Евгения Михайлова

Окна в облаках

Сборник рассказов

События и персонажи вымышленные. Все совпадения с реальными фактами случайны.

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Михайлова Е., 2022

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

Сардор

Миниатюрная женщина поставила у стены магазина открытую детскую коляску, взяла на руки мальчика лет четырех-пяти и вошла в торговый зал. Они выглядели живописной парой. Темно-русые волосы красиво облегали аккуратную голову женщины, на затылке они были стянуты резинкой. Гладкий лоб с красивыми бровями, над маской – серьезные и настороженные темно-синие глаза. Женщина была в узких джинсах и свободной майке.

У малыша, который крепко обнимал ее за шею, под шапкой темных кудрей сияло очень светлое личико с распахнутыми черными очами. Женщина, казалось, легко несла ребенка на одной руке: он был очень худеньким. Они останавливались у витрин, она что-то выбирала и складывала в тележку на колесах. Иногда она о чем-то с ним разговаривала, спрашивала, советовалась. Если он хотел посмотреть, женщина ставила его на ножки, как хрустального. Тут же поднимала опять.

Ирина в то утро торопилась, впрочем, как всегда. Она, почти не глядя, брала продукты с привычных мест, с большим удовольствием кого-то обгоняла, опережала. Скрывала раздражение, если не сразу получалось. Люди так устали не столько друг от друга, сколько от этого нескончаемого, мистического плена. У Ирины за время пандемии выработалась удобная привычка: не видеть никого в упор, не слышать, не принюхиваться и, конечно, не вступать в контакт. Нет, у нее не было безумных фобий. Она просто избегала чужих неадекватных или озлобленных реакций.

Но когда в поле зрения попала эта пара – женщина с большим ребенком на руках, она не сразу смогла отвести взгляд. Что-то очень необычное было в обоих. Они не сливались с обстановкой. Не вписывались в серый ряд людей, существовали в каком-то особом луче святочной картинки.

Ира, обогнав всех, кого хотела, оказалась у кассы, оглянулась и обнаружила, что та женщина, ребенок, их тележка совсем близко, и позвала:

– Эй, идите сюда. Я вам заняла.

Синие глаза вспыхнули удивлением и благодарностью. Женщина с ребенком подошла к кассе. Ира заметила, как она устала от тяжести ребенка, духоты, напряжения.

И тут возник с претензиями пузатый мужик сзади. Завопил насчет «они не стояли», «я был за тобой» и тут же перешел на «понаехали всякие и нарожали»…

Женщина с ребенком уже расплачивалась, а Ира приблизилась вплотную к орущему товарищу и сунула ему под нос какие-то корочки.

– Ты понял? Это «Контрольнадзор». Сейчас только свистну, за тобой придут. Ты уже всех заплевал из-под своей рваной маски.

Идея с «Контрольнадзором» была проверена много раз и осечек не давала. Корочки с красивыми печатями Ире любовно изготовил в единственном экземпляре большой мастер рукоделия оператор Игорь. «Документ» впечатлял, а в данном случае мистификация вообще имела успех. Мужик чертыхнулся и ушел в конец очереди к другой кассе.

Когда Ирина вышла, ребенок уже сидел в своем экипаже. Продукты были уложены в рюкзак за спиной женщины, что-то она пристроила на сетку под коляской.

– Все нормально? – подошла к ним Ира.

– Да, спасибо вам огромное. Меня не столько очереди пугают, сколько оскорбления. Меня зовут Соня. А вас?

– Я Ирина. А как зовут самого красивого мальчика на свете?

– Сардор. Мой сыночек.

Ирина задумчиво смотрела на своего нового знакомого в коляске. Мальчик был не просто хорош. Он был слишком красивым для обычного здорового ребенка. Это о чем-то, наверное, говорит: нежное сияние бледной кожи, похожей на дорогой фарфор, тоненькие, хрупкие ножки-ручки. И эта коляска, без которой Соня и минуты ему не дает постоять.

Они медленно шли в одну сторону по направлению к домам. Говорили об общей ситуации, ценах, качестве продуктов, где что есть хорошего.

– Вы где живете? – спросила Ира, когда они приблизились к ее семнадцатиэтажному дому.

– Там, – показала Соня на кирпичный пятиэтажный дом за кустами и деревьями. – Мы снимаем комнату. Из Ташкента приехали.

– Это связано с ребенком? – неожиданно для себя самой спросила Ира. У нее было железное правило: не провоцировать ничьи рассказы о себе. Слишком много бед. Все не унесешь с собой.

– Да, – сухо ответила Соня. – Я тут пытаюсь… Прости, не хотелось бы рассказывать так, на улице. Так мы поехали? Еще раз спасибо большое за поддержку.

– Пока. Увидимся, – произнесла Ира.

Она сделала несколько шагов по направлению к своему подъезду, но вдруг оглянулась и догнала Соню.

– Подожди. Забыла совсем: я же хотела тебе свой мобильный оставить. Вдруг что-то нужно будет. Раз вы снимаете, понадобиться может что угодно.

– Как это… неожиданно, – произнесла Соня своим мелодичным голосом. Произношение у нее было идеально правильное. – Знакомых у нас на самом деле практически нет.

– А баба Тася? – вдруг звонко произнес Сардор. – У нас есть тут баба Тася.

– Да, конечно, – улыбнулась Соня. – У нас есть баба Тася, милый. Мы у нее и снимаем комнату, – объяснила она Ире. – И она на самом деле очень любит мальчика. Он ее тоже.

– Отлично, – бодро сказала Ира. – Значит, вы не совсем одни. А я сейчас живу одна. Моя дочка Катя в Самаре у моих родителей. Ей пять лет. Сардору тоже примерно столько?

– Да, – ответила Соня. – Ему четыре года, шесть месяцев и восемь дней.

– Как это мило, – растерянно произнесла Ира. – А я дни и месяцы так сразу и не посчитаю. Так набирай мой номер, я сохраню твой.

Дома Ира сразу полезла под холодный душ: в Москве стояла тропическая жарища. Существовать можно было при наличии относительно холодной воды из крана и душа, кондиционера и морозилки. Ирина даже мокрые полотенца время от времени клала в морозилку, чтобы потом накинуть на себя и работать. Она была автором и ведущей еженедельной получасовой телепередачи «Взрослым о детях».

В магазин сходила, теперь план такой: приготовить что-то вкусное, поесть, почитать новости в интернете, послушать музыку и как-то правильно подышать, чтобы родились свежие идеи, мысли и незатасканные слова.

Ирине надо было написать сценарий передачи о выборе дальнейшего пути выпускниками школы. О столь непростом выборе в усложненных до критических и драматических параметров обстоятельствах. Съемки в школе с математическим уклоном через два дня. С ребятами Ира уже познакомилась. Это взрослые, умные, просвещенные люди, которые ярче, честнее, откровеннее и смелее самих себя, какими станут, приобретя тяжкий груз жизненного опыта.

Ирина уверенно и последовательно выполняла свою программу, временами прикладывая кусочки льда из морозилки к вискам, глазам, губам. Все вроде получалось. Она уже видела и слышала свою передачу, ее текст органично звучал в кадре и за ним. И вдруг что-то как будто пронзило ее мозг. Она вновь увидела перед собой эту странную, почти нереальную картинку. Хрупкая синеглазая женщина осторожно ставит на ножки большого ребенка, похожего на нежный цветок. Потом опять поднимает на руки, прижимает к себе… К чему она это вспомнила? Да вот к чему. Отобранные герои передачи Ирины – это сильные, рослые, спортивные ребята и девочки. Им многие препятствия по плечу. А вот такой мальчик, как Сардор, какой у него может быть выбор? Что ему по плечу, этому неземному чуду? Ключевое слово «неземное». Земля – она для тех, кто способен хоть что-то и кого-то себе подчинить. Какая жестокая логика. У Иры даже голова разболелась от этих мыслей. Нет. Должны же быть коллективная сила, коллективный разум, коллективная жалость, чтобы не страдали самые слабые. Должны, но вряд ли существуют в отдельно взятой стране.

Но почему она постеснялась спросить, что с Сардором? Теперь будет мучиться. Ирина решила закончить работу и позвонить Соне. Но засиделась с небольшими перерывами на кофе до ночи. Закрыла компьютер, посмотрела на часы. Скоро двенадцать. Звонить, конечно, поздно. Тогда завтра.

А в пять минут первого позвонил ее мобильный. Это была Соня.

– Ира, извини за поздний звонок, – голос у Сони был почти спокойный, но она как будто задыхалась от бега или быстрой ходьбы. – Мне не к кому больше обратиться. Я пыталась сама…

– Что случилось? Где вы?

– Мы на улице. На тротуаре между нашими домами. Там, где стоит зеленая будка. Мы тут уже час, ждем «Скорую», но никто не едет. Я сегодня работала поздно, позвонила домой, что уже возвращаюсь. А наша хозяйка Таисия Ивановна вышла с Сардором в коляске меня встречать. Мальчик никогда не спит, если меня нет. И такая беда. На них налетел парень на электросамокате. Сардор вылетел, ударился головой, ручка, говорит, болит, но ничего. А Таисия Ивановна встать не может. Острая боль. Мне кажется, у нее перелом шейки бедра. Я сразу вызвала «Скорую», потом еще звонила раз пять. Никого. Я подумала, может, мы как-то сумеем добраться домой. Я бы Таисию смогла поднять, наверное. А ты бы коляску повезла. Она целая. Если, конечно, такое возможно. Я не обижусь ни в каком случае.

– Господи, да о чем ты. Я иду. Только задержусь минут на десять, чтобы позвонить нормальным людям, которые смогут все организовать и прислать помощь. Нужны ведь две машины? В больницу с хирургическим отделением и в педиатрию, так?

– Нет, только первое. У Сардора нет переломов, серьезных повреждений. Таисия всегда боится, чтобы он не простудился, и даже в такую жару напяливает на него толстую шерстяную шапку. Это помогло. Сейчас ему нужна только я. А Таисию – да, в хирургию.

И вновь посреди ночи сердце Ирины пронзила яркая, драматичная картина, которая не вписывалась в ее опыт. Под светом фонаря тоненькая женщина крепко прижимала к себе ребенка, по светлому личику которого ползла струйка алой крови. У ее ног лежала грузная седая женщина и быстро говорила хриплым голосом между стонами:

– Ничего, моя деточка. Не бойся, Сардор. Нас заберут отсюда. Ты только не переживай. Мне не очень больно. О-о-о-ой, Сонечка. Они уже едут, наконец?

– Они едут, – подошла к ним Ирина. – Потерпите минут пять, Таисия Ивановна. Все будет хорошо.

Машина «Скорой» остановилась рядом через несколько минут. Оттуда вышел заведующий хирургическим отделением Николай Петрович, который был постоянным консультантом-экспертом в передачах Ирины. Его сотрудники переложили Таисию Ивановну на носилки.

– Я считаю, нам нужно обследовать ребенка, – произнес Николай Петрович, пристально глядя на Соню, которая прижимала Сардора так отчаянно, как будто боялась, что его вырвут у нее.

– Спасибо, – проговорила Соня. – Но моему сыну сейчас необходимо попасть домой, лечь в постель, принять свои лекарства. Ему нельзя волноваться, тревожиться, бояться. Я хорошо его осмотрела. У Сардора нет серьезных повреждений от падения. Но у нас большая, огромная проблема, с которой надо справляться самим каждую минуту. У мальчика «дырявое сердце», вы же понимаете, что это такое. Никто не берется за операцию.

– Да, конечно, – немного растерянно произнес Николай Петрович. – Врожденное отверстие в межпредсердечной перегородке… Что говорят специалисты?

– Что операция невозможна. У нас не одно отверстие, а пять. Они говорят, что это была бы не операция, а многочасовой эксперимент, который к тому же слишком дорого стоит. И что Сардор не вынесет этого. У него было четыре клинические смерти. Он возвращался только на мой голос.

Николай Петрович внимательно посмотрел в решительное лицо Сони и повернулся к Ире:

– Ирина, тут мать, наверное, права. Давайте мы вас довезем хотя бы до дома.

– Спасибо большое, Николай Петрович, – сказала Ира. – Их дом там, за деревом. Нам легче дойти пешком с коляской, чем загружаться в машину. Мне можно будет навестить Таисию Ивановну?

– Конечно. Только со звонком. И лучше уже после операции. Будем на связи. А ребенка берегите. Под самокаты не надо попадать. К сожалению, это все, что я могу посоветовать.

Квартира Таисии Ивановны была двухкомнатной, чистой, очень скромно обставленной, но уютной. Красивые занавески на окнах, симпатичные светильники, кружевные салфетки ручного плетения.

Соня положила ребенка на диван в гостиной и, кажется, забыла об Ирине. Она совершенно выпала из действительности как отдельный человек. Соня стала действием, силой свыше, ангелом спасения Сардора. Ирина почти с благоговением смотрела, как нежно мать освобождала сына от одежды, как спокойно и ласково объясняла ему, что случилось, как им нужно сейчас поступить. Как ему следует дышать, как поможет теплая ванна, как станет лучше от лекарства, какой вкусный ужин Соня приготовит на тот случай, если ему захочется есть. Ребенок дал посмотреть свои ушибы, четко объяснил, где и как болит. У этого малыша была прекрасная дикция и такое умение ясно выражать свои мысли, какое у взрослого редко обнаружишь.

Пока Соня с Сардором были в ванной, Ира позвонила Николаю Петровичу и узнала, что они уже на месте. Таисию Ивановну устроили в маленькой одноместной палате. Боль сняли, она уснула. Рентген и все, что требуется для операции, оставили до утра.

– Как ребенок? – спросил Николай Петрович.

– Мне кажется, неплохо, – ответила Ира. – Он даже немного порозовел, когда Соня его уложила, осмотрела. Какой-то удивительный ребенок: он совершенно спокойно, четко, ясно отвечает на вопросы. Соня права: сотрясения мозга точно нет. Его не тошнит, он даже собирается поесть после ванны и лекарств.

– Это хорошие новости. Я желаю этим двоим хорошей ночи. Для них часы и минуты важнее, чем для большинства людей. На всякий случай оставьте матери мой телефон. Не мой профиль, но если что-то срочное, вдруг чем-то помогу.

Ирина попрощалась и вдруг даже не задумалась – застыла, как на ветру. Врач ведь сказал буквально следующее: минуты и часы Сардора очень важны, потому что их у него мало… И это для врача очевидно. И даже на него эта невероятная пара произвела сильное впечатление.

Самое острое и болезненное чувство – это сопереживание. Его труднее всего переносить, потому что настоящая жалость – она не для демонстрации, это твое личное дело, ее нужно умело скрывать, чтобы никого не унизить, не оскорбить ничьих надежд, не порадовать чужую беду.

Когда Соня вынесла из ванной Сардора в пушистом полотенце, Ирина весело помахала им из кухни:

– А я тут все нашла. И чай заварила, и даже сырники начинаю печь. Как вам такое?

– Отлично. Спасибо, – сказала Соня. – Нам еще нужно минут двадцать, чтобы все правильно сделать. Если Сардор после лекарства уснет, мы с тобой съедим твои сырники.

– Я не усну. Я буду, – голосок Сардора был тихим, хрустальным и как будто треснутым.

У Иры заныло в груди, когда она представила маленькое детское сердечко, пробитое пятью пулями злой судьбы.

– А никто без тебя и не собирается ничего есть, – бодро произнесла она.

Это была странная ночь – без времени. Ирина что-то делала на кухне. Просто сидела, стояла, смотрела в темный двор с какой-то бутафорской луной над деревьями. Она ни о чем не думала, не ждала, не торопилась. Ей совершенно не хотелось домой. Ирина была уместна именно здесь, сейчас, при нужном деле. Вот она сторожит свои сырники, закутанные в полотенце, чтобы не остыли. Ей так хочется покормить и развлечь этих двоих, скрасить их одиночество в мире здоровых, толстокожих и безразличных людей.

Соня пришла в кухню одна.

– Сардор уснул, – сказала она. – Кажется, сегодня пронесло.

– Ты говорила, было четыре клинические смерти…

– Да, мальчик четыре раза умирал, нас забирали в реанимацию, я умоляла оставить меня там с ним. Мне разрешали постоять за дверью, и так везло… Всякий раз, когда врач говорил, что реанимационные действия уже бесполезны, мне удавалось туда прорваться… Я просто брала его за ручки и звала… И он возвращался. Ты можешь мне не верить. Мне даже врачи, которые это видели, говорили, что никогда бы не поверили, если бы это не произошло на их глазах.

– Я не сомневаюсь, – сказала Ирина. – Разумеется, я верю. Я это почувствовала даже в магазине. Поймала на расстоянии эту невероятную связь двоих, которые спасают друг друга. Соня, вы оба так красиво говорите по-русски. Вы на самом деле живете в Ташкенте?

– Да, я там родилась. Сардор тоже. Но моя семья из Москвы. Родные оказались в Узбекистане в эвакуации во время войны. А потом так получилось, что не смогли вернуться. Я училась в Москве, в педагогическом, на факультете русского языка и литературы. Приехала к родителям, а меня там уже сосватали. Мой муж Умар – сын друга отца. Тебе это покажется диким, но папа как бы ему пообещал. Так я вышла замуж. Опущу подробности, но муж сразу поставил крест на моей работе. Зато родилось солнышко – Сардор, и это все оправдало, даже тяжелый характер мужа и мою к нему нелюбовь.

– Как твой муж воспринял болезнь Сардора?

– Как примитивное и жестокое существо. Это бракованный сын. У нас могут быть другие, здоровые, нормальные дети, мы не должны тратить на это беспомощное недоразумение ни деньги, ни свои жизни. В тот год, что мы жили вместе, он ни разу не подошел к ребенку.

– И ты уехала…

– Да. Оформила всякие направления в московские клиники и институты. Но они вообще не сработали. В лучшем случае мне объясняют, что операция невозможна и что она по организации и затратам только лишит надежды тех детей, у которых реально есть перспектива. Но я продолжаю обивать пороги. Я скажу тебе, о чем я мечтаю. Для меня было бы великим и единственным счастьем, если бы мой мальчик прожил хоть год, хоть месяц совсем без боли. Он ведь лучше всех. Он – божество, которому я хочу просто служить. Это и есть смысл моей жизни.

Ирина была потрясена силой и неукротимостью этого чувства. Понятно, что дитя возвращается из-за грани на этот голос.

– На что вы живете? Муж помогает? – буднично спросила она.

– Я даю объявления по интернету. Частные уроки, подготовка к институту. И все, что придется. Этим вечером я мыла лестницы в одном доме. А муж… К сожалению, он нас нашел. Иногда приезжает, требует, чтобы я вернулась. Ему все равно как. Одна или с сыном.

Ирина ничего не услышала, но Соня сорвалась с места и на ходу объяснила:

– Сардор зовет.

Вернулись они вместе. Мальчик, розовый со сна, с ясными черными очами, как будто омытыми росой, в белой пушистой пижамке, казался чудесным ночным видением.

– Ира, – четко и ласково произнес он своим прелестным голоском, – давай твои сырники. Я помню. Я нечаянно уснул. И мы с мамой тебя любим. Когда ты привезешь нам бабу Тасю?

– Как только врач разрешит, – отчиталась Ира. – Я ему звонила, он сказал, что завтра ей сделает операцию, исправит косточку, которая сломалась. Мы ее заберем, когда ее немного полечат.

– Хорошо, – серьезно ответил Сардор.

Ира вернулась к себе к утру. Когда ребенок окончательно уснул после позднего перекуса, она еще долго говорила с Соней. Нужно срочно спать, завтра столько работы. Но она еще долго бродила по квартире, пытаясь ослабить путы того особого, яркого и трагического мира, в плену которого оказалась.

На следующее утро ее как будто разбудил собственный голос, который произнес два слова: Леон Петров. Это самый известный детский кардиохирург и руководитель клиники, в которую очень трудно попасть.

Ира вскочила, приняла душ, сварила черный кофе и села за компьютер. Прочитала биографию Петрова, нашла информацию о его семье. Так, есть. У Леона Артуровича внук – старшеклассник. Ира нашла его фотографию в Инстаграме. Красивый мальчик. Теперь нужно уточнить, в Москве ли он. Может быть в колледже Лондона, Нью-Йорка, еще где-то… Пишут, что в московской школе. Но Ира еще позвонила разным знакомым, которые знали эту семью: да, Артур, которого назвали в честь прадеда-академика, живет и учится в Москве.

Ирина сначала позвонила режиссеру и редактору, сказала им, что передаче чего-то не хватает и у нее идея. Снять в этой передаче сына или внука очень знаменитого и востребованного врача не в первом поколении, чтобы немного поговорить о семейных династиях: хочет ли современный подросток продолжать трудное дело или его, к примеру, больше привлекает бизнес, как прямой путь к успеху. Коллеги, как всегда, с ней согласились.

– Мне такого искать? – спросила редактор Света.

– Нет, я точно такого, как хотела, нашла. Это Артур Петров, внук детского кардиохирурга. Просто я сначала поговорю с Леоном Артуровичем, получу его согласие, потом тебе перезвоню.

Дозвониться до Петрова оказалось совсем просто. Ирина объяснила причину и добавила:

– Мне бы очень хотелось поговорить с вами еще до встречи с вашим внуком. Если вы в принципе не возражаете против самой идеи. Мне нужно почувствовать дух семьи, что ли.

– Я не возражаю, разумеется, хотя Артур у нас все решает сам. Скоро шестнадцать, это вам не хухры-мухры. Но если хотите встретиться со мной – пожалуйста. Мальчик у нас непростой, я мог бы подсказать, какие вопросы его больше всего волнуют.

– Спасибо огромное. Когда?

– Да хоть сегодня. У меня будет часовой перерыв между операциями после четырех.

Ирина много раз видела Леона Петрова по телевизору и на фото. Он обычно улыбался, говорил скупо: только информация и позитивная сторона своего дела. Ничего заумного, никаких подробностей и дань не очень частым, но очевидным успехам. Ирина запомнила одну его фразу из интервью:

– Такое получилось разделение труда. Нам достаются только самые сложные случаи. А они не оставляют возможностей для разговоров. Так что – труба зовет.

Человек, который встретил ее в кабинете главврача и директора клиники, был не таким крупным, каким казался в кадре. Не таким уверенным и совсем не таким спокойным. В глубоких морщинах на лбу – темные тучи забот и тревог. В пристальном взгляде небольших глаз что-то вроде настороженности. А улыбнулся Леон Артурович хорошо, крепко сжал в больших теплых ладонях обе ее руки.

Секретарша принесла им две большие кружки капучино и ароматное печенье с корицей.

– Люблю детскую еду, – сказал Леон Артурович. – Успокаивает. Так о чем вы хотите поговорить с Артуром?

Ирина объяснила. Ее собеседник задумался, а потом произнес:

– Это интересная мысль, конечно. Я бы за Артура не взялся отвечать. Мальчик на распутье, а мы не хотим ему ничего навязывать. Дело в том, что его мать, моя дочка, в его возрасте уже точно знала, что работа врача – ни за что. «Никогда я не буду работать там, где каждый день смерти. И жить так, как вы с мамой, не смогу. У нас в доме столько чужого горя». Варя и ее муж экономисты. Так что Артур вполне может выбрать бизнес. Там свои опасности, но это выбор человека.

Они очень интересно, плодотворно пообщались. Ирине нравились мужчины, которые с такой любовью говорят о детях и внуках, так тонко их понимают. И она сказала об этом Леону Артуровичу.

– Да, – рассмеялся он. – У нас с Артуром полное понимание. Почти. Часто после разговора с внуком я лезу в Гугл, чтобы узнать значение тех слов, которые сыплются из него, как пух с одуванчика. И чаще всего обнаруживаю, что очередное птичье и дурацкое слово имеет вполне ясный и приличный синоним, который плох лишь тем, что родился раньше мальчика и его друзей. А теперь, моя дорогая, скажите мне, зачем на самом деле вы пришли. С внуком мы вопрос решили.

Ирина вздрогнула и даже побледнела от неожиданности.

– Я понимаю, Леон Артурович, что к вам подбираются под разными предлогами. Но у меня на самом деле срочная передача, и ваш внук для сюжета и вывода нам очень нужен. Независимо ни от чего. А просьба на самом деле есть. Все никак не могла найти момент, чтобы ее озвучить.

– Ирина, просьбы, мольбы и часто требования с угрозами – это и есть моя жизнь между операциями. Вы разумный человек, я сразу скажу вам, как все обстоит. Я вынужден отказывать в девяноста девяти случаях из ста. Да, еще девяносто девять сотых. У нас небольшой коллектив, тщательно отобранные специалисты, каких много не бывает на земле. Мало коек, проблемы со всем, включая препараты, которые надо добывать. Я сам оперирую все меньше: собственное сердце стало сдавать. Мы берем лишь такие случаи: без нас погибнет, с нами сможет жить долго и счастливо. Я доступно объяснил?

– Более чем. Наверное, мне озвучивать свою просьбу бесполезно…

– Кто-то в семье? Ребенок?

– Нет, моя дочь здорова. Просто невероятный случай, мое потрясение. Я недавно даже не знала о существовании этого ребенка. Но не буду больше вас задерживать.

Ирина встала, надела дежурную улыбку и начала прощаться.

– Подождите, – вдруг задержал ее руку Леон Артурович. – Расскажите. У меня есть еще время.

Ирина на одном дыхании выпалила все, что знала о неземном мальчике Сардоре. Все, что чувствовала и думала. Показала копии документов, которые взяла у Сони. Петров ее не прерывал. Слушал молча. Посмотрел, нахмурившись, на снимки рентгена и выписки истории болезни.

– А теперь давайте я скажу, – произнес он. – Я все понял. Тот ваш врач был прав: скорее всего, ребенок нежизнеспособный. Мы никогда не делали настолько усложненной операции на перегородке… А давайте попробуем. Я только поговорю с одним моим хирургом: он молодой и отважный. Если согласится – я вам позвоню.

– Я не знаю, как вас благодарить… – растерянно произнесла Ира.

– И я тут ничего не знаю. Но сказать, что на меня подействовало больше всего? Мечта матери, чтобы ее сын узнал жизнь без боли. Мне вдруг самому так этого захотелось… А я очень давно не мечтаю. Да, как я понимаю, денег у матери нет. Мне понадобится время и на то, чтобы решить вопрос с благотворительными фондами. Речь о серьезной сумме.

– Я… тоже. Сколько смогу.

– Вы столько не сможете. Поберегите ваши деньги. Если у нас что-то получится – устроите праздник своему странному протеже. Игрушки, фрукты, все, что любит. Да, обязательно несколько пар очень теплых тапочек. Ножки должны быть в тепле. Как только я решу свои вопросы, вам позвонит Игорь Сергеевич Володин, хирург, сообщит, когда сможет принять ребенка на обследование. Это будет уже в стационаре. Он и назначит операцию… Я очень надеюсь, что он возьмется. Освобожу его от других пациентов. Документы оставьте.

Соня не могла произнести ни слова. Она выслушала Ирину, опустилась на табуретку в кухне и просто смотрела на нее такими огромными, потрясенными глазами, что Ира чуть не утонула в этих синих озерах.

– Ты только успокойся, – произнесла Ирина. – Не начинай себя накручивать. Мне тоже страшно. Но и надежда появилась. Проблем до операции много, нам нужно будет ждать и готовиться. Мы сделаем так, как я поступаю, начиная работу в новой интернет-программе. Просто выполняем команды и продвигаемся вперед. Ты согласна?

– Да, – прошептала Соня. – Скажи первую команду.

– Я скажу две. Первая – расслабиться и развлечь ребенка. Затем начинать его готовить. Объяснять, что он будет в клинике, в руках очень хороших людей, что операция – это не больно. Он просто уснет.

– Меня туда пустят?

– Я рассказала главврачу о том, что вас нельзя разлучать. Но хирург будет другой. Я поговорю с ним. Да, есть и третья команда: нам скоро забирать Таисию Ивановну. Нужно купить ходунки и всякое другое: мне врач продиктовал по телефону. Это тоже вас немного отвлечет.

– Да, конечно, – Соня облегченно вздохнула: значит, до их рокового события есть еще время на другие дела. – Я все помою, постираю, придумаю, что приготовить.

– Чур, готовлю я, – заявила Ирина. – Меня именно это отвлекает от всего.

– Хорошо. Спасибо. А Сардор сказал вчера, что к приезду бабы Таси он нарисует картину.

– Это вообще блеск. Я бы никогда не догадалась нарисовать картину. Да и не смогла бы. Не говоря о том, что Таисии Ивановне нужно, чтобы нарисовал именно Сардор. Ты немного пришла в себя?

– Я очень стараюсь, – ответила Соня. – Но, разумеется, я все буду делать как надо.

К возвращению Таисии Ивановны квартира благоухала и сияла чистотой. В кухне Ирина накрыла стол, расставила тарелочки с салатами из овощей и фруктов. Сардор ей сказал, что баба Тася очень полюбила авокадо, а это самый удобный компонент для любых салатов. В качестве горячего блюда Ира после совета с Сардором выбрала пожарские котлеты, старый рецепт которых нашла в интернете. Куриный фарш, яйцо, меленько порезанный чеснок, сливочное масло, сливки и батон, размоченный в молоке. Все это обвалять в сухариках. Получилась красота и, как сказал Сардор, «большая вкуснота». Котлеты ждали в духовке, осталось только разогреть. Соня купила белые розы и бутылку шампанского. Они с сыном ждали свою бабу Тасю дома.

Ирина с медсестрой из отделения Николая Петровича помогли Таисии войти в квартиру. Довели до ее комнаты, уложили отдохнуть на диван. И тут она увидела большой лист картона на стене. Это была картина Сардора. На фоне белых и темно-синих облаков парил силуэт женщины в багровом наряде с развевающимися белыми волосами. Она протягивала вперед руки, ее глаза смотрели вверх… А там, в самом углу картины, стоял маленький человечек с копной темных кудрей. И под ним подпись САРДОР.

– Боже! – воскликнула Таисия Ивановна. – Что это за красота такая? Где мой любимый художник? Мне надо быстро его поцеловать.

Тут Сардор и выскочил из-за шкафа, где ждал свою музу. И побежал к бабе Тасе легко, почти как здоровый ребенок. Эти двое обнимались, будто после долгой разлуки. Удивительная способность ребенка – отмечать своей горячей любовью тех людей, которых он сам принимает в круг родных. Ире пришлось отвернуться, чтобы никто не увидел ее мокрых глаз. Они ведь сегодня собирались только веселиться.

Они праздновали. А потом пошли достаточно тяжелые будни: Таисия училась пользоваться ходунками, пыталась сама себя обслуживать. Соня рассказывала Ирине по телефону, как ей в этом помогает Сардор.

– Ты не представляешь. Я сама такое не могла бы представить. Он ее умывает, горшок за ней выносит, пытается кормить с ложечки, хотя она и сама может есть. Говорит: «Тебе нельзя тратить силы. У тебя есть Сардор».

– Когда речь о Сардоре, – произнесла Ирина, – я могу себе все представить. Даже самое невероятное. А я как раз собиралась сказать… Мне позвонил хирург Игорь Сергеевич. Он ждет Сардора в клинике через три дня. Операция будет тоже скоро. Он уточнит.

– Господи, нам же нужно собираться.

– Да. Я помогу. Соня, хочу тебя предупредить. Этот хирург достаточно суровый человек. Я начала разговор о том, что ты должна быть с Сардором, он даже не стал это обсуждать. Что-то сказал про одинаковые правила для всех и разъединился. Торопился очень. Но ты не начинай волноваться, мы все решим. Я еще раз поговорю с Леоном Артуровичем.

Через три дня они приехали в клинику. Соня несла сумку с вещами мальчика, Ира держала в руке пакет с тапочками – пушистыми, мягкими, с мордочками животных сверху. Три пары: кролики, котики и собачки. Руки у Иры дрожали. Сардор шел сам. Их провели в закрытый отсек на третьем этаже. Там одна маленькая палата – для Сардора. Операционная напротив – по диагонали. Их встретил высокий человек: из-под шапочки хирурга видна прядь светлых волос, а глаза неожиданно темные и холодные.

– Добрый день, – произнес он. – Я Володин Игорь Сергеевич, хирург. Надеюсь на разумное сотрудничество, – он требовательно посмотрел на Соню. Затем наклонился к Сардору и протянул ему руку: – Будем знакомы, Сардор. Для тебя я просто Игорь. Мы с тобой мужчины, и мы должны быть вместе в этой борьбе. Ты меня понял?

– Да, – мягко ответил Сардор. – Я буду с тобой в борьбе.

Хирург так быстро ушел, что Ира не смогла с ним поговорить о том, чтобы Соня осталась.

– По крайней мере он не сказал, чтобы ты уходила, – постаралась бодро заметить она.

Они вошли в палату, где санитарка стелила белье на кровати у окна. Она показала им тумбочку и шкаф, куда можно повесить одежду Сардора.

– Я его мама, – сказала ей Соня. – Я с ним останусь?

– Такое я не решаю. Раз доктор не велел тебе уходить – побудь. Он скажет, если что.

Соня осталась раскладывать вещи, переодела Сардора в пижаму, которую они принесли с собой. Ира шепнула ей «будь на связи» и отправилась в кабинет Петрова. Удачная, как ей казалось, идея осенила ее буквально сейчас.

Леон Артурович был у себя, отмахнулся от горячих выражений благодарности:

– Давайте без этого, ладно? Там все в порядке? Ребенка устроили, с хирургом познакомились?

– Да. Очень серьезный человек. И видно, как он занят. Я даже не успела поговорить о том, что Соня должна оставаться с Сардором. Что это жизненно важно. Я подумала, может, лучше, если это вы скажете?

– Ирина, прошу понять меня правильно. Мои полномочия закончились. В ситуации появился главнокомандующий. Он оставил других пациентов, выделил ребенку особую палату. Там наша операционная для исключительных случаев. Рядом реанимация. Строжайший порядок, идеальная чистота. Это все залог успеха. Я к тому, что вопрос с матерью может решить только он. Что-то еще?

– Да. Просьба от нашего канала: вы разрешите нам что-то снимать – до операции, может, после? Это ведь не просто уникальная операция, это еще благородная, полностью благотворительная акция. Мы подумали, что репортаж помог бы вашему делу. Все, чем можем отблагодарить. Вы разрешите?

– Я не возражаю, конечно. Мы в своей практике встречаемся только с претензиями. Да, думаю, это было бы неплохо.

– Так вы подпишете разрешение на съемку?

– Конечно. Но с Володиным тоже согласуйте. Надеюсь, мы все поладим, – Петров улыбнулся и встал, давая понять, что разговор закончен.

Вечером Ирина позвонила Соне:

– Как там у вас?

– Хирург осмотрел Сардора. Раньше его возили на обследование. Со мной вообще не говорит. Я стояла в коридоре. Он сказал, обращаясь к нянечке: «Палату перед сном помыть и проветрить. Кондиционер не включайте. И ребенок должен быть один. Проследите». И ушел. Я спросила у нянечки: это не значит, что меня выгоняют из клиники? Она говорит: врач сказал, чтобы ребенок был один в палате. Сиди, раз тебя не гонят. Там в конце коридора есть диванчик. Сейчас она мне еду какую-то принесла. Я зашла к Сардору поцеловать его на ночь и сказала, что буду спать за дверью. Но меня трясет от страха.

– Да, проблема. Но есть и хорошие новости. Петров разрешил съемку в день операции. Я это придумала, чтобы хирург и ответственность понял, и захотел себя проявить чутким, гуманным человеком. Не знаю, как ему объяснить про вашу мистическую связь. Он не похож на человека, который в такое верит.

Соня прожила на птичьих правах на маленьком диванчике в коридоре два дня до операции. К ребенку заглядывала при любой возможности. Иногда по коридору проходил Игорь Сергеевич. Он или делал вид, будто не видит ее, или на самом деле не замечал.

В день операции рано утром в отделении началась генеральная уборка. Соня попросила швабру, тряпку и приняла участие. К десяти часам приехала Ирина со съемочной группой. Показали разрешение директора, поставили свет. Ирина вошла с микрофоном к Сардору. Оператор успел снять его бледное, но обрадованное, приветливое личико. И тут в палату вошел Володин.

– Попрошу выйти на минуту для разговора, – произнес он.

Ира сделала знак оператору выключить камеру, вышла. Володин отвел ее в сторону и не сказал, а скомандовал побелевшими от ярости губами:

– Вы на чем решили свои шоу строить? На последнем шансе ребенка? На моем риске оборвать эту жизнь прямо сейчас? Сворачивайте свой балаган и убирайтесь. В противном случае я все отменяю.

– Но… Леон Артурович подписал…

– Так бегите за ним. Пусть идет сюда и готовится к операции. Мой план он видел. Справится.

Ира была в ужасе. Ни с чем подобным она никогда не сталкивалась. Но и ситуации такой она даже не могла себе представить. Краем глаза она видела Соню с белым лицом и прижатыми к груди руками. Решение приняла мгновенно.

– Мы уходим. Приношу вам свои извинения. Я потом смогу навестить Сардора? Это очень важный для меня ребенок.

– Потом решим. Если у нас будет потом.

– Игорь Сергеевич, еще секунду. Вам Леон Артурович говорил о том, что Сардор был в клинической смерти и что он возвращался на голос матери?

– У меня больше нет секунд, которые я мог бы на вас потратить. Много серьезных дел. И знаете что: оставьте эти розовые слюни для своих передач. Пациент должен вернуться не на голос матери, а потому что хирург все сделал верно.

Группа уехала. Операция началась. Соня на своем диванчике скрутилась в комок, чтобы не быть заметной вообще. Ире она звонила из туалета. Так прошло двенадцать часов. Ире казалось, что она при каждом взгляде на циферблат, на телефон теряет сознание. Вечером она пошла помочь Таисии Ивановне. Та просто рыдала в голос и кричала: что вы натворили. Он ходил, смеялся, он ел и рисовал… Чем вам все это помешало…

Есть Таисия отказалась, выпила болеутоляющее и две снотворные таблетки. Ира вернулась к себе, когда она уснула. Прошла сквозь глухую и немую ночь. В квартире посмотрела на свой телефон: может, он разрядился? Нет. Просто никто не звонил. Ничего более зловещего, чем этот онемевший телефон, Ира, кажется, не видела. Он теперь может взорваться только бедой. Столько часов прошло…

Соня позвонила на рассвете.

– Ира, – прошептала она. – Звоню опять из туалета. Ирочка! Все прошло! Мы есть! Игорь сказал: операция прошла в заданном режиме. И еще… Ты не поверишь. Когда Сардора увезли в реанимацию, хирург подошел ко мне. Он сказал: «Расскажите мне о вашем опыте с клинической смертью Сардора. Только коротко». Я рассказала: меня пускали в реанимацию, и я звала… Ира, он повел меня в реанимацию. Сардора уже выводили из наркоза. Я тихонько позвала, он даже глазки еще не открыл, но ручку поднял и пальчиками пошевелил…

– Сонечка. У меня нет слов. Я сейчас разъединюсь, иначе взорвусь от рыданий. Сардор еще в реанимации?

– Да. И я иду туда. Буду стоять за дверью. Она стеклянная, мне все видно. Меня никто не гонит!

Так все они вступили в странное, нереально светлое время. Ребенок был очень слаб, но он становился крепче и увереннее с каждым днем. И, самое главное, отступило и начало таять то грозовое облако беды, которое раньше чувствовал любой рядом с Сардором. В клинике Петрова мальчик стал всеобщим любимцем. Его навещали врачи из других отделений, все старались сказать что-то ободряющее. Медсестры прибегали, чтобы положить на тумбочку что-то вкусное.

– Это наш принц, – гордо заявляла всем нянечка Даша.

Однажды Ира, войдя в палату к Сардору, обнаружила у его кроватки Леона Артуровича. Он держал мальчика за руку и говорил ему что-то ласковое. Почти смутился, увидев Иру:

– Захожу посмотреть на героя. Думаю: может, где-то продается медаль за храбрость? Я бы ему купил. Вижу, у вас есть коллекция теплых тапочек. Начинайте потихоньку гулять, выходите в коридор. Но не давайте ему уставать.

Ира вышла вместе с ним из палаты:

– Леон Артурович, я просто дилетант, но как вы считаете: операция была успешной?

– Более чем, – уверенно сказал Петров. – Сейчас все дело в уходе и восстановлении. Дальше начнет работать возраст. Самое сложное для мальчика – перерасти свои проблемы. Перегородочка уже справляется, потом окрепший организм станет работать на силу сердца. Да, хотел вам сказать. Я в курсе, что Володин выгнал вас с группой. Он такой. Но справедливости ради скажу по секрету. Для него это очень важное дело. Он перед операцией закупил за свои деньги самые дорогие и дефицитные у нас препараты. Те, которые клиника не может заказать и получить официально.

– Господи, да я не в обиде. Поняла, что это необычный человек. Он мать пустил в реанимацию.

Они гуляли с Сардором по коридору, меняя тапочки с мордочками животных. Он нежно щебетал, смеялся, глядя на свои ножки с ушами и глазками.

Когда Сардора выписывали, в коридоре собралось много желающих попрощаться, пожелать здоровья. Последним вошел своей решительной походкой Игорь Сергеевич. Соня уже держала Сардора на руках. Врач взял его ручку в свои ладони и произнес:

– Пока, мой маленький и очень большой друг. Ты едешь домой, мы будем видеться с тобой иногда. Запомни: ты мне очень нужен. Я не позволю вернуться твоей боли. – Он посмотрел на Соню: – Софья, вы разрешите мне навестить как-нибудь Сардора?

– Она разрешит! – звонко ответил за маму мальчик. – Мама, пусть Игорь к нам приходит? Скажи же ему – да.

– Да, конечно, – улыбнулась Соня и подняла взмокшие ресницы над синими глазами.

Ребенок открывал для себя мир, который так долго не мог прочувствовать своим изувеченным сердечком. Он узнавал азарт быстрой ходьбы и даже бега, пытался улетать в прыжок. И эта всеобщая любовь, внимание, подарки… Так они встречали пятилетие Сардора. Как самый главный праздник этой маленькой и такой драматичной жизни-борьбы.

Вечером они собрались уже не в кухне – там было мало места, а в гостиной Таисии Ивановны. Пришла нянечка Даша из клиники с огромным плюшевым медведем. И главный гость – хирург Игорь. Так его теперь в этом доме называли все – Сардор, Соня, Таисия Ивановна.

Телефон Сони ожил в разгар веселья. Ира видела, как Соня взглянула на дисплей и тревожно нахмурилась. Она ответила. Встала из-за стола и перешла в прихожую. Ирина, которая уже привыкла к своему постоянному делу – страховать Соню, – двинулась за ней.

– Да, спасибо, что позвонил. Я обязательно ему передам твои поздравления. Сейчас Сардор уже лег спать. Так ты знаешь? Таисия мне не говорила, что ты звонил. Да, операция, кажется, прошла успешно. Мой мальчик живет сейчас, как и положено выздоравливающему ребенку… Ну, это пока никто не скажет. На длительный срок никто не дает прогноза. Но есть вероятность, что все перерастет, он со всем справится… Нет, конечно. Как мы можем сейчас уехать из Москвы? Сын тут под особым наблюдением… Извини, Умар, я больше не могу сейчас говорить. Звони, пока.

– Муж? – уточнила у Сони Ира.

– Да, – морщинка между бровями Сони стала еще глубже. – Он, оказывается, уже звонил Таисии, знает про операцию, в курсе, что все прошло хорошо, и требует, чтобы мы возвращались в Ташкент.

– Но ты объяснила.

– Ему ничего нельзя объяснить. Меня испугал его требовательный тон… Отвыкла, наверное.

Последующие яркие, солнечные дни стерли тягостное воспоминание об этом звонке. По крайней мере, Ирина уже наутро увидела все совершенно в другом свете. Муж Сони – тяжелый человек, но все его участие в происходящем на протяжении их трехлетнего пребывания в Москве – это такие звонки. Просто желание заявить, что он все еще муж и отец. В конце концов он уязвлен уже тем, что все это время живет без семьи. Молодой мужчина. Скорее всего, ему нужна именно Соня, Сардора он ведь не замечал в тот год, что они жили вместе. Он даже был против лечения больного ребенка. Хотел других, здоровых. Да, конечно, это просто мужская амбиция, голословная претензия на власть. Соня от него никак не зависит. Она совершенно самостоятельная и просто не нашла пока возможности развестись.

Ире казалось, что и Соня совсем успокоилась через несколько дней после того телефонного разговора. Она подписалась на большое количество часов репетиторства. По-прежнему круглосуточно бегала на любую подработку. Ребенку скоро понадобятся абонементы в бассейн, в спортивный зал. Нужны дорогие препараты.

Соня работала в тот вечер на другом конце Москвы. Таисия Ивановна позвонила в истерике и панике всем, кому могла: Соне, Ире, Игорю, даже нянечке Даше… Рассказала такое, что все оцепенели в ужасе. Умар позвонил ей сначала по телефону, сообщил, что он по делу в Москве, спросил, где Соня. Потом сказал:

– Раз работает, не надо ей мешать. Разрешите мне, пожалуйста, повидаться с сыном. Я ненадолго. Может, и Соня скоро вернется. Если будет поздно, я уеду, потом ей позвоню.

Таисии Ивановне даже в голову не пришло, что в такой ситуации можно отказать отцу. Соня с ней особенно не делилась подробностями семейных отношений. Она объяснила, как к ним доехать. А сама отправилась на кухню готовить сытный ужин мужчине, которому предстоит дальняя дорога.

Умар вошел, поздоровался, сразу позвал Сардора. Мальчик робко вышел из своей комнаты, отец к нему не прикоснулся, только придирчиво осмотрел и кивнул.

– Ну, здравствуй. Забыл меня? Ничего, сейчас вспомнишь. Пойдем, расскажешь, как твои дела.

Таисия оставила их на диване в гостиной, а сама накрывала на кухне стол, расставляла приборы вокруг блюда с приготовленной едой. Она не торопилась: пусть поговорят о своем без посторонних ушей. Вдруг ей послышалось, что хлопнула входная дверь. Подумала: наверное, Соня пришла. Направилась, все еще прихрамывая, в прихожую. Она оказалась пустой. Таисия вошла в гостиную – там тоже никого. В страхе и почти в безумии она обошла все помещения квартиры и лишь потом выглянула в окно. В свете фонаря она увидела, как от их подъезда отъехала машина. Синяя, это все, что она увидела. Стала звонить, рассказывала, задыхаясь и плача.

Потом время ушло на перезвон. Ира – Соне. Соня – Игорю, Игорь – ей.

– У меня пациент уже в операционной с анестезиологом, – сказал Игорь Соне. – Отменить ничего не могу.

– Мне звонить в полицию?

– Это ничего не даст. Он родной отец, они не бросятся догонять. Подожди. Я позвоню своему приятелю, он частный детектив, работает с отделом убийств и похищений.

– Ой.

– Просто такое название. Не тратим время. Если у меня получится, Сергей тебе позвонит. Он что-то придумает. Бери трубку на звонок с незнакомого номера. Последние цифры 25.

Пока Игорь искал своего частного детектива и общался с ним, Ира заехала за Соней. Та вышла из высотки, в которую ездила помогать парализованной старухе, и тряслась посреди двора.

– Не звонил никто? – спросила Ира.

– Еще нет. У Игоря все время занято, наверное, или общается, или дозванивается.

– Пойдем в машину, а то как-то холодно тут стало. Наверное, от нашего страха.

Вскоре телефон Сони затрезвонил. Человек представился Сергеем Кольцовым, частным детективом и другом Володина.

– Софья, не будем тратить время. Мне Игорь все объяснил. Я связался с руководителем отдела, с которым работаю, они уже получили всю информацию у вашей квартирной хозяйки. Сейчас работают по адресу: прослеживают маршрут. Задача – обнаружить и остановить машину. Игорь сказал, что малыш должен сразу вас увидеть. Это для него жизненно важно. Скажите, где вы, я вас заберу.

– Запомните адрес? Мы тут во дворе. Моей подруге можно будет поехать за нами? Она на своей машине. Она журналистка.

– Конечно. Ждите.

…Операция удалась. Когда Сергей Кольцов и Соня вышли из машины на границе Подмосковья, там группа полицейских уже окружила синий автомобиль. Умар и еще какой-то человек показывали документы. Умар возмущенно говорил:

– Это мой сын. В чем дело? Мы едем домой.

Сергей Кольцов открыл дверь, нырнул в машину и вынес с заднего сиденья мальчика, который то ли спал, то ли был без сознания. К ним бросились Соня и подъехавшая Ирина.

– Надо, чтобы Игорь срочно прислал за ним «Скорую», – сказала Ира.

– Но он на операции, – проговорила Соня белыми губами.

И тут Игорь позвонил ей сам.

– У меня тут пауза. Скажи точно, где вы, спроси у Сережи… Так. До нас очень далеко. Я звоню в «Скорую», чтобы отвезли в ближайшую больницу. Я освобожусь через сорок минут и сразу туда. Пришли мне эсэмэс с места. Успокойся, все будет хорошо. Как только ребенок придет в себя, я заберу его к себе.

Сардора перенесли в машину Кольцова, положили на колени Соне, она сразу стала греть холодные ручки губами. А Сергей подошел к Умару:

– Быстро говори: ты что-то давал ребенку? Снотворное, наркотик?

– Я ничего…

– Врешь, по глазам вижу. Если не скажешь сейчас, поедешь в отдел похищений и убийств, там хорошо вспоминается.

– Мне дали в аптеке лекарство, что-то типа аспирина. Я просил, чтобы ребенок успокоился.

– Тупая ты скотина. Ребята, составьте полный протокол. Больше не тратим на него время. Потом найдем этого отца. Как только мать напишет заявление, дело будет возбуждено мгновенно. Статьи на выбор или в комплекте: похищение, доведение здоровья ребенка до ухудшения, покушение на убийство. И я – главный свидетель, что для подозреваемого и есть самое приятное.

Подъехала «Скорая». Соня с Сардором перебрались туда. Ира и Кольцов поехали сзади, кортежем.

В этой обычной городской больнице все и было как в обычной городской больнице, где поток и все немного лишние. В приемном покое дежурный врач и медсестра приняли Сардора, повезли на носилках. Врач от объяснений Ирины отмахнулся: «Мне Володин все сказал». О том, чтобы в реанимацию пустили Соню, не было и речи. С женщинами вообще не стали говорить. Врач выслушал Кольцова и сказал:

– Ладно. Пусть постоит в коридоре. Молча. Под вашу ответственность. У нас реанимационные действия, нам не до глупостей.

– Ты мне звони из этого коридора, – шепнула Ира. – Мы будем тут. Встретим Игоря. Надо просто продержаться до его приезда.

Соня кивнула и пошла за носилками странной, механической походкой. Ее как будто льдом сковало.

Ирина отсчитала сорок минут от разговора с Игорем и позвонила в его приемную, спросила, закончилась ли операция хирурга Володина. Ей ответили, что есть осложнения, все немного сдвигается… Кольцов вывел ее во двор, и она стала быстро ходить там по дорожке, чтобы укротить нетерпение. Постоянно вынимала телефон, проверяла сообщения и звонки. Что-то было, но все не то.

Прошел примерно час. Наконец позвонила Соня.

– Они сказали, что Сардор пришел в себя. Я пыталась объяснить, что мне нужно к нему на минуту… Меня никто не слушает. Грозятся выгнать из коридора.

– Потерпи чуть-чуть, – сказала Ира. – Не ссорься ни с кем. Я дозвонилась до Игоря. Он в пути. Говорит, вот-вот… Только пробка небольшая.

Володин выскочил из машины, пробежал мимо Ирины и Кольцова. В приемном покое показал свое удостоверение и задал вопрос: «Где ребенок Сардор Абзалов?» Ему ответили, он побежал по лестнице, обойдя лифт.

В коридоре уже выключили лампы на потолке, оставили только одну на стене. В ее тусклом свете Игорь увидел одинокую маленькую фигурку. Она была совершенно неподвижной. Вокруг нее уже не могло быть ничего живого. Соня стояла на поле своего великого горя и бесконечного одиночества. Объяснения уже не требовались.

Игорь подошел и обнял ее за плечи. Они так стояли, кажется, вечность. Потом она произнесла:

– Он на самом деле пришел в себя. Даже нашел меня взглядом за этим стеклом. Я видела, как он поднял ручку. Потом они потушили свет. Сначала все ушли. Потом сестра вернулась проверить… Его уже не было, Игорь. Мой мальчик улетел, оставив меня гореть в этом бесчеловечном аду.

– Послушай меня, моя дорогая. Я понимаю, что не в состоянии тебя утешить. Я и себя не могу утешить. Я скажу одно: там не больно. Там не страшно. Попробуй принять только эту мысль.

Они все просидели на скамейке во дворе больницы до рассвета. Несчастье Сони было слишком тяжелым, чтобы с ним можно было сдвинуться с места. Они там стали содружеством горя и скорби.

К утру Ира позвонила Таисии Ивановне, услышав ее рыдания, заплакала сама.

– Соня, нам надо ехать к ней. Она в таком состоянии, что может случиться всякое. Еще и винит себя.

– Давайте так поступим, – встал Игорь. – Ирина, Сергей вас отвезет к Таисии Ивановне, а мы с Соней поедем туда, где она спала на диванчике в коридоре и была счастлива. В мою клинику. У меня там есть что-то вроде дворницкой, я часто остаюсь там переночевать. Соня, ты согласна с тем, что нам нельзя сейчас расстаться?

Соня просто кивнула.

Она позвонила Ирине поздно вечером следующего дня.

– Ира, извини, что пропала. Мы с Игорем в его дворницкой. Я тут прилипла к нему и оторвать себя не могу. Да, знаешь, он после операции Сардора расстался с женой. Говорит, из-за нас. Хотел быть с нами, но не мог признаться… А этой ночью я услышала, как ветер стукнул в окно, посмотрела… Там был Сардор, он смотрел издалека, он говорил взглядом: «Мне не больно». Ты мне веришь?

– Как я могу тебе не верить, подружка моя невероятная. Игорь ушел в дворницкую из-за вас. А мне все кажется, что у меня пробитое сердце. Из-за вас. Да, там не больно. И наш мальчик узнал свое настоящее маленькое счастье. Мы все этим богаты. Выплачем свои слезы и будем жить дальше. Как хорошо, что ты прилепилась именно к Игорю. Он врач и воин.

В спальне Ирина подошла к окну и раздвинула темные тяжелые шторы, которые так тщательно задергивала каждый вечер, чтобы не допустить к своему покою даже крошечного просвета беспокойного и навязчивого мира. Но в эту ночь она должна быть на связи. Может, к ней заглянет звезда Сардор, проплывет мимо нее облако Сардор, нежно коснется лица и губ детской ладошкой лунный луч Сардор.

Так и случилось.

Папин дочь

Мама называла Марину «принцессой на горошине». Когда малышка еще не умела говорить, начинала вдруг кричать и крутиться в своей кроватке, мама сначала пугалась, мерила температуру, давала теплое питье, баюкала, успокаивала, но однажды решила перетряхнуть постель и обнаружила под простынкой ребенка маленькую сухую крошку. Убрала ее, положила дочку, и та сразу блаженно уснула. С тех пор родители бдительно следили, чтобы под ребенком не было ни одной складочки, никакой соринки. И убедились в том, что у них едва ли не самый спокойный ребенок на свете.

Сейчас Марине тридцать восемь лет, она дизайнер-оформитель, известный в профессиональных кругах, мать девочки-подростка, которая живет у бабушки в Болгарии, и бывшая жена человека привлекательного, но слишком слабого, нелепого и неприспособленного к осмысленной, упорядоченной жизни. Может, Марина и приняла бы все это, если бы не воспаленные реакции ее мужа Кирилла по совсем не вопиющим поводам. Иногда ее посещало подозрение, что Кирилл сильно сомневается в ее любви и собственной нужности. Брак Марины не получился, вероятно, и потому, что она была слишком ориентирована на свой идеал – семью родителей. На хранителя и защитника покоя дома – отца. Ее обожали так нежно, бессонно, безгранично и в то же время с таким уважением, умом, тактом и пониманием, что Марина, возможно, исчерпала отпущенный ей судьбой лимит любви. Она очень старалась, но не смогла проникнуться подобным чувством к своему слишком обычному мужу. И после неудачного замужества, из которого выбиралась с боями и муками, она стала настолько подозрительной и осторожной, что не было и мысли пробовать еще.

Рядом с ее компьютером на столе всегда стоит снимок: молодые мужчина и женщина с двух сторон обнимают ребенка лет пяти. Это очаровательная девочка с большими глазами, чуть вздернутым носиком и выражением спокойной уверенности на круглом личике с челкой. Она в забавном комбинезоне и полосатой кофточке, напоминающей тельняшку моряка. Да, Марина в детстве носила одежду, как для мальчика. Это нравилось и ей, и маме – главным образом потому, что отец называл Марину: «папин дочь». Он страстно ждал сына, но увидев новорожденную девочку, полюбил ее с отчаянием человека, чье время на земле ограничено. Папа Марины был летчиком, самолет которого разбился во время учений. После множества операций он вернулся домой, с тоской ожидая лишь тягостного, мучительного выживания. И вдруг стал отцом. И наделил свое дитя всеми возможными достоинствами. Его дочь была одна такая, даже лучше сына, о котором он мечтал.

Марина взяла в руки снимок и рассмеялась. Эти тельняшки, разные штанишки, машины рядом с куклами были их с мамой игрой и подарком папе за его немыслимую любовь. Марина даже перенимала у мальчишек их повадки и словечки. Папу это смешило и радовало. На самом деле родители были уверены в том, что их девочка – самая нежная, чувствительная и хрупкая из всех детей на свете, ее защита была их навязчивой идеей. Боже, как же к этому привыкаешь – к бесконечной, безграничной, ежесекундной защите тех, для кого нет ничего дороже твоего слова, дыхания, взгляда. Это самая трагичная зависимость, потому что однажды крепостная стена защиты растает вместе с главными, единственными хранителями такой драгоценности, как ты. Всем остальным людям на Земле невдомек, что ты такой бриллиант в раритетной оправе.

Папа Марины умер, когда она была на первом курсе института. Они с мамой готовились к такому исходу: давно откладывали понемногу деньги и купили маленький, уютный домик в Болгарии, чтобы мама, став вдовой, уехала в тихое место у моря, где меньше напоминаний о горе. А у Марины тоже появится выбор и приют для отдыха и на случай любой беды. Приют пригодился дочери Аленьке, которая безумно любила море и вернула безутешной бабушке счастливые времена детства самой Марины.

…В то утро Марина работала над сложным эскизом. Все было: и желание, и вдохновение. И вроде нормально получалось, но какой-то детали не хватало, что делало работу безупречной для постороннего взгляда и ущербной для самой Марины. Можно показывать заказчику, и ему понравится, вне всякого сомнения. Она учла и облагородила все его пожелания. Но то, чего не хватает, станет терзать ее, мешая всем остальным делам. А время уйдет, люди начнут работать, исправить уже будет нельзя.

Марина прошла в кухню, плюхнула в чашку очередные ложки растворимого кофе, подняла тяжелый электрочайник с кипятком, и в этот момент та самая идея мелькнула перед глазами, как райская птичка. Марина сначала ахнула, потом пролила кипяток мимо чашки, ошпарив два пальца правой руки.

В их аптечке есть все виды мазей и бальзамов, пластыри и бинты. Марина знает, спасибо интернету, все способы лечения любых травм и повреждений. А это всего лишь небольшой ожог. Но муки Марины трудно описать словами. У нее немыслимо низкий болевой порог. Вот почему она принцесса на горошине.

Любая царапина доставляла Марине настоящие страдания. Она с изумлением смотрела на подруг, которые бегали в тесных туфлях на высоких каблуках, не замечая, что пятка растерта до крови. Для Марины маленький волдырь на пятке – это практически инвалидность на несколько дней. Она была совершенно здоровой по формальным показателям. Но когда у нее начинались критические дни, мама договаривалась с классным руководителем, оставляла дочь дома и вызывала домашнего врача, потому что у девочки были обмороки и панические атаки от естественной в принципе боли. Такое постороннему врачу не объяснишь. А бригада «Скорой» вообще обругает и опозорит.

Таким был их семейный секрет. «Папин дочь» в задорных штанишках и тельняшках, с вызывающе вздернутым носиком, на самом деле была самой нежной девочкой и постоянно до судорог боялась любой боли, даже той, которую большинство людей просто не замечает.

На борьбу с болью ошпаренных пальцев у Марины ушло не меньше двух часов. После чего она все же выпила лошадиную дозу кофе и вернула то мелькнувшее видение. Оказалось, что это не просто недостающая деталь, а маленькая звезда проекта, осветившая и изменившая все. Марина быстро довела работу до кондиции, договорилась с заказчиком встретиться в офисе и решила поехать на такси. Ей было страшно подумать о том, чтобы коснуться руля своими обожженными пальцами. Заказчик все оценил, пришел в восторг. Марина после его ухода еще немного поработала, затем опять вызвала такси – ехать домой. Вышла на улицу: уже стемнело, она встала под фонарем. Обычно такси приезжает в течение трех минут. Но на этот раз прошло больше четверти часа, а ей даже никто не позвонил. Она прошла немного вдоль проезжей части: вдруг поблизости стоит пустое такси. Слева был полудикий сквер. Рядом с его оградой замерла машина с козырьком: такси. И что-то странное там происходило. Мужчина, похоже, водитель, держал за руку маленькую девочку, от силы лет восьми, что-то быстро ей говорил и явно подтаскивал к открытой двери машины. Девочка не то чтобы сопротивлялась, она колебалась, не знала, как себя вести. Это могли быть отец и дочь. Водитель мог увидеть ребенка знакомых и предложить отвезти домой. Да мало ли что! В чужие дела лучше не лезть, так обычно говорят. Тут Марине позвонил таксист, который должен был за ней приехать. Он сказал, что попал в аварию, но может сейчас позвонить диспетчеру, чтобы ей прислали другую машину: «Это буквально минуты».

– Нет, спасибо, – неожиданно для себя сказала Марина. – Я уже поймала такси. Удачи вам.

И она сделала несколько нерешительных шагов в сторону странной парочки у той машины. Если это на самом деле такси, то оно необычное: нет крупно написанного названия фирмы и телефона, как должно быть. У Марины опять разболелись ошпаренные пальцы, заныла спина, заломило в висках и страшно захотелось оказаться дома. Мимо проезжали пустые такси, а она как заколдованная шла к откровенной неприятности. Она уже отчетливо слышала голос мужчины, который говорил:

– Я же сказал, что куплю тебе мороженое, потом отвезу домой. Ты какая-то ненормальная. Ты что, не знаешь, что надо слушаться взрослых?

В его голосе явственно звучали нетерпение и раздражение.

– Я не хочу мороженое, я сама пойду домой, – голос девочки уже дрожал, как перед плачем.

Марина с ужасом увидела, что водитель грубо схватил ребенка за руку и почти втащил в открытую дверь машины. И Марина пролетела оставшиеся пару метров, придержала дверь:

– Одну минуточку. Я как раз ловлю такси. Вы свободны? Сможете меня отвезти домой?

– Нет! – сначала рявкнул водитель. – Мне нужно… – и резко оборвал фразу.

– Вам нужно отвезти ребенка? Это ваша дочь? Я согласна, поедем вместе, я слишком устала и замерзла, чтобы ловить еще кого-то. Потом отвезете меня.

– Я не его дочь, – пропищала девочка, с надеждой глядя на Марину.

– Это не моя дочь, – произнес водитель, с подозрением глядя на телефон, который Марина вытащила из сумки, сама не зная, что с ним делать и куда звонить. – Это дочь соседей. Да, хочу ее отвезти, она у них немножко не в себе.

– Я его не знаю, – всхлипнула девочка.

Тут мужик включил двигатель и собирался рвануть. Но Марина не дала ему закрыть заднюю дверь изнутри.

– Вы без меня не поедете, – решительно произнесла она. – Я уже набрала полицию. У вас на машине нет названия фирмы и телефона, мне срочно требуется такси, а девочка говорит, что она вас не знает.

– Да господи, – вдруг добродушно произнес мужик. – У меня машина только из ремонта. Немного не доделали. Говорю же, девка соседей, и она немного не в себе. Садись и ты, раз так приспичило. Какая еще полиция: мы все потом будем до ночи давать показания. А у тебя ко мне какие предъявы? То-то и оно. Садись, поехали. Говори адрес.

Какое-то время Марине казалось, что все нормально. Точнее, ей хотелось так думать. Водитель явно профессиональный: хорошо ориентируется в Москве, умело объезжает пробки. Наверное, на самом деле увидел соседскую девочку, которая забрела далеко от дома.

Она посмотрела на затылок ребенка, сидящего на переднем сиденье. На тонкой шейке лежала узенькая косичка. И она дрожала! Так девочка боялась!

Водитель легко нашел пустынный переулок, где стоял дом Марины. Она рассчиталась, но из машины не вышла.

– У меня такое предложение, – сказала она непринужденным голосом. – Давайте мы выйдем с девочкой. Как тебя, кстати, зовут?

– Надя, – девочка повернула к Марине бледное маленькое личико, на котором засияли надеждой большие карие глаза.

– Так, – произнес водитель сдавленным от злобы голосом. – Меня достал этот цирк. Или вылезай, или оставайся. Выкину тебя где-нибудь за Кольцевой. Нам с девчонкой далеко ехать.

Что было дальше, у Марины, кажется, навсегда стерлось из памяти. Она потом могла вспомнить лишь то, что машина, в которой были заперты они с Надей, мчалась в неизвестном направлении. И это было все меньше похоже на Москву. Ко всему стало уже совсем темно. Потом был момент, когда машина остановилась, водитель вылез и стал мочиться прямо у открытой двери, придерживая ее рукой. Марина, точнее, не она сама, а ее инстинкт, который жил сам по себе в скованном страхом теле, произнесла:

– Надя, быстро ко мне.

И сама помогла девочке перелезть на заднее сиденье, посадила себе на колени, одной рукой крепко прижала, другой достала телефон. Тут в машину влез их похититель и молча вырвал телефон из руки Марины. Выключил его и сунул себе в карман. От отчаяния Марина даже видеть перестала. Что делать…

Тип посмотрел на Надю на ее коленях и буркнул:

– Так и сидите, мне по фигу.

Но когда они промчались еще какое-то расстояние, Марина вдруг услышала папин голос, мягкий и в то же время очень уверенный. Когда она перестала быть маленьким ребенком, он говорил ей, как поступать, если кто-то, гораздо более сильный, чем она, ее обижает или угрожает.

– В таком случае не надо упрямиться и стоять на своем. Наоборот: постарайся проявить совершенно неожиданную для этого человека реакцию. Что-то расскажи, по-доброму пошути, очень доверчиво попроси. Это никогда не поможет, если человек плохой. Но ты так выиграешь время и что-то придумаешь. Ты же на редкость умный папин дочь.

И Марина непринужденно, даже весело заговорила с Надей.

– У тебя ладошки, как ледышки. Наверное, и ноги замерзли? – спросила она. – У тебя же резиновые сапожки. Боже! Ты без носков! Давай ты наденешь мои, шерстяные. Я обойдусь, у меня ботинки на теплой подкладке.

И они стали возиться с носками. В это время рядом появились несколько фур и стали их объезжать: грохот заглушал для водителя разговор на заднем сиденье. Марина спросила:

– А где твои родители? Почему ты оказалась одна?

– У меня только мама, – ответила Надя. – И она сейчас рожает. В роддоме. Я хотела туда пойти, ее навестить, но заблудилась. У меня нет денег.

Фуры проехали, и Марина нежно коснулась плеча водителя.

– Прошу прощения, – сказала она. – Я даже не спросила, как вас зовут?

– Николай, – после паузы буркнул он. Наверняка это было неправдой.

– Очень приятно, Николай. Меня Мариной зовут. Тут вот в чем дело. Сейчас половина десятого. А у меня с мамой железный договор: если я задерживаюсь на работе до девяти вечера и она не может со мной связаться, то сразу звонит в полицию. У нее уже там полковник знакомый есть. А я ей последний раз позвонила, когда ваше такси увидела. Сказала, где я, и номер машины. Она такая смешная, всегда спрашивает номер. Так что, если я ей сейчас не позвоню, она начнет обрывать телефоны полиции и вас в перехват объявят.

– Так, – сказал водитель. – Ты, скорее всего, врешь, но ты настолько паскудная баба и так мне надоела, что у тебя и мать может быть такой. Поэтому мы сейчас доедем до поворота, там через сто метров есть автобусная остановка. На ней я тебя выкину, и это без вопросов. А пока бери телефон и звони своей сумасшедшей старухе. Скажи, что у тебя все прекрасно. Просто в пробке застряла. Одно горбатое слово – и у тебя дырка в голове. Поняла?

– Конечно, – охотно ответила Марина, схватив свой телефон. Она его включила и в это же время под звук сигнала очень тихо шепнула на ухо Наде: «Попросись в туалет. Попи́сать. Он далеко тебя не поведет. Я тут, рядом».

Надя попросилась, Николай, или как его, вытащил ее из машины и велел присесть рядом с открытой задней дверью, чтобы слышать разговор Марины.

Марина без колебаний нажала вызов своего заказчика. Все-таки судьба заботится о женщине, которую сразу назвали «папин дочь». Ее заказчиком, тем самым, для которого она так искала сегодня одну совершенную деталь и который потом пришел в восторг от ее работы, был частный детектив по имени Сергей Кольцов.

– Мама, – сказала она ему. – Прости, что не могла раньше позвонить, я оказалась далеко, и вдруг связь пропала. Мы просто объезжаем одну страшную аварию. Где я? Точно не скажу, но вижу справа крышу крытого строительного рынка, где мы с тобой когда-то были. Там еще кладбище с другой стороны. Водитель очень хороший, он сказал, что вывернется через туннель… Да, номер тот, который я сказала, MN705… Водитель говорит: здесь недалеко есть автобусная остановка. Это в случае еще чего-то неожиданного. Ты только не волнуйся. Целую. До встречи.

Сергей в ответ не произнес ни слова, и это говорило о том, что он понимает: мужской бас не должен звучать в трубке. А у мам бывают очень тихие голоса. Тут Марина якобы уронила телефон и стала судорожно шарить по полу и под сиденьем. Машина страшно грязная и запущенная: должно же быть хоть что-то для обороны. Хоть щепка какая-то. Интуиция опять не подвела: под задним сиденьем, которое было сломано с одной стороны, стояли какие-то ящики и валялись разные инструменты. «Из ремонта», как бы не так. Марина успела схватить молоток и сунула его себе за пояс джинсов.

В это время Николай уже вталкивал в машину Надю, пытался посадить ее на переднее сиденье, но девочка громко и отчаянно закричала.

– Да, черт с тобой, – сплюнул он. – Сиди с этой чокнутой, недолго вам осталось обниматься.

Все это время телефон Марины оставался включенным на связь с Кольцовым.

Вскоре показался поворот, а за ним и автобусная остановка. Ни на ней, ни поблизости не было ни одного человека. Боже, боже, что же делать?! Самое нелепое – достать молоток и попытаться им размахивать, чтобы испугать похитителя. Марина в жизни никого не ударила даже подушкой. Как ей поможет молоток? Он сам убьет ее этим молотком. И живую или мертвую легко выбросит из машины, но этого нельзя допустить. Она не может оставить Надю одну с ним. Когда появится какая-то помощь от Сергея, неизвестно. Марина понятия не имеет, насколько он хороший или плохой сыщик.

Перед остановкой Николай вышел, открыл заднюю дверь, отшвырнул Надю и схватил Марину за ворот куртки. Наверное, он был уверен, что выдернет ее из салона одним движением. Но Марина изо всех сил вцепилась в сиденье, а затем извернулась и прокусила до крови руку Николая. Он взвыл, грязно выругался, затем одной рукой схватил Марину за шею и стал душить, другой бил ее по лицу. Кровь заливала глаза и рот Марины, она не могла дышать. Но… невероятная вещь: Марина почти не чувствовала физической боли, только нестерпимо сильный пожар ненависти в груди. Николай ее почти вытащил, она цеплялась уже только ногами за спинку переднего сиденья. И тут случилось что-то немыслимое. Надя оказалась рядом с Николаем на улице и вместо того, чтобы бежать, изо всех своих силенок толкнула его сзади в поясницу. Он поскользнулся в луже с жидкой грязью и приземлился на четвереньки. И тут Марина сделала это. Никогда не поймет, как это получилось. Но она ударила Николая молотком по голове. И, вероятно, очень сильно, потому что он захрипел от боли и упал лицом в землю. Марина вышла из машины на ватных, холодных ногах. Она убийца. Ей нужно посадить девочку в автобус, убедиться, что та уехала, и срочно звонить в полицию и сдаваться.

Она нашла ручку Нади, сжала ее и попросила:

– Достань у меня из кармана платок, вытри мне глаза, я ничего не вижу. Сама не могу: не чувствую своего лица, оно как надутый резиновый шар. Где глаза, где кровь – не найду. Мы потом все сделаем. Ты поедешь домой.

Надя старательно поплевала на платок Марины, потом стала вытирать ее лицо от крови – осторожно и вполне умело. После этой процедуры Марина долго пыталась привести в порядок одежду: свитер разорван, брюки почти сползли. А когда она как можно шире открыла заплывшие глаза и осмотрелась, то увидела перед собой лицо Сергея Кольцова.

– Это правда ты? – спросила она. – Или я уже в коме с галлюцинациями?

– Смахиваю на ангела? – расплылся в улыбке Кольцов. – Мне многие это говорят. В каком-то смысле так и есть. Я с ребятами из отдела по тяжким преступлениям случайно оказался недалеко от места твоих боев. Сразу рванули. Ты молодец с этим телефоном, мы сразу все поняли. А когда ты меня мамой назвала, я прослезился. Честное слово. Если коротко и по делу, этот говнюк давно в розыске. Он когда-то был опером. Сел за изнасилование и убийство ребенка. Добрые товарищи помогли выйти по УДО, после этого еще несколько тяжких преступлений с детьми. У него и погонялово «Таксист». Уходил очень умело: опыта полно. Номера менял ежедневно.

– Я его убила? – спросила Марина.

– Моя ж ты дорогая, если бы это было так легко… Когда мы подошли, он уже встал со своей царапиной на башке и собирался тебя схватить. Вон, ведут в наручниках, рычит, сволочь. Девочку ребята отвезут домой. Она нам многое рассказала в деталях. Ребенок продвинутый. Я звонил: мать уже дома с новым братиком. Рыдает. Говорит, что завтра купит дочери мобильный телефон, и они все теперь будут ходить только вместе, включая новорожденного. Ты не переживай за Надю, мне показалось, что ее мама – очень добрая тетка, просто не без тараканов. И, возможно, без денег. А тебя я везу в больницу, вид у тебя страшнейший, первый раз такое говорю женщине.

– Сережа, я тебя умоляю, пожалуйста: домой. Я только там могу прийти в себя. Я согласна куда-то заехать, чтобы снять побои для суда. Конечно, я во всем приму участие. Но сейчас я могу умереть, если не лягу на свою кровать.

– Ладно. Отвезу тебя к эксперту Масленникову, он за минуты все оформит. И, главное: он не просто тебя поймет, но ему твоя неадекватность покажется нормальной. Но времени у меня в обрез. Криминал не дремлет.

Марина и Надя пошли к разным машинам, но девочка вдруг вырвала руку из ладони офицера и бросилась к Марине. Так крепко обняла, так горячо что-то шептала, что если бы Марина не теряла сознание от слабости, наверное, вцепилась бы в ребенка и потащила бы к себе. Но Сергей аккуратно их разъединил:

– Все, скажите «до свидания» и оставьте друг друга в покое. Неужели не устали за день? Завтра увидитесь. Если на то пошло, я сам привезу к тебе Надю. А пока пусть валит домой: братику сюрприз будет. Не каждому при рождении сразу так везет: не сестра, а фильм ужасов с доставкой на дом.

С экспертом Масленниковым все неприятности с осмотром и показаниями на самом деле прошли быстро и почти комфортно. И – да, Марина чувствовала, что ее понимают. Он обработал ее раны, сделал уколы от инфекций и болеутоляющие и дал с собой таблетки для сна.

Сергей привез Марину домой, довел только до ванной:

– Помойся, как сможешь, только в зеркало старайся не смотреть. И сразу спать: надеюсь, Александр Васильевич дал тебе качественные колеса. Телефон не выключай и положи рядом: утром у нас созвон. Будем вместе выбираться из потрясения и депрессии, без которых у тебя никак не получится. Это я по обильному опыту говорю. Ты слишком нежная для подобных испытаний.

– Нет, – слабо возразила Марина. – Я как раз папин дочь. Он хотел мальчика.

Но когда за Сергеем захлопнулась дверь, когда Марина совершила долгое и мучительное путешествие из ванной до кровати, она даже таблетки не стала пить: знала, что не помогут. Папин дочь терпит ужасный крах, и нет конца беспомощности, тоске и уверенности в опасности и жестокости этого мира. Сердце то колотилось, то замирало, временами обещало разорваться. Электронные часы показывали два часа ночи. А она зачем-то без всякой цели взяла с тумбочки телефон. И опять, практически без участия сознания и воли, нажала один контакт.

– Да, – сразу произнес совсем не сонный голос бывшего мужа Кирилла. – Я слушаю тебя, Марина. У тебя ничего не случилось?

– У меня все случилось, Кирилл. Ты можешь сейчас приехать?

– Разумеется, – произнес он. – Уже еду.

И только после этих слов Марина поняла, что ни на секунду не допускала мысли, что рядом с Кириллом может быть другая женщина. Жена. Да господи. У него уже полно детей может быть.

Он вошел со своим ключом: Марина его не отбирала. Он не возвращал. Наверное, для такого случая: если что-то произойдет. Подошел к кровати, посмотрел на ее лицо-рану, осторожно поцеловал в плечо.

– Ничего, что я позвонила так поздно? – спросила Марина.

– Нормально. Я один, если ты об этом.

Той ночью Марина пила какао, точно такое, как готовила ее мама, – с пенкой из взбитых сливок. Кирилл запомнил. Он кормил ее с руки крошечными кусочками теплого тоста с сыром. А когда она неловко повернулась и застонала от боли, Кирилл не просто обнял ее, он окружил ее всем своим крупным, надежным и уютным телом. Только он мог снимать боль прикосновениями больших ласковых ладоней. Только ее боль.

И Марине на заре ее сороковника, рубежа женского прозрения и главных открытий, стало наконец совершенно очевидно одно. Женщине для полного покоя и высшей гармонии с самой собой нужен единственный человек. И он не обязан быть ни особенным, ни героем, ни гением, ни победителем. Он просто свой. Родной до каждой клеточки кожи, до следа запаха на рукаве пиджака. Его невозможно никем заменить, и он не может принять другую, ту, которая, возможно, лучше и моложе. И при нем можно наконец заплакать от боли, которая вернулась. Зареветь, как при маме. Как для папы, чтобы поносил на руках. Кирилл ее и покачал в нежных ручищах, как своего обретенного младенца.

С утра Кирилл отпросился с работы и притащил продукты по списку Марины. Она встала и, пошатываясь, принялась готовить праздничный обед. Сергей Надю привезет после школы. Им двоим есть что праздновать: они живы.

Гости явились на час раньше, чем договаривались, но обед был почти готов. Сергей с непринужденностью и обаянием неисправимого нахала отобрал у Кирилла единственную бутылку пива, завернул в салфетку три «киевских» котлеты, несколько кусков хлеба и торжественно заявил:

– Едем брать «авторитета». Боюсь, он нас не покормит. Надю вечером забрать?

– Нет, – ответил Кирилл. – Я сам ее отвезу.

Надя ела с большим аппетитом, потом спросила: может ли она что-то захватить для мамы. После обеда они с Мариной пошли на кухню, где Марина разложила в судки все, что осталось от обеда.

– Надюша, я хочу тебе кое-что серьезное сказать, – произнесла она. – Мы очень сблизились во время нашего испытания. Ты показала себя прекрасным человеком. Ты ведь спасла мне жизнь.

– А ты мне, – радостно ответила Надя.

– Значит, мы в расчете. А теперь о серьезном. У меня очень напряженная работа, семья, которую я люблю. Дочь и мама сейчас в Болгарии, но мы на постоянной связи. Они – главные в моей жизни. У меня есть муж, как ты видишь. И я не берусь ни опекать вас, ни регулярно помогать. Мы с тобой друзья. Настоящие, проверенные. Ты просто должна знать: в случае беды ты можешь меня позвать, и я приду. Ты поняла, о чем я?

– Конечно. Чтобы я тебе не надоедала и не попрошайничала. Я и не собиралась, честное слово. Ты моя подруга. И если у тебя будет беда, ты тоже позови. Ты же знаешь: если тебя кто-то обидит, я сзади как врежу. Он сразу мордой в грязь.

– Ах ты ж, моя дорогая, – обняла Надю Марина. – Защитница. В общем, по делу так: звони каждый вечер только сказать, что ты дома и как дела. Один раз, вечером звони. А когда у тебя день рождения?

– Через месяц. Я позвоню, чтобы ты не забыла.

– Я не забуду. Планшет подойдет?

– Ой. Да.

– Хорошо. Из одежды еще что-то присмотрю. Значит, звонишь только как договорились. Маме с братиком привет.

– Ладно. Значит, договорились.

Почти так у них и получилось. По договору. Надя звонит Марине не чаще пяти раз в день. Если не может дозвониться, набирает Кирилла:

– Эй, Марина пропала. Может, ее опять бандит украл? Если поедешь искать, возьми меня с собой. Без меня не сможешь.

По воскресеньям они втроем обедают. Потом Кирилл отвозит Надю домой. Всегда с пакетом для быстро растущего братика.

По вечерам Кирилл говорит:

– Это чудо какое-то. Мне не нужно уезжать в свою берлогу, куда ночами приходили тоскливые голодные волки и грызли мое сердце. В жизни можно совершить только один счастливый поступок. Вернуться. Если тебя позовут.

А Марина чувствует, что она вновь папин дочь. Никогда не поздно совершить безумство, впервые подраться, вынести нестерпимые боль, страх и победить. Иногда судьба посылает шанс вернуть того, единственного. Без него вроде бы проще было жить, но, как оказалось, он унес с собой такую огромную любовь, без которой может умереть все тепло жизни.

Грех на душу

Тот осенний день после долгих дождей вдруг ослепил ярким и почти жарким солнцем. Оно билось во все окна, призывало и томилось в лихом и отчаянном предчувствии конца. В двенадцать дня Антонина все еще бестолково слонялась по квартире, наблюдая, будто со стороны, как все валится у нее из рук. Она ощущала себя медведицей, которую выдернули из норы и теплого сна через пять минут после впадения в спячку. Впрочем, ничего необычного в таком состоянии для Антонины не было. Она работает почти каждую ночь. Бороться с этим уже бессмысленно. День слишком мал, узок, неудобен и набит помехами. В него можно втиснуть лишь дела, связанные с другими людьми и бытовыми преодолениями. А работа – собственно мыслительный процесс, созерцание всего в целом и деталях – требует полного уединения и отстранения. Ночи для Тони – вне времени и за пределами всеобщей реальности. Это просто ее мир, который нужно создавать, чтобы подчиняться его диктату и порядку.

Это всегда тяжело, но Антонина привыкла и в какой-то степени даже любила это сочетание необходимой, будничной работы с погружением в волны только своих догадок, тайн, развлечений. Она была из людей, которым для того, чтобы найти лучшую компанию, требуется спастись бегством от всех без исключения.

Впрочем, исключение постоянно терлось рядом: горячий язычок лизал руки, пушистое тельце льнуло к ногам. Это Степа, маленький, инфантильный метис корги с серо-голубыми глазами хаски и хвостом павлина. Этот его хвост – знамя настроения. В напряжении и тревоге он повисает пушистой трубой до земли, как у лисы. В спокойной и веселой ситуации укладывается пушистым локоном почти по всей спинке.

В этот яркий полдень обычного для Тони усложненного пробуждения ее беспокоило тревожное ощущение: как будто она что-то забыла, и это было нарушением ее строгого порядка ночной работы. Ах да. Этот рассказ. То ли шутка, то ли выходка. Надо перечитать и, возможно, отказаться от собственной странной идеи.

Антонина преподавала в литературном институте. Этой ночью она читала работы студентов, отбирая лучшие, чтобы отправить их на конкурс рассказов имени Чехова. Сюрпризов не оказалось, Тоня на них и не рассчитывала. Она знала, от кого можно ждать качественную добротную прозу, от кого – легкую, как пена, фантазию, от кого – привлекательное в своем ненавязчивом цинизме разоблачение идеалов и стереотипов.

К рассвету Тоня сделала выбор, набросала замечания для авторов. Зевнула, потянулась, сладко предвкушая ставший доступным сон. Он всегда в это время казался таким желанным, что они со Степой принимались растягивать ожидание. Погуляли по пустому двору, пили на кухне теплое молоко, потом долго искали розового слоника, озабоченно убеждая друг друга, что он мог убежать. Испытали восторг, обнаружив его под кроватью. Уложили его спать рядом с собой на кровати. И, засыпая под сладкое сопение песика, Тоня вдруг почувствовала, что работа не завершена. В ней не было ни капли творчества, одна техника. Она тихонько встала, чтобы не разбудить ни Степу, ни розового слона, и вернулась за стол. Открыла новый документ, написала возникшее в мозгу имя – Ася Степина – и название рассказа «Столичная штучка». И два часа провела в контакте с персонажем, который был и гротеском, и сатирой, и объектом Тониного беспощадного азартного расследования. Да, конечно, она знала, кто прототип, до того, как начала писать. Но она все виртуозно изменила, довела характер до отточенности и независимости самостоятельного анекдота, веселой издевки. И не забыла написать под заголовком, что все вымышленное. Это было необходимостью, ибо персонажем стала одна почти приятельница Тони, Арина Виленская. По крайней мере, Арина сама так считала – они приятельницы. Тоня просто не сопротивлялась.

Героиня рассказа стала блондинкой, в то время как Арина была брюнетка. В сюжете реальность переплелась с буйной фантазией. Исключено, чтобы прототип себя узнал. Впрочем, практически невозможно, чтобы Арина это прочитала. Конкурс узкий, профессиональный.

Тоня оформила рассказ и добавила его к студенческим работам, отобранным для конкурса.

Антонина просмотрела ночную работу уже, как говорится, в полном сознании. Перечитала рассказ «Аси Степиной», пару раз улыбнулась. Да нормальная, техничная, иронично-сатирическая проза. И спокойно отправила его на конкурс вместе с работами студентов.

Два месяца проползли тяжелой телегой карантинно-кризисных времен. Люди, наверное, уже давно не говорят себе: время пролетело. Оно больше не летает. Оно затягивает, а иногда накрывает с головой. О конкурсе Антонина совсем забыла. И когда получила сообщение о результатах на е-мейл, сначала никак не могла сообразить, кто такая Ася Степина, которой жюри присудило первое место. Потом вспомнила ту свою ночную шутку: господи, неудобно как. Это же надо, наверное, объяснить студентам, коллегам… А с другой стороны – почему надо? Спросят – тогда можно решить по ходу. Тоня перечитала свой рассказ и похихикала: а ничего. Смеяться вроде не грешно, если какой-то человек позволяет себе демонстрировать и даже навязывать другим свою достаточно уродливую суть.

С Ариной Виленской Тоня давно не общалась, а перед этим достаточно резко обозначила все пункты их несовместимости. Тоня ценит в людях честность, Арина не может не лгать даже ей. Тоне отвратительны в человеке мелочность и завистливая мстительность, Арина, кажется, свою жизнь разменяла на низкие и подлые поступки, цель которых отравлять существование другим. И это печально, потому что Тоня ценила способности Виленской. Она неплохая художница со своим легким видением и вкусом. Тоня искренне восхищалась ее работами, полагала, что это и есть главный показатель одаренной личности. Теперь очевидно, что Арина была такой художницей. До того, как познала вдохновение злобы и упоение результатами собственной агрессии. Они познакомились в интернете, сошлись во взглядах в нескольких дискуссиях. По инициативе Арины несколько раз встретились в реале. Виленская приезжала к Тоне домой. При близком контакте Тоня сразу почувствовала холодок несовместимости: эмоции Арины были откровенно фальшивыми, взгляды примитивными, а слова попросту пошлыми. Только в Сети можно попасть в ловушку подобного заблуждения и увидеть единомышленника в случайной, скорее всего, украденной фразе. Но условные приятельницы продолжали какое-то время поддерживать иллюзию контакта. Пока не разошлись по принципиальному вопросу там же, где сошлись, – в интернете. И все. Эпизод. Почему его нельзя использовать хотя бы как литературную шутку…

«Есть ли в этом коварство? – думала Тоня. – Нет, конечно. Я тогда сразу же ей сказала о своем неприятии, протесте. Она меня с удовольствием послала, я с облегчением это приняла».

– Возможно, твоя субъективно-агрессивная позиция по отношению ко многим людям связана с какими-то страданиями или даже болезнью, – сказала тогда Тоня Арине по телефону. – Но я не могу в этом разбираться. Ты для меня даже не близкий человек. Ты предложила общение, я пошла навстречу. А теперь я хочу быть как можно дальше от того, чем занимаешься и о чем думаешь ты.

– Ну и пошла к чертям, лицемерная ты ханжа! – рявкнула в ответ по телефону Арина.

И Тоня тогда с облегчением вздохнула. Раз человек мгновенно переходит на хамство, значит, все правильно. И можно не мучиться угрызениями совести по поводу того, что она обманула чье-то доверие.

И Антонина легко вытряхнула из мыслей и чувств почти приятельницу по имени Арина. А образ остался и вдруг пригодился. Надо бы кому-то дать почитать.

Тоня подумала, просмотрела контакты почты, выбрала один: Арсений Виноградов. Сеня, самый умный, тонкий и доброжелательный из коллег. Они давно рядом: учились на одном факультете, затем в аспирантуре, теперь преподают. Тоня написала вместо темы письма: «Как тебе?» и отправила ему свой рассказ.

Какое-то время она ждала ответа, потом поняла, что Сеня, видимо, не у компьютера, наверное, на занятии. Занялась своими делами, в почту заглянула только вечером. Странно, ответа от Арсения не было. Но было какое-то письмо от Арины Виленской. Тоня открыла, уже догадываясь, что произошло ужасное недоразумение. И… увидела свою ссылку на рассказ и реакцию Арины: «Сдохни в муках, мразь». В соцсетях у Арины это расхожая фраза, она так отвечает практически всем своим оппонентам. Это выглядит уродливо и почти смешно, когда адресовано другим. Тоне никто и никогда не говорил и не писал подобного. Она сама удивилась острой боли, которую испытала, тягостному чувству непоправимости и даже приступу тошноты. Это ненависть. Страшное оружие, которое убивает словами. И Тоня сама вызвала этот удар: она в своей вечной спешке нажала на соседний контакт. Не Арсений, а Арина…

Тоня пыталась работать, заниматься домашними делами, смотреть кино, но отвлечься не получалось. Она не могла себя вытащить из состояния загнанности в стальную клетку тягостных, болезненных ощущений. Она была оскорбленной, униженной. Ее ненавидели. И это ужасно. Но еще тяжелее было разъедающее душу чувство вины: разве она не заслужила острой реакции? Разве ее поступок не был изощренной жестокостью? Она шутки ради использовала недостатки и слабости знакомого человека, который вольно или невольно доверился ей… И тут уже страдала и профессиональная честь.

Наступил момент, когда Тоне показалось, что она больше не вынесет своего общества ни секунды. Она взяла телефон и набрала номер Арсения. И лишь услышав его сонный голос, поняла, что уже ночь.

– Ох, Сеня, прости, – виновато проговорила она. – Я просто на часы не посмотрела. У меня ничего срочного, я потом как-нибудь позвоню. Спокойной ночи.

– Да ты что, – зевнул Сеня. – Я не сплю. Просто задремал, но теперь ни в одном глазу. И мне очень интересно, что у тебя есть такое несрочное. Я слушаю. Заодно чаю выпью, а то пришел, упал на диван и обо всем забыл.

И Тоня все рассказала.

– Понимаешь, – завершила она, – мне просто нужен кто-то очень доброжелательный и объективный, чтобы помочь разобраться в своих переживаниях. А этот кто-то – только ты. Других и нет на свете.

– Постараюсь понять, – задумчиво проговорил Арсений. – Присылай мне рассказ сейчас. Ответ жертвы тоже. Я перезвоню.

Он позвонил через пятнадцать минут.

– Ты как вообще – спать еще не собралась? – начал с вопроса. – Я к тому, что если прямо сейчас не засыпаешь, то у меня предложение.

– Моя ночь вообще начинается в пять утра, после первой прогулки с собакой. Такой сложный режим. А какое предложение?

– Так до пяти еще куча времени, – обрадовался Арсений. – А если я сейчас оденусь, суну в рюкзак бутылку «Киндзмараули», которая завалялась у меня в холодильнике, и приеду к тебе? И мы попробуем в прямом контакте обсудить то, что в телефонном разговоре может быть только бесполезным механическим трепом, как тебе такой план?

– Неожиданно, но, наверное, это то, что мне нужно, – произнесла Тоня.

– Тогда скажи мне свой адрес, район я приблизительно помню.

Арсений ехал около получаса. За это время Тоня несколько раз пожалела, что согласилась и вообще все это затеяла. Свою проблему, связанную с нарушением дистанции между собой и одним человеком, она решает нарушением дистанции между собой и другим человеком. Так можно все усугубить до крайности и совсем запутаться. Ведь был же простой и доступный способ – никому ничего не говорить, просто проехать и забыть.

Но когда Арсений вошел в квартиру, у Тони как будто лампа зажглась в мозгу. Именно такая – крупная и немного нескладная – фигура показалась уместной в ее пространстве ночи. Именно такое лицо ей хотелось увидеть. То, что они вместе работают, – это одни слова. Они и раньше редко встречались в институте, у каждого собственный график, расписание, свои занятия и встречи. А теперь вообще временами объявляемая, как воздушная тревога, дистанционка. Тоня с каким-то жадным удивлением рассматривала породистое, немного удлиненное лицо с вечной щетиной, освещенное светлыми, внимательными глазами, взгляд которых казался холодным и в то же время освежал, снимал душевное воспаление как целительный компресс.

– Как же я рад тебя видеть, – сказал Арсений. – Ехал и думал: как хорошо, что ты придумала себе такую дурацкую историю и начала от нее страдать. Что все перепутала и в результате позвонила мне среди ночи, сама не зная зачем. А я скажу тебе зачем: что-то должно было нас подтолкнуть друг другу. Мы же потерялись, сто лет не видим друг друга, даже проходя мимо, еще немного – и перестали бы узнавать. Сейчас смотрю на тебя и понимаю: ты для меня исключительный человек.

– И что это значит? – рассмеялась Тоня.

– Ничего особенного. Просто есть ты и все остальные. И такое везение, что свою последнюю бутылку «Киндзмараули» я могу выпить с тобой.

– А обычно с кем?

– Обычно ни с кем. Я жадный и бедный. И голодный. Надеюсь, ты приготовила какую-то еду? Как мать и как женщина…

– Да что-то поставила на стол. Только учти: нас будет трое. Степа уже на кухне. Сторожит свою миску. У него тоже шанс – второй раз поужинать.

Арсений прошел на кухню и какое-то время, стоя на пороге, внимательно смотрел на Степу. Тот не менее пристально рассматривал его.

– Господи, – изумилась Тоня, – да у вас же одного цвета глаза. И выражение одинаковое. Как у следователей.

– Я этот факт отметил, – серьезно произнес Арсений. – Как и то, что третьего за нашим столом зовут Степа. То есть мы имеем соавтора. Рассказ криминального масштаба написала Ася Степина. Наша ночь наконец приобретает окончательно богемные очертания. Тут одни творцы, артисты, бунтари, самозванцы и нарушители чужого покоя.

Ироничный и непринужденный треп Арсения, казалось, задал тон легкому и ни к чему не обязывающему общению. Просто встретились, чтобы отдохнуть и отвлечься. Но буквально через минуты Тоня почувствовала, что рядом очень серьезный и не случайный собеседник.

– Тоня, – сказал он, – прежде всего давай расставим точки над «i» по поводу рассказа. Он качественный, чистый по мысли, не навязчивый, не ханжеский, не натужный и не лицемерный. Он в строгих рамках мастерства. Я не улавливаю в авторской позиции ни коварства, ни желания кого-то разоблачить, заклеймить. Просто есть такой характер, он объективно достоин художественного рассмотрения. Прототипы были у Анны Карениной, у Олеси, у ученого соседа. Если бы эти прототипы взялись сами себя описывать, то у них получились бы только косноязычные и перекошенные подтверждения того, что подарили своим образам настоящие писатели. Это я о твоем чувстве вины. Оно всего лишь маленький побочный эффект работы профессионала. Как правило, прототипы себя не узнают. Говорят, даже наше изображение в зеркале нам безбожно врет, и другие люди видят нас совсем не такими, как мы сами. И твоя Арина сроду бы себя не узнала, если бы наткнулась на рассказ сама. Она наверняка видит себя воином добра со злом наперевес в качестве оружия, героиней и победительницей, иначе так не выставлялась бы всему свету. Но ты по ошибке прислала ей свой рассказ: тут не допереть, кто прототип, было трудно. Она дала реакцию, которая тебя почему-то поразила и ранила. Если честно, то эта реакция хоть и хамская, но объяснимая. Человек видит себя черным ангелом на белом коне или в белом пальто, а его изображают в виде яркой и жалкой карикатуры. Но это и есть та вершина, к которой неумный, злой и амбициозный человек стремился. Это единственно возможное признание. То есть и на эмоциях вам обеим можно спокойно ставить точку, переступать и забывать. Ведь дружба или приятельство вам уже не грозят. Значит, вас просто нет друг для друга. И вывод-вопрос: если мы закрываем вину, обиду, сам факт одного – всего лишь одного – знакомства, остается ли что-то такое, что достойно внимания, страдания и решения?

Тоня долго думала и затем произнесла:

– Пожалуй, ты прав в основном. Всю историю с последствиями можно закрыть и забыть. И да: мой ответ на твой вопрос-вывод такой. Я хотела бы знать причину. Источник реакций и возможных действий человека, который превратился в свою противоположность прямо на моих глазах. Это и насчет того, что остается… Сейчас покажу тебе ее рисунки. Я вижу в них не просто дарование. Я вижу теплую, мечтательную, детскую душу, потребность в красоте. И как это соотносится с уродством всех остальных проявлений… Сеня, я не о каких-то действиях, а лишь о том, что сейчас уже не смогу легко уйти от мыслей и терзаний, наверное.

– Пожалуй, так, – сказал после паузы Арсений. – И самое бесполезное в такой ситуации – это классическое перетирание темы со специями на кухне. Возможны другие решения, связанные именно с действиями.

– Какие?

– Противоположные. Не переступать и не забывать. Узнавать, рассматривать, исследовать, разрезать и смотреть, что внутри. Я имею в виду конкретный сыск. Заглянуть в жизнь, в дом. В настоящее и прошлое. У меня такое чувство, что там можно найти что угодно: и большую беду, и реальные преступления.

– Ты хочешь, чтобы я такое делала или мы вместе пойдем по следу? Это смешная, забавная идея и, наверное, всего лишь тема для другого рассказа.

– Это не фантазии. Дело в том, что я недавно познакомился с частным детективом. Интересный мужик с нестандартными методами. А что… Ты не против, если мы его привлечем? – спросил Арсений. – Его зовут Сергей Кольцов.

– Познакомиться, конечно, интересно. Я, кроме Пуаро и Ниро Вульфа, пожалуй, и не знаю частных сыщиков. Но, если честно, мне страшно неудобно рассказывать постороннему человеку свою историю. Вернее, эту неловкую, дурацкую ситуацию и такие же переживания. Ты – свой, тебе такое понятно, но не другим.

– Да ладно. Сережа тоже свой, простой и умный парень. Но у него другой инструмент в руках: он роет подземные ходы к человеческим тайнам, преступлениям и бедам. И для него не проблема узнать, не является ли твоя стремная приятельница убийцей в розыске или, наоборот, жертвой манипулятора-злодея, а может, и тяжкого недуга. Не исключено, что все вместе. Лично мне кажется, что твоя Арина просто чокнутая, но тебя без доказательств не устроит такой дилетантский вывод. Пусть скажет профессионал.

Арсений привез Кольцова к Антонине домой через несколько дней. Ее первое впечатление было таким: слишком яркий и самоуверенный блондин. И, конечно, никакой не свой, странно, что Арсений так ему доверяет. Тоня, конечно, вообще не сможет такому что-то объяснить, да и не захочет раскрываться случайному позеру.

Степа, который всегда был на одной волне с хозяйкой, попятился по прихожей на безопасное расстояние, сказал «гав» и пулей бросился в спальню, дверь в которую была открыта. Там он взлетел на кровать и, стоя под сенью своего феноменального хвоста, продолжал подозрительно и требовательно пялиться только на Сергея.

– Как зовут бесстрашного охранника? – спросил Кольцов у Тони.

– Степа.

– Степан, – громко сказал Сергей, поймав взгляд непримиримых серых глаз на расстоянии. – Мы вместе. Дружба навек, – и он поднял над головой руки с крепко сжатыми ладонями.

Степа с огромным интересом наклонил набок головку, чтобы рассмотреть гостя в другом ракурсе. Потом переложил ее на другое плечо. Порывисто спрыгнул с кровати, сделал несколько шагов и остановился. Мордочка у него была очень комичная: я еще боюсь, но если ты хочешь со мной играть, то я тоже… Тоня рассмеялась. Первую неловкость все преодолели.

За столом оказалось, что Сергей – легкий, ненавязчивый собеседник, хватающий мысль другого человека на лету. Тоня и не заметила, как рассказала ему все, включая свои терзания, в подробностях.

– Рассказ я прочитал, – заметил Сергей как бы между прочим. – Выразительный образ. Возможны открытия. Если они кому-то нужны. Антонина, мне одно хотелось бы знать: мы можем плюнуть на неловкую и даже геморройную ситуацию, чтобы двигаться дальше, к другим впечатлениям и свершениям, или все же остановимся, увязнем, узнаем, осмыслим и сделаем чисто умозрительные выводы, чтобы, как говорит Сеня, поставить точки? Во втором случае я имею в виду дистанционный отход на основании поверхностного сыска.

Тоня оценила форму вопроса. Это «мы» прозвучало как обязательство быть на подхвате в любой ситуации. Так говорил домашний врач в детстве во время ангины. Так Сергей пообещал Степе: «Мы вместе, дружба навек». И у Тони, не избалованной по жизни особой защитой, опекой и просто вниманием, потеплело на сердце, в котором по-прежнему не было решимости. Хочет ли она что-то узнать об Арине? То, чего та, возможно, ни за что на свете ей не доверила бы? Часть Тони панически отмахивалась: нет, ни за что на свете. А в уголке мозга, где хранился текст исторического письма: «Сдохни в муках, мразь», – там звуком горна прозвучало решительное: да! И это не имело ничего общего ни с обидой, ни с желанием мести. Это просто нужно знать. Все, до мелочей.

– Да, – уверенно произнесла Тоня. – Первый вариант. Знать. Увидеть все не дистанционно, подтвердить документально и сделать вывод. Я бы этого хотела.

– Понял, – спокойно произнес Сергей. – Тогда через пару дней объявлюсь и приеду с докладом. И, конечно, с какой-то погрызней для друга Степана. Который, кстати, сейчас пытается затолкать мячик в мою кроссовку.

– Вот сволочь, предатель, – возмутился Арсений. – А ко мне ни разу даже на пушечный выстрел не подошел, не дал себя погладить.

– Животное – венец искренности, – с удовольствием произнес Сергей. – Его не обманешь, не подкупишь. А мультяшный пес по имени Степан явно профи по поиску обаятельных двуногих. Так что нечего на него пенять. Нужно работать над собой. Так я пошел? Честь имею?

Когда Арсений позвонил Тоне через три дня и спросил, могут ли они с Сергеем сегодня вечером приехать, та, конечно, ответила утвердительно. Отложила телефон и почувствовала неприятную дрожь в руках. Ей показалось, что вся ее кожа покрылась мурашками. То, что она затеяла, то, во что это выливается, уже не имеет ничего общего с порядочностью, с благородством и даже с элементарными нормами общения. Тоня не хочет ничего слышать и узнавать. Она не может усугублять тот грех, который уже взяла на душу. Она слишком слаба. Она боится, что лишняя тяжесть просто раздавит ее, превратит в несчастного, неуверенного человека. А это произойдет, если ей скажут, что она своим идиотским рассказом-шуткой нанесла непоправимый удар другому человеку, пусть даже и не самому приятному.

Но участие Арсения с Сергеем, их потраченное время, желание помочь ей – это тоже состоявшийся факт, и Тоня отказаться уже ни от чего не может. Нельзя на этом этапе дать отбой и проявить себя неврастеничной и манерной дамочкой. Если что-то и заслуживает благодарности на свете, то это работа. А Сергей с Арсением работали.

Поэтому Тоня посмотрела на часы, затем проверила содержимое холодильника и занялась приготовлением американского мясного пирога, завернутого в сырокопченый бекон. На приготовление требуется как раз часа полтора. Давно собиралась сделать такое блюдо. Вот случай и подвернулся. Два голодных сыщика едут к ней после дела.

Раздался звонок, Антонина храбро шагнула, чтобы открыть дверь в мир неуправляемых гроз и бесконтрольных неприятностей.

Сначала она выслушала доклад, посмотрела снимки и документы, затем все ужинали, гости хвалили кулинарный талант хозяйки. А вокруг стола весело носился Степа с собачьим лакомством в зубах, подаренным Сергеем, и от избытка чувств временами толкал свое сокровище в руки людям, не выпуская его из зубов.

Тоня смотрела на это мирное застолье, на себя в окружении милых, дружелюбных людей и родной собаки, и ей казалось, что это кадры фильма, а в голове билась фраза: «Как до войны». То, что она сегодня узнала, меньше всего вязалось с покоем и удовольствиями. Но ей никто ничего не навязывал, сама захотела, а теперь попробуй – избавься от этого чужого бедлама.

Сергей начал свой доклад со снимков из дома Арины. Чудовищный, сумасшедший беспорядок. Неопрятная женщина с угрюмым лицом в багровых кровоподтеках – это мама Арины. Они постоянно дерутся, нападает дочь, мать вызывает полицию… Соседи пишут заявления об оскорблениях, нападениях. Инциденты со скандалами на улице, в магазинах, когда Арина бросалась на обычных прохожих, которые имели неосторожность как-то задеть, обидеть ее. Вот дело, по которому состоялся суд. Арина на своем «Фольксвагене» на большой скорости въехала в людей на автомобильной стоянке. К счастью, тяжелых последствий не случилось, но травмированные были. Полиция ее попросила выйти из машины, она отказалась, сопротивлялась, покусала полицейского. Фото из участка – воспаленное, оскаленное лицо, на скуле ссадина, нос разбит, что, видимо, явилось последствием сопротивления полиции. Суд дал ей год за хулиганство, адвокат добился условного срока.

А в промежутках – это интеллигентная семья. Мать – учительница, Арина – художница, в доме книги и пианино. Впрочем, вот фото сожителя, мрачного типа, с судимостями, который зарабатывает перекупками и распространением наркотиков. Это тот самый «муж», которого во всех соцсетях Арина называет космическим конструктором, востребованным во всех странах экспертом.

– Что это? – спросила Тоня. – Шизофрения? Паранойя?

– У нее нет психиатрического диагноза, она и на учете не стоит, – сказал Сергей. – Во время обострений ее забирает в свою психушку двоюродная сестра. Она главврач. Пошла на контакт: сказала, что Арина по всем параметрам и тестам психически здорова. Просто такой тяжелый, неуправляемый характер. Но это не причина, чтобы ставить на ней клеймо диагноза, залечивать до состояния овоща и перечеркивать возможность возвращения к нормальной жизни, в которой она успешно реализуется.

– А что это? – показала Тоня выписку из онкоцентра.

– Я нашел в соцсети откровения Арины на тему онкологии, – объяснил Сергей. Якобы у нее обнаружили образование в мозгу, обследовали, затем выписали, потому что оно неоперабельное. «Но я не распустила слюни и сопли, как другие. Я сразу написала завещание, чтобы в случае смерти мои органы отдали нуждающимся. Я этим и живу – думаю о людях, которым всегда можно помочь». Так написала она там.

– Боже, даже не знаю, как реагировать…

– Да никак. Нет у нее рака. И завещание она не писала. Да и не помогала сроду никому. Арину положили на обследование в этот центр по просьбе кузины. Дикие выходки и приступы головной боли. Я поговорил со специалистом, который ставил диагноз. Она практически здорова по их специфике, ничего не нужно резать, нет угрожающих образований и вытекающих последствий. Просто немного искаженное строение лобных и височных костей. Врожденный, возможно, генетический дефект. Если ты не в курсе, то повреждение этих костей черепа – распространенное явление в материалах криминалистов. Это часто находят у серийных убийц, маньяков, садистов. Разумеется, у них все серьезнее и грубее. А в нашем случае такая головка у вполне себе симпатичной дамочки. Она сейчас сидит в отдельной палате в розовом пеньюаре с рюшами, с накрашенными ресничками и губами. Я представился журналистом, который пишет репортаж о психиатрических лечебницах. И она откровенно кадрилась, если это кому-то интересно.

– Почему она сейчас в больнице? – в ужасе спросила Тоня.

– Не из-за твоего рассказа, успокойся. И вообще, не преувеличивай свою роль в этой тягостной судьбе. Арина Виленская – до выходок и после – рациональный, даже расчетливый человек, обожающий только себя. И на других она отвлекается только потому, что они мешают этому обожанию. А твою ссылку она получила уже в больнице. У нее там ноут и айпад. Отреагировала и забыла. Жизнь у нее насыщенная.

Они прервались на ужин, потом пили кофе, смотрели кино. Сергей уже собрался прощаться.

– Ну что, закрыли тему? – спросил он у Тони. – Вроде бы яснее не бывает: человек – несчастный случай, и от него надо бежать впереди собственного визга.

– Да, это очевидно, – согласилась Тоня. – Но… Сережа, я не могла бы ее навестить? Просто, чтобы потом не мучиться и сделать все, что ты предлагаешь, в самом мягком, щадящем и даже по возможности позитивном варианте. Хорошо повидаться, убедиться, что никаких камней за пазухой, оставить пирожные и расстаться.

– Господи боже мой, – простонал Арсений. – Тоня, я начинаю тревожиться по поводу твоих мозгов. Ты лезешь в дурдом этого стремного существования, как маньяк. Ты не можешь понять главного и примириться с тем, что каждому хорошо в своем болоте. Ей – там. Тебе – здесь, с твоей работой, нормальными людьми и прекрасным Степой.

– Я понимаю, Сеня. Но я хочу повидать Арину, – устало сказала Тоня. – У любой новеллы должен быть финал.

На следующий день Тоня напекла пирожных с шоколадным кремом. Когда за ней заехали Арсений с Сергеем, она была уже одета в брюки со свитером и легкую куртку.

– Там жуткий ветер, – заметил Арсений. – Простудишься.

Тоня достала с полки светло-серый пушистый шарф-хомут и надела его на шею.

Мужчины остались в машине у клиники, а Тоню молчаливая фигура в маске провела в маленькую чистую комнатку, мало напоминавшую больничную палату. Тоня рта не успела открыть, как Арина в своем розовом пеньюаре, пахнущая духами, бросилась ей на шею.

– Как же я рада тебя видеть, ты не представляешь! Вроде бы сестра рядом, мама приходит, муж тоже, а я все думаю о тебе, как ты стала мне роднее всех. Ты одна меня понимаешь.

Арина щебетала, ела пирожные, восхищалась, а Тоня чувствовала себя неуклюжим, почти неодушевленным предметом в центре яркой и гротескной постановки. Она пыталась обнаружить в Арине хоть каплю неискренности, фальши. Но этого не было. И только через какое время Тоне удалось понять, что она просто участвует в приступе любви Арины к самой себе. Она видела себя такой прекрасной, нежной и слабой, что ее умиляло все вокруг. И струи дождя, льющиеся по стеклу, и эта маленькая, уютная комнатка для особой больной, и, конечно, нежданная зрительница – Антонина со своими пирожными и виной в глазах.

– Как хорошо, что ты надела этот шарфик, – говорила Арина. – Это ведь я его тебе подарила. Я тогда полдня ходила по магазинам, искала что-то такое, что сделает тебя неповторимой. И он очень гармонирует с твоими глазами. Ты в нем такая женственная, такая близкая мне во всем…

Да, только сейчас Тоня вспомнила, что этот шарф ей на самом деле подарила Арина.

– Я пойду, – поднялась она. – Рада была повидаться. Убедилась, что ты хорошо себя чувствуешь. Мне сказали, что тебя скоро выпишут. Береги себя.

– Спасибо, родная, – с придыханием произнесла Арина. – Помни, что я постоянно о тебе помню и всегда жду.

…Прошло два года. Утром Антонина провожала Арсения до входной двери. У него лекция и семинар, у нее работа, которую нужно сделать дома. Рядом крутился, размахивая хвостом-веером, Степа. Он уже считает Арсения если не хозяином, то по крайней мере еще одной собакой Антонины.

– Как же неохота от тебя уходить, – говорит Арсений. – Не могу на тебя насмотреться. Никогда не видел такого милого и нежного лица. И твоя теплая аура… И этот дурацкий, радостный и приятный Степка. Даже не представлял, что у меня будет такое убежище от всего. От депрессивного мира, от ненужных людей…

– Я люблю тебя, – сказала Тоня, закрывая за ним дверь.

Арсений давно настаивает, чтобы они поженились. И к этому нет никаких препятствий. Они соратники, друзья, единомышленники и преданные любовники. Тоня только ждет времени, когда между ними не будет ни одного повода для непонимания. Их, в общем, и нет. Но иногда раздается звонок, после которого она впадает в панику, теряет себя, начинает узнавать подробности очередного события с участием Арины… Пытается что-то уладить, решить. И печет пирожные, давит соки, едет на свидание. Арсений не спорит, не ссорится, но он весь становится молчаливым протестом. И Тоня с болью уходит из квартиры, зная, что ей вслед смотрят две пары светло-серых тоскующих глаз. Опять грех на душу, на этот раз совершенно не простительный.

Потом, как обычно, она чувствует себя декорацией в сцене жалости Арины к самой себе. Эти постановки становятся все более слезливыми и безвкусными. Но… Арина смотрит Тоне в глаза и произносит с надрывом:

– У меня, кроме тебя, никого нет.

И это уже почти правда. Подруги разбежались, сожитель исчез с концами, мать ушла жить к соседу-вдовцу… Одна надежда: Арина недавно написала на своей странице Фейсбука, что встретила потрясающего человека. Он сделал такие открытия в физике, что все университеты мира пригласили его преподавать, НАСА зовет к себе главным экспертом.

А вдруг все на самом деле мирно и позитивно закончится? Завершится этот Тонин плен, ее зависимость и невозможность сопротивляться. У каждой новеллы должен быть финал.

Подарок

Паша Прохоров был «никакой», как с детства внушала ему мама.

– Ты не умный и не глупый. Но ты вечно будешь троечником, потому что на «четверку» нет способностей. Ты даже мне сразу не можешь ответить на простой вопрос: слишком долго думаешь. Не знаю, может, ты головкой ударился, когда еще у меня в животе лежал. Сейчас вспоминаю: ты при рождении даже заплакать сразу, как другие, не сообразил. Только минут через двадцать заревел. Я даже орала этим врачам-сестрам: «Посмотрите, может, он неживой, курицы вы мокрые!»

Мама у Паши была как раз быстрой на язык и умела находить неожиданные решения. Единственного сына она любила. По-своему, как говорится. И однажды дала ему совет – напутствие на всю жизнь:

– Что у тебя выходит, Пашенька, так это хитрость. Даже со мной получается. На нее и ставь. Это верная карта. Хитрость и приводит людей к удачам и, главное, к богатству, которое и есть главный успех.

Паша матери верил. А кому еще? Кому он вообще нужен, кроме нее? Если это называется хитростью – способность такое сообразить, – значит, в ней и есть его главная сила. Отец работал машинистом в метро. Приходил вечером домой, синий от усталости. Молча пил водку, поправлял здоровье. У него была одна забота: выспаться перед работой. А беседовать с сыном, выяснять, какие у него проблемы, неудачи, способности или их отсутствие, – это к чему? Вот он, растет на глазах. Вполне себе здоровый парень: две руки, две ноги, голова круглая, как и полагается. Начнет зарабатывать – даже если помогать деньгами не будет, то хотя бы прокормиться семье легче без одного едока. Может, женится удачно. Одна соседка назвала Пашу красивым. Не урод точно.

Надо отметить, что Паше хватило ума, чтобы развить, усовершенствовать и сделать ненавязчивой, мягкой и незаметной свою хитрость, которая и стала его способом общения со всеми остальными людьми. Основной эксперимент он провел на школьных преподавателях. Просто и совершенно сознательно бросил заниматься, готовиться к урокам. Учителя были разными, часто нервными и взрывными, но Паша всем казался таким простым и милым парнем, которому Бог просто не послал способностей, что меньше тройки ему никто не ставил. Даже если он выходил к учительскому столу и долго тупо молчал, но его приятное, добродушное круглое лицо изображало крайнюю степень страдания и стыда.

Наверное, на этом поприще Павел мог бы добиться и настоящих, значительных высот в бизнесе или политике – большое количество олигархов и общественных деятелей тому яркое и убедительное доказательство, – но он такого не хотел. Ничего, что связано с шумихой, сумасшедшими амбициями и противным ему до тошноты словом «карьера». Он просто желал быть на своем месте и прилично зарабатывать. Все. Это потолок.

Добивался своих целей Паша без большого труда. Кому-то поможешь в полной ерунде, кому-то просто польстишь, кого надо – подмажешь: просто сунешь пачку купюр в карман с милейшей улыбкой. И дело идет потихоньку. К двадцати пяти годам Павел Прохоров стал владельцем довольно большого автосервиса. К тридцати – у него была сеть вполне прибыльных предприятий. Он купил себе небольшую приличную квартиру. Для родителей построил крепкую, теплую дачу с удобствами. Отец к тому времени уже был на инвалидности. Мать, конечно, стала заговаривать про женитьбу. Про внуков понянчить и прочую ерунду. Паша с ней не спорил, но не сильно понимал, зачем ему такой геморрой. Ему и одному хорошо. Женщины на ночь всегда находятся, а утром они ему ни разу не нужны. Многие даже противны.

Неизвестно, как долго могло бы длиться такое, вполне комфортное существование Паши Прохорова. Может, всю жизнь. Но он однажды познакомился с Лидой Сизовой, кассиром из магазина рядом с домом. И тут его комфорт на одного вдруг закончился. Он стал сильно скучать по ней – сначала в свободное от работы время, а потом постоянно.

Лида его сразу поразила внешностью. Может, она и не самая большая красавица, но так приятно выделяется на фоне его привычных подруг по вызову: худосочных, с мускулами качков и, главное, с этими губами – «варениками» из силикона, которыми и говорить трудно, а уж о том, чтобы их поцеловать, даже мысли не возникает.

Лида была пухленькая, крепенькая, с чудесными ямочками на розовых щечках и яркими голубыми глазами. Когда Паша в первый раз привел ее в свою квартиру, она так восхищалась всем, ей все казалось роскошью. Так что Паша понял окончательно: Лида из бедной семьи. Такой вывод и раньше можно было сделать по ее одежде, отсутствию украшений и наличию самого дешевого, старого, кнопочного телефона. Но можно было все это объяснить скромностью Лиды.

Да какая ему разница, господи боже мой. Даже лучше: Лида его чуть ли не «начальником» считает. Она очень наивная, добрая, деликатная, содержать подобную женщину, такую прелесть, одно удовольствие. С учетом чудесной внешности, конечно… А ночью Паша вообще впервые узнал, что такое секс с той, в которую влюблен. Которая кажется дивным созданием и подарком судьбы, приготовленным только для него. Они стали встречаться постоянно, но ночевать Лида оставалась очень редко, после настойчивых просьб Паши. Объясняла коротко: «Мне обязательно нужно домой. Я везу продукты и лекарства». Больше никаких подробностей. Паша особенно и не хотел вникать в детали. Чего тут непонятного: каждой семье нужны то продукты, то лекарства. И везет их тот, кто за это взялся. Когда Лида переедет к нему – на прочных и законных, конечно, основаниях, ее родственникам придется обходиться самим. Как миленьким. И как всем.

Паша думал о том, как и когда сделать Лиде предложение, даже сходил в пару ювелирных магазинов, чтобы присмотреть кольцо. Осталось одно необходимое мероприятие до важного разговора с Лидой. Паша непременно должен был познакомить ее со своими родителями. А если сказать точно, то он должен получить безусловное одобрение – напутствие матери. Но какие тут могут быть проблемы? Лида такая хорошенькая, милая, добрая и скромная, а мама очень хочет понянчить внуков.

Мать к этому историческому визиту – как-никак первая девушка тридцатилетнего сына! – готовилась не меньше суток. Они с отцом специально приехали с дачи в свою московскую квартиру. И мать сначала выдраила ее до блеска, затем принялась за обед. Все блюда были простыми и легкими в употреблении, но крайне сложными и муторными в приготовлении. Малюсенькие пирожки в немыслимых количествах с разной начинкой и из трех видов теста – дрожжевого, слоеного и заварного. Масса крошечных пельменей, тоже нескольких видов и разной формы, большое количество салатов и солений из помидоров, огурцов, баклажанов, кабачков, выращенных своими руками на грядках у дачи, и грибов, собранных в ближайшем лесу.

Лида во время обеда очень мило себя вела. И вылизанную до блеска квартиру отметила, и каждое блюдо попробовала, искренне восхищаясь. И главное: она так вкусно, аппетитно ела, что Паша глаз от нее отвести не мог. Это очень редкое качество, когда человек красиво и в то же время с большой охотой ест. Чаще зрелище неприятное. Со своими «эскортными» девицами Паша никогда не делил трапезу. Если ходил с ними в рестораны, хоть в какие дорогие и пафосные, то заказывал только алкоголь и орешки. Пусть думают, что он жадный, легче отстанут. А тут вдруг оказалось, что на женщину, которая с аппетитом ест за одним с тобой столом, смотреть – одно удовольствие. Да он ночами будет работать, чтобы его жена и ребенок, который может появиться в перспективе, ели самое вкусное и дорогое. Из Франции будет заказывать сыры, из Испании фрукты, из Нью-Йорка хамон.

После обеда, который растянулся до вечера, мать стала собирать со стола грязную посуду, а перед этим сказала командирским тоном:

– Помощники мне не нужны. Только путаться на кухне будут. Я сама быстрее все помою, приберу. Потом кофе подам с тортом. А вы пока телевизор включите.

– А я хотела с вами попроситься, – как всегда, мягко сказала Лида. – Я не собираюсь путаться и мешать. Могу не мыть, а вытирать и ставить на места. Я, главное, рецепты хотела записать. Попробую сама такое сделать. Но если сильно помешаю…

– Да нет, – ответила мать. – Пошли. Захвати оставшуюся посуду.

Без них, точнее, без Лиды, как-то скучно стало в комнате. Отец нашел бокс по телику. А Паша все время бегал вроде в туалет, покурить. На самом деле ему интересно было, что происходит в кухне. Мать усердно мыла посуду, она все так делала, как будто на сто лет вперед. А Лида… Она стояла посреди кухни с полотенцем в руках, и вид у нее был какой-то потерянный. Была похожа на ученицу, которую вызывали отвечать, а она ничего не знает. Но что-то отвечает на вопросы матери, у Паши только не вышло послушать: надолго в крошечной прихожей незаметно не задержишься. И вот что странно: Паша столько раз бегал, но ни разу не увидел, чтобы Лида записывала рецепты.

Женщины вернулись. Мать постелила свежую скатерть, поставила большой шоколадный торт. «Молодец, – подумал Паша. – Лида обожает шоколад». Затем женщины расставили чашки и блюдца, принесли кофе и сливки.

Паша уже размечтался, что они теперь засидятся вообще до поздней ночи, а потом Лида согласится поехать к нему, чтобы своих не будить.

И тут Лида вдруг говорит:

– Как жалко: такой прекрасный торт, а мне срочно нужно ехать домой. Меня очень ждут. Вы уж меня извините. И огромное спасибо за изумительный обед и теплый прием.

Паша, конечно, не очень умный, но слова «теплый прием» его как-то резанули. Как будто Лида побывала в конторе, куда хотела устроиться на работу, а ее не взяли, но печеньем угостили.

Они сели в его машину, поехали. Паша прекрасно знал, где дом Лиды, какой подъезд: много раз ее подвозил, но она ни разу его не пригласила хотя бы чаю выпить. Он не обижался и вообще не брал в голову. Там родня толчется, а им с Лидой хочется побыть наедине. И вообще: когда люди не ждут гостей, у них бывает срач и кавардак. Лида этого, наверное, стесняется: она ведь целый день на работе, ей убирать некогда.

Это понятно. Но вот почему Лида всю дорогу молчит, Паша даже предположить не мог. Все же было отлично, мать Лиду постоянно за что-то хвалила, а отец, из которого слова обычно не вытащишь, когда ее увидел, сразу выпалил:

– Надо же, какая красивая девка на нашего Пашку запала! А ты, мать, все говоришь, что он никакой.

Папа уже немножко выпил, но даже самым корявым комплиментом женщину не обидишь. Тут что-то другое. Опять же: шоколадный торт даже не попробовала. За полминуты можно кусочек проглотить. Паша почти не задавал людям вопросов. Кому надо, сам скажет. Чего лезть. А Лида такая деликатная и вообще-то скрытная, что ее глупым вопросом можно только ранить. А умный как придумать? Доехали они до ее подъезда, она собралась выходить, а Паша вдруг почти в отчаянии схватил ее за локоть:

– Лида! Скажи мне хоть номер своей квартиры. Мне вдруг так страшно стало: вроде можем потеряться и не найти друг друга.

Лида сказала. И посмотрела на него так… Как будто он уже в гробу, а она скорбит.

Павел только развернулся, чтобы ехать в свою квартиру, как позвонила мать. Почему-то он был готов к этому звонку. Но сказала она самым обычным тоном:

– Пашенька, ты не заедешь сейчас к нам? Стол обеденный я сама не могу сложить, а у отца руки совсем не работают. Да и спать он уже лег. Выпил. Много ли ему теперь надо.

– Конечно, – сказал Павел и повернул на дорогу к дому родителей.

И что ему сразу стало ясно: мать врет. Этот большой обеденный стол именно она всегда раскладывает и складывает. Отец тут вообще не при делах. А она не просто его упомянула, она назвала две причины его недееспособности: руки не работают – раз, спит, потому что выпил, – два. А две причины очень простого повода – это уже замороченная хитрость. Паша и сам иногда клиенту может накидать несколько причин несделанной работы, чтобы не называть одну, настоящую. С Пифагором у Паши дела, конечно, – швах, но в хитрости он не новичок.

Короче, приехал. В квартире привычный, уютный храп отца раздается, а мать ведет сына под локоток на кухню. И там наливает большой бокал красного вина и ставит тарелку с половиной торта, не меньше. И сразу приступает к разговору, причем стоит посреди кухни, как будто доклад собралась прочитать:

– Поговорить я с тобой, Пашенька, хочу. Как-никак ты почти невесту в дом привел. Сразу скажу: девушка очень красивая, такую редко встретишь. И неглупая, и вести себя умеет.

– Так в чем дело, мамаша? – уже с раздражением говорит Павел. – Я никакой, как ты всему свету сообщила, но не слепой и не глухой. Я про Лиду сам все вижу и знаю. А сейчас я бы уже к своему дому подъезжал, купив в магазине хорошее красное вино и «Пражский» торт. Ты уж извини, я не такой воспитанный, как Лида, но «Пражский» намного вкуснее твоей самодеятельной выпечки.

– Не злись, сыночек. Может, я неправильно разговор начала. Но он на самом деле очень серьезный. Скажи мне, что ты знаешь о Лиде? Но еще раз прошу: не надо злиться. Речь о твоей жизни, которая для меня важнее собственной.

– Все знаю. После школы устроилась работать кассиршей в нашем магазине. А была отличницей, но сразу пошла зарабатывать, потому что семье денег не хватает. Как очень многим. Ну и пашет, своим постоянно везет продукты и лекарства.

– Каким своим, ты не в курсе?

– Да меня это не колышет, мама. Какой бы ни была ее родня, я ее увезу оттуда – и все. Начнется только наша жизнь. И опять извиняюсь, но ты в нее тоже лезть не будешь. Гости. Тортики. Здрасьте, как дела… И это весь контакт.

– Вот это у тебя может совсем не получиться, деточка. Я имею в виду только вашу, на двоих, распрекрасную жизнь. Мать Лиды – инвалид пока второй группы, но на грани полной беспомощности. Разрушаются суставы и позвоночник. Я с очень знающим человеком говорила. А у младшей сестры Дины – ДЦП. Если ты не в курсе, что это такое, то это страшная, неизлечимая болезнь. У нее такая стадия, что только инвалидное кресло, ни поесть самой, ни, извиняюсь, подтереться. Полный уход. Дорогие лекарства. И при этом такие люди все понимают: психика едет от страданий и паники. Да, есть еще отец, он алкоголик и почти всегда безработный.

Павел очень долго не отвечал: информация убийственная, конечно. Но молчал он не поэтому: искал железобетонный довод в пользу того, что им с Лидой просто необходимо жить вместе.

– Жуть, конечно, – наконец произнес он. – Но кто сейчас не больной. С кем ни поговоришь, не поймешь, как он жив до сих пор. Мама, мы будем, как сможем, помогать ее больным родственникам, но главными есть и всегда будут наши отношения, собственные проблемы и радости.

Он выпалил это и на секунду был счастлив от того, что так здорово сказал и все разрулил.

– Дурачок, – спокойно произнесла мать. – Ты не понял, что твоя Лида безумно добрая? Ключевое слово – безумно. Она никогда не бросит больных, беспомощных родственников ради тебя, здорового, как бы ни любила. Она будет торчать у них, горшки выносить. И это не самое главное. Еще она обожает детей и говорит, что их должно быть столько, сколько получится.

– Ну и что? – немного упавшим голосом спросил Паша. – Лида – красивая, здоровая, сильная, веселая. Такие дети любому мужику будут в радость.

– Плохо, Пашенька, что ты толком не учился в школе, умных книг не читал. Потому и не узнал, какой рок, бывает, скрывается за словом «генетика». Это наследственность. У Лиды мать очень больна, отец вообще никудышный, просто его болезни никто не искал. Все, что он может сделать хорошего для близких, – это быстрее помереть. А у матери документально подтвержденное тяжелое врожденное заболевание… Сестра Лиды унаследовала гены матери, но уже в совсем ужасной форме. Ты говоришь, Лида красивая и здоровая. Да, так бывает. Любой генетик подтвердит. Это типа брака у генетически больных людей. Вдруг рождается практически совершенный ребенок. А вот у того, что красивая здоровая Лида рожать начнет таких, как ее сестра и мать, вероятность очень высокая. А какой она человек, ты сам знаешь: аборт на ранней стадии не сделает и уж совершенно точно – не откажется от ребенка, если калеку родит. И любить свое больное дитя будет больше тебя, а если ты слово против скажешь – станешь для нее врагом, убийцей. Знаю я таких добрых и красивых. Паша, я давно веду это расследование. С тех пор, как узнала, что ты с Лидой всерьез встречаешься. Просто такие вещи надо знать. По ночам книги нужные читаю и спать совсем не могу. Как представлю, что ты живешь в доме маленьких инвалидиков, копейку на себя боишься потратить, недоедаешь, недосыпаешь… Сердце мое рвется. Ничего сейчас не говори. Просто наведайся как-нибудь днем без Лиды в их квартиру. Лучше один раз увидеть, как говорится.

Паша ехал домой и чувствовал себя так, будто ему в мозг вылили канистру бензина и кинули зажженную спичку. Купил по дороге водки, «Пражский» торт уже ни фига не хотелось. Дома выпил все залпом, не помогло ни на копейку. Спать не мог. Первый раз в жизни заболело его здоровое сердце, да так сильно, как будто в него нож для разделки мяса воткнули по самую рукоятку. Еще и повернули там. Проблема была в том, что мать в главном права. Вообще-то у него нет ни одного повода упрекнуть ее в нечестности в главном. Так… Соврет иногда по мелочи, чтобы себе задачу облегчить. А в серьезном – наоборот: она ему всегда открывала тяжелую, неприятную правду. Чтобы он был готов к трудностям.

Но для него речь вовсе не о том, что у Лиды могут родиться больные дети и они вдруг станут ему неприятны, да еще он копейку на себя не потратит и голодать начнет… Это уже перебор и бред материнской любви, неправильно понятой. Не хотелось настолько оскорблять мать, но в случае чего Паша так ей и скажет. Это она местами безумна, а не Лида. А если на самом деле представить, что у них с Лидой родятся нездоровые детки, сейчас вроде все могут лечить, во-первых. И Паша хитрый, это во-вторых. Он знает много приемов, как стать богаче. И на свете огромное количество людей, которые намного более дураки, чем он. Тут нет проблемы. А первое и самое главное: он своего ребенка – любого, самого больного – полюбит всем сердцем и никогда не бросит. И это матери придется принять, если она сама не хочет потерять сына навсегда.

Но проблема есть, она совсем в другом. Если на самом деле на раннем сроке определят неизлечимое заболевание ребенка, такое, что он какое-то время будет не жить, а только мучиться, Лида никогда не убьет его в своей утробе. Она будет стараться отдавать ему свою жизнь. А если Паша не сможет отдавать свою, полностью, как она, – Лида может его возненавидеть. Или ребенок родится и будет только долго умирать, разрывая им сердца, требуя ежесекундного ухода, а она ни за что не согласится отдать его в хороший хоспис, к профессионалам, которые могут снимать мучения. Она просто Пашу выгонит, если он про такое заикнется. А единственная логика в том, что всю свою жизнь и силы можно и часто нужно отдавать за надежду на спасение родного ребенка. Если надежды точно нет – это какое-то коллективное самоубийство. И где взять силы на такое «счастье»? И если бы такой проблемы длиной, возможно, во всю жизнь, не существовало, искренняя Лида давно бы ему рассказала о болезнях своих близких. Но она ему не верит до конца, она готова к подлости и предательству. А если так, то человек увидит подлость с предательством там, где их сроду нет. Паша любит Лиду, но не готов постоянно доказывать, что он не враг. Он этого не вынесет, и ему не хватит ума, чтобы все окончательно объяснить.

Права мать и в том, что надо посмотреть на родственников Лиды, может, все не так безнадежно, тягостно, уродливо. Понятно, что непростая жизнь, но как у многих. И замужество Лиды в чем-то поможет этим бедолагам. Разве для Паши не главное – радовать, успокаивать любимую… Заставить ее верить ему. Что-то для этой родни сделать – это выход уже сам по себе. Надо ехать туда.

На следующий день Павел заглянул в окно магазина, где работала Лида, увидел ее за кассой и поехал по адресу ее семьи.

В коридоре этажа, где жила Лида, было еще четыре квартиры. Паша позвонил во все, кроме нужной. Открыли ему двери в двух. Он помахал своими корочками и громко сказал, что пришел от «Водоканала» только взглянуть, в каком состоянии водяные счетчики. Может, нужно поменять. Заглянул в два туалета, постоял там по секунде, вышел, никуда не глядя, и сообщил собственникам, что у них все замечательно. Затем позвонил в квартиру Лиды. Не открывали ему долго, затем на пороге появилась очень худая женщина, которая двигалась с трудом, явно преодолевая боль, и сказала:

– Да, я слышала, вы счетчики смотрите. Я просто долго иду открывать. Проходите, смотрите.

Паша заглянул в туалет, вышел в прихожую. Сообщил, что все в порядке. Тут на пороге комнаты нарисовался папаша, дохнул крепким перегаром, как Змей Горыныч. А потом в прихожую выехала на инвалидном кресле девушка лет четырнадцати-пятнадцати. В руках она держала мобильный телефон, хороший, «Самсунг» последней версии, не то что у Лиды. У нее было бледное, худое, измученное, несчастное лицо. Но поразило Пашу даже не это. Взгляд! Подозрительный, ждущий только беды, преступления и обмана.

– Покажите мне свое удостоверение, – сказала она.

Паша старательно стал рыться в карманах, потом очень натурально огорчился и сказал:

– Ох, кажется, оставил у ваших соседей. Пойду поищу. Но к вам вернуться уже некогда, у меня план, тем более у вас все нормально.

Он уже открывал входную дверь, а девочка щелкнула камерой телефона. Ежу понятно, что он попал в большую неприятность. И все же была надежда, что все обойдется. Больная девочка, лишенная развлечений, все фотографирует. Из этого не обязательно последует что-то плохое именно для Паши. Он верил в удачу хитрецов. Это ведь его главный шанс.

А через три минуты позвонила Лида. Сказала вроде совершенно спокойным тоном:

– Паша, привет. Ты не мог бы подъехать сейчас к моему магазину: буквально на несколько минут. Это очень важно.

Павел подъехал, а Лида уже стояла у стены. Лицо у нее было белее этой стены.

– Я не для разговора попросила тебя приехать. Его как раз не будет. У меня заявление. Короткое и окончательное. Только сначала взгляни.

И она показала ему на своем телефоне его собственную фотку в прихожей ее квартиры.

– А почему сестра тебе это прислала? – тупо спросил Паша.

– Потому что она видела нашу с тобой совместную фотографию. Мы там обнимаемся, и лицо у тебя такое хорошее, что я распечатала ее и поставила на тумбочку у кровати. А теперь выслушай меня. Перебивать тебе и не захочется. Потому что все уже ясно. Все сложилось. Твоя мать выслеживала моих близких, у всех выспрашивала о них. Собирала компромат, вынесла приговор, как будто они не больные люди, а враги народа. Все мне сама и изложила там, на кухне. Тебе наверняка сказала, что я захочу рожать детей-уродов и вешать их на твою шею. Ты и приехал посмотреть, как выглядит урод в инвалидном кресле. Дина тебе, конечно, такой показалась. А она – уникальный, тонкий человек, талантливый художник. Но это не твое дело. Так вот: ни мои родственники, ни мои дети, если они когда-то будут, ни я сама со своими проблемами больше не имеем отношения ни к тебе, ни к твоей семье. Я страшно ошиблась, решив, что полюбила тебя, что ты не такой, как все. А ты такой же подлый и жестокий, как большинство людей. И я никогда не прощу тебе своей привязанности и слепого доверия. Лучше совсем бесчувственная колода, от которой нечего ждать, чем лжец. Ты обманул меня. Правда, сказал однажды, что полагаешься только на свою хитрость. Ума у тебя вроде немного, и сегодня с этой выходкой в моей квартире стало ясно, что его совсем нет. Это все. Не пытайся со мной больше говорить, поджидать где-то. Это не получится. Я на все пойду, чтобы не получилось.

Павел в своей сети – начальник, ему справки не нужны. Позвонил своим замам, сказал, что простудился. И лежал несколько дней на кровати, не ел, не пил, не спал. Не отвечал на звонки матери. Он тяжело и мучительно думал о том, как все же подойти к Лиде, как заставить ее выслушать его, как во всем оправдаться. Он понимал, что объясниться с ней – тяжелее, чем произнести последнее слово на суде, где тебе сейчас влепят пожизненное. Но он должен что-то придумать. Павел так ослабел, что до туалета доходил, держась за стенки. А голова работала ясно. Он даже придумал несколько ситуаций, в которых Лида окажется наедине с ним на какое-то время и не сможет убежать. И, наконец, ярко сверкнула самая пронзительная мысль. Это было результатом Пашиного мыслительного процесса. Даже если он устроит аварию в магазине Лиды и все рассчитает, чтобы только она не выбралась, а застряла в закрытом подвале вместе с ним, он все равно не найдет ни одного слова, чтобы ее переубедить. На нем крест, который она поставила. Его не сдвинуть и не смыть.

Так началась его темная, ненастная ночь с одними ухабами и провалами. В этой темени надо было отслеживать условное утро, такой же рабочий день, вечер, – все без смысла и выхода. Иногда приезжала мать, Паша включал чайник, доставал одну и ту же вазочку с одними и теми же сухариками и молчал. Ни на один вопрос не отвечал. Мать смотрела на него с ужасом. Паша не чувствовал ни злорадства, ни обиды. Он ни в чем ее не винил, просто думал: «Зато у тебя все получилось. Что ж ты не радуешься». Но не говорил это вслух.

Однажды Павел включил кино про любовь, там было много эротических сцен. Об интимной близости с Лидой думать было так невыносимо больно, что он просто убил эту тему. Но есть столько других женщин – без проблем, без генетики, на раз и по таксе. Почему ему не приходит в голову вызвать какую-то из своих бывших подруг на ночь? Он вроде забыл, что мужик. Ничего не хочет. Взял и позвонил самой симпатичной и активной в постели – Эмме. Она примчалась, сразу начала щебетать всякую ерунду, он сократил эту прелюдию до минимума, легли в постель. У Паши не просто ничего не получилось. В нем ничего не шевельнулось ни внутри, ни снаружи, несмотря на профессионализм Эммы. Он был, как покойник, только хуже: ему казался отвратительным запах тела вполне себе чистой женщины с нормальным парфюмом.

Паша сказал, что ему ночью надо сделать срочную работу, расплатился с Эммой и подвел к входной двери.

– Да не переживай ты, – нежно сказала она. – Такое со всеми случается, уж я-то знаю.

– Пошла вон, идиотка! – вдруг рявкнул он.

Закрыл за ней дверь и долго стоял в оцепенении. Что это было? Он за всю свою жизнь не грубил людям. А тут вообще женщина, которая хотела его утешить.

С этой ночи все полетело к чертям. Паша перестал интересоваться работой, у него больше не получались переговоры, потому что он сразу начинал хамить. Дело погибало, люди уходили. Паша чувствовал себя тяжелым, тупым, всем неприятным. А самым ужасным стало то, что он презирал себя. Наверное, такого ни с кем еще не случалось. Теперь ему самому понятно, что он никто и никакой. Не работник, не мужик, не баба.

Однажды ночью Павел проснулся весь в слезах. Ему приснился он сам в три года. И он потерялся, бродил, кричал и не мог найти маму. На часах было начало четвертого ночи. Но сон, наверное, вещий, потому что Паша встал, оделся и, не задумавшись ни на минуту, поехал к дому родителей. Звонить по телефону не стал. Сразу в дверь. Мать открыла сразу, как будто ждала. Была полностью одетая и не сонная. Наверное, так и не может спать по ночам.

– Как я рада тебе, сынок. Пошли на кухню. Я тебе что-то приготовлю. Ты чего-то хочешь?

– Может быть. Творог со сметаной, как в детстве на ужин, есть?

– Конечно. Сейчас. Все очень хорошее. Я у фермеров покупаю. Вдруг, думаю, ты приедешь. Пусть в доме все будет.

Паша проглотил пару ложек творога и вдруг произнес уверенно, программно, то ли для матери, то ли для себя:

– Я не хочу жить. Не в том смысле, как многие, просто поныть, жалость вызвать. Я конкретно и точно хочу умереть в первую же возможность сделать это.

– Боже, – сказала мать, – как хорошо, что ты приехал. Мы прямо сейчас начнем спасаться. Мой ребенок, мой самый добрый и благородный мальчик должен не просто жить. Он должен жить очень хорошо. Он этого достоин. А пока выпей эти четыре таблетки. Не бойся. Это не много по твоему весу, ты просто уснешь.

И на следующий день в Пашиной жизни появились психотерапевт, сеансы, антидепрессанты. Решили, что он пока поживет у родителей. И, наконец, мать объявила, что вечером к ним придет в гости женщина, которую она хотела бы видеть в роли своей невестки.

– Нина сама бизнес-вумен. У нее сеть аптек. Это сейчас самое выгодное. Изумительного вкуса женщина. Она уже видела все твои фотки и видео, она от тебя в восторге. Правда, Нина немного старше тебя, но это же не так важно.

– Вообще не важно, – ответил Паша, успокоенный антидепрессантами.

И подумал: если он ничего к этой бизнес-Нине не почувствует – ни плохого, ни хорошего, – то женится. Для него теперь так выглядит идеал отношений. Стоят рядом два глиняных манекена в магазине – и все ими довольны. А уж друг другу они – точно близкие существа. Глиняная, безопасная близость. Только не привязанность, не зависимость, не восхищение и желание и не та дикая боль, которая настолько страшнее смерти.

Нина пришла. Оказалась шикарной в принципе женщиной. Это определение для Паши не имело никакого отношения ни к внешности, ни к человеческому обаянию, ни к женскому очарованию. Это просто знак качества: тут настоящее богатство, причем далеко не в первом поколении. Что касается «немного старше», то это минимум лет на пятнадцать-восемнадцать. И если не брать в расчет отличный макияж и качественную подтяжку.

После ужина Паша с Ниной покурили на балконе, как два добрых приятеля. Она хорошо говорила, вопросов задавала мало и как-то здорово умела обходить болезненные и просто неприятные темы. Паша стоял рядом с ней и прислушивался к себе. Нина ни капельки ему не мешала, ни в чем не раздражала, не надоедала. Но если бы она сейчас улетела куда-то с их балкона навсегда, то это тоже не взволновало бы нисколько. То есть получается тот самый случай, который нужен. И, наверное, такое доброжелательное равнодушие тоже редко бывает. Как и безумная любовь.

Вот когда началась по-настоящему никакая жизнь Павла Прохорова. Его жена оказалась владелицей роскошного особняка в Подмосковье. Отец у нее – генерал ФСБ. И те суммы, которые она прокручивала на своих счетах, никак не вязались с небольшой сетью аптек. Но Паша прекрасно знал, что такое крутой мухлеж, и в это совершенно не вникал. Тем более они с Ниной составили брачный контракт, по которому каждый при жизни остается с тем, что у них есть на момент оформления брака. По завещанию Нины Паше вроде отходит пара счетов. Но он и в это не вникал. Обнаружилось нечто совсем другое, неожиданное. Сюрприз. У Нины есть дочь девятнадцати лет по имени Стелла. Вот ей серьезное наследство.

– Но это как? – спросил Паша. Даже его равнодушие было пробито таким сюрпризом. – Как ты могла мне не сказать, не познакомить нас, вроде она мне как падчерица, нам жить, общаться… Я не думал, что в такой степени тебя не понимаю.

– Пашенька, – сказала Нина. – Все не так, как ты себе сейчас представил. Никаких особых отношений, встреч и тем более жизни вместе со Стеллой у нас не будет. Несмотря на юный возраст, это совершенно самостоятельный человек, живет в своей квартире с бойфрендом. Нам с отцом надо решить какие-то формальные вопросы, и Стелла уедет на постоянное жительство в Австрию. Там для нее уже есть дом. А не упоминала я о ней, потому что боялась, если честно. Это могло бы тебя оттолкнуть. Стелла – своеобразный человек, мне вообще не особенно хочется вас знакомить. Наверное, такое поведение глупое, но ты стал мне очень дорог.

Ну ладно. Австрия, дом, бойфренд – это на самом деле отодвигает или даже растворяет тему. Такой падчерице не нужен отчим. То есть замечательно никакая жизнь Павла продолжится. Мама в восторге, что тоже чего-то стоит.

В первый раз Паша увидел Стеллу на своей свадебной вечеринке. Там было, кроме его родителей, буквально еще несколько человек, явно из бизнес-элиты. Или «элиты». Непринужденные, прекрасно одетые и хамоватые люди. И тут на шею Нине бросилась девушка – модно тощая, в платье со сплошным декольте и разрезами на разных местах, с претенциозными, сложными тату и пирсингом. Поцеловав мать, Стелла чмокнула в щеку Павла:

– Привет, типа папик.

Не то чтобы Стелла не понравилась Павлу. Ему плевать, как она выглядит, как одета, на каком месте у нее татушки или пирсинг. Он просто сразу поставил ей диагноз, потому что видел таких девиц множество. Это определяется по движениям рук, по походке, по странным гримасам и называется «наркоша». Такая девица может принимать или завязать на время, но она зависима, и это для нее и в ней – самое главное. Бойфренд оказался развязным и липко-неприятным, похожим на серийного альфонса. Паша просто его обошел, не заметив протянутой руки. А на фиг. Они все могут больше никогда не встретиться. Дай-то бог.

И почему вдруг все пошло не так? Наверное, потому что ни за кого нельзя поручиться. Будь-то дочь или мать.

В общем, формальности с оформлением Стеллы на ПМЖ в Австрии затянулись. Нина не развивала эту тему, но Павел и сам догадывался, что это как-то связано с дурными привычками девушки, вероятно, были заметные неприятности. Их теперь надо убирать отовсюду, из всех архивов и документов. Но для того и существует дедушка – генерал ФСБ. У Павла с Ниной все было по-прежнему. Они оба сознательно и настойчиво стремились к ощущению тепла и уюта на двоих. Или хотя бы к качественной имитации. Что-то несомненно получалось.

И вдруг однажды в воскресенье к обеду без предупреждения приезжает Стелла. С шикарными розами и французским шампанским, но нервозная и дерганая, как обычно. За обедом она громко хохотала, много пила, рассказывала «прикольные» истории, которые вовсе не были забавными. А потом стала откровенно клеиться к Павлу, виснуть на нем, называть «папиком». Нина привычно и спокойно сгребла дочь, вывела во двор и посадила в свою машину с водителем. Поцеловала на прощание:

– Проспишься – созвонимся.

А Павлу она, уже в спальне, вдруг сказала следующее:

– У девочки не очень стабильная психика, ты понял, конечно. И она никогда не умела нормально, разумно выразить свои чувства. Не каждому дано. А я допускаю, что у Стеллы проснулось что-то вроде потребности в отцовской любви, ласке. Я развелась с ее папой, когда она была грудной. Добилась запрета для него видеться с ней. Никакого криминала, просто ни к чему.

– Ты в своем уме? – не сдержал изумления Павел. – Какая отцовская любовь и тем более ласка? Взрослая тетка на мне висла весь вечер.

Так началась проблема, которую срочно надо было решать.

По самым оптимистичным расчетам родни, Стелле придется прожить в Москве еще не меньше полугода. Скорее всего, больше. А возможностей сопротивляться ее то ли мании, то ли изощренному издевательству у Нины с Павлом практически не осталось. Слов она не понимала и не помнила. И даже намек на протест вызывал в ней лишь азарт. Она являлась в гости в материнский особняк с неотвратимостью стихийного бедствия, и ее поведение становилось все более разнузданным, временами даже агрессивным. Такая реакция характерна для не очень адекватных или просто распущенных людей, которые понимают, что они не нравятся или даже противны. Значит, надо усугублять. Павел и Нина явно не сходились в объяснении причин и мотивах. Им легче было закрыть эту тему и просто терпеть.

– Но с какой стати? – все чаще думал Павел.

И однажды это случилось. Он сорвался. После очередного ужина Стелла уселась к нему на колени, стала ерзать и нести какую-то ахинею отвратительным мокрым ртом. Он встал и одновременно так резко ее отшвырнул, что она упала на пол. Завопила. В комнату вбежала Нина:

– Павел! Что ты натворил?! Ты же ударил девочку. Ты пьян или помешался? Надо, наверное, вызывать врача.

– Вызывай, – ответил Павел. – В ее квартиру. Но если она не уберется отсюда в течение минуты – уйду я. И ты больше никогда меня не вернешь. Так что решай. Все просто.

Нина сказала Стелле пару волшебных слов, назвав фамилию врача, которого та точно не хотела видеть ни в каком случае. Стелла резво вскочила и сказала:

– Ладно, убегаю. Скажи водиле, мама: я поеду в клуб. А ты, папик, наслаждайся своим семейным счастьем. Мне кажется, его у тебя до фигища, – и она громко заржала.

После того, как она уехала, Нина и Павел не опустились ни до ссоры, ни даже до выяснения отношений. Но несколько дней между ними было молчаливое напряжение, которое иногда прерывалось какими-то бытовыми просьбами или предложениями. А потом Нина пригласила Павла к очень серьезному разговору.

– Если о Стелле, – сразу сказал он, – то не вижу нового повода опять терзать друг друга вопросом, который решить невозможно.

– У меня есть решение, – уверенно сказала Нина. – Я прошу только выслушать меня, отвечать сейчас не нужно. Подумай, оцени, взвесь то, что я придумала.

– Я слушаю, – произнес Павел.

– Но прежде чем сказать о своей идее, я позволю себе повторить в очередной раз, – так начала Нина. – Я мать. И я на самом деле допускаю, что психологическая травма моей дочери связана с отсутствием в ее жизни заботы и защиты отца. Это резко возникло сейчас, потому что ей кажется, что у нас с тобой все замечательно, в отличие от нее, и потому она нам только мешает. Выражается это уродливо, согласна. Но Стелле вообще очень не повезло с тем, что является общепринятыми человеческими и женскими достоинствами. В ней нет приятности, очарования, нежности, красоты – всего того, что вызывает положительную реакцию других людей. Это беда, а не порок. Я допускаю, что в этом есть моя вина. Даже уверена в этом. Но все эти выходки – не издевательства, как наверняка тебе кажется. Это проявления неудовлетворенности, даже страданий. Мое право так думать. Но я дорожу тобой и нашими отношениями…

– Можно приступить к делу? – прервал жену Павел.

– Да, конечно. Через четыре дня Стелле исполняется двадцать лет. Это важное событие в жизни девушки, женщины. И я хочу, чтобы ты сделал ей подарок. Настоящий, нужный, достойный. Как родственник. Как муж ее матери. Мне хочется, чтобы она подумала, что ты ее воспринимаешь как близкого человека, что ты хочешь ей добра и не держишь обиды за ее дурацкие выходки. Это может все изменить.

– О каком подарке речь? – уточнил Павел.

– Машина. Стелла страстно мечтает о ней со школы. Ты понимаешь: у нее такой круг, что у всех остальных есть свои авто. Но у нее были разные проблемы, мы не решались. Но вот сейчас ей исполнится двадцать лет. Это тот возраст, когда человек уже берет на себя ответственность за свою жизнь. К тому же начнутся практические заботы, дела: курсы, экзамены, получение прав… И эти позитивные изменения в ее жизни будут связаны с тобой. В девочке есть благодарность, она просто не умеет ее выражать. Пока.

– Какая машина?

– Самая скромная. Но качественная и красивая. Не «Бентли», не «Майбах», ничего такого. И, разумеется, деньги на нее я тебе переведу.

– Спасибо, не надо. Я потяну. Найду новую, нормальную, но со скидкой. Это у меня выходит. Мне не нужно времени на раздумье. Я согласен. По крайней мере, это попытка что-то сдвинуть и поменять.

Паша искал с увлечением. Нашел очень миленькую и ярко стильную Mazda золотисто-оранжевого цвета. Совершенно новую, но партнеры, они же друзья, оформили ему документы на большую скидку по поводу «брака». Им была крошечная, практически невидимая царапинка на обшивке и такое же невидимое пятнышко на сиденье. Паша в очередной раз удивился тому, что есть столько людей, которые хорошо к нему относятся, вроде бы даже дорожат знакомством, хотя он никакой.

Нина пригласила уборщиков, кулинаров и приготовила все для настоящего пира в честь Стеллы. Прибыл дед-генерал. Стелла явилась в сопровождении бойфренда Гарика. Нина шепнула Павлу: «Он подарил ей розу! Блин». Сама она преподнесла дочери изящный кулон с бриллиантом, дед – два массивных золотых браслета, довольно красивых, впрочем.

И только когда все уже сели за стол, Паша положил перед падчерицей ключ на блюдечко. Рядом документы. Она взглянула на то и другое, поняла. У нее даже руки задрожали. Сначала побледнела, затем покраснела. Спросила:

– Можно смотреть?

– Да, во дворе, – ответил Павел.

Они вышли, потом в гостиную спокойно вошел Павел, за ним влетела совершенно ошалевшая, как ребенок, Стелла. И не повисла на его шее, а просто взяла обе его руки и прижала к губам. Это было очень похоже на благодарность и родственную близость.

– Ты лучший, – сказала она.

Нина и ее отец переглянулись и одновременно прерывисто, с облегчением вздохнули. Вроде бы получилось.

Да, было то, о чем мечтала Нина. Какое-то время Стелла ездила на курсы, готовилась к экзаменам… А потом ее достала вся эта упорядоченность, она все бросила, тем более решила, что ездить уже умеет. Экзамены не сдавала, прав не получила. Но ездила. Нина пыталась что-то исправить своими методами, но ей даже отец сказал:

– Не вздумай покупать ей права. Она должна научиться как следует и сдать экзамен по-честному. Речь о жизни.

Да, речь шла о жизни. И, как вскоре оказалось, в самой меньшей степени о жизни самой Стеллы. Жертвами стали другие. Павел какое-то время даже не мог до конца поверить и понять, что такими роковыми, немыслимыми, беззащитными могут быть жертвы. На переходе «зебра» Стелла переехала семью с маленькими детьми. Два пятилетних близнеца скончались в муках в реанимации. Мать и полугодовалая девочка выжили, но были в тяжелейшем, критическом состоянии. Уцелел только отец, который шел сзади.

Очевидцы записали видео чудовищного происшествия и выложили в интернет. Паша смотрел его сотни раз, как будто хотел все изменить. Оранжевая машина, за рулем которой была Стелла, а рядом развалился Гарик, почему-то встала у «зебры». После Стелла объяснила, что ей позвонили, надо было поговорить и потом срочно куда-то мчаться. И когда семья стала переходить дорогу, машина Стеллы рванула сразу на немыслимой скорости. Дети, коляска, женщина разлетелись по дороге, как детали в компьютерной игре. Потом на видео появилась физиономия Гарика: он тупо ухмыляется и говорит снимающим все это: «Что вы пургу гоните. С кем такое не бывает».

Дальше все пошло по понятной программе. Армия адвокатов за очень приличные гонорары лепили «компромат» на жертв. Сами, мол, виноваты. Почему мать не смотрела, зачем столько рожала. И вообще – семья бедная, то есть холопы.

Нина объясняла Павлу:

– Тебе лучше во все это не вникать. Любая защита – это нападение. Но мы, конечно, поможем потом семье. Я прошу тебя только об одном: не ходи на судебные заседания. Это дело для привычных и закаленных.

Павел и не ходил. А на последнее заседание его просто что-то потянуло. Он должен был даже не узнать результат, а завершить как-то историю со своим «подарком». Иначе жить не сможет с этим.

Он появился в зале, никого заранее не предупредив. Нина сидела между отцом и адвокатом и посмотрела на него удивленно и тревожно. Он ей кивнул: спокойно, мол. Все под контролем. И написал записку адвокату, в которой просил дать ему выступить как свидетелю защиты обвиняемой. Так, на минуточку, с защитой там было настолько в порядке, что даже прокурорша сладко говорила с придыханием о «девочке, которая просто заговорилась по телефону». Разумеется, в крови Стеллы нашли только хорошее. Умельцы «искали».

Павлу дали слово. Смотрели все на него как-то без доверия и понимания. Он там был явно лишним. Только Стелла ему радостно улыбнулась и помахала ручкой.

– Дело у меня такое, – начал Павел. – Не пойму даже, почему меня не вызывали в ходе расследования. Ведь это именно я подарил падчерице автомобиль, с помощью которого она совершила преступление с такими трагическим последствиями и жертвами. И я хотел бы, я должен разделить с ней вину. Я тут сидел, все слушал, но не услышал ни заявления суда о необходимости компенсации и помощи пострадавшей семье, ни подобных заявлений нашего адвоката. Просто непонятка какая-то. Наверное, все просто закрутились с другими проблемами. Короче, я именно так и беру на себя ответственность за несчастье. Я узнавал, сколько может стоить операция на мозге выжившей малышки в специализированной клинике. Состояние матери пока такое, что и прогнозов нет. Ну и на погребения семье, на восстановление после лечения матери и дочери… Короче, все, что наша семья должна пострадавшим, я оплачу. – Паша послушал минуту гробовое молчание зала, потом повернулся к судье: – Я понятно выразил мысль? Вы зафиксировали мое предложение?

– Да, – не глядя на него, сказал судья.

Потом он зачитал решение: три года колонии-поселения. За столько загубленных жизней. Тут же вышел адвокат и зачитал протест на приговор, так как вины подсудимой не было вовсе, что они и доказывали на протяжении всего процесса. Сами виноваты. Протест был заранее готов! Паша подумал, что и без протеста ежу было бы понятно, что Стелла сидеть не будет вообще. Даже на комфортном вип-поселении.

После заседания тесть-генерал не приблизился к Павлу на пушечный выстрел. Нина молчала всю дорогу до дома. И только там, в тишине и уюте, выпив бокал красного вина, она сочла нужным что-то прояснить.

– Паша, постарайся понять. Мы не жлобы и не людоеды. Для нас не проблема что-то возместить, оплатить. Но любая компенсация, помощь – это признание вины Стеллы. А мы ее не признаем. Такова наша политика. Этого требует жизнь и свобода моей дочери. Да и наша с тобой жизнь. Чем скорее все это закончится и она уедет, тем быстрее мы вернемся к нашему с тобой порядку. Ты понял?

– Да, конечно. Нина, я со всеми этими делами сто лет не видел родителей. Пожалуй, съезжу сейчас. Ты не жди меня, ложись спать. Я у них переночую.

А на следующий день к концу рабочего дня в кабинет Павла вошла Нина.

– У меня для тебя важная информация. Не хотелось бы здесь. Поехали домой. Если надо, я подожду.

Они приехали домой поздно вечером. Нина на этот раз не ограничилась красным вином. Она поставила на стол бутылку водки, тарелку с красной рыбой и соленые орешки. Явно готовилась к тому, что хотела произнести. Разложила на том же столе какие-то бумаги.

– Тут точные копии документов, Паша. Это уже всеми согласовано. Просто еще не успели оформить, нет печатей.

– Ты о чем вообще? – Павел смотрел на нее со ставшим хроническим недоумением.

– Павел, – торжественно и печально произнесла Нина. – У нас есть серьезные новости. Ты, вероятнее всего, воспримешь их болезненно. Но я расскажу тебе о самых продуманных, взвешенных и разумных решениях… Прежде всего. Мать девочки, которая выжила после ДТП, сегодня утром скончалась. Я предлагаю нам с тобой ее помянуть. Выпей водки, закуси.

– Да пей сама свою водку! – выпалил Павел. – Я чувствую, что ты сейчас скажешь что-то совсем нечеловеческое. В духе твоего папаши.

– Ты не прав, – терпеливо и смиренно ответила Нина. – Папа вообще не принимал в этом участия. Только я. Я, как мать и женщина, приехала в службу опеки, чтобы найти решение исключительно в пользу пострадавшего и осиротевшего ребенка. Со мной все согласились. Это решение как раз тут, в этих бумагах, пока без печатей. Их поставят утром, и все сделают свою работу по спасению ребенка. Почитай.

– Ни в коем случае. Я так ненавижу подобные бумаги, что могу перебить все окна и лампы до того, как дочитаю. Постарайся коротко и своими словами.

– Хорошо. Коротко. Этот ребенок по сути полная сирота, потому что ее отец – неимущий. Он не в состоянии заработать даже на здорового ребенка. К тому же его уже несколько раз зафиксировали пьяным.

– Следили, что ли?

– Профессиональная проверка. Речь о судьбе ребенка.

– Дальше.

– Дальше именно решение. Отца, которому нельзя доверить такого ребенка, лишат родительской опеки. Это не значит, что он не сможет видеться с дочерью. Просто государство берет на себя ответственность за ее жизнь. Девочку оформят в государственное учреждение для сирот-инвалидов. И там же будет решаться вопрос об операции, конечно же, за счет государства. Или… Есть другой вариант – безоперационное восстановление. Ты говорил с узкими специалистами, которые имели в виду полное восстановление мозговых функций. Но этому ребенку не поступать в Гарвард или Сорбонну, не получать нобелевку по математике. Ей просто нужно нормально жить и когда-то освоить простую профессию, которых множество. Уборщица, гардеробщица, может, даже сотрудница частной фирмы по обслуживанию… Главное, здоровье, и мы, конечно, за ним проследим. Чтобы все было качественно. Так что проблемы нет. И тебе платить, разумеется, никому не надо. Ты, наверное, не в курсе, но весь интернет уже гудит: отчим девушки, сбившей детей, берет на себя всю материальную ответственность за ее преступление. Представляешь? Получилось, что именно ты и был тем единственным человеком на процессе, который признал вину Стеллы и назвал это преступлением.

– А-а-а, – протянул Павел. – Вот с этого места и стало все понятно. Дальше можно не развивать и не поминать никого твоей водкой. Один вопрос: Нина, как зовут «пострадавшего ребенка», что ты произнесла уже раз восемь, кажется?

– Ой, – зашуршала бумагами Нина. – Я так волновалась, что прямо вылетело из головы… Сейчас.

– Не надо. Не мучайся. Ребенка, чья мать сегодня умерла, а вы лишили ее и отца, и спонсора операции, зовут Лена Ступишина. Шесть месяцев. Всего шесть месяцев. Адские муки, боль, страх, нет матери… Ей, конечно, сильно помогут в муниципальном приюте, ага. И бесплатно. Я в это свято верю. И еще я в кое-что верю. И это без черных шуток. Верю в то, что после шести месяцев с человеком может произойти очень многое. Он, этот человек, к примеру, может поступить в Гарвард или Сорбонну. А там и нобелевка за углом.

Павел резко встал, а Нина бросилась к нему, схватила за руки.

– Только не уходи, милый. Я тебя умоляю. Я не вынесу этого.

– Убирайся с дороги, Нина, – сказал Павел. – Мне просто необходимо о чем-то подумать. Для меня это непростой процесс, я ведь тоже не находка для Гарварда.

– Ты не уйдешь совсем? – Нина смотрела на Павла с таким страхом и такой любовью, что он, как всегда, удивился. За что она его полюбила, интересно. Может, как-то спросит.

– Нет, – ответил он. – Скорее всего, нет. Нам ведь нужно что-то делать со всем этим мусором, который ты сегодня «нарешала» про чужую судьбу.

– Это окончательно, Паша, – Нина вытерла мокрые глаза. – Это уже не изменить, потому что лучшего выхода не существует.

– То ли да, то ли нет… – произнес Павел и быстро вышел. Сел в машину.

На часах – два ночи. Меньше всего ему хотелось ехать к родителям, что-то там говорить. Да и в свою пустую квартиру… Что ему там делать: головой о стенку биться? Больше нечего. Решил просто покататься по ночной Москве, у него получалось успокаиваться и даже думать за рулем. Только не в этот раз. Он крутил баранку, блуждал не один час, ни о чем не думая. И вдруг его машина, как верный, умный и преданный конь, остановилась у одного подъезда. Он и сам не сразу сообразил, что это подъезд Лиды.

Поднялся, позвонил. Она ему очень быстро открыла: фланелевый халат на ситцевой ночнушке. Свет в прихожей не включала, сказала, что в доме все уже спят. Сестре дала лекарства. Нельзя будить. Прошли в кухню. Там Лида плотно закрыла дверь и спросила:

– Тебя покормить или, может, чего-то выпить хочешь?

Паша стоял и смотрел на нее, как будто его кирпичом по голове оглушили. Он ее почти не узнавал! Только сейчас вспомнил, что давно не заглядывал в окно ее магазина, а не заходил он в него со дня женитьбы на Нине. Его от одного вида этого магазина током било до потери сознания.

Лида была жутко худой, болезненно бледной, с какими-то шрамами на виске и в разрезе халата.

– Что с тобой случилось, Лида? Наверное, это тупо – про такое спрашивать у женщины, но выглядишь ужасно. Ты больна?

– Да нет уже. Садись. Сейчас все объясню. Это случилось чуть больше двух месяцев назад. Мне на работу позвонила мама и сказала, что у Дины приступ. Никто не может, кроме меня, ей сразу помочь. И никто из них не знает, кого надо вызывать в случае чего. Короче, я выскочила из магазина, не стала даже терять время на вызов такси, остановила лихача. Который оказался настоящим психом. Я его еще и торопила, он мчался как безумный… Врезался в бетонный забор со страшной силой, машина вдребезги. Сам погиб сразу. Меня доставили в хирургию с куском металла в животе и мелкими травмами. Хирург попался умелый и внимательный. Объяснил мне все. Говорит, матка вся разворочена. Он может аккуратно зашить, заштопать, подтянуть и так далее. Но, если не дай бог что, ушиб там или гормональный сбой, возможно любое плохое развитие. Вплоть до рака. И мы решили матку просто и окончательно убрать.

– Боже. Какой ужас. Ты была одна. Без помощи. И ты ведь так мечтала о детях.

– Да нет, Паша. Твоя мама все немного переврала. Или неправильно поняла. Я ей сказала, что от тебя хочу детей. А потом, без тебя… Мне вообще это было не надо. Я бы не родила больше ни от кого и без аварии.

– Я не понял, Лида. Повтори яснее. Ты что сказала сейчас? Ты сказала, что так любила меня?

– Я сказала, что оказалась однолюбкой. Да, это так. И знаешь, без любви во многом легче. Слышала, что и у тебя все в порядке без меня. Удачно женился. Плохая только история с этим ДТП.

– Так слушай же… Я из-за этой истории и приехал к тебе. Сам не могу разобраться. Но сейчас даже это не важно. Ты мне такое сказала… Голова кругом. Я же придумывал, как убить себя, но ни ума, ни духу не хватило. Но я не жил больше ни секунды после того, как ты сказала мне уходить. Просто топтался, мучился, приспосабливался, выживал. Да, моя жена очень богатая баба, но по факту она мне вообще никто. Просто получилось терпеть друг друга, что, в общем, тоже редкий случай. А тут вот такие новости…

И Паша рассказал, как Нина решила судьбу Лены Ступишиной. Лида очень долго и напряженно думала, даже глубокие морщины на лбу появились. Потом спросила:

– Но вы не совсем рассорились? Ты можешь с женой общаться?

– Конечно. И собираюсь. Только она со своими связями и богатством может что-то изменить, отменить то, что уже заварила.

– Отлично. А она тебя любит или тоже просто терпит?

– Говорит, что любит. Да, любит, я и сам чувствую. Иначе на фиг я ей такой сдался…

– Это совсем хорошо. Тогда вернись домой, поговори нормально. Предложи наш вариант, не знаю, на каких условиях, тебе виднее. Завтра она дает отбой оформлению в муниципальный приют для инвалидов. Лишение опеки отца пусть пока оставляют. Она со своим законным мужем напишет заявление об удочерении сироты Лены Ступишиной. Исключительно из благородства и желания спасти. Стелла тут ни при чем. Потом с теми же связями она за несколько дней разведется с тобой и откажется от родительских обязанностей в твою пользу. По суду. В это время мы с тобой уже распишемся и заберем ребенка. С отцом сами разберемся. Знаешь, если он пьет на самом деле, то лучше ему пока участвовать в судьбе девочки дистанционно. Можно договориться о помесячной оплате, оформить как компенсацию. Как ты думаешь, твоя Нина может пойти на такой фантастический вариант ради любви к тебе?

– Я сомневаюсь, конечно. Вариант на самом деле улетный. У меня сердце выскакивает, может грудную клетку разнести. Но как же мне всего этого захотелось…

– Тогда поезжай, – сказала Лида. – Леночке важна каждая минута.

– Как ты ее назвала? Леночка? – И Паша вдруг расплакался, как в том давнем сне, когда он увидел себя трехлетним и потерявшимся.

К утру Нина, постаревшая за ночь лет на двадцать, с белым лицом и красными, опухшими глазами, наконец произнесла первые слова за много часов молчания, похожего на полное онемение.

– Я все сделаю, как ты хочешь. Я могла бы поторговаться, потребовать, чтобы ты пожил со мной за это еще год, или месяц, или неделю. Мне, кажется, кроме этого, больше ничего в жизни не надо. Но и так я не могу. Ты сказал, что без Лиды не жил ни секунды, только терпел и мучился. Тогда давай вместе доживем до открытия всех контор и поедем. На отбой по приюту у меня уйдут минуты. Я постараюсь, чтобы нас развели в течение двух дней, чтобы было нужное решение в твою пользу, чтобы вы расписались. Чтобы было разрешение на удочерение. И, думаю, до конца этой недели вы заберете ребенка. Лену Ступишину.

Прошло четыре года. Павел подъехал к крошечному особняку в переулке Арбата. Дом был похож на игрушечный – детский сад для одаренных детей. Павел вышел из машины и хотел пройти во двор. Но вовремя посмотрел на скамейку в таком же крошечном сквере рядом. На ней сидели его мать и девочка не старше пяти лет, похожая на дорогую коллекционную куклу. Длинные золотистые локоны, синие глаза. Одежда, как у маленькой феи. Между ними стоял красный поднос, на котором лежали в буквальном смысле горы крошечных пирожков. Девочка явно уже наелась и просто разламывала остальные пирожки, чтобы посмотреть, какая начинка.

– Мама, – сурово произнес Павел. – Что ты опять творишь! Зачем ты кормишь ребенка таким количеством сладкого до ужина?! Ты же знаешь, что Лида против.

– Твоя Лидия – замечательная мать и чудесная женщина, – спокойно ответила мама, – но про ребенка она всегда говорит глупости. Самое главное для детей – это хорошо кушать.

– Елки, мама. Сейчас еще скажи, что Лида Лену голодом морит. И она не говорит глупости вообще. Лида за два года экстерном закончила факультет педиатрии в университете, чтобы все говорить и делать правильно.

– Папа, перестань ругать бабушку, – внесла ясность Лена. – Я съела всего два пирожка. Просто смотрела, с чем остальные.

– Хорошо, – тут же расплылся в нежной улыбке Павел. Какой ребенок: никогда не даст кого-то обидеть. – А теперь обе быстро сложите в пакет все разломанные пирожки, я их дома за три минуты съем.

– За три? – задумчиво посмотрела на отца Лена. Она в этом «одаренном» садике лучшая по арифметике.

– Посмотри, Паша, – дернула мать сына за руку. – Кто к нам идет.

К их скамейке, опираясь на элегантную трость, шла высокая, очень худая, белоснежно-седая женщина. Подошла, со всеми по очереди поздоровалась, ребенка поцеловала в щеку.

– Ниночка, – затараторила мать Паши. – Почему ты с палкой? Ты повредила ногу? Что случилось?

– Все в порядке с ногами, – скупо ответила Нина. – Сердце мешает передвигаться, это ему опора нужна. Но больше мы не будем развивать тему болезней, ладно? У меня был повод приехать сегодня. Заведующая садом сказала мне, что Леночка сделала какую-то невероятную работу вместо домашнего задания. Все в восторге. Я еще не видела, она мне вечером на мейл пришлет. А мне сейчас просто вот что подвернулось. Решила привезти.

Нина достала из сумки коробку, открыла…

– Ой-ой-ой, – запищала, запричитала, зашлась в восторге Лена. – Это кто? Баба Нина, кто это такой, самый лучший на свете? Я не узнаю.

– Это Арлекино, или наш Петрушка, как тебе нравится. Его сделал большой игрушечный мастер по чертежу японцев. Этот Петя знает пятнадцать слов, отвечает на пять вопросов, танцует. Ну и музыку к нему можно от интернета подключить. Тогда запоет. Папа дома тебе прочитает инструкцию.

У Лены даже волосики на лбу взмокли от волнения. Ребенок со своим сокровищем просто уже ничего не слышал, не видел.

– Спасибо большое, Нина, – сказал Павел. – Ты так ее всегда радуешь. Ты на машине или на такси приехала?

– На такси. Я теперь боюсь садиться за руль: вдруг приступ.

– Тогда я тебя сейчас отвезу домой, а мама с Леночкой поедут на такси. Вызываю. Мама, Лиде скажи, что я скоро.

Все встали. Нина легко обняла мать Паши, а потом опустилась на корточки перед Леной, взяла ее личико в ладони… Павел никогда не видел на ее лице такого обожания в степени муки – до слез и боли. Нина невероятно привязалась к девочке, ничьей сироте, когда та стала дочерью Павла. Даже ему, никакому психологу, понятно, что связь именно такая. Любовь к нему распространилась на его ребенка. И Нина это проявляет в значимых поступках. Этот «одаренный» сад – конечно, для детей особых родителей, а Леночка в нем, потому что за нее просила Нина. И постоянно проверяет, опекает. Еще раньше, когда выяснилось, что Лене требуется еще одна операция, а Паша уже был на полных нулях, все оплатила Нина. После чего Лена с матерью Павла несколько месяцев дышали целебным воздухом на вилле Нины на Лазурном Берегу. С полной обслугой.

Они подъехали к дому Нины. Паша посмотрел на нее и вдруг решился:

– Нина, можно спрошу о том, чего всю нашу жизнь понять не могу?

– Конечно.

– Ты такая необыкновенная, сильная, даже могущественная женщина. И я, вот такой, никакой, ни на что толком не способный, троечник в школе. За что ты меня полюбила?

– Начну с другого: вот что мне в тебе сразу надоело, так это песнь акына про никакой и никчемный. То ли кокетство извращенное, но, скорее всего, перебор честности. И категорически неправильное воспитание твоей мамы. Она с детства давила в тебе уверенность. А теперь отвечу, Паша. Я никогда не встречала такого человека, как ты. А я вроде всех уже на этом свете встречала. Ты настоящий. Крупный, сильный мужчина, который прозрачен, как хрусталь. Я всегда вижу твое сердце, твою совесть, твой мозг, который постоянно напрягается в желании поступить по справедливости. А так, в остальном, ты прав: в Гарвард точно бы не прошел. Но и никакой Гарвард не сделает тебя еще лучше. В тебе есть все, что мне кажется самым важным и редким. Паша, ты огромная, великая любовь моей жизни. Теперь я так же люблю твою дочку. Наверное, это мистика, но Лена так похожа на тебя даже в мелочах. Прости, жену не могу любить. Никак. Но если вам с Леной что-то понадобится – от самой ерунды до главного, – знай: я вас жду. Если разрешите помочь – вы меня осчастливите. Если у тебя получится заехать с ней ко мне на Рождество или Новый год, у меня будут и елка, и настоящие подарки. Не делай таких страшных глаз: автомобиль я ребенку не подарю.

– Конечно, Нина. Так и договоримся. О времени – по телефону. Лена тебя тоже любит, считает родной. Такой это ребенок: умеет дорожить любовью.

Домой Паша ехал сквозь густую метель. И дорога казалась ему такой же неясной, запутанной, как его жизнь. Сколько боли и страданий он причинил женщинам, которые любят его просто ни за что. За то, что сами придумали. Он ненавидел себя за эти их необъяснимые муки. Одна Леночка знает, за что его любит, и это факт. За то, что он в любой момент и до конца дней готов служить ей, как божеству, которое чуть не потерял по своей глупости…

Раздражение

Очередная чашка, выскользнув из мокрых рук, разлетелась у ног острыми осколками. Пакет для мусора стал расползаться под пальцами. Кухня вдруг уставилась на Машу немытыми углами, наглыми крошками и мерзкими пятнами на поверхностях, которые должны сверкать. Ее прекрасная кухня, для которой она так тщательно все выбирала, добывала по интернету. Да, Маша из тех людей, которые из мелочей, из быта творят для себя искусство и эстетическое удовлетворение. У нее не может быть случайной чашки, невыразительной плитки, пустой и скучной стены. И если все вокруг кажется мерзким, отвратительным и постылым – это значит одно: началось. Проснулось раздражение, расползается, разъедает все, на что глаз упадет. Покрывает коростой злобы сердце, сводит бессильной яростью руки и странно обостряет взгляд и слух: Маша видит и слышит лишь то, что ей ненавистно.

Маша – здоровый человек, никаких клинических проблем с нервами и психикой. Нет потребности что-то глотать и сидеть в интернете в группах сумасшедших, которые существуют для того, чтобы фиксировать симптомы своих, скорее всего, придуманных болезней и балдеть от своей ненормальной исключительности. У Маши все в порядке, и для ее раздражения, отторжения от всего всегда есть реально существующие причины. И она может их назвать и проанализировать, как разумный человек.

Во-первых, это муж… Маша взяла из аптечки флакон с йодом и замазала на пальцах порезы, оставленные осколками чашки. Вздохнула чуть свободнее и продолжила свой анализ. И во-вторых – это муж. И в-третьих. И так далее – все это муж. Он – отправная точка, от которой тянутся Машино раздражение и разочарование. И ее усталость, и жгучий, но бессильный протест. В нем тонет абсолютно все, что совсем недавно нравилось, радовало, развлекало. Все люди кажутся глупыми или жестокими. Все их мысли и слова представляются дикой и лишней чепухой. С этим нужно что-то делать, как-то разбираться, пытаться вычислять: что существует на самом деле, конкретно и беспощадно, а что только кажется, но ранит не меньше, если не больше.

Маша прошлась по квартире, почти с ужасом находя на каждом метре и даже сантиметре только следы запустения и разрухи. И проблема тут лишь в одном: в таком состоянии убрать, помыть, протереть, исправить ничего не возможно. Сейчас ей страшно прикоснуться к тряпке, которая под слоем пыли откроет какой-то окончательный дефект и провал.

Маша решилась стать на шестьдесят процентов домохозяйкой, когда обнаружила в себе вдохновение во время самых, казалось бы, унылых и тягостных занятий: уборка, поиск особых решений в интерьере, стремление к собственным открытиям в создании изысканного уюта. Она ведь не дилетант.

Маша Солохина семь лет была штатным репортером и колумнистом известного глянцевого журнала «Шарм». Это именно то, о чем она хотела писать, когда училась на факультете журналистики. Это ее тема – тайна в волнах шелка и атласа, откровение в неярком и загадочном блеске драгоценных камней, радостная случайность, неожиданность и совершенство простенького хлопка с нарочито грубоватым и потому особенно искусным кружевом.

У Маши есть имя и профессиональная репутация. Но год назад она ушла на «вольные хлеба», осталась в своем журнале внештатным автором, работающим по индивидуальному плану. Все удивились, но никто, кроме Маши, не знал, с какой болью, по живому рвала она связь со своим любимым, всепоглощающим занятием и устоявшимся порядком. Лишь она сама видела свои раны с запекшейся темной кровью. Она тогда прекратила читать свой журнал, лишь просматривала собственные публикации. Маша, всегда считавшая себя полноценным и успешным и потому щедрым доброжелательным человеком, узнала страдания жалкой и беспомощной зависти к тем, кто мог работать открыто и уверенно, а не на птичьих правах домохозяйки на шестьдесят процентов.

Почему она так поступила? В спокойном, эмоционально ровном и светлом состоянии Маша определяла свой поступок как акт любви, преданности семье, стремление именно в этом найти и счастье, и призвание. До этой решительной перемены они с Александром и после свадьбы оставались все теми же эпизодическими любовниками, что и до нее. Да нет, еще более эпизодическими. Встречаясь, каждый после своей работы, поздно вечером в этой квартире, которая так быстро стала запущенной и неуютной, они успевали обменяться рабочими проблемами и хотели только провалиться в сон до утра. Они же дома, одни, любовниками всегда успеют побыть. Маша захотела превратить квартиру в идеальную крепость и убежище на двоих. Себя – в настоящую хозяйку каждой мелочи и минуты их общей жизни, которая должна стать более полной и осмысленной, чем у большинства работающих людей.

Но вот приходит его величество Раздражение со своим беспощадным фонарем, и Маша ясно видит, что ею манипулировали, другой человек принес ее в жертву своему примитивному, бездумному и бездушному самолюбию. Маша так поступила под давлением мужа Александра. И как сейчас совместить эти два образа – того, кому она отдала свою преданность, уверенная, что это зов двух сердец, и того, кто совершил, как ей сейчас кажется, акт морального насилия. Практически криминал. К счастью, рациональный разум Маши оставляет ей сомнение: существовала ли безоглядная преданность и был ли криминал. Ведь какое-то время ей новый способ существования казался приятным и комфортным: сама себе хозяйка, делает что хочет, никакого напряжения и зависимости. Александр в общем обеспечивал семью, Маша зарабатывала на милые штучки в квартиру и уход за собой.

Всесильное раздражение все переворачивает и уродует. В такие дни Маша даже избегает смотреть на себя в зеркало. Она может увидеть там кого угодно.

Маша достала из шкафчика целую, очень красивую чашку. Это один из ее творческих секретов домохозяйки. Ни в коем случае не бесконечно надоевшие сервизы из двенадцати или двадцати четырех предметов. Нет, только разные, отдельные, приобретенные в результате долгих поисков чашки, тарелки, салатницы, блюда – всего максимум по два экземпляра. Суть в том, что ее посуда, очень разная по стилю, форме, цвету и рисунку, в главном сочетается, каждый предмет пленительно дополняет ансамбль разнообразия, свежести, нежности, оригинальности. У Маши есть английский и японский фарфор, обычный фаянс с очень ярким и уникальным рисунком. Она любит вещи и умеет ценить их индивидуальность.

С сегодняшнего утра эта чашка с тонким стеблем подснежника на бледно-розовом фоне осталась в одиночестве. Ее пара разбилась. Нет ли в том какого-то знака?

Маша щедро, не считая ложек, насыпала в чашку растворимого кофе и залила порошок кипятком из электрочайника. Ее раздражение сразу отторгает кофеварку. Слишком зовущий, приторно-навязчивый аромат. Только в хорошие дни он кажется волшебным. Она достала из холодильника кусок сыра, завернутый в фольгу. Это то, что у нее называется «чтобы не пропало». Александр достает итальянский сыр на одном из рынков. Этот кусочек уже стал подсыхать, Маша оставила его с целью натереть в какое-то особенное блюдо. Но сегодня она точно не собирается ничего готовить. Она просто руками порвала несчастный сыр на кусочки и съела, запивая кофе, не чувствуя никакого вкуса.

Пункт под названием «завтрак» выполнен. Теперь можно приступить к главному тесту. Его результат будет ответом на многие вопросы. Это измерение градуса своего состояния с помощью соцсетей. Страницы Маши в «Инстаграме» и на «Фейсбуке» достаточно популярны. Друзей она, как ей кажется, выбирает по строгим критериям: образованность, грамотность, интеллигентность, объективность, критичность, приметы индивидуальности. В свои лучшие дни и минуты Маша уверена, что у нее множество единомышленников, родственных душ, которые в любой социальной стихии с ней на одной волне. Это знак благополучия, потребности в контакте и уверенности в отклике – и все существует независимо от личных проблем и обстоятельств. Всегда есть спасительная иллюзия: в случае чего она сможет обратиться за поддержкой своей правоты. Очень многие люди такую помощь получают.

Но что с ними всеми творится в последние дни? Ни одной умной фразы, ни единого верного знака препинания. Ни свежих, незатасканных слов, ни своей мысли, не украденной из соседнего поста. То ли правду пишут, что ковид и даже тема эпидемии у многих снижает интеллект навсегда, то ли Машин мозг все же стал кривым зеркалом, искажающим любую картинку, каждое впечатление и всякую эмоцию, рожденную посторонним словом и призывом.

Публикации и комментарии Ирины Ириной, давнего друга с фотографией полного добродушного лица на аватарке, всегда действовали на Машу умиротворяюще. Такой простой, незатейливый, естественный человек с ясными, почти детскими представлениями о добре и зле. И что она пишет, эта Ирина: «Мне надоело терпеть вранье и хамство. Пошли все на фиг с моей страницы. Я ненавижу всех, кроме своего мужа, кота и лечащего врача. А больше всех я ненавижу Марину Т., которая всегда старается намекнуть, что я жирная и глупая. Пошла вон, в бан, сама ты старая курица. И с ней все козлы. В общем, с добрым утром, друзья». Если это не симптом коллективного злобного вируса, то что? Он стремительно сожрал добродушие человека, оставив одну агрессивную глупость. Но в данном случае это по крайней мере забавно.

И чего тогда ждать от личности с изначально ядовитым, подозрительным, завистливым и скандальным характером? Пошли искать Леопольдину Таран из Испании. Для нее виртуальная война с избранными соперницами – хлеб насущный. При этом в промежутках она вполне просвещенный человек, умеющий находить и подавать интересную информацию. Так. Нашла. Кто бы сомневался, что сегодня у нее именно так. Она выкладывает два снимка. На одном она со своим мужем, только лица очень крупным планом, они – голова к голове – старательно скалятся, каждый во весь рот. Зубы абсолютно одинаковые, явно новенькие, дорогие. А под ними – восторженный комментарий о самих себе, гимн собственной красоте и безупречному здоровью. И приписка: «Наши зубы – показатель того, что мы даже пасту выбираем самую качественную». Ничего себе. Это нормально для человека, который иногда бывает адекватным? А дальше еще лучше. Такой же по величине снимок виртуальной соперницы из Египта, украденный из ее альбома. Там дама обнимает собственного мужа, старательно изогнувшись, чтобы в кадр попало бедро в коротких шортах. «Увеличьте это бедро, – призывает Леопольдина. – Вы увидите, что такое запущенный и безнадежный целлюлит. И эта бабка ежедневно издевается над моей внешностью, моим мужем, нашими отношениями. Как вам такое маньячество?» Интересно, такая каша с маслом, медом, перцем и ушатом грязи в голове тоже называется страданиями, переживаниями? И ведь не исключено, что да.

Маша с интересом прислушивается к самой себе: ее утешает то, что не только с ней творится что-то неладное? Да не особенно. Ни та, ни другая персона и не внушали особых надежд. И их эмоциональная воспаленность так же мало интересна, как их норма.

Маша еще какое-то время изучает откровения людей, которые кажутся тем более примитивными, плоскими и чужими, чем активнее изливают душу.

Когда Маша прочитала текст настоящей боли и горя на странице хорошего, умного человека и попыталась найти в себе отклик, но не почувствовала ничего, она поняла: тест можно завершать. Ее состояние непоправимо. У нее ничего не болит, но ее мозг парализован ядом тоски, которой даже невозможно ни с кем поделиться. Она разъела все пути, ведущие к другим людям, какому-то пониманию, эмоциональному просвету. Напиши об этом смеха ради – в ответ тебя утопят в безумных советах, названиях лекарств с выписками из инструкций, в бессмысленных историях из собственного опыта, которые Маше никогда не были интересны. А сколько удовольствия она доставила бы всем скучающим чайникам.

Маша еще немного покрутила ленту. Остановилась на снимке виртуальной подруги из Лондона. Лора обожает себя. Каждое утро выкладывает свои изображения крупным планом: она, видимо, уникальна в том, что ей нравится любой дефект своего лица: морщины, пятна, бородавки. И эта вечная приклеенная добренькая улыбочка. И сегодня все как обычно. Речь в ее случае, наверное, о редком слиянии счастья и гармонии. Но… Маша пробегает взглядом однотипные комментарии с дежурным одобрением или восхищением и вдруг спотыкается, как об острый камень. Пишет Александр Рогинский. Машино раздражение превращается в отравленный кинжал, который ударяет в ее сердце. Она даже не видит отдельных слов, она воспринимает лишь суть: безвкусная и подобострастная лесть. Неприличная патока, что-то о свете милосердия, мудрости и женственности. Маша обычно брезгливо пропускает подобные тексты. Но тут дело в том, что Александр Рогинский – это и есть ее муж. Сидит сейчас на своем рабочем месте, вокруг компа папки с бухгалтерскими документами, и изливает такие неприличные слюни.

Александр работает экономистом в небольшой фирме. В соцсетях старается казаться кем-то вроде интеллектуального мачо: вымучивает шутки и анекдоты, которые никому не кажутся смешными, их даже прочитать непросто: Александр плохо владеет языком, выбирает самые неуместные слова. В дискуссиях он чаще всего категоричен, груб, неубедителен и неправ. Маша уверена, что Александр постоянно ищет не самый разумный довод, а лишь оригинальную позицию, которая привлечет к нему внимание. Оскорбления его даже вдохновляют, он может препираться до бесконечности.

Но Лора живет в Лондоне, она потомок известного в мире семейства, обожает только себя, и Александр, чтобы удержаться в ее обойме, унижается и служит как последний лакей.

Это все, что сегодня Маше нужно знать о муже, чтобы разобраться в себе. Чтобы набраться смелости и открыть те спрятанные воспоминания и впечатления об их общей жизни с момента знакомства, от которых так отчаянно сигналила система тревоги в ее организме. Без раздражения, до раздражения, вне раздражения. Для того чтобы это отодвинуть, переступить, забыть, нужны веские аргументы. И они были. И есть.

Маша выключила ноутбук и телефон. С отвращением рассмотрела залитый ярким солнцем и отчетливый до самых гадких мелочей пейзаж за окном. Задернула все шторы в квартире, опустила даже жалюзи на лоджии. У нее невыносимая жажда покоя и яростное нетерпение от того, что она никак не может к нему приблизиться. Маша налила себе красного грузинского вина, поставила бокал на журнальный стол. Потом принесла из спальни фотографию мужа в серебряной рамке особенно изысканной формы, которую неделю искала по интернету. Забралась с ногами на диван, поставив Александра в рамке перед собой. Сделала несколько прохладно-ароматных глотков и стала рассматривать это лицо, которое даже в обыденной жизни ей иногда кажется совершенно незнакомым. Что-то такое вроде видела, помнит, но человек настолько изменился, что его и понимать уже не хочется. Причем само лицо осталось прежним, возрастных изменений практически нет, но за ним, как за торговой вывеской, уже другая суть. Сам факт этих постоянных изменений – предательство их союза, обязательств, чувств, если о них вообще уместно сейчас думать.

При совершенно объективной, бесстрастной, отстраненной оценке это довольно приятное лицо. Классический овал, небольшие, внимательные серо-синие глаза, правильный нос, красивой формы рот. У Александра темные, немного вьющиеся волосы и – самая неоднозначная деталь: аккуратные, ухоженные бородка и усы. Многие мужчины отращивают и затем бреют бороду и усы. Потом могут опять отпустить. Есть у них такая возможность менять свой образ. Но у Александра это что-то вроде святыни. За семь лет брака Маша только один раз видела его без растительности на лице. Это было, когда его с тяжелой пневмонией почти без сознания отвезли в больницу. Там побрили, чтобы удобнее было кормить.

Маша тогда часами сидела рядом. Жалела, старалась помочь и рассматривала ставшее совсем другим лицо. Она многое поняла о своем муже. Бородка Александра прятала слабый, срезанный, недоразвитый подбородок. Недоработку скульптора – природы. И это далеко не внешний дефект. Не из кокетства скрывал его Александр. Подбородок выдавал его уязвимость, нерешительность, слабость, а возможно, и трусость. А с бородой его лицо вполне себе мужественное, каким и хочется казаться Александру больше всего на свете. Вот почему он брутальный мачо в соцсетях и уверенный в себе красавец на портретах. Он, видимо, с детства побеждает неполноценность, зависимость, склонность к панике. И боится, что подбородок выдает его внутреннюю слабость.

Маша поставила фотографию мужа на стол и допила вино. Слабость… Именно она очень часто бывает причиной озлобленности, подобострастия, мстительности и жестокости. Человек ненавидит свою слабость, а мстит тем, кто от него зависит.

Открываем в очередной раз файл номер один памяти.

Это произошло вскоре после свадьбы. Их пригласили на вечеринку к близкому другу Александра. Гостей было много. Почти все – бывшие одноклассники и сокурсники хозяина дома и Александра. Это сразу как-то согрело Машу: преданность дружбе – одно из самых привлекательных качеств в людях. Ее сразу приняли как свою, она это видела и ощущала, что понравилась, что Александр ею гордится.

Люди оказались забавными, веселыми и заводными. Довольно много пили, но пьяных не было. Слушали музыку, говорили о ней и о кино. Танцевали. На какое-то время Маша даже выпустила из виду Александра. Она с кем-то танцевала, с кем-то соглашалась выпить еще по бокалу, с кем-то выходила на террасу любоваться звездным небом. В ней самой было так много впечатлений, столько новой информации и совсем не характерной для нее эйфории среди большого количества впервые встреченных людей, что она даже не пыталась запоминать имена и лица. Ей все казались представителями одного братства безмятежности и веселья. Взрослые люди, которые свои силы, опыт и время тратят на возвращение детской, ничем не запятнанной радости. Маше казалось, что и у нее это стало получаться…

И тут муж больно сжал ее плечо.

– Мы уходим, – произнес он холодно и зло. – Ты не забыла, что я без машины? Нам нужно успеть на последнюю электричку.

– Уже так поздно? – удивилась Маша. – Да, а мне кто-то сказал, что тут много комнат и можно остаться до утра, если хотим.

– Но мы не хотим, – отрезал Александр. – Мы уходим.

Он не стал ни с кем прощаться и ей не дал. Они просто тихо вышли из дома, пересекли большой двор, оказались на пустой дороге, ведущей к станции. Оба молчали. Потом Александр взглянул на часы и сказал, что быстрее будет дойти по лугу. Они побрели, путаясь в высокой траве. После шумного, веселого вечера Маше казалось, что она попала в царство немоты и глухоты. И это упрямое молчание Александра. Оно оборвалось внезапно, нелепо, дико и страшно. Да, в тот самый раз Маша впервые испугалась своего мужа.

Он остановился, повернулся к ней лицом и спросил неестественно ровным голосом:

– Хорошо развлеклась? Я не слишком помешал тебе с выбором? Телефончики сохранила?

Маша с изумлением и ужасом смотрела на его чужое и страшное лицо. Вместо родных и красивых глаз на нем светились два белых яростных луча. Она даже не пыталась отвечать на сумасшедшие вопросы. Она думала только об одном: только не это. Маша родилась и воспитывалась в очень хорошей, доброй семье, не слышала в доме родителей грубого слова, но в ней всегда жил страх перед любым насилием. Видимо, какая-то дремучая случайность запуталась в генах семьи. Какая-то незажившая рана в общей памяти.

И это случилось именно тогда, среди враждебной ночи рядом с человеком, сознательно выбранным в мужья, на двадцать пятом году жизни.

Александр бил ее по лицу. По ее вмиг ослепнувшему лицу. Пощечины были частыми, довольно слабыми. Боли Маша не чувствовала. Но само это истязание – эти мелкие, острые, подлые удары – было таким изощренным унижением, что у нее остановилось сердце. Она не издала ни звука, это, кажется, его разозлило еще больше, и он сильно встряхнул ее за плечи. Маша упала в траву, возможно, на секунды потеряла сознание и так сбежала от невыносимости происходящего. Какое-то расстояние Александр нес ее на руках. В электричке, на которую они успели, сидели две их тени с белыми пятнами вместо лиц. И на следующее утро они, не сговариваясь, стали старательно забывать эту ночь. Или так, или разбегаться. Это невозможно было обсуждать.

Вскоре в их отношения вернулись и тепло, и доверие, и страсть. По одной причине: они оба не могли от этого отказаться. Но Маша время от времени позволяла себе вспомнить тот случай. И всякий раз он был окрашен ее переменной эмоциональностью. Часто она думала, что то был просто приступ ревности. Но муж очень старался себя сдержать и не мог причинить ей настоящую физическую боль. Вроде как вполне себе хороший молодец. А когда приходило это беспощадно-токсичное раздражение, как сейчас, очевидным представлялось совсем другое, противоположное. Целью Александра тогда было именно ее унижение, изощренно-издевательское истязание. А бил он продуманно и жестоко, но не сильно только по одной причине. Он старался не оставлять следов, чтобы никто ни о чем не догадался… Как трусливый садист. Ему ведь важнее всего казаться благородным и сильным мачо, который побеждает врагов, а слабых и родных только защищает.

Маша в очередной раз вынесла такой приговор самому близкому человеку и в изнеможении упала лицом в подушку. Какой смысл открывать остальные файлы, рассматривать прочие пункты ее обвинительного заключения по делу собственного мужа. Там все так: картины ее унижения, морального или физического насилия, которые в светлые минуты кажутся проявлениями мук его любви, что может вызывать только сострадание. А в худшие моменты, которые, возможно, и есть прозрение, представляются очевидным удовлетворением человека с коварными и низменными инстинктами, способного испытывать самые сильные ощущения лишь от истязаний своей жертвы.

Самым болезненным для осмысления в этих воспоминаниях были слова Александра. Его убийственные разоблачения Машиных привычек, занятий, интересов. Его почти брезгливые замечания о деталях ее внешности. Маша привыкла к тому, что ее с детства называли красивой, хорошенькой, на худой конец – интересной. У нее роскошные темно-рыжие волосы, зеленые глаза, на очень светлой коже лица бледные и нежные веснушки, как солнечная сетка лучей. И только Александр ей мог сказать во время ссоры: «Ты со своими веснушками и глазами цвета болотной тины похожа на злобную жабу. Я не помню: ты вообще умеешь улыбаться?» И в этом же ряду его преувеличенно восторженные комплименты другим женщинам в ее присутствии. Его самовлюбленные намеки на то, как другие женщины, в том числе ее подруги, флиртуют с ним самым откровенным образом, и ему иногда бывает трудно устоять. С одной его фразой Маша живет, как с незаживающей язвой. Александр однажды якобы нечаянно проговорился, что Ольга, лучшая подруга Маши, сказала ему: «Я хотела бы ребенка от тебя».

Маша тогда сразу решила, что это очередная гнусная ложь, чтобы причинить ей боль. И было это больше года назад. Но только сейчас подумала: а вдруг правда? А почему бы нет?

Ольга была полной блондинкой с ярким, красивым лицом. Они учились в одной школе, Маша на два класса младше. Жили в одном доме, где были квартиры их родителей. Тогда у них сложились просто хорошие отношения. Ольга – приветливый, доброжелательный человек. Но два года разницы в школе – это серьезное препятствие для девчоночьей дружбы. Маша еще блуждала в зарослях своего бесшабашного отрочества – без пола и возраста, один ветер свободы. А Ольга уже красилась, наряжалась и почти каждый вечер бегала на свидания. После школы она умудрилась в один год поступить в мединститут и выйти замуж. Маша никогда не забудет этот момент, как будто кадр из кино, вставленный в обычную жизнь. Оля в белом платье в пол, с букетом белых роз спускается по их убогой лестнице, а за ней высокий худой тип с костлявым лицом и острым взглядом. Он в костюме жениха. Маше тогда он показался глубоким стариком, но оказалось, что жених старше Оли на десять лет. То есть сейчас понятно, что ему тогда не было и тридцати. Но сама сцена отпечаталась в сознании, как картина «Неравный брак».

Оля улыбнулась Маше, поцеловала ее и сказала:

– Я сюда не вернусь, буду жить в другом месте, но увидимся.

После чего они не встречались много лет. Маша только слышала временами от соседей, что Оля родила мальчика, закончила институт, развелась с мужем. Потом она купила родителям домик в Болгарии и отправила туда с ними своего сына. В это время она уже работала терапевтом в большом онкоцентре. Там они и встретились, когда Маша с отцом привезли на операцию маму… Там и тогда началась их дружба. Маша в паническом страхе и в грозовом предчувствии невероятной потери все время старалась не покачнуться и не упасть рядом с отцом, единственным человеком на земле, который был еще более слабым, несчастным и одиноким, чем она. Мама была центром их жизней. И она уходила. За ней только руины. Вот чем страшна настоящая любовь: она остается, когда объект исчезает, и превращает живого человека в сгусток боли.

В те дни Оля встала рядом с Машей, сжала ее холодные ладони своими сильными и теплыми руками врача. Она не помогала, она спасала, она приняла на себя часть тяжести и боли. Папа отказался справляться с несправедливостью судьбы. Он умер через полгода после жены. А Маша прилепилась к Ольге и так нашла человеческое тепло, вернула собственные силы и желание жить.

Ольга была ее подружкой на свадьбе. Маша радовалась, что они с Александром одобрили друг друга, приняли в круг близких людей. Но работа, но проблемы… Маша и Оля встречались коротко, на бегу. Чтобы просто посидеть у кого-то дома – на это времени практически не было, встречались только по серьезному поводу. Но зато постоянно общались по телефону, по скайпу. Иногда вместе обедали в кафе рядом с онкоцентром. Оля, искренняя, доверчивая, с легкостью делилась своими личными делами. Она постоянно с кем-то встречалась, пленялась, успевала наделить избранника идеальными чертами… Но очень быстро влюбленная и страстная женщина уступала место внимательному и дотошному врачу… Оля выносила возлюбленному окончательный диагноз и навсегда закрывала за ним дверь, фактически ставила крест. После этого они с Машей непременно встречались, как говорится, помянуть.

– Это не отец моему сыну, – объясняла Оля. – Да и для меня это не партнер и не соратник. Ни надежности, ни преданности, ни силы… Опять козел, дорогая.

И – да, однажды она сказала:

– Повезло тебе с Александром, Машуля. Он не так чтобы герой или добытчик, но в нем есть интеллигентность, душа и порядочность. Это редкость, можешь мне поверить.

…Маша включила ноутбук, нашла страницу Оли на «Фейсбуке», увеличила фото на аватарке. Такая пленительная, открытая улыбка, прекрасные глаза, веселые, нежные, готовые рассмотреть вдали все счастливые знаки… Оля очень женственная: полная грудь, широкие бедра… Такие бывают хорошими матерями. Конечно, она может мечтать еще об одном ребенке. О человеке, от которого могла бы родить. И могла это брякнуть в приступе симпатии к Александру, не особенно задумываясь и не придавая большого значения сказанному. Возможно, так, но не исключено, что все было иначе, совсем в другой ситуации и с иными мыслями… Почему нет. Каждый прежде всего думает о себе.

У Маши не может быть детей. Она худая и, как однажды сказал Александр во время ссоры, «плоская как доска».

Боже мой… Почему она до сих пор не думала об этих двоих? О том, что они могут влюбиться друг в друга? Они оба достаточно порядочные, чтобы все скрывать от Маши, не нарушать установленный порядок… Но что мешает ее умело обмануть на голубом глазу, объяснив это самим себе жалостью и спасением. И при таком раскладе приступы неприязни и злобы Александра приобретают совсем другой характер. Это обреченность человека, который хочет видеть рядом с собой совсем другую женщину, но вынужден все скрывать.

В своей версии, убедительной, как бетонная плита, Маша пролетела на годы назад и на десятилетия вперед. Она увидела, как Оля кормит полной грудью своего второго ребенка, как мило объясняет подруге, что то была случайная встреча без продолжения, потому что цель именно ребенок. У нее нет даже фото случайного любовника. Маша видела плохо скрытое самодовольство Александра: он стал отцом при бесплодной жене. Он отведет своего подросшего ребенка в школу, будет гулять с ним по Москве, покупать ему подарки. Оля станет оживленно болтать с Машей по телефону, рассказывая все и опуская главное. Такой обманутой дурой можно прожить всю оставшуюся жизнь.

И Маша встала, выпрямилась, как партизанка, окруженная врагами. Кто принимает всерьез домохозяйку на шестьдесят процентов? Только не они, не два самых близких ей человека. Других у нее нет. И коллеги, и друзья потерялись в тумане ее одиночества. А у них и коллег, и друзей полно. У Ольги еще благодарные пациенты и очередь соискателей. И вот, скорее всего, они окончательно рассмотрели друг друга и сделали выбор.

Это хорошо, что именно они ее ни во что не ставят. Пусть будет сюрприз. Маша сейчас переходит свой главный мост – от бабского раздражения к великой человеческой ненависти. И она сумеет во всем убедиться, получить полную информацию, пробраться в стан врага… И взорвать там свою гранату. Устроить фейерверк. Хватит жрать только себя. Она сыта.

Маша взяла ледяными руками свой айфон, прочитала холодными глазами длинный список контактов. И сделала разумный выбор в пользу Коли Николаева. Бывшего одноклассника, который стал адвокатом и, как ей недавно рассказали в редакции, прилично подрабатывает услугами частного детектива. Удивительно: Коля сразу вспомнил ее, сказал, что узнал по голосу. Они договорились встретиться в его офисе в арбатском переулке.

– Это только название такое – офис, – как будто оправдывался он. – На самом деле снимаю маленькую конуру в практически заброшенном здании. Работаю там один – ни подчиненных, ни секретаря. Почему-то мне кажется, что для тебя это важно.

Маша приехала к Николаеву на следующее утро. Вышла из машины, сразу попала под дождь, зонтики она не любит, но к нужному подъезду шла не торопясь. Надо успокоить дыхание до встречи с Колей. Ведь придется рассказывать то, чем она еще ни с кем не делилась. Она была в черном брючном костюме и больших темных очках. Так, наверное, должен выглядеть человек, который идет к частному детективу.

Только увидев Колю Николаева, Маша по-настоящему вспомнила его. Вчера, в плену собственных эмоций, она бегло вызвала в памяти тусклый образ долговязого, со всех сторон неловкого парня, который мог вдруг поразить всех умной фразой или точным наблюдением. Сейчас она увидела своего товарища по детству и юности во всей его уникальности.

Коля Николаев обладал вызывающе неправильной внешностью. Вытянутое лицо, заостренные вверху уши, несуразно длинные руки и ноги, явно мешающие своему обладателю… И прелестная, открытая, искренняя, растапливающая сердца улыбка очень умного и доброго человека. И глаза в лучиках морщин, они были у него и тогда: это глаза, готовые и к веселому смеху, и к горячему состраданию. У Коли Николаева был взгляд-прикосновение, он сразу находил в собеседнике боль, напряжение или страх и все это как компрессом окутывал своим пониманием.

– Привет, – сказала Маша. – Только сейчас, когда увидела тебя, поняла по-настоящему, почему мне нужен именно ты. Столько лет прошло, я, кажется, совсем тебя забыла, а прочитала фамилию в телефоне, и как будто солнце ко мне пробилось сквозь грозу.

– А я тебя не забыл совсем, потому что это никак невозможно. Солнце – это про тебя. Рыжая копна, и зеленые глаза в росе. Ты без зонтика, сними хотя бы очки и туфли. У меня есть горячий кофе, коньяк, вино. Садись в это кресло, глотни что хочешь и сразу начинай говорить, чтобы не сбить собственную мысль. Все в деталях и в том настроении, в каком ты была вчера, когда приняла очень важное решение пустить постороннего человека в свою жизнь.

– Ты не посторонний.

– Я постараюсь быть не посторонним.

Маша начала говорить с трудом, но уже через минуты сама с удивлением слушала собственную исповедь. Она рассказывала Коле о самых тайных, интимных проблемах своей семейной жизни честнее, точнее, беспощаднее, чем говорила это самой себе. Неужели это все на самом деле? То, что она слышит, как со стороны, о муже, за которого вышла по любви и страсти. О лучшей подруге, которая спасала ее в горе и одиночестве. Маша ничего точно не знает, но не может ее обманывать обнаженная и ноющая интуиция. Причина затяжного раздражения в том, что она блуждала в потемках. И тут озарение. Такова жестокая правда жизни: никакого человека природа не нарисовала одной краской, никто никому не обязан быть идеальным. И, конечно, ни один человек не подписывался на преданность кому-то в ущерб себе.

Маша закончила. Выпила залпом бокал вина и только после этого посмотрела в лицо Коле. Во время своего повествования она видела лишь то, что горело в ее мозгу, сжимало в тисках сердце. Лицо Николаева было сосредоточенным, внимательным, но в нем не было ни особого сострадания, ни демонстративного участия. Уже хорошо.

– Коля, если тебе кажется, что это бред свихнувшейся маньячки, скажи мне честно и сразу. Я не обижусь. Могу даже обрадоваться.

– Такое бывает и бредом свихнувшихся маньячек, причем довольно часто, – спокойно произнес Коля. – Но это может быть и открытием, пронзительной догадкой, результатом анализа нормального, разумного человека, способного сопоставить факты и наблюдения. И такое тоже случается достаточно часто. Надо работать. Если тебя не отвращает тот факт, что речь идет о всесторонней слежке за близкими тебе людьми, вторжении в их самые сокровенные секреты. Если ты все же решишься на это, оправданием может быть только одно: правда дорого стоит. А утешением может оказаться доказанный вывод: это не то, чем кажется.

– Я согласна. Я готова ко всему. Только быстрее. Пожалуйста.

Маша перебросила со своего айфона на почту Коли снимки Александра и Ольги, ссылки на их профили в соцсетях, е-мейлы, телефоны, адреса квартир и работы.

– Отлично, – сказал Коля. – Ты сделала самую рутинную часть моей работы. Теперь мы практически партнеры в деле.

Он не стал подписывать с Машей договор, отмел ее предложение об авансе.

– Мы все решим потом по факту затрат. И пойми, если тебе неловко. Я сразу хочу отменить свой рабочий порядок и действовать в рамках особого случая. Не потому что я такой скромный, стеснительный и бескорыстный, а потому что я друг. Ты должна это почувствовать, только тогда и так мы сможем разобраться в самых непонятных обстоятельствах и не запутаться в дебрях непредсказуемой реальности и диктата морали, в настоящих и придуманных чувствах. И… должен быть какой-то разумный результат. Маша, ты не сказала, с какой целью сыск. Развод?

– Я не знаю, Коля. В том-то и дело. Думала только о разоблачении и… Да, и мести. Пока не представляю какой.

– Все же: с чем связано твое представление о мести мужу, если он ее заслужил? Что-то материальное: отобрать квартиру, общие сбережения? Так чаще всего выглядит месть у моих клиентов и клиенток.

– Да нет, ты что… Нам нечего делить. И я совсем не хочу сделать Александра бездомным, а самой остаться с невыплаченной ипотекой. Я просто об этом не думаю. А хочу… Наверное, только одного: чтобы он испытал настоящую боль, унижение и страх от того, что его разоблачили. Не в том, что, возможно, влюбился. А в том, что не способен ни на честность, ни на благородство. Только на подлость по отношению к той, кого предал. Он так защищен своей самовлюбленностью и вечной позой, что создает собственный образ из одной лжи. Я почти уверена, что он, если мои подозрения верны, продумывает выход, связанный с какой-то моей виной. Это я злобная, нетерпимая, бессердечная и бесплодная, превратила его жизнь в ад. И он был вынужден скрывать свое чувство к другой, чтобы не подставлять под удар и ее.

– Ты считаешь мужа настолько коварным?

– Да. И я хочу, чтобы ему было очень больно.

– Ну, все нормально. Значит, поправим даже твой план туманной мести. Наша задача – понять. А дальше по обстановке.

Коля работал. Иногда писал короткие, почти закодированные сообщения о том, что дело продвигается. Никаких отчетов на почту Маши: ее ноутбук даже не запаролен, а они приняли как условие тот факт, что рядом с ней коварный враг, и он может следить за ней круглосуточно.

Все это время Машина семейная жизнь продолжалась, муж приходил по вечерам, они ужинали и пытались говорить о чем-то нейтральном. И Маша внешне совсем не реагировала на то, что Александр возвращается с работы все позднее, что он явно не голоден, иногда отодвигает тарелку с ее стряпней почти брезгливо. Говорит, что слишком устал, на работе полный завал. Выглядит он на самом деле не очень, настроение почти угрюмое. И Маша охотно верит, что на работе проблемы. Кому сейчас легко. Но муж даже не пытается ничем поделиться, как бывало, когда дело касалось именно работы. Сейчас его угнетает то, что ей рассказать нельзя, и вообще: ему бы ее не видеть и не слышать. Как и Маше, наверное. Какая чудовищная вещь – брак. Эта камера-одиночка, в которую бездумно входят двое, чтобы стать друг другу надзирателями и палачами.

И однажды утром Коля позвонил Маше и попросил приехать.

– У меня ничего криминального. Просто поговорить, уточнить, вместе подумать.

Начал он разговор с забавных школьных воспоминаний. Спросил:

– Ты помнишь, как надо мной издевались девчонки в средних классах? Сами все в прыщах, коленки и локти торчат из тела как оглобли. А дразнили меня: жираф, ослиные уши и прочее… Помнишь?

– Да помню. Но я-то никогда, ты это помнишь?

– Еще бы. Так ты и не являлась уродиной с нестабильной психикой в подростковом возрасте. Ты и тогда была: еще немного – и рыжий прекрасный лебедь. Но я к чему. Я и обижался до слез, и терпеть многих не мог, но если они же просили помочь с какой-то ерундой – бросался. Дурное воспитание хорошей мамы: это же девочки, они слабые, их нужно прикрывать от трудностей. И ты не поверишь: некоторые из школьных садисток до сих пор считают меня мальчиком на посылках. Меня муж бросил, помоги, Коля, с разводом в мою пользу. Только денег у меня нет. Но ты же друг. Или: Коля, ты же знаешь, я теперь одна, а мне мужская помощь нужна с переделкой интерьера. Есть такая Катя Петрова, может, помнишь, давно взрослая, толстая тетка, вызывает меня вместо такси, когда навьючится в ГУМе… У нее машины нет, а водил она боится. И, знаешь, я даже не скажу, что это неприятно. Мешает, конечно, но я понимаю и сам ощущаю, что даже такой нелепый контакт – это потребность в человеческом тепле. И подойдет только один человек. Маша, твой Александр способен на бескорыстную чуткость по отношению к твоим подругам, к примеру? У меня, кстати, такие же отношения с подругами жены, как с бывшими одноклассницами. Тоже запрягают.

– У меня нет подруг, кроме Ольги, – сухо произнесла Маша. – И я знаю только то, что мне хотят рассказать или показать. Все эти скупые крохи я собрала и передала тебе. Ты меня к чему-то готовишь?

– Да нет. Я таким неловким образом уже узнал то, что хотел. Мне кто-то может позвонить поздно вечером, когда рядом засыпает жена, и попросить срочно приехать, потому что шкаф падает. И Вера, это супруга моя, только закрывает ухо одеялом и говорит вслед, чтобы я не гремел ничем, когда вернусь. Значит, у вас троих так не бывает… Это возможно лишь на фоне взаимного доверия и отсутствия напряжения.

– У нас точно не бывает. Александр вообще не тот человек, который потратит свою минуту на помощь другому. Да и шкаф он не умеет ловить. Он веник в руки не возьмет, тарелку за собой не помоет. Так что показывай, что ты добыл.

– Смотри. Дата и время в правом углу. Это Ольга во дворе своего центра. Александр выходит из машины, и они вместе идут к корпусу. Другой день. Они вместе в кофейне рядом с ее работой. Вот ее двор, окно на четвертом этаже, там только тюль, свет горит, можно рассмотреть Александра. Я видел, как он заходил в дом. Ну и вот, без комментариев.

Маша горящими глазами смотрит на снимок. Они, видимо, прощаются в сквере у кофейни. Рядом скамейка, на которой Маша с Олей иногда сидят после того, как вместе попили кофе с пирожными. Александр положил руки Оле на плечи, а она нежно касается губами его щеки. Боже.

– Коля, это оно? Мы все доказали?

– Вообще-то нет. Я не пробирался еще в квартиру обманным путем, не устанавливал микрокамеры вокруг кровати. То есть на горячем мы никого не брали. Только мне чудится в этих отношениях что-то необычное?

– То есть?

– Что-то вроде общей тайны или какого-то родства… Не связанного с сексом.

– С чего ты взял, что не связано? По-моему, очень даже. Александр страшно брезгливый, он не выносит прикосновений большинства людей, даже хороших знакомых. А тут…

– Я не анализирую, недостаточно материала. Я просто высказываю предположение. Мне почудилось что-то вроде доверительного союза.

– Еще бы, – произнесла Маша стальным голосом человека, который уже приступил к ликвидации всех своих чувств. – Эти двое провели часок страстного свидания в запертом изнутри кабинете Ольги, посидели в кофейне, и он доверительно поделился с ней своей бедой: не знает, как избавиться от жены-злыдни. Он же добытчик, снял меня с работы, взял ответственность, демонстрирует это всей честной публике. Искажение этого кристально чистого образа для него невозможно. Для Александра осуждающий комментарий в интернете страшнее постоянных расставаний с женщиной, которую он полюбил. Или думает, что полюбил. А потом, если вдруг они останутся в одном замкнутом пространстве надолго, он поймет, что его главное желание – видеть и ее зависимой, униженной рабыней. Объектом истязаний. Для мужчины типа Александра все это – составляющие влечения. Так что насчет секса ты, конечно, ошибся. Без такого мотива Александр не сделает движения в сторону женщины, чтобы просто поговорить и кофе попить. При всем доверии, в котором я как раз сомневаюсь.

– Может, ты и права. В любом случае тебе виднее. Я просто смотрю на этот снимок и вспоминаю одного клиента. Редактора рекламного журнала о театре и кино. Наблюдал его в рабочем процессе. Присылают ему на комп обложку, на ней актер и актриса в какой-то сцене. Он смотрит, возмущенно фыркает и звонит ответственному секретарю по телефону: «Вы там что, совсем ничего не соображаете?! Как вы могли дать на обложку Иванова и Петрову вместе? Они же совершенно не сексуются».

– Смешно.

– Да. Но он большой практик, этот клиент. Что касается наших двоих, то они очень неплохо смотрятся вместе. Красивая пара. И… чего-то все же нет. Прости меня, ради бога, но если мы хотим быть беспощадными, должны оставаться объективными.

– Я тебя поняла, – холодно произнесла Маша. – Когда у нас будет материал для окончательных выводов?

– В ближайшее время. Я обдумываю один вариант, проверка потребуется с помощью программиста. Кое-что взломать, если по-простому. И такой вопрос. Если понадобится, если у меня будет достаточно аргументов, ты санкционируешь откровенный разговор с фигурантами по одному или даже вместе? Из разряда: взять с поличным и припереть к стенке? Если без ложной скромности, то это мой коронный метод.

– Да. Только под запись. Чтобы они не видели, конечно.

– Обижаешь.

– Сознательно. Знаешь, я даже не представляла, что будет настолько сложно и неприятно. Чувствую себя злобной жабой с глазами цвета болотной тины. Это меня, кстати, Александр так однажды назвал. И при этом мне нисколько не стыдно. Мои раздражение и ненависть от того, что он виновен еще и в таком моем унижении, стали вообще безразмерными. Я жажду его казни при жизни. Чтобы он мучился, как я. Чтобы боль превратила его в свою игрушку. Как меня.

– Сильно сказано, – задумчиво произнес Коля. – Ты самый откровенный человек, какого я встречал. Среди очень умных, конечно. Ты ничего не прячешь, хотя понимаешь, как это может выглядеть. Если бы у твоего мужа была тысячная доля твоей откровенности, какого количества проблем могли бы избежать все пассажиры корабля, который сейчас стремится на дно. Будем искать наиболее позитивный выход. Позвоню.

Следующие три дня были для Маши началом бесконечного пути по дремучим зарослям тягостных и постыдных страданий, по ухабам своей жалкой и для всех лишней судьбы. Что бы она ни узнала еще, это не может поменять суть того, что написано на роду неудачницы, провалившейся на всех экзаменах жизни. И где взять силы даже не для терпения, а для раздражения, какого-то протеста, когда хочется только забытья? Маша переоценила себя, когда бросилась все узнавать. Правда – это особое дело, оно не для всех. Оно – награда для самых сильных, для тех, кто знает себе цену, кто уверенно и прочно стоит на земле. Кто понимает, во имя чего стоит выносить муки и боль.

А четвертый день все осветил и ослепил Машины глаза шаровой молнией. И узнала она, что блуждания в дебрях не бывают бесконечными. И что невозможно себя подготовить к тому, что увидишь на открытой поляне, выжженной правдой.

Коля Николаев приехал к ней домой, когда Александр был на работе. Показал на планшете большое количество файлов с документами на бланках, записи разговоров.

– Что это? – в изумлении спросила Маша. – Ты хочешь, чтобы я всю эту уйму читала и слушала? Я думала, что ты просто привезешь пару видео со скрытых камер над кроватью Ольги. Именно это ты собирался сделать.

– Это не понадобилось. Мы совершили более серьезное преступление: взломали рабочий компьютер Ольги Раневской. Я все же решил проверить одну свою версию, которая заключается в том, что если красивая женщина – еще и врач, то она чаще бывает востребована именно во втором качестве. Это может быть именно по дружбе, секретно для всех, и оставаться тайной для самых близких. Точно знаю: у меня бабушка врач-кардиолог. Когда мы жили вместе с ней, наша квартира напоминала консультационный центр. Знакомые шли косяком в любое время суток. Папа шутил, что если бы она брала за свои советы и конкретную помощь хотя бы продуктами, мы могли бы накопить денег на свою квартиру и не жили бы в приемной клиники. Документы и записи я просто переброшу тебе, чтобы было, как говорится. Да, я уже покаялся в своем преступлении, и Ольга Раневская его мне простила. Скажу, забегая вперед: она раскололась. Я бы даже сказал, сделала это с облегчением. Твой муж на самом деле геморройный человек. Ольга очень боялась нарушить данное ему слово, потому скрывала все от тебя. А я, можно сказать, взял ее за горло… Маша, все эти медицинские документы Ольга, превысив свои полномочия, запросила на бланке онкоцентра с поддельной подписью руководителя. То же самое – в частных, коммерческих клиниках. Скажи мне, пожалуйста, Александр тебе жаловался на здоровье? На сильные боли?

– Подожди, Коля… Ничего не понимаю. Да, у Саши склонность к простудам, бывало что-то вроде бронхита. Он глотал таблетки кучами, болеутоляющие тоже. Говорил, что рецепты выпрашивает у разных врачей, потому что в аптеках сейчас без них даже зеленку не купишь. Не то чтобы жаловался… Наоборот: когда Саша болеет, он замыкается в себе, просит даже не заходить к нему, хочет отоспаться. А что это?

– Точнее и по-научному тебе объяснит Ольга. Я скажу просто. Это очень запущенный рак. Центральная часть правого легкого, именно в таком месте, где он на ранних стадиях совсем не диагностируется, да и потом с большим трудом. На снимке рентгена опухоль не видна: она ползет по большим бронхам, ее бывает невозможно выделить. Короче, Александр обратился к Ольге за помощью – любой – для снятия боли. Только в онкоцентре можно достать серьезное обезболивающее. Но он даже мысли не допускал, что у него рак. Считал, что проверился достаточно полно в разных клиниках. Сказал ей, что он с детства не может выносить никакую физическую боль, дело только в этом, в его низком болевом пороге. Но ему все труднее работать, ему кажется, что его хотят уволить. А насчет тебя… Он сказал, что постоянная боль очень сказалась на его влечении, потенции, а ты его и без того за все презираешь: за небольшие деньги, за слабость, мнительность, поэтому именно к тебе он не обратился бы и в последнюю очередь.

Короче, Ольга сделала для него практически невозможное. Александр категорически отказался от обследования в центре, он даже не хотел допускать мысли, что это что-то серьезнее воспаления бронхов. И Ольга уговорила самых сильных, ведущих специалистов обследовать его амбулаторно, потом собрала консилиум… Маша, послушай ее, но я скажу короче. Это финиш. Метастазы, об операции нет и речи. Химия и облучения тоже бесполезны. Мне очень жаль, Маша.

– Уйди, Коля. Мне будет неловко при тебе разбить себе голову о стену. Другого способа привести в порядок ее содержимое я не вижу. Одно только: что говорит обо мне Ольга?

– Ты имеешь в виду, что плохое говорит? Да ничего. Она винит себя, что отмахивалась от своих подозрений по поводу его здоровья раньше. И в том, что не взяла вас обоих и не стукнула лбами, заставив все понять. Как видишь, у нее такой же метод прочистки мозгов, какой озвучила ты.

Через три месяца все уже забыли о Маше – домохозяйке на шестьдесят процентов. Она не просто вернулась на работу, но и получила место заведующей отделом. Она попросила владельца журнала оставить ей минимум сотрудников, поскольку основные материалы она будет готовить сама: для нее это проще и надежнее, чем контролировать других. Маша отслеживала все знаковые события, встречи, на ходу придумывая оригинальные формы подачи. Впивалась в самых интересных и загадочных для публики людей. Все свои репортажи, интервью, очерки и регулярную колонку писала урывками, по ночам. А получалось почему-то выразительно и ярко как никогда. Мысли и эмоции существовали в такой плотной связке, в такой насыщенной концентрации, как будто встретились в организме одного человека только сейчас, на тридцать третьем году жизни. Маша спала по два-три часа в сутки, а об усталости забыла: не было времени ее замечать.

В их квартире многое изменилось. Большая гостиная была переоборудована в комнату Александра. Там самые современные приспособления для тяжелых больных, но все оформлено в дизайне стильной мебели. На стенах большие плоские мониторы – телевизоры и компьютеры. На столиках вокруг удобного и красивого ложа – книги, гаджеты, напитки. Рядом с кроватью медицинские тренажеры. Кухня тоже оснащена самыми современными приборами для приготовления вкусной и полезной еды. На стенах прикреплены записки с расписанием: что и когда нужно включить, подогреть. Крупно – порядок приема лекарств.

Александр слабел, но по квартире передвигался, еду себе мог разогреть. У него было все для снятия боли, самые безвредные и эффективные антидепрессанты. Но очень часто Маша, возвращаясь домой, обнаруживала, что он не принял всех своих лекарств. Он отвечал на ее вопросительный взгляд:

– Мне не хотелось уснуть до твоего прихода. Я скучаю. И вот еще, что я хотел тебе сказать по поводу последних событий и нашей политики…

Никогда в жизни они так подробно обо всем не говорили, ни в какие, самые светлые моменты не были так откровенны друг с другом.

…Поздним сентябрьским вечером Маша вышла из машины, подошла к подъезду и почти налетела на Ольгу.

– Ой! Я чуть тебя не раздавила! Давно стоишь? Почему не позвонила?

– Недавно. Я звонила, у тебя было занято. Ничего, что так поздно?

– Да замечательно. Поедим вместе. Выпьем чего-нибудь. Может, Саша еще не спит.

– Я как раз хотела так приехать, чтобы он спал. Нужно кое-что обсудить.

В квартире было тихо, в комнате Александра свет не горел. Подруги уселись за стол на кухне, выпили по бокалу красного вина, поужинали. Ольга восхитилась мясом с овощами, спросила рецепт. Приступила к разговору, ради которого приехала на ночь глядя.

– Маша, ты помнишь, конечно, что я тебе рассказывала о новом экспериментальном хосписе. Там отличные условия, прекрасные специалисты. Людям реально помогают. Есть возможность уединиться, если человек хочет. Ты могла бы туда приезжать хоть три раза в день.

– Почему ты сейчас об этом заговорила? – тревожно спросила Маша. – Ты что-то заметила вчера, когда привозила Саше лекарства?

– Я не заметила в нем плохих перемен, если ты об этом. Он слабеет. Но в остальном все выглядит даже лучше, чем раньше. Он спокоен, настроение нормальное. Шутил, рассказал мне анекдот из интернета. Я о тебе. Маша, ты таешь, как апельсиновое мороженое. Одна рыжая копна на палочке. Нет, тебе идет, лицо ясное, красивое. Но я-то знаю, как может внезапно рухнуть человек от переутомления. Неожиданно для самого себя. Ты перестала себя замечать, в этом опасность. Пойми: то, что ты сейчас пытаешься одна делать для мужа, при этом много работая, можно доверить профессиональному коллективу, где люди получают зарплату. Ты не допускаешь мысли, что и Александру было бы там спокойнее? Он ведь такой мнительный, самолюбивый, наверняка боится быть для тебя обузой. И потом, он столько времени один. Может, посоветуемся с ним?

– Ты можешь спросить у него, Оля. Но я точно знаю, что он ответит. Ты все очень правильно говоришь о трудностях, о коллективе, который создан их преодолевать за деньги. Но дело в том, что мы не хотим разлучаться. Точнее, не можем. У нас очень мало времени в принципе. Но мне кажется, Саша тут не один, даже когда меня нет дома. Там же, среди чужих людей, он точно будет одиноким. А я… Может, и похудела, но я не рухну. Не позволю себе свалиться. Ты не поверишь, но я сейчас берегу себя как хрустальную. Сто раз покручу головой на переходе, обойду любую толпу и одного странного человека. Под старым деревом не встану. Я должна дойти, доехать, добежать до Саши. Мне необходимо быть, потому что он ждет. И это не обуза. Это какой-то особый, наверное, великий смысл. Я понимаю, зачем нужны мои дни и ночи, моя работа, наша квартира, в которой ему тепло и уютно, моя рыжая копна. Все это для жизни на двоих, которая пока есть. Но ты спроси у него, конечно.

– Не нужно, Оля, у меня спрашивать, – раздался голос Александра с порога. – Я слышал ваш разговор. Только не подумай, что я подслушивал, я просто так долго шел на ваши голоса, быстрее не получается. И, знаете, что я вам скажу: то, что я сейчас услышал – это столько… Это так много… Это все обо мне. Я не прокляну ни секунды своей самой страшной боли, не откажусь ни от чего… И – да, я не жду конца, я проживаю свои дни и минуты. Счастливые дни и минуты.

Такие пришли времена. Маша стала матерью своему мужу. Ей казалось, что она растит и поддерживает сына, защищает беспомощную жизнь своим теплом, собственной кровью. Александр жалел и благодарил ее, восхищался ею и благоговел перед ней, как будто она была единственно возможной для него дочерью, рожденной из самых сокровенных ожиданий награды судьбы за все страдания. Они были вместе, тут, а когда придет тишина, ее встретит только один из них.

Наследство

Инна родилась четвертым ребенком в многодетной семье. У нее были три старших брата, а в пять лет она сама уже была старшей сестрой для двух братиков и крошечной сестрички. Они с родителями жили в однокомнатной квартире. Инна всегда хотела есть. Ее молодой папа не работал. Все жили на детские пособия. В школу она пошла охотно: к коллективу привыкла с рождения, но в классе хотя бы просторнее. И во двор выпускают на переменках. Знания давались ей с трудом. Зато к пятому классу Инна уже была обладательницей своей главной теории, позиции, истины: самое плохое в жизни – нищета, самое прекрасное – богатство.

Ученики частной элитной школы, которая располагалась через сквер от той, в которую ходила Инна, были ослепительно красивы, уверены в себе и свободны. После уроков Инна бегала в сквер, садилась на скамейку и страстно разглядывала этих небожителей, за которыми приезжали шикарные тачки. Нет, конечно, если рассматривать их близко, то красивых так же мало, как и в их школе. Но этот лоск… Эта обалденная непринужденность. Этот кричащий результат особого ухода и богатой сытой жизни: прекрасные волосы, белоснежные зубы, на девочках часто крошечные украшения, которые вроде бы и не заметны, но под солнцем сияют как бриллианты. Потому что это они и есть.

В старших классах у Инны уже были две закадычные подруги, и они втроем постоянно прогуливались у школы за сквером. Придирчиво разглядывали девочек, призывно смотрели на мальчиков. Дома Инна запиралась в ванной, отстранялась от воплей за стенкой и стуков в дверь. Они по-прежнему жили своим постоянно увеличивающимся колхозом. Старший брат привел жену, и они с отцом превратили кладовку в комнату новобрачных. Инна лежала в горячей воде и по частям рассматривала свое лицо и тело в карманном зеркальце. Она сравнивала себя с теми надменными барышнями, анализировала, пыталась вписать свой внешний облик в иную, в ту реальность. Инна не была ни красивой, ни хорошенькой. Она не находила в себе и той неотразимой привлекательности юности, какой писатели из школьной программы по литературе всю плешь проели. У Инны коренастая, грубоватая фигура, как у матери, широкое лицо с тяжелым подбородком и невыразительным ртом, похожим на замочную скважину. Повезло, кажется, только с глазами. Они довольно большие, круглые, красивого темно-коричневого цвета, как у отца. И если посмотреть на ее лицо внезапно, оценить посторонним взглядом, то сразу видишь именно глаза. А для всего остального у Инны уже есть косметика. И, кстати, в той школе она тоже никаких особенных красавиц не видит, если говорить объективно. Ни Моники Белуччи, ни Джоли и так далее. Обычные лица, всякие фигуры, и все было бы даже примитивно, если бы не обаяние богатства.

За неделю до выпускного вечера в школе Инна и ее подруги Зина и Валя то возбужденно шептались по углам, то ходили с неприступно-загадочным видом. Они не участвовали в подготовке класса к вечеру. Девочки приступили к осуществлению давно вынашиваемой идеи – попасть на выпускной в ту самую школу. Валя уже два раза бегала на свидания с одним парнем, щуплым, нервным и явно сексуально озабоченным. Она изображала внезапную роковую страсть и обещала кавалеру небо в алмазах, если он пригласит ее с подругами на вечер.

– Да без проблем, – ответил он. – Только после всей мутоты с вручениями и напутствиями. И когда получится выпить, у нас все с собой будет. Собираемся к Косте на дачу рвануть. Ребята вам только обрадуются.

Зина познакомилась с девочкой из того выпускного класса. И это была хорошо продуманная постановка. Та девочка часто забегала в магазин у сквера за колой, жвачкой и сигаретами. Зина проследила, пристроилась за ней в очереди в кассу, затем они вышли друг за дружкой. Зина немного постояла и бросилась догонять якобы незнакомку.

– Эй, подожди, – запыхавшись, окликнула она ее. – Это не твоя мобила? Я под кассой подняла. Я за тобой стояла, просто увидела, когда уже расплатилась.

Девочка недоуменно посмотрела на Зину, проверила свои карманы и охнула:

– Ничего себе. Никогда еще не теряла телефон. Спасибо тебе большое. Даже не знаю, как тебя отблагодарить.

– Да ерунда, – отмахнулась Зина. – Пойдем, я тебя провожу до школы. Я с подругами тут часто гуляю. Давно тебя заметила, ты тут самая симпатичная. Тебя как зовут? Я Зина.

– Меня Алина. Очень приятно, Зина.

Алина была польщена, тронута, затем Зина умело развела ее на жалость, рассказав, с какими убожествами ей придется идти на свой выпускной вечер.

– У нас еще и учителя – просто жандармы.

К концу разговора Алина с Зиной обменялись номерами мобильников и договорились, что Алина проведет трех подруг на свой выпускной мимо охраны. Зина довольно улыбнулась, глядя вслед новой приятельнице, и сунула в рот жвачку, которую выудила из ее пакета. Навыки карманницы она отработала с детства: с какой стати терпеть постоянное отсутствие того, что есть у других. А с телефоном получилось вообще легко: его удалось незаметно достать из кармана узкого и тесного пиджачка Алины.

А Инна, которая в их троице считалась наименее сообразительной и наиболее неловкой, просто с удвоенным усердием строила глазки всем подряд мальчикам из той школы.

Мать купила Инне на распродаже жуткое голубое платье с бантом на груди. Инна два часа красилась, влезла в это платье, а в прихожей взяла пакет с бирюзовым худи. Оно было со стильным капюшоном, длина впереди до колен, сзади почти до щиколоток. Инна его давно присмотрела в неплохом магазине и выпросила у отца деньги. У него всегда была заначка на выпивку, остальное мать отбирала. И было у папы одно хорошее качество – чувство вины перед детьми за то, что их так много, а денег так мало.

Прошло пятнадцать лет с того вечера, который изменил жизнь Инны. Но он так и остался для нее любимым воспоминанием. Тогда у них все получилось. Инна переступила порог другой жизни, с иными ценностями и приоритетами. Да, она была далеко не самая умная из троицы подруг, но именно она тут задержалась. Сумела зацепиться, ухватить удачу за хвост, впиться в свой шанс всеми ногтями и зубами. И – да, Инна Васильевна Майорова уже два года законная жена долларового миллионера Виталия Резункова…

Школьные подруги затерялись в прошлом. У Зины судимость за мошенничество. Говорят, недавно откинулась с зоны. Валя так и осталась дешевой давалкой без претензий, амбиций и планов. А Инну вела ее путеводная звезда, точнее, созвездие: расчет, алчность, хватка и мать их – великая и непобедимая ненависть к нищете.

Она лежала в шезлонге на белой открытой террасе в малиновом кружевном пеньюаре на голое тело. Сентябрьское солнце приятно грело, ласкало. Инне захотелось всей кожей почувствовать его горячие прикосновения. Она расстегнула единственную пуговицу пеньюара, допила вино из бокала и блаженно зажмурилась, даже заурчала. Ей казалось, что она дарит свое обнаженное тело самой природе, которая в ответ окутала его томительной нежностью. Прошли те времена, когда Инна находила в себе кучу недостатков. Теперь она всегда смеется про себя, когда видит других жен олигархов. Эти кости без капли жира, туго натянутая кожа, неподвижные лица с закрепленной улыбкой, которые теперь нужно до конца жизни резать и подтягивать. Инне кажется, что они с завистью смотрят на ее пышную фигуру женщины, которая не отказывает себе ни в каких удовольствиях. На ее очень полное, зато пышущее естественным здоровьем лицо. На ее черные глаза, которые, конечно, стали немного меньше над гладкими, упругими розовыми щеками, зато сохранили свой природный разрез и юный блеск.

– Инна, я не помешаю?

Рядом с ней стоял Никита, их с мужем секретарь и адвокат. Она открыла глаза, даже не подумала запахнуть пеньюар.

– Уже помешал. В смысле разбудил. Сходи еще за бутылкой и возьми себе бокал. Попрощаемся с бабьим летом. Завтра обещают дожди и холод.

Тема погоды была у Инны коронной и любимой. Она с утра читала в интернете все прогнозы на день, неделю, месяц. Волновалась, начинала думать о том, чего не хватает в ее гардеробе, пересматривать содержимое шкафов, искать новые модели и стильные штучки. Для Инны не существовало фасонов и цветов, которые полнят или делают стройнее. Было лишь то, что нравится.

Она с удовольствием устраивала телефонный обзвон знакомых, чтобы сообщить им все новости о погоде. Мысль о том, что они могли и сами, как она, прочитать это в интернете, ее не посещала. Инне было приятно говорить о солнце, дожде, возможных заморозках и даже грядущих метелях. Это все был тот фон, те декорации, которые так выгодно оттеняли главный факт ее существования: ей в любой ситуации будет тепло, уютно, богато и сытно.

Однажды в гостях она зашла в туалет и нечаянно подслушала, как две дамы, смеясь, обсуждали ее непреходящий интерес к теме погоды и умственные способности в целом.

– Инна мне напоминает карикатурного, яркого и важного попугая из мультфильма, – сказала одна. – Я сидела с ней рядом за столом, и она мне раз пять сообщила, что на следующей неделе будет похолодание, а она еще не получила заказанное в Париже пальто.

– Да, забавное существо, – ответила вторая. – Зато, знаешь, не приходится ждать подвоха, коварства, злобы. Искренняя и примитивная, как сводка погоды.

Инна тогда вышла из туалета в задумчивости и какое-то время решала: они ее обидели или нет? Какие глупости, господибожемой. Да плевать она хотела и даже наоборот: ей лестно, что они именно ее решили обсудить. Инна любит говорить о погоде и тряпках. А надо о чем? О политике, будь она неладна? О катастрофах, эпидемии, пожарах? Об убийствах, которых полно в каждой сводке новостей? Те, кто всем этим интересуется, и сами становятся катастрофой: трясутся, ругаются, готовы поубивать друг друга из-за разницы во мнениях. А Инна в ладу с собой и, как результат, – спокойна с другими.

Никита вернулся. Поставил на стол две бутылки любимого красного вина Инны, разлил напиток по бокалам. Они пили, лениво говорили о погоде и о том, достаточно ли в доме каминов. Никита в разговоре коснулся обнаженного плеча Инны. Она сразу зажглась, откликнулась, призывно взглянула на него. Какой он все-таки красивый, особенно по сравнению с Виталием. Мускулистый, стройный, всегда загорелый. Никита очень следит за своей внешностью: ходит в тренажерный зал, в бассейн, солярий. Инна вспомнила бледное, дряблое тело мужа с большим отвисшим животом и здраво решила: так именно поэтому он управляет большим бизнесом, такими деньжищами. Это очень тяжелый труд, это не зад в солярии греть. Как же хорошо, что она замужем за Виталием, для которого есть одно дело: добывать и умножать свои сокровища. И то, что Никита на своем месте, обслуживает и радует Инну, тоже хорошо.

– Слушай, Инна, – произнес Никита. – Я тут перечитал ваш с Виталием брачный контракт. Вы обменялись завещаниями: он тебе все, чем владеет, ты тоже все – старый гараж своего деда и собственные драгоценности. Так?

– Да, все верно, – довольно улыбнулась Инна.

– И уточнение, – продолжил Никита. – Это соглашение действительно, пока вы состоите в браке. Понимаешь? Он все тебе завещает, если умрет, будучи твоим мужем.

– Ну, так это вроде положено, нет?

– В общем, да, хотя более предусмотрительные люди в брачном контракте рассматривают разные варианты. Но я подумал вдруг: а зачем эта оговорка была в брачном контракте?

– Не понимаю, Ники, ты о чем?

– О том, что если Виталий завтра захочет с тобой развестись и жениться на другой, он может оставить тебя без гроша.

– По-моему, ты мелешь ерунду, Ники, – медленно проговорила Инна. – Я, конечно, никаких юридических тонкостей не понимаю, но я верю, что Виталий не сможет так поступить. Я доверяю ему. И потом: у него времени на меня нет, не то что еще на какую-то другую.

– Ладно, – улыбнулся Никита. – Проехали.

В тот последний день бабьего лета Инна наслаждалась теплом, покоем и комфортом, ублажала свою любимую плоть всеми доступными способами. Именно в тот день ей показалось, что Никита не просто с ней спит, а любит ее. Она почувствовала его нежность, заботу и готовность ее защищать. И это было для нее неожиданным подарком судьбы. За такое она даже не боролась.

Ужинала она в одиночестве и была, кстати, этому рада. Виталий по вечерам приходил обычно взвинченным, озабоченным, часто злым и нетрезвым. За столом молчал или грузил ее непонятными проблемами. Инна старалась уйти спать до того, как он вернется. У них с первого дня супружества были отдельные спальни. Так предложил Виталий, а Инна радостно согласилась.

– Не хочу тебе мешать, – сказал он. – Я могу прийти очень поздно. Я храплю, люблю развалиться поперек кровати. Лучше мы будем продолжать встречаться в своем доме, как любовники.

В ту ночь Инна уже почти уснула, сладко и крепко, и вдруг вздрогнула, открыла глаза. Как будто услышала голос Никиты: «Завещание действительно, если на момент его смерти вы будете в браке». А зачем, на самом деле, муж написал это в брачном контракте? Инна встала, полезла в интернет и даже пыталась разобраться в юридической информации на эту тему, но почувствовала, что ее мозг сейчас лопнет. В первый раз пожалела, что бросила колледж гостиничного бизнеса, в который ее взяли на бюджетное место после школы. Тогда учеба казалась пустой тратой времени, которого было и так мало, чтобы прорваться в другую жизнь.

Утро выдалось прохладным, прямо над террасой повисли тяжелые темные тучи. Инна велела приходящей домработнице затопить камин в гостиной. Язычки огня как будто зализали ее тревогу, эту внезапную странную панику. Инна съела свой вкусный и плотный завтрак, запила арбузным соком. Затем села в кресло у камина с чашкой кофе, в который щедро добавила коньяк. А не придумал ли Никита всю эту чепуху с брачным контрактом и завещанием просто для того, чтобы показать ей, какой он незаменимый помощник? Какой грамотный адвокат, бдительный и заботливый друг? Может, хочет прибавку к жалованью или просто намекает, что ей пора его поощрить за преданность. Она иногда это делает из тех денег на хозяйство, какими распоряжается. Да, наверняка. Ведь у них с Виталием все нормально, как обычно. И нет ничего, что предвещало бы другое.

Инна легко вернулась в то полное, насыщенное, радостно-приподнятое состояние удовлетворенности, какое узнала два года назад, войдя хозяйкой в этот дом. И это само по себе – завоевание, такая победа, с которой она ни за что не расстанется и не даст никому омрачить ее покой. У Никиты свои расчеты, но Инна должна держать его в рамках.

Днем позвонил муж и сказал, что прямо с работы летит в Питер на очень важное мероприятие, о котором узнал только сегодня. Пробудет там два-три дня. Такое случается часто, Инна всякий раз испытывает приятные ощущения, как в первый день школьных каникул или на качелях, когда дыхание взлетает в груди, рвется вверх, как воздушный шарик. Свобода! Она тут же позвонила Никите и сказала, что они могут вечером сходить в хороший ресторан. Отдельный кабинет, конечно.

В тот вечер Инна, как всегда, с удовольствием ела, много пила, охотно смеялась любой шутке Никиты и ясно дала ему понять, что она не хочет возвращаться ни к каким неприятным теориям, для которых нет места в ее упорядоченной жизни. Но пару раз она почти с раздражением поймала его слишком серьезный, к чему-то готовящий ее взгляд.

А потом… Она даже не успела посопротивляться. Никита просто предложил ей посмотреть какие-то снимки и видео. Инна решила, что это эротика, которую он скачал для прелюдии их ночи любви. А увидела на видео мужа. Виталий вышел из особняка, где был его офис, и остановился у своей машины. Затем к нему подлетела щуплая брюнетка в алом брючном костюме. Он ее по-хозяйски приобнял, поцеловал в губы, и они сели в машину.

– Это кто? – спросила Инна деревянными губами.

– Новая секретарша Виталия. Она у него работает уже три месяца. А ты ее не видела?

– Я у него редко бываю. А как это все понять, Ники?

– Давай досмотрим. Вот они приехали. Видишь время?

На видео Виталий с девушкой вышли из машины и проследовали в незнакомое одноэтажное здание с опущенными жалюзи на окнах. Время – семнадцать часов восемь минут. На следующем ролике пара выходит из дома уже в темноте. Время двадцать три часа пятнадцать минут.

– Что это за дом? – спросила Инна.

– Это частная гостиница. В основном для пар на часы или сутки.

– Как зовут эту сучку? – после долгой паузы спросила Инна.

– Катя, – ответил Никита. – Просто Катя Иванова без роду и племени, которая может разрушить всю твою жизнь. Я ведь не просто так полез смотреть ваш брачный контракт. Сорока на хвосте принесла весть о том, что Виталя Резунков вроде бы влюбился. Инна, я следил за ними не одну неделю. Убедился, что связь есть, и это может быть серьезно. И тебя информирую не для того, чтобы испортить тебе настроение. Ты просто должна быть ко всему готова. В смысле: и вновь продолжается бой. Ты ведь у нас боец по жизни. А тут ты уже не одна. Я с тобой. Я очень к тебе привязан и желаю тебе добра.

– Что же мне делать? – растерянно спросила Инна.

– Сейчас главное: чего делать не нужно. Нельзя, чтобы Виталий понял, что ты в курсе. Твоя задача – что-то понять по его поведению, отношению к тебе. Женщины ведь видят даже кожей. Ты поймешь, если у него есть планы, враждебные твоим интересам. А я порою вокруг и около, продолжу слежку, не исключено, что сумею пообщаться и с Катей. Вдруг ей не с кем поделиться своим счастьем. Виталий нас как-то представлял друг другу. Кстати, в Питер она полетела с ним.

Через несколько месяцев поздно вечером Инна рассматривала в интернете дизайнерскую коллекцию верхней одежды в стиле «милитари». Длинные, в пол, пальто, похожие на шинели Гражданской войны, грубые полушубки и ватники, какие носили военные. Она тянула время, стараясь ни о чем не думать, пока дремота не одолеет. Наконец Инна легла, уснула, увидела яркий сон и сразу проснулась, чтобы вспомнить его и как следует рассмотреть. Ей приснилась она сама – в сером солдатском ватнике с широким ремнем, на пряжке звезда. На боку кобура. На голове офицерская фуражка, а из-под козырька горят черные глаза, в них отчаянные смелость и решимость. Инна до утра рассматривала этот образ. Вещий сон. Знак: надо что-то делать.

После разговора с Никитой в ресторане Инна все делала, как он сказал. Следила за мужем, запоминала и анализировала каждый его взгляд и любую фразу. Старалась кожей чувствовать его отношение к ней. Вывод сделала один: он ведет себя как чужой. В ее спальню за эти месяцы не пришел ни разу. Инна тонула в растерянности и тоске, жизнь превратилась в ожидание катастрофы. Вот он придет и скажет… И только в эту ночь, с помощью необычного вещего сна она ощутила в себе готовность бороться. Как? Это нужно обсудить с Никитой. Он, кстати, уже недели две не дает ей никакой информации о встречах Виталия с Катей. Всегда есть маленькая надежда: а вдруг все кончилось. Инна позвонила Никите и попросила прийти как можно быстрее.

Никита показался Инне таким энергичным, собранным, воодушевленным, что на секунду родилась надежда: он принес хорошую весть. Но оказалось, что он просто доволен собой.

– Такая удача: приятель рассказал о вечеринке одного бизнесмена по случаю его помолвки. Там у них такой симпатичный выверт: каждый приглашенный получает полный список гостей и решает для себя, комфортно ему будет или нет. Так вот: в списке, который прислали приятелю, была Катя Иванова, но не как секретарь Резункова, а как школьная подруга невесты хозяина. В общем, приятель попросил включить меня в список приглашенных. Сразу скажу: работы на этом вечере у меня было много. Наша Катя оказалась очень общительной, ее школьных подруг, включая невесту хозяина, там присутствовало несколько. И Катя очень старалась с каждой поделиться своей удачей. Удалось кое-что записать, чтобы не быть голословным. К счастью, у этого помолвленного хозяина огромные террасы, на которых заросли вьющихся экзотических растений… Слушай. Это она говорит.

– Когда я выйду замуж? Пока точно не знаю, но думаю, что скоро. Мой пока еще женат. Да, это начальник, Виталик.

– Типа папик? – произнес другой голос. – Я его видела как-то. Сошел бы и за твоего деда. Оно тебе надо?

– Надо, – с придыханием произнесла Катя. – Все совсем не так, как кажется: престарелый развратник, молодая красивая секретарша, его деньги, недвижимость, машины, яхта… Да, все это есть: Виталий очень богатый человек. Но это ничего не решает ни для него, ни для меня. Мы полюбили друг друга, мы стали родными людьми…

– А если бы он, к примеру, остался без гроша?

– Мне все равно, – Катя была почти в экстазе. – Мне нужно одно: чтобы Виталя всегда был рядом. Но без гроша он уже, конечно, не останется никогда. У него миллиарды. Но он же не виноват в этом. Правда?

Подружки залились веселым, не очень трезвым смехом. Инна в бешенстве хотела выключить запись, но Никита придержал ее руку:

– Потерпи еще пару секунд. Сейчас будет про тебя.

И Инна, почти теряя сознание, услышала продолжение.

– А кто его жена? – спросила подруга Кати.

– Толстая и грубая корова, – небрежно ответила та. – Наглая, безвкусная и уверенная в том, что она царица морская. Виталик говорит, что он ее вытащил чуть ли не с помойки. А точнее, из конуры нищего многодетного семейства.

– Она знает про вас?

– Нет, конечно. Мы от всех скрываем, как у нас серьезно. Пусть будет сюрпризом. Сейчас Виталя готовит документы для развода. Надо, говорит, все грамотно сделать, чтобы все остались при том, с чем встретились.

Инна вдруг оказалась под завалами землетрясения. Она ничего не видела, задыхалась в душной темноте и слышала лишь жуткий протяжный вой. Когда Никита стал заливать ей в рот какую-то микстуру с резким запахом, вой прервался. «Это я кричала», – поняла Инна. Никита хлопотал вокруг нее, как медбрат.

– До чего же он меня довел, – хрипло произнесла Инна, когда смогла говорить. – Эта пара сволочей так меня презирает… Эта подстилка говорит обо мне как о старой тряпке, которую они собираются выкинуть… Ники, они ведь могут просто убить меня.

И Никита не стал тогда разубеждать Инну, о чем она потом вспомнит не раз. Он поступил наоборот. Сказал:

– Ты знаешь, я тоже подумал об этом… Развод для богатого человека – это всегда тяжело. Особенно когда у другой стороны есть грамотный адвокат. А он у тебя есть, я с тобой.

Так и началась полоса кромешного кошмара в судьбе, которую Инна так героически и любовно выстраивала и подчиняла себе…

Ситуация стремительно менялась. Никита вдруг превратился из советчика Инны в ключевую фигуру происходящего. Да, опасения, подозрения и предположения стали суровыми фактами. И однажды Виталий вызвал своего секретаря для серьезного разговора. А точнее, чтобы переложить на него все то, что самому было делать неприятно. Виталий поручил Никите провести беседу с Инной от его имени. Сообщить, что ее муж встретил другую женщину, полюбил, собирается на ней жениться.

– И тут подготовь как следует правовую базу, опираясь на наш брачный контракт. Все мое остается со мной. Ей возвращается ее гараж. Если его не снесли, конечно. То есть ты ей так объясни доходчиво. А дальше скажешь о приятном. Если у нас все пройдет тихо, быстро и без скандала, она получит приличную сумму. На квартиру точно хватит. Мы даже поможем с выбором и переездом. Если не согласится, то, конечно, война. Оно ей надо? Поговори, мне кажется, она тебе доверяет.

– О какой сумме идет речь? – по-деловому уточнил Никита.

Виталий написал цифру на листке бумаги.

– Цена примерно трешки не в центре, – произнес Никита.

– А ей сколько надо? Она всю жизнь до встречи со мной жила в однокомнатной с табором родни. Но если что… Если только в этом смысле, и она захочет поторговаться… Это рассматривается. Но постарайся ее заточить именно на этот вопрос. Можно изменить названную сумму. И только. Без разборок, обвинений, выноса грязного белья на всеобщее обсуждение. Если все это начнется – мое предложение отменяется, уйдет пешком без всего.

Виталий не сомневался в том, что все его подчиненные являются безропотными рабами. А Никите он и платил только за одну работу – угождать, не рассуждая. И не сомневался в нем ни секунды.

Никита в тот же вечер приехал к Инне, все рассказал и дал прослушать запись разговора. Инна была уже совсем разрушена и подавлена.

– О чем ты думаешь? – спросил он у нее.

– Я не сплю уже много ночей, – сказала Инна. – Есть не могу. И знаешь, о чем я думаю… Для меня потерять все то, что есть сейчас, – это все равно что умереть. Я, может, и вынесла бы, пережила, что-то придумала бы, если бы, к примеру, с нами случилось несчастье: все его деньги лопнули бы или он заболел… А так не смогу. Потому что такое страшное унижение – это хуже, чем смерть. И я все время думаю о том, как разрушить их радость, отравить их праздник. Скажу только тебе: я даже думала прийти к ним на свадьбу и при всех что-то сделать с собой… Застрелиться, горло перерезать…

Никита смотрел на нее с изумлением. Трудно было предположить, что в такой примитивной, неумной, очень расчетливой женщине может зажечься адский огонь смертельно оскорбленного человека. Ему, наверное, хватило бы опыта и ловкости, чтобы это погасить, переключить на мелкую меркантильность, как и хотел Виталий… А надо ли? А если использовать и развить именно это…

– Убивать себя, чтобы наказать кого-то, – это желание больного ребенка, Инна. Ты взрослая, рассудительная женщина, очень любящая себя и жизнь. Надо подумать о другом выходе. Я правильно понял: ты не хочешь его, скажем так, отката? Хочешь бороться за половину всего?

– Не знаю. Нет, я хочу, чтобы он на ней не женился. Это все, что я понимаю. И мне все равно, как это может быть.

Никита исчез и какое-то время не появлялся. Звонки Инны или сбрасывал, или коротко отвечал, что очень занят. И добавлял тоном заговорщика: «Это не телефонный разговор». Приехал как-то к вечеру, выглядел очень утомленным, попросил Инну принести выпивку и просто помолчать. Затем произнес, как человек, который оказался в полном тупике:

– Я перебрал все варианты. Я говорил с большим количеством людей, профессиональных, опытных… Общался с кругом Виталия и Кати. Вывод такой: на данном этапе не существует возможности не только разрушить их планы, но даже немного на них повлиять. Как только Виталий обнаружит твое сопротивление, он обрушит на тебя все свое влияние, огромную власть денег. В нашей стране он купит любое решение суда, оплатит самые дикие действия полиции.

– Ты это пришел сказать? – белыми губами спросила Инна. – Ты хочешь предложить мне на все соглашаться, бежать и прятаться?

– Я хочу тебе помочь, Инна. Я ищу самые неожиданные, неформальные, даже экспериментальные варианты… И меня познакомили с одним специалистом… Это женщина, по профессии фармацевт. Она сейчас практикует как индивидуальный психолог-коуч.

– Что такое «коуч»?

– Это специалист, который помогает достижению конкретных целей разных людей. Эти цели и есть его работа, успех, заработок. Короче, я пообщался с Кристиной, так зовут этого психолога. Она никого из действующих лиц нашей драмы не знает, говорили чисто абстрактно. Как разрубить такой узел. Сначала она сказала, что на ситуацию повлиять невозможно и она может поработать только с тобой, чтобы ты все приняла. Я объяснил, что ты непреклонна, что любые попытки заставить тебя смириться только приведут к беде. Короче. Вывод. Кристина предлагает использование небольших, безопасных доз точно выверенных препаратов. Разумеется, без ведома Виталия. Он человек пожилой, в воспаленном состоянии, которое считает влюбленностью. На это можно повлиять в его интересах. Очень загруженный делами и не слишком здоровый человек в спокойном, уравновешенном состоянии поймет, что резкие движения не на пользу прежде всего ему самому и его делу. Что он может быть счастлив и продуктивен лишь в привычной, комфортной обстановке, без всяких раздражителей. В конце концов, секретарша может оставаться при нем в любом качестве. Зачем рушить крепкий брак?

– Ты хочешь сказать, – в растерянности спросила Инна, – что все это Виталя может понять, если будет принимать какие-то лекарства?

– Примерно так. Но он не должен знать об этом. Он же еще питается дома?

– Конечно. Только приходит домой все позже.

– Наверное, детали можно обсудить напрямую с Кристиной, если тебя это заинтересовало.

– Но… Никита, ее же никто не проверял как специалиста. А вдруг у ее препаратов будут побочные эффекты?

– Знаешь, что я тебе скажу, – почти страстно произнес Никита. – Что такое – побочные эффекты? Голова болит, сонливость, что там еще… Так Виталий в таком возрасте, что болезни в любом случае будут. Или уже есть, из-за чего и получился этот заскок с любовью. Разве для нас не лучше спокойный больной муж дома, чем попрыгунчик с бесом в ребре? Для тебя это очень даже хорошо!

– О чем речь, – произнесла Инна. – Не то слово, насколько лучше.

Когда Никита ушел, она почти с облегчением вздохнула: как ей самой не пришло в голову просто подсыпать мужу успокоительное.

Кристина приехала с Никитой на следующий день. Она оказалась женщиной без возраста с очень специфической внешностью, которая и отталкивала, и в чем-то привлекала. Инну сразу поразили очень длинная, жилистая шея и огромные уши, которые Кристина сознательно выставляла напоказ, стягивая редкие волосы на затылке. Жидкую шевелюру она вытравила до абсолютной белизны. Взгляд маленьких серых глаз был внимательным и уверенным. А когда Кристина улыбнулась, Инне показалось, что она добрый и сильный человек. Феи для взрослых и должны, наверное, выглядеть необычно, местами устрашающе. И хорошо, что Никита нашел Инне в помощники женщину: с ней можно обсудить такие тонкости, которые мужчина не в состоянии понять. И раз эта Кристина специалист по препаратам, так, может, и влечение Виталия сумеет повернуть в мирное русло – то есть к родной жене.

Никита деликатно вышел на террасу во время их разговора. Кристина выслушала пожелания и предположения Инны и властно произнесла:

– Нет, конечно, о регулярном и длительном подсыпании успокоительных не может быть и речи. Это почти пещерный уровень. Я работаю с препаратами новых поколений, некоторые еще считаются экспериментальными, но в практике таких специалистов, как я, их эффективность давно проверена. Это очень недешево, конечно. Но возможен результат после одного применения. Нужно только очень хорошо продумать детали. Идеальный вариант, если это произойдет, когда за столом будете не только вы вдвоем, а как можно больше людей. У вас бывают гости?

– Раньше были, и часто. Сейчас почти нет. Но у Виталия через неделю день рождения. Я могу поговорить с ним, кого мы пригласим.

Виталий сказал Инне, что не расположен к длинным и бурным посиделкам. Но хотел пригласить домой нескольких приятелей. Причем без жен. Заодно дела спокойно обсудят.

– С бабами такой спокойный, приятный и в то же время деловой вечер невозможен, – холодно произнес он.

Инна вздрогнула из-за того, что в его глазах мелькнула брезгливость. Это адресовано только ей, какие сомнения.

Через пару дней она уточнила у мужа, сколько его товарищей приедет, и занялась подготовкой.

Виталий пригласил четырех мужчин, совершенно незнакомых Инне. Все примерно одного возраста, значительно моложе Виталия. Это были его новые партнеры, создатели финансовой структуры, в которую он собирался вложиться. И тот факт, что муж так решительно изменил состав людей, вхожих в их дом, был для Инны окончательным аргументом, симптомом того, что Виталий устремлен исключительно в будущее. Соблазнительное и заманчивое для него и враждебное ей… Ему кажется, что реальность, обыденность – это всего лишь надоевшая декорация, из которой можно выйти и шагнуть в другой, яркий и увлекательный мир. А ее, Инну, преданную жену, просто вымести с другим мусором. Разве это не симптом болезни? Не маниакальность, от которой человека надо спасать?

– Без сомнения, – ответила ей на этот вопрос Кристина. – Речь именно об этом. Болезни лечат.

Она посоветовала Инне отпустить домработницу на время подготовки и проведения званого вечера.

– Сами справимся. Тут лишние глаза не нужны. Расскажи мне, какие вы обычно заказываете напитки и что пьет Виталий? – спросила она.

– Виталий старается не мешать, – послушно рассказала Инна. – Обычно он пьет в основном виски. Но если застолье затягивается, то и коньяк, и водку.

– То есть перед ним будет не одна рюмка или бокал?

– У нас есть тумблеры для крепкого алкоголя. В принципе можно наливать разные напитки по очереди в один бокал, но Виталий считает, что так портится их вкус: не мыть же всякий раз. Да, я ставлю возле каждого прибора несколько тумблеров и бокалов для вина, когда есть женщины.

– Понятно, – нахмурилась Кристина. – Все это усложняет дело. Я должна подумать. И пора обсудить условия. Препарат поступит после оплаты.

Сумма показалась Инне сумасшедшей. Она, конечно, накопила за два года брака немало денег из того, что могла снимать с общего счета. Виталий никогда не был щедрым, но и не мелочился. Содержимым сейфа жены никогда не интересовался. Там она держала крупную сумму наличными и свои драгоценности. Инна заколебалась: как она, в ее подвешенном положении, может решиться на такие траты? Ведь все пока вилами по воде, может не помочь, а она останется вообще без гроша. Вызвала Никиту для совета.

– Инна, есть банальная истина: кто не рискует, тот не пьет шампанское, – сказал он. – Дело твое, но мое мнение: надо решаться. Все может окупиться в такой степени, о которой ты даже не мечтаешь.

Инна не стала уточнять, что именно Никита имеет в виду. Ей и самой было ясно: как-то вырваться из тисков невыносимых страданий необходимо, а шанс ей обещан только один. Начнет жаться и торговаться – Никита и Кристина просто плюнут на все. Ее проблемы. Накануне дня рождения Виталия она выдала Кристине нужную сумму, а мужу сообщила, что домработница приболела и она пригласила на вечер другую помощницу.

И день настал. Если бы Инне какой-то голос свыше сказал, что он растянется на всю ее оставшуюся жизнь… Она бы все равно не остановилась.

Званый вечер долго напоминал производственное совещание. Четыре гостя явились без подарков и даже устных поздравлений. Просто по очереди пожали хозяину дома руку и небрежно кивнули в сторону его жены. Никита благоразумно вообще не стал светиться. Предупредил Инну, что будет неподалеку: «Звони, если что-то очень важное». Кристина была во всем черном, с белым платком на голове, который плотно обтягивал ее небольшую вытянутую голову. Никто из гостей ее, кажется, не заметил. Только Виталий наткнулся на кухне, с отвращением шарахнулся и больше не смотрел в ее сторону. На стол подавала Инна. Мужчины сначала жадно ели и пили после тяжелого рабочего дня, потом стали бурно осуждать свои дела и проблемы. После полуночи все немного поплыли, чаще тянулись за бутылками, наливая себе напитки по собственному выбору.

От волнения и напряжения Инна все видела как в тумане. В какой-то момент ей показалось, что она может задохнуться. Она пришла на кухню, где Кристина колдовала над бутылками, и попросила налить ей водки. Выпила залпом стакан, на душе вроде стало легче, а в голове закружилась горячая карусель. Инна вернулась к гостям, а когда в следующий раз вошла в кухню Кристины там уже не было.

То, что началось после полуночи, Инна видела как будто сквозь запотевшее стекло. Гости встали, покурили, выпили кофе и заговорили о том, что пора прощаться и встретиться утром в офисе как можно раньше. Виталий вышел в кухню, открыл холодильник, достал бутылку с минеральной водой, сделал несколько глотков и вдруг странно захрипел и упал. Инна помнит, что в ужасе лила на него воду из той бутылки, которую успела выхватить из его рук. Гости бросились на помощь. Кто-то звонил в «Скорую». И вдруг один из них с воплем бросился к туалету, по пути его вырвало. А потом началась такая паника и неразбериха, что Инна чуть было не сбежала из дома. Все гости почувствовали себя плохо, кто-то кричал, кто-то пытался звонить, кто-то вывалил на пол содержимое аптечки и пытался глотать все подряд.

Инне удалось собраться и позвонить Никите. Он вошел за несколько минут до приезда «Скорой». Его даже никто не заметил. Виталий продолжал лежать на полу.

– Меня здесь не было, – тихо сказал Никита Инне. – Запомни это как следует. Кто бы тебя ни спрашивал, меня здесь не было.

– А кто меня будет об этом спрашивать? – измученно спросила Инна.

– Мало ли. Кто угодно. Ты просто запомни. И еще: Кристину ты нашла по интернету. Сама! Она предложила полечить Виталию нервы.

– Ты меня сейчас бросаешь одну?

– Дура! Я пытаюсь обеспечить тот единственный вариант, при котором смогу быть твоим представителем и адвокатом. Этот вариант – я ни при чем, не в курсе, что было раньше. Я объективен и могу выдвигать свои версии.

Бригада «Скорой» рассматривала жертв странного недуга, врачи звонили, чтобы прислали подмогу. Сначала они задавали вопросы Инне, но та только мычала как слабоумная, и на нее перестали обращать внимание. Инна не притворялась. Она существовала в страшном сне. Не понимала ничего, не ощущала, как идет время. Заметила только, что в квартире появились люди в форме, похожие на полицейских. Ее гостей выносили на носилках. А мужа… Виталия почему-то накрыли простыней с головой. Инна хотела остановить, спросить, но захлебнулась собственным страхом и оцепенела. Обнаружила себя уже в пустой квартире. Она лежала на диване, а Никита вливал ей в рот сердечные капли.

– Да, – сказал он, когда она открыла глаза. – Случилось непредвиденное. Но слушай меня: пока никто не виноват. Ты – точно нет. Я вообще ни при чем. Кристина исчезла. Что за люди были этим вечером у вас, ты даже не знаешь. Первый раз их видишь. У них могли быть любые мотивы. А в остальном просто доверься мне.

Но ничего не обошлось. Следствие обнаружило следы токсичного вещества в двух бутылках из-под виски. Тот же яд, в разной концентрации, был в крови пострадавших гостей и покойного хозяина. Обе бутылки стояли у прибора Виталия, остальные, видимо, наливали из них, когда их бутылки опустели. Гости написали заявления о том, что никто из них практически не заходил на кухню, а еду и напитки им подавала хозяйка. За Инной приехали, а через три дня суд арестовал ее на два месяца. Иски поступили от отравленных гостей и Кати Ивановой, которая назвала себя невестой Виталия Резункова.

На первом судебном заседании Инна ощущала себя как на Голгофе. Все, что было вокруг ее стеклянной клетки, стремилось сдвинуться и раздавить ее – стены, потолок, судья, похожий на черного идола в мантии, зал, состоящий из ненавидящих глаз и кровожадно открытых ртов. Вместо воздуха Инну облепила горькая и плотная смесь презрения и гнева.

– Тебе плохо? – тихо спросил у нее адвокат Никита Старицкий.

– Я погибаю, – еле выговорила Инна.

– Подумай о том, сколько это стоит, и борись. Победитель получит все. Помни об этом. Но победителем может стать и Катя Иванова, если мы проиграем.

В своей речи Никита выстроил виртуозную версию. Инна Резункова, подозреваемая на этом процессе в убийстве мужа и причинении вреда здоровью его гостей, на самом деле – просто жертва коварного обмана. Ее муж изменил ей со своей секретаршей, сразу раскаялся и искал пути примирения. Но любовница, Екатерина Иванова, требовала его развода и сразу претендовала на все его имущество и сбережения. Вела себя настойчиво и агрессивно. Никите даже случайно удалось получить записи ее разговоров с друзьями, он готов предоставить их суду. Отчаявшаяся жена на одном женском форуме написала о том, что ей требуется психологическая помощь. Так на нее вышла женщина по имени Кристина. Инна приняла ее дома, выслушала ее советы, попала под влияние откровенной мошенницы с даром зомбирования. Той удалось практически ограбить Инну на большую сумму. Исчезла авантюристка прямо во время вечера бесследно. И выяснилось, что такого «психолога», реальной женщины с таким именем и не было. Инна получила предложение встретиться от «Кристины» с общего компьютера большого салона парикмахерской. Это единственная зацепка, с которой следствие даже не подумало работать. У них была более сладкая возможность: ничего не делать, а просто взять ту, которая и не пряталась, – беспомощную и страдающую вдову.

И в этом месте после выразительной паузы он гневно вопрошал:

– А кто тот человек, который рассчитывает получить миллиарды Резункова, уничтожив и его самого, и его вдову? Этот человек называет себя пострадавшей стороной и невестой покойного бизнесмена. Екатерина Иванова является обладателем полной информации о семье Резунковых. В ее рабочем компьютере обнаружены все контакты Инны Резунковой: ее электронная почта, телефоны, адрес, ссылки на ее соцсети. Зачем? С какой целью? Следствие не задавалось этими вопросами. Как и вероятной, даже неизбежной связью таинственной «Кристины», исчезнувшей бесследно после преступления, с мгновенно возникшей пострадавшей «невестой» покойного Резункова. Я был не только доверенным лицом Виталия, но и его другом. И могу заверить суд, что он никогда не называл свою секретаршу «невестой». Более того: он признался мне, что Иванова требует его развода и их брака, шантажируя, угрожая передать секретную деловую информацию конкурентам и СМИ. Я требую, чтобы следствие проверило Иванову как вероятную заказчицу преступления.

Это был ход конем. Он произвел впечатление на публику, СМИ с упоением цитировали версию адвоката как пикантную интригу громкого дела.

– Сколько праведного гнева по адресу непрофессионального следствия, – попросив у судьи слова, заметила прокурор Федорова. – Оказывается, и «заказчица» тут, в зале, она же истец, и ее связь с предполагаемой преступницей для адвоката очевидна. Я только не поняла, на что расчет. Вы, Никита Юрьевич, действительно полагаете, что мы не читали материалы следствия? Не было никакого «психологического форума». Не регистрировалась на таких форумах ваша клиентка. Она вообще нигде не регистрировалась. Анализ ее поиска в интернете показал, что она просматривала только сайты прогнозов погоды. Да, следствие обнаружило звонки на ее номер с разового телефона, не исключаю, что мошенница на самом деле звонила из какого-то салона. Следствие не нашло коуча с таким именем и полученным от Резунковой описанием внешности. Но ваша клиентка ни в чем не усомнилась и встретилась с ней у себя дома. Более того, обманула мужа, сказав, что их помощница по хозяйству заболела, и допустила эту самую мошенницу к подготовке званого ужина, во время которого человек по имени «Кристина» бесследно исчезает. Следствие, как и обвинение, может только предполагать, каким образом обвиняемая вышла на подобного специалиста. Точно не открыто, не публично. Каким-то другим способом она его нашла. На допросе показала, что ей просто вдруг позвонила незнакомая женщина… Кстати, во время первого же допроса Резункова показала, что за невинный «успокоительный» препарат выложила огромную сумму. Вы в курсе, Никита Юрьевич?

– Нет, – меланхолично произнес Никита. – Первый раз слышу. И, насколько мне известно, финансами в доме хозяина распоряжался только он сам.

– Не очень доверительные у вас отношения с клиенткой, видимо, – иронично ответила Федорова. – А я скажу, на что похожа плата за невинное «успокоительное». На гонорар киллеру-отравителю. Так кто у нас заказчик?

Обвинение потребовало для Инны Резунковой пятнадцать лет строгого режима. После этой фразы сердце Инны лопнуло, как воздушный шар, а мозг впал в кому. Больше она ничего не слышала, не видела и не понимала. Много дней и ночей не понимала. И решение суда, зачитанное металлическим голосом судьи, не сразу пробилось к ее сознанию. Она спросила у Никиты: «Что он сказал?»

– Да он оправдал тебя, ёлки-моталки, – весело ответил Никита. – За неимением конкретных улик и в связи с неизученными обстоятельствами в работе следствия.

Ровно черед полгода Инна вступила в наследство, стала единственной обладательницей всей недвижимости Резункова, включая зарубежную. Всех вкладов в банках мира, машин, яхт и прочего. Она вошла в совет директоров его фирм, и ее мнение было решающим при выборе и назначении руководителей.

Инна отдыхала. Все дела проворачивал Никита, только приносил бумаги на подпись, а она упоенно, даже сосредоточенно отдыхала впервые за всю свою жизнь. Она все пережила, дорвалась до этой полной свободы и независимости. Ей теперь ни к кому не надо пристраиваться дома, ей безразлично мнение всего света. Она отпустила в себе главные, раньше далеко запрятанные инстинкты и получала наслаждение самыми простыми, грубыми и примитивными способами. И тот факт, что она может и это себе позволить, грел ее несказанно. Инна ела то, что любила, в любых количествах. Заказывала продукты из разных стран. Она много пила и даже не очень пьянела: это были очень дорогие и качественные напитки, они лишь усиливали ее эйфорию. Она скупала редкие украшения и наряды, а надевала их очень редко. Инна появлялась на знаковых мероприятиях, чтобы убедиться в том, что все будут перед ней пресмыкаться, даже если она напялит на голову ведро. Она растолстела настолько, что едва проходила в двери дома, но винила в том узкие проемы. Она наняла полный комплект прислуги, передавая им приказы через Никиту, который был при ней чем-то вроде главного лакея. Они уже жили вместе, и по ночам Инна использовала своего секретаря и юриста как механический вибратор: добиваясь лишь плотского удовлетворения. Она больше не чувствовала к нему привязанности, не ощущала эстетического удовольствия, как когда-то. Этим она сыта навсегда. Привязанность, доверие, ожидания и надежды, связанные с другим человеком, – это тяжелый, не пропускающий воздуха панцирь черепахи, это горб увечного калеки, это предательство себя и своих интересов.

Инна больше не зависела от советов Никиты, не дорожила ими. Она отлично понимала, что он сейчас жизнью рискнет ради нее, лишь бы она осуществила его единственную мечту. Никита страстно и нетерпеливо ждал, когда Инна согласится официально оформить их отношения. Проще говоря, он готовился к главному делу жизни: Никита собирался тоже стать наследником Резункова, уж он-то не облажается с брачным контрактом. Тем более что Инна, по его мнению, тупела на глазах. Когда он станет ее законным мужем, она даже не заметит, как утратит все права. Собственно, ее вообще привлекает только участь если не священной, то привилегированной коровы.

А Инна, которую нисколько не беспокоила участь не только коровы, но и тупеющей коровы, давно уже все сложила, посчитала, рассмотрела. Она теперь точно знала, кто заказчик убийства ее мужа. Конечно, Никита. Конечно, именно убийства. Конечно, ради того наследства, которое рассчитывает получить уже после того, как избавится от нее.

С каждым днем Никиту все больше бесило упорное сопротивление Инны. Она явно хотела, чтобы он вечно был только ее лакеем. Когда Никита убеждал ее в преимуществах формального союза, приводил аргументы и даже цифры, свидетельствующие о том, что только в таком положении он сможет добиться для них самых выдающихся успехов и доходов, Инна только хихикала и тянулась за очередным бокалом. Она дошла до крайней наглости и откровенности: говорила, что ей легче и дешевле нанять штат профессионалов, которые за зарплату добьются ее выдающихся доходов. И это будут ее доходы, и только.

Это было глупо, безумно. Это было чудовищной потерей его времени и возможностей. Никита начал срываться, кричать, оскорблять Инну, рисовать перспективы ее краха, который непременно ждет самонадеянную, зарвавшуюся, безграмотную и неблагодарную тетку. Инна в ответ на оскорбления орала, начинала его выгонять, однажды даже расцарапала ему лицо. И наступил момент, когда Никита использовал главный козырь, который долго оставлял на крайний случай.

– Я понимаю, как тебе хочется пребывать в своей нетрезвой эйфории, – почти спокойно сказал он. – Ты пережила страшный стресс, ты сама не способна оценить его последствия. А я вижу, что ты все забыла, что это практически клиническая амнезия. Ты решила, что попала на поле чудес, навсегда освободилась от клейма мужеубийцы и спаслась от участи зэчки. А ведь я легко могу не только напомнить тебе об этом, но и все вернуть, если до тебя не дойдет. Я говорю о цене твоего оправдания. Ты ее помнишь?

– Какая еще цена? Ты о чем?

– Инна, я заплатил за твое оправдание двадцать пять миллионов. Сначала отдал свои, потом ты вернула мне их, когда приехала домой. Помнишь?

– Я помню, что давала тебе деньги… Но вроде за работу… Я тогда не вникала, – Инна была растеряна.

– Не только за работу. Ты компенсировала мне взятку за свое освобождение.

– Так. Допустим. Ну и что? Решение суда было, все кончено.

– Инна, ты совершенно ничего не понимаешь. Я говорю тебе открытым текстом: или мы оформляем наш брак, или твое дело поднимут. Я просто выложу в Сеть свою информацию о том, как с тебя сняли обвинение. И пару деталей. Дело вернут, можешь мне поверить. К убийству прибавят обвинение в подкупе суда.

– Ах ты, мразь, – взвизгнула Инна. – Ты мне угрожаешь?! Да я кому угодно заплачу сто раз по двадцать пять миллионов, я скажу, что это ты привел Кристину, чтобы убить моего мужа и занять его место… И это будет единственной правдой.

Никита вылетел из дома с белым перекошенным злобой лицом. Инна продолжала вопить у себя в ванной уже в одиночестве, прикладывая компрессы к разбитому носу и заплывшему глазу.

…Полковник Земцов, заведующий отделом убийств и похищений, в то утро даже не успел почитать новости, когда в кабинет вошел его заместитель Вася Петров.

– Слава, хочу сообщить тебе первым. Помнишь, что ты сказал, когда оправдали вдову олигарха Резункова? Сразу напомню: ты сказал, что это не конец. Что правда еще всплывет.

– Я так сказал? – улыбнулся Слава. – Так там было мало сомнений в том, что такое дело не похоронят. Слишком много халтуры, в том числе и с оправданием. А что случилось?

– Адвокат Резунковой, он же ее личный секретарь, выложил в Сеть видео. Рассказывает в деталях, как он от ее имени заплатил за оправдательный приговор двадцать пять миллионов.

– Не очень много за такое, – заметил Слава. – Особенно если учесть, какое наследство упало вдове. Он сказал, кому заплатил?

– Нет, поинтриговал. Говорит, продолжение рассказа следует.

– А вот тут он может ошибаться, – серьезно произнес Земцов. – Запроси дело из архива. А что пишут в комментариях: почему Старицкий заложил свою благодетельницу? Ты почитал?

– Конечно, – охотно ответил Вася. – Пишут, что она его, типа, кинула. Обещала сделать законным мужем, а потом передумала.

– Давай дело и следи за развитием событий. Оно будет стремительным, не сомневаюсь.

…Поздно ночью Инна отчетливо поняла, что ее эйфория скончалась в муках. Спиртное не помогало не только заснуть, но и опьянеть. Она все прекрасно вспомнила: и разговор с Никитой о взятке, и как выдавала ему деньги. Наличных не хватило, и она пригласила знакомого ювелира, который купил у нее гарнитур из редких изумрудов и тут же отдал Никите пятнадцать миллионов. Это свидетель в том случае, если Никита на самом деле захочет ее посадить! К рассвету Инну трясло так, что она слышала стук своих зубов. Она представила себе клетку в зале суда, дырку туалета в СИЗО. Увидела, как ее тащат в наручниках из этого прекрасного дома, как все отбирают и лишают прав, а значит, жизни… Инна в отчаянии проклинала свою безумную беспечность: как она могла подумать, что Никита не выдаст ее тайну, сохранит ее. Как она могла поверить в собственные силы и разум. Она до боли, до спазмов захотела сию минуту его увидеть. Этого предателя Никиту, которого она вдруг перестала ненавидеть. Да она прекрасно его понимает. Она бы за свое наследство тоже спалила любую жизнь, в частности его. А сейчас он ей был нужен как единственный человек, который ее выручал в жизни.

Инна услышала шум в холле. Ее сердце радостно встрепенулось: он пришел! Он, наверное, ничего такого не сделал и просто спросит, поняла ли она его угрозу. Да, – скажет Инна. – Поняла, дорогой. Мы завтра поженимся.

Дверь спальни резко открылась. Но вошел не Никита. Три черные тени метнулись к Инне. «Это все», – мелькнула мысль и утонула в багровом потоке собственной крови.

Звонок телефона разбудил Земцова в шесть утра.

– Началось, Слава, – произнес Вася Петров. – Срочное сообщение якобы дежурной части. Этой ночью убита вдова Резункова. Подозревается ее адвокат и сожитель Никита Старицкий. Его ищут. А на самом деле рядом с домом Резункова дежурил наш человек. Я поставил пост с того момента, как мы решили взять дело. Он не видел, кто вошел в дом, но заметил, как от черного хода бегут три человека, они сели в машину. Он снял момент на телефон, сейчас пытаемся рассмотреть номер.

– Я еду в отдел, – сказал Слава. – Дело ты истребовал?

– Да, но, сдается мне, теперь его попытаются у нас отобрать.

– А мы попытаемся не отдать. Мне тоже есть кому позвонить.

В начале восьмого утра Слава уже вошел в свой кабинет. Тут же на пороге появился Вася Петров.

– Старицкого взяли, – доложил он. – Если дело остается у нас, нам надо первыми с ним пообщаться.

– Надо бы, – произнес Земцов. – Но с этим, боюсь, будут большие проблемы.

Проблема оказалась одна, и ее уже передали в главных новостях. Адвокат Старицкий, арестованный по подозрению в убийстве вдовы олигарха Резункова, покончил жизнь самоубийством в камере.

– Лихо, – отреагировал Вася.

– Зато самый проверенный, простой способ решения всех вопросов. Вася, я решил вопрос с нашим расследованием на очень высоком уровне. Но ничего не светим, никакой прессы. А сейчас быстро посылай людей к нотариусу Резунковой, пока у него не появилось ее завещание в пользу какой-то мутной структуры под названием «благотворительный фонд». И найди семью Инны Резунковой, сообщи и объясни, как действовать. Там вроде бедные и многодетные люди.

– Так Старицкий и не сказал, кому заплатил, – сказал Вася. – Придется искать, и это будет, конечно, заказчик двойного убийства.

– Между нами, Васек, я знал это с самого начала. Но пока воздержусь.

– Это судья Манкин? – не выдержал Вася.

– Этому тоже перепало. И теперь как бы и его жизнь безвременно не оборвалась. Последим и за ним. А основной заказчик, как мне сдается, всем известный высокий чиновник с маленькой слабостью: он и миллиардами берет взятки, и не может устоять перед суммой в три доллара. Фигурально выражаясь.

– Думаешь, это… Он?

– Тсс. Наши стены еще не заткнули уши. Не уверен, что к нему подберемся, но гнездо немного поворошим.

– А киллера-отравительницу типа Кристина искать будем? – спросил Вася.

– Да попробуем. Но она уже иголка в стогу сена. Ты же понимаешь, что она не Кристина ни разу, не коуч. И что у нее не только паспортов сейчас на каждый день недели с регистрациями в разных местах, но и описанная Резунковой внешность с особенностями уже переделана не раз. Таких специалистов сейчас море. Есть огромный спрос.

…Через пару месяцев у опечатанного дома Резунковых остановилась машина. Из нее вышел Вася и помог выбраться худенькой девушке в джинсах и детского фасона курточке. Это была Марина, младшая сестра Инны. Она в многочисленном семействе самая грамотная: единственная из всех детей закончила мединститут, а теперь занималась наследством покойной сестры. Оперативники, которые охраняли дом, пропустили их во двор. Вася открыл парадную дверь ключами Инны Резунковой.

Новая наследница медленно ходила по холлу, коридорам, комнатам пышного, безликого и очень холодного дома, тревожно вглядываясь в каждый темный угол. Как будто убийцы могли здесь затаиться в ожидании следующих жертв.

– Где комната Инны?

Вася провел ее в спальню с наглухо закрытыми черными жалюзи окнами, зажег свет. Марина подошла к большому туалетному столу с зеркалом, взяла в руки портрет сестры в массивной серебряной рамке. Фотография была очень удачной. Черные глаза Инны чуть прищурены, наверное, от солнца. Под ресницами спрятались хитрость, лукавство и ожидание какой-то удачи, чуда. А улыбка нежная и добрая. Хороший миг Инны удалось поймать фотографу.

– Я никогда не смогу это осознать, – тихо произнесла Марина. – Невозможно поверить в то, что из-за барахла можно так жестоко уничтожить целую человеческую жизнь. Родную мне жизнь. И еще две… И сколько еще? Не знаю пока, что значит быть очень богатой, чувствую сейчас только одно: это тяжелая и кровавая ноша. Я могу взять эту фотографию?

– Здесь все твое, – сказал Вася.

– Нет. Это не мое. Но мы все попробуем привыкнуть. Может, что-то и получится. Я хочу домой.

Вася вошел в кабинет Земцова и сказал:

– Симпатичная девушка. Совсем другая, не такая, как Инна Резункова. Мне почему-то жалко стало эту новую богатую наследницу. Ей нужно больше, чем богатство. Ее бы устроило просто счастье…

Нет ума – считай, калека

Это было любимое и навязчиво-постоянное выражение Людмилы Васильевой, женщины любого возраста с очень длинным лицом, на котором невинно моргали крошечные голубые бездумные глазки: «Нет ума – считай, калека».

В очень большом, довольно новом доме люди в лучшем случае просто здоровались друг с другом на ходу. И, кажется, только Людмила старалась задержать каждого встречного человека, задать какой-то вопрос, сообщить то, что и так всем было известно. К примеру, что вчера вечером в доме погас свет на пять минут. Она произносила одни и те же фразы, выражение ее глаз-блесток никогда не менялось, а в завершение контакта она всегда произносила свою истину про ум и калек.

Некоторым это казалось даже забавным. Немногие люди из тех, кто в принципе замечал Людмилу, считали ее вполне позитивным и доброжелательным человеком. Не большого ума, конечно, что делает ее любимый тезис смешной шуткой.

Федор и Таня, единственные соседи Людмилы по этажу, относились к ней нейтрально. Но… Да, было «но», которое они пока даже не могли сформулировать. Но глазки Людмилы всматривались в них с почти нездоровым интересом. Встречались они не часто, но Людмила всякий раз спрашивала: а можно я к вам зайду? Поводы были разными: посмотреть на занавески в кухне, на кондиционер в спальне, на плитку в ванной… Они всегда соглашались, конечно. Людмила заходила и вдруг как будто забывала о них. Она металась по их квартире, с ненасытным любопытством заглядывала в каждый угол, чуть ли не под кровать. Ее длинный нос как будто принюхивался ко всему.

Таня и Федор были спокойными молодыми людьми, толерантными, выдержанными, со здоровыми нервами. А их черный лабрадор Дик явно волновался и подозрительно принюхивался. И это было странным: Дик очень любил всех людей. Он ждал от них только ласки.

– Что ты думаешь о ней? – как-то спросила Таня у мужа.

– Кобылистость лица, – произнес Федя уверенным тоном опытного клинициста. – Показатель умственной недостаточности, так мне кажется. А эта ее фенька: «Нет ума – считай, калека», конечно, прикольная. Похоже на защитную реакцию: лучше я всех запишу в умственные калеки, пока они не повесили это на меня.

– Да, что-то такое и я ощущаю. И мне почему-то иногда жалко ее. Хочется сказать что-то ободряющее, но кажется, что она не поймет.

– Не стоит, – заключил Федя. – Явно не нужно ничего делать для сближения. Она из тех, кто может прийти и поселиться, чтобы ее не перестали ободрять.

– Да это понятно, – сказала Таня. – Нам не хватает времени друг на друга и Дика.

Федя работал хирургом в муниципальной больнице. Таня была юрисконсультом одной небольшой фирмы. Оба были самыми молодыми в своих коллективах и изо всех сил старались искупить этот недостаток. Федор часто работал и в выходные, поэтому совместный свободный день был практически праздником для обоих. О собаке и говорить нечего: описать масштаб и накал собачьего счастья от того, что главные люди в сборе, никому не под силу.

Это была как раз такая суббота. Федя погулял с Диком на рассвете, чтобы утром можно было подольше подремать. Таня встала, когда они еще спали, причем Дик обнимал Федю за шею. Она с вечера купила нужные продукты и приступила к созданию найденного в интернете кулинарного шедевра из куриного филе, баклажанов и шампиньонов в сметанном соусе. Когда из кухни по квартире поплыл сказочный аромат, по нему, как по лучу, явились Федор и Дик.

Завтрак можно было растягивать сколь угодно долго. И в этом главное блаженство. Никто никуда не спешил, впереди длинный день свободы, спокойный вечер, только своя, отбитая у проблем и горестей ночь. Ребята по умолчанию даже не говорили в такие дни о своих делах. Обсуждали какие-то нейтральные новости, пустяки, о которых обычно некогда беседовать.

– Я вечером выходила в магазины три раза: собирала то, что нужно для готовки сегодня, – рассказала Таня. – Утром, пока вы спали, выносила мусор. И как-то странно мне показалось. Людмила на даче, а дверь ее квартиры открывают разные люди своими ключами. Родственники, наверное. Но совершенно непонятно, почему они приходят, когда ее нет.

– Заметила? Я давно это наблюдаю. Мы с Диком гуляем и поздно вечером, и рано утром. Иногда туда с вечера приходят одни люди, а утром выходят другие. И нет, это не родственники, которых я научился узнавать по внешнему сходству: овал лица, нос, глаза. Какая-то стойкая генетика. Но те, которые приходят с ключами, когда ее нет, явно посторонние. Некоторые долго справляются с замком, по разговору понятно, что это не москвичи.

– Странно, да? И что это может быть?

– Я полагаю, это такой бизнес. Надо почитать в инете. Вероятно, есть незаконная система, по которой владельцы квартир могут сдавать их в аренду случайным людям на день, два, час, неделю. Что-то такое я вроде слышал.

– Бр-р-р, какая гадость, – поморщилась Таня. – Неизвестно, кто, какая зараза может быть…

– Не слишком приятно, если вдумываться. Но для нас лучше забить и не обращать внимания. Ее дело, как ни крути. Хотя, знаешь, меня этой ночью даже покоробило. Вечером мы с Диком возвращаемся домой, а с нами в лифте поднялась на этаж пара. Она – очень худая, синеватая девчонка, чуть ли не подросток, с ней здоровый, широкий мужик, который пахнет пивом. Вошли с ключом в квартиру Людмилы. А на рассвете мы с Диком стоим у нашего газона, а из подъезда выходит та же девица, но уже с другим типом, длинным и сутулым.

– Ничего себе, – протянула Таня. – Наша соседка сдает квартиру для проституции?

– Похоже, что так.

– Это мне совсем не нравится. Федя, может, стоит в полицию позвонить? – Таня смотрела на мужа с тревогой.

– Думаю, это плохая идея. Я стукачества не выношу в принципе, а тут… Человек зарабатывает как может. Сама понимаешь: у Людмилы с этим выбор небольшой. «Нет ума – считай, калека». К тому же тут легче влететь под статью о клевете, чем доказать, что в чужой квартире остановились не просто друзья на пару дней, а именно проститутки, сутенеры и клиенты. Людмила запросто докажет, что самые приличные знакомые именно так и должны выглядеть: как проститутки и клиенты. А кто не понял, тот сам виноват: «Нет ума – считай, калека».

Они рассмеялись и постарались забыть неприятную тему. Меньше знаешь – крепче спишь. А их ждала долгая прогулка с Диком в парке, потом обед, а после опять есть, спать, любить друг друга и растягивать свой общий день сладкого отдыха.

Федя с Диком отправились на свою сиесту, а Таня мыла посуду, убирала кухню. Услышала какие-то звуки в коридоре и вышла в прихожую, посмотрела на монитор видеокамеры. У квартиры Людмилы стояли тощая девушка и приземистый лысый человек, который был явно не похож на двух визитеров, описанных Федей. Они громко разговаривали, смеялись и никак не могли открыть дверь ключом. По движениям и интонациям было понятно: оба пьяны.

Теплое, спокойное настроение Тани вдруг просто разбилось, а осколки мешали даже глубоко вздохнуть. Казалось бы, какое ее дело, они могли не присматриваться, не обращать внимания, «забить», как говорит Федя, и ничего не отвлекало бы их от такой сложной, дорогой им и тщательно оберегаемой собственной жизни. Но посмотрели, но подумали… И Таня как юрист просто кожей чувствовала: такая ситуация может грозить чем угодно. И кому угодно. Нужно срочно отвлечься, отстраниться, забыть.

Она вернулась в кухню, выпила бокал красного вина, посмотрела на сероватые облака, старательно прикрывающие яркое солнце. Может пойти дождь. Самое время присоединиться к сонному уюту в спальне. А потом они пойдут гулять даже в грозу. И ничто не помешает их планам.

После долгой прогулки они возвращались не усталыми, а отяжелевшими от часов безмятежности, свежего воздуха, открытого пространства. Это все такая роскошь для современного человека, существующего в системе жесткого порядка. Так трудно избавиться от диктата слов – надо, пора. Как хорошо, что у них есть проводник в царство детской свободы и концентрированных радостей – Дик. Они бегали с ним, он их развлекал, смешил и без конца рассказывал о своей любви и счастье от того, что у них такой праздник. Шоколадные глаза сверкают, в улыбке прекрасной морды – белоснежные зубы и ярко-розовый язык как знамя восторга.

К дому они подходили под довольно сильным дождем. Но не спешили: холоднее не стало, теплые струи только приятно освежали. Быстро темнело.

Федор нажал кнопку лифта. Он приехал, двери раздвинулись, они дружно шагнули в кабину… И Таня с Федором задержали дыхание, а Дик тревожно закрутил головой. Вместо воздуха в этом замкнутом пространстве стоял кисель из тяжелых запахов: перегара, пота, немытого тела. Они в молчании поднялись на свой двенадцатый этаж, Дик выскочил первым и рванулся в сторону квартиры Людмилы. Его хозяевам и принюхиваться не надо было, чтобы понять: именно туда вошли те, кто поднимался в лифте перед ними.

Настроение было испорчено. Но Таня твердо решила выполнить все, что задумала. Пока на плите булькал ее коронный венгерский гуляш, она помыла пол во всей квартире. Поставила на стол бутылку с хорошим вином и два бокала. Задвинула шторы на всех окнах и закрыла двери в прихожую. Сегодня они точно не будут смотреть это омерзительное шоу. Они сами создают свои праздники и умеют их оберегать.

Но этот ужин был уже окутан грустью. Завтра Федору с утра в больницу. Он говорит, что на несколько часов, проверить своих пациентов. Но всегда есть вероятность, что он там застрянет на весь день. А Таня скрывала, что ей очень не по себе из-за неприятного соседства.

Потом они выбрали фильмы, которые хотели посмотреть вместе. После полуночи Федор вышел с Диком, чтобы тот погулял перед сном. Вернулся немного озабоченным. На вопросительный взгляд Тани ответил:

– Да все то же. Понимаешь, эта девка вошла в подъезд с двумя мужиками. И опять новые.

– Значит, мы закрываем дверь на все замки и ни в каком случае не выходим вообще в прихожую. Не наше дело, – решила Таня.

Они общались, смотрели кино, играли с Диком, который понимал, что сон этой ночью, кажется, отменили. А Таня, когда ее муж и собака крепко уснули, вышла в прихожую и замерла. Из коридора раздавались громкие голоса, ругань, затем дверь квартиры Людмилы захлопнули. Таня нажала изображение на мониторе и явственно слышала звуки уже из квартиры. Мужские грубые голоса и женский крик.

Она какое-то время колебалась, потом разбудила Федора. Рассказала.

– Федя, я думаю, нужно все же вызвать полицию. Там что-то плохое происходит.

– Я поступлю лучше, – решил Федор. – Позвоню по мобильному нашему участковому Сереже. Он нормальный парень, что-то придумает. Мы же не можем ломиться в чужую дверь.

– Да не дай бог, – с ужасом произнесла Таня. – Там же какие-то бандиты. Звони Сереже.

Сергей приехал с двумя сотрудниками. Они долго звонили в дверь, потом стучали. Никто не открывал. Сергей вошел в квартиру Кирилловых.

– Федя, а они не могли уйти?

– Вообще-то могли. Пока мы с тобой говорили. Потом мы особенно не прислушивались.

– Ладно. Тогда мы поехали. Если что-то еще заметите – сигнальте. Из отделения я позвоню Людмиле по мобильному. Пусть как-то объяснит. Скажу: не разберется, начну расследование.

К рассвету Таня, Федор и Дик просто провалились в глубокий сон. А утром, когда Таня вышла из ванной, она услышала, что дверь соседней квартиры пару раз хлопнула. Посмотрела на монитор: это Людмила вытаскивает какие-то мешки, вроде бы с мусором, к лифту. Таня почти успокоилась.

Федор позавтракал практически на ходу: он опаздывал. Узнал, что Людмила вернулась, и произнес:

– Ну ладно. Все. Пошла она, и пошли они все. Жди, я постараюсь быстро.

Но вернулся он поздно вечером. Долго смывал с себя усталость, потом подробно рассказал жене о проблемах в больнице, о том, что с тяжестью на душе оставил пациентов. Завтра многое надо решать.

К ночи они вышли на прогулку втроем. Моросил мелкий дождик, воздух был плотным, как мокрое пуховое одеяло. Вошли в ближайший сквер – и вдруг Дик рванулся в кусты. Оттуда он не залаял, а странно заскулил. Федор и Таня бросились за ним… Между кустами на какой-то тряпке лежала девушка в халате и босиком. Лицо распухшее и багрово-синее, волосы слиплись от крови. Федор опустился рядом на колени, потрогал лоб, поискал пульс.

– Жива. Едва-едва. Без сознания. Я позвоню в свою больницу, пусть пришлют машину. А то такую находку и «Скорая», боюсь, не далеко увезет. Если вообще приедет.

Потом были какие-то ненормальные дни. Федор метался между больницей и полицией, старался проследить, чтобы они завели дело, нашли преступников. Их неудобная временная соседка пришла в себя. Федор вправил ей выбитую ключицу и наложил гипс на сломанную лодыжку. Лечили сотрясение мозга, гематомы и раны на лице. Никаких документов при ней, понятно, не было. Она сказала, что ее зовут Надя Кузнецова, приехала в Москву из Воронежа, чтобы пальто купить. Снять квартиру ей предложила женщина у вокзала. Она заплатила за неделю… О мужчинах, о том, кто ее избил, как это произошло и каким образом она оказалась на улице, говорить отказывалась.

Следователь и участковый Сережа вошли в кабинет Федора.

– Федор Николаевич, – сказал Сережа. – Мы только сообщить, что дело открывать не будем. Это нереально: по каждому такому эпизоду открывать дела. Тем более Кузнецова четко сказала, что заявление писать не станет. Людмила Васильева вообще показала, что она ни про каких мужчин не знала. То есть пожалела одинокую девушку, которая могла потеряться в Москве, и сдала ей квартиру. Когда приехала по моему звонку, в квартире уже никого не было. Ты согласен, Федя?

– Если честно, – сказал Федор, – мне плевать на ваши дела. Но я должен знать, что за человек живет со мной в одном коридоре. И как свидетель всей этой истории могу вам доказать, что Людмила врет. У меня на каждом изображении видеокамеры есть время. Есть камера и на входной двери подъезда, мы с охранником ее тоже смотрели. И получается, что когда Людмила вошла в свою квартиру, там была не только Надежда, но и два мужика, которые вошли с ней.

– Есть доказательства, что Васильева была в квартире, когда вытаскивали девушку?

– На моей камере этого нет. Но на камере подъезда видно, что сначала она входит в подъезд, а потом в машину на стоянке два типа затаскивают большой сверток в тряпке. Явно тело человека. Тряпка того же цвета, как та, на которой мы нашли Надежду. Время: четыре тридцать утра.

– Тогда не вижу проблемы, – миролюбиво произнес Сергей. – Пошли к Кузнецовой. Может, она вспомнит, кто был в квартире перед тем, как ее вытащили.

– Хорошо, – согласился Федор. – Пойдем. Только спрашивать буду я. Я уже понял, что человек в сложной ситуации меньше всего доверяет вам. Я хоть немного ее подлатал.

– Ты вообще жизнь ей спас, – серьезно заключил Сергей. – Давай, спрашивай. Мы не против.

Поздно вечером Федор пришел домой не просто усталым, а подавленным. На неозвученные вопросы жены рассказал о своем сотрудничестве со следствием.

– Короче, Таня, ясно одно. Никому это не надо, они на самом деле физически не в состоянии проводить расследование по каждому такому случаю. Следователь мне статистику показал. Таких находок в Москве сотни за день, если не тысячи.

– Но тут есть точный адрес и конкретный человек, – произнесла Таня. – Это совсем другое. Васильева была соучастницей преступления против жизни и здоровья Надежды.

– Да. И я поступил так. Сам задал ей этот вопрос. А перед этим описал, в каком состоянии мы ее нашли, и дал прогноз, сколько времени она бы там пролежала живой, без помощи. Она ответила. Она помнит, как ее избивали. Говорит, она у них деньги потребовала. И тут вошла Людмила, посмотрела и сказала мужчинам: «Чтобы ее через пять минут тут не было. Вас тоже. Меня полиция вызвала». Потом Надежду тащили, она помнит, что ударилась головой, – и провал.

– Боже, какая тварь. Федя, со следствием будет как будет. Я представляю, о чем речь. Попробую со своей стороны что-то узнать. А к Надежде завтра заеду. Надо помочь ей отсюда выбраться. Чтобы не прикончили. И я не шучу. Сейчас это важнее, чем наше отношение к этой «считай, калеке».

Через две недели Таня и очень худая бледная девушка стояли на перроне вокзала.

– Смотри внимательно, – говорила Таня. – В этом отделении сумки твоя справка о потере паспорта. В ней все твои данные. Когда дома будешь получать новый, версия одна: приехала в Москву купить пальто. На вокзале сразу ограбили, избили. Попала в больницу. Вот справка, Федор оформил. Там нужная дата поступления. Это не значит, что мы помогаем уйти от ответственности своей соседке. Это значит, что мы не хотим, чтобы у тебя здесь были враги. Эта система с квартирой – незаконная и может быть криминальной. Им свидетели не нужны. В этом отделении деньги. Это твой телефон, там контакты – только я и Федя. Мой номер с е-мейлом. Приедешь домой, сразу напиши, у меня тут твой адрес.

– Спасибо, – тихо произнесла Надя. – Даже не знаю, как благодарить. Если бы мне раньше сказали, что бывают такие люди, я бы не поверила.

– Для тебя главное научиться распознавать других людей. А ты давно так подрабатываешь?

– Ты думаешь, что я такая отмороженная проститутка? Да у меня первый раз было вообще в жизни с мужиком за неделю до Москвы. Подружка сказала, что в таком деле невинностью можно только отпугнуть.

– Неужели такая безысходность?

– Такая. Бабушка помирает. Лекарств купить не на что. Мама была на трех работах, потом заболела ковидом. Еле выкарабкалась. Но работать вообще не может. Я после школы стала курьером в одной фирме, выгнали из-за жалобы. Зарплату не заплатили. Вот мне и посоветовала Светка. Она сама так решает проблемы. Денег дала в долг на дорогу и квартиру. Сказала, что на вокзале такие женщины стоят, которые сдают. Некоторые сразу сутенеру сообщают. Так все и было.

– Понятно. А паспорт Людмила забрала?

– Да, она сказала: для гарантии, что квартиру не обворую. Но раз у меня теперь справка, то ты лучше не спрашивай. А то вдруг она кого-то пошлет мне мстить. В паспорте же адрес.

– Нет, конечно. Мы не собираемся с ней ничего выяснять. Ладно. Береги себя. По здоровью у тебя остались еще проблемы. В этом пакете лекарства и инструкции от Федора. А мы узнаем: вдруг что-то с работой для тебя получится. Может, со служебным жильем. Федя у себя в больнице поспрашивает. Да, насчет паспорта, адреса, мести даже не задумывайся. Эта тетка так засветилась со своим криминальным бизнесом, что, конечно, уже уничтожила чужой документ или документы. И настолько алчная, что на месть не потратит ни копейки. Не опасна ты ей. Вот и твой поезд. До связи.

– До свидания, Таня. Не говорю спасибо, какие тут могут быть слова. Просто помирать буду – вас не забуду.

– Насчет помирать – ты это брось. Постарайся выжить.

Когда Федор поздно вечером вернулся домой, Таня сидела в кухне за пустым столом и о чем-то напряженно думала. Даже не сразу заметила, что он стоит на пороге.

– Федя, ты пришел… Я сразу скажу тебе, что решила. Давай поменяем квартиру? Ну, как сейчас делают: одну продают, такую же покупают в другом районе? Не могу я видеть эту нашу калеку. Уже не смешно, не забавно ни разу. Просто уголовная рожа, как ни крути. И по всему, от дела и проблем откупилась.

– По всему – да, откупилась. – Федор сел рядом. – Я тут с Сережей встретился. Он говорит, что вдруг всех людей, кто этим делом занимался, приказами бросили на срочные задания. Понятно, что такие темные структуры крышуют серьезные начальники. Ведь в приличных квартирах законопослушных собственников могут укрыться и грабители, и убийцы. А это другие деньги – не копейки с неудачливой проститутки. Но, Таня, ты же разумный человек, юрист. Ты должна понимать: допустим, мы затеем весь этот обмен, потом заново отделаем под себя другую квартиру… И однажды можем обнаружить, что по соседству живет другое чудовище. Это русская рулетка. Мы же так полюбили и этот район, и этот дом, и свою квартиру. Дик тут все места изучил. Давай не дадим поломать нашу жизнь. Просто давай продолжать спасаться от всего друг с другом.

– Ты прав, – коротко ответила Таня. – Я просто как-то потеряла уверенность. Но я соберусь.

Через несколько дней в свой общий выходной Таня с Федором собрались вместе походить по магазинам. Подошли к лифту, вызвали – и тут к ним подкатилась веселая Людмила. Безмятежные глазки светятся на загорелом длинном лице, взгляд прилипает к их лицам. И как ни в чем не бывало начинает свою обычную трескотню на всем известные темы.

– Я вечером с дачи приехала, а тут дождик небольшой идет. Легла спать, а ночью у какой-то машины включилась сигнализация во дворе. Я проснулась. А у вас все нормально?

– Да, работаем, – лаконично ответил Федор.

Таня, ни разу не взглянув на соседку, читала сообщения в своем телефоне.

Они втроем вышли из подъезда. Федор спросил у Людмилы:

– Вы в какую сторону?

– Я туда, в «Пятерочку». А вы?

– А мы в противоположном направлении. Пока.

Людмила в некоторой растерянности посмотрела на Таню, которая по-прежнему ее не видела. Потом постояла, глядя им в спины. И через минуту догнала:

– Я это… Спросить хотела: у вас все нормально? Ну, там собака здорова? Квитанции за квартиру получили в этом месяце?

– Да, все на местах, – ответил Федор. – Извините, мы торопимся.

Он взял жену за руку, и они почти побежали в противоположную от «Пятерочки» сторону. Через несколько метров Федор оглянулся: Людмила уже цепляла других соседей, наверняка с той же уникальной информацией. Он с улыбкой посмотрел на жену:

– Таня, а как же твои железные принципы по поводу вежливости всегда и по отношению ко всем? Типа это и есть самоуважение. Я о том, что ты с Людмилой не только не поздоровалась, но даже ни разу на нее не взглянула. А она буквально дырки на твоем лице сверлила своими глазками.

– Я в это время формулировала для себя новый принцип, – ответила Таня. – Еще более железный. Человек может себе позволить роскошь откровенного неуважения к другому. И это способ убедиться, что он не тряпка. А ты держался хорошо. Ты ставил ее на место более изобретательно, чем я. И как здорово, что она толстокожая и тупая: никогда не поймет, что мы теперь все о ней знаем и, главное, что мы спасли Надежду.

– Так нет ума – считай, калека, – рассмеялся Федор. – Но что печально: отсутствие ума ни одной калеке не мешает строить криминальный бизнес и подкупать правоохранение.

А дальше был понедельник. И жизнь продолжилась, еще более сложная и такая же важная в любую секунду и в каждой мелочи.

Восьмой рассказ

Полина открыла документ, написала название последнего, восьмого, рассказа своего сборника. Все остальные тексты получились эмоционально сложными, временами даже больно было писать. Еще эта ненормальная особенность – переживать за своих персонажей, которых ей собственная преданность истине даже не всегда позволяет спасать. Но вот она уже практически в финале. Сюжет восьмого рассказа давно живет в голове, персонажи приобретают свои характеры, достоинства, пороки и заморочки… И даже хеппи-энд вырисовывается. Ну, если не совсем хеппи, то почти. Это неписаное правило последнего рассказа: он должен закончиться хорошо.

Полина выпила кофе, поставила в духовку восточное блюдо, рецепт которого вычитала на днях. Там ничего особенного: мясо, овощи, всякие приправы, но написано с такой любовью и вдохновением, что можно захлебнуться слюной от одного чтения. Полина все порезала, а потом привнесла в рецепт еще кое-что от себя: что-то изменила, заменила, добавила. До того, как по квартире поплывет волшебный запах, Полина успеет написать первый абзац. Это в рассказе самое главное – первый абзац и финал. Между ними – мелодия… Если она возникнет.

И тут позвонил телефон, что очень странно само по себе. Никто из ее знакомых и друзей в это время не звонит уже много лет: все знают, что она работает. Полина взглянула на входящий контакт. Леонид, сосед, добрый знакомый. Они когда-то постоянно перезванивались, чтобы все и всех обсудить. Были друг для друга главными политиками и экспертами по любым вопросам. Да, еще и психологами с психиатрами. Полина по жизни очень смешливая, а у Леонида потрясающее чувство юмора. Их разговоры неизменно кончались приступами хохота Полины со слезами потоком. А Леонид умудрялся в любой ситуации оставаться серьезным, как докладчик на трибуне.

Но несколько месяцев назад Леонид попросил всех знакомых больше не звонить ему с целью просто поговорить. Только если что-то очень важное. Боли так усилились, что ему лишний раз трудно трубку взять с тумбочки. Так и Полине сказал. На все вопросы и предложения ответил как обычно: ничего не надо, любая помощь есть, еды полно. Она и не звонила. Иногда спрашивала о нем у соседей по его подъезду. Говорили, что свет горит, иногда он выглядывает из двери и просит кого-то спуститься к его почтовому ящику. Помощница ездит убирать и готовить, но на улицу он больше не выходит. Иногда Полине очень хочется ему принести приготовленное ею еще горячее блюдо – подъезд-то соседний, – она давно знает его вкусы, но ее не приглашают, а если напрашиваться по телефону, он наверняка откажется: не любит, когда его видят больным. А без звонка и договоренности Полина никогда не позвонит ни в чью дверь. Короче, столкнулись их тараканы – Полины и Леонида.

И вдруг он звонит.

– Привет.

– Привет.

– Как у тебя дела?

– Все нормально. А у тебя?

– Все нормально, но, как я люблю говорить, бывает лучше, – сказал Леонид, фактически завершая диалог, как показалось Полине. Видимо, дежурный обзвон знакомых.

– Ты просто так звонишь? – уточнила Полина.

– Конечно. И еще подумал, что ты могла меня искать. Ты не поверишь: загремел в больницу с сердечным приступом. Так и узнал, что у меня, как у многих, есть сердце. Запаниковал.

– Я не знала про больницу. Как ты себя сейчас чувствуешь?

– Да вроде все запустили. Полет нормальный, – голос у Леонида был обычный, интонации позитивные.

– Слушай, – решилась Полина. – Раз есть повод, давай я к тебе зайду и кое-что принесу. Я грузинский чанахи сделала. От одного запаха сама помираю от голода. В духовке пока доходит. Я прекрасно помню, что ты такое любишь.

– Хочешь принести? А тащи. Вместе поедим, – совершенно неожиданно отреагировал Леонид.

– Ой, правда? А может, мне и бутылку «Киндзмараули» захватить? У меня по надежным каналам, от нужного производителя. Я читала совет врача, что это полезно для сосудов. Может, и для сердца, просто не до конца дочитала. Это было в главных новостях, теледоктор с неприличной фамилией писал.

– Тащи и бухло, – ответил Леонид. – Если совсем честно, то моя помощница вроде ездит на рынок за едой, а привозит корм для скота. Сено какое-то. И жуткие каши варит. Я их с детского сада ненавижу.

– Какой же ты придурок, Леня! – возмутилась Полина. – Я же все это прочитывала у тебя между слов. И я сроду специально тебе ничего не собиралась готовить. Я себе готовлю, поесть люблю. Но это такие блюда, на одного и на один раз не сделаешь. Вот я и порывалась принести постоянно. А ты меня так обламывал, что уже боюсь слово сказать.

– Поля, – вдруг очень серьезно произнес Леонид. – Я звоню, чтобы попросить тебя зайти. С блюдами или без, с бутылкой или без оной. У меня нет никакой причины, ни единой просьбы. Просто нужно тебя увидеть. То ли нервы совсем ни к черту, то ли какие-то предчувствия, в которые я ни разу не верю.

– Сейчас!

– Нет. Мне надо пару часов, чтобы привести себя как-то в порядок. Лучше даже три часа. Говорю же: из больницы приехал. Это не спа-салон точно. И не Виши во Франции.

– Поняла. Мне тоже нужно время: нужно кое-что дописать. Значит, через три часа. Скажи мне код, чтобы тебе не подходить к домофону.

– Пиши.

Полина выключила духовку. Пусть блюдо потомится и немного остынет. Нашла небольшую мисочку с крышкой и цветком на боку. Она всегда покупала самую примитивную посуду по крайней необходимости в ближайшем хозяйственном. Не то что Неля, покойная жена Леонида, которая могла день потратить на поиски дизайнерских тарелок или антикварной супницы. Вероятно, Неля была врожденным коллекционером. Но временами Полине казалось, что она делает все, чтобы угодить своему мужу, которого всегда и все считали необыкновенным человеком. Неля, впрочем, и сама была не домохозяйка-простушка, а уверенная в себе, востребованная женщина. Работала химиком в серьезном институте, заведовала отделом.

Со дня смерти Нели прошло лет пять. Но Полина вдруг не просто вспомнила, а ясно, отчетливо ее увидела. Все эти годы со дня ужасной смерти Нели и того несчастья, которое за этим последовало, бывшая подруга для Полины была смутным, нечетким видением, тревожным отражением и знаком беды. И вдруг она ее увидела: миниатюрная, хрупкая, почти неестественно изящная женщина, которая всем напоминала японскую статуэтку. Даже тогда, когда ее красивые пепельные волосы начали седеть, а на тонком лице появились морщины. Неля очень мало изменилась в целом. Она еще и одевалась вроде скромно, просто, но все вещи на ней казались шедеврами. Леонид постоянно выслушивал комплименты по адресу жены. Отвечал всем охотно и совершенно искренне одно и то же:

– Я никогда не пойму, почему Неля вышла за меня. Она такая, как все говорят, а я не просто некрасивый. Я жутко некрасивый. Просто не считаю это проблемой. Видно, Неля тоже.

Полина вернулась к письменному столу, точно зная, какой абзац напишет. В ее мозгу постоянно совмещались, не путаясь, параллельные мыслительные процессы. Написала, перечитала, почти понравилось. «Почти» – значит, что она не очень довольна. А потом сидела, смотрела на монитор и видела только отражения тех четырех людей, которые встретились во дворе нового дома десять лет назад.

Они все сразу поняли, что им повезло. Две пары интеллигентных, образованных, хорошо воспитанных людей, которые купили квартиры в новом доме, практически рядом, – это редкость для любого места, где много разных незнакомцев. Они были обречены стать друзьями. Но каждый из четырех был достаточно сложным, чтобы оставить для себя спасительную дистанцию для защиты только своего пространства. Это было даже внутри самих пар, что тоже понятно: эти четверо не все знали друг о друге и не просто не стремились к полному слиянию, но не хотели и боялись его. Каждый оставался сам по себе, и это в данной дружбе и было самым главным.

Муж Полины… Он был нереальным красавцем. Тот самый эталон голливудской звезды. Только красивее их всех. Очень высокий, стройный, на длинных ногах совершенной формы, как произведение великого скульптора. Копна каштановых волнистых волос. Под ними большие карие глаза с очень длинными ресницами – именно они одним взмахом валили с ног любую женщину. Но Полина полюбила Костю не за внешность. Они вместе учились в Литинституте, и даже там, среди многих талантливых людей, Константин очень выделялся. У него была особая манера мыслить и говорить. Он никогда ничего специально не продумывал, но то, что произносил на ходу своим бархатным баритоном, практически всегда было неожиданной, но неоспоримой мыслью в парадоксальной, саркастической и завершенной форме, которая и делала сказанное безусловным шедевром. Он очень редко и мало писал, только для зачета, экзамена. Такой странный дар и стал, возможно, трагедией мужа Полины. Когда Косте расхотелось говорить с другими людьми и произносить свои блестящие мысли для потрясения публики, он оказался человеком без профессии. Записывать что-то, а затем продавать написанное, как семечки или колбасу, казалось ему занятием бессмысленным и унизительным. Костя убил себя в этом прекрасном доме, где жил с прекрасной женой и не менее прекрасными соседями-друзьями. Выбросился с их тринадцатого этажа. Полиции и всем знакомым Полина сказала, что он просто очень много выпил в тот день и потерял равновесие. Но он не пил тогда. И случайно упасть с балкона просто не мог. Это было исключено. Костя сам придумал множество защитных устройств на балконе, потому что постоянно боялся за собаку, которую обожал.

Когда они познакомились в институте, то любой бы сказал, что они созданы друг для друга. Полина тоже была очень хороша собой, Костя потому ее и выбрал, чтобы другие не успели, но любил, ценил совсем за другое, как ей казалось. Он преклонялся перед ее талантом, возможно, сильно преувеличивая его. Что, впрочем, не мешало ему напиваться время от времени до поросячьего визга, потому что его тащили во все компании. Напиться – это был способ Константина уйти от глупости, которая неизменно поражает любые компании на определенной стадии, и от приставаний баб. Полина иногда бурно злилась, ругалась, он в ответ взрывался, но в результате они оба понимали, что баланс в пользу их брака. Что более подходящих друг другу людей не найти. Искать, открывать тайну трагической развязки в целом удивительного и замечательного союза Полина категорически не хотела. Есть вещи, которые требуется именно не знать, чтобы жить дальше.

Леонид был противоположностью Константина. Невысокий, склонный к полноте, с редкими волосами никакого цвета, сквозь которые смолоду просвечивалась лысина. У него всегда был очень спокойный, доброжелательный характер. Он был домосед, терпеть не мог компании и почти не пил. Так, по особому случаю и больше для вида. Поговорить он всегда любил, но, конечно, ничего особенно яркого, сравнимого с совершенными афоризмами Константина. Просто… И в этом все дело… Леонид не говорил ничего случайного. И в каждом его слове было столько прочувствованного, выстраданного разума, гуманизма и понимания, что людей просто тащила к нему магнитом потребность быть понятыми. Его осаждали, как мудреца, который открыл какие-то самые важные секреты. Леонида это даже приводило в смятение. Он был до своего несчастья физиком-океанологом. Часть года – обязательно в исследовательском плавании.

Во время отсутствия Леонида Неля постоянно звала Полину к себе – кофе попить. Но варила она его плохо, да и выпечка ей не давалась. Поэтому Полина нашла недалеко от дома крошечное заведение, где варили божественный кофе и пекли необыкновенные пирожные. Они познакомились с владелицей – Ани из Армении, и она специально к их приходу стала готовить что-то совсем особенное. Дополнительных денег за это не брала:

– Вы меня не уважаете? Это подарок.

Во время кофепитий Неля, которая знала и любила способность Полины видеть смешное, рассказывала кучу забавных историй, анекдотов. А глаза у нее самой всегда были тревожными, настороженными, взгляд иногда совсем отсутствующий. Но Поля уже знала от Леонида, что Неля во время ДТП, в которое попала беременной, потеряла ребенка. Видимо, так и не пережила. Но сама она ничего Полине не рассказывала, а та не спрашивала, само собой.

Леонид возвращался из экспедиций похудевшим, очень загорелым. Только на фоне такого загара и было видно, какие у него голубые глаза. Неля к его приезду готовила еду, как для полка солдат. В основном это были мясные, острые блюда, какие Леонид любил. Гостей они никогда не приглашали.

В те спокойные времена был жив Костя, и они держали собаку. Та очень любила взбираться на высокий холм во дворе, а потом сбегать с него. И так много раз. С вершины этого холма Полина и увидела, что Леонид с Нелей в своей квартире на третьем этаже никогда не задергивают шторы, хотя те и были на окнах. Даже ночью. Полина смотрела, не видя в том ничего постыдного, как Леонид лежал в постели и читал газеты. Неля в халате уходила в ванную, возвращалась уже в нарядной ночной рубашке, устраивалась рядом с мужем и брала с тумбочки книжку. Так они и лежали, почти никогда не разговаривая, пока не выключали свет. Странное и в то же время как будто прозрачное, безмятежное, умело упорядоченное существование, из которого исключено все, что может взорвать покой. Секс в том числе.

Известие о гибели Константина Леонида потрясло. Реакция была трагической. Во время похорон Полина видела просто массу людей, никого не узнавая. И четко – одно лицо. Леонида. Оно было потрясенным, убитым, залитым слезами. Так могло выглядеть лишь самое родное лицо в общем горе. Нели рядом с Леонидом не было. Она вообще не пришла на похороны, даже не позвонила. Полина не удивилась. С Нелей уже происходило что-то страшное и плохое. Она похудела до состояния скелета и не могла зафиксироваться на месте. Дома вообще не сидела. Металась по району. Леонид отпрашивался с работы, звонил Полине, и они искали Нелю с разных сторон. Чаще всего Полина находила Нелю в кафешке Ани, но теперь все было по-другому. Ани пыталась удержать Нелю на стуле или в своем кабинете, чтобы она не приставала к посетителям. Неля их просто пугала: подсаживалась за чужие столики, окутывала незнакомых людей облаком дыма своей сигареты (курить стала без пауз) и требовала выслушать ее страшные тайны. Никто ее слушать не хотел. Принимали за сумасшедшую или пьяную и то звали охрану, то уходили сами. Пьяной Неля точно не была. Она вообще не пила. А у Ани – только черный кофе. Пирожные есть перестала.

– Поля, ее как будто кто-то ест, – сказала однажды Ани.

Этот диагноз оказался очень точным. Но тогда ни Полина, ни Леонид не знали о муках Нели. Когда Леонид в очередной раз уговаривал ее сходить к врачу, она отвечала:

– Леня, что за глупости ты говоришь. В нашем институте работают лучшие медики, эксперты, они расследуют причины самых редких заболеваний. И, разумеется, мы все у них проходим диспансеризацию.

Последнее утверждение было откровенной ложью, Леонид это понимал, но не мог оскорбить своим неверием жену. Больную и страдающую неизвестно от чего. Но по факту Неля на самом деле руководила медиками, экспертами, исследователями-химиками. Если бы она только захотела к ним обратиться за помощью… Но и муж, и подруга Нели понимали, чувствовали, что этого не будет, что Неля пришла к каким-то непоправимым решениям.

Полина написала большую часть рассказа и посмотрела на часы: то время, которое требовалось Леониду на подготовку к встрече с ней, прошло. Она вытащила из духовки все еще горячую кастрюлю с блюдом, которое Леониду точно покажется шедевром, завернула в большое махровое полотенце. Поставила в пакет бутылку вина и положила несколько больших яблок. Никто не готовил такого обеда Леониду с тех пор, как Неля сначала слетела с колеи их безупречного порядка, а потом умерла. Кто знает, какой сейчас может быть реакция Леонида. Он способен утешать огромное количество полузнакомых людей, давать им советы. Но сам он бесконечно одинок, в этом у Полины нет сомнения. Просто несчастливые люди так иногда защищают право на свою беду, что превращают одиночество в оружие и готовы стрелять на поражение. Еще и поэтому Полина никогда не позвонила бы в ту дверь без приглашения.

Она не вошла сразу в его подъезд, а обошла дом и взобралась на тот самый холм во внутреннем дворе, куда поднималась с собакой и откуда смотрела в окна, на которых никогда не сдвигали шторы. И сейчас тоже они не задернуты. В спальне Леонида горит настольная лампа у кровати. А он сам лежит совершенно неподвижно, но уже одетый к ее визиту. На нем черные офисные брюки и голубая рубашка. Полина смотрит, а он все лежит и не совершает ни единого движения. И это значит только одно: его сковала нестерпимая боль.

Полина позвонила в дверь и сразу толкнула ее. Она предполагала, что Леонид откроет ее заранее. Может, сейчас вообще не закрывает ее изнутри, раз появились сердечные приступы и может понадобиться «Скорая помощь».

– Поля, ты? – послышался из комнаты неповторимо приятный, вполне бодрый голос. – Какая ты умница. Минута в минуту. Я, можно сказать, при параде, но что-то вставать неохота. Лег удобно. Спина немного болит. А давай ты сразу все притащишь на подносе прямо, как говорится, в койку. Вот где кайф.

Полина сняла куртку, в кухне разложила еду по тарелкам, взяла бокалы, все поставила на большой деревянный поднос, принесла в спальню. Они давно не виделись. Она сразу поняла, что произошло. У Леонида даже после его травмы всегда было здоровое, даже зимой немного загорелое лицо. А сейчас эти приметы, которые Полина знает лучше многих: у ее мамы смолоду было очень больное сердце. Отечность с желтоватым оттенком, темные, почти черные тени под глазами, серые губы… Сердечная недостаточность – вот что увидела Поля. А у Леонида всегда было такое здоровое, выносливое сердце… Оно вынесло не все.

А улыбка у Леонида осталась прежняя, открытая, добрая, почти веселая. Он захвалил Полину с ее едой, выпил бокал вина. Сказал:

– Знаешь, а меня как-то отпустило.

Попробовал сесть, но получилось только с помощью Полины.

Несчастье подстерегло Леонида после поминок по Неле. Они тогда договорились с Ани, что та все устроит у себя. Пригласили сослуживцев с работы Нели и Леонида. Полина с кем-то разговорилась и вдруг обнаружила, что Леонида уже нет. Ани сказала, что он ушел с кем-то из гостей. «Я так поняла, что человек с работы Нели», – сказала Ани, которой бы разведку возглавлять. Она никогда не ошибалась.

На следующий день стало известно, что Леонид поскользнулся той ночью, упал на спину. Его отвезли в хирургию, что-то оперировали. Вроде гематому убрали… Но вскоре оказалось, что на месте травмы что-то образовалось и развивается. То, что люди стараются не называть конкретным словом. Прогноз был такой нехороший, что другую операцию ему уже не предложили. Так сильный, деятельный, страстно любивший дальние путешествия человек в один день стал инвалидом. Теперь что-то с сердцем…

– Поля, – произнес он вдруг очень серьезно. – Я не просто так тебя пригласил. Между нами очень много несказанного. Да, я скрывал, думал, до поры, пока не поправлюсь. Но теперь возникла большая опасность, что ты не узнаешь правду. Я не могу так рисковать. Ты – главный человек, перед которым я должен быть честен и обязан победить свою трусость.

Невероятные тайны и трагедии, о которых Полина узнала в тот день от Леонида, даже ее тренированный мозг профессионала отказывался принять и совместить с такой простой, понятной, приятной жизнью, которую когда-то вели они все. Просто одна милая пара познакомилась с другой, не менее милой. И прошло всего десять лет. Не сто, не тысяча, а только десять. И такие несчастья в ранге преступлений против жизни в принципе. И это от всех скрыто. Если бы Полине предложили написать синопсис к сериалу по такому сюжету, ее хватило бы на одну фразу: «Умереть и не встать».

После рассказа Леонида Полина часа два сидела одна на кухне и заталкивала весь этот кошмар в упаковку логичного, выстроенного, хронологически объяснимого и сжатого, лишенного эмоций порядка.

Вот что получилось, если без ахов, охов, слез, воплей и выдирания волос на голове. Человек, с которым Леонид ушел после поминок, это эксперт-химик из отдела Нели Григорий Семенов. Когда-то давно, еще до встречи с Леонидом, у Нели был с ним даже не роман, а что-то вроде короткой попытки близости. Обоим стало ясно, что ничего не получилось. Григорий был маниакальный холостяк и с трудом выносил присутствие женщины вне работы даже в течение часа. В общем, вроде бы проехали и забыли. Но однажды Неля вошла к нему вечером в кабинет якобы для важного делового разговора. И была в таком взвинченном, практически истерическом состоянии, что Григорий предложил ей поделиться, если нужна такая помощь.

И Неля рассказала. Ее страшно предали, обманули. Она буквально час назад стояла в своей прихожей, вернувшись раньше обычного с работы, и наблюдала бурный и невероятный секс своего такого порядочного мужа с собственной подругой и соседкой, которая тоже честнее и вернее многих. У нее, подруги Полины, есть еще муж-красавец, который ее обожает. «Я стояла там сорок две минуты, сколько смогла, чтобы не упасть, не закричать. Затем ушла из своего дома. И они меня не заметили. Они были в другом измерении. Я никогда не наблюдала ничего подобного между мужчиной и женщиной, а я вроде многое видела», – сказала Неля Григорию.

А когда она ушла, Григорий, как всегда перед уходом, проверял содержимое своего сейфа с препаратами. И он сразу обнаружил, что нет одного пузырька с сильным ядом. Григорий в этот период изучал его состав и должен был определить производителя. Кроме него, только у Нели, заведующей, был код этого сейфа.

Когда Полина это слушала, она впервые в жизни понимала, что значит: волосы на голове шевелятся. Ей казалось, что в каждый волос проник ген страха, и все они извиваются, как змеи, и становятся седыми.

– Ты помнишь, сколько раз мы с тобой тут встречались? – спросила она у Леонида.

– Конечно. Три раза. Потом мы оба сильно чего-то нависшего, опасного испугались. Решили немного переждать.

– Правильно. Легко сосчитать и запомнить. Три раза. Значит, она могла смотреть это в первый раз, а потом проследить и остальные две встречи. Немудрено сойти с ума.

Тут Леонид и рассказал Полине самое страшное.

– Сошла она с ума или нет – это вопрос. И возможность слишком легкого неверного ответа. Это такое оправдание для нее и для нас: она просто свихнулась. Но я так понимаю, на самом деле Неля обнаружила в себе неукротимую ярость, которая требовала выхода. Я вернулся тогда из плавания, и она мне призналась в том, что все рассказала Константину.

– Когда? – спросила белыми губами Полина.

– В то утро, когда он выбросился с балкона. Да, она убила его. Или мы все убили его, но я должен был тебе это рассказать и все никак не мог, пока не испугался смерти, которая могла оставить тебя в темноте и во лжи.

За два часа, проведенные в одиночестве на кухне, Полине удалось задавить в себе все человеческое, способное испытывать боль и гореть заживо. Она просто составила протокол беды и, бездыханная, вернулась к Леониду.

– Ни слова о страданиях, переживаниях, чувствах. Я просто уточняю факты. Григорий объяснил, зачем Неле был нужен яд? Он сам это понял? Яд был случайно не для тебя?

– Не для меня. Но он все узнал, понял, разобрался. Именно это он и приехал мне рассказать. Потому я и напился, упал. Потом он еще раз приезжал ко мне домой, привез письма Нели к нему. Она боялась пользоваться личными компьютерами. Там было много документов, доступ к которым имелся почти у всех сотрудников. И она совала письма в его карманы, в ящик стола. Неля требовала, чтобы он с ней сошелся. Хотя бы только формально. Она не могла больше существовать рядом со мной, с тобой, со всей этой нашей историей. Ты знаешь, наверное: у людей в страшно напряженном психологическом состоянии появляется особая чуткость и даже прозорливость, типа ясновидения. Неля все поняла про нас. И, видимо, сумела это объяснить Косте. Я могу дать тебе прочитать эти письма.

– Ни в коем случае. Я не стану ни внедряться в личную жизнь Нели, ни добивать себя окончательно. Но зачем яд? Мне нужны только выводы.

– Это и есть в ее письмах. Она его шантажировала, что ли. Угрожала убить себя этим ядом, если он ее не спасет.

– А на самом деле?

– Григорий все расследовал после ее смерти. На самом деле она принимала не сразу летальную дозу, а понемногу. То ли надеялась, что так можно лишь заболеть и выжить, то ли просто боялась смерти и надеялась, что Григорий успеет ее спасти. После ее смерти Григорий обо всем доложил службе безопасности института, они потребовали провести вскрытие. Короче, препарат плюс страдания подействовали так: ее пищевод был заполнен раковой опухолью, метастазы расползались.

– Боже мой, какую казнь она придумала себе то ли за свое, то ли за наше преступление.

– Поля, будь добра, сядь ко мне поближе. Я еще не все тебе сказал. Мы вроде легко уничтожили то, что между нами было. Так нам казалось честно и порядочно. Но я сейчас скажу. Ведь уже все. Финал, как ты говоришь про свои рассказы. Это совершенно не важно: сколько раз мы были вместе – три или тридцать три миллиона. Я, как только увидел тебя, понял, что существует такое обожание другого человека, с которым не поспорят ни боги, ни ангелы. Ты сразу стала для меня всем. То, что я всегда испытывал рядом с тобой, когда ты просто стояла близко, не сравнимо ни с чем в этом мире. И именно это я испытываю сейчас. Мы много заплатили за то, что стоит дороже всего на свете.

– Ладно. Тогда и я скажу. Когда мы встретились в первый раз, меня каким-то горячим и бешеным смерчем к тебе потянуло. Ты такой мирный, спокойный человек, а я сразу попала в жестокий плен. Без надежды и, главное, без желания освобождения. А когда мы были вместе, в эти три раза, я испытала больше, чем все женщины Земли в моменты блаженства. Я уверена в этом. Да, мы не просто дорого заплатили. Мы были как два самых честных вора, которым показали уникальное сокровище всех времен, и мы не смогли себя сдержать. Мы его схватили. И на следующий день судьба начала нас казнить, других людей, близких и родных, убивать. Вот что с нами случилось… Но сейчас мы все же еще есть, мы решились и это сказали. Я найду лучших врачей, я все смогу…

– Иди ко мне, моя любовь, мое счастье…

Да, он точно это сказал, а потом был провал. И Полина обнаружила себя уже на полу своей квартиры. За окном явно было позднее утро, а рядом протянулись чьи-то длинные ноги в джинсах. Голова Полины была очень тяжелой, в глазах резь, как после наркоза или наркотиков.

– Наконец-то, – произнес рядом такой знакомый голос, который принадлежал коллеге и товарищу Олегу Сокольскому. Он учился вместе с Полиной и Костей, потом они с Полей встретились уже в одном издательстве, Олег был автором другого отдела – писал документальные исторические расследования. Не то чтобы очень большой друг, просто свой человек, который знал, что запасной ключ от входной двери Полина всегда держит под ковриком на площадке. Вечно боялась потерять.

Олег поднялся и протянул руки Полине:

– Попытаешься встать сама? Я могу тебя отнести на диван или кровать. Потом расскажешь, что случилось. А я сейчас сварю тебе кофе – зубодробительную смесь, которая и вернет тебя к жизни.

Они перебрались на диван, Полина прилегла: голова кружилась как бешеная.

– А я тут уже собирался знакомому юристу звонить. Что, мол, делать? Я в чужой квартире, хозяйка – женщина, и она то ли в летаргии, то ли под большой дозой. Заметут ли меня, если я «Скорую» вызову? Но еще до твоего пробуждения понял, что вызывать никого нельзя: заметут точно. Так что ты вовремя очнулась, спящая красавица. Подожди минут пять, я принесу тебе живительный напиток, и ты сразу все вспомнишь. Проверено на себе многие тысячи раз.

В той бурде, которую Олег принес, было меньше всего кипятка. Но явно огромное количество растворимого кофе, от которого несло черным перцем, паприкой, горчицей и вроде даже хреном. Полина глотнула и с удивлением обнаружила, что ей не противно. Более того, события вчерашнего вечера и прошедшей ночи сразу вернулись и улеглись в памяти, как дрессированные демоны. Она все рассказала Олегу. Кто еще может принять ее, такую непосильную тяжесть, если не расследователь исторических преступлений…

– …Понимаешь, мы наконец все друг другу сказали. Мы были счастливы… И вдруг Леня стал умирать. Я вызвала «Скорую», приехали два парня-врача. Почитали его документы из больницы… А дальше я понимала лишь то, что они его не спасают, что отпускают. Я почти бросалась на них, требовала, чтобы запустили сердце… Кричала: «Вы безрукие, бездушные и безмозглые существа… Верните мне Леонида! Он не хочет умирать, я его не отпускаю». И тогда один парень просто скрутил меня, другой ввел в вену большую дозу, видимо, снотворного. Спросили, кто я, где живу, привели в квартиру. И один сказал: «Полина, у твоего Леонида неоперабельная опухоль, которая расползается вокруг позвоночника во все органы, у него практически не билось сердце, когда мы приехали. Он ушел – без мучений, рядом с любящей женщиной. Не каждый человек получает и заслуживает такую смерть. А ты просто поспи, я влупил тебе лошадиную дозу снотворного. Потом будет легче». Не помню, как они ушли. Проснулась я уже рядом с тобой. Олег, он умер. Моего Лени больше нет на земле. Судьба продолжила свои убийства.

– Я очень тебе соболезную, Поля. Но я правильно понял из твоего рассказа: вы были близки за какое-то время до его смерти?

– Да. И все было так прекрасно…

– Но в этом случае врач абсолютно прав. Уйти из этого паскудного мира в любви, великой и наконец доступной. После долгих лет терпения, терзания, пут и вериг… Это самая счастливая смерть. Понимаю твою боль, но ты теперь навсегда самая любимая женщина. Это уж не изменится.

– А как ты вообще тут оказался? Почему приехал?

– Ты вчера должна была переслать мне какую-то ссылку по моей теме. Я ждал с утра, не хотел звонить, отрывать тебя от работы. Позвонил уже во второй половине дня, мобильный был отключен, домашний у тебя никогда не отвечает. Я звонил до ночи. Потом понял: что-то случилось. Если честно, то со дня смерти Кости я постоянно думаю, что ты можешь влететь в беду. В тебе есть какая-то целенаправленная нелепость.

– Последнее было комплиментом, надеюсь?

– Конечно. Поля, ты обо всем вспомнила? Кроме того, о чем ты рассказала, ты больше ничего не делала?

– Ты что-то конкретное имеешь в виду?

– Да, очень конкретное. Ты не пыталась, к примеру, уничтожить свою работу?

– Черт, не хотела поднимать эту тему с тобой. Но да, я все уничтожила. Вообще все работы. Объясню, это просто. «Лошадиная доза» снотворного, которую мне любезно «влупили», не спасла меня от приступа протеста, ярости, гнева; меня так страшно обездолила судьба. Я должна была как-то ответить. Очистить совсем свою жизнь до состояния выжженной земли. А кроме работы, у меня ничего нет. И я раздолбала этот клятый ноутбук, в котором все, чем я занималась годами. Там была и ссылка, которую я уже не смогу тебе отправить. Где эти останки, кстати? Надо их выбросить.

– Твой искалеченный ноутбук на столе. Я с ним работал всю ночь. Сейчас нужно сбегать в магазин, купить кое-какие детали и клавиатуру, и твоя работа оживет. И ты даже сможешь ее отправить, как и ссылку на мой адрес. Есть такая истина: техника в руках дикаря – это железо. Но уничтожить ее этому дикарю не так-то просто. Ты долбила ноут молотком, сил у тебя маловато… Короче. Я хочу с тобой поделиться выводом этого ночного расследования. Поля, все убийства и казни людей, о которых ты мне рассказывала, это всего лишь твои обостренные страсти. Несчастья велики и реальны, но они происходят по своим законам. В твоей ситуации точно нет виноватых. Так что помилуй ты себя, в конце концов. А вот технику обижать нельзя. Это серьезно и чревато. Для меня это почти вера. В общем, я должен съездить в один архив, затем купить то, что собирался, для твоего ноута, и мы все вернем. И в ближайшие дни мы вместе купим новый компьютер, настолько современный и удобный, что он обезвредит и молоток, и твоих тараканов в голове. Попробуй поспать несколько часов.

Это удивительно, но Полина спала крепко и почти безмятежно, пока Олег не вернулся.

– Готово, – позвал он ее через полчаса. – Чем тебе помочь?

– Открой, пожалуйста, последнюю работу и удали оттуда последний, восьмой рассказ.

Олег открыл, почитал, спросил:

– Ты уверена? Это продуманное решение? Рассказ хороший, почти завершенный.

– Да, удали. А я сейчас перешлю тебе на айпад обещанную ссылку, там много материала. Посиди, почитай.

Олег читал материалы, а Полина что-то писала с новой клавиатурой.

– Я закончила, – сказала она через три часа.

Он посмотрел на монитор.

– Ты написала другой последний рассказ?! Ничего себе. Можно прочитать?

– Извини, но нет. Это моя тайна. Именно то, что только по большому секрету, но всему свету. Примерно так. Это прощание, счастье, скорбь и путь возвращения к мигу обретения. Спасибо тебе за все.

Полина отправила работу, села в кресло у окна и замерла в полной неподвижности.

– Эй, у тебя все в порядке? – подошел к ней Олег. – Господи, что это…

Слезы заливали лицо Полины сплошным потоком, у нее уже промокли волосы, майка на груди, домашние брюки на коленях. Олег опустился на корточки рядом с ней.

– Ты опять вспомнила смерть Леонида, его рассказ? В этом дело?

– Нет-нет-нет. Ничего подобного. Я не могу ничего вспоминать, потому что я никогда ничего не забуду. Ни на секунду. И я не плачу от горя. Это я так устаю. Говорю себе: «Я так устала», и на меня проливается соленый дождь. И можно идти дальше.

– Сварить мой, мягко говоря, кофе? Он же сработал!

– А давай. Хорошо, что у меня нет скипидара или средства от тараканов, ты бы и это туда плюхнул.

– Знаешь, какой я сделал вывод из всего, что узнал у тебя? – произнес Олег, когда процесс кофепития был успешно завершен. – Ты столько говорила о бедах, страданиях, потерях, преступлениях против жизни и любви. Но я сейчас понимаю одно: ты не откажешься, не предашь ни секунды этого потока испытаний. Оно того стоило.

– Клянусь, что не предам. Вот мы с тобой и создали свой «союз меча и орала». В его устав я согласна даже внести пункт, что можно отрубать руки за попытку обидеть технику. Целенаправленная нелепость должна быть абсолютной.

– Считай, что мы в команде. Ты – тот человек, которому я приеду подавать патроны, если ему придет в голову отстреливаться. А вообще попробуй просто жить. Что-то делать, спать, есть. Отдыхать, когда захочешь. И никогда не плачь передо мной от усталости: а то у меня прямо сердце заныло.

– Что значит: и у тебя есть сердце. Как много у людей общего, – улыбнулась Полина. – Пока. Будем созваниваться.

Он ушел. Вот теперь можно не поплакать от усталости, а порыдать всерьез – до крика, слепоты и глухоты, чтобы затопить горе. И, возможно, только так получится отмыть от обреченности утро следующего дня.

Content

Евгения Михайлова
Окна в облаках
Сборник рассказов

Сардор

Папин дочь

Грех на душу

Подарок

Раздражение

Наследство

Нет ума – считай, калека

Восьмой рассказ