Генрих Сапгир

Собрание сочинений. Том 4. Проверка реальности

Новое литературное обозрение

Москва

2024

УДК 821.161.1

ББК 84(2=411.2)6

С19

Руководитель редакционной коллегии – Ю. Б. Орлицкий

Генрих Сапгир

Собрание сочинений. Том 4: Проверка реальности / Генрих Сапгир. – М.: Новое литературное обозрение, 2024.

Новое собрание сочинений Генриха Сапгира – попытка не просто собрать вместе большую часть написанного замечательным русским поэтом и прозаиком второй половины ХX века, но и создать некоторый интегральный образ этого уникального (даже для данного периода нашей словесности) универсального литератора. Он не только с равным удовольствием писал для взрослых и для детей, но и словно воплощал в слове ларионовско-гончаровскую концепцию «всёчества»: соединения всех известных до этого идей, манер и техник современного письма, одновременно радикально авангардных и предельно укорененных в самой глубинной национальной традиции и ведущего постоянный провокативный диалог с нею. В четвертом томе собраны тексты, в той или иной степени ориентированные на традиции и канон: тематический (как в цикле «Командировка» или поэмах), жанровый (как в романе «Дядя Володя» или книгах «Элегии» или «Сонеты на рубашках») и стилевой (в книгах «Розовый автокран» или «Слоеный пирог»). Вошедшие в этот том книги и циклы разных лет предполагают чтение, отталкивающееся от правил, особенно ярко переосмысление традиции видно в детских стихах и переводах. Обращение к классике (не важно, русской, европейской или восточной, как в «Стихах для перстня») и игра с ней позволяют подчеркнуть новизну поэтического слова, показать мир на сломе традиционной эстетики.

В оформлении обложки использован фрагмент фотографии Г. Сапгира. Фотограф И. Пальмин. Москва, 1975 г.

ISBN 978-5-4448-2371-2

© Г. В. Сапгир, наследники, 2024

© С. Артёмова, состав, послесловие, 2024

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

КОМАНДИРОВКА

(25–29 МАРТА 1964)

«Взвод…»

Взвод!

Равняйсь! —

айсь… айсь… айсь…

Рассчитайсь!

В–вашу мать

Подтяни живот

А за корпусами

Убедитесь сами

Завод

Кру–гом!

На работу бе–гом!

Весь мир —

Армия

«Женщина сморозила глупость…»

Женщина сморозила глупость

А он улыбается

Улыбаются

Его яйца

Улыбается

Сок ему в пасть!

«Правда…»

Правда!

Равда!

Авда!

Вда!

Вдарь!

Да… правда

«Я пьян…»

Я пьян

На краю земли

За северным полярным кругом

Голова идет кругом

Город —

Порт

Любовь —

Спорт

Еда —

Спирт

И болотная вода

«Красные портьеры…»

Красные портьеры

Розовые стены

Голубая комбинация

И комбинация

Из этих цветов

И я готов… уже готов…

«Пойти в кино…»

Пойти в кино?

Или выпить еще?

Или спать завалиться?

Командировочному скучища!

Одна луна как белена

За северным полярным кругом

«Говорили…»

Говорили

И тут солнышко светит

Говорили

И тут люди живут

Не верю

Третий день ни с кем не заговариваю

Боюсь

Вдруг не ответит

«Опьянел после первой рюмки…»

Опьянел после первой рюмки

Смотрит птичьими глазами

И несет белиберду

– Я, говорит, его найду

Черные пальцы сжимают вилку

Бледное веко подмигивает

– Сам понимаешь, графит…

Как древесина

Весь источен

Худой

Как мученик

Рабочий

«Посреди белесой тундры…»

Посреди белесой тундры

Шатаются андры

И ондры

Машут крыльями индры

И посвистывают сондры

Кондры

Опускаются на снег

В глубине белесой тундры

Замерзает человек

«Дети…»

Дети

Орут во дворе

Как эти

Ну как их – кураре

(Не кураре

Кураре – это яд)

Как шимпанзе

Они визжат

Они голосят

Как Еще Не Люди

А полярное Солнце

Уходит за Белое море

И на полгоризонта —

Закат

И завод

«За гостиницей белое поле…»

За гостиницей белое поле

Это поле —

Северный полюс

– Товарищ Папанин

Как вы сюда попали?

«В архангельских лесах…»

В архангельских лесах

Спасался некогда монах

Давно на небесах

Монах

Мы валим лес

И водку пьем

Темно

В архангельских лесах

«Продается…»

Продается

Навоз

На вес

Золота

А мне не надо задарма

Не надо этого дерьма

«Север теперь не страшен…»

Север теперь не страшен

Водка-ленинградка

Масло из Ярославля

Халва из Москвы

Крупнопанельные дома

Дом Культуры

На тысячу с лишним мест

И еще плакат

КТО НЕ РАБОТАЕТ – НЕ ЕСТ

«Впечатление впечатано в снег…»

Впечатление впечатано в снег

Когда у меня хорошее настроение, стихи сами сочиняются. Только не до конца… без рифмы…

(Мальчик из Северодвинска)

Уедешь ты Иосиф

В архангельские леса

Отбывать срок

Отбывать срок

Рыжебородый

Нашей породы —

Пророк

Там будешь ты Иосиф

Бродить пилу забросив

Стихи читать над озером

В бараке творить чудеса

И вновь населят архангелы

Архангельские леса

«– Кто ты дух?..»

– Кто ты дух?

– Серафим!

Сто глаз

Шесть крыл

Свет исходит от берез

Воздух

В воздухе плывет

А в шести верстах —

Завод

«Небо весело…»

Небо весело

Как на полигоне

Т – антенны нацелены

Как ракеты

Голуби

Кружатся и планируют

Смотрит соседка

– Что там —

В порту?

– Подводная лодка

Уходит в море

«Над морем вспышка…»

Над морем вспышка

Свет!

Свет!

СВЕТ!

Молниеносно

Свят!

Свят!

СВЯТ!

Явилось

Воинство Господне

И ВЗГЛЯД

Испепелил меня

«Вы пьете пиво…»

Вы пьете пиво

Из кружек

Тянете

Из бутылок

Американское пиво

Запаивают в жестяные банки

Как рыбу в томате

А у нас

Наливают пиво

В пластмассовые мешки

В АЛЬБОМ

В Северодвинске

Живут по-свински

«Истосковался…»

Истосковался

По бедрам

И шее

По маленьким смуглым соскам

Когда она ступает

Она ТАК ставит ноги —

Икры врозь

Колени вместе

Когда она курит

Она забрасывает ногу за ногу

Юбка ползет вверх

И можно себе представить

Какова она когда спит

«Ты – моя Лаура…»

Ты – моя Лаура

Дура

Ты – моя Лаура!

Белая голубка

Брось ворковать

Со штурманом

А не то я турну его так…

Ты же знаешь

Что я – поэт

И приехал на самый край света

Чтоб увидеть тебя – дуру

Лауру

«Наплевать…»

Наплевать

Что завод

Наплевать

Что зовет

Наплевать

Я заводной

Если пропущу

Триста грамм

Ни одной девки не пропущу

«Озираюсь…»

Озираюсь

Как ворона

Залетевшая в чужой город

– У, какой черненький!

Это пьяная девушка

– Идем на пароход

У нас компания – Петя Митя Катя

– Не могу карр

Улетаю

– Когда?

– Сейчас

«Вертолет…»

Вертолет

Пошел на солнце

И вот

Внизу – среди болот

Завод

И город —

Исчадье завода

Прощай

Ни худого тебе – ни хорошего

Прощай

«Памятник жертвам интервенции…»

Памятник жертвам интервенции

РАССТРЕЛЯНЫ 1 мая 1919

РАССТРЕЛЯНЫ 22 июня 1942

РАССТРЕЛЯНЫ

РАССТРЕЛЯНЫ

РАССТРЕЛЯНЫ

На ступенях солнце и подтаявший ледок

«– Не знаете вы Севера…»

– Не знаете вы Севера

В озерах много рыбы

Леса богаты зверем

Плоты плывут по рекам

Построим новый город

Как дважды два – четыре

Приятно побеседовать

С хорошим человеком

ЭЛЕГИИ

(1967–1970)

ПРОЛОГ. СЧАСТЬЕ

Я вышел на балкон

Спокойно

Уже шагнул через перила

Ах

Земля встречает лоб

Шмяк…

А вокруг – шмыг шмыг шмыг шмыг

Из подвалов из помоек

Из железных гаражей

– Что случилось – чилось – чилось – чилось – чилось

– Это кровь – овь – овь – овь – овь?

– Он откуда – уда – уда – уда – уда?

– Так и надо – ада – ада – ада – ада!

– Бедняга…

Муравей на палец влез

Тоже недоумевает

Агент достал свое стило

– Как это все произошло?

– Это дело – эла – эла – эла – эла

– Посещала – ала – ала – ала – ала

– А подруга изуверка – верка – верка – верка

– Бедняга…

Рассуждения пожелания

Философские обобщения

Сегодняшние известия

И завтрашняя погода

Так!

Я видел

Как сильным ветром

Чаек сносило

Над иссиня коричневым морем

Всеми пустыми костями

И полыми перьями

Косо простерт

Я кричал

Я кричал по-кошачьи

Над кефалью

Над чудовищным Нечто

Что в пене и брызгах

Летело ко мне

Так!

Я любил эту землю

Из окна самолета

Как чужую планету

И просто в лесу на лугу

Жесткие желтые пижмы

Если выжать и сдуть

На пальцах останется

Запах желтый пушок

Лист полыни сорвать

Растереть…

Н Е Т

Не умею понять!

Запах звучит

Как гром

Море пахнет

Как женщина

Голоса то желтые

То фиолетовые

Все это слишком громко

И огромно

Дверь над Москвой

Раскрыта

Но это не полное счастье

Счастье – свобода —

П а д е н ь е

Что вы? О чем говорите?

Оставьте меня пожалуйста

Я уже т а м

Где т а м ?

З д е с ь

Где з д е с ь ?

Т а м

ПОЛУДЕННОЕ БЕЗУМИЕ

«С ума сойти» – гладит и печет – «Ну в общем психопатка» – просвечивает лист ландыша – витая свеча – «стояла у твоих окон и смотрела» – жгло сердце – вчера мы провожали Машу – ПОНТ АВЕН – гладит и печет – сирень увяла – (я это знал) – принципы мовизма – «затравлена по телефону» – акустика мистика – солнце просвечивает – оптика эпилептика – сквозь увядающую сирень – г л а д и т   и   п е ч е т – «поэзия – отдаться языку» – с ума сойти! – «между поэтом и обществом связи чисто негативные» – (я это знал) – «конечно психопатка» – гладит и печет у в я д ш а я   с и р е н ь – печет невыносимо! – в окне балкона – ПОНТ АВЕН – голубь промелькнул – темная зелень поблескивает – печет и   ж ж е т – прохладно волнуется – сквозь шелковый платок – радужная призма – принципы мовизма – «конечно психопатка» – сладкий запах увядшей сирени – печет зеленое сукно – с   у м а   с о й т и   о т – гладит и печет

АРХАНГЕЛЬСКОЕ

Европа – Юлий Цезарь – Азия – Вакх – геральдические львы (один похож на Холина, другой – на меня) – уступами просторной планировкой – балюстрада ступени – вдоль газонов с двух сторон – все ниже ниже – санаторий спокойные больные – ниже к Москве реке – и снова луг – и выше роща – и вверх уступами далекие леса

И тут два московских поэта-философа – спор и поток информации – отбор информации – ассоциации – «Какие к черту ассоциации?» – прямо в упор еще теплые свежетрепещущие – зеленая зелень! – небесное небо! – и солнечные воды! – и вопли – и голые пятки – (живу!) – летящие в воду – и мои – и твои – и его ощущения

И превращения: время исчезло – музейные кресла – ты видишь картину какого-то века – я вижу: грека-негоцианта царицу царя генерал-адъютанта – ты видишь: левкои левкои левкои – я вижу: лакеи лакеи лакеи – Юсупов и длинные доги стоят на пороге дворца – и нас кто-то видит гуляющих в парке и видящих все что мы видим – и этого «кто-то» и нас и царей и богов другой обязательно видит – и этого тоже – и так без конца

Я слушал вчера пианиста (Джон Броунинг) – и в амфитеатре паря над огромною залой как чистые звуки Шопена – я вспомнил:

каменные скамьи – и беспредметный спор – и солнце – гримасы мраморные в солнце – полифония построенья – и желтая гроза на горизонте

я понял – (пальцы пианиста – взмок от напряженья – улыбка похожа на рыдание – аккорды!) – что основное это планировка – просторная – широкие ступени – все выше выше – и река луга – и дальше лиловые леса до истончения зрения и слуха

И – (если верно выбрать угол падения и отражения) – все есть! – всегда! – одновременно! – Джон Броунинг и Юсупов – автобус и философ – и лес и ресторан – и все подряд поэзия: музей – приехали на дачу – холодная бутылка пива – транзистор – «кажется гроза» – читаю чьи-то мемуары – велосипед – веселая Алиса – и девушки и небо и вода – АРХАНГЕЛЬСКОЕ и МОСКВА

И краснолапый голубь на балконе

Как вылепленный

Смотрит на меня

ПОХМЕЛЬНАЯ ПОЭМА

Георгию Баллу

Матрешка – чертова Матрена – деревянный в цветах и колосьях живот – (я – из него, он – из кого-то) дурак рождает идиота – и тут внутри еще какой-нибудь балбес

Друг Жора мы с тобою влипли – поблескивает риза алтаря – хоть перекраситься в индейца – мы тут – нам никуда не деться – мы любим купола церквей – и небо низкое – поля и перелески – проще говоря мы русские – и что ни говори – как русские и каждый раз с похмелья обречены решать свои треклятые вопросы

Правдоискатель князь Хворостинин

Лжеклассичный Ломоносов

Ученый русский дьяк О! Тредьяковский О!

Мурза самодержавный Державин

Пушкин – полурусский полубог

И Блок —

Кудрявый как цыган профессорский сынок

И Хлебников как хлеб и как венок

И ты и он и все —

Р о с с и я

Р о к

Дождь зарядил – нас мучат мысли о бесплодии – уже не день не год слыхать небытие – отяжелела зелень – мы чувствуем свою нелепость – сомнительно поблескивают крыши – свою огромность и свою ненужность – и небо кажется устало от дождя

И все равно нам – не двадцатилетним

Нам нынешним а не вчерашним

И все равно нам не взирая на!

Спокойно повествующим о страшном

Опохмелясь без лишнего веселья

(Мы любим жизнь-старуху)

Рыгнем похлопаем себя по брюху

Затем благословясь беремся за перо

О СМЕРТИ

Оса искала следы какао – ползет – по липким доскам дачного стола – детсад – отклеивая лапки – разглядываю близко-близко – на жопке ядовито-желтые полоски – ужасно хочется потрогать

И больше ничего не помню кроме большого страха в темном доме – когда проснулся ночью весь в слезах – и понял – это Я – и все что происходит – в самом деле – со мной – в трусах и майке – трет резинка – Я – а не другой умру – Меня не станет – МЕНЯ на самом деле – а не того о ком я думал – это я —

Все дети спят – а ночь гудит от ветра – пахнет слежавшимся матрасом – маленькое сердце: мама! мама! – и дерево наполненное бурей огромное ночное за окном

Мать умерла от рака – сначала не обращала внимания – но клетки уже переродились одичали – рука была тверда и горяча – чужое мясо

Как мучилась! —

Говорила все о каких-то пустяках – кажется она не понимала – «открой окно» – что все на самом деле – «дай апельсинового сока» – с ней – ни с кем иным – лепетала как младенец

Как мучилась! —

И уходя в свое первоначало – в свое спасение от боли – просила передвинуть телевизор к ногам постели – потом уже не она кричала – другая женщина – родные оперировать хотели – которая желала чтоб кончилось все это поскорей

Сегодня выйдя из метро – троллейбус липы ресторан СОФИЯ – улицу я знаю наизусть – впервые ощутил – (продажа мужских носков – отмеченные солнцем лица – скучающая продавщица) – что это ЕСТЬ – и только ЭТО – реальность из которой хода нет – улица устало клонилась к западу – недоуменье оставило – поток машин вливался в солнце что стояло над шпилем Белорусского вокзала – сияла каждая пылинка – и было счастье! – к вечеру слышнее пахли липы – сознание что вижу и дышу – на самом деле – и что умру Я а никто другой

ОШИБКА

И люди толпились – я думал что это какая-то снедь – строились очередью у стола – мясо с зеленью – но люди толпились – и это был гроб – в алых гладиолусах

ВСТРЕЧА

Где косое солнце – падая в папоротники – синим дымом встает – не увидел скорей угадал – (так вообразишь белый гриб – вон там под елкой – прямую ножку молодецки накрыла шляпка – и вот он здесь каким-то чудом) – сначала дуновение – дыхание и теплый острый запах – затем трава примятая копытом – сухая – почему-то поле – движение игольчатых ресниц – слетела зазвенела муха – и вот он тут каким-то чудом к о н ь

Не говоря о том что я давно подметил – стрекозиного крыла узор – изнанку сыроежки – ветвистое строение листа – ногу сплетенную из трав и сухожилий кузнечика – и треск его сухой как летний полдень – и свет такой высокий и реальный – что призрачным в нем становилось все

Поле-призрак – серое былье – и конь белый – почти стертый – лишь пыльные космы гривы – и я серый – почти стертый – почти призрак – протянул руку – а воздух ощутим – погладил нервный храп – и дрожь – отпрянула заржав – тревога и симпатия касаний – волны предчувствий и прямых прикосновений из времени идущего на нас

Сколько позади его осталось – неизжитым – свободно протекало сквозь меня – и все же было – подумать только! – все эти листья мысли люди встречи – которых не существовало – во времени – лишь потому что не было во мне – где высветлены дымными лучами – где папоротник длинными слоями – и где однажды в глубине леса —

АКТ

Как это было? – как вчера – когда в какую-то квартиру вполпьяна – ужасно волновался – разделась – тоже раздевался – тяжестью мужской предчувствовал – лежала как овечка – вдруг осечка получится – Не надо! – страх! – так горячо и нежно целовать! – немеют бедра пошло пошло поехало – простая механика обрадовала – да Он с каждым разом все глубже уходил в свое начало – (набухли жилы, рот полураскрыт) – быстрей! острей! – сейчас меня не станет! – конечно Он хотел чтобы не стало – стоило поглядеть со стороны – кощунство! – Он хотел освободиться в падении – и уничтожиться – сейчас – опираюсь – не станет – о крутые бедра – вдруг —

н и ч е г о __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __

выблевал и содрогнулся – фонтаном звезд! – содрогнулся и снова выблевал – заголосила вселенная! – уже обмяк и ускользает – подумал трезво: тьфу какая мерзость – и вернулся в самого себя

Раковина чертит песчаное дно – чайка белым отразилась на волне – бабочками в вышине поворачиваются радары – провода и разговоры:

– Она купила – Игорь это ты? – чулки – я написал поэму – про что? – чулки и грацию – приеду и прочту – Сергей дурак! – алло алло алло электромеханический? – послушай начало – да дежурный слушает – прошу вас не мешать – конкретно говоря она ему дала – кому? – нахал повесьте трубку! – ва-а а вы? – а мы – эге – эгегеге – ваааа – ававававава – элоара – лоара экзистенция – халтурб! – люпуск щедрит! – не крамить! не харбить! —

Трубка давно лежит на телефоне – нервы зудят – спутаны как провода – лучи и волны – отовсюду – приемник – со звезды ближайшего завода – скрип снега с улицы – постели за стеной – как любят! – как хотят соединиться! – как все – нейтрино и фотоны – зима и лето – Юлий Цезарь и Людвиг Фейербах – революции и целые системы – все сущее и мыслимое даже – летит – сливается – куски материи пожирают друг друга с жадностью – пустота поглощает пустоту – все идет в один котел со свистом! – вот тогда ты понял что все – одно живое существо

Свет лампы спокойно нам сигнализирует: уют – но драма очевидна – Создатель и Создание – и дочь Моя и книга Моя – но есть же расстояние – недаром первая моя жена боялась смотреть на звезды – «Смотри над белой площадью чужие!» – до ужаса – не мог ее понять

Лишь теперь находя свои черты – я слышу как она лепечет – с недоуменьем отмечая – в шкафу порядок – бритва в ящике стола – глядя в зеркало которое глядит – подозреваю не больше и не меньше как обман – и недоумевая – Я не Он! – странно глядеть на самого себя на звезды – какой масштаб! – как несоизмеримо! – как все во всем – и все во всем разъято – и все – один божественный плевок

ПОРТРЕТ КАРДИНАЛА

Белый луч очей повелевающих – ледяное понимание – сохранение порядка прежде всего – высокие помыслы об архитектуре государства – рука крепко опирается о подлокотник кресла – резная морда льва – силой не оторвать – ухо в седых завитках внимательно к льстивым устам – красиво очерчены красные губы – вещать и судить и любить

Голубые лучи глаз повинующихся – верность и честность – дружба дружбой служба службой – и какая-то прозрачность – некая неуловимость – скажет глазом не моргнет – а рука сама играет то ли просто так бумажкой то ли смертным приговором – разговаривая с вами он как бы все время слышит музыку каких-то высших сфер

Совершенно без лучей глаза шпионов – стукачей

О Иерархия! – Епархия – Архимандрит! – Архимонархия! – Архиархиархия! – О вы любезнейшие майоры и подполковники с ледяными слюдяными глазами старца Олимпия – игумена где церковь на крови – О вы тени моей тени – стоит только оглянуться – вот она прошла не глядя – в комнате так мало места – но и тут они гостят – и ты молодой литератор в кафе Дома Литераторов – что-то всегда ускользает – «выпьем!» – и какая-то милая подлость – «ты гений старик!» – в этих теплых собачьих глазах

ПЕТУШИНАЯ ГОЛОВА

Брат положил на плаху петуха – примерился – и аккуратно оттяпал голову – пустил его гулять без головы

И вот голова сама по себе – жемчужной пленкой затянуло глаз – бородка отливает синим перламутром – восковой клюв полуоткрыт – кротко самоуглубленно – что мозга там в кости! – но и ему открылась тайна – как сладко не существовать

И меж тем как голова размышляет о главном – тело – фонтанируя брызгая кровью – не согласно! – взлетает и падает – шпоры царапают землю – топчет курицу! – вслепую носится по кругу – кричит и протестует сила жизни пока из черного горла не выхлещет вся!

Мне хотелось бежать – бежать куда-нибудь – и я глядел: какие безумные алые брызги! – на дровах на земле на топоре

Я дремал высоко нахохлясь сберегая тепло своего тощего тела (я снов не видел никогда) – но чуя холодок перед рассветом я просыпался глупый злой и сонный – и первый крик из горла выталкивал! – пронзительный и красный!

Сквозь щель солнце – ключ отмыкает веки – чистые голоса разносятся в утреннем воздухе – торжествует великая цельность – (и такая минута была будто там в вышине дрогнули и двинулись все колокола)

Кто умирает? – Я умираю? – тело мое фонтанируя кровью бьется о стенки сарая – а голова не жива не мертва – не грустна не весела – глаза прикрыты плотной пленкой – в тайну сна посвящена

Я вижу себя со стороны глазами десятилетнего мальчишки – я вижу голову и сталь с налипшим белым перышком так ясно и детально – что ясно понимаю: это сон – обманчивая логика событий – бессмысленный – без пробужденья – без надежды на пробужденье – сон реальней самой реальности – «А ну чеши отсюда!» – крикнул брат

СЕРДЦЕ ОТЦА

Когда стал пенсионером – он обернулся и вернулся в детство – дело в том, что стал он старым – голос матери моей бормотанье голубей – шорох крыльев наполнил жизнь отца – ясный ветреный день как само бытие – он брал их в руки – замирали – сквозь перышки и кости под руками прощупывалось бойкое сердечко – и мальчику – отцу казалось: он осторожно сжимает собственное сердце – но отпустил – и выпорхнуло полетело

Вот отец лежащий на диване – двое в белом над телом – черный ящик похож на адскую машинку – заняты привычным делом – сын бледен: никакой надежды – дочери нехорошо – а между тем никто не видит – как сердце бедного отца расхаживает на балконе – и лукаво склонив головку клюет граненую крупу

Анализируйте! – пожалуйста берите! – а вот и не дается не поймать – не верю что отец и мать гниют на станции Востряково – (электричка 20 минут) – как пахнет летом! – подброшенные в небо стаи! – весь город в воздухе нагретом! – он полюбил когда ей было 12 лет – в 15 сыграли свадьбу – и были вместе до самой смерти – она и вскоре он – которой как известно нет – лишь сердце выпорхнет из рук

ВЕТЕР

Первый желтый лист – подает весть – пусть – наизусть я это знаю – ветер будет дуть – все выдует – обиду и досаду – продует комнату и выдует меня

Из форточки – пожалуйста сквозняк! – заносит ногу за порог – тащит за полу плаща – толкает в спину – ну ну потише я и так – почти бегом – я сам туда – из рощи (вижу) выдувает все птичьи трели все тепло (поймать хоть что-нибудь) все листья пух и перья – толкает в спину – налитая сизой синью звенит – и тут опустошенье – летит газета середины лета – весь воздух продувает над рекой – чтоб не осталось памяти о том —

что было там —

кустом любовью лодкой —

Ну ну потише – я тебе не перышко не воспоминанье – вот тут в ложбинке усядусь и не сдвинусь с места – ведь я еще храню тепло земли

Утих – сосредоточиться – согреться – вот белый и сухой цветок – от сердца тепло как бы от рюмки коньяку – сижу обняв свои колени – как обнимал ее колени – а поверху проносит облака – и впереди как в аэротрубе – машины продувает по шоссе

И от земли вступает в кости сырость – я знал что это только передышка – цветы дрожат сухой и нервной дрожью – зачем такая спешка? – Ах это место тоже стало пусто! – несколько помешкав я поднимаюсь – и всей спиной – холодная плита – сопротивляясь твоему напору – стою и вижу что ничего уж не осталось

ПАДЕНИЕ

Толчками падал в ночь меж туч —

снижался самолет

вот оно –                        в ничто

и сердце ах! –                 и снова ах! – в ничто беззвучное падение в лифте – стоп – снова вниз – желудок подкатывает к горлу – мы падаем? – ленивый разум разверни секунду в сорок лет – дай! дай! дай! мне! – но есть же ценное – все пережить сначала – и сокровенное – стоп – снова ах! – вкус цвет запах – что? – женщина? – не эта – та первая – соседка наклонилась над пакетом – падение – вверх или вниз? – огромный влажный трилистник земляники – под ним я прячусь – лиловые ладони пахнут – ах! – дождем большим как небо – ах! – черникой прекрасной как любовь – бегу с горы – и страх и радость невероятные как ужас без конца

Вдруг пробудился – колотится сердце – что это было? – будто выпрыгнет сейчас – по ступеням в ночь – как мяч – держу – вспомнил:

Мне снилась подмосковная платформа – и сумерки осенние пустые – все есть – ржавые на вкус листы – все здесь – вдали размытый зеленый свет пронзительной печали – и холод от асфальта по ногам – а я? – все ходят и знают что нет меня – и ничего – ждут электрички – я сам стою и вижу: нет меня – да как вы можете ходить и ждать? – ведь нет меня! – синим уколом в сердце – и никогда не будет! – сигнальные огни – ни листьев ни дыханья ни огней

Я умирал в такси – вдруг почувствовал – мне дурно – остановить машину? – нет продержаться дотянуть до дома – машинально опустил стекло – хватая холодный ветер – «вам нехорошо?» – сполз на сиденье лицом в холодный дерматин – и это было куда спокойней и страшнее сна

День за днем обкрадывают – подхлестывай сердце – заботы работа – заполни его хоть каким-нибудь бредом – губы в губы! – зубы в зубы! – но уже растут грибы плесени – хоть по осени погляди на себя – ты ходишь белый – белый весь заплесневелый – от пустого листа ты уходишь к пустым разговорам – от пустых разговоров – к пустым упражненьям в постели – подолгу стоишь над столом – я знаю на что похожа пустота – она определенна – ей нет конца – на чистый лист бумаги – я знаю что такое п у с т о т а

ПЕРЕЕЗД

1

Мешки и чемоданы уже нажрались тряпками – а барахла становится все больше – лезет из шкафа изо всех углов – мы задыхаемся – наш быт трясет – пригородный вагон – и лихорадит – мы едем стряхивая пепел на паркет – а сколько лет по нем скользили – натирали так что отражалась люстра целиком – уже шурупы не держат ручку двери – лампочки перегорают – наружу выходят подтеки трещины и войлоком свалявшаяся пыль – с улицы приносят комья грязи – «вот тут поставим шкаф» – оглядывают стены по-хозяйски – «тут холодильник» – мы лишние – как лишний весь этот скарб – который нам приходится тащить – с собою серый хвост – на новую квартиру

2

Сколько помню тело перемещалось и переезжало

Но есть последний переезд – когда обмоют и оденут – и сразу станешь всем чужой – друзья скрывая отчужденье – а кое-кто и отвращенье – весь напоказ – бессмысленно топчась на месте – подставят плечи под деревянный чемодан – и расставшись со всеми милыми вещами ты сам поедешь в чемодане – и солнце будет как назло – носы услышат: развезло – лица мокрые от слез отвернутся – не выдержал – раскис – величие – и будешь ехать и томиться – превратилось в неприличие – скорей бы вниз переселиться – но если навсегда и вниз – а если

………………………………………………………………………………………

……………………………………………………

…………………………

ЭЛИЗИУМ

В туманных горах стоит санаторий

У него отрешенный вид

В кипарисах и цветущем миндале

Больных и отдыхающих не видно

Будто попрятались куда-то

И такой покой

Что ранняя бабочка

Желтый торчком листок на балюстраде

Как блаженный намек

На уже отлетевшие жизни

Холодный ветер морщинит море

Кому приснился этот сон о солнце?

Не серому ли камню?

Страдающий астмой физик

По-жабьи сложенные губы

Не хочет думать ни о чем

Уже напечатан черным и жирным

Некролог в НАУКЕ И ЖИЗНИ

Уже состоялась гражданская панихида

Перечислены все чины и звания

А он игнорируя факт своих похорон

Гуляет в саду санатория

У которого нет названия

Ленинградская певица – экзоптица

Кутает горло черным шелком

Полушепотом: Питер Питер

Ветер треплет юбку

Придерживает чтоб не улетела

Вот-вот рассыплется сама как бабушкин атлас

И в медленном вальсе

Спускаясь кружась по асфальту дорожек

Они позабыли начало своей прогулки

И в невиннейшем флирте —

Ни слова о смерти —

Они прозевали ее конец

У ограды рабочий в сиреневой майке

Намаялся копая какую-то яму

Рабочий и ветка цветущего персика

Смотрят прямо на них

Но не видят не помнят не знают —

Выпил кислую кружку вина

Но как будто не все прояснилось

А цветам это вовсе приснилось —

Санаторий в туманных горах

ГОЛОВА БУДДЫ

О чем он молился в зале музея – во мне поселился тоненький голосок – вот осколок статуи – сквозь время темного металла уцелела голова – полдень мысли – Голова – тишина вышина – муравьиные чьи-то слова – прокатил неслышно на роликах аппарат телевидения – и как видение – танцуя на пальчиках – телевизионные гейши – мальчики – улыбаясь в блаженном безумии – несколько видов экскурсоводов – спеленутая тряпками мумия – и в сером костюме седой – должно быть из ФРГ

Деревянные облики корчат гримасы – летят на клубящемся облаке – меняют свои очертания – по белым залам идет тайфун – расталкивая всех могучим телом идет как слон: «быстрей ребята» – телевизионные мальчики кланяются как болванчики – «начали» – и обращаясь к пустоте: «идя навстречу пожеланиям мы начинаем передачу» …………….

И вот на голых призрачных возникла легкая улыбка тысячелетнего металла —

И выйдя на улицу в солнце – что все немного пожелтели ты замечаешь невзначай – встречаясь говорят все больше ни о чем – «сенсай сенсай» – «все было было» – и кланяются как японцы – «дела – сакура отцвела» – и больше ничего не будет – скорей как полуавтоматы – лишь заведенный ритуал

О чем он молился я понял наконец – гладкий лакированный японец в каждом поселился – не замечаем по своей беспечности – но сквозь уют! азарт! стандарт! – как темный знак НЕ КАНТОВАТЬ – все больше проступает контур вечности

НОВЫЙ АФОН

Толстый храм – слоеное пирожное

Здесь жили некогда монахи – среди маслин и кипарисов сладчайшие вздохи – и охи и ахи – миндаль оливки мандарины – форель в зеленом водопаде – и девки нежные как осетрина по-монастырски в Ленкорани —

Монасей вышибла из рая милиция в двадцать четвертом – и мне сегодня видно в лунном свете – как на дороге удирая – задрав подрясники – мелькают голыми лодыжками – их погоняя бьет по нервам джаз

Здесь новый рай на две недели – отели и пансионаты – слетаясь со всего Союза – стаи крашеных блондинок – а за ними за волнами волосатые армяне и носатые грузины развращенные наживой устремляются на пляж – Гурам нашел себе простушку – друг обхватил ее подружку – а девки-дуры как в раю – роняют миртовые ветви из ослабевших рук – и лютни – отдаваясь возле стен монастыря – где маслины серебрятся – неостывших даже к ночи – из расселин белый дым

И – ах! – неспокойны отшельников мощи в пещерах – плоть блеснула в лунном свете – тонкий запах кипариса донесло – как щемяще жить на свете! – зачем же все шахтерам пьяным? – ах возвратите нас возвратите – наши жаркие молитвы – на землю из небытия – мы согласны мы согласны – ваши дщери так прекрасны! – быть шоферами такси – ваше море как вино! – не в часовнях и пещерах – о кощунство! – с интуристами в Эшерах – гениально! – агнцам закланным служить – о хотя б на две недели дайте этот новый рай!

Умолк оркестр у водопада – и стало слышно как шумит – как словно за сердце щемит – отрезвляет и бередит эта сладкая вода – да им – покой – (когда бы знали вы какой!) – вам людям – стадное веселье – (с какой-то дьявольскою целью!) – а мне поэту – вечное похмелье – утратив родину свою кипарисами дышать в чужом раю

СЛЕПОЙ И МОРЕ

Веди меня туда – я слышу как оно мигает – откуда ветер доносит свежесть брызг – каждый раз как будто возникает летучий блеск – черный квадрат бензином по лицу мазнув проносится – свернули вправо – теперь оно мерцает в левом ухе – налево – память услужливо подставила ступени – ты говоришь: дома сады – да я и сам прекрасно вижу – пространство стало коридором в котором как будто брезжит свет – мы удаляемся – нет! – остановились – повис мгновенный росчерк птицы – оно зовет оттуда – мы повернули не туда – стена! – оно грохочет отовсюду! – расступается – вот оно! только руку протяни – море

Я знаю мыслью: там простор – на пароходе плыть 12 суток – но более реально взбираться на крутую гору почти что вертикально – и вдруг причалить неизвестно где

И само собою мое отношение к прибою – все в дырах поспешно воздвигаемое зданье – еще идет строительство – все новые колонны и подпорки – но ажурное созданье уже колеблется – вдруг лепнина вдрызг! в брызги! – опадает целиком – и не успело гремя камнями и шурша песком все это дело смыть – как снова – блоки – балки – перекрытия – кариатиды – мозаика – не кончив одного берется за другое – да важно ли в конце концов когда одно теснит другое – когда миллион феерических фантазий спешат прожить свою минуту на этом месте и сейчас

Рука разглядывает – гладкие как четки – каждый камень – окатный звук – веками великан играет в камешки – сколько неоконченных симфоний – а я который грею кости на солнышке – все распадается на камешки и брызги – море поделись своею гениальностью – ведь есть же общий замысел – может быть прекрасный город строит вечный шум – мне говорит об этом – прислушиваясь к Богу – твой величавый Ритм – его услышал Бах – отворяю слух! – вливайся! – шире! – кипучим блеском! – не зренье дай! – наполни! – прозренье – голосами! – дай! – море!

ОСВОБОЖДЕНИЕ

Маленькое Я во мне пульсирует – так на запястье тикают часы – можно снять твое тело вместе с одеждой – плоская модель вселенной – и повесить на спинку стула – двенадцать знаков зодиака – чтоб отдохнуло маленькое Я – и в это время – время перегнав – куда бы ни показывали стрелки – слетало на свою планету – всегда сия минута и сей час – откройте крышку – там ему эквиваленты речки и травы – блеск хитиновых деталей – какой-нибудь своей любви – трепещут крылышки колес и мотыльков – может быть приятная компания – комариный хобот свернутый пружинкой – ведь может надоесть в конце концов функционировать – тогда – угаснет стрекотанье солнца – и стану куклой на закате дня

Соцветье одуванчика – послушай маленькое Я – треск сухой головки мака – заключим с тобой союз – лесная горечь земляники – мне предоставь щедрый кусок бытия – изнанкой лист щекочет – а я тебе даю свободу – Амарантус – летай повсюду – Амариллис – собирай пыльцу всемирной жизни – Артемизия процера – соты и высоты — Цеа Маис – наполни красотами – Трифилиум хибридум – попробуй в чистом виде быть собой

Конечно ты знаешь – луч солнца – это сделка – я хочу обогатиться – луч солнца – во времени стать равным тебе – но исчерпавшему весь цикл превращений и времени – и в то же время пить свое вино – луч солнца – есть виноград – растягивая это удовольствие – от полной кисти

Хотелось бы – но глуше будни и непробудней сон – тяжелею с годами – болезни нет неизлечимей – одно предчувствие мне брезжит утешеньем – пройдет кто знает сколько лет – и проводив последнего хозяина – без радости и грусти – как бы нечаянно освобожденное – пространство дрогнет – Сверх-Я уйдет единым всплеском в истину – что было малым стало целым – и расцветет Нимфея Альба

САД

Персик незрелый с щучьим прикусом – это может быть временем года – листья на солнце как зеленые перцы блестят – или утром без ветра – листья ивы бегут быстро-быстро – или ветреным вечером юга – как салфетки из бумаги что мы в детстве вырезали смотрят листья винограда – или синими лиловыми вьюнами за окном – где усики каких-то незнакомых насекомых – находясь на пути моего взгляда – схватили причудливой рамой – или это глубокая старость – картину июльского сада – когда самоценны детали

13 СИМФОНИЯ

Еще не отзвучало начало – публика еще ворочалась дышала и кашляла – еще в дали большого зала какое-то движенье возникало – еще соседка запоздало программку изучала краем глаза – я знал уже – с каким печальным наслажденьем! – непроизвольно отметая все – что он нас проведет по всем ступеням – пробегая по нервам знойным холодом – и бросит к своим ногам волной аплодисментов

Там – подъезд сияющий в снегу – на бегу распахнутая дверь – старушки возле гардероба – здесь свист костей и пляски гроба! – визжит взбесившийся клубок – прах отрясают кастаньеты – Бобок! бобок! бобок! – и разверзается – и в э т о проваливается ошеломленный зал

Что было? – что произошло? – вылез на сцену востроносый в широких брюках – отрывисто раскланялся – скандируя и нарастая – зал открытым сердцем шел к нему – пожал сухую руку дирижера – кто ты? – ловкий мистификатор? – нет! ты эксплуататор душ человеческих – какою дьявольской уловкой сумел ты отворить наш бренный механизм – где молоточек с барабанной перепонкой – и каждому свой резонатор вставил

И вот вошло как мучаешься ты – как одинокое созданье – то и дело оступаясь – летит в пролет и в пустоту – как на лету его подхватывает кто-то – в недоумении – что произошло? – «Но это безусловно гениально» – сказала седая дама спутнице

Но время кончилось – и все – из света в темноту – неспешно возвращаются к себе – троллейбусом такси метро – как будто ч т о полчаса назад наигрывала с м е р т ь на каждом позвоночнике – и в упоенье и в тоске – как поворачивается ржавый гвоздь в доске забыли начисто! – все обернулось консерваторией толпой полузнакомых – так прошмыгнув под колесом вильнувшей в сторону машины – еще визжат голодные колодки тормозов – уже спешат по тротуару – к себе – забыться сном – любовью – чем-нибудь

ВЕСНА В ФИНЛЯНДИИ

В березах Куоккало гуляет мартовское солнце – где кроткий и чересчур прославленный старик – смотрел на поле Финского залива – беспомощно жуя бородкой – будто ожидая от серо-голубой полоски – так близко – почти не различая – которая одна осталась – в тумане слез – разгадки жизни всей – и ветер выдувая влагу сушит съедает льдистый снег

И на дороге в Териоки вдруг припомнишь строки: «…на даче в Куоккало» – «…уехал в Териоки» – журнальная виньетка начала века – чье-то больно шевельнется воспоминанье – и там где в соснах розовый просвет напоминает лето – приснятся чьи-то восемь лет – вот у калитки ваш сосед в чесучовом пиджаке – раскланялся с твоим отцом – врачом или профессором – и женщина белея взволнованным лицом и полосатым платьем – бежит в траве – и тебя оглохшего от сумасшедшей тряски снимают руки нежные с коляски – и близко-близко счастьем осветленные глаза

Послушайте Куоккало и Териоки – нельзя же так! нельзя – навязывать чужое детство – и соседство с великим дачником – я не был тут – недобрым старичком – вернее был гораздо позже – теперь сейчас – и посетил музей – бесцельно проехал в войлочных лаптях по лакированным паркетам —

Но почему же так тоскливо? – как будто т а к сложилась жизнь м о я ! – здесь я играл – там похоронен эмигрантом – а отсюда в марте с горки глядел поверх берез и елей на белизну залива – на финских рыбаков – тюлени на льду – они чернели сиротливо —

ЗНОЙ И ВЕТЕР

Под дикою грушей читаю Платона – и слышу – пятная меня рябой и дрожащей тенью – заглядывают через плечо – и еще – коллективное сознанье муравьев – над морем – над миром – мерцает текучей дорожкой на сером

Ветер взял взаймы трепетную плоть листьев сливы – и бежит над нами серебристый – зной повис блаженным звоном цикады – и вполне живет одним впечатлением —

А Сократ беседуя с друзьями растирает ноющую ногу – как земля в трещинах пятка – но уже растерт яд – раб несет чашу цикуты – и мудрец пьет – он считает что вполне логично умереть и стать диалогом Платона

А быть может смерть была легка – «Критон мы должны Асклепию петуха» – что была его выздоровленьем

Складкой земли притворяется Федр – Лисий – собачкой что мимо сейчас пробежала – лисьей породы – ящеркой Эриксимах ускользнул в серебристую щель – облачком Апполодор над безоблачным Крымом стоит

И как не кощунственно это – здравствуй Сократ! – и во мне отзывается: здравству-уй… —

Алкивиад Агафон и Критон и Павсаний! – вы молчаливой толпой – семенем став и травой – принимая любые обличья – пылью и камнем всегда существуя – мне говорите – что я – тоже – всегда – и повсюду – море! я был – небо! я буду – и наконец кто-то однажды прочтет диалоги Платона под дикою грушей – и нечто припомнив – моими ушами услышит — з н о й – и моими глазами увидит – в е т е р   б е г у щ и й

ДОХЛАЯ КОШКА

В первые дни они еще сохраняли благолепие лица во сне – и при жизни присущее им выражение – слезы вопли растерянность – казалось что дрогнут ресницы – ни малейшего движения – лишь улыбка понимания оттянула угол сизых губ

Но после вскрытия на третий в гробу нам выносили труп – покорно сложенные руки – непримиримо сомкнутые губы – вместо милого лица злая маска мертвеца – и там внутри еще хихикает какой-то подлый нерв

Притихшие глядим: кадавр —

И общий ужас оглушая общим горем – спешим засунуть гроб в машину – не думать – думать о своем – сунуть в яму – какой ушел прекрасный человек! – и поскорее закидать землей – о Боже! убери его от нас

На солнце отворена дверь – прядают бабочки в огороде – и меня занавески волнуясь из окна обдувают – засохшие цветы в стеклянной банке – и бездыханный мотылек – как же э т о бывает? – и как э т о будет со мной?

Я тоже умру – но умру понарошку – сквозь сомкнутые веки буду слушать как будут плакать человеки – уберите дохлую кошку – интересно там слякоть или солнце? – ну что же вы? очнитесь позовите – я воскресну

Никто не зовет – грубо тащат – кладут на живот – обтянутые мясом кости обмывают как не мои – на щеку села муха – никто и не подозревает – не догадывается смахнуть – переговариваясь тихо меня готовят в путь

Все сразу примирились – поверили что я уже не я— друзья и близкие толкуют о каком-то человеке – и у меня к нему симпатия – красивый благородный всенародный – одели в старый пиджачок – а слезы катятся и катятся – жена – стереть бы со щеки – неодолимая апатия – и только улыбнуться я могу – но сладким духом тянет в ноздри – послушайте уберите дохлую кошку!..

Постойте куда меня несут? – не пук – не пикнуть – челюсть подвязана платком – ребята что вы в самом деле! – члены одеревянели – положили на помост – рука в резиновой перчатке – блеснуло что-то – лиловый холод проникает в мозг…

Остановись! – оставь мне жизнь хотя бы идиота – хотя бы кошки краткий век – хотя б мыслишку воробья – смешно – друзья семейство родина – копается во внутренностях гадина! – готово: сердце в банке – и ужаснувшись виду моему – беритесь за хвост! – на помойку дохлую кошку! – поспешно прячут грустные останки

О ЛЮБВИ

Мы жили тогда на задворках больницы рядом с моргом —

Каждое утро будила нас медная музыка в зелени – и каждую ночь – в грудь мою твое толкалось сердце – и вытягивался девственный живот в сумасшедших простынях – все учащеннее дышала – и мучили друг друга рты – а под полом – внизу в подвале стояли банки с формалином – отдельно – сердце – желудок – легкие – яичники – два черепа безгубых – я и ты…

КРАСАВИЦА

Красавица лежит на пляже – плечо лопатки – все красиво – и книга – может быть читает – и если стать тенью ее головы на странице – тоже прочтешь:

«Когда Коля кончил, то передал поскорей газету князю и, ни слова не говоря, бросился в угол, плотно уткнулся в него и закрыл руками лицо. Ему было невыразимо стыдно…»

Красавица пошевелила пальцами ноги – и несколько камешков раскатившись – недоумевают белея на солнце – почему она их отвергла? – и если стать этим – перепелиным яйцом – то вероятно расслышишь в шуме прибоя слова Одиссея:

«Руки, богиня иль смертная дева, к тебе простираю!

Если одна из богинь ты, владычиц пространного неба,

То с Артемидою только, великою дочерью Зевса,

Можешь сходна быть лица красотою и станом высоким;

Если ж одна ты из смертных…» и так далее

Солнце поглаживает спину – углубляясь в ямки бедер – нажимает всем горячим небом – хочет ощутимо сделать больно – чтобы ночью красавица вспоминая ревнивое солнце говорила любовнику мужу – «не трогай… мне больно… я сегодня у моря сгорела…» – и если стать как-нибудь его ладонью – можно услышать как стучит ее сердце:

Тук-тук, тук-тук, тук-тук, тук-тук и т. д.

ПОСОЛ СОЛНЦА

«Без дураков – сказал Райков – он бог, великий человек, поговорите с ним» – с лепных старинных потолков взирали серые амуры на бутылки из-под водки —

И вот – лопатой сунута ладонь – характерный мыс волос врезан в низкий лоб – из-под бровей из глубины – как объявление войны – потушите все лампы осеннего дня! – неужели на улице солнце? – нестерпимый взгляд в упор – как удар

Зашел в кусты – и там стоит опустив штаны – глядят на солнце не мигая зрачки – булавочные точки – мясистый хер стоит дубиной – и входит в тело сила – свет – растерянным пятном халат – сестрица заглянула в куст – и только ах из нежных уст – выплеснулась сперма на траву – стоит магнит планет и звезд – белым клеем задувает одуванчики лютики и лопухи – переливаясь через край – в тумане тонет вся поляна – больничный корпус – вся Москва – он весь дрожит как генератор – работает лиловый ротор – легко пустеет голова – как щедро энергию накопленную солнца он людям отдает

А им не дам! – они вызывали милицию – в сортире поставили рацию – они гуляли по бедной голове под воскресенье – я их за это накажу – полотрясенье! – весь мир энергией снабжаю – душеспасенье! – а их энергии лишу – пусть ходят выключенные

Футляры мужские и женские – заглянешь – пусто – а синие черти рады – сыплются с проводов – проникают через ноздри через полость рта – мясо рыбы и скота этим людям вредно есть – потому они и носят шляпу ватник и очки

А ты веселый человек – ты симпатичный человек – что из того что ты еврей – ведь знают все – и там на Солнце – Христос отличный человек

Не попадая руками в рукава пальто – он шел по улице гуляя – посол Солнца – был рад дождю и мертвенному свету – еще вчера он обеспечил всю планету необходимой ей любовью на двое суток по земному счету – был пьян и несколько развинчен – пил тонкий воздух как гурман – и даже мог себе позволить проходя – поглядывать на встречных женщин со снисходительной улыбкой

СОН ЗЕМЛИ

На террасе в полдень не мог уснуть – подбиралось солнце к лицу – на щеке – и приснилось мне – то ли перстень был не на той руке и на сердце давил – что стихам своим дал я новый вес и объем – в эту комнату можно войти – и ведет эта дверь в распахнутый сад – где яблони пахнут дождем

Ничего на свете страшней тебя – и прекрасней тебя земля – только глубже уснуть – почти не дышать – чтобы пчелы запутались в волосах – уши коконами заросли – и две бабочки сели на спящие веки – закрываются – открываются удивленные крылья – глаза

В этот полдень я провалился в ночь – но глаза мне были даны – бархатно-синие с черной каймой – глубоко-шоколадные с желтой каймой – и розовые почти – покрытые серой пыльцой

И я вижу: свет на траве стоит – вижу как звук плывет – и желтые запахи слышу я – синие голоса – мохнатую шерсть полевых цветов – ноздреватое мясо их – словно сладкие булки тычинки торчат – пестик лаково гол – рыжие челюсти пилы багры – и зеркальные купола —

О земля! – эти сны мотыльков и червей! – сам себя пожирающий рай – о мертвец – поскорей в этих снах растворись – и себя этой прорве отдай

РАДОСТЬ

Радость – обыкновение которой – летом в лес прийти – и все застать на месте – чьи-то листья в легкой грусти – желтый праздничный цветок – чего-нибудь рассеянно коснуться – и безболезненно проснусь

ЭПИЛОГ. СТИРКА

Гроб распался – и ползу

Стал украдкой на карачки

Здесь внизу стирают прачки

Что там плавает в тазу?

И мурлом своим немытым

Наклоняюсь над корытом

В мыльной пене – человечки

О протухшие душонки

Вы как дряблые мошонки

О похожи вы с изнанки

На кровавые портянки

Под ногтем стреляет вошь

– Врешь паскуда не уйдешь! —

Прачка рявкнула сердито

Тряпку шмякнула в корыто

Поливает кипятком

Трет руками бьет вальком

И в корыте стонут плачут

Нелегка работа прачек

Потому они и злобны

Их черты мужеподобны

Все в косынках как пираты

Отупели от работы

Серый пар клубится в бане

Струпья крови и тоски

Прачки выскребут ногтями

Отдерут они зубами

И вся боль и все плевки

Схлынут черными ручьями —

Клочья мыльные с доски!

После высинят головки

И развесят на веревке

Зацепив кого за уши

А кого и за язык…

Солнце греет…Ветер сушит…

А пока – о тоска —

Только помню: все пропало

Умираю каждый миг

И берет меня рука

Грубо с кафельного пола

Поднимает как щенка

СОНЕТЫ НА РУБАШКАХ

(1975–1989)

«Здесь только оболочка. Слезы вытри», —

сказал отец Димитрий.

ТЕЛО

Продуто солнцем – все в огромных дырах

И время водопадом – сквозь меня

Но стыну гипсом видимость храня

В метро в такси на улицах в квартирах

Меня легко представить как коня:

Храп трепет плоть. Но вообще я сыро:

Вспотевший вкус черствеющего сыра

В рогоже скользких мускулов возня

Костюм дворец тюрьма – миллионы клеток

Страна пещер и чудищ – всюду лето —

В подмышках жмет – и много тайных мест…

Живем привыкли… кажется просторно…

Но вчуже видеть просто смехотворно

Как это решето спит! любит! ест!

ДУХ

Звезда ребенок бык сердечко птичье —

Все вздыблено и все летит – люблю —

И налету из хаоса леплю

Огонь цветок – все – новые обличья

Мое существованье фантастично

Разматываясь космос шевелю

И самого себя хочу настичь я

Стремясь из бесконечности к нулю

Есть! пойман!.. Нет! Еще ты дремлешь в стебле

Но как я одинок на самом деле

Ведь это я все я – жасмин и моль и солнца свет

В башке поэта шалого от пьянства

Ни времени не знаю ни пространства

И изнутри трясу его сонет

ОНА

Не по любви а с отвращеньем

Чужое тело обнимала…

Не рада новым ощущеньем

На спинке стула задремала

Вина и водки нахлесталась

Подмышки серые от пота

Морщины страшная усталость…

Но предстояла мне работа

Меня вращали в барабане

Пытали в щелочном тумане

Под утюгом мне было тяжко!

И вот обняв чужую шею

Я снова девственно белею

Я пахну свежестью – рубашка!

ПОЛИФОНИОН

Шкатулка медь сургуч бутыль с клеймом

Музейный стул – с помойки уворован

Мы в мастерской у Сашеньки Петрова

Покрыты даже пылью тех времен

Я – звучный ящик П о л и ф о н и о н ъ

На желтой крышке ангел гравирован

Вложи железный диск полуметровый —

И звон! и Вифлеем! и фараон!

Ведь были же трактиры и калоши —

Всего себя в тоске переерошу!

Когда ж печать последнюю сниму —

Рожок играет и коза пасется

В арбатском переулке на снегу.

Напротив итальянского посольства

ПРИАП

Я – член но не каких-то академий!

Я – орган! но не тот куда «стучат»

Я – прародитель всех твоих внучат

Я – главный винтик в солнечной системе

Я от природы лыс и бородат

Я – некий бог издревле чтимый всеми

Я – тот дурак… Я – тот библейский гад…

Змий своенравен: нервы место время

Пусть хочешь ты да я-то не хочу

Я – тряпочка. Я – бантик. Бесполезно

Меня дружок показывать врачу

Но чу – почуял! Как солдат в бою

Я поднимаю голову свою

Стою горячий толстый и железный

ЧЕМОДАН

Когда я обожрался барахлом

И стал до неприличия пузатым

Он придавил меня костлявым задом

И брюхо мне перетянул ремнем

Как бодрый шмель гудел аэродром

Волнуясь он стоял со мною рядом

А я – наружу всем своим нутром

Позорно перещупанным измятым!

Закрыли подхватили понесли…

Бродя по колеям чужой земли

Он верит в ярость своего таланта

А я устал я отощал давно

За что мне век закончит суждено

Цыганским чемоданом эмигранта!

РУКОПИСЬ

Раскрыл меня ты на смех – наугад

На двести девятнадцатой странице

Оплыли свечи. Все кругом молчат

И дождь потоком по стеклу струится

Дорогой кони скачут и храпят

В кустах – огни! Предательство! Назад!

Мария спит смежив свои ресницы

И в лунном свете замок серебрится

Начало: «Граф дает сегодня бал»

Конец: «Убит бароном наповал!»

Я – пыльный том седого графомана

Но лишь открой картонный переплет

Предутренней прохладою пахнет

И колокол услышишь из тумана

1. ФРИЗ РАЗРУШЕННЫЙ

……………………личаем кудри складки

…..и треснувшие крылья

Вдавились мощной длани отпечатки

….оверх легли тончайшей пылью

стекло крыло автомобиля

закружилась в беспорядке

……………………………………взмыли

мраморные пятки

беззвучно развалилась

лась половина

и на ощупь гладкий

странно наложилась

…ангельский и львиный

нет разгадки!

2. ФРИЗ ВОССТАНОВЛЕННЫЙ

На сером различаем кудри складки

Орлиный глаз и треснувшие крылья

Вдавились мощной длани отпечатки

Века поверх легли тончайшей пылью

Куст блеск стекло крыло автомобиля

Реальность закружилась в беспорядке

Сквозь этажи сквозь отраженья взмыли

Блеснув на солнце мраморные пятки

Вселенная беззвучно развалилась

Реальности осталась половина

Все тот же камень – и на ощупь гладкий

Но на другую странно наложилась

Все тот же профиль ангельский и львиный

нет разгадки!

ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ СОНЕТЫ

1. ЗВЕЗДА

С т а р неба круг сверлит над космодромом

Как сквозь вуаль мерцает Э с т у а л ь

Зеркально отраженная изломом

Уходит С т е л л а коридором вдаль

Ш т е р н – лаковый журнал – редактор Фауст

З в е з д а над колокольней смотрит вниз

Ю л д у з по всем кочевьям расплескалась

И сытою отрыжкою – Ы л д ы з!

Мириады глоток произносят так

Здесь блеск и ужас и восторг и мрак

И падающий в космос одиночка

И звездам соответствует везде

Лучистый взрыв: ЗэДэ или эСТэ

Где эС есть свет, а Тэ есть точка

2. ОГОНЬ

Когда славяне вышли на Балканы

Был заклан а г н е ц – капли на ладонь

Из бога Агни вылетел огонь

Зеленый рай синел за облаками

Я слышу вой враждующих племен

Из глоток: Фаер! файэ! Фламма! пламя!

Мы были ими, а германцы – нами

Смерд сел на Пферд, а Конунг – на комонь

Ты, я, они – из одного зерна

Я вижу лоб священного слона…

Лингвист укажет множество примеров

Латинскийи г н и с   и   о г о н ь – в родстве

И на закате окна по Москве

Как отблеск на мечах легионеров

3. ВОДА

Речь как река. Во всем – свои истоки

Индусское у д а течет в воде

И мной разгадан смысл ее глубокий

В – влажность. О – овал. Движенье – Д.

О   у д а к а м   ю   а к в а   в а т о   в о т э

…И выжимая влагу из волос

Как много дней и солнца пролилось

В небытие пустое как зевота

Я пить хочу. Горит моя гортань

В ней – скорпионы мерзостная дрянь!

Язык мой – враг мой вытянут как жало…

И – разрешилось! Ливнем снизошло

Все мокрое: асфальт кирпич стекло

Ты льешься в горло – мало! мало! мало!

4. ЗЕМЛЯ

Не принял дар. Ударил Дарий о з е м ь

Посла. Шла мгла опустошая з а м

А в результате зеленеет озимь

В лучах и листьях бродим по лесам

Зачем з е м л е мы говорим «С е з а м

Откройся»? Но о страшном ли мы просим?

Блестит и пляшет милая глазам

Стоцветная сокровищница – Осень

Или в Крыму – идем беспечно топчем

Подошвой прах полынь пыль – почву в общем

А там внизу – попробуй гору взрежь

Всё вздыблено! гигантский ящер согнут

О Господи! проснется – горы дрогнут

Вдруг выдохнет: О Гея! Гильгамеш!

СОНЕТ-ВЕНОК

Алеше Паустовскому, трагически погибшему – попросившему перед смертью в подарок этот сонет

Венок обвили траурные ленты:

«От любящих врагов» «от профсоюза»

«ЧИТАЕМ ВСЛУХ» – друзья интеллигенты»

«ЗАБУДЬ И СПИ» – Божественная Муза»

«От неизвестной – НАКОНЕЦ-то ТЛЕН ТЫ!»

«ПРИЯТЕЛЮ – от Робинзона Крузо»

«ЕВРЕЮ – от Советского Союза»

«ЗАЧЕМ ТЫ НЕ УЕХАЛ? – диссиденты»

«СКОРБИМ И ПЬЕМ – деятели искусства»

«ПРОЩАЙ ДРУЖИЩЕ – водка и закуска»

«СДОХ БАЧКА! СДОХ! СОВСЕМ ПРОПАЛ – монголы»

«УШЕДШЕМУ С ТОСКОЙ – собака Ларри»

«СВЕЖАТИНКЕ! – кладбищенские твари»

«Соседи по могиле – НОВОСЕЛУ!»

СОНЕТ О ТОМ ЧЕГО НЕТ

Яну Сатуновскому

То мяса нет – то колбасы то сыра

То шапок нет куда я ни зайду

Но я встречал и большую беду

Нет близких. Нет здоровья. Нет квартиры

Нет радости нет совести нет мира

Нет уваженья к своему труду

Нет на деревне теплого сортира

Нет урожая в будущем году

Но есть консервы РЫБНЫЕ ТЕФТЕЛИ

Расплывчатость и фантастичность цели

Есть подлость водка скука и балет —

Леса и степи, стройки и ракеты

Есть даже люди в захолустье где-то

И видит Бог! – хоть Бога тоже нет

ПЬЯНЫЙ СОНЕТ

Навеселе под мухой под хмельком

За друга для сугрева для настроя

У магазина вздрогнули – нас трое

А кто-то в одиночку и молчком —

Наклюкался надрызгался надрался

Как зюзя назюзюкался раскис

Набрался налакался настебался

До чертиков! до положенья риз!

Нарезался. Распался по-российски

Пьян в дребодан! в дым! в сиську и в сосиску!

– Поколбасись еще! похулигань

Спой песню нам про цветики-цветочки

Нафиздипупился. Дошел до точки

Пьянь распьянющая! Распьянь и перепьянь

Посвящается Герловиным

1. НОВОГОДНИЙ СОНЕТ

2. СОНЕТ – КОММЕНТАРИЙ

На первой строчке пусто и бело

Вторая – чей-то след порошей стертый

На третьей – то что было и прошло

И зимний чистый воздух на четвертой

На пятой – вздох: «как поздно рассвело»

Шестая – фортепьянные аккорды

Седьмая – ваше белое письмо

Восьмая – мысль: «здесь нечто от кроссворда»

Ни две терцины: все что вам придет

На ум когда наступит Новый Год

И все о чем вы здесь не прочитали

И основное: то что мой концепт

Из белых звуков сотканный концерт

Поэзия же – просто комментарий

ЗИМОЙ В МАЛЕЕВКЕ

Гнилой кокос плывет в воде чернея

Гнилой канал оплавлен фонарем

Летят из Таиланда и Гвинеи

А друг мой умер в семьдесят втором

Хочу уехать в Ялту по весне я

В апреле мы вещички соберем

Что из того что мы с тобой умрем

Жила бы лишь земля – и радость с нею

Спадает с хвои снег по ветру вея

Дорожек сырь. Скамеек темный хром

Письменник бодр хотя мозгами хром

Душа подонка и лицо плебея

В Нью-Йорке Эдик вылез из сабвея

И жизнь и смерть он чувствует нутром

НЕОКОЧЕННЫЙ СОНЕТ

Четверг. С утра я позвонил в Москву

Сошел с крыльца на снег навстречу солнцу

Увидев близко розовую сойку

Обрадовался я что я живу

Дорогу помню – желтую постройку

Опять сегодня поздно я усну

А в дымчатое нежное высоко

Вливалась синь предвосхитив весну —

И что созвучно всей моей душе

Которую за много лет я снова

Сверкали звезды грозно и лилово —

Почувствовал

РВАНЫЙ СОНЕТ

Да все мы – Я! но лишь на разных этажах

Страдания. Сквозь боль и бред предчувствуем

Себя. Иногда как будто рассветает. Тогда

Истина прозревает себя. Вот-вот

Коснется особенной ясностью. Сейчас —

Какой-нибудь сучок, ветка, намек, счастливое

Воспоминание. Уже соскользнул. Не

Удержаться на этом ослепительном

Острие. Сознание разорвано как

Осеннее дерево. Этот листок —

Улетающее вчера. Этот – зыбкое завтра. А этот

Совсем уже не ты. Снова ощупью

Жадно шаг за шагом, день за днем, ночь

За ночью. Но придет же Весна наконец?

Или Смерть?

СОНЕТ ВО СНЕ

Приснились мне превратности такие:

Я сочинил сонет. Но удивленно

Он вытянулся полкою вагона

И почему-то стал поездкой в Киев

Кружилось поле. Дверь гремела ручкой

Сбиваясь ямб стучал скакал по рельсам

Я полкой был! Колесами! Трясучкой

Томительной! – и вечером апрельским

Я был внутри сонета и снаружи

И я страдал, что это обнаружат

тогда опять Урал – служить солдатом

Но мой сонет бренчал стаканом чая

Смотрел в окно меня не замечая

И выглядел довольным и усатым

МИЛЕДИ

Есть голоса – футбольная команда

А твой негромкий отличу от всех

Как будто ласку гладишь – теплый мех

Еще я видел небо Таиланда

Там тысячи легчайших колокольцев

Как тысячи сладчайших богомольцев

Лепечут улыбаясь в синеву

Ты храм такой видала на картинке?

Твой смех колеблет медные пластинки

Ты радуешься значит я живу

СОНЕТ С ВАЛИДОЛОМ

Мокрые листья влипли в асфальт

Сентиментально гляжу на природу

На серое небо на серую воду…

В июне меня прихватило – инфаркт

Кажусь себе барином старого рода

Мол пожил и хватит – фойе и антракт

А кто-то гуляет и пьет! И кого-то

Сам черт не берет!.. Поразительный факт

Как выжила жизнь и поэзия в этом

Сплошном советизме! На вечер к поэтам

Опять участковый с повесткой пришел

Сейчас бы (пожалуйста – клетка и птица)

Израниться в кровь… или просто напиться…

Но в левом кармашке лежит валидол

СОНЕТ ПЕТРАРКИ-1

Если то не любовь, то что же я чувствую?

(Франческо Петрарка)

1

Но что со мною, если не любовь?

А если я влюблен, то что же это?!

Само-му-чи-тель-ство!.. Простите, нездоров.

Заразный. Все. Не прикасайтесь. Вето.

Попался, влип – не рыпайся, не сетуй.

Ведь все живут, хотя умрет любой.

Банальная, как девка из балета,

Любовь, как смерть, расправится с тобой.

И будешь ты носиться без руля,

Безвольно плавниками шевеля,

Во власти волн… как говорит Петрарка…

Где шеи начинается изгиб,

Там темный завиток – и я погиб!

Я в зной дрожу! мне на морозе жарко!

СОНЕТ ПЕТРАРКИ-2

Будь благословен день, месяц, год…

(Франческо Петрарка)

2

Я помню год и месяц, день и час,

Твой локон юный, вид бесцветно-кроткий…

Тот человек…Где он теперь, сейчас

Тот иудей со шкиперской бородкой?

Я помню, мы накачивались водкой…

Пришла с подругой… Села не дичась…

И день был странный – длинный и короткий

В пустой квартире – в небе светлых глаз.

Я помню все – и тени на снегу

И даже то, что помнить не могу,

Как целовал тебя в тот вечер марта

Не я! Как упивался поцелуй

До крови! Как окреп и вырос хуй!

И ревность обжигает так же ярко!

ПОДМОСКОВНЫЙ ПЕЙЗАЖ С КУКЛОЙ

Вся в ряске течет полудохлая Клязьма

В осоке видна утонувшая кукла

К осени – дождь… Но и солнышко дразнит

Окраина вся менструально набухла

На том берегу – магазины и праздник

Здесь кто-то крикнул а там кто-то гукнул

Там пьяный бежит. А другой безобразник

Чернеет в траве словно жук или буква

Что все это – кукла плакаты бараки?

Наверно какие-то тайные знаки —

И всюду рассыпанные человечки

И желтый закат за поселком – и даже

Лошадь белеющая у речки

В нечеловеческом этом пейзаже

СОНЕТ-СТАТЬЯ

«Большая роль в насыщении рынка това-

рами принадлежит торговле. Она

необычный посредник между произво-

дством и покупателями: руково-

дители торговли отвечают за то,

чтобы растущие потребности населе-

ния удовлетворялись полне-

е, для этого надо развивать гото-

вые связи, успешно улучшать проблемы улучше-

ния качества работы, особенно в отноше-

нии сферы услуг, проводить курс на укрепле-

ние материально-технической базы, актив-

но внедрять достижения техники, прогрессив-

ные формы и методы организации труда на селе»

НЕЧТО – НИЧТО

(Метафизический сонет)

Качается шар. Навстречу шару

Качается шар. Один в один

Влетают шары: один – пара, один – пара,

один – пара

Из сферы зеркальной за ними следим

Все отраженье. Предмет или дым

Шар или призрак. Подобно кошмару

Шар вырастает… Но вместо удара вместо удара

вместо удара

Шар исчезает поглочен другим

Несутся – слоятся шары пропадая

В третьем – в десятом – целая стая

В лжебесконечность уходят шары шары шары

шары шары

шары шары шары шары шары шары и т. д.

Стойте! Довольно! Не вынесу пытки!

Маленький шарик повисший на нитке —

Детский предлог для вселенской игры

ПЕЙЗАЖ С ДОМОМ ТВОРЧЕСТВА БОЛШЕВО

«Заходящее солнце косыми лучами освещало зеленые верхушки деревьев»

(Из рассказов начинающих авторов)

Дом обжитой и барский – довоенный

Бывали в нем и Горький и Гайдар

Я помню фотографию: военный

До блеска выбрит – как бильярдный шар

Старуха знаменитая когда-то

Здесь ходит в джинсах в красном парике

И сценарист таинственный как дата

Весь в замше размышлять идет к реке

А солнце заходящими лучами

Чего-то освещает… И ночами

Из-за гардин в аллее мертвый свет

Как бьется сердце!.. Утром у столовой

Сидят вороны крупные как совы

На ветках увенчавших мой сонет

БУДДА

Такой большой!.. Такой…большая мама

Как Гималаи – вдаль – и нет конца

В тени – яйцо огромного лица

Не Будда это а скорее Брама

Он видит сны – и эти сны – Он сам:

Звездой – в песчинку… с губ раскрытых – прямо…

но сквозь вселенную он слышит голоса

И шарканье по гладким плитам храма

Тянулся хвост… ура дошли до пяток:

Глазеем на божественный порядок:

На каждом пальце – красная спираль

В неслышном свисте в вихре и содоме

Недаром мой отец – сапожник, Бёме

Вдруг понял я что этот мир – печаль

СПЯЩИЙ БУДДА

Снимаем обувь – уж таков порядок

Здесь Вечность спит «у времени в плену»

И храм ведет куда-то в глубину

От головы до колоссальных пяток

От локтя к уху взглядом я ползу…

Из полутьмы полузакрытым глазом

Мир как яйцо Он созерцает разом…

А мы – мы где-то шлепаем внизу

Очнись! опомнись! кто мы? что мы? где мы?

Вокруг застыли желтые монахи

И мрамор холодит подошвы ног…

Клыкастой маской усмехнулся демон

И вновь – надежды ужасы и страхи…

В закат рычит бензиновый Бангкок

ДИАГРАММА ЖИЗНИ

Улыбчивые старцы-мудрецы

Разглядывают диаграмму жизни

—Поэтом будет… при социализме…

– Судьба печальная – заметил Лао-цзы

И вот родился я в своей отчизне…

Была война…Давили подлецы…

На грядке кошка ела огурцы…

Скучища – хоть на лампочке повисни!

Вдруг выигрыш – поездка в Сингапур

И тут где жизнь как сладкий перекур

Я фреску увидал в китайском храме

Там на стене где ивы и дворцы

Улыбчивые старцы-мудрецы

Беседуя склонились к диаграмме

ПУТЕВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

В Северодвинске помню я кафе

Как будто МОЛОДОСТЬ а может быть и

ЮНОСТЬ

Оно похоже было на бездарность

И пахло тухлым пластиком внутри

А из Елабуги привез я сувенир

Гвоздь кованный и синий на котором

Цветаева повесилась[*]… В Саранске

На улицах я видел дохлых крыс

– Эй, посмотри! – по бронзе я стучу

Мне в Пензе показали каланчу

Пизанскую. Придавит ведь засранцев

Пухов и сер – не Серпухов – Париж!..

Ну чем еще тебя расшевелишь —

Нашествием китайцев? африканцев?

ПРОГУЛКА В ИВАНТЕЕВКУ

Белеет призраком… блестит летучей солью…

Снег выпал рано. На лесной дороге

Как Чичиков – по рельсам – петушком

А там рукой подать до Ивантеевки

Два десятка каменных коробок

В модных брюках и дубленке

Ходят местные девчонки

На одном заводе как в родном колхозе

Здесь под Москвой – хоть вой – земля родить стала

Железные овощи – станки и ракеты

Лишь название деревни – ни к селу ни к городу

Из Ивантеевки я возвращаюсь лесом

В снегу и солнце – заросли малины

Прогулки вообще полезны для здоровья

МЫСЛИ

Вот отлетела – серая как моль

Вот развернулась – пестрая как веер

Навязчивые – только им позволь —

Всю ночь стучит и движется конвейер

Рассыплются – горох или фасоль —

Не соберешь – еще и сам рассеян…

ОГРОМНЫЕ И БЕЛЫЕ КАК СЕВЕР

Мучительная как зубная боль

Расставлены как шахматы – для дела

Застенчивая – держится в тени

И та которую хоть за уши тяни

Не вытащить – так накрепко засела!

Есть мысли в кресле, мысли на ходу

И э т а мысль к которой я иду.

ВЕЧЕРНИЙ СОНЕТ

Зажегся свет… И в полу – непрозрачном

В стекле возникли лампа стол и я

Угадывалась комната моя

Но фото было призрачным и мрачным

Т а м сквозь меня просвечивали ели

Далеких зданий острые огни

А т у т был пол и все на самом деле

Хоть сам себя за ляжку ущипни

Я ущипнул себя – не удержался

Но крикнул он – из черной немоты!

А в зеркале напротив отражался

Еще один двойник и демон – ты

И с ужасом друг друга наблюдали

Три разных стороны одной медали

ОКНО

Лежу затылком чувствую: о н о

Распахнуто – как будто дышит ветка

Хочу взглянуть. Но возникает некто

—Вам шевелиться не разрешено

На потолке – кукушечье пятно…

Досадно! глупо! Вот что видят все кто…

Еще – на двери – марлевая сетка

Но слава Богу в мире есть окно

Там облачно – недаром тень в палате

Там в белой раме – город на закате

Далеко – пляж… зеленая волна…

Так явственно что можно все потрогать!

С трудом в подушку упирая локоть

Я обернулся: за окном – стена

СОНЕТЫ ИЗ ДИЛИЖАНА

1. ГОРОДОК

Обвалы за Севаном – в сердце гор

Ползут в тумане фары – виражами

Спускаются – тревожится мотор —

На дно где городок и горожане

Приехал Гамлет… Друг его – шофер

Ромео – кутежи за кутежами…

Отелло остролицый как топор

И площадь как подмостки в Дилижане

Задумчив принц: на стройку туф опять

Не завезли… И гвозди где достать?..

Офелия – глазастик: дома – драма

Какой армянский зодчий рассчитал

Что приняла тщета и нищета

Шекспировские очертанья храма!

2. СМЕРТЬ КРОТА

Из снега Верный выхватил крота —

И выронил… Затряс как бы обжегся

Там – талая вода и чернота

Он – там! – Схватил – и вновь поостерегся

Как с мышью кошка он играл с кротом

По-зимнему стучал в деревьях дятел…

Обнюхал шкурку плоскую потом —

И сразу интерес к нему утратил

Мы ближе подошли и удивились:

Зачем слепой глупыш наружу вылез?

Но видно землю разморило всласть —

Вся в корешках набухла засочилась…

И он проснулся. Тут-то и случилось!

Горячая как печь собачья пасть

3. МОНАСТЫРЬ ГОШ

Паленым пахнет… Безбородый – Гош

Здесь книги прятал – свод блестит от копоти

Да! Тимур-ленг прошел в огне и топоте —

И до сих пор здесь дух горелых кож

Внизу селенье: свиньи трактор грязь

И дом из туфа – розовый ДОМ БЫТА

Века назад все брошено забыто —

Дымится и живет не торопясь

Но черные небритые мужчины

На площади стоят не без причины —

И вот старик похож на книжный знак

Любой из них (придурковатый самый)

Хранит в себе и смысл и крепость храма

Хоть самый храм их – брошенный очаг

4. ЕРЕК ВАГАНЦ

Синицами исклеванное масло

Там на балконе… Из ущелья – пар

В тумане солнце вспыхнуло… погасло…

Но в марте липнет к москвичам загар

—Автобус в Дилижан идет?.. Неясно

Врунишка – но глаза как Божий дар

Среди деревьев розовых и красных

В снегу торчит могила – чей хачкар?

Доехали в такси. Пиджак потертый —

И сам изжеванный, зато тариф – пятерка

Ерек ваганц! – да – и не прекословь

А горы между тем – страницы книги

Камней шизофренические сдвиги

И землю ткни ножом – проступит кровь

5. ПОЛЯНА В ГОРАХ

Вся в воздухе стеклянная поляна

Лишь тикающий шорох из тумана —

С деревьев тающий и падающий снег

Там – замирающие наши разговоры

И оплывающие кельнские соборы

И осыпающийся псевдочеловек

И если слушать в молоке в лесу ли

И снега шлеп и проблеск как бы хруст

То различишь дыхание косули

И глаз ее армянский полный чувств

А если выше выше – всей поляной —

Всем слухом подниматься в тишину

То станешь белой бабочкой стеклянной

Иль просто каплей слышащей весну

МУЗА

Появилась из‐за края скалы на дороге

В чем-то белом подобно тунике. Соски едва

Обозначены, худые колени. В тени лица —

Светлые глаза еще светлей. Миловидность

Юной некрасивости; козья мордашка

Усмешка – быстрый язычок – еле уловимое

Движенье ящерицы. Массив Карадага

Высвечен голубизной. Отрок. Лаванда. Рыба.

И как в   н а ч а л е – в музыке и сини

С пучком колючек воронцов полыни

Она прошла ничем не выражая

Божественного отвращенья к миру

И было мне дано (ему – Сапгиру)

Понять что муза не моя – чужая

КОКТЕБЕЛЬ

Памяти Коктебеля

Меж Карадагом и Хамелеоном

Как серая жемчужина – залив

Художник на скамье нетороплив —

Рисует скалы точек миллионом

Полынным кругом горы очертив

Сказал Господь: «Здесь будет хорошо вам»

И в солнце на тычке вином дешевым

Упился интеллект и примитив

Где в балахоне греком шел Волошин

Хип «ловит кайф» двусмыслен и взъерошен

Письменники здесь пишут похабель

И в самый цвет махровым их идеям

Живую душу сделали музеем

И Планерским назвали Коктебель

ПИЦУНДА ЗИМОЙ

Похожа на Японию Пицунда

Зимою в дождь – и небо как гримаса

Какого-то свирепого абхазца

Газета мокнет – из Москвы – оттуда

Там липнет снег… огни… представить трудно

Безвольные во власти Фантомаса…

Мыс в пену накренясь скрипит как судно —

Вдруг лопнул ствол сосны – наружу мясо!

Обречены на грусть и прозябанье

Мы смотрим в небо… Бледными губами

Едва живем… Что час назад промокло —

Все высохло. И ездит по балкону

Наперекор всемирному закону

Стул алюминиевый, что ему – наши стекла!

СТОЛИЦА

Гранитный парапет. Москва-река

С утра такси несутся от вокзалов

Мильоны пришлых, тьма провинциалов

Кипят как дрожжи в капле молока

Ночная – корпусами облаками —

Незрячий взгляд, разжатая рука —

Раскинулась и дышит словно Каин

В беспамятстве – уж очень велика

И снова «холодок бежит за ворот»

Для интуриста скучен этот город:

Ни супер-шоу ни реклам ни сект…

Но вдруг пустеет Ленинский проспект

От Внукова как будто ветер вытер —

Текут машины… где-то там – правитель

ПИТЕР

Ни лошади на Аничковом, ни да-

же Летний сад осеннею порой

Ни бывшей и стареющей обида

Ни Петр ни змей ни бог и ни герой

Ни в ЕВРОПЕЙСКОЙ лилии модерна

Ни ростры – их русалочьи хвосты

Ни то что всем хронически вам скверно —

(В муть в душу разведенные мосты) —

Другое помню. Утром у вокзала

Шла троица. Ночной триумвират:

Большой как блин дворовый опивало

Алкоголичка – косточка рабочья

И рыженький – сомлеешь встретив ночью

Им двигался навстречу Л е н и н г р а д

ЛЮБОВЬ

Надежде Януариевне Рыковой

Пообещала – значит выйдет скоро

Одну бутылку подобрал в подвале

Другие две строители мне дали

Купил треску и пачку БЕЛОМОРА

Стучал в окно – играл как на рояле

«Май дарлинг» вызывал – для разговора

Шипел мяукал… приняли за вора

Ушел в подъезд – опять меня прогнали

Что бормочу лишь ей одной понятно

Вон за стеклом – и нос ее и пятна —

И вертикальный с золотом зрачок

Отец ее и враг из дома вышел

Зачем сказал он то что я услышал? —

«Влюбленный в нашу кошку дурачок»

СПЯЩИЙ

И пил и ел – влюблялся второпях

Вдруг – шум! Побили… Убежал хромая…

Крик чаек… Сплю у моря на камнях

Булыжники как бабу обнимая

Смеюсь глазами: кто ты дорогая? —

Весь в белом летчик – может быть моряк —

И в руки нам – все мандарины рая! —

Все приобрел, все в жизни потеряв

В хоромах спал – на простынях бывало —

Противно холодно – и в душу поддувало…

Общественность? – уж как-нибудь я сам

Ни возраста ни близких ни заботы —

Лишь солнце – сквозь вино… Не знаю кто Ты —

Провеял ласково по редким волосам

БОРИС ГОДУНОВ

Явился самозванец самиздатом

«Тень Грозного меня усынови…»

Мнил – цезарем, любимцем меценатом

Отторгнут – чужеродное в крови

Развращены бездельем блудом блатом

Ворье и грязь – кого ни назови

Сопливясь от усердья и любви

Да! сильного признаем Старшим Братом

И между тем как свиньи жрут почет

Толкается! – под ребрами печет

И чует правду – прожигает просто

(Тень Грозного?) Встряхни ж нас царь Борис

Да крепче поухватистей берись

Чтоб отлетел весь мусор гной короста!

МОСТ

Бородачи пузаны – малышня

Гуляем во дворе нарядных ясель

Лепечем и пузыримся: ня! ня!

Визжит как смерть! – упал и нос расквасил

Влез на горшок величие храня

Все девочек исследует – мамасик

Обиделся: не поняли что – классик

Дым! шоры! обезьянник! злоба дня!

Когда иду я через Крымский мост —

Стальные фермы – балки вперехлест —

Заклепки в два ряда – стальные шляпки —

Весь в солнце – над рекою – в пустоте

Теряя чешую монетки перья тряпки

Завидую высокой простоте

ЦВЕТЫ С ОКРАИНЫ

Вьюном ефросинья вся в желтых цветочках

У ржавой трубы где труха и кирпич —

Мильон срамокашек… пук лапушек сочных

И скромный лиловый иван-ильич

Хлион и валерия – белые точно

Движенье души – все равно не постичь

И чемпиоза – махроза мистич-

ческая – вся в клопах и окантах барочных!

Собрать эту живность и нечисть в канаве

Домой принести и поставить на стол

Принюхайтесь к этой любви и отраве —

Как будто здесь чистили рыбу и жрали

Арбуз пили пиво газету марали —

И кровью и спермой букет изошел!

БЕССТРАШНАЯ

Памяти Нади Эльской

И плоти-то в ней не было почти —

Одна улыбка. Смерти что за пища! —

Пронзительные светлые глазищи

А вот о н а возьми и предпочти

Споткнулась и лежит на полпути

А там весной как соловьи засвищут

Ее покойный Цыферов отыщет

И скажет: «Есть надежда… не грусти…»

Искусство лезло в парки и в квартиры

Бульдозеры корежили картины

И коршуном над паствою – Оскар…

Соратница! пьянчужка! анархистка!

Ты – с нами! мы – с тобой! мы здесь! мы близко!

Вот только б тебя Генка отыскал

ЖИВЫЕ И МЕРТВЫЕ

При получении извещения с черным крестом из Праги

Мой тесть Гуревич Александр Давыдович

И музыкант из Праги Глеб Ерохин

Солагерники – что вы там навиделись! —

И снова вместе – тени духи вздохи

И собеседник мой пожалуй с виду лишь

Еще вполне – он мертв – и ухо в мохе

А если жив ему не позавидуешь —

Кариатида вымершей эпохи

Но в памяти живет и ходит Прага

В глазах блестит предательская влага

Как бриллиант весь мир омыт в апреле

Вон Федоров идет по тротуару

С ним – Цыферов… И эту знаю пару

Кто умер тот живой на самом деле

ВСТРЕЧА

Памяти Юло Соостера

Был автобус – ехали к Юло

Было бледно ветрено и тонко

Бормотала старая эстонка —

Их глаза что лед или стекло

Было море ласковей теленка

Лес сквозил что аиста крыло

И шоссе куда-то вверх вело

– М е т с а к а л м и с т о о – наша остановка

Свечи на земле – на мокрой хвое

Пламя белое стоит как неживое

Позабыл я, ты в каком ряду?

Все что первым – жизнь насквозь – заметил

Чем сквозь холст – в порыв бумаги бредил

Так и знал что я тебя найду

УРАЛ ЗИМОЙ ПЯТИДЕСЯТОГО

Сугробом кровля – овощехранилище

С зарей приводят женские бригады —

Штаны платки бушлаты и заплаты

Внизу темно и скользко – запах гнили еще

Зато попеть позубоскалить рады

Всему научат в лагере: училище

—А эта блядь откуда еще вылезла? —

Глаза блестят и губы виноваты

—Скучает дура по тебе траншея! —

Из-под тряпицы тоненькая шея —

Картофелина вроде проросла

Вверху белеют смутные окошки…

Возились двое на горе картошки —

Да это ведь любовь у ней была

МНЕ 12 ЛЕТ

Весь встрепанный и потный со двора

Вбежал: отец!.. И сразу тихо стало

Из темных рук бумага выпадала —

И той бумаге не было конца

Он плакал половиною лица

Над Витебском над мятой похоронкой —

И горе вдаль веревочкой – воронкой

Закручивалось – дымная дыра

Устами – всеми звездами крестами

Отец рычал хрипел: «Будь проклят Сталин!»

Обмолвился?.. Ослышался я? да?

Не Гитлера винил он в смерти сына…

Пусть жжет вас пламя Страшного Суда! —

Да керосина больше! керосина!

ВОРОНА

Оказывается не чуждо чувство юмора

и птицам. Вот – бросаю палку пуделю —

Палка перед ним как живая прыгает

по асфальту. Ранний октябрьский

иней выбелил траву кусты. Оттуда

за нами ворона следит с любопытством

Лохмушка радуясь гарцует, перехватывая

белыми зубами толстый прут крошит

Бросаю снова. С элегантностью пантеры

ворона низко проносится над пуделем

опережая подхватывает палку – выронила

в притворном ужасе: «сыр выпал!» – тот кидается

Вдруг сообразив оскорбленно заливается лаем

Она смеется клюв беззвучно разевая

ПОЭЗИЯ ЗЕМЛИ

«Поэзия земли не знает смерти» —

Счастливая земля и небо Китса!

Перелистаешь, так и екнет сердце:

Двадцатый век – последняя страница?

Там чудище в тумане черным чертит

А здесь в березняке – и снег и птицы

И слышно как деревьям лето снится…

Опомнитесь! замрите и не смейте!

…что графоман я понял по затылку

Поставил абрикосовой бутылку

И высыпал на стол орехов грецких

День остывал – дышалось в Коктебеле

И так хотелось «плыть и плыть без цели»

Под ровный гул стихов его – советских

СОНЕТ ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ

Здесь воздух весь – полынь – и небо птичье

Потеки лавы, камень как нарост

Кто растолкует мне косноязычье? —

И отчего возник незримый мост?

Над Коктебелем ярче сфера звезд

Явился дух – знакомое обличье

Спала под легкой тканью Беатриче

Воробышком – так осторожно нес

Он огневел – и все во мне дивилось

Насквозь – гора и моря полоса

Приблизился – невероятно вырос…

Зрю: виноградом сердце на ладони

Он дал вкусить свой дивный плод – Мадонне —

И я проснулся в горе и в слезах

НИКИТСКИЙ САД

Славе Лену

Никитский сад – твой камерный театр

Здесь все деревья – духи и актеры

Все гонишься за призраком который —

В зеленый бархат… В дырочку следят…

Ты сам для них – и дух и экспонат

Спускаясь к морю ты уходишь в горы

Где – гул аплодисменты разговоры

Где – Горького и Невский и Монмартр

Здесь все отрепетировано, даже —

Твоя фигура на вечернем пляже

И горы декорацией висят

Что там мелькнуло – чайка ли?.. собака?..

Когда себя сыграем как спектакль

Пусть занавесом нам – Никитский сад

СОНЕТЫ-89

ДЖОЙС

Ты Гамлет, Клинк. А море как трюмо

Бык выбривал с усердьем подбородок

Внизу в подвал с каким-то невозмо

Омфал… Ку-ку!.. зеленый луч короток

План Дублина – и Трои – и настроя

Суп из цитат – сплошное недове

Фантастика такая в голове

Хоть торт лепи из главного героя

Суть всех вещей – я жду – куда-то делась

Не прячь глаза и не… – Эт видит Деус! —

Он растянулся навзничь в острых ска

Собачий лай… Игрушки сэра Лута —

Песок и камни – вечная минута —

И ночь полусознания близка

ПРИШЕСТВИЕ

1

Между Самарией и районом Капотня

Где в песках коптит всегда факел нефти

Трубы крысы стражи и хрущобы

Встретило Его человек десять прокаженных

И когда Он приблизился к Городу

МЫ ИДЕМ СЕМИМИЛЬНЫМИ ШАГАМИ

Если верить милицейскому протоколу

«Анна не отвечала. Кондуктор»

(Бабеля арестовали утром на даче)

На недавнем пленуме Верховного Совета

Было преимущественно без осадков

От 16‐го микрорайона до метро ВАРШАВСКАЯ

Одного по правую, другого по левую сторону

… И посыпались кубики в белое небо

2

—Галактика! Амон и царь Египта…

Все звезды – да! – кто – светом, кто – звонком

И первой вышла женщина из лифта

Которую слизнуло языком

Темно и стра на складе заводском

Встают и бродят… А туман? а взрыв-то?

Тряс мальчика… глаза открыты… жив? да?

В лесу тянуло страхом и дымком

И столп пороховой в пустыне вырос

Свершилось! – нам сквозит Христос – Озирис

Открой окно – там стекла сотряса…

В палатах продолжаются дебаты

Ждут призраки компьютеры солдаты…

Отсрочка вам еще на полчаса

БИБЛЕЙСКИЕ СОНЕТЫ

1

Не Ты ли дал красивые перья павлину

(Нет речь не идет о годах войны и голода)

Он оставляет яйца свои на песке

Заведующему ювелирным магазином

Не Твоей ли мудростью летает ястреб —

Группа военачальников и пропагандистов

Он смеется над опасностью и не робеет

Обвинений направленных против директора бани

Вот я ничтожен – что могу ответить Тебе?

Он восстал против насилия – он восстал

Афродитовый червь из отряда кольчатых

Был общим родственником но не входил

Приговорен к высшей мере но не признал

И успокоил его Господь в земле его предков

2

Можешь ли ты из пучины выудить левиафана —

Черная полоса проходит через глаз

Диаграммой реальных розничных цен —

Почернеть от забот но справить субботу

Кто может отворить двери лица его? —

Где находится скользкое анальное отверстие

В завершенье проекта Госплана – над скатертью

Он горит золотым семисвечником

Крепкие ляжки его – великолепие царства!

Грызущие ротовые части кузнечика

Пистолет – пулемет системы Дегтярева!

Вопреки широко распространенному мнению

За простои вагонов мы платим валютой и кровью

С тех пор как существует еврейский народ

ДИАГНОЗ

Директора наших новых форм и объединений

Единственные между двукрылыми отличаются

Конкретными фактами неоправданных проволочек —

Крылья их прозрачны, жужжала белые

Они питаются кровью – и опираются лапками

На самые широкие слои современного общества

Личинки их напротив насыщаются различными

Проспектами и премьерами в благотворительных целях

Обладая возможностью демократического выбора

Самка кладет 12 штук сравнительно больших яиц

В комиссии подкомиссии – щели пола и пыльные углы

На очередном заседании народные депутаты

Выкрикивали с мест – многие вели себя некорректно

От чесания воспаление и зуд только увеличиваются

ПОРТРЕТ АННЫ КАРЕНИНОЙ

(с усиками)

Она слышала звуки шагов по его кабинету

Высокая трава мягко обвивалась вокруг

Впечатление мрака при потухшей свече

Она боялась оставаться одна теперь

«Вы но не я» – сказала она оборачиваясь

«А хорошо! очень хорошо» – сказал он сам себе

«Уехал! кончено» – сказала себе Анна

И подошла к трюмо чтобы увидеть

Глядя на тень вагона на смешанный с углем

Какое-то неприятное чувство щемило

Солдаты брякнули ружьями, арестанты

Блестящие казавшиеся темными от ресниц

Приближение поезда… Эта радость избавления…

Усики над вздернутой губой

РАЗНОЕ ОБ А. С. ПУШКИНЕ

Заходил Пушкин, он пробегал

«Московский европеец», «Идеал», «Трактат о висте»

Вспомнил что у Гете Мефистофель

Прозрачные намеки на отчужденность

Одного не доставало счастью Пушкина

Она выпучила на меня свои большие

Мы заметили уже что неумеренная

Ничего не смыслящему в конспирации

Пушкина убили, непростительная

Что касается нападок Кюхельбекера

Пациент все слабее. Касторовое

Я пошел на квартиру Пушкина

В синем фраке с золотыми пуговицами

Камышовую желтую палку, у которой

ДЕТЕКТИВ

Полицейский комиссар с аппетитом докончив филе

На сиденье лежал фотоаппарат «лейка»

Наконец заключенному передали записку

—Я не убивал ее! не убивал!.. – Вообще-то

Волшебство солнечного дня яркие цветы

Я лежал уставясь в черную пустоту

В одиннадцать часов после короткого разговора

Серое небо казалось ползет по крышам

—Скорее! Там убили человека! Ничего не понимаю

—Помоги мне погрузить тело в багажник

И перерезал горло ему чтобы не кричал

Наконец убийца (своего рода акт милосердия)

Приканчивает их выстрелом в голову

Суровая деловая женщина за пишущей машинкой

БОДАЛСЯ ТЕЛЕНОК

Упорнее всего Твардовский и редакция —

Кричал и разговаривал причем на разные голоса

Свобода! Легкость! Весь мир обойми

Вероломное нападение в мирной обстановке

Спускаясь по мраморной лестнице и думая о другом

Мой архив и сердце мое терзали жандармские когти

Система навесных железных коридоров

Вся Москва перепрятывала куда-то самиздат

Во дворе на солнце заколачивали ящики

И опять я перепрятывал в дальнее Укрывище

Во всяком случае Лакшин не задохнулся

Видел же Иосиф сон и поведал братии своя —

Такую одинокую женщину с тараканами и кошкой

Дух истины – его же мир не может прияти

ГОДОВЩИНА ОКТЯБРЯ

Барабан под окнами – сразу всех перебудил

«Вставай вставай кудрявая Москва моя»

Забежал во двор поссать – а там еще стоит в парадном

Жена моя проснулась злая – внизу шел Кировский район

Шарики флажки и плакаты С КЕМ ТЫ ГОРБАЧЕВ?

Неверие и все-таки возможность решить проблему

Кемеровскую область оставили без бензина

А Керенского нет! Вот черт – сбежал

Этих молодых людей – им выкручивали руки —

Зашвыривали в автобус другие молодые люди

А цензура мой сонет – зарубили сволочи

На экране телевизора – залитая алым площадь

Инфузории шевелятся в капле дождевой воды

Прочитал же Шампильон иероглифы Египта

ДЕТСТВО

В некотором царстве в тридевятом сорок пятом…

Здесь бомба упала – во всех домах вылетели стекла

У хирурга смягчились и потеплели глаза

Какая она путанная эта Венеция – искать тут

Тот спал – лицо укрыто марлей – на голове

Схватили во время облавы… Куда везут?

На тот свет?

Английская борзая глядела и шумно дышала

Дали мне колпак и стали толкать: иди мол домой

Выменяли теткину шаль на водку и черняшку

От Совинформбюро: после длительного сопротивления

Мы стояли в снегу перед чернеющей часовней

Мы шли и шарили глазами подростки – я и Оскар

На углу Садово-Самотечной и Котельнической

Конь оборотился ершом и бултых в воду

МОСКВА КОНЦА ВЕКА

Фантастика – Москва и москвичи:

То лысина, то сталинское что-то

Прохожие громыки кривороты

Бровасты леониды ильичи

Спаси меня Господь и научи!

Постреливают… По ночам охота

А то идут танкетки и пехота

Пронизывают улицу лучи…

Днем – смурь толкучка – плоские затылки —

Не люди а какие-то обмылки

Я сам под мышкой свой кочан несу

Мерцая нитью поезда – в столицу —

Убить ограбить затеряться скрыться

В полях Таганки в Кунцевском лесу

ИЗ АЛЬБОМА

Фото: на холме желтый дом с белой колоннадой

Фотография учеников колледжа – третий слева

Любительское: с девушкой на фоне чего-то

Он и еще кто-то в комнате – угол окна

Фото на документ: выпучил глаза как рыба

Фото: не похож на себя – голый весь в мыле

Тот же вид – другой ракурс – пьян или не по себе

Фото с закрытыми глазами – убит или притворяется

Переплыв: какие-то люди поджидают у садовой ограды

Дорожка в парке – солнце – вот-вот появится

Крупно: лицо – мельканье – ладонь лезет на объектив

Где? Кто снимал? Почему во мне напечатлелось?

Чья жизнь? Чья смерть? Втоптан в глину брелок с ключом

Фотография смуглой девушки с белыми волосами

ГОЛЕМ

Столпились на кладбище плиты – кричат и молятся

Раби Лев достал из кармана четыре свечи – и зажег их

…собираться в гетто группами – в пятого стреляют

—Я – авир! я – огонь! я вдохну в глину жизнь

Войска 2‐го 3‐го и 4‐го Укр. фронтов стремительным

Стальные звенья – о брусчатку Вацлавской площади

Помнишь я купил тебе блестящую зажигалку

—Ты маим – вода! сделай семь кругов слева направо

Около тысячи иностранных корреспондентов

…и тысячи лебедей шумно поднялись над Влтавой

Колонна тяжелых танков на большой скорости

Слава Богу ЦК не сумело справиться с ситуацией

Прага ты держишь во рту кусочек пергамента

…когда солнце высветляет в тумане твои ступени —

Градчаны

МЕЙЛ-АРТ

Плавая пряной приправой в суперискусстве

Юккер ел свой Бекон и запивал игристым Раушенбергом

В это время Рей Джонсон и Шозо Шимамозо с азартом

Разделывали тушу коровы – все в крови и навозе

Петер Костерман из Ганновера – бокс 26. 44

И Ры Никонова из Ейска что само по себе фантастично

Он ей послал свой бокс и двух псов-боксеров

Она ему – свое «ры» пенсне и бородку

Шозо посылаю мимозу твоим шизоидам

Джонсон посылаю тебе Рея – смотрите не подеритесь

Из Австралии – пакет: в нем – Москва и Пекин

Весь мир из себя выворачивается – опоздал – он уже

наизнанку

Из конверта сыплются зеленые человечки – Господи!

Кто-нибудь! пришлите мне отпечаток большого пальца

Бога

ПАРИЖ

Оскару Рабину

Люблю Париж – с утра он пуст и чист

Под тентом стулья расставляя ловко

(Туристы – собирается массовка)

Гарсон свистит – скучающий артист

Квартал Марэ лилово-серебрист

На заднике – дождь брызнул – растушевка —

Античный хлам – блестящая дешевка

«Макдоналдс» вылез как из‐за кулис

По вечерам – теней и света драма —

Мысль Эйфеля и думы Нотр-Дама —

В аквариумах – розы и амор…

Но в сущности Париж мочою пахнет

А над Монмартром – призрак в небесах – нет!

Белея куполом сверкает Сакрекер

ЭТО ВСЕ О ПАРИЖЕ

В щеголеватых кафе арабы и негры как дома

Москва просто разваливается на куски асфальта

В Иванове – Вознесенске из окна гостиницы глядя

За трамвайным кругом – овраг и конец света

Мне снилась Европа – в подвале поют эмигранты

Голоса за дверями – репетиция в сельском клубе

Шел я к станции полем – посвистывали птицы – светало

Доисторический пляж и взбесившийся желтый Ламанш

И снова литература: эклектика восьмидесятых

Солнце уже перешагнуло наискосок в комнату

Господи! прости – постоянно обрываются связи – моя вина

Как быстротекущие ручьи которые черны ото льда

Целовались на скамье возле памятника Рублеву

В длинной шинели стараясь на нас не глядеть… Это всё

о Париже

СОНЕТ

Синела даль, синели: луг и лес,

Гладь озера сверкала, словно сталь…

Сирень в цвету, а тополь уж белес.

Жгут хворост. Полдень. Солнце. Гарь.

В саду мальчишка на березу влез,

Ломает ветки. И еще деталь:

Во рву пропойца, над ним лазурь небес —

А он – обшарпанный, небритый, как сизарь.

С ним рядом пёс. Зовут его Пострел.

Сожрал блевотину и тоже захмелел.

И вдруг завыл навзрыд, не по-собачьи…

Таков пейзаж, где я живу на даче.

Муж на работе, комната-тюрьма,

И скука, скука, хоть сходи с ума.

РУНДАЛА

(1984)

ПОЭМА

у т р о м – воспоминание

Живыми были мы когда-то

и на фронтоне герб и дата

Мы только выглядим музеем

мы тьму таим и страхи сеем

вошли и в камни и в картины —

и самый воздух развратили

и смотрим окнами на свет —

лукаволикий барельеф / менуэт

(в воздухе как бы слышатся звуки поцелуев —

прищуренные глаза и улыбка в ямочку)

д н е м – посетители

Оскорбляя фрески вазы даже мебель пошлым видом

по дворцу гуляют стадом бестолково-деловитым

Отошел – и сразу пусто – из проема смотрит герцог

и со стен – глаза улыбки… чуть не выскочило сердце!

(треск рвущегося полотна)

в   с у м е р к а х – табличка

МУЗЕЙ ЗАКРЫТ

Окна синей… Тишина просыпается

Жемчуг в шкатулке пересыпается

Видят их в сумерках после закрытия…

Оконная штора идет на смотрителя

И старый губами жует – беспокоится

Красавица! – белая роза у пояса

гордая шейка копною парик —

взглянет надменно: что ей старик! —

и шарфом обвеет его равнодушно

которым когда-то была задушена

(постукивание костяшками о стену)

в е ч е р о м – когда идешь и пугаешься

собственных шагов

За окнами чернеет – там розарий

вдруг явственно пахнет могилой в зале

и потолок простертый бурной фреской

блеснет какой-то гадиною мерзкой

Прочь! – пробует рука перекреститься

но с потолка слетает тень как птица —

сбивает крест

(свист)

в   п о л н о ч ь – сон

Уснул укрывшись кофтой реставратор

на подмостях… Здесь в общем сыровато

В газетах шебуршанием крысиным

по лицам пробежало – по картинам

и задрожало в зале клавесином —

х о з я е в а

Спит беспокойно дышит реставратор

Пробили ангелочки хрипловато

И слышно как подъехала карета

Со всех сторон съезжаются кареты!

Дом освещен богато: море света!

Крик ржанье щелканье кнута из кабинета —

х о з я е в а

Две девочки – две бледные лолиты

глядят как запрокинулся небритый

… и снова этот следователь – берет за книгой книгу

брезгливо перелистывает… Отца увозят в Ригу

Каркнул ворон Берия! Крикнул барин Бирон!

Сгинь ты серый вурдалак! Уходите с миром

х о з я е в а

(хриплое дыхание нездорового человека

переходящее в мучительный храп)

п о д   у т р о – рассказ очевидца

Приехали затемно. Свадьба из Риги

Девчонки дрожат от ночной холодрыги

У ворот моторы: притушены фары

смех разговоры – протопали в залы

Ночь гуляли пили и еще осталось…

Лысый композитор почти Раймонд Паулс

сел откинув фалды – и желтый клавесин

дребезжащим звуком к танцам пригласил

Рундала Рундала – дом как рундук

выдуло кружево мятый сюртук…

Из стены означилось платье с треном длинным —

то ли тленом то ли нафталином…

В погребе лезет рука из колодца…

Кувшин развалился и выдал уродца…

Из пепла в камине – фигура без слов —

встает итальянец и к танцу готов

Рундала Рундала – смотрит жених:

странные гости да сколько же их!

С высохшей мумией пляшет приятель

А этот в камзоле – похоже он спятил —

почти не касаясь… почти как на льду…

но раздевает у всех на виду!

Фарфоровой куклою стала невеста —

вдруг оба исчезли… куда – неизвестно

Жених докажи что и ты не монах

не огородная крынка в штанах

Глазами смеется зовет незнакомка

Схватил – кисея – в кулаке ее скомкал

к ней наклоняется – там между ног

в темной пещерке блестит огонек…

Фу! – и погас… Тьфу! – и развеял…

Балдеет жених постепенно трезвея

Тяжелеют веки – светлыми глазами

уставился наш Янис на свечу – на пламя

Венецейский столик а на нем – СТОЛИЧНАЯ

Вот и получилась компания отличная…

Но к рассвету пламя стало шевелить

и старый реставратор спешит себе налить…

Течет из горлышка в стакан – и падает из рук…

Рундала Рундала… Дом как рундук…

Тук-тук-тук тук-тук-тук тук-тук-тук тук

(постукивание костяшками пальцев

по дереву стола)

н а   р а с с в е т е – трезвеющее сознание

Ничего луна не освещает

белая – так только для близира

Свет в себе и тени совмещает

итальянский циркуль маска лира

Проступает на заре громада

здания свободно и капризно

а за ней видна громада сада —

и луна в углу стоит как призрак

Вот идет и сам о двух персонах

в воздухе так четко нарисован

Молодой Растрелли стоить начал

Пожилой весь план переиначил

Жизнь прошла – и в этом промежутке

пугалом глядит необитаем…

Только мы как не своем рассудке

с криком над руинами летаем

(карканье духов)

СТИХИ ДЛЯ ПЕРСТНЯ

(1979–1980)

Поскольку все, что в мире существует,

Уйдет, исчезнет, а куда – Бог весть,

Всё сущее, считай, не существует,

А всё несуществующее есть.

Омар Хайям

ГОЛОС

1

В труху истерлось, в пыль смололось…

И лишь один в пустом дому

Живет чужой и страшный Голос.

Прислушиваюсь я к нему.

2

Сам по себе я был еще с утра:

Мне завтракалось, думалось, читалось.

Я весь разъят! Я – пепел! Я – дыра

Орущая!.. Просвечивает хаос…

3

Язык, печенка, селезенка —

Я вынут весь, один костяк.

Сквозь эту ветошь ярче солнца

О, Господи! сверкаешь как!

КУВШИН

1

Кусок ноздреватого серого хлеба

И глиняный – черный от света – кувшин

И небо, оно помещается слева,

А мы – перед э т и м. И мы не спешим.

2

Земля и море – облака —

В огромном глиняном сосуде…

Бегут машины, ходят люди.

И зреет персик – мысль о Божьем Чуде.

3

Твое вино давно смешалось с морем.

Но вот со дна берут тебя, несут…

Я, как и ты, кувшин, пустой сосуд.

Мы оба пятен времени не смоем.

ХРАМ

1

Загажен пол. Верстак, малярный хлам,

Яйцо, бутылка… Свет ложится скупо.

А там вверху – и день и шорох там —

Там весь из крыльев дышит купол.

2

Я был разграблен. Был товарным складом.

Я был сортиром, холодом и смрадом.

Но даже взорван будучи, тем самым

Не перестану быть Звездой и Храмом.

3

Кто строить самого себя привык

Тот знает План и Дисциплину.

А Время так упорно месит глину.

Что даже глину превращает в Лик.

РИСУНКИ

Илье Кабакову

1

Не мотыльком, не завитком —

Изображу Тебя квадратом,

Салфеткою, воротничком,

Где чист до хруста каждый атом.

2

– Что это?

– Синусоида.

– А кто это?

– Скорей всего, животное какое-то.

3

Точка. Тут, где поставил, стой.

Нет, она вырастает, катится…

Ах, всего засрала каракатица

Не чернилами – грязью густой!

4

А жизнь – такая скользкая тварюга:

Все б выплеснуться, выпрыгнуть, уйти…

Но кроме смерти, видно, нет пути

Сознанию из замкнутого круга.

5

Есть в пуговке малой отверстие вкось,

Куда я однажды нырну на авось.

Блескучий и звонкий – не добрый, не злой,

Душа моя – рыбка, я стану иглой.

6

Когда кругом все морщится и мнется

От скрытых мук, мне чудится и мнится:

Земля и небо – бледная страница.

И Твой рисунок скоро разорвется.

7[*]

ЗАРОДЫШ

1

Я слеп и глух – невозмутим.

Я бог и дух – и я один.

Я – без начала и конца…

Мой светлый мир – внутри яйца.

2

Я сложен весь конвертом,

Я принял позу йога.

Еще я – в лоне Бога,

Но скоро стану смертным.

3

Я чувствую, что знаю все заранее.

Но страшно – распадется этот мир!

И новый мир войдет в мильоны дыр!..

Рождение как умирание.

4

Кто я? крокодильчик? черепашка?

Может быть, какая-нибудь пташка? —

Я еще не знаю. Но спасибо,

Понял я, что я уже не рыба.

5

Я сыт. Мне влажно и тепло.

Но ощущение прошло —

Я голоден, мне холодно и худо…

– Эй, кто-нибудь! Как выйти мне отсюда?

ЭКСПОНАТ

1

После блуда, после пьянки

Я сижу в стеклянной банке.

Листья, солнце – все глядят!

Я – печальный экспонат.

2

Не знаю я, куда мне кинуться.

В себя ли что ли опрокинуться?

Нет, даже дохлую собаку

Не брошу я в такую бяку.

3

Жизнь, свободу – все отрину! —

И уйду к вещам в витрину.

Рядом с мыльницей пустою.

Знать хочу, чего я стою!

СТИХИ, КОТОРЫЕ НАПИСАЛ БЫ МОЙ УЧИТЕЛЬ ЕВГЕНИЙ ЛЕОНИДОВИЧ КРОПИВНИЦКИЙ, ЕСЛИ БЫ БЫЛ ЕЩЕ ЖИВ

1

Я весь во власти ощущений скверных:

То мебель падает, то стены налезают.

Я вижу вас отлично, Генрих.

Я вас не вижу – вижу сквозь – и за – и…

2

Я все же прожил восемьдесят шесть.

Измученный себе сказал я: будет.

И если т а м еще чего-то есть,

О, Господи! – пусть ничего не будет.

3

Яеще смогу водки выпить.

И знаете, о чем я думаю:

Я вам напоминаю мумию,

А мне – что вы, что весь Египет!

4

Мне кажется, реальность как бумага,

Что стоит только руку протянуть —

И можно небо синее проткнуть.

Но ведь на то нужна еще отвага.

5

А если т а м еще одна ловушка —

И в вечности ловушек без числа:

И плоть, и дух, и спор добра и зла…

Но я же не под скальпелем лягушка!

6

Я жил – довольно, мыслил – много.

«Дай отдохнуть»,– прошу теперь у Бога:

«Останови дыхание мое».

Скорей, скорей в твое небытие.

ВЕРШИНА НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ

(1979–1980)

ПОЭМА

1

Ее предчувствует как будто

Весь мир в ближайшей отдаленности —

Вершина неопределенности! —

Уже прошедшая минута

2

Это был не то человек не то аспирин

На стене – не то тень не то паук

К тебе подошел не то троллейбус не то друг

Который не то испарился не то воспарил

3

И потом вспоминая ты искал это где

Сто кривых отображений пробегают в воде

Зигзагом люди кошки – и штопором дома

Уютный мультикосмос… но съехавший с ума

4

На завтрак мейсенский фарфор

Весь в завитушках в виде торта

А торт как в детстве до сих пор

Гостям показывают гордо

5

У красоток балкон на седьмом этаже

И оттуда начинаются ноги уже

Ты же – крохотный царь Соломон

Заблудился между царственных этих колонн

6

Расположусь – ка в этом кресле

Но в кресле сидели недобрые мысли

Прилягу пожалуй на этом диване

Но на диване происходило бесконечное

раздевание раздевание

7

Ты снял пиджак рубашку брюки трусики

Ты снял очки и волосы и усики

Из тела вылез – дальше не спеши

Не выползи из собственной души

8

Себя ты встречаешь не раз и не два и не три

Немного старше немного моложе

Ты не узнал их они тебя —тоже

Ты им не понравился черт побери!

9

Еще не раскрылась уже осыпается

Еще не уснула уже просыпается

Дом развалил а еще и не выстроил

Убит! – а противник еще и не выстрелил

10

Ищут тебя ищут – скользкую иглу

Так и похоронят – только поворчат они

Ты – выпавший из времени – пройдешься

по столу!

Все лица неживые и плохо пропечатаны

11

Воздух пузырьками как боржом

Твоя женщина стала муляжом – миражом

А за этой куклой строем – двойники —муляжи

Все забиты склады – и еще положи

12

Не то что не видим тебя – отрицаем

Стеклянный наш мир для тебя проницаем

Вот и вылез на лугу из земли по пояс

Сквозь тебя корова прошла не беспокоясь

13

Над взлетной дорожкой висит самолет

Человек оглянувшийся – немигающий взгляд

Это сейчас – не сейчас это

может быть сутки назад

Или целую вечность вперед

14

Гроб стал грибом а был когда-то грабом

И роба пахнет рыбой с полным правом

Когда личины в сущности похожи

То сущности похожи тоже

15

Тянется органика —паршивка

Все-таки в механике ошибка —

Жизнь путем – в – и за счет смерти…

Слава Богу хоть вырастили сердце

16

Если видишь мир как опечатку

То намажь горчицы на газон

Из моря достань яйцо всмятку

А газету засунь за горизонт

17

Так и блуждаешь в этом миро-помещении

Две ступеньки – с первого этажа на сотый

В одном окне – незримые красоты

В другом – вообще какое-то смещение

18

Ты вышел вон не замутив воды

Лохматенький пьяненький обыкновенный

Но оказался так близко от сумасшедшей звезды

Что тень твоя выросла в половину вселенной

19

По ступеням скатываясь вниз внизвниз

Бесконечно уменьшаясь в поле зрения

По ступеням вверх вверхвверх ты бежишь

Бесконечно увеличиваясь благодарение —

20

Благодарение Кому-то

Чье имя неопределеннозначность

Где Многослойнодымность и Прозрачность

И не короче вечности минута

21

Не знаю как но влез в нейтрино

И снова небо – бочка звезд

Что видишь ты – неоспоримо:

Вселенная кусающая себя за хвост

ПУТЫ

(1979–1980)

ПОЭМА

1

Куда я тяжесть эту пру?

Не мученик, но почему-то стал им.

Всю жизнь – под камнем… Но когда умру,

мне камень станет пьедесталом.

2

Я Прометею может быть подобен,

но я люблю свои мучения

К тому же у меня есть развлечение:

вообразить, что я свободен.

3

Нет ни имени, ни отчества,

ни лица у одиночества.

Так бывает худо – всё умри! —

даже собеседник – там внутри.

4

Быть может пулю или нож

не встретишь впереди,

но постоянно ты живешь

с мишенью на груди.

5

Качаясь, оступаясь, ступаю по канату.

Мне очень страшно. Но таков мой путь.

Я по телам пройду, по близким, если надо.

Мне лишь бы вниз не соскользнуть.

6

Все в сердце оставляет след кровавый.

Нас вечные сомненья раздирают,

Нас пожирает жажда славы.

Артист живет. Лишь радость умирает.

7

Прелестная наездница, кружись!

В прожекторе блесни, как меч из ножен!

Но если ты – мечта, любовь и жизнь,

То почему же твой скакун стреножен?

8

Держат тебя парашютные стропы.

Только в грядущее прыгать не пробуй,

Нет над тобой почему-то

Ни крыльев, ни парашюта.

9

—Глядите, братья, дети, внуки,

как я несу свой тяжкий крест!

—Ты в пустоте раскинул руки.

—Довольно странен этот жест.

10

Как сложно все кругом, взгляните,

Все эти рычаги и нити!

Всё есть: комфорт, прогресс и моды —

И нет, единственно, свободы.

11

—Да, на себя мы взяли обязательства…

—Нас в сеть свою поймали обстоятельства,

в них путаются лучшие умы…

—Мы – не рабы, скорее рыбы – мы.

12

—Будь ты проклят, индивидуум!

—Наш сократ, гляди, что выдумал! —

Будто все мы связаны, как шизики!

Сам запутался наш гегель в метафизике!

13

Есть на свете сети, мышеловки,

Кандалы, наручники, веревки.

Но куда теснее и больнее

Два колечка – цепи Гименея.

14

История, ты – анаконда,

Сжимаешь мертвых и живых.

Но и сама ты несвободна,

Свиваясь в кольцах роковых.

15

Компания, случайное соседство —

и друг от друга никуда не деться.

Вот и живем таким компотом:

впритирку – умник с идиотом.

16

Нас кто-то заставил участвовать в беге.

Бежим, спотыкаемся, нам не везет.

Мы оба привязаны к нашей телеге:

и тот, кто правит, и тот, кто везет.

17

В одной упряжке мы – одна семья.

Убить его? Но он – ведь это я!

Язвлю врага и сам страдаю,

ведь сам в себя я попадаю.

18

Несут футляр: – Пожалуйста, примерьте!

И так с рожденья и до после-смерти

Мы носим формы, саркофаги, склепы.

Вот почему и глухи мы и слепы.

19

Каждый несет свою тяжесть,

К путам-заботам привык.

Даже развлечься отважась,

Мы не снимаем вериг.

20

На птиц – аркан, на лис капкан готовится.

На рыб и раков ставят верши.

А человек – он более доверчив

И на любое слово ловится.

21

Младенцев няни туго пеленают,

и сумасшедших – тоже пеленают.

И сумасшедшие кричат, не понимают,

зачем же няни бьют их и пинают?

22

Мы все нормальны, мой сосед хотя бы.

Он верует (пусть мучат как хотят),

что прилетят однажды дирижабы,

от козлодеев всех освободят.

23

Привычный день: одно к другому лепится.

А свежим глазом – полная нелепица!

И вся реальность держится с трудом,

чтобы не вывихнуться в сумасшедший дом!

24

Нам не освободиться, не проснуться

и милых губ рукою не коснуться.

Повсюду – путы… В паутине серой —

и лилипуты – мы, и гулливеры.

25

—Хочу тебя, моя виолончель!

—Люблю тебя, мой пламенный кларнет!

Так много лет взывают… Но досель —

ни близости, ни солнца, ни побед.

26

Нас качает, словно в гамаке.

Пусть нас крепче свяжет воедино

Слово, перстень, лампа Аладдина…

Я один. А где-то вдалеке…

(читать сначала)

27

Я и милая моя летать умеем.

И когда нас в небо запускают,

Мы летим двойным воздушным змеем.

Мы бы – к солнцу, нитки не пускают.

28

Как хорошо летать, невысоко хоть.

Ты – в небе, я – в тебе и над тобой!

Но все равно нас связывает похоть —

И ненависть скорее, чем любовь.

29

Раздвинулось, разъехалось пространство…

Я стаи грустных писем шлю и шлю…

Ни слова от тебя, ни даже «лю»…

Растаяло в пространствах постоянство

30

Тебе пошлю я связанного голубя.

Пусть упадает в пыли у самых ног

И будет биться встрепанный комок —

И пусть умрет от жажды и от голода.

31

Оба они умерли давно.

И сердца их пылкие остыли.

Но один другого все равно

Ждет и любит в собственной пустыне.

32

—А я тебя перетяну!

—Нет, я – тебя! Поддайся!

Ну… Состязанье бесполезное,

Держат их объятья тесные.

33

Без них не сделать нам и шага.

И Богу мы за них ответим.

Все ж для мужчины – жизнь и благо —

привязанность к жене и детям.

34

Сопряжена жена с супругом:

Он – домосед, она верна.

Лишь не общаются друг с другом —

у каждого своя тюрьма.

35

Каждый слышит собственное эхо.

Каждый словно в зеркало глядится.

Это отражение – помеха

Разглядеть вблизи другие лица.

36

Друг друга слыша и не слушая,

Ложимся рядышком в кровать.

Почти что незачем скрывать

Воинственного равнодушия

37

—Мне с тобой невыносимо просто,

Не тебя хочу – кого-нибудь:

Негодяя, бабника, прохвоста!..

Ну а ты, для простоты, не будь.

38

—Куда, чертовка? – Куда попало!

—Тебе вожжа под хвост попала!

—Я разорву ее, визжа,

Что крепче мне нужна вожжа!

39

Держу ее, но тает, улетает…

—Чего тебе, мой ангел, не хватает?

—Не ангел я, а женщина и баба —

Привязана к тебе я слишком слабо.

40

Меня ты давишь с равнодушьем танка.

Я – пленница! раба твоя! служанка!

Дави меня! хлещи меня! топчи! —

Лишь целовать позволь твои бичи.

41

Им, исступленно верящим, не верь ты.

Все женщины – язычницы отчасти.

Им чудятся мужчины в виде жертвы,

Тогда сильней язвит их сладострастье.

42

Ты думаешь, что мы тебе принадлежим.

Ты возлежал – и мы уже лежим.

Твой ум, страстям принадлежащий, —

Ты нам принадлежишь, нечистый

и дрожащий.

43

Пусть я всегда в плену противоречий,

Но о тебе не может быть и речи.

Пусть – узы, и неволя, и темница,

Мне лишь бы от тебя освободиться!

44

К цели мы стремимся с детства.

К цели рвемся из тенет.

Цель оправдывает средства.

Цель все ближе – цели нет.

45

Ни жить, ни мыслить по-другому…

Привязан ты к семье и дому,

К земле, соседям, старой табуретке…

Да, ты сидишь в отличной клетке.

46

Живой всегда идет путем живым,

А мертвецы его в могилу тащат.

Нет, если ты живой и настоящий,

сопротивляйся, не давайся им.

47

Освободиться от ненужной вещи,

От нелюбимого – во что бы то ни стало,

От обстоятельств, нас берущих в клещи,

Всё правильно – но это лишь начало.

48

Есть много уз. Но если связи с Высшим

Нет, если свыше нам не внушено

Всё, что мы есть, что думаем и пишем,

Всё изначала света лишено.

49

Не верю разуму и нервам,

Лишь интуиции своей.

Мне говорит она: поверь,

Шестое чувство станет первым.

50

От уз освободиться —

Как заново родиться.

Только тот рождается,

Кто освобождается.

51

Человек мне чудится в грядущем

Не летящим, не бегущим, не идущим.

Он сидит – и поза неизменная,

А вокруг работает Вселенная

1979, 1980 гг.

ВСТРЕЧА

(СТИХИ-87)

– Николаю… Аю… Аю…

(приснилось)

ИКОНА

Глаза поставленные близко —

ты смотришь Николай епископ

со старой треснувшей доски

О! исцели мя от тоски

Еще со Щепкиным знакома

и чудом спасена икона —

сквозь грудь по золоту – ожог! —

себя ты оберечь не смог

Храни в пути и на чужбине

Приеду – оботру от пыли…

Не лик московского письма

а там – душа моя сама

Там – свет вселенской благостыни

глаза которые простыли —

окно взирающее … Верь

что отворяет эту дверь

«Аю… Аю… Николаю…

небо хлеба лепо або

стали стыни и пустыни —

Николаю… Аю… Аю…»

22. 10. 87

СЕКТА

Вот оно – белодеяние

толчеруковоздеяние

чукчегласоговорение

Войдем в них —

посмеемся над ними

–Дортен штеен геен меен!

–Факью фак хора пиндуси!

–Чукареку мерикан!

Свят дух сошел

Поддай поддай им пару!

Песьебляска беснопение

огнеглубь черноверченее

–Я всевиж! – Я вездесуд!

Летим прочь – наскучило…

кегли – угли падают падают…

«Я-то думал это где-то там…»

Я-то думал это где-то там

а это за рукав сейчас потянет

1

На всем пространстве времени

играют пролетающие духи

но сколько их во времени пространства

пронизывающих наше время

вот – ветерок подул волна плеснула

и распахнулась форточка – сквозняк

а между тем пока ты встал со стула

пронесся рой волос и рук и ног

сквозь комнаты – брыкаясь – и с балкона

уже взлетел в ликующее небо

Я помню девушку: глаза – во все лицо

лукавые – болгарка или демон? —

ты перед ней – ручей или река —

и сразу знает твой исток и устье

Так духи видят нас наверняка

2

Не зрачком не чуткою сетчаткой —

органом взрастившим глаз и арфу

Так Свет видит Свет —

замечает все оттенки света

проявляет все что потаенно

все собой прощупывает складки

угадал себя во тьме – с изнанки —

будущим из прошлого сквозит

И тогда себя мы видим тоже

близко – вкось – со стороны скулы

Так Тварь видит Тварь

«Боюсь контакта – помню: не коснусь…»

Боюсь контакта – помню: не коснусь

во сне толкает исподволь – проснусь

где б ни был он – из космоса из мглы

летит на мысль – на острие иглы —

бокал с бокалом разлетелись: прозит!

мурашками с затылка заморозит

беззвучный ток вне разума: «ты есть

но ты ничто – и потому я здесь»

СОЧИНИЦА

сходит по ступеням старая шкафиня

– сочиницы бухты яхты… Соловьевы Виндермахты…

мимо роз шлепает красная комодиха

– дыр был щи, шаш лук вери бог. Фигарух!

к морю спускаются два загорелых муда

– нутынесмо коненуя нутынепра

вниз по проулку шпуляет рогулька

бемс бамс! шпумс шпамс! свау свиу брдамс!

тащится пузатик влекомый мамой

– фука пука лямпампука ама амам

розовый собак на коротких ножках

лает в пустоту: —ав-ав-вау!

это его дразнит местный дух Оох

– сочиница сочиница! Фука пука дыр был щи!

ТОРОН

1

Она возникла на пустом

песке пронизанная светом

хотела женщина-фантом

чтобы Торон забыл об этом

Потом волна ее размыла —

песок и что-то вроде мыла

2

В Торона влюбилась кальмариха двадцатиногая

Торон размышляет себя ею трогая

если поглядеть по-философски

щупальцы

нежней чем пальцы

а губы – те же присоски

3

Дошел до совершенства бешенства!

Жена всю ночь стреляет уток

а если ночь продолжается 150 суток

есть от чего потерять рассудок

Он вскакивает каждую минутку

жена: – пиф-паф! – кричит в темноту

наконец Торон превратился в утку

и она подстрелила его на лету

4

Розовая Лямб сказала Торону

– Какая прелесть – большие уши!

Какие мамочки – нежные мочки!

Не бойтесь я вам уши не трону

глядя на них я думаю о муже

– И как же вы спите?

– Ухо к уху

а между них запускаем муху

5

Большой пирожного кусок

и этот лакомый кусок

для нас – Торон

и ум и что угодий в нем

А для нее

чья челюсть – бороны зубье —

лишь надкусить наискосок

чтобы потек

по подбородку темный сок

6

Они отражались во всех зеркалах —

где тысячи ламп на струистых телах —

и стыдно сказать чем они занимались…

они обонялись

7

Приняли таблетки и легли в постель

умерли – и началась канитель

Вышли из больницы – есть в квартире газ

их реанимировали и на этот раз

На море лодку качала волна

спасли водолазы – достали со дна

Русые головки – красавицы обе

И думал Торон

«Это страсть или хобби?»

8

Сказали духи что Торон

приятен им со всех сторон

он словно бабочка порхает

но эта бабочка чихает

на всякий чих

родится дух

9

Умер Торон – превратился в Торонто

Торонто – в трубу

труба – в музыканта

(хотел музыкант переделаться в Канта

но тут же его попросили обратно)

стал баром барон от несчастной любви

стал тарой Торон – и поет «се ла ви»

Реальность сквозит папиросной бумагой

Любую фантазию выужу из

пучины где плаваю вольной навагой

а сам на крючке у кого-то повис

МУУХ

В меоле плавал юный дух Муух

светящимся мяучиком играя

вдруг увидал как выдумал картину:

пространство ограниченное с трех

сторон – чужого времени резину

и червячков едва ползущих с края

И удивился юный дух Муух:

Неужто этот скудный мир и слизни

есть тоже проявленье щедрой Жизни?

Но что они? Что их интересует?

И цветомысли что им там рисуют? —

(мяучик был отброшен и потух)

Ждут ли они рождения Сверхновой

и тоже коллапсировать готовы?

А гонки – гравитации скачки

когда дрожат все мыслимые сферы!..

Нет просто червячки как червячки

их солнце тоже – скромные размеры

Предположить что в этой плоти дух

что их ведет божественная воля

и что один из них легко и просто

вообразил Мууха и присоска!..

Дух пузырьками прыснул из меоля

перепугав каких-то трех дремух

НА СКЛОНАХ ДАКАРАГА

Когда сумеречная наволочь

наползает с лугов на сюррюки

затопляет базальты граниты

тогда тень от небесного шара

оставляет вверху лишь полоску —

драгоценный отблеск каонита

из туманных низин и ущелий

на охоту выходят икварки

верные похиты Дакарага

Рыжие пятнистые как рыи

длинные ушастые как оги

то ли силуэт на фоне неба

то ли тень высоко на дороге

только в горы лучше не соваться

ни отанику в рваной кольчуге

ни горцару в голубых окальных латах

бластеры и трубы не помогут

молния отскочит как от камня

Из Готара ехали мардуки

чернобородатые в металле

ехали шутили хохотали

девушек хватали – обижали —

и бежали их черные садуки —

как в скорлупах – в латах шишковатых…

Там в лугах – одни пустые скорлупы

там кричат и прядуют пируя

хохлые стервятники-караи

Каменные ядра пролетают —

слишком близко ходят наши луны

озаряя белым диким блеском

серые граниты Дакарага —

и тогда горят рубином синим

все три глаза старого инкварна

он стоит среди кустов калярий

и сухих колючих астролярий

смотрит но не в небо – выше дальше

Ждет ли некой вести голубиной

но молчат туманные глубины

хоть бы капля прочертила небо…

Только слышен скрежет меднозуба

и мигает бледный рой мехлушек

Так всю ночь зиять влиять и слушать

чтоб никто – ни люди ни скарабы…

Тайна – это кратер Дакарага

в кратере октаэдр – корабль

ПРОЛЕТАЯ

Легуры лигаты и длинные змыры

когтисто-крылаты хвостато-стрекаты

порхающей сеткою света объяты

и льдистою влагой омыты

пролетали незримо над городом

И вдруг увидали что их увидали

широко расставленные детские глаза

в которых легуры лигаты и длинные змыры

стреляя зелеными молниями

проносились над городом

Легуры лигаты и длинные змыры

ринулись вниз на огни и коробки

огни распадались на улицы автомобили —

факелом полыхнул вертолет —

все двигалось шум вырастал

ВДРУГ – все окунулось в черное масло —

последняя лампочка лопнув погасла

Легуры лигаты и длинные змыры

ходили по крышам террасам балконам

когтистые лапы скребли по карнизу

крылья с крюками волоклись по бетону —

громыхало железо

неохотно светало

На краю небоскреба химерой

навстречу лиловому шару

встал остроголовый Васдука —

дриадон троеклювый —

Утопая в солнце топазовыми яблоками

детское тело когтил

ЧУДОВИЩЕ

Запечатан как в банке в тесной каюте

проснулся младший сын и баловень семьи

младший лейтенант из отряда кораблей – ракетоносцев

качнуло – но еще за секунду до этого

н а к о н е ц

тысячелетия он спал в напластованиях ила

положив свою плоскую мордавищу на скалу —

дакирон порфироносный из семейства кронозавров

из отряда змеевидных – змеегигант

с в о б о д е н

там высоко-высоко приплясывая на волнах

ходили красивые серые смерти

в них бегали ногастики головастики

в воду роняли стальные рогатые яйца

с в о б о д е н

Гулкое бум толкнуло головищу

кольца пошли развиваться в глубинную муль

и где-то там лопатое хвостанище

шарахнуло ломая затонувь

с в о б о д е н   о т   в а х т ы

и младший недоумевая

смотрел на стену – ряд заглупок

рукой оглаживая скалы

где отросла уже щетинка

с в о б о д е н   о т   в а с   б а л б е с о в

(мигал и выл сигнал тревоги)

пошел пошел километровый

шипастый хребтина в зеленой слизи

с шипеньем ввинчиваясь в верхние слои

о т   б е с к о н е ч н ы х   п р и д и р о к

и дакерон порфироносный

хватая ртом пустую эту звонкость

по-рыбьи пуча бледные глаза

вдруг увидал какого-то ногастика – в отверстии —

о т   п о м о л в к и

совал ему – конечно угрожал

блестящее – поднос с кофейником

Мыс вытянул свои берега – оконечности

свел и сдавил… а тот уже вывалил язык (музык)

о т   н а в я з ч и в о й   К э т

услыхав в коридоре мык и гремяк

мичман мотнулся в каюту мл. лейтенанта

отвисла челюсть – на полу стюард ничком

а Дэвид – полосатый волосатый – целится кофейником

о т   п о е з д к и   к   р о д и т е л я м

Бомс! – водный смерч ударил в небо столбищем

лоханка – океаном! рокабль перехлебнулся!

шпангоут вам в даг! – из туч на морячков

смотрела бабья жабища с ухмылкой —

о б я з а т е л ь н о   к   т е т к е – «Д о м   н а   х о л м е»

развратная бугрящаяся в мыле

(так утверждал потом мичман Т. С. Элиот

а не верить ему я не имею причин)

нет нет это не было лицом младшего Дэвида

– Д э в и д   з а ч е м   т ы   э т о   с д е л а л

Он их давил – по дюжине на коготь

сминал перешибал надстройки переборки

вмиг! – косо перехлестнуло хлябь и свет

ах мозгоножки! успели-таки всадить ему заряд буркет

в брюхо

– Д е с я т ь   с у т о к   р е м н я   н е г о д я й

Доктор – бледный поднялся с пола показал шприц – пустой

мужчины растерянно смотрели на лежащего – он спал

дакерон порфироносный из семейства кронозавров

из отряда змеевидных – змеегигант

А б с о л ю т н о…

ВСТРЕЧА

Арух – свободный дух

в горах витая летним утром

случайно встретился с компьютером

Ввысь поднимал эфирный ветер

внизу дремал чернея кратер

летали люди вроде мух

Вынырнув в этом времени

из своего – из незримого пламени

понял еще не ступив в эту реку

время принадлежит человеку —

просторы сознаньем своим озарив

все гладко – загадка – наткнулся на риф:

с такой быстротой шла работа счета

как будто кто-то настигал кого-то

мчались водопады цифр – шел за валом вал

и недоумевая:

так не ведет себя материя живая —

Арух за ними еле поспевал

Арух – свободный дух уразумел итог

Ты слышал как смеются духи?

При ярком солнце крик совиный…

Сходили снежные лавины…

Все небо было в этом смехе —

и времени унес его поток

ПЕСНЯ

Я придумал: олуби ихтасу

и увидел гнездо и какую-то горную трассу

Я подумал: лагоре эребос

и увидел море автобус

Я услышал: илария лов

и увидел тень за тканью слов

СТРАЖИ

Там на страшной высоте

реют силые линоны

длиннокрылые линоны

тамнастра и тимносте

озирает тамнастра

тамнасиние падины

где восходят саладины

соболея до утра

там на страшной высоте

искра хлизнула – блеската

нисходящее стоккато —

и ныряет тимносте

тамнастра и тимносте —

чутко стреет эта пара…

только серая лунара

в стороне пройдет как тень

ЖУРХА

Журха урхала и мурхала

следила высунув стрекало

высвечиваясь как в луче

за тем что называют че

как че само себя лучало

попеременно выставляло

что называют ру и но —

движенье было учтено

Жужука стала делать так

и сразу так настрекуляла

что все смешала – свет и мрак —

и чусти с клясти посцепляла

И мурехла ей прожужжала:

зачем и чем ты подражала?!

Жухра вспухала тяжело —

она урхала и мурхала —

и букву Q изображала

ШАРДАХЛА

По ноге мертвеца

мурмуришки – улица

Шардахла – умница

корешки журжакла

косолоки вурдахла

соки слакие пила

чуяла движение —

комьев раздвижение

свирла в раздражении

Дом требует починки

посыпались личинки

роет гладкий гнуцирос

тычет нос – светонос

под щитки – и в хьюс и в клиз

влез в заветный вокализ

шардахла поберегись

Еле-еле шардахла

свой тавот ушардахла

мертвецу – ноге – под ноготь

и сидит пуская деготь

ХЛЕН

когда еще – еще когда

предутреннее никогда

пустынно уступает хлену

когда в окне светлеют не

дома не окна не в окне —

бо видит небо перемену

когда не знаешь – Свет ли Звук

ли – перехленилось вокруг

и реют светлые хленизмы

я просыпаюсь и хленюсь

еще я жизни не боюсь

и сонно дышат праленизмы

В ПУТИ

длинная степь за стеклом вагонным

кто движется сам

кто движется сум

несом к небесам

лицом унесен лесом парасонным

махнул рукавом

нигде никогда никгдагда никгдогдо

черно угублен

в зерно углублен

син сен сун сон

СОТ В СОТ

а что это? не утро и не веч

не день не ночер

и не посолонь

но дует все оттуда

супесок

след в след

свет в свет

а это что? не рено и не лон

не мрань не кроно

и не стробан

но шрует све оттуда

шарабонь

сет в сет

сот в сот

с высот

В САДУ

(романс)

Алорихи плясали по верхам

и лорхи шалашились и блестели

шушурики ходили как хотели

по ворохам

Меж тем прошла в лалифе Танаиф

всей решетью боженственно живая

Сны вижу но ловлю не успевая —

лишь тени их

И всякий ржестлик жабо-золотой

и каждый краплик хрусткой паутины —

все лишь мазки и зяблики картины

забвенной – той…

ОЧЕВИДНОЕ

Ты пошарил глазами – нащупал меня – не увидел

Нечто бурое – пыльный мешок – не увидел

Коридором прошел – (следом – тенью большой) – ну! глаза подними – я мелькаю возьми! – не увидел

Опусти – на стене – вот я – боком угла – здесь я – взгляд щекочу – я взбугриться хочу – не увидел

Я босой – по воде – на паркете прошлепал сейчас – свет! – отбросил его! – заслонил тебя! спас! —

не увидел

Эта кровь – этот смех – эти алые соки на всех – голосят зеркала – смуглой рыбкой тела – не увидел

Прямо тут – подавились друг другом – но жрут – и вон там – на балконе – расплавив стекло – тянет мысли твои из тебя и тепло – не увидел

И на улице там – выпотрошил и заглотал – съели время и воздух – источили и дух и металл —

не увидел

Им и сумерки – суп, и людишки – ества – в колоссальный желудок в перспективе уходит Москва —

не увидел

Так пирует незримое нечистью всей – ты и сам – пирогом и твой разум – кисель не увидел

БОЛШЕВО ЗИМОЙ

Вдруг пространство разъехалось с визгом

и в искристом провале – внизу я увидел себя

шапка – ноги – расплюснутым – близким

…Вечереют снега – я иду на зарю

дачной улицей – прямо в лицо январю —

и ощерясь на ветер себе говорю

Ты которого я не знаю и знал всегда

из какой ты субстанции? – солнце? звезда изо льда?

онемел подбородок – тру!.. а тебя излучает сюда —

Вдруг почувствовал – вспышкой света – к ветру спиной

как ты въехал в меня как знакомишься ты со мной —

и синея насквозь мой поселок блеснул новизной

Это было: солдат – силуэт дом и дымка

Так же думал – не думал мы слиты – мы дышим – одним

я – усатый в дубленке и я – огонек невидимка

АРМАГЕДДОН

– В себе что видишь, женщина?

– Там алое, там золото,

Кинжалы и камзолы там,

Идут, идут торжественно.

Штандарты и знамена там,

И грифы и вороны там,

И графы и бароны там —

И нищих миллионы там.

Средневековой Англии

Подобно это шествие —

И пламенные ангелы

Орут, как сумасшедшие.

– Еще что видишь, женщина?

– Из бронзы маски бонз,

Рты рваные, как трещины,

И лбы их ярче солнц.

Монашки за монголами

Блестят ногами голыми —

И зазывает плоть —

Хватать, щипать, колоть!

Что это за нашествие?

Чье это сумасшествие?

– Здесь гордость, злость и лесть,

Корысть и любострастие,

Грех со слоновой пастью

И грех еще клыкастее…

И всех не перечесть!

Летят, трубят и каркая!

Ты их игрушка яркая,

Их приз, добыча жаркая,

Ты – их дворец и трон,

Вся – боль и унижение,

«Ты – поле их сражения»,

Ты – их Армагеддон!

АНГЕЛЫ СЛЫШАТ

Светом слышат ангелы в стане Силоам

детское дыхание – предшествие словам

Слышно им как просто думает старик

«Умираю… Выпал снег… Вообще привык…»

Слышат много умных слов – но лишеннных смысла —

это человечество маревом повисло

Слово МИР как слово МИФ…

Вместо БОГА – БЛАГО…

тлеет гноем лопаясь – корчится бумага

И на самом дне слова будто муравьи

их не слышат ангелы —

а все о любви

1987 г.

ДАМОН

И эта радость святотатства —

и этот гнев – и это чувство

неправоты и превосходство

как зуб больной уходит в детство —

в присущее тебе уродство

Так! раздувая свары гомон

ручаюсь некий демон Дамон

срезает голову твою

от плеч неслышно отделяет

и приставляет голову свою —

и голова врет брызгает и лает

И приходя в отчаянье «что я делаю?

зачем? ведь я ее люблю!»

выкрикиваешь оскорбления

и даже «я тебя убью!»

Он хочет крови демон Дамон —

и тут в игру вступает сам он

(полуистлевшие клочки могильной ткани)

«Ах если бы я знал заранее!»

сует ножи предметы в руки

(убей убей мерзавку суку)

в мозгу какое-то верчение —

(и непременно будет облегчение)

вид жертвы только накаляет —

и на плечах твоих камлает

рогатая башка козла…

Скорей уйди! уйди от зла

ВЕСЕННЕЙ НОЧЬЮ

Душа часто думает о себе в третьем лице: он, она, они.

отделяется от спящего

тенью – бледное чело

протекает сквозь стекло

ночь вдали шумит навязчиво

но к постели обернулся

где преследуемый догом

(кто?) тонул во сне глубоком

чутких век его коснулся

дёрнулся и перевел дух

сразу легче стало

созерцая блеск кристалла

тот бормочет: «крылья как у мух»

«что о нас ты знаешь! спи» —

так подумала любовно

что влилась в него и словно

высветила все черты

но тянул и звал магнит

искра длинная седая

не навеки покидая

вверх параболой летит

далеко платформы крыш

близко месяц синим краем

ты теперь неузнаваем

к возносящимся спешишь

белый голый месяц вылез

вы склубились и слились —

и смешалась даль и близь —

и в безличном растворились

ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО КАРАДАГУ

(1990)

ФОРМА ГОЛОСА

Коктебель 1990 г. Лето.

«навстречу кругу, выцветшему флагу…»

навстречу кругу, выцветшему флагу

навстречу белой набережной, копьям

ограды, парку и кинотеатру

открытому с толпой зеленых скамей

навстречу чайкам – в солнце ослепительным —

в сознании – зигзагом – с горизонта —

и сразу на полнеба – крылья гарпии!

на фоне пляжа, вешнего цветенья

чудовище мелькнуло быстрой тенью —

в душе еще стоит разгром и визг

но пахнет серебристый тамариск

«проснувшись, ощутил себя двумя…»

проснувшись, ощутил себя двумя

моим лицом и сердцем были оба

я в зеркало смотрел – и сам я был

зеркальным отражением! – я падал

в колодец звезд! – и сам себе навстречу

летел из неба – звездного колодца —

и весь как дождь пронизывал себя! —

нас было двое – Существо и Сущность

но Существо могло быть только Сутью

А Суть могла быть только Существом

ПЕЙЗАЖ ВО СНЕ

…хотя они могут ощущать некоторый дискомфорт а иногда легкое беспокойство

…рентген показал затемнение в правом легком

…она поднялась им навстречу

…поодаль белели здания воинской части

…и преуспевать нарушая нравственные требования

два врача – один с подозрительно знакомой бородкой – знакомый? – подозрительно знакомый с бородкой – с подозрительной бородкой? – с бородкой – другой молодой улыбчивый – другой молодой? – улыбчивый – первый крепко держал ее запястье – второй допрашивал красивым баритоном

–сексуальные партнеры были?

–сексуальные партнеры были?

–рентген показал что были

(пропела знакомая бородка)

–рентген показал что были

баритон повернулся к ней спиной и попросил развязать сзади халат – она задумалась – он просил развязать сзади тесемки – тесемки? – она забыла как это делается – он попросил – она забыла: как это – развязать? – как это? – как? – он был совершенно голый – волосатый пониже спины – как это – развязать? – черно-волосатый – развязать? —

знакомый ее тоже голый свою бородатую голову держал под мышкой – держал под мышкой как портфель – свою бородатую голову в очках – портфель в очках – держал под мышкой – голова назидательно говорила: можно жить и преуспевать нарушая нравственные требования – жить и преуспевать нарушая – нарушая нравственные – требования жить – требования преуспевать – и преуспевать

вовсе ей не было больно когда они ее убивали – когда они ее не больно – вовсе ей не было – когда они ее когда – а рентген показал затемнение – рентген показал не только некоторый дискомфорт но и легкое беспокойство – она ползла истекая кровью

истекая кровью она ползла – по колючей траве она ползла по колючей – она ползла истекая кровью – кровью ползла по траве – а оттуда из‐за холмов в лунном сумраке уже бежали – бежали вдоль моря длинные бежали – бежали раздувая ноздри жабры: сейчас! сейчас!

она поднялась им навстречу – она поднялась и стала туманом – некоторое время они бесцельно сновали в тумане нюхая: вот она! вот она! – она почувствовала их горячность и нетерпение – и еще оставаясь туманом обернулась такою же тварью – сразу учуяли!

полупустая луна побледнела – возле моря в тени от холма двигались хищные тени – издалека прожектор шарил по берегу – в ярком луче скалились щучьи морды – вставала шерсть на загривке – поодаль белели здания воинской части – вдруг на стрельбище как со сна сдуру застучали тяжелые пулеметы и вверху рассыпалась зеленая ракета – снова тихое снование у моря

это был воздух смерти – тень любви – пейзаж во сне

ВНИМАЮЩИЙ

…может быть с одной из звезд – может быть они летят с одной из звезд – из одной из черных дыр – из одной из черных дыр откуда не доходит свет они стремятся в этот мир – стремятся – не доходит свет – стремятся в этот свет и входят в галактике на вираже – из лап косматого ничто в бегущие навстречу звезды – входят в галактику на вираже – на вираже в галактику – возможно здесь уже…

попробую нарисовать звездам внимающего – портрет внимающего звездам – портрет человека внимающего – попробую портрет не просто человека а звездам внимающего – попробую его нарисовать:

во-первых нос – внимает звездам нос

на темени заметен третий глаз – он слеп еще – еще не разлепился – но свет ему о чем-то говорит

к тому же внимающий раскрыт разъят и плавает свободно как лилия вне органов своих

и главное: над головой лиловый свет – лиловой черепашкой

здесь на холме возле дома – на самом дне космоса здесь на холме – возле белеющей стены бесхвостой рептилией сижу – такой наивной ящеро-собакой – космической рептилией сижу – здесь на холме на самом дне беззвучно квакаю на медную луну – на медную луну беззвучно – здесь на космическом холме возле космического дома сижу и квакаю беззвучно – послушен зову и лучу

– здравствуй Большая Медведица – на полнеба ночная бабочка – звездное насекомое с длинным алмазным хвостом —

«здравствуй здравствуй» – слышится со всех сторон сухой трепет – то ли звезды то ли цикады – живой огонек – зеленый шевелится в сухих колосках – чуть подуешь – сразу разгорится – в сухих колосках на склоне – «здравствуй здравствуй» – потечет изумрудным пожаром —

«здравствуй здравствуй» – кузнечики стрекочут – местные прыгучие лошадки – слышу шепот у самого уха: «люди посмотрите на себя – у вас отсвет на лицах – у вас зеленый отсвет на лицах – у вас отсвет на лицах зеленый – потому что вы тоже – не земляне»

луна именно выполняет роль ретранслятора как зеркального отражателя – луна именно выполняет роль – выполняет роль этого неровного глыбоватого отражателя – двусмысленно зеркально искривляясь луна именно выполняет роль – выполняет роль этого – этого зеркального – луна именно этого глыбоватого – именно выполняет роль – именно луна – серебром заливая землю – море – мокрые спины чудовищ – ковыльно-полынные холмы – душу сплошь – именно луна выполняет роль этого зеркального глыбоватого голубоватого ретранслятора

Большая Медведица низко – еще низко холмами садами – и сверкает как праздник – поднимаются из садов – из темных оврагов звезды – ходит праздник низко над холмами – низко над холмами садами то ли звезды стрекочут то ли цикады – поднимается выше в глубину неба – то ли звезды то ли цикады – поднимаясь ковш рассыпает звезды – разлетаются в глубину ночи то ли звезды то ли цикады – над холмами над садами – всюду праздник – только ближе к утру побледнеет трезвея небо

ПАМЯТЬ

обратили ли вы внимание когда по телевидению показывают – когда показывают по телевидению – когда показывают – обратили ли вы внимание когда —

о Господи!

«я не верю но сколько живу в церковь заходил – заходил в церковь – зайду бывало в церковь и не верю – я не верю но сколько живу в церковь заходил»

прости наши про

…глинистая дорога заворачивала в орешник – я поглядел вверх – крупные зубчатые листья плотно лежали друг на друге —

орешков не было видно – может им еще не пора – орешков не было видно – я даже не стал пробовать пригнуть толстые глянцевитые пруты – может им еще не пора – я поглядел вверх: орешков не было видно – мне даже не захотелось пробовать – может еще не пора —

о Господи!

«… когда топчут других – топчут себя уничтожая тем самым Богом данную»

прости наши про

лошадь бежала как-то боком, часто вскидывая крупом – на стальном стертом ободе колеса мелькали налипшие остья соломы – крупные комья глины выпрыгивали из-под подков – шмотья глины срезанные подковами как ножом летели в лицо

возница не оборачиваясь

он обернулся и попросил

то ли пел то ли рассказывал

молчал и клонился

…которого я так и не увидел

…на то были особые причины

…даже не вообразить

…не было ни лица ни самого

…у него было молодое лицо – лицо моей мамы – молодой мамы – молодой

о Господи!

…возможно когда меня везли с Алтая

…глазами младенца

…может быть когда приезжали к отцу в лагерь под Вологду

…глазами четырехлетнего

Дай нам неба Всевышний! хотя бы клочок сенца

«но если дом горит – если дом горит – если дом загорелся – запылал с четырех сторон – не уберечь не сохранить не оборонить не сказать»

« т ы – огонь! ты – жара! ты – пламя! стой смирно дальше не ходи»

ромашка – серый цветок у доро

о Господи! неужели это все? – это и есть э т о ?

ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО КАРАДАГУ

…всего лишь точка на карте – а за ней удивительный мир каменных пиков – всего лишь точка на карте а за ней удивительный мир каменных пиков горных вершин – всего лишь точка на карте а за ней удивительный мир каменных пиков горных вершин подернутых дымкой

…текущими клочьями туч

…встающими в полнеба облаками

…резким синим небом

желтая свеча – асфоделия

…всего лишь точка на карте а за ней —

облик его напоминает пейзаж на фоне которого Леонардо —

облик его напоминает пейзаж на фоне которого самая знаменитая в мире дама – на фоне которого – самая знаменитая – и возраст весьма почтенный – 150-170 миллионов лет —

нет Карадаг не похож на Фудзияму – Карадаг не похож на Фудзи – плюньте тому в глаза кто вам скажет что Карадаг похож на Фудзияму – обломайте ему рога!

…именно осенью здесь ощущается какая-то особая гармония – нет Карадаг не похож на Фудзияму – именно осенью здесь ощущается – нет не похож

…на северных склонах леса из редких пород деревьев – можжевельника высокого и фисташки туполистой – на северных склонах можжевельника и фисташки – на северных склонах

…подводные скалы и хребты просвечивают красным – подводные скалы и хребты – подводные скалы

…он карабкался за ней по скалистым ступеням – камешки осыпались из-под скользких сандалий – ее быстрые ноги все время мелькали впереди – ее быстрые ноги лодыжки – ее быстрые ноги все время мелькали впереди ее быстрые ноги

…нет Карадаг не похож на Фудзияму – асфоделия – ее смуглые колени как сестры – он подумал: «теперь – самое время» – поодаль торчал каменный чертов палец – струились ее легкие лунные волосы

– он подумал: «как нехорошо я о ней подумал» – поодаль торчал каменный чертов палец – струились ее мягкие лунные волосы

– он подумал: «теперь – время уходит» —

струились ее легкие лунные пальцы – поодаль торчали каменные чертовы волосы… он подумал: «черт! уже поздно»…

ему не хотелось пугать ее или огорчать – ему не хотелось – пугать ее или огорчать ему не хотелось – ему не хо…

он схватил ее за волосы

над самым ухом у него кто-то вздохнул

она сопротивлялась

она не сопротивлялась

сверху на них глядели

сверху на них никто не глядел

нет ему не хотелось пугать ее или огорчать

…внизу качалось море – чайки взлетали наравне – внизу качалось – чайки взлетали – море качалось и взлетало – чайки взлетали и качались – сверху на них глядели – сверху на них никто не глядел

Впечатляет вид Коктебеля сверху – мы поднялись гуськом на Тепсень на закате – на закате по горному лугу бежали собаки – впереди бежали собаки – впечатляет вид Коктебеля сверху…

…хребты за хребтами

солнце садилось – солнце садилось растекаясь по зазубренной четкой линии – прожигая горизонт насквозь солнце садилось – вверху зеленело светлело – ослепительная полоска – впечатляет вид сверху – домики Планерского – эти домики Планерского – домики как домики

Следует особо отметить несуразность современного названия – следует особо отметить – я схватил ее за волосы жестко – следует особо отметить – я причинил ей боль – она запрокинулась и крепко ухватилась за меня – следует особо отметить несуразность – мы падали рушились вместе с чайками с Карадагом —

выхваченная из моря молниеносно она блеснула на солнце – следует особо отметить – рыбка —

следует особо отметить – я нес ее простирая все шире крылья а она все крепче сжимала меня в своих когтях – несуразность которую следует особо отметить…

Как верно подметил Максимилиан Волошин именно эти силы сформировали современный облик Карадага – именно эти силы – как верно подметил Максимилиан Волошин – нет Карадаг не похож на Фудзияму

МНОГОНОЖКА НА АСФАЛЬТОВОЙ ДОРОЖКЕ

…по асфальту быстро-быстро

…по горячему асфальту

она бежала по асфальту быстро-быстро – длинная с намеком на талию – у нее были У и тяжелые хищные челюсти – долгое брюшко с намеком на талию – главное она умудрялась бежать быстро-быстро – если принять во внимание ее размеры она бежала как великолепный орловский рысак – я наклонился чтобы ее рассмотреть – чтобы рассмотреть ее поближе – длинная гладкая и гнедая – у нее были все стати рысистой лошадки – на дерби она взяла бы первый приз – честное слово я бы поставил на нее не будь она такая – страшная

добежав до середины дорож

она подняла У

она стала водить головой туда и сюда – стала водить ими туда и сюда будто услышала меня – а я ведь действительно подумал: «куда бежишь бедолага? задавят ведь» – и она услышала меня – она остановилась подняла У и стала водить ими туда и сюда

длинные загорелые шли мимо парни и девушки

шли мамы с хныкающими детьми

шли пожилые мужчины массивные волосатые

шли полные женщины тряся телесами

бежали легкие подростки

но их ножищи!..

их голые ножищи!

ударяли об асфальт как гигантские утюги – каждая могла ее раздавить – ноги падали как огромные штампы оставляя выдавленные отпечатки на земле – каждая могла ее раздавить – земля вздрагивала…

…далеко вверх уходили буро-мясистые поросшие шерстью живые столбы – чем они заканчивались где-то там далеко нельзя было разглядеть – возможно они уходили в бесконечность и соединялись там в общей мясной вселенской плоти – может быть просо истончались истаивали в туманной вышине

не подлежит никакому сомнению что Ж видела все иначе – не подлежит никакому сомнению что Ж видела все – но она видела все иначе – она видела все иначе – но она видела все иначе – иначе чем иначе

информационно-поисковая система

работает на молекулярном уровне

содержит бесчисленное количество данных

программное обеспечение позволяет производить выборку

дискеты с адресами и инструкциями высылаются

система элегантна и проста в обращении

строит модель реальности

оригинальность и компактность построения

модель реальности соответствует реальности

и позволяет принимать правильные решения —

но как модель она не соответствует реальности

и тем самым не позволяет принимать правильные решения

система направлена —

система не направлена

система закодирована —

система не закодирована

8.00 – утренняя гимнастика – опасно

8.15 – футбол чемпионат мира – опасно

9.15 – премьера документального фильма – опасно

9.45 – фильм детям «Примите телеграмму в долг» – опасно

опасно – опасно – опасно – опасно

Ж решительно повернула обратно – и быстро-быстро лавируя между ног проходящих – поблескивая по дорожке длинным лакированным телом – исчезла в спасительной зелени – на солнце

РУССКАЯ ЛИРИКА

Э. Лимонову

почему я молчу понять можно – но почему молчите вы? – почему вы молчите? – почему я молчу понять можно – но почему?

ждала встретиться не так но все равно была рада – не так но все равно – ждала встретиться – все равно была – ждала встретиться не так но все равно была – была рада – ждала

что забыл просить вас – я был так счастлив так спокоен что забыл – этим вечером я забыл – я был так счастлив так спокоен этим вечером – я был так счастлив так спокоен – так спокоен этим вечером что забыл – я забыл – я забыл просить вас – я был так счастлив так спокоен этим вечером что забыл просить вас

и вот он все ходит ходит по комнате потом сядет и посидит – и вот он все ходит ходит – ходит ходит по комнате потом сядет – сядет и посидит

ты хороший – ты лучше всех – ты единственный – ты хороший – ты хороший – хороший – ты лучше – ты единственный

но действительно действительно только в этом и весь секрет – но действительно только в этом – только в этом и весь – но разве это не страдание? —разве это не страдание? – действительно действительно только в этом и весь секрет – только в этом и весь секрет – только в этом

убирайся вместе с ними чтобы духу твоего тут не было – убирайся – убирайся вместе с ними – убирайся чтобы духу – убирайся чтобы не было – чтобы духу тут твоего – вместе с ними – убирайся вместе с ними чтобы духу тут – вместе с ними – духу тут твоего – духу тут – духу – прости меня – прости

ПОХВАЛА ПУСТОТЕ

девушка идущая к морю —

девушка идущая к морю поправляет одним движением свои белые волосы – плечо локоть и длинная кисть руки – одним движением – естественная пустота – естественная одним движением – плечо локоть и длинная кисть – пустота одним движением – плечо локоть и длинная кисть – руки – винограда – ныряя из света в тень пустота бежит между легкими ногами – пустота бежит между ногами собачонкой – естественная пустота молодости

наблюдаю за

наблюдают за мной

наблюдают за мной и подстерегают меня всюду

постоянно предостерегают меня – и застают врасплох

одно спасение: пустота – пустота которая покой – пустота которая пустота

а пустота – скука которая в разговоре двух приятелей стоящих на белой набережной – которая в разговоре скука – которая в разговоре пустота – в разговоре двух приятелей на набережной – стоящих на белой – скука которая пустота

а дети – они гоняются за пустотой – они ловят пустоту – пускают мыльные пузыри – детский смех наполняет пустоту – пузыри со смехом лопаются – пустота их любимая игрушка – и ребенок отчаянно плачет: пустоту у него отбирают – когда взрослые отбирают пустоту – когда безжалостные взрослые отнимают любимую пустоту – дети плачут и пытаются ее снова схватить и присвоить

старые люди привыкли к своей пустоте и все-таки ждут – старые люди привыкли и все-таки – по привычке они развлекаются тем что видят и слышат но все меньше – все меньше участвуют в жизни – все хуже видят и слышат – и все меньше – по привычке они развлекаются но – и все меньше – но все-таки ждут

что жуют эти фальшивые пластиковые челюсти?

они жуют пустоту

отчего так сжимаются и разжимаются эти веснушчатые руки?

они теребят пустоту

что так шаркают эти подгибающиеся ноги?

они танцуют по пустоте

и куда улетают эти младенческие волосы с черепа

словно пух одуванчика?

они улетают в пустоту

почему постоянно жмурятся эти выцветшие глаза?

за толстыми линзами они созерцают столь ослепительную —

нет они не достойны —

может быть после может быть завтра —

нет они не готовы —

о чем никогда не рассказывают посторонним – не рассказывают никогда

полоска пустоты все ширится – там на другом берегу человек – далеко на другом берегу человек – он уже не ты – он уже они – он уже толпа – и не разглядеть – моря пустоты – океаны

одиночество – моя родная пустота я давно полюбил тебя – и теперь признаюсь – я давно полюбил и теперь признаюсь одиночество – признаюсь я давно полюбил тебя – моя родная – родная пустота

ну и слава Богу пожалуйста не спешите гневаться – ну и слава Богу – пожалуйста не спешите – не спешите гневаться – не спешите ну и слава Богу – пожалуйста не спешите

ФЕНОМЕН

нет сна не было – только легкое опьянение – нет сна не было – только легкое – нет сна только – было – только легкое

все средства хороши если они способны – все средства если они – если они способны – если они хороши – если они средства – если они если

можно воздействовать словом и жестом прикосновением и даже молчанием – даже молчанием можно воздействовать – словом и жестом – прикосновением – можно воздействовать даже молчанием – но можно и словом

резать!

и все-таки откуда берется этот феноменальный дар? – откуда берется этот? – этот феноменальный – этот дар – этот этот? – оттуда берется оттуда

…или чем иным можно объяснить сходство этих методов с методами Иисуса Христа? – или чем иным – сходство можно объяснить – можно методов с методами – можно иным – можно сходство – можно объяснить

режим питания – собачий: ем когда хо

режим сна – кошачий: сплю когда хо

вдруг в ней начинает нарастать такое мощное – вдруг начинает – такое мощное вдруг – начинает нарастать в ней – в нем – в них – такое мощное такое – такое вдруг

попадешь в наэлектризованную толпу на митинге и тебя уже трясет – в наэлектризованную – трясет в наэлектризованную толпу – попадешь и уже – на митинге и тебя – трясет и тебя – толпу и тебя – тебя и толпу

…из фильма Вайды

…когда под торжественный полонез Огинского колесница движется на кладбище – колесница движется из фильма на кладбище – колесница движется в наэлектризованную толпу – под торжественный полонез Вайды – колесница из фильма Огинского – трясет тебя и толпу – трясет колесницу – трясет Вайду и Огинского – под торжественный полонез – стыдно на себя смотреть – стыдно

если в течение жизни каждый ваш шаг

каждый ваш шаг снимать на пленку

снимать на пленку и потом смонтировать

смонтировать несколько серий

несколько серий человеку на экране

человеку на экране будет стыдно

будет стыдно на себя смотреть

на себя смотреть – одно и то же

одно и то же – и все повторяется

все повторяется – и стыдно на себя

ПРОХОЖИЕ

ею двигала жестокость а ему казалось: иначе невозможно – она подогревала свою жестокость а ему казалось иначе – невозможно! ею двигала жестокость а ему казалось

шутить? чтобы я себе позволял шутить? – шутить? чтобы я себе? – чтобы я? – чтобы позволял? – чтобы шутить? – чтобы чтобы? —

им овладела жалость – жалость ко всем и к себе – себя он жалел больше всего – жалость ко всем но себя он жалел —

он раскисал – он плавал в этом как в киселе – он плавал в этом и даже ставил рекорды – по плаванью в киселе

мне на бумаги смотреть не нужно я и так помню – мне на бумаги смотреть? – смотреть не нужно я и так – не нужно на бумаги – не нужно —

я решусь наконец – и вытащу все наружу – я решусь наконец и вытащу все – я вытащу все и решусь наконец – все – наружу! и я решусь – я вытащу все – я решусь

постоянно думаю о нем – но что было того уже не – постоянно то что было – но уже не вернешь не вернешь – что было того уже было – постоянно – о нем но думаю: не вернешь – о нем думаю: не вернешь

они меня ждут а я опоздаю – опоздаю нарочно ведь они меня ждут – они меня ждут а я – я нарочно – ведь они меня – они меня ждут

вообще я был о ней лучшего мнения – вообще я был – вообще я был о ней мнения вообще – о ней вообще

все думают: мы – брат и сестра но мы – мать и сын

все думают: мы – муж и жена но мы – дочь и отец

все думают: мы – брат и сестра но мы просто похожи

все думают: мы – муж и жена но мы просто похожи

все думают: мы – дочь и отец —

но мы – дочь и отец, брат и сестра, муж и жена

и просто похожи

оставим их пусть они идут

оставим их пусть они идут в толпе не зная друг друга

оставим их пусть они – каждый в своем

к тому же ничего другого нам не остается

«загорелая рука перетекала в темную кисть винограда…»

загорелая рука перетекала в темную кисть винограда

другая рука взметнулась ярким крылом чайки

не запоминающееся лицо уходило мысом и морем —

истаивало на горизонте

если серебристую полынь растереть в ладони —

так пахнет тело ее

внимательно глядят на меня бледные васильки цикория

над обрывом

может быть я влюблен в девушку по имени Коктебель

ПУТЬ МЕТАФОРЫ

сегодня в кустах сирени поставили умывальник

действительно я могу сказать:

я умылся кустами сирени

под абрикосовым деревцем

шевелится ящик с бутылками – воистину

потому что шевелилась тень деревца

порхала бабочка над капустой —

порхала разноцветная капуста

и в какой-то мере порхали мы все

метафора – темная бабочка

адресат и есть отправитель

мной написаны ваши стихи

ВЗГЛЯД ЯБЛОКА —

я посмотрел вверх на белое спелое яблоко и обрадовался ему

яблоко посмотрело вниз и обрадовалось мне яблоком

и во мне – не мое посмотрело на белое спелое и

обрадовалось

и все черные косточки – семечки посмотрели сквозь белое

спелое и обрадовались

и какое-то звездное облако посмотрело на нас – на меня

и на белое яблоко – и обрадовалось нашей радостью

ПИРАМИДА —

(Из «Текстов Пирамид» фараонов VI династии)

ЯСНОВИДЯЩАЯ —

по нашему переулку

спускается женщина

спускается слепая женщина в темном

к небу запрокинуто белое

– Ванга!

узкие губы

растянуты в полуулыбке

люди проходят разные – разные по возрасту – по образованию – а по убеждениям? – и по убеждениям – люди приходят

– ты же видишь: они слепые – слепые они – ты же – видишь

«Я поставлена здесь

Я поставлена где?

Я поставлена кем?

Я поставлена кто?»

– кто такая ясновидящая?

– такая видящая ясно: кто есть кто

«Я подаю руку заблудшим – отчаявшимся указываю путь – отчаявшимся подаю – заблудшим указываю – но руку подаю не я – не я путь»

… и тогда она бледнеет кричит голосом не имеющим ничего общего с ее собственным падает – тогда она кричит голосом – падает в обморок не имеющий ничего общего – с ее собственным падает и бледнеет: ничего-ничего – бледнеет голосом – голосом не имеющим ничего…

«мир будет возрождаться и разрушаться и претерпит много перемен – мир будет и претерпит – претерпит возрождаться – претерпит разрушаться – претерпит перемен – мы начнем говорить с людьми – мы начнем и наступит равновесие – мы начнем говорить и наступит – мы начнем равновесие – говорить равновесие – говорить и наступит с людьми – мы начнем и наступит»

вот они – сверкающие пляшущие точки – но самое невероятное только начинается – вот они – самое невероятное – пляшущие сверкающие —

в каменном переулке

тут под тутовым деревом

в кустах красной смородины на солнце

в белой прохладной комнате – полоса тени – полоса света – полоса – полоса – тени – света – стул – половик

знаю: не все во мне спит – они ходят на близких волнах – не все во мне знаю – они ходят почти прикасаясь – спит но знаю: почти прикасаясь – они ходят почти прикасаясь тканью мерцающей – тайной к сердцу которое спит

…многие знаки были похожи на египетские иероглифы но встречались совсем непонятные – знаки были похожи но встречались – многие совсем похожи на – непонятные геометрически многие

успокоившись начали выяснять кто что видел – и оказалось все – выяснять кто – выяснять что – что оказалось? – всё оказалось

…расщелины земли посылают нам свои теплые пары

то вздохи невинно убиенных —

детский возраст разума

вдали – туманные врата —

на вратах золотые крылатые животные

невиданной красы (о них поет Хвостенко) —

наверху сидит смеющийся младенец —

на крылатых ступенях убивают–

на ступенях режут крылатых —

кровь из космоса – в человека —

кровь и з человека – в чудовище —

из чудовища – в космос —

развеивается развеивается – чудовищные фигуры рисует из прошлого будущее – Ванга видит кровь

но знаю в ней и другое: терпенье и состраданье – другое терпенье – другое состраданье – и другое

P.S. Я пишу на террасе и вижу: моя добрая хозяйка беседует с дурашкой-утенком. Он пытается изо всех своих силенок выпрыгнуть из ее ладоней, сложенных лодкой, хочет клюнуть ее палец. Она снисходительна. Бережно держит его теплое бьющееся сердечко в своих руках – и знает про него все наперед.

7.7. 1990

КАРАДАГ-ВОЛОШИН

Волошин носил венок из полыни – или полынь носила венок из Волошина?

«Надоело носить венок из этой глупой Танечки. Она, правда, молода, но все врет. Надену лучше сегодня венок из этой большой дружеской души. Все к звездам ближе», – говорила серебристая полынь.

Тучный и радостный в балахоне и сандалиях он быстро шагал по берегу коктебельского залива, опираясь на палку.

Нет, скорее всего коктебельский залив или попросту Коктебель в балахоне и сандалиях, опираясь на палку, быстро шагал по берегу тучного и вечно радостного Волошина.

И теперь здесь часто говорят: «Эта мягкая линия горы, что к морю, не правда ли, похожа на профиль Волошина».

Но ведь потухший вулкан и есть сам Волошин. Старый задумчивый Карадаг-Волошин, он смотрит далеко в море и открыт всем ветрам.

КОЗА НА ВЕРЕВКЕ

близко небо – ходит коза на веревке

вся трава пожухла от зноя но что-то находит коза

на веревке

внизу – крыши крыши поселка а здесь стрекочут

кузнечики – тихо

– и коза на веревке

прибегает девочка с хлебом – краюшку жует коза

на веревке

уходит тонконогая девочка – веревку жует коза

на веревке

дразнит ее противный мальчишка – не пускает козу

веревка

на закате прибегают собаки равнодушно проходят коровы —

кротко смотрит коза на веревке

ходит рогато-носатая тень между звезд – будто Гоголь —

коза на веревке

поздно приходит хозяйка отвести ее в темный сарай —

все таинственно там на холме: в медном свете встающей

луны —

хозяйка и коза на веревке

ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК (1992)

(РАССКАЗЫ ЗАПИСАННЫЕ ПОСРЕДСТВОМ РИТМА)

ДЯДЯ ЮРА

Юрий Владимирович красит свои редкие волосы хной

красное зачёсывает вкось через лысину

вставные зубы и вставные мысли

мысли ему вставили еще в тридцатых

в сороковых пошел на войну добровольцем

был адъютантом в полку и вообще не задумывался

однако после войну себе выдумал

как за родину за Сталина

от Москвы до Берлина дошагал

тучный дядя Юра – серые клочковатые усики

кто же там на фото – безусый с испуганными глазами

с тонкой шеей – карандаш в гимнастерке?

сын его? родственник?

вообще другой человек?

(выдвинул ящик комода —

Господи! крыса в носке)

дядя Юра любит вспоминать о войне

война принадлежит ему лично

(плотно задернуты шторы —

шарит прожектор – убьют!)

и на празднике Победы —

обычно солнечный день —

золотая броня медалей

покрывает грудь и живот

телу нравится что женщины оглядываются

(кукольный ротик животик —

сделай мне котик массаж)

даже глазки зажигаются

а прохожие глядят как на ископаемое

не исключено —

в одной из прежних жизней

дядя Юра был тиранозавром —

бегал на задних ногах

и ревел разинув пасть как ворота

и была война среди хвощей и папоротников

победили млекопитающие

НАША ДОРОГАЯ

к сожалению наша дорогая Раиса Михайловна

одряхлела высохла ослепла

мы и оглянуться не успели

деформировалось тело и сознанье

(ласточка в соломе)

ключ сжимают судорожно пальцы

повернуть в замке не умеют

всё читает в очках через лупу

(отсвет заката огня)

прочитав закроет книгу помедлит

и опять откроет с первой страницы

«чья это девочка» – не узнала внучку

между тем уверена что погасила свет

(белое в спальне маячит)

что недавно ела – что не помнит

что клубнику – никогда прежде! —

что блузку на днях переодела

так и будет ходить хоть полгода

а заставить тоже невозможно

(призрак ставит листья серебром)

сердце бьется твердо слава Богу

и такая в ней жилистая сила

что еще потягается потянет…

а как жизнь рассказывать станет:

лагерь коммуналка Россия…

(отсвет заката костра)

наша дорогая Россия Михайловна

СТАРОЕ ГНЕЗДО

обрюзглую бандершу старую проститутку

рак защемил между ног

так и сидит раздвинув окорока под байковым халатом

встать не может

лапища между тем на телефоне

и когда приходит к ней абрикосово-дынный бай

и хочет бай-бай

с какой-нибудь зойкой

сразу слетаются бабочки со всей Москвы —

и маршируют по квартире в неглиже

как солдаты под барабан

мамочка деток продает:

«они всё умеют делать! всё!»

и себя не забывает

суёт за пазуху между мясистыми

радужные – лучше зеленые

а когда голые смуглованы гоняются с торчащими

за притворно визжащими

(обычно замужними) женщинами

она опрокидывает очередную рюмашку —

всё не так внизу болит —

и вспоминает Мишу-армянина

была молодая —

за Мишу-армянина была готова на всё!

деликатный и нахальный (вот что нравится женщинам)

не просто брал – с оптимизмом с выдумкой

Миша-армянин

и теперь иногда приезжает —

наведывается

седой и костисто-горбатый

знакомо сверкая глазами

и она посылает ему в комнату

из кухни где её штаб

лучшую девушку

ОКРУЖАЮЩИЕ

1

окружающие меня постоянно прикидываются:

то сумасшедшей с двумя облезлыми собачонками

то татарским семейством на шестом этаже —

в лифте все поднимаются вверх

и там размножаются…

то кучерявым поэтом из Киева

обязательно надо ко мне

по дороге в Швейцарию…

вздрагиваю от телефонного звонка —

человек без лица

уверяет что я его знаю

в квартиру въезжает большой чемодан

из Парижа —

дочь моя виновата – прислала

и в теченьи трех дней

разбирают посылки и тряпки —

уносят

а чемодан – чудовище остается у нас

новым жильцом…

вдруг в полутемном подъезде —

сколько вас тут?

никого…

Москва ежедневно тасует передо мной

скорее всего одни и те же лица

и вдыхаешь их флюиды их тревогу…

всюду люди толкуются – многие безо всякой цели

тесно мне от окружающих меня! тесно!

человеческое месиво

лезет из мясорубки лезет…

2

на высоком берегу поросшем березняком и осинником

смотреть вниз – на рябую блескучую сталь

смотреть вверх – на бегущее сырым наброском небо

на том берегу майская зелень разных тонов

жёлтая голубая…

если и встретишь кого —

пенсионера в коричневых шароварах

с обветренным глинистым куском лица из-под шарфа

засупоненного

оседланного своим рюкзаком

как бесформенным карликом

равнодушно с ним поздороваться

возможно познакомиться

нет не возражает

нет не раздражает

на той стороне далеко за лугами неявственный лес

вон там

не там левей

нет не там

видите белеет

между двумя редкими верхушками

да между сосной и осиной

видите купол

ну вот наконец

это Архангельское

ПРЕМЬЕРА

плоское фойе 60‐х

с низкими столиками и буфетами

с знаменитостями и незнаменитостями

разрозненно как бы не замечающими

ниже по широкой ковровой лестнице —

на первый —

ряды вешалок

между которыми

еврей похожий на директора

как у себя дома

в подвале у неоновой стойки

полная девушка лет 50

в разных ракурсах как на экране

мне – коньяк

Миле – шампань-коблер

раздвинулись дверцы лифта

мы уже опускались

какие-то металлические шкафы и стояки

сжал её руку

спокойно спокойно

испуганно потянула меня

пойдем отсюда

но там была маслянисто-глянцевитая стена

сразу стала отдаляться уменьшаться

Мила! Мила!

А Мила не больше орешка

вспыхнула искрой – и погасла

Боже! как стало жарко

одежда и плоть истаивают на мне

надо успеть

надо попасть на премьеру

непременно надо

пропустите меня пожалуйста

да стоит ли так спешить?

лысый еврей-гардеробщик

распахнул занавеску – впустил:

ослепительно-черная

бархатная слегка покалывающая

иглами света

мы летели с кресел

непомерно вытягиваясь излучаясь

в искривляющийся

живыми горящими красками

гигантскими фигурами и лицами

(я бегу стреляю толкает в грудь умираю)

и все это одновременно —

вообще стараюсь ускользнуть

но толстая девушка сверху

ухватила меня за хвостик

положила между резиновыми ломтями

поглощает меня – бутерброд

шлепая разварными губами

трепыхаюсь не очень

пожалуй мне хочется быть съеденным

так и съели меня

на этой премьере

в новой жизни снова встретил Милу

иногда ходим в Дом Кино

на премьеру

лысый подмигивает мне

как заговорщик

но я никогда не спускаюсь ниже нижнего уровня

где металлические шкафы

да туда и хода нет —

гнусно-маслянистая стена

ЗЕЛЕНЫЕ ФУРАЖКИ

по всему периметру Центрального Парка

рассыпались зеленые фуражки

полумужчины в майках и ковбойках

вихляются на границе безумия

зеленые фуражки пьют кружком из кружки

зеленые фуражки поют в кружке кружком

зеленые фуражки блюют в зеленую траву

плохо мне плохо

фуражка

катится по асфальтовой дорожке

и падает суконным верхом в пыль

умри ты сегодня

а я – завтра

сегодня праздник День Пограничника

мемориал великой империи

оживает кумачом и золотом

хорошо было служить где-то там

где всё четко:

это дерево наше

это чужое

эта хата наша

эта чужая

эта девка наша

и эта наша

скуластое солнце

прожигает колючую проволоку

пот течет желобком под ремень

у! травинка щекочет ноздрю…

отойди старшина!

застрелю!

как же после всего не резвиться на московских лужайках

на Крымском мосту и в метро

не прыгать не выть не брататься

с такими же везунчиками

как не подраться дурачась

ты ему сунул раза

он тебе сунул раза

синие околыши

каски омоновцев —

бей по котелку!

драка мелькает

как решетчатый частый штакетник

в драке все – братья

и то слышу: волокут меня за руки за ноги

раскачали и бросили сволочи

как старое ржавое железо…

где моя зеленая фуражка? где?

отдайте падлы головной убор!

верните мне мою гордость

с крабом она – с гербом сучары!

даром что ли картон вырезал

чтобы тулья стояла как штык!

потерял я свое лицо гады

теперь об меня любой чмырь кроссовки может вытирать…

красиво живем!

нашарил среди кирпичей и стекла

хорошо – далеко не откатилась

обтер нахлобучил – и мрак!

бабка и дед прорастают в крови – ненавижу!

зеленоскулый на медном закате

ВЗЫСКУЮЩИЕ

бедный птенчик выпавший из родного поселка

прямо в сумасшедшую толпу

от ужаса ты осмелел так

что расталкивая всех локтями

и получая отовсюду тычки и подзатыльники

вывалился прямо на эстраду

в свет прожекторов —

заблестели твои волосы и пряжка

такой ладный

складный – складной

ты – Майкл Джексон

ты выкрикиваешь тем там

из которых все орут – ты сам

тебе сверху видны их мозги:

разгораются

багряные цветы —

и взрываются

когда поешь ты

их сисечки-пиписечки

сверкают серебром

украли сумочку

еле выдралась из этой тесноты

колготки порвали —

едва не сняли пока поправляла

какой-то пробегал —

крикнуть не успела

сумочку вырвал

а мы здесь познакомились

принесло водоворотом – и прижало

глаза в глаза

в одну минуту мы узнали всё

будто оказались в одной постели

и обрадовались ужасно

зачем я сюда пришел?

то и дело наступают на носки

выпрыгивает

и валится спиной прямо на меня

с противным гоготом

но ведь податься некуда

сколько это будет продолжаться дурачье?

а меня так сдавили со всех сторон

что выскочила

будто пробка шампанского

закричала заплясала по плечам по головам

мы все – из одного района

из одного квартала

из одного гнезда

из одной дырки

наши руки и ноги живут

в блаженной стране

и подчиняясь гулкому ритму неба

то взлетают в единой мольбе

то колотят по песку по доскам

то несутся купаться в океане

и стройными рядами исчезают в туманных волнах

наши ноги ноги ноги

наши руки руки руки

чешуйчатое джинсовое чудовище

тысяча глаз – хочет любви

ворочается в блеске юпитеров

РУБАШКИ ПО ВОСКРЕСЕНЬЯМ

Сегодня утром

осмотрел свои прежние летние туфли

с белым кожаным верхом

думал: еще поношу —

лопнули подметки поперек

сдохли

мои белые туфли

а давно ли

шёл ты в кремовом новом сафари

(теперь аккуратно углом

заштопана старая брючина)

в новых (казалось им сносу не будет)

этих туфлях

на свидание с белой блузкой

черной юбкой и круглыми коленями

в смятых простынях и подушках —

смешной отпечаток

любви и борьбы

(потом к столу прошлепал босиком

и свет тебя щадил —

полосатый)

между тем на полу оставалось

в безобразном скрученном виде

всё что прежде вас прикрывало

украшало

и маскировало

«они скинули нас в одно мгновение —

неблагодарные»

молодой американец-политолог

прилетел в Москву на стажировку

вскоре написал маме

«пришли мои старые рубашки»

мама как всегда —

прислала новые

как их носить?

без личности

без характера

без возраста наконец

топорщатся как на манекене —

сам себя утешил: «обомнутся

побывают в стирке —

в переделках

локти – пузырями

воротник ворсится —

будут выглядеть

точь-в-точь как хозяин»

и тебя не сразу же такого

соткала монада —

незримый паучок

—Боже мой как ты изменился

—постарел?

—нет я тебя сразу узнала

«а я – нет

только постепенно проступило

милое лицо

сквозь паутину»

снова – осень

как деревья в средней полосе

мы уснем в ослепительно белом

нет не надо! не надо новой —

я люблю свою старую рубашку

даже по воскресеньям

НЕЗРИМОЕ

(1993)

«заслонясь…»

заслонясь

от света снежной крыши

различать

на крыше лики света

видишь как роятся —

белый воздух

сеточка березы

их обозначает

«обернулась во вчера…»

обернулась во вчера

гладкая прическа

небо как в апреле

далеко и близко

главное прозрачно

так что душу видно

снова пролетели

«за углом это было…»

за углом это было

на талом бульваре

на скамейке лежали

мочалка и мыло

все текло щебетало

и нежилось здесь

на Чистых прудах

хоть вымойся весь…

но твари мыться не стали

«и уже замахал…»

и уже замахал

полетел

еле мыслью за ним успеваю

туманная местность

торчат верхушки деревьев

… вслепую

по ершистой траве

крупным силуэтом

нечто неподобающее:

…морось на бронзе

…дождинки на белых изоляторах

…лишаи на броне

людей однако не слышно

«смеркается с утра…»

смеркается с утра

над крышей сарая

белые твари

снуют в разговоре

свет пожирая —

падает снег

«…еще темнели…»

…еще темнели

будто слабо светились

…красные ленты

и розовые

…вся облетела

засохшая елка

…грохот

проехавшего —

откуда возник?

…и сразу повтор:

машина для мусора

праздник и веник

…по следам на снегу

обнаружил: утро

заворочался

но еще не проснулся

«притаилась серая угроза…»

притаилась серая угроза —

и на солнечной стороне

розы в ведре на морозе

вянут в тени

…восковое веко

бутона

нежна и горделива

нижняя губа лепестка

…машины проносятся

сливаясь

в единый звонок

…даже на солнце

не сходит с цветов

серая тень

«…простыни…»

…простыни

грохотали железные

…бегу балансируя на скользоте

в ледяных и продутых дворах

…хлещет по лицу

перекрученным ветром

мнимая плоть на веревке

…так же Блока несли

и подвешивали выше крыш

«скользнула рука…»

скользнула рука

на свет

…кровавый след

на газете

…как там ее звали

…за обвислыми проводами —

глаза ангела

и перышко вьется

из пустоты

вот —

поймал

редко мы видим

оберегающих нас

«когда они рядом…»

когда они рядом

то слишком —

вещные что ли

…медный подсвечник

затылок

сижу – пишу как Ванька Жуков

…темнота переступает

«дождик тихой переступью»

свет перепархивает в траве

…бежит бежит по перрону

красный огонек

между синих

…чем дальше

тем воздушней

совершенней что ли

««мы есть свет»…»

«мы есть свет»

поет изнутри

«сколько вас?»

«сколько и других —

тех темненьких»

«а таитесь зачем?»

«ждем своей настоящей минуты»

«выходите на свет

посмотрим

насколько вы светлы»

«…рука безвольно падает…»

…рука безвольно падает

и повисает в пустоте

…о чем бы ни подумал

представляется

…даже лиловые ирисы

на третий день

…а уж о друзьях

и не говорю

…когда смотришь в окно

как в стену

«в окне…»

в окне

как на листе бумаги

голая ветка в тумане —

на длинных шнурах

узелки

здравствуй старик

Ци Бай Ши

на стекло не дыши —

«…сколько рук…»

…сколько рук

касалось этих перил

…даже если бы заговорил

металл

…ощупывают глаза

…за выщербленным краем —

лоск – пустота

…и кусты

все равно как на голове

выросли

…в руинах узнаёшь

«…когда сизые змейки…»

…когда сизые змейки

стали выбрасываться на берег

и усеяли сплошь

…сходил ослепительный —

от каждой чешуйки

сноп лучей —

в облака

…чайки с криком слетались

…когда мы устали ждать

и перестали надеяться

…куски алебастра

проволока —

опрокинулся мир

…но каждый из нас

…что этого не было

«…прилетали стаями летучие…»

…прилетали стаями летучие

…на старой гравюре

одни одеяния на свету:

переливчатый бархат короны жезлы —

что совершается?

…все равно как ездил

целую зиму за город

а куда и зачем не понял

…и люди как леденцы

обтаяли по весне

…рельефно —

на улицах мусор и облака —

рисуются латы и перья гербы…

да реальность не та

«…угольями снизу…»

…угольями снизу —

паровозной топкой

жаром обдало

вертолет

…рукой ото лба провел —

волосы снял

…а то и плоть

отстанет

…белая плоть

берез

там внизу —

там зеленый ветер

…да вам и бортмеханик

подтвердит

…ад

«…света оттуда…»

…света оттуда

…общая судьба

…не обещая

зловещая…

…ползет на Карадаг

…на босу ногу

…шуршит —

и пасмурно

…наверное прожектор

«…по комнатам прошла…»

Зыряновой Оле

…по комнатам прошла

босая

…со свечой

…здание колеблется

и стирая стены

стебли серые

стегали по ногам

…только ночь сырая

…чертит огонек

утром спит

с открытыми глазами —

серые следы на простыне

глухонемая —

глаза понимаю

«…лица не разглядеть…»

…лица не разглядеть

…что говорил?

…столпились

прячут завернутое

…и отворачиваются

…пытаюсь во всяком случае

…облако их накрывает

…теперь не слышно

…ни стен

…ни голов

…одни колосья – руки

…в такой лавке

аж до горизонта

«…красное…»

…красное

когда зеленое

…лба не пере

…зубами откусывает

куски прово…

крупный

значительный —

там за стеклом

…взорвалось! —

полете…

неужели снова

на койке?

«мучительно…»

мучительно

…главное – серая

поверхность

огромных вод

…на палубе

…над горами

…снижаемся

падаем

…говорила кукле

булавки втыкала

…ударило и встрях

…кровь по виску

…так и не вспом

«…и смотреть-то странно…»

…и смотреть-то странно

…сквозь туманное стекло

или нарисованные

…бегают штрихами

а то роятся вокруг

…одна

вся точками

как волнуется

другие —

стертым пятном

…все бледнее

…совсем ничего

или не видим

КОНЕЦ И НАЧАЛО

(1993, ФЕВРАЛЬ-МАРТ)

1

вспоминая Евгения Леонидовича —

рисовал

обнаженную Людмилу

одной линией

плавно и страстно

как птицы летят

одним росчерком

как домишки сараи облака и деревья

одним душевным движением

как вся наша жизнь…

2

звезды здесь везде

здесь воздух звёзд

шепот звенит —

душе опыт копит

шёлковой

ёлкой

над

30.I.93.

3

…и заранее всё прощала

радовалась что мы —

русская глазами татарки —

приезжаем – и вообще

вот Людмила – со станции

Женя руки ее сжимает —

с букетом ромашек —

смотрит Ольга Ананьевна

вся в синий горошек

…даже перышка на белой стене

4

вспоминая Оскара и Валю

молодых и нелепо одетых

перед низким крыльцом барака

которого нет – снесли

на желтом снегу – фото

и Сашка еще не вырос

да они не уезжали никуда

на солнце ядовитый холодок

пронзительное бытие

5

сюрприз – торт

рот – праздник

призрак восторга и прядь волос

лиловея из прошлого

из‐за обшлага нечаянно —

луга и дождь и флаги

6

солома – полая кость

сломана вкось на стерне

ость на земле

корни в пыли

или манну смело —

ледяную крупу

утром крупно:

туман над селом

7

бурые стебли

полые ноздри

окрепли под ветром

серой ветошью

шерстяным нутром

мертвые заросли

топорщатся щеткой

из снега – нога

носок полосатый

с марта ждут

солнца как спирта

в апреле

сопрели охвостья

и листья

к маю их жгут

8

небо – розовая муть

снег – чистый негр

(собаками обоссан весь!)

ночью во дворе

за дверью —

некрасивые деревья

чей-то кашель

нездоровье

явственно:

прошлепал

по снегу босиком

природа —

с черного хода

9

как сумасшедшая

кричит жена

а на улице —

солнце и вода

вороны кричат:

«карма! карма!»

мальчишки кричат:

«Парма! Парма!»

потому что кричат:

«падла! падла!»

и небо как в Италии

февраль сошел с ума

10

и вообще бессмысленно

проходя оскальзываясь

спросил походя

«где здесь дом 21 по Порядковому?»

я – вдогонку в спину:

—не знаю друг —

и уже разъезжаюсь циркулем…

сижу на льду

и смотрю вслед

какой же здесь смысл?

смысла нет

11

кролики с розовыми на просвет…

пирожные с лотка…

…шевелить ушами

…на зеленой промокашке —

уже не разберешь

…серебряный пистолетик —

на помойке нашел у школы

…золотая игла —

обнаружил в стружках

…мимо дома её не ходил —

мальчишек боялся

…или только хотел украсть

12

лето и лото

…четко и голубовато

над столом сервиз

повис

…сослепу ударил жук

а леса-то а леса-то! —

колыхает занавеси

полосатый

лунный свет

в повести

которой нет

13

льет с крыш —

пролитое кофе

в лужах лежат

крокодилы льда

даже луна сюда влезла —

призрак облезлый

а женщина сюда

не вмещается

женщина никак

(обнимаю ну просто

толкаю в стихи)

тихие сумерки

синие помарки

стала машина

хлопнули дверцы

женщина внутри

не освещается

14

запах свежей древесины —

водит водит карандаш

по всей России

вон куда завел:

вырубка на снегу

внизу как море

темные леса

а на косогоре —

морозной пеной облита

в закате сосна

как шампанское вся!

15

в сарае

скажешь правду

темноте

чужим голосом

…или эта солома

что колет шею

приснилась кому

…главное

звезду увидать

раньше других —

бледный укол

воздух желтый

предметы отчетливы

будто заранее

уговорились

16

обернешься в будущее

какие-то штаны на веревке

из разбитого горшка

земля повысыпалась

бутылки в солнце на балконе

но явно не Италия

заглянешь в прошлое

земляникой руки измазаны

счастье – пришла электричка

она! она приехала

барский дом весь в колоннах

да это же Франция

будто всю жизнь дышал любовью

17

вытащил на счастье

вечер со звездами

на Майами где не бывал

чужую семью —

четыре грубых персоны

перетасовал —

ужинают

колеблется круг под лампой

обнаружил кашляющего —

себя

или кого-то похожего

главное рука

черным волосом поросла

шрам от пули

зеркало покажет

со спины

18

сунул руку в рукав

своей вязанной кофты

и вытянул

дымные сумерки

сарай чернел

нутром шерстяным

…даже кофты

еще не связала

между тем отряхнув

три сенинки с подола

…звезда заслезилась

…и рядом присела

19

оса – предостережение

всё реже вижу её

полосатое платье убегает

куда-знают быстрые колени

снова беру набираю —

надеюсь:

телефон мне её родит

20

синий шоколадный день

на плакате

хрустит серебром —

сугробы

разверни поскорее

горек на вкус —

разлука

пусть уходит

синий шоколадный

21

…седая прядь —

на смугловатый лоб

февраль нам подарил

Бориса Леонидовича…

…просто плакал

…и разминая папиросы

…белое окно во весь сад

с медными запорами —

замазка крошилась

…табаком —

лошадиная фамилия

…так пахнут

простые мытые полы

когда с морозца добела

…поскрипывая входят

…и наследили снегом

22

зимой появляются

божьи коровки

как джин из коробки

свет короткий и синий

полоснул по глазам

из красной шкатулки…

лампа зато греет

плашка домино

пробует лететь в окно

в будущее лето

23

воздух еще —

в темных мухах

от снега светло

мертвые стекла

на высоте дома

желтый квадрат

рано встают

или чья-то игра

сна ни в одном…

лазурь

24

говорить не будем

и упоминать

бетонная буква

С – если с вертолета

а уж думать…

компьютеры думают

бегут бегут огоньки по кругу

и въезжает саркофаг —

еще живой (…обтянуты кожей)

под белый луч

в упор

(талый овраг

вербы лезут в лицо)

думать не запретишь

25

а вчера были гости

дядя Юра в золотом пенсне

заводной танк подарил

внучка Кира обрадовала

как выросла

каштановая челка!

Кира с мужем на руках

а тот орет

пятно на пеленках

сам я руки сложил

и лежу деревянный

грибами порос

такое время настало

или прошло

или еще не наступило

26

глупости! всё это глупости иссяк рог

изобилия булок и женщин —

и меня вытряхнуло из пропасти

утро белое и синее

хоть в пустую бочку стучи…

…и в троллейбусе еду один

27

…те пейзажи и лица

просвечивают сквозь наши

как солнце

сквозь решето

и то замечаю в друзьях

иные уже истончаются

иссекаются как старая материя

высветляются

сквозят на глазах

а те которые умерли —

Саша Харитонов —

давно гуляют

по бисерным холмистым небесам

слушая бисерный перезвон —

недаром их рисовал

всю жизнь

28

я этого человека знал

нет я его совсем не знаю

(отворяя дверь

в полумраке передней)

блондинисто блеснули волосы

и казалось очки

но войдя в комнату

он окажется жгучим брюнетом

с бородкой

которую сбреет

вернее она отрастет

29

ветер марта —

слушать голоса

грубых женщин

в оранжевых робах

утром

утруска в троллейбусе

раздвигает локтями

давит бюстом

бесполое тулово

а ведь ноги раздвигала

еще вчера с готовностью

принимая лоном

такой горячий

как ветер марта —

секущий ледяной крупой

30

общность? конечно общность

когда в автобусе

да еще с работы

да еще в новом районе

в такой снегопад…

снять крышу

и вытряхнуть в сугроб

всю эту толпу —

не разлепимся —

человеческий куб

Господи! живые консервы

31

живу рядом с Бутыркой

тыркаюсь в тюремный кирпич

на крыше – будки

…забутили бутом душу!

…не забуду мать родную!

живут же рядом с кладбищем

тоже скажи – повезло

32

и всё выбрасывает с обеих сторон

затопляя мраморный коридор…

добро бы еще вода —

человеческий

мутный поток

наносящий песок и снег

сверху

прибывающий волнами

непрерывно

бурно

будто там наверху

под солнцем сквозь мартовские

облака

все с ума сошли как соскучились

по скрежету зубовному

тесноте и толкучке

в бегущей мелькающей тьме

33

ножик перочинный

черенки садовые

распахнулась рама

разлетелась глина

колыхнулись облака

затонувшее ведро

еще усилие —

над далёкой рощей

разодралось синее

в белый

горящий —

откуда

пятнистое стадо

коров

над озером – дождь

а в доме – сквозняк

34

розовый гриб

лезет в загиб

белых губ

вылез из губ

сизый как труп

две половины

раковины

лаковые

35

дождём – елки

елочками – вышивка

вышивка вышла

вышла и затворилась

затворилась в келье

келья – в небо

небо – в облака

облака – в лапы

лапы дождей

дождём – елки

36

смурота смурота —

смурь

смеркается с утра

над крышей сарая

белые твари

снуют в разговоре

свет пожирая —

падает снег

37

засахаренная весна —

и солнышком подкислена

коктейль с мороженным

во всех московских дворах —

утопишь свой башмак

а там поскользнулся

и покатил

с леденцовой горки

прямо в твои варежки

в твои латышские варежки

пить твои легкие губы

и чувствовать: это весна

38

…сегодня заглянуло

половина стола —

солнце наискосок —

в царапинах шрамах щербинах

(стамеской что ли ковырял)

моя рука

белеет рельефно

грамотно положена тень

и в стакане зажглись рефлексы

и все же март —

нам нечто неестественное

как будто Левитан

рисует суриком

а Суриков рисует

Левитаном

39

всплеском из глуби

гладкий обрубок

мускул металла

метнула рука

прожег небо

лёг как плевок

свилеват и дырчат

скуловат и мордат

куда приспособить

еще горячий —

яичницу жарить?

простыни гладить?

или просто глядеть?

40

ты все еще живешь во сне

не с нами —

Венеция и вечная весна…

а сам небрит и моховат

и облака плывут слонами

«где проститутка мой халат?»

…ревматик в заржавелой раме

раскрытой в сад

41

блаженствовал в кресле

глядя поверх очков

покачиваясь

из стороны в сторону

гладко без мысли

музыка завораживала

вдруг

будто впрыснули

хлорофос —

вскочил

мгновенный бросок

плевок

но жало

только заскользило

по выпуклому стеклу

а цветное лицо на экране

сменилось изображением

интерьера дворца

42

Игорю Холину

…и стар и смутен и минутен

…набор костей и емкостей

(как сам замечает)

бывших в употреблении

…предельно зорок

…по утреннему морозцу

весь дышишь

…сочиняешь

самому неясное

…с елки снег

шлёп в снег

…и долго еще дрожит

…горячит изнутри

43

…еще темнели

будто слабо светились

…красные ленты

и розовые

…вся облетела

засохшая ёлка

…грохот

проехавшего —

откуда возник?

…и сразу повтор:

машина для мусора

праздник и веник

…по следам но снегу

обнаружил: утро

заворовался

…но еще не проснулся

44

угадывается темное

на янтарном дне

и пусть это лишь валуны

тенью обволокло

всё явственней

зев чудовища

встающего

из глубины

45. ГЛАВА ИЗ РОМАНА

И всех нас

в этой квартире

гостей и любезных хозяев

грохот и вой —

вне разумения —

бросил друг на друга

посыпалась штукатурка

леди Астор-мельничиха

в муке и брильянтах

потолок раскололся

и раскрылся

в звездное небо

оттуда

блеснули зеленые зеркала

просунулась лапа

и зацепила кривыми кинжалами

сразу двоих:

визжащую женщину с бюстом

и лысого —

он отчаянно отбивался

почти выпал из фрака…

но чудовище успело

и уже чавкало и хрустело…

но самое странное

книга плохо расходилась —

бумага не та – переплёт

или просто уже переели

46

убегая вглубь

между страницами книги

задохнувшись

в беззвучном крике

кривые зубы полумесяца

и за тобой бегущая толпа —

прихлопнут

как клопа

…из носа и ушей

начальника конвоя

текло мохнатое живое…

а вохра охрой красила барак —

где заключенные как буквы черные

47

…и солнце уже по-хозяйски

расхаживало по комнатам

а у меня болела голова

…бессмысленные праздники —

весна

…боксер —

псина с белой полоской на лбу

выпрыгнул на дорогу

пьяный отшатнулся

и сел на лед…

а ведь хотел с утра за машинку

48

«вольво» визжа

за нею черная «волга» в ночь —

на красный

пустая улица

здоровенный парень в куртке

не спеша догоняет женщину

панически хлопнула дверь

остался стоять в раздумье

обвалилось с крыши —

ледышки раскатились по асфальту

кого-то уберег Господь

на этот раз

49

душно мне в Доме Божьем

что насыщен я Византией

но сверху

вкось —

солнечная ось

где мы

мириады пылинок

восторженные

живые

в дымном

смарагдовом колесе

заранее все прощенные

не то чтобы освещенные —

высвеченные Тобой!

50

над детской желтизной мимозы —

пошлые усики продавца

там откуда пушистые шарики

летают и жалят

шарики свинца

жалко мимозу

пахла горами и морем

пахнет гарью и горем

«Гога пришли нам

гранатомет»

…пахнет осыпавшейся

штукатуркой

…смотрит глазами

сирот

51

бэтээры?

танки?

вертолеты?

что-то там гремело

на рассвете…

вероятно ветер щеколдой…

так и спит обыватель

пока не поднимет его

с кровати —

вместе с кровлей…

вот такая дыра

в стене!

52

разлетелась глина

распахнулась рама

колыхнулись облака

затонувшее ведро

еще усилие

над далекой рощей

разодралось синее —

в белый

горящий

откуда

пятнистое стадо

коров

над озером – дождь

а в доме – сквозняк

53

дощатая голубая

может быть станция —

так промелькнула

но блеснула вода —

возможно купальня и лодки

темные елки за темной оградой —

значит сторожка

за столиком сижу —

может быть павильон и буфет

но что бы то ни было там голубое

оно было более

чем голубое

для памяти сердца

54

солома ошметки

и грязные тряпки

ржавый остов

неизвестно чего

две колеи – две реки

на дороге

…дальше – вода

и крошево льда

…шагает бредет —

сапоги и платок

…Боже мой! Боже! —

вчуже восторг

…солнце дремотно

глаза закрывает

каждая яма

небом зевает

55

…и смешались с живыми

например Олежка Григорьев

да! у Великанова

кажется бутылки виски

не допили…

что же мне теперь

с каменным идолом

чокаться? —

стакан разбился

водка пролилась —

а? Великанов…

56

…и нос торчал непримиримо

из гроба

…даже если бы захотел

…думаю мы сами не хотели

…длинные березы

вперемежку с ветром

…а как заглянешь

в глинистую яму —

рты набитые землей

…Господи а это нам за что?

…сразу пятистопным ямбом

заговоришь

57

красные широколистные

гераниумы

на подоконниках —

школьные джунгли

…в классе пахнет утюгом

и подростками

…целый час —

какое счастье! —

на ровный пробор

и тугие косички-баранки

…еще не насыщен

а снова родиться

подумаешь: не повезло

58

…выдавить из тюбика

на палитру хром

…потемнела зелень

над полями – гром

…и прогулки любит

даже вчетвером

…наконец поставил точку

стук в окно:

—Евгений Леонидович?

—Здравствуйте

Евгений Леонидович

—Кто там? (в форточку)

—Помните простите

Люду Веру Лиду вы?

…там бузина

кругла и черна

все пучки окрасила

коричневая кровь

…он чистил мастихином

притом читал стихи нам —

и рифма там «любовь»

66

розовеющий облак

встал

над весенними крышами —

белые клочья в жемчужном

…конечно возносятся

…тем более что

коричневая вода

заливает асфальт

69

…рев такой

opганист

нажал на все регистры!

…по кругу по кругу

щелкает хлыст

…в прошлогодней ржаве

медуницу ищу

глазами

…такая тишина —

слыхать все крики боли

бездна страдания

просвечивающая синевой…

…запах меда и тления

…нет нет это слишком

просто подкрашено синим

в сетке берёз

РОЗОВЫЙ АВТОКРАН

(1993)

ГЕНИЙ ЛИНИИ

с младых ногтей

он видел всюду линию:

пробор на голове матери

нос отца

ремень в его руках —

жилы как нарисованные

линия спины и бедра

раздевающейся женщины —

в движении

линия горизонта

линия железной дороги

уходящая за…

он и стал рисовать её —

линию

сначала робко:

гипс и натура

затем всё осмысленней

постоянное упражнение

в любви к линии

обожествление

линии

в пустоте

всё тянул эту линию

через канавы поля и постройки —

проволоку

сквозь собственное тело!

«о! если бы был Муссолини я –

или линейным кондуктором

или школьной линейкой —

хотя бы ватерлинией

на корабле!

линия —

лилия!

восторг

всю душу вытягивает…»

и тогда болезнь

издавна гнездившаяся в нем

выстрелила в него из обоих стволов

изо рта потекла краска

и расправились

линии лба

ЗЛО

в младенце сидело

Зло

оно сжимало

пухлые нежные кулачки

топотало

розовыми ножками

(все в перевязочках)

рот —

шире лица:

дай!

земля намазана небом —

толстый пирог

ешь – не хочу!..

но когда оставались

последние крохи

старик взвыл:

Боже мой! Боже!

меня сожрало

Зло

РОЗОВЫЙ АВТОКРАН

не злись постоянно

не обижай ближних

розовый автокран

к тебе приедет

издалека

но очень быстро

да он уже за углом

над балконом

бордюром «анютиных глазок»

нависает

розовый крюк

брякнул

зацепил и выворотил раму

(дождем посыпались стекла книги)

потащил и выбросил стол в окно

вскрыл паркет

как консервный нож

и провалил тебя

в преисподнюю…

(ослепительный шар —

раскалывается голова!..)

или попугал только

АНГЕЛ

отсюда

по направлению взгляда

он резко

очерчивает медную

чернильницу

а сам размыт неуловим

он не стыдится быть

настольным календарем

и сам его опровергает

он стал стеной

облокотясь

на книжный шкаф

(античный юноша —

рисунок в рамке)

в стекле

отсвечивает белым

и в самом небе за окном

сквозит

прозрачней чем хрусталь

насквозь —

машины птицы солнце —

сокрыт от глаз

но очевиден

СОСЕД

чужой человек

ну совсем посторонний

я постоянно за ним наблюдаю

стой балда!

нет едет к любовнице —

животное

водку пьет бокалами —

не обжирайся балбес!

библию читай

бедокур

в голове его целый парламент —

и всегда шумит…

твои желания

и вожделения —

твои вожди

бросают тебя на штурм

сомнительных удовольствий

сводят с людьми

которых смывает дождь

лучше расстегни рубашку

(я тоже сделаю это)

и пораньше ложись спать

(я также вытяну ноги

ощущая тебя спиной)

отдохни посторонний

сразу всё заболело заныло

не томите тревожные мысли

сниму боль

я – твоя соль

мы сольемся во сне

В САМОЛЕТЕ ИЛ-84

Случевский не случайно…

он видел в хмурый день

как солнце освещает

сверху облачную гряду

не летал в серебристой рыбе —

в те поры и вообразить…

значит ангелы поднимали

бородатого и лобастого

в тонких золотых очках

в сюртуке – и ногами дрыгал —

сквозь дымящиеся слои

ТАЯНИЕ

темное промахнуло за окном

будто из грудной клетки

выпорхнуло

…подозрительно бледен и тих

день всеобщего таяния

…электричество в доме

насторожась

следил поверх

пустого кресла —

и повел головой

провожая

что там видел пес?

…и город – негатив

…так и разгуливают всюду

мигая контурами

…нет не голубь

скорее летучая мышь

…успокоился

значит ушло

ЯБЛОКО

Виктору Пивоварову

яблоко

схрупал схрямкал —

сочное

огрызок вместе с семечками

разжевал и проглотил

слышу:

прорастает

изнутри

распирает —

и пухнет череп

шлёпаю

яблочными губами

из макушки

торчит

черенок

потыкайте пальцем

в щеку – кожура

мой мозг —

яблочная мякоть

подбородок —

яблоко с ямкой

хорошо быть яблоком

ешьте меня все! —

но смотрите…

СЛЕПОЙ НА ДАЧЕ

…ступеньки террасы

считай не считай

все рано подбрасывает

земля

…задевают

колючие щеточки-елки

все равно как небрит

…мягче

свежие побеги —

ладонями женщины

или ребенка

…даже дым от самовара

ласкает синевато

проведешь рукой

по воздуху – вот он

…память ведет

между стволами сосен —

круглые слышу —

и ладони не надо

…зрячие

верно лбом ударяются

ГЛАВА ИЗ РОМАНА

и всех нас в этом палаццо

грохот и вой вне разумения

бросил друг на друга

посыпалась штукатурка

леди Астор – мельничиха —

в муке и брильянтах

лепной потолок раскололся

и раскрылся —

хрустальный дождь!

блеснули зеленые зеркала —

просунулась лапа

и зацепила кривыми кинжалами

сразу двоих:

визжащую женщину с бюстом

и лысого —

отчаянно отбивался

почти выпал из фрака…

но чудовище успело

и уже чавкало и хрустело

на странице 122-ой…

но самое странное

книга плохо расходилась

МОСКОВИЯ

всё Савеловский да Савеловский

да Тверская

да Третья Мещанская

тут Новослободская —

как на вокзале всюду жил

не в тюрьме

так у стен Бутырок

и поселок Сокол не с неба упал

и Сокольники

недалеко упорхнули

думал: тетерка в кустах

оказалось: бутылка

таков мой район – регион

что люблю

никому не подарю

а о подмосковьи и не говорю

мне в Московии

вольготно и дремотно

особенно по весне когда – даль

когда небо дымится солнцем

САМАРА

нет не расколдуешь

каменные скулы

веет холодком

полузатоплен дальний берег

прутья ивняка видны

или лес

…если же отдается

некрасиво-страстная

одежды прочь! —

вся мокрая скользкая

…вот почему Лариса —

позор! —

с цыганами на тот берег

…на этом высоком

сама Самара

на все пуговички застегнута

но смотрит т у д а

как Лариса

БОЛЬШАЯ БЕДА

серое насекомое здание

нависает над городом

…каждое движение

причиняет боль

тоже вся серая

…мятые нарциссы

в коробке из-под сока

«на холодильник поставь»

…вверх как муравьи

устремились белые халаты

по лестнице

…смотрю с берега

в туманно-желтое

а там —

нависает

бросая зловещую тень

с косой месяца

…бегут бегут

каждый по своим делам

…«беру хлеб

из тарелки выпрыгивает»

…собственно

сама их послала —

тараканы

ПАМЯТНИК

на площади Пушкина плавают

в холодном воздухе весны

на ядовитом солнце

девицы иностранки иномарки —

и всё это смывает со стекла

пшик! —

подбежавший мальчишка

вижу самого себя

лет сорок назад

остроухий осторонсый

мохноглазый

от авитаминоза клонит в сон

и сердце бьется так!

главное трава

свежа – и тюльпаны

и памятник —

курчавый силуэт

заколебался

стал косо

обозначился в деталях

затем выпрямился

и утвердился

на прежнем настоящем месте

ЗАГОГУЛИНА

мало ли валяется

в городе и в деревне

по всей российской помойке

странных предметов

век будешь думать

не найдешь им применения

предназначения не угадать

и вправду что делать

с этой железной плоской

загогулиной с дыркой?

подвесить на проволоке

и пусть болтается?

а зачем?

зачем гнули?

для чего шлифовали края?

возможно её назначение —

высокое назначение

тогда понятно почему резьба:

вкручивать

чужие мозги

КОМНАТА

…и там она была

пустая комната

полная безумия и любви

пахнущая красками и картоном

…вверху и внизу

в пазах и щелях

шевелились дышали

гордились вещами

…вихрь

уносящего ужаса и желания

…высоко что-то пролетело

мигая как моль

…да! радость

ухода исчезновения —

две смуглых руки

двигаемся —

раскрытые ножницы

лезут – из матраса

пружины и шерсть…

…и там на самом дне —

дом изнутри

с пыльными лестницами

вонючим лифтом

ковром тараканов

почти летает —

и там комната…

В КАРТИНЕ

между стогами

впереди чернел путник

идущий к горизонту

и как я ни убыстрял шаг

нет! не приближается

стал —

не удаляется…

белеет щетка стриженного луга

невысоко —

белая лепешка

от стогов и от моей фигуры —

тени

как нарисованные

(тут случайно протянув руку

я коснулся

твердого предмета:

деревянной рамы —

багета)

тороплюсь за впереди идущим

знаю: никогда не догнать

и боюсь оглянуться

в чужую квартиру —

неожиданно близко

под косым углом

К ***

лицо затворено глухо

губы вызывающе торчат

и всё в тебе

меня не впускает

старый холостяк

в тебе поселился

вот что тебе скажу

снял квартиру на зависть —

с длинными ногами

стоячими сиськами

высоким лицом

ОДА БАРАКУ

СЛАВА БАРАКУ

слово бараку

длинный дощатый

сонный прыщавый

лежит враскоряку

посередине

двадцатого века

снег

серый как газета

фонари —

гнойные пузыри света

и обрывки

колючей проволоки

безумное око —

высоко…

одиноко

тело барака

дует в щели —

холод в теле

кашляет барак

нездоров

накорми

подложи ему дров

напои его

сукина сына

в печку плесни

керосина

и встает барак

серым ящером —

окнами горящими

во мрак

шарят шуруют

руки барака

грабят воруют

руки барака

вдаль убегают

ноги барака…

заборы заборы

завалы проходы

узкие норы —

заныры заходы…

барак окружают

– сдавайся барак!

прыгнул…

на пулю нарвался

дурак…

кляксой кровь

в штукатурку шмяк!

барак умирает

барак убирают

но призрак барака

блуждает однако

и взыскующим

воздыхающим

нам стареющим

алкоголикам

он является

тенью на пустыре

или так – на столе

белым кроликом

а все эти города

комфорта и синего льда —

лишь памятники бараку

поставленному на попа

ДОПОЛНЕНИЯ К «РОЗОВОМУ АВТОКРАНУ»

ДОЛГОПРУДНАЯ

…блеснуло лодками

белый пароход с дымком

на волне пронесло

…жердями мои ноги

в мокрых плавках

…маячила березовая

ворохом верхов

…оглядываясь полем

преследовала яркая

скачками

…полеживая жмурясь

на горячем песке

поэты рассуждали

о Катулле

…девушки рядом

почти уснули

…седоватыми залысинами

к лампе – крупно

углублен в свет

…багровеют дырочки заслонки

гудит в печурке

…величественный

силуэт барака

деревья сараи – ниже

тут недалеко уже

в лунном расплеснутом…

долгих прудов

ИЗ ИСТОРИИ

двухголовый ржавый сражался

с пятиконечной —

перья летели

рубины отскакивали

в осеннюю мокрую ночь

пентакль

клевался

с пяти концов —

и к утру заклевал

орла

(лишь через 70 лет оклемался —

робко заклекотал)

ЧУДЕСНОЕ

…потемнело над полем

…и всё время шевелится

пятнистая

как муаровая

…пламенный глаз

…задымились кусты ивняка

…из стекловидной массы вверху

высунулся розовый

чайник

или орган похожий

…вообще непонятное

…даже размеров

в перистом небе

…скорее всего

километра три в размахе

…а здесь на дороге

полуторка застряла в грязи

…ругается на чём свет —

на небо не глядит

ПАСХА

…радуйся!

свет с востока…

…и крыльями хлопает

каждый двор

…на помойке

шелуха от яиц белеет

в снегу

…взяли связали

вон в тот подъезд завели

…пахло мышами

…долго били

…все деревья кричали

…и снег – и свет

и боль – и восторг!

…померк

…весна как землетрясение

«мягкая седая дама…»

мягкая седая дама

то ли просилась на портрет

то ли смотрела из рамы

кузнечик с треском

опустился на подоконник

или какое другое животное —

курица например

шелестели качаясь

стебли травы

вершины деревьев

пьяные держась друг за друга

розовело небо

перед рассветом

перед гнусным делом

в зрачках ящерицы игуаны

и всё что там ни было —

всё розовело

шелестело качаясь

и просилось в реальность —

странное желание

«когда же наконец когда же…»

когда же наконец когда же

свежий лист прореживая

солнце…

…снова в школу

…красные широколистные

гераниумы

на подоконниках

…в классе пахнет утюгом

и подростками

…и целый час смотреть —

какое счастье! —

на ровный пробор

и тугозаплетенные косички

…еще не насыщен

а снова родиться —

подумаешь: не повезло

«…хотя она повсюду…»

Сергею Ниточкину

…хотя она повсюду

…клейкие панцири

отпадают как мусор —

развернулись бабочки

и улетают зеленые

вместе с деревьями

домами и троллейбусами

…и твое сердце

вместе с булавкой —

не сумел удержать

…так и стоишь

перед большим окном —

смеркается в парке

а тебя давно унесло…

«слепит звезда…»

слепит звезда

в запрокинутое лицо —

не понимая

не принимая

ляская зубами —

смрадным ртом

вывернутый наизнанку

до самой подоплёки

жалкая тряпка

в зубоврачебном кресле

…высший звук —

ты уже разъят

отрепья

беззвучно молят

о снисхождении

«не хочу! не на..»

а тебя уже лепят снова

профессионалы

…окончательный

обжалованию не подлежит

ЗАЯЧЬЯ КАПУСТА

(ЗИМА-ВЕСНА 1995)

1

…каждый день

…вроде бы и не видит

не случается

но вдруг наплывает…

…широко-широко

…и заяц бежит

порск…

вперехлест…

а он уже навзничь…

…в глубину глубиной

истаивая

2

…бросив искоса

…в бурьяне и траве

будто выкошены

пролысины и лепешки

…такая болезнь?

проступает ржавчиной…

…не замечая

а воздух…

оттого и глаза навыкате

…злой обреченности

…бедняжка

3

…продолжая смуглую лодыжку

скала-хамелеон —

ступня далеко в море

отсвечивая

…а четыре камня —

моя рука —

вскарабкалась по дну

…что облаками

непонятно тоже

…и даже тенью ласки

повторяемся

…ты вздрогнула —

и всколыхнулось небо —

отозвалось

…далекая скала

4

…истончается пыль

между пальцами —

шелковая тля

…трепетало что-то

…с готовностью губы

…выцвела вся

…краешек солнца

…само собою

и не подозревал

5

…посматривает —

зрачок безразличен

…тела

низвергаются сквозь

блескучим потоком

…скамейка

на солнышке

…тоже им

незнаком —

сквозь игольное ушко

…потому что

проходят —

и уже сопрягались

в тоске…

…между белыми рыбами

прутья деревьев

6

Пульс

неровный и быстрый

…речкой

и девушкой Истрой

…любовь отца

…деревья пухом

…страх —

страхом Господним

…белый в исподнем —

смех

…шепот над ухом

серый

…и торопливо

…совсем и не старый

…каждое слово

как сквозь фанеру

прощупывается

…сумерки подмосковные

7

…мирно

…морская собака —

чудовище!

…чешуей или рогом

…далекие холмы

…шел и бежал

…кричал и выкрикивал

…не приближались не откликались

в ярости и досаде

просто раздавил её —

или в землю ушла

…обманчиво мирно

8

…видели двоих

…в вязаной шапочке

…честные киллеры —

на мотороллере

…третий – зеленый

вниз головой

…бабушек обидели —

бабушки не видели?

…что за адрес

не пойму —

всю обойму

адресату!

…темное масло

там – на ступенях

…и умчались в дождь и тьму

…увядшие

пахнут покойником

…боже мой боже

до сих пор ищут —

…затерялись

в коридорах улиц

…шапочку снял —

и непохож

9

…бледные волосы

косым зачесом

…голубым светом

на вас

будто бы не причем

…и резал

и рвал как шакал

…расспрашивали

…синяки

на белой груди

…от всего отрекались

…исполосовано лоно

ремнём

…да так яростно

изумленно глядя

на следователя

…трактором

по жертвам проехался

видно брал их чем

голубой зрачок

10

…как всегда в поезде

серое и сырое

черное разъезженное

солома и прутья

березы и палки —

сирота сиротой

странно

что всюду живут

сажают капусту

картофель…

так все сгнило

будто и не выкапывали

прошлой осенью

соломой топят —

дым на болоте

…ходят

в окошки заглядывают

блины дырявые

…белесый – ухмылка

насквозь

просвечивает

11

…глянцевый город

Берлин

…гляделки утратишь

разглядывать чем?

гладить пальцами:

вот

Унтер ден Линден —

кафе на углу

уводит во мглу

…имперский воздух

давит на виски

…а это

(так видит

дактилоскопия)

шершаво-белый куб —

прохлада —

и статуи собора где…

и площадь

кипящая —

в пупырышек

…по всем улицам проведу

ладоней не станет —

затылком разгляжу

12

как распахнулась!

…оранжево-алые

…дымятся полосами

даже волосы

…губа цветка

…бархатистые

черные с желтым

небеса и поля

…шмель:

утонуть

или все-таки…

встать закурить

…тени окрашивают

в простынях телеса

…две бабочки взмахнули

сияя глупостью

13

…тень ангела —

свет

косой полосой

…в зеркале

столько встающих

убегающих

появляющихся

наклоняющихся

плывущих

…а наутро мать умерла

занавесили зеркала

14

…пушистому лону

улыбается шрам

…и времени

сколько захочешь

…парус черпая

воду

…заходил на посадку

…не вспомнишь

не поцелуешь…

сосны снизу —

и корни в отвале

в песке

…берегись! —

все песчинки твои

…поцелует

сухими ресницами

15

…Хотел отломить

прутик

…излохматил вконец —

наконец открутил

отвинтил

…ну и блондинка —

волосы —

просто мочалка

кровоподтёк

листочки расквашены

тяжело дышит

будто весь асфальт

ею вытерли —

16

…римские развалины —

все эти люди

…лысые цезари —

крестьянская хватка

Россия

разварная…

…коренастые с чёлочкой

парни – министры

(их кореша

базарят во дворе)

…тем более

думать не надо —

мы им

на все века даны —

подданные

17

тени ангелов —

за спиной

обернешься —

нет никого

полный город —

нет никого

обернёшься —

тени ангелов

18

…что смотришь

всё такой же —

реальность

полосатая свежа

не протечёт

и лезвие ножа

но если припечёт…

…так всякий раз

ныряешь на авось

…весь в лоскутах

в лохмотьях

обгорелый —

и радуешься к вечеру

что – целый

в реальности

и промежутки

жутки

19

нынче думала думала —

собрались гурьбой

…даже родственники

руки протянула —

все просыпались!

…пушистым хвостом

всё понимает

…пела

высоким потолкам

белым

…помнишь

тёплую ночь на веранде —

звездам

…весь раскрыт

голос

…говорит

абажур и платок

…даже божья коровка

раскрыта —

книга

…сама кое-как прожила —

аккомпанементом

20

…вдоль Мологи

…где крупные с желтым исподом

…волжское серое

от хвои исчерна

а за Жигулями

и посередине

баржи с песком —

белый

…Уж такая дыра —

провалился —

и летишь сквозь леса…

утро набережная

Самара —

внизу черный дог

бегает

принюхивается к Волге

…да куда ж они все

подевались? —

…земские деятели

страдальцы

…сквозь дуршлаг

солнце брызнуло —

сосны!

все равно как в мешок —

просыпались

21

…и в песке —

ржавчина разъела

…бегут в отдалении

между соснами

…разливается

оранжевым блеском

…детские выкрики

бороздят зелеными…

…и не искал

а нашёл

здесь за дюнами

длинная

полузасыпана

…разгребать песок —

захоронена

…вся лохмотьями

в ржавой проказе —

что за штуковина?

руки отряхнул —

железяка мёртвая

или женщина

22

Вечность прекрасна!

но думать о вечности

грустно и пресно

из бесконечности

длинными иглами

глаз колют —

всё проницают

главное

нас отрицают

над темной околицей

жёсткие звезды

23

повисли улитки

и ползают слизни

…из сырости

вы зародились —

и плесени

…карлик! —

мокрая борода —

Господи!

сбитая ливнем

трава

…и ты проявилась

из солнца

и запаха свежести —

в платье горошком

и во плоти:

глаза твои дышат —

и вьющийся волос!

…ушла

как будто развоплотилась

24

не тело устало

душа утомилась

так же переваривает

так же голодна —

и все эти органы

хотя и астральные

хотят отдохнуть

…расслабиться

мышцам души

…затихнуть

рабочему шуму

пройдись

по всем кабинетам —

отрадная пустота

слышу клавишей стук

кто-то там засиделся

работает

какая-то новая

свет погаси

на этаже

25

…когда истает:

ребра

и колени —

обтянет челюсть

глаз умрет

…сквозь звезды

жгучая заря

…не шевелясь

как в слитке янтаря

нацелюсь! —

и вперед

26

…отсюда – шаром

полузатянутым

вся дышит

…другие – львиной

лавой

…(обманчиво:

выходишь из дверей)

…летают в небе

каменные казусы

…играют игреки

…вращается

возможно кукла

…освещаются

и там на дне —

дыхания дымок…

…неявный фотоснимок:

белесая

выходишь из дверей

27

только что родился

голоден

украл

потому что болен

убежал! убило!

но уже зачат

в позапрошлом веке

двумя бродяжками

завтра —

то есть сейчас

…и пахнут селедками

в сене

…так сотворен

замешан на крови

с такою яростью

что следует причина

28

…весна

…вот-вот

…уже прошло

…и сирень

мокрая – на весь —

до горизонта

…и розы помню

наброском

вылеплены

…желтыми билетиками

…а там уже и море —

сквозь

выше

за кормой

…в стеклянной банке

29

…и выскочили в лето

себя не узнаю

трогаю виски —

на ощупь не я

потираю ляжки —

другой человек

…и в общем не подозревает

…хотелось бы отыскать

…даже телефона

…поговорить сквозь крышку

сквозь подушку

…протянет руку —

деревянная ладонь

…далеко-далеко на лугу

низко проносятся

размытые ветром

цветные…

30

…обещала

вернуться

…сквозь орешник

блеснуло

…таким листом —

бугорчатая ткань —

еще вырасти

…в светлый пробор —

такую еще заслужить

…неожиданно близко

абрис —

полудетский свет

…двойняшки мягкие

…в орешке молоко

…если не считать

что нас не было

31

…в сторону жизни

все-таки брезжит

…смерти

даже черноты —

и той

…естественно

размыта

…не успел подумать

заскользил —

ах! – и нечем думать

…не ветка березы —

ее колебание

как ты думаешь?

32

…сначала

раскрывается небо —

недаром

отсветом металла…

…делается слышно

пух вешний

свет давнишний

…теперь

затылком —

улицу и дверь

…тебя

(совсем и незнаком)

вплотную —

косным позвонком

…исподом черепа

зрачками лютика

слезами ангелов

и всеми дальними

…из будущего сам

всепроницаем!

но лишь глазам

и сердцу разрешаем

33

…быстро

быстро-быстро

движение аллигатора

…скользко —

сердце в сумке

брюхо по глине в воде

…всё омывается

восторгом

…какое быстрое

где косточки под шерстью

послушай ладонью

…и у тебя

видно как толкается

в ребра под соском

…там тоже

сросшиеся гладкие

…как осторожно

любят крокодилы

…собаки —

черенками

…даже люди

от пота скользкие

неистово срослись

34

Святославу Рихтеру

…в одно касание

…маэстро

голым черепом

…бегущих клавишей

и взрывы и прыжки

ромашка света —

вся консерватория

амфитеатр —

скоропись чувств чувств

…терзают бархат

пальцы смуглых девушек

…и гладил юношей

их пальцами

так! даже иву над Офелией

в один аккорд

в одно скользящее —

рубашка прилипла —

нарисовал —

к спине —

…от люстры —

умылся сам

и вымыл всех —

хрустальный дождь —

дождь пальцев!

35

…не сказать

…не промолчать

а вот так

…луговиной

…неба нет

и даже

…что же здесь осталось?

…простите ищу

…нет еще

лишь тени травы

а меня и ни тени

…ощущаю – здесь

этого более чем

и еще это

воздух есть —

и неба не надо

36

…муха

а я подумал: пчела

…блюдце

а нам казалось:

озеро

перья тростника

в горах

по дороге в Тихую

…машины

то и дело —

белой пылью

…собака

или странная зверушка

лакала вытянув…

…не знаю

а мы смеялись:

любовь

37

…во все стороны

ситроены пежо и рено

…на обочине

к вечеру

отсвечивает

…горбом черепица

…а кто эти двое

повисая

в полях?

…велосипедисты

…междухолмие

круглая роща

…свет ложится

отчетливей к закату

…шоркают

шаркают мимо

—как это без прохожих

простор проживет?

38

султаны и мегафоны

над мутной и быстрой Эш

пейзаж из тумана

хоть ложками ешь

…здесь и подстерег

…мясистыми ступнями

била в небо

…потеряла сабо

и себя

в ржавом горохе

…и теперь сеют

но тощих жилистых

нищих —

тропинок и тех…

отсечены

поля и леса —

полоса

Мебиуса

в солнце

39

…еще дальше дали

и вся…

туманно —

пшеница сплошь

бархатной улиткой

поворачивается округа

…асфальт —

часами

как бы паришь

…указатели

спятили

…синее не движется —

и кажется…

когда же Париж?

40

…снова мальчонка

прямо сейчас

тянет из рук

упираюсь

выворачиваюсь

бычком —

Господи как сверкнул!

…толкнул и –

нет ничего

обидно

в чем виноват?

за какие заслуги?

41

…расточилась

за края гор —

полоски и той…

автострада – огни

с перепуга…

…даже снега

чудовищной маски —

луны

…кипит обнажен

с другой стороны

…на пляже

касаясь бедра

…с утра нечетко:

прыгает ветка

ветки! ветка!

…а здесь и собор —

не свет

лишь подсветка

42

…как всегда неожиданно

…нет не такую —

с кленовыми

устилающими сплошь

с ожиданием —

губы – нежнейшая плоть

…и чтобы спать

все это время

…радуюсь обреченно

разве не в этом

…длинные скамьи —

наезд

корчатся листья листья

…в такой спешке —

все одежды прочь!

…листик банный —

как он там оказался

на бедре?

…мертвые на поле боя

…даже имени не назову!

43

…два брата —

один гений

…главное

кружочки рисовал —

система

…такой взлохмаченный

худой и молодой —

иудеянин

…не вынес

…видел потом:

с этюдником карабкался

…в высоту – крепость

…осыпалась

порохом сизым

…синее слепит отсюда

…твердо кедами

поседели лохмушки

—Злотников послушай

где твои кружочки? —

на лице —

землетрясение

44

…досада

просто невозможно!

…утром по холодку —

крепкой тропкой

…из непролазной выходят —

треух с автоматом

и в поле далеко видны —

картошка

о городе и не говорю:

приходят располагаются —

в ухе

в мыслях —

из ящика выпрыгивают

…даже панцирь —

трещит скорлупа

…немилосердная осень

…лезут

месивом валят в проломы

…дотлевают листья

–сдаюсь вам на милость

люди!

45

…между замыслом

и убийством

обнаружена и засвечена:

лицо – врасплох

белое

– сестра помогите

– как тебе помочь

бабочка-капустница

и та…

листик серый

…катер в море

…холмы Коктебеля —

радость и боль —

всё излюбил!

…летом в Тихой —

зной и пыль от приезжих

нечистота и в машине

…тоже белыми мухами

запорошило —

Мертвая бухта

46

…сквозь сито —

в брызги!

от сущности —

слабые взвизги

…в сущности —

целый

но всё перемешано

иначе раскрашено:

алый

на руках у мамы

беззубым

улыбаюсь жабом

…а в начале —

ворох листьев и печали

47

…войти туда

оглядеться

обжиться —

в безмерном

бесформенном

и беспредметном —

да так

чтобы в тело

и не любопытно

…лето

…послевоенный кинозал

…стрекочет

…киносеанс —

никто не возвращается

48

попали в пасть

чудовища

трет трет нас

тупыми зубами —

старается

перемолоть

камнедробилка

успеваем выучиться

жениться

родить

и постареть —

наконец умираем

целые

но изжеванные

вконец

49

…смотрел вот так же

окно до пола

синее – и свет

охра и лепнина

георгины и астры

—Федор! А Федор! —

страстная душа

…резкий неестественный

…о чем же? о смерти

…тогда в семнадцать

в стихах оказались

и в прошлом веке

…как же теперь

не узнал?

50 (Архангельское)

…застать себя врасплох

посередине

…белый облезлый —

прежде актеры блуждали

между колонн

…столько деревьев —

публика над оврагом

—извините

я здесь случайно

я постою

обозначилось

чье-то присутствие —

шаль и пуховая шляпа

я не мешал

…ржавчина на солнце —

загорелось – осень

…за соснами

подуло электричкой

…осыпались

аплодисменты —

перчатки обронила

51

у старика рука —

коробка папирос

уходит ухожу

что теперь?

улицы Питера

идущий посреди

трамвай

панически бледнеет

…окна выцветают

…колеблется

выше головы

призрак Невы

…еще прощупывается

угол Эрмитажа —

и его не стало

…светлея лиловеет

в глубине

другой Исакий —

за Эйфелевой

и всадник

на фоне гор

52

так нарисую:

серая сеточка

скелет розы

…спящая

из горла —

длинный стебель

вырос

завои в росе

полураскрыты

беременное одеяло

время стоит

полный кувшин

…просто не верится:

горечь и рвота

звонки ночью

слезы скандалы

…все отдала

высокая вода

53

такие мягкие кисти

полные плечи

движется плавно

если обнимет

вся как помадка

«а ты, говорит, горький»

скользим в четыре —

в любви колесом —

один паучок

снова расстались —

дорога и ролики

женщина и мужчина —

ролью поменялись

54

…изящна

башенка ратуши —

Аньер

…угадываются

домом в глубине собора —

Бовэ

…желтым лебедем

отражается в воде —

Версаль

…угадай

кто подружка невесты

там в толпе на ступенях?

…кто живет

в этих старинных часах

которые – в соборе?

..кому этот закат —

всех выгоняют —

полицейским машинам?

…девушка в очень короткой

юбке

…мыши

…воображению —

или всё это – Франция?

55

…вымело всё —

даже небо

голый Дух —

вообще непристойно…

обернулся —

совсем в никуда

поскучал дожидаясь

заглянул за

а там —

глубоко в Вечности

труп

—уберите кто-нибудь!

слышите подобия

Образ разлагается

56

…еще дышать

между чудовищных

выпуклых

задов и спин —

между стен

из какой материи?

…берегов

отдаляющихся

…городов

расплывающихся

…огонька —

не обозначает

…уже не муха —

возможно атом

схожу на нет

…намек

в лиловеющем —

неприсутствие —

океане

57

здесь долгий двор

подстерегал

далекой лампочкой

…без шапки

на черном снегу

счастливая

как мальчишка

…губы жили

…в глазах —

а там освещена

ходила площадь

…кудрявый волос

вился бронзовый

…заиндевела штукатурка

…войны и юности

и тот помпезный —

на кухне МОСКВА

по соседству РОССИЯ

мигает неоном

…или пил лысоватый

…что тараканы

главное забыл

…который снесли

и что вообще…

в темноте желтеющей

кинотеатры столпились

здания – свидетели

очертания – призраки

58

…меня здесь нет

…вообще никого

кроме одиноко

удаляющегося —

с каждым окликом

…и чем дальше

тем ближе

равнина перышком —

бугристое лицо

поросшее кустами —

седые бакенбарды —

глазные

глинистые ямы…

разинуло дом —

и выкрикнуло —

пламя выплеснуло! —

уже расплывается

в чернилах…

да и было ли пятно?

59

…сегодня телевизионщики

уставят глаз

в пустое место —

и понеслась! —

по кругу велосипедисты —

гонщики

…зеленеет Париж

…и уже снега

…отсветом металла

рябь осенних луж

…– у ребенка нож!

…нога

из-под одеяла

…ехал в туман

на машине к ночи —

попал в чей-то сон

короче —

читальный зал

переплыл

…гремит ресторан! —

бордовый китайский

…поставят треногу

вот тут по-хозяйски —

и снова по кругу

опять на экран

60

…над декабрьским городом

кремовый просвет

…летняя сутолока —

свежей парусиной

…переулки Монмартра —

волнуются буквы

коридоры… апартэ —

шум Новослободской —

шорох за пушистыми

…под парижским небом

вислоусый

…снежными стеклами

…хотел нарисовать

там – наверху

…не вышло

…подмораживает слышно

к ночи

…за бутылкой вина

с Оскаром —

вот мое лицо —

брови поперек

…не Москва

не лето —

и скорее всего не эта

эпилог

…рисуя одной линией

… и спину

выпал из окна

…страшные глаза —

оказалось мама

…льющиеся волосы —

родное

…младенческие страхи

улыбка ямочки

…какая напряженная

…но ведь нельзя

жениться на рисунке!

НОВОЕ ЛИАНОЗОВО

(1997)

В этих стихах, как в музыкальных произведениях, зачастую две темы переплетаются между собой и рождают третью. Похоже на скрещенные руки, когда пальцы проходят сквозь пальцы. На письме это отражено наглядно.

КРАСНЫЙ КЛОУН

паренек из Кишинева

пляшет алый помидор

женщину зарезал в лифте

клоун – умудрен и хмур

зато и ходит

в красной кофте

и сер —

среди людских отар

Москва сурова

УТОПЛЕННИЦА

в квартире кричали

весной на причале

вопили

на птичьем базаре

стулья роняли

двигали что-то тяжелое…

в скалах отзывалось эхо

дверь полуотворена

в коридоре —

ночью в море

тишина

на песке

лежит толстуха

совершенно голая

по щеке ползает муха

ПИР

в автомобиле

труп коммерсанта

и столько крови —

невероятно!

«заказал» банкир

банкира

и послал к нему

вампира

и увидав

такое блюдо

…плоды и вина

и эстрада —

гвоздики алые

повсюду…

«вам пир!»

сказал другой вампир

МАЛИНА

необъятная старуха

машет хоботом слониха

орут ее любовники

в квартире —

дымно в слоновнике

во дворе – фары

тени моторы

весело в тире

ПЕНСИОНЕР

ступали лошади

по травке! —

и любовался

седой в отставке

мерседесы

и «семерки»

интересы

и «разборки»

какие стати

в гнедой кобыле!

надеялся —

о нем забыли…

там глубоко

в кадиллаке

едет кака

к милой бяке

по-прежнему

сияло утро

но ветка треснула

как будто…

недовольна

бяка «Вольво»

вот спасибо

что – «Тасиба»!

недаром

послан был

на БИТЦу

убийца

застрелить

убийцу

одиноко

едет кока

в БМВ

по Москве

ВОЗНЕСЕНИЕ

мерседес-600 —

белый ангел

нас несет —

в заре розовеем

дальше – меньше

белый двор

где расстреляны

в упор

на снегу

мы – веером

ПОДМОСКОВЬЕ

в подмосковьи

талый снег

картина Саврасова

сочится кровью

по весне

песенка Утесова

серый лес

у полотна —

сыро туманно

пора Левитана

и встают

на перекличке —

а вдали районы

белого картона

в тучи прячется

луна —

сброшенные с электрички —

призраки – чудовища

рондо Шостаковича!

ПОЛИЦЕЙСКИЙ БОЕВИК

про бандита бандит

ждут у лифта возле двери

у машины во дворе

телевизор глядит

на площадке

для парковки

у трамвайной остановки

и думает сердито

возле офиса

в тени —

«не могут взять

бандита

—Боже! время измени

двор и дверь…

был бы я например

фары снег и голоса —

комиссар

и не дергайся!

или мэр»

ПОЕЗДКА

подвесили на крюк

в подвале

луна над усадьбой

и двое суток

в крик

пытали

усадьба во сне

—отдай нажитое хомяк!

и белое платье

от крови половик

намок…

цветет по весне

а я бы отдал все

свиданье в овраге

и сразу

перстенек бирюзов

увидев крысу

тарантас на дороге

там – внизу!

пересвет облаков

УБИЙЦА

шли осенние дожди

я кудряв и белокур

пили в электричке

я – кумир

подольских дур

две певички – подожди

хоть похож а не Христос

я художник – Христодьявол

а кругом коттеджи —

в подмосковной пустыне

жжет бумагу глаз-алмаз

все горит во мне как в печке

пальцем на стекле

деловито

ставил птички

в недрах плоти – я плевел

кофе на столе

я в пустыню вас повел

кровь на простыне

всюду пронесусь

та убита

новый Иисус

там убитый

сущий христобес

где ни побывал —

всех поубивал

в камере бесился

злобой веселился

наконец повесился

БЕСЕДА

толковали бомж с бомжом:

—Где живешь?

—выше крыши этажом

высокие окна на вилле

каменные русалки

жил и на бойне

бродил и на свалке

словно отблеск

на рояле

—в бассейне

спокойней —

ощущая легкость

в теле

утренним холлом плыву

—жди когда воды напустят

в мягкой шляпе

садовник

в погребах живу

в капусте

подстригает

траву

…супчика половник

а то и водкой угостят

поливает розарий

—а мне рассказали

что ночуешь на вокзале

—на террасе за столиком

белая ликом

моя госпожа

—по чердакам

кочую

руку на сердце

положа

—где дом почую

там и ночую

говорит:

«Алексей успокойся»

—а ты брат пахнешь! —

потянешь носом

так и ахнешь

—глядим

из глубины ройс-ройлса

—где пристроить тело?

душа опустела

ТЕРРОР

на шоссе – скелет

автобуса

видели женщину и мужчину

обгорелого

а в нем…

видели следствие

а причину…

но всего ужасней —

дети…

подозрительная пара

да и солнце поутру

водитель думал —

колбаса в пакете

(…и про водку про икру)

а колбаса

полыхнула огнем —

и все влетели

в белую дыру!

РАЗДУМЬЕ

шум трамвая отдаленного

разделся в котельной

до майки нательной

там на улице Поленова

у метро

на Театральной

(врешь) на Ленинском проспекте

трупы трупы

в ночь под утро —

глядел в топку

показывая лепку

мышц

цифры в милицейском акте

и свет

такой нереальный

в пламени —

вне времени

на шоссе

лежащий там —

в куртке с голым животом

блеск ювелирных

вещиц

снег хруп хруп

еще труп…

вот и спросят завтра нас:

—здесь убили

или в поле?

—где пили

там и убили

МЫЛО ИЗ ДЕБИЛА

послевоенный дом – с угла

подсобка… дальше – тьма и топи…

в подвале фабрика была

рано поутру в пикапе

приезжали два «козла»

выносили замороженных

двух дебилов нежнорозовых

дверцы хлоп хлоп

развернулся – и уехал пикап

дворничиха из подъезда вышла

фабрика работала неслышно

там под лестницей – внизу

мурло растворяло дебила в тазу

всегда в платке и в зимней шапке

ломом шуровало в дымной топке

кричали дети наверху

запах морга и вагона

крепкий запах самогона

целый день стоял в цеху

в котле бурлило и кипело

через края стекала пена

мурло повсюду успевало молча

посмотрит на манометр – не врет

кран подвернет и тряпкой подотрет

ощерясь на огонь по-волчьи

подкинет угля в топку

нарежет хлеба колбасы

пригладит длинные усы

и молча опрокинет стопку

лаборатория – каморка

здесь ляжешь и уже привык

в углу гнилой картошки горка

на верстаке – стеклянный змеевик

тусовка? посиделки? не скажи

сидят на корточках суровые бомжи —

сократы с виду и моржи

сидят и девушки лет сорока

наколки синяки и разные срока

живого места нет – исколота рука

Учитель наш – алкаш по кличке «Дед»

на бритом черепе над ухом – след

там продолбили дырку говорят

и заложили атомный заряд

план у него давно готов:

в водопровод подсыпать СПИД

в канализацию – карбид

а в вентиляцию – иприт

как будто раскаленный прут

мы голыми руками гнем

пусть Вавилон вскипит огнем!

И вот поэт – наш гений-самоучка

наш лысый Блок и наша авторучка

он воздевает ручки-спички

(смотреть неловко без привычки):

«старик оставь тщету и спесь

измерен ты и взвешен весь

себя ощупай поскорей-ка —

грудинка вырезка корейка

икра сарделька субпродукты —

прекрасно упакован друг ты

деликатес гуляет в пасти

но если мяса нет на кости

всё ж не грусти – когда умрешь

для мыла будешь ты хорош»

вот так – кто занят самогоноварением

а кто – стихами общим говорением…

вздыхали пели допивали

гудела фабрика в подвале…

в парфюмерии видали

шик парижский и так далее? —

мыла нежные головки

в полном блеске упаковки

пахнут мускусом жасмином

чем-то диким и невинным…

это мыло нам сварили из дебила

ДВОЙНАЯ ЛУНА

(ОКТАВЫ)

(1997)

Я перебил тебя, – что скажешь ты?

Вильям Шекспир

ПЯТИДЕСЯТЫЕ – ПАЛАТА

старые актеры репортеры —

скажет подруге что ты виноват

самый быт забытый очень скоро…

доктор – и прав будет белый халат

их прыжки из окон в лунном свете —

он вышел из твоей фантазии

бледные некрологи в газете…

как проза вышла из поэзии

смотришь: во дворе светло и пусто

мы сумасшедшие: «где и когда?»

возле баков – отбросы капуста

«камешки! «солнце!» «ты чувствуешь?» «да!»

дальше – все размыто и туманно

но этот город – море и горы —

только стук фальшивый фортепьяно

всё из фанеры

МОДЕРН – ЛЕТАЮЩИЕ

печальные леди играют в шахматы

—полетим над деревьями и не спрашивай почему

часы в зазеркалье – все окна распахнуты

—нет пожалуй тебя в этот шум не возьму

они очень богаты и не очень здоровы

—а над холмами в лунном свете?

но все забывают мигая как совы

—нам помешает сильный ветер

премьеру они обсудили заранее —

—но если мы закроем глаза и полуоткроем рты?

и слабо мерцают их очертания

—не целуй лишь подуй на меня ты…

Шекспир ястребиные чертит круги

—когда я тебя обдуваю

над девой – поэт её левой груди

—я дыханьем тебя раздеваю

ДВЕРИ – МАНИЯ

по коридору двери двери —

друг не прощайся (погоди) со мной

куда-то вход по крайней мере

за дверью может быть мясник с женой

звонил искал ходил – она!

гуляя руки за спину не прячь —

с трудом открыл а там – стена

кто знает у кого теперь секач

я понимаю: шутил архитектор

а ты родная ногти покажи

но кто-то там живет… и те кто…

родная хохочет – не рот а ножи!

здесь можно обняться и даже раздеться

я сам в ладони ножик согреваю —

ведь надо ж куда-то любовникам деться

фонтаном крови крикнет плоть живая

ВРЕМЯ НАСКВОЗЬ – ПУСТАЯ

живешь как будто не греша

не будем следить и подозревать

нетребовательная душа

пусть учат любви пустую кровать

вдруг щебеча о чем-то быстро —

движенья лона или таза

ослышался? – «самоубийство»

продлят агонию экстаза

как будто там – в полях в усадьбе

но мужчины все же не так глупы

в больнице на балу на свадьбе

чтоб наесться очисток и скорлупы

шепнули губы наугад —

«тебя здесь нет» встает со стула

и отозвался адресат

сама себя ты обманула

ЗАВТРАК – СОБЛАЗН

землекопы завтракают на поляне

сияют глаза твои чистой воды

их зеленые тени в тумане

сама обнимаешь сама и веди

пьют водку закусывают колбасой

села вплотную – бедром и коленом

вылез из гроба покойник босой

крестик твой дышит и шея наклоном

и наблюдая стоит в отдаленье

напоминает шею подростка:

слышно тяжелой толпы шевеленье

сложно и страшно? – нет страшно и просто…

лампы сияют мазок еще свеж

страдание – только другое имя

умерший знает: внизу – вернисаж

страху и радости между ними

ЗА КРАЙ

не надо быть ни как-никак

один слишком ярок другой погас

все – шевеленье звезд чудак

для нас

не надо нам ни рук ни ног

хочу сказать что радость секса

над лугом – бабочка – дымок

совсем не час

неверующий слабый милый

когда ты спекся —

вся жизнь – лишь обещанье силы

смуглая шея немытые космы

истлеет плоть – и обрели

а темный сосок эти родинки – космос

и ринемся за край земли!

возьми мою руку – и не умирай

ДЕТИ НОЧИ – ЖЕЛАНИЕ

эти парни без лота и лоции

пусть танцевать нагой для султана

дрейфуют в ночь – и сквозь галлюцинации

ты не станешь красивая как сметана

сияют сыновья любви и магии

но прибежать к моему подъезду

(юный Генрих на фотобумаге)

как будто хоронят… и опоздать к отъезду

и все твои (утопленницы) прежние

процессии… стой! приняла решенье —

отдаются им! – а волны как бешеные!

я тебе буду кругами мишени

путь им застит дымка вина

все пули попали все кегли попадали

завораживает имя – луна

а солнце и снег и кустарник и дали?..

ХИМЕРА – УЛИЧНЫЙ ТЕАТР

сверху – там ползает площадь… химера

их невидящие глаза

рядом – чудовищного размера

смотрят не в – а насквозь – и за

ярость… собор заслоняют леса

(действительно можно отчаяться

прыгают детские голоса

но что-то всегда случается)

знаешь католикам повезло:

оттого и ветер и солнце и дождь

роза – любовь ощутимое зло

что сейчас ты на улице упадешь

шляпки прогуливают собак

и небо – дыра и прохожие – дыры

старая русская – гибель и мрак

а сюжет украден у Сапгира

ПАВИЛЬОН – ВЕСНА

вдруг! – и друг в друга влетели с испуга

неоднократно

с мясом теперь оторвешь друг от друга

карты в колоду влезают обратно

а знаешь что небо и мгла океана

кто? они! кому? тебе! ну?

посланы нам террористами как ни странно

проецируют атомную войну

купи на распродаже (март)

посмотри в свое сердце и увидишь убийцу —

кожаное пальто

кино – герой – даже можно влюбиться

тасуется колода карт

но для любой кинопробы

не выпрыгнет никто

столько крови…

РАЗВИЛКА ДЕРЕВА – УЗЫ

если ты хочешь себя сохранить

держи меня в центре своей тишины

компьютер уставился монитором

вот! ухватись за незримую нить

(рука на моем бедре выглядываешь из‐за спины)

нас посыпает жгучим и серым —

не выпускай её в сердце своем

это так неестественно – рыба и птица

желтые волосы синие лица

будь осторожен! больно!.. вдвоем

и естественно с нами ничего не случится

и твое – негатив шевелится

вы улетаете… связь такова:

из тени глаза обитателей тьмы

тянутся руки из полтергейста —

лампа окно понедельник Москва

блеснув заприметили: это мы —

вышло профессорское семейство

утро метро… нежность и злость…

мы срослись – и не в силах уже расщепиться…

волнами блестками в клеточку – класс!

давят веревки! режут насквозь!

но ведь были на свете сиамские близнецы!

в какую реальность ты вытащишь нас?

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ

(1993–1997)

БУКЕТ

Науму Олеву

– Кто там?

– Это я. Привет. —

Ноль пришёл ко мне с букетом

Замороженных цыплят.

Меня смущают птицы,

У птиц такие лица!

– Одевайся поскорее.

Прошвырнёмся по «Бродвею», —

Предлагая голый веник,

Говорит мой ученик.

Что ж, пошли —

Два еврея:

Я и Ноль,

Я и моя зубная боль,

Я и 88!

Любопытные глядят,

Что такое мы несём?

Букет?

Цыплят?!

Девушки, глядите:

Это —

Цыплята,

Размышляющие о конце света,

Цыплята

С грустными глазами,

Цыплята

С длинными носами,

Которые носили

Талес,

Которые плясали

Фрейлехс,

Которых убивали в гетто.

Цыплячьи детские скелеты…

Так и гуляем:

Я и Ноль,

Я и моя зубная боль,

Я и красавец-тунеядец

С останками нелепых птиц.

ЭТЮДЫ

1. УПУЩЕННЫЙ СЛУЧАЙ

седоватый мужчина бегает рысцой

каждое утро

по дорожке парка

на сиреневой майке крупно: L O V E

и миловидная женщина

бегает там же

получасом раньше

на розовой майке: L O V E

если бы случай их свел как-нибудь

они посмотрели бы друг на друга с интересом

пробегая: L O V E и L O V E

но женщина не опаздывала

а как-то не явилась вовсе

L O V E   L O V E   L O V E

мелькало одиноко между деревьями

может быть вышла замуж

или переехала

он бежит трусцой он трусит рысцой

и не подозревает

какой L O V E он лишился

2. ТРЕХМЕРНЫЙ ОБМАНЩИК

вечером в кафе

рассказывает посетителям

небылицы

будто можно носить

профиль и фас

одновременно

одновременно показывает:

профиль – фас

слева направо —

из вчера в завтра

так они ничего и не увидели

а сидели они таким образом —

как медведи в сказке:

впереди – ребенок

сзади – самый большой

за развращение малолетних

обманщика судили и приговорили —

обвели сплошной линией

а наутро он исчез из круга

кто-то говорит: перешагнул

тоже фантазер

3. БОМБА

мучило писателя ненаписанное мучило

тошно стало

видно и само оно изнутри мучается

горько-кислый вкус во рту появился

испугался:

не испортилось бы не перестоялось

соберешься с духом

а свежести уже нет…

взял и написал ненаписанное

критики удивились ужасно:

персик это или роман?

если персик – в компот его без разговоров!

а если роман

надо еще раскусить

писатель и сам удивляется

говорит друзьям

потому написал – не мог не написать

бродило во мне бродило

чуть не разорвало

так ты сочинил бомбу!

4. МУЛЬТИМИЛЛИОНЕР

К нам приезжал мультимиллионер

седой костистый блондин

неужели и ему сквозит небытие

пил как лошадь

Таня не отставала

смеялся показывая лошадиные зубы:

«по-русски! по-русски!» —

что ему чудилось в этом «по-русски»?

город как табор плохая водка

женщина Таня неразбериха…

предок его – протестант

такой же костистый блондин

разминал сухой колос в ладони

и смотрел на солнце

сжалился Господь

одарил ему потомка-протестанта

с такими же коровьими ладонями

которому сквозит небытие

от самогонки все же блевал

утром делал гимнастику

приседая как конь

надел измятый легкий костюм

и уехал торговать зерном

5. ХУДОЖНИК

все они с помойными ведрами

подгоревшими котлетами

развешенными пеленками на кухне

очередью в ванную

велосипедами над головой

и горами чемоданов в коридоре

ссорами и доносами

драками и примирениями

праздниками

алкоголиком-соседом спящим на лестнице

ввалились в его творчество

и стали требовать себе бессмертия!..

потом они путешествовали по всему миру

из Нью-Йорка в Париж

из Парижа в Берлин

со своими помойными ведрами

подгоревшими котлетами

и алкоголиком-соседом

это был успех

а потом они вернулись домой

и хотели сойти с холстов и страниц —

ан! место занято —

другая пошлость и новая нищета

6. АУКЦИОН

аукционист был в ударе

бил молотком с размаха по вазе —

сыпался синий Китай —

черепки продавал с барышом

вышибив венецианские окна

весь музей пустил с молотка

директора —

предварительно выбив ему зубы

музейных девушек —

разорвав на них платья

чтобы арабы лицезрели их прелести

крыс —

белобрысому аспиранту из Гамельна

он обливался потом и хохотал

вот-вот хватит удар

выбивал молоточком стаккато

и продавал

продавал в самозабвении!

с каждым ударом молотка

выворачивал себя наизнанку

продал печень

почки

сердце

мозги —

и уже выпотрошенная оболочка

гудела как барабан

продавала свой трепет и звон —

и покупали

7. СТРЕКОЗЫ

возле скамейки

метались низко

отодвинулся в тень —

в волосах!

вытащил и отбросил в сердцах —

яшерица!

встал и пошел – на набережной

в закатном оранжевом —

преследуют – свете

замахал полотенцем

ага! разлетелись!

завтра же скажу

надоело

снова на бреющем

голова в летном шлеме

пикирует в лоб! —

и фюзеляжи серо-желтые

пулей проносится

завтра скажу

все!

ну и что – что любит

сам будто прошитый трассирующими

так разлетались —

дохнуть не дают!

8. УХОДЯЩИЙ

каким-то образом научился

обходится без мыслей

одними движениями души

говорят старик дремлет

а он не дремлет

он уходит

разбудят —

с трудом возвращается

смотрит не тебя и не видит

а то уйдет так далеко

кричи и тряси – не услышит

недоумение бровей

морщинами избороздило лоб

дрогнули красные веки

распустил губы пожевал

неожиданно всхлипнул по-детски

так и умереть недолго

в рыданиях слюнях соплях! —

так ему там хорошо

9. ДЕРЕВЬЯ И ПТИЦЫ

пожилые в этой легенде

представляли собой жалкое зрелище

с листьями обвисшими от засухи

скрученные с обломанными ветками

они стояли вдоль дороги

на солнцепеке —

побежденные

а когда-то шумели широкими вершинами

широковещательные планы

шумные сборища —

и всё это лепет листьев

дети отрастили клювы и когти

нет они не хотели ущемлять —

просто расчистить дорогу

а потом всё это свезли в большие кучи

и сожгли как мусор

лица горящих светлели

они сгорали для будущего

а вверху уже сшибались

чудовищные клубки

с мясом вырывали перья

и сами падали в огонь

10. НА ЗАКАТЕ

там были люди а здесь – чайки

плеск и перебранка…

сидя на земле

они с жадностью накинулись друг на друга

из будки вышел человек

потянулся

обтер лицо ладонями —

умылся на заходящее солнце

вскочили как вспугнутые птицы —

и не оглядываясь…

в эпицентре где сидели

разворошенная полынь полегла веером…

можно было в пустом бараке

но оттуда выскочила крыса

придумал – прилечь за холмом

но там уже белела парочка

хуже чем в городе

а дальше был берег и море

и шли – со спины – двое:

она в длинном белом платье

он в чесучовом пиджаке с тросточкой

(страница вырванная из журнала НИВА)

в стороне стоял фургон

снималось кино

часто задышала

потемнели расширенные

там – драма и благородство

канделябры и всё соответствует…

а здесь какой-то худосочный недотыклик —

и то негде

11. НЕДОНОСОК

стать дымком «золотого руна»

медовым духом

поманить ноздри женщины:

этот в мягкой шляпе – приключение

и вдруг

обернуться и глянуть

стеклянным глазом гомосексуалиста

или – едким маслянистым бруском

скользить и мылиться

так мылиться

что смылить моющегося —

под душем смылся весь!

и пока возникает он голым в отстойнике

к недоумению дежурного

засесть

эдаким чертом

в банке пива

кто откроет

щелкнуть в нос пеной —

заплевать всего задристать —

обескуражить

при общем весельи

перескочить кузнечиком

на чью-то утлую голову

и вколотить ей разумную мысль

которая ее же погубит

этого мало! —

стать событием

чудовищем

о котором долго будут помнить

12. НА ОСТРИЕ ИГЛЫ

закрываешь глаза —

открываешь себя:

горящий пересек темное

заскользил

зачертил ослепительно

зигзаг

постепенно гас

пятно

ширилось и возгоралось

красное

перекрыло лиловым

вот они – корни волос

Господи! снимают крышку

Боже! открыт весь

стручистый завиток

вытянулся

и выпустил усики

лапки

не знаю зачем

не знаю почему не человек

чем фантастичнее

тем вернее

ловит

мир

сознание

на острие иглы

ТАТАРИН

замечательный Бойс

на вернисажах и в университетских аудиториях

представляя собой некий сбой

никогда не снимал шляпу – шляпу

это был знак

возможно проявлял невидимое

в том числе неявную лысину

или художнику

нравилось трогать ворс

это был Бойс

…жук-носорог

полз по поверхности дерева

металла

пробовал плотность масла

рыхлость картона

собственный вес

…а когда-то

здесь в безжалостном небе Крыма

выбросился из горящего «мессера»

это был бой!

в лысой татарской степи

парашют волочил по стерне

полубессознательного юного Бойса

пачкающего солому коричневой кровью

(как любил он после пачкать бумагу)

…синие скулы и щелки – улыбка

«не бойся» по-русски

и еще по-татарски вроде «бай-бай»

бай-бай Бойс…

в забытье окунулся как масло

наверно оно и спасло

(помните акции неукротимого —

желтыми комьями жира

метил углы уносил на подошвах —

месил жизнь

Бойс! это был бой! бой!)

…а тогда философ-маслобойка

ощутил впервые дуновенье

меж редеющими волосами

скинул пилотку «люфтваффе»

нахлобучил свою вечную шляпу – шляпу

на уши – локаторы

и поклялся быть вечным татарином

кем и был достойный герр профессор

все свои последующие годы

под германскими вязами

ЗЕРКАЛЬЦЕ НАД УМЫВАЛЬНИКОМ

надвигается

грозовая блескучая ночь

над фаянсом

утопленном в кустах сирени

в этом О

листья топорщатся как галчата

прыснуло светом

будто из фонаря —

незнакомые ветки ветки

полезли оттуда

(я видел сам сам)

пачками лягушечья листва

выпрыгивала взрывалась

во все стороны

брызгая светлым дождем

(который недавно прошел над нами)

но там в зазеркальи

всё еще крутилось и мешалось —

оттуда хлестало

плевалось дождем жуками цветами…

под фаянсовой чашей

разливалось озеро в траве

где мутно отражался белый заяц

с нашей – уже ясной половины

вдруг оно перекрылось

из туманного

выпростались кусты

вытянулись провода

выскочила досчатая будка

порскнула летучая мышь —

и метнулась в сторону моря

нерешительно заглянул

в это темное лицо

с широкой полосой бровей

лет на тридцать моложе

белый заяц там прыгал

между снежными клочьями туч…

а когда отошел – обернулся:

из зеркальца высунулась

нежная женская рука

и поманила лукавым кольцом —

к нам

к нам иди

у нас веселей и просторней

и я увидел что гляжу оттуда

откуда виден как из-под воды

в тесной металлической оправе

ОХРАНИТЕЛЬ

он влез в мой рассказ без разрешения

кривоногий поперек себя шире

с усиками

в цветастой рубашке

и конечно в бермудах (от слова «муде»)

он постоянно куда-то шел

в этих отвисающих парусах

на узкой полоске набережной

в толпе отдыхающих

сначала один

потом по-моему с братом

(короткий в косынке и плавках)

он кажется знал всех местных

от него исходила угроза

он был на работе

нет сомненья он был на работе

непонятно какой

я не видел чтобы он что-нибудь

у кого-нибудь отнимал

не видел чтобы он кого-нибудь охранял

не видел чтобы он с кем-нибудь дрался

он просто ходил и везде попадался

то эта глыба маячит на причале

то на танцплощадке

то (черные цветы смазанные красным)

рубашка

выходит из тьмы на фонарь

в писательском парке

откуда почему-то исчезли писатели

то среди белого утра

(я шел по тропинке к вулкану)

вдруг из‐за скалы

выскочила пасть Баскервилей

(черное смазанное красным)

мчалась на меня беззвучно лая

даже не успел испугаться

груда мышц проскочила мимо

я увидел красно-черную спину

плоский затылок

и бегущие кривые ноги

и я понял в чем его работа

что он охраняет

признаюсь преисполнился почтенья

потому что эти горы это море

БЕЗ НАЗВАНИЯ

Евгению Рейну

убегая от ревнивой депрессии

и тоскуя как Фауст по молодости

целыми днями валялся – вялился на пляже

усох до черноты

поэт – вобла воображения

и все-таки она тебя настигла

по-женски загнала в угол

бросила в подушку —

и ты увидел себя со спины

в перевернутый бинокль…

не воображай что ты совсем один

слышишь хруст и шорох —

за тобой ступает на гальку

целая толпа живых и умерших

входят в глаза и в уши

как в собственный дом

пожалуй полетят с тобой и в Париж

и в Америку – в иллюминаторе

милая компания в облаках – все те же —

то зеленым то красным —

на мигающем крыле боинга…

и когда издыхающим крабом

ты еле двигаешься и не хочешь жить

они взлетают смеясь

на гребне волны

в мраморном изломе

на излете рассыпаются пылью

чтобы после навещать тебя во сне

умалчивая что уже умерли

ты обречен своим современникам

ты постоянно поверяешь им себя

а про них ты и так всё…

мусор и водоросли…

и вас все меньше то есть все больше

многие из вас уже памятники

их рубашки – пыльные хламиды

мятые брюки в античных складках

вылепил себя – постарался

на века…

даже если ты остался совсем один

на равнине среди изваяний

из известняка и песчаника

друг для друга вы – теплые живые

в застиранных больничных халатах

цвета моря с тесемками

ПАРТИ

событие нескладное по сути своей

всегда распадается

на неравные куски

собирать потом —

остается в памяти

совершенно не то

вот недавно

приклеил я к одному типу

чужие усики

надел свою пёструю рубаху

и заставил объясняться по-английски

между тем

этот Джим из Нью-Джерси

возбужденно

потягивая очередной джин-джус

мне поведал на ломаном «пиджи»

что ему нравятся мои «муви»

что у них в Самаре был симпозиум

что они будут рыдать от радости

«вери-вери»

если я приглашу их в свою Вирджинию Вулф

«всю Самару?» – глупо спросил я

«только наш клуб – наш клаб» —

деловито поправился он

«на вожделенный конкурс джужасов» —

«что ж – ждем»

И он удалился в другую комнату

в туалет в зазеркалье

потому что когда он вернулся —

это была женщина

крупная с высоким бюстом

и целым биллиардом на шее

погромыхивая которым

стала наступать на меня

похохатывая что с благотворительной целью

возможно это и был Джим

но он не говорил по-английски

катринка не скалдывалась

калтинка не скрадывалась

не складыварась…

ЧУЖОЙ

еще на лестнице я проскользнул

между мамой и дочкой

так вильнул бедром —

слава Богу не задел никого…

на улице

меня можно принять за пьяного

собаки облаивают

отпрыгиваю от встречных

взвизгнули тормоза

такая была широкая – во весь тротуар

и все-таки он тянет тянет руку

о Боже! облился потом…

потом долго мыл руки в туалете

как леди Макбет

(у меня и мыло с собой)

нюхаю – всё пахнут чужим

сквозь сирень

бывает и бутерброд не могу

проглотить

царапает гортань

а полный желудок? кишки?

извергнуть извергнуть

извергнуть из себя!

так и живу – каша и теплое молоко

лучше всего в ванне

температура 36 и 6

собственное тело не мешает

белый кафель

глаза закрываются

вот она сущность

всему чужой

откуда я?

заберите меня назад

пожалуйста

ДВОЙНИК

из такой арктической дали

он бежит

и всегда успевает

недоуменно-лукавым глазом

едва обернусь

он знает обо мне больше

иначе почему всегда —

а я о нем:

вот виски

поседели курчавятся

если ближе —

разглядишь бородавку на веке —

куриной перепонкой

дергается

еще с детства

упирались лоб в лоб

плавали – плавили

толстое стекло

глаза буравили меня

наливался жестокостью и злобой

никто из домашних

школьные коридоры с окнами

где отражалось

просто в голову никому

сразу раскровянил нос и губы

стоило ему вскинуться

схватил за волосы

таскал по полу как тряпку

в его же кровище

если бы не оттащили

и это был товарищ и друг

ей было больно! больно!

ты ненавидел их всех! всех!

вечером в темном стекле

лампа и люди – чужие

позже когда гасили свет

твоя тонкая рука —

под кроватью: гантели

ведь это были чужие родители

у него была противная привычка…

слава Богу утром

снова просыпался собой

солнце на потолке

всех вас люблю

но краем глаза —

молнией тени

ты ускользал

пытался тебя подстеречь —

но ты всегда подставлял

черный свой зад – амальгаму

НАШЕСТВИЕ МЕДУЗ

в сумерках при свете фонарей

с причала

разглядеть внизу в волнах

розовую пушку

двигается толчками

глубоководные —

целое стадо

почему их с моря пригнало столько?

честное слово я видел:

ладная фигурка

мелькнула над перилами —

в глубине обняла

поросенка

захрюкал

повлек потащил

в набегающую

темноту

там вдали два огонька —

белый и красный

левее зеленый – уже берег

а стадо чудовищ несло и несло

выкатывало на пляж

голубые свиные туши

обнаженные женщины подростки

в беглом свете прожектора:

влажные кудри

задранные пятки

сырыми мазками бёдра

лопались лампочки

с проводов соскакивали искры

дул сильный ветер

в щели настила плескалось и там

мелькало такое

напряженно-лиловое

из чьих-то эротических фантазий…

и терлось о причал

рыбачье судно —

поднималось опускалось

на палубе залитой электричеством

блестела белая плоть в бочках —

салака

парень в каляном брезенте

щедро зачерпывал миской

и сыпал присевшим вверху хозяйкам

между колен

блестящим потоком

в пластиковые пакеты…

но разве море – не женщина?

ПРОИСШЕСТВИЕ

вдруг

стоявший на горке автобус

без водителя

бесшумно поехал вниз по Мичурина

никто и опомниться не успел

зацепил по живому акацию

снес ползабора

и въехал к соседям —

завяз в грядке огурцов

нависая над голенькой

двухлетней Верой

которая бесстрашно

уставилась снизу вверх

на отражение неба и зелени

в выпуклом темном стекле

(мать бросилась её подхватить —

до сих пор трясутся руки)

но разве мы не увидели

в плане возможного

вдавленное в грядку тельце

—Даша! Даша! —

закричала другая мать

«Господи! сбило

лежит вся в бинтах под капельницей»

—Мама я здесь —

Даша открыла калитку в воротах

когда виновника переполоха

вытянули тросом

я нашел на взрытой земле

раздавленную стрекозу

пестрое крылышко

и увидел в небе как в зеркале

другие полуденные коктебели

где кровью и болью

страданием и ужасом

мертвыми детьми и стрекозами

отразилось это событие

—слава Богу все обошлось! —

прижимая девочку к груди

повторяла хозяйка

но знаю в плане возможного

в тонких слоях бытия

еще едет и рушится

громоздкий автобус

в сад —

бесчисленное количество раз

(отражение неба и зелени

сыплется тонким стеклом)

свилеватая ткань дерева

руки бедра

раздирается на волокна

пронзительные женские крики —

не обошлось

ПАНАСОНИК

кусок гофрированного картона

с неровными краями

очертаньями похожий на Австралию

грубо отодран

от большой коробки

что в ней могло быть?

белеет краешек наклейки

PANA

телевизор PANASONIC?

стиральная машина (той же фирмы)?

или верблюд (фирма та же)?

почему бы в ней не быть верблюду (в коробке)?

и почему это часть чего-то?

возможно это целый материк

(той же формы)

треугольный коричневый плоский

(той же фирмы) —

P A N A U S T R A L I A

и я там бегу бегу

к волнистому горизонту —

марафон

к гофрированному краю

где брошусь в океан и поплыву

живым и резвым панасоником

в восхитительной соленой воде…

но коробится

картонное небо

сухой картонный воздух

рвет легкие —

картонную коробку

я выдохся

и стал среди пустыни

…а прочитать наоборот

А Н А П А

так и стою

на улице Москвы

задумчивым и странным силуэтом

опираясь на хвост —

Панасоник

ВОВА – МАРИНА

родилась красивой двухголовой

одну голову назвали Мариной

другую – Вовой

в младенчестве головы колошматили друг друга

чем ни попадя:

ложка – ложкой!

кошка – кошкой!

башка – башкой!

руки только две тем не менее

в школе Марина была отличницей

Вова тянул на подсказках (балбес)

Марина рано пошла работать (умница)

большой универмаг

в четыре глаза гляди

а Вова только строил глазки

скучающим подругам

ах вы руки руки

чем вы были заняты?

зачем вы Наташу

хлопали по попке?

покупатель просил кружева показать

а она мне свои кружева показала

Вдруг скандал!

кожаную куртку

цыган унес

Марине расчет

виноват Володя

у Марины друг был

славный тоже в коже

лишняя голова —

делу не помеха

решил подумав:

«сразу две свадьбы»

батюшка говорит:

«если по любви – можно»

на двух машинах муж катается

на пяти предприятиях директор

и вовину голову

по-родственному пристроил —

телохранителем на пол-оклада

Наташа родила (дуреха)

семиголового —

по три кило каждая

растет на свободе

семейное дерево

как заревут хором

оглохнуть можно

(семь худых коров Иосифа)

сами посудите

если бы не мутанты чернобыльские

откуда бы взялись эти стихи!

ОРНАМЕНТ

одна две три елочки

мальчик на набережной внимательно

развернулись – и дальше

главное не можем найти

дали ей выпить – повеселела

и местная в платочке не могла точно

пылим – пилим дальше

где-то тут свернуть

пусть поет

первый второй третий поворот

одна две три елочки

у киоска внимательный мальчик

по-моему мы дали круг

все-таки спросим

хотела выпрыгнуть

даже туфлей песок зачертила

хочешь жить – сиди

нет все-таки спросим

ничего внятного не сказал

сутулая спина

держи ее крепче

закрой дверцу

снова набережная

спросим у того мальчика

где же он

там у киоска стоял

дайте ей еще выпить

не тот киоск

опустите стекло – пусть дышит

одна две три

вот он киоск – и мальчик знакомый

чего у него спрашивать

отвернулся – не смотрит

обиделся

развернулись и запылили

а вот и наш пенсионер в платочке

дайте ребята я спрошу

совсем по-другому объяснил

а я говорю была старушка

поднимите стекло – дышать нечем

в прошлый раз тоже сюда повернули

я же помню как

влейте ей в глотку

брыкается

едем дальше – опять набережная

опять эти елочки

опять этот мальчик

сейчас я его застрелю

что он чертит на пыльном стекле

грязным пальцем?

одна две три четыре – это же не те

не тот мальчик

не та машина

да и мы не те

те давно повернули куда надо

получили благодарность и деньги

пьют джин из ледяных толстых стаканов

ублюдки

а мы снова развернулись

и опять запылили по кругу

одна елочка две три елочки

такой снег – ни киоска ни мальчика не разглядишь

ЛЮБОВЬ К ШОКОЛАДУ

герой еще ненаписанной повести

боится женщин

поэтому жена у него черная палка

украдкой ест шоколад

в темноте

поэтому жена у него черная палка

(не говоря о том что у мамы – помнит —

был любовник – сухой армянин)

уничтожая шоколад

думает перед сном:

часто страдаю запорами

поэтому жена у меня и т. д.

горечь и сладость но больше горечь

сухие листья – уходит в леса

в черном пальто

гладкие неблестящие

не оборачиваясь

уходит в леса

из забытья переходит в сон

черная

между стволами деревьев

куда ни глянешь – везде она

окликнешь —

не оборачиваясь быстро уходит

то ли в мантилье

то ли в монашеской рясе

да она вообще из чужого романа

скорее всего символиста

герой еще ненаписанной повести

гонится за женщиной из чужого романа

по редким лесам в лунном свете

(не забыть упомянуть о желудях)

и уже под утро

она оборачивается в тумане

и сбрасывает накидку

длинное темное сухое тело —

стручок на подстилке из горьких листьев

полураскрытые губы негритянки

незнакомый пряный запах

(и хрустит блестящая обертка)

серый пучок листьев

судорожно схватила рука

ТИХИЙ АНГЕЛ

иссякла

и любовники куда-то подевались

даже не снятся

любит внука – это пухлое тельце

давеча снилось что рожает

как по маслу

дайте посмотреть

а он взрослый

такой ладный складный

юноша в пеленках

да это покровы свиваются

мать ведь ты ангела родила

смотрю: и впрямь ангел

сквозь ресницы улыбается тихий

значит не истощилась еще

любви – целый склад

пусть их – нелюбы!

эти вечные попреки и укоры

кусками сердце из груди вырывают

дети дети что я вам сделала?

буду теперь ангелов рожать

тонкую плоть

душевную ткань

темен человек душен

а то приходи вечером поскучаем

снова слышишь ангел пролетел

делать нечего

старые женщины ангелов рожать стали

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

молодому человеку

лучше с бородой

сунуть в руки автомат

просто любо-дорого!

а если посадить задом

на горячую броню

в яркий день

хоть снимай на кинохронику!

такой пыль-порох с бородой едет

глядят небось (ага!)

идет рослая пара (ненавижу таких)

что-то ей (про меня) – обернулась

да как она смеет (при мне)

такую короткую юбку

такие длинные ноги носить!

его – к стенке (ага!)

запрыгала челюсть

её – в заброшенный сад

юбку – на голову

засыплю всю лепестками шиповника!

будет она у меня плакать

будет смеяться счастливая

глажу нежно

гладкое темное железо

утешаю глупую: да ты

у меня как за каменной стеной —

в укрытии

бьет где-то близко

щелкают осколки

сыплются срезанные ветки

а мы

нашли забытый воинский склад

еще с прошлой войны

столько ящиков банок бутылок

тушенка французский коньяк

красивую жизнь проживем

погоди погоди я сейчас…

почему-то приходится в резком солнце

бежать и стрелять

и вжиматься в каждую щель…

на асфальте в луже крови

женщина смотрите сидит

силится приподняться —

только дергаются обрубки…

погоди погоди – ты у меня будешь

всё у меня будет

вот сейчас добегу… добегу…

ПРЕДМЕТЫ ПРИРОДЫ

профиль римского цезаря

лысеющая головка —

старуха в кресле на колесах

«жуки-древоточцы съедают

великолепную мебель

и под лаком труха и разруха»

у нее не было ног

зато были мозги

в глубокой тени не просыпались еще

сухие венки бессмертников

мы сходились на молитву

сосуд камень раковина-рапан —

на досках стола

светили предметы природы

всякий своей извилиной

отсветом или изъяном

Учитель учил что природа —

идеальный почтовый ящик

вот он сам – клинышком бородка

посылает своё посланье

(он всегда глядит на темный габриак

свилеватый похожий на женщину)

в полдень когда солнце по-хозяйски

располагалось

под ветхим навесом

и вечером когда удалялось

перебирая венки

на каменной стене

мы снова сходились на молитву

мы были община

больше чем семья

никто не знал кто с кем спит

потому что света по ночам не зажигали

в двухэтажном доме —

шорохи перебежки впотьмах

глухие вскрики стоны

а утром – святые предметы

но однажды ночью

Бог исполнил все наши просьбы

пятеро не явились к утренней молитве…

как установило следствие

сосуд камень заточенная раковина —

идеальное средство

отравить убить перерезать горло

(Учитель жил со старухой и внучкой

муж которой Витя жил с долговязым Борей)

мы были община

больше чем семья

но жуки-древоточцы —

тайная работа

превращала нас всех в труху

ИЗНАНКА

рассеянно чертил по листу бумаги

справа и слева:

сначала редкая решетка

потом штриховка все чаще и гуще

такой частый ельничек

дальше непролазные заросли

и в самой середине —

середке

возникла извилистая

чернота —

промежность

жуткое дело но я туда полез

не раздумывая…

с трудом протискиваюсь

сжимаемый влажными стенками

затем меня стало проталкивать

все сильнее —

больнее и судорожней

я завопил благим матом

снаружи басовито сказали:

головкой идет

и родился

с другой стороны

естественно сразу все забыл

все забывают

я рос

(картину переписали

но подмалевок остался)

и теперь

лежа с закрытыми глазами

ощупью продвигаться вспять

до самого испода

стать этим дном —

тонким рядном бумаги

и услышать как кто-то ее берет

перекладывает с места на место

говорит по телефону:

да я вернулся – прилетел

из Германии

хорошо

конечно надо повидаться

обязательно

и мне хочется с ним повидаться

кто это?

я подозреваю

что это я

но зачем я летал в Германию?

что касается меня

я там не бывал

ДЕЛО БЫЛО ОКОЛО

давно это было – до войны

во дворе летом

бывший кавалерист

в расстегнутой гимнастерке

с гитарой

присаживался на край

садового стола

на гимнастерке – орден

иногда выносил именную шашку

мы – дети его не боялись

контуженный

«изрублю в ка-капусту!»

пел почти не заикаясь:

«дело было около

у поселка Сокола

очередь за квасом

очередь за мясом

за десятком яиц

бегаешь как заяц…»

выбрит до сизого блеска

в глазах стеклянеет

свирепое веселье —

за что боролись?

шашка и гитара – на стене

но стакан с утра – регулярно…

в конце концов за ним приехали

то ли белые ангелы с красным крестом

то ли черные вороны в штатском —

увезли бедолагу

тридцать три жизни прошло на Москве

некоторые – многие умерли

а стихи слышу как вчера их сочинил

поэт-кавалерист

ТЕЛО ГУЛАГА

врал художник за стаканом водки:

входишь в барак – на нарах

баб навалом —

голые толстые булки

ба! кто к нам пришел…

воистину лагерное воображение

с седоватым венчиком

веничком бородки

новый Чернышевский:

интереснейшие люди!

таежный университет!

мой покойный тесть

карточки перебирал в спецчасти

каждая фамилия —

чья-нибудь судьба

все же отложил себя вниз

в шахту в забой

к братьям по духу по сроку

видел я черный квадрат на снегу

человеческий дышащий

каждое утро его ровняли

лагерные малевичи в погонах

в ремнях и овчине – скрипит на морозе —

не размышляя о супрематизме

мама моей Милы реабилитированная:

утром поднимают на развод

волосы от стенки не оторвать

с ночи примерзли

по словам Сысоева да и сам знаю:

горяча похлебка – рыбьи кости на муке

селедочный глаз со дна миски

удивленно пялится:

как? вы все еще живы?

«на снегу на лиловатом

раны рваные траншей

грязно-серые бушлаты

расползлись как куча вшей» —

писал я – солдат с натуры

бригадирша – нестарая женщина

с черными как нарисованными бровями

жалела мою серую шинель

картошкой угощала печеной

о консерватории вспоминала

била своих девушек наотмашь —

в кровь как по клавишам

(то-то мне снятся картошкой в сетке)

бушлаты к с иголочки

красивые ушанки

хромовые сапоги чеканят шаг

Господи! если бы видели

эти кинодети-американцы

как уныло тащится

подгоняемое окриками —

а те сколько верст оттопали

железо ладони прихватывает —

стегано-сатиново-бахильное

хитрое дурное снежно-пыльное

жилистое матерком повитое

рваное голодное немытое

битое овчарками травленное

стрелянное резаное давленное

тело Гулага

ПОХОРОНЫ

мой брат был честный коммунист

на рынке – август и астры

в квартире от горя черно

все были растеряны

и не знали как надо

но кто-то привычно командовал

и дело двигалось:

ушибая гроб о стенки

вынесли тело —

автобус еще не подъехал

—автобус подъехал!

—где тело? несите тело!..

на кладбище

две белокурые женщины

так плакали убивались —

родственники? кто это?

гроб катил по дорожке

как именинник

кого-то забыли

кисли лиловые астры

в изголовье – лицо брата —

сырой нашлепок

видно долго мяли —

приводили в порядок

все равно непохоже

но вдова упала закричала —

пожелтела березовая прядь

запахли сыростью комья

наступила осень

старые коммунисты верны себе:

у могилы произносили:

товарищи

на поминках вставали:

товарищи —

седые с впалыми висками:

себя не жалел! —

если что – жилистые

ни себя ни тебя не пожалеют…

бедная моя Мария!

горе – нож с черным черенком

столько резали – сам притупился

а его втыкали в колбасу и мясо

покраснев осатанев от водки

всё вставали

всё произносили…

честные коммунисты

они и подумать не могли

что пришельцы их изучают

что мафия давно купила город

что родился антихрист

и что брат мой снова родится

на этот раз у мулатки в Аргентине

ПОЛЕТЫ

1

главное найти подходящую свалку

и средство передвижения

вернее канал

не всякая труба годится

выхлопная слишком узка

застрянешь

банка из-под пива оливок

больно ударишься о дно

вот водопроводная с фланцем

правда кривая и ржавая

ну уж куда-нибудь выведет

нагибаюсь

сложив мысом руки

и ныряю

в темный тоннель

лечу

стенки слава богу гладкие

главное выскакивая

не порезаться о края

Боже! меня всего выворачивает

одежда на мне – винтом

это резьба

вывернулся —

вернулся на свежий воздух

выпрыгнул —

весь как штопор

прибыл благополучно

2

домой вернулся

кругом как всегда мечталось

будто дали кулаком —

сплющили

а потом долго завязывали узлом:

такая улица

такое небо

такие трамваи

хромая на обе

увлеченно ковыляю за кривобокой

(восхитительно извилистые ножки!)

и прохожие навстречу

изламываются

вроде идут перпендикулярно даже —

вообще вижу выпукло:

—кривет креветка!

хочешь кривушку

пенного крива? —

зацепило на крючок

закорючку

поехали в мою кривую квартиру

на стенах у меня – кривопись

хромая хромированная кровать

кривой писсуар —

к соседям!

моя волнушка —

так ей понравилось —

вся зигзагами пошла:

—если бы ты еще одно-руконогий был!

—сама говорю не очень ступенчатая…

повеселились

вывинтился я из алчных губ

посмотрела камбалой:

—а ты говорит подозрительно ровен…

презрительно искривилась —

и фью! – кривет

меня даже всего затрясло:

выпрямление личности!

не хочу прежнего!

это моя кривородина! моя!

где мои родичи – кривичи?

я волнуюсь волнуюсь

(просто кривое зеркало

выпрямляет мое кривцо)

дома я! дома!

по экрану бегут волны волны

оратор: «волнительно!..»

откроешь библию: точно —

вначале была Волна

ДЫРА

если идти в сторону от

не доходя до

в котловине среди невысоких гор

сожженных зноем —

дыра

ни огня ни дыма ни пепла —

и никогда никого

нет какая-то фигура

бредет ко мне

обгорелые лохмотья

красный лоб

сумасшедший белый глаз:

—где я? —

объясняю

—откуда вы?

—там беда

нет вы не думайте – там как и здесь…

но как-то проснулись —

топает и топает в мозгу

хоть о стенку голову разбей

многие разбили —

повыпрыгивали из окон

бежали в трусах и пижамах…

тут и открылось:

если топать самим

постепенно стихает

скоро весь мир топал в реве рока

в наушниках:

разговаривает – топ-топ

ест – топ-топ под столом

ночью вскочит – топ-топ

привычка —

не у меня не у меня

не могу топ-топ (подпрыгнул)

отвратительное топ-топ (подпрыгнул)

почему вы не топаете?

где я? —

объясняю

—и жена у меня топ-топ

и начальник на меня топ-топ

все топают как сумасшедшие

в результате сумасшедший я

пришлось бежать и спасаться

где я? —

объясняю

—а у вас небо не топает?

облака… а не топает…

может быть не умеете?

надо так

(он дважды притопнул в пыли

растоптанными кроссовками)

—топай дурак! твое счастье —

вдруг повернулся и пошел

побежал притопывая приплясывая

среди кустиков полыни и каперсов

рассыпались сухие колючки

под ударами его подошв

обернулся:

—вы – обреченный мир!

и никто про вас не узнает…

в зыбком зное

фигура его растворилась

казалось

исчезла в серой дыре топ-топ

стало слышно:

посвистывают суслики

подошел ближе:

дыра и дыра куда-то вбок

вдруг

дважды притопнул —

камешки и песок посыпались вниз

ПЯТОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ГУЛЛИВЕРА

к загородному поместью Форда

я подъехал на исходе дня

(облака летели белыми Тойотами)

человека поставил в гараж

навстречу по асфальтовой дорожке

спускался хозяин

тупоносый слегка старомодный

и его подруга —

великолепная Мерседес Бенц

на лужайке

иронически посверкивая фарами —

Кадиллак последней модели

избранное общество

у каждого тысяча или две

обслуживающего персонала

хозяин мне предложил

стакан бензина

—спасибо Генри с утра не пью

—милая Вольво ты здесь…

Роллс Ройс он почти развалился

но Вольво ему улыбалась

всем своим никелем

—куда старикашка? —

потеснил его бампером

скрежещет

подмигнула мне красным

назревала драма

а тут еще глупая Шкода:

—не правда ли славный подарок

бриллиант у нее на капоте? —

в лучах заката

сверкал зловеще

я завелся с полуоборота

закашлялся

—что с тобой?

—барахлит зажигание…

тут хозяин предлагает развлечение:

охоту за диким человеком —

профессором

улю-лю-лю! —

мы профессора гнали по лугу

в свете фар он метался как заяц

выхлопы – выстрелы

в темноте завыла сирена

замигала синяя мигалка

полицейский Джип

все растерянно подъехали к обрыву

Боже! там разбитая Вольво —

вверх колесами

смята в лепешку – ужасное зрелище

ну естественно меня арестовали —

показания хозяина и Шкоды:

были слышны выстрелы

а я… у меня барахлило зажигание

десять лет в подземном гараже

отсидел и вышел человеком

вышел человеком и вернулся

бриллиант так и не был найден

я подозреваю Мерседес

ПРАЖСКИЕ ИГРЫ

Над Прагой

летали мои воспоминания

и никак —

сложиться во внятное

обломки осколки

иные могли задеть

убить ненароком

над кнедликами со свининой

головы не поднять

мраморный глаз

бетонная мышца (ох!)

с торчащей арматурой

носились как сумасшедшие

уверяя (дело давнее)

что я их любил

я замахал руками

и обломки девушки

рассыпались известковой пылью

при моей теперешней готовности

смешивать миры

могло произойти

что угодно

город Голем

пусть оружие сюрреалистов

а я поставил

ратушу и соборы

на ладонь —

хорошо стоят —

и спрятал в карман

сувенир на добрую память

обретенная свобода

заставляет меня быть

заставляет быть особенно

внимательным к деталям

и пока толпы туристов

ржавой накипью

прокатываются

по Карлову мосту

и достигают

Вышеграда

чтобы стекать

на закате

желтым извергнутым пивом

во Влтаву

я приветствую их

жестом епископа

бронзовым кружевом

чугунным лицом

шариком-ониксом

в моей пепельнице

главное не надо

ничего придумывать

и тогда свободно

продырявить небо

ПЕТЕРБУРГСКИЕ ПРЯТКИ

еще тени обломков империи

проносились над желтыми коробками…

в глубине за Невским проспектом

город прятался от меня

будто совершил преступление —

в общем я искал театр-студию

верней человека-театр

думал: найду его в кресле

кучевые облака надо лбом

ног естественно нет —

Саваоф Понизовский

С Невского я свернул в арку —

длинный как зубная боль

в конце – дыра

в достоевский колодец

пошарив по всем углам

и не найдя прохода

(можно по пожарной через крышу)

вернулся где и обнаружил

(ну конечно вечная стройка)

кучерявится родное – Боря!

славно тиражирован —

над каждым окном медальон

поднялся по тупенькам

( С конечно всюду отбили )

на обшарпанной клеенке мелом

и на кнопке обрывок бумаги

буква Т его тоже уличала —

в скрежете пружины – голоса

по пустыне этажа

долго блуждал

большие пустые коробки

стружка

веер школьных тетрадей

даже спинка дивана в цветочек

но – ни Бори

ни его студийцев

пахло нежилым

дверь меня ударила в спину

дружески

лишь выйдя на Невский

вдруг меня осенило – догадался

(под мостом в воде рябой и темной

что-то от меня отражалось)

стружка войлок

табурет безногий —

это был великий Понизовский

а картонная коробка – сцена

ведь она всегда пустая даже если

а тетради – роли актеров

ведь самих и нет никогда

а цветочки на спинке дивана —

тут и объяснять ничего не надо

пахло затхлостью —

запах искусства

и шлепок двери

мне в назиданье

ПОДКИДНОЙ ДУРАК

как ни разложи

все равно выходит удивляться

сказывал мне собеседник —

седоватый крестовый король

каменным веером

ложились

московские улицы

шла игра:

то на площади

выдвигались танки

то смешенье всех —

и пики пики! —

народ

кипит и движется

то в машинах

козырные люди

неслись

по пустынным проспектам

то проигравшиеся

красные масти

вопили о месте

на лобном месте

говорят Москва всегда в выигрыше

посмотрите на лица

этих бледных игроков —

блефуют?

ну кто бы подумал

во дворце генерал-губернатора

недаром похож на карточный домик —

тузы и шестерки!

власти бьют в бубны

а всё проели черви

говорят москвичи

а когда-то здесь безусым валетом

я всегда находил себе даму —

как мы ночью в центре тусовались!

я давно хотел отсюда уехать

сказал собеседник

то одно подкинет

то другое —

вот я и остался

московский подкидной дурак

ВИНОВАТАЯ ЛАМПА

лампочка светилась тускло и мигала

как заяц в ночном небе

и вообще это была не лампочка а мышь

которая испуганно бегала по столу

не зная куда деваться —

и постоянно мигала

вдруг – огненный прочерк —

метнулась со стола

вот нахалка! она сидела на краю

нет не светилась – просто мигала

скрестив свои узкие ноги

покачивая ими

тогда я ударил женщину

этой медной лампой наотмашь

…лежала между столом и диваном

опрокинутая настольная лампа

с разбитым затылком —

и все-таки светилась

но тускло и мигала

СВИДЕТЕЛЬСТВО

выскочил из витрины

облепил длинноногую с голой спиной

хоть с мясом отдирай

шелковый плащ

неописуемо-пестрой расцветки

схватился за шею руками —

красное лицо

вот-вот хватит удар —

галстук душил пожилого господина

в переулке

сшибая мусорные баки

гнался

за красивой молодой парой —

и когда ускользнули

в узкую дверь в стене

мерседес рассыпался от огорчения

чавкающий плотью ананас —

отвратительное зрелище

избегаю поэтому собираться и праздновать

а что ем держу под замком

каждое утро газеты читают людей:

развернешь

ослепительно белый лист

а там

постепенно проступает

грязь

копаясь в урне

бережно разгладил

и спрятал в клеенчатой сумке украдкой —

информацию собирает

может и укусить

обросший как бродячая собака

нищий журналист

все щупают

никто не покупает

цена действительно кусается

видел пострадавших окровавленных —

главное никто не знает

что это

двое подростков

изучают кровеносную систему

кленового листа:

«видишь – побагровел»

от удушья умер целый город

впрочем никто не удивляется —

осень

ФУТБОЛ НА ПУСТЫРЕ

то серым выстрелят

то желтым —

мяч

вырастает

мчащимся экспрессом —

сшибает как молния

и уносит в недрах своих

укачивая убаюкивая:

ничего не случилось

ничего не случилось…

а вот что случилось —

жизнь

между тем оттеснённый

(на солнце бегут и бегут)

жду в тени на вокзале

незнакомка – волнуюсь:

в белом шарфике или как?

говорят она некрасива

на часы смотрю: опоздает?

сумасшедшая надежда

всех влюблённых:

совсем не придёт

подняли пальбу на пустыре

поезда или ядра

тёмные проскакивают мимо

сшибаясь аннигилируют

(эти вспышки – стеариновые лица)

воистину Явленье Башмака

бьющего по мячу

в лоб – Апокалипсис Вратаря

но пока происходит

и в небо взвиваются красные

голубые полотнища – майки

проступают в зените

латинские буквы и цифры

есть время подумать…

опять зазевался

запустили ярчайшим —

над макушкой прошелуздил

есть ещё время подумать

ПРОГУЛКИ ПО КОМНАТЕ

не люблю и никогда

еще говорила

бережно опустил трубку

мимо рычага

небо грубо выкрашено серым

там все еще произносят

бесцельно по комнате

начал фиксировать

сначала отрываю пятку

от пола

начинаю сгибать

коленный сустав

щелкает в колене

переношу ногу

щелкает подошва

квартира стала чернеть

двери не было

окон не было

людей не было

щелкает в колене

что-то с писком проносится мимо

слышно: в ванной

полнотой наливается

капля —

зеркальная слива

щелкает подошва

созрела

боже какое варварство

разлетелось милое лицо водяной

пылью

и уже течет алое по фаянсу полосами

бритва блеснула на кафеле

расплывается яркая звездочка под

потолком

сбежались кричат суетятся

почему электричество

не хочу чтобы – вечер

через перила балкона

падаю в утренний свет

воет сирена

земля ударяет в лоб

меня жалеют

а я не слышу

щелкает в колене

щелкает подошва

щелкает курок

как приятно быть нелюбимым

хоть бы что-нибудь произошло

КВАРТИРА

в каждом городе в поселке

на просто люди —

соседи

одна шуршит по-осеннему

наступишь невзначай

темные глаза обижаются…

другой – утлая лодка

обещал перевезти на тот берег

зачерпнул – и пошел ко дну…

а эта сама липнет

так и не понял: мед или говно…

гипсовый бюст бородатого грека

часами сидит

в президиуме…

фукают конфорки синим пламенем —

невидимка шастает

в тапочках по оврагам…

а эта по всякому поводу

вспыхивает

и уносится как метеор

за горизонт —

пылающая старушка…

намедни в праздник

пошел каменный дождь —

попортил мебель и статуи

так и живем – в небо глядим

откроешь дверь 10 ключами и —

сквозь живой коридор торгующих

тряпки духи лимоны транзисторы…

зато в комнате

как в могиле

каждое полотенце на гвозде

каждая рубашка в шкафу —

мучительное сознание

и башмаки тоже —

обессиленные шнурки

ждут Воскресения

Страшного Всегда…

и часы торопятся —

спят за короткими шторками

мелькают леса под луной

в полуночной груди —

боятся остановиться —

большая коммунальная страна Москва

ПРЫЖОК КУЗНЕЧИКА

Кузнечик прыгнул – и главарь банды Иван Федорович повалился ничком, царапая выщербленный пол полуподвала обломанными ногтями и в предсмертных судорогах суча американскими башмаками на толстой подошве.

Кузнечик прыгнул – и на девятом этаже стекло разлетелось вдребезги… Когда приехали, Розалия Аркадьевна была еще жива, со стены укоризненно смотрел портрет покойного супруга.

Кузнечик прыгнул – и следователь по особо важным делам Сева Петровичев дернулся, и уронил бедолага голову на старые джинсы, которые он перед этим зашивал толстой суровой ниткой, по виску стекала темная струйка крови…

Литератор Сергей Былинкин поставил многоточие, выдернул лист из пишущей машинки ЭРИКА, удовлетворенно хмыкнул и хотел было перечитать – и тут на него кузнечик прыгнул.

СЛОЕНЫЙ ПИРОГ

(1999)

НОВЫЙ РОМАН, ИЛИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО

поэма

Посвящается Герману Гессе

1. ОКРЕСТНОСТИ

Погода – пагоды в небе

Бегут облака над степью

Пью из крымского родника

Камень окатный – скатился откуда

Удочка подрагивает в затоне

Тонет месяц в тесных тучах

Чахнет березка в тундре

Дремлют высокие снега

Гаснет зеленый луч

Лучшего нет – небо в клеточку

Точку в безбрежном ищи

Щит скал – пластами встает

Стает под окнами снег

Негры и белые в городе

Одет поселок туманом

Номер нашего полигона

Лагуна вскипает от лодок

Сладок сон в гамаке

Маки под солнцем пылают

Лают и носятся псы

Сырость ползет по стенам

Стоном ответствует буря

Рядом шумит океан

2. ГЕРОЙ

Красивый киношный – навстречу

Чужие глядящие вслед

Следы на песке – прошел

Шелковое кимоно распахнулось

Лось на мушке – плечо и рука

Карий глаз незнакомки в толпе

Пел в луче – и стою на эстраде

Деревенская на городском

Коммерсант из тойоты выходит

Дитрих и Магда ссорятся в кафе

Фетровая шляпа лихо – а сама

Маска наклонилась ускользая

Заяц выскочил из кустов

Товарищи делят добычу

Бычий глаз налитый кровью

Вьющиеся волосы соседа

Седая моложавая вдова

Варежки красные на снегу

Губы – близко в парадном

Дном лодки накрытые тесно

Снова красивый прошел

3. СЮЖЕТ

Монтер: отвертки плоскогубцы

Цыганки: карты и платки

Тки целый день – все ходит стан

Танки делаем на заводе

В воде утопленников ищем

С чем поздравлять? С днем юбилея

Белея девушка на корте

На карте показал полковник

Вник – и взламываю секреты

В кратер спуск – дым искры

Крыса! – отведай моего порошка

Шкафы и полки мастерим

Римские каникулы снимал

«Малыш» – они меня прозвали

Валиец на волынке – надоел

Доел колбасу и надел кобуру

Буру свинец поташ – завод

Водку продаю а сам ни-ни

Нини бреет ноги по вечерам

Рама окна – смотрит из гаража

Жарко – распахнуты все дворы

Воры были – сорван замок

Замок сегодня для важных персон

Солнце – на тротуаре мешком

Комната – так и не выхожу

4. ФИНАЛ

Крыша и стены завалится

Лица полные недоумения

Мания – заманить подстеречь

Речка и купы деревьев – и мы

Мысль: не покончить ли разом

Зомби – заранее мертвый – пока

Каменный град или потоп

Топи и хляби разверзнулись

Листья срывает – и души несет

Соты ломает – и трутней и пчел

Челн к водопаду – толкает порогами

Рогами так упираются лоси

Сила удара смяла фольксваген

Гены виноваты что – садист

—Садись… Покажите ему…

Музыку пускают заглушить крик

Крюк и железный лом

Ломтик ананаса – на блюдце

Цель – его строгий затылок

Локоть из-под кровати

Ветер шевелит занавеску

Скучно думать об этом

Томно после всегда

СТРАННАЯ ГРАНИЦА

ПЕРВЫЙ

Вереница зданий – вдаль

Вдоль – кудрявые липы

Пилы режут сухие стволы

Лысый глядит на деревья

ВТОРОЙ

В яблоках развилки фонарей

Рейс троллейбуса – на небо

Больно колет в ногу шприц

Прицелился с крыши – в Кеннеди

ТРЕТИЙ

Дико и пусто – люблю здесь

С десяти до одиннадцати —

Цитируя древних писателей

Телепередача: сизая пустыня

ЧЕТВЕРТЫЙ

Стена утесов – распростерт песок

Сокрыто все что было – или будет

Дети призраков играют в ничто

Нечто здесь витает – дымом крови

ПЕРВЫЙ

Вижу как по улице хожу

Жующий – ожидание чего-то

Готово: машиной сбит – Бегу

Губы шевельнулись – течет

ВТОРОЙ

Четко вижу: прошел носорог

Рогатый проехал в открытой

Той рекламой – желтой пообедаю

Даю голову на отсечение – сыр!

ТРЕТИЙ

Рысь пробежала – только подумал

Мальчик и львица – еще одна мысль

Слабый сигнал – и гигант возникая

Каин – распался – и снова туман

ЧЕТВЕРТЫЙ

Мантры читаю на этой планете

Тело надев приобщаюсь к ним

Нимбы сияют – какие были

Белые темные – нет их давно

ПЕРВЫЙ

Новые строения – пирамидальные

Дальние башни – беру такси

К «Синему берегу» – сижу в ресторане

Раненный случаем пиво цежу

ВТОРОЙ

Жутко было как тело влипло

Плоский с асфальта встал иду

И думаю: теперь дотяну свои губы

У бармена в зеркале вижу: лилов

ТРЕТИЙ

Овалом светится Ведущая

Идущая сзади машет хвостом

С томным видом глядит на руины

Иные картины встают при луне

ЧЕТВЕРТЫЙ

Нет ни города ни планеты

ни тысяч огней ни глыбы спутника

Ткни-ка в пространство – нет ничего

Возможность всего проступает

ПЕРВЫЙ

Поет – элегантная в макси

К себе пригласил – на подушке рядом

Роддом мне приснился – сестра

Страдала но меня родила

ВТОРОЙ

Дела сумасшедшие кроме

Меня – я безумен вдвойне

Войне я отдал свою голову

Ловушка где все улетает

ТРЕТИЙ

Тает тень огромного экрана

Краны растащили декорации

Курица играла петуха

Ухоглаз – все остальное техника

ЧЕТВЕРТЫЙ

Никаких – кого бы ни искал

Скал – но даже искр не обнаружил

Жил и я – и жизнь еще близка

Казус вот в чем – сам-то вроде не жил

KILLER

1. УТРОМ

Раскрывается – его лепестков

Песков отхлынувших – и дно обнажено

Жена спросила: «Ты чего?»

Его опять схватило потащило

Щель закрывается – и солнце на щеке

«Насчет побриться» – и рука к часам

Сам думает: «успеть на самолет!»

Молиться некогда а тот который – в нем

Нем… Задремал откинувшийся в кресле —

Полезли черви из ушей из носа

И несся «Боинг» в длинных облаках

Лакал и чавкал тот который в нем —

Номер рейса – катят тележку —

Шкура одна – не тот человек

2. ПОЛДЕНЬ

Две стрелки соединились на здании

НИИ – незримая пружина в синеве

Невесело раскручивалась. Вошел

В шелковый свет больших окон

Контроль – в телефон – «Проходите»

Ветер прошел по листве в парке

По реке чешуей пробежал

Жалобно скрипнул какой-то флюгер

«Люгер» живот холодит где шрам

«Марш марш к лифту» – командует кот

Который в затылке когтит…

ТИТРЫ: на веслах – шлеп шлеп по воде

Девушка: веснушки и глаза…

Залу прошел мимо кукол —

Колесом закружились двери —

Во дворе не услышали выстрел

Стрелки часов не успели

3. ДВА ЧАСА ПОЗЖЕ

Проход и прохлада аэровокзала

Залитые солнцем в крупную клетку

Лодку качало несло – листья – в гущу

Бегущий на фоне – опаздывающий: где?

Дежурная указала – тоже блондинка

Родинка у той на шее… Спокойно

ВОЙНА НА КАВКАЗЕ – газету возьми

Мирно и славно в салоне – усаживались

Листья шевелясь задевали ресницы…

Приснится же: смотрит недоумевая

А за головою – кровавое пятно

Номер205 – уже за облаками

Веками прикрыты спящие зрачки

Рачки на дне – нагнулась и схватила…

Тело отдыхает – спрятался чужой

Лужей – черным – на ковре – узоре…

Резвые ножки: «Папа с работы!»

«Ты?» – жена спросила: «Кто ты?»

ВЗГЛЯД НА КАРАДАГ

Еще подозревал но видел

Деликатные выпуклости у подростков

Кого хотел и сам не знаю

На яхте морем – и при ветре!

Треугольные львиные – зорко:

Козы ходили в длинной траве

Ветер скрадывал их но травы

выдавали движение тел

Телефон смотрел циферблатом

Летом (помню) в банке – вьюн

Юноша затем – такой ребенок! —

Бинокль в окне нашарил груди

Рудиментарные отростки наблюдала

Дала микробу имя Президент

Дантист спросил заглядывая в пасть

Пастелью и почти не глядя на

Накрытый хочет света объектив

ТВ смеясь разглядывает нас

Настурция – черными зрачками

Камень у озера смотрит безглазо

Лазоревый по жиле – и живой

Ивой кривой моргает вода

Ода высокого неба – читай

Тайна повсюду – за нами – следит

Дети делают вид но играя

Героя запомнила: красивый большой

Йодом прижгла – видишь – царапина

Рапаны искали на берегу

Губы друг друга нашли

Лишь Карадаг отвернулся —

Сядем у самого пальца —

Царственно – на Меганом

Найдем на небе ночном

Номер нашей галактики —

Тики гуляют по небу

Бусины смотрят на нас

В ТОЛПЕ

Запомнил код: и буквы и числа

Слова посредника: «Рискуешь головой»

Война? – ушел – остался страх

Тряхнут как следует потом сиди и думай

Майской сиренью пахнет в метро

Тронулся поезд – прощай Белорусский

Узкий кий – разлетелись шары

Рыжая потому и запомнилась

Ласково так пила из бутылки

Телке подобна – красива Елена

Налево – ПИВО направо КАБАН

Банка – значит отличное

Личное – винтовка в чемодане

Да не писала: ухожу!

Жук! – недаром черный и курчавый

«Выйди!» – говорят: «Поговорим»

Вором был – держи фасон

Солнце на локоне искру зажгло

Глобусом встречает Новый Арбат

Батона найду – скажу защитит

СЛОЕНЫЙ ПИРОГ

В иллюминатор – солнце ниже

Жена повернулась родинкой спины

Пинии вдали – и далее волнистая

Стая – клочья шерсти здесь волки линяя

Линия гор и селение к морю

Рюмки блестят – отражается хохот

Охотники точками – там на скате

Катер подбрасывает как на булыжной

Лыжной тропинкой – цепью идут

Утки захлопали – выстрел в тумане

Маневрируя между холмами виляя

В иллюминатор: облако рыхло

Хлопая вытянулись полетели

В теле спящей все знакомо

Комья глины из-под колес

Село показалось – околица

Лица волчьи сосредоточены

Точные данные: к цели идем

Дом будто выпрыгнул из чащобы

Обычай таков – поминать мертвеца

Царство Нептуна – черна синева

Нива – из глины торчат стебельки

Балки вверху – уже просыпаюсь

Паюсная ряска – плеснулся в пруду

Думал что штук десять настреляю

Лают собаки – чуют волков

Ковром – оранжереи вокруг аэродрома

Дремал еще но левая рука

Карусель – все море закружилось

Лоснится загривок – на посадку идет —

Дети за стеной – содрогаясь катер —

Терпения нет – сейчас разорвут

В утро вползал остывая моторами

Мина качается – удар о борт! о киль!

Километровый сон внизу оставляя

Я легко открываю глаза

ПАЛКА СЛЕПОГО

Палка стучит – мимо прошел

Шаль набросила на плечи

Человек приметен за углом

Ломко похрустывает наст

Настойчивый стук в окна в ворота

Рота стой! – оседает пыль

Липы цветут – середина лета

Талый синеет – навес закапал

Палка стучит – дальше идет

Дети пробегая дробно по штакетнику

Никуда не ведет дорожка в траве

Ветер взрываясь хлопает форточкой

Точкой мерцает – но было было

Лоб обдувало и палкой стучал —

Туча надвинулась – почуял увидел

Дело простое – услышать свет

Ветер увидел – и стук и шелест

Листьев – и дерево нарисовал

Совал в неизвестное – то отзывалось

Велосипедом лежащим в траве

Ветер увидел – улицу поселка

Елку в палисаднике вот и калитка

Капель – на ладонь значит это апрель

Прелый запах – промокшее сено

Носит по улице облики сны

МОСТ

(метаморфозы)

1

Прошел до середины моста

Стал и смотрю – окно во двор

Ворочается в небе колесо —

Созвездия переворачиваются – книзу

Изумляет марево огней – в канаве

А наверху мерцают однодневки

Кино мигает – в комнату смотрю

Трюмо кушетка – посреди пролета

Летает абажур – и в куче звезд – окно

К носу – острой мордой барракуда

Куда плывешь летучая пила?

Ласточкой – за ней лечу туда —

Далекие – вдруг близкие дома

Дома все – и я – на подоконник

Ониксом – такой огромный свет

Ветка акации будто подарок

Дырок в реальности столько вокруг

Руку протяни – с тобою вместе вылетим

Темно – ты рядом только захочу

Чудесная! почти неощутима но

Кимоно глаза и челка – на мосту

Ступаешь в пустоту – здесь я живу

В ужасе видишь: пропасть везде

Здесь и работаю: на экране компьютера —

Утро и облачко – нежный рассвет

Ветром сдувает – держись крепче

Череп и камень лежат на столе —

Столетия! Птицам видны издалека

Легкие призраки мы— на середине моста

Старые фермы скрипят

Пятки по шпалам бегут

2

Тучи уходят – сижу на стуле

Телевидения – один в вышине

Синеет темнеет – крупные звезды

С дымом мешаясь сияют в тумане

Манит – и светишься как леопард

Драма на сцене – один и особо

Собачка и кошка в корзиночке спят

Пятнами свет возле «Опера»

Радостная толпа – радуетесь чему?

Мудрые лукавые – Флоренция центр —

Трубят и танцуют – зеленая бронза

Назад посмотрел – там тоже тепло

Площадь шевелится от голубей

Улыбаясь прикармливал рыжий турист

И столько народа вокруг что странно

Ночью. видеть пустые каналы

Алые полосы над дальним взморьем

Орем беснуемся – белый ракушечник

Дачник сижу на открытой веранде

Дерево толстое – сквозь потолок

Локоть клеенка футляр от очков

Коврик – напротив яблоки в миске

3

Если спросите: где? Я скажу: на мосту

Тупиковая ситуация – и чем

Чемоданы мои сумки и сам —

Самолет или поезд от этого места —

Моста дальше – тем дольше я тут живу

В ужасе от бездны которая вокруг

Мишень над пулеметом – капитанский мостик

Тикает будильник где-то под настилом

Телом слышу бомбу в меня нацеленную

Ну и… ну и что? Сам я заведен

Денно и нощно слышу свой завод

Вода под днищем плещет

Щетина на щеках выросла

Слабые движения – от пропасти но сладко

Лодка поворачивается – уносит

Сито течет – вычерпываю – банка

Как представляется так все и есть

Естественно поверить невозможно

Нож миска яблок ведро – на веранде

Дерево – сквозь потолок – ствол

Волосы слышат – ласкает медведь

Ведь на самом деле – я на мосту —

Стул на середине пролета

ОКНО

(метаморфозы)

1

Из комнаты хоть не смотри

Три окна – все разное видят

Дятел в красной шапочке на сосне

Снежные вершины тают в синеве

Ветреное море бьется о стекло

Клонится окно – и поворачивается вниз

Из земли выходят белые ростки

Кит могучим хвостом бьет по волне

Не машины которыми полон подвал

Два окна – внизу закрыты полотном

Номер второй: там некто полосатый

В леса ты уходишь меня покидая

Да я этих серых не видел нигде

Десять окон – большие и малые

Алые – видели вы? – мухоморы

Рыбы их объедают – растут на дне

Дневные поганки – уснешь под ними

Поднимет ночью под самые звезды

Дыня живая – ползет и шевелится

Лица у камня медленно так

Такси подъезжает на улице города

Даже фронтон его – весь в серебре

Брезжит рассвет – одинокие сосны

Снимок расплывчат но глазу навстречу

Чувство проснется – такое далекое

Легкою тенью возникнет окно

2

К ночи все становится округлым

Углы скругляются а женское плечо

И челка выпукло – в серебряном шаре

Решайся!.. Очутился в южном городе.

Делать здесь нечего – просто иду

Душистые запахи тамариска —

Скалы и море дышат теплом

Пеплом остывают горы

Рыбой пахнет – шхуна у причала

Ала повернулась – душа так тепла

Плакала целуя – капали на щеки

Щуки и окуни – утром на рынке

В сторонке – автобус – в Бахчисарай

Райское место – почти ощущаю

Счастье что – рядом касаюсь волос

Ось заскрипела кричит ослица

Лицо ее умное – в моем окне

К небу летим – но и в звездах земное

Мной и не прожитое пережито

То же покажет любое окно

3

Ноты шевелит на фортепьяно

Новый ветер – и прежний Шопен

Пена захлестывает достает

Тает снежный налет на раме

Мера и мощь от истока до устья

Станет стихами – а если иначе —

Челюсть свернешь – не напишешь строки

Кисти кислых ягод – барбарис

Рискуя ногу подвернуть спускаюсь к бухте

Хотелось бы остаться навсегда

Где и когда? Но звездное стекло

Лощину ту показывает где

Далекие мы на песке лежим

Ложем – вытянулась: твой живот и груди

Дикие глаза – и одевая тело

Лопаются пены пузырьки

Козыри – разбросанные карты

Рты – вторгаются ликуют языки

Кислых ягод горсти – барбарис

Резкая кричит блеснув крылом

Ломаясь с шумом падают стекла

Клавиши гремят прибой грохочет

Четкое рисуется окно

СЕНТЯБРЬ

Снова что-то роют в жухлой земле

Лезут опята из-под скамейки

Майки цветные – футболист в прыжке

Керосин течет на рельсы из цистерны

Терн незримый на бледном челе

Человек идет – никто не видит

Диктор объясняет про конец света

Ветви склонились – чувствуют: пришел

Шелковое небо и пристальный взор

Розы на клумбе все раскрываясь

Ясность сама смотрит на парк

Арка – желтизна розовое близко

Скажут: сентябрь не скажут: Господь

—Поди сюда – собака подошла

Ласково погладил – дуновенье ветра

Трамвай прошумел – незанятое место

Встала женщина – уступила а кому?

Мужчина сел ощущая неловкость

Кастрюли утихли – ангел пролетел

Телевизор выключили – на пятом этаже

Тоже услышал хотя не поручусь

Чувства обострились – стало светлее

Тлеет все же в каждом а там на балконе:

Конец один – флоксы и запах их тонкий —

Кинулась – никто не подхватил

ПОДРОБНОСТИ

(старая Англия)

Видишь улитка ползет на листе

Стены камня – в никуда

Даже эти глинистые комья

Насекомое какое-то с хвостом

Темные уютные ясли

Если ползаешь на животе

В воде толпятся листья и цветы

Тысячи розовых крылышек

Шекспир все это чудно описал

Сальная свеча гусиное перо

Ровно чернила бегут по бумаге

Гений говорим – любил любую вещь

Вошел и выпил в компании с конюхом

Хомяк подслушал и мне рассказал

За лето и я стал ближе к земле

Лезут за шиворот – смахнешь и скрипишь —

Пишешь и вычеркиваешь ложь

Лошадь – гнедая дворянская морда

Драма в углу – как вылезти?

Листья умял – хороший табак

Баки трубочка – будет и соседка

Кажется актриса – из-под юбок кружева

Живая веселая – в конюшню привел

Великий страх напал на лошадей

Действо: белые ноги воздымает

Маются стучат по настилу

Тело месят тяжелые ладони

Конь беспокоится – яблоком глаз

Ласково бормочет – не ему

Мука – оторваться от земли

Малина – расцепиться не моги

Гибель тлей жучки и мураши

Ширма: нарисованная цапля

Пляшут здесь болотные огни

Гнилушки светятся… А там вверху

В верховьях мысли – светится галактика

Тикают мерцая звездные часы —

Сыр и кружку эля заказал Шекспир

Пир времени – в подробностях Земли

ИНСТРУМЕНТ ФЕДЕРИКО

Человек вдоль моря бежит по песку, освещенный искоса утренним солнцем…

Когда слова родного языка становятся чужими, ничего не говорящими литерами, приходится изобретать свой язык.

Разорванная музыка… Взорванная музыка… Сложнейшие ряды молоточков и клавиш, как будто взломали нутро органа – содрали кожу с живого музыкального организма. Таков двойной треугольник из бронзы – над гробами Федерико Феллини и Джульетты Мазина острием вниз – единым углом вбит в кладбищенскую землю.

1

Ветер с моря треплет близко

Скатерти и флаги – белый песок

Сокол парит высоко над горами

Мирная публика – никто и не помнит

Нить оборвалась и змей улетел

Телеса потому и черный креп

Окреп и посвежел к закату

Туманные покинутые пляжи

Лужи бороздит сухопутная барка

Краб спасается – боком боком

Комната – балконом на пляж

Ляжками блистая танцевала

Целовала томного подростка

Кажется он здесь ходил и бегал

Галдела вся компания – девиз:

Из Римини – везучие ребята

Ботинки их стучали по мосткам

Каменная мостовая. Вечер

2

Черные очки у кладбищенских ворот

Рад бы не входить но уже здесь

Десять шагов – и стою перед этим

Темный треугольник бронзы

Зыбкий воздух в кипарисах

Сахарная тишина в памятниках

Никак не вспомнить – пречистая Дева

Веди меня – и вот он инструмент

Ментальный и живой – содрали кожу

Жутко обнажилось струнное нутро

Утро здесь как полдень и как вечер

Черная сутана узкие штиблеты

Лето вечное но кажется – зима

Мазина принесли и рядом закопали

Паломники приходят постоянно

Но постоял подумал и ушел

Шелест листьев или их одежд

Жду странного – свидетель безучастный

Сны их витают а вокруг родня

Дня не проходит – нового Феллини

Они хоронят – лес пречистых Дев

Везде фамилия моя но Федерико —

Рекомендую снять – я трогать не хочу —

Чудесный фильм получится – не я

Неясный звон – над головой парус

Русский посиди еще рано рано —

Новой полнотой ширится душа

Шаткая – колки твои и струны —

Ранена – пусть солнце на жаре

Режет тебя заживо ножами —

Ми – точка боли в зените

Тени короче – звенит

ДЕТСТВО

Когда меня везли из-под Анапы

Панамка белая – надел на лысину

Сыну говорили: он вернется

Царапина такая на колене

Луна с запавшими глазами

Минотавр заглядывал в стекло

Локоны белея разлетались

Лисьи повадки у десятилетней

С ней в которую летней порой

Рой пчел клубился – убежал

Жалко себя – сидя под лестницей

Ресница попала в глаз

Глазурованный кувшин с ромашками

Камнем поранил мальчишку

Чешку – учительницу так ненавидел

ДЕЛО завели как будто взрослый

Слышите! – это они – по трубе

Обедать мать зовет – до слез обидно

Дно где ползают мокрицы тараканы

Конный наезжает – есть у них нагайки?

Гайки скрепляют трамвайные рельсы

Сыростью пахнет – бомбоубежище

Щели в полу – даже светится тонко

Контора – зеленые бланки украли

Ралли – сталкиваются отлетая

Все залитая солнцем – и ждет

Детство прекрасное но не мое

ЖИЗНЬ ХУДОЖНИКА

1

За высоким окном незнакомо

Мокрая дорожка из ванной

Иной мир – проходите к автобусу

Сусанна – жемчужная кожа

Жаром – кафельные печи

Чипсами хрустали туристы

Стыдно на античное смотреть —

Третий век до нашей эры

Рыжая – и главное живая

Ваятель водку пьет в мастерской

С койки смотрит сонная подруга

Ругаются – причина – ухожу

Жухлые листья гонит по асфальту

Тусклый человек бездарный человек

Ловкая однако личность

Стекло другого отразило

Золотой кораблик над городом

Дом у меня к счастью не там

Тамариск лилово у ограды

Дырки в старой фетровой шляпе

Пели слаженно как все на Украине

Руины красной глины – на холме

Месяц белея встает над морем

Над миром моим – над моею горой

2

Роет темноту со свистом поезд

Здорово однако летим

Темнота разговаривает курит

Ритм сбиваясь нарастает

Тает время сливаясь в пути

Попутчица – от голоса тепло

Лошадиным глазом то и дело

Лодка – кроме нас никого

В обморок бросают туннели

Линия – на ощупь – бедра

Ранним утром просыпаюсь – было

Лоб ее брови из-под пледа

Дали и деревья – в окне

К небу – лишь оно не изменилось

Длинное и дымное – розовое

Воя проносится встречный

Речной просвет – с другой стороны

Нынче же будем в Берне в Париже

Жернов вращается и растирает

Стирает напрочь что было было —

Лоб ее красивые брови

Вижу с верхней полки – прощай

С чайками мы тоже прощались

Листья лаковые магнолии

Гнулись и ломались – но когда?

НЕ ПРО СИНЕЕ

1

Вагоны уходят в тоннель

Нельзя убивать стариков

Ковер на третьем выбивают

Бывает что находят и в парадном

Днем – нормальный человек

Неловок и робок – хотел услужить

Жить хочется – выходит в парк

Каркают вороны на черных сучьях

Чья сумка? Подозрительный пакет

Кету выбрасывает лапой из воды

Дым подымается с дальней сопки

Кипы газет носили и грузили

Или ты или он – щелкнул выстрел

Трели соловья в сумерках

Кахетия – гора с желтизной

Зной остывает в бокале вина

Вина моя – зачем остановился?

Вился извивался – бледное создание

Здание – трещина по фасаду

Соду в пачках – больше ничего

Нечего и думать – дураки

Раки угадываются ползая

Заяц выскочил – никак не ожидал

Далеко-далеко всё пусто

Стекло отражало – радугой

Герой говорят многих спас

Песок стекал с холма

Мало в них во всех было синего

2

Санный путь и лыжня на снегу

Губы свело от холода

Дали суровые хвойных лесов

Советскую песню про море забыл

Лбы философов – все мертвы

Вышел на улицу – солнечно март

Артисты смотрели в дымящийся зал

Залитая светом прожекторов

Ровно – небо – закрашенный холст

Старый английский фаянс

Сны наяву – сквозь улицу неярко

Арктика – тени – нетронутый наст

Настроение: сумерки скрипач

Пачка «Беломора» – на столе

Листая книгу думал о другом

Гомерический хохот с экрана

Накрасилась – и губы – все черно

Ночь – позади шаги настойчиво

Чего ты хочешь? Темная – в упор

Портье окинул их невыразительным

В овраг но с ним не пути – идем с ней

Снег – на карнизе мертвенных окон

Кондор ныряет – там хлопают гуси

Синего много но цвет растворен

В неверной реальности – шум

3

Умерла и сразу стала счастлива

Вата – проваливаюсь в пустоту

Туз но какой-то немыслимой масти

Стихи но таких не напишет никто

Ток! – пробивающий толстую доску

Скулила собака по кличке Монгол

Голая гусеница извиваясь

Ясно – пришедшие переминались

Анализ сдал – бутылочку в окно

Нос внюхался чем пахнут пальцы

Цирк – кувыркаясь из-под купола

Половина яблока – на подоконнике

Конник едет – припустил вскачь

Кочерга завивается в узел

Зело красиво рисовал монах

На хер нам это построение!

Строение стояло на отшибе

Бешенный стал – нашел и убил!

Белое уже не проступало

Пальцы в кольцах а сама как свекла

Аквамарин в Крыму – другого не проси

Не про синее? – про что и сам не знаю

ДАГЕСТАН

1

С бровки сыпалась глина

На головы ополченцев

Цевница незримая или пули

Пели – стал оседать – угодила

Дали помутнели – будто бы зима

Машину не стали останавливать —

Ветром пронесло – проскочила

Ласково убеждала жена но

Нож лежал – и дыня на клеенке

Склеены губы – хочу пить

Петь умеют лишь «Катюшу»

Шуток пули не понимают

Мается как прежде животом

Дом белеет в куще – снайпер там!

В спертом воздухе висит штукатурка

Карий глаз и побелела борода

Дарил ей и кольца и сотни

Отнимал срывал у русских женщин

—Уйди щенок! – ножом ее убил

Белеет неподвижное веко

Ковер еще привез на «Москвиче»

Вечерняя прохлада повеяла

Аллах смотрел с вершин окрестных гор

Горело что-то поблизости

Стихи про себя читал командир

Дюраль блестел – подбитый вертолет

Лето – цветы и полынь везде

2

Здесь где кончается земное

Ноябрь – и сумерки с утра

Трасса пролегла туда к горам

Раму открыла – смотрит в ночь

Ночевать придет или где?

Девушка при свете оранжевой

Войско движется в темноте

Тесно вдвоем на раскладушке

Ушко и шея и грудь – губами

МИГ пикирует свист нарастает

Настает истина… Волна взрыва…

Розовое – фонариком: труп

Тряпки щепки – земля комьями

В яме оказались девушка и друг

Ругается в трубку: опять промазали

В зале награждали – не шепни

На лепнине – белый свет – тишина

Наши бомбили своих – как вспомнишь

Ниша – там безносая безглазая

Лазая всюду бегали по мрамору

Руки отдельно живут

В утро въезжал БТР

3

Трудно собираются – родня

Няня плачет – девочкой качала

Человек пришел сказал беда

Далеко в ущелье всадник скачет

Четкая снежная линия – горы

Загорелое смелое лицо из-под

Исподлобья на милого глядя

Дядя с материнской стороны

Нытик такой – и супруга тут

Тутовое дерево солнце печет

Отчего ни мамы ни сестер?

Стерпишь говорят и не такое! боль

Больше не станет – и так до небес

Беспечно какая-то птица кричит

Кречет – слепящая точка

Очки бы – не разглядеть

Дети поют – вот и сестра

Трамвай – соскочил на ходу

Духи ей подарил «Сирень»

Сарай в который затащил

Щель в которой светило солнце

Цель в которую попал

Палка которой грозил сосед

Сетка маскировочная на головами

Минута которая стала ничем

СИТУАЦИЯ

1

Слон проступает сквозь паровоз

Возникла ситуация на море

Ремонтируют в сухом доке

Кеды снял и повалился на постель

Тело прибило к волнорезу

Резус отрицательный – и все!

Весело на палубе – танцы

Циник охлаждал энтузиастов

Товарищи насчет капусты…

Опустился топор на колоду – хряп!

Пряхи неслышно идут по музею…

Фузею – экспонат номер 227

Семафор закрыт а в это время…

Мясо синее в зеленых мухах

Сторож – хохотун болтун и врун

Руно – да простая овечья шкура

Кура и сакли вросшие в обрыв —

Рывками мчащаяся вода

Ода – разгораясь медь и золото

Лотос проступает сквозь лицо

Цоликаури дальше – Цинандали

Далеко уходит – к лесам

Самка павиана тосковала

В алый шелк завернут был герой

2

Районные будни – жевать колосок

Сократовский лоб и невнятная речь

Через две ступеньки прыгая

ГАЯНЕ – афиши по Москве —

К вечной памяти и к вечному покою

Окая писатель говорит

Ритм отмечая в колоколах

Лахудрой высунулась в окно

Кнобель где твой шнобель?

Бельмондо платок повязал

Залп! – оседают у стены

Стоны которые сами не слышат

Лишат обеда – блюда унесут

Суд удаляется на совещание

Вещание но глухо говорят

Ворота хата в три окна

К нам никаких гостей не будет

Детский галдеж – гоняют мяч

Мечта монашки – новая квартира

Тире машина плюс муж-кудряш

Рожь на картинке из «Огонька»

Камень спекшийся – тоща земля

Ложись Андрей – наверно скоро вызовут

В утро которое хуже чем ночь

3

Но черная – струей текла в нору

Руль вырвало машину занесло

Сломало кости пассажиру

Жару такую не перенесу —

Сутки вколачивал в землю молот

Лотерея – выжил или стерт

Торт залепил в лицо приятелю

Лютый ветер обжигал

Галлон бензина в обмен на жизнь!

Знал что значения все это

Тошно было вспоминать

Нить памяти на этом обрывалась

Ласточки прочерчивая низко

Косо пролетали сквозь вагон

Гонки завертелись колесом

Лассо стянуло лошадиное горло

Орла незримой точкой увидала

Далекое мгновенно стало близким

С кем просыпалась поутру?

Труба в два человеческих роста

Осталась пустая в горах

Горох перебирая в миске

С кем – думает – кто он теперь?

Пережила себя давно ситуация

ХУДОЖНИК

Брусиловскому

Под рукой демиурга-художника

Роится мир форм

Он бросает их на лист ватмана

Как рыбам бросают корм

И просыпаясь от дрёмы

Раздувая свою спесь

Формы жадно хватают объёмы

Им нужен мир весь.

Кто намёком был, кто наброском

В сновидении, неведомо где

Виноградно наплывшим воском

От звезды протянувшись к звезде

Полвселенной летит Андромеда

Половина другая – Персей

У него под грудью комета

Нож в звездной росе у ней…

Формы сподручней, чем атомы

И строят мир твой

Только б тебе развязаться с проклятыми

Нервами-тучами над головой

4.6.85.

СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ

БАБЬЯ ДЕРЕВНЯ

Белесоглазый, белобровый,

косноязычный идиот.

Свиней в овраге он пасет.

Белесоглазый, белобровый,

кричит овцой, мычит коровой.

Один мужик в деревне. Вот —

белесоглазый, белобровый,

косноязычный идиот.

Веревкой черной подпоясан,

на голом теле – пиджачок.

Зимой и летом кое в чем,

веревкой черной подпоясан.

Он много ест. Он любит мясо.

По избам ходит дурачок,

веревкой черной подпоясан,

на голом теле – пиджачок.

Вдова – хозяйка пожилая —

облюбовала пастуха.

Собой черна, ряба, суха

вдова – хозяйка пожилая.

Но сладок грех. Греха желая,

зазвала в избу дурака.

Пылая, баба пожилая

борщом кормила пастуха.

Урчал. Бессмысленно моргая,

таращил мутные глаза.

Так чавкал, что хрустело за

ушами – и глядел моргая.

Как сахар, кости разгрызал.

Пил молоко, как пес, лакая.

Насытился. Сидит, рыгая.

Как щели, мутные глаза.

Как быть, что делать бабе вдовой?

Он – как младенец. Спит пастух.

Тряпье. Капусты кислый дух…

Как быть, что делать бабе вдовой?

Она глядит: мужик здоровый,

литая грудь, на скулах пух.

Как быть? Что делать бабе вдовой?

В ней кровь разбередил пастух.

Вдруг ощутила: душит что-то,

Все учащенней сердца стук.

Босая – к двери. Дверь – на крюк!

К нему! Упало, брякнув, что-то

и разбудило идиота.

В его мычании – испуг.

– Не бойся! – жарко шепчет кто-то.

Все учащенней сердца стук…

Ночь. Ночь осенняя, глухая,

все холоднее, все темней.

На лампу дует из сеней.

Ночь, ночь осенняя, глухая.

В садах шуршит листва сухая.

Черна деревня. Нет огней.

Ночь! Ночь осенняя, глухая.

Все холоднее, все темней.

Спят на полу и на полатях.

Ворочаются на печи.

Как печи, бабы горячи.

И девкам душно на полатях.

Там сестры обнимают братьев

среди подушек и овчин.

Возня и вздохи на полатях.

Томленье, стоны на печи.

Парней забрали. Служат где-то.

Мужья – на стройках в городах.

В тайге иные – в лагерях.

Иных война пожрала где-то.

Зовут их бабы! Нет ответа.

Деваться девкам не-ку-да!

В солдатах парни, служат где-то,

в столицах, в дальних городах.

Тоскуют бедра, груди, спины.

Тоскуют вдовы тут и там.

Тоскуют жены по мужьям.

Тоскуют бедра, груди, спины.

Тоскуют девки, что невинны.

Тоскуют самки по самцам.

Тоскуют бедра, груди, спины —

тоскуют, воя, тут и там!

И лишь рябая – с идиотом.

Лежат, обнявшись. Дышит мгла.

Сопят. В любви рябая зла!

Блудит рябая с идиотом.

Лампадка светит из угла.

Христос с иконы смотрит: кто там?

А там – рябая с идиотом.

Сопит и трудно дышит мгла.

Вот лопоухий, редкобровый,

шерстистолобый идиот.

Уснул, открыв слюнявый рот.

Вот лопоухий, редкобровый

урод. Но сильный и здоровый.

Один мужик в деревне. Вот,

вот – лопоухий, редкобровый

и вислогубый идиот!

1958

НАСЛЕДСТВО

Умерла родная тетка.

Наследнику вручается

Чашка, кошка и накидка.

Взял. Идет и огорчается.

Вдруг подходит гражданин

И вручает чемодан:

«Получите миллион!»

Даже жарко стало.

Исчез,

Как и не бывало.

А прохожие глядят,

Проявляют интерес.

(направо – дом, налево – сад.)

Сам не помнит, как

До дому дошел.

Двери – на замок,

Чемодан – на стол!

Раскрыл – набит: все пачки, пачки…

Прятал под полом и в печке.

Становился на карачки.

Ползал, как хамелеон:

«Негде спрятать миллион!

Придут,

Найдут

И отберут.

Кто не работает – не ест!

Да здравствует свободный труд!

Найти б такой железный лист…»

Кто-то фыркнул. Кошка!

Все, как прежде, вот что жутко!

Тут и тетушкина чашка.

Тут и теткина накидка.

А миллион?

А чемодан?

Где же он?

НОЧНОЕ СОЗНАНИЕ

Где-то голоса.

Взыграла радиола.

Света полоса

Погасла.

Что-то вязкое, как масло…

Шум крови, Скрип двери,

Храп крана,

Рокот мотора.

Дерет по нервам радиола.

Мяучат кошки и коты.

Из визжащей пустоты

Бомба падает. – Упало

Солнце!

Крик

Поперек

Лица!

Отброшены, раздавлены

Распятые тела —

Обуглены, расплавлены

И сожжены

Дотла!

Ни проема,

Ни провала —

Из бетонного подвала

Распевает радиола.

НА СВАЛКЕ

Оскару Рабину

Март. За окружной на свалке

Туман…

Щенок, роясь в куче мусора,

Нашел кусок говядины.

Недоверчиво понюхал, потащил.

Откуда не возьмись вороны

Летят: вор, вор, отдай добро!

Крыльями загривок бреют,

Ноги разъезжаются,

Поджат хвост.

Завизжав, опрокинулся на спину…

На свалке – массовая свалка!

Клюв из клюва мясо рвет!

Сторож выстрелил в туман.

На снегу осталась птица.

Щенок схватил говядину,

Скорей бежать к хозяину.

Наверху по черной насыпи,

Накренясь, проносится электричка.

Будка сотрясается.

Инвалид говорит: – Обжора.

Щенок рычит.

ТАНКИ

я услышал: в городе – танки…

темный город на моем рисунке

в подворотне у зеленого бака

танк принюхивается как собака

лижет что-то из консервной банки

а другие воду пьют из колонки

смотрят недоверчиво кошки

месяц им показывает рожки

на асфальте отпечатались траки —

вот какие танки раскоряки!

Дочке я рассказывал сказки:

«грубый танк совсем не знает ласки

весь в мазуте чешется от смазки

угорел от грохота и дыма…

вымыть в душе танк необходимо

протереть мохнатой простынею

чтоб сияло лицо его стальное…

а давать ему можно – морковки

а водить – как слона – на веревке

станет он повежливей к людям

да и мы вокруг все живые будем»

ни в Тбилиси ни в Чечне ни в Чили

вежливости танки не учили

памятник в железе – рыцарь конный

танк – его приемник беззаконный

он – дебил – последний в этой банде

топчет безоружных по команде

глупый танк! Зачем нажрался «дури»?

чтоб увидеть радугу в лазури?

Смял киоск, переехал машину

да и въехал с грохотом в витрину —

и отпал… прожектора потухли…

на асфальте – зонтики туфли

и раздавленные как большие куклы…

видел я состав на полустанке:

на платформах под брезентом – танки

разглядел я форм благородство

с древними родство, с кубизмом сходство

угадал в прозрении мгновенном

что разрежут скоро их автогеном

и в мартен загрузят останки

чтобы сделать людям новые танки

ОБЛАКА

ода

…как будто Небо – не греховное

единственное и верховное

как в водах в небе отражается

1

здесь за стеклом иллюминатора

всегда – арктическое утро

я ртутной каплею ползу

плато изрытое – внизу

маячит призраком булыжника

но кажется я вижу лыжника

вдали на пухлый холм взбирающегося

со склона серого съезжающего

с трамплина в рваный дым летящего

в просвет лазоревый проваливающегося

над взбитой прядью повисающего —

и друга узнаю – художника

в картине собственной гуляющего

– Петр! Беленок! – не слышит оклика

сам виден ястребом в бинокль —

ныряющий и повторяющийся

страдающий и наслаждающийся

лучисто озаренный с краешка…

там где-то Вечность…

там на свету стоят над морем

над городом над целым миром

слоны жирафы рыбы жабы

Сапгир к блондинке тянет губы

переплывая постепенно

в разинутую – что? – дракона

горой клубящиеся мышцы

кишечник белый как из ваты

мозг розовый голубоватый —

и в Генриха влетают птицы

мириады капель в голове его —

все элементы Менделеева!

так вот откуда наш Солярис!

а мы выдумывать старались

2

ползти стоять худеть поститься

совозлежать совозноситься

растягиваться расползаться

нищать почти что побираться

разляпаться разбинтоваться

просвечивать изрешетиться

на сто барашков разбежаться

неслышно блея истончаться

и дымом в глубине истаивая

последней струйкою молиться

одним намеком – синь густая

…и снова возникать – откуда?

младенцем-призраком родиться

расти гордиться величаться —

разинул ковш чернобородый —

и снова – чудо: наше чадо

наш крокодил глотает солнце! —

нахмуриться и осердится

разбормотаться разворчаться

давить тесниться гоношиться* —

и вдруг блеснуть плавильной печью

заговорить раздельной речью

и страшным ливнем разрешиться

закатные и кучевые

плакатные и грозовые

гнедые сивые караковые

различные и одинаковые

гонимые и заслоняющие

стоящие и пролетающие

как Лермонтов разочарованные

и злые – наэлектризованные

нестоящие преходящие

какие-то ненастоящие

застывшие безумным выбросом

каким-то непонятным образом

в себе все вещи зарождающие

пустые храмы воздвигающие

пустые толпы собирающие

и миру сумерки навязывающие —

вдруг изнутри зарницей высвеченные

Иерушалаим нам показывающие…

чудовища из мрака выхваченные…

окно – крестом и света полное…

молния!

внутри движенье таково:

ничтожество и – божество

_____________

*пришельцы овцы морды орды

шварцнеггеры и леопарды —

1982, 1998

РИСУЮЩИЙ АНГЕЛОВ

Памяти художника Володи Яковлева

картина – химера:

в кувшине цветы

такого размера

такой красоты! —

их лепестки —

журавлиные крылья

(смутные проблески

тел и белья)

я таким же

скоро стану

а тебе по телефону

говорят что умер я

ты знаешь любил я

цветы рисовать

большие и белые

будто колеса

тычинок и пестиков

рыжее мясо

картины мои

продавали родители

которые жили

и света не видели…

зренья осталось

процентов на пять…

но краску под кистью

любил осязать

теперь все мы умерли

тем не менее

лежим в эпицентре

на сохранении

в средней школе

в десятом классе —

на черном баркасе —

на гладкой скале —

отец – костюм коробом

мать – даже мертвая

видно что с норовом

а я у них – собачонка

и на шее бечевка

школьники нас

не обижают

нас окружают

фиалки весенние

до Воскресения

до Вознесения

а что писался в кровать

стоит ли упоминать

милосердная мать

Божья Матерь

поменяла

на облако одеяло

постелила

травы на кровати…

доктора не слышу —

слышу голоса

в тридцать три яруса

мои небеса

где плавают ангелы —

Божья роса

прожил полжизни

своей головы

в сумасшедшем доме

на краю Москвы

а вообще

ходите без опаски

здесь призраки

стреляют папироски

здесь и рисую

портреты цветов

и пачку «Беломора»

всегда раздать готов

в проходной собака —

без одной ноги

и такие дали

крикнешь – и беги…

СВЕТ

в тени Земли

они прошли…

слепое солнце —

на кресте

тень от креста —

на высоте…

так светом стала тень

впервые…

рисуя тени я рисую свет

из света

проступая тут и там —

я светом протираю тени —

тень лепит

скорбное лицо

в тени мой свет —

и на свету

не больше света

чем в тени

на солнце – тучи грозовые

(взгляни

на складки простыни)

из колыбели – свет

готов смотреть часами…

но самый свет —

возможность тени

мы сами —

тени – напросвет…

Кто отделил от света тень

Тот сам был Свет —

ни тени Тени

(Мысль ты —

движение тени)

но прежде чем возник

предмет

(ты Свет —

преображенье тени)

возник

намек

Свет —

он трагический актер

приходят

обступают тени…

метафор хор…

но капля света

близость света…

и свыше Логос —

голос света

зимой глаза закроешь: лето

(я звуки Моцарта узнал)

(я всех друзей своих узнал)

(неизъяснимое узнал)

летит

и на финал

набрасывает тень

(спасен! пропал!)

в которой брезжит свет —

которой нет

ПЕЙЗАЖ

гладко

дырявая лодка

сносит течением

ветка

своим колебаньем

соткана солнцем

лишает рассудка

беседка

какая-то перемена

незримые всплески

движение края перрона

вдоль синей полоски

вагона

там на песочке

блеснула селедка

…и мимо —

дома-одиночки

ржавые кучи

железного лома —

мгновенно наскучив

дальше хлипко —

серебряное пятно —

дохлая рыбка – оно

кверху пузом

со стороны

так далеко

что изнутри —

чертит раковина дно

юзом…

еще бараки и печи

(…тени вагонов —

лбами баранов)

…касательные лучи

не город – чаша полная

агрессору

и мусору —

приветственная молния —

далекие холмы

…и дальше – ударами грома

роза

пейзажа

КОЛЕСО

темный свет

таинственной звезды —

или нет

совсем другая личность

и усов не носил —

скорее колесо

изобрел

да так странно

что проворовался

или задавил кого-то

отпустил бороду

в заключении

все показывал

тюремщикам —

чертил на стенке

в прошлый раз

или несколько раньше

чуть не убили

«демократия

Ельцин Россия

а ты – колесо!» —

и по почкам!

по почкам!

лежа на койке

рисовал кровью

умер – так и не поняли

а ведь был новатор —

все тома Солженицына

в одном круге

зашифровал!

ЗИМНИЙ АВТОБУС

Продувает высь снежным светом

Перекрыло все снежной тенью

Я дремлю на пару с соседом

Катится автобус в лиловость

Длинные волосы сально висят —

Хиппи (опоздали лет на пятьдесят)

Смотрит как легавая собака

Сельский дядя из прошлого века

Люди сумки тени вороха —

И эти вечные бабы в пуховых платках

Все мы трясемся молча до станции Дорохово

Продувает нас белым светом

Застилает нас смертной тенью

Мрак лесов полосы полей сквозь мелькают —

Мельтешенье – чуть разглядеть друг друга

Кто спешит успеть на электричку

Кому в город, кому на работу

А кому «сарынь да на кичку» —

Перейдем железную дорогу

Мимо складов и баков – левее —

И уйдет… память заметью развеет

Тенью смерти свет застилаем

Страшным светом все продуваем

Ельничком частим, кустарничком теснимся

И мы все – одно пятно в мутном поле

И откуда эта власть? эта дерзость?

Почему такая мерзость разверзлась?

Лучше сердце разорвать на куски

Но не хочет Она жить по-людски

И сама себя не понимая —

Нищая – кричит Она немая! —

Как земля мертва наполовину

Что терзают ее неповинну!..

А направо – шоссе на Тучково

И дорога на Рузу – налево

Снег летит на Верею войском с неба

Слава Богу еще живы под снегом

1992

«знаю тебя наизусть и всё-таки…»

знаю тебя наизусть и всё-таки

я тебя не знаю – каждый раз узнаю

волосы – губами, губы – языком

и в тебе двигаясь, узнаю зрачки

как сужаются неузнаваемо…

каждая моя жилка хочет узнать твою

так ли тебе радостно и благодарно как мне

становясь тобою и уничтожаясь —

вот что значит в Библии: он её познал!

«Невские стихи…»

…В «Кузнечике», который крылышкуя,

есть архаичное, до-греческое что-то.

Недаром упомянут Велемир.

Генрих Сапгир. Из «ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ» к книге Давида Шраера-Петрова «Вид с горы», неопубликованной

Невские стихи

угловатый подросток

ирония

горечь

вглядывание в себя

выглядывание

из детства

как из зеркала

из зазеркалья

томяще

незнакомо

дитя болотного города

мощеного петровскими

камнями

на всех ветрах союзных

и бабочкой

танцую/щий

Давид

во всех стихах здесь отражается

пока

они кузнечиком стрекочут

17.3.87

ПЕРЕВОДЫ

ИЗ ЭСТОНСКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА

Карл Эдуард Мальм

ДЕВУШКИ-ГОЛУБУШКИ

Девушки-голубушки,

Ласточки весенние!

Что слыхал я в ельнике,

В ельнике-ольшанике!

Слышал свадебные вести,

Будто звали меня в гости.

Повстречалась мне ворона,

Стал расспрашивать я птицу:

«Ты, ворона, скромница,

Ты, плутовка, умница;

Знаешь, где играют свадьбу,

Кого замуж выдают?»

Птица, каркнув, отвечала:

«Мне до свадеб дела мало.

У меня свои заботы:

Добрым людям зло пророчить,

Приносить худые вести».

Повстречал я голубя,

Поклонился сизому:

«Здравствуй, голубь-голубок,

Бархатное горлышко!

Ты не слышал звона ли

Свадебных бубенчиков?

Не видал ли пестрого

Свадебного поезда?»

– «Как не видеть, видел, видел!

Нашу Мари, нашу радость,

Увезли, украли,

В город заманили.

И тоскует девушка

За стеною каменной,

Девушка-красавица,

Очи – как смородина,

Косы – змеи черные,

А душа – что золото.

Не вернется наша Мари,

Так и сгинет в городе».

Так, воркуя, молвил голубь.

Понял я, пошел в конюшню,

Накормил коней досыта,

Вывел их на двор широкий

И запряг буланого

В пару с белогривым.

Натянул я рукавицы

И хлестнул своих лошадок,

Заплясал мой белогривый,

Головой мотнул буланый —

Так и рвутся за ворота,

Со двора да на дорогу.

Тут корова замычала,

Морду высунув из хлева:

«Ты куда собрался, парень?

Ты куда, хозяин, правишь?»

Понял я, сказал пеструхе:

«Собираюсь в дальний город

Нашу ласточку проведать,

Погулять у ней на свадьбе».

Поняла и замычала

Круторогая из Амблы,

Закричал петух из Кийны,

Раскудахтались наседки,

Расшумелся селезень,

Разворчался пес дворовый:

«Ох ты, горе-горюшко!

Взяли нашу пташечку,

Увезли в семью чужую.

Там, за каменной стеною,

Некому ее послушать,

Словом ласковым утешить.

Ты скачи скорее в город,

Прямо в дом ступай – на свадьбу.

Передай от нас привет,

Пожелай счастливых лет

Жениху с невестою».

Понял я и с гиком громким

Подхлестнул своих лошадок,

И они рванули с места,

Вылетели за ворота,

Так помчались удалые —

Только версты замелькали.

В стороне корчму оставив,

Мы влетели в бор дремучий.

В том бору, бору зеленом,

Заяц из кустов метнулся

И, догнав мою упряжку,

Поздоровался со мною:

«Здравствуй, здравствуй, гость проезжий,

Балагур, танцор веселый!

Ты гони коней быстрее,

Чтоб тебе поспеть на свадьбу!

Там грустит красавица,

Белая купальница,

Гордость леса нашего.

Торопись поспеть на свадьбу,

Передать привет невесте!»

С ветерком, под гик и грохот,

Кони в Таллин прилетели…

И со звоном подкатили

К дому, где играли свадьбу.

У крыльца их осадил я,

Кнут на передок повесил,

Ячменя задал ретивым

И отправился к невесте

В дом, где музыка играла.

«Здравствуй, здравствуй, ласточка,

Плечики точеные!

Ты прими поклон от гостя,

Бедного, незваного!»

<1870>

КАК ВОРОБЕЙ ПОМОГАЛ МУЖИКУ МОЛОТИТЬ

«Урожай у тебя, мужичок,

Уродился на славу и в срок.

Чик-чирик! Если хочешь, тебе

Помогу я на молотьбе.

Чик-чирик, чик-чирик, чив-чив-чив,

Ты ведь знаешь, что я не ленив,

Что во всем дорогому дружку

Я готов помогать на току.

Хлеб твой, вижу, и вправду хорош,

А почем ты его продаешь?

А на вкус хорошо ли зерно?

Разреши-ка склевать мне одно!»

Рассмеялся крестьянин: «Ты плут,

Знай суешься, куда не зовут.

Вот задену цепом тебя… Кыш!

Да не бойся – шучу я, глупыш!

Не зевай, налетай, воробей,

Молоти своим клювом живей,

Поплотнее свой зоб набивай,

Помогай убирать урожай!»

<1874>

СОЛОВЕЙ

Гуляю по тропке в зеленом лесу

И слушаю птичье пенье.

Вверху – на ветвях и в оврагах – внизу —

Все птахи и пташки щебечут в лесу.

Мне радостно слушать их пенье.

Вдруг звучно защелкал, запел соловей,

И тишь воцарилась такая!..

Когда зазвенят эти трели в листве,

Цветы перестанут качаться в траве

И птицы замрут, умолкая.

Я дальше иду, и руладой шальной

Меня соловей провожает,

Люблю проходить я по чаще лесной,

Когда, разливаясь в листве, как шальной,

Меня соловей провожает.

<1884>

ПЕСНЯ ЛАСТОЧКИ

Песенки давнишней, песенки давнишней

Мне забыть не суждено.

Детство золотое, детство золотое,

Где оно?

Ласточка-певунья, ласточка-певунья

Щебетала у ручья.

Песенку касатки, песенку касатки

Помню я:

«Осенью видала – к югу улетала:

Были полны закрома.

С юга прилетела, снова поглядела:

Нету ни зерна».

Слушай голос детства, слушай голос детства —

Он тебе, как мудрый друг,

Ясно растолкует песенку лесную

И язык пичуг.

Как найти мне снова милый край былого?

Как – хотя бы в сладком сне —

В милое былое, в детство золотое

Возвратиться мне?

Грело солнце мая ласково, когда я

Уходил из этих мест.

Почему же ныне холод и унынье

Вижу я окрест?

Ласточка вернется, нива всколыхнется,

Будут полны закрома.

Но в опустошенном сердце отрешенном

Навсегда зима.

Не вернут касатки, не вернут касатки

Радости моей былой.

И поют, как прежде, и поют, как прежде,

В стороне родной:

«Осенью видала – к югу улетала:

Были полны закрома.

С юга прилетела, снова поглядела:

Нету ни зерна».

Адо Гренцштейн-Пирикиви

НА ЧУЖБИНЕ

Одиноко

Я скитаюсь на чужбине.

Надо мною небо сине,

И гладка моя дорога,

Только родина далеко.

Так далеко

Завело меня изгнанье!

Сердце жгут воспоминанья.

Край родной, где всё иначе,

Лишь припомню – и заплачу.

Горько плача,

Я скитаюсь на чужбине.

На чужбине, как в пустыне.

Песню слышишь, но иную,

И не встретишь речь родную.

Речь родную

Я храню, как нить жемчужин.

Мне чужой язык не нужен —

Нет игры в нем, силы страстной.

Он чужой и безучастный.

Безучастный

Я скитаюсь на чужбине,

Всё здесь чуждо мне поныне.

Рощи, реки – мимо, мимо!

Счастье лишь в краю родимом.

Край родимый!

Как бы я хотел вернуться!

Что за песни там поются!

Там цветы в лугах зеленых

Расцветают для влюбленных.

<1878>

ЛАПОТЬ, ПУЗЫРЬ И СОЛОМИНКА

Гордый лапоть мимо сёл

В Вильянди из Тарту шел.

А за ним, за вожаком,

Соломинка с пузырем.

Вот дошли они до речки,

Через речку – ни дощечки.

Приуныл лихой отряд:

Не вернуться ли назад?

Тут сказал бедовый лапоть:

«Будет вам, ребята, плакать —

Нас пузырь перевезет.

Чем пузырь не пароход?

Ну, соломинка – мне ясно —

Будет мачтой первоклассной.

И конечно, стану я

Капитаном корабля».

Но пузырь сказал сердито:

«Я не таз и не корыто.

Я же круглый, как арбуз,

И в воде перевернусь.

Но не унывайте, братцы,

Мы сумеем перебраться!

Выход есть – и выход прост:

Чем соломинка не мост?»

Вот и мостик тонкий-тонкий

Перекинут над речонкой.

Лапоть – храбрый пешеход —

По соломинке идет.

Нос задрав, остановился.

Трах – и мост переломился.

Лапоть – бух в водоворот.

Тонет мост и пешеход.

А пузырь кричит: «Потеха!» —

Раздувается от смеха.

И, раздувшись, наш глупец

С треском лопнул наконец.

<1888>

ЭПИГРАММЫ И АФОРИЗМЫ

***

Смотри, не предавайся спячке —

Беда потом не даст потачки.

***

Россия

Большая,

Ты смолоду грозна, как океан.

Я знаю:

Мужая,

Ты станешь первой из великих стран.

***

То твое богатство было,

Что тебя, брат, погубило.

***

Крепость мышц и кулаков —

Вот богатство бедняков.

***

Для счастья первое условье

Беречь свой капитал – здоровье.

***

Спозаранок – в поле, за полночь —

в кровать.

Так достаток в доме начал прибывать.

***

Лягушку посадили в кресло,

Лягушка – скок! – и в грязь полезла.

***

Где содержаньем взять не можешь,

Там формой делу не поможешь.

***

В каждый стих моих созданий

Въедается мой враг,

Ибо свежими плодами

Питается червяк.

***

Там, где мысль скончалась тихо,

Начинается шумиха.

***

Его Слова: «люблю народ».

Их понимай наоборот.

***

Кто темным делает народ,

Тот сам и кровь его сосет.

***

Полны пшеницей закрома —

И людям не страшна зима.

Копите знанья про запас —

Они вас выручат не раз.

***

Учись у жизни у самой —

У ней на всё ответ прямой.

***

Длинноты, мямленье и прочее

Я просто слушать не хочу.

Скажи мне то же, но короче,

Я тотчас это заучу.

***

В рифмах толк он понимает,

Всё же стих его хромает.

Рифмы у него в почете,

Только смысла не найдете.

***

Если твой ручей

Стал слегка мутней,

Не подумай, милый Яан,

Что мутится океан.

***

Всюду – в гостиных, в залах дворца —

Пляска вокруг золотого тельца.

Мчатся, кривляются рожи и маски,

Честный и то одуреет от пляски.

Пляшут – и пьют – и жуют без конца…

Истинно, рай золотого тельца!

***

Стоит им разинуть глотки,

Сразу – в крик: ругают взятки.

У самих же хватка волчья,

Принимают взятки молча.

***

Врет балаганный зазывала,

Но мне от этого вранья

Теплей ни разу не бывало.

Речам шутов не верю я.

А тот, кто верить им готов,

Сам кандидат в ряды шутов.

***

Хороша пшеница в поле!

Что посеешь, то пожнешь.

Что усвоишь твердо в школе,

С тем и жизнь свою пройдешь.

***

Друг мой, это невозможно —

Ты себя похоронил.

Жизнь зовет, гудит тревожно.

Будь таким, как прежде был!

***

Этот мирный можжевельник

Сорняков страшней в сто крат.

Где он пустит корни в землю,

Там прощай любимый сад.

***

Всё толкуя вкось и вкривь,

Говоришь, что ты правдив.

Всё напутав, переврав.

Лжец, по-своему ты прав:

Там, где всё – неправда сплошь,

Там и правда – тоже ложь.

Между 1877 и 1899

Густав Вульф-Ыйс

СОЛОВЬЮ

Куда в чудесный этот вечер

Летишь ты, соловей?

Уж не в именье ли, где розы

Алеют меж ветвей?

Или в тени лесной березы

Ты будешь петь в ночи,

Когда луна взойдет на небо

И зазвенят лучи?

Нет, не могу я петь в именье,

Зловещ господский сад,

На всех цветах его росинки

Кровавые блестят.

Не прозвучат мои напевы

И в сумраке лесном.

Сегодня пахарю простому

Спою я под окном.

Когда сойдет блаженство ночи,

Тогда ему спою,

Чтоб засыпал, забыв заботы

И внемля соловью.

И добрый сон ему приснится,

И будет ночь легка,

И долго трели будут литься

В каморку бедняка.

Когда ж на небе, разгораясь,

Заблещет луч зари,

Спою: «Проснись, вставай скорее,

В оконце посмотри!

С востока брызжет свет свободы

На рощи и поля,

Красою новой пламенеет

Эстонская земля!»

<1894>

Якоб Лийв

СКВОРЕЦ

Озаренный пламенной свободой,

Радостно и звонко пел скворец.

Солнечною жаркой позолотой

Отливали перья на заре.

И летела песнь его далеко…

Коршун встрепенулся на скале —

Слышит пенье, видит желтым оком

Золотые отсветы во мгле.

Солнце не взошло еще, блистая,

Песнь еще не спета до конца…

Закружилась в небе злая стая,

Опускаясь над гнездом певца.

Мечется скворец: беда какая!

Коршуны летят со всех сторон.

Бьется птица, кровью истекая,

Из гортани рвется хриплый стон.

С высоты орел – гроза округи —

Слышит стоны, видит коршунье

И спешит на выручку. В испуге

Разлетелось черное рванье.

Радуется маленькая птица:

«Мой спаситель! Мой высокий друг!..»

Но орел топорщится, гордится

И шипит, надувшись, как индюк:

«Ты от ран погибнешь без сомненья,

Так скорее отблагодари

Друга за чудесное спасенье —

И в утробе у меня умри».

1887

СОСНА И МОЖЖЕВЕЛЬНИК

«Нынче люди честь и стыд забыли,

Вежливость, почтенье – в стороне…

Нынче уступают грубой силе… —

Можжевельник бормотал сосне. —

Разве прежде я не почитался

Гордостью Эстонии лесной?

У дворца я пышно разрастался

И за монастырскою стеной.

Да, у знати были мы в почете,

Вы же – неотесанный народ —

В захолустье на песке растете.

Поглядишь на вас – и страх берет…

Подлые! Свою погибель чую…

Нет, еще живуч я. Не сдаюсь:

Я болящих ягодой врачую

И усопшим на пути стелюсь».

– «Замолчи, трусливый слабый карлик! —

Молвила высокая сосна. —

Сам подумай, кто ты есть? Кустарник.

Ты не лес, а видимость одна.

Трусам зайцам нравишься ты, жалкий,

Но не можешь вырасти и стать

Корабельной мачтой, крепкой балкой, —

Лишь больным и хилым ты под стать.

И строитель будущего зданья

На тебя с презреньем бросит взгляд.

Можжевельник, гиблое созданье,

Не вернешь ты прошлого назад!»

<1906>

ПРИБРЕЖНЫЙ ВИД

Люблю закаты на морском просторе!

Диск солнца будто клонится ко сну,

Еще он медлит, полузатонув,

Под ветерком чуть зыблясь, дремлет море.

С заката кто-то мечет горсти зерен —

И зажигает золотом волну!

Мелькает лодка в золотом плену,

И сонный парус ветерку покорен.

Огромны тени от прибрежных скал.

И сами скалы – крепостные стены,

Богатыри в кольчугах белой пены!

Вдруг стаи чаек, воздух расплескав,

Испуганно взметнулись с резким криком.

Морской орел парит в просторе диком.

<1906>

ДЯДЯ ВОЛОДЯ

(АВГУСТ 1997 Г.)

РОМАН

ГЛАВА ПЕРВАЯ

– Сегодня мы обращаемся к нашим радиослушателям с таким вопросом: может ли гражданин какого-либо государства жить в другом государстве без проблем? Какие проблемы вы видите в данном случае? Что вы об этом думаете, уважаемые соотечественники? Наши телефоны в Париже…

– У нас в редакции прозвучал первый звонок. Здравствуйте.

– Здравствуйте.

– Назовите себя.

– Петр Иванович, москвич.

– Говорите, Петр Иванович.

– Наше правительство не только, но и… (помехи) К тому же… Нельзя терпеть ни в коем случае… (помехи) И на воображаемых рубежах тем более… (помехи) Народ не потерпит, чтобы наши интеллектуальные рубежи пересекали всякие проходимцы. Если ты лицо кавказской национальности, сиди себе на воображаемом Кавказе. Иудеи пусть едут в воображаемый Израиль. Но проникать лишь по собственному желанию в нашу воображаемую Россию, запомните, мы никому не позволим. Наши предки ее крепко придумали, а ее уже почти всю разворовали, где она? – по кускам растащили.

– Что же вы предлагаете?

– Если ты иностранец, тем более инородец, плати тысячу долларов за визу и, пожалуйста, воображай наши березки. Русские девушки – десять тысяч, зато уж воображение на полную катушку. Так, я думаю, будет справедливо. Спасибо.

– Спасибо и вам, Петр Иванович. Хочу напомнить, мнение наших слушателей не всегда совпадает с мнением редакции. Следующий звонок…

(по-французски)

– Сегодня мы обращаемся к нашим радиослушателям с таким вопросом: может ли гражданин какого-либо государства жить в другом государстве без проблем? Какие проблемы вы видите в данном случае? Что вы об этом думаете, уважаемые радиослушатели? Наши телефоны в Москве…

– Вот уже первый звонок. Представьтесь, пожалуйста.

– Петр Иванович.

– Откуда вы, Петр Иванович?

– Из Парижа.

– Вы эмигрант?

– В какой-то мере.

– Говорите, Петр Иванович.

– Проблемы! Смешно сказать! но самая большая проблема: это не тот Париж. Совершенно не тот Париж, который я воображал в юности, читая «Трех мушкетеров». Это не тот город, который я представлял себе ночью в бараке за колючей проволокой на Колыме. Как поется в песне: «Там девочки танцуют голые…». Где деньги – франки? Где жемчуга стакан? И Бальзак со своей шагреневой кожей обманул нас – русских эмигрантов. И Гюи де Мопассан. Где в метро увидишь Пышку? Тонкие губки да востренький носик и никакой косметики. И другие французские писатели виноваты, и русские заодно. Раньше обед с вином в любом кафе стоил не больше тридцати франков. А теперь и пятьюдесятью не обойдешься. Не тот Париж, маскировка одна. Тот настоящий забрали себе хитрые французы, а нам – Кострому под Париж перекрасили и предоставили: живите. Спасибо, то есть тьфу, мерси и больше не проси.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В России он был француз, во Франции – русский. Лысинка, бородка, пухлые щечки и золотые очки. Неопределенных лет. Владимир Владимирович – потомок русских эмигрантов. Не хотелось бы называть его по имени-отчеству. Владимир Владимирович это величественно, как собор. Он был явный Володя с округлыми движениями и словами. Он строил свою речь из пространных предложений, что в наше время выглядело старомодно и искусственно. Он говорил не на нашем русском языке, он говорил на эмигрантском языке. Свой, но не наш, как выражалась одна моя хорошая знакомая.

У нее же я и познакомился с ним. Войдя в комнату, сначала я услышал холеный голос, неторопливо и благостно о чем-то вещающий, затем увидел самого, восседающего в кресле, обитом красным потертым бархатом (в это кресла усаживали обычно только почетных гостей), у журнального столика с сигаретой в руке и с стаканчиком водки в другой. Он потягивал то и другое поочередно и часто.

–…Нам журналистам с утра подали джип и повезли наконец в джунгли на линию фронта, если можно так назвать извилистый ряд глинистых, размытых и полузатопленных частыми дождями окопов, в которых прыгали лягушки и водилась всякая нечисть. Был сезон дождей, господа. Вьетконговцы сами были похожи на лягушек в своих коротких штанах и соломенных шляпах. Правда, эти лягушки стреляли и довольно метко. Малорослики – девушек было не отличить от мужчин. Одна всеми время стреляла в меня своими угольными глазками, простите за невольный каламбур, потом она приезжала ко мне в госпиталь и мы премило устроились прямо у меня под одеялом – света не было, одни керосиновые лампы-трехлинейки, да и те света не давали. Но вернемся на фронт. Командир отряда, пожилой и щербатый, изложил нам ситуацию. Оказывается, мы приехали некстати… Прошу прощения, я рассказываю о том, как меня ранили, – пояснил он мне как новопришедшему.

Я осмотрел комнату. Слушателей было человека три вместе с хозяйкой. Левон скептически улыбался, что-то зарисовывая в альбом, который он пристроил себе на коленях.

Рассказчик продолжал: —…И вскоре действительно появилась первая волна самолетов. Он рассыпали ядовитый порошок на заросли. От него и люди болели. если бы вы видели все эти язвы! Как бутоны, которые расцветают чудовищными цветами на теле человека. Американцы – тоже варвары, недаром их во Франции недолюбливают. Мы забились в щель, тем более, что на нас стали сыпаться кассетные бомбы второй волны. Но спрятаться было некуда. Вы не поверите, господа, рядом со мной на бровке сидел вот такой черный паук. (Он указал сигаретой на тарелку – на бутерброд с черной икрой.) И я не смел пошевелиться. Бомбы так визжали и стонали, по-моему, пауку было тоже страшно. Сирены провыли отбой. Чувствую, мокро и по рукаву что-то течет, черное. Не люблю крови. В общем. задело меня осколком кассетной бомбы, господа. Мои друзья-журналисты взяли джип и повезли меня в незабвенный госпиталь, где был счастлив в любви, как никогда в жизни. Но об этом в другой раз, если позволите. Таким образом я оказался в числе раненых на полях сражения Вьетнамской войны, которую американцы не могли не проиграть, так я полагаю.

– Сколько ему лет? – тихо спросил я Левона.

– В том-то и дело. Война была лет 25 назад, а ему не больше тридцати семи-сорока, – с усмешкой ответил мой сосед-художник, продолжая рисовать. Это был карандашный портрет рассказчика, которого нарисовать похожим ничего не стоило: лоб, очки да бородка.

Володя как будто услышал нас, он был вообще чуток к настроению окружающих.

– Ничто не проходит бесследно, вот – шрам от ранения. Если кто-нибудь любопытствует, может взглянуть, – и он непринужденно стал снимать галстук и расстегивать рубашку.

Стриптиз лично меня не очень убедил. Шрам возле правой лопатки мог быть от чего угодно.

– Я, можно сказать, ветеран двух войн. Я воевал и на корейской войне, – продолжал рассказчик, шлепнув очередной стаканчик водки. Ну, это было чистое вранье. Мы с Леоном переглянулись.

– А там как вы оказались? – спросил Леон.

– Я был в Филадельфии и завербовался, такие обстоятельства.

– Какие обстоятельства? – полюбопытствовал я.

– Меня преследовал муж моей очередной пассии, кстати, русской. Мог и убить. Он был грузинский мафиози, – не смущаясь, продолжал Володя.

– И, простите меня, в каком вы были звании?

– Сержант, – скромно сказал врунишка. – Но сержант в американской армии это довольно большой чин, прошу вас учесть.

– Тогда мы будем звать вас дядя Володя, если разрешите. конечно, – улыбнулся я.

– Господа, зовите меня как угодно, только в печь не ставьте, – блеснул своим знанием русской пословицы новый знакомый.

Вскоре он стал прощаться.

– Завтра с утра ему вещать на Францию, – сказала мне шепотом хозяйка.

– Так он работает на радио? – так же под сурдинку спросил я. Гость услышал меня, затворяя за собой дверь.

– С вашего позволения. В русской редакции в Париже, и наоборот – в Москве вещаю по-французски. Вот мои визитные карточки. Звоните, с удовольствием буду соответствовать. Если я не в командировке, всегда найдете меня на работе – и здесь, и там. Оревуар.

Действительно, на одной визитке было написано по-русски, что предъявитель – корреспондент Радио России, московский адрес и телефоны. Другая карточка утверждала, что владелец ее – работник Радио Франции – и тоже телефоны и адрес в Париже.

Странно и не совсем понятно. Левон посмотрел на визитные карточки и фыркнул: авантюрист!

Женщины ему верили безусловно, это я заметил с первого раза. Они слушали вкрадчивый бархатистый голос, главное, тон действовал на них неотразимо. Женщины всегда слушают музыку и ловят в ней затаенный смысл. Дядя Володя разбудил во мне любопытство, которое, как я предчувствовал, в дальнейшем будет удовлетворено.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Вечером то и дело в темноте стукались яблоки. О землю – был глухой твердый звук, о крышу звук был сложнее: сначала звонкий удар, будто теннисным мячом, потом мячик катится по скату – и шлеп в траву. Слышно было, иные яблоки разбивались о землю. Запрокинешь голову, в просветы между темными массами сосен посверкивают звезды – август. Домик, где помещались душевая и уборная, был на другом конце участка. Там стук был особенно сильным и неожиданным. Сидишь на стульчаке – эдакий медиум, освещенная кабинка будто парит во тьме, а к тебе со всех сторон духи стучатся.

Утром грядки в саду усеяны падалицей – все больше мелочь, на ветках оставалось не так много, и снизу они казались больше, чем на самом деле.

Дядя Володя просыпался поздно и сразу закуривал. Что-то снилось или на самом деле? Он сам называл это «следы другой жизни». Жизней было много, и они наплывали друг на друга, и в каждой жизни была своя женщина, поэтому он часто путал их, называл не тем именем. Здешнюю Марину, например, называл Майей. Впрочем, она не обижалась. Если прибавить к этому, что в каждой частной жизни обычно женщины сменяли друг друга. то можно сказать. что они стучались к нему, как падающие яблоки.

Он их любил – и даже на следующее утро жидкие плавающие груди, изуродованные косыми шрамами животы (будто их неумело вскрывал кто-то консервным ножом), бледные губы и стертые незнакомые черты лица – вся эта падалица не смущала его.

Теперь он жил у Марины на даче. Да вот она рядом – просыпается. Или все-таки Майя? Он не был в этом уверен. Надо было восстановить эту реальность. Он поднялся, влез большими ступнями в тесные домашние туфли (папины туфли), прошел на прохладную с ночи веранду и налил себе стаканчик. Выпил – даже не поморщился, так организм жаждал спиртного.

После третьего стаканчика он принял несколько таблеток норсульфазола. Оса, присевшая на край чашки с чаем, которым он запил пилюли, укрупнилась как-то сразу. Теперь была величиной с голубя, но не так безопасна. Сама чашка, и стаканчик, и бутылка водки, и цветочки на клеенке стали крупными и кубически тяжелыми на взгляд. Солнце квадратами лежало на столе и на полу веранды. Он хотел позвать Марину, губы стали грубыми деревянными плашками, а слова неохотно выходили и стояли кубиками в воздухе.

– Маг бри на.

– Маг бри на мы с то бой ко бис ты.

С третьей попытки он бросил это трудное занятие – двигать непослушными губами. Само время стало золотистым кубом, который поглотил меньший куб – бревенчатую дачу, и его невозможно было поднять и отодвинуть.

После восьмого стаканчика и еще двух заветных таблеток все стало растягиваться: и время (в каждой минуте можно было насчитать не меньше тридцати минут), и все окружающее. Никак не мог дотянуться до бутылки: рука растягивалась, удлинялась, а бутылка уходила, уходила вдаль – вот уже такая маленькая, как звездочка на горизонте. Все-таки дотянулся. Налил, стаканчик тоже далеко, через край – и выпил.

От всего существующего вокруг остались одни души. За террасой синевато восходили в белое небо души сосен. И просвечивали. Сиреневым кубом с проемами в неизвестное колыхалась веранда. Прозрачная душа литровой бутылки была уже наполовину пуста. У ос души не было, они иногда жалили, но почти не чувствовалось. Потому что у дяди Володи осталось только два тела: астральное и ментальное. Они спорили между собой, горячились и даже подрались. Как известно, живую душу не разделишь, не разорвешь, но ей можно дать еще выпить. И два тела дяди Володи: астральное и ментальное – поднесли даме еще по стаканчику. Душа водки взвеселила душу души, и все стало непохоже само на себя, неузнаваемо.

Кусты сирени завтракали кошкой. Она орала. Марина из двери выходила по частям: сначала вышел нос, затем – глаз, косынка в горошек, потом кисть руки, потом – запястье, локоть, подол платья, округлое колено и так далее. Как будто выходила целая рота, а не одна Марина.

– Опять с утра пьешь водку! – запел солдатский хор.

– Рота, стой! Раз, два! – скомандовал дядя Володя. – Вольно.

Марина как будто ждала этой команды и рассыпалась по всей дачной местности. Одна улыбалась ему из сада. Другая через штакетник разговаривала с соседкой – пожилой, приятной женщиной. У магазина было замечено несколько Марин: одна шла за водкой, другая возвращалась с бутылкой. Третья торопилась на электричку. Спутать невозможно: всюду косынка в горошек выдавала ее. Ну и пусть. Пусть хоть все уезжают. Лишь бы принесли.

И Марины не обманули. День начался нормально. Можно было продолжать. И тут зазвонил весь склеенный, перевязанный скотчем телефонный аппарат. Уронив его в очередной раз – бедолагу, душа дяди Володи все-таки взяла трубку и издала звук. похожий одновременно на мычание и мяуканье. Это звонил я из города. Марина перехватила падающую трубку и пригласила меня приехать, «потому что одной уже невозможно». Я и приехал.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Дядя Володя спал, уронив лысую голову в лужицу водки на клеенке и по-младенчески причмокивая. Я не разрешил Марине будить его, и мы прошли по тропинке в глубь участка, где сели за синий садовый стол.

Марина была суховатая милая женщина с большими черными глазами, лет тридцати или больше – острый носик морщился лучиками, тяжелые усталые веки – и хотела говорить только о нем.

– Вот так каждый день, с утра встанет, пьет и спит полдня, потом проснется и снова пьет до ночи. А если куда в город соберется, оденется как на прием, посмотреть приятно, как же! – на радио едет – и три стаканчика обязательно. Возвращается последней электричкой, на ногах не стоит. Как его еще не обокрали и не убили!

– Пьяного Бог бережет, – сказал я.

– Но еще это вранье. Рассказывает, что работает и на русском, и на французском радио. Не знаю. Куда-то ездит, где-то пропадает по неделям. Денег всегда не хватает. А послушать, он – и советник одной из семей грузинской мафии, и работник ЮНЕСКО, и белый пудель – любимая собачка президента Клинтона. Представляете, он рассказывает об этом совершенно серьезно. А я устала. И при всем том обещает Брюссель. Месяц назад: «Собирайся, поедем в Париж. Оттуда в Брюссель». Но как же так, мы не расписаны! «Секретарем оформил». Через неделю: «Не распаковывай, едем». Еще через две: «Вопрос решается». И так до сегодня.

– Но вы поедете?

– Не знаю.

– Он что-нибудь делает?

– Исчезает постоянно.

– Надо было самой навести справки.

– Позвонила в консульство. А там о его назначении и не знают.

– Что говорит?

– Говорит, и не должны знать. Все наши документы в ООН. И оттуда дадут знать в бельгийское посольство. Устала я. – передо мной сидела старушка с темным осунувшимся лицом. Мне показалось, это он делал их такими безнадежно старыми, чтобы тем скорее потом оставить их навсегда, как бы проводить карету на кладбище.

–…А я не спал, – сказал трезвый с виду дядя Володя, внезапно появляясь перед нами.

Он поставил на стол новую литровую и три стаканчика. И сел сам. Пожевал верхней нижнюю губу.

– Люблю закусывать малиной и черной смородиной с куста, – сказал и налил нам.

Марина глядела на него блестящими глазами и больше ни на что не жаловалась.

– Ну как, выспался?

– Говорю тебе, не спал. Вот неверующая, а я жил своей побочной жизнью.

– То есть как это? – удивился я.

– Простите меня. Я еще тогда на вас внимание обратил. Вы ведь мистик?

– Скептический мистик.

– Но при всем вашем скепсисе, мне кажется, вы многое допускаете.

– Пожалуй.

– Это главное. Вам могу признаться, я живу несколькими жизнями, есть и побочные. При нашем знакомстве я говорил. что воевал в Корее. Левон не поверил, а вы отнеслись серьезно, не так ли?

– Вполне.

– Не буду утверждать, что жил при Иване Грозном или Вашингтоне…

– Ох! – сказала Марина.

– Ох! – сказало чье-то эхо за забором.

– Но в девятнадцатом и в начале двадцатого жил. Главное, помню. Все же основано на памяти. Что вы не помните. того и не было. Сам Зигмунд Фрейд после многих сеансов и то не вытащит из подсознания жизнь, которую оно не хочет отдавать. Иначе он бы написал что-нибудь вроде «Сны, сновидения и другие жизни».

– Я помню что-то,– сказала Марина. – Но что, не помню. В смысле – до рождения.

– А вы – ну хотя бы вашу побочную жизнь.

– Пожалуйста. В одной из побочных жизней я – белый пудель, не падайте в обморок, любимая собака президента Клинтона.

– Ох и ох! – Марина широко раскрыла глаза.

За штакетником что-то рухнуло.

– Ну и как там в Белом Доме? – спросил я.

– А вы не улыбайтесь. – дядя Володя выпил свой очередной. – У иной собаки душа вполне человечья. Подстриженные американские лужайки, трава – хоть на хлеб намазывай и ешь. А поле для гольфа! Ровное, как затылок новобранца. Есть где побегать, я ведь прыгучий, вся обслуга любуется. Вечерами лежу возле камина из яшмы, тускло поблескивает медь каминных щипцов, рука президента плотно ложится на мой загривок. А если Билл посмотрит своими голубыми в мои золотистые, преданности моей нет предела.

– Позавидуешь, – вздохнул я.

– Было бы правдой, я бы так хотела жить, – грустно высказалась Марина.

– Есть и свои неприятности, – продолжал «опрокидывать» и рассказывать дядя Володя. – Враг у меня – морской пехотинец. Знаю его запах: черный табак и марихуана, мазь от прыщей и потеет сильно. Подойдешь как к человеку, ткнешься влажным носом, а он по носу щелкнет или в живот – ботинком. И сам же вопит: «Он меня укусил! » – садист из Индианы.

Он и убить может. И убьет. Отравит подлая душа. Я уж и то, президентский повар-китаец при мне собачьи консервы открывает, тогда только и ем.

Неприятный случай пережил, господа. Ворота снаружи чугунные, недаром всякие идейные старики и девушки себя наручниками к решетке приковывали. Ну да не о том речь, машина проедет – приоткрыты остаются ненадолго, вот и забежала к нам в Белый Дом рыжая сучка-колли. И мне пушистым хвостом виляет благосклонно. Течка у нее. Я тоже виляю хвостом, приглашаю в Белый Дом, заходи, мол, дорогая. И так слово за слово – увожу девушку на изумрудные поляны. Бежит вашингтонская блондинка на тонких ножках, осмелела. Бегу за ней, язык высунул, ничего не понимаю. Только облизнулся, повернулся на спину ей запрыгнуть, выстрел! Как хлыстом ударило. Я отскочил, перепугался. Смотрю, моя рыжая красавица легла на траву, вытянулась, ощерилась – и все, сдохла.

Подошел Боб – морской пехотинец, карабин еще порохом пахнет, осклабился, подлая душа, подбежавшему агенту секьюрити:

«Покушение на президента!»

«Ты что?»

«Сучка-то бешеная, сразу видно».

«Молодчина Боб! Доложу о тебе».

«Пуделя тоже проверить надо».

«Я бы этого прыщавого сукина сына на куски разорвал! Взяли за ошейник, отвели к врачу. Как ни сопротивлялся, сделали укол, для профилактики. Я сразу отпал, закайфовал и вот – очнулся здесь. – Дядя Володя опрокинул очередной стаканчик. – Кстати, меня там Реем зовут.

– Милый мой Рей! – сказала Марина. – Ты просто – Тургенев. Налей и мне на донышко моей собачей миски. Вы так внимательно слушали, вы ему верите?

– Не совсем фантазия, детали верные, как бы это назвать поточнее? – сказал я.

– Дяди Володино вранье. – любя, сказала Марина.

– Простите, я наблюдал за вами и отметил, вы ведь не выдумываете. Вы все время где-то там обитаете. – продолжал я серьезно. – В какой-то особой реальности.

– А зачем непременно верить? Не верите, сделайте милость. Я не обижаюсь, – прищурился дядя Володя.

– Нет, нет. Расскажите мне и о других ваших жизнях. Что-то в этом есть.

– В другой раз, идет? А сейчас напьемся в этой под солнцем среди сосен в ностальгической лирической России, – и стал декламировать: «И в новой жизни непохожей забуду прежнюю мечту…». Но сбился и – снова стаканчик.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Дядя Володя не был вполне человеком в психическом смысле этого слова. Ибо не чувствовал себя заинтересованным в окружающих, в родных, в близких друзьях. Одни женщины были ему любопытны, и он мог увлечься даже малопривлекательной суховатой особой. Скорее он изображал интерес и ждал, когда и как с ней это произойдет: вся помягчает, волшебно засветятся и расширятся глаза, увлажнятся тонкие губы и талия податливо вытянется под его лапой – красавица! Женщина раскрывалась перед ним, он терпеливо подыгрывал и – глядя со стороны – влюблен и добивается своего как мужчина – нет, на самом деле он никогда не хотел этого. Ему было все равно. А в самые сокровенные минуты просто было любопытно, как она стонет и выворачивается наизнанку, полузакрыв веки и прокусив нижнюю губу, эта неподатливая черствая особа. Дядю Володю можно было увидеть с любыми женщинами и любой ситуации. Даже в какой-нибудь секретной и стерильной лаборатории с доктором наук в юбке, вернее без юбки, когда все сотрудники уйдут.

Но дон Жуаном дядя Володя тоже не был. Дон Жуан сам безумно увлекался каждой или подогревал себя в этом смысле, потому что искал – крепость, которая бы устояла перед ним. Искал. но не находил. Так или иначе, приступом или измором этот дон овладевал крепостью. Она – крепость – раскрывала перед ним ворота и была счастлива, если можно так выразиться, всеми своими башнями. А всадник уже покидал ее и стремился к новой твердыне, мечтая о той, которая устоит перед ним.

Дядя Володя, напротив, никого не завоевывал, он только мягко и постепенно уступал женщине. Или вдруг и быстро. Тогда у нее создавалось впечатление, что еще недавно чужой – и вот, неожиданно близкий, он силой овладел ею. Между тем мягкий бесформенный, как медуза, он только поддавался. А потом, когда наскучивала эта игра, ускользал.

Влюбленные в него женщины, естественно, старались удержать, привязать… но удержать его было не за что, а привязать нечем. Как намыленный, он выскальзывал из гибких и страстных женских объятий.

Гомосексуалистом тоже не был. Не потому, что не мог очароваться каким-нибудь ладным и стройным юношей. Я так понимаю, что дядя Володя очень и очень понимал любовные движения смуглых и стройных членов, независимо от того, кому принадлежали эти бедра, ягодицы, икры и лодыжки. Но там – в однополой любви – все было слишком серьезно. Попросту убить могли.

Нет, дядя Володя обладал женской чувствительной душой, но вполне равнодушной, простите за каламбур. Любовь он понимал как игру воображения. Оттого и врал без конца. Потому и дружили с ним, сами себя не понимая, даже те, которых он бросил в одночасье. Именно в одночасье. потом что уходил без объяснений и боялся выяснения отношений, как огня.

Можно было бы этим портретом ограничиться, если бы не случалось с ним постоянно нечто странное. чему он сам не мог найти объяснения и что постепенно вытесняло его на край реальности. Об этом я и постараюсь рассказать вам, насколько позволит мне сама реальность. А если покажется порой, что я не логичен и отрывочен, это жизнь сама так проступает живописными пятнами и рвется на пестрые лоскуты.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Не любит Марина, когда я ухожу в жизнь по соседству, не предупредив заранее. Запретить не может, только расстраивается.

Вот и теперь ищет меня, наверное, по всему участку, под яблонями ходит. Сад длинный запущенный, между другими двумя зажатый, в конце – сарай и туалет, будочка по старинке. Не доходя до сарайчика надо сделать шаг вправо по жухлой траве, повернуться кругом и – сразу, только вдохнешь, в ином воздухе.

Над головой крылатое океанское с длинными облаками: летит как застыло. И всегда я на этой улице под платаном оказываюсь. Честно говоря, у меня своей квартиры – ни там, ни тут. А зачем?

Теперь надо сделать только несколько шагов и нажать кнопку домофона. Всегда радостный голос. Как будто я только что вышел в соседнее кафе постоять с приятелями (у меня везде приятели) у стойки, где парижский гарсон – понимание и чувство собственного достоинства – изредка и к месту вставляет свои короткие замечания в наш неторопливый разговор.

Эта деревянная витая лестница на пятый – в действительности на шестой по-русски, эта маленькая квартирка из двух смежных, переделанная бог знает из чего – узкое здание семнадцатого века, эта маленькая женщина, сильно располневшая, немолодая, всегда встречающая меня изумленными глазами «кого я вижу!», уже распорядившаяся насчет бутылки, эта радость отплытия в неизвестное – в окне летящие облака, действительно – корабль, и корабль плывет…

Майя, усевшись напротив, с любовью взирала на дядю Володю, который выпивал и по обыкновению не закусывал.

– Ну как там на радио? Еще не выгнали? – спросила, охорашиваясь, пчелка.

– Клевещу помаленьку.

– А как твоя семья? Как мадам, ее устраивает жизнь в предместье? – Майя никогда не называла Марину по имени и была уверена, что Марина живет в д.Аржантее – в довольно отдаленном предместье Парижа. Дядя Володя ее в этом не разуверял. В том многоплановом мире, в котором он жил последнее время, не все ли равно, в Малаховке или в Аржантее, если из Малаховки до авеню де Суффрен даже ближе.

– М-да,– протянул дядя Володя, – сердится, когда поздно приезжаю из Парижа. Хорошо, что работаю с некоторых пор по договору.

– То есть как по договору? Я была уверена, что в штате. Вытурили?

– Сам попросил. За статьи получаю отдельно, набирается.

– Но тебе же за трехкомнатную платить! – продолжала удивляться пчелка. – Ты же не клошар.

– За какую трехкомнатную? – чуть не выдал себя дядя Володя. —Ах да! Но квартира – от радио, недорого.

– Ты мне не говорил.

– Мало ли чего я тебе не говорил. А я тебе говорил, что персидским котом работаю у одного из шейхов Арабского Эмирата? – дядя Володя перевел разговор на менее скользкие рельсы.

Глаза Майи весело блеснули, ноздри раздулись. Она вообще была жадна на дядю Володю и его фантазии. Теперь она видела, он выпил достаточно, закусил двумя розовыми пилюлями. И начнет рассказывать, увлеченно, как ребенок. Это была вечная прелюдия перед главным, которое подождет.

– Расскажи, миленький дядя Володя. Я так люблю кошек, хотела даже завести себе котеночка, чтобы на площадке встречал и кричал таким противным голосом.

– Ты хотела сказать, прекрасным голосом, как у Козловского, – ласково поправил пчелку лысый котик в очках и с бородкой.

– Скорее как у Котовского, – улыбнулась Майя.

– У тебя уже есть один, – промурлыкал он и – опрокинул очередной.

– Итак, живу я в особняке, как в сказке. Расхаживаю, распушив хвост по всем залам, заглядываю в Библиотеку Конгресса, мне всегда симпатичная библиотекарша книги про ученых котов выдает: и Эрнста Амедея Гофмана, и японца, забыл как его, Чехова больше всего люблю, хоть там про Каштанку, но такой трагический образ кота, помнишь, Ивана Ивановича. Впрочем, кажется, это был не кот, а гусь. Но им я был совсем в другой – пунктирной жизни. И такой сердитый гусь из меня получился, клювом за голые икры хозяйку щипал. Гусь в золотых очках, представляешь? – засмеялся и «опрокинул».

– Погоди, – встрепенулась совсем было заслушавшаяся Майя. – Библиотека конгресса, по-моему, в Вашингтоне, а не в Эмиратах.

– Из следующей жизни влезла, негодная. – пробормотал дядя Володя. – Видишь ли, милая пчелка, у моего хозяина в Эмиратах библиотека – точная копия Библиотеки Конгресса, так ее и зовем.

– Там столько книг?

– Могло быть и больше, все равно мой хозяин ни одной не читал. Они все хотят устроить как в двадцать первом, а сами в средних веках обитают. Но любят меня там в моей побочной жизни, представляешь, такой пушистый клубок!

– Одна большая снежинка с голубыми глазами, вот какой ты! – подхватила Майя. – Что, я тебя не видела ночью на постели? Или во сне, или не знаю где… Иди ко мне. котик…

Но котик сопротивлялся. Он вывернулся из объятий и снова опрокинул. В окне летели длинные, как белые Мерседесы, и звали повествовать о необычном, во что и поверить трудно. Но что ни случается теперь с людьми, потому что живут в условной, придуманной жизни – и сами порой не знают, в реальной или воображаемой.

– Позволяешь?

– Позволяю, пчелка.

И он позволил ей, что позволял всегда. Беглую ласку. Она расстегнула его рубашку, на груди оказалась неожиданно темная шерсть, и она залезла за пазуху и стала водить своей ручкой – гладить ее по шерсти и против шерсти. Приятная щекотка, дядя Володя между тем рассказывал.

– У шейха, кстати, европейски одетого, видного мужчины – три жены, как это и водится там на востоке.

– Не только на востоке, – ехидно вставила пчелка.

– Спрячь свое жало, пчелка. Или как сказал я в свое время:

Не жаль, пожалуйста, подруга,

А пожалей меня…

Все они – жены – живут в разных домах, и шейх регулярно навещает их – поочередно, чтобы ни одну не обижать. Иногда он брал меня с собой. К белому крыльцу особняка подавали длинный лимузин. Я радостно мяукал и первым – прямо с перил – бросался в открытую дверцу машины, чтобы меня не забыли. Там вцеплялся в черное шевро обивки кресла и безжалостно когтил его, точил когти. Шейх никогда мне не делал замечания. А нового мальчишку-шофера, который вышвырнул меня из шевроле, сразу приказал уволить.

– Какой глупый мальчишка, – томно произнесла пчелка, поглаживая шерсть на груди у своего котика.

– Ах, я любил восседать на подушках у всех трех женщин. Они меня ласкали, теребя своими холеными умащенными всеми кремами ручками в кольцах и браслетах. Ночью из темного угла со стула блестели мои глаза, как запонки на шелковой рубашке шейха, я не пропускал ни одного женского вздоха, ни одного любовного вскрика – когти мои судорожно сжимались, по шерсти пробегали голубые искры.

После, когда муж-любовник уходил в ванную и там шумел душем, я пользовался тем недолгим временем, которое было мне предоставлено. Я прыгал на темную люстру и срывался оттуда прямо в прозрачные складки тюля, на белую грудь и голый живот. Я запускал свои когти – о, не так глубоко как хотел! – в эластичную плоть. И они не смели кричать. О, если бы я был в своем натуральном виде!

Шейх – постриженные усики – никогда не наказывал меня. И так бы и оставалось: это были наши общие жены. Но Амина – самая молодая, таджичка, стала ревновать меня к остальным. Она хотела ласкать меня днем и ночью. Это стало в конце концов невыносимо. Тискала, сжимала между ног и стонала: «О мой пух! О мой пух!» Привязывала к ножке кровати на цепочке. И если я отворачивался от нее, стегала шелковым шнурком. Наконец мне надоела эта тысяча одна ночь. И однажды, лежа между ней и подстриженными усиками, я стал самим собой. Представьте себе, удивление этой парочки, когда они увидели между собой на простыне голого лысого мужчину. Она завизжала и бросилась в ванную комнату, но там я ее настиг. И если бы шейх не стал судорожно звонить в полицию, я получил бы все, что хотел. А так – мужчина улетучился в никуда, а на смуглой спине таджички остались три кровавые полосы. —

И дядя Володя издал противный хриплый кошачий мяв. Очень похоже. Майя уже искоса поглядывала на широкую кушетку, покрытую шотландским пледом – всюду кокетливые подушечки с кошачьими, собачьими, петушиными головами. Надо было идти к станку. Дело привычное. Все же куда приятней рассказывать, причем сам не знаешь, вранье или вправду с тобой было.

В старом доме семнадцатого века на авеню де Суффрен была отличная слышимость, и соседи слышали, как в квартире на пятом этаже среди бела дня неистово кричат кошки. А Майя видела, что ее сжимает в объятьях, в когтях рыжий полосатый с темной шерстью на груди, хоть бы очки снял! И была ужасно счастлива.

А он, сняв очки, видел какое-то розовое мутное – поле? холмы? – то приближающееся, то отдаляющееся. Догадывался, это грудь. Сам он парил скорее всего на вертолете, но порой ощущал себя толстым поросенком – снарядом, мчащимся в гладком стволе Большой Берты. Но нельзя же было мчаться без конца… Все же слишком долго она не отпускала его.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Ближе к вечеру рыжеватый плотный господин вышел из подъезда дома 131 и направился к Эколь Милитер, оттуда к Сене. По дороге купив бутылку кальвы, он спустился по каменной лестнице к нижней набережной, присел на каменную скамью по соседству с двумя немытыми клошарами. которые расположились на соседней скамье и не обращали на дядю Володю никакого внимания (возле ног стояли две пластиковые бутыли дешевого красного), сделал первый солидный глоток прямо из горлышка. Камень холодил зад, закатное солнце почти не грело, но кальва работала за него и стало приятно изнутри. Приятно стало. Изнутри. Изнутри стало приятно.

Рядом стояли старинные шхуны, баржи-рестораны. Обобщенно-широкими коричневыми и бежевыми мазками. Пахло темной водой, и ветерок шевелил бело-синий флаг напротив. Шевелилась вода внизу, тени листьев на набережной, флажки, развешанные на мачтах, и в душе зашевелилось нечто. «Я как эта муха на солнце». – И дальше не хотелось думать. Потому что думать было опасно.

Муха была действительно любопытна. Брюшко с изумрудным блеском, спинка не меньше, чем в 2 карата. И пусть это была навозная муха, она была парижская муха – украшение ювелирного магазина, что выставил свою бархатную витрину дальше по набережной – к Сан-Мишелю. Муха охорашивалась, двумя лапками чистила крылышки, вертела головкой, словом, вела себя, как истинная парижанка. И такая же смелая. Сначала поерзала у него на колене, даже на гульфике, потом перелетела на кисть руки, как бы поздоровалась. Выпуклые спичечные головки повернулись и уставились прямо на кончик уса дяди Володи. Там повисла сладкая капля. Очевидно, эта муха была не прочь выпить за компанию на пленэре. Настоящая парижанка.

– Вы, простите, не с улицы Сан-Дени? – деликатно спросил бесцеремонную дядя Володя.

– Нет, мусье, я из ресторана «Куполь», – прошелестела муха.

– Далеко же вы залетели, мадам! – вежливо поразился человек.

– Не мадам, а мадемуазель, – поправила его муха, и перелетела на ус, как бы невзначай. – Знаю, о чем вы думаете. Может быть, я бы вышла за вас, мусташ, меня еще надо уговорить, но после того, как я отложу яички, мне крышка. Да и что за младенец у нас будет?

– Амурчик, голый и толстый, с крылышками, – с удовольствием заметил дядя Володя и сделал губы бутончиком.

Пил дядя Володя, пила муха.

– Крылышкуя золотописьмом тончайших жил… – стал читать Хлебникова дядя Володя, полузакрыв глаза. А муха была уже, что говорится, под мухой. И по-русски, верно, не понимала, это же была муха-француженка.

– Вы не поверите, какой горячий мужчина был монах-бенедиктинец у моей прабабушки! – оживленно начала муха. – Грех, который они совершали ежевечерне, так и называется «мухамур».

– Как так? – не понял дядя Володя.

– Она его щекотала. – лукаво сказала муха. – Кто-то из монахов перенес отцу-настоятелю, и наш бенедиктинец должен был публично нанести себе столько ударов плетью, сколько раз он грешил. Хлестнул он себя раз-два для виду. А грешил бессчетное количество раз. Ночью муху прогнал из кельи и погрузился в одинокую меланхолию. И только любимое клубничное варенье принесло ему наконец успокоение.

– Достаточно ли вы сладкий? – вдруг засомневалась она, – Чувствую, есть в вас какая-то горечь.

– Это благородная горечь алкоголя, – охотно признался человек. – Кроме того я только по рождению француз, потомок русских эмигрантов.

– Вот откуда эта горечь! – с торжеством воскликнула муха-парижанка, – В России всегда было много мух, потому что русские неряшливы и проливают свой сладкий чай на подносы, на клеенки, на скатерти. Русские любят мух. Но русские убивают тех, кого любят – увы, махровым полотенцем.

Муха пошатнулась и поползла прочь по каменной скамье, волоча ноги.

– В Россию – ни за какие круасаны, мусье!

– Прощайте, мадам!

– Сколько вас учить, маде-му-азель… – пьяная муха свалилась со скамьи и затерялась в мусоре.

«Мухамур, век живи – век учись», – подумал с восторгом дядя Володя.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Не хотелось покидать уютно-клошарский берег Сены. Но там, где его ждала третья, вдова-невеста, можно было покурить анаши. А уже посасывало в желудке и сохла глотка.

…Наверно, было достаточно желания, оно было очень определенное, и он уже сидел на высоком крыльце дома отца Теи, а сама она спешила к нему с железной коробкой из-под конфет, из которой он достал папиросную гильзу и набил ее зеленой щепоткой гашиша.

Столбики обвивали гибкие стволы и плети – ветви, листья как вырезанные из зеленой и розовой бумаги и тяжелые гроздья, совершенной формы светились над столом, отломи – сами лягут на блюдо. Легкость и блаженство. С каждой затяжкой – легкость и блаженство. Ничего не хочу. Так бы всю жизнь.

Но надо было работать. Надо было соответствовать самому себе. Близко черные глаза, подрисованные, – бедняжка. Все еще ждет и надеется. Он не обманет ее ожиданий. Вернее, он обманет ее, как и другие. И зачем он сюда приходит? Густые сросшиеся брови, икры, поросшие черным волосом, – мужеподобна, но нежна.

Он лениво поцеловал вдову-невесту, поцелуй был как вата. Он отстранил ее. Но она тянулась к нему, нет, не понимала. Еще один мокрый поцелуй прилепился к щеке, другой повис на подбородке, еще два – как неловкие щенята щекотались где-то на шее и на груди. Он знал, как унять ее.

– Тея, ты знаешь, принеси чачи, ну и там того-сего, третьего, помидор свежих, и вот что, сотвори мне чижи-пижи, – сказал он, как настоящий грузинский мужчина. Только слово «сотвори» употребил зря, ну да не заметит, куда ей.

Из дверей, открытых в полутемные комнаты с закрытыми ставнями, появились и исчезли два-три женских лица, мучнисто-белых и как будто чем-то испуганных.

Послышался приглушенный разговор, и на террасу вышел брат Теи Георгий в одних шерстяных носках, обнялись. Смешно. Такой у него высоко горбатый нос, будто путник где-то в горах под плащом.

Плеснулась чача в пузатых стаканчиках. И поплыл фрегат Георгия, стал подниматься путник по склону, тост звучал все раскатистей и забирал все выше и выше…

Тут из глубины большого пустынного дома появились две фигуры. Кто такие? Наш глубоко уважаемый Гиви и большой человек дядя Искандер.

– А он – уважаемый жених, только что из Парижа, высоко надо всеми, как белая вершина Казбека, да и тот смелые горцы покоряли не раз, а такую вершину, как наш дорогой гость, почти родственник, никто никогда не покорит, величайший ум, бесконечная доброта, белизна снегов, чистое небо высот – никому не подняться, да что я говорю, простому человеку рядом с ним, не дай Бог, ослепнуть можно. Не скажу, что он полиглот. Полиглот – это почти Полифем. Полифем, как мы знаем, был одноглазый и пугал путников. А наш дорогой гость смотрит двумя ясными глазами, знает 12 языков и наоборот – никого не пугает, привлекает нашу красавицу Тею. Так выпьем за нашего бесценного гостя, почти родственника, и за наш кавказский Париж – за Тбилиси!

Как-то незаметно рядом с дядей Володей оказался седой коротко стриженный дядя Искандер, это с одной стороны. С другой придвинулся криворотый Гиви. От него чего-то хотели, добивались. Дядя Володя сквозь блаженный туман почувствовал опасность. Он не любил, когда от него что-то добивались. И поскольку носы у всех были подобающие, дяде Володе показалось, что его взяли на абордаж с трех сторон.

– Он сделает!

– Такой человек!

– Знаешь Мюрата? Мы одной нации!

– Мы грузины, ты француз!

– Говорю, он сделает! Как жених нашей Теи, как родственник.

– Вдову нельзя обижать.

– Если не женится, убьем!

– Пусть не женится, их дело молодое, лишь бы дело сделал.

– Всегда приезжай!

– Такая сделка! Пальцы себе поцелуешь.

– Мамой клянусь, станешь Рокфеллером!

– Рокфеллер… ротвеллер… Заведешь ротвеллера.

– Если откажешься, всю жизнь каяться будешь.

– Кто? Покажите мне того, кто от счастья отказывается?

– Выпьем и дело с концом.

– Это он? Не верю.

– Такой приличный человек. Он сделает.

– Не сделаешь, сам понимаешь.

– Вижу, галстук и франки у тебя есть. Боюсь, что доллары тебе все же не помешают.

– Слышал, стена плача в Израиле. Как бы не стать тебе стеной плача. А?

– Ты – Казбек, а наш дядя Искандер – Шах-гора, у него все схвачено.

– Всегда будешь другом!

– Жизнь за тебя отдадим!

Словом, надо было переправить через границу какую-то очень ценную вещь. Надо было привезти в Париж и отдать владельцу русского ресторана, что на площади Республики (мигом возникшая скульптурная группа – почему-то дождь, полосатые маркизы). «Джаба Гагнидзе, ему отдашь, запомни. В собственные руки».

«Зачем я здесь появился? Какой-то липовый жених. А это – мафиози. Мафией от них за версту несет».

Но уже развернута красная тряпица и там черный футляр необычной формы – и вот перед глазами чудо: массивный золотой крест, украшенный рубинами, сапфирами и алмазами. Мигом протрезвел и протер очки. В верхней лапе такой черный бриллиант горит! А вокруг – глаза алчные черные, и носы его забодать хотят, на одном крупная капля повисла – как бриллиант светится. «Влип!»

Главное, отказаться нельзя. Теа смотрела откуда-то издалека, смутно, подойти боялась. Троица напряженно ждала.

Дядя Володя, надо отдать ему должное, неторопливо закрыл футляр, завернул в тряпицу, сунул сверток в новенький черный дипломат.

– Надо, доставлю. Джаба Гагнидзе на площади Республики. Как же, как же, знаю, был. Ресторан «Анна Каренина» называется.

И сразу все разрядилось.

– Теа, самое лучшее вино, ты знаешь, то – заветное, нашему почетному гостю! – радостно скомандовал брат Георгий. И все закружилось. Только кипарис во дворе смотрел исподлобья хмуро, кажется, сочувствовал дяде Володе. «Не ты первый, не ты последний», – будто говорили его кладбищенские ветки.

Одно утешало рассеянного дядю Володю, переходит он рубежи необычным способом. Но можно ли таким способом вещи переправлять, он еще не знал. Даже бутылки вина никогда не брал. А если это особый путь воображения? Тогда ему конец, потому что мафия и бриллианты были самые настоящие, в чем дядя Володя нимало не сомневался.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Дядя Володя был, может быть, не труслив, но пуглив и робок, как истинный интеллигент. И уходя из слишком гостеприимного дома в темноту переулка, не мог не думать об угрозах этих носатых кораблей и возможных последствиях. Дипломат потяжелел, оттягивал руку и был слишком реален. Даже мысли об этих троих отдавали металлическим привкусом смерти. Нет, дяде Володе не хотелось получить от незнакомого человека пулю в затылок. Ему было что терять. Даже если вспомнить некоторых своих пассий.

Анна, как всегда, не ждала его. Обычно, если была дома, оживленно разговаривала по телефону. Темные глаза ее были не рады гостю, но бросалась навстречу, как девочка. «А я как раз думала о тебе!» Равнодушно-страстная, как магнит.

Ждала Гульнара – она всегда ждала: днем, ночью. Когда она выходила из дома за покупками, оставалось для дяди Володи тайной. Но стол бывал накрыт в считанные минуты.

Наташа и ждала и не ждала. У Наташи был ребенок – не от него и плакал, Наташа нервничала, фальшивила, чего-то боялась – и какая она была на самом деле, дядя Володя так и не знал.

Верунчика никогда не было дома, зато была ее мама, которая не отпускала дядю Володю, хорошенько не угостив. Потом он рассматривал ее фотографии – разные и безо всего. Верунчик так и не появлялся. Ночевал один на диване. Зато было ощущение бурно проведенной ночи.

Когда он появлялся в поселке у Валентины, он всегда уходил в березовую рощу, даже зимой. Там в условленном месте на краю оврага она бежала ему навстречу, спешила, она вечно спешила, сама расстегивала его дубленку и валила прямо в снег. Овчина, шарф, пуховой платок, разбросанные валенки – такой ворох, настоящая медвежья берлога для любви.

Возле дома Николь он простаивал часами – разговор шел по домофону. Он – на плохом английском, она – на ужасном русском, никак не могли договориться, прежде всего понять друг друга. Надо было объяснить, что это он, а не французская полиция. Она не одета, он на минуту. Она сейчас уходит, он принес вино. У нее подруга, а он голодный. У нее мама и у него никого.

Эвелина звала его: «Моя девушка Вова» или «тетя Володя», и он был беспомощен в ее объятьях.

Нина попросту насиловала его. Поставив бутылку водки и даже не дав вкусить этого живительного для него вещества, она тащила его к постели и не отпускала в течение часа или двух. И какая была в ней сила и упорство, ни на минуту не успокаивалась. Когда она засыпала, он буквально уползал к столу.

Жанна Владимировна всегда звала подругу-соседку и каждый раз новую. Дядя Володя каждый раз удивлялся, сколько же хорошеньких девушек живет совсем рядом! Потому что появлялись они быстро, будто ожидали за дверью.

Клара всегда находила его. Куда бы он ни забился: к приятелю, к другой женщине, просто в щель, как таракан, она приходила, устраивала скандал и уводила его с собой. Кажется, она торжествовала и самоутверждалась за его счет.

Лиля в минуты экстаза говорила, что его зарежет, обязательно зарежет! Ведь он ее довел до невозможности! Вот так возьмет и воткнет нож под ребра! – будет знать! будет знать! будет знать!

Сара-американка уже из коридора говорила: «Володья, тушите свет!» Она и выпивала с ним в темноте, сидя за столом. И разговаривала шепотом. Глаза сверкали, как у кошки. Говорила, что они подсматривают, подслушивают, лезут под одеяло. Кто «они», не объясняла.

Саша женилась. Нет, не вышла замуж. Он всегда думал, глядя на нее, очень коротко подстриженную, широкоплечую, узкобедрую в джинсах, кто же она такое? Говорила низким голосом, была не то чтобы грубовата, а как-то быстра и расправлялась с ним, как повар с картошкой. Сразу отворачивалась и скорее уходила. Или придиралась к чему-нибудь и прогоняла. Проходило время, она звонила, и он снова плелся, честно говоря, без особой охоты. Но дядя Володя был готов поклясться, что физически она – женщина.

Долго не видел. Рассказали, не верилось. Но вчера в пассаже – «Саша, смотри, какие кольца!» Обернулся, молодая блондинка в английском спортивном стиле под руку с молодым человеком: темные усы, бородка, глаза сашины. Выбирают обручальные кольца. Саша посмотрел на дядю Володю и подмигнул.

Все же лучшим подарком она считала цветы с пьянящим ароматом, как сама жизнь…

А жизнь не считала лучшим подарком эту дебелую намазанную кремами тетку-притворщицу с надрезанной и подтянутой кожей гладкого лица.

Дядя Володя был у нее юношей. Вечером он приходил к ней со служебного входа с бьющимся сердцем. У нее была отдельная гримерная. Из зеркала ему улыбалось милое лицо, известное всей Прибалтике. Она так и разговаривала с ним, глядя на себя в зеркало, пока суетливая угловатая гримерша любовалась и наводила последние штрихи на свое яйцевидное произведение. Наедине называла его «мой последний мужчина». По слухам, жила с главным.

И пусть она здесь останется безымянной.

Кроме этих тринадцати были и другие, как вы убедились. Возможно, не все они были реальностью, некоторые были игрою воображения. Но не все ли равно, когда радость и горе, счастье и гибель приходят нам с обеих сторон.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Ел малину с куста. Протягивал пухлые пальцы в глубину колючих джунглей, там были темные особенно спелые, по пути руку обжигало, но чем больше жгло и зудело, тем вкусней были ягоды. Он продолжал тянуться все дальше, легко царапнуло щеку, сладкие корзиночки манили уже издалека. И надо было пробиваться, прорубать просеки в зарослях крапивы-малины. Уже ягода набила оскомину, окрасила синим ладони, белые червяки лезли из влажно-алого нутра, вставали на хвост и отпадали, нет, он не мог остановиться. Потому что идти было некуда. Снова он в саду у Марины, дипломат стоит на земле.

Почему-то не вышло, а идти к дому он не хотел. За соснами белела веранда и замечалось некоторое движение. Могут и заметить. Смахнув со лба паутину (яблоки стукались и стукались о землю), он сосредоточился и – сейчас крутанется на каблуках. Стоп! Он понял, почему не вышло: его вело и руководило им обычно сильное желание, это задание энтузиазма в нем не вызывало.

…Такая полная с короткими ножками и широким тазом. Груди такие холмы, что поднимают его на уровень окна и, лежа на ней, он может созерцать платаны, дом на той стороне, такой же серый и древний с мансардными окошками и горшками-трубами на крыше. Одна из них дымится. А под ним дымится и пыхтит нечто, в котором он пребывает до поры, как в своем доме. Все быстрей бегает мышонок… Обнимая друг друга, поменялись местами… Вылезает темный от масла металлический поршень, поднимая тяжелую платформу… Получилось!

Он огляделся. Эта была Франция, вывески те же, аккуратные дома, особняки, цветники на балконах – полоски синие и белые, гипсовые гномы в палисадниках, явно не Париж. Он находился на сквере возле станции железной дороги, напротив было кафе, дальше вверх – улица к площади, там виден серый шпиль собора – петух на кресте поблескивает. Невольно схватился рукой за свой потертый портфель, на ощупь футляр – на месте.

Вспомнил, это был Бове – городок в пятидесяти километрах на севере от Парижа. Здесь жила дочь Майи со своим мужем – молодожены. Он был на свадьбе. Видимо, Майя теперь у них. Иначе зачем бы его сюда перенесло. Солнце плоско садилось. Если в Тбилиси был вечер, здесь был конец дня.

…Здоровенный, похожий на мясника, хозяин наполнил кружку бельгийским пивом – одна пена. Он долил кружку, пены не убавилось. Далее не стал колдовать и подал чужаку неполную – обойдется.

Дядя Володя не стал добиваться правды здесь в провинциальном кафе. Он сел у окна спиной к стойке, достал из‐за пазухи аптечную бутылочку спирта и плеснул в пиво. Отхлебнул, стер горькую пену с усов. Все стало на свое место. Единственное, что ему не нравилось в России – это пиво. Жигулевское, любимое народом, было похоже на мыльную воду в бане.

Идти к детям Майи – Жюлю и Жюли? Честно говоря, неохота: кукольный домик с собакой. С другой стороны, приедешь в Париж, а Майя здесь осталась. Можно переночевать у Мягковых, тоже далеко, в Аньере живут. К цыгану Хвосту в скват – много задолжал, с остальными разругался, рассорился, то есть не он рассорился, с ним рассорились, знать его не хотят. Все врет, говорят, и деньги занимает без отдачи. Да он всем отдаст. Будут деньги и отдаст. Разволновались.

…Узловатые черные стволы деревьев за окнами кафе были высветлены низким солнцем.

…Узкий проход к двери в стене под черепичной крышей. Жюль и Жюли возились в земле на маленькой площадке перед домом, отгороженной от соседей с трех сторон высокими крепостными стенами. Здесь уже стоял садовый стол, четыре стула и как раз оставалось место для розового куста.

– Мама была целый день, недавно уехала, – объявила Жюли. – Не хотите ли стаканчик вина, – с утвердительной интонацией.

Лохматая крупная собака вставала на задние лапы и лезла в лицо. И так захотелось оказаться подальше от этих мест, что пришлось пожертвовать своим более незначительным и скучным двойником, оставив его допивать черное вино из погреба хозяина и беседовать на тему, интересную Жюлю и Жюли, то есть о них самих. Эта пара была ему ну совсем не любопытна.

Душевное движение, такое сильное и отчаянное, будто он выдирался из плотной толпы, собравшейся слушать поп-звезду на Васильевском спуске.

Еще усилие, что-то блеснуло, и дядя Володя увидел себя, восседающим в углу за столиком в ресторане НАБОКОВ. К нему направлялся гарсон с широкой улыбкой на незначительном плебейском лице парижского гавроша.

Все-таки это уже было кое-что. Хозяин ресторана давно знаком. Кредит еще есть. Ощупал мамлеевский портфель: крест был тут. Деньги с них он получит.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Зал был невелик и разгорожен на секции. У барьеров перед столами стояли синие бархатные диванчики – плюс стулья, помещалось довольно много посетителей. Прикнопленный к стене висел плакат: Его Величество царь Николай Второй на фоне Эйфелевой башни. Царь был неправдоподобно румян и усат, настоящий русский. Или Киселев – ведущий телепрограммы.

На низкой эстраде три музыканта работали как оркестр. Потомки тех, старых, уехавших, делали вид, что отчаянно выплясывают – били ладонями о каблуки. Глазастая некрасивая псевдоцыганка с толстой накладной косой старательно делала вид, что поет.

Посетители, в основном русские эмигранты, изображали веселье, шум стоял такой, что беседующим приходилось перекрикивать друг друга. Создавалось впечатление, все делается единственно для того, чтобы поразить заезжего туриста. Пропади все пропадом: и фирма и жена в Екатеринбурге! – Запить, загулять, заплясать. Тем более, что шампанское в ресторане стоило очень дорого.

На дядю Володю оборачивались, с ним здоровались.

– Добрый вечер!

Две нахальные пропитые физиономии: художнички – Илья лохматый, Сашка лысоватый с оттопыренными ушами, взгляд привычно ищущий, с хитрецой. Сашка Воробьев, Илья по прозвищу Грязь, фамилия неизвестна.

– Заказать вина?

– Мы сегодня при деньгах.

– Не мы, а Толстый.

– Иди сюда, Аркадий.

Аркадий Вырин, актер, по прозвищу Толстый, оправдывал свое прозвище вполне. Он был крупный, обрюзглый с головой римского патриция. В бане бы ему сидеть, завернувшись в простыню, и пиво пить кружками. Даже какой-то банный дух от него шел. Навалился на стол.

– Водки и всем – пива дёми. Принципиально вина не заказываю, подадут какой-нибудь клошарской бурды, а счет подадут как за бургундское.

– Русский ресторан!

– Русский – для дураков французов!

– Снимаешься?

– Пробы сегодня были. Ричард Львиное сердце.

– Кого играешь?

– Старого нищего – Аркаша сгорбился и выдал губастую морду. Лучше бы он этого не делал, потому что у него и так было нечто кривое толстое, а сейчас весь кабак перекосило. Официант с подносом споткнулся и отлетел к стене. Художники дружно загоготали то ли над актером, то ли над официантом.

Дядя Володя уже посматривал сквозь очки на что-то длинноногое, там за столиком. Вертел головой, надеясь отыскать это – с длинным зеленым глазом. Вон, само его ищет, разумное. Как две намагниченные стрелки, они колебались, но по направлению друг к другу. Правда, досадная ноша. Ну да ладно! Завтра проснется – никакого креста, никакой мафии, одно заботливое окружение, тысяча любящих женщин, и все – одна мама – жена – любовница – сестра – дочь!

Эстрада между тем опустела. Два художника привычно ненавидели друг друга. Толстый подзадоривал. Дядя Володя и Лида, так звали длинноногую, сидели уже вплотную, пили и глядели друг на друга. Сначала пили на брудершафт. Несколько погодя, наоборот – на шафтебруд. Потом снова – на брудершафт, и обоим это очень нравилось.

С другой стороны стола:

– Будем вешать. Завтра же привезем.

– Думаешь, он нас повесит? Там у него знаешь кто висит!

– Повесит. Обоих повесит, куда он денется.

– У него хорошо висеть, престижно.

– Да, лишь бы повесил…

Разговор шел о престижной выставке.

Все шло – катилось по наезженному пути: под лапой напрягалась восхитительно гибкая узкая спина новой подруги. Да, да, она была похожа на осетрину – и по форме, и по видимой дороговизне. Впрочем, ему свою цену пока не выставила. Все равно знал, для него будет скидка.

Шум нарастал. Ресторанное веселье катилось пестрым колесом цыганской телеги, которую автор, кстати говоря, никогда не видел. Но сравнение помнит откуда-то. И если продолжать кулинарные метафоры, под низким потолком в ресторанной мутной сини металась ощипанная живьем курица – вернее, ее квохтание, придыхания и восклицания. Популярная русская песня, которую пела популярная русская певица, сама похожая на курицу, несмотря на то, что молодилась под девочку.

– Днем на Шан-Жализе ее видела. Подумала, обозналась.

– Перекрестись!

– И Крестинский тут.

– Муж ее – еврей, выкрест?

– Недавно в церкви Женьевьев де Буа крестился.

– Креста на вас нет, выдумываете!

– Вот те крест!

– Во Франции, видела, на всех крестах петухи.

– А на Риволи георгиевские кресты продают. Это же за храбрость в бою дается!

– Мой дед – казак. Как пошли они в атаку аллюр три креста!

– И рушник сохранил крестом вышитый.

–…А новый русский и говорит: вы этого атлета только с креста снимите.

– Что вы делаете?

– Крестословицу разгадываю.

– Южный Крест годится?

– Да не она это, эта на Сан-Дени стоит, где крест зеленый, у аптеки.

– Постарела, располнела. Золотой крестик, а грудь полная.

«Что это они – все про крест и про крест?» – недоуменно подумал дядя Володя, и ему стало неуютно. Он пощупал портфель, но тот оказался неожиданно твердым. Это было бедро Лидочки. Портфель был с другой стороны, и футляр прощупывался.

Гарсон, склонившись, попросил дядю Володю к телефону.

Телефон был внизу возле туалета. В трубке подпрыгнул грузинский голос:

– Это дядя Володя? Ху из ху в натуре? Говори, дорогой, не томи.

– Я у телефона. Кто это?

– Привет от Джабы. Интересуюсь. Товар у тебя, дорогой?

– Товар? Какой товар?– дядя Володя был так далек от всего подобного, не сразу сообразил.

– Какой товар? Не знаешь, какой у тебя товар? Какой товар, он не знает! Шутишь, уважаемый? Слушай сюда, завтра же на цырлах в пять по-местному притаранишь его в ресторан «Анна Каренина». Войдешь со двора, мимо холодильника, где мясо висит, понял?

– Понял, – растерянно ответил дядя Володя.

– Мясо висит, ясно?

– Ну мясо висит, что дальше?

– Будешь крутить мне яйца, моих людей к тебе пришлю, дорогой. Останется только освежевать и на крюк повесить. Усек?

Только тут дядя Володя действительно все усек. Он как умел успокоил незнакомого ему, но опасного Джабу, что товар у него в целости и сохранности, что будет к условленному часу завтра обязательно. Джаба успокоился, но все же скворчал и капал жиром, как шашлык на уголья.

Когда дядя Володя вернулся к своему столику, оставшиеся четверо все пили на брудершафт. Его встретили нестройным шумом: дескать не одному тебе, присоединяйся, не ломай компанию. Осетринка Лида косилась на него и кокетливо смеялась.

Дядя Володя присел за стол и незаметно протянул руку к портфелю ощупать футляр. Креста не было.

Дядя Володя не то чтобы похолодел, просто перестал что-либо слышать. Ресторан «Набоков» на глазах стал чернеть и рассыпаться на секции. Люди за столиками с разинутыми ртами беззвучно стали разлетаться в темноту. И закружились хороводом вокруг большого омара, красного красавца на блюде, все быстрей и быстрей.

Близко подлетало массивное мучнистое лицо, губы-нашлепки шевелились, но что говорит, невозможно было разобрать, и патриций снова улетал в темноту.

Два рожи, патлатая и ушастая, летали перед ним, махая ушами и лохмами, и загадочно ухмылялись: «Повесит, а куда он денется!»

Поворачивалась к нему и длинноногая, но вместо лица незряче глядело плоское яйцо. «Что она говорит? Неужели она?»

Ресторан стал здорово соответствовать своему названию – и сам дядя Володя, почувствовал, что куда-то проваливается, скорее переносится…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Я сидел на синем бархатном диванчике в низкой и душной сибирской избе. В оконце смотрел синий снег. Толстые бревна – темные, с аккуратными сучками, как нарисованные. Таракан на столе неподвижный, тоже декоративный вроде. Протянул руку, убежал подлец. Вверху горела медная дампа из реквизита, но похоже, нас освещали еще и сбоку.

Из угла темнели иконы. На стене, прикнопленный, висел портрет Николая Второго на фоне Эйфелевой башни. Было очень натоплено. И струйки пота стекали у меня по щекам.

Плеснулся самогон – голубым отблеском в четвертной бутыли. Наливал в тонкие стаканы штабс-капитан, бывший актер, мутно белея лицом римского патриция. Один ус у него отклеился.

У стены стояли двое пролетариев: с патлами вразлет и с оттопыренными ушами. Все мыслимые пороки были написаны на их стеариновых лицах.

– Не признаетесь, повешу, – равнодушно сказал я.

Покосился на свой погон: витые золотые веревочки в два просвета, звездочки – полковник. Боковым зрением сквозь лучистый отсвет лампы видел в полуотворенную дверь, как Федя в сенях, сидя на табурете, намыливает веревку.

Двое тоже видели это и молчали.

Я вспомнил, как на предыдущей странице этот Федя повесил старого казака за мародерство. Они – пленные, видимо, тоже читали мою книгу «Конь вороной», грамотные, хотя рукопись еще не была написана, да и когда: бои, отступление.

Патлатый рухнул на колени.

– Не брали, вот те крест!

– Вы, господа большевики, неверующие, – весело сказал я, – Зачем вам религиозный предмет?

Стриженный с оттопыренными ушами буравил меня ненавистно.

«Хоть он и живет на рю де Тур да пил я у него не раз, раскусил я тебя, вор. Не вернешь, повешу за яйца», – шевельнулось у меня в душе.

– Ленину в Кремль привезет, – ухмыльнулся штабс-капитан и поправил приклеенный ус.

– Не привезет, – жестко из сеней сказал Федя.

– Не погубите, господин полковник! – всплеснув руками, по-бабьи закричал патлатый.

– Плетей прикажете большевичкам? – подал свою реплику штабс-капитан и хрустко закусил огурцом. – Ядреные, таких в Париже не купишь. Одно слово, эмиграция.

Ушастый комиссар сплюнул на половицу.

– Да уж вешайте, и дело с концом! – прошипел Воробьев. – Грязь все равно не знает где, – и не спрашивая разрешения, нахально сел с другой стороны стола. Схватил стакан и разом выпил.

Хотел его ударить, понял: перед смертью комиссар горло обжег. Удержался.

– Я не знаю где?! – истерически кричал Илюшка Грязь.

– В этюднике у него пошарьте, – продолжал он вопить.

– Падла. Все равно обоих повесит, – презрительно сказал комиссар Сашка Воробьев. И отвернулся. – Куда он денется!

Федя, наматывая на руку веревку, вошел в избу.

– Обоих повешу. Не сомневайтесь, господин полковник. Тут в лесочке. Обернусь мигом.

– Вот тебе и вернисаж на виселице, – непонятно пошутил штабс-капитан.

Не слушая его, я обыскивал избу. Где этот проклятый этюдник? Полез на полати. Несколько сотен глаз напряженно следили за мной. Нигде нет.

Надо вспомнить. Когда вернулись с этюдов (хотя какие зимой этюды?), куда он свой этюдник положил?

– Признавайся, подлец, где крест?

Воробьев только сплюнул.

– Все равно не найдете. Верному человеку отдал. Едет он теперь в голодный Петроград, хлеб рабочему классу везет.

– Да вон он – под столом, еще дальше ногой запихивает! – сорвался мальчишеский голос снизу – из первого ряда.

В один миг я уже был под столом, выхватил этюдник и торжествующе потряс им, показал публике.

Все подались к мне. Шалишь! На них глядел пистолет, а быть может банан. Все едино.

Раскрыл, руки трясутся: вот он. Распахнул футляр – и «Боже царя храни! Дай ему долги дни!» Кажется, всполохом осветило ночную тайгу! – крест блеснул золотом и всеми камнями в темной сибирской избе.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Утром никак не мог понять, где проснулся. Похоже, мастерская приятеля-художника. Но кто этот приятель, где он находится, долго не мог понять. Сквозь мансардное окно в кровле пыльные солнечные лучи падали на смятое одеяло и рядом лежащую длинноногую, освещая их рельефно, как гипсовые формы. Причем одну ногу она выпростала из-под пледа далеко к самому полу – тоже вроде луча, другая нога запуталась в пододеяльнике; смутно вспоминался бурный клубок тел этой ночью.

Осторожно поправил на спящей одеяло, посмотрел на холсты – лицом к стене и сразу вспомнил: он находится в мастерской Олега Елкова близ Монпарнаса.

Укрыл одеялом ее ногу, как отдельное смуглое существо, мысленно-мгновенный набросок и вспомнил: конечно, он ночевал здесь на Сретенке на чердаке дома РОССИЯ, в мастерской у графика Виктора Водопьянова.

Надо было собираться на работу.

Надо было собираться на работу.

Он прошлепал к столу, помещение было обширное, на столе стояла бутылка «Смирновской», у араба купил – освещенный навес, поздно торгует. Налил первый стаканчик, опрокинул – «как в топку кинул». Поискал взглядом сигареты на столе, похлопал по карманам пиджака, нашел, с удовольствием закурил первую. Таблетки были в грудном карманчике.

Завернувшись в плед и сунув босые ступни в хозяйские туфли, свои были где-то там, он прошлепал к столу, знал – там стояла бутылка «Московской», плеснул и выпил – даже не почувствовал. Закусил двумя розовыми пилюлями.

Под столом потертый мамлеевский портфель – сначала не узнал. Паническая мысль! Футляр на месте – ощупью понятно.

Под столом валялся новенький дипломат – чей? мой? Паническая мысль! Торопливо раскрыл – футляр на месте.

Рыжеватый с бородкой неряшливо-щеголеватый мусье прощелкал бойкими туфлями сверху до низу по деревянной, витой, натертой мастикой до блеска парижской лестнице – и не подумаешь, что гулял и охальничал накануне, как Тургенев, Куприн, Есенин, Сапгир и Хвостенко вместе взятые.

Благообразный господин с чемоданчиком спускался по черной с кошками и помойными ведрами лестнице дома РОССИЯ, и не подумаешь, что еще накануне он гулял и охальничал, как все вышеупомянутые господа. Наподдал ведро – загремело, и торопливо оглянулся: никого.

В метро было пустовато, час пик уже прошел. Мелькали переплеты стальных ферм. Поворачивались узкие старинные здания с множеством горшков на крышах. Иные дома сходили на нет, как высокие корабли, внизу разбегались стильно пестрые, оживленные улицы. Неожиданно выросла Эйфелева башня. Поезд громыхал по эстакаде, следующая «Дом Радио», ему выходить.

В метро было тесно, хотя час пик уже прошел. С воем и свистом состав буравил темный тоннель. Возникали светлые помпезные мраморные станции, миновал очередной «памятник империи» – и снова в темноту, народ выходил, входил – и не убавлялся. Следующая «Новокузнецкая», ему выходить.

Хотя французский Дом Радио на набережной Сены имел обширный вестибюль с множеством входов, на шестой этаж обычно сотрудники русского радио поднимались с бокового служебного входа на грузовом лифте, так быстрее. Сердце испуганно сжалось, когда проходил между двумя никелированными трубками, но металлоконтроль на золото и камни не среагировал. На этаже, проходя, бегло здоровался с сотрудниками, бородатыми и бровастыми, русско-еврейскими интеллигентами, которые попали сюда во время противостояния и были очень нужны, а теперь не очень, но крепко держались за свое место и пенсию, хотя уже давно все ездили в Питер и Москву. Дядя Володя вошел в аппаратную и махнул рукой сквозь стекло технарю-мальчишке. «А этот зачем приехал в Париж? От кого бежал?» Тот кивнул дяде Володе, и вещание на Россию началось. Его время в живом эфире.

В Дом Радио все входили как бы с угла – с парадного входа, обращенного к метро. На площадке толпились блестящие иномарки и серые рафики. Бегло махнул пропуском перед носом милиционера и прошагал прямо к лифтам. Крест оттягивал дипломат, даже выпирал углом. Редакция находилась на седьмом, этажом ниже – аппаратные. Мимо негров, арабов, миловидных девушек, попадающихся всюду, как грибы где-нибудь в березовой роще – «грибном месте». Снизу и сбоку несло вареной капустой – столовая. На седьмом пахло кофе и пирожками – буфет. Этот запах прилип изнутри к зданию издавна, как будто здесь находилась фабрика-кухня тридцатых годов, а не фабрика информации. Просмотрел материал, стоя за столом, поговорил с режиссером. Все привычно и обычно. Спустился на этаж ниже. Вошел в аппаратную. Вещание на Францию. Его время в живом эфире.

Поскольку дядя Володя в обеих случаях говорил примерно одно и то же – и по-русски, и по-французски, я приведу здесь русскую версию.

Передаем новости науки. За последние годы ученые нескольких стран одновременно выдвинули версию о неоднородности времени и параллельности пространства. При каких-то непонятных условиях материальные объекты могут попадать в параллельные миры и продолжать существование. В силу опять же непонятных причин предметы и живые существа могут и возвращаться. Такое мы наблюдаем, в частности, в Бермудском треугольнике.

Дорогие радиослушатели! Вы, вероятно, не знаете, что в Кельне целый институт работает над проблемами реальности вообще и реальности в частности. За два десятка лет были достигнуты некоторые любопытные, но спорные результаты, о которых хотелось бы вам рассказать. Мы связались по телефону с директором института доктором Славой Клаузевицем (русским с материнской стороны) и он любезно пригласил нашу корреспондентку в свой загородный филиал. Пересыпая по обыкновению разговор шутками, доктор Слава Клаузевиц сказал: «Есть наука – славистика и есть наука – слоистика. Это совсем разные дисциплины, как вы понимаете. Славистика занимается русским языком и языками других славянских народов. Слоистика исследует совсем иные структуры, всегда – неоднородные, и определяет их состав и расположение частей».

В последнее время пропуская слабые токи высокой частоты сквозь материальные предметы и предметы воображения, то есть образы, мы выяснили следующее: оба ряда предметов являются единой реальностью. К тому же имеют сходное слоистое строение. Иначе говоря, материальное переслоено воображаемым и – наоборот. Можно сказать, это есть, потому что это можно пощупать. Но нельзя сказать, этого нет, потому что этого нельзя пощупать. Спектральный анализ показывает, что есть оба предмета и строение их одинаково. Просто в одном случае колбаса положена на хлеб, а в другом хлеб положен на колбасу. Но есть и третий случай, вы все любите хот-доги, где горячая сосиска внутри булки. Теперь представим, что булка – это воображение, а сосиска – реальность. Значит в нашем случае получается, что в тесте воображения прячется то, что можно с удовольствием укусить – реальность.

Отсюда следует с непреложностью скорого поезда Париж – Канны, следующего по расписанию: совершенно должно измениться отношение к нашим снам и произведениям искусства. Я думаю, недалеко то время, когда туристические агентства будут рекламировать туры в сны какой-нибудь знаменитости, возможно – ребенка. Или путешествие в страну Джонатана Свифта. Да просто в «Войну и мир». Приобретайте путевки и поезжайте в отпуск, дорогие радиослушатели.

Доктор Клаузевиц утверждает, что гипотетически реальность ему представляется толстым слоеным пирогом, который можно получить в любое время в кафе «Унтер дан Линден» в Берлине. Причем далеко не все слои исследованы и известны. Так что, вполне возможно, в одной отдельно взятой личности умещаются множество разных личностей, подобных, но не тождественных, которые проявляются то есть приходят в действие в зависимости от обстоятельств. Так сказать, в виде реакции на раздражение.

Наблюдаются и аномалии, о которых мы упоминали выше: одновременное существование одной личности в разных обстоятельствах места и времени. Доктор Клаузевиц заключил, что сам не уверен, существует ли он и его наука слоистика или это только плод его воображения. Наш корреспондент из Кельна Марина Литвинович уверена в обратном. В деревне со странным именем Муха (что-то от славистики) у доктора прекрасный особняк, и гостеприимная супруга профессора угостила нашего корреспондента замечательными свиными ножками, приготовленными в духовке самой современной кухни-автомата, фирма ФИКШЕН, набор новосела. Они так замечательно скворчали в собственном жиру, как только можно было себе вообразить и являлись такой реальностью, от которой невозможно было отказаться. Фирма ФИКШЕН. Нью-Йорк – Москва. При покупке кухни-автомата, холодильника, стиральной машины и пылесоса одновременно скидка 10%. Бесплатная доставка.

Дядя Володя переключил микрофон на музыку, достал из кармашка две розовые таблетки и, не отходя от дикторского кресла, запил их Виши.

Тут зазвонил телефон в редакции. С неприятно бьющимся сердцем дядя Володя поднял трубку. И, точно, послышался, он запомнил его, грузинский голос:

– Знаешь сам, кто говорит. Не забудь, вход со двора мимо холодильника, где мясо на крюках висит, – трубку бросили.

Надо. Надо идти. Ах, как он хотел бы оказаться в саду у Марины! Березы уже желтые пряди выпустили – к осени. Яблоко – на лысину, шлепнется – расколется. Ягодицы у Марины, как яблоко, есть такой смуглый сорт.

Одно ставило в тупик: если он находится в Москве, надо брать дипломат, если – в Париже, надо брать старый портфель. Господи, конечно, надо брать портфель и быстрее в метро. Ведь встреча назначена возле площади Республики. В Москве пока что площади Республики нет. Будет ли респектабельная площадь Республики с монументом в центре и полосатыми маркизами магазинов и кафе. И даже если будет такая площадь, откуда Республику возьмут? Дядя Володя усмехнулся своим мыслям, хотя был здорово напуган.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Он прошел в ресторан «Анна Каренина» со двора. Ворота – чугунное литье изгибалось в стиле модерн, цветной булыжник двора, стеклянный подъезд, пальма в горшке – все чисто и благопристойно, похоже на место, где находится эмигрантская газета «Русская мысль». Но дальше сходство резко обрывалось. Какие-то металлические шкафы, керамическая плитка в темных пятнах. «Здесь на крюках мясо висит!» – с суеверным ужасом подумал дядя Володя. У низколобого коротыша спросил о хозяине. Коротыш сказал, что хозяин скоро будет и проводил посетителя в небольшой, но со вкусом оборудованный зал. Зал был пуст.

На противоположной стене висела картина, где в сугубо реалистической манере бежала женщина – платок и шубка, руки она держала в муфте. Женщина стремилась, даже ступила ногой в меховом ботике на занесенные снегом, рельефно изображенные, рельсы, которые были проложены как раз на зрителя. Сзади окутанная сиреневым паром металлическая грудь в заклепках и высокая труба. Паровоз был нарисован с таким расчетом, а рельсы так натурально выписаны – с болтами и гайками, что было ясно: женщину он сейчас раздавит и пронесется дальше – через весь зал в клубах пара, разнося в щепы столики, подминая и разбрасывая посетителей. Страшная картина.

Коротыш принес стопку водки и удалился. Водка оказала на дядю Володю живительное действие. «Посмотрю в последний раз и отдам этой жабе».

Щелкнул замочек. Заслонясь салфеткой, дядя Володя раскрыл футляр. Крест осветил зал, разноцветные блики – на белой салфетке, даже, кажется, упали на картину. Жалко стало отдавать мафии, не поймут. «Хоть подержу на прощанье». Дядя Володя протянул руку, сейчас ладонь ощутит тяжесть золота. Но пальцы прошли сквозь разноцветное сияние. Пошевелил пальцами, как – в воде.

Голограмма! Но он же держал этот крест! Как и где драгоценность заменили на изображение, невозможно было ни установить, ни вспомнить. Дядя Володя поспешно закрыл футляр и сунул его в портфель.

Между тем полноватый прекрасно одетый грузин, седые виски, вислые усы, скорее похожий на уроженца Марселя, подходил к столику. Дядя Володя оглянулся и придвинулся, стараясь делать это незаметно, ближе к проходу.

Джаба подал мягкую начальственную руку.

– Как долетели? Благополучно?

– Благополучно, – ответил дядя Володя и почему-то встал.

– Сиди, дорогой.

– Спасибо, – дядя Володе снова сел.

– Хочешь настоящего Мукузани?

Крепыш принес бутылку вина, открыл и удалился.

– Шашлык из осетрины?

Дядя Володя помотал головой.

– Только скажи, дорогой. У вас там такое подают, лучше не пробовать. А у нас вино сначала в Голландию везут, в Голландии специалисты проверяют, сортируют, бутылируют, вот какое вино! Попробуй. Посмотри на свет, как рубин, – и скороговоркой как бы вспомнив:– А теперь поглядим товар, уважаемый.

Володя молил Бога, чтобы Джаба на брал креста в руки. Тот раскрыл футляр, и цветные огни отразились в его влажных выпуклых глазах. Подержал недолго и закрыл футляр – огни погасли. Теперь Джаба смотрел на дядю Володи глазами хищной птицы. Он как будто ждал продолжения.

– Спасибо за вино, – сказал дядя Володя и торопливо поднялся.

– Так обедать не желаете? – спросил Джаба. Он все еще ждал чего-то.

– С удовольствием, – подхватив похудевший портфель, заторопился дядя Володя, – В следующий раз.

– Всегда за счет заведения, дорогой. Любые проблемы в Париже, обращайтесь к нам, уважаемый. Все уладим, – удивленно произнес Джаба, провожая его.

Когда он выходил из зала, невольно обернулся: хозяин смотрел ему вслед. На фоне Анны Карениной, которая торопилась лечь на рельсы, но не больше, чем дядя Володя – исчезнуть из этого помещения.

Он прошел на выход мимо металлических шкафов-холодильников, коротыша и выскочил из ворот. И уже на выходе вспомнил: он совершил промашку – не попросил денег! Конечно, Джабе это показалось очень подозрительным. Но не возвращаться же. Тем более —

Тем более за воротами гладкая парижская улица тупо уходила в грунтовую расхлябанную дорогу, которая, окунаясь в лужи и виляя, как пьяная, уводила по деревянным мосткам в какой-то забубенный березово-хвойный лес.

Пейзаж был странным даже на первый взгляд. От монумента на площади Республики открывался вид на дачный поселок Подмосковья, дальше высились дома парижского предместья. Вдали синела Эйфелева башня, похожая на игрушечную, на фоне белых вершин кавказских гор, какими они открываются в ноябре с Пицунды.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Дядя Володя бежал и не знал, куда бежит и как убежать от мафии. Что обман скоро обнаружится, он не сомневался. Его будут искать и найдут. Хоть бы не сразу нашли. Вокруг становилось все более пестро и непонятно, как будто разные города и местности вдруг решили жить по соседству и перемешались, как салат. Здания, дворцы, музеи, памятники чередовались, как в Диснейленде, но никто ничему не удивлялся.

Дядя Володя увидел Музей Метрополитен. «Здесь, – он решил, – меня не придет им голову искать. Тем более это в Нью-Йорке».

Он купил у миловидной негритянки билет (она наградила его улыбкой – белозубая сдача с пятерки) и прошел мимо всех рембрандтов в египетский зал. Но у всех посетителей, которые слишком усердно читали иероглифы, вырезанные на плитах, подозрительно оттопыривались задние карманы, невзначай распахивались твидовые пиджаки и из подмышек вылезали рукоятки кольтов. Дядя Володя, прикрывая лицо каталогом, поспешно выскочил из музея.

Он не сомневался, за ним уже идет охота. И как бы невзначай завернул в ГУМ, чтобы затеряться в провинциальной толпе. Но обычно равнодушные продавщицы так внимательно разглядывали каждого мужчину в отделе верхнего платья, что ему пришлось надеть на себя в примерочной совершенно ненужный ему серый плащ и так выйти на улицу, утопив скулы в поднятом воротнике. Дядя Володя даже не решился ущипнуть за бедро никого из хорошеньких в синем.

Надо было куда-то спрятаться побыстрей и понадежней.

Он спустился в парижское метро. Но там шла проверка документов у черных и арабов. У дяди Володи документов не было. Зачем ему – документы? Он тут же выскочил наружу.

За Севастопольском бульваром на бывшем чреве, теперь лё Аль, далее за фонтаном – Манежная площадь, он попытался затеряться в праздничной толпе. Но вся молодежь была в коже, один дядя Володя в сером плаще резко бросался в глаза. Причем все жевали жвачку и выпускали розовые и зеленые пузыри изо рта. Лишь у дяди Володи, как он ни старался работать зубами, жвачка не пузырилась – не того сорта. Можно было легко застрелить его в толкучке. Подумают, щелкнул пузырем. Широкоплечий негр уже пробивался к нему, украдкой накручивая на пистолет глушитель.

Заметив характерные зеленые купола, дядя Володя направился в турецкие бани, там пистолет на себе не спрячешь. Но за ним бежали! – он побежал по ступенькам вверх, вниз, каблуки стучали все ближе – дядя Володя, задыхаясь, скатился в мраморный предбанник. Мимо, обгоняя его, размахивая березовыми вениками, пробежала толпа студентов. «Террористы!» Точно. Замаскированные ветками, из веников торчали узи.

Спрятаться было буквально негде. На улице – неважно какого города: Чикаго, Москвы, Парижа, Стамбула, Иерусалима – убивали легко и свободно. Разницы не было. Уже с визгом тормозили рядом черные лимузины, с обеих сторон торчали стволы.

Из-под колеса метнулась белая шавка. В отчаянье дядя Володя решил воспользоваться одной из своих побочных жизней. Может быть, получится.

И вот он уже бежал по пересеченной дачно-городской местности параллельно железной дороге – белая довольно крупная дворняга. Это была передышка.

Дядя Володя бежал, резво помахивая хвостом, и удивлялся. Он никак не мог взять в толк своим собачьим разумом, ведь он же все врал и даже не очень хотел, чтобы ему верили. Оказывается, может быть такое состояние его тела, данное его бессмертной душе, господа.

Никто кроме псов и кошек теперь не обращал на него никакого внимания. Но их дядя Володя не боялся, сморщив нос и оскалив желтые клыки, он издавал такое свирепое рычание, что дачные псы и кошки прыскали в стороны, будто на них напал дракон.

Своим собачьим чутьем, которым, надо признаться, дядя Володя обладал и прежде, он чуял, где-то близко Малаховка и дача Марины.

Однако, когда он от Томилинского парка вниз перебежал по толстой трубе живописную Пехорку, в быстром течении которой обнаружена вся таблица Менделеева, вдалеке на той стороне возле купы деревьев остановился белый Мерседес. Оттуда вышло несколько мужчин и один из них стал тщательно целиться – блеснуло стекло оптики. В листьях щелкнула пуля – хлобыстнул выстрел. С визгом дядя Володя бросился в кусты – опрометью, он не стал задумываться – совпадение или выследили, просто прибавил прыти.

Знакомая березовая роща. Кривая и длинная Змеевка или Змиевка, по укромным углам которой в крапиве и лопухах почивают блаженные пропойцы. Поворот на следующую улицу. и вот он – длинный решетчатый штакетник и калитка, куда входит принаряженная, он узнал ее сразу, в цветастом низко повязанном платке Тея. И этому он не удивился. При таком положении вещей, так и должно было быть.

Из сада была слышна музыка, разговор. Солнце уже село.

На яблонях вверху между веток и яблок зажигались цветные фонарики. У Марины был праздник.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В сад он вошел, оправляя на себе несколько помятый при бегстве пиджак. За соснами мелькали цветные платья. Слышались женские голоса, будто кто-то струнно перебирал их, приятно задевая душу. Посмотрел на себя в зеркало – на стволе сосны над фарфоровым умывальником. Вымыл руки, пригладил бородку. Протер и надел очки. Положил в рот душистую пастилку. Пожалуй, теперь он может появиться.

По дорожке навстречу бежала приятно возбужденная Майя в каком-то безвкусном цветном шарфике и тяжелом с золотом платье.

– Почему ты ничего не говорил о своих замечательных женах? О своей невесте? Чудо Востока!

– Какие жены? – только и мог сказать дядя Володя.

– Обманывал, малыш? – с нежностью произнесла Майя, протянув к нему ручки. – А мы как познакомились, мигом подружились. Какой сад у твоей последней жены!

– И сама – смуглое яблочко – Марина, – басом сказала Тея, появляясь из‐за спины Майи.

Солнце сквозь хвою посылало последний зеленый луч. Сзади на террасе под абажуром – еще робким оранжевым светом виднелись знакомые женские лица, прически, флоксы на столе – лиловые и белые. К террасе клонились золотые шары. И все веяло давно позабытым: детством, родителями, их сложными отношениями, катанием в лодке, и падали, падали яблоки – теперь уже румяные, зимние сорта. Одно, красное в полоску до невозможности, покатилось по дорожке к его ногам.

– Что вы празднуете? – наконец догадался спросить дядя Володя.

– Здравствуй, милый! Наконец-то! Мы все тебя ждем! – навстречу от террасы спешила принаряженная красивая Марина. И веселые, столько раз целованные, лица разом повернулись к нему.

– Мы празднуем праздник дяди Володи! – торжественно возгласила длинноногая Лида, она тоже была здесь.

– Подайте ему вина! – скомандовала Марина.

– Да здравствует единственный неповторимый дядя Володя! – прогремел дружный хор.

Зазвенели бокалы. Объятья, поцелуи, повисание на шее, общее веселье. Потом женщины затеяли игру. Каждая объяснялась ему в любви по очереди.

– Всегда появляется внезапно, сам, как праздник. – первой начала Майя. – Ему нет дела, может быть, у тебя болит голова, женское расстройство, житейские проблемы. Мы ведь, признайтесь, подруги, не всегда хорошо пахнем и часто не любим себя, есть в нас нечистота, есть, и в мыслях тоже. Поэтому мы часто моемся и умащаем себя как можем. Ты же любишь нас, какие есть, я видела, с удовольствием выносил ночной горшок и подтирал на полу. Потому что ты целиком наш. Слава тебе, дядя Володя!

– Надоели мужики! Одни и те же в моей глуши. – С досадой сказала Валентина. – Дядечка Володичка! Каждый волосик золотой! Он ведь для меня и женщина, и мужчина – идеал! Подружка любимая! Лежим, бывало, отдыхаем на моей вдовьей постели, все ему расскажу, пока петухи в округе не запоют. И ведь всегда хорошо посоветует. А потом снова он – мужик. Ну и что же, что француз! Духами пахнет – пусть. Ни на кого не променяю.

– Деликатный, – басом продолжала Тея. – Один раз в гостях побывает и не дотронется, целую неделю о нем мечтаю. Даже мацони однажды скисло.

– Мы с ним не понимаем друг друга, – высокомерно вмешалась Николь. – Зачем женщине и мужчине понимать? Пусть мне кто-нибудь объяснит! Я и не хочу его понимать. Зато он понимает, что и не надо понимать – и ведет себя соответственно. Единственный мужчина, который понимает, что ничего понимать не надо, иначе все испортишь. Люблю мудака!

– Нет, он меня сразу понял, – возразила длинноногая Лида. – Мужчины грубы, особенно молодые. Ужом вьется, а уступишь, смотришь, уже спиной к тебе повернулся. Я не знаю, я новенькая, но ни к кому не ревную. Ну и хорошо. Пусть вы все. А у нас совсем все иначе. Я, правда, как племянница к нему отношусь. Он такой одинокий, и никого у него на самом деле и нет. Не грусти, дядя Володя!

– Всю жизнь его ждала и всю жизнь ждать буду. И только ему буду принадлежать. – сказала резко Гульнара.

– А я ведь даже его никогда не видела, – сказала пухлая соблазнительная Верочка. – В ночной смене работаю. Утром вернусь, простыни французскими духами пахнут, Мечта – не мужчина!

– Слава Богу, он не мужчина. – жестко улыбнулась Нина, – А то бы я стала по-настоящему гетерой, лесбиянкой, всех вас, сама себя бы изнасиловала. Тетя Володя, вот как я зову его в самые прекрасные минуты. Вот так, подомнешь под себя его изнеженное брюшко, сожмешь и вопьешься губами… простите за откровенность. Вечная девушка для меня дядя Володя!

– Тайна в нем, загадка! – мечтательно сказала Наташа, – Даже мой трехлетний малыш говорит: «Рыжая бородка, отгадай загадку, дядя Володка».

– Володья, туши свет! – засмеялась Сара-американка.

– Мой любимый врунишка! – вздохнула красивая Марина. – Я ведь ушами его люблю. Знаю, что врет, оторваться не могу, век бы слушала и любила! Милый, теплый, лживая бородка, расскажи нам, как стал собакой или про мафию!

Дядя Володя вздрогнул.

– Спасибо вам, мои милочки, Вы ведь знаете, какие вы, такой и я, вот и вся моя тайна и загадка. Таким уж я создан. Для вас, для вас, мои щелочки! Ведь кто-нибудь на свете должен быть создан специально для вас. Божья предусмотрительность. Чтобы не было все так скучно и уныло. Я ваш, я ваш, я ваш. А вы все – во мне. Всех я вас родил и выдумал, да так удачно, что все вы жить стали…

А теперь скажу, все – правда, все, даже всё моё враньё – правда. Я ведь и собакой стал, и от мафии убегаю. – Дядя Володя оглянулся. – Я ведь попрощаться к вам пришел, на всех посмотреть – и всем вам спасибо. Всех люблю. Всехлюблю.

Сзади стукнула калитка. Даже не оглядываясь, дядя Володя знал. В сад входили киллеры.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Мне позвонила Марина, и я узнал, что дядю Володю положили в больницу. Он упал в обморок прямо в метро. Я ожидал, что-то в таком роде должно было произойти. Все равно прозвучало неожиданно. Мне стало его жалко, потому что подозревать можно было все что угодно вплоть до рака. Марина плакала и не знала, где его искать в этой Боткинской больнице, там 19 корпусов. Я вызвался пойти с ней и отыскать дядю Володю. Мы уговорились встретиться завтра в пять часов у ворот.

Городская природа производила на меня впечатление пожившего, потасканного, не вполне здорового человека всегда, но осенью особенно. В воздухе – пыль, на дороге – грязь.

Предварительно я все-таки дозвонился до отделения, в котором лежал дядя Володя, и поговорил с ординатором. Тот сказал:

– Вы же, наверно, знаете, у больного цирроз печени.

– Нет, – сказал я.

– Кто вы ему? Родственник?

– Нет, – сказал я.

– А есть у него родственники в Москве?

– Жена. – сказал я. – Хотя они не расписаны.

– Значит, она ему не жена. – сказал дотошный ординатор.

– Есть кто-нибудь, отец, мать, братья?

– Есть много женщин – и все они ему – отец, мать, братья, сестры и даже племянницы, – честно ответил я.

– Вы мне голову не морочьте! – рассердился голос врача. – Меня ждут больные. Если хотите, приезжайте, навестите его. Воду минеральную надо привезти больному, мясной бульон. Он лежит в семнадцатом отделении. Передачи с 5 до 7 ежедневно кроме воскресенья. До свидания.

– До свиданья, спасибо, доктор, – сказал я. Хотя я до сих пор подозреваю, что со мной говорил медбрат, а не врач, Ну да не все ли равно. Медицинский брат тоже мне не брат и даже не племянник.

Встретились мы с Мариной у ворот больницы и сразу прошли к семнадцатому корпусу. На территории стояла тишина. Можно сказать, мы окунулись в тишину. И даже далекие гудки и движение машин за оградой на улице только оттеняло осеннюю тишину. Всюду – неслышное падение листьев с высоты

Здесь был сразу – особый отдельный мир. И в нем был свой раз навсегда заведенный порядок, и все человеческое подчинялось и существовало в этом распорядке, таком радикальном, будто ничего другого не существовало. В городе много таких отдельных миров, по сути каждое учреждение, производство, квартира – такой особый мир. И каждый из нас существует сразу в двух-трех мирах, в течение суток непринужденно переходя от одного к другому – и везде он разный, то есть соответственный. Просто мы привыкли.

Справившись в регистратуре, мы поднялись на третий этаж по слишком широкой лестнице (вообще здание было построено в пятидесятые, когда строили все несколько больше самого человека и в классическом лепном стиле, чтобы ощущал свое ничтожество и могущество империи), тем больше сейчас чувствовалось запустение и упадок во всем. На площадках перед огромными окнами стояли и сидели больные в синих жеваных халатах и посетители.

На площадке третьего этажа мы увидели дядю Володю. У него уже была посетительница – юная девушка, с которой при нашем появлении он поспешно попрощался: «Чао!». Она сбежала вниз, даже не глянув на нас.

– Племянница, – привычно соврал дядя Володя. – Не моя, главного врача, – поправился он. – Минеральную воду принесла.

На подоконнике стоял объемистый пластиковый пакет. Я думаю, мы не были первыми. При всем при том нельзя было не заметить, дядя Володя здорово похудел и осунулся. Он был в грязных джинсах и вислой кофте, тоже утратившей цвет. Он имел жалкий вид.

После первых поцелуев Марина стала хлопотать и обживать здесь дядю Володю. Она принесла ему сменку. Дядя Володя сходил в палату и вынес целую сумку черного белья и одежды постирать. По-моему, он как-то ожил с приходом Марины.

– Главный врач настаивает, чтобы я продолжил лечение. Они тут меня на самом новейшем оборудовании обследуют. Не меньше месяца, говорит, Да я уже почти здоров, не выписывают. Водочки принесли, надеюсь? Не может быть! Спасибо, моя драгоценная цыганочка! Хочу под твой шатер, в Малаховку хочу. Говорят, ничего серьезного. И не выписывают. Но если ничего серьезного, я могу сам выписаться. Через неделю. Говорят, что не отвечают, да они и так запретить не могут, я ведь француз. Уеду в Париж, там обследуют. Запомни, Мариночка, в случае чего возьмешь меня. Просто подпишусь, что претензий не имею.

Дядя Володя был здорово напуган и старался это скрыть. Поэтому вступил сам с собой в торопливый диалог.

– Меня и просвечивали и на узи…

– Я уж забеспокоился…

– Немного печень увеличена, а так ничего…

– Ничего не находят…

– Профессор даже удивляется…

– Диагноз даже поставить нельзя…

– Ничего нет…

– Но говорит, надо оперировать…

– Я им говорю: зачем же здесь, если можно в Париже?

– Говорят, здесь не хуже…

– Но ведь профессор ничего не нашел… можно и подождать…

– И анализ желудочный тоже – неприятная штука…

– А я и не знал, что глотать кишку надо…

– Оперировать, вообще-то я не против…

– Как, по-вашему, я выгляжу?

– Говорят, даже улучшение…

– Смотрю, ты и бульон принесла…

– Оперировать так оперировать, можно и подождать…

– Вот что я решил: если ничего нет…

– И кормят нормально, мне хватает…

– Приготовь к понедельнику рубашку, Мариночка, и джинсы постирай. Заезжай за мной, в Малаховку уедем…

– Они ведь не имеют права…

– Интересно, главное ничего не находят…

И все в таком роде, думай что хочешь. Врунишка.

По тому, как стрельнула глазом спешившая мимо в белом халатике и слышавшая последнюю фразу, я понял, и тут дядя Володя нашел очередную любовь. Вообще во время нашего посещения на площадке возникали поочередно: брюнетка с высокой грудью из соседней палаты в своем халатике, шелковом в цветах, симпатичная врач среднего возраста, которая постояла, посмотрела на Марину и внезапно поспешно простучала каблучками вниз по лестнице в регистратуру, и юная сестричка – несколько раз медленно проходила, чтобы слышать, о чем говорят.

Не знаю, сколько осталось дяде Володе при его опасной худобе, будут ли оперировать и выйдет ли он отсюда, но было ясно, что и здесь, близко к самому краю жизни, женская любовь окружала и сопровождала его даже на операционный стол.

Мы уходили. Марина плакала. Володя махал нам вслед из окна. Ему предстояла серьезная операция, было ясно. Листья полетели нам вслед. Задул ветер и нарушил тишину.

ЭПИЛОГ

Крупное яблоко стукнулось о землю пушечным ядром.

Киллер привычно прицелился и —

Дядя Володя от ужаса рассыпался на множество дядей Володь. Одни из них выглядели вполне живыми из плоти и крови. Другие были плотными, но кое-где просвечивало. Одни были как будто постарше, виски и бородка подернуты сединой. У других усы и бородка были рыжевато-золотистыми, как рожь. Некоторые дяди Володи колыхались на ветру, будто узкие листы бумаги. Были и такие дяди Володи, которые растекались лужицами, и сразу было видно, ни на что не годны. Остальных расхватали влюбленные в дядю Володю женщины. Главное, всем что-нибудь досталось.

Что касается драгоценного креста, уж не знаю, натурального золота или подмены, то в руки господам из мафии он так и не дался. Стоило протянуть руку – проходила насквозь, рубины и сапфиры рябили родниковой водой, протекали – кровь и синька – сквозь пальцы, это была искусная голограмма. Возможно, что-то более новое. Обманщики обманули обманщиков.

Кое-что из происшедшего попало в газеты, но там так все извратили и переврали по своему обыкновению, ничего похожего на то, что произошло на самом деле.

СТИХИ ДЛЯ ДЕТЕЙ

ПОЛОСАТЫЕ СТИХИ – МАЛЫШАМ

ПТИЦЫ

Разные птицы

По-разному поют,

По-разному летают,

По-разному живут.

Грач за плугом ходит.

Чиж зерно молотит.

Журавль – ноги долги

Перевозчик на Волге.

А рыбак Нырок —

Сам крючок и поплавок.

Иволга – певица.

Галка – кружевница,

На снегу крестом

Вышивала под кустом.

Сокол – охотник.

Дятел – плотник.

Лунь – старый мельник.

А Кулик – бездельник,

Одно ему охота —

Хвалить свое болото.

Голубь – гонец.

Петушок – кузнец,

Раньше всех встает,

Утро звонкое кует.

ШЕЛ САДОВНИК

Шел Садовник по тропинке,

Нес он яблоки в корзинке.

Было яблок десять штук.

Попросил одно Пастух.

Шел Садовник по дорожке.

Сколько яблок нес в лукошке?

– Девять!

Надо Маше дать отведать.

Шел Садовник в тростнике.

Сколько яблок нес в мешке?

– Восемь!

А одно мы Щуке бросим.

Шел Садовник прямо с горки.

Сколько яблок нес в ведерке?

– Семь!

Вот зеленое совсем.

Шел Садовник, дождик капал.

Сколько яблок было в шляпе?

– Шесть!

Поросенок просит есть.

Шел Садовник, шел по тропке.

Сколько яблок нес в коробке?

– Пять!

Просит козлик пожевать.

Шел Садовник, путь не близкий.

Сколько яблок было в миске?

– Четыре!

И Телята попросили.

Шел Садовник через кочки.

Сколько яблок в узелочке?

– Три!

Еж, румяное бери.

Шел Садовник по поляне.

Сколько яблок нес в кармане?

– Два!

Мышь одно подобрала.

Вот Садовник в нашем доме.

Сколько яблок на ладони?

– Одно!

На, бери-ка, вот оно.

ПОЛОСАТЫЕ СТИХИ

Полосатые тигрята

От рожденья полосаты.

Есть полоски у Енота

И у Зебры их без счета.

Есть полоски на матрасе

И полоске на матроске.

Есть полоски у шлагбаума

И полоски на березке.

Две трамвайные полоски —

Это рельсы в переулке.

Эти сдобные полоски —

Украшение на булке.

Удивительно красивы

Полосатые закаты!

Но встречаются ребята,

Что от грязи полосаты,

Словно в луже поросята,

Словно щетка, волоса-то!

Не хочу про них писать

В полосатую тетрадь.

«САМЫЕ» СЛОВА

– Где же твое

ЗДРАВСТВУЙ?

– Взял петух горластый.

– Где твое

СПАСИБО?

– Проглотила рыба.

– А скажи, пожалуйста,

Где твое

ПОЖАЛУЙСТА?

– Пробегал сердитый пес

и «пожалуйста» унес.

– Ну, тогда прощай…

– Куда ты?

Разбежались все ребята.

Даже в ящике котята

Подружиться не хотят.

Вызываю я котят:

Мыр, мыр, мыр!

А они в ответ фырчат:

Фыр! фыр! фыр!..

– Найдитесь,

Вернитесь слова мои,

Слова мои —

Нужные самые!

Пришел петух горластый,

Отдал мое ЗДРАВСТВУЙ.

Приплыла рыба,

принесла мое СПАСИБО.

И пес ворчит: – Пожалуйста,

Возьми свое ПОЖАЛУЙСТА.

Я теперь с друзьями снова,

А со мной компания:

ПОЖАЛУЙСТА, СПАСИБО,

ЗДРАВСТВУЙ, ДО СВИДАНИЯ.

МАТРЕШКА И КОШКА

На стуле стояла

Большая Матрешка.

К матрешке подкралась

Проказница-Кошка.

Кошка

Матрешку толкнула —

Матрешка

Упала со стула.

Упала, распалась,

А в ней оказалась

Другая матрешка

Поменьше немножко.

Она, как яйцо, покатилась

К порожку.

Лапкой ударила

Кошка Матрешку.

Матрешка раскрылась.

А в ней очутилась

Другая Матрешка

Поменьше немножко.

Схватила Матрешку

Проворная Кошка.

И эта Матрешка

У Кошки в пасти

Распалась на две

Одинаковых части.

А в ней оказалась

Малышка-Матрешка.

А в этой – другая,

не больше орешка.

А в этой Матрешке —

Совсем еще крошка…

– Сколько же вас?

Замяукала кошка.

Матрешки по росту построились в ряд.

– А ну, сосчитай нас, – они говорят.

ЛЕСНЫЕ НОЖНИЦЫ

Заяц ножницами щелкал,

Он подстриг Лошадке челку.

Ей сегодня ровно в пять

Надо в цирке выступать.

А красавцу Леопарду

Он подправил бакенбарды.

Каждый храбрый Леопард

Носит пару бакенбард.

Просит Пудель:

– Здесь поправьте,

Там побрейте – раз и два,

Но, пожалуйста, оставьте

Хвост и гриву, как у Льва.

Лев пришел большой и рыжий.

Лев не чесан и не стрижен.

Стыдно, все же царь зверей!

– Простригите поскорей!

Прибежал и Кот Ангорский,

С Зайцем он давно знаком.

– Расчешите мою шерстку

Самым частым гребешком!

Бородач Козел сказал:

– Еду в город на базар.

Мастер, ножницы возьми,

Мою бороду сними.

Вот и очередь Овцы.

Заяц взял свои щипцы

И завил Овечку

В мелкие колечки.

Тут явился Мишка бурый:

– Полиняла моя шкура,

В белый цвет, прошу вас, мастер,

Мою шкуру перекрасьте.

Ай да Заяц! Все умеет,

Целый день стрижет и бреет.

Сам на ножницы похож…

Ты когда к нему пойдешь?

СОРВАНЦЫ

Я вчера зашел в один

очень странный магазин

и спросил у продавцов

двести граммов леденцов.

Продавцы переглянулись,

продавцы перемигнулись,

засмеялись под конец.

Тут усатый продавец,

очень строгий, как учитель,

говорит мне: «Получите».

Если бы вы знали, дети,

кто сидел в моем пакете!

Если б сам я знал о том!..

Вот бульвар, киоск и дом.

Дома тихо. Выпью чаю.

Взял пакет и высыпаю…

только вместо леденцов

двести граммов сорванцов!

Не успел я удивиться,

разбежались в тот же миг.

И – из баночки горчица

пролилась

на черновик.

Со стола слетело

блюдце…

А они шумят, смеются.

Сорванец в часы проник,

в механизм,

на стрелку вылез,

сверху прыг —

на маятник!

И часы остановились.

Сахарницу – раз, два, три! —

раскачали изнутри.

Сахарница покатилась,

засмеялась

и разбилась…

Ползал я, садился на пол —

сорванцов искал под шкапом.

Становился я на стол —

одного в часах нашел.

А другого – в мельнице,

третьего – в чернильнице.

Двух я вынул из кастрюли —

чуть в борще не утонули.

Я тащил озорников

из футляра для очков,

доставал из-под дивана.

И, представьте, из кармана

вынул десять сорванцов!

Всех нашел в конце концов.

А потом пришел в один

очень странный магазин

и заметил продавцу,

– Так шутить вам не к лицу.

Стыдно вам на вашем месте,

заберите сорванцов…

И, пожалуй, мне завесьте

Двести граммов леденцов.

МЕ-ДВЕ-ЖА-ТА

Ходили ме, ходили ме-

Ходили медвежата

За спелой ма, за спелой ма-

За спелою малиной.

Навстречу Ма, навстречу Ма-

Идет навстречу Маша

С корзиной ма, с корзиной ма-

С корзиною малины.

– Отдай неме, отдай неме-

Немедленно малину,

Не то заму, не то заму-

Замучаем щекоткой!

– Вредна немы, вредна немы-

Немытая малина.

Возьмите му, возьмите му-

Возьмите мухоморов.

Наелись му, наелись му-

Наелись мухоморов,

Болели ме, болели ме-

Болели медвежата.

Бранилась ма, бранилась ма-

Мохнатая их мама.

Лечила ме, лечила ме-

Вы думаете медом?

Лечила ми, лечила ми-

Микстурой очень горькой!

ПЕСНЯ

Ветер

в наш лес

песню донес.

Песню пролаял

Охотничий Пес.

Волк

эту песню

провыл на опушке.

Дружно

проквакали

песню

Лягушки.

Бык

эту песню

как мог промычал.

Рысь

промурлыкала.

Сом

промолчал.

Филин

прогукал.

Уж

прошипел.

А Соловей

эту песню

пропел.

ТИК И ТАК

У меня часы с пятак.

В них живут Тик и Так.

И шагают дружно так:

тик-так, тик-так!

попадают оба в такт:

тик-тик, тик-так!

Но однажды вышло так.

Тик

чуть-чуть ускорил шаг.

Так окликнул друга:

– Тик!

так спешить я не привык. —

И чуть-чуть замедлил шаг.

– Так,

ты сам идешь не так!

– Так!

– Нет, надо так идти! —

Стали спорить Так и Тик.

Я взглянул на циферблат,

а часы мои стоят.

ОПОЗДАЙКА

НАШ ПРИЯТЕЛЬ АППЕТИТ

Я с горы на санках еду,

Мишка кубарем летит…

Прибежали мы к обеду

И пришел к нам Аппетит.

Сел за стол с лукавым видом.

Все мы съели с Аппетитом.

Приходи к нам, Аппетит!

Наша мама говорит,

Что хороший Аппетит

Никому не повредит.

ХНЫК

– Хнык, хнык…

Это Хнык.

Как он в комнату проник?

Карлик вредный и плаксивый,

Уходи отсюда живо!

Миша плакать не привык.

Уходи скорее, Хнык!

НУИЧТОЖ

– Ты по лужам гулял без калош.

– Ну и что ж!

– Посмотри, на кого ты похож!

– Ну и что ж!

– Осторожней, стакан разобьешь!

– Ну и что ж!

Будут звать тебя все Нуичтож…

– Я Миша…

ОПОЗДАЙКА

С Опоздайкою беда,

ох, беда!

Хоть не езди никуда,

даже в цирк.

Долго-долго он вставал,

он вставал,

Поднимался и зевал,

потягивался.

А потом, не торопясь,

не спеша,

Умывался целый час

И пятнадцать минут.

Говорил я: «опоздаем,

опоздаем!»

Все равно дремал за чаем,

за ватрушкой.

Шел я рядом, беспокоясь

и волнуясь.

Опоздали мы на поезд —

электричку.

Долго ждали на вокзале,

на перроне

И на праздник опоздали,

пропустили все самое интересное!

ПОНАРОШКА

– Понарошка, Понарошка,

Вот тебе черпак и ложка.

Ты отведай щей немножко,

Съешь котлету, Понарошка.

Миша с Машей сами ели

И кормили Понарошку.

Только ел он понарошку,

А они на самом деле.

ГЛАЗА ОТКРОЙ

К нам пришел Закрой Глаза,

На него смотреть нельзя.

Поскорей закрой глаза,

Баю-бай.

А придет Глаза Открой,

Он веселый, золотой,

Вот тогда глаза открой

И вставай.

ТИХИЙ СТИХ

Это тихий-тихий стих,

По квартире тихий Тих

Ходит тихо на носках

В теплых вязаных носках.

– Не шуми, ходи, как я,

Дремлет бабушка твоя. —

Шепчет на ухо мне Тих…

Это тихий-тихий стих.

СИЛАЧ

Силачом

Я стать хочу.

Прихожу я

К силачу:

– Как вы стали силачом?

В чем секрет ваш?

Тайна в чем?

На меня Силач взглянул,

К потолку подкинул стул.

А затем, его поймав,

Как пушинку,

Поднял шкаф.

Вот к столу он подошел,

Ухватил за ножку

Стол,

Стал жонглировать

Им ловко.

– Это просто – тренировка!

ЖИВАЯ ОДЕЖДА

ШКАФ

Шкаф дремучий,

Шкаф из дуба.

В нем – костюмы,

Платья, шубы.

В нем – еноты,

Лисы,

Волки.

Белки там —

На верхней полке.

И весь день

В шкафу темно,

Как в лесу

Или в кино.

БРЮКИ

Брюки в зеркало глядятся

И самих себя стыдятся.

Были брюки новые,

Были брюки чистые,

Были полосатые,

А теперь пятнистые.

Может, это зеркало

Так их исковеркало?

НЕПОСЛУШНЫЕ БАШМАЧКИ

Два пригожих братца

Вышли прогуляться…

На дорогу дождик льет!

Через лужу лезут вброд.

И вернулись два уродца —

Две лягушки из болотца.

МОЕ ПАЛЬТО

Мое пальто уже не то,

Состарилось мое пальто.

Мне бы

Шубу

Без износа,

Как у пса

Барбоса.

КОВБОЙКА

Красная клетка,

Желтая клетка,

Красная клетка,

Желтая клетка.

Давай сыграем в шашки

На шахматной рубашке.

МОЯ СЕМЬЯ

Шляпа – это папа,

Шляпка – это мама,

Кепка – то Саша,

Шапка – с рваным ухом – это я.

Вот и наша вся семья.

СТИХИ НА МЕХУ

По улице Моховой

Идет меховой

человек,

Он идет в меховой

магазин

Покупать меховой

кошелек.

День сегодня меховой:

Снег, снег, снег.

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО

КОШКА

– Кошка, как тебя зовут?

– Мяу.

– Стережешь ты мышку тут?

– Мяу.

– Кошка, хочешь молока?

– Мяу.

– А в товарищи – щенка?

– Фрр!

ПЧЕЛА

– Где была ты?

– Тут и там.

– Где летала?

– По цветам.

– Что домой ты принесла?

– Мед, – ответила Пчела.

ЛЯГУШКА

Скачем друг за дружкой:

Я

За лягушкой.

Лягушка по тропинке —

И я как на пружинке.

Лягушка по жнивью —

И я не отстаю.

Лягушка в лужу – плюх!

И я за нею – бух!

Лягушка в пруд – бултых!

За нею!..

Но тут я спохватился,

Что плавать не умею,

И очень огорчился.

ЁЖ

В траве живой колючий мяч

Щетинится и ежится.

Ну, покажись, дружок,

Не прячь

Свою смешную рожицу.

Но ежик фыркает, бормочет —

Со мной знакомиться не хочет.

БЕЛКА

Дерево в овражке,

Белка на верхушке.

Попрыгунья в шубке

Щелкает орешки,

Сыплются скорлупки.

Прячутся орешки.

Вот вы где, плутишки,

Орешки-малышки,

Орешки-двойняшки,

Орешки-тройняшки,

Орешки-пустышки.

РАК

Усищи – во!

Ручищи – во!

Сегодня я снова

Увидел его,

Такого

Большого,

Такого

Чудного,

Такого большого, чудного жука!

ДВЕ ПЕСЕНКИ

Вышел месяц из‐за крыш.

Спит давно веселый чиж.

Спит котенок наш Малыш.

Спит лохматый пес Черныш.

Что же, кукла, ты не спишь

И во все глаза глядишь?

Встало солнце из‐за крыш.

Лает весело Черныш.

Встал котенок наш Малыш.

Чистит перья чиж, чиж!

Что же ты, кукла, спишь, спишь —

Глаз не открываешь?

БАБОЧКА

Я вчера заметил в парке

На сосне рисунок яркий,

Разглядеть его хотел.

Вдруг сложились половинки

Этой радужной картинки —

И рисунок улетел.

ЛЕСНАЯ АЗБУКА

Я был в лесу.

Была жара.

Она гудела

Буквой «А».

– Бээ! —

Услышал за собой.

Там стадо шло

На водопой.

Узорный уж

В сырой траве

Лежал, свернувшись,

Буквой «В».

Пичужка

На одной ноге

Напоминала

Букву «Г».

Бил дятел,

Дерево долбил,

Как будто букву «Д»

Дробил.

А я,

Склоняясь грустным «Е»,

Сидел на пне,

Как на скамье.

А жук лежал,

Как буква «Ж»,

Комар звенел,

Конечно, «З».

Он все зудел

И писком И-И

Закончил арии

Свои.

– Ку-ку! —

Неслось издалека.

И тишина

Была звонка.

Я встал.

Пошел, как буква «Л».

А лес кругом звучал,

Звенел.

Вдали мычала

Буква «М».

В кустах торчала

Буква «Н».

Я шел все дальше

По тропе:

Дупло, как О,

А пень, как П…

Вдруг

Притащила РСТ

Сорока

На своем хвосте.

И новостей лесных

Полна

Застрекотала так

Она,

Что сыч проснулся:

– УХ-УХУ! —

И в чаще веток

Наверху

Зацокал кто-то,

Затрещал.

На букву «Ц»,

На «Ч»,

На «Щ»…

Змея скользит,

В траве шурша,

И шепчет:

– Тише, птицы!

Ша!

– Э! —

Сказал я сам себе.

И отозвалось эхо:

«Э-э… ».

– Лес, —

Я подслушал речь твою! —

И лес откликнулся:

– ФЬЮ-ФЬЮ!

– Зеленый лес!

Воскликнул я. —

Прекрасна

Азбука твоя!

ЖИВЫЕ ЦИФРЫ

1

– Копье!

– Ты назовешь ее.

И карандаш —

Ей имя дашь:

Иголка с ниткой,

Палка,

Спица!

А это – цифра

Единица.

2

С длинным клювом голова,

Выплывает цифра 2,

Выгибая длинную

Шею лебединую.

3

На странице

Вьется птица.

Что за птица,

Посмотри.

Эта птица

На странице

Обернулась

Цифрой 3.

4

– Ну-ка, стул, перевернись,

Кверху – ножки, спинка – вниз.

Посмотрели, начертили

Цифру четкую – 4.

5

На что похожа цифра 5

И как ее изображать?

Как барабан и палочки?

Как руль и колесо?

Велосипед – и все.

6

У часов пружинка есть.

Ну, точь-в-точь,

Как цифра 6.

7

Там на море ветер крепнет,

Узкий флаг на мачте треплет.

Он совсем

Как цифра 7.

8

Похожа 8 с виду на

Очки,

Цепочку в два звена.

9

Отгадайте, что за клюшка?

Угадайте, что за стружка?

Разгадайте, что за хрюшка,

Что за хвостик-завитушка?

У загадки есть отгадка —

Девятка.

10

Он круглый, но не в этом соль,

А дело в том, что это – ноль.

И как ни поверни его,

Толстяк не значит ничего.

Но стоит рядом очутиться

Хотя бы тощей единице,

Всю силу осознав свою,

Две цифры станут десятью.

ГДЕ ЖЕ КЛАРА?

Удивляется Гитара:

– Где же Клара?

Где же Клара?

– В чем же дело,

Дело, дело?

Мандолина прозвенела.

– Клара, где ты?

Где ты, где ты? —

Застучали Кастаньеты.

Говорит упругий Бубен:

– Мы певицу любим, любим.

Любим, бом,

Любим, бим.

Косу с бантом голубым!

– Как мы беспокоимся!

Мы совсем расстроимся

Без твоей улыбки! —

Загрустили Скрипки.

Тут раздался

Хриплый бас,

Разрыдался

Контрабас:

– Клар-р-ра, Клар-р-ра!

Где ж она?

Разр-р-рывается

Стр-р-руна!

За Фанфарами – Гобой

Вместе с Медною Трубой.

Взволновались инструменты,

Все зовут наперебой!..

Вдруг как грохнет: «Та-ра-рам!»

– Прекратите тарарам! —

Барабан вмешался старый.

А за ним Тарелок медь:

– Успокойтесь!

Вышла Клара.

Все настройтесь!

Будет петь.

СМЕЯНЦЫ

стихи на детском языке

ДОРОГИЕ ДЕТИ И УВАЖАЕМЫЕ ВЗРОСЛЫЕ ДЕТИ!

Когда я, сам взрослый ребенок, играю забавными пестрыми словами, я вспоминаю то время, когда я был не больше куста земляники. Честное слово, я прятался от грибного дождика под ее зубчатыми листьями. Большие листья вверху задевали друг друга зубцами, что-то там тикало и кружилось. Мне казалось, это были настоящие Лесные Часы.

Конечно, вы можете сказать, что все это – Черабура. Или Барачурда. И будете не правы. Потому что это просто такая Фантамарина. Или Фантамалина. Кому как нравится.

Когда я был маленький, я придумал такую странную страну. Это Страна, Придуманная Под Шерстяным Одеялом. И живут там хвостатые, ушастые зверушки, которых никто никогда не видел. Полосатый зеленый Тигродил. Или Хрюта-Махрюта, хвостик закорючкой. Или Крокоцап, который любит стоять на одной ноге. А теперь я их всех поместил в свои стихи. И вы можете с ними познакомиться, даже полюбить их, потому что все они ужасно симпатичные.

АВТОР

ВАЛЕНТЫ И ВАРАНТЫ

Варанты, Варанты,

завязав свои банты,

порхали-махали на лугу.

Валенты, Валенты,

распустив свои ленты,

гуляли на том же берегу.

И гордились Варанты:

«Мы – Варанты,

потому у нас банты!»

И хвалились Валенты:

«Мы – Валенты,

оттого у нас ленты!»

И никто из них не заметил,

как запел, закудрявился ветер —

распустил у Варантов банты,

завязал у Валентов ленты.

Перепутались ленты с бантами —

и смешались Валенты с Варантами.

ЧЕРАБУРА

«Черабура», – во мне шепнуло,

И я чуть не слетел со стула.

Черабура, черабура,

Как будто в голове дыра.

Идет навстречу мой приятель.

Я даром времени не тратил.

– Черабура! —

Как заору

И передал черабуру.

Кругом соседи

и родные

Все говорят,

Как заводные:

«Ну как дела?»

– Черабура.

«А как живешь?»

– Черабурешь.

«Прощай тогда».

– Черабурда.

Произнесешь —

Прилипнет сразу,

Как будто подцепил заразу.

– Черабура! —

Кричат повсюду.

Я не желаю,

Я не буду.

Я крепок буду, как гора…

Как заору:

– Черабура!

И сразу что-то отпустило.

Гляжу, ворона подхватила:

– Черабура!

– Черабура! —

И полетела со двора.

КУБИКИ

– Кубики любите?

– Кубики любим.

– Купите кубики?

– Кубики купим.

Если сложить их

как полагается,

звери на кубиках

располагаются:

коты, петухи,

крокодилы, коровки…

Но если вытряхнуть

все из коробки,

они как попало

посыплются на пол

и сложатся сами

большим Крокоцапом.

Нога как у цапли,

кошачья – другая,

хвост крокодила,

а клюв попугая.

Но почему же

глаза слипаются?..

Дом, словно кубики,

рас-сы-па-ет-ся…

Зверь зашипел,

зарычал и замекал,

захохотал и закукарекал!

Тут вихрь налетел,

свет лиловый и синий

понес, завертел —

и поставил в пустыне.

На желтой вершине

лежит Тигродил.

Он встал и улыбкою

нас наградил.

Он лапу свою

протянул Крокоцапу,

тигриную лапу!

в куриную лапу!

И сам оказался

приятнейшим малым —

в полоску,

с таким крокодильим оскалом!

И так мне понравились

оба чудовища,

как будто в пустыне

нашел я сокровища.

Мы пели, кричали

и прыгали так,

что в море проснулся Слонотарак!

Туша слоновья за облаками,

хобот,

а ноги —

совсем тараканьи.

О Боже, я схвачен был

Слонотараком,

который до маленьких

мальчиков лаком!

Он кепку жует!

Он рубашку порвал!

«Спасите! На помощь!» —

я громко позвал.

Два друга зубастых

на помощь спешат

и Слонотарака

трясут, потрошат!

Он порван на части,

разодран на кубики…

А где же вы сами,

чудовища-чудики?

Всего на минуту

сложитесь хотя б…

Вернись, Тигродил!

Появись, Крокоцап!

ВАРАХИЯ

В море – буря, в буре – мрак.

Заворочался варак,

барку поднял, уронил,

капитана сохранил.

Только я – не капитан,

капельмухом сразу стал.

В трюме пью и ем за двух —

настоящий капельмух.

Что тут делать? В мире – мрак.

Море вывернул варак.

Хвостобрюх и хвосторыл,

ты меня уговорил.

Мой корабль ползет, как рак,

а мой парус, как дурак,

пустотой надулся,

я перевернулся.

Мой корабль пошел ко дну.

С той поры там и живу

между пушистыми шаршунами

и золотистыми вархунами.

ЧТО ПОЧЕМ?

Сабука, Табука и третья Мардука

собрались – ни звука, ни хрюка.

– Какая, – говорят, – скука!

Мы себя развлечем

тем, что вас огорчим.

Для нашего развлечения

доставим вам огорчение.

Огорчим огурцом,

поколотим калачом,

развлечем куклачом.

Если не куклачом,

то таким полосатеньким

мухлачом.

Если не мухлачом,

то таким розовеньким

курачом.

Он всегда пищит:

«Что почем?

Что почем?

Что почем?»

А быть может, верещит:

«Что печем?

Что печем?

Что печем?»

ХРЮТА-МАХРЮТА

Хрюта-махрюта,

грустная минута,

ты ко всем придешь,

лишь меня не тревожь.

У меня и без тебя забот!

Во-первых,

гребенка не берет,

во-вторых,

часы мои не чесаны,

в-третьих,

встали волосы вопросами.

Как? Почему? Зачем? —

ты приходишь ко всем,

Хрюта-махрюта,

грустная минута.

ШУРУМ-БУРУМ

Там свекалюшечки

и смехошишечки,

там холодушечки,

карамалюшечки.

Там тилилинчики

и колобунчики,

звенят молодунчики,

гремят скандунчики.

Там громобаки,

там зубодраки,

там хрюкомылы,

сковородилы.

Там брекера,

там стопора,

там теребяк

и брюк и бряк!

И все толкаются,

ползут, катаются,

перемешались —

все передрались!

На всю шкатулку —

и гром и шум.

Вот что такое —

шурум-бурум.

КОНЦЕРТ ГУГУШИ

Гугуша хрюкнул,

затем мяукнул,

потом жужукнул,

затем индюкнул,

потом моржукнул,

затем слонякнул,

«Му-му-му», – мукнул.

«Кря-кря-кря», – крякнул.

Он воронякал

и поросякал,

«Пи-пи-пи», – пикнул.

«Пу-пу-пу», – всех перепугал!

ТЕМЕНЯ И ЯСЕНЯ

Теменя и ясеня

перепутались у меня.

В темень поет

человек – кукарек,

в ясень – сова,

бабья голова.

В темень ко мне ходят

шляпы и штаны,

в ясень навещают

сны – храпуны.

В темень собираюсь

в гости к мигунам,

в ясень озираюсь,

смотрю по сторонам.

В темень меня вирши

носят и роняют.

В ясень меня тоже

кто-то сочиняет.

ПУПЫР

Мыра, Мыра, Мыра,

не дразни Пупыра.

Как раздуется Пупыр,

разозлится на весь мир.

За торами —

моторями

пройдет сумга

пупырями.

Лучше в дырце посмотри:

на мостырце – пупыри,

красные,

лиловые,

девятиголовые.

БОКРА ОБИДЕЛИ

Шумелая Шумела

наврала и нашумела,

огорошила

бородого Бокра.

А старый Бокр

с рожденья добр

и не любит

пустехи и мра.

Он огрубился,

огоробился,

не сказал ей не про не здра,

но помыслил так:

«Я не кус мардак,

будет ей и карюк и кардак!»

И пришел Марабук,

вырыл рогом карюк,

лапанями построил каряк.

И каряк не молчит —

вовсе друни друнчит.

Удирают стада хвостоняк.

Вдруг

откинулся крюк

и захлопнулся люк.

Хвостоняки – бедняги

попались в карюк.

Тут шумелой Шумеле

квок пришел в самом деле,

ей без хвостоняк просто кра.

Завержала, будто кошедь,

обещала не горошить

ни Бокренка, ни бородого Бокра.

ТИМУРИМУ

Тимуриму тирита,

выдла быгла за повидло.

Корота ты, корота,

но ужаской выдла.

Прихожал тебя глядеть

разноухий муроведь,

все ребезы разузорил,

все равно не прободеть.

А ужаски и бажаски

хохотели с муской в ряске.

Получился хвостогам

с шумолапкой пополам.

ЧУРАЦКАЯ СЧИТАЛКА

Шла большая Чурунда,

за версту была видна.

А за нею шли Чурылы,

им Чурында говорила,

держа курицу в руке,

на чурацком языке:

– Чуралда, чуралда,

трынды-брынды беренда,

на болоте выранда,

на осине борода.

Примахала воронда,

поднялась караганда!

Черунда ты, черунда,

не черюкай никогда,

не черюкай, не ворюкай —

и выходит че-мо-дан!

Не калякай, не малякай —

и выходит ка-ран-даш!

Не брыкайся, не лягайся —

и выходит па-ра-шют!

Трында-брында с двух сторон,

ты, Чурында, выйди вон!

БРОН И МУСКИЛА

Мускила – вазетта

заломного цвета

обратноколенными лапами

стручала, плясала,

огном потрясала,

увешана скумными тряпами.

И через забон

к ней сунулся Брон,

вытянув тубо сосискою.

«Эй, Брон маратубый,

убери свое тубо,

а не то укушу и затискаю!»

Тут Брон за забоном

стал Брылом зеленым,

а с Брылом шутить не приходится.

Смигила Мускила —

прощенья просила.

Но пузки с тех пор с ней не модятся.

МУРОТА

Мурота, мурота.

В дыроте – белота,

а над ней – небота,

в неботе – пустота.

Мы и сами-то спроста —

сирота и смурота.

Распахнем ворота

и уйдем с дворота.

Снегота, снегота,

ты пушистее кота,

ты встретишь нас волчанием,

а проводишь нас свычанием.

МЫРДОВАТ

Ствол яблоневый узловат,

на нем мерцает кырдоват.

Куда все бабочки летят?

В мой сад летят – на тырдоват.

Приятель мне сказал в ответ:

«Твой бырдоват – какой-то бред».

Я говорю: «На первый взгляд,

а приглядеться – дырдоват».

Приятель мой надел очки:

«Кора, какие-то жжжжжучки…»

Я подтолкнул его: «Проснись!

Смотри, о н о стекает вниз».

Подставил я кувшин, бидон,

а мырдоват течет на склон.

Застыл дорожкой стекловат,

любуйтесь – чистый пырдоват.

Ломайте – сладкий леденец,

на стекла режьте, наконец.

И у меня сомнений нет,

Что э т о что-то для ракет.

Совсем незрим и невесом,

Напоминает детский сон,

и нет его – на первый взгляд,

а приглядеться – хтырдоват!

МОЙ ЗАМОК

Смотри, моя шляпа

с большими полями —

не шляпа, а замок

с дорогой, полями.

Там лошадь пасется

и щиплет траву,

и я в этом замке

хожу и живу.

Ну кто бы подумал,

хотя бы придумал,

что я в этом замке

хожу и живу.

И это все выдумка,

просто придирка,

что в башне моей

за подкладкою – дырка.

Нет, в каменной шляпе —

окно и балкон,

стоит на перилах

стакан с молоком.

Ну кто бы подумал,

хотя бы придумал,

стоит на перилах

стакан с молоком.

Люблю на балконе

сидеть вечерами,

смотреть из-под шляпы

с большими полями

и пить ледяное,

как смех, молоко.

И дышится мне

и живется легко.

Ну кто бы подумал,

хотя бы придумал,

что дышится мне

и живется легко.

Когда на бульвар

выхожу я весною,

мой маленький замок

гуляет со мною.

Я вижу прохожих:

идут по Москве

с дворцами и замками

на голове.

Ну кто бы подумал,

хотя бы придумал,

с дворцами и замками

на голове.

КУКАРЕКУ-ПАРК

Поедем в кукареку-парк,

зеленый и многоэтажный,

где петухи гуляют важно,

на поводках ведя собак.

Мы посетим кафе «Уют»,

где блеют и рычат за стойкой.

А посетителей там столько! —

там козы в юбочках поют.

В толпе увидим динозавра,

который хвощ жует на завтрак.

Заметим и транозавра,

что ест филе из динозавра.

В аллее ходят кибера

и киберята-детвора,

трещат и скачут их игрушки —

раскрашенные киберушки.

На стадионе на скамье

мы сядем как в своей семье,

среди горилл и крокодилов,

таких общительных и милых.

И будем все переживать,

свистеть, ногами топотать,

когда плутарики с Плутона,

тесня кошмариков зеленых,

им точно мяч пошлют в ворота —

и в космос вырвутся с налета!

А в перерыве у ларька

мы выпьем лунной газировки

или коктейль из молока

крылатой голубой коровки.

И так весь день мы проведем

среди разумных насекомых,

зверей и чудищ незнакомых

под летним солнцем и дождем.

Давайте ж крикнем «кукареку»

тому, кто создал этот сад —

пришельцу или человеку, —

гав-гав, ура, хрю-хрю, виват!

ЛУННАЯ ВЕЧЕРНЯЯ ИГРА

У меня на занавеске

Вышиты четыре масти:

Бубны, черви, пики, крести.

Распахну я занавеску,

Мы все вместе

кажем: – Здрасьте!

Бубны, черви, пики, крести.

А ко мне пришел приятель,

Посмотрел – и сразу спятил.

– Отчего, – он крикнул нервно, —

У тебя на занавеске

Крести, пики, бубны, черви?

Задыхаясь от азарта,

– Почему, – спросил он резко, —

У тебя сплошная карта,

А совсем не занавеска?

На окне игра повисла,

Я не вижу в этом смысла!

Я спокойно отвечаю:

– Сам я это намечаю.

Но ко мне заходит часто

Бледный месяц вечерами,

Прямо в окна входит:

– Здравствуй! —

И ложится на диване.

Разбираем все на части,

На четыре полных масти.

И играть садимся вместе —

Я и месяц бледноликий:

Пики, бубны, черви, крести…

Черви, крести, бубны, пики…

МУТАНТЫ

Я уверен, что слоны-гиганты —

Это просто муравьи-мутанты.

ТАРЕЛКА

Пришельцы были на Земле.

Тарелка села на столе.

Пришельцы с виду как салат.

Вот их и съели, говорят.

ГУСЕНИЦА

Долго я следил за ней.

А она с утра до ночи —

То сама себя длинней,

То сама себя короче.

МОЙ ПРИЯТЕЛЬ – ПАМЯТНИК

Прежде был у нас город без памятника.

Что за город, если без памятника?

Он пришел на площадь, шаг печатая,

И посередине стал, как статуя.

Голуби кругом, автомобили.

О приятеле все давно забыли.

Но зато у нас город с памятником,

Настоящий город, если с памятником.

ПРО НЕПАЛЬЦА

Бедный маленький непалец

Наступил себе на палец.

Не реви, не плачь, непалец,

Не болит давно твой палец.

Потому что про непальца

Стих я высосал из пальца.

НА ПЛЯЖЕ

На ярком песке —

Живота отпечаток.

Ни рук и ни ног,

Ни затылка, ни пяток.

А может быть, тут

Человек ни при чем

И был загорающий

Просто мячом?

СТРАХИ

В голове у старухи, я слышал,

жили страхи, как дома под крышей:

красная рука,

черная рука —

обе пугали наверняка.

Ночью, когда засыпала старуха,

страхи у ней вылезали из уха.

Трехлетних трусишек

пугая во сне,

руки, как раки,

ползут по стене.

Руки гуляют по тротуару,

за горло хватают кричащую пару…

Красная рука,

черная рука

в ночь убегают, как два паука.

Одна подгоняет другую: живее…

Встала старуха, а в голове ее

красная рука,

черная рука

спят-почивают, как два голубка. —

Набегались

ПРИЗРАКИ ЭВМ

Видел тени, что бродят под утро?

Их профессор вызывает

из компьютера.

Из экрана они вытягиваются

и до спящих

пальцами дотрагиваются —

шелестяще-слюдяными,

ледяными.

Открываются глаза —

и смотрят спящие,

видят лица бледные, грозящие —

светлячки в пустых орбитах

кружатся…

Замирает в горле

крик

от ужаса…

Над людьми, в кроватях

разметавшимися, —

яркими их снами,

размотавшимися,

призраки склонились —

рябь жемчужная,

пожирают что-то,

будто ужиная…

Знаю,

когда падаю

во сне я,

чем страшнее мне,

тем им вкуснее.

И гудит и щелкает

компьютер!

Дымом тают…

Наступает утро…

И тогда в экран

течет из кресла

струйкой электронов

тень профессора.

НОЧНЫЕ СТРАШИЛКИ

Устроили пир

вурдалак и вампир

и пьют ее – пепси, конечно.

Им подан обед:

на блюде – скелет,

украшенный зеленью вешней.

Под лавкой – грызня:

друг друга дразня,

две крысы сошлись в рукопашной…

Ну, как тебе —

страшно?

Страшно?

Колдунья пришла,

глядит из угла

и зубы напильником точит.

Из леса капкан

к тебе прискакал,

как схватит башмак! – захохочет!

Диван озверел.

И хлопает дверь,

как будто лишилась рассудка…

Ну, как тебе —

жутко?

Жутко?

Решила кровать

тебя забрыкать,

взыграло, заржав, одеяло.

Что, страшно, малыш?

Как кукла лежишь —

тебя простыня спеленала.

Два ярких ножа

к тебе приближа…

Хромает нога костяная…

Но если теперь

не страшно тебе,

что выдумать, просто не знаю.

ВАСИЛИЙ

У Васили спросили:

«Мясо любишь ли, Василий?»

– Да, люблю, – ответил Вася, —

часто думаю о мясе.

У Василия спросили:

«Рыбу любишь ли, Василий?»

– Да, не прочь отведать рыбки, —

он ответил без улыбки.

У Василия спросили:

«А мышей ловить, Василий?»

Рассердился мой приятель:

– Я – не кот, а покупатель!

ПИТОН-АРТИСТ

Говорил Питон со стоном:

– Стыдно стало

быть Питоном!

Скучно ползать,

повторяться,

то ли дело —

притворяться!

На прилавок лег Питон,

притворился,

что – батон.

Вверх пополз,

затем вернулся —

сдобным бубликом

свернулся.

Посмотрите на нахала:

он – калач,

плетенка,

хала…

Чем же станет он потом?

Сам не ведает Питон.

Вот на дереве, пожалуйста,

завязался,

словно галстук.

Изогнулся,

словно мост,

стал антенной,

встав на хвост.

Затрубил трубою —

тубой,

только звук

какой-то грубый.

Подключил себе мотор —

кран подъемный!

Транспортер!

И страшней всего что было:

вы заходите в подъезд,

вдруг разинут пасть перила —

и подъезд

кого-то съест.

МОНСТРИК

В городах-гигантах обитают монстры.

Монстры одноглазы, троепалы, толсты.

Про них газеты пишут.

Иные знамениты,

Как ловкие грабители,

Известные бандиты.

Другие на помосте

Здоровые, как танки,

Подбрасывают гири

И поднимают штанги.

А когда-то монстры сами были монстриками,

С остренькими ушками, пузиками, хвостиками.

Жили в океане

На скалистом острове,

Бегали, купались,

Дрались братья с сестрами.

Бывало заберутся

В папоротники, мхи

И сочиняют хором

Нескладные стихи.

Кто с клешнею, будто краб,

Кто, как мачта, ростом,

Но никто не называл

Даже краба монстром.

Но выросли все —

И покинули остров,

Там, в далеких городах,

Превратились в монстров.

Это их работа —

напугать кого-то.

А кому-то весело,

Такая уж профессия!..

Но в августе чудовища бросают все дела,

Прячут пистолеты в ящики стола,

Берут себе отпуск

И едут на остров.

По песку гуляют эти мяса груды,

На массивных телесах – пестрые «бермуды».

– Посмотри, какой ты стал!

– Бегемот!

– А ты? —

И кривыми пальцами тычут в животы.

Хлопают друг друга звонко по спине,

Ездят друг на друге – ящер на слоне.

Как-то утром я встаю, тишина – на острове.

На песке – одни следы…

Что случилось с монстрами?

Может быть, разъехались,

Позвала работа?..

Нет, смотрю, столпились

На ступеньках грота.

Умиленно глазки жмурятся во лбу,

Вытянулись губы в трубы: бу-бу-бу!

Главный нависает, большой как баобаб, —

И в живой корзинке его мохнатых лап —

Голенький младенец, милое дитя.

Монстров он за бороды таскает не шутя,

Тянет за резиновые уши и носы,

Откроется краник – нянек оросит.

Няньки несуразны,

Слишком велики,

Но все любят монстрика

Наперегонки.

СОСЕД

У меня сосед —

Волосы как снег.

Сколько деду лет?

Верно, целый век.

Выйдет утром дед,

Плечи развернет,

Сразу двадцать лет

Как рукой смахнет.

По тропе лесной

Бегает сосед.

Подышал сосной —

Скинул сорок лет.

Трудится сосед,

Вскапывает сад.

Стал моложе дед

Лет на шестьдесят.

Вот гоняют мяч.

Дед в игре горяч.

Вижу, сбросил дед

Восемьдесят лет.

Хватит молодеть!

Не спеши, сосед…

Выйдешь поглядеть,

А соседа нет.

ПАПИНА ШЛЯПА

Папина шляпа

из серого фетра,

черная лента —

на полкилометра,

бывает длиннее

от сильного ветра…

Я лезу туда

головою вперед,

мне шляпа – по шейку,

до пят достает!

Такой оказалась

глубокой, здоровой…

Это мой папа

большеголовый!

Клянусь, заблудился,

такая большая…

Блуждал в темноте

и, как в погребе, шарил.

Ящик нащупал,

банку, бутылку…

Все это папе

стучит по затылку.

Столько извилин

у папы в мозгу!

«Но думать, – сказал, —

Я за всех не могу».

ПЕРВЫЙ КАМЕНЬ

Камень гладкий

и зеленый.

Я лизнул его —

соленый.

Поглядел

на узор,

увидал

морской простор.

ВТОРОЙ КАМЕНЬ

Я увидел под водой

камень с рыжей бородой.

И, представьте, масса рыбы —

в бороде

у этой глыбы.

ТРЕТИЙ КАМЕНЬ

Просто камень,

камень серый,

в камне – темная дыра.

И не камень,

а гора

километра в полтора,

в ней – глубокая пещера.

ПИРАМИДЫ

Один англичанин

залез на верблюда,

чтоб разглядеть

пирамиды оттуда.

«О да! – он сказал. —

Восхитительный вид!

Взглянуть бы теперь

на себя с пирамид».

МРАМОРНЫЙ ЛЕВ

Над морем,

на задние лапы присев,

грустно задумался

мраморный Лев:

«Я давний-предавний,

я старый-престарый!..

Я прежде был камнем

в ущелье Каррары.

Но скульптор однажды

скалу увидал

и в мраморной глыбе

меня угадал.

Камень снимая резцом

постепенно,

освободил меня

скульптор из плена.

Жил в мастерской

у художника Кот.

Помню, бывало,

ко мне подойдет

и говорит:

«Ты, по-моему, славный.

Мыр-мыр-мыр – морда

выходит забавной.

И мрамор – мыр-мыр —

подходящий вполне.

Увидит весь мир – мыр-мыр —

памятник мне!»

Стерлись на мраморе

подпись и дата…

Но был этот Кот

и мяукал когда-то».

И чуть улыбается,

повеселев,

над Мраморным морем

мраморный Лев.

КОНЬ В ЯБЛОКАХ

Сад вдоль дороги.

Ветвистые яблони,

яблоки падают,

падают яблоки —

планеты зеленые

скачут в траве.

Серый серебряный

конь пробегал.

В яблонях – ветер,

и падают яблоки

на гриву лоснистую,

на спину и круп.

Срезают подковы

упавшие яблоки,

с комьями глины,

мясом сверкая,

взлетают они…

Конь утомился,

стоит на обочине,

сам серый в яблоках,

темной сливою – глаз,

яблоком сочным хрустит.

ПЕСЕНКА

Я знал крылатую семью:

Чив-чив, Тень-тень, Фью-фью.

Встречали песней ясный день

Фью-фью, Чив-чив, Тень-тень.

Сад облетевший молчалив.

Где вы, Тень-тень, Фью-фью, Чив-чив?

Один я прыгаю, пою:

– Чив-чив, Тень-тень, Фью-фью.

ЧЕЛОВЕК И КАЗБЕК

Смельчак человек

влез на гору Казбек.

Поглядел, а кругом —

только горы и снег.

Постоял человек,

помолчал человек,

закурил человек

папиросу «Казбек».

«Да, – решил человек, —

человек – он велик!

Мир запомнит навек

этот сказочный миг».

И ушел человек.

И остался Казбек:

чистый снег, а на нем —

папироса «Казбек».

УДИВИТЕЛЬНЫЙ СЛУЧАЙ

На горе Фудзияма

Два ученых японца

Глядели прямо

На солнце.

Солнце было скрыто

Тенью,

Было полное затменье.

Но японцы

Были ученые

И глядели в стекло

Закопченное.

– Что случилось? —

Спросили слепые кроты. —

Мы еще не видали

Такой темноты.

– Тише, тише! —

Запищали летучие мыши. —

Это ночь или день?

– Это тень.

– Что же вы не летите?

– Не хотим.

– Почему не хотите?

– Мы боимся кошки летучей.

Это был Удивительный Случай,

Что крылатые кошки

Летали,

И крылатые кони

Летали,

И крылатые щуки

Летали,

И крылатые звуки

Летали,

Кимоно парусами

Летали,

Веера и татами

Летали,

Летали чайные домики,

И спящие дети,

И гномики

При затмении солнца.

Кто услышит, поверит едва ли.

Но про них написали

В журнале

Два ученых японца.

Это чудо

Японцы ученые

Наблюдали

В стекло закопченное.

УРОК

Там, где гуляют

Дикие звери,

В чаще дремучей,

В темной пещере,

Старый Разбойник

Учил сорванца:

– Слушай, о сын мой,

Слово отца!

Если ты волком

Вырастешь сдуру,

Охотник придет

И сдерет с тебя шкуру.

Если же станешь

Овцою, тупица,

Свяжут из шерсти твоей

Рукавицы.

А если ты станешь

Трусливой собакой,

Палкою будет

Лупить тебя всякий.

– Кем же мне быть?

Объясни, наконец! —

Просит Разбойника

Сын-сорванец.

Тот наградил

Подзатыльником сына:

– Будь человеком!

Понял, дубина?

ПТИЦА-ДУДКА

По лесу бродил

Волшебник,

Волшебник

Из сказок волшебных.

Увидел волшебник

Березу с дуплом

И превратил ее

В сказочный дом.

На косолапого мишку

Набрел

И превратил его

В сказочный стол.

Серого зайца

В чаще спугнул

И превратил его

В сказочный стул.

По лесу бродил

Волшебник и маг.

Он превратил

Паутину

В гамак.

Ежа превратил он

В мяч

Волейбольный.

Лиса обернулась

Лампой

Настольной.

Дубок он заставил

Клюкою

Согнуться.

Что ни кувшинка —

Чашка

И блюдце.

Однажды

В березовом доме своем

Волшебник

Чаи распивал

За столом.

Он слушал

Веселое пенье дрозда.

А между ветвей

Зажигалась звезда.

Послушал он птицу,

Подумал минутку

И вдруг превратил ее

В пеструю дудку.

Дудочку взять —

Пустяковое дело.

Но дудка вспорхнула

И в небо взлетела.

Сама она стала

Дудеть и играть.

И дом превратился

В березу опять.

Стол на дыбы

Стал

И пошел —

Снова медведем

Сделался стол.

А стул превратился

В пугливого зайца —

И все превращается,

Все превращается!..

Волшебник смутился —

И сам превратился.

Подкинул он к звездам

Свой синий колпак —

И стал мальчуганом

Волшебник и маг.

Но самое главное —

Вот что случилось:

Дудочка снова

В дрозда превратилась.

Ты слышал

Веселое пенье дрозда,

Когда между веток

Зажжется звезда?

ОСЕНЬ В ЗООПАРКЕ

Осень сегодня

пришла в зоосад.

Желтые листья

летят и летят.

В клетки к верблюдам,

лисицам,

енотам —

и залетают

в бассейн к бегемотам.

Кричит какаду,

кувыркаясь на рейке:

«Смотрите, смотрите,

летят канарейки!»

Слушает львенок:

листья шуршат.

Лапою трогает

странных мышат.

И отступает,

пугается львенок.

Жирафы глядят

с высоты

удивленно:

все эти деревья

с их пестрыми листьями

им кажутся тоже

зверями пятнистыми

А со скаля

смотрят орлы.

Нет у орлов

никакого сомненья:

деревья

теряют

свое оперенье.

Гуси поднялись

в строгом порядке:

«Мы улетаем,

близки холода…»

И,

точно лапок их отпечатки,

кленовые листья

лежат у пруда.

СЧИТАЛКИ

У реки

Росла

Рябина.

А река

Текла,

Рябила.

Посредине —

Глубина,

Там гуляла

Ры-би-на.

Эта рыба —

Рыбий царь,

Называется

Пескарь.

Дятел, Дятел —

Наш приятель

Дуб долбит,

Как долотом.

Помоги нам,

Дядя Дятел,

Для

Скворцов

Построить

Дом.

Голубь,

Гусь

И Галка…

Вот и вся

Считалка.

– Заяц, Заяц,

Чем ты занят?

– Кочерыжку

Разгрызаю.

– А чему ты,

Заяц,

Рад?

– Рад,

Что зубы

Не болят.

За поселком

У проселка

В поле пела

Перепелка.

Перепел

Прилетел,

Перепелку

Перепел.

Кружка,

Кадушка,

Колода,

Колодец.

– Кого ты,

Колода,

Сегодня

Напоишь?

– Холодный

Колодец

Напоит

Меня,

А я

Напою

Вороного

Коня.

Подогрела

Чайка

Чайник,

Пригласила

Девять

Чаек:

– Приходите

Все

На чай! —

Сколько

Чаек,

Отвечай!

Сон-сон,

Пересон.

Сели в лодку

Пять персон:

Сом,

Севрюга,

Три селедки.

Вылезайте

Все

Из лодки!

МАША И МИША

ПОУТРУ

Есть две ножки,

Два носка,

Два зеленых башмачка.

И еще —

Две руки.

Для чего

Две руки?

Для того две руки,

Чтоб надеть носки,

Натянуть башмачки,

Завязать шнурки.

КТО КОГО БОИТСЯ

– Кого боится Миша?

– Мыши.

– А мышь кого боится?

– Миши.

ИГРУШКИ

Друг на друга обижались,

А теперь стоят рядком:

Помирился Машин заяц

С Мишиным грузовиком.

КАРТИНКА

– Дай!

– Не дам!

– Дай!

– Не дам!

– Раз! – порвали пополам.

Поглядели на картинку —

Каждый держит половинку.

СПАСИБО

Маша смотрит, морща нос:

– Ты мне что-нибудь принес?

– Красно-синий карандаш,

Что ты мне за это дашь?

– Дам свое «спасибо».

– Умница, спасибо.

ЗАКРОЙ ГЛАЗА – ГЛАЗА ОТКРОЙ

К нам пришел Закрой Глаза,

На него смотреть нельзя.

Поскорей закрой глаза,

Баю-бай!

А придет Глаза Открой,

Он веселый, золотой,

Вот тогда глаза открой

И вставай.

УГОЛОК

Осторожней, не порвите

Эти шелковые нити.

Дело в том, что я знаком

С этим быстрым пауком.

Свой сачок оставьте дома;

Мотылек – он мой знакомый.

А сердитый этот жук —

Мой надежный старый друг.

В речке тоже не удите.

Вон плывет она, глядите,

С острым красным плавником.

Я прекрасно с ней знаком.

Барабанит гулко дятел.

Этот дятел —

Мой приятель.

И щебечет часто-часто

Мне синица:

«Здравствуй, здравствуй!»

Тень березы мне приятна,

И трава,

И облака.

И пишу я

Аккуратно

Вам стихи из уголка.

ПОДАРОК

Пляшут на сковороде

Ладушки-оладушки.

Вот какой сегодня день!

День рожденья бабушки.

На дворе воробышки

Распищались:

«Что же, что же бабушке

Ты подаришь?»

У меня игрушек

Накопилось много,

И самая любимая —

Железная дорога.

Все рельсы и вагоны

Отдам я хоть сейчас!..

А вдруг уедет бабушка

На поезде от нас?

Нет, я лучше бабушке

Рисунок подарю.

Нарисую дерево,

Желтую зарю,

Почтальона и письмо,

Комнату большую,

И себя и бабушку

Тоже нарисую.

Я сижу задумчиво

И смотрю вокруг.

Засмеялась бабушка

И сказала вдруг:

– Внук такой послушный,

Просто удивление.

Вот какой подарок

Мне на день рождения!

ХРУСТАЛЬНЫЙ ПЕТУШОК

Хрустальное яйцо

Лежало на столе,

И солнечные зайчики

Играли в хрустале.

К яйцу подкралась кошка,

Столкнула со стола.

Яйцо упало, брызнуло

Осколками стекла.

И выскочил оттуда

Хрустальный Петушок —

Искрится хвост и крылья,

И клюв, и гребешок.

Встряхнулся – и на люстру

Взлетел он к потолку

И так хрустально-чисто

Запел: «Ку-ка-ре-ку!»

И прозвенела люстра

Подвесками в ответ,

И музыкой посуды

Откликнулся буфет.

В квартире нашей радуга

Летает и поет

И разноцветный бисер

На блюдечке клюет.

КАРМАННЫЙ КОМАРИК

– Есть у меня

Карманный фонарик.

– Карманный фонарик?

– Карманный фонарик.

– Тогда у меня —

Карманный комарик.

– Карманный комарик?

– Карманный комарик.

Гнездышко свил он

В кармане моем.

Вылетит вечером —

Песни поем:

Он тенором,

Я, разумеется, басом.

Я бас этот прячу,

Храню под матрасом.

В пустыне его

Я нашел как-то раз,

Наверное, лев

Потерял этот бас.

Есть у меня

И другая находка.

– Другая находка?

– Другая находка —

В круглой коробке

Живая Щекотка.

– Живая Щекотка?

– Живая Щекотка.

Однажды Щекотке

Удрать удалось.

Что было!.. Братишка

Смеялся до слез,

От хохота кот

По кушетке катался,

А я со Щекоткою

Сладить пытался.

Хихикал комарик

В кармане моем…

Теперь я щекотку

Держу под замком.

– Щекотка, подумаешь,

Вот у меня…

– Что у тебя?

– Что у меня?

В большом чемодане

Сидит Болтовня!

– Сидит Болтовня?

– Сидит Болтовня.

Смешная,

Похожа на обезьяну.

Но я выпускать ее

Лучше не стану.

Иначе с тобою

Случится беда

И ты не умолкнешь,

Боюсь, никогда.

ЛЕСНОЙ РАЗГОВОР

– Синица-певица,

Что видела в нашем лесу?

– Летала, видала

Весну на грачином носу.

– Синица-певица,

Откуда так пахнет весной?

– Лиловый подснежник

Проклюнулся в чаще лесной.

– Синица-певица,

А день-то сегодня каков?

– Высокое небо

И перышки в нем облаков.

– Синица-певица,

Так что же мы в почках сидим?

– Еще не пора вам,

Листочкам, порхать, молодым.

– Синица-певица,

Когда же, когда же, когда?

– Спросите у Солнца.

– У этого теплого? Да?

ЛЯГУШОНОК И МЫШОНОК

В траве Лягушонок

Увидел Мышонка.

– Какой вы чудесный! —

Заквакал он звонко. —

Ну как вы таким

Удивительным стали?

Немало, наверное,

Вы испытали?

Мышонок сказал:

– Я родился весной

И маленьким был,

Как орешек лесной.

За лето подрос,

Нагулял себе шерстку

И на зиму зерен

Собрал себе горстку.

Вздохнул Лягушонок:

– А в жизни моей

Все было иначе —

Гораздо сложней.

Сначала икринкою

Плавал я в ряске.

Но вдруг у меня

Обозначились глазки.

Я стал головастиком.

Долго потом

В воде я резвился,

Виляя хвостом.

Но лапки затем

У меня появились,

Я громко заквакал

И на берег вылез.

Поймал червяка

Средь высокой травы.

И тут на полянке

Мне встретились вы!

СНЕГОВИК

– Зачем вам, ребята, два уголька?

– Два уголька?

И совсем непохоже.

Два уголька?

Придумали тоже!

Это же глазки Снеговика,

Черные глазки Снеговика.

– Зачем ты морковку из кухни принес?

– Какая морковка?

Совсем непохоже.

Причем тут морковка?

Придумали тоже!

Это озябший оранжевый нос,

Снеговика замечательный нос.

– Зачем ты ведро приволок с чердака?

– Какое ведро?

И совсем непохоже.

Зачем нам ведро?

Придумали тоже!

Это же шляпа Снеговика,

Красивая шляпа Снеговика.

– Зачем вам, скажите, две длинных доски?

– Две длинных доски?

И совсем непохоже.

Да где же тут доски?

Придумали тоже!

На лыжах катаются Снеговики,

Отличные лыжные Снеговики.

– Куда же отправится ваш Снеговик?

– На это ответим мы вам напрямик.

Дорогою зимней,

Дорогою долгой

Поедет он в лес

За пушистою елкой.

Вы спросите, елка ребятам зачем?

Ну это известно, мы думаем, всем.

ПРО КРАСНУЮ МЫШЬ И ЗЕЛЕНУЮ ЛОШАДЬ

Я шел и расспрашивал

Разных прохожих

Про красную мышь

И зеленую лошадь.

И мне отвечали

Десятки прохожих:

– Таких мы не видели —

Даже похожих. —

Кругом улыбались:

– Все это – фантазия! —

Какой-то старик проворчал:

– Безобразие!

Я шел через город

Нелеп и взъерошен.

Я спрашивал всюду,

Меня не смутишь:

– Ну кто-нибудь видел

Зеленую лошадь,

Зеленую лошадь

И красную мышь?

Вдруг кто-то окликнул

Меня из окна.

И я увидал

Голубого слона,

Который сказал:

– Поищи их на пристани.

Недавно туда

Прошагали туристами

Зеленая лошадь

И красная мышь.

Ну, топай скорее,

Чего ты стоишь?

В волнении я прибежал

На причал,

Где белый кораблик

Кормою качал.

Кораблик уже уходил

От причала.

Зеленая лошадь

У борта стояла,

А красная мышь

Мне махала с кормы…

С тех пор, к сожаленью,

Не виделись мы.

Ты скажешь: все это

Неправда одна.

Не веришь?

Спроси голубого слона.

САДОВНИК

(игра-считалка)

Мы вчера в саду гуляли.

Мы смородину сажали,

Яблони белили мы

Известью, белилами.

Починили мы забор,

Завели мы разговор.

– Ты скажи,

Садовник наш,

Что ты нам

В награду дашь?

– Дам в награду

Слив лиловых,

Самых лучших

Груш медовых,

Самых крупных,

самых сладких

Спелых яблок

Два десятка,

Вишен

Целый килограмм!

Вот что дам

В награду вам. —

Ну а мы в саду гуляли,

Мы смородину ломали.

Мы по саду бегали,

Ничего не делали.

Повалили мы забор,

Завели мы разговор.

– Ты скажи,

Садовник наш,

Что ты нам

В награду дашь?

– Дам в награду

Самых лучших

От крыжовника

Колючек,

Горьких косточек

От сливы

Да еще

Букет крапивы

С лебедою

Пополам!

Вот что дам

В награду вам.

По работе

И награда.

Выходите вон

Из сада!

КОШКА И Я

Надоело мне вставать.

Как магнит моя кровать.

Кто бы

С нынешнего дня

Все бы

Делал за меня?

Кошка прыг на край постели…

Ну, а если в самом деле?..

– Кошка, с нынешнего дня

Замени-ка ты меня!

– Хорошо, – сказала Кошка, —

Послужу тебе немножко. —

Кошка умывается.

Кошка одевается.

Повязав себе салфетку,

С аппетитом ест котлетку.

С ней управилась легко.

Пьет из чашки молоко.

Это славно,

Это мило!

Молоко-то с пенкой было!

– Кошка,

С нынешнего дня

Будь повсюду за меня! —

За окном кричат ребята.

Шум, и смех, и беготня.

Кто-то в майке полосатой,

Весь пушистый и усатый,

Встал в воротах за меня.

Братцы, что все это значит?

Кошка ловко ловит мячик.

Даже тренер

Вратарю

Говорит:

– Благодарю.

Кошка

С нынешнего дня

Всюду, всюду

За меня!

За меня читает

Книжки,

За меня ныряет

С вышки,

За меня идет

В поход,

И танцует,

И поет,

И купается,

И даже

За меня лежит на пляже!

Ишь пригрелась,

Мур-мур-мур.

Ну уж это чересчур!

Мигом я вскочил с кровати.

– Нет, довольно, Мурка, хватит!

Сам с сегодняшнего дня

Заменяю

Я…

Меня!

РАССКАЗ ОХОТНИКА

В темноту тревожно глядя,

С ночи я лежу в засаде.

Птица ранняя

Поет.

Солнце рыжее

Встает.

И выходит из тумана

Зверь лобастый

На поляну.

Я затвором сразу —

Щелк!

Ты – моя добыча,

Волк.

Вижу уши.

Уши вижу.

Подобраться бы поближе.

Солнце —

Яркой полосой…

Щелк! —

Попался мне, косой.

Мухоловка

Ловит мушку.

И ее берет на мушку.

Лося встретить удалось.

Ты – моя добыча,

Лось.

– Где же, где твоя добыча?

Где ягдташ твой, полный дичи?

Где рога и шкура зверя?

Что-то я тебе не верю.

– Пусть гуляет в роще зверь!

Все равно

Он мой теперь.

Будет жить он в нашем доме

На столе

В моем альбоме.

Да, хожу я на охоту

Лето целое подряд.

Не ружье – моя забота.

У меня в футляре фото-,

Славный фото-,

Меткий фото-,

Умный фотоаппарат.

КРУГ

Плавать в море я могу

На резиновом кругу:

Животом на круг ложусь,

На воде легко держусь.

Вдруг

Как выпрыгнет из рук

И поплыл

Мой желтый круг…

Я поймать его хочу,

Только воду молочу —

И руками

И ногами…

Все вокруг

Пошло кругами.

– Помогите!..

Дайте круг!

Я без круга,

Как без рук!..

Мчатся волны

Друг за другом,

Круг – за ними,

Я – за кругом.

– Дайте круг!

Не дотянуться!.. —

А кругом…

Кругом смеются:

– Что на помощь

Ты зовешь?

И без круга

Ты плывешь.

КТО ЧТО ЕСТ

Вы не видели такого

Ни во сне ни наяву.

Наша рыжая корова

Червяков клюет в хлеву.

До чего же галку

Жалко!

Сено ест на ужин

Галка.

Кот в зубах несет морковку.

Серый Волк жует камыш.

Неумело и неловко

Заяц в поле ловит мышь.

Жаба стонет чуть жива —

Трудно жабе есть дрова.

А огонь совсем потух —

Полови-ка в печке мух!

Я замучился совсем,

Потому что тоже ем,

Ем я,

Стоя на носу,

С ветчиною

Колбасу.

СЛОН НА ЛЬДУ

Лед огнями

Залит весь.

Сколько ног

Мелькает здесь!

Иней

Словно кружевце,

Белки, зайцы

Кружатся.

И, отставив лапочку,

Зайка сделал

«Ласточку».

Закружился

Волк

Волчком,

Только шерсть

Стоит торчком.

Гусь с Гагарой

Едут парой:

Что за «гаги»

У Гагары!

А у Кошки,

Говорят,

По конькам

Второй разряд.

– Ай да киска —

Фигуристка!

Сколько смеха,

Шума, визга!

На каток

Явился Слон.

На «снегурках»

Катит он.

Бедному

До смеха ли? —

Ноги

Врозь поехали.

– Эй, Мышонок,

Поддержи!

Что вы смотрите,

Моржи!

Торможу

На всем ходу! —

Растянулся

Слон на льду.

Набежало сто мышат

Все

Слона

Поднять спешат.

И, вздохнув,

Сказал он мышкам:

– Лед сегодня

Скользкий слишком.

Не ушибся я

Нисколько.

Но зачем такой он

Скользкий?

НОВЫЙ ДЕНЬ

Елка в детском саду.

И поет

Хоровод:

– Почему

Раз в году

Ты приходишь,

Новый Год?

Сколько дней

Надо ждать,

Чтобы ты

Пришел опять!

Отвечает Новый Год:

– Год идет

Целый год.

Но зато

Каждый день

К нам приходит

Новый День.

Много нового

Вокруг:

Новый снег,

Новый друг.

Стал повыше

Ты и он.

Видишь, новый

Стадион.

В дали новые

Маня,

Вьется новая

Лыжня…

И поет

Хоровод:

– Новый День —

Новый Год!

КРАСНЫЙ СВЕТ – ДОРОГИ НЕТ

Отчего и почему?

Почему и отчего?

Ничего я не пойму,

Не пойму я ничего.

Почему стоит автобус?

Почему трамвай застрял?

Отчего широколобый

Рассердился самосвал?

Шесть машин стоят подряд,

Все стоят и все гудят,

Все гудят и все стоят —

Ни вперед и ни назад.

Хоть знакомы не были,

Но застряли рядом

«ПЕРЕВОЗКА МЕБЕЛИ»

И «ПРОДУКТЫ НА ДОМ».

Отчего и почему?

Почему и отчего?

Ничего я не пойму,

Не пойму я ничего!

И фургон с мороженым

Кажется встревоженным.

Мороженое тает.

Волненье нарастает.

У такси заглох мотор.

Почему такой затор?

Глупый желтенький Утенок —

Он купил пакет конфет

И пошел через дорогу

Прямиком на красный свет.

ТИШЕ ВСЕХ

Кто прошел так тихо-тихо?

Ну, конечно, не Слониха.

И конечно, Бегемот

Тихо так пройти не мог.

Дождь идет —

Стучит по крыше.

Ход часов

Мы тоже слышим.

У часов

Обычный шаг:

Тик-так,

Тик-так.

Но никто из нас не слышал,

Как листок из почки

Вышел.

И конечно,

И конечно,

Поутру

Порою вешней

Вы услышать

Не могли,

Как зеленые

Травинки,

Сняв зеленые

Ботинки,

Тихо вышли

Из земли.

Кто там выглянул

Молчком

Кверху белым колпачком?

Смотрят Заяц и Зайчиха,

Как подснежник

Вышел тихо.

И повсюду – тишина.

Это так,

А не иначе.

Это значит,

Это значит,

Тише всех пришла Весна.

ЗАРЯДКА В ОКЕАНЕ

Взволновался океан.

Возмутился капитан:

– Что за странный, дикий случай?

Нет ни облачка, ни тучи.

Непонятно, что такое?

Мой барометр спокоен,

Штиль показывает полный

Так откуда ж эти волны?

Тут за борт спустились сразу

Два веселых водолаза.

Полминуты не прошло —

И со дна звучит:

– Алло!

Все расскажем по порядку,

Кильки делают зарядку.

Две селедки,

Три тунца

Приседают

Без конца.

Вот дельфины,

Выгнув спины,

Мостик делают

Дельфины.

В быстром беге

Кот морской

Соревнуется

С треской.

Что там делают

Макрели,

Толком

Мы не рассмотрели.

Но зато

Мы увидали,

Как играли

Две кефали.

Вот, расставив плавники,

Бодро скачут

Окуньки.

И мелькает быстрой тенью

Со скакалкой

Нототения.

Поднял гирю

Кит-силач.

Рыба-меч

Кидает мяч.

Капитан сказал: – Понятно.

Поднимайтесь-ка обратно.

Эти кильки и тунцы,

Прямо скажем, молодцы!

Капитан покинул рубку,

Раскурил спокойно трубку,

И добавил капитан:

– Ежедневная гимнастика

Из любого головастика

Быстро сделает кита.

СОЛНЕЧНАЯ ШУТКА

Мы на солнце полежали

И друг друга не узнали.

Кто же мы —

Ребятки

Или

Шоколадки?

ЧТО ЗА РЫБА

Удивились пескари:

– Что за рыба, посмотри!

Эта рыба не проста —

Совершенно нет хвоста.

У нее не плавники —

Две проворные руки.

Эта рыба – в шапочке,

Надела рыба тапочки.

Вот так рыба в речке нашей!

А зовут ее Наташей.

ХОРОВОД

(игра)

На лужайке поутру

Мы затеяли игру,

Ты – ромашка, я – вьюнок.

Становитесь в наш венок.

Раз, два, три, четыре,

Раздвигайте круг пошире!

А теперь мы ручейки,

Мы бежим вперегонки.

Прямо к озеру спешим.

Станет озер большим.

Раз, два, три, четыре,

Раздвигайте круг пошире!

Становитесь в круг опять,

Будем в солнышко играть.

Мы – веселые лучи,

Мы резвы и горячи.

Раз, два, три, четыре,

Раздвигайте круг пошире!

Раз, два, три, четыре,

Раздвигайте круг пошире!

ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ

(песенка)

Челки, банты и букеты,

Белые воротнички.

В форму новую одеты,

Входят в школу новички.

Мы зарядку делали,

Прыгали и бегали,

Стали загорелыми,

Сильными и смелыми.

Мы зимой катались с горки,

Летом плавали в реке,

Чтоб потом у нас пятерки

Зазвенели в дневнике.

Мы зарядку делали,

Прыгали и бегали,

Стали загорелыми,

Сильными и смелыми.

СТИ-ХОТ-ВО-РЕ-НИ-Е

Плывёт по небу ручка.

Лежит в портфеле тучка.

У пса больная папа.

Пришёл с работы лапа.

Кипит в кастрюле Маша.

Бежит по саду каша.

Сидят, мурлычут мошки.

Слетелись к лампе кошки.

Траву жуёт корона.

Король надел корову.

Закаркала дорога.

Я вышел на корову.

Я съел стихотворение

И сочинил варение,

Отличное варение,

Клубничное варение.

ФОКУС

– Я сейчас

Прошел сквозь стену,

Верь не верь.

– Как же так?

– Обыкновенно,

Через дверь.

БОЛЬШОЙ РЫБАК

У Большого моря —

Маленький поселок,

Маленький поселок,

В нем – Большой Рыбак.

У Большого Рыбака —

Маленькая лодка,

Маленькая лодка,

В ней – большая сеть.

А в большой-то сети —

Маленькая рыбка,

Маленькая килька,

Не на что глядеть.

ПИЛА

Весела была пила,

А сосна была грустна.

Потому всё это было,

Что пила сосну пилила.

МАЙЯ И МАЙКА

На пляже Майя загорает.

А майка рядом выгорает.

Была майка розовой,

стала майка белой.

Была Майя белой,

стала Майя бронзовой.

ВСЁ ПРО ЕЖА

1. ЁЖ В КРЫЖОВНИКЕ

В крыжовнике-ежовнике

сидел колючий Ёж,

сам на большую ягоду

крыжовника похож.

И думал Ёж:

«Ведь я хорош.

И ты меня сейчас сорвешь.

Возьми, пожалуйста, пожа…

Попробуй проглоти ежа!»

2. ЁРШ И ЁЖ

Есть на свете Ёрш и Ёж,

сразу сходство в них найдешь.

– По какому случаю

оба вы колючие?

3. ЁЖ И КАКТУС

Как-то Ёж увидел Кактус

и подумал: «Это Ёж».

А колючий толстый Кактус

про Ежа подумал: «Кактус.

Но на Ёжика похож».

4.ЁЖИК ИДЕТ

С неба пошел ежик,

с неба пошел ежик,

и тысячью игол

и тысячью ножек

по веткам и листьям запрыгал.

А дождик залез в нору,

а дождик залез в нору.

свернулся и ждет,

когда ежик пройдет.

А ежик пройдет нескоро.

5. ЁЖ И ЛЕВ

Ёж

огромнейшего роста.

Рядом Лев —

ужасно мал.

Как же вышло это?

Просто

я их так нарисовал.

БЕЗДОМНАЯ ЛЯГУШКА

Бездомная Лягушка пела – квакала,

печально пела и при этом плакала.

Наплакала Лягушка

целый пруд.

С тех самых пор

лягушки в нем живут.

ДВА ГИППОПОТАМА

Два Гиппопотама —

папа и мама.

Рядом дочка

толстая, как бочка.

Вырастет,

наверно,

будет,

как цистерна.

КТО-ТО И ФОТО

В «ЛЕСНОЙ ПОРТРЕТ» пришел однажды Кто-то

И хрюкает: – Прошу Вас сделать фото. —

Медведь-фотограф снял его. А тот

Расхрюкался и фото не берет:

– Таким я грустным вышел на портрете,

Как будто я один хрю-хрю на свете.

А у меня есть Кто-то, для кого

Я тоже может быть важней всего.

Позвать Кого-то предложил фотограф

Косматый и к тому же очень добрый:

– Я вас обоих рядышком сниму,

Чтоб не было обидно никому.

Вернулся Кто-то и привел Кого-то —

Слона или скорее Бегемота.

И вот за хобот друга ухватив,

Свиные глазки смотрят в объектив.

Щелчок – и фотокарточка готова.

Но Кто-то с Кем-то чуть не плачут снова

И говорят фотографу: – Взгляни,

Сидим бедняжки – мы совсем одни.

Да на себя глядеть нам неохота!

А между тем ведь и у нас есть Кто-то…

Медведь-фотограф успокоил их:

– Я с удовольствием сниму вас всех троих.

За Кем-то Кто-то сбегал на болото,

Привел такого страшного Кого-то!

А тот ревет рогатый и клыкастый,

Еще Кого-то требует – и баста!

И прилетел смешной вихрастый Кто-то,

Но тоже не согласен без Кого-то.

А тот зеленый объявил с налета:

– Зову друзей! – и стало их без счета…

Рычит, пищит, хохочет коллектив.

И никого Фотограф не оставил,

Всех вместе снял – и фото в рамку вставил,

Где каждый Кто-то весел и красив.

ЖАЛОБА ВОЛКА

– Не пойму-у-у,

Почему-у-у

Я не нравлюсь никому-у-у?

Плохо одинокому-у-у-у-у!

Вот как жалуется Волк

Луне.

Улыбается Луна

В вышине:

– Если, Волк,

Питался бы ты клюквой,

Тетерев Терентий

Был бы друг твой.

Если б с Белкой

Ты орехи щелкал,

Все бы Белки

Обожали Волка.

Ты бы с Зайцами

Капустку хруп-хруп.

А ты Зайца

Норовишь на зуб.

Потому ты одинок,

Белый клык,

Серый бок!

Ел бы овощи

И фрукты,

Всем Козлятам

Был бы друг ты!

НЕСКЛАДУХА

Через рельсы – ПЕРЕХОД.

А на рельсах – ПАРОХОД.

Через море – ПЕРЕВОЗ.

А на море – ПАРОВОЗ.

На трубе уселась муха,

Получилась нескладуха.

Эту пару, пару, пару

ПАРОХОД и ПАРОВОЗ

пере-пере-переставим,

все поставим на места.

Уберите эту муху,

Чтобы не было и духу!

Вот на рельсах – ПАРОВОЗ.

Через рельсы – ПЕРЕВОЗ.

Вот на море – ПАРОХОД.

Через море – ПЕРЕХОД.

По волнам гуляет муха,

Снова вышла нескладуха.

Пустим море через рельсы

Ставим рельсы прямо в море,

ПЕРЕВОЗ на ПЕРЕХОД,

ПАРОВОЗ на ПАРОХОД.

На трубе сидит корова,

Нескладуха вышла снова.

ЖИРАФ И МОРОЖЕНОЕ

В далекой Африке

в жару

Больной Жираф

лежит в жару.

А вчера

была жара

просто невозможная!

Ошалев от жара,

съел,

слизал,

сжевал Жираф

горный пик мороженого —

Ки-ли-ман-джа-ро.

Заболел

бедняк

ангиною.

Свою шею

жирафлиную

желтым

шарфом

повязав,

громко

кашляет

Жираф.

– Шарфа

мало,

дайте

одеяло! —

И Жираф

простуженный

не одним,

а дюжиной

новых

пестрых

одеял

свою шею

обмотал.

Все равно

в ознобе

трясся.

Тут приплыли

три матроса,

постелили

три матраса,

А поверху —

пять перин.

– Дайте выпить

Аспирин! —

Все сочувствуют Жирафику.

И трясет уже всю Африку.

Старый друг его Питон

тоже страшно огорчен:

– Да, с такою шеей длинною

нелегко болеть ангиною!

ПОВАРЕШКА

Растерялась

Повариха :

потерялась

поварешка.

– Поваренок —

постреленок,

поищи-ка

поварешку.

Нет в поварне

поварешки.

Нет в поварне

Поваренка.

Облака

на крыше ловит

поварешкой

Поваренок.

Тут явился

Главный Повар,

накричал

на Повариху:

– Щи и каша

подгорели!

где же наша

поварешка?

Стала плакать

Повариха —

и солеными

слезами

посолила

всю посуду,

перечницу

и солонку.

Как услышал

Поваренок,

громко плачет

Повариха,

стало стыдно

Поваренку,

прибежал скорей

в поварню.

– Вот вам, тетя

Повариха,

вот вам ваша

поварешка.

Не хотите ли

отведать

каши облачной

немножко?

КТО КАК СПИТ

Лошадь спит обычно стоя.

Стоя спать тебе не стоит,

у тебя не столько ног.

Лучше лежа спать, дружок.

Куры с голубями вместе

сидя дремлют на насесте.

Сидя спать не очень сладко,

палка тоже – не кроватка.

Спит, клубком свернувшись, кот,

Греет бархатный живот.

Подражать ему не будем,

спать клубочком вредно людям.

Тело в узел завязав,

спит на дереве удав.

Ну, скажи, какой чудак

будет спать в постели так?

В занавеску ветер дышит.

Месяц видит всё и слышит.

На подушку ты прилег?

Повернись на правый бок.

ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧЕМОДАНЕ

Приятно ехать в поезде

и, тихо радуясь езде,

качаться на диване…

лететь в такси куда-нибудь…

А мы с тобой

в далекий путь

поедем в чемодане!

Если закачается

черный

чемодан,

значит, получается

бурный

океан.

Пароход качается,

и от сильной качки

девочки и мальчики

прыгают,

как

мячики.

Можно путешествовать

и в тазу,

и в ванне.

Но интересней шествовать

куда-то

в чемодане.

Чемодан качается.

Что же получается?

На горбе мохнатом

нас везет

Верблюд.

А может быть

Носильщики

с вокзала

нас несут.

Нас несут

Носильщики,

а за ними —

Сыщики!

– Что там, в чемодане?

Любопытно нам.

Вдруг

как выпрыгнет

из рук

черный чемодан…

Поскачет сам

во мрак и тьму.

И никому на свете

не догадаться,

никому,

что в чемодане… эти —

дети!

Тут легко вообразить,

кто нам помешает,

мы поднимаемся

на воздушном

шаре…

Заглянет мама в чемодан.

– А не душно, – скажет, – Вам?

– Как воздушно, – скажем, – нам!

Протянем руки маме.

И прыгнет мама

в чемодан,

да, прыгнет прямо

в чемодан!

И полетим мы по волнам,

и поплывем мы по холмам,

поедем мы по облакам

все вместе в чемодане.

КАРТОШКА

Да, картошку любишь ты.

А картошкины цветы?

Всё кругом цветет лилово,

совершенно как сирень.

Забрела туда корова —

и гуляла целый день.

ЧТО КОМУ

Солнышко —

Лету,

Рифмы —

Поэту,

Супу —

Картошка,

Книжке —

Обложка,

Мышке —

Нора,

Брату —

Сестра,

Уткам —

Пруд,

А Лентяю —

Прут.

ДОРЕМИ

Дореми – смешной король

объявил жене Фасоль:

– Дорогая, я узнал,

что у нас сегодня бал.

Нарядись,

и дочь Люси

приодеться попроси.

Танцы любит королева —

шаг направо, шаг налево.

Шаль свою берет Фасоль:

– Ах, её изъела моль!

Прибежала дочь из сада,

чуть не плача.

Вот досада!

Уронила в ручеек

свой хрустальный башмачок.

Сам король растерян.

Вдруг

у него пропал сюртук,

ордена и позументы

и муаровые ленты…

Между тем

в дворцовой зале

заиграли

инструменты.

Тут король без сюртука,

дочь его без башмачка

и жена его без шали

прямо в залу прибежали.

Брюки на подтяжках!

Руки все в мурашках!

Одна нога босая,

другою потрясая…

Так открыли этот бал

Дореми, Фасоль, Люси.

И оркестр им сыграл:

– До-ре-ми-фа-соль-ля-си!

ВЕТЕР

Кто играл сейчас на флейте,

легкий, синий и пустой?

Это Ветер!

Это Ветер!

– Ты куда от нас?

Постой! —

Ничего он не ответил,

скрылся в зелени густой.

– Ах, как жаль!

Сыграй еще нам. —

Вдруг он вынырнул в зеленом

шитом блестками трико —

и с чириканьем

и свистом

заплясал по звонким листьям,

по траве прошел легко.

– Ну еще,

еще спляши нам!

Хвойной лапой помаши нам,

словно длинным

рукавом…

Расшумелся.

Исполином

он шагает

по вершинам

темных сосен

и не слышит

и не слышит

никого.

Вот уж в небе

бесшабашный

лепит

облачные башни.

Взгромоздил —

и был таков!

Он опять спешит куда-то

весь тревожный и кудлатый —

слеплен сам из облаков.

Побывал везде на свете.

Все увидел.

Все потрогал.

На стриже летел верхом.

И у нашего порога

под лопух улегся Ветер —

и уснул под лопухом.

РЫБЫ И РАКИ

Раз спросили у меня:

«Рыбы ракам родня?»

Думал я четыре дня:

«Раки рыбам родня?»

А по-твоему как:

Не родня ли рыбе рак?

БЕРЕЗКА В ПОЛОСКУ

На стволе березки

Черные полоски.

Прибежала кошка,

Прыг – на березку.

Где – наша кошка

Белая в полоску?

УДИВИТЕЛЬНЫЙ ДЕНЬ

Шагал старичок удивительный

И нес он сачок удивительный.

В коробке его удивительной

Шуршал мотылек удивительный.

Навстречу – другой удивительный

В панаме такой удивительной.

И в банке его удивительной

Плескал пескарь удивительный.

– Здравствуй, родной удивительный!

– Привет, дорогой удивительный!

– День-то какой удивительный!

– Солнце, покой удивительный!

А кто-то сказал: – Удивительно!

Кому-то сказал: – Поразительно!

Что это им удивительно,

Не понимаю решительно.

КРУГЛЫЙ ДОМ

Мне снежок

Ладонь ожег —

Покатился,

Покатился —

В белый шарик

Превратился.

Шарик белый,

Шарик белый,

Ты себя

Побольше сделай.

С белой горки

Покатись,

В белый мячик

Превратись.

Мячик снегом

Обрастает,

Снежным комом

Вырастает.

Этот ком,

Белый ком

Превратился

В белый дом.

Силы мало,

Снегу много.

– Все ребята,

На подмогу! —

Этот ком,

Круглый дом

Повернули

Мы с трудом.

Вход лопатками

Прорыли.

В стенах окна

Прорубили.

Застеклили

Синим льдом.

Заходите

В круглый дом!

ПОДАРОК (В СОАВТОРСТВЕ С С. ПРОКОФЬЕВОЙ)

Мы сидели у порожка —

Я, сестра, Щенок и Кошка.

Заглянула к нам Корова,

Села рядом, что же такого!

Потеснились мы немножко:

Я, сестра, Щенок и Кошка.

Задала вопрос сестренка:

– Ты куда идешь, Буренка?

– Я сейчас пойду направо.

– Почему пойдешь направо?

– Потому пойду направо,

Там растут густые травы.

Помолчав, спросила Кошка:

– А потом куда пойдешь ты?

– А потом пойду налево.

– Почему пойдешь налево?

– Потому пойду налево,

Там растет душистый клевер.

И сказал Щенок несмело:

– А потом что будешь делать?

– А потом пойду я к речке.

– Почему пойдешь ты к речке?

– Потому пойду я к речке,

Там тенистые местечки.

Тут я тоже вставил слово:

– А потом куда, Корова?

– Я пойду искать доярок.

– Для чего искать доярок?

– Для того искать доярок,

Что готовлю вам подарок.

Приходите вечерком

Вчетвером за молоком.

БУКВАРЬ

(1996)

А У

Вон стоит на полях

А

на длинных

ногах.

Над стальной

буквой А

проплывают

облака – А – А.

А далёко на лугу

потерялась

буква У.

И оттуда

и туда

протянулись

провода – А – А.

И гудит

буква У:

– АУ!

ИДУ – У – У!

И гудит

буква А:

– АУ!

КУДА – А – А?

Высоко-высоко

в облаках

буква О.

Это просто

Луна.

Она

У – дивлен – А.

А У О Э Ы

О

Буква О –

луна и солнце

в доме —

круглое оконце

и часы

и колесо…

и это, кажется, не всё.

Э

На букву Э

как ни взгляни,

увидишь клещи

и клешни.

Ы

Смешно мальчишкам и девчонкам:

Проходят рядом толстый с тонким.

Они идут, не понимают,

что букву Ы напоминают.

ПРО МЕДВЕДЯ

Мой приятель Медведь

не умел читать,

а умел рычать

и умел реветь.

Раз пришло к нему письмо

непонятно от кого.

Он сказал в восторге: О – о – о!

Встретил Кролика в траве,

стал и чешет в голове,

что сказать не знает: Э – э – э…

А увидел он Москву,

город мой, где я живу,

в удивленьи рявкнул: У – у – у!

Колыбельную сынишке

пел он нежно: А – а –а!

Ну и голос был и мишки —

просто медная труба.

Он ревел не хуже ветра,

все медведи таковы.

В чаще за три километра

из берлоги слышно: Ы – ы – ы!

Я сказал: «Хотя бы лапой

нам письмо ты нацарапай».

– О, Э, Ы, У, А —

вот и все его слова.

Я Ю Е Ё И

Я

Куча яблок на прилавке.

И заметил я:

«Друзья!

Если б яблоку —

Две лапки,

Вышла б сразу

Буква Я».

Ю

Вся согнулась буква Ю,

держит палочку своЮ,

вот и выглядит такоЮ

старой бабушкой с клюкоЮ

Е

В сумке есть

сравненье меткое:

Буква Е —

Гребенка редкая,

кудри лысому

пригладит,

не застрянет

и в шерсти.

Если ручку

к ней приладят,

может сено

подгрести.

И

Похожа буква

на гармошку

и на испуганную

кошку.

«И» – между двух

прямых дорог

одна легла

наискосок.

А У О Э Ы

Я Ю Ё Е И

ЗВОНКИЕ ГЛАСНЫЕ

Я, И,

Е, Ё, Ю

отворили дверь мою.

Я, И,

Е, Ё, Ю —

я теперь вас узнаю,

я легко вас отличу

от А, Ы,

Э, О, У,

звуки мои гласные,

звонкие и ясные.

М

Знать эту букву нехитро

тому, кто был

хоть раз в метро.

Там вечерами

светит всем

между домами

буква М.

ЗАГАДКА

Любопытный красный нос

по макушку в землю врос,

лишь торчат на грядке

зеленые пятки.

(МОРКОВЬ)

МЯЧ

Мяч летает полосатый.

Мяч гоняют медвежата.

– Можно мне? —

спросила Мышка.

– Что ты!

Ты еще малышка.

_____________________

МА МУ МО МЭ МЫ

МЯ МЮ МЁ МЕ МИ

МА – МА МУ – МУ АМ – АМ

Я – МА Э – МУ ЭМ – МА

МО – Я МО – Ё Е – МУ ИМ

Н

В букваре

про букву Н

вдруг сложилась

песенка:

Н

Н

Н

Н —

получилась лесенка.

НЕБЫЛИЦА

Ножницы шьют.

Нож зашивает.

Нитки пестрые поют.

Напёрсток подпевает.

Ноты просто ухо режут.

Ну и звуки! Шум и скрежет!

______________________

НА НУ НО НЭ НЫ

НЯ НЮ НЁ НЕ НИ

НИ – НА ИН – НА НО – НА – И – МЕ – НА

НЯ – НЯ НИ – НИ НЯМ – НЯМ

МЕ – НА МИ – НА МА – НИ

ЯН ОН О НЁМ МНЕ НЕМ

Л

Клоун с бантом

стал гигантом,

он в толпе ходил и пел.

Мы взглянули

на ходули,

угадали букву Л.

В ЛЕСУ

На пригорке – две березки.

На снегу блестят полоски.

Подошла лиса поближе:

здесь бежали чьи-то….

(ЛЫЖИ)

ЗАГАДКА

Ох и зол, хоть и мал!

В солнце стрелки выпускал.

Не попали в солнце стрелки,

а попали к нам в тарелки.

(ЛУК)

____________________________

ЛА ЛУ ЛО ЛЭ ЛЫ

ЛЯ ЛЮ ЛЁ ЛЕ ЛИ

ЛУ – НА ЛА – МА И – ЛИ

МА – ЛА МЫ – ЛО МЫ – ЛА

МАЛ МОЛ МЕЛ ЛОМ ЛЁН

У МА – МЫ ЛЕ – НА МА – ЛА

ЛИ – МОН О – ЛЕ – НИ А – ЛЁ – НА

ЛИ – НИ – Я Н Л О

Р

На флаг похожа

буква Р,

на знак дорожный,

например.

Вот буква Р.

гласит она:

СТОЯНКА ЗДЕСЬ

РАЗРЕШЕНА.

РОБОТ

Робот рыбки вам наловит

и уроки приготовит.

На ответы робот скор:

в нём – компьютер и мотор.

ЗАГАДКА

Дом ношу я на спине.

двери дома – на ремне.

И живут в доме том

Книжки, ручка и альбом.

(РАНЕЦ)

__________________________________

РА РУ РО РЭ РЫ

РЯ РЮ РЁ РЕ РИ

РА – МА РИ – МА РА – НА РЫ – ЛА

МЕ – РА МО – РЕ ЛЕ – РА ЛО – РА

И – РА О – РЁЛ НО – РА

НО – МЕР НОР – МА МРА – МОР

МИР ГРОМ АР – МИ – Я

Г

Аист на одной ноге

напоминает

букву

Г.

ГУСЬ

Гусь гуляет по дорожке.

Гусь играет на гармошке.

И гордится гармонист:

– Я га-га-га-голосист!

ЗАГАДКА

Долго я следил за ней.

А она с утра до ночи

то сама себя длинней,

то сама себя короче.

(гусеница)

ГНОМ И ГРОМ

Гулял гном.

Гремел гром.

Горы кругом.

Гнома гнал гром.

У грома игра.

У гнома нора.

_________________

ГА ГИ ГУ ГЕ ГО

АГ ИГ УГ ЕГ ОГ

ГО – РА – ГО – РЫ

ГИ – РЯ – ГИ – РИ

ГА – ЛЯ О – ЛЕГ НО – ГА ОГ – НИ

ГУ – ЛЯЛ ГРЕ – МЕЛ ИГ – РА – Л

ГРОМ ГНОМ ГОРН

К

«К» одною лапкой

машет,

а другою лапкой

пляшет.

И при этом

буква К,

будто усики

жука.

РАК

Рак поздоровался со мной —

мой палец прищемил клешней.

Подумал Рак, что у меня

рука – такая же клешня.

ЗАГАДКА

Не в лесу и не в саду

корешками на виду —

веток нет, одни листы.

Что за странные кусты?

(КНИГИ)

«Куры – курам: ко-ко-ко…»

Куры – курам: ко-ко-ко!

клюнем корку!

А (петух): ку-ка-ре-ку!

Куры, на реку!

Куры, на горку!

_______________________

КА КУ КО КИ

АК УК ОК ИК

КИ – НО ОК – НО РЕ – КА РУ – КА РА – КИ

КРАН КРУГ КРЮК КЛЁН

КАМ – НИ ИК – РА КЛО – УН

КУ – ЛАК – КУ – ЛА – КИ

С

В небе таял

лунный Серп,

Серп склонялся

на ущерб.

И поэтому

с небес

нам светила

буква С.

ЛЕС УТРОМ

Замер лес. Встаёт светило.

Солнце сосны осветило.

А Снегирь – огонёк

сам себя в кустах зажег.

Лишь Сова – ночная птица

на заре не шевелится.

А Сорока – кружевница

на снегу крестом

вышивает под кустом.

КИСКА

У киски миска

молока.

– Мурка, мимо

не лакай.

– С краю, с краю

я лакаю.

________________________

СА СО СУ СИ СЫ

СА – НИ СЕ – ЛО ЛО – СИ РО – СА

СУМ – КА КАС – КА МАС – КА МАС – ЛО

СОС – НА О – СИ – НА КРАС – КИ

СОМ СОК СЫР НОС ЛЕС

СО – РО – КА СЛОН

З

– В букве З

вы различаете

ушки?

– Чьи?

– Конечно, заячьи.

Я увидеть

их не мог

и решил, что З —

замок.

ЗАГАДКА

Он с урока непременно

позовет на перемену,

а потом наоборот

с перемены на урок.

(ЗВОНОК)

«Зима. Огни. Из магазина…»

Зима. Огни. Из магазина —

Марина, а за нею Зина.

У Зины розы из корзины,

а у Марины – георгины.

______________________

ЗА ЗО ЗУ ЗЫ ЗЕ ЗИ

ЗИ – МА ЗИ – НА ЗЕР – НО ЗНА – МЯ

ЛИ – ЗА ГЛА – ЗА РО – ЗЫ МО – РОЗ

РЕ – ЗИ – НА КОР – ЗИ – НА МА – ГА – ЗИН

ЗЕМ – ЛЯ – НИ – КА

Т

На анТенну

Т похожа

и на зонТ

похожа Тоже.

ТИГР

Тигр, устав от страшных дел,

туфли старые надел,

телевизор свой включил,

сел и трубку закурил.

ЗИМНЯЯ КАРТИНА

Снег лёг на селе,

как кулёк на столе.

Снег стогами намело.

А река, как стекло.

Смотрят сосны

и кусты.

Кот, коза,

я и ты.

____________________

ТА – НЯ ТО – НЯ НО – ТА НИТ – КА

ТЁ – ТЯ УТ – КА КАР – ТА КУРТ – КА

КОТ КИТ ТОТ ЭТОТ

МОСТ КУСТ РОСТ МАРТ

КАР – ТИ – НА НА СТЕ – НЕ

ТРАК – ТОР ТРАН – ЗИС – ТОР

ИН – СТРУ – МЕН – ТЫ

Д

Д словно домик

аккуратный

с высокой крышею

двускатной.

Сам я летом

жил на даче

в букве Д —

и не иначе.

ДЯТЕЛ

Дятел, дятел дуб долбит,

в щепки дерево дробит.

– Дятел, в дереве дыра,

перестать давно пора!

СЛЕДЫ

Снег укрыл сады

и грядки.

На снегу следы —

загадки.

Мне следы

знакомы эти:

это лоси,

это дети.

_______________________

ДА ДО ДУ ДЫ ДИ ДЕ ДЯ

ДЕ – ТИ ДЯ – ДЯ ЛЮ – ДИ ЛЮ – ДА

ДЯ – ТЕЛ ЛОД – КА ГРЯД – КА

ДОМ ДЫМ ДЕД ДРУГ ТРУД

ДО – РО – ГА РА – ДУ – ГА ГО – РОД

НЕ – ДЕ – ЛЯ РА – ДИ – О

Б

Веселый толстый клоун

играет на трубе.

На этого

пузатого

похожа буква Б.

БАРАН И БАРАБАН

Был у бабки баран.

Бил он громко в барабан.

За окном у бабки

заплясали кадки,

грабли, табуретки

и малые детки.

________________________

БА БО БУ БЫ БЕ БИ

БА – НЯ БУ – СЫ БУ – РЯ РЫ – БА

ТРУ – БА БА – РАН БИ – ДОН БУ – ТОН

БАНТ БИНТ БУНТ БРАТ

БЕЛ – КА БРА – СЛЕТ БЛЮ – ДО

БО – РО – ДА БУ – МА – ГА БУ – ТЫЛ – КА

БА – РА – БАН

П

Говорил недавно кто-то:

– П похожа на ворота. —

Возражать мне было лень.

Я-то знал, что П, как пень.

ПАРОХОД

Пароход пришел.

Привёз

он на полюс

пылесос.

Чистить айсберги

и льдины

собираются

пингвины.

НА ПОЛЕ

Там на поле у просёлка

пела, пела перепёлка.

перепел прилетел

перепёлку перепел.

___________________

ПА ПЕ ПЫ ПУ ПИ ПО

ПА – ПА ПЕ – ТЯ ЛА – ПА ЛИ – ПА

ПИ – ЛА ПУ – ЛЯ ПЕ – НАЛ ПЛИ – ТА

ПЛОТ ПЛУТ ПРУТ СУП

ПО – БЕ – ДА ПО – ЛЯ – НА ПО – СУ – ДА

УК – РОП КА – ПУС – ТА ПЕ – РЕ – ПЁЛ – КА

В

Где буква В?

Очки наденьте

или возьмите

сдобный крендель.

ВЕЛИКАН

Великан Володя

завтра к нам приходит,

а верней приедет

на велосипеде.

Два великанских колеса

не обойдешь за два часа.

И на вышку надо влезть,

чтоб в седло оттуда сесть.

СОН

Клоун видел:

вон луна —

близко.

Клоун выпал

из окна —

низко.

Я смотрел

кино во сне:

клоун прыгал

по луне.

__________________________

ВА ВО ВЫ ВУ ВИ

ВО – ВА ВА – РЯ ВЕ – СЫ

ТРА – ВА ДРО – ВА СЛА – ВА

ВОЛК ДВОР ВРАГ ВДРУГ

ВО – РО – ТА ВО – РО – НА КО – РО – ВА

ТЫК – ВА ВЕР – ТО – ЛЁТ СА – МО – ВАР

Ф

Я в музее

видел вазу,

букву Ф

узнал я сразу.

ФИЛИН

Филин серый, Филин старый,

а глаза горят, как фары.

Филин прыг, Филин скок,

Филинёнку дал флажок.

Филинёнок рад, рад,

Два фонарика горят.

ФУТБОЛ

Сестра сказала: – Фу, футбол!

Сказала тетя: – Фи, футбол!

Сказала мама: – Ну, футбол…

А я ответил: – Во, футбол!

______________________________

ФА ФО ФУ ФЫ ФЁ ФЕ ФИ

ФА – РЫ ФЕ – ДЯ ФО – КУС ФИ – ЛИН

ФУТ – БОЛ ШО – ФЁР КОФ – ТА

ФЛОТ ФЛАГ ШАРФ

ФА – БРИ – КА ФО – НА – РИК ФУ – ФАЙ – КА

ФО – ТО – АП – ПА – РАТ

Ж

Ж имеет столько ножек,

будто буква ползать может.

Буква Ж наверняка —

на бумаге тень жука.

ЖУК

Жук летает и жужжит,

жук ужасно деловит.

ЖЁЛУДЬ

Свалился с ветки жёлудь.

Он жёлтый и тяжелый.

Нападали снежинки —

и лыжник на картинке.

Вышел ежик на лужок,

смотрит: маленький дубок.

________________________________

ЖА ЖО ЖУ ЖЕ ЖИ

ЖЕ – НЯ ЖО – РА ЖА – РА

ЛУ – ЖА СА – ЖА ЛЫ – ЖИ ВИ – ЖУ

ЖУК ЖАР НОЖ УЖ

ЖИ – РАФ КРУ – ЖОК ДО – РОЖ – КА

ЛУ – ЖАЙ – КА ТЕ – ЛЕЖ – КА СНЕ – ЖИН – КИ

Ш

Мимо длинного забора

наш Пушок бежит, спеша.

И мелькают скоро-скоро

Ш Ш Ш Ш Ш Ш Ш…

ШУТКА

Шла с базара кошка.

У кошки лукошко.

Там подарки свинкам —

шубки да шапки.

Там подарки уткам —

тапки на лапки.

Курам – коврижки.

Мышкам – штанишки.

Ну, а вам, малыши,

краски и карандаши.

_________________________

ША ШО ШУ ШИ ШЕ

ШУ – РА МИ – ША ГРИ – ША ГРУ – ША

ШИ – НА МА – ШИ – НА НА – ТА – ША

ШАР ШАРФ ШИТЬ СШИТ

ШАП – КА ШУБ – КА КОШ – КА ШКО – ЛА

ШУР – ШИТ КА – РАН – ДА – ШИ

Ч

Рисовали мы

4 —

букву Ч

мы начертили.

ЧАЕПИТИЕ

На часок мы зашли

к Черепашке.

Нам хозяйка подала

чайник, чашки.

Поползла потом

к соседке за чаем.

Два часа мы сидим,

ожидаем.

ЗАГАДКА

Друг за другом

по тарелке

круг за кругом

кружат стрелки.

(ЧАСЫ)

_____________________________

ЧА ЧО ЧУ ЧЕ ЧИ

ЧА – СЫ ЧУ – ДО ЧАШ – КА ЧАС – ТО

ЧЕ – ТЫ – РЕ У – ЧЁ – НЫЙ У – ЧЕ – НИК

МЯ – ЧИК ЧУ – ЧЕ – ЛО МО – ЧАЛ – КА

РУЧ – КА ЛИ – СИЧ – КА СЕ – СТРИЧ – КА

Щ

– Эта буква

Щ как будто.

– Все сомненья бросьте.

Украшает

эту букву

поросячий хвостик.

ЩУКА

Щука в озере жила,

червячка с крючка сняла.

Пескари пришли с ершами,

Угощала Щука щами.

Говорили всем ерши:

«Щи у Щуки хороши!»

________________________________

ЩА ЩУ ЩЕ ЩЁ ЩИ

ЩЕ – КА ЩУ – КА ЩЕ – НОК

ПИ – ЩА ТА – ЩИ ЩЕТ – КА

ЩИ ТОЩ О – ВО – ЩИ

МОР – ЩИТ ПО – ЛО – ЩЕТ

Х

Если две

скрещенных

шпаги

нарисуешь

на бумаге,

букву Х

запомнишь просто.

Х – веселый

перекресток.

ХЛОПУШКА

Хорёк ходил на елку к Волку,

унёс хлопушку втихомолку.

Теперь Хорёк своей хлопушкой

зверей пугает, словно пушкой.

СМЕХ И ЧИХ

Ха-ха-ха! Хи-хи-хи!

Ох-ох-ох! Их-их-их!

Это вовсе не стихи.

Это смех

напал на всех

и бобряток и бобрих.

Смех и чих:

– Апчхи!

______________________

ХА – ЛАТ ХИ – МИК ХО – ЛОД

ХОР ХОЛМ ХЛЕБ ХВОСТ

ХВО – РОСТ ХЛО – ПОК ХИЩ – НИК

ХИ – ЖИ – НА ХУ – ДОЖ – НИК

ХОК – КЕ – ИСТ

Ц

Буква Ц

стоит бочком

и цепляет

всех крючком.

ЦИРК

Толстый Слон танцует в цирке,

Едет Лев на мотоцикле.

Умный Пёс таскает цифры.

Зайцы прыгают в кольцо.

Конь, гарцуя, смотрит гордо,

у него такая морда —

настоящее лицо.

ЦЫПЛЯТА

Два цыплёнка прибежали,

показали букву Ц.

В слове ЦА – ПЛЯ

«Ц» в начале.

В слове ТА – НЕЦ

«Ц» в конце.

_______________________________

ЦА ЦО ЦУ ЦЫ ЦЕ ЦИ

ЦА – РИ – ЦА ЦУ – КА – ТЫ ЦЕ – НА

ЦА – ПЛЯ ЦИФ – РЫ ЛИ – ЦО СОЛН – ЦЕ

КУЗ – НЕЦ КУЗ – НИ – ЦА У – ЧЕ – НИ – ЦА

КРА – СА – ВИ – ЦА

Ь

Букву Р перевернули

и уселись, как на стуле.

А назвали букву так:

«Мягкий знак».

ТЕНЬ

Вот уходит день.

Вырастает тень.

Свет уходить прочь.

Вырастает ночь.

Все зверята, спать!

Будет день опять.

Будет свет звенеть —

золотая сеть.

__________________________

МЕЛ – МЕЛЬ

МОЛ – МОЛЬ

МЁД – МЕДЬ

КОН – КОНЬ

ШЕСТ – ШЕСТЬ

УГОЛ – УГОЛЬ

ОСЕНЬ – ОСЕНЬЮ

БОЛЬШОЙ – МАЛЕНЬКИЙ

Й

А дальше по порядку я

изображу

И краткое.

Отличить его сумей:

И –

и лодочка над ней.

УГАДАЙ

– Что за месяц, угадай?

– Месяц …

– Что в стакане, угадай?

– Сладкий …

– Что мы пели, угадай?

– Кара…

– Что нам пели, угадай?

– Баю…

Ъ

Твердый знак

пишут как?

Колесо и спичка,

позади косичка.

ШУТКА

Мы ехали, ехали,

к горке подъехали,

въехали, съехали,

дальше поехали.

Ехали, ехали,

к яме подъехали,

яму объехали,

дальше поехали.

Ехали, ехали,

к речке подъехали,

мост переехали,

дальше поехали.

Ехали мы, ехали

и домой приехали.

Аа (а) Бб (бэ) Гг (гэ) Дд (дэ) Ее (е) Ёё (ё)

Жж (жэ) Зз (зэ) Ии (и) Йй (и краткое) Кк (ка)

Лл (эл) Мм (эм) Нн (эн) Оо (о) Пп (пэ)

Рр(эр) Сс (эс) Тт (тэ) Уу (у) Фф (эф) Хх (ха)

Цц (цэ) Чч (чэ) Шш (ша) Щщ (щ)

ъ ( твердый знак ) ы ( ы ) ь ( мягкий знак )

Ээ (э) Юю (ю) Яя (я)

НАРОДНЫЕ ПОСЛОВИЦЫ И ПОГОВОРКИ

Азбука наука, одолей-ка ну-ка.

Бог дал два уха, а язык один.

Всякая неправда грех.

Где хвост начало, там голова мочало.

Думают думу – без шуму.

Если бы не мороз, то овёс бы до неба дорос.

Жарко ковать, холодно торговать.

За битого двух небитых дают.

Ищи добра, а худо и само придёт.

Кто больше знает, тот меньше спит.

Либо дождь, либо снег, либо будет, либо нет.

Мал соловей, да голос велик.

Не место человека красит, а человек место.

Один за всех, все за одного.

Перо пишет, бумага терпит.

Рот до ушей, хоть лягушку пришей.

Смелость города берёт.

Тихий воз на горе будет.

Умел грешить, умей и каяться.

Филин не к добру кричит.

Хлеб всему голова.

Царь без слуг, как без рук.

Чужой ум – не попутчик.

Шило на мыло меняет.

Щи да каша – мать наша.

Экие вести, согнали петуха с насести.

Юлит юла, вот и все дела.

Язык телу якорь, язык с Богом беседует.

СТИХИ ПРО СЛОВА И СКАЗКИ

ЧИТАЙ ТУДА И ОБРАТНО

(комикс)

Дорогой – огород.

Шалаш.

Дед, собака. Бос дед.

А ну, луна!

Хорошо… Шорох…

Уши и – шу…

Дорог огород.

Гон, топот ног.

Вор летел – ров!

Хата. Та ли? – Лата – тах! —

наган.

– Зелен, не лезь!

– Иди, Тит, иди.

ИГРА

Музыкант играл на трубе. Труба была похожа на улитку. Улитка была похожа на домик. Домик был похож на чашку, опрокинутую. Чашка была похожа на чайник. Чайник был похож на Ивана Ивановича. Иван Иванович был музыкант и играл на трубе.

ЛИ – МОН

Что за ЛИ?

Что за МОН?

В звуках нету смысла.

Но лишь скажут вам:

ЛИ – МОН,

сразу станет кисло.

ГУ – СЕ – НИ – ЦА

Ползла Гусеница. Мимо шёл поезд. «Наверно, я – поезд, – решила Гусеница, – Я такая же зеленая и длинная: гу – се – ни – ца. Я состою из целых четырёх слогов-вагончиков».

Гусеница уснула на листке. А проснулась бабочкой.

Порхала бабочка. высоко летел самолёт. Тоже красивый. «Наверно, это мой знакомый поезд. Он тоже уснул и превратился в самолет», – про – ше – ле – сте – ла бабочка.

СТИХИ ПРО СЛОВА

МЯЧ —

это слово веселое.

КИРПИЧ —

безусловно, тяжелое.

КОРОВА —

слово

рогатое.

А слово АРБУЗ —

полосатое.

Сладкое слово

МОРОЖЕНОЕ!

ДРУГ —

это слово надежное.

НЕКУДА СТАТЬ

Провинился внук Саша. Рассердилась бабушка.

– Стань в угол и подумай.

Через три минуты внук вернулся.

– Бабушка, я весь дом обошёл. В одном углу диван стоит, в другом – шкаф, в третьем – велосипед. Я и подумал: «Некуда стать! все углы заняты».

ПЕТЯ В ШКАФУ

Петя сидел в тёмном шкафу. Шкаф стоял в комнате. Напротив было окно. Из окна была видна улица. По улице шли люди и ехали машины.

Но Петя сидел в шкафу. Потому что Петя был трус. Он боялся улицы, боялся людей и машин, боялся окна. Боялся комнаты, где жил, боялся шкафа, где сидел.

Петя, выйди из шкафа. Здесь всегда темно и страшно. Пахнет пылью и мышами. А снаружи солнце и друзья.

НАРИСОВАННОЕ СОЛНЦЕ

Скучный дождик льётся.

Чиж уснул на жёрдочке.

Нарисую солнце

и приклею к форточке.

Пусть сияет на окне

и тебе и мне!

Видишь, стало веселей,

стало в комнате светлей.

Дождик сразу

перестал,

в клетке чиж

защебетал.

ПОЧЕМУ?

Знаете, почему от Марины улетели лента, тетрадка, краски, книжка, клоун, заяц и даже бегемот?

Потому что на все эти подарки Марина не сказала даже спасибо.

А знаете, почему к Марине прилетела назад лента, тетрадка, краски, книжка, клоун, заяц и даже бегемот?

Потому что Марина всех их догнала.

Ну и что?

И каждому сказала: пожалуйста, вернись!

ПУГОВКА

Лежал на солнышке клубок шерстяных ниток, а посередине – черная пуговка.

По двору Мальчик бежал – весь нараспашку. Увидел черную пуговку и сказал:

– Вот и нашлась моя пуговица. Теперь мама не будет сердиться, что я вечно пуговицы теряю. И пришьёт её крепко-накрепко к моей куртке.

Только хотел он подобрать пуговку, как вдруг клубок шерсти открыл глаза и проворчал:

– Не трогай мой нос. Где это видано, чтобы щенят к курточке пришивали!

– Ой, да ты щенок Пуговка! – обрадовался Мальчик,

– Можно я буду твоим хозяином?

– Ну, не знаю. – сказал щенок Пуговка, – Ты ведь такой неряха-растеряха, еще и меня потеряешь.

ЗАГАДКА

ГОЛОВА,

в голове она одна.

ТРАВА,

а в траве – сразу две.

БАРАБАН,

в барабане – целых три.

И не слушай, а смотри.

(буква А)

БИМ И БОМ

– Привет, Бом!

– Привет, Бим!

– Бом, почему у тебя розовый нос?

– Потому что я – роза. А почему у тебя зеленые уши, Бим?

– Потому что я – кактус.

Роза и кактус стали прыгать и петь. Они поливали друг друга водой из лейки, чтобы быстрее вырасти. Потом они упали. И выросли у обоих шишки на лбу.

КАК ПЕТУХИ СОЛНЦЕ БУДИЛИ

Маша гостила у бабушки в деревне. Маша любила просыпаться рано, ещё затемно. Бабушка проспалась ещё раньше. Маша лежала с закрытыми глазами и слушала. Замычала корова в хлеву. Звякнул подойник. Шаги через двор. Уютно пахло сухим деревом в тепле избы. Маша уже засыпала снова.

Чу, издалека прорезалось пение петуха на краю деревни, так, отголосок. Но не оставили одного. Подхватил другой кочет – поближе и погромче. Перебивая, запел третий. Теперь – горластый петух соседей. И неожиданно близко, за стеной, за ковриком закукарекал бабушкин петух.

И вот из‐за леса показался красный гребень. Это петухи солнце разбудили. Большого петуха.

СКАЗКА ПРО ИВАНА-ДУРАКА И ПРО ЕГО СЧАСТЬЕ

Пошёл Иван-дурак счастье искать. Шёл, шёл, а счастья не видно. Всю землю обошёл, снова домой воротился. Смотрит, а счастье, вот оно – из окна родного дома улыбается.

Иван и говорит: – Зря я белый свет обошёл.

А счастье в ответ: – Нет, не зря. Не искал бы меня, сидел бы сиднем и скучал, я бы тебе так и не показалось.

О СТАРЫХ БУКВАРЯХ

С давних пор на Руси дети учились грамоте по Букварю. Старая азбука была не современная русская, а древняя церковно-славянская. Например, А, Б, В, Г, Д, Е, Ж. Каждая буква была обозначена словом, чтобы легче запомнить. И вот что получалось: Аз Буки Веди Глаголь Добро Есть Жизнь. На русский это можно перевести так: «Я буквы знаю. Говори: добро есть жизнь». Кстати, в старой школе дети учили азбуку вслух все хором. Представляешь, какой шум стоял в избе.

Потом появились Буквари на русском. Великий писатель Лев Николаевич Толстой сам составил Букварь для детей его сельской школы. Вот один его очень короткий рассказ.

ЧИЖ В КЛЕТКЕ

У Вари был чиж. Чиж жил в клетке и ни разу не пел. Варя пришла к чижу.

– Пора тебе, чиж, петь.

– Пусти меня на волю, на воле буду весь день петь.

А вот рассказик из другого старого Букваря.

СВОЁ И ЧУЖОЕ

Поймали мальчика в горохах и стали бранить. А он и говорит: «Да ведь я вам родня!»

– Ты-то нам родня, – сказали мальчику. – Да горох тебе чужой.

ДУША ПРИРОДЫ

Я думаю, во всём есть своя душа. И в деревьях, и в облаках и ветре.

Когда я гуляю по лугу или в лесу, я вижу, как раскрываются цветы. Мне кажется, это у них душа такая.

У ромашки душа весёлая, как солнышко.

У колокольчиков душа легкая, звонкая.

У Ивана да Марьи – две души, один цветок.

У Анютиных Глазок душа ласково глядит.

У ландышей душа свежая, скромная – в тени прячется. Вся как подарок.

У клевера душа простая и добрая, белая и розовая.

Шиповник тоже розовый и белый. Про него можно сказать, он задумчиво радуется.

А у репейника душа дикая, непокорная. Гордый чуб головы не клонит.

ЯБЛОКО И ОБЛАКО

Высоко

облако,

а под ним —

яблоко.

Яблоко – на ветке,

я на табуретке.

Дотянулся рукой

и сорвал яблоко.

Скоро вырасту большой,

дотянусь до облака.

КАША УБЕЖАЛА

Петя не любил манную кашу. Но манная каша любила Петю. То на носу у него повиснет, то всё лицо обляпает. Даже в ухе – целая ложка манной каши. Это Петя, когда ест, всё отворачивается. И не сам ест, а бабушка его кормит, как малыша.

– Оставь меня, манная каша! – попросил Петя.

Каша и убежала. Вышел Петя на улицу, а там каша, не пройти. И ребята кашей кидаются. Посыпал с неба снег – не снег, а манная крупа. Машины, трамваи, дома – весь город в каше утонул. И погода какая-то манная: ничего не видать.

– Нет, – сказал Петя, – Сиди лучше, каша, в кастрюле. Никуда не убегай.

ЛЮДИ И МАШИНЫ

Люди очень долго думали

и додумались, придумали,

чтоб машины тоже думали,

помогая людям думали.

И машины эти думали,

что на самом деле думали.

А на самом деле думали

люди, те, что их придумали.

ЧЕМОДАН

Залез человек в чемодан и стал там жить. В общем неплохо, только тесно и темно. Зато никто к тебе не придёт. а если и придёт, всё равно не влезет – места нет.

Отправился человек в путь. Так в чемодане и поехал. Сдал сам себя в камеру хранения и ждёт.

Затрясло чемодан. «Поезд пошёл», – думает человек. Стало чемодан качать. «Ну, – думает, – на пароходе по морю плывем». Бросает чемодан из стороны в сторону. «Значит, буря». Подкинуло чемодан. «На самолёте лечу». Упал чемодан. «Беда! Разбился самолёт». Выбрался человек из чемодана чуть живой. «Зато, – думает, – весь мир объехал».

Смотрит, а он – в камере хранения на вокзале. Как же так?

– Очень просто, – говорят ему, – чемодан с места на место таскали.

Не поверил человек. «Такая буря была! С такой высоты падал! Даже поседел и борода выросла».

ПРИНЦЕССА

Странное дело, эта девочка помнила себя принцессой.

– Когда я была принцессой… – говорила она.

– А что ты ела тогда? – спрашиваю.

– Салат из лягушат.

А я такого блюда и не знаю. Видно, не принцем был в прошлой жизни.

БОМ И БИМ

– Привет, Бом!

– Привет, Бим!

– Бом, скажи, для чего у тебя воздушный шарик?

– Чтобы ты его хлопнул по животику, Бим.

Бом и хлопнул, а шарик лопнул. Бом испугался и говорит:

– Пожалуйста, Бом, не хлопай меня по животику.

– Почему?

– Потому что мой животик – тоже воздушный шарик.

– Неужели?

– Не обедал еще.

СУП ИЗ ШУМОВКИ

Мой друг Саша теперь писатель. Когда он был маленьким, он рано и быстро начал читать. Его сестра Вера рассказывает: «Прихожу как-то. Сидит Саша за столом, ест суп и читает. Нет, что-то здесь не так. Вижу, суп он хлебает из такой ложки с дырочками – шумовки. Всё обратно в тарелку течёт.

А читает кастрюлю. Книга, газета и журнал, которые были перед ним, на пол упали. А на кастрюле написано красными буквами:

ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТЫ ЧИТАЕШЬ?»

Может, и другое было написано. Давно это было.

ПЕСНЯ

Ветер

в наш лес

песню донёс.

Песню пролаял

Охотничий Пёс.

Волк

эту песню

провыл на опушке.

Дружно

проквакали

песню

Лягушки.

Бык

эту песню

как мог промычал.

Рысь

промурлыкала.

Сом

промолчал.

Филин

прогукал.

Уж

прошипел.

А Соловей

эту песню

пропел.

ЗИМНЯЯ СКАЗКА

Эта зима выдалась очень снежная. как в сказке. Снег сыпал с утра до вечера. Даже днём в окнах горел свет. Людям становилось скучно и грустно.

– Пойдем в гости, – предлагал кто-нибудь.

– Да нет, там у них тоже снег, – недовольно отвечали ему.

В конце концов всех потянуло в сон. А детей стали отсылать спать совсем рано. Даже на экране тетя Диктор однажды сказала:

– Доброе утро, спокойной ночи, малыши!

Как-то утром снег прекратился. Город был засыпан до крыш. Жители взяли лопаты и вышли на крыши откапывать свой город. Лопаты легко отрезали толстые ломти плотного снега.

Но вот наверху кто-то из мальчишек вырезал белый куб из снега. Куб заблестел на солнце, как огромный кусок сахара. А что если поставить куб на куб, а сверху – снежную пирамидку? Получилась башенка.

С соседних крыш увидели башенку. Здорово!

Вскоре на всех соседних крышах выросли башни, шпили, зубчатые стены, мостики. Лёд на солнце сверкал, искрился цветными огнями.

Люди смотрели и улыбались. Потому что ведь хорошо знать, что над твоим городом есть ещё один сказочный город.

ЛЬВЁНОК С КИСТОЧКОЙ

Гордился рыжий Львёнок своей пушистой кисточкой на хвосте.

– У меня есть кисточка, значит, я художник.

– Нарисуй мне домик, – попросила его одна Девочка.

– Сейчас. Раз, два – и готово!

Обмакнул Львёнок свою кисточку в черную краску и стал махать ею по бумаге. Только брызги полетели в разные стороны.

Такая Каляка-Маляка получилась. Самому Львёнку стыдно стало. Засмеялась Девочка.

– Если у тебя есть кисточка на хвосте. это еще не значит, что ты – художник.

ЮРА, КОТОРЫЙ ЮЛА

В детском саду Юру почему-то дразнили Юлой. Наверно, потому что он ещё учился букву Р произносить.

– Я не Юла, меня зовут Юла, – каждый раз обижался Юра. Наконец это ему надоело.

– Почему ты опоздал, Юла? – спросили его.

Юра, не моргнув глазом, сказал:

– Завтра вечером я выпил стакан облака, съел пару кирпичей. Потом спустился с мамой в лапте. Сели на старика Хоттабыча. Хоттабыч по пути сломался. Вот я и опоздал в бабушкин лес.

Все страшно удивились:

– Как это понимать?

– Очень просто. сегодня утром я выпил стакан молока, съел пару печений, потом спустился с мамой в лифте. Сели в автобус. Автобус по пути сломался. Вот я и опоздал в детский сад. А зовут меня не Юла, а Юра, – сказал Юра. И так хорошо и твёрдо букву «Р» произнёс: – Р – р – р!

СКАЗКА ПРО НЕКРАСИВОГО ЧЕЛОВЕКА

Жил человек до того некрасивый, что все горожане, глядя на него, невольно говорили:

– Какой некрасивый!

И сам человек это знал. И это не приносило ему радости. Он уходил в лес и гулял там один. А чтобы не быть совсем одному, он срезал ветку ивы, вырезал из неё звонкую дудку. И научился на ней играть.

В праздник некрасивый человек пришёл на площадь и стал играть на дудке. Люди глядели и говорили:

– Смотрите, какие красивые у него руки!

– Как блестят его глаза!

– Как он строен!

А одна девушка сказала: – Да он по-настоящему красив! Вы только посмотрите на него!

Потом они поженились и жили долго и счастливо.

Иногда какой-нибудь приезжий говорил: – Какой некрасивый! Тогда жители города удивлялись: – Про кого это он говорит?

ПРО МУХ, ПАУКОВ И ПРО ВОЙНУ

Я видел, как мальчик отрывал мухе крылья. Я сам когда-то оторвал ножки у паука. А потом распевал: «Коси-коси, ножка!» Прошло много лет. Теперь мне стыдно. И делал я жестокое дело. И песенка моя была без смысла.

Когда на экране телевизора я вижу картины войны и слышу походные марши, я думаю: «И дело их жестокое. И песни их безо всякого смысла».

БАБОЧКА

Я долго смотрел, как на лугу порхает бабочка. Вот она села на ромашку. На крыльях у неё четкие узоры. На что они похожи? У меня дома на стене висит цветная карта. На карте вьются синие линии, это реки. Посередине – кружок и надпись МОСКВА. Это город, в котором я живу.

И я подумал: «Крылья бабочки похожи на эту карту. Может быть, узоры – это горы и реки? А кружки – города?»

Может быть крылья бабочки – это карта страны, в которой ещё никто не бывал.

РИСУНОК

Я вчера заметил в парке

На сосне рисунок яркий.

Разглядеть его хотел.

Вдруг сложились половинки

этой радужной картинки.

И рисунок улетел.

ИЗМЕНА

В детстве у меня был товарищ, которого я любил от души. У нас были свои игры и секреты. Нам было вдвоём весело и хорошо.

В нашем классе появился новичок. И однажды я увидал, как мой товарищ и новичок шепчутся. У них были свои игры и секреты. Им было вдвоём весело и хорошо. Тогда я подбежал к новичку и толкнул его, сильно, он упал на асфальт и ушиб коленку до крови. Теперь на меня смотрел мой прежний товарищ: его глаза ненавидели меня.

Я убежал. Я понял, почему говорят: обидно до слёз.

СЛОН ИЗ МУХИ

Одну Муху прозвали Слоном. Такая была крупная и солидная муха.

И как-то в жаркий день Муха встретила Слона.

– Как тебя зовут, малышка? – спрашивает Слон.

– Слон, – отвечает Муха.

– Это я Слон. У меня хобот, – говорит Слон.

– А у меня хоботок, – говорит Муха.

– У меня четыре слоновых ноги, – говорит Слон.

– А у меня больше – целых шесть, – говорит Муха.

– У меня большие уши, – говорит Слон.

– А у меня такие уши, что носят меня по воздуху, – говорит Муха.

– Если ты Слон, то кто же я? – вздохнул Слон.

– Наверно, Муха, – предположила Муха, —

Крупная слоновая Муха.

Так бывает, что из Мухи делают Слона. А если наоборот?

КРУГЛЫЙ ГОД

Зимним праздником Январь

открывает календарь.

Голубой февраль принёс

нам и солнце, и мороз.

Месяц Март молодой

умывается водой.

Апрель с головой

Укрывается травой.

Месяц Май у воды

цветом выбелил сады.

В туче бабочек и пчел

на луга Июнь пришел.

И кричит Июль: «Везу

вам огромную грозу!»

Носит Август паутину,

сыплет яблоки в корзину.

Золотит Сентябрь чащи,

по грибы зовёт всё чаще.

И свистит Октябрь: «Сорву,

разметаю всю листву!»

Вот Ноябрь – дождливый месяц

первым снегом землю метит.

И Декабрь вьюгу шлёт

на дорогу в Новый год.

ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ ГОДА

Внучка спросила деда:

– Все радуются и говорят: весна пришла, весна-красна. А на кого весна похожа?

– Она похожа на тебя, – серьезно сказал дед, – такая же веселая и глаза синие.

– А на кого похоже лето?

– На твою маму, тебе ведь с ней всегда тепло.

– А осень?

– На твоего дядю Сашу.

– Почему?

– У него зрелый возраст. И ещё, говорят, он пожинает плоды своей учёности, – улыбнулся дед.

– Вот почему он приносит мне яблоки и апельсины.

– А зима похожа на меня, – вздохнул дед. – Потому что борода моя, как снег. Что-то самому холодно стало.

Внучка побежала и принесла деду шерстяную кофту.

– Согрейся, зима. Это к тебе весна пришла.

СВЕТ И МЫСЛЬ

Астроном по ночам смотрел в телескоп на небо. В небе сверкали, лучились звезды. Старый Астроном влюбился в далёкую Звезду. Но Вселенная так велика! Пока свет Звезды долетел до Земли, сама Звезда уже погасла.

Кошки на крыше дразнили старого Астронома, что он ловит свет угасшей Звезды.

У старого Астронома был друг – юный Астроном. Он подумал о новой Звезде. Не успела кошка мяукнуть, мысль его пересекла всю Вселенную и открыла новую Звезду, свет которой еще не достиг Земли.

– Мысль летит быстрее света, – сказал старый Астроном кошкам на крыше.

ЧЕЛОВЕК И АНГЕЛ

Умирал старый старик в своей постели. «Я – сухое дерево», – думал он. – «Однако у меня есть дети и внуки – зеленые ветки. И всему свой черёд». Старик умер, и душу его встретил ангел.

Умирал раненый солдат. «Как некстати я умираю, – думал он, – ведь я еще мало жил и мало любил». Солдат умер, и душу его встретил ангел.

Казнили злодея. «Нескладно я жил, – думал он, – много грешил и заслужил такой конец». Злодей умер, и душу его встретил ангел.

«Вы меня встречаете по ошибке», – сказала душа злодея. – Наверно вас послали встретить кого-то другого».

«Никакой ошибки здесь нет», – ответил ангел. – «Ты причинил людям много зла. Но ты покаялся. А то зло, которое причинили тебе люди, искупило всё твоё зло».

ВОЗЛЮБИ БЛИЖНЕГО

По преданию две тысячи лет тому назад родился Иисус Христос – сын Божий.

Он учил любить ближнего, как самого себя. Кто такой ближний, как ты думаешь? Отец, мать, бабушка, дедушка, братья, сёстры – это твои родные. Ты их любишь с рождения, потому что они любят тебя. Это твой дом, твоя кровь.

Твои друзья – это твои близкие. Ты их любишь, потому что вам интересно быть вместе. Ты выбрал их и они выбрали тебя.

А ближние – это чужой отец, чужая мать, чужие бабушка и дедушка, братья и сёстры. Это те, которых ты встречаешь каждый день, которые живут рядом. поблизости. иногда трудно любить ближних и делать им добро. Проще отвернуться и не думать о них.

Но помни, когда тебе будет плохо, они тоже могут отвернуться и не думать о тебе. И ты будешь один.

Иисус Христос видел и знал, что все люди – родные. И учил их любить друг друга как родных, как самих себя.

ПРИТЧА ПРО СЛОНА

Есть в Индии

мудрая притча одна,

как трое слепых

повстречали слона

Ощупав слоновью ножищу,

уверенно

первый сказал:

– Да ведь слон – это дерево!

Второй возразил ему,

хобот обняв:

– Нет, это гибкий

пожарный рукав.

А третий слепец,

любопытный такой,

случайно за хвост

ухватился рукой.

Да как рассмеётся:

– Не спорьте без толка!

Ясно, что слон —

это просто метёлка.

ВЕЖЛИВЫЕ ДВЕРИ

В городе было много закрытых дверей. Были двери и с такими сердитыми надписями: ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН, ВХОДА НЕТ, ЗАКРЫТО, ДО ШЕСТНАДЦАТИ ЛЕТ НЕЛЬЗЯ.

А Мальчику было ещё далеко до шестнадцати. И часто случалось так, что двери его не пускали. Захлопывались перед самым носом. Обидно.

Однажды он встретил Волшебника, ну просто так, на садовой скамейке. Мальчику было грустно. Его только что выгнали ворота из Зоопарка.

«Закрываемся, закрываемся», – скрежетали они засовами. А оставалось ещё целых пятнадцать минут.

Волшебник сразу догадался, почему у Мальчика печальное лицо.

– Ничего, мы научим эти двери вежливости, – успокоил его Волшебник.

И на следующее утро люди обнаружили, что многие двери в городе исчезли.

Директор главного учреждения пришёл на работу и увидел, что большая дубовая дверь куда-то пропала. Вахтёр был растерян: ему нечего было охранять.

По улицам бродили зебры и жирафы. Ворота Зоопарка тоже исчезли.

На улице было солнце, а дверей у кафе-мороженого теперь не было. И всё мороженое, конечно, растаяло.

– Где же наши двери? – удивлялись люди.

– Ваши двери, – объяснил Мальчик, – в Школе Вежливости.

Было уже далеко за полдень – и тут люди увидели необычную процессию: по улице маршировали двери. Они возвращались домой. Двери выглядели совсем как новенькие. И представьте себе, улыбались.

Каждая дверь становилась на своё место. И теперь можно было прочесть вежливые надписи:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ВХОД РАЗРЕШЁН, ВСЕГДА ОТКРЫТО.

А на воротах Зоопарка было написано большими красивыми буквами: ДЕТИ, МЫ ВАМ РАДЫ!

ТАРЕЛКА

Пришельцы были на Земле.

Тарелка села на столе.

Пришельцы с виду как салат,

вот их и съели, говорят.

МАЛЬЧИК НА ДЕЛЬФИНЕ

Однажды утром мой знакомый Мальчик пошёл в музей. Там был высокий светлый зал. В зале стояли скульптуры, каменные вазы, обломки колонн, лежали мраморные плиты.

Мальчик встал перед одной скульптурой. На бронзовом дельфине сидел Бронзовый Мальчик. Они куда-то неслись, далеко-далеко.

– Смотрите, как они похожи, – удивилась какая-то женщина, показав на Мальчика и на скульптуру.

Мальчик шёл за своей группой и всё время оглядывался. Он потихоньку отстал и вернулся в тот зал. Там никого не было.

Он посмотрел на своего бронзового братца и шёпотом спросил:

– Куда ты плывёшь?

– Я плыву в свой старый Город, который ушёл от людей, – ответил Бронзовый Мальчик.

– А как это так – ушёл от людей? – недоверчиво спросил Мальчик.

И бронзовый братец рассказал ему такую историю.

Давным-давно на берегу моря стоял Город с прекрасными храмами, белыми каменными стенами. Мраморные колонны были увиты зеленым плющом и виноградом. А на площади стоял фонтан: Бронзовый Мальчик на дельфине. Город светился и был похож на огромную белую раковину.

Жители этого Города были очень воинственны. Они разоряли другие города, свозили в свой Город всё новые и новые богатства. Но нет, это не давало им счастья. Сильные обижали слабых, обманывали друг друга и ссорились между собой.

И однажды случилось так, что жители других городов объединились и осадили Город. Они били в ворота большим бревном, окованным медью. Они бросали в Город горящие стрелы и каменные ядра. Начались пожары. И белый Город почернел.

И тогда Город попросил Море взять его в свои прохладные ладони. Море согласилось. Море поднялось и затопило Город.

Город обрёл покой. Стены снова стали белыми. Мраморные колонны обвили розовые водоросли, чаши фонтанов обросли ракушками. Там поселились весёлые и добрые дельфины. Они полюбили Город, а Город полюбил их.

А потом на площадь Города спустился водолаз. Скульптуру подняли со дна моря и поставили в музее…

И бронзовый брат сказал Мальчику:

– Не обижай слабого, ваш Город может уйти от вас.

– Не обманывай никого, ваш Город может уйти от вас.

– Не ссорьтесь, ваш Город может уйти от вас.

БУКВАРЬ В САДУ

Очки нацепил,

засветил свой фонарь.

Читал Светлячок

Насекомый Букварь.

Премудрая книга

была велика:

в ней – целых четыре

зеленых листка.

СКАЗКА О КОРЯГАХ

Жили-были в овраге

корневища-коряги:

корень

Шкворень,

коряга Раскоряка,

похожая на рака,

и –

не Козел,

не Олень —

просто вывернутый

Пень.

Сел корень Шкворень

на корягу Раскоряку

и поехал по оврагу.

«Я – не корень,

я – пригожий парень!

Вот

нос,

вот

глаз,

вот рот,

а вот живот.

Елки-палки,

я хочу жениться,

рядом с милою моей

укорениться!»

Покраснела

спелая Малина.

Веткой закрывается

Калина.

Ива смотрит в зеркало

лениво,

волосы расчесывает

Ива.

Разбежались Березки

по откосу,

заплетают длинные

косы.

А Рябины —

девушки русы

наряжаются в желтые

бусы.

Бузина надела

красные сережки.

Корень Шкворень

едет по дорожке —

мимо рощи,

мимо чащи,

мимо Ивы.

«Елки-палки, все вы

некрасивы!»

Вьется в камышах

какой-то корень.

Этот корень

черен и проворен.

«Эй, послушай,

корень-корневище,

не встречал ли ты красавицы,

дружище?»

– Я совсем не корень,

а Гадюка.

На болоте

живет твоя подруга.

И клянусь

своей змеиной кожей,

друг на друга вы

ужасно похожи!

Прискакал корень Шкворень

на болото,

где цветет Слепота

и Дремота.

Посредине болота —

трясина,

посредине трясины —

Осина,

вся в морщинах,

ветки – косо,

криво,

елки-палки,

до чего красива!

Как завидел корень Шкворень

Осину:

«Эй, коряга Раскоряка,

лезь в трясину!»

Прыгнула коряга

Раскоряка

и увязла…

Корень-бедняга,

просит он помочь

свою невесту,

протянуть ему

хотя бы ветку.

А невеста смотрит

спесиво:

– Не о том мечтала я –

Осина!

Нравится мне

столб телеграфный —

он такой высокий,

парень славный.

День и ночь

я думаю в тревоге,

как он там шагает

вдоль дороги!

А тебе,

кривая образина,

не протянет и листочка

Осина!

Треснул Шкворень,

как простая палка:

«Ну, тогда мне жизни

не жалко!»

Тонет корень Шкворень

в трясине,

голова рогатая

в тине.

«Елки-палки,

с горя погибаю!»

Тишина.

Блестит вода рябая.

Так и сгинули в болоте

коряги.

И один остался

в овраге

не Козел,

не Олень,

просто вывернутый

Пень.

КАК ПТИЦЫ ДОМОЙ ЛЕТЕЛИ

Из далеких жарких стран

через море-океан

птицы белые летят —

крылья в воздухе свистят.

Кличут Лебеди:

– Гляди,

что там видно впереди?

– Пароход дымит вдали, —

отвечают Журавли.

Закружилась птичья стая,

точно туча снеговая.

Крики, писки, жалобы:

– Спустимся на палубы!

– Мы устали!

– Пароход

нас до дома довезет! —

И ныряют с высоты

Гуси,

Цапли,

Аисты.

Опускаются скорее

вниз —

на мачты и на реи.

Но кричат им Альбатросы —

крючконосые матросы:

– Что вы! Что вы!

Пароход

вас обратно увезет!

Он плывет навстречу вам,

к африканским берегам. —

Цапли, аисты скорее

покидают мачты, реи

и взмывают

в небеса,

как тугие паруса.

В синем небе флот старинный —

треугольник

журавлиный.

Кличут Лебеди:

– Гляди,

что там видно впереди?

– Островки видны вдали, —

отвечают Журавли.

Высоту теряет

Аист.

Гусь летит.

волны касаясь,

хочет сесть

на островок —

островок

уходит вбок.

Удивляются Чирки:

вдруг исчезли

островки.

И смеются Альбатросы —

крючконосые матросы:

– Кто желает отдохнуть,

тот рискует утонуть.

Это плещутся

Дельфины,

островками

выгнув спины.

Словно по полю барашки,

ходят по морю

барашки.

Кличут Лебеди:

– Гляди,

что чернеет впереди?

– Туча грозная вдали! —

отвечают Журавли.

Крылья хлопают,

как флаги.

Чертят молнии

зигзаги.

И несется Буревестник —

неизбежной бури

вестник.

Закричал тревожно Гусь:

– Урагана я боюсь! —

Окликает Аист тихо:

– Аистиха, Аистиха,

ах, накроет нас волной,

не увидим край родной!

– Не вернуться ли назад? —

Утки глупые кричат.

Но зовут их Альбатросы —

крючконосые матросы:

– Все наверх!

– Аврал!

– Вперед!

– Курс на солнце!

– Полный ход!

Море воет и грохочет.

Разрывая тучу в клочья,

вверх пошел

большой Журавль,

будто парусный корабль.

И за ним во мглу густую

стая ринулась вслепую…

Снова – солнце!

Прочь усталость!

Позади гроза осталась.

Кличут Лебеди:

– Гляди,

что синеет впереди?

– Виден край большой земли! —

затрубили Журавли.

И промолвил Аист тихо:

– Аистиха, аистиха,

не накрыло нас волной,

мы увидим край родной,

мы совьем гнездо на крыше…

Птичья стая выше, выше!

А вдали уже видны

берега родной страны:

виноградники и горы,

новый порт

и старый город.

Кто-то машет из окна.

– Здравствуй, Ро-ди-на!

ДЯДЯ УС

1

В доме тихо.

Ночь настала.

В темной комнате

лежу.

Я зарылся

в одеяло

и от страха

весь дрожу.

Каждый шкаф

и каждый угол

превратились

в страшных пугал.

Где с утра

стоял комод,

появился

бегемот.

И удав

сползает с кресел,

где рубашку

я повесил.

Мой рисунок

на стене…

Уж не чудится ли мне?

Он в тельняшке,

круглолицый,

и усы —

на полстраницы:

левый ус

закручен браво

и торчит,

как пика, правый.

Вот усы зашевелились…

Дядя Ус

из рамки вылез

и сказал:

– Ну что дрожишь?

Ты ж не заяц

и не мышь.

Отвечаю я дрожа:

– Это просто ночь свежа…

Тут в коробке

деревянной

гром раздался

барабанный.

И оттуда

вышли строем

с барабанным

громким боем

девять маленьких

солдат.

Все усатые

подряд.

А десятый —

бородатый.

Обойдя вокруг коробки,

все сказали, как один:

– Нам такой не нужен робкий

командир!

Марш- марш из дому

к кому-нибудь другому!

Я шепчу:

– Уйдет отряд!

Как вернуть

его назад?

2

Мы идем по косогору.

Где же дом, квартира, город?

Смутно думаю:

«А ну,

сам себя я ущипну!»

Говорю себе:

– Не трусь,

в крайнем случае проснусь.

Месяц всходит на востоке.

Углубились мы в лесок.

Вдруг овраг

большой,

глубокий

нам дорогу

пересек.

Дядя Ус взмахнул усами

и поднялся над кустами,

как орел, перелетел!

Я бы тоже так хотел.

Я кричу:

– Мой добрый Ус,

как же я переберусь?

Он ответил:

– Очень просто,

если, братец,

ты не трус. —

И с обрыва

вместо моста

перекинул

длинный ус.

Вспомнил я канатоходца,

вот и сделал первый шаг.

Сердце бьется,

бьется.

бьется!

Снизу – бездна,

синий мрак.

Во-он костлявая

рука

тянется

издалека…

Пальцами

цеплючими

дергает

за брючину!

Оскользаюсь,

как на льду,

страх пугаюсь,

но иду…

3

Мы спускаемся к реке,

видим: лодка в тростнике.

Смотрит жаба

из тумана…

Просыпаться

все же рано.

Стронуть лодку

Тяжело.

– Налегай, брат,

на весло!

По теченью

плыть нетрудно.

Из воды

на наше судно

лезут водоросли,

раки.

Чудище

из-под коряги

зацепилось

за корму,

лодку валит,

зубы скалит,

видно, весело ему.

Водяной

вскипел,

как башня,

И кричит:

– Что? Страшно?

Страшно? —

Оттолкнул его

веслом,

вглубь ушел

усатый сом.

Я немного беспокоюсь:

почернело все кругом

и вдали, как бронепоезд,

прокатился

гулкий

гром.

Сильный ветер

тут поднялся.

Закружило!

Понесло!

Я сначала

растерялся,

в воду выронил

весло.

Все упорней ветер дует.

Дядя Ус и в ус не дует.

Он усы свои расправил,

злому ветру их подставил,

и усы большие сами

развернулись парусами.

Под усами —

парусами

мы несемся

над волнами.

Слышу голос громовой:

– Правь на берег,

рулевой!

4

Наконец-то мы на суше…

Дядя Ус и то устал.

У костра усы он сушит,

их развесил по кустам.

Темный лес кругом,

орешник…

Заблудились мы, конечно.

Сучья нас пугают, иглы…

Огоньки в кустах горят…

Это крокодилотигры

Подобраться норовят!

Захотелось сразу – к маме!

И все ближе

шастая,

вырастает перед нами

чья-то пасть зубастая…

Как защелкает зубами!

Я, конечно, не заплакал.

Я схватил

горящий факел…

Прыгнул

крокодилотигр!

Я – навстречу…

В морду – тырк!

Как завыли что есть силы

в чаще тигрокрокодилы!

Я подумал: «Неужели

Я не сплю и не в постели?

И отсюда не вернусь?»

Спутник мой сказал:

– Не трусь.

Чтоб найти обратный путь,

надо сверху нам взглянуть.

Ус торчком я подниму,

а ты залезешь по нему.

Подхожу я неуверенно:

ус высокий —

выше дерева,

метров десять,

верно, есть.

Хоть и страшно,

надо лезть.

Я ползу

все выше,

выше…

Ветер у небе

ус колышет…

Озираюсь я

кругом.

Вижу город!

Вижу дом!

Руки я разжал невольно…

Кувырком!..

Упал не больно,

на подушку головой.

Потому-то и живой!

Ветер треплет занавески.

Утро! Утро в полном блеске.

Там на подоконнике

пехотинцы,

конники,

оловянный

строй храня,

дожидаются меня.

5

Он в тельняшке,

круглолицый,

и усы —

на полстраницы,

познакомьтесь,

дядя Ус.

Сразу видно,

что не трус.

ЧУРИДИЛО

Задумалась бумага…

Вперед, карандаши!..

– Художник, художник,

подумай, не спеши.

Не рисуй, художник,

ни солнце, ни дождик,

ни слона, ни крокодила.

Нарисуй мне Чуридило.

Взял художник карандаш.

Раз!

Круглый блин нарисовал.

Два!

А что вышло, посмотри.

Три!

Чуридило, Чурина,

круглолицый, как луна,

сорок ручек. сорок ножек.

Он плясать и прыгать может.

И глядят на нас

сорок синих глаз.

Чуридило, Чуридило,

глазки синие прикрыл он.

Чуридило, Чурило,

сорок глаз зажмурил он.

А ротиков двадцать —

и все хотят смеяться,

вот-вот расхохочутся. —

И всем смеяться хочется.

Вдруг дверь – нараспашку!

Зачем же вы так?

Листок потащил

налетевший сквозняк.

Подхватило

Чуридило,

понесло

и закрутило.

С подоконника – в окно,

а на улице темно.

Два далеких фонаря…

Мы искали, только зря…

Мы прошли

немало улиц,

мы одни

домой вернулись.

– Что, художник. ты грустишь?

В мире бродит твой малыш

Чуридило, Чурина,

круглолицый, как луна,

сорок ручек, сорок ножек

он плясать и прыгать может.

Сорок синих глаз,

где-то вы сейчас!

Синие, зеленые,

очень удивленные.

Покажи им только палец —

и уже заулыбались

двадцать ротиков и ртов.

Он шутить всегда готов —

вот-вот расхохочется…

Что-то плакать хочется.

РАССКАЗ ПРО ТАЗ

1

Начинается рассказ.

Жил да был железный таз.

В кухне жил

среди кастрюль,

был чистюля

из чистюль.

В нем и мыли

и стирали,

кипятили,

полоскали…

Таз гордился:

– Айда я!

Сколько выстирал

белья!

Между тем от частых стирок

таз протерся весь

до дырок.

Таз течет,

как решето,

не годится

ни на что:

ни стирать,

ни полоскать,

ни кораблики пускать.

Таз дырявый

очень скоро

очутился

у забора.

У забора он лежит,

под дождем

дребезжит:

– Я простужен,

я недужен,

никому теперь не нужен!

2

Продолжается рассказ.

Раз

хозяйский зоркий глаз

углядел

дырявый таз.

Вдруг

пара мускулистых рук

взяли таз под бока.

И два крепких башмака

зашагали по дороге.

Таз в волненьи и тревоге:

– Что за новая беда?

Понесли меня —

куда?

Посреди двора —

гора,

куча разного добра:

трубы,

проволока,

санки,

чайник,

ржавые жестянки,

и крыло автомашины,

и ведро,

и керогаз…

И на самую вершину

положили

старый

таз.

3

Старый таз шепнул:

– Соседи,

отжил я свое на свете.

– Говорят, что мы – сырье.

– Не сырье мы, а старье!

И не спорьте с тазом старым.

Верьте мне,

сюда недаром

нас несли из разных мест.

Злая ржавчина

всех

съест! —

Проволока, перекорежась,

завопила:

– Ужас! Ужас!

А у плитки-

инвалидки

встали дыбом все пружинки.

Части пишущей машинки

застучали часто-часто.

Древний чайник брякнул:

– Баста! —

Даже банки забренчали

от обиды, от печали…

В это время

весь металл

погружали

в самосвал.

4

На улице —

железный гром.

Повезли

металлолом:

трубы,

проволоку,

санки,

чайник,

ржавые жестянки,

и ведро,

и керогаз

и, конечно,

старый таз.

Вот

привезли их на завод.

Тут

печь

величиною с дом.

В нее кладут железный лом.

А в печи жара, жара.

И железная гора

раскаляется.

Таз

расплавляется,

он

удивляется:

«Ой!

Я совсем золотой!

Вот сейчас себе я нравлюсь,

потому что плавлюсь, плавлюсь…»

И расплавился.

Потом

остывал в огромной ложке.

А затем

стальным листом

покатился по дорожке…

Этот лист полез

под пресс.

Раз! —

И вышел новый таз,

круглый,

белый,

звонкий,

целый!

И на все он пригодился.

Старый таз

опять родился.

Не кончается рассказ.

СПОР

Однажды собрались в морской глубине

на темном и тихом причудливом дне

Рыба-игла,

Рыба-пила,

Рыба-молот,

Рыба-меч

и просто Акула —

голову с плеч.

И разбирались четырнадцать дней,

ссорились, спорили: кто же сильней?

Рыба-игла?

Рыба-пила?

Рыба-молот?

Рыба-меч?

Или акула —

голову с плеч?

Разобрались —

разодрались!

Колет игла.

Пилит пила.

Молот молотит.

Сражается меч.

Хватает Акула —

и голову с плеч!

Шел пароход. Шла волна за волной.

И были опутаны сетью тройной

Рыба-игла,

Рыба-пила,

Рыба-молот,

Рыба-меч

и просто Акула —

голову с плеч.

И вот в гастрономе построены в ряд

большие консервные банки стоят:

РЫБА-ИГЛА,

РЫБА-ПИЛА,

РЫБА-МОЛОТ,

РЫБА-МЕЧ

и просто АКУЛА —

ГОЛОВУ С ПЛЕЧ.

СКАЗКА О МАШИНЕ

Жила -была Машина,

великая Машина,

такой большой Машины

еще не видел свет.

Когда светило солнце,

ее гигантский корпус

отбрасывал на город

свой темный силуэт.

Машина сверкала огнями,

когда наступала ночь,

парила над нами —

корабль, улетающий прочь.

Все Машину уважали.

К ней туристы приезжали

поглядеть издалека,

как гордо высится Машина —

куб, уходящий в облака.

Маленьким детям

говорили родители:

– Не плачь,

не то тебя заберет Машина.

Местные жители

говорили приезжим:

– вы видели

нашу гордость – нашу Машину?

А поэты сочиняли

песни – оды – огороды:

«О, Машина!

О, вершина!

Ты вовеки нерушима!»

И новобранцев приводили

на площадь присягать Машине.

А старший маршал-генерал

из пушек ей салютовал.

Ресторан «В тени Машины»

и газета «Дни Машины».

Мимо девушки спешили —

все не Маши, а Машины.

Но чего не знал никто

ни в трамвае, ни в метро,

ни в конторе, ни в бюро,

что же делает Машина?

Телевизоры, компьютеры?

Пирожки внутри пекут они?

Строят станции космические?

Сочиняют сны лирические?

Может быть, штампует линия

в девяносто этажей

что-нибудь из алюминия

вроде ложек и ножей.

Или что-нибудь из дыма,

на просвет оно незримо.

По утрам его за чаем

незаметно получаем.

Стали серые мышиные,

сами – призраки машинные.

За стеной бетонной глухо.

Залетела как-то муха

и пропала там бедняжка,

как бескрылая букашка.

Корпус весь из монолита.

Свет горит, но все закрыто.

Ни фургона,

ни вороны,

ни охраны – никого.

Что же делала такая

величавая махина?

Если правду —

по секрету,

ровным счетом – ничего.

МОРОЗКИН СОН

1

Запели Метели:

– На полюс! На полюс!

Морозы уселись

в сверкающий поезд.

Помчались, сливаясь

в одну полосу.

А братец Морозко

остался в лесу.

В суматохе забыли

Морозку.

Он уселся в сугроб

под березку.

Полушубок его

нараспашку,

расстегнул он

цветную рубашку.

Снял Морозко

мохнатую шапку,

ведь ему и в сугробе

не зябко.

А солнце его пригревает,

сквозя

в ресницах, ему закрывает

глаза…

2

Проснулся Морозко,

вокруг огляделся.

Но где же весь снег?

Да куда же он делся?

Ребята,

да что ж это стало —

земля-то

коричневой стала!

На голой березке

повисли сережки.

И капают слезки

с нарядной березки.

А солнце смыкает ресницы.

Наверно, ему это снится…

3

Проснулся Морозко,

глаза протер:

над ним не березка —

зеленый шатер.

Ребята,

да что же это стало —

земля-то

зеленою стала!

Блестящее что-то

легко пронеслось,

и пестрое с лету

уселось на нос.

Свистят незнакомые птицы…

Наверно, ему это снится.

4

Проснулся Морозко,

глаза протер:

над ним не березка,

а желтый шатер.

Ребята,

да что ж это стало —

земля-то

вся желтая стала!

Под рыжей осиною —

красные шляпки.

На клене – гусиные

красные лапки.

Морозко опять засыпает.

И листья его засыпают…

5

Вдруг снежные хлопья

с небес полетели.

В полях засвистели,

запели Метели.

И с полюса мчится

сверкающий поезд.

а в поезде братья

сидят, беспокоясь.

Сбросил Морозко

листья и снег,

встал под березкой,

смотрит на всех.

Все как и было.

Как и была,

стала земля

совершенно бела.

– Здравствуйте, братья!

Честное слово,

видел я сон,

не бывает такого.

СКАЗКА О МОРСКОМ САПОГЕ

Как живет

Морской Кот?

Морской Кот

сидит и шьет

Морской Иглой

сапог морской.

Приплыл

Морской Конек,

надел

морской сапог.

Морской фасон,

морская нить.

Кто

их сумеет

оценить?

– Своим соседям покажу! —

показал сапог

Морскому Ежу.

Морской Еж

сказал,

– Хорош! —

Морская Мышь

сказала,

– Ишь! —

Морская Лисица

сказала:

– Будет носиться. —

Морская Корова

промолчала,

не сказала

ни слова,

даже «здорово»,

даже не промычала.

И Морской Бычок —

молчок.

Не понравился

сапог?

Конек —

к Морскому Петуху.

Морской Петух

попал в уху.

Он из ведра

поднявши морду,

послал Конька

к Морскому Черту.

Морской Черт

залез в грот:

фонари – глазищи,

пилою – рот.

Испугался

Морской Конек —

и пустился

наутек.

Он пустился

наутек,

потерял

морской сапог.

СКАЗКА О ЛЕСНОЙ МУЗЫКЕ

Вот покинула гнездо

и запела

птица До.

Встрепенулась на заре,

подхватила

птица Ре.

Лес зеленый, не шуми,

Распевает

птица Ми.

Свет ложится полосой.

Вторят птицам

Фа и Соль.

Полетела на поля,

зазвенела

птица Ля.

Выпив капельку росы,

засвистела

птица Си.

Птицелов кудряв, кудряв.

Птицелов лукав, лукав.

Он не пел и всё лукавил,

конский волос в петли вил.

Он в кустах силки расставил,

певчих птах переловил.

Что за звуки на дворе?

Это До, и Фа, и Ре.

Что за пенье за дверьми?

Это Соль, и Си, и Ми.

«Встаньте, сони!

Гляньте, сони!

Распевает

на балконе,

всех прохожих

веселя,

золотая

птица Ля».

А зеленый лес невесел.

В нем не стало звонких песен.

Скучно, скучно стало в нем.

как на складе дровяном.

Ну, а летом жить без леса

никакого интереса.

– Нет, не надо нам рулад

в золоченой клетке,

если песни не звучат

на зеленой

ветке.

Люди просят птицелова:

– Отпусти на волю снова,

в лес окрестный отнеси

До, Ре, Ми, Фа, Соль, Ля, Си.

МИГУНЫ И ЧИХУНЫ

Наяву или во сне

я гостил в одной стране.

Там стоял

сплошной туман,

фонари

мигали там.

Мигуны

гуляли там

и мигали

фонарям.

Я спросил у мигуна:

– Сплю сейчас, наверно, я?

Или странная страна —

просто выдумка моя?

На ответы был он скор.

Замигал, как светофор:

красный глаз,

зеленый глаз…

Он мигнул 120 раз!

Я гляжу на чудака,

отвечаю как могу:

покрутил я у виска,

постучал себе по лбу.

Загорелся желтый глаз —

и растерянно погас.

Мигуну я подмигнул

и в тумане утонул.

Плыл в тумане по волнам,

прибыл прямо к чихунам.

Все слова у чихунов —

лишь апчхи

и будь здоров.

Я читал свои стихи,

говорили мне:

– Апчхи! —

Так не будет вам стихов!

Мне сказали:

– Будь здоров!

Я – поэму им со стула!

Тут такой поднялся чих,

что меня как ветром сдуло

и умчало прочь от них.

Принесла меня метель

да и бросила в постель…

Утром встал я очень рано,

сел на спинку от дивана,

чайной ложкой очинил

авторучку без чернил

и на зеркале овальном

старым способом зеркальным

эти строки сочинил:

(буквы печатать наоборот, зеркально)

Дорогие мигуны,

вам давно

очки нужны.

дорогие чихуны,

вам, друзья,

платки нужны.

Если в доме есть трюмо,

ты прочтешь мое письмо.

УМНЫЙ КРОЛИК

Умный Кролик

сел за столик.

А затем в одно мгновенье

сочинил стихотворенье:

Умный кролик

сел за столик.

СЕГОДНЯ, ЗАВТРА И ВЧЕРА

Пробудился я сегодня —

на дворе сияет солнце.

Я подумал:

«Как вчера.

Если завтра будет то же,

если завтра будет солнце,

замечательно! Ура!»

А вчера что я подумал?

Я подумал про сегодня:

«Если завтра будет солнце,

замечательно! Ура!»

Значит, я вчера подумал,

что сегодня – это завтра.

Но когда пройдет сегодня,

назовут его «вчера».

ЗМЕЙ

Однажды я увидел Змея

и сам себе задал вопрос:

где

у него кончается

шея

и начинается

хвост?

Рулеткой я измерил Змея.

ответ был абсолютно прост:

где

у него кончается

шея,

там начинается

хвост.

ОРУНЫ

Мы играли в игру.

Вовка крикнул: – Не ори!

Мне обидно: – Я ору?

Сам потише говори!

Мы забросили игру.

Он орет,

и я ору.

Он вопит,

а я – сильней:

– Иго-го! Иа! Эгей!

Всполошили весь двор:

– Это что за страшный ор?

– Цирк приехал?

– Где пожар?

– Безобразие!

– Кошмар!

Вовка смолк – и ни гугу.

Я ответить им хочу,

но сдержаться не могу,

на всю улицу кричу!

Привели меня домой.

Мама шепчет: – Что с тобой?

Бедный мальчик, ты в жару!

– Я не болен! Я ору!

Папа рявкнул: – Не орать!

Я свалился на кровать

я заткнул подушкой рот,

но во мне

всё

орёт!..

Изо рта – не крик,

а хрип.

Наконец-то я охрип…

Хорошо, что я охрип

и от крика не погиб.

РОБОТ

На голове —

ведро дырявое,

на шее – две

жестянки ржавые.

Я – говорящий робот!

Производите опыт.

– Встать! – Встаю.

– Сядь! – Сижу.

– Пой! – Пою.

– Ходи! – Хожу.

Им, конечно, ничего,

они – изобретатели.

А мне, машине, каково?

Командуют приятели:

– Встать! – Встаю.

– Сядь! – Сижу.

– Пой! – Пою.

– Ходи! – Хожу.

Я шагаю с грохотом,

с топотом.

Надоело мне всё это!

Не хочу быть роботом!

– Встать! – Сижу.

– Сядь! – Встаю.

– Пой! – Хожу.

– Ходи! – Пою.

Не удался опыт,

поломался робот.

ПАПАМА

Рассорились с мамой,

От папы попало —

и мы прошептали:

– Папама, Папама!

Он сразу явился —

усатый и добрый,

такой румяный,

что даже сдобный.

На нем – голубая

панама,

а сам он – такая

Папама!

Он тут же для нас

обернулся котом

с пушистыми баками,

с пышным хвостом.

А мы для него

обернулись котятами,

такими цеплючими,

такими хвостатыми,

что просто – мартышками!

Папама для нас

превращается в пса.

Пожалуйста! —

Мы для него – колбаса.

Папама для нас

стал горбатым верблюдом.

А мы для него…

А мы для него

колючками стали каким-то чудом.

Папама от нас

покатился,

он в мяч голубой

превратился.

И мы покатились,

мы все превратились —

девочки, мальчики —

в пестрые мячики.

Папама нас понимает,

Папама нас обнимает

своими руками-ветвями.

– вы видели сад,

который усат? —

На ветках пищим воробьями…

Вдруг небом он стал —

и плывем облаками

по синей папаме,

весенней папаме…

Теперь невозможное

из невозможного:

Папама для нас —

целый ящик мороженого

в стаканчиках вафельных.

Хочешь – возьми.

А мы для него

стали просто детьми.

И главный фокус

любимый самый:

Папама для нас

стал Папой и Мамой.

ЭТО СНЕГ?

Рано-рано

Выпал снег.

Удивился человек:

«Это снег?

Не может быть.

На дворе?

Не может быть!

На траве?

Не может быть!!

В октябре?

Не может быть!!!

Неужели это снег?!» —

Не поверил человек.

ТУЧА

Туча

по небу

плыла,

ведра

полные

несла.

Туча брякнула

ведром —

прокатился

в небе

гром.

И над лесом

и над кручей

повстречалась

Туча

с Тучей.

Засверкали

злые молнии!

Расплескались

ведра полные!

Туча с Тучею

ругаются,

ведра по небу

катаются!..

В небе

коромысло —

радуга

повисла.

БУТЕРБРОД

Чудак-математик

в Германии жил.

Он булку и масло

случайно сложил.

Затем результат

положил себе в рот.

Вот так

человек

изобрел

бутерброд.

ЖУК-ДРОВОСЕК

На улице в утренние часы

я часто встречал человека,

у которого

были

большие

усы,

как

у жука-дровосека.

А может быть, это

был жук-дровосек

и лишь притворялся,

что он – человек?

МЕСЯЦ

Ночью на небе один

Золотистый апельсин.

Миновали две недели,

Апельсина мы не ели,

Но осталась в небе только

Апельсиновая долька.

КРОЛИКИ И РОЛИКИ

Серые Кролики

встали на ролики

и покатили

и покатили,

перегоняя

автомобили.

Они обогнали

Летящую Птичку.

Они перегнали

в пути Электричку.

Мы только что видели

в городе уши,

уже за деревней

мелькают хвосты.

Когда эти Кролики

встали на ролики,

какой же достигли

они быстроты!

ЛЮДОЕД И ПРИНЦЕССА,

ИЛИ

ВСЁ НАОБОРОТ

1

Вот как это было:

Погода была

Ужасная.

Принцесса была

Прекрасная.

Днем

во втором часу

заблудилась

Принцесса в лесу.

Смотрит: полянка

Прекрасная,

на полянке землянка

Ужасная.

А в землянке Людоед:

«Заходи-ка

на обед!»

Он хватает нож,

дело ясное.

Вдруг увидел, какая…

Прекрасная!

Людоеду сразу стало

худо.

«Уходи, говорит,

отсюда!

Аппетит, говорит,

Ужасный,

слишком вид, говорит,

Прекрасный».

И пошла потихоньку

Принцесса,

прямо к замку

вышла из леса.

Вот какая легенда

Ужасная!

Вот какая Принцесса

Прекрасная!

2

А может быть было

все наоборот:

Погода была

Прекрасная,

Принцесса была

Ужасная.

Днем

во втором часу

заблудилась Принцесса

в лесу.

Смотрит: полянка

Ужасная,

на полянке землянка

Прекрасная.

А в землянке Людоед:

«Заходи-ка

на обед».

Он хватает нож,

дело ясное.

Вдруг увидел, какая…

Ужасная!

Людоеду сразу стало

худо.

«Уходи, говорит,

отсюда!

Аппетит, говорит,

Прекрасный,

слишком вид, говорит,

Ужасный».

И пошла потихоньку

Принцесса,

прямо к замку

вышла из леса.

Вот какая легенда

Прекрасная!

Вот какая Принцесса

Ужасная!

КИСТОЧКА

Гордился рыжий Львенок,

хвалился рыжий Львенок

своей пушистой кисточкой

на кончике хвоста:

– Наверно, я художник,

конечно, я художник,

раз у меня есть кисточка

на кончике хвоста.

Притопал толстый Гномик:

– Лев, нарисуй мне домик.

Взял львенок свою кисточку

и в краску обмакнул.

Как начал кисточкой махать,

перемазюкал всю тетрадь

и сам в ведерке с краской

едва не утонул!

И кувыркаясь в кресле,

смеялся Гномик: – Если

у тебя есть кисточка

на кончике хвоста,

совсем не значит это,

что ты уже художник!

Ты просто Львенок с кисточкой

на кончике хвоста.

КРОКОДИЛ И ПЕТУХ

На желтом лугу,

где растет чепуха,

лиловая, как чернила,

повстречал

Крокодил с головой Петуха

Петуха с головой Крокодила.

И оба сказали такие слова:

– Какая чудная

у вас голова!

Я, может, неправ,

но, мне кажется, вы

достойны скорее

моей головы.

– Хотите меняться? —

Петух предложил.

– Отлично! Давайте! —

сказал Крокодил.

И каждый подумал:

«Красива на диво!

Обманул я его,

чудака».

И ушел Крокодил

с головой Крокодила,

а Петух —

с головой Петуха.

СВИНКА

Я вчера пришел в больницу

и не мог не удивиться:

– Отчего у носорога

поросячий пятачок?

Хмурый врач ответил строго:

– Болен свинкой носорог.

Я заметил: – А щетинка?

А клыки под самым рогом?

Я боюсь, что это свинка…

Ну, конечно, это свинка!

Я ручаюсь, эта свинка

заболела носорогом.

СНЫ

По вечерам,

по вечерам

луна глядится

в стекла рам.

И спать ложатся

чудаки,

надев пенсне

или очки,

чтобы яснее

видеть сны,

слетающие к ним

с луны.

Причем одни

привыкли брать

карандаши

с собой в кровать,

чтоб все во сне

нарисовать,

другие —

свой магнитофон,

чтоб записать

красивый сон.

А этот пасмурный

старик

всегда одетым

спать привык.

И без калош

и без пальто

он не ложится

ни за что.

Его задумчивые сны

всегда дождливы

и грустны.

А вот – лукавый

бородач.

Он под подушкой

прячет мяч.

Он знает,

что во сне опять

он будет бегать

и играть.

Лужайка будет,

солнца свет —

и будет снова

восемь лет.

САПГИР КЛАССИЧЕСКИЙ: КОНТУР ЛИЧНОСТИ И ТЕКСТА

В разные периоды жизни Г. В. Сапгир обращается к «классике» и, отталкиваясь от нее, создает принципиально новые способы организации поэтической речи: разорванность и пустотность, игровую методику создания стихов, автономизацию стихотворной строки, что неоднократно отмечал в своих работах Ю.Б. Орлицкий[1]. По сути, именно традиционные принципы поэтики (жанровость, стилевое слово, композиционные формы, субъектно-объектная организация текста) становятся для поэта отправными точками для собственных экспериментов.

Четвертый том собрания сочинений Г. Сапгира условно можно определить как собрание текстов, в той или иной степени ориентированных на канон. Здесь собраны книги и циклы разных лет, включающие стихи, уже заглавия которых ориентируют читателя на жанровое чтение – элегии (одноименная книга «Элегии»), оды «Облака», «Ода бараку», «Похвала пустоте»), поэмы («Рундала», «Вершина неопределенности»), альбомные стихи («В альбом»), такие твердые формы как сонеты («Сонеты на рубашках»), затвердевшие строфические формы, такие как октавы («Двойная луна»), а также стихи, отсылающие к традициям восточной поэзии («Стихи для перстня»).

Но заглавие у Сапгира не маркирует жанр, а лишь направляет внимание читателя на элементы, которые могли бы быть и пропущены без жанрового указателя, так что жанровое чтение становится лишь одним из векторов обретения смысла. Даже архаичные жанровые элементы насыщаются авторским значением.

Ориентировка на традиции начинается уже с выбора темы и опоры на штампы советского настоящего. Так, в книге «Командировка» читатель погружается в узнаваемый мир российской глубинки с его неприглядностью: любовными драмами («Ты – моя Лаура! / Белая голубка / Брось ворковать / Со штурманом / А не то я турну его так… »), пьянством («Еда – / Спирт / И болотная вода»), грязью («Свет исходит от берез / Воздух / В воздухе плывет /А в шести верстах – / Завод»), безысходностью («В Северодвинске / Живут по-свински»). Некрасовское «Он до смерти работает, / До полусмерти пьет» здесь редуцировано до «Мы валим лес / И водку пьем». Как отметил Кирилл Корчагин, лианозовцы «смотрели на советский быт почти как антропологи, изучающие экзотическое племя»[2]. Однако у Сапгира эта экзотика обретает внутренние закономерности и философскую глубину. В живописи есть понятие «жанровые сцены», и Сапгир описывает мир через систему таких жанровых сцен: как любят, ссорятся, спят, говорят, живут, умирают.

Однако не стоит думать, что Сапгир продолжает традиции, не трансформируя их. Речь идет именно об обращении к правилам, известным читателю, для того чтобы подчеркнуть новизну поэтического слова, показать мир на сломе традиционной эстетики. Так, в «Стихах для перстня» мы видим отсылку к древнеперсидской лирике (тематике, символике, образному и мотивному ряду), но одновременно и обращение к традициям перевода такого рода текстов на русский язык (вместо метра рубаи используется пятистопный или шестистопный ямб), и стремление эти «сгустки мудрости» встроить в собственную систему жанров, напитав их стилевой свободой и индивидуальным видением мира:

После блуда, после пьянки

Я сижу в стеклянной банке.

Листья, солнце – все глядят!

Я – печальный экспонат.

Классический Сапгир – это тексты, в первую очередь, жанровые. Работа Сапгира с жанрами строится на нескольких основаниях:

1. Формальные признаки жанра (в оде ямб и 10-строчная строфа, в послании обращение к конкретному адресату) могут наличествовать, но никогда не соблюдаются полностью.

2. Жанровое ядро также подвергается трансформации: так, объект описания в оде перестает быть высоким, человек – великим, а явление – достойным похвалы. При этом на первый план выступает другой принцип: ода обращается к тому объекту, который становится отражением эпохи, но не включен в ее систему ценностей (барак, дом, слово, творчество, вечность и бессмертие и т. п.). В послании обнаруживается, что лучший собеседник – «я сам», и то вымышленный. В элегии акцент с неправильного мироустройства переносится на обсуждение мироустройства как такового, и так далее.

3. Продуктивными становятся схемы, недопустимые в каноне, жанр строится на тех чертах, которые были для него противоположны: в оде ироническое описание объекта или, чаще, элегический дискурс о прошлом или вечном; в послании игра с кодами адресата и пишущего, в элегии иронические подтексты.

Так, в оде ХX века, по аналогии с торжественной одой XVIII века, образ лирического субъекта задается координатами: великий (объект воспевания) – ничтожный (герой), что мы видим в стихотворении «Ода бараку», где воспевается тот объект, который достоин скорее порицания, барак как тип неуютного жилища:

Слава бараку

слово бараку

длинный дощатый

сонный прыщавый

лежит враскоряку

посередине

двадцатого века

снег

серый как газета

фонари —

гнойные пузыри света

и обрывки

колючей проволоки

Но текст содержит ироническое описание барака лишь для контраста и создания эффекта «перевертыша»: не барак – памятник уходящей эпохе, а город – памятник вечному бараку:

а все эти города

комфорта и синего льда

лишь памятники бараку

поставленному на попа

Ода бараку оборачивается страшной одой никуда не ушедшему времени, барак вечен, поскольку современный высотный дом – тот же барак. В оде Сапгира объект сначала предстает в ироническом контексте, но затем происходит вторичное переосмысление: барак вечен и потому достоин жанра оды.

Сходным образом строится текст «Похвала пустоте», в нем также пустота обозначается сначала как вещь, недостойная хвалы, как «скука в разговоре двух приятелей» или «естественная пустота молодости», однако затем мотив пустоты переосмысляется лирическим субъектом как «родная пустота», символ одиночества творческой души.

Гораздо чаще Сапгир использует другой принцип неканонического одического изображения: не иронический, а элегический пафос.

Стихотворение «Облака» с авторским подзаголовком «ода» иллюстрирует этот жанровый сдвиг:

здесь за стеклом иллюминатора

всегда – арктическое утро

я ртутной каплею ползу

плато изрытое – внизу

Акцент на пространственно-временной позиции героя (взгляд сверху, из иллюминатора, на облака, которые всегда находятся в одном времени – утре) дает возможность в принципе посмотреть на мир со стороны:

и друга узнаю – художника

в картине собственной гуляющего…

и сбоку солнцем освещается

как будто Небо – не греховное

единственное и верховное

как в водах в небе отражается —

Перевернутый мир ассоциируется у лирического субъекта с вечностью и бессмертием:

там где-то Вечность… тонкий край…

и никогда не умирай…

Во второй части оды герой смотрит с другой точки зрения не только на мир, но и на себя самого:

…и снова возникать – откуда?

младенцем – призраком родиться

расти гордиться величаться —

нахмуриться и осердиться

разбормотаться разворчаться

давить тесниться гоношиться —

и вдруг блеснуть плавильной печью

заговорить раздельной речью

и страшным ливнем разрешиться…

В другой редакции оды этот мотив самоактуализации дополняется темой вечной двойственности:

внутри движенье таково:

ничтожество и – божество.

Ода Сапгира становится тем жанром, в котором сначала снижается привычный одический пафос, а затем его место заполняется пафосом элегическим, пафосом утрат и осознания истинного положения вещей.

Подобным образом выстраивается и другое названное автором одой стихотворение – «Дом» (вошедшее в другой том данного собрания сочинений). Длинный перечислительный ряд эпитетов создает эффект сначала неопределенного воспеваемого объекта, однако затем дом становится «памятником архитектуры», а потом и воплощением памяти и жизни лирического субъекта:

Виктору Пивоварову

Дом новый старый светлый тёмный

аляповатый светский скромный

<…>

дом в прошлом и давно снесённый

дом нарисованный картонный

барачный блочный крупноблочный

обменный коммунальный склочный

фабричный экспериментальный

космический мемориальный

Дом становится одновременно «своим» и «чужим» жилищем, более того, жилищем в одно и то же время и современным, и традиционным и уже воспетым (хотя и с подменой одного слова в цитате):

дом – особняк начала века

«дом улица фонарь аптека…»

Как и «Ода бараку»,эта ода посвящена объекту, который сам по себе стал знаком уходящего времени:

Дом – календарь событий памятных

дом – колыбель и он же – памятник

И далее:

где страх тоска и одиночество

где все живут не так как хочется

где смотрят в ящик телевизора

где приезжает смерть без вызова

любовью полон – сном речами

и всю-то ночь бренчит ключами

В мире Сапгира оды достоин не объект, нуждающийся в похвале, а объект, который становится памятником времени. Тоска по прошлому, характерная для канонической элегии, воплощается в оде.

Заглавие «Памятник» у Сапгира не редкость и присутствует в двух случаях: текст строится как описание конкретного монумента (например, Пушкину), и текст содержит отсылку к одической традиции, которую поэт сам же и нарушает (развенчание жанровой традиции в «Памятниках»: «Есть – и кучерявому Есть и маршал Жуков…» и «Пьедестал. / На пьедестале / Стул…»).

Вариация оды поэту – ода языку, который творит текст устами автора. Ода абстрактным явлениям (поэзии, живописи) акцентирована у Сапгира как ода творчеству, а не творцу. Подобным образом выстроен текст «Гимн живописи» (из цикла «Тактильные инструменты II»), где искусство «не отпечаток», а «всегда оригинал», а художник обретает себя, только полностью утрачивая:

ГИМН ЖИВОПИСИ,

с которым я поднялся в первый раз над Флоренцией на «Лебеде» – приборе, приводимом в движение вдохновением

<…>

А мы – себя забыли мы

<…>

Там – нет нас Мы все – здесь

Здесь где всё есть свет

Здесь где свет нас берет

Здесь где отныне мы свет

Где я всегда но меня нет

Именно отсутствие поэта («меня нет») обеспечивает вернейшее сохранение его слова в вечности.

В другом жанре, эпиграмме, в основе которой лежит либо описание объекта и выявление его характерных черт, либо его высмеивание, перед читателем предстает поэт, отчаянно желающий вписаться в традицию и отчасти оправдаться ею:

Эпиграмма на самого себя

Хельмеци-поэт —

он слова кромса

понял све и вет

также Хокуса

наш великий Пу

второпях слова

в черновик опу

и негодова

сколь несмепоги

на просторах лит

так что мне – Сапги

и сам бог велит

«Мне – Сапги» в этом контексте означает не «мне, биографической личности», а «мне, поэту», так как имя Сапгира стоит в контексте имен других творцов. Так, Михай Хелмеци перевел Тассо, опубликовав в номере «Авроры» (“Aurora”) за 1882 год эпизод гибели Софронии и Олинда. Своеобразие стиха М. Хелмеци создается за счет манеры переводчика сокращать слова ради целостности строки («Тут неверные во страхе завопи »). В XIX веке автору дали насмешливое прозвище «Хелмеци поэт, что слова кромсает», а в конце ХХ такой способ письма становится одной из визитных карточек поэзии Сапгира. Имя «Сапги» логично вписано в традицию, ему поступать так, как поступали предшественники-творцы, «сам бог велит», а точнее, поэтическое слово, язык поэзии. Самоидентификация здесь строится по схеме «я как великие». Если в оде образ героя снижался, то в эпиграмме он, пусть и иронически, возвышается.

Игра жанровыми правилами происходит и в посланиях Сапгира. В «Послании – Сапгиру» (данном в другом томе, но обнаруживающем общие правила работы Сапгира с традицией) автор отстраняется от адресата, обретает дистанцию, необходимую Буфареву (придуманному двойнику поэта), чтобы описать Сапгира. Описание это ироническое, но в то же время и трагическое, раздвоенность преодолеть невозможно, и неоконченные слова и окказионализмы здесь уже не поэтическая небрежность, а творческая попытка сложить образ «из ничего». Послание акцентирует внимание не на встрече, а на прощании, не на сходстве двух субъектов (биографической личность и поэтического воплощения), а на их различии. Отсюда и принижение роли творчества (ты, реальная биографическая личность, «черномор», злой гений – а я, творческая ипостась, эфемерен, я «кусок довеска»). Отсюда и фразы «расстанемся навек», «прощай и будь здоров» – это не демонстрация смерти героя, а декларация его независимости, самобытности, отдаления «творческой копии» от биографического «оригинала».

Послание здесь осознается не только как жанр, воплощающий в себе «коммуникацию вопреки обстоятельствам», но и как текст, акцентирующий внимание на разнице говорящего и слушающего. Творческая личность, воплощенная в местоимении «я», может говорить с Сапгиром как биографической личностью, но тот не может ответить. Лирический герой раздвоен в попытке автокоммуникации.

О такой раздвоенности, попытке увидеть себя со стороны и объяснить собственную сущность – первое стихотворение цикла «Этюды в манере Огарева и Полонского», по жанру близкое к элегии:

<…>

Мы – отсветы чужие отголоски

мелькают елки сосенки киоски —

и с хода на залив где ветер дует

где рыбаки над лунками колдуют

где мне в лицо пахнет твой волос дымный

не нашим счастьем под луною зимней

В элегии «Акт», основа которой – осознание героем несовершенства мира, мы видим ту же раздвоенность, что и в послании, но лишенную иронической рефлексии:

«Лишь теперь находя свои черты – я слышу как она лепечет – с недоуменьем отмечая – в шкафу порядок – бритва в ящике стола – глядя в зеркало которое глядит – подозреваю не больше и не меньше как обман – и недоумевая – Я не ОН! – странно глядеть на самого себя на звезды – какой масштаб! – Как несоизмеримо! – как все во всем – и все во всем разъято – и все – один божественный плевок».

Или в элегии «Освобождение»:

«Маленькое Я во мне пульсирует – так на запястье тикают часы – можно снять твое тело вместе с одеждой – плоская модель Вселенной – и повесить на спинку стула – двенадцать знаков зодиака – чтоб отдохнуло маленькое Я…».

Отстранение от себя самого строится по законам жанра: мир несовершенен, а значит, и я – всего лишь «маленькое я», «божественный плевок». Поэт «отступает от самого себя», чтобы отрефлексировать поэтическую сущность и субъекта, и жанра в целом.

В стихотворении «Вечерний сонет» Я, Ты и Он образуют «три стороны медали», трагическую триаду, обусловленную содержанием любви и смерти:

Я ущипнул себя – не удержался

Но крикнул он – из черной немоты!

А в зеркале напротив отражался

Еще один двойник и демон – ты

И с ужасом друг друга наблюдали

Три разных стороны одной медали.

Сонет сегодня чаще всего является лишь пустой формой, оболочкой, утрачивает жанровое содержание, связь с исторически сложившимся в Средние века европейским жанром, но как жанровая форма он потенциально содержит в себе мысль о смерти, и этот потенциал автором либо нивелируется, либо выявляется; возможно, отсюда – ужас героя. Мотив ужаса перед собственной «чуждостью» появляется даже в зарисовках, стихотворениях на случай, как, например, в тексте «Двойная тень»:

вздрогнул – моя двойная тень на снегу

высоко двоится белая луна

на двойной луне – двойное небо

три звезды – алмазная стрела

на снегу – алмазная стрела

вздрогнула двойная луна

высоко двоится белая тень

вздрогнуло мое двойное небо

алмазная стрела пронзила тень —

мою двойную тень на снегу.

Жанр молитвы в поэзии Сапгира (стихотворение «О себе») представляет еще один вариант самоописания:

дышу на бумагу

блаженно рукой помаваю

и славлю дыханьем Тебя

наверно я самый

из них сумасшедший —

из них нищих духом

и попросту бедных

с их тощими книжечками

и кирпичами стихов

Жанровые векторы в поэзии Сапгира становятся разными подходами к описанию субъекта. Перед нами череда стихотворений с поэтической рефлексией по поводу собственной идентичности. Главное, что их сближает, – ощущение раздвоенности личности, сложности «я» как такового. Но понять специфику раздвоенности в каждом конкретном случае помогает жанр, дающий координаты личности в зависимости от самого языка жанра, от содержания и интенции. Всюду герой пытается увидеть себя со стороны, но в любовных посланиях это счастье растворения в другом, в послании, элегиях и сонете – трагедия раздвоенности, в эпиграмме – фарс похожести себя на других.

Интересный вариант жанровой игры и отношения к традиции представлен в книге «Псалмы» (том 2). Отталкиваясь от идеи о том, что все новое – хорошо забытое старое, Сапгир буквально «перепевает» псалмы, насыщая их реалиями современности (напр., «собрания ЖАКТа») и собственными комментариями (в этом контексте и просьба закрыть форточку становится способом акцентировать границы между «блаженным мужем» и грешниками). Комментатор следует логике Псалтири, однако дополняет и развивает тезисы. Так, фрагмент первого Псалма Давида «но в законе Господа воля его, и о законе Его размышляет он день и ночь» получает у Сапгира развитие и поэтическое приращение смыслов:

4. Лампу зажги

хочешь – можешь прилечь

о законе ЕГО

размышляй день и ночь

сосредоточь…

5. И вот —

дерево

омываемое потоками вод:

и ствол

и лист

и цвет

и плод

6. Весь от корней волос

до звезд

ты медленно уходишь в рост…

В целом обращение к традиции выявляет форму, получающую новое содержание или толкование: элегии пишутся стихоподобными фрагментами в строчку, сонеты получают визуальные контексты (история их появления связана с выставкой современного искусства 1975 года, на которой два сонета были нанесены на рубашки), послания не имеют конкретного идеального адресата, псалмы воспринимаются сквозь призму рефлексии героя о реальности. Отталкивание от традиции и одновременно притяжение к каноническим жанрам и структурам сформулировано и самим автором в игровой манере:

…а как заглянешь

в глинистую яму —

рты набитые землей

…Господи а это нам за что?

…сразу пятистопным ямбом

заговоришь. («Конец и начало»)

Обращение к традиции маркировано заглавиями. Так, «Розовый автокран» (вроде бы нарочито «детское» заглавие книги) становится своего рода «Мойдодыром», восстанавливающим мировое равновесие:

не злись постоянно

не обижай ближних

розовый автокран

к тебе приедет

издалека

но очень быстро

да он уже за углом

Одновременно автокран как подробность городских окраин становится линией, незримо присутствующей в пейзаже и структурирующей его, как путник в картине. Неслучайно первое стихотворение (в книге «Розовый автокран») называется «Линия», отсюда же и ощущение незримого присутствия (неважно чего, автокрана, человека или ангела, иногда всех их одновременно):

и в самом небе за окном

сквозит

прозрачней чем хрусталь

насквозь —

машины птицы солнце —

сокрыт от глаз

но очевиден

Заглавие может становиться своего рода «обманкой», поверхностной характеристикой; так, «Путеводитель по Карадагу» отталкивается от традиции путеводителя и знакомства с достопримечательностями, но акцент делается не столько на экзотике Крыма, сколько на рефлексии по поводу поэтической сущности, впрочем, также заданной традицией Овидия – Мицкевича – Пушкина – далее везде. Сапгир выявляет границы возможностей трансформационно-тавтологического метода, в элегической манере описывая не видимое, а то, что стоит за ним, своего рода зеркальное отражение, не существо, а связанную с ним сущность:

если в течение жизни каждый ваш шаг

каждый ваш шаг снимать на пленку

снимать на пленку и потом смонтировать

смонтировать несколько серий

несколько серий человеку на экране

человеку на экране будет стыдно

будет стыдно на себя смотреть

на себя смотреть – одно и то же

одно и то же – и все повторяется

все повторяется – и стыдно на себя. («Феномен»)

В IV том (в рубрике «Стихи разных лет») помещены переводы Г.Сапгира из эстонской поэзии, по преимуществу про птиц или с использованием фольклорных сюжетов. Переводы обнаруживают интонации оригиналов, но включают и творческие эксперименты, близкие самому Сапгиру (скажем, нарочито неточную рифму).

В том входит также «жанровая»проза Сапгира – роман «Дядя Володя», сюжет которого строится на идее множества реальностей, это своего рода «сад расходящихся тропок», каждая сюжетная линия которого приводит к пониманию – или непониманию – всех остальных «реальностей». Идея множественности миров в тексте реализуется буквально, поскольку герой живет во множестве времен и пространств и переходит границы почти играючи, а нестыковки в логике развертывания событий объясняются узостью мышления воспринимающих историю жизни дяди Володи. «Даль свободного романа» персонализируется и претворяется в правилах свободного рассказывания (поскольку мы видим мир глазами героя, мир и есть текст).

Продолжает Сапгир и эксперименты на стыке поэзии и прозы, причем игра «поэзия/проза» становится вариантом жанровой игры: автор смещает правила поэтического нарратива, дополняет значение звучанием, причинно-следственные связи метафорическими подтекстами.

В данном томе встречаются и варианты игры на границе лирики и эпоса (так, в цикле «Короткие рассказы» сюжет трансформируется в лирический и создает основу для стихотворного фрагмента):

но знаю в плане возможного

в тонких слоях бытия

еще едет и рушится

громоздкий автобус

в сад —

бесчисленное количество раз

(отражение неба и зелени

сыплется тонким стеклом)

свилеватая ткань дерева

руки бедра

раздирается на волокна

пронзительные женские крики —

не обошлось

Та же, что и в романе «Дядя Володя», идея: множество реальностей, дробящееся, как в разбитом зеркале, количество вариантов одного и того же события, множество воспринимающих субъектов.

Обращение к традиции наблюдается ив детской поэзии Сапгира, ориентированной на множество правил. Правда, зачастую эти правила придумывает и формулирует сам автор: так, в цикле «Полосатые стихи – малышам» тексты объединены не только особым кодом (их персонажи животные или одушевленные предметы), но и преобладающей смежной рифмой, создающей эффект «полосок». Цикл «Опоздайка» структурирован перечнем детских качеств, которые становятся отдельными персонажами, собранными в паноптикум (страшный «Хнык», заглавный «Опоздайка» или «Закрой Глаза», на которого нельзя смотреть). Цикл «Живая одежда» содержит реестр одежды и истории про каждую (как бы в развитии идеи цикла Агнии Барто «Игрушки»).

Отдельного упоминания заслуживает «Букварь» с профессиональным ориентированием автора на нужды ребенка, изучающего буквы и складывающего их в слоги и потом в слова. Здесь ориентированность на жанр учебника и традиции его построения максимальна. Букварь построен как учебник для первоклассников, поэтому сначала идут гласные, затем согласные. Структура букваря проявляется и в последовательности текстов: сначала автор с помощью метафоры создает образ буквы, затем ребенок читает и запоминает слова, которые начинаются на эту букву, вслушивается в звучание. Стихи рисуют образ каждой буквы, например:

Вся согнулась буква Ю,

держит палочку своЮ,

вот и выглядит такоЮ

старой бабушкой с клюкоЮ.

Затем парами следуют согласные. Изучив буквы, ребенок обращается к маленьким текстам, поэтому далее следуют народные пословицы и поговорки. От коротких текстов к более развернутым вслед за ребенком автор формулирует первое представление о человеке и о мире. Авторы предисловий уже отмечали, что более всего «Букварь» Сапгира похож на «первую крохотную энциклопедию».

Однако не стоит думать, что детская поэзия Сапгира интересна только определенному возрастному кругу читателей, в ней используются принципы поэтического конструирования, присущие художественному миру Сапгира в целом – звукоподобия, разделение слова на морфемные части и игра с внутренней формой слова, различные игровые техники, уже опробованные на «взрослых» книжках.

Независимо от «детскости» аудитории, в поэтическом мире Г.Сапгира понимание героем себя и мира рождается именно в случае недосказанности, неполноты, разложения на составные части. Препарация себя (вспомним «три стороны одной медали»), собеседника, мира, а значит, и текста характерна для поэзии Сапгира, но особенно ярко она проявляется в стихах с опорой на канон, от которого можно оттолкнуться. Неполнота становится сущностным знаком творчества Сапгира.

По мнению Казимира Малевича «поэзия – это то, что, как правило, остается за пределами слов»[3]. В этом отличие Сапгира от концептуалистов: по замечанию М. Г. Павловца, для них категория пустоты была связана с «пустым центром», предполагавшим бесконечный комментарий на полях, у Сапгира же пустота может быть заполняемой (как в двойчатке «Фриз») и даже наполненной[4]. О том же говорит Г. Гецевич в статье «Поэзия в промежутках»: «В стихах Генриха много промежутков, но эти промежутки содержат не меньше смысла, чем сами слова»[5]. В поэзии Сапгира смыслообразование осуществляется не только в пределах слов, но и между ними и вместо них (в случае знакового разложения на части, умолчания, отсутствия).

В работе «Беспамятство как исток» М. Ямпольский приводит парадоксальную цитату Хармса относительно пустых мест: «Тогда одно ничто есть что-то. Тогда что-то, что нигде не начинается и нигде не кончается, есть что-то, содержащее в себе ничто»[6]. «Ничто» Сапгира становится смысловым знаком существования. Неслучайно в диптихе из двух стихотворений («Фриз восстановленный» и «Фриз разрушенный») в финале все-таки пропущена часть стиха, а оставшаяся часть – «нет разгадки» – парадоксально дает разгадку смысловой глубины текста.

Герой увлечен не отгадками, а поиском загадок:

Что все это – кукла плакаты бараки?

Наверно какие-то тайные знаки…(«Подмосковный пейзаж с куклой»)

Сам Сапгир говорил о книге «Дети в саду»:

«Я старался разрывать и не договаривать слова, лежащие близко к центру языка. И в этом заполнении пустот читателем… была неожиданность встречи и радость узнавания… А здесь слово так и остается – мерцающим между бытием и небытием».

Но речь идет не только о пустоте как черте поэтики, но и о пустоте как онтологическом принципе:

и уже замахал

полетел

еле мыслью за ним успеваю

туманная местность

торчат верхушки деревьев

…вслепую

По ершистой траве

Крупным силуэтом

Нечто неподобающее:

…морось на бронзе

…дождинки на белых изоляторах

…лишаи на броне

Людей однако не слышно

Мотивная структура поэзии Сапгира предполагает и еще один мотив, связанный с семантикой пустоты – неназываемое. Традиция идет еще от романтиков, стихотворения Жуковского «Невыразимое», традиции которого продолжает «Silentium» Тютчева и Мандельштама.

Но если у романтиков невозможность облечь мысль в слово связана с благоговением перед миром, а у Тютчева – с желанием уберечь сокровенное от чужих ушей, то у «неназываемого» Сапгира другая природа. По словам М.Ямпольского, это слово, «избегающее называния»[7]. Отсюда – мотив молчания, вынесение молчания в заглавие.

Продолжая традицию «неназываемого» в поэзии, Сапгир привносит и нечто новое: слова высказывают правду, молчание утверждает истину. Отсюда молчание – воплощение полноты бытия и полноты небытия.

Молчание вбирает в себя все смыслы, отражает сущность вещей. Отсюда и одноименное стихотворение Г.Сапгира «Сущность»:

Белый свет не существует

Он в сознании торжествует

Вот

Предмет

Смотришь —

Нет…

В этом стихотворении и декларируется пустота, и реализуется прием «пустотного текста» одновременно. Интересно, что в этом стихотворении Сапгира существование противопоставлено сущности: существование бренно, сущность вечна и незыблема, «слепое белое пятно» остается даже после ухода, «пожирания» вечностью.

«Ничего нет и все есть» – еще одна поэтическая формула Сапгира. Отчасти она контекстуально обусловлена ситуацией пустоты в магазинах и бедности бытовых возможностей советского человека, который не мог полностью положиться на реальность; но это только самый первый, поверхностный срез. Гораздо более важным становится тот факт, что отсутствие чего-либо является онтологической характеристикой мира, и слово, взаимодействуя с пустотами, создает более емкий образ мироздания.

Мотивы незримого, неслышимого и неназываемого формируют разорванность текстов Сапгира на самых разных уровнях, промежутки как поэтический принцип. Для Сапгира понимание героем самого себя и мира (то есть «целостная картина») возможно лишь в случае неполноты высказывания, его принципиальной разложимости на составные части, «затеряться в промежутке» и есть жизнь «в действительности» – на грани тьмы и света, молчания и голосов. Промежутки, разорванность, зияние на самых разных уровнях текста – своего рода конструктивный признак поэтики Сапгира, указывающий на существование некоего «целого», к которому поэт стремится и которое все время ускользает.

Еще один принцип «канонической», ориентированной на правила поэзии Сапгира – игра точками зрения, субъектами. Смена точек зрения выявляется на разных уровнях текста с помощью синтаксических со-противопоставлений и речевых конструкций:

…горных вершин подернутых дымкой

…текущими клочьями туч

…встающими в полнеба облаками

…резким синим небом («Путеводитель по Карадагу»)

Точки зрения дополняют одна другую, составляя в итоге мозаику, модель мира. Но модель оказывается до странности простой, даже подчас примитивной, когда эти составляющие компоненты собраны. Мир словно теряет свою глубину и смысл вообще, становясь всеохватным, но плоским:

Но слава Богу в мире есть окно

Там облачно – недаром тень в палате

Там в белой раме – город на закате

Далеко – пляж… зеленая волна…

Так явственно, что можно все потрогать!

С трудом в подушку упирая локоть

Я обернулся: за окном – стена. («Окно»)

В стихотворениях Г.Сапгира множество точек зрения в пределах одного стихотворения обусловлено иной задачей. Целостная мозаика легко составима, но лишается того высшего смысла, который присущ каждой самоценной детали. Поэтому задача лирического субъекта – не постичь целое, а понять значение части в этом целом, каждого бесконечно малого, в котором сокрыта своя загадка. Герой не останавливается на невозможности познать истину целого, а пытается понять истину частного, не собирает целое из осколков, а разбирает мир на куски, а текст на слова. При этом оказывается, что части мозаики нанизываются друг на друга, образуя противоречивые цепочки:

Она сопротивлялась

Она не сопротивлялась

Сверху на них глядели

Сверху на них никто не глядел («Путеводитель…»)

При этом сам лирический субъект остается не просто частью калейдоскопа, «одним из» (как у Бродского), он – единственная связующая нить, он самоценен и находится вне рееста:

…я тоже – всегда – и повсюду – море! Я был – небо! Я буду —

И наконец кто-то…

Моими ушами услышит – зной

И моими глазами увидит – ветер бегущий. («Зной и ветер»)

«Я» не растворяется в других и не теряется в каждом, а осознает собственную ценность, неповторимость и потому четко отделяет себя от других:

Я – а не другой умру – меня не

Станет – МЕНЯ на самом деле —

А не того о ком я думал… («О смерти»)

Но именно в силу своей исключительности герой может на время отождествлять себя с любым носителем точки зрения, «переселяться», смотреть на мир чужими глазами:

Стать дымком «золотого руна» —

Медовым духом

Поманить ноздри женщины

Этот в мягкой шляпе – приключение

И вдруг

Обернуться и глянуть

Стеклянным глазом гомосексуалиста («Недоносок»)

В результате временного отождествления, отражения героя в других он впитывает чужие черты, констатирует мозаичную природу своего я: «Мы – отсветы, чужие отголоски…» («Этюды в манере Огарева и Полонского»).

Именно поэтому герой одновременно и похож на всех сразу – и уникален:

Но как я одинок на самом деле

Ведь это я все я – жасмин и моль

И солнца свет («Дух»)

В то же время герой не всеяден, он освобождается от одних отражений, стремясь к другим:

Тот который сейчас мне диктует

Может приоткрыться:

Это ревущее

Слепящее

Выдувающее душу ужасом

«я» уничтожающее —

Разве это я? («Другой»)

В «Сонетах на рубашках» реализован субъектный синкретизм и нерасчленимость Я, Ты и Он. В первой строке сонета «Тело» это ОНО (тело), но оно же —Я («стыну гипсом»). В финале снова грамматически выражено отстранение:

Но вчуже видеть просто смехотворно

Как это решето спит! любит! ест!

Подобным образом выстроен и сонет «Дух»: описание себя со стороны («Звезда ребенок бык сердечко птичье – / Все вздыблено и все летит») дополняется субъектной центрированностью: «люблю». При этом нет границ между «оно» и «я»: «Ведь это я все я – жасмин и моль и солнца свет».

Даже в сонете «Она» грамматика 3‐го лица, заявленная в заглавии, нарушается («меня вращали в барабане»), а в финале текста Я и ОНА сливаются: «Я пахну свежестью – рубашка!».

При этом в ролевых стихотворениях, таких как «Приап» или «Чемодан», Я остается грамматически неизменным. Но даже в этом случае семантика субъекта требует взгляда на себя со стороны:

А я устал я отощал давно

За что мне век закончить суждено

Цыганским чемоданом эмигранта!

Буквальный диалог ТЫ и Я видим в стихотворении «Рукопись», где текст обращается к читателю, здесь буквализуется метафора разговора читателя и текста:

Начало: «Граф дает сегодня бал»

Конец: «Убит бароном наповал!»

Я – пыльный том седого графомана

Но лишь открой картонный переплет

Предутренней прохладою пахнет

И колокол услышишь из тумана

Разгадку субъектной сложности видим в лингвистических сонетах:

Ты, я, они – из одного зерна

Я вижу лоб священного слона…

Лингвист укажет множество примеров

Латинский и г н и с и о г о н ь – в родстве

И на закате окна по Москве

Как отблеск на мечах легионеров

«Сонет о том, чего нет» вызывает к бытию отсутствующее в быте:

Леса и степи, стройки и ракеты

Есть даже люди в захолустье где-то

И видит Бог! – хоть Бога тоже нет

Заглавие «Пьяный сонет», казалось бы, предполагает субъектную определенность и первое лицо, однако повествование ведется в неопределенной грамматической форме (ОН может быть и МЫ/Я):

Навеселе под мухой под хмельком

За друга для сугрева для настроя

У магазина вздрогнули – нас трое

А кто-то в одиночку и молчком —

Наклюкался надрызгался надрался

Как зюзя назюзюкался раскис

Набрался налакался настебался

До чертиков! до положенья риз!

Интересный субъектный рисунок представлен в сонете «Зимой в Малеевке»: Я (хочу, мой) и МЫ (мы с тобой, вещички соберем) уравниваются и сополагаются с ОН (Эдичка).

Грамматические категории в сонетах Сапгира самим автором названы «этажами»:

Да все мы – Я! но лишь на разных этажах

Страдания. Сквозь боль и бред предчувствуем

Себя. Иногда как будто рассветает. Тогда

Истина прозревает себя. Вот-вот…

Или в сонете «Нечто – ничто» субъект видит себя и других отражениями в зеркале, определяя своего рода физику субъектности:

Качается шар. Навстречу шару

Качается шар. Один в один

Влетают шары: один – пара, один – пара,

один – пара

Из сферы зеркальной за ними следим

Все отраженье.

Субъектная определенность нарушается вследствие осознания мироустройства, как в сонете «Спящий Будда»:

Мир как яйцо Он созерцает разом…

А мы – мы где-то шлепаем внизу

Очнись! опомнись! кто мы? что мы? где мы?

Вокруг застыли желтые монахи

И мрамор холодит подошвы ног…

В стихотворении «Диаграмма жизни» субъект осознает свою вторичность и предопределенность своей судьбы, видя себя на картинке:

Улыбчивые старцы-мудрецы

Разглядывают диаграмму жизни

—Поэтом будет… при социализме…

—Судьба печальная – заметил Лао-цзы

И вот родился я в своей отчизне…

В этом смысле субъект уравнивается с объектами:

Зажегся свет… И в полу – непрозрачном

В стекле возникли лампа стол и я

Угадывалась комната моя

Но фото было призрачным и мрачным

Т а м сквозь меня просвечивали ели

Далеких зданий острые огни

А т у т был пол и все на самом деле

Хоть сам себя за ляжку ущипни

Мир устроен не так, как кажется субъекту, и оттого субъект не верит в собственное существование. Поэтому субъект воспринимающий у Сапгира может перемещаться от человека к облаку, кроту и собаке:

Мы ближе подошли и удивились:

Зачем слепой глупыш наружу вылез?

Но видно землю разморило всласть —

Вся в корешках набухла засочилась…

И он проснулся. Тут-то и случилось!

Горячая как печь собачья пасть

Даже Слово не снимает этого морока, герой обречен видеть себя изнутри и со стороны одновременно:

И было мне дано (ему – Сапгиру)

Понять что муза не моя – чужая

В этом случае возможно вообще все – любовь к кошке (в сонете «Любовь»), путаница сна и яви, зависть мосту, по которому идет герой:

Когда иду я через Крымский мост —

Стальные фермы – балки вперехлест —

Заклепки в два ряда – стальные шляпки —

Весь в солнце – над рекою – в пустоте

Теряя чешую монетки перья тряпки

Завидую высокой простоте

И уж, конечно, смерть не является преградой для диалога:

Ты – с нами! мы – с тобой! мы здесь! мы близко!

Вот только б тебя Генка отыскал

Становится возможным и совместное бытие в нигде, как в сонете «Живые и мертвые»:

Мой тесть Гуревич Александр Давыдович

И музыкант из Праги Глеб Ерохин

Солагерники – что вы там навиделись! —

И снова вместе – тени духи вздохи

Уже не воспринимается как парадокс, что «Сонет Данте» повествует о нераздельности я-Сапгира и я-Данте, по крайней мере во сне, который снится сразу обоим:

Он огневел – и все во мне дивилось

Насквозь – гора и моря полоса

Приблизился – невероятно вырос…

Зрю: виноградом сердце на ладони

Он дал вкусить свой дивный плод – мадонне —

И я проснулся в горе и в слезах

По сути, «Сонеты на рубашках» становятся маленькой сценой, где идет представление собственной души, о чем и говорится прямо в последнем сонете книги «Никитский сад»:

Что там мелькнуло – чайка ли?.. собака?..

Когда себя сыграем как спектакль

Пусть занавесом нам – Никитский сад

В поэзии Сапгира выстраивается такая картина мира, при которой каждый субъект – лишь часть целого, осколок бытия, но при этом он не просто наделен талантом «жизнь сосуда вести», но и есть тот самый «сосуд», макромир, вселенная со своими предпочтениями и страхами. Устройство личности оказывается так же (а может быть, и более) сложно, как устройство мира:

пустота поглощает пустоту – все идет в один котел со свистом! – вот тогда ты понял что все – одно живое существо («Акт»).

Поэтому в поэзии Сапгира так «самоценны детали» и важны случайности, а жанровые правила необходимы для того, чтобы от них отталкиваться, делать их жанроуказателями, векторами смысла, мимо которых в ином случае читатель может и проскочить.

Целостность четвертого тома обеспечивается именно авторской стратегией игры с традицией, правилами и канонами, которые не отбрасываются за ненадобностью, а становятся основой для авторского смыслообразования.

С. Артёмова

Генрих Сапгир

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

ТОМ 4. ПРОВЕРКА РЕАЛЬНОСТИ

Дизайнер Н. Агапова

Редактор-составитель С. Артёмова

Корректор Е. Полукеева

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

Примечания

1

Орлицкий Ю.Б. Поздний Сапгир (текстология и поэтика). Вместо предисловия к публикации // НЛО. 2018. № 5. [Электронный ресурс] Режим доступа: https://www.nlobooks.ru/magazines/novoe_literaturnoe_obozrenie/153/article/20157/

2

Корчагин К. Как читать поэтов Лианозовской группы [Электронный ресурс] Режим доступа: https://arzamas.academy/mag/784-lianozovo

3

Малевич К. Путь к поиску направления [Электронный ресурс] / К.Малевич. Режим доступа: http://argentiumbook.wordpress.com/2010/09/14/казимир-малевич-пути-к-поиску-направл— Дата обращения: 25.08.2014. – Загл. с экрана.

4

Павловец М. «И все, что образует пустоту…»: деструкция словесной формы в поэзии Генриха Сапгира // НЛО. 2018. № 5. [Электронный ресурс] Режим доступа: https://www.nlobooks.ru/magazines/novoe_literaturnoe_obozrenie/153/article/20153/ – Дата обращения: 25.08.2014. – Загл. с экрана.

5

Гецевич Г. Поэзия в промежутках: К восьмидесятилетию Генриха Сапгира [Электронный ресурс] Режим доступа: https://getsevich.ru/articles/index.html – Дата обращения: 25.08.2014. – Загл. с экрана.

6

Ямпольский М. Беспамятство как исток (Читая Хармса). М.: Новое литературное обозрение, 1998. 384 с.[Электронный ресурс] Режим доступа: http://lib.ru/CULTURE/YAMPOLSKIJ/harms.txt— Дата обращения: 25.08.2014. – Загл. с экрана.

7

Ямпольский М. Беспамятство как исток (Читая Хармса). М.: Новое литературное обозрение, 1998. 384 с. [Электронный ресурс] Режим доступа: http://lib.ru/CULTURE/YAMPOLSKIJ/harms.txt – Дата обращения: 25.08.2014. – Загл. с экрана.

*

Вот как это было. После долгих поисков и блужданий по всей Елабуге наш полувоенный «козлик» подкатил к старому бревенчатому дому. Здесь в те давние дни эвакуации жила из милости у доброй хозяйки, думала свои невеселые думы и в отчаянии покончила с собой неистовая Марина. Прежней хозяйки давно уже не было. Здесь жила новая семья, которая как раз затеяла ремонт своего подгнившего жилища. Сенцы были разобраны, и толстые балки лежали в стороне в саду. Сам не знаю зачем, я вытащил длинный откованный вручную гвоздь из одного бревна (он сидел не крепко) и взял себе. Известно, что Цветаева повесилась в сенях. Страшный сувенир.

*

Комментарий:

3десь тьма людей, растений и существ,

Здесь дни воспоминаний и торжеств,

Здесь мысли, схваченные на лету,

И все, что образует Пустоту.

Content

Генрих Сапгир
Собрание сочинений. Том 4. Проверка реальности

КОМАНДИРОВКА (25–29 МАРТА 1964)

«Взвод…»

«Женщина сморозила глупость…»

«Правда…»

«Я пьян…»

«Красные портьеры…»

«Пойти в кино…»

«Говорили…»

«Опьянел после первой рюмки…»

«Посреди белесой тундры…»

«Дети…»

«За гостиницей белое поле…»

«В архангельских лесах…»

«Продается…»

«Север теперь не страшен…»

«Впечатление впечатано в снег…»

«– Кто ты дух?..»

«Небо весело…»

«Над морем вспышка…»

«Вы пьете пиво…»

В АЛЬБОМ

«Истосковался…»

«Ты – моя Лаура…»

«Наплевать…»

«Озираюсь…»

«Вертолет…»

«Памятник жертвам интервенции…»

«– Не знаете вы Севера…»

ЭЛЕГИИ (1967–1970)

ПРОЛОГ. СЧАСТЬЕ

ПОЛУДЕННОЕ БЕЗУМИЕ

АРХАНГЕЛЬСКОЕ

ПОХМЕЛЬНАЯ ПОЭМА

О СМЕРТИ

ОШИБКА

ВСТРЕЧА

АКТ

ПОРТРЕТ КАРДИНАЛА

ПЕТУШИНАЯ ГОЛОВА

СЕРДЦЕ ОТЦА

ВЕТЕР

ПАДЕНИЕ

ПЕРЕЕЗД

ЭЛИЗИУМ

ГОЛОВА БУДДЫ

НОВЫЙ АФОН

СЛЕПОЙ И МОРЕ

ОСВОБОЖДЕНИЕ

САД

13 СИМФОНИЯ

ВЕСНА В ФИНЛЯНДИИ

ЗНОЙ И ВЕТЕР

ДОХЛАЯ КОШКА

О ЛЮБВИ

КРАСАВИЦА

ПОСОЛ СОЛНЦА

СОН ЗЕМЛИ

РАДОСТЬ

ЭПИЛОГ. СТИРКА

СОНЕТЫ НА РУБАШКАХ (1975–1989)

ТЕЛО

ДУХ

ОНА

ПОЛИФОНИОН

ПРИАП

ЧЕМОДАН

РУКОПИСЬ

1. ФРИЗ РАЗРУШЕННЫЙ

2. ФРИЗ ВОССТАНОВЛЕННЫЙ

ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ СОНЕТЫ

1. ЗВЕЗДА

2. ОГОНЬ

3. ВОДА

4. ЗЕМЛЯ

СОНЕТ-ВЕНОК

СОНЕТ О ТОМ ЧЕГО НЕТ

ПЬЯНЫЙ СОНЕТ

1. НОВОГОДНИЙ СОНЕТ

2. СОНЕТ – КОММЕНТАРИЙ

ЗИМОЙ В МАЛЕЕВКЕ

НЕОКОЧЕННЫЙ СОНЕТ

РВАНЫЙ СОНЕТ

СОНЕТ ВО СНЕ

МИЛЕДИ

СОНЕТ С ВАЛИДОЛОМ

СОНЕТ ПЕТРАРКИ-1

СОНЕТ ПЕТРАРКИ-2

ПОДМОСКОВНЫЙ ПЕЙЗАЖ С КУКЛОЙ

СОНЕТ-СТАТЬЯ

НЕЧТО – НИЧТО

ПЕЙЗАЖ С ДОМОМ ТВОРЧЕСТВА БОЛШЕВО

БУДДА

СПЯЩИЙ БУДДА

ДИАГРАММА ЖИЗНИ

ПУТЕВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

ПРОГУЛКА В ИВАНТЕЕВКУ

МЫСЛИ

ВЕЧЕРНИЙ СОНЕТ

ОКНО

СОНЕТЫ ИЗ ДИЛИЖАНА

1. ГОРОДОК

2. СМЕРТЬ КРОТА

3. МОНАСТЫРЬ ГОШ

4. ЕРЕК ВАГАНЦ

5. ПОЛЯНА В ГОРАХ

МУЗА

КОКТЕБЕЛЬ

ПИЦУНДА ЗИМОЙ

СТОЛИЦА

ПИТЕР

ЛЮБОВЬ

СПЯЩИЙ

БОРИС ГОДУНОВ

МОСТ

ЦВЕТЫ С ОКРАИНЫ

БЕССТРАШНАЯ

ЖИВЫЕ И МЕРТВЫЕ

ВСТРЕЧА

УРАЛ ЗИМОЙ ПЯТИДЕСЯТОГО

МНЕ 12 ЛЕТ

ВОРОНА

ПОЭЗИЯ ЗЕМЛИ

СОНЕТ ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ

НИКИТСКИЙ САД

СОНЕТЫ-89

ДЖОЙС

ПРИШЕСТВИЕ

БИБЛЕЙСКИЕ СОНЕТЫ

ДИАГНОЗ

ПОРТРЕТ АННЫ КАРЕНИНОЙ

РАЗНОЕ ОБ А. С. ПУШКИНЕ

ДЕТЕКТИВ

БОДАЛСЯ ТЕЛЕНОК

ГОДОВЩИНА ОКТЯБРЯ

ДЕТСТВО

МОСКВА КОНЦА ВЕКА

ИЗ АЛЬБОМА

ГОЛЕМ

МЕЙЛ-АРТ

ПАРИЖ

ЭТО ВСЕ О ПАРИЖЕ

СОНЕТ

РУНДАЛА (1984) ПОЭМА

СТИХИ ДЛЯ ПЕРСТНЯ (1979–1980)

ГОЛОС

КУВШИН

ХРАМ

РИСУНКИ

ЗАРОДЫШ

ЭКСПОНАТ

СТИХИ, КОТОРЫЕ НАПИСАЛ БЫ МОЙ УЧИТЕЛЬ ЕВГЕНИЙ ЛЕОНИДОВИЧ КРОПИВНИЦКИЙ, ЕСЛИ БЫ БЫЛ ЕЩЕ ЖИВ

ВЕРШИНА НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ (1979–1980) ПОЭМА

ПУТЫ (1979–1980) ПОЭМА

ВСТРЕЧА (СТИХИ-87)

ИКОНА

СЕКТА

«Я-то думал это где-то там…»

«Боюсь контакта – помню: не коснусь…»

СОЧИНИЦА

ТОРОН

МУУХ

НА СКЛОНАХ ДАКАРАГА

ПРОЛЕТАЯ

ЧУДОВИЩЕ

ВСТРЕЧА

ПЕСНЯ

СТРАЖИ

ЖУРХА

ШАРДАХЛА

ХЛЕН

В ПУТИ

СОТ В СОТ

В САДУ

ОЧЕВИДНОЕ

БОЛШЕВО ЗИМОЙ

АРМАГЕДДОН

АНГЕЛЫ СЛЫШАТ

ДАМОН

ВЕСЕННЕЙ НОЧЬЮ

ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО КАРАДАГУ (1990)

ФОРМА ГОЛОСА

«навстречу кругу, выцветшему флагу…»

«проснувшись, ощутил себя двумя…»

ПЕЙЗАЖ ВО СНЕ

ВНИМАЮЩИЙ

ПАМЯТЬ

ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО КАРАДАГУ

МНОГОНОЖКА НА АСФАЛЬТОВОЙ ДОРОЖКЕ

РУССКАЯ ЛИРИКА

ПОХВАЛА ПУСТОТЕ

ФЕНОМЕН

ПРОХОЖИЕ

«загорелая рука перетекала в темную кисть винограда…»

ПУТЬ МЕТАФОРЫ

ВЗГЛЯД ЯБЛОКА —

ПИРАМИДА —

ЯСНОВИДЯЩАЯ —

КАРАДАГ-ВОЛОШИН

КОЗА НА ВЕРЕВКЕ

ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК (1992) (РАССКАЗЫ ЗАПИСАННЫЕ ПОСРЕДСТВОМ РИТМА)

ДЯДЯ ЮРА

НАША ДОРОГАЯ

СТАРОЕ ГНЕЗДО

ОКРУЖАЮЩИЕ

ПРЕМЬЕРА

ЗЕЛЕНЫЕ ФУРАЖКИ

ВЗЫСКУЮЩИЕ

РУБАШКИ ПО ВОСКРЕСЕНЬЯМ

НЕЗРИМОЕ (1993)

«заслонясь…»

«обернулась во вчера…»

«за углом это было…»

«и уже замахал…»

«смеркается с утра…»

«…еще темнели…»

«притаилась серая угроза…»

«…простыни…»

«скользнула рука…»

«когда они рядом…»

««мы есть свет»…»

«…рука безвольно падает…»

«в окне…»

«…сколько рук…»

«…когда сизые змейки…»

«…прилетали стаями летучие…»

«…угольями снизу…»

«…света оттуда…»

«…по комнатам прошла…»

«…лица не разглядеть…»

«…красное…»

«мучительно…»

«…и смотреть-то странно…»

КОНЕЦ И НАЧАЛО (1993, ФЕВРАЛЬ-МАРТ)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45. ГЛАВА ИЗ РОМАНА

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

66

69

РОЗОВЫЙ АВТОКРАН (1993)

ГЕНИЙ ЛИНИИ

ЗЛО

РОЗОВЫЙ АВТОКРАН

АНГЕЛ

СОСЕД

В САМОЛЕТЕ ИЛ-84

ТАЯНИЕ

ЯБЛОКО

СЛЕПОЙ НА ДАЧЕ

ГЛАВА ИЗ РОМАНА

МОСКОВИЯ

САМАРА

БОЛЬШАЯ БЕДА

ПАМЯТНИК

ЗАГОГУЛИНА

КОМНАТА

В КАРТИНЕ

К ***

ОДА БАРАКУ

ДОПОЛНЕНИЯ К «РОЗОВОМУ АВТОКРАНУ»

ДОЛГОПРУДНАЯ

ИЗ ИСТОРИИ

ЧУДЕСНОЕ

ПАСХА

«мягкая седая дама…»

«когда же наконец когда же…»

«…хотя она повсюду…»

«слепит звезда…»

ЗАЯЧЬЯ КАПУСТА (ЗИМА-ВЕСНА 1995)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

НОВОЕ ЛИАНОЗОВО (1997)

КРАСНЫЙ КЛОУН

УТОПЛЕННИЦА

ПИР

МАЛИНА

ПЕНСИОНЕР

ВОЗНЕСЕНИЕ

ПОДМОСКОВЬЕ

ПОЛИЦЕЙСКИЙ БОЕВИК

ПОЕЗДКА

УБИЙЦА

БЕСЕДА

ТЕРРОР

РАЗДУМЬЕ

МЫЛО ИЗ ДЕБИЛА

ДВОЙНАЯ ЛУНА (ОКТАВЫ) (1997)

ПЯТИДЕСЯТЫЕ – ПАЛАТА

МОДЕРН – ЛЕТАЮЩИЕ

ДВЕРИ – МАНИЯ

ВРЕМЯ НАСКВОЗЬ – ПУСТАЯ

ЗАВТРАК – СОБЛАЗН

ЗА КРАЙ

ДЕТИ НОЧИ – ЖЕЛАНИЕ

ХИМЕРА – УЛИЧНЫЙ ТЕАТР

ПАВИЛЬОН – ВЕСНА

РАЗВИЛКА ДЕРЕВА – УЗЫ

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ (1993–1997)

БУКЕТ

ЭТЮДЫ

1. УПУЩЕННЫЙ СЛУЧАЙ

2. ТРЕХМЕРНЫЙ ОБМАНЩИК

3. БОМБА

4. МУЛЬТИМИЛЛИОНЕР

5. ХУДОЖНИК

6. АУКЦИОН

7. СТРЕКОЗЫ

8. УХОДЯЩИЙ

9. ДЕРЕВЬЯ И ПТИЦЫ

10. НА ЗАКАТЕ

11. НЕДОНОСОК

12. НА ОСТРИЕ ИГЛЫ

ТАТАРИН

ЗЕРКАЛЬЦЕ НАД УМЫВАЛЬНИКОМ

ОХРАНИТЕЛЬ

БЕЗ НАЗВАНИЯ

ПАРТИ

ЧУЖОЙ

ДВОЙНИК

НАШЕСТВИЕ МЕДУЗ

ПРОИСШЕСТВИЕ

ПАНАСОНИК

ВОВА – МАРИНА

ОРНАМЕНТ

ЛЮБОВЬ К ШОКОЛАДУ

ТИХИЙ АНГЕЛ

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

ПРЕДМЕТЫ ПРИРОДЫ

ИЗНАНКА

ДЕЛО БЫЛО ОКОЛО

ТЕЛО ГУЛАГА

ПОХОРОНЫ

ПОЛЕТЫ

ДЫРА

ПЯТОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ГУЛЛИВЕРА

ПРАЖСКИЕ ИГРЫ

ПЕТЕРБУРГСКИЕ ПРЯТКИ

ПОДКИДНОЙ ДУРАК

ВИНОВАТАЯ ЛАМПА

СВИДЕТЕЛЬСТВО

ФУТБОЛ НА ПУСТЫРЕ

ПРОГУЛКИ ПО КОМНАТЕ

КВАРТИРА

ПРЫЖОК КУЗНЕЧИКА

СЛОЕНЫЙ ПИРОГ (1999)

НОВЫЙ РОМАН, ИЛИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО поэма

1. ОКРЕСТНОСТИ

2. ГЕРОЙ

3. СЮЖЕТ

4. ФИНАЛ

СТРАННАЯ ГРАНИЦА

KILLER

1. УТРОМ

2. ПОЛДЕНЬ

3. ДВА ЧАСА ПОЗЖЕ

ВЗГЛЯД НА КАРАДАГ

В ТОЛПЕ

СЛОЕНЫЙ ПИРОГ

ПАЛКА СЛЕПОГО

МОСТ

ОКНО

СЕНТЯБРЬ

ПОДРОБНОСТИ

ИНСТРУМЕНТ ФЕДЕРИКО

ДЕТСТВО

ЖИЗНЬ ХУДОЖНИКА

НЕ ПРО СИНЕЕ

ДАГЕСТАН

СИТУАЦИЯ

ХУДОЖНИК

СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ

БАБЬЯ ДЕРЕВНЯ

НАСЛЕДСТВО

НОЧНОЕ СОЗНАНИЕ

НА СВАЛКЕ

ТАНКИ

ОБЛАКА

РИСУЮЩИЙ АНГЕЛОВ

СВЕТ

ПЕЙЗАЖ

КОЛЕСО

ЗИМНИЙ АВТОБУС

«знаю тебя наизусть и всё-таки…»

«Невские стихи…»

ПЕРЕВОДЫ

ИЗ ЭСТОНСКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА

Карл Эдуард Мальм

ДЕВУШКИ-ГОЛУБУШКИ

КАК ВОРОБЕЙ ПОМОГАЛ МУЖИКУ МОЛОТИТЬ

СОЛОВЕЙ

ПЕСНЯ ЛАСТОЧКИ

Адо Гренцштейн-Пирикиви

НА ЧУЖБИНЕ

ЛАПОТЬ, ПУЗЫРЬ И СОЛОМИНКА

ЭПИГРАММЫ И АФОРИЗМЫ

Густав Вульф-Ыйс

СОЛОВЬЮ

Якоб Лийв

СКВОРЕЦ

СОСНА И МОЖЖЕВЕЛЬНИК

ПРИБРЕЖНЫЙ ВИД

ДЯДЯ ВОЛОДЯ (АВГУСТ 1997 Г.) РОМАН

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ЭПИЛОГ

СТИХИ ДЛЯ ДЕТЕЙ

ПОЛОСАТЫЕ СТИХИ – МАЛЫШАМ

ПТИЦЫ

ШЕЛ САДОВНИК

ПОЛОСАТЫЕ СТИХИ

«САМЫЕ» СЛОВА

МАТРЕШКА И КОШКА

ЛЕСНЫЕ НОЖНИЦЫ

СОРВАНЦЫ

МЕ-ДВЕ-ЖА-ТА

ПЕСНЯ

ТИК И ТАК

ОПОЗДАЙКА НАШ ПРИЯТЕЛЬ АППЕТИТ

ХНЫК

НУИЧТОЖ

ОПОЗДАЙКА

ПОНАРОШКА

ГЛАЗА ОТКРОЙ

ТИХИЙ СТИХ

СИЛАЧ

ЖИВАЯ ОДЕЖДА

ШКАФ

БРЮКИ

НЕПОСЛУШНЫЕ БАШМАЧКИ

МОЕ ПАЛЬТО

КОВБОЙКА

МОЯ СЕМЬЯ

СТИХИ НА МЕХУ

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО

КОШКА

ПЧЕЛА

ЛЯГУШКА

ЁЖ

БЕЛКА

РАК

ДВЕ ПЕСЕНКИ

БАБОЧКА

ЛЕСНАЯ АЗБУКА

ЖИВЫЕ ЦИФРЫ

ГДЕ ЖЕ КЛАРА?

СМЕЯНЦЫ

ВАЛЕНТЫ И ВАРАНТЫ

ЧЕРАБУРА

КУБИКИ

ВАРАХИЯ

ЧТО ПОЧЕМ?

ХРЮТА-МАХРЮТА

ШУРУМ-БУРУМ

КОНЦЕРТ ГУГУШИ

ТЕМЕНЯ И ЯСЕНЯ

ПУПЫР

БОКРА ОБИДЕЛИ

ТИМУРИМУ

ЧУРАЦКАЯ СЧИТАЛКА

БРОН И МУСКИЛА

МУРОТА

МЫРДОВАТ

МОЙ ЗАМОК

КУКАРЕКУ-ПАРК

ЛУННАЯ ВЕЧЕРНЯЯ ИГРА

МУТАНТЫ

ТАРЕЛКА

ГУСЕНИЦА

МОЙ ПРИЯТЕЛЬ – ПАМЯТНИК

ПРО НЕПАЛЬЦА

НА ПЛЯЖЕ

СТРАХИ

ПРИЗРАКИ ЭВМ

НОЧНЫЕ СТРАШИЛКИ

ВАСИЛИЙ

ПИТОН-АРТИСТ

МОНСТРИК

СОСЕД

ПАПИНА ШЛЯПА

ПЕРВЫЙ КАМЕНЬ

ВТОРОЙ КАМЕНЬ

ТРЕТИЙ КАМЕНЬ

ПИРАМИДЫ

МРАМОРНЫЙ ЛЕВ

КОНЬ В ЯБЛОКАХ

ПЕСЕНКА

ЧЕЛОВЕК И КАЗБЕК

УДИВИТЕЛЬНЫЙ СЛУЧАЙ

УРОК

ПТИЦА-ДУДКА

ОСЕНЬ В ЗООПАРКЕ

СЧИТАЛКИ

МАША И МИША

ПОУТРУ

КТО КОГО БОИТСЯ

ИГРУШКИ

КАРТИНКА

СПАСИБО

ЗАКРОЙ ГЛАЗА – ГЛАЗА ОТКРОЙ

УГОЛОК

ПОДАРОК

ХРУСТАЛЬНЫЙ ПЕТУШОК

КАРМАННЫЙ КОМАРИК

ЛЕСНОЙ РАЗГОВОР

ЛЯГУШОНОК И МЫШОНОК

СНЕГОВИК

ПРО КРАСНУЮ МЫШЬ И ЗЕЛЕНУЮ ЛОШАДЬ

САДОВНИК

КОШКА И Я

РАССКАЗ ОХОТНИКА

КРУГ

КТО ЧТО ЕСТ

СЛОН НА ЛЬДУ

НОВЫЙ ДЕНЬ

КРАСНЫЙ СВЕТ – ДОРОГИ НЕТ

ТИШЕ ВСЕХ

ЗАРЯДКА В ОКЕАНЕ

СОЛНЕЧНАЯ ШУТКА

ЧТО ЗА РЫБА

ХОРОВОД

ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ

СТИ-ХОТ-ВО-РЕ-НИ-Е

ФОКУС

БОЛЬШОЙ РЫБАК

ПИЛА

МАЙЯ И МАЙКА

ВСЁ ПРО ЕЖА

1. ЁЖ В КРЫЖОВНИКЕ

2. ЁРШ И ЁЖ

3. ЁЖ И КАКТУС

4.ЁЖИК ИДЕТ

5. ЁЖ И ЛЕВ

БЕЗДОМНАЯ ЛЯГУШКА

ДВА ГИППОПОТАМА

КТО-ТО И ФОТО

ЖАЛОБА ВОЛКА

НЕСКЛАДУХА

ЖИРАФ И МОРОЖЕНОЕ

ПОВАРЕШКА

КТО КАК СПИТ

ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧЕМОДАНЕ

КАРТОШКА

ЧТО КОМУ

ДОРЕМИ

ВЕТЕР

РЫБЫ И РАКИ

БЕРЕЗКА В ПОЛОСКУ

УДИВИТЕЛЬНЫЙ ДЕНЬ

КРУГЛЫЙ ДОМ

ПОДАРОК (В СОАВТОРСТВЕ С С. ПРОКОФЬЕВОЙ)

БУКВАРЬ (1996)

А У

А У О Э Ы

О

Э

Ы

ПРО МЕДВЕДЯ

Я Ю Е Ё И

Я

Ю

Е

И

ЗВОНКИЕ ГЛАСНЫЕ

М

ЗАГАДКА

МЯЧ

Н

НЕБЫЛИЦА

Л

В ЛЕСУ

ЗАГАДКА

Р

РОБОТ

ЗАГАДКА

Г

ГУСЬ

ЗАГАДКА

ГНОМ И ГРОМ

К

РАК

ЗАГАДКА

«Куры – курам: ко-ко-ко…»

С

ЛЕС УТРОМ

КИСКА

З

ЗАГАДКА

«Зима. Огни. Из магазина…»

Т

ТИГР

ЗИМНЯЯ КАРТИНА

Д

ДЯТЕЛ

СЛЕДЫ

Б

БАРАН И БАРАБАН

П

ПАРОХОД

НА ПОЛЕ

В

ВЕЛИКАН

СОН

Ф

ФИЛИН

ФУТБОЛ

Ж

ЖУК

ЖЁЛУДЬ

Ш

ШУТКА

Ч

ЧАЕПИТИЕ

ЗАГАДКА

Щ

ЩУКА

Х

ХЛОПУШКА

СМЕХ И ЧИХ

Ц

ЦИРК

ЦЫПЛЯТА

Ь

ТЕНЬ

Й

УГАДАЙ

Ъ

ШУТКА

НАРОДНЫЕ ПОСЛОВИЦЫ И ПОГОВОРКИ

СТИХИ ПРО СЛОВА И СКАЗКИ

ЧИТАЙ ТУДА И ОБРАТНО

ИГРА

ЛИ – МОН

ГУ – СЕ – НИ – ЦА

СТИХИ ПРО СЛОВА

НЕКУДА СТАТЬ

ПЕТЯ В ШКАФУ

НАРИСОВАННОЕ СОЛНЦЕ

ПОЧЕМУ?

ПУГОВКА

ЗАГАДКА

БИМ И БОМ

КАК ПЕТУХИ СОЛНЦЕ БУДИЛИ

СКАЗКА ПРО ИВАНА-ДУРАКА И ПРО ЕГО СЧАСТЬЕ

О СТАРЫХ БУКВАРЯХ

ДУША ПРИРОДЫ

ЯБЛОКО И ОБЛАКО

КАША УБЕЖАЛА

ЛЮДИ И МАШИНЫ

ЧЕМОДАН

ПРИНЦЕССА

БОМ И БИМ

СУП ИЗ ШУМОВКИ

ПЕСНЯ

ЗИМНЯЯ СКАЗКА

ЛЬВЁНОК С КИСТОЧКОЙ

ЮРА, КОТОРЫЙ ЮЛА

СКАЗКА ПРО НЕКРАСИВОГО ЧЕЛОВЕКА

ПРО МУХ, ПАУКОВ И ПРО ВОЙНУ

БАБОЧКА

РИСУНОК

ИЗМЕНА

СЛОН ИЗ МУХИ

КРУГЛЫЙ ГОД

ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ ГОДА

СВЕТ И МЫСЛЬ

ЧЕЛОВЕК И АНГЕЛ

ВОЗЛЮБИ БЛИЖНЕГО

ПРИТЧА ПРО СЛОНА

ВЕЖЛИВЫЕ ДВЕРИ

ТАРЕЛКА

МАЛЬЧИК НА ДЕЛЬФИНЕ

БУКВАРЬ В САДУ

СКАЗКА О КОРЯГАХ

КАК ПТИЦЫ ДОМОЙ ЛЕТЕЛИ

ДЯДЯ УС

ЧУРИДИЛО

РАССКАЗ ПРО ТАЗ

СПОР

СКАЗКА О МАШИНЕ

МОРОЗКИН СОН

СКАЗКА О МОРСКОМ САПОГЕ

СКАЗКА О ЛЕСНОЙ МУЗЫКЕ

МИГУНЫ И ЧИХУНЫ

УМНЫЙ КРОЛИК

СЕГОДНЯ, ЗАВТРА И ВЧЕРА

ЗМЕЙ

ОРУНЫ

РОБОТ

ПАПАМА

ЭТО СНЕГ?

ТУЧА

БУТЕРБРОД

ЖУК-ДРОВОСЕК

МЕСЯЦ

КРОЛИКИ И РОЛИКИ

ЛЮДОЕД И ПРИНЦЕССА, ИЛИ ВСЁ НАОБОРОТ

КИСТОЧКА

КРОКОДИЛ И ПЕТУХ

СВИНКА

СНЫ

САПГИР КЛАССИЧЕСКИЙ: КОНТУР ЛИЧНОСТИ И ТЕКСТА

Примечания