Евгения Михайлова

Без смягчающих обстоятельств

Все персонажи и события новелл вымышленные. Любые совпадения с реальными фактами случайны

© Михайлова Е., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Добрый доктор

Коллеги и пациенты относились к нему не просто по-разному. Мнения и выводы были противоположными. В одном сходились абсолютно все, кто знал доктора Артема Веригина: этот человек не имеет отношения к устоявшимся стереотипам, догмам, представлениям и даже принятым большинством нормам морали. Из всех «за» и «против», восторгов и протестов, неприятия и пылкого поклонения вытекал один вывод: Веригин – необыкновенный человек. Это может значить, что он лучше многих. Это может значить, что он хуже всех по какому-то тайному набору качеств, о котором особо подозрительные люди могут только догадываться. Ясно лишь, что Артем не есть средний, обычный и, стало быть, понятный человек.

– А непонятный – это опасный, – изрекала заместитель главврача Антонина Ивановна в своей категоричной манере властного и не знающего сомнений командира.

Женщины за все время работы Артема в клинике – а это уже три года – так и не смогли оценить и сформулировать степень его привлекательности по устоявшимся критериям. И тут все было так и не так. По документам Веригину сорок два года. А выглядит он моложе, даже трудно сказать, на сколько лет. Все дело в лице. Оно иногда кажется вообще мальчишеским: правильный овал с аккуратными чертами и небольшими серыми глазами, которые смотрят на всех прямо и доверчиво. Чаще всего их взгляд бывает ласковым, утешающим, ободряющим, что далеко не все считают нормальным. И вдруг взгляд твердеет, холодеет, как скальпель, который уже проник под чью-то несчастную кожу перед тем, как его обладатель рассмотрит, что там такое есть внутри. А это уже почти страшно.

У Артема Веригина в больнице был особый, совершенно уникальный статус, который, конечно, определял его отношения с людьми. Он формально значился хирургом, но на самом деле являлся фактическим владельцем клиники, которая с его появлением из захудалой государственной в дальнем и бедном поселке Подмосковья перешла в разряд частной с одной особенностью: большинство пациентов лечились бесплатно. С таким предложением пришел в администрацию поселка Артем Веригин, сын известного академика Веригина, после смерти отца. Артем захотел стать единственным инвестором больницы. Все свое наследство он предложил вложить в развитие клиники, внедрение новых методик, приобретение современного оборудования. Он также взял на себя формальное решение вопроса на всех бюрократических уровнях. Имя отца открывало все двери: академика знали и уважали очень многие. От должности главврача Артем отказался, им остался прежний – молчаливый, всегда удрученный беспощадностью неразрешимых проблем, не очень здоровый Иван Петрович, который проработал здесь не меньше сорока лет.

Отношения Артема с коллегами внешне были замечательными; с ним трудно вступить в конфликт при всем желании и при любом характере. Он сам – неизменно добродушный, естественный, в меру разговорчивый, готовый выслушать и помочь. Но откровенную, видимую дистанцию, которая отделяла его от всех и каждого, он не пытался преодолевать. Когда его привлекали к обсуждению чужих личных проблем, он вникал с готовностью и интересом. Его мнение и советы были, возможно, не всегда полезными, но непременно познавательными, необычными, давали повод подумать. Но никто ничего не знал о личной жизни Веригина. Он был не то чтобы скрытным – просто умело, изобретательно и даже забавно уходил от любых разговоров о себе. Женщины в больнице сумели узнать только то, что он «сейчас не женат». Мужчины, даже Иван Петрович, постоянно обращались к Веригину за помощью, советами, и не только по профессиональными вопросам (у Артема же такие связи…). Говорить с ним было просто и приятно. Но ничего похожего на дружбу ни с кем у него так и не появилось. Вскоре все смирились с тем, что Артем – одиночка без надежд на перемены. У этого было и реальное, логическое объяснение: Веригин жил с наукой. В ней для него не было неизвестных мест и лишних знаний. В своей работе он не ограничивался хирургией. Веригин мог оказать своему пациенту любую помощь. Он замечал угрожающий инфаркт, ранние признаки заболевания легких, депрессию и даже мог вылечить больной зуб без помощи стоматолога. В его маленьком кабинете как-то помещались любые приборы и материалы. В клинике небольшой штат, и главврач с Артемом решили, что увеличивать его новыми специалистами не стоит. Они справляются.

Это было в чем-то завораживающее зрелище. По узкому коридору с низким потолком торопливо проходят, пробегают врачи и сестры. И вдруг появляется очень высокая фигура человека, над медицинской маской которого по-детски ласково и смущенно сияют серые глаза. Он сутулится, жмется к стене, чтобы стать меньше и никого не задеть. Он никогда не спешит. Он всем приветливо кивает, но никого не выделяет и не задерживает. И все видят поверх его хирургического халата прозрачный плащ одиночества, которое не беда, а, наоборот, комфорт.

Зрелище-то, конечно, теплое и приятное. Оно становится еще более милым, если проследовать за доктором в палаты во время обхода пациентов. У Веригина необычная, странная и трогательная манера общаться с больными. Он разговаривает со страдающими взрослыми людьми как нежная мамка или нянька. «Так не больно? Ничего, сейчас пройдет. Это плохой доктор сделал маленький укольчик. Вздохните глубоко и свободно, смотрите на этот экран: там всегда море и всегда разное. Ну вот. Какая умница» – так тихо бормочет Артем и грузному угрюмому мужчине, и нервной даме, и робкой старушке. А с детьми иногда затевает серьезную философскую беседу на равных.

Но то, что для постороннего наблюдателя остается за кадром, далеко от идиллии.

– Ох, он такой… – почти всхлипнула от восторга юная санитарка Аллочка. – Я просто балдею от него. Все больные от него тащатся.

– Как же надоел этот цирк. Это вечное комедиантство, по сути, издевательство над больными людьми, которых он заставляет верить в сказки, – морщится Антонина Ивановна. – Он выходит из палаты, а они начинают ждать, что через пять минут смогут вылететь из больницы и порхать, как бабочки на лугу. А потом понимают, что ничего не прошло, стало только хуже, и тогда ноют, клянчат или воруют антидепрессанты.

– Это неправда, – сурово замечает кардиолог Валерий. – Веригин никогда не приукрашивает положение больного, не скрывает ни тяжести лечения, ни рисков. У него просто мягкая манера подавать самые жесткие вещи. Кому это мешает? Вы просто сплетницы.

– Ой-ой-ой, – насмешливо произносит Марина, хирург-стажер. – А судьи кто? Валере просто удобно, что Веригин берется за его инфаркты, когда ему самому надо бежать на три свидания сразу. Что касается мягкости и жесткости, то тут я согласна. Артем – тот человек, который спокойно вынесет больному смертный приговор, погладит лобик и мягко придушит его своими ласковыми руками.

– Ты свихнулась? – изумленно спросил у нее Валерий.

– Я же фигурально, – немного испуганно объяснила Марина. – Но он на самом деле похож на маньяка из триллера.

– Я такой бред редко смотрю, – заявила Антонина Ивановна. – Но по тому, что видела, – да, похож.

– Да вы сами все больные маньячки! – выпалила Аллочка и выбежала из ординаторской с горящими щеками и дрожащими губами.

…В тот день Марина быстро вышла из операционной, на ходу срывая маску и открывая красное воспаленное лицо. Ее глаза плавились от гнева и ненависти. Операция началась десять минут назад. Марина влетела в ординаторскую, и все, кто был в ней и поблизости, услышали ее высокий голос, почти крик:

– Да что он себе позволяет, этот самовлюбленный хам! Он корчит тут из себя императора. Рабовладельца! Я несколько дней готовилась к этой операции, когда он выбрал меня ассистентом. Читала историю, все проверяла, рассчитывала. Там сложный перелом шейки бедра уже после операции в другой больнице. То есть больной оперировали такой перелом, накосячили, она опять упала и все на фиг сломала, теперь кошмар. Такой тяжелый случай, и еще других болезней целый букет…

– Да что случилось, Марина? – не выдержала терапевт Светлана. – Почему ты здесь? О том, что это сложный случай, все в курсе.

– Да нипочему! – взвизгнула Марина. – В том-то и дело! Мы только начали, больной ввели наркоз, я поправляла фиксацию. Анестезия еще не окончательно подействовала, пациентка заорала. Она вообще немного психопатка… А Веригин, даже не повернувшись ко мне, говорит: «Марина Николаевна, покиньте, пожалуйста, операционную. Я справлюсь сам». Главное, так издевательски: «пожалуйста». Я начинаю объяснять, он – ноль внимания. Только еще раз сказал: «Выйдите сейчас же. Вы меня задерживаете, пациентка реагирует, тревожится». Я начала извиняться, а он вдруг поворачивается и говорит тихо, но так, что мороз по коже: «Убирайся. Быстро».

– Да-а-а-а, – задумчиво протянула Светлана. – Круто.

В ординаторской уже были все, кто свободен или мимо проходил. Но тему больше никто не поддержал. Марина тоже замолчала и напряженно фиксировала выражения лиц сослуживцев. Она все замечала, она все запомнит. И тех, кто старательно отвернулся, спрятал взгляд. И тех, в чьих глазах мелькнуло сочувствие. И, главное – тех, кто не прятал свое сомнение, неодобрение и даже осуждение: все это относилось к ней. Его они не судили!

– Да ладно, – презрительно произнесла Марина. – С вами все ясно. Вы товар, он – купец. Он ласково улыбнется всем за то, что вы тряпки, о которые он в любой момент может вытереть обувь.

…Валентина с трудом подняла тяжелые веки. Ее окружает и покачивает на своих волнах туман. Она напрягает зрение, чтобы рассмотреть, где оказалась. Маленькая комната, бежевые стены, лампа в белом плафоне на потолке, за квадратным окном с белой занавеской серо-розовый воздух: то ли начало сумерек, то ли рассвет.

– Проснулась? – слышит Валентина мягкий мужской голос и поворачивает голову на звук.

Человек в голубой шапочке хирурга, который склонился над ней, показался великаном. Он опустил маску под подбородок, улыбнулся и продолжил:

– Умница. Просто героиня. Мы сделали операцию, даже не скажу, сколько часов боролись. Еще поболит, конечно. И не скоро пройдет. Но самая тяжелая боль, твоя большая мука, – это ушло, будем надеяться, совсем. Валентина, вы чувствуете, что этого врага больше нет? Это я, ваш доктор Веригин, говорю.

– Да, – непослушными губами проговорила Валя. – Ее нет. Такой, как была, нет. Хотя и плоховато немного.

– Конечно, плоховато. Но теперь все зависит от нас с тобой. У меня есть подробный план лечения и восстановления. Я его распечатал, он висит над тобой на стенке, потом почитаешь. Все врачи и сестры готовы с ним работать. Мы пойдем тихонько вперед и потащим нашу бедную, изломанную и собранную ножку. Я заменил вдрызг разбитый сустав и поставил еще три маленьких импланта. Но подробности потом. Сейчас придет сестричка, даст лекарства, сделает уколы, останется на ночь. Утром надо начинать питаться. А пока спокойной ночи, Валя.

Последняя фраза подействовала на Валентину почти мгновенно, как успокоительное или гипноз. Ей даже захотелось зевнуть и потянуться, но не получилось ни то, ни другое. Какой-то странный и удивительный доктор.

Артем вошел в свой кабинет, когда ему позвонила Татьяна Борисова, главный бухгалтер:

– Артем Сергеевич, мы не решили насчет Валентины Гриневой – она у нас платно или нет?

– Нет, конечно. Она жертва медицины, ее в первый раз не оперировали, а пытали и калечили. Надо уточнить, кто именно. И если считать, во сколько обошлась нам операция с имплантацией, – это баснословная сумма. Откуда у нее такие деньги?

– Вообще-то есть откуда. Вы долго работали, я многое нашла. Гринева не простой человек. Можно зайти?

– Конечно. Давай.

– А вы пока наберите в поиске: Валентина Гринева, дочь актрисы Гриневой и писателя-фантаста Вольского.

– Да ты что! В нашей домашней библиотеке полно книг Вольского. Мой отец очень любил его фантастику. Я с Валентиной говорил до операции, она даже не намекнула. Скромный и, как мне показалось, довольно бедный человек.

Когда Татьяна вошла к Веригину, тот увлеченно читал публикации в Интернете, рассматривал фото. Поднял голову, улыбнулся.

– Ну, ты молодец. Сыщик. Я зачитался. Но об этом потом поговорим, уже ночь. Давай решим вопрос и пойдем домой. Конечно, бесплатно. Дочь такого человека в такой беде… Беды не выбирают.

– Артем, тут не все так просто. Эту Гриневу привезли из полупустой, заброшенной деревни, там только старые дома. А по документам у нее большая элитная квартира на Кутузовском проспекте. И главное: я с помощью налоговой получаю информацию о счетах. Так вот, Гринева, как единственная наследница авторских прав отца, регулярно получает очень приличные деньги. Трудно понять, как она оказалась в деревне… Но платить точно может.

– Странная история, – задумчиво произнес Артем. – Я, как врач, с уверенностью могу сказать: внешность и состояние организма Гриневой говорят о том, что это очень нуждающийся человек. Ей сорок семь лет, а выглядит она как заброшенная старуха. Никакого ухода, откровенно скудное питание, тяжелые нагрузки и множество болячек, которые никогда не лечили. Это кроме причины операции.

– Бывают такие экономные люди, – пожала плечами Татьяна. – В степени крайней скупости. Может, и квартиру свою дорогущую сдает. Это сейчас большие деньги. Что уже не наш вопрос.

– Да нет, вряд ли. Тут что-то не то… Я как раз заметил, что люди, которые управляют немалыми средствами, чаще всего понимают свою ответственность перед ними. Им нужны силы, они берегут свое здоровье, даже при наличии чрезмерной скромности. В общем, надо изучить ситуацию. Оставляем вопрос открытым, Таня. Пока не оформляем с ней никаких договоров. Она у нас надолго.

Через месяц Валя проснулась в той же палате, посмотрела в окно, за которым уже вовсю разгоралось лето. Потянулась с удовольствием, как в детстве, осмотрелась. Здесь уже все привычное и даже уютное для нее. С ней тут так все носятся, как нигде и никогда в жизни. Кроме лечения и вкусного питания – постоянные осмотры, гимнастика, прогулки по саду. Даже санитарка Аллочка помогает ей осваивать ходунки, костыли, палки. Валя уже потихоньку старается ходить по палате без всех приспособлений. Но доктор Артем постоянно призывает ее к осторожности. Его замечания удивляют Валентину своей выразительностью и оригинальностью.

– Мы ведь с тобой сразу поняли, что самая тяжелая боль ушла, – говорит он своим убаюкивающим голосом. – Что так плохо, как было, уже не может быть. Но облегчение боли – это не только хорошо. Это еще и потеря бдительности. Это уснувший сторож всего. Работу боли должны выполнять мозг и инстинкт самосохранения. Я понимаю, как хочется просто встать, пойти куда-то и забыть о том, что это бывает тяжело или совсем невозможно. Но такой результат, такая свобода стоят того, чтобы не торопиться, не рисковать всем, чего мы добились. Сейчас стабильность важнее всего. Спешить некуда. Или есть?

– Вообще-то есть, – улыбнулась Валя. – У меня дома две больные кошки и пара немолодых собак. Я оставила немного денег соседу, который их кормит и выгуливает. Он неплохой человек, но может выпить. Я, конечно, переживаю.

– Но ты с ним на связи?

– Конечно. Звоню Васе по пять раз в день. Когда ему надоедает, он отключает телефон.

– Надо было мне сразу об этом рассказать. Мы бы вступили с Васей в контакт. Но теперь уже скоро сама поедешь домой. Валентина, ты не против, если я тебя отвезу?

– Боже, как я могу быть против! Но мне просто неудобно… Лучше я вызову такси, чтобы не отнимать у вас время.

– Мы же с тобой вроде договорились: быть на «ты». Такой непростой путь вместе прошли. Но дело даже не в этом. Все не находил повода сказать: мой папа – академик Веригин – очень любил произведения твоего отца. У нас дома полно книг Вольского. Мне тоже они нравятся. Наших отцов больше нет, а мы встретились. Это никогда не бывает случайностью. Не знаю, как тебе, но мне было бы очень интересно пообщаться с тобой не на медицинские темы. Что-то узнать о твоей семье, подробнее о тебе, о твоей жизни. Я, вдобавок ко всему, еще чувствую вину за то, что ты так пострадала от медицины. Хотелось бы контролировать твое восстановление.

– Как интересно, – восторженно и в то же время немного испуганно произнесла Валентина. – Конечно! Я очень рада!

Артем внимательно посмотрел ей в глаза. Она явно не была очень рада. Именно это интересно. Такой клинический случай.

…День выписки Валентины Артем освободил от операций. Зашел к ней в палату, молча следил за ее сборами, за тем, как она прощается с персоналом. К ней очень хорошо все относились. Валя – благодарный, искренний человек. Ее обнимали на прощание, говорили теплые слова и пожелания. Артем серьезно, без улыбки смотрел на ее раскрасневшееся лицо, мокрые голубые глаза. Да, она потрясена до слез. Такое впечатление, что для нее обычное, доброжелательное отношение посторонних людей – событие. Или даже не только посторонних.

Артем остановил машину у подъезда обшарпанного трехэтажного дома во дворе, заросшем бурьяном.

– Боже мой, – восхитилась Валя, – сколько зеленой травы! Вот моим хвостикам радость.

Из подъезда вышел небритый и мрачноватый человек, который оказался Васей.

«Какой классический тип, – улыбнулся про себя Артем. – Старается быть недоступным и устрашающим для всех, как дикобраз, а глаза выдают доброту. И все видят только никому особо не нужного выпивоху, который больше всего боится, что на этот раз не перепадет».

Вася открыл перед ними дверь квартиры на первом этаже и буркнул:

– Принимай, Валюха, свое хозяйство. Извиняюсь, прибрать я тут не успел. Но с песами уже погулял и жрать всем давал.

Артем остался на площадке с Васей, пока Валя обнимала собак и кошек.

– Держи, старик, за помощь и заботу, – протянул он Васе пятитысячную купюру. – Я лечащий врач Валентины, Артем. Моя просьба – продолжай пока все делать как делал. Буду вас навещать. Валентине какое-то время нельзя выходить с собаками, нужно полежать. Мы поняли друг друга?

– Да неужели! Я бы и сам догадался… Ты давай, заходи. Может, посидим когда-то вместе.

– А то, – ободряюще произнес Артем. – Как-нибудь обязательно. Я все захвачу.

Он понял, что приобрел преданного друга.

Что сказать о квартире, в которой он оказался… Одна комната, крошечная кухня, ванная– закуток. Но дело даже не в размере и качестве. Это было совершенно необжитое помещение, его и жилым не назовешь. Валентина со своими звериками тут чужая и неуместная. Артем практически не видел вещей, которые выдавали бы принадлежность хозяйке. Никаких книг, ни одной фотографии. Ни любимой настольной лампы, ни ноутбука, ни даже письменного стола. А ведь он читал в Интернете, что она пишет детские сказки и рассказы и они издаются.

Артем помог Вале переодеться в ситцевый халат, проводил в ванную. Он, кажется, вообще в первый раз видел такой санузел. Замазанные зеленой масляной краской стены, ржавая ванна, на краю такой же раковины зубная щетка и паста в граненом стакане и кусок мыла без мыльницы.

Валентина сказала, что она справится. Артем вошел в кухню. Маленький допотопный холодильник, квадратный пластмассовый стол, рядом с ним пять мисок, одна, большая, с водой. У стены, рядом с дверью на балкон, – четыре небольших тюфячка. Их обладатели смотрели на него с ожиданием и опаской. Может, покормит, может, наоборот – сделает что-то плохое. Две кошки и две собаки были худыми, состояние шерсти выдавало возраст, но они явно не были жертвами жестокого обращения. Они просто утомлены долгой разлукой с той, которая их очень любит. А теперь, когда она вернулась, готовы вынести все.

Содержание холодильника стало очередным свидетельством того, что в жизни Валентины есть любовь. Из человеческих продуктов там оказались две пачки гречки, три пакета картошки и засохший батон. А внизу стояли пакеты с очень хорошим и дорогим сухим кормом для животных. Один был Артему знаком. Когда была жива мать, он доставал такой для ее кота с мочекаменной болезнью. Этот корм всегда был дефицитом, знали о нем только продвинутые, образованные владельцы.

Почему все это в холодильнике? Ну, кроме того, что Валентина хотела, чтобы все лучше сохранилось во время ее отсутствия. Просто в кухне нет ни одного шкафчика, только полка, на которой стоят несколько тарелок и чашек. На плите кастрюля и сковорода.

Да, такое стоило предвидеть. Так называемая «квартира» Валентины была забита неодушевленными свидетелями большой беды.

Валя выбралась из ванной утомленной до изнеможения. Артем подхватил ее у двери, когда она пошатнулась, и донес до дивана с потрепанной тряпичной обивкой. Помог улечься, накрыл тонким пледом.

– Делаем так, – убаюкивающим голосом проговорил он. – Ты глотаешь эту таблетку, я делаю маленький укольчик, и ты поспишь минут сорок. Я за это время выйду на разведку данного населенного пункта. Уверен, что найду место, где готовят и продают еду. Куплю что-то по своему вкусу. Поедим вместе с меховым стадом. Мы с ними точно проголодались.

Валя только благодарно вздохнула и закрыла глаза.

Вечером Артем позвонил в клинику и сказал, что приедет уже завтра утром. Сейчас отправляется домой, в свою московскую квартиру. Всю дорогу, остаток вечера и как минимум полночи он напряженно, в режиме компьютерной программы решал одну задачу: «Что это было?» Где начало уравнения, какие составляющие, каким может или должен быть результат.

Из разговора с Валентиной, которая очень старалась обходить главные вопросы, он сумел многое узнать и понять. Но нынешняя ситуация, в которой находилась женщина, казалась такой странной, лишенной объяснений, что вывод один: надо искать самому. Это ведь его принцип существования: ничего не оставлять без научного обоснования. Никаких открытых вопросов. И при этом ничего личного, только объективность.

Артем прежде всего выделил суть. Где может быть начало, точка отсчета? С этого места можно выстроить условие задачи. После смерти родителей Валентина осталась единственной собственницей пятикомнатной квартиры на Кутузовском и наследницей авторских прав отца, регулярно получающей проценты с продаж его книг, которые по-прежнему издаются. А когда все были живы и вместе… Родители существовали в напряженном поле хронического конфликта. То и дело оказывались на грани развода. Каждый из них был полностью погружен в свое дело и вытекающие из него проблемы. Дочерью родители формально занимались, но им было не до терзаний и сомнений подростка, ранимого, неуверенного в себе и застенчивого до степени недуга. Дома с Валей почти не разговаривали. И она с благодарностью и восторгом воспринимала любой знак внимания со стороны сверстников. В их элитной школе это были почти всегда самоуверенные, избалованные отпрыски влиятельных людей. Они и втянули ее в какую-то неприятную историю, потом подставили как инициатора. Родители сурово заявили, что вытаскивать ее не собираются, надо отвечать за свои поступки. И Валю по суду отправили в интернат для трудных подростков. Там она узнала все: и побои, и голод, и, главное, постоянные моральные истязания. После интерната вернулась домой на короткое время, пока не устроилась на работу нянечкой в ясли. Потом сняла себе комнату в квартире парализованной женщины, бесплатно, за уход.

Дома после ее возвращения всем стало некомфортно вместе. Они были чужими друг другу: Вале казалось, а может, и не казалось, что родители обходят ее с брезгливостью. К ее решению – жить отдельно – они отнеслись с облегчением. Она поступила на заочное отделение пединститута. Бессонными ночами, когда хозяйке было особенно плохо, начала писать смешные и веселые детские сказки. Так Валя спасалась.

В квартиру родителей Валентина вернулась, когда умер отец. Мать была уже очень больна, вскоре Валя похоронила и ее. Она, конечно, горевала, но ее жизнь сама, без ее участия, вдруг начала стремительно меняться. На нее вышли издательства, которые публиковали книги отца, оформили договоры. Потом начали печатать и ее сказки, правда, вышло только два сборника.

Валя погружалась в состояние неземного блаженства, осознавая, что это ее дом, ее убежище. Стены со стеллажами книг до потолка, фотографии многих поколений родственников, домашние снимки известных актеров и актрис – коллег мамы, красивая мебель, дорогие, уникальные статуэтки, которые так любили родители. У Вали появились животные, которых ей запрещали иметь в детстве. Но главное и самое невероятное состояло в том, что Валя вдруг оказалась популярной и востребованной. Даже незнакомые люди, глядя на нее, говорили друг другу: «Это та самая, дочка Вольского», «Дочка артистки Гриневой, даже немного похожа». А собаки – лохматый метис Грэм и бракованная такса Ника – вывели Валю на собачьи площадки, откуда за ними потянулись нити настоящей дружбы собак и собачников.

Искренность, неизменная доброжелательность Вали, ее постоянная готовность всем помогать, выслушивать, за всех переживать не просто привлекали к ней огромное количество новых знакомых, но и в короткие сроки сделали многих из них близкими и необходимыми друзьями. Когда Валя рассказывала Артему о чудесной перемене в своей судьбе, он смотрел на нее с добрым участием, в котором Валя, конечно, не заметила ноток сомнения. А думал он о том, что она, конечно, первая в списке людей, с которыми хочется дружить. Но почему неглупый и опытный человек ни разу не задумался: где они все были до сих пор? Все эти уникально добрые и преданные друзья? До момента, когда она стала богатой наследницей знаменитых людей. До тех пор, когда освободилась от чужой воли и стала свободной во всем. В самых невероятных решениях… Валентина ведь при жизни родителей снимала комнату не просто в том же районе, но через несколько домов. Она заходила домой, бывала в этих же магазинах… и оставалась невидимкой для всех.

Дверь в квартиру Вали практически не закрывалась, телефон не умолкал. Ей было жалко даже тратить часы на сон, потому что на собачьих площадках кто-то есть круглосуточно и ей так все рады… В ее жизни, конечно, появлялись и огорчения, большие и маленькие проблемы, горести потерь. Но фон осмысленного, яркого, открытого существования оставался прежним на протяжении многих лет. До того самого момента…

Так Артем и вышел к началу уравнения. В светлой и полной особых смыслов полосе существования Валентины появилась особая подруга Лиля. И началась история, в которой больше восклицательных знаков, чем вопросительных. Артему даже трудно поверить в то, что все так просто. В деталях надо разбираться, конечно, без Валентины.

Конура, в которой сейчас живет Валя, принадлежит Лиле. Сама Лиля раньше снимала в подъезде дома Валентины закуток под лестницей, который когда-то служил дворницкой. Теперь живет в квартире Валентины Гриневой-Вольской. Все московские друзья пропали, никто даже не звонит, кроме Лили.

– И в чем же был смысл переезда? – спокойно уточнил Артем.

– Так свежий воздух! Тишина и покой, – с натужным воодушевлением объяснила Валя.

Артем подошел к окну, с усилием открыл допотопную форточку, потянул носом этот волшебный целительный воздух. В нем явственно ощущались нотки гари и пыли с какого-то предприятия неподалеку, а также плотный запах свалки, которая видна даже из окна.

– Ну да, конечно. Воздух, – произнес Артем. – Как я не сообразил?

Тупая получается задача, сделал Артем вывод к рассвету. Такого сейчас сколько угодно. И все же есть интересный нюанс: это не развод по телефону за пять минут методом шокового воздействия. Это годы. Валя живет в этой конуре больше двух лет. «Подруга» Лиля столько же обитает в пятикомнатной квартире Вольских. Валентина крайне стеснена в средствах. Все как в самой банальной афере. При этом жертва не лохушка, как говорится. Она умный, образованный человек, у нее множество нормальных знакомых, а это связи. Ее уважают и как дочь известных людей. У нее есть немалые деньги… Или были? Возможно, Лиля распоряжается ее деньгами по доверенности, поскольку Валя из своей дыры практически невыездная, компьютера нет, а телефон без Интернета. Скорее всего, «единственная подруга» оттеснила остальных, отбила у них охоту созерцать происходящее.

Утром Артем зашел в кабинет главного бухгалтера:

– Татьяна, ты меня впечатлила тогда поиском информации о Валентине Гриневой. Не поможешь еще? Это для приятеля, который сейчас за границей.

– Рассказывай, чтобы я сообразила, что нужно. Обожаю эти истории о людях, которые с большим успехом ищут приключений на все свои места. Давай сразу угадаю: квартира уплыла в сторону мошенников или озабоченных воровством чиновников?

– Да вроде пока ничего не уплыло, но что-то подозрительное происходит. Хотелось бы разобраться, пока не поздно. Есть у тебя кто-то подходящий?

– Конечно. Приличные помощники и эксперты в налоговой, есть спецы в отделе МВД по экономическим преступлениям… Смотря какая цель. Есть вообще крутейший частный детектив, который может расследовать преступление по заданию налоговой службы, а может сделать то же самое по заказу против нее.

– Полиция отпадает сразу, – сказал Артем. – Нам не нужны облавы с топорами наперевес. «Эксперты в налоговой» – звучит как-то противно. Тут наверняка нужны заявления пострадавшего и прочая хрень для всеобщего обозрения. Нам такое не надо. А частный детектив – самое то. Можешь на него выйти?

– Постараюсь. Тут нужно, чтобы за нас его попросил тот, кто с ним постоянно работает. Я таких знаю. Если получится, позвоню.

– Спасибо, дорогая.

– Да не за что пока… Артем, можно вопрос? Я же все равно узнаю, как ты понимаешь. Это не для друга за границей, а по поводу нашей Гриневой, у которой не жизнь, а не пойми что? Я права?

– Как всегда, – улыбнулся Артем. – Но если замечу, что кто-то еще в курсе… кто-то из нашей компании любознательных и задорных охотников за человеческими внутренностями, – нашей дружбе конец. Я не шучу.

– Черт, надо же такое брякнуть! Что с тобой не так, Артем? Все настроение упало. Я в клинике знаю обо всех практически все. Но мое знание никогда не было предметом сплетен.

– Извини, – спокойно сказал Артем. – Я просто озвучил опасение. Так я жду.

Частный детектив позвонил Веригину через пару часов.

– Сергей Кольцов, – представился он. – Какого рода работа?

– Только информация, – ответил Артем. – Решения и действия – это мое дело, и оно останется моим секретом.

– Нормальное такое заявление. Нормальное только для большого оригинала, каким вы, несомненно, являетесь. Наслышан, конечно. Куда подъехать за наводками? По телефону ничего не обсуждаю.

– Сброшу адрес. Ваши условия?

– Договоримся при встрече. Если честно, в данном случае готов работать не за деньги, а за возможность. В смысле: если я заболею или кто-то из родни, то к врачам общаться не стану, как поется. Только к вам… Легенды ходят.

– Я вообще никому не отказываю. Хорошая легенда? – закончил тему Артем. – Так жду. Сегодня в девять удобно?

Ровно в девять вечера в квартиру Артема позвонили. Он открыл дверь, впустил стройного синеглазого блондина с седыми висками в джинсах и белой майке. Одобрительно осмотрел гостя и со своей мягкой неотразимой улыбкой произнес:

– Захотелось до вас дотронуться, Сергей. Вы точно настоящий, а не кадр из голливудского фильма?

– Можете ткнуть в меня вилкой, – охотно поддержал тему Сергей. – А вы, конечно, добрый доктор Айболит, без всяких предположений. Глаза такие ласковые-ласковые, что у меня вены на шее напряглись, как будто к ним уже прикоснулся скальпель.

– Хороший ответ, – улыбнулся Артем. – Рад, что мы сразу друг другу понравились. Не против, если мы посидим на кухне? У меня там пиво, пицца еще теплая, только что принесли. Я пятнадцать минут назад вернулся с работы. Семь сложных операций, одна простая. Да и вы, наверное, устали. Покраснение сосудов глаз. Это сильное переутомление, если, конечно, у вас нет аллергии, конъюнктивита, повышенного давления, высокой температуры, закупорки вен сетчатки…

– Стоп, – прервал Сергей. – Я в твоем профессионализме не сомневаюсь, старик. Не надо меня на понт брать. Я тоже умею слова из букв составлять и даже читать. У меня воспаленные глаза, потому что я был в пыльном и грязном месте часов восемь. Помогает пиво и созерцание пиццы. Пошли на кухню.

Суть задачи Артем изложил очень коротко и четко. Одна его пациентка кажется ему жертвой преступления. Сейчас она в большой беде еще и потому, что условия ее жизни не соответствуют состоянию ее здоровья. Это не совсем обычная пациентка. Она дочь писателя Вольского, которого очень любил отец Артема. Она носит фамилию матери – актрисы Гриневой. В Интернете много материала, кроме текущей ситуации, конечно. Предполагаемая виновница и лжеподруга – Лилия Иванова, есть только адрес, по которому она живет, он и является основным адресом жертвы. Работает она, как всем говорит, дома, дистанционно, на какую-то финансовую фирму. Нужно просто собрать все, что возможно, на Иванову.

– Понятно. Банальная ситуация, – заметил Сергей. – Очередная нищая и озлобленная провинциалка рванула в столицу на охоту. Хочет все быстро и сразу. А что у этой Гриневой-Вольской с психическим здоровьем? Она точно в себе?

– Да в том-то и дело, – ответил Артем. – Абсолютно вменяемая. К тому же образованный, просвещенный, интеллигентный и чуткий человек. Став собственницей, приобрела массу достаточно продвинутых и даже влиятельных знакомых. Считает их верными друзьями. И почему-то никто ее не попытался предупредить, оттащить, они просто все испарились.

– Ну, это как раз объяснимо. Человеку невозможно помочь, если он не ищет, не хочет помощи. Навязать спасение почти нереально. Легче на самом деле закрыть на что-то глаза. Эта Вольская, видимо, жила с родителями в золотой клетке, воспитана на сказках, и у нее ноль жизненного опыта…

– Да в том-то и дело, что все наоборот. Семья была тяжелой, дочку родители забросили, она попала по суду в интернат для трудных подростков, потом очень тяжело выживала отдельно от близких. Жизнь наладилась только после смерти родителей. Квартира, деньги, участие в издании книг отца, сама стала писать. И тут появляется эта Лиля…

– То, что появляется эта Лиля, – практически закономерность. Рядом с благополучным человеком могут появиться сотни Лиль. Но как нормальный человек может повестись на такую аферу? Какие у тебя соображения?

– Мне кажется, это может быть следствием безграничной доброты, обостренного сострадания. Может, Иванова придумала какую-то трогательную историю… Это все, что я могу предположить, – произнес Артем.

– Такое бывает, – согласился Сергей. – Но разум должен был удержать ситуацию в рамках. Если он, как ты утверждаешь, есть. Нет, тут что-то другое. Очень похоже на шантаж.

– Но чем? Валентина – вся как на ладони. Не скрывается, не убивала, не занимается запрещенной деятельностью, не, не и не…

– На твоей ладони, Артем, только то, что ты вынимаешь из человека во время операции и рассматриваешь, – проговорил Сергей. – Но бывают у людей такие странные тайны: какая-то ерунда, таракан в голове, привычка, привязанность – и они трясутся над этим, как над главным сокровищем. У Валентины было в жизни что-то похожее на мужчину?

– Подробно не говорили об этом, но она в каком-то контексте уверенно заявила, что заводить семью категорически не хотела. Никаких мужей, детей. Бежала и пряталась от такой возможности. Ее семья – две кошки и две собаки.

– Как повезло Лиле, – произнес Сергей и встал. – Работаем. Свяжусь с тобой в течение двух дней.

На следующее утро Артем в глубокой задумчивости чуть не налетел у своего кабинета на санитарку Аллочку, которая прижалась к двери и, кажется, досыпала.

– Ой, – воскликнула она, – вы меня чуть не убили. Я вас давно жду, а то потом вас не поймать. У вас подряд две большие операции.

– Что-то случилось?

– Нет. Все замечательно. Может, впустите меня? Неохота на весь коридор говорить.

– Конечно, заходи. Так что у тебя?

– Это не совсем у меня. Завтра день рождения у нашей Валентины. И я подумала… Она же там будет одна мучиться… Она же без меня не могла помыться, в туалет сходить, а там темная дыра и пустота, если не считать нетрезвого Васю. И животных, конечно, которым тоже уход нужен.

– Подожди, Алла, ты ездишь к Валентине?

– Не то чтобы езжу, просто заскакиваю иногда. Я электросамокат купила.

– Боже, какой ужас. В смысле самоката. Ты такая рассеянная. И что ты хотела мне сказать?

– Я хотела предложить… Может, вы согласитесь… Давайте завтра съездим к Валентине? Поздравить. Я бы купила продуктов, приготовила бы что-то горячее, я умею. Она была бы счастлива, если бы вы заглянули.

– А ты с Валентиной обсуждала идею? Больные люди не очень радуются, когда на них незваные гости сваливаются.

– Я обсуждала! Я что – совсем глупая, чтобы без спросу. Она сказала, что была бы очень рада. Особенно, если вы… Она никого не ждет, говорит, что, может, только одна подруга заедет.

– В каком контексте Валентина сказала про подругу?

– В этом и сказала. Я говорю: «Хотела бы приехать поздравить, привезти что-то на стол, может, и Веригин захочет…» А Валя говорит: «Тогда, наверное, и подруга Лиля приедет, она хотела познакомиться с людьми, которые меня навещают после больницы. С врачом Лиля хотела поговорить».

– Это уже интересно, – заметил Артем. – Уточни, в котором часу мы можем приехать, чтобы совпасть с подругой. Я освобожу время. И возьми мою карту. Купи с утра в хорошем ресторане готовые блюда, чтобы точно вкусные и полезные. Фрукты, красное вино – спросишь, какое хорошее. И подарок надо бы…

– Вот я придумать не могу, что ей подарить. Тот случай, когда надо все и ничего…

– Посмотри в Интернете, где продаются ее сказки и книги отца. Выбери самые красивые издания. Ей точно понравится.

На следующий день они приехали к Валентине в семь часов вечера. У подъезда их встретил торжественный Вася в белой рубашке под синим пиджаком из лучших времен. Дверь в Валину квартиру была открыта. Она дрожала от волнения и усталости, опираясь на две палки. Видно было, что Валентина пыталась убрать квартиру, привести себя в порядок. На тщательно умытом лице горели красные пятна, волосы были еще влажными. В голубых глазах билось детское изумленное ожидание, перемешанное со страхом. Она была в своих черных брюках, вероятно, единственных у нее здесь, и бежевом джемпере.

Аллочка обняла Валентину, защебетала, вручила подарок в белой бумаге с розовым бантом. Валентина развернула, застыла, с трудом перевела дыхание. Затем погладила каждую книгу, как живое любимое существо, и отвернулась от гостей. Она пыталась не заплакать. Артем поднял сумку с едой, потянул Аллу за руку и повел ее на кухню. А там им навстречу двинулась, широко улыбаясь, коренастая кареглазая шатенка лет тридцати пяти. Это, конечно, была Лиля Иванова.

Особая подруга Валентины оказалась коммуникабельной, разговорчивой и жизнерадостной. Она и солировала весь вечер, как виновница торжества. Она знала толк в блюдах и винах, делилась новостями в области косметики и моды, своими предпочтениями и открытиями. Она умело и весело рассказывала истории с собачьих площадок, куда ходила гулять со своим джек-рассел-терьером. Называла имена людей, клички животных – это все была компания Валентины на протяжении многих лет. Это было так откровенно и очевидно, что гости ни разу не улыбнулись в самых смешных, казалось бы, местах. Артем смотрел на лицо Валентины, не в силах отвести взгляда. В ее глазах были боль и ужас. И только она искусственно смеялась и произносила восторженные фразы высоким голосом, готовым прорваться плачем.

«Вот она, изощренная пытка, – подумал Артем. – Ее публично истязают картинами украденного мира. Может, это на самом деле не просто корыстный замысел, как считает Сергей. Но и ненависть, угроза, шантаж. Но как это все возможно адресовать беспомощной Валентине? Беспомощной не только физически».

Когда Артем и Алла поднялись и стали прощаться, Лиля немного растерялась. Она явно не могла решить, уйти с ними или остаться еще.

– Поехали с нами, Лиля, – добродушно произнес Артем. – Моей пациентке необходимо отдыхать. Слишком много активности на сегодня. Вася, выведи собак, потом позвони мне, расскажешь, как себя чувствует Валентина. А ты, Валя, постарайся уснуть. Аллочка завтра приедет, немного приберет, я отпущу ее раньше.

Лиля смотрела на него прямым, пытливым и настороженным взглядом. Она не могла не понять, что ее предупредили о контроле. Артем не сомневался, что за таким взглядом что-то последует.

Во дворе они разошлись по машинам, кивнув на прощание друг другу.

А на следующий день к вечеру Лиля появилась на пороге кабинета доктора Веригина.

– Разрешите войти? У меня к вам серьезный разговор.

– Заходите. – Артем кивнул в сторону стула напротив своего стола.

Иванова была в роли матери Терезы, скорбно и достойно несущей свой тяжкий крест спасения страждущих. Она долго и довольно складно повествовала о том, какой мукой оказалась ее попытка помочь человеку с безумной потребностью рваться на край беды. Конечно, легче всего плюнуть и забыть нелепую дочь известных людей, которая не способна ценить ничего – ни того, что досталось ей от родителей, ни собственную жизнь.

– Но… – Лиля даже коснулась платочком уголка одного глаза, как будто промокая невидимую слезу, – я так привязалась… Я так втянулась в эту борьбу за жизнь Вали. Она в общении такая приятная, бесконфликтная, скромная. Если смотреть на нее с расстояния. Но на самом деле в ней живет постоянная страсть к истреблению. Любого порядка, всего, что нажито другими и досталось ей просто так. И даже собственной жизни. В прямом смысле. Она же постоянно что-то себе ломает, режет, обжигает. Ее бывшие друзья думали, это потому, что она никогда, по сути, не жила в семье, не приучена ни к хозяйству, ни к уходу за собой. А я к Вале ближе всех и поняла другое: ей нравится видеть, что кто-то страдает из-за нее. Она такая нежная, невинная, постоянная мученица, а все остальные вроде виноваты перед ней и обязаны.

– Прошу прощения, Лиля, – прервал ее на двадцать восьмой минуте Артем. – Мое время расписано буквально по секундам. Валентина Гринева – моя пациентка после сложной операции на бедре. Раз вы считаете себя близким ей человеком, готов ответить на ваши вопросы относительно бедра Гриневой. Ваши психологические изыскания меня не интересуют. В принципе, не имеют ко мне отношения. Так что если у вас все, то я вернусь к работе.

– Но вы же врач, – с придыханием произнесла Лиля. – Вы же не можете не знать, что есть люди, которые сознательно вредят себе. Как раз с целью заставить страдать близкого и самого неравнодушного человека. Это наш случай.

– А вы настойчивая дама, – насмешливо произнес Артем. – Не собираетесь перейти к теме суицидов назло сострадающему человеку?

– Вы в такое не верите?

– Я ни во что не верю. Я знаю или хочу узнать. Именно поэтому не могу выслушивать пустую болтовню. Вы заметили, что в ваших рассуждениях только оценки и ни единого факта?

– Это не значит, что их у меня нет. Фактов множество, – сурово произнесла Лиля. – Я просто недостаточно хорошо вас знаю, чтобы делиться. Но кое-что скажу. Я перевезла Валентину в свою квартиру в безопасном месте, чтобы спасти ее жизнь. Она ведь написала завещание на одну авантюристку, которая втерлась к ней в доверие. Отписала все: квартиру и деньги, те, которые достались по наследству и которые поступают по авторскому праву. Вот я стерегу ее квартиру, ее счета по доверенности и пытаюсь спасти ее жизнь. Все жду, когда к ней вернется хоть какое-то соображение. Надеялась на вашу помощь, она вас боготворит.

– Да вы романтик, Лиля, – улыбнулся Артем. – Раз такую конуру без единого удобства и даже без ноутбука, в которой выживает без денег пишущий человек, называете спасением.

– Да, так! – гневно воскликнула Лиля. – Я стараюсь, чтобы Валю не так легко было найти. Чтобы она не светилась в Интернете.

– Получилось! – Артем встал. – Так трудно найти, что санитарка Аллочка нанимала отряды для поиска с собаками. Лиля, я не тот человек, которого развлекает, когда его считают дураком. Не тратьте попусту силы. Я вообще посторонний, если вы еще не поняли. В силу профессии проявляю дозированную заботу о людях. А вникать в подробности отношений, мнений и чувств – это ни в коем случае. Не благодарите за то, что выслушал вас, и до свидания.

Артем встал и вышел из-за стола. А Лиля вдруг рванулась к нему навстречу и страстно сжала его руку:

– А я поблагодарю. И скажу только еще одну вещь. Я никогда и ни с кем так откровенно не делилась своими мыслями и чувствами. Я ведь все скрываю за беззаботным видом, чтобы никого не напрягать. А сейчас мне стало настолько легче. И в этом все дело. Я с первого взгляда почувствовала, что вы необыкновенный человек… Я больше почувствовала… Как будто меня притянул магнит…

Она прижалась лбом к его груди, и тут сомнений не осталось: Лиля перешла к роли страстно влюбленной женщины.

Артем мягко отодвинул ее на безопасное расстояние:

– Вы произнесли «я» пять раз, еще было «мне» и «меня». Видимо, это показатель того, что вам на самом деле полегчало. Надеюсь, на сегодня это все.

– А не на сегодня? – вдруг кокетливо спросила Лиля. – Я вообще-то главного не сказала. То, для чего пришла. А что, если я приглашу вас к себе? Просто посидеть, пообщаться. Валя рассказала, что ваш отец очень любил книги Вольского. А у меня не только книги, но и архивы, дневники, масса альбомов с фотографиями семьи и многих известных людей. Я просто не знаю, как еще отблагодарить вас за вашу доброту к Валентине.

– К себе – это в квартиру Валентины? – уточнил Артем. – А интересная мысль. Почему бы нет… Пожалуй, смогу отодвинуть остальные дела на завтра. На самом деле хотелось бы посмотреть. Вы выходите, а я спущусь минут через двадцать.

Когда она вышла, Артем набрал номер Кольцова:

– Сережа, у меня новости. Приехала Иванова, ведет какую-то игру. Пригласила меня в квартиру Вольских. Изображает влюбленность. Чтобы нам время не терять: проверь, пожалуйста, на кого Валентина написала завещание, актуально ли оно сейчас. Что Ивановой нужно от меня, узнаю по ходу. Чувствую лишь, что-то нужно. Как поздно можно тебе звонить?

– Пока не станет рано. Я сплю, когда ты едешь на работу. До связи.

…Артем подъехал к своему дому в начале второго ночи. Собирался позвонить Сергею уже из квартиры. Вышел из машины и не особо удивился, увидев своего сыщика рядом с собой.

– Мимо проезжал, – объяснил Сергей. – В окнах света нет, решил подождать. Подумал, что о твоей исторической встрече лучше по телефону не говорить.

– Это так, – произнес Артем. – Именно это и хотел тебе сказать по телефону. Поднимешься или прямо здесь? Только суть, как повод для размышлений.

– Давай здесь. Тем более что материалы я тебе выслал на мейл, есть что почитать в плане тех же размышлений. Что-то выяснилось в ходе визита?

– Все выяснилось. Окончательно и бесповоротно. Да, экскурсия по квартире порадовала. Масса антиквариата, подлинники хороших картин и сокровище в виде богатейшего архива. Ничего из этого не издавалось. Для специалистов – большой подарок.

– Хозяйка была гостеприимной?

– Да, вполне. Была именно в роли хозяйки. Вид торжественный, я бы назвал это беременностью великой идеей. Еда и напитки, по крайней мере, дорогие. И да, был момент, когда мадам имитировала страсть, пыталась выскочить из своих штанов и посягала на мои. Но это мы быстро проехали: я посоветовал ей препараты от одышки, отеков и потливости после выпитого спиртного и слишком калорийной еды.

Артем выдержал паузу.

– И? – не вынес Сергей.

– И она перешла к делу. Она предложила мне убить Валентину. Гуманным, конечно, способом, чтобы это выглядело как естественная смерть от сердечной недостаточности. За половину сбережений Вольского, оставленных дочери в наследство. Там приличные такие миллионы.

– Стремительно, – заметил Сергей. – Немного быстрее и решительнее, чем я ожидал. И что ты ответил?

– Я согласился.

– Это то, что я думаю?

– Да. Хочу спалить всю малину сразу. И чтоб никаких сомнений, типа «его слово против ее слова». Там ведь сбитая и отмороженная банда, причем все служаки при исполнении. Никаких ряженых. Своя бригада «скорой», нотариус, свой наряд полиции. Мое присутствие в истории с Гриневой ставит все под удар. Иванова поняла, что я начну узнавать, причем как раз с медиков, искать настоящую причину смерти своей пациентки. Не понять такое невозможно. Иванова решила преобразовать опасность в оружие. Она немного переоценивает мою значимость и влияние, но это к лучшему. Потому такая плата. От тебя нужны камеры в хибаре Валентины, а дальше действуй как надо, тебе виднее. Да, разговор у меня записан. И еще: все будет в реальном времени и всерьез, чтобы никаких сомнений ни у кого, ни при какой проверке и перепроверке. Должно быть зафиксировано именно убийство. Когда все закончится, я сумею объяснить свою роль.

– Я могу тебя отговорить?

– Нет, конечно. Я же предупреждал, что решения за мной.

– Ты же понимаешь, в чем главный риск, из-за которого мне почти нереально согласовать операцию? В том, что у тебя что-то пойдет не так… Такое же возможно: к примеру, сердце жертвы не выдержит и… И вся твоя жизнь под откос.

– В тюрьме тоже есть жизнь, если ты об этом. Да, сяду вместе с бандой, если это окажется единственным способом этих тварей обезвредить. Представь себе ученого, который вывел сорт уникальных растений, живет для того, чтобы они росли, размножались, приносили миру красоту и пользу. И вдруг появляется саранча, которая их уничтожает просто так, чтобы не было. Чтобы нажраться. Моя цель – спасать и лелеять человеческие жизни, и я не потерплю иного. Ты же понимаешь: откажись я сегодня – завтра вопрос был бы решен иначе. Камень с крыши, к примеру. Подушка на лицо, воздух в вену… Нам – мне и тебе – требуется, чтобы никому не пришлось искать доказательства и свидетелей. Сомневаюсь в существовании таких энтузиастов. Надо, чтобы все было в записи на видео. Четко и во всей криминальной сути – без смягчающих обстоятельств.

– Камень с крыши – все же без твоего личного участия. Ты не потерпишь саранчу, даже поставив под такой риск одного совсем не безразличного тебе человека?

– Даже так. Тут Иванова права: такое существование, как у Валентины, – это хуже любого придуманного ада. Для нее любая перемена к лучшему, даже смерть. Но это все мои рассуждения для дилетантов, то есть для тебя и тех порядочных людей в правоохранении, которые, надеюсь, у тебя есть. Мне самому таких не найти днем с огнем. Но на самом деле у меня не может пойти что-то не так. Прими как данность. Такое никогда не случается.

– Ее посвятишь?

– Сначала решил, что ни за что: у нее на самом деле не стальное сердце. Но для нее ударом будет все, включая возвращение к нормальной жизни. Так что я передумал: подготовлю во всех отношениях. И это у меня тоже получится.

– Черт, не ожидал, что мелкая помощь доброму доктору Айболиту обернется масштабной операцией с риском для всех, в том числе и для меня. Но чутье у тебя есть, док. Надеюсь, и это тот случай. Посмотришь материалы в почте. Даже я впечатлен. Только у Ивановой за шесть лет в Москве оформлены в собственность девять квартир. Пять по завещанию, четыре по дарственной. Четыре собственника пропали без вести после оформления, три – в нелегальном приюте для престарелых, что-то типа концлагеря. Два в интернате для инвалидов. По украденным сбережениям отчет отдельно. И последнее на сегодня. Та злодейка и авантюристка, которая втерлась в доверие к Гриневой, – это девушка двадцати трех лет. Вера Изотова. Ее отец был художником издательства, где выходили сказки Валентины. Он оформлял ее книжки. У них было что-то вроде романа, но они прекратили отношения из-за болезни жены художника. Она вскоре умерла от рака, а три года назад и он погиб в ДТП. С тех пор Гринева и опекала Веру. Это легко понять: девушка маленькая, хрупкая, сильно близорукая и вообще убитая своим сиротством, не готовая к самостоятельной жизни без всякой опоры. Я с ней встретился. Там одни глазищи на пол-лица. Я бы ей и пятнадцати не дал. Завещание на нее было, но потом к ней пришли какие-то люди, отобрали ее экземпляр и велели забыть об этом. Иначе угрожали похищением или убийством ребенка. Дело в том, что Вера – медсестра в детском хосписе, и ей удалось взять под опеку мальчика-сироту трех лет с лейкозом. Пожалела ребенка. У него вроде есть надежда. И Валентина обещала, что возьмет на себя его лечение. От этого ее и «спасла» Иванова. Гринева все скрывает от всех, даже близких друзей, потому что шантаж был: жизнями Веры и ребенка. Да, завещание на Иванову, конечно, уже есть. Гринева сама подписала.

– Вот все и сложилось, – грустно сказал доктор Веригин. – Как пошло, тупо и нереально жестоко. Тот случай, когда хуже быть не может. А если подонков не схватят на преступлении, мы потеряем все: и людей, и надежду. До утра, Сережа. Я завтра должен Ивановой назначить день и освободить его от операций.

Это был день главной операции в его жизни. Он потом даже не пытался вспомнить порядок собственных действий. Веригин существовал в режиме отлаженного робота с программой мгновенной фиксации малейших ошибок и отклонений. Артем помнил, точнее, не мог уже никогда забыть другое. То, что обнаружил в себе впервые с самого рождения и что совершенно не брал в расчет. То был темный, липкий страх, который парализовал волю и стремился погасить разум. То была кипящая, безумная жалость, которая рвала сердце. И Артем хватался за спасательный канат ненависти. Такая адская компания, такая неизведанная область науки, как потребность возмездия.

Все шло по плану. Иванова уверенно командовала, как генерал на поле боя. Все подельники были спокойны, уверенны, точно знали свои обязанности. Веригин констатировал смерть Валентины Гриневой и достал бланк свидетельства о смерти с печатью собственной клиники. Иванова мельком взглянула и удовлетворенно кивнула полицейским, которые начали составлять протокол. Приметы смерти ей явно были хорошо знакомы.

Тут и вылетела входная дверь квартиры. Раздалась команда:

– Всем оставаться на своих местах и не двигаться! Полицейским разоружиться и положить оружие на пол.

Веригин как в тумане увидел Сергея, а рядом с ним – человека с жестким и непроницаемым лицом. Это и был полковник Земцов, начальник отдела похищений и убийств, который согласовал и разработал операцию.

Артем услышал, как невысокий молодой человек в очках говорит Ивановой:

– Я следователь Кириллов. Лилия Иванова, вы задержаны по подозрению в организации убийства Валентины Гриневой с целью грабежа. Вы подозреваетесь еще в девяти аналогичных преступлениях. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас. Если у вас нет адвоката, мы вам его предоставим.

Только после этого Артем сделал первый укол Валентине, из серии тщательно выверенных, по выведению ее из особого наркоза, созданного им специально к одному случаю. И потом он уже ничего не видел и не слышал. То, что вокруг и рядом, его больше не касалось. Его дело – возвращать эту жизнь без малейших потерь.

…Саранчу увели, а Валя почему-то не торопилась возвращаться. Еще один новый опыт: дрожь в руках, страшный удар вспыхнувшей крови по сосудам и нервам. То была паника. Артем услышал, как его нервы рвутся, перегорая. Бросился к подготовленной для подстраховки капельнице… И тут услышал за спиной тихий голос Вали:

– Я живая, Артем? У нас получилось?

– Да черт же тебя дери, Валя, что ж ты так долго… Дай я тебя в макушку поцелую.

Он тащил ее к свету и теплу, ощущая себя отцом, принимающим родное дитя из лона смерти. А она улыбалась и плакала.

Скрыть эту историю от публики, конечно, не удалось. Ее доставали, выкупали и наперегонки распространяли журналисты. Ею упивались соцсети. Никакой «свой» адвокат, никакие толпы адвокатов не вытащили бы Иванову из столь громкого процесса. Доктор Веригин стал кем-то вроде одиозного героя. С одной стороны, победил такое страшное зло, расползающееся по судьбам многих. С другой – это же страшный человек, который ради справедливости готов рискнуть любой жизнью, включая свою.

Клиника не бурлила, она сдавленно шипела. И восторг, и ужас люди выражали только шепотом, чтобы Артем не услышал. Но что-то до него, конечно, долетало.

– Нет, вы как хотите, – раздался голос Марины с площадки, где курили коллеги, – а я без содрогания его видеть не могу. Нормальный человек может на такое пойти? По-моему, только маньяк.

– Если под словом «нормальный» ты имеешь в виду «обычный», как мы, к примеру, – то нет, не может, – рассудительно ответил Валерий. – Но меня как раз и греет тот факт, что есть по крайней мере один человек, который прикроет собой несчастную жертву от зловещей банды убийц.

– А если бы жертва не проснулась? – нервно спросила Светлана. – Я читала на медицинском форуме жуткий срач по этому поводу. Там пишут, что было все по-настоящему. Веригин использовал свой состав, который, скажем так, останавливает дыхание и кровообращение. Рассчитано все на секунды. А если бы что-то… Свет погас, муха пролетела… У меня тоже мурашки, как у Марины.

– Но она проснулась, – возразил Валерий. – И это говорит о том, что человек способен рассчитать подвиг профессионально и технически, как сложное хирургическое вмешательство. Любая операция – это в разной степени риск именно смерти. Лично я лягу под скальпель только Веригина. Не дай, конечно, бог.

– Господи, да вы все опять ничего не понимаете! – не вынесла Аллочка. – Валя сейчас самый счастливый человек на свете. И ребенка они с Верой начали по-настоящему лечить. Я только считаю, что без Веригина у них не получится. Попрошу его. Сама буду помогать чем смогу. А вы сплетничайте дальше.

Артем улыбнулся. У каждого Дон Кихота должен быть свой Санчо Панса.

Через несколько месяцев он позвонил Валентине:

– Добрый день, Валя. Извини, что долго не звонил. Много работы, информации, впечатлений. Как мы договорились, не посвящал тебя в подробности суда. Хочешь узнать результат?

– Не знаю. Вряд ли хочу. Даже точно не хочу.

– Результат надо знать всегда, – произнес Артем. – Чтобы осознанно двигаться дальше. Иванова получила двадцать шесть лет строгого режима. Остальные – тоже немалые сроки. Меньше всего тот, который заключил сделку со следствием и показал захоронения тел пропавших без вести собственников.

– Господи, какой ужас, – выдохнула Валя.

– Да. Но он позади. Как ты поживаешь?

– Я… я замечательно, Артем. Сейчас у меня живут Вера с Толиком. Ему тоже лучше. Но Аллочка сказала, что без твоего участия ни у кого ничего не выйдет.

– Ох уж эта Аллочка… Вам бы вместе сказки писать. Но я, конечно, хочу все посмотреть. Познакомлюсь заодно с парнем.

– Он такой чудесный! – восторженно воскликнула Валя. – Сказал сегодня, что он мой внучек. Хочешь, он это по телефону скажет?

– Еще бы.

– Я Толик. И я Валин внучек, – пропищал Артему в ухо тоненький сладкий голосок.

– Конечно, – ответил Артем. – Я так рад за вас! Вале очень нужен защитник. Ты, Толик, – тот человек.

Бедная богатая Ева

Ева – молодая женщина плотного, пропорционального сложения с миловидным круглым лицом, карими ясными глазами и всегда готовым к улыбке ртом. У нее здоровый и довольный вид… И это, пожалуй, все, что могли сказать люди о человеке по имени Ева. В меру приятном, активном, доброжелательном. Правильном, обыкновенном. Обыкновенная – вот ключевое слово общего позитивного впечатления от всего облика Евы.

Обыкновенная – вот тайная печаль, мука понимания, обреченность бесконечных попыток преодоления и временами глубоко спрятанное настоящее горе самой Евы.

Она нормально училась, нормально работает бухгалтером в нормальной фирме. Живет в нормальной квартире с нормальными родителями. Ее за все двадцать девять лет ни разу не назвали ни уродиной, ни тупицей. Такое унизительное утешение, которое лишь подчеркивает то обстоятельство, что Еву никто и никогда не называл красивой, умной и талантливой. Любой одобрительный взгляд или слово говорят только о стабильной и качественной серости.

Но у Евы имеются амбиции, которых еще никто не заметил. У нее есть не просто потребность, а жгучая необходимость выделяться на общем фоне, достаточно убогом, к слову. Многие увидели бы ее потенциал, если бы знали, как жестко, но справедливо она способна оценить любого, как безошибочно отмечает чужие пороки и слабости. Она скрывает это от друзей и знакомых по трем причинам. Первая – в ее здоровом организме нет желчности, зависти и не возникает удовольствия при виде чужих недостатков. Разве что чуть поднимается настроение. Вторая – статус обыкновенной и достаточно приятной в общении участницы любой компании, вечеринки, празднования не позволяет выходить за рамки. Ева кажется всем бесхитростной, искренней и доверчивой, то есть достаточно примитивной, но на самом деле ей хватает ума удержаться от язвительного замечания, насмешливой улыбки, саркастического комментария. А возникало такое желание постоянно. Но это может вызвать шок и раздражение, закрыть многие двери: она же не дочь безразмерного денежного мешка, от которой стерпят все. Ева просто бухгалтер. На групповом снимке коллектива – двадцать первая с краю. Ей нелегко далось звание пусть скромной, но многим известной тусовщицы. Таким результатом не рискуют. И третья – на внутреннем безмене Евы стабильность собственной, всеми принятой и одобренной обыкновенности весит гораздо больше, чем минутное удовольствие от крошечной победы и чужого унижения. Такая ерунда дорого стоит. Она как минимум вызывает ответную злобную реакцию. Ева столько раз наблюдала, как обычные приятельские отношения, проверенные временем, превращаются в многолетнию свару с публичными оскорблениями и отвратительным базаром.

Да, Ева никому особенно не завидовала, собственная обыкновенность ее огорчала, временами причиняла настоящую боль, но не вызвала ни затяжной депрессии, ни даже потери сна и хорошего аппетита. Но если бы ее спросил какой-то голос свыше, чего бы она хотела в первую очередь, если бы удалось вырваться из очерченного круга заданной обыденности, она бы ответила не задумываясь: денег. Много денег. Ибо только они и способны скрасить не только заурядность, но даже любое уродство, бездарность и тупость. А уж просто обычного человека могут легко превратить в кумира ослепленной толпы. Такие математические законы вывела из своих наблюдений и скрытых желаний скромный бухгалтер одной из миллионов незаметных фирм.

Да, Ева не страдала, она сумела обеспечить себе достаточно комфортное существование в заданных условиях. У нее неплохая зарплата, она разбирается в моде и умеет выглядеть достойно и стильно без сумасшедших затрат. У нее здоровая кожа, нормальная фигура – ей не требуются ни пластика, ни дорогие косметические процедуры, ни спортивные залы с орудиями пыток. Достаточно по утрам делать гимнастику, которую нашла в Интернете. У Евы очень много знакомых, и даже хорошо, что никто из них не становится близким другом или подругой. Именно прочные дружеские связи и разлетаются с громким треском и скандалами. Зато Еву часто зовут на вечеринки избранных, если кто-то заметный и значимый отпал, если постоянные спутник или спутница стали врагами. И Еву нисколько не смущает, даже радует роль замены. Так ее существование становится разнообразнее и значительнее: на Еву рассчитывают и знают, что на нее можно положиться.

В ту пятницу ей позвонил эпизодический знакомый Митяй, профессиональный тусовщик, классический обалдуй, убежденный бездельник и сын богатого бизнесмена. Он предложил сходить с ним на закрытую вечеринку по случаю дня рождения Анжелины, племянницы депутата, которой исполнилось двадцать лет. Вечеринка из разряда «там будут все наши».

– На самом деле Анжелина по паспорту Алла, ей тридцать один и она депутату не племянница, мягко говоря, – хихикнул Митяй. – Но тем интереснее будет сегодняшнее сборище.

Ева скромно промолчала, но сказанное ей доставило удовольствие. Она отпросилась домой пораньше. От маминого ужина отказалась. Съела баночку йогурта, выпила стакан холодной воды. Дальше три маски по очереди, ванна, душ. Мокрые волосы почти не расчесывала, чтобы легли как можно небрежнее. Надела темно-бордовое платье с открытой до поясницы спиной. Оно, конечно, китайское, но точная копия известного бренда.

Анжелина жила в небольшом элитном коттеджном поселке, в доме, подаренном якобы дядей якобы племяннице. Ева, как всегда, единственная из приглашенных без машины. Митяю это было прекрасно известно, но он сразу предупредил, что в этом смысле – пас. Он сам напрашивается к кому-то в попутчики, так как недавно опять разбил в хлам очередной новый «мерс». Папаша орал на всю вселенную, что Митяй до смерти теперь будет ходить пешком или ездить на инвалидной коляске. Но Митяю повезло: на нем ни царапины, а три человека из встречной машины попали в больницы. Папаша оплатил их лечение, закрыл уголовное дело сына по таксе и купил наследнику следующий «мерс», предупредив, что будет каждый день его обыскивать: если найдет там «косяк» или пакетик с дозой, сразу убьет сына и повезет на новой тачке его хоронить.

Митяй картинно и скорбно нес тяготы репрессий и с удовольствием находил себе извозчиков, рассказывая им свою банально-печальную повесть и горько жалуясь на собственную участь: у жестокого отца такой нежный сын, которого физически тошнит от помойки под названием «такси», за которую надо еще и деньги платить.

Ева сначала ехала на метро, затем автобусом до электрички. На платформе определила по карте, где примерно находится вилла Анжелины, и пошла пешком, предварительно сняв туфли на высоком каблуке. Она совершала такое путешествие привычно и не опасаясь быть замеченной и узнанной. Никто из приглашенных на вечеринку «там будут все наши» не может ее увидеть: она умело пробирается по лесным тропинкам. И только метров за двести Ева вышла к проезжей части, надела туфли, проголосовала и остановила такси.

От ворот дома ей навстречу двинулся Митяй. Ева с приветливой улыбкой смотрела, как виртуозно дергается его длинное и худое тело, каждая часть отдельно и в своем ритме: ноги, руки, шея, зад. Даже походка у Митяя – креативный диссонанс, приговор порядку и обыденности, протест против оков.

– Как я рад тебя видеть, моя путешественница. – Он легко прикоснулся своей впалой щекой к ее уху. – Скажи по секрету: сколько сантиметров ты проехала на такси? Ладно, не обижайся. Я просто шучу, любя. Ты как раз вовремя, основные клоуны уже на арене. Там начали выставлять напитки. Классное у тебя платье. Надеюсь, ты его не сама сшила.

Митяй был прав: публика не просто в сборе, но даже успела немного разогреться. Напитки на столах по периметру большого зала стояли в изобилии, на любой вкус. Там же огромные вазы с фруктами. В центре комнаты в живописном бепорядке помещались маленькие столики со стульями.

– Я нам выбрал самый удобный для обзора стол, – сказал Митяй. – И к нему удобнее всего приносить блюда. Сегодня будет горячее, мороженое и клубника. Скажи, что будешь пить, я сразу притащу.

– Я мало пью, ты же знаешь. Мне только бокал шампанского.

Они шли к облюбованному столику, их радостно приветствовали люди, в том числе и те, которых Ева видела в первый раз. Вот что значит прийти с профессиональным тусовщиком. Они подошли в тот момент, когда на стул у их стола уселся какой-то паренек и махал рукой девушке, которая пробиралась к нему.

– Брысь-брысь, детвора, – ласково произнес Митяй, стряхивая паренька со стула. – Это личный столик для особ, приближенных к хозяйке. Видишь, на салфетках буква «А»? Надо знать такие вещи.

Парень нахмурился, покраснел, но покорно попятился к девушке.

– А где ты увидел букву «А»? – спросила Ева, рассмотрев одну салфетку.

– Такое мое личное, внутреннее видение, – довольно ответил Митяй. – Главное, что они отлетели как ужаленные.

Ева с интересом осмотрелась. В огромной, богато отделанной комнате множество дорогих и стильных вещей. Они, как и сам интерьер помещения, демократично уживались с вульгарным кичем.

– А вот и виновница торжества, – произнес Митяй, кивнув в сторону высокой брюнетки в черном платье из сплошных бретелек и разрезов, которая слишком громко и неестественно хохотала, жеманно прикрывая рот костлявой рукой, у стола, заваленного коробками с бантами и блестящими упаковками.

– Черт, – хлопнул себя по лбу Митяй, – всегда забываю, что на день рождения принято приносить подарки. Даже в том случае, если он липовый, как все, что связано с Анжелиной. Ты ничего не прихватила?

– Надо было сказать, – пожала плечами Ева. – Что-то придумала бы. Но это же не проблема?

– Проблема только у Анжелины – в том, чтобы разобрать эту барахолку. Если ты еще не поняла по обстановке и ее наряду, она человек, который не в состоянии отличить хорошее от плохого.

– Интересная у нее прическа, – миролюбиво улыбнулась Ева. – Слева длинные, гладкие волосы почти закрывают половину лица. Справа пострижены совсем коротко, выше мочки уха. Даже, кажется, подбриты снизу. Это суперстильно.

– Супер-супер, – согласился Митяй. – Сплошное очарование. Особенно после того, как ее пластический хирург дал интервью всем СМИ, заявив, что она сама виновата в том, что после операции у нее одна скула пошла не туда, а глаз чуть не вытек. Говорит, она не соблюдала правил дезинфекции и вообще пила. А если она подаст на него в суд, он все докажет и поведает подробности предыдущих операций. Пластоправа в той же прессе горячо поддержали верные друзья Анжелины, наперегонки заявляя, что не она, а хирург их лучший друг.

– Елки, какой ужас, – попыталась сочувственно произнести Ева. – Надеюсь, все заживет. Но если нет… то я видела два неплохих сериала, в которых героини одноглазые. Они отлично смотрелись с черной повязкой вместо глаза. Так круто и даже женственно! У обеих по сюжету прекрасная личная жизнь. Секс, дети, чудесные семьи.

– Ты это серьезно сказала? – изумленно уставился на Еву Митяй. – Я к тому, что ты это так невинно и наивно сказала, как будто на самом деле так считаешь. Как будто не издеваешься ни разу. Или?..

Ева посмотрела на него серьезно и внимательно, как на всех и всегда, и вдруг вместо ответа подмигнула правым глазом. Без улыбки.

– Блин, – выдохнул Митяй. – Так ты не дурочка из переулочка? Честно скажу, я именно такой тебя и считал. Милой и приятной дурочкой, которая впишется в любой переулочек. А ты… Так ты интересная штучка.

Ева не стала ничего опровергать или подтверждать. Обоим и без того стало понятно, что каждый приобрел сейчас единомышленника и, возможно, товарища по развлечениям. Тогда они еще не думали ни о чем более серьезном. Но перешли с шампанского на более крепкие напитки. Затем на террасе выкурили один «косячок». Вернулись к мороженому и фруктам. Совсем повеселевший Митяй предложил:

– А давай выберем сладкого клиента для наблюдения и поиграем. Кто точнее определит его следующий поступок или слова.

– Как будем выбирать? – деловито спросила Ева. – Тут вообще глаза разбегаются.

– Засекаем время и пятнадцать минут рассматриваем всю ораву. Затем каждый называет свою кандидатуру. Если совпадем, это будет чудо из чудес. Как говорится, браки совершаются на небесах и Бог шельму метит.

– Давай, – кивнула Ева. Она даже отодвинула бокал, сосредоточилась и пристально уставилась на пеструю толпу гостей, как ястреб, выбирающий добычу.

Митяй действовал иначе: он живописно откинулся на спинку стула, раздвинул и вытянул длинные ноги, практически обняв ими стол. В одной руке бокал с коньяком, в другой – соленые орешки, которые он грыз прямо из ладони. Небольшие светло-карие глаза смотрят расслабленно и нежно, как у особо извращенного садиста.

Через пятнадцать минут он произнес:

– Готова? Говори первая, а то ты, оказывается, хитренькая, можешь просто пристроиться ко мне.

– Да, – уверенно произнесла Ева. – Василиса.

– Да ни фига же себе! Не могу поверить! У меня тоже Василиса, вот те крест. Так совпасть невозможно с родной мамой. Точнее, именно с ней и невозможно. Это и называется «конгениальность».

Выбор партнеров оказался необычен в том смысле, что Василиса была далеко не самой заметной участницей сбора. Даже не типичной. Она называла себя поэтессой и появлялась в самых разных местах, на коллективных мероприятиях – светских, политических, персональных, открытых, закрытых с допуском любой сложности, – исключительно для пиара своего творчества, о котором присутствующие чаще всего узнавали лишь от нее. Ева вообще запомнила ее только потому, что ее кошку звали Василисой. А сейчас почему-то ей бросилось в глаза выражение лица кошачьей тезки. Оно резко отличалось от остальных. Был такой период веселья, когда трезвых выражений вообще не осталось. Глаза возбужденно, азартно или призывно горели. В иных случаях уже туманно и полубезумно поплыли. Лица мокрые, красные, с растекшейся косметикой у женщин. И только Василиса сидела в одиночестве за своим столиком. Лицо не просто сухое, а подсушенное, как пергамент. В глубоко посаженных темных глазах – настороженное презрение, усталая надменность и что-то вроде отчаянного ожидания. Ева проследила за ее взглядом, который по очереди скользил по разным людям и неизменно возвращался к субтильному парню в очках и… с рюкзаком за спиной! Очкарик с этим рюкзаком и садился рядом с Василисой за стол, что-то перехватывал, выпивал и опять отправлялся слоняться по залу. Он явно приставал к людям в любой степени опьянения, в чем-то убеждал или просил, доставал из рюкзака маленькие книжки в тонкой обложке и держал в вытянутой руке, пока их не брали.

«Это ее агент! – сообразила Ева. – Он носит в рюкзаке произведения Василисы, а потом тащит любого, кто механически возьмет книжку, к столику автора. Василиса милостиво нарисует автограф якобы преданному поклоннику, который так ничего и не понял. Боже мой, какая прелесть, – восхитилась Ева. – Это на самом деле сладкий клиент не только для наблюдения, но и для любого розыгрыша».

– Нужен толчок, – вдруг произнес Митяй, цепко глядя на Василису. – Пойду прогуляюсь, случайно наступлю на этого прыща в очках… Дальше смотри внимательно.

Ева посмотрела на него почти с восторгом. Получается, они одновременно подумали о розыгрыше, без которого Василиса может так просидеть сколько угодно, пока не мумифицируется.

Митяй заскользил по залу, обмениваясь приветствиями и комплиментами со всеми подряд. Наконец почти упал в объятия паренька с рюкзаком. Застыл, как ударенный молнией. Повернулся и выразительно взглянул на Василису. Что-то потрясенно воскликнул, подняв руки к небесам. Это он понял, что встретил представителя великой поэтессы. Так отчаянно жестикулирует, восклицая явно восторженные слова, что сомнений нет: Митяй мечтал о подобной встрече много лет и не может поверить своему счастью. Агент дрожащими от нетерпения руками перевесил рюкзак со спины на грудь, достал три книжки, впарил их Митяю, помахал работодательнице и вцепился в локоть преданного фаната. Сцена у столика Василисы была шедевром актерского мастерства Митяя. Он что-то говорил долго и пылко, потом склонился к руке Василисы, которой она начертала автографы, и поцеловал ее. Лицо поэтессы больше не было сухим и пергаментным. Оно стало красным, потным и возбужденным, как и полагается на вечеринке. Василиса упивалась моментом славы.

«Забавная тетка, – с удовольствием разглядывала ее Ева. – Волосы на макушке собраны в затейливый пучок, две букли висят вдоль продолговатого лица с тяжелым подбородком. Под одеянием типа накидки, пончо или покрывала резких сочетаний – красного, зеленого и черного – обтягивающая черная майка, стянутая декоративными ремнями». Ева вспомнила одну инспекторшу налоговой, которую все ненавидели в их бухгалтерии. Кроме отвратительной привычки выискивать какие-то мелочи и орать, что это преступление против государства, у нее такая же страсть к примитивной и жалкой экзотике в украшении своей кондовой личности. Как говорит главный бухгалтер, вытирая пот с лица после ее ухода: «Достала. Да еще из кожи лезет, чтобы быть похожей на “городскую”».

Митяй вернулся, сияя от удовольствия. Положил на стол перед Евой три книжки – «Командиры страсти», «Рядовые любви» и «Обломки мечтаний».

– Трилогия, блин, – сказал он. – Давай быстро. Что она сделает сейчас? Я просто вбил в ее башку, что Ахматова с Ахмадулиной, вместе взятые, рядом с ней – абсолютный ноль.

– Я вижу такие варианты, – задумчиво сказала Ева. – Пошлет агента за водкой. Потащит его туда, где танцуют, будет толкать людей и наступать им на ноги. Потом…

– Так, совпадаем, – одобрительно кивнул Митяй. – Потом достанет пудреницу, узнает, где тут туалет, и прихватит туда с собой агента… как рядового любви. Дальше… Лишь бы не было детей.

Прогноз сбылся практически до мелочей. Митяй был впечатлен. Во время разъезда машин он даже нашел несчастного человека, который согласился сначала отвезти домой Еву, а потом его, Митяя. Они с Евой жили в разных концах Москвы.

Перед тем как она вышла из машины, он произнес почти без кривляний:

– То, что мы открыли сегодня, не должно остаться без результата. Это было похоже на дело, а оно должно приносить доход. Я подумаю и позвоню.

Так началось дело, которое стало жизнью Евы. Жизнью, победой, богатством и несчастьем.

Звонка Митяя Ева ждала с нетерпением и страхом. Это было похоже на приближение перемены, рывка из решеток клетки обыденности. Того, о чем она так напряженно, с болью и сознанием невозможности думала наедине с собой. В неотвратимых провальных паузах между придуманным, искусственным, даже игрушечным «светским» существованием в плотном ряду людей, никто из которых не заметит ее исчезновения и никогда о ней не вспомнит ни через день, ни через год. Разве что так: а помните, была такая обыкновенная Ева, на которую все постоянно натыкались…

То, что торжественно изложил Митяй, приехав к ней на новом «мерсе», Еву совершенно потрясло. Он предложил ей вести свой видеоканал на «Ютубе». Светская хроника в очень личном, оригинальном исполнении, над которым они поработают вместе. Главным станут результаты тонкой и в то же время беспощадной наблюдательности, изящной иронии, за которой не сразу заметят попадающего точно в цель издевательства. И убойные видеокадры, снятые профессиональной камерой разведчиков в самых закрытых местах для избранных и проверенных.

– Идеи мои, как и супероборудование студии, для которой отец разрешил использовать гостевой домик в нашем загородном поместье. Он даже согласился стать нашим первым инвестором. Потом, надеюсь, у нас от желающих отбоя не будет. Веду переговоры с профессиональными постановщиками, чтобы обеспечить привлекательную картинку, для которой нам непременно предложат рекламу известные бренды. Требуется и режиссер, который научит тебя непринужденно вести себя в кадре, забывать о публике, как будто ты общаешься только со мной. И конечно, отчетливый, хотя и ненавязчивый оттенок эротики. Если согласна, увольняйся из бухгалтерии завтра. Если нет – бреди и дальше по пыльной дороге забвения в плащ-палатке собственной невидимости.

– Кто же от такого отказывается? – неуверенно произнесла Ева. – Я только не поняла: почему вести канал должна я одна? Почему не вместе? Так было бы гораздо проще психологически, да и диалоги интереснее монологов.

– Разумные слова, что говорит о том, что ты понимаешь, о чем речь. Это уже много. Если так пойдет и дальше, ты скоро сама не захочешь прерывать свой монолог, а публика не согласится выпускать тебя из кадра даже на минуту, кроме времени видеокомпромата. А у меня есть очень веские и личные причины не светиться в эфире. Это сразу бы поставило под удар все дело. Во-первых, в кадре я теряю свое обаяние, которое бьет наповал только в жизни. Во-вторых, то, о чем мы хотим рассказывать, что показывать, неизбежно вызовет ответную реакцию – месть и агрессию. И я могу потерять не только обаяние, но и все остальное: репутацию, всякую симпатию наших и, главное, деньги, а с ними – доверие папы. Ты же бухгалтер, в состоянии предположить, какую травлю можно устроить успешному бизнесу отца, поискав счета, недвижимость, сунув нос в происхождение доходов. К слову, все считают меня дармоедом, а я с детства работаю папиным кошельком. То есть пашет записанный на меня бизнес. Короче, ты поняла, в чем риск.

– То есть меня травить можно?

– Тебя не за что схватить, моя дорогая. Потому-то ты одна и подходишь для осуществления плана. Ты чиста, как совесть бухгалтерии для трудящихся, как дитя рабочего и колхозницы, как отражение народных масс, которые больше хлеба и зрелищ обожают собственную ненависть к богатым и знаменитым. У нас будут миллионы подписчиков, можешь не сомневаться. И когда ты это увидишь, ты забудешь в принципе, что такое сомнения.

Примерно через полгода Ева потеряла ощущение времени как стабильного, неторопливого, вялотекущуего и лишенного особого смысла потока. Понятие времени, каким оно существует в обывательском представлении, вообще исчезло. Оно утонуло в буре событий, эмоций и все более внушительных денежных сумм. Число подписчиков, они же благодарные отправители донатов, в первые же месяцы дошло до десятков миллионов. Сейчас их уже не одна сотня. Вот когда Еве пригодились ее познания бухгалтера, ее способность скрывать, проводить и выгодно размещать большие средства. То, что она раньше делала только для других. Она работала круглосуточно и давно жила в гостевом домике отца Митяя, где разместилась их студия. Она забыла, что такое выходные и ночи для сна. Мысли о вечеринках даже не возникали. Митяй, который по документам оказался Дмитрием Петровичем Серовым, иногда буквально силой вытаскивал ее в свет. Ее узнавали все. О, как ее научились узнавать «наши» и «ваши». Прямо скулы им сводило в подобострастных улыбках, комплименты застревали в зубах, которыми они бы с удовольствием вцепились ей в горло. Все меньше оставалось представителей условной элиты, которых Ева еще не коснулась своим улыбчивым ртом, не осыпала особыми комплиментами с таким подвохом, что ее характеристики не требовались. Публика и так содрогалась в конвульсиях восторга и писала возбужденные комментарии типа: «Вот ведь кусок дерьма, а я думала…», «Так и вмазал бы по его (ее) поганой роже».

Инвесторы стояли к ним в очереди: по большей части мотивом было страстное желание обезвредить для себя этот сладкий источник пьянящего и поражающего все живое яда. Спонсоров и членов их семей парочка, конечно, не трогала. Разве что «по ошибке», для профилактики, чтобы не жадничали и не требовали процент от дохода больше, чем им положено.

В Интернете строили версии и ломали копья, пытаясь откопать информацию об источниках компромата, авторах видеосюжетов – выразительных, острых, убийственных и безжалостных. Скрыть участие Митяя, конечно, было нереально, да и не нужно. Его приглашали в разные студии для интервью, хватали за фалды на всех тусовках. И он, конечно, доверительно, с чистым, правдивым взором во всем признавался:

– Да, сознаюсь, что это я подал Еве идею, обнаружив в ней редкий дар наблюдательности и внутреннего видения. Даже мой подозрительный отец понял, что такой самородок не должен оставаться в тени, и разрешил устроить студию в нашем гостевом домике. Папа и был первым инвестором проекта. Спасибо, папуля (воздушный поцелуй в сторону камеры). Но Ева поставила меня в строгие рамки. И первое условие – это тайна ее творчества: мне совершенно неизвестны источники информации. Я смотрю выпуски уже в эфире и сам все вижу в первый раз. Эффект внезапности канала «Просто Ева» – и есть его особенность, причина успеха, этим нельзя рисковать. А у меня дел хватает: оборудование, команда профессионалов, безопасность хранения информации, исключение рисков для ведущей.

Митяй рассказывал это на голубом глазу, когда они уже забыли, как ютиться в гостевом домике папы. Через полтора года на имя Евы были оформлены три особняка, огромный гараж для коллекции автомобильных брендов, на которых был помешан Митяй. И, конечно, счета Евы. Их число постоянно увеличивалось, и все это надо было умело и вовремя убирать из публичного и доступного пространства.

Да, они пахали как кони, но удовлетворенность результатом делала их старания желанными, вдохновенными и радостными. И такая важная вещь: Ева, которая спала от силы по два часа в сутки, выглядела все лучше. На экране она казалась очень ухоженной и в то же время естественной. Не красавица, но восторженные зрители восхищались ее кожей, волосами, глазами, улыбкой, фигурой. Эффект достигался стараниями группы мастеров по уходу за лицом, телом и волосами, а также усилиями специалистов редактирования изображений и видео, но это обычная практика, и она добавляла Еве уверенности и непринужденности.

Во всех домах были огромные гардеробные с роскошными, стильными и сознательно скромными, но еще более дорогими нарядами. А выпуск «Просто Евы» все чаще начинался с того, как она встает с постели в кружевной пижаме или очень короткой прозрачной ночной рубашке, со спутанными во сне волосами, без косметики. Зевает, трет заспанные глаза, идет в ванную… Ее голый силуэт за прозрачной шторкой душа… Она возвращается с чашкой кофе, жует рогалик. На ней только большое банное полотенце, которое едва прикрывает соски полной красивой груди. Ева включает телевизор и начинает комментировать то, что слышит, отпускает милые, почти добродушные шутки по поводу внешности ведущих… и вдруг начинает совершенно естественно хохотать. Ее шутки по поводу деталей внешности, дикции, голосов и текста ведущих становятся все более жесткими, беспощадными и на самом деле смешными… Аудитория разогрета, в комментариях масса уточнений, подробностей личной жизни, в том числе и таких, какие для широкой публики вообще страшная тайна. Выпуски писались утром, днем, вечером и ночью. Материала всегда было с большим запасом.

В то же время милый всем сердцам Митяй продолжал слоняться по вечеринкам формата «будут только наши», по гостиным и залам, тайным местам разврата для избранных, принимая во всем активное участие. А его крошечная профессиональная камера работала, работала, работала…

Дело было настолько крепко поставлено, что в этом не ошибешься ни в одном кадре: в любой фривольности, в постоянных экспромтах. К примеру, могли быть показаны телефонный разговор в эфире, бытовое происшествие со скандалом, устроенным Евой коммунальным работникам, приступы ее плохого настроения, депрессии, жалобы на судьбу, которая лишила ее минут уединения, интимности, и даже бурные рыдания. И все это воспринималось не как самодеятельность. Профессионализм был настолько очевидным, что другие блогеры высказывали самые экзотические предположения на тему: кто стоит за «Просто Евой»? Известные режиссеры, сценаристы или вообще разведка?

Митяй и Ева слушали эти домыслы и катались от смеха. Они и сами не могли до конца поверить в то, что их конгениальное желание развлечься и срубить на этом побольше денег превратилось в настоящее дело, адекватно вознагражденное, и открыло для них самих собственные таланты, которые могли бы проспать летаргическим сном в их обыкновенных организмах до самой смерти.

А счастливая встреча… Чем она обернулась для них? Это было тайной для всех. Знакомые, конечно, считали, что они любовники. Но все было гораздо сложнее. Ева и Митяй не спали друг с другом, хотя, несомненно, были физически приятны друг другу, их ничего не разделяло и не отталкивало во время тесного контакта, иначе бы и не возникло столь плодотворного сотрудничества. Но именно оно стало почти священным родством. Два совершенно беспринципных и аморальных человека были не в состоянии изменить обретенному делу жизни даже друг с другом.

Но небо над ними становилось все менее безоблачным. Угрозы и проклятия с разных сторон звучали все отчетливее и ближе. Митяй и Ева верили в свой двойной инстинкт самосохранения. У них был консультант – юрист, который находил изобретательные способы ухода от нарушений закона. И возник такой результат: пара нарушителей спокойствия познала эйфорию риска. Пройти по самому краю опасности и не пошатнуться. Именно это давало зашкаливающие показатели успеха во всех выражениях.

Все чаще Ева читала о чьих-то планах подать на нее в суд за клевету, вторжение в личную жизнь, распространение ложных сведений. Но до дела никогда не доходило по очень веским причинам. Формально вину Евы доказать сложно: она никогда не называла имен и фамилий в своих эфирах, в видеосюжетах лица и некоторые части тела всегда были заботливо прикрыты, размыты или замазаны. Просто люди были настолько известны, так старались светиться, постоянно протискивая себя в любую щель для пиара, что угадать их личность не составляло труда. Имена, фамилии и прочие подробности раскрывались только в комментариях, но кто станет привлекать сотни тысяч разных людей. И за что? Они просто узнали. Докажите, что ошиблись. А люди, скомпрометированные «Просто Евой», не в такой степени идиоты, чтобы выставить себя окончательными шутами на процессе, который замутили бы сами. Это было бы фееричное зрелище, развлечение для многих и радостная основа для стеба миллионов в Интернете. А в качестве доказательств обеим сторонам в суде пришлось бы крутить те же видео, которые стали поводом для исков.

Адвокаты олигарха Серова, отца Митяя, и других видных инвесторов вошли бы в историю своими речами, собрав сопутствующий компромат для доказательства одного факта: личность с размытым лицом, с замазанными частями тела, имени которой в эфире не было, – это и есть истец, Иван Иванович Пупкин, сын таких-то родителей, состояние которых такое-то и у него такое-то происхождение. Экспертиза с упоительными подробностями, то да се.

Да, у пары была мощная защита. Но однажды Митяй вошел в спальню Евы, глянул на телевизор, который она просто так, для себя, не могла уже смотреть, это был материал только для работы, и немного растерянно произнес:

– Какая-то ерунда происходит. Видеоблогершу Елену Волкову арестовали за неуплату налогов. Это как, по-твоему?

– Какая-то подстава, – пожала плечами Ева. – Но мы же не знаем, как она себя оформила, на чем прокололась. У нас тут все чисто, мой канал – бескорыстное хобби, площадка для общения. С того, что получаем за рекламу, налоги платим. Остальное не найдут. То, что вкладывают инвесторы, идет типа на оборудование, их доля дохода – с рекламы.

Митяй настолько доверял чутью Евы, что мгновенно успокоился и вскоре забыл об этом разговоре.

И тут подвернулся фантастически заманчивый случай.

Митяю позвонила Анжелина и позвала на малочисленную, полностью закрытую тусовку:

– Будут только самые-самые. Одинаковое количество мужчин и женщин, в том числе пары. Одного мужика не хватает. Почему я подумала о тебе… Потому что, как показал опыт, без тебя все не так. И конечно, тебе понятно, что надо прийти одному. От твоей Евы люди разбегутся, как блохи от дуста. Других баб с тобой еще никто не видел. Так что лучше не пробовать в этот раз. Мы не книжки там читать собираемся.

– Сбор у тебя? – равнодушно уточнил Митяй.

– Нет. С этим прикол. Казенное помещение одной политической партии. Столы, стулья, диваны. Плакаты. Общая комната для заседаний.

– Черт, как мило! – восхитился Митяй. – Сбрось адрес и время. Еве, конечно, как всегда, скажу, что отправляюсь в тренажерный зал и бассейн. Давно уже опасаюсь стать следующей жертвой в ее сюжетах для растерзания и поедания людей. Одной тебе и по большому секрету скажу, что я только выпустил джинна из бутылки. Управлять им или загнать обратно нет никаких возможностей. Она так и говорит мне: «Не лезь в мое дело, за мной сотни миллионов людей».

– Ничего себе, вот тварь! Я так и думала. Не бойся, никому не скажу.

Разумеется, этот крик души Митяя через полчаса цитировали и передавали другим «все наши», а на следующий день дал один популярный канал под рубрикой «слухи». Митяй и Ева были в восторге.

Митяй уехал вечером, собирался вернуться не раньше утра. Но открыл дверь в комнату Евы среди ночи. Она, разумеется, не спала.

– Не вынес больше, – сообщил он. – Тот редкий случай, когда стошнило даже меня. О разврате, сексе и прочих романтических занятиях нет и речи. Тупая и грязная возня опарышей в выгребной яме. Но это тоже было бы забавно при нужном освещении, если бы не настоящее преступление, явно привычное для этой компании. Работу я, конечно, сделал. Но есть опасения. Хотя подобные видео сейчас дают даже официальные СМИ.

Они в полном молчании просмотрели снятый материал. Его было больше, чем обычно. Ничего особенного: полураздетые и полностью раздетые люди под алкоголем и возбудителями уродливо и по-скотски лезли друг на друга, обменивались партнерами и партнершами, устраивали свальный грех. Ева даже зевала, глядя на это:

– Тупо и нудно. Надо сократить до минимума.

– Сейчас будет веселее, – произнес Митяй.

В кадре с дивана поднялся квадратный тип в майке и без трусов, хлебнул из горла бутылки, потом подозвал к себе примерно такого же типа, но в трусах. Что-то невнятно ему сказал, Ева разобрала только три слова: «Надоел этот коровник». Потом кадр: второй мужик, уже одетый, открывает входную дверь снаружи. Он толкает перед собой двух перепуганных девочек лет двенадцати-тринадцати. То, что происходило дальше…

– Да, – серьезно произнесла Ева. – Преступление. Но не наше. Наоборот: мы показываем, потому что против. А сделать так, чтобы в кадре было все понятно, но никакой порнографии, можно. А кто этот бык-командир? От картинки воняет.

– Так соль именно в нем, – объяснил Митяй. – Это и есть депутат и лжедядя нашей милой и безмозглой Анжелины. Она все с удовольствием наблюдала. А тот, который на посылках, – его официальный помощник.

– Так это же прекрасно, – спокойно сказала Ева. – Смонтировать красиво самую мерзость с этими партийными плакатами на стене (лозунги у них офигенные) – и все конспирологи сразу решат, что утечку и съемку заказали политические противники. Хорошая работа, милый. С виду эти люди одинаково корявые, но у каждого масса индивидуальных физических недостатков: никого ни с кем не перепутаешь. Это к тому, что в суд они не пойдут.

– Будет скандал, – задумчиво заметил Митяй.

– А разве есть на свете что-то лучше скандала для успеха нашего дела? – заключила Ева. – Не смывать же такое добро. Оно точно принесет нам миллионы новых жертвователей.

Скандал и успех – это очень скромные слова для того, что последовало за эфиром. Видео с записью канала «Просто Ева» распространялось по сетям и другим каналам Интернета в геометрической прогрессии. Все блогеры спешили делиться своим мнением, добавляли собственную пикантную информацию о «герое» и других участниках сборища. Он сам, конечно, раздавал направо и налево интервью, гневно говоря о подставе, монтаже, фейке, происках нейросети. И все это – чтобы навредить делу партии. Партийные соратники высказывались осторожнее: да, возможно, монтаж, фейк и нейросеть, но надо разбираться. Ежу было понятно, что следует заболтать то время, в течение которого можно будет все погасить. Что всплывет при настоящей следственной проверке, им всем страшно было даже вообразить. Партийцы подозревали в утечке не только противников, но и своих. Есть же в чистых рядах и продажные элементы.

И только один блогер, который публично отреагировал позже других, высказал свое наблюдение:

– Я рассмотрел внимательно все групповые планы. Мне помогал специалист. Мы всех опознали… И обнаружили такую вещь: планов довольно много, разный состав с разных ракурсов… Но нигде нет активного тусовщика Митяя, он же Дмитрий Серов, он же партнер Евы, чья роль в проекте не афишируется. Я уточнил у организаторов мероприятия: Серов точно был приглашен. Не вижу его мотива, кроме раскрутки проекта, но допускаю, что канал «Просто Ева» выполняет платные заказы. Говорю это исключительно справедливости ради. Всей душой желаю засвеченной компании ответить по полной программе, хотя и понимаю, что такого никогда не будет. Но огласка сама по себе – обвинение и общественный приговор. Так что я на стороне информаторов. Да, и это точно не фейк и не подстава. Эксперт подтвердил. Мы имеем чистую документалку.

Это мнение вызвало новый шквал воя на болотах. Но призывы разобраться в суде прекратились как по команде. Ева и Митяй успокоились: им удалось в очередной раз пройти над пропастью. Правда, раскрыт Митяй как автор видеоматериала, но они сумеют справиться с такой проблемой. Раскрутят его личность как стойкого борца со злом, а для сюжетов найдут кого-то другого: сейчас множество безработных гениев.

Совершенно неожиданным стало заявление олигарха Серова, сделанное в студии известного журналиста. Серов, отец Митяя, никогда никому не давал интервью и не пиарился в СМИ с собственными портретами. Как он сам сказал, исключение сделал для того, чтобы внести ясность в острую ситуацию и изложить личное и в то же время объективное заключение по поводу скандального видео и роли своего сына в проекте «Просто Ева».

– Мне могут не поверить, но я, инвестор проекта, был не в курсе, кто источник информации канала. И даже не пытался узнать. Любому адекватному человеку понятно, что такое тайна даже неофициального расследования криминала и какому риску подвергается человек, команда, публично клеймящие пороки общества. И если совсем уж честно: Митя не казался мне ни настолько талантливым, ни настолько отважным. Жизнь – это лабиринт черно-белых дорог, столкновения людей по разные стороны правды. Мы все в какой-то степени зрители канала судеб, и мы все устали от лжи, просроченной в степени продукта массового отравления. Я поддержу сына в любом столкновении с теми, кому не нужна правда в принципе. И я потрясен и возмущен тем, что узнал. Выражаю глубокое отвращение и презрение к таким деятелям, извините за выражение. И спасибо, Ева и мой сын, за чистую работу по разоблачению.

Это стало ударом под дых для многих. Не так важно, что в речи Серова трудно было не узнать стиль и лексику очень известного адвоката. Точнее, и это важно, потому что говорит об очень серьезной защите и, похоже, нападении. На следующий день Митяй уже оказался едва ли не главным героем Интернета.

Это был, несомненно, момент публичного признания проекта «Просто Ева». Да, количество новых подписчиков зашкаливало.

Тут-то и задымилось, разгорелось и вспыхнуло счастье Евы, которая перестала быть обыкновенной и получила все, что хотела.

Через несколько дней в ворота ее дома позвонили, потом начали стучать.

– Откройте немедленно! – прозвучала команда в рупор. – Ева Ковалева, у нас ордер на обыск, имеем право взломать дверь.

Еву и Митяя вывели из дома, доставили в ОВД. Там ей предъявили обвинение в неуплате налогов. Его допросили как свидетеля и отпустили под подписку о невыезде.

На следующий день отпустили и Еву под домашний арест до суда. На суде объявили решение: арестовать ее счета, куда поступали донаты канала «Просто Ева», в доход государства. Содержания передач никто не касался. Счетов оказалось шестьдесят два. Не каждый способен с ходу сосчитать количество нулей в общей сумме. Это немного снизило пафос заявлений о бескорыстном служении правде. С другой стороны – правда на самом деле дорого стоит.

Появилось забавное видео. После суда представитель одного иронического канала подловил Митяя и в лоб спросил, знал ли он о таком количестве денег. И Митяй на этот раз не сыграл удивление. Он на самом деле был не в курсе.

– Черт, я понятия не имел, сколько у нее денег. Ева переводила мне раз в неделю сумму по договоренности – расходы и оплата работы. Мне хватало.

Вечером они сидели втроем в доме Серова. Он впервые принимал сына с его то ли хозяйкой, то ли партнершей, то ли больше. Пили шампанское.

– Без потерь не бывает бизнеса, – сказал Серов-папа коллективу «Просто Евы». – Но вы доказали, что умеете ставить крепкое дело, вас поймали на ошибках, но это же будет вашим опытом. Ева, это было все?

– Конечно, нет, – ответила Ева. – Все они не найдут, даже если разберут по кирпичику наши дома. Все в деле, работает, и там рыть никто не станет. Да и полученная сумма, полагаю, всех успокоила.

– Отлично, – произнес Серов. – Даже не ожидал.

– Так я же просто бухгалтер, – улыбнулась Ева. – Канал пока закрою, возникнем опять на другом уровне и как-то иначе, но уже со знаком качества.

Они устроили себе первый отпуск, который провели в доме отца. Отсыпались, отъедались, лениво думали, не рвануть ли на какой-нибудь экзотический остров для перезагрузки. Митяй решил съездить в туристическое агентство, которое принадлежало его приятелю по тусовкам, посмотреть, что у них есть.

Его долго не было. Ева набрала номер, он не отвечал. Прошло еще немало времени, и вдруг ей позвонил Серов:

– Ева, у нас несчастье. В Митю стреляли. Несколько попаданий в спину и шею, пока не ясно, насколько пострадал позвоночник, не задет ли мозг. Состояние очень тяжелое. За тобой сейчас приедет мой охранник, привезет в больницу. Мне отсюда нужно уехать – собрать консилиум лучших специалистов.

Ева даже не заметила, как оказалась в белом чистом коридоре. Мысли путались и с треском рвались. А если он умрет… А если навсегда останется калекой… И какие же они идиоты: упивались дешевым срачем в Интернете, пока крутые и отмороженные люди, уверенные в своей безнаказанности, спокойно готовили оружие, рассчитывали время и возможности. Они сделали свой ответный ход. Это, конечно, наемный киллер, которого никогда не найдут и даже искать не станут. Подставят какого-нибудь дворника. А заказчик выступит с речью о необходимости усилить борьбу с криминалом.

Ждать пришлось очень долго. Охранник принес Еве чашку горячего кофе. После первых глотков ей удалось перевести дыхание и осмотреться. Кроме нее в коридоре сидела еще одна женщина. Бледная до синевы, большие серые глаза смотрят на противоположную стену и кажутся застывшими. Женщина так дрожала, что под ней вроде шатался стул. Время от времени она зажимала ладонями рот, чтобы заглушить стон или плач.

Ева подошла к ней:

– Извините, я могу вам чем-то помочь? У меня с собой валидол, успокоительные таблетки, охранник может принести вам кофе… Он тут ничего, я выпила, мне стало легче. Или позвать кого-то из персонала?

– Спасибо, таблеток не надо. – Женщина с трудом поднялась и прислонилась спиной к стене. Здравствуйте, Ева. Я вас, конечно, узнала. Да, помогите мне, пожалуйста, вам не откажут. Прошу пустить меня к Мите… Я Марина. Не знаю, он уже вам сказал или нет, но точно собирался. Только вам хотел рассказать. «Ева, – говорил, – мне самый близкий человек. Что-то типа родни».

– Ничего не понимаю, – растерянно произнесла Ева. – Давайте сядем, и вы попробуете мне внятно объяснить. Не торопитесь, мне сказали, ждать еще долго. Очень сложная операция.

Но она уже все поняла. Ева стала знатоком людей, их мотивов, страданий, желаний и таких похожих со стороны сюжетов счастья и горя.

Рассказ Марины был для Евы проще пареной репы, а по вкусу сладко-горьким, как смесь меда и яда.

История была почти забавной, и началась она больше полугода назад. Митяй с приятелями пришли в бассейн, а Марина там работает медсестрой. Они, как обычно, дурачились и пили. Митяй ненавидит спорт и терпеть не может холодную воду в большом количестве. В остальном ему бассейн нравился. Хорошее место для приколов и стеба. Они немного увлеклись, и Митяй поскользнулся на мраморном полу, упал и завопил, что все сломано. Позвали Марину. Она их успокоила: переломов точно нет, подвернулась лодыжка, небольшое растяжение, но она поможет. Друзья, которым перестало быть весело, быстро исчезли – как бы не позвали полицию по поводу выпивки. Марина довела Митяя до своего кабинета. Наложила повязку, сделала обезболивающий укол. Напоила горячим чаем. Проводила до машины. И он попросил ее сесть с ним и назвать свой адрес.

За минуту до встречи Митяй и Марина еще не знали о существовании друг друга. А к ней домой ехали уже два человека, которые были уверены, что всю жизнь просто шли навстречу друг другу.

– Я так его полюбила, – произнесла Марина. – Я готова умереть за него. Он говорил, что тоже… Но мы прятались, конечно, я же совсем другая, обыкновенная, практически нищая, а он… с таким отцом. Ему, наверное, и стыдно со мной было показаться. Но меня все устраивало. Такое мое счастье. И вдруг это страшное горе. Если Митя не сможет ходить, я его больше никогда не увижу. Ева, я должна быть рядом. Можете сказать заведующему, что наняли сиделку?

– Да, это хорошая мысль, – ровно произнесла Ева. – Только перестань так трястись, Марина, а то тебя положат в другую палату. Я все решу. И еще: если Дмитрий сказал, что тоже любит, – это так и есть. Я его знаю лучше всех на самом деле. Он обожает разыгрывать людей и врать, но в этом не обманет. У него даже слова такого нет в лексиконе – любить. Как мне казалось. И ты больше не нищая, – постаралась улыбнуться Ева. – Нашла богатого. Шутка, конечно. Но у вас есть свой дом, деньги. До сих пор все было в деле, но теперь я займусь оформлением. Мы сознательно не афишировали, что именно он – мозговой центр проекта. Теперь все открылось и пришла расплата. Жизнь не честный суд, если такие вообще бывают. В жизни все без смягчающих обстоятельств. За ложь награждают, за правду могут убить. Но появилась ты со своей любовью. Это как главный козырь в рукаве режиссера, спрятанный до финала: атака добра.

– Да господи… – заплакала Марина. – Какая мне разница насчет богатства? Я его в любом случае прокормлю и буду ухаживать. Спать и есть не буду, а на своего Митька заработаю. Медсестры везде и всегда нужны.

– Вот и хорошо. Я вспомнила, что мне надо срочно съездить по одному делу, перед этим со всеми договорюсь о тебе. Сиди тут. Только прими от меня один совет на будущее: оставайся всегда обыкновенной, не верь Митяю, когда он станет тебя убеждать в том, что ты не такая. У него случаются заблуждения. Он сам не понял, что всю жизнь искал именно такую: нормальную, обыкновенную и преданную. Искал как спасение от всего остального, от мира, который перестал быть для него надежным.

– Даже не могу придумать слова, чтобы тебя отблагодарить, – проговорила Марина. – Но я запомнила все, что ты сказала. Особенно про козырь в рукаве и атаку добра. Когда руки перестанут трястись, запишу.

Ева сообщила по телефону отцу Митяя, что нашла круглосуточную проверенную сиделку с хорошими рекомендациями, просит позвонить заведующему отделением, чтобы ее оставили у Мити в палате. Сама Ева срочно едет в суд. Ей сообщили, что она не расписалась на какой-то бумажке.

Она приехала в свой дом, вошла в кабинет, спальню, студию. Все это кладбище, это погребальное барахло, в которое превратилось ее дело жизни, надо возродить. Надо тащить этот, теперь уже окровавленный, воз. Больше у нее ничего нет. Но она заплатила за свой источник сокровищ так дорого, что у нее, кажется, не осталось причин для жизни. Ей страшно сказать самой себе, что в больничном коридоре у нее разорвалось сердце, вытекла кровь из всех вен. Она не обошлась без любви, она ее просто убивала каждую минуту ради чего-то более осязаемого и яркого. А теперь смотрит туда, где стоял, сидел, лежал Митяй, видит его беззащитное тело с нежной кожей, в которую впились пули, и знает, что он выживет. Иначе быть не может: Митяй ведь рожден для прикола и веселья. Он – свет. Очень многие будут за него бороться, а Марина потащит к жизни и счастью зубами. И только Ева никогда не вернется туда, где была просто живой. Обыкновенной.

Украденное несчастье

Настя набрала номер домашнего телефона своей бывшей главной и единственной настоящей подруги Ларисы. Мобильный номер она не знала. Они не общались двадцать три года. После их стремительного, драматичного, неотвратимого и необратимого разрыва у Насти не было подруг. Ни главных, ни второстепенных. А вторых единственных и не бывает.

– Здравствуй, Настя, – ответил милый голос с неповторимым, особым, мягким произношением буквы «р».

Из-за этого мягкого, ласкающего слух «р» в школе Ларису мальчишки дразнили «картавой» и «француженкой без Эйфелевой башни». Лариса не обижалась: она с детства была патологически доброй. А Настя ужасно злилась, ругала дураков и однажды, когда самый крупный и наглый одноклассник Валера вошел в раж и не мог остановиться, она изо всех сил ударила его по голове толстым учебником в твердом переплете. Валера посмотрел испуганно и жалобно. Все видели, что ему очень больно: на глазах выступили слезы. Но он не произнес ни звука, просто сел на свое место и положил голову на руки. Если бы так поступил кто-то другой, а не Настя, дети уже бежали бы к учителям, директору, ябедничали. Но Настя считалась королевой класса, потом школы, а Валера был безнадежно, преданно влюблен и готов стерпеть от нее что угодно. Только Лариса и бросилась к нему, села рядом с Валерой, утешала, что-то ласковое говорила своим милым голоском и дала свой носовой платок. Они были тогда в пятом классе.

– Я не помешала? – спросила Настя. – Ты удивлена?

– Два раза нет, – спокойно ответила Лариса. – Должно же было это когда-то произойти. Что-то еще случилось?

– Ты сказала «еще»? Ты следила за тем, что у меня случалось?

– Разумеется, – ответила Лариса. – Мы прекратили общаться, но мы остались на одной земле. А на ней не так много людей, которые для меня важны. Настя, у меня сейчас мама хворает, я даже взяла больничный. Давай встретимся у меня на Сретенке в том самом кафе-мороженом, в которое мы ходили. От него теперь остался маленький закуток. Тем лучше там говорить и смотреть друг на друга после стольких лет. Когда тебе удобно? Я могу в любое время. Ненадолго, конечно.

– Хорошо. Давай в пять. Я позвоню с дороги. Запиши, кстати, мой мобильный и пришли на него тест, я сохраню твой.

Удивительно. Лариса выглядела на свои сорок два года и в то же время осталась такой, какой была в двенадцать и в восемнадцать. Та же шапка темных, мелких и крутых кудрей, как после химии, только в них блестят серебряные тонкие нити. Тот же нежный овал смуглого лица, не знающего косметики, только между бровями две очень глубокие морщины, как будто она постоянно решает какую-то сложную задачу. А под карими глазами множество тонких и мелких лучиков. Они сплетаются и пересекаются в тени опыта и печали. И те же милые, правильной формы неулыбчивые губы, но они плотно сжаты, закрыты для выражения и проникновения эмоций. Это, конечно, результат постоянной защиты от нападений, боли, которых человек ждет на протяжении многих лет. Только этого и ждет. Лариса даже поприветствовала Настю, почти не разжимая губ.

Официантка поставила перед ними два стакана холодной воды и по вазочке с мороженым – клубничным, как тогда, когда этот вкус был продолжением солнца и беспричинной радости, обещающей исполнение надежд. Всегда общих, потому что ту радость надежд невозможно было делить на два. Собственно, так и получилось. Когда ее разорвали, она умерла в муках. Только это сейчас и роднит двух взрослых женщин, которые встретились на двадцать третью годовщину общей потери.

– Ты не изменилась, – произнесла Настя. – Только волосы еще красивее, а взгляд совсем другой. Незнакомый.

– А ты изменилась, – ответила Лариса. – Как будто детская неопределенность доведена до совершенства. По-прежнему королева, только пленительная прелесть стала осознанной уникальностью, постылой тебе самой. Я тоже не узнаю твой взгляд. Надменность, настороженность и горечь без дна. Наверное, многим это кажется еще более притягательным. А мне даже трудно приблизиться к такому обрыву. Нет потребности и сил узнавать что-то еще, слышать стоны растерзанных жизней. Тот, самый страшный, вопль оборвался. Значит, поставлена точка. Не знаю, о чем нам говорить, зачем раздирать подсохшие раны. Сочувствия к живым больше нет. А мертвые не пустят даже в свое молчание.

– Жестоко для самого доброго человека, какого я знала. И тебе удалось меня удивить. Лариса, меня не интересует ничье сочувствие в принципе. И я не настолько безумна, чтобы искать его у жертвы своего преступления. Меня привело доверие к твоему чутью. Ничего похожего на него я за все годы так и не встретила. Но ты сразу ошиблась. Когда я тебя увидела так близко, так невозможно близко, как четверть века назад, – во мне не возникли ни надменность, ни настороженность, ни даже горечь, которые увидела ты. Я обнимала тебя взглядом, прикасалась к тебе, но никогда бы не сделала это иначе. А в остальном ты права. Ты всегда была хорошим психологом. Мои чувства постоянно проходят один и тот же круг: ненависть к своим несчастьям, злоба и отторжение по отношению к зрителям – зевакам вокруг, презрение к собственному бессилию и неспособности что-то себе простить, отпустить и забыть. Нет, я ни в чем не признаю себя виновной. Даже перед тобой. Я была ребенком. Я собиралась плыть по ласковому теплому морю, а провалилась в кипящую смолу. Но только ты – без всякого сочувствия, разумеется, – понимаешь, что отсутствие вины тащить в миллионы раз тяжелее, чем вину. Лишь во втором случае человек просто принимает необходимость расплаты. Я презираю именно свою безвинность. Только не подумай, ради бога, что я пришла к тебе поныть, поскольку больше не к кому. И хочу растопить твою молчаливую ненависть, вызвав жалость. Ни в коем случае! Мне была бы противна твоя жалость, она оскорбила бы мое доверие к твоей полноценности… Нет, Лариса, не перебивай меня. Давай я быстро скажу то, для чего пришла, как будто кто-то со стороны меня подталкивал. Кирилл умер, отмучился как никто другой… Только так и мог умереть этот человек. А потом я узнала такое, с чем не могу справиться. Это по человеческим нормам требует решений и действий, после которых мой бесконечный адский костер покажется райским отдыхом. И мне хватило бы сил, злобы, возможно, даже спрятанного желания мести хоть кому-то за все… Пока эта горючая смесь не разнесла меня на части. Но… Ты не поверишь, Лариса, но меня держит, останавливает от лишнего движения одна причина, одно особое обстоятельство. Это ты. Только сейчас для меня твое право важнее моего. Да, ты ошибаешься еще в одном. Мертвые не молчат на самом деле. Они просто говорят голосами живых. Их слезы текут из тех глаз, которые что-то видели.

Лариса отодвинула от себя вазочку с расплывшимся мороженым.

– Настя, я услышала одно: ты узнала что-то страшное. Это, как все плохое, связано с Кириллом или его смертью. И не касается наших с тобой отношений, точнее, причины их отсутствия. Спасибо за доверие. Я сейчас вспомнила, как мы с тобой в лагере забрались на остров, ты звала меня в пещеру, уверяла, что там можно найти сокровища. А мы нашли чей-то скелет. Но хорошо, что сходили: узнали, что в пещерах нет сокровищ. Давай сходим еще в одну. Сейчас пора бежать. Предлагаю выбрать день, желательно полностью свободный для обеих. Встретимся и, по крайней мере, начнем наш переход по острым камням через бурную речку, чтобы точно оказаться на одной стороне. И начнем разбираться.

– Вот это и есть то, что мне нужно. Я позвоню.

– Ты по-прежнему живешь одна?

– Да. У меня будет удобно.

Лариса медленно шла к своему дому. В соседнем когда-то жила Настя с родителями. Девочки познакомились еще до школы, на детской площадке. А дружба, которая бывает выше любого родства, началась у них с первого класса. Сегодняшний день растаял. Она отчетливо, во всех подробностях видела только двух маленьких девочек, слышала их щебетание и веселый смех. Лариса, робкая и замкнутая с рождения, только с Настей и научилась смеяться и спокойно болтать обо всем. Без Насти – забыла даже, как это происходит.

Папа Насти был тогда самым молодым деканом филфака в пединституте. Мама – профессором русской литературы. А дочь они отдали не в элитную частную и дорогую школу – они считали это дурным тоном и к тому же были уверены в зависимости процесса обучения от диктата богатых родителей. Они отдали Настю в обычную районную школу, в которой подобрался редкий состав сильных профессионалов и людей с демократической установкой: учить всех, кто к этому по-настоящему стремится. Потому многие выпускники этой школы поступали в лучшие вузы. Попасть в эту школу было труднее, чем в любую другую: родители занимали очередь за годы. Настю, конечно, взяли без вопросов, и дело не только в авторитете родителей. Девочка была подготовлена едва ли не лучше всех. И это не считая прекрасных способностей. А за Ларису мама Насти просила директора особо: девочка живет с матерью-одиночкой, которая вынуждена очень много работать. Лариса застенчивая и неуверенная в себе, но она страстно хочет учиться вместе со своей единственной подругой.

– И еще, – добавила мама Насти, – у этого ребенка редкая, чистая душа. У такой крохи одна большая мечта – она хочет стать врачом и спасать больных детей.

Да, только с Настей и ее родителями Лариса и поделилась своей странной, взрослой мечтой. Она сбылась. И Лариса верна своей профессии, как единственной любви, которая точно не покинет, не подведет и даже подарит праздники, торжества и победы. Лариса не ошиблась ни в чем: других праздников в ее жизни нет и не будет. После того, который обернулся самой страшным несчастьем.

Лариса вошла в квартиру, где живет с матерью всю жизнь, долго мыла руки и умывалась перед тем, как войти в комнату. Мама Лида сидела в своем кресле на колесах – маленькое высохшее тело, родное изможденное лицо и горячие тревожные глаза, в которых детский призыв, исступленная любовь. Так Лида ждет ее. Так Лариса стала матерью своего взрослого, тающего единственного ребенка. У Лиды рак. Уже везде. Ее здоровье, силы, возможности бороться с жизнью, защищать свое дитя сожрал непосильный труд без просвета. А любовь уцелела, только она и жива.

Так начался их вечер. В нем было все, что нужно обеим: взаимная преданность, ощущение защищенности от всего мира и страстное желание вместе пройти ночь и вместе встретить утро. А боль Лиды ее дочь-мать разведет руками, утихомирит на время губами.

Настя открыла дверь своей квартиры, которую родители подарили ей двадцать три года назад для счастливой семейной жизни. Это комфортная, красивая квартира. Настя сбросила у порога сабо и прошла босиком по прохладным мраморным золотистым плитам холла. То был ее многолетний путь ко всему, что стало ненавистным, к тому, что ею проклято и, наверное, чудом не убито. Сколько раз в ее воображении возникал такой эффектный конец всего: она обливает вещи, подушки, диваны спиртом и щелкает зажигалкой. Не должно оставаться на земле место, в котором так страдал один человек. Где таким чудовищем, палачом становился другой со своим пылающим мозгом безумца. Где были заглушены голоса людей и звучали лишь стоны и рык преисподней. Где рвались нервы, вены и вместо слез текла кровь.

Конечно, легче всего было переехать в другую квартиру, другой район, в другой город или даже страну, когда плен Насти, ее концлагерь на дому наконец закончился. Почему она не шевельнула пальцем для этого? Настя не формулировала для себя ответ на этот вопрос. Наверное, это решала интуиция, а не разум. Ее израненная и опаленная опытом интуиция. Она заставила Настю выживать, не отползая от места гибели всех иллюзий и надежд. Бессмысленно уходить куда-то, пытаться обжить новое место с невидимым и неподъемным горбом из боли, горя, униженности и раздавленности. Эти ядовитые змеи везде сумеют захватить ее врасплох и душить, не позволяя ни вздохнуть, ни умереть. Нет, она должна их победить там, где страдала. Вот почему она живет здесь и каждую ночь вступает в свой бесконечный, давно проигранный бой.

А утром люди вновь встречают успешную журналистку, настолько требовательную к профессии и себе в ней, что она сменила уже немало авторитетных изданий, теряла добрых товарищей, нередко меняла большую зарплату на пробную сумму по договору, выигрывая лишь в человеческой чистоплотности соратников.

И да, эта неизбежная составляющая ее коварной судьбы. Мужчины. Настя ловит очередной восхищенный и умоляющий взгляд – и ее сердце вздрагивает от страха и предчувствия просыпающегося отвращения. Не к конкретному человеку, который чаще всего приятен или даже лучше других. Это паническая атака женской сути, которая помнит только казнь за любой миг блаженства или просто безмятежности.

Но сегодня был хороший день. Она решилась сделать то, о чем боялась даже думать столько лет. Она встретилась с Ларисой. И что бы та ни говорила, ее честные глаза, ее родной голос, ее детское, ласкающее слух «р», ее облик с шоколадными кудрями, убранными серебром, – все было похоже только на спасение, на утешение, на золотую лестницу, сплетенную из искренности и добра. Только по такой лестнице можно выбраться из пещеры со скелетом.

Настя позвонила Ларисе на следующий день:

– Привет, я могу взять на работе день послезавтра. Если тебе удобно. Если нет, перенесем.

– Здравствуй, Настя. Я смогу. У нас такие дела, что пришлось оформить отпуск за свой счет. Я приеду, только, конечно, не очень надолго.

– Тогда выбери время, на которое сможешь оставить маму.

– После двенадцати. Я делаю ей уколы, даю лекарства, в основном болеутоляющие и успокоительные. Потом она спит несколько часов.

– Хорошо. В двенадцать начинаю тебя ждать. Ты помнишь адрес, знаешь, как ехать?

– Да. И скажу сразу, Настя, чтобы нам не тратить зря время. Я знаю о тебе практически все. О Кирилле тоже. Не я искала информацию, она находила меня. О вас не говорил только ленивый. И если ты не в курсе, мы постоянно общались и продолжаем общаться с твоей мамой. С тех пор, как они с твоим папой перевезли к себе Антона. Мы и сейчас созваниваемся.

– Я предполагала. Мама мне тогда только сказала, что к ним ездит отличный педиатр… Я не уточняла по одной причине: мне было ни до чего. Но это очень хорошо, что нам не надо лишний раз нырять в тот омут воспоминаний. Оттуда слишком тяжело выплывать. У меня к тебе совсем другое.

Накануне встречи Настя мыла квартиру, готовила еду, купила бутылку хорошего красного вина. Это был для нее совершенно новый опыт взрослой жизни. Она впервые ждет желанного гостя в своей квартире. Ждет с почти детским нетерпением, как подарок, как солнечный просвет посреди грозового неба. Тот, кто десятилетиями брел и терпел без просвета, тот знает ему цену. Грозовое небо закрыло собой все события, столь важные для других людей. Они с Кириллом закончили вузы – каждый свой. Кирилл на год раньше. Он блестяще защитил диплом в МАДИ, его сразу пригласили на серьезную должность в крупную компанию. Настя искала и находила свои темы и своих людей для дела. У нее всегда было несколько приглашений в запасе, несмотря на репутацию человека с тяжелым, неуступчивым характером. Никто не догадывался, что только на работе Настя и чувствует себя живой.

И такое событие, которое должно быть самым важным в жизни женщины. На третьем курсе Настя родила сына. Удивительного и прелестного сына Антона. Они привезли его из роддома втроем – с ними решила пожить мама Насти, чтобы помогать с ребенком. Настя не стала брать академотпуск, раз есть такая поддержка. С Кириллом вроде бы все было в порядке. Женщины даже умилялись, когда крупный, очень сильный мужчина нереальной, редкой красоты осторожно брал в ладони крошечного ребенка, хорошенького, как фарфоровый ангелочек, и их глаза встречались. Безмятежные голубые, всему удивляющиеся глаза – и темно-синие, суровые, с неизменно подозрительным взглядом. Побеждали голубые. В них таяла суровость синих, появлялся свет нежности. Только в этом дуэте Настя и увидела, как выглядит нежность Кирилла. Поняла, что он никогда так не смотрел на нее, что с самого начала в его взгляде была только яростная и беспощадная жажда единственного обладателя.

Недолго женщины умилялись. Скоро в квартире повисла свинцовая тишина: Кирилл ревновал Настю к матери. Пока еще не к ребенку.

Еще не было ни слов, ни сцен, но мать и дочь уже парализовало предчувствие. И однажды утром Настя проснулась и увидела, как ее утонченная и благородная мама, никогда не занимавшаяся домашней работой (у них всегда была домработница), тащит по полу к входной двери мешок с чем-то твердым и тяжелым. Настя бросилась к ней, мама виновато открыла мешок: там лежали гантели и гири, с которыми Кирилл по утрам делал гимнастику.

– Я просто очень боюсь, чтобы это не было… Ну, ты понимаешь, – проговорила мама.

И кто бы ее понял лучше, чем Настя. В тот же день за мамой с Антоном приехал папа и перевез их в родительскую квартиру. К вечеру туда вызвали рабочих укреплять дверь и устанавливать новые запоры. Перед отъездом мама перебинтовала Насте грудь, чтобы не прибывало молоко. Она уже договорилась с кормилицей на первое время. А потом сказала, хороший педиатр поможет перевести ребенка на искусственное вскармливание. Значит, тем педиатром была Лариса. Как это хорошо, что она тогда была рядом с Антоном.

А у папы Антона появился новый повод для разоблачений и обвинений жены в давних тайных планах забрать и спрятать его ребенка, чтобы при первой возможности сбежать от мужа. Он угрожал ей и ее близким. Настя боялась дышать рядом с человеком, который был уверен, что любит ее больше жизни. Он только должен ее исправить. Допросы с истязаниями, о которых Настя даже никогда не слышала до «семейного счастья». На нее с детства близкие даже дышать боялись, такой она им казалась нежной и ранимой. Она и была такой, именно это и стимулировало жестокость очень сильного взрослого мужчины с уязвленным мозгом, стремящимся к полной деградации. В этом мозгу не осталось ничего, кроме пожирающей его ненависти к одной женщине и уродливого садистского вожделения. Именно это Кирилл и перепутал с любовью. И не в этом ужас. Страшный кошмар в том, что Настя дала себя убедить, что так и есть. Она поставила под удар не только себя, но и всех своих близких, включая и того, кого еще не было. Она обездолила Ларису, которая так и не смирилась с тем, что у нее украли несчастье, показавшееся счастьем. Еще страшнее, что Настя не могла истребить собственную мучительную жалость. Кирилл, входя в роль палача, чувствовал себя жертвой. Он безутешно часами плакал, слезы были жгучими, бесконтрольными, они окончательно разъедали его разум. Он плакал по себе. Только по себе, чувствовать еще чью-то боль ему не было дано. Кирилл просто вбивал в ее голову угрозу убить себя, если она попытается его бросить. В том, что он к этому готов, не было никаких сомнений. Он знал, что это будет пиком ее страданий. Она такая последовательная в своей жертвенности и гуманизме, что никогда такое не простит себе. Так он навсегда станет ее адом.

Через год родители продали свою московскую квартиру, купили дом в Таллине и уехали вместе с Антоном. И Настя вздохнула с облегчением: они теперь в безопасности. А сердце ныло и рвалось от горя.

Лариса медленно ехала на встречу с единственной подругой своей судьбы. За окном машины – лето, новые дети, подростки, юноши и девушки беззаботно торопятся к своим целям, к местам свиданий, к завтрашнему дню. Смеются, обнимаются, говорят по телефону, ловят солнечные лучи, уверенные в том, что все получится. Лариса это понимает, она это помнит… Только ее время надежд оказалось невероятно коротким.

В тот год Настя весной подхватила какой-то плохой грипп, он перешел в воспаление легких, потом у нее нашли осложнение на сердце, и они с мамой поехали в санаторий в Кисловодск на несколько месяцев. Это была первая разлука подруг. Настя должна была вернуться в школу, уже в девятый класс, только в октябре. Летом Лариса гуляла в основном одна. И как-то во дворе ее окликнул незнакомый голос. Лариса оглянулась и оторопела, онемела от потрясения. Рядом стоял парень невиданной красоты. Спортивный, плечистый, с ярко-синими глазами, волшебным лицом, с ямочкой на подбородке. Это был тот самый сказочный принц, каких никто не видел в жизни.

– Эй, – сказал он, – мы вроде с тобой соседи. Ты что бродишь одна, как будто тебя наняли топтать дорожки?

– Соседи? – изумилась Лариса. – Я тебя в первый раз вижу.

– Так я и живу в этом доме неделю. Мы приехали с Дальнего Востока, живем пока у родственников, родители хотят дом купить в ближнем Подмосковье. А мне еще год учиться в школе. Ты в какую ходишь? Я Кирилл, кстати.

– Лариса, – произнесла она и протянула ему руку. – Пошли, я покажу тебе нашу школу. Она недалеко.

Он сжал ее ладошку и сказал:

– А ты хорошенькая.

Так и начался ее кусочек счастья. Он, этот яркий и горячий кусочек, прожил, продрожал на свете три месяца. До возвращения Насти. Лариса так ее ждала…

И тот день. Он всегда стоит перед глазами Ларисы. Она бежит к школе, там уже одноклассники облепили Настю, она что-то оживленно рассказывает. Увидела Ларису, обняла, даже взвизгнула, как щенок, от радости. И тут прошла группа ребят из выпускного класса. Остановились неподалеку. Девочки смотрели только на Кирилла. В него уже была влюблена женская часть школы с первого до последнего класса. Да и некоторые учительницы неровно дышали. А он вдруг остановился, застыл и прямо, настойчиво смотрел на Настю. Было очевидно, что для него все остальные на свете перестали существовать. Он видел только ее. На следующий день он ждал Настю после уроков у школы, довел до дома. Приветливо кивнул проходившей мимо Ларисе. И с тех пор они разлучались лишь на время уроков. Это такое деликатное выражение: они разлучались. На самом деле Кирилл стал неизменным, постоянным спутником, охранником и владельцем Насти. Лариса как-то на рассвете после бессонной ночи выглянула в окно и увидела его. Он стоял, прислонившись к дереву, и смотрел на окна Настиной квартиры. Было четыре утра, а ведь семья Кирилла уже переехала в Подмосковье.

Лариса только со временем сказала себе, что формально между ней и Кириллом ничего такого и не было. Они просто дружили, он хорошо к ней относился. Хвалил, поддерживал. Она перестала чувствовать себя робкой и незаметной. Он держал ее за руку, целовал на прощанье в щеку. Формально – это ерунда. А на самом деле он разбил ей сердце, она никогда не посмотрит на другого. Они разбили ей сердце. У нее не осталось даже подруги, которая бы поняла. Лариса отодвинулась в свою кромешную тень без слов и претензий, конечно. Только раз, когда Настя настойчиво стала требовать объяснений, она четко сказала:

– Ты украла мое счастье. Другого у меня не может быть.

Сказала и закрыла уши руками, чтобы не слышать слов Насти о том, что она не знала, что так получилось. Не знала – это одно. Не почувствовала – это совсем другое. Такое не прощают.

Настя увидела машину Ларисы из окна. Встретила подругу на пороге. Лариса вошла, осмотрелась, сказала:

– Красивая квартира. Стильно, удобно… Только как-то холодно. Может, только мне. У меня такие сосуды.

Их взгляды встретились. Честные карие глаза смотрели в глубокие и печальные зеленые, такие ненаглядные глаза – и двойную тоску затопили обильные слезы. Как будто летний ливень отмывал от пыли забвения их привязанность, которую никому так и не удалось убить.

Потом они запивали слезы встречи красным вином. К соблазнительным салатам и горячим, аппетитным пирогам с мясом и капустой пока никто не притронулся.

– Я всю ночь готовилась спокойно выслушать все, что ты собираешься мне рассказать, – сказала Лариса. – Я благодарна тебе за то, что хочешь решить что-то вместе со мной. Но сначала должна объяснить… Это меня мучает. Я сказала, что не знаю больше сочувствия к живым. И это правда в общем смысле. Атрофировался тот механизм в душе, который заставлять бросаться на помощь любому, попавшему в беду. Что-то выгорело, остатки приходится экономить. Но есть совсем другое. Есть люди, боли которых я не сочувствую, я просто беру ее на себя. Я становлюсь ими. Меня разрывает рак мамы в ее инвалидном кресле. Мое сердце рыдает и кричит за больного ребенка. И я всегда была тобой. И тогда, когда ты уходила вместе с моим несчастным счастьем, и тогда, когда оно тебя убивало. Я месяц провалялась в постели с нарушением мозгового кровообращения, практически инсультом, узнав подробности вашего разрыва. Я просто кричала и рычала, ощущая боль твоего нежного тела, ран на твоем прекрасном лице.

– Ох, – только и смогла произнести Настя. То было воспоминание-табу, и она точно не собиралась его касаться.

…Кирилл всю ночь ее избивал и насиловал. Рыдал при этом и произносил страшные, грязные слова. Обычно перед этим он закрывал входную дверь на ключ, который клал себе в карман. Но в ту ночь он был настолько разъярен и воспален, что вообще забыл запереть дверь. Когда устал перед рассветом, выпил бутылку водки, упал на диван и уснул. Настя сумела подняться, даже не дошла до ванной, чтобы смыть кровь. Она была совсем обнаженной, искать по квартире одежду было некогда, и она просто накинула плащ на голое тело и схватила с вешалки сумку с документами. Была поздняя осень, ночная дорога подмерзла, и она поскользнулась прямо на проезжей части. Потом узнала, что водитель, который едва не раздавил ее, вызвал «Скорую». Из больницы позвонили в полицию, ее родителям в Таллин. Они прилетели. Сразу пришлось общаться со следствием: Настя была вся изувечена, травмы говорили также о жестоком изнасиловании. Следователи собрались искать какого-то маньяка. А потом всем стала известная чудовищная правда, которую годами скрывало благородное семейство: оно предпочло расплачиваться собственными жизнями за свое полубезумное благородство.

Так и началось Настино освобождение. Дело возбудили бы даже без заявления жертвы, она от него отказалась, как только пришла в сознание. Но родителям Кирилла удалось не без помощи огромных взяток отправить его в подмосковную психиатрическую лечебницу. Состояние Кирилла на самом деле было таким острым, что до суда в СИЗО он бы точно не дотянул. Его через год вывела из больницы старшая медсестра Тамара, посадила в свою машину и отвезла к себе домой. Через месяц они поженились.

– Извини, что напомнила… Как будто такое можно забыть, – произнесла Лариса. – Но тогда я корчилась от твоей боли и погибала вместе с Кириллом. Знала, что его настиг приговор его страшной судьбы. Не знаю, в какой степени понимали вы все: ты, твои близкие, его родители – то, что невозможно было не понять. Он очень болен. Этот физически и интеллектуально совершенный человек – носитель бракованного гена, который при сильном толчке и сделал его чудовищем. Никто из нормальных людей не может себе представить уровень мук, какие непрестанно его терзали. Я не в оправдание. Просто изучила и перерыла все, что можно прочитать о таких случаях. Симптомы мне были известны как никому. Я их собирала в панике и ужасе. Думала, как тебя предупредить, но ты бы не приняла это всерьез: я же брошенка. Завидую, типа.

– Наверное, не приняла бы. Хотя и сама была близка к панике еще до нашей свадьбы. Ты, наверное, знаешь, как он набросился на папу, угрожая убийством. Это было еще в школе. Он обвинял моего интеллигентного, мягкого и сверхделикатного папу в том, что он пристает ко мне. Они оба – мама и папа – плакали в день нашей свадьбы. Но на свете не было человека с такими великолепными медицинскими справками после всех осмотров: в школе, армии и потом. Кирилл был эталоном здоровья: даже ни одной точки на зубах. Кто принял бы в расчет наши самодеятельные, пристрастные доводы, да мы и не стали бы с ними позориться и так оскорблять Кирилла и его родителей. У них же был необыкновенный сын, как все без исключения говорили… Лариса, а ты бы вышла за него, если бы он захотел? Уже понимая то, что сказала, – ты бы вышла?

– Без сомнения. И знала бы, что жизнь с ним не будет сплошной радостью. Она была бы тяжелой и напряженной. Но Кирилл не сделал бы меня такой невероятной жертвой, мученицей, как тебя. Он не любил меня. Он никого бы не полюбил так, как тебя. Встреча с тобой стала для него слишком сильным потрясением, и оно разбудило тот страшный ген, который мог бы никогда не проснуться до самой смерти. Кирилл – твое горе, а ты – его несчастный случай.

– И ты родила бы от него?

– Это – точно нет. Я всегда была педиатром, даже до образования и профессии. Для меня нет ничего дороже здоровья ребенка. Такого риска я бы не допустила. Но ты не беспокойся насчет Антона. Я очень бдительно следила и слежу за состоянием его здоровья. Консультировалась с лучшими специалистами. Прости меня, но я заставила твою маму согласиться сделать ему тест на наследственность. Генетическая экспертиза показала, что он не унаследовал склонность к болезни отца. Антон растет удивительным человеком – талантливым, добрым, чувствительным и сострадающим. Только… Ну, ты знаешь. Он немного интроверт. Это характерно для ученых и тех людей, чья память сохранила очень ранние тяжелые воспоминания, в которых он даже не отдает себе отчета. Но эта память заставляет его быть осторожным в мире людей.

– Да, это так, – произнесла Настя. – Даже я иногда чувствую между нами прозрачную, но явную границу. Моя мама стала для него самым родным человеком. Я не имела права подвергать его никакому риску. Но я счастлива, что рискнула.

– Настя, я правильно понимаю, что возникли новые обстоятельства? Если так, то допускаю, что они не менее страшные, чем все твои прошлые страдания.

– Да. Постараюсь коротко, но ты легко представишь, как это могло быть. Ты же не просто самый чуткий человек, ты настоящий врач. Знаешь людей, среду и законы.

…Миг ослепительно жуткого откровения настиг Настю через год после смерти Кирилла. В очередную ночь – без сна, в безрезультатной битве с памятью, с ледяным ветром, который затягивал ее в могильную черноту. Там исчезли оба: и невероятно красивый мальчик со своей непреодолимой, невиданной любовью, и жестокий, мстительный, отчаянно страдающий маньяк с разлагающимся мозгом калеки-психопата. В ночных пожарах Настя никак не могла отделить одного от другого и убедить себя в том, что смерть второго – единственное благо и для него, и для всех. Но он утащил с собой и первого…

Она сотни раз прокручивала в памяти ту ночь, когда ей сообщили о смерти Кирилла. Господи, да почему же она раньше не подумала, что тут что-то не так? И потом все было не так.

Телефон позвонил, когда на часах не было и четырех утра. Настя испуганно схватила трубку и услышала совершенно незнакомый мужской голос:

– Это Анастасия? Звонит друг Кирилла. Он сам попросил вам позвонить перед… Я должен сказать, что Кирилл скончался час назад. Я очень сожалею.

– Я не поняла, почему вы… О чем он просил? Где его жена и сын?

– Я просто друг. Зашел проведать, а ему уже было очень плохо. Тамара с Мишей поехали на неделю к морю. Только вчера вечером прибыли на место, а сейчас уже стоят в очереди за билетами на самолет в Москву. Я и им позвонил. Вызвал «Скорую», полицию. Все как полагается зафиксировали. Еще раз – мои соболезнования. Тамара с вами свяжется по поводу похорон.

Могла ли Настя предположить после стольких лет своей искалеченной жизни, что смерть мучителя, побег от которого был ее единственным стремлением, станет для нее таким острым горем… Это был выстрел в сердце с того света. Неопасный, навеки успокоившийся Кирилл коснулся ее души и попросил об участии и слезах расставания. Он вновь уникально прекрасный подросток, который не сумел стать взрослым. Зато сумел зачеркнуть для себя весь мир ради мученических конвульсий своей незрелой и изуродованной страсти. Она никогда не пыталась его спасти. Она оплакивает сейчас надзирателя своей темницы, как мать – несчастливого ребенка, который не знал ни секунды покоя, мира и света за время своего пребывания на земле. Тот подросток захотел от судьбы одного – не выпускать из рук свою девочку. Был готов яростно биться за нее, еще яростнее – с ней. И получил в награду раннюю могилу, которая заглушит его отчаянный крик, сотрет его красоту. Впрочем, есть еще один результат трагического боя Кирилла с нормальным человеческим порядком на земле – ему удалось спалить время за собой. Десятилетия жизни Насти стали одним пожаром, который невозможно потушить.

…Настя, как во сне, приехала туда в день похорон, впервые увиделась со второй женой Кирилла, посмотрела на его тринадцатилетнего сына. Симпатичный мальчик, на три года младше Антона. Но невероятной красоты Кирилла у него нет. Он похож только на мать – темноглазую шатенку. Какая странная квартира… Небольшая, чистая, но вещей очень мало, и они все самые дешевые. Комната, в которой провел последние годы Кирилл, вообще убила своим видом. Голые белые стены, окна с решетками и железная кровать с ножками, прикрученными болтами к полу. Наверное, Тамара привезла из клиники. Маленький стол, закуток – ванная и туалет. И все. Ни одной книги, нет телевизора. А Кирилл всегда много читал.

– Ты шокирована, – произнесла Тамара. – Но ты не представляешь, что такое уход за таким больным. Потому кровать прикручена и решетки на окнах: на случай приступов, чтобы не поранился.

– Как у вас с финансами? – спросила Настя.

– Ты о том, что мы бедно живем? Нет, деньги, конечно, есть, просто незачем тратить на эту квартиру. Все, что ты перевела после развода, и деньги родителей Кирилла на строительство дома сейчас в деле. Дом практически достроен. Уже начали внутреннюю отделку. Долго получилось, зато качественно. Два этажа, мансарда, веранда. Четыре спальни. Пора уже и о внуках думать.

Деловой человек эта Тамара, что тут скажешь.

– Ты позвонила родителям Кирилла?

– Конечно. Они собирались, но утром позвонил отец: мать увезли в больницу с инфарктом, – доложила Тамара.

– Да, тяжело такое пережить, – произнесла Настя.

У нее самой подгибались колени, когда ее привели в маленькую деревенскую церковь, в которой должно было состояться прощание с Кириллом.

– Знаешь, – сказала она Ларисе, разлив вино по их бокалам. – То, что я увидела, было таким шоком, что я стала терять сознание. Какая-то подружка Тамары вывела меня на улицу и всадила прямо там укол сильного успокоительного. Остальное было уже как в тумане. И я долго вместо его лица вспоминала только мутное пятно. Так прошло очень много времени. И вдруг пришло четкое воспоминание. Как будто сейчас вижу. Никогда не встречала такого страшного, искаженного мукой и ужасом лица.

– Что-то конкретное помнишь?

– Да все. Цвет кожи – не бледно-восковой, как бывает у покойников, а темный, сине-багровый. Губы почти черные.

– Как он был одет?

– Черный костюм и белая рубашка, застегнутая прямо у подбородка.

– Говоришь, диагноз был «инсульт»?

– Так сказала Тамара.

– Ты поняла, кто тебе звонил?

– Тогда и там – нет. Самой уточнять не было никаких сил. Но вспоминаю, что там суетился и отдавал распоряжения мужчина, коренастый брюнет. Миша, сын Кирилла, называл его дядей Федей. Теперь уверена, что он и звонил.

– Интересно, – задумчиво проговорила Лариса. – Я так понимаю, это не все, что тебя сейчас тревожит.

– Да, главное скажу сейчас. Была у меня одна немыслимая встреча и жуткий разговор. Это случилось недавно. Сначала мне позвонила Тамара с очень странным предложением.

…После ночи терзаний и сомнений Настя очень постаралась дистанцироваться от слишком резких воспоминаний, заглушить их мыслями о своих близких, о работе. Иначе невозможно сохранить полноценное существование. Она ведь не может что-то узнать даже у родителей Кирилла. Его мать умерла вскоре после похорон сына, отец ушел за ней через несколько месяцев. Тоже сердце. Они жили, зарабатывали, строили планы ради Кирилла. Жили любовью к нему. Без него их ничего не могло удержать на опустевшем свете.

И вдруг ей позвонила Тамара.

– Здравствуй, Настя, – произнесла она своим громким голосом с решительными и уверенными интонациями. – Как ты там? Не тяжело одной? Твой сын ведь по-прежнему живет с бабушкой и дедушкой. Я тут подумала, что ты, наверное, скучаешь.

– Здравствуй, Тамара. Спасибо, что подумала обо мне. Все нормально. – Настя старалась говорить холодно, но нейтрально. На самом деле голос собеседницы явно вызывал в ней отторжение. – Мне не кажется, что ты позвонила не только для того, чтобы справиться о моем настроении?

– Точно. Не только. Я подумала, что тебе, наверное, одиноко. И это можно исправить. Помочь и тебе, и нам.

– Так. Уже интересно. И каким же образом мы возьмемся друг другу помогать? В чем и зачем?

– Так мы же практически родственницы. Короче, Мише нужно поступить в хороший московский институт. А он ходит в такую школу, что о нормальной подготовке не может быть и речи. И я хочу его перевести в проверенную московскую школу. Кирилл рассказывал как-то, что вы в такой учились. И надо, чтобы Миша не тащился в нее из нашей деревни. В общем, я предлагаю, чтобы он пожил у тебя. Квартира большая, тебе одиноко, он мог бы и по хозяйству помогать. А ты ему – с подготовкой в институт. Я бы вам иногда деревенские продукты возила. Ну, конечно, зарегистрировать его будет нетрудно: он же сын твоего бывшего мужа. Без московской регистрации его в ту школу не возьмут. Как тебе такая идея?

– Даже не знаю, как тебе деликатно объяснить… – Настя по-прежнему старалась говорить спокойным тоном. – Но с какой стати мне мучиться с объяснениями? Скажу как думаю. Мы не родственники, Тамара. Мы едва знакомы, виделись один раз, а новые встречи в мои планы не входят. Ты со своей семьей живешь и на мои немаленькие деньги. И это все, если речь идет о какой-то помощи. Мне не одиноко без твоего сына, которого я тоже не знаю. Я не беру на себя ответственность за воспитание и образование чужих подростков. Это тем более не в моих планах. И разумеется, мне не требуется компаньон по квартире. В ней уже зарегистрирован мой сын. Единственный. Тебе понятно?

– Да. Зря ты так отреагировала. Но я не снимаю свое предложение. Вообще-то наши сыновья – братья по отцу. Допускаю, что ты подумаешь и можешь пожалеть, что так резко отказалась. Всякое в жизни бывает. Звони, если что.

– «Всякое бывает» – это, случайно, не угроза? – поинтересовалась Настя. – Прозвучало именно так.

– А ты нервная, оказывается, – хмыкнула Тамара. – Прямо наш пациент.

У Насти дрожали руки, когда она бросила трубку. А через неделю ей позвонили с неизвестного номера. Мальчишеский голос произнес:

– Здравствуйте, Анастасия. Это говорит Миша, сын вашего мужа. Мама дала ваш телефон. Можно к вам заехать?

– Здравствуй, Миша, – ответила Настя. – Приехать ты, конечно, можешь, но тот вопрос, с которым ко мне обратилась твоя мать, уже решен. Что-нибудь еще?

– Да, я знаю. Я уже живу в Москве. У меня вообще-то тут тетя есть. Я про другое. Можно?

– Хорошо. Буду дома часов в семь вечера. Адрес, полагаю, у тебя тоже есть?

– Есть. Домофон по номеру квартиры?

– Да.

…Настя глубоко вздохнула, как перед прыжком в воду, затем продолжила:

– И вот он приехал. Лариса, сейчас будет самое главное. Я передам разговор дословно. Прошу, слушай очень внимательно. Есть вещи, которые может понять только врач.

…К визиту Миши Настя приготовила горячие тосты с сыром и сварила кофе на молоке. Такой не родственный, а дружеский ужин должен понравиться мальчику, ступившему в самостоятельную жизнь и наверняка считающему себя взрослым.

Немного поговорили о том, как ему в Москве, у тети, понравилась ли школа.

– Москва – супер, – ответил он. – Тетка Зина всегда меня обожала. Кормит хорошо. Она старая, я ей помогаю. А в школе… Клево, одним словом. Нормально приняли, а директриса вообще со мной долго говорила. Насчет отца, что, типа, у него не было ни одной четверки никогда. И про вас: «Первая, говорит, красавица школы. И тоже отличница. Жалко, что у них не сложилось. Сочувствую твоей потере. Мы тебя поддержим».

– Рада, что так приняли, – задумчиво произнесла Настя. – Можно вопрос? Не хочешь, не отвечай. Какие у вас были отношения с отцом?

– А что тут отвечать? Помню только, что, когда я был маленький, он со мной играл, рассказывал всякие истории. А в последние годы я его почти не видел. Он не выходил из своей комнаты. Я заглядывал к нему, редко, правда, ну, если что-то принести надо было. Он всегда молчал. Посижу рядом – и ухожу.

– Дядя Федор – брат твоей мамы?

– Какой там брат! Любовник он ее. Жил с нами и при отце, правда, не сразу перешел с вещами. Потом поселился в новом доме, который давно достроен. Он там вроде отделкой и обстановкой занимается. А совсем недавно они поженились. Дело не мое, меня вообще не колышет. Только жить с ними не хочу. Он тут сказал: «Можешь звать меня папой». Щассс.

– Да, сложно. Так ты сам захотел переехать в Москву?

– В общем, да. Я сразу подумал про тетку. А мать и говорит: «Так можно же все решить чудесным образом, так, чтобы у тебя была и отличная квартира в Москве, и прописка». Потом рассказала, что предложила вам меня взять чуть ли не в приемные сыновья, а вы отказались. Ее прямо затрясло. Я еще и это хотел сказать: я бы ни за что не стал лезть в чужую жизнь и себя навязывать. Я же не квартирный аферист какой-то. Не маленький: знаю, на что это похоже.

– Ты считаешь, что у Тамары были далеко идущие планы?

– У нее все планы далеко идут. У нас кое-что случилось. Не могу их видеть, по правде… И некому сказать, тетка такое не поймет. А вы… Только я не хочу, чтобы в этом рылись какие-то менты. Я просто сам хочу что-то знать.

…Настя посмотрела на Ларису почти жалобно:

– Так тяжело мне об этом говорить. Но это ведь объективный свидетель. То, что рассказывает Миша, – это не мои кошмарные сны и видения. Это факты.

– Да, многообещающее заявление, – напряженно произнесла Лариса. – Правда, насчет «дяди Феди» я и раньше не сомневалась. Но не в этом же суть его переживаний? Не только это?

– Конечно, – ответила Настя. – Дальше он немного путался во времени и событиях. Мы вместе все выстроили в порядок и систему. Сейчас передохну и изложу тебе уже наш отредактированный результат.

Результат, уточненный вместе с Мишей, выглядел так.

Мальчик в последние годы практически не слышал голоса отца. Тот не выходил, никогда никого не звал. Тамара заходила к нему с лекарствами, но разговоров между ними тоже не слышно было. И вдруг за несколько дней до смерти Кирилла Тамара сообщила сыну, что взяла билеты на самолет. Они полетят к морю на неделю, она договорилась с бывшей пациенткой, что та сдаст им квартиру. И буквально через день они собрались, мать вызвала такси ко времени. Перед тем как машина должна была приехать, Тамара взяла из своей аптечки, которую закрывала на ключ, лекарства и шприц. Вошла в комнату отца, чтобы, как обычно, сделать уколы и дать лекарства. Вернулась. Машина немного задерживалась. Она позвонила Федору и сказала, что они выходят. Мише объяснила: «Федя сейчас не может прийти, ждет в доме мастеров. Но он позже сразу придет проведать отца, побудет с ним».

Они уже взяли вещи, и вдруг из комнаты Кирилла раздался страшный крик. Миша сказал: «Он там выл и бился. Я такое слышал только в фильмах ужасов. Я думал, мы останемся, но мать сказала: “Едем. Это сейчас пройдет. Просто так работает одно сильное успокоительное лекарство. Сначала вызывает у больного нервную реакцию, выплеск эмоций, зато потом успокаивает на всю ночь”». Они прилетели на место, и тут же им позвонил Федор, сообщил, что отец умер.

Настя долго молчала, Лариса глубоко задумалась.

– О чем ты думаешь? – не вытерпела Настя.

– О том, что могут быть варианты. Но возникают такие соображения. При обширном инсульте больной обычно теряет дар речи. Случается и мгновенный паралич. Метаться, биться и кричать такой больной не может. Во время его смерти Тамары и сына не просто не было дома, они были в другом городе. Идеальное алиби: множество свидетелей. И помогал умирающему Кириллу очень подозрительный «дядя Федя», который умело действовал по протоколу: всех вызвал, все оформил. И даже сообщил сразу тебе, включив тебя в круг свидетелей. Трудно себе представить, как в подобной ситуации Кирилл мог его просить о подобном звонке.

– Ты хочешь сказать… У меня язык не поворачивается это выговорить.

– Да, хочу: это очень похоже на преступление. Учитывая то, что запомнила ты – цвет лица и посмертное выражение муки и страха, – допускаю, что Кирилл не умер тихо сам, как рассказывал тебе Федя. У этого Феди были возможность и мотив помочь ему умереть. Он становится законным мужем и хозяином большого дома, которой так любовно строил столько лет. На деньги родителей Кирилла.

– Но после каких уколов у человека мог случиться такой панический приступ? – спросила Настя.

– Это вопрос, если задачей было просто ввести смертельную дозу сильного препарата. Но в таком случае картина выглядит более чем странной. Ответ может быть такой: те, которые умеют снимать симптомы паники, умеют их и вызвать. Возможно, задачей было довести человека до суицида или попытки. И в этом уже помог друг семьи. При введении смертельной дозы препарата вскрытие это показало бы. Ты не слышала, вскрытие было?

– Точно нет. Тамара сказала, что отказалась от него, чтобы не травмировать еще больше мать Кирилла. Она якобы была против, сказала по телефону.

– И на чем вы расстались с Мишей?

– Я сказала, что подумаю о том, что он видел и слышал. Постараюсь поговорить со знакомыми врачами, может, мы и поймем, что случилось. Может, ничего страшного. Сердце, к примеру, не выдержало.

– У Кирилла было идеально здоровое сердце, так говорили врачи после всех осмотров. Иначе оно бы не вынесло того дикого режима, в котором он существовал, – задумчиво произнесла Лариса. – Настя, у меня есть возможность что-то проверить. Я постоянно общаюсь с экспертами, патологоанатомами, разбираясь в причинах смерти больных детей. Я хорошо знакома даже со знаменитым патологоанатомом Масленниковым. Его приглашают экспертом в уголовные дела. Он еще и психолог уникальный. Только скажи: ты этого хочешь?

– Не хочу и очень боюсь, но с таким незнанием, с таким провалом всех представлений жить не смогу. К тому же я обещала мальчику. Он хороший человек – стремится к правде. Вот только сомневаюсь, что он сын Кирилла.

После встречи подруг прошла неделя. Лариса не звонила. Настя существовала в таком напряжении, что все силы уходили на то, чтобы сосредоточиться на работе, контролировать свои контакты с людьми, не выдавая собственного смятения и раздирающих мозг чудовищных предположений и жутких видений. Но Ларису она не дергала: точно знала, что если та собралась что-то узнать – значит, сделает это. И речь уже будет не о догадках и версиях, а сразу о фактах и выводах.

Зато Миша звонил каждый вечер. Ни о чем не спрашивал, но явно ждал ее информации. Разговоры выглядели примерно так:

– Здрасьте. Ничего, что звоню? Я просто сказать, что у меня все норм. Тетка Зина подвернула ногу, когда бежала за автобусом. Я сказал, чтобы намазала йодом. Математичка меня похвалила. Говорит: «Узнаю сына Кирилла Новицкого. Рада, что ты с нами». А вы в порядке? Тогда до свидания, Анастасия.

После одного такого разговора Настя даже расплакалась от умиления и жалости. Этот ребенок отважно, по требованию своей совести ступил на опасную и жестокую территорию правды. Миша не хочет мириться ни с ложью, ни с тем, что его использовали как несмышленыша, ничего не объясняя. И он оказал ей такое доверие, что, если правда окажется ужасной, она не сможет ее скрыть, защитить мальчика от нее. Настя его уже слишком уважает. Миша настолько деликатен, что не задает ей вопросов, а это говорит о том, что в путанице генов, которую создает иногда природа, мальчику удается заявить о собственной уникальности. Настя не видит в нем ни Тамару, ни «дядю Федю», ни своего несчастного и зловещего мужа. И она уже уверена: в скудном и скорбном существовании Кирилла в статусе узника на протяжении многих лет рядом с ним был единственный внимательный и сострадающий человек. Этот ребенок, которого никто не принимал в расчет. Нет сомнений в том, что Миша не просто хочет знать правду о матери. Он не смирился с трагической и страшной смертью того, кого считает отцом. Его мучает острая и неутолимая жалость. И да. Теперь они родственники. Их роднят общие страдания.

Наконец позвонила Лариса:

– Привет. Я коротко. Где бы ты ни была, заеду за тобой в течение часа. Нас примет Александр Васильевич Масленников. Он собрал материал, готов к отчету. Надеюсь, и к советам. На него произвела впечатление вся ваша история. Это значит, он не только прольет на все свет, но и готов помогать чем возможно.

Есть люди, один взгляд на которых говорит обо всем: об особой миссии, об уровне недостижимого для многих профессионализма и о суровом призвании: служить одному закону – правде. Высокий, очень худой человек с мужественным лицом аскета, воина и спасателя мог быть только особым врачом – тем, который раскрывает тайны жизней, общаясь с мертвыми. С теми, кто уже ничего не скроет и кому больше нечем помочь. Есть только возможность спасти истину. Такая бесценная возможность.

Патологоанатом Масленников коснулся руки Насти и произнес глуховатым и значительным голосом, который она и ожидала от него услышать:

– Я готов вам помочь, Анастасия. Лариса достаточно подробно посвятила меня в историю вопроса. Конечно, такие расследования я обычно провожу лишь по поручению соответствующих органов. Но его не было по следам событий, что само по себе является поводом для расследования. Я понял, что вас обеих, как и мальчика, ведут не праздные идеи, не месть, не личные мотивы, а лишь стремление знать правду. В этом мы совпали. История интересна для меня как для специалиста и с профессиональной точки зрения. Сразу предположил, что в ней замешаны коллеги. Так и оказалось. Заходите, этот закуток – мой кабинет и приемная. Вы чего-то хотели бы? Воды, к примеру?

– Да, пожалуйста, – выдохнула Настя.

Когда Масленников вышел, она посмотрела на Ларису:

– Тебе тоже кажется, что сейчас будет очень страшно?

– Мне не кажется. Мне было очень страшно: я уже все знаю. Соберись, дорогая. Нам предстоит принять очень важное решение. Оно в любом случае изменит наши жизни.

Масленников вернулся с казенной папкой и планшетом.

– Я изложу очень коротко и просто, без лишней детализации и терминологии. Буду по ходу показывать документы и фото. Итак – по порядку. Федор Кирпичев, который вызвал врачей и полицию по адресу, где жил Кирилл Новицкий, чтобы зафиксировать его смерть, позвонил не в обычную «Скорую», а в психиатрическую клинику, в которой работает старшей медсестрой Тамара Новицкая. Не для помощи бывшему пациенту, а для того, чтобы они зафиксировали смерть. Назовем это нарушением номер один. Те приехали и забрали тело – откровенное нарушение номер два. В морге психушки – только пациенты, которые умерли в больнице. Но они так поступили, что может говорить о предварительной договоренности.

Масленников нашел на планшете фото, увеличил и предупредил Настю до того, как показать:

– Вам будет очень тяжело сейчас. Скажете, если понадобится помощь. У меня всегда в столе есть нужные препараты. Это фото Кирилла в морге сразу после поступления. Сделал его патологоанатом больницы, который просто не мог мне не показать все, что у него есть в архиве, и не рассказать, что называется, чистосердечно. Вашего бывшего мужа привезли с очевидными признаками смерти от асфиксии. Вот на шее – странгуляционная борозда от петли. Вот фото пояса от махрового халата, на котором якобы повесился несчастный. Кирпичев сразу передал просьбу Тамары Новицкой – зафиксировать смерть от суицида, но в справке написать «обширный инсульт» для того, чтобы не травмировать мать покойного, которая в больнице с инфарктом, и малолетнего сына, для которого это слишком большой стресс. Такая, практически, гуманная просьба. Скорее всего, она была подкреплена внушительной суммой. У Новицкой в больнице репутация чуть ли не диктатора. Ее считают более авторитетной, чем любого врача.

– Это… это могло быть с Кириллом? – спросила побелевшими губами Настя.

– Нам незачем гадать, был склонен к суициду Кирилл или нет. Мы точно знаем теперь, что он этого не делал. Вот снимки – это следы насилия на теле, руках. Мы уже знаем, какой препарат Новицкая ввела мужу, чтобы вызвать приступ паники и в то же время ослабить сопротивление. Он не смог дать отпор здоровому мужчине в том состоянии. Не смог, но из последних сил сопротивлялся. Он не хотел умирать. Для следствия могу уточнить причины по пунктам. Но главное даже не это. Вот здесь документы, свидетельствующие о том, что покойный был повешен уже мертвым. Перед этим его душили руками. Есть следы. Вот, собственно, и все. Мы имеем материал для полноценного уголовного дела по факту убийства Кирилла Новицкого. Оно будет мгновенно возбуждено, если вы напишете заявление. Справедливости ради подчеркну: патологоанатом больницы сохранил все улики преступления. Он не собирался, разумеется, ставить кого-то в известность. Просто у патологоанатома должны быть доказательства, что он лично не являлся соучастником преступления. Он действовал по просьбе коллеги. А дальше – все по порядку, в том числе показания сына Кирилла, как и других свидетелей. В частности, ваши, Настя. Что скажете?

– Меня всю трясет… И я не могу ничего решить сейчас, – выговорила Настя. – Я даже дышать сейчас не могу. Не представляю, что сказать Мише… И мы что, посадим всю его семью в тюрьму как убийц? Нет, Лариса, я не могу, помоги мне.

– Ничего сейчас решать не нужно. – Лариса подошла к Насте и обняла ее за плечи. – Это просто правда, которую мы хотели знать. Но прошло столько времени, нам теперь уже точно некуда спешить. Никто не может никого заставить в один миг стать судьей, палачом, возмездием. Карать и разрушать. Кирилла мы уже не вернем. Не говорю уже о масштабе скандала, который возникнет, когда все будет озвучено публично. Вся ваша тяжелая история станет предметом праздных и злорадных обсуждений. И у Миши в школе тоже все узнают. Нам нужно подумать, Александр Васильевич.

– Разумеется, – ответил Масленников. – Именно это я и хотел вам предложить. Переспите, как говорится, с этой правдой. А потом сердце что-то подскажет. Предлагаю нам встретиться, к примеру, через три дня. Я в любом случае с вами. И обязательно подумаю, что можно сделать, чтобы чуть-чуть очистить профессию от очередных «целителей» в кавычках, которые опаснее пьяного с бритвой и обезьяны с гранатой. Психиатрические клиники в идеале должны быть под особым присмотром и прозрачными на просвет. Там пациенты зависимы в степени рабства уже по причине своих проблем, ни о правах, ни о защите речь не идет. А эта клиника – одно из тех мест, где беспомощные люди становятся предметом жестокого бизнеса. До меня и раньше доходили слухи о том, что там «выполняют заказы»: кого-то запирают за деньги родственники ради квартиры и наследства, кто-то умудряется «покончить с собой» в срок, удобный для конкурента: мужа, жены, политического противника. История смерти Кирилла позволяет уверенно утверждать, что серьезная проверка в этой клинике даст обильный результат. Так что вы при любой позиции уже многое сделали для людей.

Через три дня они встретились в том же закутке – приемной.

На этот раз на столе уже стояла бутылка воды из холодильника и три стакана.

– Отдышитесь, – посоветовал Масленников. – В такую жару имеет смысл приходить в морг. Прошу прощения за черный юмор.

– Спасибо, – проговорила Настя. – Никогда еще вода не казалась мне такой вкусной.

– Мы что-то решили? – мягко спросил Александр Васильевич.

– Да… – медленно сказала Настя. – В смысле – нет. Мы не сможем устраивать публичную казнь близким Миши, потому что уголовников от природы и тюрьма не исправит. А у мальчика вся жизнь будет переломана, изуродована. Он так гордится сейчас, что учится в школе, где знали его отца, вспоминают его с восхищением. А теперь он может стать для всех сыном убийцы того прекрасного Новицкого. Только не подумайте, что я испугалась за себя, за свой покой. Александр Васильевич, я не знала покоя с той самой проклятой первой любви, не знаю и сейчас. Меня временами, целыми годами тоже, кажется, не было. Я была олицетворением страха, боли и стыда. Дело в том, что я по безмятежности ступила на чужую территорию. Но меньше всего хотела расплаты обидчика. Он сам был своей жертвой. Кирилл, наверное, не мог не притянуть к себе своих убийц. И не моя задача – срывать с бездны страшных тайн ее кровавые покровы. Все, что я чувствую сейчас, – желание прикрыть этого ребенка от мук, которые известны мне как никому.

– Я понимаю, – кивнул Масленников. – И принимаю вашу позицию. Как я уже говорил, расследование всей деятельности больницы – это задача профессионалов. Но то, что вы хотите оставить в ранге тайны, таким и будет.

– Есть еще кое-что, – произнесла Лариса. – Это моя инициатива, Настя, извини, что раньше не сказала. Просто не была уверена, что сделаю это. Помнишь, ты мне сказала, что оставила немытой чашку Миши после того, как вы попили вместе кофе. Сказала: «Вдруг решусь сделать тест ДНК». Поставила ее в шкафчике. Я протерла ее салфеткой, когда ты отвернулась. Тест готов. Я его сравнила с тестом твоего Антона. Миша не брат ему и, стало быть, не сын Кирилла. Думаю, охотиться за ДНК «дяди Федора» не стоит. Все ясно.

– Не совсем поняла, – задумчиво сказала Настя. – А зачем ты это сделала? Какая, в конце концов, разница?

– Для меня большая разница. Миша – очень хороший, необычный мальчик. А ты же знаешь мою навязчивую идею. Мне захотелось узнать, нет ли риска для него – продолжить жизнь страшного гена Кирилла. Такая болезнь ему не грозит. А гена убийц ведь не существует – так, Александр Васильевич?

– Тут все очень сложно. И тест ничего не покажет. Могу лишь подтвердить факт, что сын убийцы может быть порядочным человеком. Сам не раз наблюдал. Убийца – это не диагноз. Это случайный человеческий брак, мозг, устроенный таким образом, что в нем отсутствуют понятия добра и зла. И по своим изуродованным нормам убийцы часто физически и психически здоровы. Есть такой выбор природы: добро обречено на борьбу со злом. От зла нет лекарств, для сознательных убийств нет смягчающих обстоятельств. С убийц-медиков особый спрос: им проще других совершать преступления и незаметно уходить от ответственности. Недавно в Британии медсестре-акушерке суд дал тринадцать пожизненных сроков. Она убила тринадцать новорожденных младенцев. Вот сколько стоит самая маленькая жизнь.

– Знаете, Александр Васильевич, – сказала Настя, – а мне стало легче от того, что вы дали нам исчерпывающую информацию, доверили полную правду. Все стало на свои места. И да, ни для кого нет смягчающих обстоятельств, в том числе для меня, которая так долго пряталась в тумане неизвестности и непонимания. Не знаю, больная правда – это наказание или награда, но мне с ней ужиться проще, чем с ее отсутствием. Я по-прежнему в панике только по одному поводу: не знаю, что сказать Мише. Как, о чем, какими словами… Его же так легко погрузить в кромешное горе и недоверие ко всему миру.

– Мише пятнадцать лет? – уточнил Александр Васильевич.

– Да.

– Хороший возраст. Пытливый мозг начинает задавать вопросы, чистая совесть учится отличать добро от зла, а полудетская, не огрубевшая, все еще нежная душа тянется к свету и хранит надежды. У меня предложение, – сказал Александр Васильевич. – Я мог бы поговорить с мальчиком. Обо всем. Уже по-мужски и с позиции старшего друга. Человек способен справиться с любой правдой, нужно лишь помочь ему расставить акценты, определить и сравнить вес собственной, осознанной боли знания и тяжесть бетонной плиты незнания, запрета и лжи. Здоровый разум выберет знание, истину. Мне кажется, я найду слова. Не нам оскорблять этого человека обманом. Он справится. А для всех остальных пусть все останется как есть. Он выбрал себе отца. Не думаю, что у Миши не было догадок по поводу «дяди Феди». И он один пожалел бесконечную жертву гена, судьбы и преступных замыслов. Он один был прав, просто некому было это все рассказать. Это его первое везение, Настя, то, что он верно выбрал вас в качестве союзника. Значит, он уже не один.

…В один из жарких вечеров августа Миша приехал к Насте. Он похудел, как-то сразу стал выше. Глаза серьезные, лицо как будто жестче. На него очень подействовала встреча с особым врачом, с Хароном, перевозящим тени умерших людей в царство мертвых. Миша стал взрослым. Настя тревожно за ним наблюдала: так жалко, что мальчик может потерять свою детскую доверчивость навсегда.

Она забила морозилку разными видами мороженого. Приготовила то, что Миша любит. Посидели, Миша ел только мороженое. Говорили, что называется, ни о чем. Не задавали друг другу вопросов. Потом Настя предложила погулять по скверу. Миша немного разговорился, рассказал о делах в школе, о тете Зине. Вдруг остановился и произнес:

– Знаешь, Настя, что ты для меня сделала… Ты меня поняла, ты встала со мной рядом, ты привела меня туда, где есть люди, которые все могут поставить на свои места. Ничего больше не скажу ни о ком. Хорошо, что ты мне вообще никакая не родственница, как оказалось. Потому что ты для меня главный друг. Ничего, что я на «ты»? На «вы» больше не получается. Если что-то будет надо, если что-то пойдет не так, позови. Я все сделаю.

– Конечно, сделаешь. – Настя погладила мальчика по щеке. – Ты тот редкий человек, который с детства понимает, что такое добро и зло. Редкий, надежный, здоровый и сильный человек. Не забывай об этом.

Приличный брак

– Ма! Я пришел. Есть хочу – умираю.

Так звучал и выглядел самый главный момент дня Веры на протяжении двадцати лет. Самая приятная фраза и самый сладкий голос, всегда неожиданный и такой желанный с тех пор, как сын Андрюша первый раз отправился в школу один и сам вернулся домой. Он был тогда в четвертом классе. Ему исполнилось девять лет. Вера нашла в себе силы принять решение – не водить его в школу за ручку, он сказал, что над ним в классе смеются. Решение-то она приняла, а смирилась с ним не сразу. И еще довольно долго кралась за сыном, прячась за людьми или деревьями по обочине дороги.

Много тревог, трудностей и преодолений было у них с тех пор, как мальчик вышел в свой первый самостоятельный, короткий и очень важный путь. Он тогда отправился не просто в школу, а в свою сознательно выбранную судьбу. Его профессия – его любовь и страсть. Андрюша закончил факультет информатики и систем управления Бауманки и уже три года работает программистом в крупной IT-компании. Его выбрали из бесконечного множества соискателей, у большинства из которых был солидный опыт в профессии. У всех куча рекомендаций с других мест работы, а у Андрюши – ничего такого. Только Вера ни секунды не сомневалась, что ее сын – гений. Она страшно гордилась тем, что его сразу оценили. Он сам воспринял все спокойно: «А как же иначе, я хотел, я умею, они поняли, что я им нужен».

Вера с сыном жили тихо, скромно, практически незаметно для других. Андрей запойно работал, а его отдыхом был тот же компьютер. Вера после тридцати лет работы районным кардиологом ушла на пенсию. И тщательно скрывала даже от подруг, что наконец испытала настоящее, полное и ликующее счастье. Все, что ей нужно, – с ней. Если пока нет, то через какое-то время откроется дверь и прозвучит: «Ма, я пришел». А она свободна для того, чтобы делать жизнь сына по возможности удобной, уютной, теплой и устойчивой. Вера – человек чувствительный, неравнодушный, ей бывает очень тяжело от того, что вокруг столько горя и боли. Но в этот миг и в существующих обстоятельствах она завоевала свой шанс просто беречь и лелеять своего птенца, который только чужим кажется взрослым.

Вера с тоской и недоумением вспоминает первые годы своего вроде бы приличного брака. Два человека – ей чуть за тридцать, ему немного больше – решили связать свои судьбы по принципу «порядочного человека теперь трудно найти». Она врач, Николай – инженер на предприятии легкой промышленности. Вера очень старалась стать хорошей, правильной женой, торопилась родить. Муж никогда особенно не был влюблен в нее, но она ему явно нравилась. Он не пил, не курил, не интересовался другими женщинами. Достоинства Николая Вера себе и подругам тогда могла перечислять долго. Но сама вскоре поняла, что все то хорошее, что она могла бы о нем сказать, связано только с частицей «не». Не кричал, не бил посуду, не поднимал руку на нее – не, не, не… Так и жили, пока не стала практически катастрофой такая очевидность: этого человека просто нет рядом. Даже хуже, чем нет. Он торчит среди их с ребенком жизни как монумент отсутствия и равнодушия. Когда родился и стал расти сын, Вера ощутила безысходность их сосуществования с ужасающей остротой. Николай присутствовал в жизни жены и сына как физический объект, задача которого – изолироваться от них любыми способами. Муж приходил, молча ел и закрывался в своей комнате, надевал наушники и в то же время включал телевизор. Слушал, смотрел и совершенно не реагировал, когда Вера пыталась что-то ему сказать, о чем-то спросить, попросить. А когда появился Анюдрюша – все изменения в поведении Николая свелись к «берушам». Так, чтобы ни один звук не пробивался наверняка. Он не хотел видеть ребенка, не мог слышать ни плач, ни смех. Этот объект, который не вписывался ни в какие представления Веры о семье, со временем становился все жестче и даже враждебнее. Не было ничего, что интересовало Николая, кроме собственного покоя и пищеварения.

Терпению Веры пришел конец, когда Андрюша заболел тяжелой формой кори. Ему еще не было четырех лет. Ребенок ужасно страдал, но уже тогда изо всех сил пытался терпеть, не плакать, не жаловаться. Вера хлопотала вокруг него, иногда всю ночь носила на руках, чтобы не оставлять малыша одного в пламени температуры, зуда, удушья. И один раз позвала мужа: попросила его подержать сына, пока она приготовит ему ванну. Муж посмотрел на нее непонимающе, пожал плечами и произнес:

– Положи его, в чем дело? Что я могу сделать? Ты же врач.

Воткнул «беруши» и ушел к себе.

Утром Вера проснулась после сорокаминутного сна с ясной головой. Там была одна четкая мысль: срочно разводиться и разъехаться, чтобы ее золотой ребенок не подумал, что холодное безмолвие их ледяного дома с маячащим силуэтом враждебно-безразличного отца и есть семейная жизнь. Чтобы его нежная душа не застыла на этом холоде нелюбви. Мальчик ведь в присутствии отца явно старается не подавать голоса и спешит спрятаться.

И она со всем справилась. Даже Коля был вполне доволен. За свою трехкомнатную квартиру Вера купила двушку и однокомнатную в старых девятиэтажных домах разных районов. Сама организовала переезды – сначала мужа. От благодарности, что он на все согласился, Вера даже грузчикам помогала таскать мебель в его квартиру. Отдала ему единственный холодильник и, конечно, телевизор.

Она только боялась спросить у ребенка, как он относится к перемене. Андрей вообще никогда ничего не говорил об отце. Да, собственно, что он мог бы о нем сказать? Но опасение у Веры было: мальчикам ведь нужен отец, так считается.

Их новое жилье, конечно, сначала казалось жутковатым: пришлось согласиться на запущенную кватиру, сто лет без ремонта – так дешевле. Они немного осмотрелись, притерпелись, Вера помыла пол, окна, приготовила вкусный ужин, сказала:

– Вот, сыночек, мы теперь с тобой вдвоем. Будем помогать друг другу, да?

– Да! – четко произнес Андрюша. – Хорошо как у нас.

И Вера побежала в ванную плакать от облегчения и счастья.

Много было проблем, сложных решений, но Вера научилась верить себе. Она столько лет ничего не покупала в ту квартиру в старом доме, тратила деньги только на питание, вещи и одежду для сына. Работала параллельно в нескольких местах. Зато получилось что-то скопить. И вот теперь, когда Андрей работает в отличном месте, у него хорошая зарплата, они сумели переехать в новый дом, в удобную, просторную квартиру. Вера отделала ее по своему вкусу, понемногу обставляла, они почти ничего не взяли из старой квартиры. Живут тут третий год, а дел еще по списку Веры полно.

А начала Вера обустройство нового жилища с установки особо надежной двери с видеокамерой, которую Андрей довел до совершенства: с нее можно позвонить в полицию, МЧС и куда-то еще. Вера пока не разобралась.

На этаже было еще две квартиры: напротив и рядом. У Веры никогда не имелось ни времени, ни желания знакомиться с соседями. Просто заметила, что в квартире напротив живет пожилая пара, вполне милые люди с очаровательной собакой. А рядом… Там оказалась ситуация сложнее.

Сразу после переезда в дверь Веры позвонили. На мониторе – незнакомая женщина в домашнем костюме. Вера открыла, не спрашивая кто. Она ведь еще никого в доме не знала.

– Здрасьте, – произнесла гостья. – Я Дарья, ваша соседка. Пришла познакомиться. Вы солью не богаты?

«Предлог как в анекдоте, – подумала Вера. – Верный признак, что будет приходить еще».

Она мгновенно оценила возраст и состояние организма соседки. Они примерно ровесницы, у Дарьи короткая стрижка, волосы то ли совсем седые, то ли выкрашены в такой цвет. Лицо тяжелое, отекшее, глубокие морщины и сетка капилляров. В общих чертах это лицо человека, который ведет не самый здоровый образ жизни.

Вера вынесла Дарье пакет с солью и сказала: «Возвращать не нужно. У меня есть еще».

Через пару дней Дарья возникла опять:

– Вы деньгами не богаты?

– Нет, – ответила Вера, но уточнила: – Сколько?

– Тыщу.

Вера дала ей тысячу рублей, а в следующие два раза дверь не открыла. Не очень приятное соседство, неожиданное для такого приличного дома. Это все, что Вера подумала о ближайших соседях перед тем, как забыть о них. Но самое главное было впереди.

Однажды ночью Вера проснулась от воплей в коридоре. Ей показалось, что это крики о помощи. Бросилась к двери, хотела сразу открыть, но потом сообразила, что это опасно, и посмотрела на монитор. Там возникла картина, как из фильма на телевизионном экране. Дверь соседей распахнута. Вопли издают Дарья и жутковатого вида девица – тощая, с прямыми длянными волосами, которыми она трясла как черным флагом. Они орали друг на друга: то был отборный мат, так что в содержание ссоры не вникнуть. Вера не сразу поняла, чем они еще занимаются. Вгляделась: боже! Дарья ногами выталкивает из квартиры крупного небритого мужика в каком-то тряпье. Тот не подает признаков жизни. Девица одновременно отталкивает Дарью, норовит вцепиться ей в лицо ногтями и ногами же вталкивает мужика обратно в квартиру.

«Это убийство?! – в ужасе подумала Вера. – Надо разбудить Андрея, я сейчас уже не вспомню, как с этой камеры вызвать полицию». Тут же сообразила, что ей проще всего позвонить по телефону, схватила его. Но тут предполагаемая жертва зашевелилась, встала, сначала на четвереньки, потом на ноги и тоже заматерилась.

– Мам, ты чего тут стоишь? – раздался за спиной голос сына.

– Посмотри, Андрей… На этих… Я думала, мужчина мертвый, они обе таскали его, как мешок с сеном. А он оказался вполне живой. Слышишь, как образно выражается? Так мне звонить в полицию? Тут кто-то нуждается в спасении, как ты думаешь?

– Я тебя умоляю, мама! Им всем хорошо. Это просто такие люди. И такая личная жизнь. В нее запрещено вмешиваться по закону. Нам надо спать, мне скоро вставать на работу, а у этих впереди только одна песня. Пошли они туда, куда так настойчиво друг друга и посылают.

Вера не могла не согласиться с таким разумным решением. Не хватало еще вписаться в подобную свару. Троица вдруг замолчала и дружно вернулась в квартиру. Вера пошла на кухню, заварила травяной успокоительный чай, даже разогрела в духовке ватрушку для Андрея. Он обожает ночные перекусы с ней, когда не спится. Им сразу стало уютно и спокойно. Но у Веры остался очень неприятный осадок. Понятно же: для соседей это привычные отношения, как верно сказал Андрюша – такая личная жизнь. А они, получается, зрители поневоле. Но соседи – не муж. С ними не разведешься. Только не новая история с другим переездом! Главное, смысла никакого. Не такие это редкие соседи, наверное. Можно обрести еще похуже.

Утром Вера вышла, чтобы сходить в магазин. У лифта встретила соседку Татьяну с йорком из квартиры напротив.

– Доброе утро, Таня, привет, Тяпа, – почти радостно произнесла она, для нее облегчением было видеть нормального человека и собаку. – Вы не слышали шум ночью? Мы с сыном выглянули и не поняли: что это было?

– А. Вы еще не в курсе. Это головная боль всего подъезда. Так вам повезло. Сочувствую. Нам тоже, но мы вроде немного дальше. И не такое еще услышите. Эти люди – чистое отребье, если называть вещи своими именами. Квартиру используют исключительно для пьянок, возможно, торговли наркотиками, хранения краденого и прочего криминала. У них есть другое жилье. У нас Дарья появилась якобы для того, чтобы помочь брату-полковнику, который овдовел. Так «помогла», что он скоропостижно скончался через два дня после того, как привел женщину и сообщил, что собирается жениться. Разные у нас подробности рассказывали об этой смерти. А тогда, конечно, Дашка с дочерью стремительно оформили на себя жилье как наследницы. От Дарьи и ее дочери все шарахаются.

– Дочь – это такая худая девица с черными волосами?

– Она. Нинка. Алкоголичка, наркоманка и тащит в квартиру все, что на улице кажется ей мужиком. Когда Дарья тут, они приносят водку, сначала пьют втроем. А потом, когда парочка начинает требовать деньги на следующую бутылку, Дашка их гонит, они рвутся обратно. Это именно то, что ты наблюдала ночью. Мы уже затыкаем уши, как только у них начинается. Мой совет тебе и сыну: старайтесь отвлекаться, не обращать внимания. Мы когда-то имели глупость вызывать полицию, Нинку с кавалерами чаще всего увозили в отделение, ее затем в психушку – выводить из запоя. Говорят, Даша платит какой-то психушке, которая прячет дочь от возбуждения дел. А потом они все возвращались и устраивали нам травлю.

– Эта Дарья и ее дочь – безработные?

– Нет. Они вроде держат какой-то оптовый вещевой склад. Трудно себе представить, кто им мог что-то доверить и разрешить. Но таскают сюда баулы с тряпками, меняют наряды по нескольку раз в день. Нормальные такие вещи, даже модные. У Нинки машина, с которой тоже постоянные истории с судами.

– Спасибо, – от души поблагодарила Вера. – Всегда надо иметь ясную картину.

Вечером они с Андреем обсудили информацию. Вывод был общий: реакции – ноль, внешне соблюдать нейтралитет и держать дистанцию. Все это, конечно, в пределах возможного.

Чего только не насмотрелась Вера с тех пор по монитору своей камеры! Андрей сначала пытался бороться с тем, что мать бегает к двери на каждый крик соседей.

– Сынок, – мягко объяснила Вера, – я не зевака, не сплетница. Просто в моем порядке вещей крик человека, любого, это призыв о помощи. Это моя профессия, миссия – помогать. Ты же понимаешь, в любой пьяной ссоре могут быть жертвы. А когда человек ранен и страдает – врач не думает о том, достаточно ли этот человек хорош. Мне ничего не стоит подойти к двери и посмотреть: нет ли там крови, к примеру. Рано или поздно что-то очень плохое произойдет, скорее всего.

– Ладно, смотри, – согласился сын. – Только реагируй иначе. Ну, как на мультик, что ли. Я же вижу, что ты начинаешь переживать.

Вера задумчиво посмотрела на него. Она убеждена, что он самый умный, рассудительный и добрый человек из всех, кого она знает. Но он выбрал дело, которое в очень серьезной степени изолирует его от реальности, и обожает его. И он рожден от человека, который может быть эталоном эмоциональной глухоты и запредельного равнодушия. Гены – опасная, мстительная вещь.

Когда Андрюша был подростком, начал увлекаться всем, что связано с программированием, становился все более сосредоточенным и погруженным в решение своих задач и проблем, Вера наблюдала за ним пристально и пристрастно. Не появляется ли в нем желание, как у отца, отстраниться, спрятаться от всего живого: от любви, страданий, боли и, главное, от источников и объектов переживаний, то есть от близких и далеких людей…

Как-то она вернулась с работы. Дверь комнаты сына была открыта, он сидел за столом в наушниках… Не услышал, как она вошла, и, возможно, не хотел услышать. Не хотел, чтобы помешала. У нее вдруг оборвалось сердце: а что, если ее кошмар возвращается в таком, самом болезненном для нее варианте. Николая по крайней мере она не любила. Андрей – смысл ее жизни. Но Вера спокойно прошла в ванную, умылась, помыла руки. Потом тихонько закрыла дверь в его комнату. И она не хочет ему мешать. Повернулась, чтобы пройти в кухню, и тут раздался голос Андрюши, который распахнул дверь:

– Зачем ты закрыла дверь, ма?

– Чтобы тебе не мешать.

– Как ты мне можешь помешать? Пусть будет открыта, я хочу видеть, как ты там суетишься. Ты пришла позже на целый час. Я чуть не позвонил. И не то чтобы я хотел есть, но я хочу. Один не стал.

И Вера опять прослезилась на кухне, как в тот день их новоселья.

Нелепо, конечно, думать о том, что разумный, полноценный взрослый человек, занятый своим делом, станет бросаться с бинтами и утешениями на каждый вопль алкоголиков. А его мать в какой-то ситуации это для себя допускает. Потому что долг по-прежнему зовет, а нервы уже ни к черту.

Как-то после бурной ссоры Нинка выгнала мать, которая уехала в их другую квартиру, а сама появилась с новым мужчиной. Вера открывала дверь своей квартиры, когда они вышли из лифта. Избранник был очень крупным, высоким, с курчавыми темными волосами с проседью. Одет нормально, чисто: темные брюки и модная светлая толстовка с капюшоном, под ней черная майка. Вера поздоровалась, Нинка что-то буркнула в ответ, а ее гость впился в Веру пристальным, подозрительным и напряженным взглядом. Вера быстро вошла, перевела дыхание. Какой странный тип. Ей показалось, что от него несет агрессией и угрозой. А взгляд почти безумный.

Несколько дней жильцы дома молча и сурово наблюдали, как парочка выходила из подъезда (Нинка всякий раз в новом наряде), чинно шествовала, держась за руки, в сторону магазинов и кафе. А через несколько часов возвращалась в состоянии самого безобразного опьянения. Мужик с красным, потным лицом хрипел, плевался и грубо тащил Нинку, как тряпичную куклу, которая могла лишь ползти вдоль стенки и норовила растечься грязным пятном по тротуару. Прямо Золушка: наряд в момент стал тряпьем, волосы слиплись, краска с ресниц и бровей покрыла черной решеткой лицо. Они вваливались в квартиру, чтобы часов через десять все повторить.

Вера видела и слышала больше других. Сначала новый соискатель Нины постоянно признавался ей в любви, причем, всегда из коридора и очень громко. Он выходил и орал прямо у камеры Веры:

– Люблю тебя, моя красавица! Целую. Я никогда тебя не брошу.

Тип явно склонен демонстрировать себя во всей красе любой публике. Нинки ему не хватает. Примерно через неделю объяснения из коридора продолжились, но совсем в другой тональности:

– Да пошла ты! Надоела, сука. Выметайся отсюда со своими манатками. Чтобы я тебя не видел, когда вернусь.

Он вызывал лифт, а Нина вылетала за ним, хватала за рукав и умоляла:

– Как ты можешь меня бросать? А если я упаду одна? Я же не могу без тебя.

Он грубо ее отталкивал и уезжал.

Вера слышала, как безутешно повторяет Нина вслед летящему вниз лифту: «Макс, вернись, Максим, как ты можешь…»

Вера видит на мониторе, как Нинка бредет от лифта к двери, держась за стены, и ей кажется, что та именно в эти минуты трезвая. Она на самом деле боится остаться без этого Макса. И пусть простит Веру ее умный сын, но она сочувствует этой непутевой, не такой уже юной и явно нездоровой Нине. Соседи сказали, что ей лет тридцать пять минимум. У нее постоянно серый цвет лица и синеватые губы. Не надо быть кардиологом, чтобы поставить букет диагнозов. Семья Нины – грубая, наглая, алчная тетка, которая в лучшем случае не ненавидит дочь, а лишь терпит. И вот эти снятые на улице бесконечные мужики. И только за одним она бежит к лифту, чтобы удержать, и называет его Максом. Имен предыдущих она никогда не называла в диалогах, скорее всего, не держала в голове. А со всех сторон на нее смотрят с осуждением, отвращением, брезгливостью…

Так уж получалось у Веры: все, что она видела, слышала, переживала, о чем бы ни думала, – все было каким-то образом привязано к Андрею. Она попыталась себе представить детство Нины рядом с такой матерью, как Дарья. Это могло быть только униженное, забитое, зависимое и несчастное существование. Наверняка одна терпела любую боль, разного рода страдания. Из такого детства и плохое сердце, и серая кожа, и единственный выход эмоций, никого не интересующий, – это спиртное и наркотики. Вряд ли и после детства было хоть что-то хорошее. Под сороковой год жизни встретила почти приличного мужчину, удалось затащить к себе, а теперь так страшно, что он бросит, уйдет, как и все его предшественники.

Вере стало физически плохо. И уже не из-за печальной судьбы Нины, а потому что накрыло тем воспоминанием, от которого она много лет спасается и тут же сама возвращается к нему. Оно навсегда осталось ее мукой и казнью.

Был у нее плохой день. Может, даже самый плохой. Умер многолетний пациент, к которому она была по-человечески привязана, как к близкому человеку. Просто иссяк его ресурс сопротивления смерти. Вера растягивала этот крошечный ресурс отважного и благородного человека как могла. Его вдова начала скандалить и обвинять ее в халатности и непрофессионализме. Главврач, который вышел из себя и наговорил массу ужасных вещей, угрожал уволить. Он обвинял ее в том, что она при всем своем особом отношении к больным пренебрегает их родственниками, не готовит их к потере. А для поликлиники и стационара по большому счету не так важно, насколько комфортно умрет один пациент, прогноз которого очевиден. Медперсоналу важно, как отреагирует родня – с понимаем или враждебно, мстительно. Для Веры вся эта скандальная ситуация была оскорблением ее горя от ухода человека, который стал ей дорогим.

Прилетели плохие вести с разных сторон, как сговорились. Болело сердце и разнылось травмированное колено. Задержали зарплату, на карте почти не осталось денег. В такие дни люди и проклинают судьбу. А Вера хотела только добраться до дома, убедиться, что с Андрюшей все в порядке, и отпустить няню. И пусть этот день просто закончится.

Но получилось не так. Няня оставила на кухне жуткий беспорядок, ребенок пил молоко из грязной чашки. Няня кормила его не тем и не так. Мальчик был возбужденным, неухоженным, капризничал, во время ужина оттолкнул от себя тарелку с творогом, и она упала на пол.

И кто-то вместо Веры закричал вдруг:

– Прекрати! Марш мыться и спать! Я больше не в состоянии все это выносить.

Она помогла сыну помыться, уложила его и быстро ушла к себе. Без сказок, обнимашек, поцелуев и ласковых слов в родное ушко. Выпила несколько успокоительных таблеток, легла. Но они ее не успокоили, не усыпили, они только придавили ее, как бетонная плита, она даже шевельнуться не могла. И в какой-то момент почувствовала, что к ее спине прижалось маленькое тельце, а теплые ладошки гладят ее лицо. А она была не способна на ответ. Ни на что не способна. Андрюша еще грелся у нее под боком, а она как-то неловко повернулась, дернулась, и он скатился с кровати.

Вера увидела это глазами преступницы, которой поздно что-то исправлять. А мальчик быстро встал, посмотрел на нее со страхом и убежал к себе.

И все на свете оказалось ненужной суетой по сравнению с тем, что она совершила. Она отправила в одиночество, в страх и тоску непонимания своего главного человечка, свое сердце, свою душу. Кардиологи знают, что такое «синдром разбитого сердца» – кардиомиопатия такоцубо, – который виден во время операций. Это когда сердце выглядит как разбитая и склеенная ваза. Оно покрыто сеткой тонких рубцов: разбивается в один миг – от сильного стресса. Вера уверена, что тогда у нее был тот самый миг. С той ночи она постоянно ощущает свое сердце. Она просто хороший врач и умеет справляться с собственным организмом.

А в ту ночь Вера долго не могла встать, чтобы утешить ребенка. Она так боялась шевельнуться, умереть и оставить его на ветру страшной сиротской судьбы, что не умерла. Не разрешила себе. Утром целовала родные ручки и ножки с благоговением, как будто ее помиловал бог любви. Малыш сладко потягивался, смеялся и мурлыкал, как котенок.

А у маленькой Нины просто не могло быть материнского тепла.

Тем временем в коридоре вновь стукнул лифт. Макс вернулся. Через час он опять вылетел с оскорблениями, Нина за ним – с просьбами остаться. И он вдруг милостиво согласился:

– Ладно, поехали со мной. Только не проедай мне мозг, а то выкину.

Вера видела с лоджии, как они вышли, он подогнал к подъезду машину Нины, сел за руль, она рядом.

Их не было несколько дней. Соседи по ним, мягко говоря, не скучали.

Явились они, можно сказать, триумфально. Макс вышел из машины – трезвый и в черном костюме с белой рубашкой. Подал руку Нине, и она явилась миру в элегантном черном платье, тоже как стеклышко, с мытыми и красиво уложенными волосами. Он достал из машины корзину с белыми и красными розами и несколько новых платьев на плечиках в прозрачных пластиковых пакетах. Так гордо прошествовали они мимо стоящих и сидящих у подъезда соседей, не удостоив никого взглядом. Впрочем, вечером корзина роз стояла у мусорного бака, цветы оказались искусственными.

К ночи пара вышла на прогулку, он был уже в своей обычной одежде, а Нина – в довольно странном белом платье с очень широкой юбкой. Вернулись трезвыми, чем шокировали дом. На следующее утро Вера, проводив сына на работу, увидела по монитору, как Нина с Максом вышли из своей квартиры. Он опять был в черном костюме, она в белом, уже другом, длинном платье. Макс по обыкновению зычно орал в коридоре:

– Ты не забыла документы? У тебя же память как у курицы.

То была, судя по всему, шутка. Нина радостно засмеялась, а он приобнял ее за плечи.

А потом они вернулись, и Нина громко сообщила соседке, которая стояла ближе всех, что они с Максом поженились. Скромно расписались в загсе, без шума и лишних людей.

И началась практически идиллия, как в сказке. Они выходили из квартиры только вместе, держались за руки. Возвращались тоже таким образом. Обитателей дома больше всего изумляла Нина. Никто раньше не видел, чтобы она возвращалась домой трезвой. Более того, она шла твердой, уверенной походкой. А ведь Нина и без опьянения совсем недавно передвигалась неуверенно и неровно.

– Видно, она стала нормально питаться и спать по ночам, – рассказывала Вера Андрею. – Прошло так мало времени со дня их бракосочетания, а Нина заметно поправилась.

– Да, – не очень внимательно подтвердила сын. – Я вчера шел за ними, обратил внимание, что у нее стал широкий зад. Она же всегда была такая глиста.

– Андрюша, что за выражения, – для порядка упрекнула Вера. – Но да, есть такое. Может, это связано с тем, что она чаще всего ходит в белом платье с очень широкой юбкой или в ярко-лиловых широких брюках-карго и розовой свободной майке.

– Да, попугайская расцветка. – Андрей уже что-то читал в своем смартфоне.

– Кстати, – задумчиво произнесла Вера. – В своей семейной жизни Нина совершенно поменяла вкусы. Она раньше носила только черное и белое, все узкое, строгих фасонов. Сейчас – наоборот, все яркое и свободное. Может, именно так влияет на проблемного человека приличный брак, как у людей. Но я никогда не встречала таких радикальных перемен в течение пары недель.

У саги Нины было немало зрителей, но самой неравнодушной, наверное, оказалась Вера. И дело не только в том, что она ближе всех и у нее в кои-то веки появилось время для праздных наблюдений. Еще и в том, что она так ясно представила себе несчастное детство, тяжелое взросление и жуткое самостоятельное существование Нины в поле сплошных провалов и обвинений, что очень хотела бы за нее порадоваться. Но что-то ужасно мешало, постоянно тревожило и в результате просто отравляло ее собственную жизнь. Вере нужен был кто-то, кто помог бы разобраться. К Андрею со своими сомнениями она даже боялась пока сунуться. Решила что-нибудь выяснить у соседки Татьяны.

– Таня, – сказала она, встретив их с Тяпой на прогулке, – что ты думаешь о замужестве Нины? Я смотрю на эту идиллическую картинку и прямо поверить не могу. Как, оказывается, может повлиять на человека приличный брак! Этот Макс сначала казался полным козлом, а стал практически образцовым мужем. И она расцвела, поправилась, даже ходить и одеваться стала совсем иначе. Ты заметила?

– Я, честно говоря, как не могла на них смотреть, так и не могу. Тошнит. Но люди что-то такое говорили. Что поправилась и в основном трезвая. Он вроде тоже. Только ничего нормального с такими людьми никогда не происходит. Бросили пить – начнут воровать. Или что-то еще. Не хочу даже обсуждать это.

«Жестко, конечно», – подумала Вера. Но недоверие к сказочным изменениям сути людей в сторону их противоположностей – это ведь результат опыта и многих наблюдений. Может, этот подозрительный Макс затеял какую-то аферу, которая требует такого имиджа. Опять же, московская регистрация. Он точно не местный. Трудно предположить, что он, к примеру, начнет честный бизнес. Он не похож на человека с образованием и профессией. Явно нигде не работает. Нина тоже перестала даже ездить с матерью на их таинственный оптовый склад. На что живут… Дарья приехала только раз после свадьбы. Поздно ночью долго звонила в дверь квартиры, пыталась открыть своим ключом, но дверь была заперта изнутри. Она немного поматерилась в коридоре и больше не появлялась. Видно, она для Макса не такая респектабельная теща, чтобы пускать ее в уже почти свою квартиру.

И однажды Вера не выдержала. Она услышала, что парочка открывает свою дверь, и тоже вышла с хозяйственной сумкой. Обычно она в таких случаях дожидалась, пока они уедут. Сама мысль оказаться в одном лифте была невыносимой. А тут вышла и впервые без монитора прямо посмотрела в их лица. Макс был умытым, побритым, но это все, что Вера могла сказать о его переменах. По-прожнему из глубоких глазниц смотрели подозрительные, враждебные и почти безумные глаза. Ну не такой взгляд у адекватного человека. А лицо Нины… Оно все то же – продолговатое, с темными глазами и узкими губами. Но даже если есть на нем макияж, то все равно это уже не та, не серая, сухая кожа в мелких морщинках. Кроме того, что кожа приобрела здоровый вид, ее цвет – смугловатый, с легким естественным румянцем на скулах.

Вечером Вера после ужина долго придумывала, как начать разговор с сыном. Попыталась зайти издалека, а потом вдруг выпалила в лоб:

– Андрей, наша соседка не Нина. Я практически уверена. Это очень похожая на нее, но совершенно другая женщина. Могу изложить в деталях.

– Господи, ма! – от души расхохотался Андрей. – Мне даже нравится, что ты любишь детективы и смотришь сериалы, но я не думал, что именно на тебя вся эта чушь может так повлиять. Прекращай следить за этими не сильно одушевленными существами, и все наладится. Нинка станет Нинкой, и мы опять будем затыкать уши, когда она вопит.

– Я не сомневалась, что ты так ответишь. Наверное, мне это скажет любой… Но только ты способен додумать чужую мысль, рассмотреть доводы другого человека, даже матери, которая вместо работы смотрит сериалы. Андрюша, ни в чем меня больше не убеждай. Просто дай себе труд проверить то, что я говорю. По мелочам. К примеру: я говорю, что нынешняя Нина ниже, чем предыдущая. И что очень худые женщины не поправляются так стремительно и в таких местах, можешь почитать в Интернете. Например, у этой, которая замужем за Максом, вдруг появилась грудь немаленького размера. У нашей Нины ее не было вообще.

Через несколько дней Андрей произнес за ужином:

– Ехал с ними в лифте. Сознательно вошел, когда они уже были там. Разодеты как макаки в цирке. Трезвые. Тип смотрит дикими гляделками, как будто у него за пазухой граната. Она стояла близко ко мне. Разницы между ней и той оторвой, которая была тут раньше, – не вижу. Но! Мама, Нинка всегда была почти одного роста со мной – то есть около ста восьмидесяти, а эта мне до подбородка. Допускаю, будто дело в том, что туша расплылась вширь за счет высоты. Но я не физик, за такую версию не ручаюсь.

– Спасибо, сыночек, что подумал о том, что я говорю.

– И что дальше?

– Мое предложение. У нас такой приятный участковый Виктор, он твоего возраста. Может, ты с ним поговоришь? У него есть права, он может что-то узнать у той же Дарьи, к примеру. В доме никто с ней не общается, даже телефона ее ни у кого нет.

– Нет, мам, – уверенно произнес Андрей. – Так позориться я не буду. И тебя сумасшедшей выставлять – тоже. Ты представляешь, как они там ржать будут, эти полицейские, которые доверяют только трупам, и то не всегда?

Вера ни на чем не стала настаивать. Что-то во взгляде Андрея ей подсказывало, что он немного встревожен.

И на следующее утро он вошел в квартиру после пробежки и небрежно произнес:

– Я позвонил Вите. Он зайдет к нам сегодня вечером. Давай его ужином угостим, чтобы не сильно нас унижал.

Виктор Николаев позвонил в их дверь ровно в девятнадцать. Это был высокий, худой молодой человек с интеллигентным лицом и приятным голосом. Меньше всего он был похож на лейтенанта МВД.

Пока они немного поговорили с Андреем в прихожей, Вера трясущимися руками достала из духовки запеченное филе утки, которое с утра мариновалось в лимонном соке с медом, порезала, украсила приготовленными овощами. Поставила на стол две бутылки пива из морозилки. Сегодня такой жаркий день, больше тридцати. Наверное, человеку в форме можно выпить стакан чего-то холодного.

Виктор помыл руки, парни вошли в кухню, Виктор сначала поздоровался с Верой, затем с восхищением посмотрел на стол и сказал:

– Класс! Я унюхал еще на площадке. Но, прошу прощения, откажусь. Не положено нам.

– Да брось, Витя, манерничать, – сказал Андрей. – Мне тоже не положено принюхиваться к стремным типам, тем более это совсем неприятно. И я не стукач по природе. Мы тебя пока вообще не как полицейского пригласили, а как друга. Посидим, поговорим, послушаешь, что нам показалось.

– А давайте, – с облегчением произнес Виктор. – Просто посидим по-людски, типа я не по вызову.

– Вот именно, – заключил Андрей.

Парни с удовольствием и буквально за минуты умяли ужин, выпили одну бутылку пива на двоих. Вера с благодарностью убрала пустые тарелки. Они по деликатности сократили срок ее мучений. Она с напряжением ждала момента, когда молодой лейтенант в своем праве начнет ей рассказывать о вреде сериалов для не сильно стабильной дамской психики. Это ведь теперь у всех отскакивает от зубов. Даже родной сын ее не пощадил.

Тем временем Андрей, как всегда, четко и логично изложил суть их сомнений. Вера добавила только, что у соседки Нины всегда были прямые, редкие и истонченные волосы. Сейчас они по-прежнему черные и длинные, но довольно густые и явно волнистые от природы.

– Понял, – произнес Виктор. – Все это, конечно, интересно, но может быть субъективным. Скажу, что пытался проверить. Я сегодня позвонил по мобильному телефону Нины Фоминой несколько раз. Она не ответила. Я послал СМС о том, чтобы она с мужем ожидала меня в восемнадцать тридцать дома. Если не смогут, пусть напишут, когда это возможно. Речь о знакомстве с новым законным жильцом. Ответа не было. До того, как прийти к вам, я довольно долго звонил в их квартиру. Мне не открыли.

Андрей перешел к столу с ноутбуком:

– Какой у нее телефон, Витя? Спасибо, сейчас проверим, у меня есть программы, которые, вероятно, и у вас должны быть… Так. Телефон Нинки сейчас находится по месту ее регистрации. То есть за нашей стенкой. Есть ли кто-то дома, наверное, легко проверить по видеокамере подъезда. Наша квартирная фиксирует изображение только по команде. Давай посмотрим, когда ты послал сообщение. Если они после него не слиняли, возможно, сидят дома.

– Отлично. Потом схожу к охраннику, проверю. У нас, конечно, есть кое-какое оборудование и программы, но не такие, Андрей, как в твоей крутой фирме. А давай ты посмотришь еще кое-что? Да, я звонил и Дарье Фоминой, она разговаривала крайне неприветливо, сообщила только, что о замужестве дочери узнала из ее сообщения: «Я вышла замуж. Пока не приезжай. У нас дела». Но она поехала, даже, говорит, захватила «красненькое», а они не пустили. Вывод ее был нецензурен. С тех пор она обижена и общаться с ними не собирается. А я днем зашел в ЕРЦ – посмотрел там документы этого мужа на регистрацию по случаю законного брака. Вот, паспорт сфоткал. Максим Петрович Дорогов. Посмотрите, это он?

– Точно он, – подтвердила Вера.

– Скинь мне фотку, – попросил Андрей.

Он сосредоточенно поработал, а затем произнес:

– Нашел трех Максимов Петровичей Дороговых с такой датой рождения, но ни один не похож на нашего хмыря. Зато Сеть отреагировала на фото и выдает профили юзернейма Maks-D3. Исключительно на сайтах знакомств. Для того чтобы вскрыть его личную переписку, понадобится время. Но я допущу, что там может быть переписка с дамами, которые похожи на Нинку. Или наоборот: отбор женщин, похожих на постоянную подельницу, к примеру. Такой вывод вытекает из его ходов и наших подозрений.

– Лихо! – восхитился Виктор. – У вас тут просто «Бюро легенд». Вера Васильевна, я тоже не только сапог, сериалы смотрю с удовольствием. Андрюха, что бы ты сделал сейчас на моем месте?

– Я и на своем кое-что могу, – пожал плечами Андрей. – У тебя есть номер машины Нинки?

– Еще бы, – улыбнулся Виктор. – Самый знаменитый номер в нашем отделении. В ДТП попадала не меньше пятнадцати раз за год. Всегда в нетрезвом виде. Вбивай…

– Ок. Мама, ты помнишь, какого числа шерочка с машерочкой после матерного скандала уехали на ее машине?

– Сейчас скажу. У меня отмечено в календаре. В тот день нам должны были привезти новый матрас… Так. Это было тридцатого июля, около четырнадцати часов. Потому что через десять минут позвонил курьер с матрасом. Я посмотрела на часы.

– Неплохо, сержант Вера.

После этого Андрей работал сосредоточенно, напряженно, у него даже на лбу появились капли пота.

– Слушайте, потом смогу составить графическое изображение и распечатать. Тридцатого июля в тринадцать сорок «данное транспортное средство», как говорится в нашей родной ментовке, отъехало от подъезда, что также можно проверить по записи видеокамеры. Телефон Нины был там. Дальше маршрут довольно путаный, но въехали в Калужскую область. С такого-то момента машины нет на шоссе. Рядом калужский бор… Сеть без доступа. Потом вижу эту машину на шоссе. Это часа через два. То есть куда-то вглубь они ехали или шли не меньше часа. Затем машина Фоминой едет к Москве, но не сюда. Остановка где-то на востоке, потом смогу уточнить. Когда они вернулись окольцованные, мама?

– Третьего августа. Это подтвердят все в доме.

– То есть: если сейчас тут живет не Нина, то ее стоит поискать в лесу. Это не так уж сложно. От места на шоссе, которое укажу точно, вглубь и в стороны – примерно час пешком. Не на машине же по лесу ехали. Витя, очень прошу, если у нас полный облом и мы просто жертвы воображения – пусть все останется между нами. Не люблю, когда все пальцами тыкают: типа «вон лох пошел».

– Сегодня двенадцатое августа, – произнес побледневший Виктор. – Получается, вторая неделя… Я помчался. Заеду к Дарье, возьму у нее заявление о возможном похищении и вероятном убийстве дочери. Про вас ни слова, не волнуйтесь.

– Дарья может не написать, – почти шепотом сказал Вера. – Они с дочерью терпеть не могут друг друга.

– Подмахнет с удовольствием, – на ходу произнес Вектор. – Я скажу, что Макс попытается выписать ее из квартиры.

Андрей вышел с Виктором, который позвонил охраннику, чтобы приготовил записи видеокамеры подъезда.

– Все как в аптеке, – констатировал Виктор. – Они вышли и сели в машину Фоминой через десять минут после моего сообщения. Значит, есть какая-то хата на востоке. Я буду тебе звонить, Андрюха, если помощь понадобится, ок?

– Какие вопросы? Буду на связи.

Андрей вернулся в квартиру. В кухне бледная Вера капала в рюмку валокордин.

– Я в дикой панике, Андрюша, – посмотрела она на сына глазами раненой лани. – Я втянула тебя в свои фантазии, и в результате мы заварили такую страшную кашу. Виктор все принял всерьез, потому что он очень порядочный человек и считает нас серьезными людьми. Но если они сейчас пошлют полицейских искать где-то по лесу то ли Нину, то ли ее тело, потеряют время, силы, а потом найдут эту парочку и убедятся, что это точно наша поправившая от счастья в приличном браке Нина, то… Это хорошо, наверное, но как нам жить с таким позором? Если вообще нет такой уголовной статьи, как сознательное введение следствия в заблуждение.

– Мама, возьми себя в руки. Беспокойство за ближнего, которым мы просто поделились с Виктором, не есть сознательное введение в заблуждение. У нас нет мотива, кроме тревожного предположения, что тут может скрываться криминал. А Виктор, как ты сама могла заметить, достаточно разумный и профессиональный человек для того, чтобы не послать наугад людей на поиски. Он постарается до того найти парочку и рассмотреть эту спорную Нинку. Приляг, отдохни, а я пока поищу машину Фоминой на востоке Москвы. Район большой.

– Да, попробуй. Хотелось бы уже что-то узнать, пока я в сознании. Сынок, если я вдруг упаду в обморок, ни в коем случае не вызывай «Скорую». Просто побрызгай мне в лицо холодной водой, похлопай по щекам и сунь под нос ватку с нашатырным спиртом. Я его сейчас достану и поставлю сюда. Не хватало еще, чтобы меня отвезли в больницу, накололи всякой дрянью, и я начну рассказывать такое, что меня сразу переправят в психушку.

– Не усугубляй, мама. Мы просто хотим разобраться. Мы просто ждем. Прими снотворное, что ли. Я обещаю тебя разбудить, как только что-то выяснится.

Вера легла, крепко обняла подушку, как родную. Снотворное пить, конечно, не стала. Ни к чему добивать утомленный мозг, который и без того стремится к угасанию. Но глаза послушно закрыла. Слышала, как Андрей говорит по телефону:

– Витя, на востоке – это Гольяново, пиши адрес…

Виктор Николаев оказался не просто серьезным и порядочным человеком, но и достаточно уважаемым в среде коллег. К нему сразу прислушались и следователи, и даже начальство. Операция была последовательной и логичной, несмотря на стремительность организации.

По адресу в Гольянове нашли пятиэтажку, у которой стояла машина Нины Фоминой. Оперативники обошли квартиры, им где-то открывали, где-то нет. Но несколько человек, посмотрев на фото пары, уверенно назвали номер квартиры, в которую они приезжают. Квартиру хозяева сдают. Там не открывали, дверь пришлось вскрыть. В грязном, запущенном помещении на кровати лежала женщина, очень похожая на Нину Фомину. Она явно была в наркотическом или медикаментозном сне. Пришлось вызвать врача. Пока женщину будили, следователи осмотрели ее вещи и сумку. Паспорт Нины Фоминой, ее права и две банковские карты Фоминой. Когда женщина открыла глаза, следователь сделал снимок – крупный план ее лица. Виктор отправил его Андрею. Тот позвонил минут через десять.

– Самое очевидное сходство… нет, не с фото Фоминой. У этой есть индивидуальная примета – крупная выпуклая родинка у носа. Есть и другие особенности. Так вот, поиск выдал только Ольгу Витальевну Косареву, жительницу Ростова.

Виктор подошел к кровати с полусонной, еще ничего не понимающей женщиной и произнес:

– Нина.

Та не отреагировала.

Он позвал совсем рядом с ухом:

– Ольга! Вам лучше?

– Да! – мгновенно повернулась к нему женщина. – Что случилось? Где Макс? Кто вы все такие?

В это время оперативники искали свидетелей того, как Макс покинул дом. Камеры видеонаблюдения там не было. Такой свидетель нашелся. Макс уехал на такси. Есть адрес, время, таксиста нашли легко. Он показал, что отвез пассажира в Шереметьево.

Нину нашли в самом глухом месте Калужского бора. Отдыхающие люди сюда, конечно, не заходят. Эксперт, который был с группой поиска, не сразу поверил в то, что она жива. Посреди высокого, почти непроходимого бурьяна лежало не тело женщины, а скелет, обтянутый почерневшей кожей. Руки и ноги опутаны толстой веревкой, которая туго завязана морскими узлами. Сухой рот – в земляной корке, в зубах – сухая трава, фрагменты корней растений. Она пыталась это есть. Колени и локти – в крови, там глубокие раны. Нина надеялась выползти к людям.

– Страшно представить себе, какие муки испытала эта женщина, – произнес эксперт. – Видно, очень хотела выжить. И должен отметить, господа: мы приехали в самый последний момент. До ночи она бы не дотянула. Не в человеческих это возможностях. Когда об этом узнает пресса, не миновать вам славы. А в идеале премии.

– Как же она далась – такое с собой сотворить, раз хотела выжить? – спросил Виктор.

– Просто. Накачал ее чем-то специалист.

– Доктор, – вмешался самый молодой сотрудник в группе, – вы только не забудьте сказать СМИ, что мы это… в последний момент.

– Все большие молодцы, конечно, ребята, – добавил Виктор. – Но справедливости ради должен заметить, что спасение состоялось благодаря двум неравнодушным людям, которые желают остаться неизвестными. На премию точно не претендуют.

Макса приняли в Ростове в распростертые объятия с наручниками. Он там проходил как подозреваемый в аналогичном деле. Только жертва и подельница были яркие блондинки. Заявление на него написала сама жертва, которую он запер в заброшенной хижине лесника, бросил ком сена под дверь и поджег. До конца не досмотрел и уехал. А жертва сумела выбраться в окно и добрела до дороги. Дело возбудили, но он сбежал. Сейчас был в розыске. И в новом предприятии старался учесть собственные ошибки.

– Мы распространили информацию, – сказал Виктор Андрею по телефону. – Допускаем, что таких историй больше, возможно, есть убийства. У него как минимум четыре фальшивых паспорта на разные фамилии. Настоящая – просто Петров. Так мило. То, какую смерть он выбрал для своей возлюбленной, настолько чудовищно, что снимки покажу только тебе. Вере Васильевне даже не рассказывай. Все совершено с особой, продуманной жестокостью и должно быть рассмотрено без смягчающих обстоятельств. Постараюсь, чтобы все, кто надо, взяли дело под контроль и проследили. Будет огласка по максимуму. Больно ушлый тип. Есть у него чем платить – всегда найдется кому брать.

Через две недели Нину привезли домой на «Скорой» медсестра и участковый Николаев. Вера и Андрей увидели их с лоджии и вышли к лифту. Там уже стояла Дарья. Лицо не так чтобы лучилось радостью и любовью.

Открылась дверь лифта… Вера сдержала возглас ужаса, но произнесла только:

– Очень рады видеть тебя, Нина.

Нина даже не повернула в ее сторону головы.

– Поздоровайся, Фомина, – произнес Виктор. – И поблагодари. Если бы не эти люди, тебя бы точно не было в живых. Возможно, и труп никогда бы не нашли.

– Да пошли они, – без былого задора пробормотала Нина.

– Вот теперь я точно уверен: это наша соседка Нина, – рассмеялся Андрей. – Привет, героиня триллера. Мы без твоей благодарности как-то обойдемся. Вышли пожелать удачи. И поправляйся. Захочешь еще раз выступить в роли рабы любви, обращайся за советом, если будет такая потребность. Боюсь, у тебя проблемы со вкусом и слухом. А выглядишь неплохо. Совсем как живая.

– Это у меня проблемы с такой дочкой! – рявкнула Дарья. – Привела в дом убийцу, который потом и меня бы грохнул. Ее-то понятно за что: за дурость. А меня за что?

– Хорошо пообщались, – мягко произнесла Вера. – Дарья, я сегодня богата полным и вкусным обедом, фруктами. Зайди ко мне, я вам уже все в судки сложила. И принеси список лекарств, которые тебе оставит медсестра. Я могу внести нужные коррективы. Может, что-то у меня есть.

Нина качнулась, чтобы продвинуться к своей двери, и вдруг оглянулась:

– Андрей, – произнесла устало и мирно, – спасибо. Бывают же на свете мужики с мозгами и совестью. Мне все рассказали.

– Ладно, – кивнул Андрей. – Иди отдыхать. И тебе спасибо, что нашлась. Мне тоже рассказали, как ты боролась за жизнь.

Вера выдала Дарье обед в пакете. Вернулась в кухню, где Андрей пил пиво из холодильника, посмотрела с любовью и счастливо засмеялась:

– Знаешь, какая у меня сейчас радость? Не Нина, разумеется. Хотя это хорошо, конечно, что жива. Моя радость такая – даже не пойму, за что небеса послали мне такого ребенка. Такое чудо: был самым сладким, теплым детенышем, стал удивительным и уникальным человеком.

– Ма! Этого еще не хватало, чтобы ты произносила в мою честь речи, как на митинге по поводу открытия памятника. Ты захотела спасти Нину, если не забыла. Я пристроился. А теперь мое предложение: мы снимаем на фиг камеру, набиваем еще слоев пять звукоизоляции на дверь, да и звонок я бы отключил. У нас есть ключи. Мне нужно работать, мы должны жить своей жизнью, а все остальные пусть вошкаются как хотят.

– Что за выражения, – с упреком произнесла Вера. – Но я, конечно, обдумаю твое предложение. Думаю, имело бы смысл и окна забить наглухо. Фанерой и гвоздями. Мне было бы уютно, как медведице с медвежонком в берлоге. Я так скучала по тебе все это время наших испытаний.

– И я скучал. По нормальной маме, которая скучает только по мне.

Кассир

Милю разбудил звонок курьера, который вез ей еду.

– Это Эмпалия? – спросил он.

– Да, – согласилась она.

– Через час ждите.

– Мамочка ты моя дорогая, – привычно произнесла вслух Миля. – Какой же подарок ты мне сделала, назвав Эмилией. Если бы я перечислила, как меня называют, ты бы, конечно, смеялась до слез. А я была бы счастлива, если бы меня называли кикиморой, кочергой, метлой, лишь бы ты была рядом. Лишь бы ты не болела, не страдала и не ушла, не оставила меня, когда ты мне нужна. Так, как всегда будешь нужна только ты.

Миля приняла душ, выпила крепкий кофе и закапала в глаза средство от усталости и дискомфорта. Она легла спать несколько часов назад. На что бы она ни посмотрела – видит лишь монитор с нескончаемым текстом.

Эмилия – сценарист по заказам. Это ее профессия, заработок, каторга и хобби. А когда она внесла в работу свое видение, стала даже получать удовольствие. Она постепенно, мягко, оценивая реакцию работодателей, избавлялась от диктата литературной основы, которая часто ни к черту не годится, и вносила свои коррективы, расширяла их до исправления косяков сюжета. Сначала объясняла стремлением к соответствию нормам языка, грамматики, потом – стилистикой, дальше… Дальше вообще никому ничего не приходилось объяснять, так как результат всех устраивал. Даже автора литературного произведения. Эмилия стала пластическим хирургом несовершенных произведений. Иногда только после удачного сериала люди начинали искать книги автора.

И за это тебе спасибо, мамочка. Ты – мой главный просветитель. Твой голос с моего рождения был для меня голосом любви и знаний. Мой слух стал слухом любви. И ты поделилась со мной чутьем любви. Этого достаточно, чтобы любую работу делать любовно и умело. Так начинался каждый день Мили: она разговаривала с мамой, которая умерла чуть больше года назад. После ее ухода из доступных Миле переживаний и чувств сохранилось лишь желание закрыться от чужих голосов и глаз, закутаться в одеяло, зажмуриться и постараться выплакать свою жалость и боль. Но… надо было работать. Это и спасало.

Маму звали Галей, у нее была скромная профессия учительницы младших классов и маленькая зарплата. Но она была обладательницей роскошного мира восторгов и печалей невероятных и прекрасных героинь старинных женских романов. Оттуда и имя дочери. Эмилия Бронте, еще сразу две женщины-романистки под одним псевдонимом Эмилия Остен, многочисленные героини разных произведений с именем Эмилия не оставили маме Гале выбора. Свою долгожданную дочь она, конечно, назвала Эмилией. Она читала ей свои любимые романы вместо детских сказок. Она в этих книгах показывала Миле буквы. Под это чтение Миля училась переживать и радоваться за прекрасных дам, которые поселились вместе с ними. А с возрастом она научилась ценить хорошо сформулированную мысль, выразительные описания внешности героинь, уместность и естественность диалогов. И наоборот, отмечала затянутые или просто лишние места, неловкую, искусственную прямую речь. Миля постигала тайны удачных и загубленных сюжетов. Именно это стало ее университетами, а не филфак, который она, конечно, закончила.

Возможно, если бы мама рассказывала дочери на ночь законы Архимеда и Ньютона, Миля приняла бы как профессию и единственную страсть физику. Важно не то, что ты узнаешь, а кто тебе это приносит. Так она думает.

Времени ни на что, кроме работы, не было. Так и появились бесчисленные курьеры в списках ее постоянных контактов. И именно курьеры заняли второе место после соратников по конкретным картинам.

Курьер приехал, Миля выложила покупки и, как чаще всего бывает, обнаружила, что того, что ей прямо сегодня необходимо, нет. Вечно она забывает главное. Обойтись Миля не может никак. Она и так свела все необходимое к минимуму, отказываться от которого не собирается. На этот раз это пена для ванны. Для кого-то ерунда, а для Мили – единственная возможность растворить на время свою хроническую усталость. Иначе не уснуть. А без ночного сна даже не стоит пытаться садиться за работу.

Пришлось выбираться в магазин. А на улице, оказывается, все еще дышит теплом уходящее лето. Пищат дети, а солнце торопится ласкать кожу, заглядывать в глаза. Шепчет: «Лови меня, мы скоро расстанемся». Да и магазин через дорожку в десятке-другом шагов: просто лень их сосчитать. Миля терпеть не может цифры и все, что связано с точными науками. Так что не такой уж это подвиг – сходить за покупками.

Это обычный недорогой магазин для тех, кому некогда за пеной для ванны ехать в одно место, за кофе – в другое, за овощами-фруктами – в третье. Тут можно найти все, если не нацеливаться на суперкачество и изыски. В зале чисто, прохладно. Одно неудобство – люди. Для Мили это напряг – выбирать, если в ее ухо кто-то отчаянно вопит по телефону всякую чушь, причем с таким азартом, как будто только для этого и приходит в магазин. Миле, как любой нормальной женщине, нравятся дети. Но тут вспоминается старинный анекдот о теории относительности. Волос на голове – хорошо, в супе – плохо. Вот и сейчас она пытается как-то обойти широкую мамашу, которая одной рукой толкает большую коляску с плачущим младенцем, другой тащит едва ходящего малыша за руку. Ребенок сопротивляется, протестует, временами падает. А вокруг носится на самокате третий, налетает на людей и витрины, радостно смеется, когда кто-то пытается призвать его к порядку. Конечно, у мамы куча дел и обстоятельств, но все можно было предусмотреть до того, как в очередной раз собралась в роддом. Миля не верит в счастливое детство тех, кто жадно делит на троих-пятерых плюшку, шоколадку, сырок. Кто «гуляет», толкая людей в магазине, на чьей подушке по ночам еще одна голова (или не одна), а может, и ноги. Ежедневные сообщения в новостях, с какого этажа выпал очередной ребенок, скольких похитили, потому что они бродили в одиночестве, скольких забили до смерти подонки – сожители мам, иногда и сами родительницы, такова, к сожалению, картина «счастливого детства» в массе безответственных людей, рожающих ради пособия, часто тупо на пропой. Детям полезен только любовный, индивидуальный уход, свежий воздух, а правильные питание и сон каждого – это целая наука для нормальных, просвещенных людей. Ладно. Может, она и одичала в своем уединении. И все равно – в плотно сбитом коллективе без возможности уединиться и отдохнуть в личном пространстве редко вырастают гуманисты и успешные по жизни люди. А других на свете и так слишком много. И опять, даже тут Миля остро затосковала по маме.

Пена выбрана. Миля взяла сразу пять пол-литровых флаконов, чтобы лишний раз не вставать. По пути в кассу положила в корзинку бутылку минералки и соленые сухарики. В этом магазине она всегда выбирает одну кассу, за ней работает черноволосый парень в очках, за которыми красивые темные глаза. И не в красивых глазах дело. Миля любит наблюдать настоящих профессионалов в своем деле. Все в этом человеке выдает продвинутого айтишника. Но главное, он особым образом общается с покупателями: спокойно, внимательно и не просто вежливо, а неравнодушно. Говорит на прекрасном русском языке, без акцента. Наверное, он из Казахстана: Миля не раз замечала, что казахи говорят по-русски лучше многих москвичей. Возможно, дело в хорошем слухе.

Сейчас у этой кассы один человек – пожилой, с тревожный взглядом и всклокоченными седыми волосами. Он почему-то без продуктов и о чем-то долго, взволнованно говорит. Миля подумала, что это надолго, и отвлеклась, мысленно продолжая начатый эпизод сценария. Наконец терпение лопнуло, и она прислушалась к разговору.

– Я все купил, сложил в тележку, у меня где-то есть бумажка, где записано, что надо было купить. Я даже не понял, как это случилось. Вдруг тележка исчезла… Я живу через три улицы, хожу в ваш магазин пешком, потому что мне здесь нравится. Я не знаю, как это может быть. Такое со мной первый раз в жизни.

Он повторял это не менее пяти раз уже после того, как Миля прислушалась.

«Деменция, – с тоскливой жалостью подумала она. – И живет, возможно, один. Какой ужас».

Кассир в очередной раз выслушал этот монолог. Нашел паузу и спокойно произнес:

– Это с вами не первый раз в жизни. Это случается далеко не в первый раз только в нашем магазине. Вы живете на Волгина, один, так?

– Откуда вы это знаете? – взволнованно спросил старик.

– Я же вижу вашу карту, – ответил кассир. – Не беспокойтесь, ее вижу только я. Владимир Петрович, давайте попробуем что-то решить. Дело в том, что сегодня ваши исчезнувшие продукты не пробивались ни в одной кассе. Возможно, вы просто забыли их купить. Готовились, записали, волновались… и забыли.

– Что вы такое говорите… Какое-то безобразие.

– Я просто не до конца осветил ситуацию. Владимир Петрович, вы можете найти у себя бумажку с записанными продуктами?

– Нет, – растерянно ответил покупатель. – Я уже смотрел.

– Понятно. Тогда я сейчас вас отведу к девушке, которая запишет все заново, оставив нам копию. Вы пойдете домой, а я соберу ваш набор, и вам его принесут на дом. У нас есть такая услуга, но для вас сегодня это подарок магазина постоянному покупателю. На всякий случай напишу вам телефон магазина, спросить меня – Арсена Каримова. Я тут и кассир, и менеджер. У вас есть какой-то тайный карман с пуговичкой?

– Да, – улыбнулся старик. – Вот, на подкладке пиджака, пуговичку жена пришила. Потом умерла.

– Мне очень жаль вашу жену, – сказал кассир. – Так пошли составлять список? Девушка, – обратился он к Миле. – Извините меня, пожалуйста, ситуация у нас необычная.

– Я все понимаю, – ответила Миля. – И тоже сочувствую вам, Владимир Петрович.

Арсен Каримов вернулся не слишком быстро, но Миля и не подумала перейти в ближайшую свободную кассу. Ей было интересно пообщаться с человеком, который как-то очень свободно, привычно и раскованно решает деликатные проблемы. Миля готова поспорить на все свои пять флаконов пены, за которыми выгнала себя из квартиры буквально пинками, что другого такого кассира еще не встречала нигде и никогда.

Кассир Арсен быстро пробил покупки Мили и взглянул на нее своими выразительными темными глазами за стеклами очков.

– Еще раз прошу вас изивинить меня, Эмилия, просто надо было немного помочь. Этот покупатель попадает, наверное, в десятый раз за месяц в комичные на первый взгляд, а на самом деле драматичные ситуации. Я посмотрел его данные. Он ходит к нам давно, живет довольно далеко, идет сюда пешком не менее сорока минут в один конец, ведет себя странно, перепуганно. Он так изменился полгода назад. Я посмотрел: зимой умерла его жена. Всякое может с ним случиться. А у нас есть «черная касса»: что-то уборщица находит на полу, что-то мы сами туда скидываем в дни зарплаты на всякий пожарный.

– А мне можно что-то оставить для этой кассы? – спросила Миля.

– Нет, – строго ответил кассир. – Это только наши заботы, я не для этого вам рассказал. Просто заметил, с каким участием вы смотрели на этого бедолагу. Вы редко к нам заходите, у нас нет нужды вас использовать. Хочется, чтобы покупатель был доволен.

– Я довольна, – задумчиво проговорила Миля. – Редко захожу, потому что привязана к компу, стараюсь все заказывать по Интернету. Но вот пену не нашла… В смысле, ту, которую искала. Так что скоро вернусь. Эти пять бутылок для меня – ерунда, просто больше тащить неохота. Может, я извращенка, но без нее день пропал. И ночь тем более.

– Супер, – улыбнулся кассир. – Даже не знал, что мы торгуем таким эксклюзивом. Я запомнил, что вы выбрали. Это будет теперь всегда в любом количестве.

– Спасибо. Прошу прощения, я любопытная. Вы айтишник? Так легко все пробиваете. Не по карте же вы узнали, что у человека жена умерла полгода назад? Я чайник, поэтому всему удивляюсь.

– Я просто секу, – коротко ответил Арсен.

Миля вышла из магазина в растерянности. То ли открытие сделала в этой однообразной толпе человечества, то ли опозорилась с концами: эта дешевая пена в любом количестве пылится на каждой торговой интернет-платформе. И на ней чаще всего красными буквами написано «Распродажа». Люди живут в таком бешеном ритме, что чаще всего принимают душ на ходу, а не растворяют свои усталость, эмоции, тревогу и чертово вдохновение в ванне. Чтобы хотя бы во сне увидеть просвет радости. А продвинутый кассир сейчас, наверное, для прикола смотрит ассортимент сто тысяч первого интернет-магазина и весело хохочет. В душе, конечно. Он слишком сдержан и много о себе понимает, чтобы выдавать издевательские чувства. Но если говорить об общем итоге – она удачно сходила в магазин. И наверняка скоро туда вернется.

Миля вошла в квартиру в тот момент, когда забытый на столе мобильник коротко пикнул и обиженно заткнулся. Не нужно даже смотреть: это мог быть только режиссер Никита. Он хороший режиссер, только холерик с прорывами в бешенство и истерические решения или поступки. Это понятно даже по способу звонить: терпения хватает на два-три гудка в самом благоприятном случае. Потом бросает трубку, а те очевидцы, которые оказались рядом, слышат стоны, проклятия, ругательства, иногда жуткие угрозы. И так десятки раз подряд.

Миля выставила свою пену на полке в ванной, заглянула в телефон, система услужливо ей сообщила: «Этот абонент звонил несколько (14) раз, но не смог дозвониться. Вы можете ему перезвонить».

Миля нажала на зеленую трубку и молча переждала вопли возмущения и жалоб, которые можно было отредактировать до одной фразы: «Все пропало».

– Ну! И? – наконец удалось дождаться паузы. – Ник, для нас обоих будет проще, если ты просто скажешь, в чем дело. Что касается претензий ко мне, то я вышла буквально на несколько минут за пеной для ванны.

– За чем за чем? – изумленно спросил Никита. – Ты с ума сошла? Для чего она тебе?

– Я моюсь, – спокойно объяснила Миля. – Ты не поверишь, но каждый день, бывает, не один раз.

– Ладно, остри сколько влезет. У нас катастрофа.

Если почистить то, что Никита поведал с причитаниями и ругательствами, суть в следующем. Во время съемок сериала по предыдущему сценарию Мили актер Роман Потапов, исполнитель второстепенной роли, которую он сам считает главной, выступил с категорическим требованием: дописать и вставить в сценарий любовный эпизод с ним и исполнительницей главной героини актрисой Валентиной Талкиной. Потапов заявил, что тонкая, но крепкая нить страсти между этими героями в сценарии проводится с начала и до конца картины. Не тупо в лоб, а говорящими намеками, интонацией и даже репликами самой Талкиной. В общем, Потапов поставил ультиматум: или сценарист дописывает эту сцену, а режиссер снимает, или он отказывается работать дальше. А без его участия снимать это кино вообще бессмысленно.

– И что ты скажешь? – воскликнул Никита. – Мы превратим фильм в дешевый балаган, или мне просто грохнуть этого козла?

– Кстати, – спокойно заметила Миля. – Это мысль. Я как раз ночью досматривала сериал – ремейк старинного фильма о вампирах. Ты не поверишь, но и в нем, и в старинной основе режиссеры решают именно такую ситуацию. Актер возникает, угрожает уйти. Режиссер вызывает главную героиню и просит задержаться для короткой съемки без репетиции взбунтовавшегося актера. Тот гордо соглашается. Режиссер дает героине в руки пистолет с холостыми патронами и велит ей выстрелить в партнера. Тому показывает, где ему упасть, оператора просит зафиксировать крупным планом предсмертные муки исполнителя. Снято. «Убитый» встает, подходит к режиссеру и говорит, что это такой ход, показать, как героиня влюблена в него, стреляла из ревности, а потом она его вылечит (это еще пара эпизодов) и можно добавлять уже не одну сцену страсти между ними. «Иди в бухгалтерию за расчетом, – спокойно отвечает режиссер. – Ты убит. Спасибо за сотрудничество».

– Елки… – потрясенно произнес Никита. – Это же бомба! Всегда говорил, что есть сценаристы-ремесленники – и есть гений. Второй – это ты. Так ненавязчиво и так восхитительно кровожадно. Неужели ты это вспомнила только из-за лени? Неохота вписывать эпизод?

– Нет, – резко ответила Миля. – Подозревать меня в лени так же нелепо, как увидеть в Потапове героя-любовника. Я спасаю твою картину. Потапов и Талкина категорически не сексуются. Потапов в этом смысле обречен в принципе, а Талкина достоверно может смотреться только в постели с нашим лысым снабженцем, он же ее муж по жизни.

– Ну ты даешь! Не знал, что ты такая злая.

– А я не злая. Наоборот, очень добрая. Просто честная и мщу тебе за то, что ты взял Талкину вместо красивой и талантливой Волиной из-за каких-то шкурных соображений. Имею право защищать свои сценарии, как родного ребенка.

– Ладно, – примирительно ответил Никита, – не так уж плохо у нас получается. Главное – не актеры, а все же режиссер. А за идею спасибо. Не уверен, что решусь, но твоя искра зажгла во мне пламя.

Миля попыталась себе представить, что может сейчас происходить на площадке. Затем решила полежать в ванне с пеной, раз она есть. Увидела, что уже полдень и ей пора приступить к своему завтраку-обеду. К такому порядку ее привели требования личной лени и обязательства запойного трудоголика. Это позволило сохранить количество еды, необходимой для поддержания сил, и сократить потраченное на прием пищи время. Потом омут работы. Ночью – калейдоскоп ярких мгновенных сюжетов: стрельба, таинственные тени и темные глаза за очками, которые смотрят на нее с ее собственного монитора.

Миля уже почти проснулась, а один сон все не кончался. Она идет по дорожке бабушкиной дачи, а на высоком заборе сидит очень толстая девочка-подросток и заливается звонким смехом. Это Буся с соседней дачи, бывшая подружка. Ее смех забыть невозможно: нет на свете другого столь смешливого человека. Буся взвизгнула в приступе непреодолимого хохота, потеряла равновесие и свалилась под ноги Мили. Та ложится рядом, и они продолжают вместе свое любимое занятие – смеяться просто так. Потому что смешно.

Миля широко раскрыла глаза, как будто могла увидеть Бусю наяву… Но сон растаял, на душу опустилась печаль. Буся уехала с родителями в другую страну много лет назад, с тех пор они не виделись, не общались, а общий смех остался любимым и дорогим воспоминанием Мили. Только теперь за него нужно платить грустью и горечью потери. Больше никогда Миля так не смеялась.

Миля поднялась, посмотрела на смартфоне дату и поняла, что сегодня день рождения Буси. Вот почему сон: этот день хранит память. И его требуется как-то отметить. Решение пришло само собой. Она идет в магазин за красным вином. У нее сегодня праздник. Буся – одно из немногих украшений ее судьбы.

Миля уже выходила из квартиры, когда позвонил Никита:

– Слушай, мать, я в восторге. Все получилось! Звезды в опупении! Потапов плакал и грозил написать в Генпрокуратуру. А я только что дал интервью самому популярному и желтому изданию о том, к какому выстраданному и убойному решению мы пришли всем дружным коллективом. Без конкретики, но отметил отдельно роль Потапова, который, по сути, жизнь отдал за успех картины. Публике просто крышу снесет. Мы перед великим успехом. Что ты сейчас делаешь?

– Иду в магазин за вином. У меня личное торжество.

– Молодец! Напьешься, смотри сериалы: они тебя заражают открытиями, в отличие от зевак-бездельников. Даю тебе выходной.

Конечно, Никита дает ей выходной, чтобы не мучиться виной от того, что сам, как всегда после сильных эмоциональных потрясений, поедет домой – глотать антидепрессанты, запивать их пивом и так радоваться жизни в компании с самым великим режиссером всех времен и народов – то есть сам с собой.

Миля по обыкновению проиграла все, что рассказал Никита, в воображении, уточняла сюжет деталями. Остановилась у стеклянной двери магазина и в удивлении замерла. В большой стеклянной самораздвигающейся двери из сверхпрочного стекла зияла огромная дыра в обрамлении крупных и мелких трещин. Такое Миля видела только в кино.

Она вошла. В магазине все вроде спокойно. Покупателей еще мало, сотрудники передвигаются по залу как обычно. Миля выбрала бутылку хорошего полусладкого красного вина, положила в тележку два авокадо и пластиковую коробочку с последней клубникой. В холодильнике есть козий сыр и сливки. К своему торжеству Миля будет готова мгновенно, без всякой возни.

Кассир Арсен сидел за своей кассой, покупателей у него не было, и он сосредоточенно смотрел в свой смартфон. Поднял голову, поздоровался:

– Рад вас видеть, Эмилия. Все, что вы у нас вчера купили, заказал в максимальном количестве.

– Спасибо, Арсен. А что у вас с дверью? Такое впечатление, что в нее стреляли, по крайней мере, из пушки.

– Почти, – ответил Арсен. – Дверь пробили огромным булыжником.

– Кто? Как и почему?

– Это компания из вашего дома. Вы, наверное, их встречали. Ходят по трое-четверо. Главарь такой заметный – альбинос с дикими тату на всех местах. В том числе – свастика. Они всегда под дозой. Такими и явились вчера к вечеру, загрузились водкой и пошли на выход мимо кассы. Я остановил, охранника у нас сократили. Сотрудники начали звонить в полицию – они отдали водку и ушли. А через полчаса приволокли этот булыжник и бросили в дверь. Наркотики способствуют дурной силе.

– И что полиция? Она приехала?

– Приехала и уехала. Это далеко не первое нападение на магазин, но такое впечатление, что альбинос Гоша им чем-то близок. Говорят, он сын какого-то силовика. Обещают, типа, поискать. Это, конечно, практически невозможно – найти бандитов, которые живут в подъезде напротив магазина и постоянно там тусуются, задирают прохожих. На днях они избили девушку, но и это полицию не сильно взволновало.

– Ничего себе, – потрясенно произнесла Миля. – Это же реально угроза жизни и вам, и покупателям. Что-то надо делать.

– Например?

– Писать заявления в разные инстанции… Даже не знаю.

– Вот именно. Полиция, по ходу, и должна ставить в известность все инстанции о рассаднике криминала. Однако этого нет. Да еще охрану сняли. Но я кое-что делаю для защиты. Как-нибудь покажу.

– Как-нибудь? В такой критической ситуации? Да я работать не смогу, пока не узнаю.

– Хорошо. Вы идите, только как можно медленнее, а я вас догоню через какое-то время.

– Я пойду не по двору, а за газонами, по дорожке, – вошла Миля в роль конспиратора.

Арсен догнал ее за газоном с высокими цветами напротив ее подъезда.

– Эмилия, – окликнул сзади.

– Называй меня Миля, пожалуйста, – повернулась она. – Я за всю жизнь так и не привыкла к такому манерному имени. Его еще все, кроме тебя, коверкают.

– Ладно, договорились, Миля. То, что я тебе покажу, плохо и опасно, но другой защиты в крайней ситуации не найти. Когда у человека больше нет способа защитить себя и людей рядом. Эта озверелая банда конкретно убивает людей. И я могу это доказать, просто нет никого, кто захотел бы знать. Такой человек, как я, может прийти в отделение полиции и уже не выйти из него. Разве что вперед ногами. Ты знаешь, что такое киберсталкинг?

– Примерно и отдаленно. Это когда за кем-то следят на всех его устройствах?

– Именно. Каждую секунду я вижу и слышу, что делают и говорят Гоша и Ко. У меня есть подборка чудовищных видео их издевательств над людьми, разговоров о планах и, к примеру, о способах сокрытия убийств.

– Господи, но ты же не…

– Да. Я собираюсь запустить эти видео на самые популярные сайты, в том числе и правоохранения. Как аноним, разумеется. Сейчас просто довожу все до ума.

– Нет! Они же тебя вычислят! Они же способны на все.

– Так дело именно в этом. Они способны на все, а остальные не способны ни на что. Я не могу привлечь бандитов к ответственности, я вообще обычный, беспомощный и бесправный человек. Но в отличие от многих я могу взломать все. И такая, уже очевидная, деталь: отморозки убьют меня в любом случае. Есть и на эту тему их беседы. Не хотел тебе все показывать, но взгляни, это самый короткий видос.

Миля, как в страшном сне, смотрела на группу уродов, которые били ногами какую-то женщину, лежащую на земле, а прохожие просто отворачивались, пробегая мимо.

– Это дно, – еле выговорила она. – Не мое дело тебя от чего-то отговаривать. Похоже, уже поздно. Ты решил объявить им войну. Ты один… В общем, попадешь в беду – звони мне. Ты же наверняка все обо мне знаешь. Я постараюсь завтра заглянуть в магазин. Я сценарист, у моего режиссера много серьезных знакомств, буду думать. У нас консультант детективных сериалов вообще генерал МВД, правда, он общается только с режиссером, о моем существовании, наверное, не догадывается. Но если что, Никита может ему позвонить.

Дома Миля перевела дыхание, помыла руки, сполоснула лицо холодной водой. Что она может? Как успокоиться и что делать? Да ничего она не может. Придется ждать. У нее даже нет конкретного повода с кем-то поделиться, обратиться за помощью. Ей доверили такой жуткий и опасный секрет, что любая помощь может обернуться трагедией. Покой даже не снится. Но план должен остаться в силе. Она решила сегодня отметить день рождения Буси.

Миля порылась в старых фотографиях, нашла один снимок. Две девочки лет десяти: одна очень полная, с блестящими темными глазами, другая – худенькая, под светлой челкой серьезные серые глаза. Они крепко держат друг друга за руки и усердно таращатся в объектив. Через полчаса придут к Миле домой, вспомнят, как они старались, чтобы глаза были большие, а губы бантиком, и упадут на пол хохотать. И самое интересное в их дружбе. Полное имя Буси – Беатриса. Ее мама тоже выпендрилась. А любимая фраза старшего брата Буси Игоря: «Биссектриса, брысь на место». Сначала Буся обижалась, жаловалась маме, но вскоре они с Милей узнали, что «биссектриса» – это не имя крысы, как им казалось, а просто отрезок, делящий треугольник пополам. Они долго смеялись, а потом нарисовали цветными мелками треугольные клоунские колпаки на самых дорогих брату Игорю вещах и над его головой на большом семейном фото. Он жутко орал, грозил поубивать обеих, но после этого слово «биссектриса» произносил с осторожностью и явно только из принципа.

Миля налили себе бокал вина и сказала темноглазой девочке на снимке:

– Поздравляю, моя дорогая. Будь счастлива и здорова. Может, это и хорошо, что мы расстались и не видим, какими мы стали – уныло-взрослыми тетками. А смеялись мы хорошо. Хватило на столько лет.

Миля выпила вино, больше ничего проглотить не удалось. Безуспешно пыталась работать, потом искала сериал, начинала смотреть, бросала, выругавшись. Пыталась спать. Наконец решила выйти прогуляться. Дошла до магазина, а там рабочие меняют дверь. «Вот и хорошо, – с надеждой подумала Миля. – А вдруг все обойдется? Вдруг Арсен передумает идти в свою атаку».

Как-то закончился этот день придуманного Милей торжества. Наступил другой. Она изо всех сил старалась не думать об отморозках и решении Арсена. Почти до вечера просидела за ноутбуком. Затем не выдержала, взяла сумку и направилась к магазину. О боже! На новой стеклянной двери зияла дыра, только чуть меньше предыдущей.

В торговом зале не было ни одного покупателя. Работники занимались своими делами, не общаясь друг с другом. Миля для конспирации взяла с полки упаковку лука и направилась к кассе Арсена. Он даже не сразу ее заметил: сосредоточенно смотрел в ноутбук и телефон, они были на рабочей поверхности под кассой. Поднял голову и посмотрел на нее почти сердито:

– Ты… Какой же я дурак. Всех покупателей мы предупреждаем, чтобы не приходили сюда в ближайшие дни. А тебе не сказал, подумал, что ты сама поймешь. Миля, я прошу: быстро уходи. Уже все началось, видосы полетели. Компания сейчас в квартире Гоши, собираются выходить. Вооружаются. Быстро! Беги, но не по двору.

Миля была не в состоянии произнести ни слова. Оставила свой лук на стойке кассы, пошла к выходу, там споткнулась о раму снятой двери, чуть не упала. Тут позвонил Никита, она только сказала ему, что перезвонит через пятнадцать минут… Дверь перед ней разъехалась, и она не увидела, а почувствовала, как ее схватили чужие сильные руки, прижали к стене.

– Вот и Мальвина пришла в гости к своему сраному сталкеру! Какой приятный сюрприз, – произнес тип с совершенно белыми волосами и почти такими же глазами. – Развлечемся, братья. Люблю блондинок после обеда.

Перед глазами Мили мелькнул нож, потом она почувствовала его холодное лезвие у себя на шее и успела только подумать: «Вот как это бывает…» Рванулась, ее сильно ударили головой о стену, началась бешеная карусель в глазах… В этот вихрь ворвался темный силуэт, влетел прямо в руки с ножами… Это был Арсен. Совершенно безоружный… Дальше провал. Последнее, что Миля запомнила: бегут к ним одни полицейские, другие – за бандитами. А люди из «Скорой» склонились над окровавленным месивом… «Это Арсен», – поняла Миля и сползла на землю.

В машину «Скорой помощи» Миля отказалась сесть. Сообразила даже своим несчастным сотрясенным мозгом, что там ее запихнут в палату, чем-то заколют и она перестанет контролировать ситуацию. А ей нужно срочно что-то делать. Она должна все видеть и во всем участвовать.

– У меня все в порядке, – сказала она врачам. – Царапина на шее и сильный стресс. Это пройдет. Только скажите мне, в какую больницу вы повезете Арсена. Я поеду туда на своей машине, только зайду домой переодеться: видите, они мне майку разрезали. Я родственница Арсена.

Как Миля сумела доехать до больницы, а потом блуждала по этажам, разыскивая хирургическое отделение, – ни за что потом не могла вспомнить. Осталось в памяти лишь то, что она врала разным людям: представлялась то сестрой Арсена Каримова, то соседкой, то менеджером магазина, где он работает, то, кажется, женой.

В предбаннике хирургии чуть не упала, так кружилась голова, противно подташнивало. Но удалось из последних сил броситься навстречу человеку в голубом халате: он мог быть только хирургом.

– Простите, – взмолилась Миля, – мне нужно туда, где, вероятно, оперируют Арсена Каримова. Я, конечно, не войду, просто посижу в коридоре.

– А, – с интересом посмотрел на нее врач, – так вы и есть та странная девушка, которая представляется то сестрой, то женой, то соседкой через дорогу? Девушка, тут нет развлечений, а мы не играем в больницу, мы – она и есть. И никто вас близко не допустит к человеку в критическом состоянии, с тяжелой черепно-мозговой травмой и проникающими ножевыми ранениями по всему телу. Мы еще кровотечение не сумели остановить.

– Я не развлекаюсь, – прошептала побелевшая Миля. – И не сестра – соседка. Я просто та, которой Арсен жизнь спас. Возможно, ценой своей.

– Это вы?! – изумленно произнес доктор. – Та самая, которая то ли писательница, то ли актриса??? Нам видео прислали полчаса назад. Оно уже по всему Инету.

– Ничего не понимаю. Как такое может быть…

– Так вы и не должны ничего понимать, потому что у вас серьезное сотрясение мозга. Посмотрите мне в глаза, теперь вправо, теперь влево… Вообще неясно, как вы стоите. Сейчас вызову бригаду, чтобы вас госпитализировали. Да, теперь рассмотрел. Вы – та самя… Элиада Назарова?

– Да, – привычно согласилась Миля. – Только ни с какой бригадой я не пойду. Лягу на пол и буду кричать о лишении свободы. Поймите, ради бога, я должна все исправить. Арсен выскочил из-за того, что они на меня напали. Он был там, рядом со мной. Откуда же видео…

– Оттуда, что ваш спаситель – хакер. Его устройства были подключены к устройствам банды, он оставил телефон и ноут в магазине, его сотрудники все видели на мониторах, и кто-то нажал «отправить» по адресам, уже указанным Каримовым. Секунды. Потому быстро приехала полиция и «Скорая» успела его взять живым.

– Посадите меня, пожалуйста, на какой-то стул, – жалобно проговорила Миля. – И скажите: есть надежда?

– Пока есть много шума, Элиада. Звонил генерал Денисов из МВД, сказал, что он, типа, ваш консультант. Предлагал организовать перевозку пострадавшего в профильную клинику, но мы считаем, что он пока нетранспортабелен. Звонили, что сюда едет нейрохирург Орлов, лучший, кстати. Задавала вопросы хирург-офтальмолог Ларкина. У парня сильно поврежден глаз, есть риск потери зрения. Трагедия для компьютерщика, но ее возможно предотвратить, так сказала Ларкина. И без конца обрывает телефоны режиссер Дашевский. Он один требует, чтобы мы все бросили и лечили вашу голову. Он считает, что ей цены нет. Так что садитесь в это кресло, расслабьтесь, закройте глаза. Я пришлю сестру, чтобы сделала вам уколы, дала таблетки. Потом сами все найдете в Интернете. Не получится – я помогу. Только, прошу, без акций протеста о лишении свободы. Это был бы перебор. А вообще лихая вы парочка.

– Эй, – произнесла уже в его спину Миля, – ни за что! Я ни за что и никогда не стану смотреть этот ужас. Всегда считала извращенцами тех, кто смотрит видео насилия и агрессии. И даже в бреду не могла бы себе представить, что сама попаду в такой кошмар. Как вас зовут?

– Артем Сергеевич, с вашего позволения. Будем знакомы.

– Да и я Эмилия, а не Элиада, на всякий случай. У вас и других врачей больницы, наверное, будут брать интервью, все станут называть меня как им кажется, и люди подумают, что нас много.

– Отлично. Если опять позвонит ваш режиссер, скажу ему, что с головой все в порядке. Рекомендую крепкий сон. Поверьте мне, вопросы сохранения жизни и возвращения здоровья вашему спасителю займут очень много времени, а контролирующих ситуацию профессионалов более чем достаточно. Не считая пользователей Интернета. Сестра не только сделает вам укол, но и даст с собой препараты и рекомендации. А затем отправит вас домой. И это не обсуждается.

– Я на машине… как мне кажется.

– Значит, найдем вам водителя и сопровождение. Дайте ваш телефон, я его сохраню и запишу в него свой номер. Дальше будем сотрудничать в режиме вменяемых людей. – Хирург откланялся.

Кто же теперь поймет, что такое «режим вменяемых людей»… Милю доставили домой, даже уложили в постель, и все происходило без ее сознательного участия. Спала она практически медикаментозным сном под аккомпанемент телефонных трелей.

Когда оказалась в состоянии ответить, услышала голос Нади, помощника Никиты.

– Миля, – осторожно, даже перепуганно произнесла та. – Это ты?.. Ты жива? В смысле: как ты себя чувствуешь? Я звоню два часа каждую минуту. Никита реально в обмороке, приходит в себя только для воплей и ругательств. Он уже додумался до того, что вся история с бандитами задумана как провокация против него. Чтобы навредить его творчеству.

– Как у вас все мило и привычно, – произнесла Миля. – Подарю Нику другую, не менее экзотическую версию: это все было задумано как пиар его творчества. Сегодня точно на свете нет более знаменитого режиссера. Зрители чаще всего понятия не имеют, кто сценарист картины, но все узнают и навеки запомнят режиссера, чьего сценариста резали и били головой о стенку онлайн в реальном времени. У мира, как говорится, на виду. Надя, а ты смотрела этот ужас?

– Конечно! Мы все смотрели много раз. Как попадается в Инете, – я открываю. Ты сама-то видела?

– Да ты что! Не вздумай мне присылать ссылки. Надя, я там сильно страшная?

– Видео сильно страшное. А ты на крупном плане очень даже хорошенькая. Извини, конечно, тебе было так больно. Я просто как профессионал оцениваю ракурс, четкость, нет ли искажений черт лица. Отличный мастер – этот твой хакер. Программа классно настроена.

– Спасибо. Отлегло. Прости, Надюша, я опять засыпаю.

– Подожди секунду. Главное не сказала: Никита заказывает тебе сценарий как автору по этому сюжету. И быстро, пока другие авторы и сценаристы не налепили всякую хрень.

– Господи, да о чем вы! Человек может умереть или остаться слепым калекой. И я ни за что не верну себе тот ад.

– Ничего, не волнуйся. Поспи. Нам врач сказал, что у тебя сильное сотрясение мозга. Я почитаю, что помогает, и привезу тебе это все. Если ты разрешишь, конечно.

Миля прожила самые сложные, грозовые и одинокие месяцы своей жизни. Телефон включала на пару часов в сутки для связи с командой Никиты и звонков в больницу. С утра подолгу удаляла, не читая, сотни писем в электронной почте. На улицу выходила только в черном худи с большим капюшоном, не смотрела по сторонам, быстро кивала и проходила, не останавливаясь, когда с ней здоровались. Никогда ее еще так не напрягало существование внешнего мира, который стремится к разрушению ее внутреннего.

Через три с половиной месяца хирург Артем Сергеевич разрешил ей навестить Арсена. Встретил у входа в отделение, сказал:

– Простите за то, что так долго не разрешал вам свидание, но вы в этом меня поймите. Случай настолько необычный, что не хотелось именно вам показывать половину работы. Никогда наш коллектив не оказывался в центре такого внимания. Я постоянно думал о том, чтобы оправдать ваши ожидания, Эмилия. Одно дело – пустить к Арсену родителей, которые рады уже тому факту, что он жив. Другое – вы. Для вас он – герой, символ вашей спасенной жизни. Не хотелось, чтоб вы увидели его беспомощным и жалким. А он долго был таким. И, скажу по секрету, он и сам просил меня вас не пускать. А теперь – красавец. Зрение лучше, чем было до его подвига. Еще немного – и будем выписывать.

Миля впервые увидела глаза Арсена без очков. Два черных солнца над белоснежной майкой, а ресницы – несбыточная мечта всех женщин.

– Здравствуй, Миля, – сказал он. – Извини, что принимаю лежа, просто не хочется хромать при тебе. Говорят, и это пройдет.

– Ну, привет, – выдохнула Миля, опустилась на стул рядом и взяла его горячую руку. – Как же я тряслась, с ума сходила, мучилась из-за того, что даже не могла тебя поблагодарить…

– За что поблагодарить? – уточнил Арсен.

– Ты шутишь? Ты же не только спас мою жизнь, но и защитил от мучений и унижений.

– Миля, ты все неправильно понимаешь. Это именно ты спасла мою жизнь. В тот день, когда я выложил видосы, меня бы точно грохнули. И я был готов к этому. Точка кипения, как говорится. Не удивился бы, если бы полиция только помогла Гоше. То, что сделал я, никому не прощают. Еще и мигрант. Но тут ты… Твой генерал, твои люди, твои врачи, буря в Интернете…

– А кто отправил то самое видео?

– Аня, кассирша. Она очень продвинутая: сразу все сообразила.

– Зайду завтра туда, поблагодарю, что-то подарю Ане и куплю наконец пену. Теперь это для меня священный ритуал, не могу заказать в другом месте. Ты уедешь?

– Да. Родители сейчас тут, потом повезут домой, в Алма-Ату.

– Чем будешь заниматься?

– Я там не кассир. Закончил аспирантуру после механико-математического факультета университета. Рванул поближе к прогрессивным технологиям программирования. Получилось как получилось.

– Какая у тебя прекрасная профессия. Сиди себе и решай теоремы Пуанкаре и прочих, как Григорий Перельман, получай Нобелевки, только не отказывайся от них, как он. И на фиг не нужен сталкинг, за который убивают.

– Нобелевка – это мысль, – улыбнулся Арсен. – Спасибо, что подсказала. Я тут как раз задумал приложение, оно потребует серьезных вложений. И еще пара программ… Времени было много.

– Все понятно с тобой. Маньяк обыкновенный. Думаю, когда ты выйдешь, у тебя отбоя не будет от предложений со всего света.

– Да уже… Разные компании, даже разведки. Артем говорил, что будет просить поставить мне охрану, такие подозрительные личности пытаются прорваться. Только мне это не надо, чтобы меня использовали как инструмент выполнения разных задач. Хочу сам делать и только сам знать, что и зачем. Создать какую-то непобедимую платформу прогресса и защиты его от невежественной агрессии и злых умыслов. Не выслеживать конкретных уродов, а засветить всю преступную идеологию, чтобы она была видна на ранней стадии зарождения. Как ранняя диагностика рака. Сейчас такое возможно. Любой суд состоит из отдельных людей со своими слабостями. А сплошное, плотное небо всеобщего виртуального презрения – это точно попали Гоша и ему подобные. Это без смягчающих обстоятельств. И никакие другие клетки не нужны, чтобы парализовать криминальную инициативу существ без совести.

– Как ты красиво говоришь, лучший кассир на свете! Ты в курсе, что Гошу с компанией приговорили к большим срокам по совокупности преступлений? Доказательства – в твоих видео. Они не могли не признаться. И совпадение или нет, но его папашу тоже арестовали за мошенничество. Крышевал черных риелторов, и это знали почти все, кроме его коллег.

– Читал, конечно. Миля, не строй иллюзий. Справедливость не торжествует, как в твоих сценариях. Они скоро выйдут и все начнут сначала.

– Надеюсь, не так откровенно. И скорее всего, уедут подальше, в теплые края. А ты сюда вернешься?

– Пока все неясно. Но появлюсь как-нибудь. Хочу увидеть тебя не в интерьере больничной палаты. На свободе. У меня все изменилось: другой телефон, новый номер, ноутбук и мейл. Все пришлю тебе вечером. Будем на связи. Мы так встретились, что не потеряемся.

– Верю. Ты ведь повелитель пространства, времени и информации.

– А ты – единственная фея на свете.

Поздним вечером, точнее ранней ночью, Миля сидела за ноутбуком, когда в ее почте появилось сообщение. Новый контакт: Kassir-111@…com. Она даже рассмеялась от радости. Открыла. Текст: «Работа известного мастера. Я бы хотел нарисовать сам, но никогда не получалась даже кошка. “Портрет Эмилии”. Автор – Нейросеть».

Миля увеличила файл и обомлела. Портрет женщины фантастической красоты, которая так ослепила Милю, что она даже не сразу поняла, что дама на изображении на кого-то похожа. Да господи, она же на нее, Милю, и похожа! Ее лицо, волосы, даже выражение, только все доведено до умопомрачительного совершенства. Арсен прислал ей этот подарок! Миля была не польщена, она была подавлена такой щедростью.

И тут зазвонил ее телефон. Миля больше его не отключала.

– О! – воскликнула Надя. – Хорошо, что ты уже в Сети. Ты видела???

– Не поняла. Что?

– Да по Инету крутится твой портрет неземной красоты. Я увидела, обомлела.

– То есть как – в Инете? Не могу поверить… Даже такой подарок не мог прислать только мне. Неизлечимый, неисправимый хакер.

– Так это твой кассир выложил? Ну конечно. Кто же еще? Очухался, значит.

– Это да. Меня пустили к нему. Выглядит отлично. Планов громадье, причем все мимо кассы.

Миля была по-настоящему обижена. Она сама за все время ни разу никому не сказала о своей благодарности Арсену, своем восхищении его умом и отвагой. Это дело двоих – возникшее тепло дружбы, понимания в степени родства. Это нельзя разрушать. А он свое отношение выложил на обозрение всему миру, как вывеску на ярмарке. Подумала, написать ли ему такое… И тут раздался еще звонок с незнакомого номера, который похож на тот, по какому звонят по карте из других стран. Ответила.

– Милька, божежтымой, – проговорил женский грудной голос с такой дорогой хрипотцой, как будто обладательница слишком долго смеялась или плакала. – Наконец, как говорится, появились время и повод найти тебя. Увидела твой портрет в Интернете, обалдела от твоей сумасшедшей красоты. Прочитала всю эту безумную историю с нападением, хакером. Посмотрела видео. Рыдала и кричала. Телефон нашла легко. В студии дали. Я сказала, что сестра твоя из Испании. Почему ты молчишь? Ты меня не узнала?

– Как я могу тебя не узнать, Биссектриса! Я просто плачу. Не так давно сама с собой отмечала твой день рождения, вспоминала, как мы прохохотали все свое удивительное детство. Без тебя так больше и не пришлось… Но как же я рада…

Они проговорили полночи. Обе и плакали, и смеялись. К утру утомленная переживаниями и потрясениями Миля спрятала в подушку лицо, горящее от слез и смеха, и подумала о том, что все имеет свой великий смысл. Короче, если вы потеряли в путанице дорог судьбы родную душу и больше не верите, что вы ей нужны, – зовите хакера. Он все найдет и всех призовет.

Кусочек безумного мира

Во всех окнах квартиры Виолетты круглосуточно горел свет. Жильцы дома, респектабельного, спокойного и лишенного особых бытовых происшествий, любили их разглядывать в порядке развлечения. Зимой на окнах вместо штор висело что-то совсем другое, похожее то на пледы, то на теплые одеяла. Причем Виолетта постоянно меняла их на такое же тряпье, только других цветов. Серые на черные или полосатые тех же тонов.

Одна створка каждого окна всегда была открыта. В щель часто выскакивал маленький зеленый попугай и отчаянно орал в москитную сетку: «Помогите! Убивают!» или «Мама, я тут!».

Летом в жаркую погоду все выглядело еще более экзотично. Окна были распахнуты настежь, москитные сетки сняты, а открытое пространство заполнено уже тюфяками, которые, судя по всему, были замочены в ванне, потому что с них обильно стекала вода. Попугай, лишенный выхода к публике, голосил как из застенка: «Ой-ой-ой! Мама дорогая!» Некоторые соседи утверждали, что это кричит сама Виолетта. И в качестве аргумента говорили:

– Она похожа на такую.

И с этим выводом особо не поспоришь. Виолетта была оригинальна, непредсказуема, она не зависела ни от норм, ни от обстоятельств. Постоянно она не общалась ни с кем из людей, но коротко, на ходу, могла ошарашить любого. Инвалид-колясочник Паша, общепризнанный авторитет дома, главный мудрец и философ, который в отличие от Виолетты общался почти со всеми, причем охотно, обстоятельно и подробно, объяснял наиболее потрясенным созерцателям под окнами с тюфяками и попугаем:

– А я удивляюсь тому, что вы никак не прекратите удивляться. Хозяйка этой квартиры – обыкновенная, совершенно нормальная сумасшедшая. Лично я люблю таких людей. Они точно не банальны, не зомбированы и не скучны. Я хорошо знал ее маму: она была профессором биологии, невероятно умная и продвинутая. Так вот, она сама мне говорила, что в природе не доверяет только тем, кто ходит на двух ногах, если это, конечно, не шимпанзе и не кенгуру. «Люди – это слишком часто бракованные дети природы, – говорила Инна. – То есть в своей массе они катастрофически проигрывают другим обитателям планеты. От них все несчастья, беды и глупости на земле». Самым бракованным ей казался зять, бывший муж Виолетты. Он продержался в этой квартире примерно три месяца. У меня бессонница, часто выбираюсь на воздух подышать, и я сам видел на рассвете, как этот зять Леня выскочил из их подъезда. Он бежал и спотыкался. Он громко плакал, как дитя. А из окна вслед ему летели ботинки, пиджак и пластмассовая кружка. Я все это собрал, догнал Леню на коляске, и мы добрались до углового круглосуточного магазина, где я купил водки. Мы выпили по очереди из его кружки, и вдруг он так просветлел, поцеловал меня в голову и сказал: «Господи, легко-то как. Даже не сразу дошло. Как вопил мне в ухо Ричи, мой зеленый и единственный друг в этой безумной семье: “Свобода, блин!”». И Леня пошел к метро практически счастливым. Да, этого попугая, который развлекает наш дом, зовут Ричи. Я его уважаю за мудрость. Никогда не брякнет чего-то зря. Всегда к месту. Как говорила мне Виолетта, Ричи больше тридцати лет. Было время набраться опыта и сделать выводы.

– Так в чем же особая привлекательность «нормальных сумасшедших», по твоему мнению, Паша? – насмешливо спросила активистка дома Зина. – Твоя история про зятя говорит об обратном.

– Да в том, что они способны создать собственный мир. И плевать им на то, что думают другие. Этот мир может кому-то казаться безумным, но это точно не клетка с цепями, которыми опутывают себя люди, приклеившие себе справки на лоб: «Мы – нормальные».

– Надеюсь, ты не на меня намекаешь? – подозрительно прищурилась Зина. – Да, я пробила шлагбаумы у подъездов, несмотря на ваши глупые протесты, но теперь, по крайней мере, никому не надо по ночам ждать налета бандитов. Там еще сигнализация есть на этот случай. Завоет – не горюй! И между прочим, именно я тебе помогала три раза: когда тебя затопили сверху, когда ты ключи потерял и когда у тебя холодильник полетел. Не люблю я неблагодарность.

– Вот видишь, Зина, как ты банально мыслишь, – добродушно ответил Паша. – Я ни на секунду не имел в виду ни лично тебя, ни твои шлагбаумы – то, что они не нужны и всем мешают, другой вопрос. Я благодарен не только тебе, но и судьбе за то, что живу с тобой в одном доме. Но ты заранее всех подозреваешь в том, что тебя не ценят, обижаешься на ровном месте и травишь себя. Я об этом. Такие люди, как Виолетта, мыслят шире, глубже и выше.

– К примеру? – уточнила Зина.

– К примеру, она недавно сумела меня уговорить вписаться в борьбу за спасение алтайских тигров. Я уже неделю с утра создаю как минимум одну петицию и распространяю ее по Интернету.

– Кого-кого ты взялся спасать? – оторопела Зина. – И как? Ладно, не вздумай рассказывать, мне дела делать надо. Короче, ты прав. Тут сплошной дурдом. Куда нам понять, тупым и нормальным.

Как выглядела Виолетта… Тот, кто слышал душераздирающие призывы зеленого Ричи, при первой встрече с Виолеттой никогда не сомневался: это хозяйка крикуна и мокрых тюфяков в окнах.

Она была женщиной непонятного возраста с хорошей спортивной фигурой, обычными, невыразительными чертами лица, которое явно не сияло в результате хоть какого-то ухода. Она могла быть одета в старые, жутковатые тряпки или, наоборот, в отличное, стильное и элегантное платье (Паша говорил, что в этих платьях ее мать получала международные награды за свои открытия). Причем в тряпках Виолетта могла сесть в такси и поехать по делам. А в элегантном платье пешком тащить мешки с кормом, сеном, травой и тому подобным для животных. У нее всегда было несколько собак. В квартиру к ней никто не заходил, но тот же информатор Паша рассказывал, что там живут кошки, много птиц, рыбки, хомяки и даже крысы, которых Виолетта в память о матери выкупает из лабораторий, когда их списывают по состоянию здоровья или по возрасту.

Вроде бы внешне она ничем не примечательный человек, но забыть ее или перепутать с кем-то другим невозможно. Во всем облике такая уверенность, решительность и что-то типа непобедимости. Взгляд небольших светло-карих глаз прямой, цепкий, изучающий и выносящий приговоры. Да и занятия ее редко похожи на то, что делает большинство людей. К примеру, одно время Виолетта выходила и подолгу гуляла по большому двору дома с нарядной детской коляской. Там находился ее пес бассет, у которого обнаружили онкологию. Это тоже вызывало неоднозначную реакцию. Одни мамаши возмущались:

– Мы тут детей в колясках возим, а она – больную шавку.

– А тебе не кажется, Катя, что среди людей есть такие мамочки, которые с детьми хуже обращаются, чем она с животными? – отвечала известная не только дому актриса Регина, которая после травмы позвоночника на съемках часами гуляла во дворе. – У меня уши глохнут от ора мамаш и плача детей. А как увижу, что здоровая тетка тащит ребенка, как мешок, по земле, реально отрывая ему руку, так бы и вмазала ей! Травма мешает.

С Региной никто не спорил. Она краса и гордость дома. С этой минуты возить собак в детских колясках всеми было признано одной из норм дома.

Наша история началась с того, что Регина во дворе у детской площадки что-то читала в своем телефоне, а Виолетта в черном стильном платье толкала перед собой реально телегу, набитую с верхом каким-то нечеловеческим грузом. Она вдруг резко свернула к скамейке и остановилась перед Региной:

– Добрый день, меня зовут Виолетта. Вы Регина, актриса, и мы соседи. Можно с вами поговорить?

– Конечно, – ответила Регина. – Я знаю, что мы соседи, кто вы и даже кем была ваша мама. Мне очень приятно с вами пообщаться.

– Нужна помощь, – резко сказала Виолетта. – Я не очень рассчитываю на вас лично, у вас же травма, но, может, возникнет идея. У вас много знакомых, конечно. Ситуация трагическая, и она усугубляется каждую минуту. Я не сплю уже две ночи, пытаюсь привлечь кого-то по Интернету, но пока глухо.

– Что-то ужасное произошло у вас? – встревоженно спросила Регина.

– Практически да. У меня. Я случайно наткнулась на короткое сообщение в Интернете, под ним совсем нет отклика и комментариев. В поселке под Владимиром в частном доме произошла кошмарная беда. Там жили три владельца – родители и сын. У них собака хаски Джина, пять лет. Пишет их соседка по поселку – ник Cola. Родители умерли, оба за несколько дней. Вроде чем-то отравились. Сын вернулся из командировки, похоронил, несколько раз его видели с собакой. А теперь он вроде исчез. Не выходит, по телефону не отвечает, дверь на звонки не открывает. Света в окнах нет. Собака воет. Точнее, еще вчера выла. Ближайшие соседи отказываются кого-то вызывать или взламывать дверь. Сама Cola живет далеко от этого дома. Отделение полиции вообще только в соседнем поселке. Она дозвонилась, но ее даже слушать не стали. Говорят, заявления принимают только от пострадавших и родственников.

– И что же мы можем сделать? – растерянно проговорила Регина. – Если ближайшие соседи отказываются. Их даже можно понять: мало кому хочется приближаться к такой беде, быть понятыми, давать показания. История, конечно, мрак, но, к сожалению, таких историй в Интернете тысячи, если не миллионы. У людей, которые это читают, свои проблемы, о которых даже написать иногда некому или страшно.

– Да, их, наверное, очень много. Часто попадаются, – согласилась Виолетта. – Но в некоторых случаях удается пройти мимо: то сразу появляются отклики и предложения других людей, то не настолько зацепило. Но эта история стала моей. Я готова выть по ночам, чтобы меня услышала несчастная Джина. Короче, Регина, спасибо, что выслушала. Мне жаль, что расстроила тебя, я постараюсь что-то придумать.

Виолетта почти впряглась в свою телегу, но Регина ее остановила:

– Подожди, Вета. Я же пока ни от чего не отказалась. Просто не совсем поняла, чем именно я могу помочь. У меня нет опыта никаких спасений.

– Я понимаю, – обрадованно посмотрела Виолетта. – А у меня такой опыт есть. И я имела в виду всего лишь помощь машиной. У меня ее нет, посчитала, сколько это может выйти на такси – туда и обратно… да еще с ожиданием. Для меня нереально, разве что банкомат ограбить. Но такого опыта у меня как раз и нет. Но тебе, наверное, трудно сидеть за рулем, да и на месте неизвестно, что придется делать. Я просто озвучила, с чего можно начать, но пойму, если откажешься.

– Я не отказалась, – заставила себя сказать Регина. – Сидеть за рулем я могу, уже не раз пробовала. Все остальное, честно скажу, страшно и опасно. Мы, скорее всего, вдвоем ничего не сможем поделать или сами попадем в неприятности. В любом случае потащим за собой тяжесть беды совершенно чужого человека. А если у мужика просто запой, а мы начнем ломиться в его дом? А вдруг у него ружье… А вдруг он мертв… И это способно обернуться для нас кошмаром. Ты же, наверное, читала, что по факту загадочной смерти или явного убийства в первую очередь проверяют тех, кто нашел тело. А потом тупо вешают на них труп, чтобы дело якобы раскрыть.

– Да. Все понимаю, – сухо сказала Виолетта. – Но я вообще о Джине. О том, что надо ее выручать, иначе страшная гибель. И в случае запоя хозяина, что вероятно, а может, и родители умерли от суррогатного алкоголя. И в случае, если он труп. И так и так – ему не помочь. А собаку спасти всегда возможно. Ладно, давай оставлю тебе свой номер и побегу обзванивать кого-то с машиной и бомбить Интернет.

– Телефон говори, – произнесла Регина, – а людей с машиной искать не надо. Это нелепо и, наверное, бессмысленно – искать такую помощь, если у соседки по дому есть не только машина, но и масса свободного времени. В кои-то веки оно появилось. Даже не вспомню, когда такое было, чтобы не мчаться, не рваться, не работать. А раз выпал случай испытать судьбу и себя в новом деле спасения страждущей Джины – грех не попробовать. Может, судьба для того и толкнула меня прыгать без каскадера с того хлипкого трамплина, чтобы я раз в жизни кого-то попыталась спасти, а? Когда планируешь отправиться?

– Сегодня вечером. Чтобы приехать, когда будет темно. Без свидетелей, как говорится. Спасибо тебе, Регина. Я позвоню часов в шесть. Нормально?

– Ненормально, конечно, – улыбнулась Регина, – но без проб и ошибок не бывает результата. Что-то взять с собой?

– Может, только еду и воду. И для Джины, и для нас. И если найдется – какое-то старое одеяло. Собака может быть в плохом виде и состоянии. Тогда надо сразу в клинику. Вообще-то туда надо в любом случае, но…

– Но деньги? У меня есть. Звони.

В семь часов Регина припарковалась у подъезда Виолетты и вышла ей помочь: обретенная подельница по спасению, по своему обыкновению, тащила пакеты.

– Нет, не надо помогать, – сказала она Регине. – Это все легкое. То, что может пригодиться в разных случаях. Ошейник, поводок, корм, разные лекарства, антисептик для обработки ран, бинты. Два больших платка для нас – надо закутаться, когда войдем в чужой двор. Чтобы нас не узнали, если где-то есть видеокамеры. Термос с горячей водой и грелки для Джины, если состояние критическое, фонари и все такое. Да, нож, молоток, вилка и отвертка – это для проникновения и самообороны.

– О господи, – выдохнула Регина. – Надеюсь, мы не будем всем этим пользоваться?

– Мы не собираемся этим пользоваться, – назидательно произнесла Виолетта, – мы просто обязаны что-то иметь на всякий случай. Если дом не очень старый, открыть окно или проковырять где-то дыру голыми руками никак. Ну и защищаться от нападения безоружным женщинам невозможно.

– От кого защищаться? – потерянно уточнила Регина.

– От всех, разумеется, – твердо заявила Виолетта. – Например, от пьяного хозяина или его убийц.

Они загрузились в машину и уехали.

– Ничего себе дела! – изумленно произнесла Зина, глядя им вслед. – Куда это они понеслись с мешками на ночь глядя? И с каких пор они вообще знакомы? Никогда не видела, чтобы даже разговаривали.

Она отдыхала от своих неустанно создаваемых дел и проблем на скамейке рядом с коляской Паши.

– Я тоже никогда не видел их вместе, – задумчиво произнес Паша. – Но практически уверен, что Виолетта завербовала нашу нежную и красивую Регину для совершения какого-то подвига. Уже волнуюсь. Буду сидеть тут до упора. Хочется увидеть Регину живой и невредимой. Виолетту тоже, конечно, но в ее закалке и способностях преодолевать трудности я больше уверен.

Когда Регина выехала за МКАД, уже темнело, дорога становилась все более пустынной. Тишина и созерцание скромной и однообразной природы успокаивали, даже убаюкивали.

– Регина, у тебя есть дети, животные, муж? – спросила вдруг Виолетта.

– Сын учится в Литве, там живет моя мама. С мужем развелась. Он был четвертым. Есть желание закрыть этот счет. Животных нет и не будет. Такая ненормированная работа, что заводить кого-то безответственно. Да и жалею я их очень. Не вынесу потери. Вот и вся моя жизнь – три фразы. А ты чем занимаешься? С кем живешь – я слышала.

– Чем я только не занималась и не занимаюсь… – загадочно улыбнулась Виолетта. – Знаешь, я даже в цирке работала. Ухаживала за животными. Но иногда заменяла наездниц в номере с лошадьми. Убедилась в справедливости такой истины в форме шутки: если каждый день поднимать теленка, поднимешь и быка. Школу закончила экстерном на дому. Не выносила ни соучеников, ни преподавателей. И те и другие не выносили меня. Программу двух вузов тоже прошла дома. Какие-то знания и навыки приобрела. Диплом мне не требовался. Я сама собрала компьютер из найденных на свалке старых системных блоков. В принципе, знаю очень многое. Но без диплома можно устроиться только на неквалифицированную работу. Но я и не совместима ни с какой штатной деятельностью. Потому совершенно свободна в выборе рода заработка. Результат по деньгам не очень, конечно, но зато обхожусь без больших проблем с так называемыми отношениями и социальными связями. Жалко на такое тратить жизнь. Ты скучаешь по сыну?

– Конечно. Но не так прямолинейно. Я страстно скучаю по тому невероятному, прелестному, чуткому и преданному малышу, каким Алеша был в детстве. Мысленно постоянно вызываю в памяти его шелковые кудри, голубые, всегда распахнутые глаза, его упоительный запах, нежный голосок, от которого сердце всегда замирало. Прочитать тебе его первое сочинение, которое он написал в третьем классе? Оно у меня в айфоне, я читаю его каждый день, и мне кажется, что это написано прямо сейчас и больше ничего не менялось.

– Прочитай, очень интересно.

– Вот. «У моей мамы красивое лицо. Она все время хочет сделать для меня что-то хорошее. А если у нее это не получается, ее лицо становится совсем печальным. А я все время жду, когда мы с ней поедем на море. Мы ездим без папы. Мы от него убегаем».

– Какое прекрасное сочинение, – серьезно произнесла Виолетта. – Это необыкновенный ребенок.

– Уже давно не ребенок, – грустно произнесла Регина. – И на море он ездит с подругой. И волнует его, наверное, только ее печаль. И необыкновенным он быть перестал. Он хочет быть благополучным и успешным взрослым, как многие.

– Понимаю, – ответила Виолетта. – Вот потому я так люблю животных. Они никогда не взрослеют, не хотят быть благополучными и успешными, они просто любят. И не предают до последней минуты своей такой до боли короткой жизни… Так, Регина, соберись, вот карта, мы вроде на месте. Сделаем по глотку кипятка, и с богом.

Регина остановила машину у невысокого деревенского забора, вышла, посмотрела. Название улицы – «Спортивная» – и номер дома – «13» – на табличке, прибитой на воротах. Приехали. Она кивнула Виолетте и открыла багажник.

– Вета, возьми только самое необходимое. Калитка тут открывается легко: засов изнутри.

– Хорошо, – бодро ответила Виолетта. – Значит, воду, ошейник с поводком, фонари, отвертку и нож. Платки наденем сейчас.

Регина открыла рот на слове «нож», чтобы возразить, но потом просто махнула рукой. Тут же опыт: наездница, знает, как поднять теленка и собрать компьютер из барахла с помойки. И два невидимых миру высших образования. Перепуганной лицедейке остается только подчиниться.

Она вслед за Виолеттой закутала голову страшным клетчатым платком, оставив только глаза. Вспомнила происхождение деталей для компьютера Виолетты и постаралась не внюхиваться в колючую ткань. Никогда ни в одном магазине Регина не видела таких платков, только в старых фильмах о деревне. Так она и себя не видела в подобной ситуации не на съемочной площадке.

В результате как-то так получилось, что они сразу потащили все тюки Виолетты.

С задвижкой справились легко и почти бесшумно. Забор ближайших соседей был примерно в двадцати метрах, окна темные. Вряд ли тут есть камеры видеонаблюдения, но сейчас такое исключить нельзя. Они могут быть спрятаны в самых неожиданных местах. Регина достала айфон и проверила, доступна ли тут мобильная связь. Вроде бы да. Они безмолвно пошли по узкой дорожке между кустами и травой – Виолетта впереди, Регина за ней. Дошли до крыльца, осмотрелись, прислушались: свет не горит, звуков не слышно.

– Странно, – прошептала Виолетта. – Джина должна была услышать, что чужие вошли, какой-то звук подать, если лаять и выть уже не в состоянии.

– Может, ее кто-то выпустил или вообще хозяин вернулся и они спят.

– Так именно последнее исключено. Рядом со спящим хозяином собака, тем более хаски, и должна лаять. Да и насчет выпустить: я перед тем, как выйти из дома, набирала Cola, ее Светланой зовут. Она сказала, что днем собака точно скулила внутри. Надеюсь, она жива.

– Что делать вообще? – панически прошептала Регина.

– Стой тут, – скомандовала Виолетта. – Я обойду дом, проверю двери и окна. Вряд ли что-то открыто, но поищу слабые места. Окна достаточно хлипкие.

– Допустим, откроешь окно, а что дальше? Ты же не хочешь, чтобы мы туда полезли, как грабители?

– Может, и не понадобится, если Джина отзовется и поможет нам себя вытащить, – деловито заявила Виолетта. – Я пошла на разведку. Набери меня, если что-то услышишь или увидишь.

Виолетта достала из пакета фонарь, одеяло, отвертку и нож. Поводок с ошейником застегнула таким образом, чтобы повесить себе на шею поверх платка. Вид у нее был настолько устрашающе-комичный, что у Регины мелькнула мысль о сценарии комедии-триллера. Вот только на главную роль подойдет одна исполнительница – Виолетта.

Командирша потопала вокруг дома решительным шагом. Регина стояла посреди остальных пакетов и ощущала себя полным чучелом и частично – мишенью для поражения.

Виолетты не было очень долго, или так показалось Регине. Спина и ноги уже ныли. Платок грел как печка, колол лицо особо остервенело, голова горела и чесалась. Регине казалось, что волосы не вынесут такого испытания и просто выпадут, когда она освободит их из душного плена. Достала телефон, сдвинула с лица платок и посмотрела на свое изображение. Боже! Она не просто себя не узнала, она вообще никогда не видела такую уродину с красным, мокрым, воспаленным лицом и дикой затравленностью во взгляде. Пошевелилась немного, пытаясь размять затекшее тело. Ничего, конечно, не вышло, но в пылающую голову вернулись кое-какие мысли. Они все были унылыми или безнадежными. Самая оптимистичная из них: эта Cola – просто поселковая сумасшедшая, придумала историю и запостила в Интернете, чтобы привлечь к себе внимание. И купилась на нее такая же сумасшедшая, какой, несомненно, является Виолетта. Дом, может, вообще нежилой, никто там не травился и не исчезал. И не было в нем, конечно, воющей Джины. А теперь повезет, если их не повяжут за вторжение. И самая жуткая версия: Cola написала правду, а теперь в этом доме лежит труп хозяина, а рядом мертвая собака. И куда им звонить, как объяснить, что они делали ночью у чужого дома, почему полезли открывать окно отверткой и ножом. Если они не убийцы… И кто же им поверит?

Регине стало так плохо, что она уже собралась просто лечь там, где стояла, только отползти немного от дорожки в этот высокий бурьян. И тут от дома к ней двинусь какое-то странное, громоздкое и бесформенное сооружение. Регина застыла, похолодела и подумала, что сейчас впервые в жизни упадет в обморок. А там будь что будет.

– Регина, – произнесло сооружение голосом Виолетты. – Не пугайся. Это мы. Ошейник и поводок не пригодились. Несу Джиночку в одеяле. Она совсем плоха, но жива. Помогала мне, как героиня. Я вскрыла одно чертово окно, стала ее звать, слышу шевеление и тихий писк внутри, посветила, а она ползет на зов к окну. Из последних сил, представляешь? Прыгнуть на подоконник не может. Вот где мой цирк пригодился. Я умудрилась ногами зацепиться за подоконник и стала ее тащить с пола. А она сумела забраться мне на плечо. Так и выбрались. Теперь надо срочно мчаться в клинику. Валим отсюда!

Регина обрадовалась на секунду. Захотелось бежать подальше со скоростью лани. Но… она должна это спросить:

– Вета, ты молодец, даже не ожидала, что все получится. Только… Ты уверена, что в доме нет человека, который, к примеру, жив, но ему очень плохо?

– Если честно, я о нем как-то забыла. Но если бы и помнила, ничего бы с этим не поделала. Мне надо было срочно вытащить Джину и помочь ей. Человека я там не видела. В той части комнаты, которую осветила. И что бы мы с ним делали? Мое предложение – уезжаем отсюда поскорее и подальше.

Тут Регина и опустилась без сил в бурьян.

– Прости, Вета, я очень хотела бы уехать сейчас и вообще забыть к хренам этот проклятый дом. И собаке совсем плохо, она может умереть в любой момент… Но я не могу оставить там гипотетического человека, который, возможно, есть в доме и еще жив, но не в состоянии ни выбраться, ни позвать на помощь. У него и телефон наверняка разрядился. Если его вообще не унесли грабители или убийцы. Ты же понимаешь: если все так, то его могут найти только по запаху… Когда уже ничем не помочь.

– Что ты предлагаешь? – с некоторым раздражением спросила Виолетта.

– Ты только не начинай злиться. Прими как данность тот факт, что без меня никто никуда не уедет. А я не хочу мучиться всю жизнь из-за того, что бросила кого-то в страшной беде. Обрекла на смерть. Нужно просто убедиться, что дом пуст. И все. Мое предложение: ты положишь Джину на одеяле тут, осмотришь, нет ли ран и повреждений. Попоишь, может, даже покормишь, тебе виднее. А я по-быстрому влезу в то окно, откуда ты вытащила собаку. Пробегусь, там, кажется, не больше трех комнат и кухня. Может, есть ванная. Если никого нет – быстро уезжаем. Если есть… Вета, если есть, – очень серьезно думаем. Согласна, что нам звонить в полицию опасно. Но я найду кого-то, кто поможет.

– Ну что тут скажешь. Машина твоя. Хозяин, как говорится, барин. Насчет осмотреть и попоить Джину – тут есть резон. Но как ты полезешь туда? Ты сама на покойницу похожа и еле стоишь. И это не считая поврежденного позвоночника.

– Да это запросто. Скажу себе: «Мотор!» – и полезу легко.

Когда Регина по собственной команде подтянулась, взобралась на подоконник и осторожно приземлилась на деревянный пол темной комнаты, она вдруг почти успокоилась. Она работала. Нащупала выключатель у двери, зажгла свет, осмотрелась в очень скромной, что называется, «небогатой», но чистой и даже цивилизованной комнате с книжным шкафом. На полках хорошие книги, у окна на письменном столе – компьютер. Не похоже на жилище алкоголиков, умирающих от паленой водки, к примеру. Это, судя по всему, самая большая общая комната. Гостиная-столовая: в центре круглый обеденный стол. Регина осмотрела кухню, крошечную ванную, поднялась по лестнице в мансарду. Там две маленькие комнаты, которые явно служили спальнями. В одной две односпальные кровати, у стены небольшой шкаф – это, конечно, спальня родителей. В другой одна такая же кровать, вместо шкафа занавеска на арке, за которой висят на перекладине вешалки с костюмами и рубашками, сбоку ящик для белья, внизу мужская обувь. Гардеробная явно самодельная. Это комната сына и есть. Рядом с кроватью большая собачья лежанка, у окна маленький стол, на нем хороший ноутбук последней версии. Тоже чисто, пол помыт. И никаких следов человека.

Регина совсем успокоилась. Похоже, хозяин Джины просто безответственный: уехал куда-то и задержался. Такое бывает. Возможно, причина была серьезная.

Регина решила обратно выйти через дверь, а не в окно. Спустилась, прошла через столовую и оказалась в маленькой прихожей, которую сначала пропустила. Зажгла там свет, и… о боже! Массивная консоль опрокинута, на полу осколки большой керамической вазы изумрудного цвета, а под ними пятна засохшей крови, они тянутся до двери. Та оказалась закрытой не на задвижку изнутри, а на ключ явно снаружи. На настенной ключнице нет ни одного ключа.

Регина дрожащими руками сфотографировала место предположительного преступления. Затем выбралась через окно на автопилоте, подошла к Виолетте, которая хлопотала над крупной собакой с голубоватым мехом, и постаралась произнести ровно, без истерики:

– Виолетта, человека там нет, но было преступление. Это похищение или убийство. В доме следы борьбы и кровь. Дверь заперта снаружи, в прихожей на ключнице нет ни одного ключа, что тоже подозрительно: жили три человека, во дворе гараж и сарай.

– Елки, – вырвалось у Виолетты. – Так надеялась, что обойдется! Но ты хотя бы согласна с тем, что мы тут никому ничем не поможем и должны уносить ноги как можно быстрее? Джиночка попила, лучше дышит, все понимает, умница. Но у нее истощение, обезвоженность, помощь нужна срочно. Видимых ран нет, но она застонала, когда я ощупывала ребра. Там сильный удар, вероятнее всего человеческой ногой. Может быть, сломано ребро и задета печень. Ты понимаешь, что надо мчаться?

Регина осветила собаку фонарем, и ее обжег такой молящий ярко-синий взгляд, что она сама застонала.

– Вета, перестань волноваться и разговаривать со мной как с жестокой маньячкой, которая не жалеет эту прекрасную Джину. Конечно, мы мчимся, в машине посмотрим, где тут ближайшая клиника. И я на ходу подумаю о проблеме ее хозяина.

– А я знаешь что решила, пока ты ходила на поиски: давай отвезем ее к нашему дому. У нас же отличная клиника на первом этаже. Она круглосуточная, там есть стационар, и я смогу туда бегать в любой момент, не зависеть ни от такси, ни от тебя.

– Отлично, я даже не знала. Раньше никогда не гуляла вокруг дома. Поехали, по дороге позвоню кому-нибудь, кто не спит по ночам. Я там сфоткала все, что вопит о криминале. А дом, кстати, чистый, культурный, хоть и небогатый. Мне кажется, пьяные дебоши исключены. Да и грабить там явно нечего. Одна относительно дорогая вещь, и та – ноутбук, ради которого не идут на серьезное преступление. Даже его не взяли.

Было уже начало второго ночи. На заднем сиденье Виолетта баюкала Джину и ворковала ей ласковые слова, которые вообще не вязались с ее резким, прямолинейным и напористым характером, исключающим нежные тона. Тот факт, что ласковые, умилительные слова произносил довольно скрипучий, негнущийся, как у робота, голос, добавлял ситуации ирреальности. Хотя куда уж больше вроде бы…

Регина пролистала список контактов, напряженно выбирая, кому позвонить. Она вдруг поняла, что друзей, каких можно назвать близкими, у нее и нет вообще. Здесь только коллеги по цеху, они постоянно общаются, есть иллюзия дружбы. В обычной ситуации радуются при встрече, между ними есть понимание, искренность. Они многим делятся друг с другом, вникают в личные и профессиональные проблемы. До невидимых границ, как стало Регине ясно сейчас. Позвонить этому актеру, который всегда демонстрирует готовность оказать поддержку в духе своих мужественных образов на экране, рассказать безумную историю, попросить какой-то помощи – он точно не оценит ее ночное доверие. Сейчас он, наверное, уже спит в сладком тумане последнего пузатого снифтера с любимым коньяком. Если разбудить, начать посвящать в чужие дикие события, от которых лично ему не жарко и не холодно, он церемониться не станет. Регина точно знает, что он скажет. Коротко отправит по банальному адресу.

Этот оператор очень хороший парень, когда речь идет о деле. С авантюрой Виолетты он ее просто обругает, не выбирая выражений.

Актриса Соня, наверное, больше всех подходит для роли подруги: они вместе ходят к одному дизайнеру и к одной массажистке. И она точно не разозлится за поздний звонок, может, даже обрадуется: у нее бессонница. Соня рассеянно выслушает все, что Регина расскажет. А потом «пожалеет»: «В какую же бодягу ты влипла. Мало того, что спину покалечила, так еще и мозг тебе кто-то проел. Плюнь, пошли всех подальше и послушай, что мне сегодня сказал (сказала) эта тварь, дрянь, мерзавка, подонок (по выбору из круга коллег)…». И возбужденный пересказ до утра, повторенный сто раз… Нет.

Регина пролистала все контакты: остается лишь один челок, надежный, вменяемый и не зацикленный на своих идеях, фобиях и пристрастиях. Это режиссер Коля Давыдов. Конечно, ему и его семейству больше всех нужны сон и тишина: там сразу два месячных близнеца, измученная жена, которая на такой подарок не рассчитала силы и поздно узнала, что их долгожданный малыш ведет за собой брата. Но Коля не тот человек, который при всей своей занятости и замороченности отмахнется от чужой трагедии, от возможности спасти чью-то жизнь.

Регина решительно нажала вызов:

– Коля, – сразу сказала она, – если ты спишь, занят или тебе ни до чего, пожалуйста, сразу положи трубку. Я просто перезвоню в другое время.

– Все перечисленное, – произнес он своим мягким голосом. – Именно потому всегда готов отвлечься. У меня даже сны путаются в пеленках. Привет, Регина. Рад тебя слышать.

Регине удалось ужать свое драматичное повествование до нескольких фраз. Главное достоинство Коли – понимать с полуслова.

– В общих чертах ясно, – подытожил он. – Есть человек, который может во всем разобраться. Может, даже помнишь: был на нашей последней картине консультант – юрист, частный детектив Кольцов. Он еще такой живописный, что я его на роль звал, но он заподозрил меня в том, что я хочу его засветить для всего криминала. Шутник, но работает всерьез, то есть не бесплатно.

– Конечно! – воскликнула Регина. – У меня еще что-то осталось, я ведь на себя и не трачу сейчас почти ничего.

– Ладно, тогда и я войду в долю, если будет напряженка. Говоришь, фотки есть? Скинь. Свяжемся утром. Меня там две братских трубы зовут.

– Братьев целую, тебя обнимаю, – растроганно произнесла Регина уже коротким гудкам. Она повернулась к Виолетте с Джиной.

– Тишшшшше, – зашипела Виолетта. – Девочка спит.

– Хорошо, – прошептала Регина. – Я только хотела сказать, что у нас завтра может быть частный детектив. Будет искать хозяина Джины.

– Да ты что! – громко рявкнула Виолетта. – Это же сумасшедшие деньги! И к тому же они стукачи всех инстанций. Нам с Джиной вообще сейчас не до поисков хозяина. Ей надо лечиться, приходить в себя, а это тоже очень дорого. У меня ничего.

– Я в курсе, – ответила Регина. – Разберемся со всем по очереди.

Они проехали остаток ночи, их встретило новорожденное утро, разрисованное, как задник сцены, сначала в робкие, нежные, затем в яркие и даже победные тона. В сознании Регины остались рваные и не совсем понятные моменты их пребывания в ветеринарной клинике. Зато Виолетта была там как рыба в воде. Она обсуждала с дежурными врачами диагнозы, необходимые анализы и план лечения с позиции главного теоретика. Регина заметила, что к ней уважительно прислушиваются. Конечно, Виолетта тут давно сообщила, что ее мама – тот самый известный профессор-биолог Князева. А сама Регина опять попала в ловушку синего, молящего взгляда Джины, и ей впервые в жизни захотелось прижаться лицом к прелестной меховой морде и прошептать в пушистое ухо ободряющие слова.

К действительности Регину вернула Виолетта, которая сунула бумаги на подпись и кивнула в сторону терминала – пора платить.

– Тебя тут для простоты назвали владелицей. Я им сказала имя-фамилию и адрес. Они прямо опупели, спросили: это та самая? А я говорю: «Так она в нашем доме живет. Как вы могли не знать?»

– Вета, насчет «владелицы» мне не нравится. И вообще о таких вещах спрашивают. Ты же в курсе, что я не могу и не хочу иметь практическое отношение к собаке. Я просто помогла тебе ее спасти. Я всего лишь твой спонсор.

– Господи, какая ты нервная. Это от травмы, наверное. Конечно, ты никакая не владелица, с тобой в этом качестве никто не собирается общаться. Ты просто платишь, вот и вся миссия. Им так проще, мне так проще, тебе тем более.

Джину увели в отделение с клетками: это и был ее собачий стационар. Виолетта провожала ее, трещала и смеялась.

Регина смотрела на решетки с ужасом. Господи, что, наверное, творится в этой голубой голове, в несчастной собачьей душе… Пережила такие муки в доме: страх, удары, боль, дальше полное одиночество без еды, воды и, главное, без своего единственного человека. Потом ее поволокли две чужие полоумные тетки. Притащили сюда. А тут холодные приборы, жесткие руки, шприцы, и как результат – тюремная клетка.

У Регины от усталости и переживаний болела голова, дрожали руки и ноги, страшно ныла спина. И ее, кажется, начала сильно раздражать подельница по спасению. Сдается, Виолетте неведомы утомление, сомнения, а ее голос не подчиняется никакому контролю. Так и хочется подойти и крикнуть ей в ухо:

– Перестань вопить, тут люди работают круглосуточно, а больные животные еще спят!

Регина понимала, что субъективна и что от такого состояния ее спасут только горячая ванна, лекарства, подушка с одеялом и тишина в обнимку с темнотой. Во время болезни она поменяла все шторы в квартире на очень плотные и темные, чтобы в периоды боли устраивать себе темный час.

Наконец они вышли на крылечко клиники. Регина глубоко вздохнула утренний, еще совсем чистый и вкусный воздух и… Да что же это такое?

– Вета, мне не снится, что от крыльца со скоростью каких-то лошадиных сил сейчас отъехала коляска соседа Паши? И что он явно ждал нашего выхода?

– Не снится, конечно, – довольно произнесла Виолетта. – Шпионил, однозначно. Агент, чей зад под прикрытием коляски. Через пару часов выедет в центр двора, чтобы всем сообщать подробности наших с тобой подозрительных путешествий. Они вместе придумают что угодно, а Зина-шлагбаум, которая меня ненавидит, будет орать про «дурдом». У нее это всегда про других, она сама – воплощение высшей мудрости.

– Вот еще один результат нашей бурной деятельности, – рассудительно проговорила Регина. – Людей развлекли. Мне не жалко. В конце концов, это моя профессия. Пошли спать, подруга по чужому несчастью. Влипли мы, кажется, по полной. Я мечтаю об одном: забыть на несколько часов все, что узнала и увидела.

– Да? – с искренним удивлением спросила Виолетта. – А у меня такое хорошее чувство, будто мы сделали отличное дело. Я еще со своими инвалидиками выйду погулять.

– Ты о ком?

– У меня одна собака слепая, у другой передние лапы почти не ходят.

– И как же вы гуляете?

– Замечательно гуляем. Слепая Манюся все узнает по запахам, а для Баси с больными лапками я придумала особую походку.

– Я очень рада, что у вас все так налажено. Но прощаемся срочно, Вета. Мои нервы больше не вынесут душераздирающих деталей, которые когтями впиваются в мой мозг. Разбегаемся – я к машине, поставлю ее на стоянку, а ты до своего подъезда дойди пешком.

– Может, Пашу догоню, – громко расхохоталась Вета. – Попрошу его подвезти.

Наконец Регина оказалась дома, прошлась по квартире с ощущением блаженного обретения своего убежища, которое временами казалось потерянным. Подавила в себе сумасшедшее желание заглянуть во все углы и под мебель, чтобы убедиться, не прячется ли там Виолетта. Эта фобия теперь поселилась в мозгу надолго, если не навсегда. «Дурдом», согласно термину Зины-шлагбаума, – он такой.

Регина начала готовить себе ванну и оказалась перед неприятным открытием: горячую воду отключили. Именно сегодня, именно сейчас – в точности по закону подлости. Сколько раз говорила себе: надо читать эти противные бумажки у подъезда. Могла бы морально подготовиться. Ладно. Сегодня это не самое страшное. Регина храбро встала под холодный душ. Позвоночник в месте травмы слабо и удивленно охнул, но тут же смирился. И боль послушно затихла.

В кухне Регина решительно налила себе бокал красного вина и запила им две болеутоляющие таблетки. Это для профилактики и в поисках внутреннего тепла и света. Это то, что нельзя глотать вместе ни в коем случае, как напишет в новостях любой, кого спросят. И подпишется: «Врач». Но Регина сегодня вышла из категории покорных овощей с открытым для поглощения приказов ртом. Все-таки она победила несгибаемую Виолетту в принципиальном споре о масштабе гуманизма и требованиях человечности. И этот факт тоже нужно отметить.

Регина уснула сразу, крепко и спокойно. Несколько раз сознание пробивалось сквозь глубокий, как белый сугроб, сон, и она удивлялась, что у нее так легко получилось выпасть из острой и болезненной реальности. Проснулась она сразу собранной, с чистым мозгом, омытым сном и готовым к решению задач.

В сообщениях телефона обнаружила СМС от Коли с телефоном Кольцова. И приписку: «Я на связи».

Кольцов приехал через час после ее звонка. Конечно же, Регина его запомнила. Они снимали детектив. Он ходил по площадке походкой ковбоя и давал советы Коле с видом Шерлока Холмса, у которого в кармане вместо телефона – доктор Ватсон. Надо отметить, что советы были уместными, логичными и обильными. Сценарист тихо плакал в сторонке.

Они радостно приветствовали друг друга, как давние друзья после долгой разлуки.

– Вы подумали о том же, что и я? – спросил Кольцов. – Есть люди, которых невозможно забыть. Посмотришь – и взгляд сам отправляет изображение в галерею памяти, в избранное.

– Это мило и, главное, очень скромно с вашей стороны, – улыбнулась Регина. – Но я на самом деле запомнила вас. Вы очень киношный детектив.

– А вы та самая изящная и нежная блондинка, которую в качестве комплимента наверняка постоянно и навязчиво сравнивают с Мэрилин Монро. Но на самом деле вы гораздо красивее и намного интереснее Мэрилин. Есть нотки знаменитой робости и наивности несчастливой звезды, но основной фон – это спокойная уверенность и достоинство, с которыми вы несете бремя своей красоты, ума, таланта. Точно знаю, что это чаще всего тяжело и больно. Вот позвоночник и не выдержал. Прошу прощения за бестактность. Просто навел справки, с какой стати востребованная актриса вдруг занялась поисками неизвестного ей человека. Оказывается, у нее вынужденный перерыв в работе.

– Ладно, Сережа, прекращай эту блажь с расшаркиванием, переходим на «ты» и начинаем работать. Мое свободное время уже тает: ночью заметила, что спина почти не болит. Меня могут скоро выписать на работу. Проходи в гостиную. Что принести? Есть минералка, морс, вино. Собиралась кофе сварить.

– А поставь все, – распорядился Сергей, – что пойдет под разговор. Из еды точно ничего нет?

– Если речь о первом, втором и компоте, то нет. Не успела. Но есть чудесная брынза и жутко вкусное мороженое.

– Да это просто пир, я даже не рассчитывал!

Они устроились на диване перед журнальным столом, Сергей пробовал все понемногу, хвалил. Сначала просто поболтали о светском, антисветском и попросту отстойном – это то, чего не обойдешь и от чего не отвернешься при всем желании остаться в белом. Лучше обсудить, но только с человеком, который на одной волне. «А это тот случай», – с облегчением подумала Регина.

– Переходим к твоему делу? – спросил Сергей.

– Ты понимаешь, тут самое главное в том, что я не обладатель никакой информации. Я даже не успела узнать фамилию человека, который пропал. Cola знает только его имя – Игорь. Я вообще еще не отошла от ночных потрясений, в которые меня втянула соседка. Собиралась просто подвезти собаку, как она просила… Короче, давай я расскажу все по порядку и по минутам. Ты сам поймешь, что важно и что надо делать. Источник информации – женщина под ником Cola, она же Светлана. Живет в том поселке, телефон ее есть.

Через сорок минут Регина перевела дыхание:

– Ну, вот все и рассказала, вроде ни одной детали не упустила. Собака Джина сейчас в клинике, которая у нас на первом этаже. Только она и могла бы что-то добавить к описанию нашей ночи.

– Понял. Доклад отличный. Фотки твои Коля мне скинул. Я освободил себе под эту историю несколько дней. Думаю, разберемся. Что-то найдем: если не живого человека, то его тело.

– Надо подписать договор? Давай я сразу переведу деньги на расходы.

– Нет, это сделаем по факту. План простой: получить информацию о человеке, узнать его маршруты, передвижения, контакты, встречи… Ты говоришь, ноутбук по-прежнему в доме, а это уже полдела. Номер телефона узнаю, это тоже наш свидетель. И еще. В качестве итога. Ты не любишь такую блажь, как комплименты, но это другое. Первый раз встречаюсь с заказом – найти совершенно незнакомого человека. Я с грустью подумал, насколько полноценнее, добрее, логичнее и проще была бы вся наша жизнь, если бы таких людей, как ты, было больше. Хоть на сотню. Но, кстати, несмотря на чистый дом и письменный стол в нем, я могу найти обычного запойного алкаша. И мне будет очень неловко, что я так тебя разочаровал.

– Ой. Найди, пожалуйста, запойного алкаша. Только живого. Я ненавижу насилие и убийства. И ко всему… Осталась одна такая прелестная, разумная и беспомощная собака. Я даже не знала, что они бывают такими – трагическими и страдающими.

– Мысль понял, Регина. Скоро позвоню. Будут вопросы – звони сама.

Регина закрыла дверь за отныне своим частным детективом и в волнении сжала пальцами виски. Почему ей кажется, что сейчас был самый важный разговор в ее жизни? Да потому, что ее никогда в такой степени не интересовала, не заботила, не тревожила чужая, совершенно чужая жизнь. Но это с ней случилась. Регина больше всего сейчас хочет, чтобы неизвестный ей абстрактный человек нашелся живым. Она примет и другой результат, но и это лучше незнания. Разговор с Сергеем – это начало, с которым связана надежда. Регина перебрала в памяти все слова их беседы и подумала о том, что справилась.

Она какое-то время бестолково пыталась занимать себя домашними делами, но стало ясно, что это невозможно. Хотела позвонить Вете – узнать, как Джина, – и тут же отбросила эту идею. Только не версии и не поучения Виолетты. Собака на первом этаже. Регина все может узнать и увидеть сама. Она почитала в Интернете, что можно есть больным и ослабленным собакам. Заказала в магазине со срочной доставкой филе индейки, сварила как было написано, порезала на меленькие кусочки и сложила в судок. Быстро влезла в летнее цветастое платье и вышла. Мило улыбнулась Паше и Зине, которые смотрели на нее как на инопланетянку, позвонила в дверь клиники и только в этот момент заметила, что спина совсем не болит.

Регину, как «владелицу», тут же провели в стационар, даже открыли клетку. Джина была в бинтах и в ужасном пластиковом «воротнике», который надевают на животных после операции. Ее рано утром прооперировали: нашли несколько переломов и опасную гематому на затылке.

– Кормить ее пока нельзя, да она и не захочет после наркоза, – сказала врач стационара. – Но я поставлю в холодильник то, что вы принесли, потом покормлю. Вареная индейка – как раз то, что нужно. У нас нет возможности так кормить послеоперационных животных. Вот тут висит список препаратов, которые Джина получает.

– Так много? – ужаснулась Регина.

– Нужно не просто снять боль, но еще исключить осложнения, интоксикацию, воспаления. У собаки, ко всему прочему, тяжелейший стресс. При этом девочка очень деликатная: не скулит, не воет, не требует внимания. Только не спит и постоянно тяжело вздыхает.

– Можно к ней войти?

– Конечно. – Врач провела Регину в клетку.

Регина опустилась на колени рядом с матрасиком Джины, заглянула в ее воротник, как в колодец, на дне которого светятся две голубых звезды.

– Здравствуй, Джина, – проговорила она. – Я даже слов собачьих не знаю, а ты незнакома со мной. Но не пугайся, тут и знать нечего, я просто очень хочу тебе помочь. Сделать что-то хорошее. А ты настолько умная, что сама мне скажешь, чего хочешь. Наверное, в свой дом. Наверное, к своему человеку. Мне сказали только одно: его зовут Игорь.

На слове «Игорь» собака вздрогнула, даже попыталась подняться, не смогла, а пронзительные голубые лучи молящих глаз прожгли Регине сердце. Она испугалась, что заплачет при людях, быстро попрощалась. От двери вернулась, чтобы сказать:

– То, что Джина не съест сегодня, отдайте, пожалуйста, другим животным. Я с утра принесу свежее.

Выскочила во двор, остановилась на самом теплом, прогретом солнцем месте. Она дрожала от холода того стационара в серых плитках и решетках, как будто вышла из подземелья. И тут совершенно случайно, конечно, мимо нее проехала коляска Паши.

– Здравствуй, Паша, – позвала его Регина отчаянно и обрадованно. – Я так давно тебя не видела.

– Доброе утро, моя дорогая, – с готовностью ответил он. – Да как-то закрутился в своих заботах инвалида. Только сейчас подумал, что тоже давно тебя не видел. – Паша преданно посмотрел ей прямо в глаза с неотразимой искренностью прожженного лжеца.

«Какой актер», – с восхищением подумала Регина. Она, конечно, читала его как раскрытый букварь. Но неожиданно для себя выпалила:

– Ох, Паша. У меня такое… Хочешь, расскажу тебе все? Только, пожалуйста, больше никому.

– Обижаешь, деточка. Я – крепость, за которой сейф чужих дел и секретов. Это я просто так выразился насчет «чужих». Ты мне, конечно, как родная. Поехали к той скамейке за тополями, которая не видна из окна Зины.

…Кольцов позвонил в дверь на третьем этаже девятиэтажного дома. На дешевом дерматине номер квартиры – 37.

– Кто там? – спросил из-за двери недовольный женский голос.

– Меня зовут Сергей Кольцов. Я частный детектив и внештатный консультант отдела похищений и убийств МВД. Когда откроете дверь, сможете увидеть удостоверение. Убедительно прошу вас это сделать, так как речь идет о возможном преступлении.

– Еще чего, – нервно произнесла женщина. – С какой стати? Я не имею никаких отношений к преступлениям. Но читаю каждый день, как по квартирам ходят мошенники. Так что уходите, а то полицию вызову!

– Полиция в нашем случае не повредит, – миролюбиво произнес Сергей. – Рано или поздно она точно к вам приедет. Я в серьезной степени именно ее сейчас и представляю, если вы не поняли. Мы ищем вашего знакомого, постояльца и, вероятно, близкого друга Игоря Кириллова. Дальше говорить сквозь дверь вряд ли разумно, так что откройте, Полина Викторовна.

Дверь открылась, Сергей вошел в прихожую и наткнулся на острый, подозрительный и перепуганный взгляд небольших серых глаз. Полина Петрова была крупной женщиной лет сорока пяти. На круглом лице появились красные пятна и капли пота.

– Можно пройти в комнату? – спросил Сергей после того, как она взглянула на его удостоверение.

Петрова молча повернулась к нему спиной и прошла в небольшую захламленную гостиную. Кивнула в сторону стула у круглого стола.

– Я вообще не поняла, о чем вы говорите. – Ее голос прерывался, руки были сжаты под грудью. – Игорь был у меня, потом уехал. Точно не вспомню, когда он звонил или я ему. Но у него все было в порядке.

– Да, нам придется уточнить время звонков на вашем телефоне. Это важно. И поговорить обо всем, что связано с историей вашего знакомства и отношений.

– С какой стати? – опять вспыхнула она.

– С простой стати, – спокойно ответил Кольцов. – Несколько дней назад Игорь Кириллов исчез из своего дома. К сожалению, в доме остались следы нападения и кровь. Кровь сейчас на экспертизе, пока не могу сказать, она принадлежит Игорю или нападавшим. Речь идет о похищении или убийстве, возможно, и то и другое. Обнаружилось это благодаря собаке, которая выла, запертая в доме. У нее нашли травмы и переломы, что подтверждает версию нападения на обитателей дома. Машина Кириллова в гараже, телефон пока не нашли. Так что присядьте рядом со мной, Полина Викторовна, и давайте побеседуем.

– Я не могу, – проговорила побелевшими губами Петрова. – Мне плохо. Можно, я выпью сердечные капли и возьму валидол?

– Конечно. Если понадобится медицинская помощь, я вызову вам «Скорую». Или, может, дочери позвонить?

– Зачем звонить Кате? – испуганно произнесла Полина. – А она тут при чем?

– Хотя бы при том, что побудет с вами, пока вам плохо.

– Нет, не надо поднимать переполох. Я расскажу, что смогу. Вы же не думаете, что я к этому ужасу имею отношение?

– Расследование на такой стадии, когда ничье отношение не доказано и все под подозрением. Так что выпейте свои капли, и давайте работать. Это нетрудно: вы просто будете отвечать на мои вопросы. Начнем с того, что Троицк, ваше предприятие, ваша квартира – последние места, в которых до возвращения в родной поселок Владимирской области побывал Кириллов. Он инженер, его постоянное место работы – Владимир, компания по наладке оборудования. С вашим предприятием работает по контракту. Вы, получается, последний человек, с которым он общался. Не считая мимолетных встреч с соседями по поселку, которые показали, что он с ними в лучшем случае здоровался. В Троицк на ваше предприятие он приезжал как эксперт и наладчик оборудования как минимум три раза в год на протяжении ряда лет. Через какое-то время перестал останавливаться в гостинице и сделался вашим то ли постояльцем, то ли близким другом, назовем это так. Как видите, вам и рассказывать почти ничего не надо, только вспомнить важные подробности. Все, что может пролить свет. Прошу учесть, что времени у нас мало: человек может быть жив, но не в интересах преступников его таким оставлять.

– Ох, – схватилась за сердце Петрова.

– Итак. У вас были близкие отношения с Кирилловым?

– Как сказать… Что-то бывает, конечно. Он мне нравится. И мне кажется, что ему со мной хорошо. Но ни о чем серьезном не думали. Если честно, я бы хотела с таким человеком создать семью, но ему это не надо. Говорит, пару раз обжигался, больше рисковать не хочет.

– Можно уточнить одну вещь? Это важно в плане характеристики человека и, стало быть, поисков. С каким человеком вы хотели бы иметь семью? Что вас привлекало?

– Многое. Во-первых, Игорь очень приятный внешне. Настоящий мужчина… Чувствуется сила, надежность, но никакой грубости, хамства там и всего такого, его даже на ссору невозможно спровоцировать. Ну, еще то, что женщине трудно объяснить, но это и есть самое главное. Как говорится, тянет.

– Ваша дочь живет с вами?

– Катя уже третий год живет у своего парня.

– Он тоже в Троицке?

– Да. Но я почти ничего о нем не знаю. Катя говорила, что он фотограф, а подрабатывает грузчиком. У нас был один раз, сидел два часа, уткнувшись в телефон. Ушел не попрощавшись.

– Екатерине двадцать два года. Она работает?

– Да. Официантка в кафе.

– С Игорем Кирилловым знакома? Как она относилась к тому, что он у вас останавливался? Не потому ли ушла из дома?

– Относилась нормально. Ушла не потому. – Полина запнулась, надолго замолчала, продолжила с трудом: – Катя – сложная девушка. С детства проблемная. Скажу то, чего бы никому не рассказала, если бы не такой страшный случай. Я как-то ночью застала Катю в комнате Игоря. Оба были какие-то перевернутые. Катя выскочила, я за ней, она мне что-то наговорила, будто это он ее затащил. И убежала. Утром переехала к Валере, своему парню. А Игорь сказал, что она ломится к нему почти каждую ночь, убеждает его, что он ее хочет, строит безумные планы о жизни вместе в его доме и реально пристает… Тут, как говорится, его слово против ее, но… Я вошла в дверь, которая не была заперта изнутри, их обоих хорошо знаю. Не было ощущения, что Катю затащили силой. Она вообще спортивная, крепкая девушка, хоть и очень худая. Это от нервов. Игорь – рассудительный, спокойный, даже если допустить, что у него вдруг возникло буйное желание, он бы не стал набрасываться на девушку под носом матери и тащить ее к себе, не потрудившись закрыть дверь… Короче, мы все постарались проехать и забыть тот случай. Катя сюда приходит редко, с Игорем, наверное, и не виделась с того момента. Разве что случайно, на улице.

– Но вы о чем-то сейчас подумали? Надо сказать: любое ваше предположение может быть решающим.

– Я подумала, может, ее Валера что-то узнал и приревновал… Он похож на бешеного… Не удивлюсь, если на наркотиках… Когда я что-то о нем говорила Кате, она сразу начинала орать и оскорблять меня. Всю жизнь, с детства, попрекает меня, что ее отец нас бросил.

– Спасибо, Полина. Вы очень помогли. Скажу лишь одно: опрос людей, которые знают предположительную жертву, – необходимая формальность любого следствия. На самом деле мы ищем в разных направлениях. Вполне возможно, что речь идет о спонтанных налетчиках. Увидели дом, в котором живет одинокий человек, решили ограбить. Возможно, пытались выбить, к примеру, деньги, пароль для входа в личный кабинет банка, но перестарались. Испугались, что жертва после их ухода сразу позвонит в полицию и опишет их. Забрали с собой… Сейчас оперативники ищут телефон Кириллова, он был в Сети после его исчезновения, сейчас уже разрядился. Телефон многое прояснит.

– Вы думаете, Игорь жив?

– Я не могу терять время на праздные раздумья. Мое дело – узнать это. Вот моя карточка, отвечайте, пожалуйста, на звонки. И сами звоните, если будет информация или о чем-то забыли упомянуть.

…Регина так сладко излила в распахнутую жилетку Паши все, что узнала, увидела, что пришлось испытать самой. Без всякого стеснения передала все свои самые безумные мысли и чувства. Паша внимал как ангел. Ну и пусть он будет держать свой обет молчания не больше получаса. Зато на душе стало легче, в мозгах яснее. Надо только уточнить у Сергея, не навредила ли она тайне следствия. Но тут уже ничего не поделаешь.

Регина оставила за тополями коляску с самым благодарным слушателем и идеальным собеседником и направилась к своему подъезду. Паша только восклицал междометия – то удивленно, то возмущенно, то горестно, смотрел участливо своими бесконечно добрыми глазами. И только когда рассказ дошел до Джины в клинике на первом этаже, заметил:

– Буду знать. Постерегу, чтобы она там не плакала. Может, тоже что-то ей передам.

Регина почти дошла до своего подъезда, когда позвонил Сергей:

– Привет, Регина. Звоню, чтобы сообщить, что мы продвигаемся. Я сейчас в Троицке, откуда Кириллов вернулся домой до исчезновения. Очень коротко так…

Регина за пять минут его доклада произнесла шесть раз «ой». Наверное, у Паши заразилась красноречием. Сергей попрощался, а Регина закрутилась на месте. Только не домой. Только не быть одной. То ли к Паше опять броситься, но то, что рассказывал Сергей, точно тайна следствия. Осталась в качестве выхода только Виолетта – подельница по спасению. Ей делиться информацией не с кем, кроме попугая, а ему непросвещенная публика не поверит. Регина набрала ее телефон и уточнила номер квартиры. Говорят, зайти туда еще никому в голову не приходило. А если бы и пришло, Виолетта бы не пустила. Она постоянно на страже своего безумного мира. Но спонсору проекта и по совместительству водителю, конечно, не отказала. Безумный мир тоже нуждается в нормальной поддержке.

В коридоре напротив квартиры Виолетты жила многодетная семья. Вид этого коридора красноречивее любых опросов говорил об отношении соседей к Виолетте. Ровно по центру была возведена плотная и довольно высокая крепость из старых детских колясок, самокатов, сломанных велосипедов. Предметы угрожающе стояли друг на друге. Для прохода к квартире Виолетты был оставлен узкий лаз. Половина коридора, принадлежащая Вете, тоже была выразительной. Там стоял только один предмет – большая металлическая тележка, явно похищенная из магазина продуктов. Она была пустой, но ручка накрепко приклеена к стене скотчем слоев в двадцать. Так Виолетта наверняка продемонстрировала свое недоверие многодетному семейству: еще уведут ее добытое с риском средство передвижения и начнут в нем возить постоянно возникающих новых младенцев.

Звонить в дверь не пришлось. Она была приоткрыта, и в щели светился острый, напряженный взгляд хозяйки.

– Заходи, – прошипела она. – Только тихо, пока не проснулись и не заорали хором все их спиногрызы. Там тихо двадцать три минуты. Это рекорд.

Она втащила Регину за руку в прихожую и закрыла дверь изнутри на три допотопных засова. Только после этого улыбнулась, демонстрируя радушие, и добавила:

– Ты не подумай, я приветствую существование детей в принципе, это же будущее. Но именно этим, которые мечутся перед носом и бьют по ушам своими воплями, я бы пожелала, чтобы они поскорее вышли из детского возраста. Они могут быть только очень трудными подростками и, скорее всего, их посадят за хулиганство. Но подрастают новые… Это проблема. Опять же: ничего против этих конкретных детей не имею. Но человеческие проявления наблюдаю только у одного из семейной толпы. Это Арсений, шести лет, он мне сам представился. Такой молчаливый и вдумчивый ребенок. И главное: он умеет любить. При встрече с моей Манюсей всегда пожимает ей лапу.

– Как трогательно, – задумчиво проговорила Регина. – Война миров. И точечное теплое перемирие.

Она смотрела на то ли грязный, то ли неотмываемый пол и соображала, стоит ли произносить опасную фразу: «У тебя снимают обувь?» А вдруг хозяйка скажет «да». И в этот момент какой-то зеленый луч мелькнул перед ее глазами и раздался очень громкий, гортанный вопль:

– А пошла, дрянь такая! Получишь по хвосту.

Регина вздрогнула от неожиданности, попыталась рассмотреть носителя зеленого света и хамства. Виолетта громко хохотала.

– Не пугайся, это Ричи. Он просто не привык к гостям. А ругательств набирается на лоджии от людей. У Ричи идеальный слух. Сейчас его отловлю, арестую и посажу в клетку. А то он материться начнет.

Регина на какое-то время забыла, зачем пришла. Во время погони за зеленым бунтарем она всей душой была на его стороне и желала ему избежать клетки. Да и рот маленькой отважной птичке никто не смеет закрывать. Не Виолетта. Но Ричи был пойман, его уносили в другую комнату, а он круглым глазом укоризненно смотрел на Регину, явно считая ее виновницей. И вдруг произнес совсем другим – нежным и печальным голосом: «Бедный Ричи». Регина чуть не прослезилась. Но тут раздался пронзительный высокий вопль из-под вешалки. Регина посмотрела: там сидела небольшая полосатая кошечка и продолжала монотонно стенать.

– Что с ней? – спросила она у вернувшейся Виолетты. – У нее что-то болит? Ты показывала ее ветеринару?

– Она не больна, – спокойно ответила Виолетта. – Она просто давно глухая. И когда ей становится тоскливо, так разговаривает сама с собой.

Из прихожей видна была кухня. Тут понятно одно: войти туда и сделать что-то обычное – сесть на стул, выпить стакан воды, не говоря уж о такой роскоши, как кофе, – нет никакой возможности. Там лежбища разноцветных меховых существ, над которыми порхают пернатые. С порога к Регине дружелюбно принюхивались две небольшие собаки, а из-под заваленного чем-то непонятным стола на нее смотрела глазками-бусинками крупная крыса. В жизни до Виолетты Регина при виде нее, наверное, истерически завизжала бы, но тут и сейчас эта крыса казалась вполне приличной и даже милой. И, уж конечно, она в этом экзотическом мире гораздо более ко двору, чем Регина.

Стало понятно, насколько ее рассказ о поисках двуногой жертвы и таких же преступников неуместны, как нелеп сам выбор слушательницы. Виолетта полностью в другом материале. Она вряд ли услышит Регину. Не поймет точно.

– Как у тебя интересно, – произнесла Регина. – Так бы и стояла, наблюдала. Но пока ты гонялась за Ричи, мне позвонили… Короче, ко мне домой сейчас заедет мой режиссер. Так что придется бежать.

Регина повернулась к двери и попыталась справиться с засовами, но Виолетта ее отодвинула, как неодушевленный предмет, проговорив:

– Это могу только я сама. У тебя не получится… Подожди, а зачем ты приходила? Я так и не поняла. Ты же сказала по телефону, что у тебя есть что мне рассказать.

– Да, в общем, кое-что известно о хозяине Джины и круге людей, которые входили с ним в контакт до исчезновения. Нашли телефон, вышли на след. Он должен быть на севере Москвы. Сейчас туда едут. Я подумала, тебе будет интересно.

– Так он жив?

– Пока неизвестно. Просто едут к тому месту, где его держали. Частный детектив, группа оперативников, медэксперт и «Скорая». Что ты об этом думаешь?

– Я думаю, что эти события не должны сделать еще более несчастной Джину. И что порядочный человек, который отвечал за собаку, не мог допустить такую ситуацию. Вот что я думаю, и не пытайся заливать меня розовыми соплями о сострадании к ближнему. Он мне дальний, этот человек, по чьей вине так пострадала беззащитная собака. И если бы не я, единственная на весь Интернет, то Джина бы уже умерла в одиночестве и страшных мучениях. Это к слову о сострадании. Но ты – драматическая актриса, тебе положено сострадать, как в кино. Договоримся так: ты сострадаешь по-своему, я – по-своему. Но за информацию спасибо. Буду думать, как и какие меры принимать.

– Да уж. Будем страдать и сострадать в силу своих индивидуальностей. Так и договоримся.

Регина вышла в коридор, протиснулась в щель колясочной крепости, спустилась на улицу. Странное дело: она не была ни разочарована, ни возмущена. Она хотела поделиться тем, что для нее сейчас важно, и чувствовала, что сделала это. А реакция Виолетты только обогатила ее новым знанием о многообразии страданий и несовпадении надежд. Наверное, на самом деле полное совпадение в этом бывает только в кино.

В своем лифте Регина с ужасом принюхалась к самой себе. О боже, эта плотно сбитая смесь диких запахов в квартире Виолетты, которую менее интеллигентный человек назовет вонью, впиталась в одежду, кожу и волосы Регины! Вот еще причина, почему туда никто не заходит. Да и крепость в коридоре, возможно, тоже объясняется этим. Конечно, столько животных… Но ведь не объясняется! Вот когда Регина возмутилась. Прежде чем говорить пафосные слова о долге, ответственности и сострадании, надо бы мыть квартиру и тех, кто не может себя помыть. Да и самой бы не мешало, если говорить уже совсем прямо. Трудно, конечно. А кому легко? Не тем, кто едет сейчас в опасное место, не зная, найдут там живого человека или труп.

Регина ворвалась в свою квартиру, затем в ванную и обнаружила, что раньше времени дали горячую воду. Есть же добрые люди на свете! Она терла себя мочалкой под душем с практически кипятком. Затем сунула всю одежду, в которой ходила к Виолетте, в стиралку, протерла шваброй свой путь от двери.

Схватила телефон и набрала Сергея:

– Сережа, что у вас? Меня всю колотит.

– Мы на месте. Он здесь. Разбираемся.

– Он жив?

– Можно сказать и так. Но состояние ужасное. Люди поехали на отлов банды и ее главной. Больше не могу, извини.

– Сережа! Умоляю. Скажи мне адрес, я приеду. Я не могу вынести этого бездействия и тупого ожидания. Может, помогу чем-то.

– Чем ты поможешь? Тут эксперт, врачи. Человека реально пытали несколько дней. У него переломаны руки, ноги, пальцы… Открытые, воспаленные ножевые раны. И он в сознании, может говорить. Ему, конечно, очень приятно будет, если зрителей станет больше. Если незнакомая женщина увидит его в таком страшно униженном положении, ко всему. В этом гараже нет ванной и прочих удобств, если ты не поняла.

– Прости. Я не подумала…

– Да понятно, что такое в нормальную голову не придет. Регина, мы потом договоримся с клиникой, чтобы дали возможность поговорить с Игорем, когда его немного приведут в порядок. Мы хотим там провести и очную ставку с особой, которая все это придумала, руководила, участвовала. Она же подозревается в убийстве родителей Кириллова. Нашли улику, будет эксгумация.

– Господи, кто же это?

– Девушка, если можно так выразиться. Дочь его подруги на время командировок в Троицк. Екатерина Петрова. Отмороженная психопатка и мразь. Мне пора, до связи. Сам позвоню, как получится.

– Я не могу дышать… То есть я жду, больше не буду дергать. Удачи! И спасибо.

Регина на самом деле не могла вздохнуть, как будто бетонная плита навалилась ей на грудь. Примерно такое, о чем говорил Сергей, она, конечно, читала в криминальных новостях, в сценариях. Но то был иной мир, для других, в какой-то параллельной реальности. Она играла бы в картине с таким сюжетом, но она никогда, ни при каком раскладе не могла приблизиться, прикоснуться к этому миру в своей жизни. Просто потому, что это была бы не ее жизнь, это стало бы преступлением против всего, для чего она рождена… Но это случилось. И теперь она будет дрожать и плакать, пока не произойдет какое-то чудо. Не появится какой-то просвет, надежда, лучик справедливости.

Она бы плакала и дрожала остаток дня, вечер, ночь, до самого рассвета, неизвестно когда и как… Но тут позвонил режиссер Коля Давыдов.

– Слушай, Регина, я буквально на минуту. У меня запарка. Но дело важное. Есть сценарий… Он такой – на тебя, как по меркам. Роль – зашибись. И я ее уже обещал Васильевой. Она бы хорошо сыграла, но это не ты. И картина бы получилась не такой, как мне надо. Я к тому, что у нас говорят, будто ты уже здорова… Если нет, я сразу отстану…

– Да! – почти закричала Регина. – Я здорова. Я хочу сценарий, к тебе на площадку… Я просто хочу все это…

– Ты плачешь? У тебя что-то случилось?

– Да нет же. Я от радости плачу. Я так устала от всего, что не кино.

– Ох, ты ж моя дорогая! Высылаю сценарий на мейл. Ты сразу узнаешь свою роль.

Так пришло спасение. Регина запоем читала несколько часов. Потом пылала и входила в роль, которую, конечно, сразу узнала. Утро потребовало действий. Регина приготовила себе еду на день и несколько раз делала сложную гимнастику. Маски для лица, крем для тела, контрастный душ. Что бы ни происходило с актрисой, как бы ни ныла душа и ни болели все кости и мышцы, она обязана возродиться по собственной команде «мотор». Ей нужно работать, это важнее самого дыхания. И ее страх, слабость, боль и потрясения – все должно стать огнем, от которого разгорится ее талант, ее способность быть не только собой или вообще не собой, но стать отражением многих миров.

Так пролетел день, а к вечеру раздался звонок Кольцова:

– Я заеду за тобой через час. Если ты не передумала и нормально себя чувствуешь.

– Готова. Жду.

Регина надела черное облегающее платье из шелкового трикотажа, чуть подвела тушью ресницы и провела по губам неяркой золотистой помадой. Зачесала назад свои светло-рыжие волосы. Они у нее такие с рождения, хотя мало кто верит в то, что она их не красит. Постояла в задумчивости у холодильника: в больницу вроде бы надо собирать передачу. Но как она сейчас сообразит, что туда можно привезти? Наверное, этому мученику вообще пока ничего нельзя. Не тащить же туда букет, чтобы цветы вяли на глазах того, который сам едва не умер. Вот что надо взять!

Регина вышла к Сергею и попросила его подождать пять минут. Она забежала в клинику, попросилась в клетку к Джине. Ей открыли дверь, она позвала… И безучастно лежащая голубая собака вдруг подняла голову и ясно, вопросительно и с надеждой посмотрела на нее своими синими глазами.

– Привет, Джина, – произнесла Регина. – А я к Игорю еду. Улыбнись мне, если сможешь.

Снимок получился невероятно ярким, выразительным и трогательным. Регина погладила теплую меховую голову и шепнула в ухо: «Завтра забегу, все расскажу. Не грусти. Я рядом».

Регина села в машину, Сергей одобрительно на нее посмотрел:

– Хорошо выглядишь. Мало кому идет черный цвет, хотя носят его все кому не лень. Ты в его оправе как золотой бриллиант. Таинственная, драматичная и согретая солнцем. Ты ходила сообщить собаке, что нашла ее хозяина?

– Да. И сделала фото для Игоря. Смотри.

– Класс. Вот где гений чистой собачьей красоты! Меня всегда изумляли эти синеглазые собаки. Во взгляде явно надежда. Она тебя поняла.

– Да. Она еще раньше, в самом плохом состоянии, после операций, так реагировала на имя «Игорь».

Они какое-то время ехали молча. Регина изо всех сил терпела, не задавала вопросов. И правильно делала. Потому что Сергей наконец произнес:

– Давай я тебя посвящу в детали истории, чтобы ты была в курсе и сразу все поняла.

Таких чудовищных деталей Регина не могла даже себе вообразить. Или ей так казалось, потому что именно этот незнакомый человек, именно эта жертва злобы, жестокости и маниакальной мстительности, для нее больше не чужой, не посторонний. Не «дальний», как для Виолетты. Она поняла, что если не хочешь страдать – не вздумай смотреть по сторонам, не делай даже жеста в сторону того, кому нужна помощь, не держи чужое горе в голове, быстро дави собственную жалость. А раз не смогла, пошла на зов человеческого родства, то будь любезна терпи боль, неси тяжкий груз ответственности. За те беды, которые люди готовят друг другу.

История в строгом и сжатом изложении частного детектива была такой.

Инженер Кириллов, который приезжал регулярно в командировки на одно предприятие Троицка, познакомился там с сотрудницей Полиной Петровой. Между ними возникла взаимная симпатия. Петрова предложила Игорю останавливаться не в гостинице, а у нее. Она жила с дочерью, которая все чаще подолгу пребывала у своих приятелей. Кириллов – интеллигентный, образованный, внешне симпатичный человек, по крайней мере до того, как попал в эту беду. Сергей показал его фото: спортивная фигура, приятное лицо, хороший, разумный взгляд. Полина к нему очень привязалась. Ему было просто удобно и уютно жить в домашней обстановке. Так было, пока не возникла с дикой страстью и безумными планами дочь Петровой Екатерина. Она не давала ему проходу, набрасывалась якобы в приступах бешеного желания. Сначала – когда Полины не было дома, затем и при ней, когда та была в ванной или на кухне.

Игорь многое о себе рассказывал Полине. А та, видимо, обмолвилась дочери, что он живет в частном доме с родителями. Они продали большую квартиру в городе, когда отец ушел на пенсию. Купили небольшой домик за городом. Начали неподалеку строительство нового дома – больше и удобнее. Как решили родители, это с учетом будущей семьи Игоря. Счет у семьи был общий. Отец раньше работал руководителем крупного предприятия. Эта информация влетела как инфекция в больной мозг алчной и неадекватной Кати. Она стала требовать, чтобы Игорь на ней женился, представил родителям, снял все деньги. Родителям и двух пенсий с головой хватит. А они уедут в какую-нибудь теплую и красивую страну, купят там жилье. Эти идеи обрастали подробностями, Катя внушала ему, что он просто скрывает сам от себя, как хочет того же. Ему лишь не хватает смелости. Но она все решения берет на себя.

Игорь понял, что надо бежать из такой гостеприимной квартиры, которая превратилась в западню. Но было уже поздно. Он успел лишь одно: прояснить позиции.

– Извини, Катя, – сказал он. – Я, видимо, в чем-то виноват, если у тебя возникли такие заблуждения. Так вот, запомни следующее. Я не просто ничего к тебе не чувствую, у меня отторжение и отвращение из-за твоих ненормальных идей и поведения. Мои родители никогда тебя не увидят, ни о каких твоих больных планах не узнают. Отвяжись от меня, забудь, живи со своими дружками. Ни в какой теплой стране ты никому не нужна. Мне очень жаль Полину, я хорошо к ней отношусь, она ко мне привыкла, но в семье, как говорится, не без урода. И мне не нужно, чтобы этот урод стал и моей проблемой.

Екатерина слушала эту отповедь с белым страшным лицом, как запомнил Игорь. И произнесла почти синими губами:

– А теперь живи без меня. Живи и жди каждый день. Расплата будет такой, что мало никому не покажется. Ты не захотел узнать, как я умею любить, так узнаешь, как я умею мстить.

Она ушла из квартиры матери к своему сожителю – фотографу-наркоману, который был у нее под каблуком и временами на полном содержании. Ее жизнь уже стала делом мести, которую Катя продумывала в подробностях с маниакальным наслаждением.

Мать и отец Игоря умерли с разницей в один день, когда сын был еще в командировке. Поселковый врач просто зафиксировал факт смерти. Для исследований у него не было ни людей, ни оборудования, ни потребности. И только сейчас следствие выяснило, что буквально за несколько часов до смерти отца мать встретила на рынке свою знакомую. Разговорились, и она сказала, что они с мужем немного простудились. И такая неожиданная удача: к ним заехала девушка, которая знает Игоря по Троицку. Просто мимо ехала по своим делам и пообещала Игорю к ним зайти. Привезла маленькую баночку целебного, как она сказала, меда с одной частной пасеки. С ним люди выздоравливают от чего угодно почти мгновенно. Девушка посидела буквально пятнадцать минут и уехала. «Вот я прибежала на рынок, – сказала мама Игоря. – Куплю тут парного молока, согреем и начнем лечиться». Муж умер ночью, жена через сутки.

А сейчас во время обыска следствие обнаружило в доме маленькую баночку из-под майонеза с остатками меда на дне. В нем смесь тяжелого яда и снотворного.

Игорь вернулся, похоронил родителей. А через несколько дней в дом ворвались четыре отморозка. Избивали, требовали номер счета. А когда он потерял сознание, вытащили и повезли сначала в лес, чтобы там добить и тело спрятать. Но Катерина, которая была с ними, вдруг передумала. Она решила привести его в чувство для истязаний. Он должен понять свою вину и расплатиться за нее. И они его отвезли в заброшенный гараж отца одного из бандитов.

– Пытки опускаю. Это не для твоих, да и не для чьих нервов. Игорь ничего не сказал своим мучителям. Понимал, что его убьют в любом случае. У них просто уже не было другого выхода. Он хотел умереть. Но эта бешеная тварь растягивала его мучения. Она тысячи раз спрашивала: «Так у тебя ко мне еще есть отторжение и отвращение? Так не без урода?» И он тысячи раз отвечал: «Да». А теперь он, кстати, отказывается писать заявление. Он просто не хочет больше ее видеть и слышать.

– Как его в этом не понять… – произнесла Регина. – Но это же не значит, что мерзавцев не будут судить?

– Конечно, нет. Они все опасны для общества. Екатерина особенно. Показания жертвы будут использованы обвинением. Мы записали видео. Игорь отказался выступать как потерпевший. Для него это невыносимо и унизительно. Но он дает показания как свидетель. Вот, на очную ставку согласился, чтобы помочь следствию. Найдутся еще жертвы наверняка. Сейчас следователь ищет другие «подвиги» инициативной маньячки. Не забывай: там же еще двойное убийство – родителей Кириллова, – оно в ближайшее время будет полностью доказано. Не может такого быть, чтобы у нее это был первый опыт. Кажется, ее фотограф подсел на те наркотики, которыми она и торговала.

Они въехали во двор маленькой частной клиники, у ворот и входа в которую стояла охрана. На скамейке у дорожки безутешно рыдала полная женщина, прижимая к лицу собственную косынку.

– Это и есть Полина Петрова? – спросила Регина.

– Да. Ей разрешили с ним повидаться. Теперь ждет свидания с дочерью, которую привезут в наручниках для очной ставки с Кирилловым.

– Господи, какие ужасные несчастья. Просто глыба с неба на всю ее жизнь.

Рыдания Полины сделали окончательно реальной и трагичной историю, которую Регина услышала от Сергея. И ведь все стало явным из-за Регины! Как ей самой разобраться, это вина или заслуга. У нее от волнения колени подкашиваются и пелена в глазах.

Регина даже не заметила, как оказалась в крошечной белой палате. На узкой белой кровати, весь в бинтах, в окружении приборов, лежал Игорь Кириллов, которого Регина один раз увидела на фото, показанном Кольцовым. На фото, где Игорь цел, здоров и спокоен.

Она шагнула к нему и робко застыла, как ребенок, который встретился с чем-то слишком тяжелым в первый раз. Сухощавое лицо между бинтами было в багровых и желтых отеках, губы разбиты. А в красивых серых глазах боль, тоска и, кажется, стыд.

– Привет, Игорь, – сказал Сергей. – Принимай заказчицу по твоему делу. Это и есть Регина Сереброва. Она же – популярная киноактриса и спасительница твоей Джины. Регина, выходи наконец из ступора и покажи Игорю его собаку. И попробуй открыть рот, чтобы произнести какие-то слова. Не знаю, как с тобой работают режиссеры. Но ты понял, старик, что она спасла вам обоим жизни?

– Даже не знаю, что сказать, – тихо, но четко произнес Игорь. – Где я – и где она… Совершенно незнакомый человек, да еще актриса… Я кино не смотрю, но портреты видел не раз. Сразу узнал. Какая-то сказка, если бы кто такое рассказал, ни за что не поверил бы.

– Ничего себе сказка, – наконец улыбнулась Регина. – У меня от такой сказки хронический мороз по коже. Удивляюсь, как не стала заикаться. Но давайте торжественную часть закроем. Игорь, посмотрите лучше на Джину. Она в клинике на первом этаже моего дома. Только спасла ее не я, а моя соседка. Я просто поработала водителем. Пришлось залезть через окно в ваш дом… Ну, там и поняла, что вы в беду попали. Видите, Джина улыбается? Это потому что я произнесла ваше имя.

Игорь смотрел на снимок собаки долго, с мукой, как на потерянный мир. Глаза стали горячими и влажными.

– Мне телефон вернули, – только и сказал он. – Можно скинуть мне фото?

– Сделаем, Игорь, – ответил Кольцов. – А пока свидание с заказчицей прерываем. Прилетело сообщение, что подозреваемая тут, сейчас ее введут для очной ставки. Будут присутствовать следователь и врач. Мы с Региной постоим за дверью. Держись.

Сергей крепко сжал локоть Регины, вывел ее в коридор.

– Может, тебе лучше погулять по саду или посидеть в машине? Разговор будет не для слабонервных.

– Ну уж нет. Я хочу это знать и слышать.

Регина, конечно, храбрилась, но сама пока не видела ничего, только плотный туман. И в нем вдруг ярким и до ужаса четким пятном возникло женское лицо между прямыми прядями темных волос. На этом лице черным адским огнем исступленно горели застывшие глаза. Ошибки быть не могло: это ненависть.

Екатерину ввели в палату, дверь закрылась. Регина пыталась слушать вопросы следователя, ответы Игоря и Петровой, но в голове и ушах бился шум.

– Мне кажется, я ничего не слышу, – пожаловалась она Сергею.

– Не волнуйся. Тебе и не надо. Все пишется, – успокоил он.

Сам он слушал очень внимательно.

Через какое-то время его взгляд стал ждущим, острым, напряженным. Регина как будто очнулась от обморока и услышала пронзительный, высокий женский голос:

– Доволен, сильный мужчина, который возомнил, что ему цены нет? Думаешь, сдал меня и будешь после этого цвести и пахнуть? Ловить других телок, удачу и бабки? Так не будет этого, точно тебе скажу. Мы так не работаем. Ты так и останешься перемолотым куском дерьма в бинтах и памперсах. Такая будет твоя счастливая жизнь. Пока не отправишься к маменьке с папенькой, которые тебя ждут не дождутся. Маман у тебя такая же тупая, как ты. Схватила баночку с халявным медом, все сразу и сожрали… Успокою тебя, они мучились сильно, но недолго. В отличие от тебя.

– Есть! – тихо произнес Кольцов.

– Ты о чем? – еле выговорила потрясенная Регина.

– Подарок обвинению. Чистосердечное признание. Без смягчающих обстоятельств. Преступник, который способен так четко и логично изложить свои мотивы и ход запланированных действий, не может быть признан невменяемым. И никаких аффектов. Все получилось, моя дорогая. Уходим.

Сергей высадил Регину у ее подъезда, перед этим спросил обеспокоенно:

– Может, мне зайти? Ты точно в порядке? Выглядишь как выжатая простыня из стиралки.

– Именно поэтому мне хотелось бы побыть одной. Не беспокойся, я умею с собой справляться.

Она справлялась с собой до двух ночи. Потом прекратила это самоистязание и набрала Кольцова:

– Прости, пожалуйста, что разбудила.

– Да я только собирался лечь. Тебе плохо?

– Да. То есть мне нормально. Но меня мучает то, что она сказала. Что он навсегда останется таким, она точно знает, потому что они так работают.

– Молодец, что заметила. Это очень значимый момент: признание в других преступлениях. Дальше для следствия – дело техники. А насчет серьезности ее медицинских прогнозов – так не забывай, что это просто безграмотная оторва, которая способна только унижать, оскорблять людей, плеваться своими угрозами. Она школу бросила в девятом классе. И начались ее криминальные университеты. Кириллов в хороших, профессиональных руках. Организм крепкий, тренированный. Мне врач сказал, что он встанет на ноги в течение месяцев. Сроки зависят от его выносливости и мужества, поскольку речь о преодолении тяжелой боли. И то, и другое у него есть. Так что спи, а утром сообщи Джине, что папа ее заберет, как только сможет. У него больше никого не осталось. Как и у нее.

Джина, конечно, обрадовалась этой новости. А вот Виолетта, наоборот, пришла в негодование:

– Чему ты радуешься, Регина, я не понимаю? Как он ее заберет, зачем он ее заберет? Он фактически подставил Джину преступникам. А теперь, когда он калека, что с ней будет?

– Значит, она подождет, пока он не выздоровеет совсем. Мы договоримся с клиникой, чтобы подержали.

– И сколько месяцев ты готова платить такие сумасшедшие деньги за сутки? И что за жизнь для собаки – сидеть в клетке и выходить на поводке на пять минут в день? Нет, это невозможно. Я буду бороться.

– За что, Виолетта, и с кем?

– За право собаки жить по-человечески. Им так мало лет отведено. А Джине ужасно не повезло со всеми, включая горе-хозяина и тебя.

– У тебя есть предложение?

– Есть, конечно. И оно продуманное и безупречное. Я забираю Джину к себе, но не как свою, а на передержку. И пусть хозяин мне платит по таксе. Он же сумел сохранить свои деньги. Подпишем с ним договор. Джина будет счастлива, в безопасности. Он без нее тоже поймет, как приятно безответственному человеку избавиться от такой обузы, как собака. И она наверняка останется у меня. Я не буду возражать, если он захочет ее иногда навещать и помогать нам уже без договора. Как тебе такой план?

– Знаешь, Вета, я немного растерянна. Нужно подумать, поговорить с Игорем. Созвонимся.

Регина долго гуляла по скверу за домом. Все вроде сошлось. Она начинает работать, жертва преступления спасена и скоро может вернуться к нормальной жизни. И собака, судьба которой стала так беспокоить Регину, – она будет присмотрена и рядом. Роль у Регины хорошая, но даже сам режиссер еще не понимает, насколько глубокой она может стать, сколько возможностей у актрисы вложить в нее все, что продумано и испытано… Каждому фильму нужно отдаваться полностью, как единственному любовнику, посланному высшей силой. Да, здорово сложилось. Но… не сложилось! Не будет Джина сидеть в этом забитом животными и мусором закутке Виолетты, которая даже не замечает, что им всем там нечем дышать из-за грязи и плотной вони. Не будет Джина продолжать мучиться в тоске по своему человеку, который, конечно, не вынесет в квартире Виолетты и минуты. А отобрать собаку у агрессивной спасительницы он не сможет из-за чувства собственной вины. Он, конечно, поверит, что оказался преступно безответственным человеком, попав в беду. Игорь станет покорно страдать, Джина – безнадежно тосковать. Вета припишет себе очередной подвиг и будет им упиваться. Ничего такого некрасивого, бездарного и обреченного на драматичный финал не должно быть. Но и обидеть Виолетту никак невозможно. Она должна почувствовать, что Регина и Джина ценят ее подвиги. Может, и Кириллов сумеет выразить ей свою благодарность.

Регина вернулась домой, набрала номер Виолетты.

– Вета, я очень серьезно подумала и, кажется, нашла идеальный вариант. Просто рассмотрела все стороны, в том числе и оборотные. Конечно, лучше тебя никто не позаботится о животных. Но имеем ли мы право у твоих, давно живущих с тобой зверят отнимать хоть часть твоего внимания и заботы? У тридцатилетнего и зеленого мудреца Ричи? У глухой кошечки? У собак – одной слепой, другой хоромой? Джина – крупная, молодая собака, она становится сильной. Она одна едва поместится в твою прихожую, где сейчас спокойно спят несколько питомцев. Она привыкла быть главной в жизни одного человека, гулять по саду, бегать по просторам. Ей это нужно по породе. Короче. Я уже позвонила в клинику. Сказала, что забираю Джину как «владелица». На самом деле она просто поживет у меня до выздоровления хозяина.

– Какой бред! – возмущенно произнесла Виолетта. – Ты же ничего не понимаешь в собаках, не говоря о том, что у тебя начинаются съемки. Что ж ей, опять выть сутками одной?

– Нет! Не выть. У меня пока не съемки, а подготовительный период – читки, репетиции, практически свободное время. И Джина, как исключительно умная и воспитанная собака, будет ездить со мной. Режиссер сказал, что для красивой собаки всегда найдется место в картине. Так что пусть привыкает. Да, я ничего не знаю о собаках, но я знаю многое о Джине. С остальным – Гугл мне в помощь. Я очень обучаемая. Да и врачи клиники рядом. Не говоря о тебе с твоим уникальным опытом.

Регина минут пять слушала напряженное молчание Виолетты, которая явно пыталась найти веские и язвительный аргументы, разрушающие чужой наглый план, но с ходу не получалось.

– Рада, что ты все поняла, – счастливо прощебетала Регина. – Так я побежала за Джиной. С Игорем обсужу, когда он вернется домой. Да, моя передержка – бесплатная, конечно. И еще: мы прекращаем платить за стационар, и я смогу давать тебе небольшой, но регулярный взнос на содержание твоего без… бесконечно сложного мира. Обнимаю.

Только после этого разговора Регина позвонила в клинику и попросила подготовить выписку Джины и в качестве личного одолжения составить подробный список всех предметов, препаратов и продуктов питания именно для этой собаки.

Прощалась с ними вся клиника. Джине подарили красивую шлейку и поводок. Они вышли на улицу свободными существами одной вольной породы, связанными доверием. Регина сразу отстегнула поводок. И Джина спокойно и с достоинством потопала рядом, вошла в подъезд, затем в лифт и квартиру. Там немного обследовала пространство и встала рядом с ванной: «Мне надо мыться».

– Вот это да, – ахнула Регина. – Ты – мой человек. Поживем, а потом отвезу тебя к Игорю.

Джина улыбнулась и, как показалось Регине, кивнула.

Через месяц Игорь приехал их навестить. Он вышел из машины, опираясь на палку. Они ждали его у подъезда. Джина, увидев его, замерла на мгновение, а потом издала тонкий, щенячий писк, хотела рвануться к нему, но посмотрела на Регину и осталась рядом. Игорь подошел, Джина поставила ему лапы на грудь, он прижался лицом к ее голубой голове. Потом коснулся руки Регины.

– Я даже не знаю, что сказать. Нет таких слов, Регина.

– Слов нет, когда они не нужны, – произнесла Регина. – Мы теперь команда. С трех сторон пытались вернуть потерянный мир, порядок, и если получится, то и покой. И у нас что-то получилось. Если тебе не трудно, давай немного пройдемся, сейчас у Джины время прогулки. Потом у меня праздничный обед.

– Это сон, – улыбнулся Игорь. – Наконец-то сон! Я, кажется, еще не спал за весь месяц своего одиночества. Не говоря о времени до того.

Они обошли вокруг дома, и вдруг со стороны окон раздался гортанный вопль:

– Караул! Они украли шляпу!

Зеленый Ричи приветствовал их.

Content

Евгения Михайлова
Без смягчающих обстоятельств

Добрый доктор

Бедная богатая Ева

Украденное несчастье

Приличный брак

Кассир

Кусочек безумного мира