЕ

БЕРЕМЕННАЯ МАША

ПОМИНКИ

ТОПОЛЬ ЛЕТИТ

ДЫМ

ХУДОЖНИК

СЕНТЯБРЬСКОЕ УТРО

ЛЕЖУ НА ПЕСКЕ, НЕПОДАЛЕКУ ИГРАЮТ В ВОЛЕЙБОЛ, БОСЫЕ НОГИ ВЗРЫВАЮТ ПЕСОК, ДОЛЕТАЕТ И ДО МЕНЯ. ОТСЮДА СНИЗУ БЕГАЮЩИЕ ПАРНИ И ДЕВУШКИ КАЖУТСЯ НЕПОМЕРНО ДЛИННЫМИ. ПРЫГАЯ, ИСКАЖАЮТСЯ, КАК В ЛИНЗЕ. И ВСЯ РЕАЛЬНОСТЬ ЕДВА ВЫДЕРЖИВАЕТ

КУДА СЕБЯ ДЕВАТЬ И ЧТО ДЕЛАТЬ С ЭТИМ ПУСТЫМ ВРЕМЕНЕМ?

ШЕЛ ШЕЛ ВДРУГ ОСТАНОВИЛСЯ

СКОРЕЕ ЭТО ТЕАТР: ОДИН ИГРАЕТ ДВОИХ

ЧАСТО ОКЛИКАЮТ ИЗ ПАРАЛЛЕЛЬНЫХ МИРОВ

СТИХИ НА НЕИЗВЕСТНОМ ЯЗЫКЕ

ТРИНАДЦАТЬ НИОТКУДА Стихи на неизвестном языке 1995

СТИХИ НА НЕИЗВЕСТНОМ ЯЗЫКЕ

ВИЗУАЛЬНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

СТИХОТВОРЕНИЕ НА МАНЖЕТЕ

ИЗ ЖУРНАЛА «ТРАНСПОНАНС» (1987, № 36)

НА ПЕСКЕ У МОРЯ

ВЕЧЕР В ЮРМАЛЕ

ИЗ ЖУРНАЛА «НЛО» (1995, № 16)

БЫТИЕ

СОНЕТ

ПИСЬМО НАСЕКОМЫХ

ЗИМНИЙ ДЕНЬ С ЛЮБИМОЙ

СЛОВОРИСУНОК

1. ЛЮБОВЬ ЗРЕЛАЯ

2. ЛЮБОВЬ ГЛУБОКАЯ

3. ЛЮБОВЬ – ПОЛЕТ

ИЗ ЖУРНАЛА «СТЕТОСКОП» (1996, № 13)

ИЗ ЖУРНАЛА «ЧЕРНОВИК» (1997, ВЫП. 12)

О СТРАХЕ

ПОДОБИЯ

ТАКТИЛЬНЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ (1989–1999)

I. ПРЕДШЕСТВИЕ СЛОВАМ (ДЫХАНИЕ АНГЕЛА) (1989)

МОРЕ В РАКОВИНЕ

ПОЭЗИЯ

КОНЕЦ СВЕТА

ТРЕПЕЩУЩИЙ КРУГ ИСЧЕЗАЯ ВО ТЬМЕ БРЕЗЖИТ НАСКВОЗЬ

РОЖДЕНИЕ ПТЕНЦА

ТЫ

МАРТ В ГОРОДЕ

ЖЕЛАНИЕ – ПЛАМЯ

ПРЕОБРАЖЕНИЕ

ЧТО ЭТО – ЖИЗНЬ?

ГЛОТОК СЧАСТЬЯ

ПОГОНЯ ЗА СОБОЙ

ТЬФУ

ВЫСОКО-ВЫСОКО

ДУХИ

БЕЗДЫХАННАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

ВЕТЕР С ХИМЗАВОДА

ЛЕСТНИЦА НАВЕРХ

ЧУ!

ДОМОВОЙ

МЕНТАЛЬНЫЙ КОРИДОР ВО ТЬМЕ

ЛАБИРИНТ

ВОДКА

СОН

ОБРЫВОК БУМАЖКИ ЛЕТАЕТ ПО КОМНАТЕ

ПОГЛОЩЕНИЕ

КОНЦЕРТ

ОТКРЫТИЕ

СПЕКТР

ВЗДОХИ

РОЖДЕННЫЕ МНОЙ

ДЕТСТВО

ДРАКОН

ПОЛЯРНАЯ ПУСТЫНЯ

МУХА

СОКРОВЕННОЕ

1. ЧЕРТА

2. КРУГ

3. БЕЛОЕ И ЧЕРНОЕ

4. РЕШЕТКА

5. БЕЛЫЙ ЛИСТ

ОЗЕРО

БРАТУ

ОТДЫШАВШИЙ

МИНИАТЮРА

О СЕБЕ

ВДОХ И ВЫДОХ

ЗАТАИВ ДЫХАНИЕ

КУБ

ХРАМ

II. ТАКТИЛЬНЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ (1999)

ГРЕЦКИЙ ОРЕХ

ХРИСТОС И ПЕТР

ГУБЫ И РУКИ

СГОРЕВШАЯ ЗВЕЗДА, ИЛИ В ДУХОВКЕ

ЕВРЕЙСКАЯ МЕЛОДИЯ

УМРИ, СУЛАМИФЬ

ИКРА

ТЕНЬ ОСЯЗАНИЯ

ПРОШЛОЕ РЯДОМ

ЖИВУЩИЕ В ТЕМНОТЕ

ТАКТИЛЬНЫЕ МУЗЫКАЛЬНЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ

СЛЕПОЙ

ВООБРАЖАЕМАЯ ВИОЛОНЧЕЛЬ

ПОДУШКА И КИРПИЧ

ВОЗДУХ БУДУЩЕГО

ПЕРЕКЛИЧКА В ПУСТЫНЕ

ЧЕТЫРЕ ТАКТА

НАЖДАК И МЕХ

ПЕСОК

ДВА ПРОРОЧЕСТВА

ПРОРОЧЕСТВО № 1

ПРОРОЧЕСТВО № 2

ИСПОВЕДЬ СВОБОДНОГО ЧЕЛОВЕКА

ЗАПАХ ГРЕШНИКА

СЛАДКИЙ ЛИМОН

ТАКТИЛЬНЫЙ ОПУС № 1

ТРУБА ДУХОВНАЯ

ГАРМОНИКА НЕБЕСНЫХ СФЕР

РОКОВОЙ КРУГ

«ЛЕБЕДЬ» – ЛЕТАТЕЛЬНЫЙ ПРИБОР, ПРИВОДИМЫЙ В ДВИЖЕНИЕ ВДОХНОВЕНИЕМ

ГИМН ЖИВОПИСИ, С КОТОРЫМ Я ПОДНЯЛСЯ В ПЕРВЫЙ РАЗ НАД ФЛОРЕНЦИЕЙ НА «ЛЕБЕДЕ» – ПРИБОРЕ, ПРИВОДИМОМ В ДВИЖЕНИЕ ВДОХНОВЕНИЕМ

БОЛЬШАЯ МАШИНА ТИШИНЫ

СТИХИ ДЛЯ ВЫРАБОТКИ ТИШИНЫ

КРИК

МОСТ

ШУРШАЛЬНИК ИЗ СТАРЫХ ГАЗЕТ

ЕГИПЕТСКИЕ НОЧИ

АКТ

ПОДЗЕМНЫЙ ТРОМБОН

ПЕСНЯ ТОННЕЛЯ ОТ СТАНЦИИ «БЕЛОРУССКОЙ» ДО «НОВОСЛОБОДСКОЙ»

ЗАМЕДЛИТЕЛЬ

СЕКУНДА

УСКОРИТЕЛЬ

ЖИЗНЬ

III. ГЛАЗА НА ЗАТЫЛКЕ (1999)

НИЧТО

ОПЕРАЦИЯ

КУ-КУ ЖИЗНЬ

ПОЛТЕРГЕЙСТ

ВСЕЛЕННАЯ И ФАРФОР

БЕРЕЗОВАЯ РОЩА

НОЧНАЯ БАБОЧКА

ГЛАЗА НА ЗАТЫЛКЕ

ХОЛИН И ТРУБА

ВОЗМОЖНОСТЬ

ИНТУИЦИЯ

ДИОТИМА

ПРОГУЛКА

СЕРБСКАЯ МУХА

ВДОХНОВЕНИЕ

САМООБМАН

КОТОРОЕ БУДЕТ

НИКАКИЕ

НЕ ЛЮДИ

IV. МЕМУАРЫ С АНГЕЛАМИ В КРАСКОВО (1999)

ТЕНИ АНГЕЛОВ

КЛЕНОВЫЕ АНГЕЛЫ

ПЕРВЫЙ УЧИТЕЛЬ

ВОЙНА ДЕМОНОВ

АНГЕЛЫ В АРМИИ

ХОЗЯИН

ЕВГЕНИЙ КРОПИВНИЦКИЙ

ОЛЬГА ПОТАПОВА

ГЕНРИХ ЦЫФЕРОВ

ОВСЕЙ ДРИЗ

ГУЛЯЩИЕ

ПОЭТ ИГОРЬ ХОЛИН

АНГЕЛ ВЕНИЧКА

ДЕМОНЫ И ДЕВОНЫ

ХУДОЖНИКИ В САДУ

ОГЛЯДЫВАЯСЬ

НИКТО

СВОБОДА ВЫБОРА

ТАКТИЛЬНЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ (ДОПОЛНЕНИЯ)

БУДУЩИЙ АД

ПАРАДИЗ

САМОСТЬ

ПОЛТЕРГЕЙСТ № 1

ЖИВУЩИЕ В СТЕНЕ

ДЕРЕВО И МЕТАЛЛ, ИЛИ ВОПРЕКИ МАТЕМАТИКЕ

СОРЕВНОВАНИЕ

ЗВУК И СЛОВО

ЛИРИЧЕСКИЙ ЛИМОН

ТРИ ПОЛОСЫ МЕЛА

УДАР

ОРАЛЬНЫЕ СТИХИ ДЛЯ ПРОИЗВОДСТВА ТИШИНЫ

ТАКТИЛЬНЫЙ ОПУС № 2

ТАКТИЛЬНЫЙ ОПУС № 3

ТЕНЬ КАСАНИЯ

ТОРТ-ПОМОЙКА

ПОЭМА ОСЯЗАНИЯ

ПРОЧТИ ЖЕНЩИНУ

СТРАШНЫЙ СУД

ПОЛЕТ В РАЙ

МИРЫ И СУЩЕСТВА

СЛОВО

МУХА

ОБМАН

НЕ ЧУВСТВА

ИМЕНА

ДНО

КОТОРЫЕ БУДУТ

«Голова чудовища…»

ДЕМОНЫ ОРУЩИЕ

КТО ТЫ?

КРАТКАЯ АВТОБИОГРАФИЯ

УТРО

ЕЩЕ НЕРОДИВШИМСЯ (1984, 1996)

РАДОСТЬ

ОПЫТ

МЫ СНИМСЯ

ПОДАРОК

О ДНЕВНИКЕ

АКВАРЕЛЬ

ИНЬ И ЯН

ЦВЕТЫ

КОНТРАСТ

ЕЩЕ НЕРОДИВШИМСЯ

РАДОСТЬ – СТРАДАНИЕ

ЗАГЛЯНУТЬ В СЕБЯ

ТВАРЬ

УГОЛОК РЕАЛЬНОСТИ

«Кипит в нем жизнь – и звуки и агуки…»

КУВШИН

БОГОПОДОБНЫЙ

ЛЮБЯЩИЕ

УЛЫБКА МИРА

РОЩА

ДВОИЦЫ 1

ДВОИЦЫ 2

ДВОИЦЫ 3

ДВОИЦЫ 4

ЕЩЕ НЕРОДИВШИМСЯ. ДОПОЛНЕНИЯ

«Натертые плечи еще саднит…»

«Улыбнись воздух и свет…»

«Приоткрылся уголок реальности…»

«Радостный шариком хвостик…»

МКХ – МУШИНЫЙ СЛЕД (1981, 1997)

ТРИ УРОКА ИВРИТА

ПЕРВЫЙ УРОК

ВТОРОЙ УРОК

ТРЕТИЙ УРОК

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ

ОЧЕНЬ КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ – 93

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ – 93

КАВКАЗЕЦ

СВЕЖЕВЫЛЕПЛЕННЫЕ

ПРИНЦЕССА

НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

ПЛОТЬ

ПРОРЕХА

ХИТРЫЙ МАЛЬЧИК

КЛЕРК

УБИЙЦА

ЧЕСТНЫЙ КОММУНИСТ

ПЕТЕРБУРЖЕЦ

ЗАБЫВЧИВЫЙ

ГРАБЕЖ

ЛИЧНОСТЬ

НЕДОТРОГА

КАК СТАРУХА ЕЛА

ЛЕТЯЩИЙ И СПЯЩИЙ

КАНДИДАТЫ

СВИДАНИЕ

СОВЫ

ЦИРКОВАЯ ИСТОРИЯ

ВОДКА

АВТОГЕН И КРЫСА

ПРО ЖИЗНЬ

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ – 96

ВОСТОЧНАЯ ПОВЕСТЬ

ПРЫЖОК

У БЕЛОЙ ЧЕРТЫ В МЕТРО

ПОД ЛЕСАМИ

ИМЕНА

ПЕРЕД РОЖДЕСТВОМ

ЕЩЕ О ЛЮБВИ

ВКУСНЫЕ КРАСКИ

НАБЛЮДАТЕЛИ

НОВАЯ ПЬЕСА

ПОЛЕТЫ

ПОЧТИ ПО ЧЕХОВУ

СТАРОСТЬ

НИЩИЙ

ЛЮБОВЬ РАБОЧЕГО КЛАССА

АРМИЯ Z

ВМЕСТИЛИЩА

КУКЛА И ЛЮБОВНИКИ

КРАЖА

СЮЖЕТ КАРТИНЫ

СОН

В СТРАНЕ БУДЕТЛЯН

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ – 97

ЦВЕТНАЯ ШАПОЧКА

ДВЕРЬ

УТРО ДЕКАБРЯ

ГНЕЗДО ПУЛЕМЕТЧИКА

ЧЕРНЫЙ ПАКЕТ

МАГИЯ СЛОВ

БОЯЗЛИВЫЙ

ПОЛЕ ЧУДЕС

КАК Я СТАЛ СТАРО-КАШИРСКИМ ШОССЕ

МУХИ

СЕКРЕТНЫЙ ЗАВОД

ВОЙНА

«МАКСИМ ГОРЬКИЙ»

ТУТ И ТАМ

ФЛЕЙТОЧКА

ЧЕЛОВЕК ПОМОЙКИ

СЕМЬ ВОЗРАСТОВ ЧЕЛОВЕКА

САПОЖНИК

УРОДЫ И ЧУДОВИЩА

ОБЛАКА

ДУРЬ

РЫБА (ранние рассказы)

ТРИ ПАРЫ

ОЧЕРНИТЕЛЬ

ТУРУСЫ НА КОЛЕСАХ

РЫБА

КУКЛА

ПОДВИГ

ИВАН, РОДСТВА НЕ ПОМНЯЩИЙ

СОНИПРАСКУБИНИМАХИНИЯХА

МАРКЕР

ПУРУША

ХАМУР

ВИКА

КРИКИ БОЛИ

СКРЫНДЯ И ХМАРЬЯ-ЗМЕЯ

ШМАРД

ПРИШЕСТВИЕ

ЛИОНЕЛЬ В ОЧКАХ

ГУГА УПРУГИЙ

ЖУЖУКИНЫ ДЕТИ

ЕВРАЗИЙ

ОЧЕНЬ КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ – 98

ТЕНЬ ОСЯЗАНИЯ (1999)

МАРФА

КАРТИНЫ И ФОТОГРАФИИ

БЕЛЬЕ НА СТАРОМ ДВОРЕ

ДВЕ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

<РАЗРОЗНЕННОЕ>

ОЛИГОФРЕН

НЕПРАВИЛЬНЫЕ ИГРЫ

ДУХ РОТВЕЙЛЕРА

АВТОМОБИЛЬНАЯ АВАРИЯ

ДОПРОС ПАМЯТИ

ДЕЛО

НИКТО НЕ ИСКАЛ

ВСЕМИРНАЯ «БАЛДА»

МЕЖДУ

О КОЛЛЕГАХ ПО ЦЕХУ

ПЕРВЫЙ И ВТОРОЙ ПЛАН ВАЛЕРИИ НАРБИКОВОЙ

ПОЭТ ЯН САТУНОВСКИЙ

КАРАТЕ НА ЭГАЛИТЕ

<ПРЕДИСЛОВИЕ К КАТАЛОГУ ВЫСТАВКИ АНДРЕЯ ВОЗНЕСЕНСКОГО «ВИДЕОМЫ» – ГМИИ ИМ. А.С. ПУШКИНА, 1993>

МЕТАМЕТАФОРА КОНСТАНТИНА КЕДРОВА

ПРЕДИСЛОВИЕ К РОМАНУ ДАВИДА ШРАЕРА «ГЕРБЕРТ И НЭЛЛИ»

ВСТРЕЧИ С ЭРНСТОМ НЕИЗВЕСТНЫМ

АНДЕГРАУНД, КОТОРОГО НЕ БЫЛО

АВАНГАРДНЫЕ ПЕРЕВОДЫ

ДВА ПЕРЕВОДА ГЕНРИХА БУФАРЁВА ИЗ ДОГЕНА (1200–1253)

РАБИНДРАНАТ ТАГОР. ЗАЛЕТНЫЕ ПТИЦЫ

КОНКРЕТНАЯ ПОЭЗИЯ

ГЕРХАРД РЮМ

«плоть плоть плоть плоть…»

Франц Мон

«есть…»

«волосы…»

«спиной к спине…»

«надо что-то сделать…»

Ханс Карл Артман

«в моем саду исходят кровью…»

Тим Ульрихс

КАРТЫ ДЕКАРТА

Ойген Гомрингер

«ЭТО ЧЕРНЫЙ ЯЩИК…»

ТРИ ВАРИАЦИИ К «НИКАКОЙ ОШИБКИ В СИСТЕМЕ»

Аролдо де Кампос

«муха из золота…»

«КРИСТАЛЛ…»

Джан Гамильтон Финли

«круг волн…»

ТРИ СЛУЧАЯ

«листок слетел…»

«малек слетел…»

«малек вильнул…»

Боб Коббинг

СЧЕТ (по-английски в российском стиле)

«смех…»

Джон Стюард

«тайна    крест    слово…»

Китадзоно Кацуэ

(ТЕХНИКА КУКАН)

Богумила Грёгерова, Йозеф Хиршал

«ОН…»

(О КОНКРЕТНОЙ ПОЭЗИИ)

САПГИР АВАНГАРДНЫЙ

Примечания