Александр Тамоников

Посылка для генерала

© Тамоников А.А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Глава 1

Партизанский отряд «За Родину» потерял за две недели больше половины своих бойцов. Карательные операции фашистов следовали одна за другой. Две базы отряда в лесах на Орловщине были разгромлены. Партизаны спали на земле, голодали. Зайти в любое село означало подвергнуть его жителей смертельной опасности. Каратели убивали всех, сжигали дома при малейшем подозрении, что жители помогали партизанам. В леса фашисты бросили не только свои регулярные части, но и отряды украинских националистов. И зачастую те вели себя более жестоко, чем немцы. Волна зверских расправ прокатилась по партизанским районам.

Почти постоянно в небе, если позволяли погодные условия, висели немецкие самолеты-разведчики. Двигаться приходилось ночами. Вчера отряд выдержал многочасовой бой с карателями, уничтожив более роты автоматчиков, и вырвался из плотного кольца оккупантов.

Командир отряда Никифор Свиридов подгонял своих бойцов, подбадривал раненых. Потеряв руку во время боев еще в 1919 году, Свиридов в первый же день фашистского нападения на Советский Союз пришел в военкомат и попросил направить его хотя бы на инструкторскую работу. А когда враг подошел к Орловщине, Никифор начал собирать партизанский отряд, создавать в лесах военные базы. Сейчас, осунувшийся, небритый, он то шел впереди отряда, то пропускал мимо себя колонну, всматриваясь в лица смертельно уставших партизан. Главное – не терять силу духа, понимал командир.

Многие мужики были из этих мест, куда сейчас выходил отряд. Из этих сел. Многие тревожились за своих родных и близких.

Когда справа над лесом стал заметен черный смолистый дым, к Никифору подбежали двое молодых бойцов – два брата Симоненко.

– Никифор, – старший брат Степан схватил Свиридова за локоть, – там наше село Новоникольское горит!

– Нельзя, хлопцы, – покачал головой командир. – Сами же знаете, что нельзя нам! Остановитесь, Степан, Пантелей!

– А на кой черт мы вообще воюем? – заорал младший Симоненко и сорвал с плеча автомат. – Баб, детишек своих, матерей защищать собрались, а что получается?

– Вы в отряд вступили, значит, должны соблюдать приказы, – нахмурился Никифор, понимая, что накалилось у ребят внутри ненавистью до такой степени: спичку поднеси – и загорится.

– Внутри у меня приказ! – Степан рванул рубаху так, что полетели пуговицы. – И у Пантюхи тоже! За свой двор, за родных своих сражаться пошли, так что не гневи бога, командир! Не жить нам, если с ними что случилось. Незачем!

Отряд остановился, слушая горячий разговор братьев с командиром. Никто не вмешивался, никто не проронил ни слова, понимали, что творится у ребят в душе. Старик-отец, больная мать. У старшего брата там жена, у младшего – невеста. У многих в душе было так же черно, у многих сердце сейчас было переполнено болью. Бойцы садились на привал, снимали с плеч тяжелые ящики с боеприпасами. А Степан и Пантелей Симоненко уходили через лес в сторону горевшего села.

Трое бойцов из тех, кто пришел в отряд еще осенью 1941 года, собрались возле командира.

– Пропадут Симоненко, – угрюмо сказал один из ветеранов.

– Негоже так, Никифор. Сколько раз вместе смерти в глаза смотрели. Так и отпустим?

Командир посмотрел вслед братьям, которые уже скрылись за деревьями. Правы старые товарищи, ох, правы. Не все решается простой арифметикой, холодным приказом. Да только и о других думать должен командир, о тех, кто с ним рядом, с кем еще воевать и воевать. И Москва требует активных действий, Центральный штаб партизанского движения помогал и оружием, и снаряжением. А тут такое происходит. По всем лесам гитлеровцы взялись зверствовать. Ни с чем не считаются: ни с потерями, ни с трудностями. От Орла и Курска до Брянска и Смоленска идут жаркие партизанские бои с врагом.

Никифор приказал отряду отдыхать, выставить охранение, а сам с десятком партизан двинулся лесом к селу. Стрельбы не было слышно, и от этого все тягостнее становилось на душе.

На опушке партизаны остановились. Некогда утопавшее в зелени садов село почернело от гари и дыма. Много хат сгорело дотла, на их месте сейчас торчали черные печные трубы, валялись обугленные бревна. Поникшие яблони с потемневшей листвой, изрытые гусеницами военной техники улицы, поваленные заборы и оторванные калитки. В переулке и на околице валялось несколько пристреленных собак. И – ни одной живой человеческой души, ни крика птицы, ни голоса домашнего животного.

Перебегая от дома к дому, от забора к забору, партизаны двинулись через село, поглядывая по сторонам, чутко прислушиваясь. Кругом гробовая тишина…

Братьев Симоненко нашли у одного из домов. Они стояли, опустив головы. По щекам молодых сильных парней катились слезы. Беззвучно. Ходили ходуном побелевшие желваки.

Никифор подошел ближе, от увиденного у него похолодело внутри. Это была обычная картофельная яма. Многие в селах так хранили заготовленный на зиму картофель. Сейчас в ней лежали изуродованные тела женщин и детей. Опытные бойцы сразу поняли, что тут происходило. Жители села прятались в этих ямах от карателей, но те находили их. Бросали в ямы гранаты и шли дальше.

Партизаны разошлись по селу. Каратели давно ушли, живых в селе никого не осталось. В домах лежали тела, прошитые автоматными очередями, во дворах валялись убитые собаки. Два мертвых старика с вилами в руках. Видимо, в отчаянии хотели защитить свои дома, но были безжалостно застрелены.

– Никифор, следы от колес ведут в сторону Алексеевки, – раздался голос Степана Симоненко. Братья все еще стояли спокойные и мрачные. – Если напрямки через болото, можно поспеть. Мы вдвоем пойдем.

– Степа, – командир покачал головой, вглядываясь в почерневшие, безжизненные глаза парней и ужасаясь тому, что не видит в них ничего, кроме смерти. – Степа, Пантюша, негоже так. Жить надо, бить врага надо.

– Прощайте, хлопцы, – Степан повернулся и пошел через село к лесу. За ним, молча забросив автомат на плечо, двинулся Пантелей.

Свиридов долго смотрел вслед ребятам, потом обвел взглядом уничтоженное село и проговорил:

– За все, гады, ответить придется – за смерти женщин и детей, за сожженные дома, за порушенное счастье народа! За все. Придем мы к вам и тогда посчитаемся. Ох, тяжко же вам будет, ох, тяжко…

Братья Симоненко хорошо знали окрестности. Хорошо знали и болото, которое на картах было помечено как непроходимое. Мокрые по пояс, они выбрались на сухое и принялись стягивать сапоги, выливать из них воду, отжимать портянки. И вдруг услышали стрельбу – били из немецких «Шмайсеров». Не сговариваясь, оба быстро натянули обувь, схватили автоматы и побежали через чахлый лесок в сторону села.

У самой околицы уже слышны были крики, выли бабы, сухо били автоматные очереди, лай собак превращался в истошный скулеж. Потянуло гарью, в нескольких местах в небо взметнулись огненные языки.

Пантелей бросился к крайней хате, буквально у входа во двор столкнулся с дюжим немецким солдатом. Сильным ударом партизан отбросил в сторону направленный на него ствол «Шмайсера» и схватил немца за горло. Они упали на землю, борьба была недолгой. Симоненко с такой силой сжал горло врага, что шейные позвонки хрустнули, лицо фашиста покраснело, он задергался и вскоре затих. Поднявшись на негнущихся от напряжения ногах, партизан пошел к дереву, где на сучке висело окровавленное детское тельце, подвешенное за рубашонку. Обезумевшими глазами Пантелей долго смотрел на мертвого младенца, потом снял его с дерева и осторожно положил на траву.

Попятился, ощупывая себя: гранаты в кармане, запасные магазины к автомату, нож на поясе в ножнах. Он вышел со двора и пошел по улице. Немцев было много. Они сновали из двора во двор, стреляли, тащили за рога коров, ловили свиней и кур.

И тогда партизан начал поливать свинцом. Хладнокровно, короткими очередями он расстреливал опешивших от неожиданности фашистов. Менял опустевшие магазины и снова стрелял.

Пуля попала ему в руку чуть выше локтя, Пантелей поморщился от жгучей боли и достал гранаты. Одна полетела во двор, где разметала несколько солдат, вторая – вдоль улицы. Третью гранату Пантелей бросить не успел. Пули прошили грудь, он повалился лицом в дорожную пыль. Пальцы разжались, и граната покатилась по дороге.

Подбежавшие немецкие солдаты слишком поздно ее заметили. Даже мертвый, Пантелей Симоненко продолжал убивать врагов.

Степан прожил немного дольше брата. Расстреляв все патроны и разбросав гранаты, он взобрался в бронетранспортер, отпихнул ногой убитого немца и развернул на врага пулемет. Степан уже расстрелял почти всю ленту, когда пуля угодила ему в лицо.

А вдоль улицы валялись сраженные им враги. Много врагов.

Машенька была удивительной девушкой. Митьков это понял сразу, едва только впервые столкнулся с ней в метро на эскалаторе. Он, как всегда, торопился, сбегал по ступеням вниз, когда девушка в ярком желтом берете вдруг выронила книжки прямо ему под ноги.

– Ой, простите, – галантно воскликнул Митьков и наклонился помочь.

Александр Блок, сказки Пушкина… Он с трепетом поднял книги и протянул девушке, взглянув в ее глаза цвета глубокой бездонной синевы. Даже налет легкого негодования в ответном взгляде не смутил молодого человека.

– Поэзия? В такое время? – улыбнулся Митьков.

– Для поэзии, для настоящей литературы всегда подходящее время, – строго заметила девушка, окинув взглядом высокого, стройного, симпатичного молодого человека. – Вы же не хотите сказать, что Блок или Пушкин неуместны в военное время?

Они встретились на следующий вечер и долго гуляли по Александровскому саду. Машенька оказалась учительницей и очень хорошо умела рассказывать. Митьков слушал ее голос, улыбался вдохновенным интонациям и украдкой любовался девичьим профилем. А потом был еще вечер вместе, и еще. И эта поездка на Воронцовские пруды. Май был просто удивительным, теплым и ярким. Казалось, что война далеко-далеко и что в столицу вернулась прежняя мирная жизнь. И только аэростаты и прожекторы в ночном небе, только очереди у хлебных магазинов и ночные патрули напоминали, что до мира еще далеко.

Они шли по темной улице, Митьков накинул пиджак на плечи Машеньки. А в переулке, где было совсем темно, девушка вдруг испуганно прижалась к своему спутнику. И это было так мило, доверчиво и непосредственно, что Митьков сразу расправил плечи, почувствовав себя защитником и опорой. Он остановился, прошептал что-то успокаивающее. А потом прижал девушку к кирпичной стене темной подворотни и стал целовать – нежно и осторожно, как будто боялся вспугнуть ее чувства, как боятся вспугнуть птенца, пушистого и еще не оперившегося.

– Ой, кто это?

Машенька оторвалась от горячих губ Митькова и, вцепившись в его рубашку, тревожно посмотрела куда-то в сторону.

– Ну что ты, глупая, – тихо засмеялся Митьков, прислушиваясь к голосам. – Не бойся!

Голоса были мужские, и интонации были знакомые. Блатной говорок, словечки «по фене». Где-то совсем рядом.

Митьков разглядел неподалеку отдушину подвала – небольшая труба с решеткой у разрушенной стены. То, что он услышал, заставило нахмуриться и сжаться в комок. Банда, явно немаленькая, намеревалась грабить какой-то магазин или склад. Бандиты ждали машину, на которой должны были ехать на место.

Сколько их там? Митьков отстранился от девушки и стал прислушиваться. Машенька удивленно и немного обиженно смотрела на молодого человека.

– Сивый, – властно прозвучал в подвале голос, похоже, главаря. – Ты с Хрипатым из машины носа не кажи, пока шухер не начнется или пока я сам не махну тебе рукой, тогда подъезжай. Если мусора нагрянут, отвлечешь, как я говорил. Машину – в сторону Покровского монастыря, сами рвете на хазу, и ни звука там. Мухомор, тебе на шухере стоять возле артельной мастерской. Не забудь бутылку веселую! Чуть что – артельщикам в окно. Полыхнет так – всей Таганке светло будет. Не до нас мусорам станет!

– Покровский монастырь, – прошептал Митьков. – Таганка… Точно, есть там артельная мастерская! Столярничают мужики, мебель делают, утварь разную. Там опилок и стружки и правда столько, что вывозить не успевают. Если мастерскую подожгут, сгорит половина улицы. Значит, грабить будут универмаг на Таганке. Угол Таганской и Ванюшинского переулка. Голос главаря знакомый. Хотя все они, уголовники, похожи.

– Ты что? – Машенька попыталась вырваться из рук молодого человека, но Митьков взял ее за плечи и чуть встряхнул.

– Маша, слушай меня, – строго заговорил Митьков. – Слушай и сделай, как я прошу. Иначе люди погибнут! Понимаешь?

– Не понимаю! О чем ты?

– Голоса вон оттуда, ты же сама слышала. Бандиты там. Нападение готовят на универмаг. Они не церемонятся. Убьют сторожа, постового милиционера, любого свидетеля зарежут, лишь бы концы спрятать и скрыться. Помоги мне, Машенька, прошу тебя!

– О господи! – испуганно прошептала девушка и побледнела. Это было заметно даже в темноте.

– Маша, беги, милая! – торопливо зашептал Митьков. – Два квартала отсюда – там отделение милиции. Скажи, что сама слышала: мол, бандиты в подвале совещаются, собираются ограбить универмаг на углу Таганки и Ванюшинского. Сюда, скажи, пусть не едут, сразу мчатся на перехват.

– А ты? – глаза девушки блеснули в темноте тревогой.

– Задержу, сделаю, что смогу. Да беги же ты!

Машенька кивнула, решительно вытерла слезы и исчезла за углом дома.

Через какое-то время послышался рокот полуторки. Поскрипывал расшатанный кузов.

«Все, сейчас они сядут в машину и уедут. Правильно я решил, что сюда милицию звать бесполезно, – с удовлетворением подумал Митьков. – Не успеть им. А как успеть мне? Пустая улица, темная подворотня. И нигде не спрятаться. Даже за машину тайком не подцепиться, потому что в кузове тоже будут бандиты. Многовато их – судя по голосам, человек шесть или восемь».

Выход один – рискнуть. Есть шанс, что не захотят бандиты шум поднимать. Лишь бы поверили, что он свой!

Где-то рядом в подвале затопали по деревянной лестнице сапоги. Банда поднималась наверх, к машине.

Митьков достал из внутреннего кармана пиджака удостоверение личности и сунул его за голенище сапога. Затем вытащил из-за ремня пистолет и взвел курок. Выйдя из подворотни на ночную улицу, осмотрелся. Ни прохожих, ни машин. И небо на горизонте светлеет.

Обойдя машину со стороны проезжей части, Митьков рывком открыл дверь водителя. Щуплый остроносый парень, в замызганной кепке, с трехдневной неопрятной щетиной, уже держал в руке монтировку – заметил чужака в зеркале. Но когда в лицо ему глянуло дуло «ТТ», замер и прошептал непослушными губами:

– Ты чего, землячок? Попутал меня с кем?

– Мои землячки далеко, – процедил сквозь зубы Митьков, копируя блатную манеру. – Рыпнешься – дырку в лобешнике сделаю. Заводи свой примус. На базары времени нет.

И тут водитель, бросив быстрый взгляд за его спину, расплылся в ехидной ухмылочке. Митьков понял: случилось то, чего он опасался.

– А придется побазарить, фраерок, – заявил остроносый, поигрывая монтировкой.

– Слышь, малой, – раздался за спиной Митькова голос главаря, – «волыну» опусти и спускайся на землю грешную. Только медленно.

В бок Митькову уперлось что-то твердое: не то ствол пистолета, не то заточка. Пришлось спускаться с подножки задом, да еще держать поднятыми руки. Чьи-то пальцы бесцеремонно выхватили у Митькова пистолет. Он медленно повернулся, улыбаясь во весь рот и шевеля пальцами над головой, демонстрируя, что оружия у него больше нет и вообще настроен он миролюбиво.

– Это была шутка, – ехидно произнес Митьков. – Шучу я так, когда не спится. Особенно когда уголовка за пятки хватает.

– А я смотрю, ты фраерок веселый, – беззлобно усмехнулся главарь. – А чем же ты уголовке насолил? Пошутил неудачно? Ну-ка, обзовись!

– Я смотрю, тут все хозяйские, – Митьков медленно опустил руки и глянул на главаря. – А ты у них бугор. Короче, по малолетке меня на пересылке в Иркутске Занозой нарекли. Вторая ходка в Якутии была. Надоело мне в тайге среди снегов, вот решил пошустрить в Москве да свалить на Волгу. Там спокойнее, там у меня корешки остались. Я тут проездом, так что не судите строго: вляпался по самые уши. Двум операм дырки сделал, когда с «малины» срывался. Теперь мне уж не до рыжья и не до хабара. Поможете? Если что, я с вами могу.

– Красиво поешь, Заноза, – покачал головой главарь и кивнул своим. – Возьмите его с собой в кузов и глаз не спускайте. Посмотрим, что за человек, спросим людей знающих. А там решим, что с тобой делать. Или в дело сгодишься, или на перо – и в прорубь.

Это был тот самый исход, на который Митьков и рассчитывал. Хорошо зная уголовный мир, он и не рассчитывал, что ему поверят сразу. И убивать его умный главарь не станет, хоть и не поверит сразу ни одному слову. Если незнакомец не врет, если он и правда мусорской кровушкой попачкался, ему в ментовке не жить, а так – будет послушным исполнителем на самых низших и опасных ролях в банде. Повязан этот Заноза, крепко повязан. Такого до поры беречь надо. Очень может пригодиться.

Митьков позволил бесцеремонно втащить себя в кузов полуторки и затих под рваным брезентом у самой кабины. Заработал мотор, машина тронулась.

Митьков прикидывал: разговор с бандитами занял у него минут пять. С того момента, как убежала Машенька, прошло минут десять. Как раз хватит добежать до ближайшего отделения милиции. До универмага по безлюдным улицам машина доедет минут за пятнадцать. Тем более что комендантский час уже закончился. Успеет опергруппа доехать за пятнадцать минут с Петровки до Таганки? Никак не успеет. Сообщат в районное отделение. Но пара милиционеров из районного отделения, которые прибегут на место, задачи не решат. Значит, надо действовать самому!

Бандит со шрамом на лице сидел напротив Митькова, поставив между ног трофейный немецкий автомат. Он вытащил из кармана «ТТ», который отобрал у Митькова, и стал его рассматривать.

– А «волына» у тебя ухоженная. Блестит, как у кота яйца. А может, ты из уголовки, это твой служебный, а?

– Хозяин был аккуратный, – цинично усмехнулся Митьков. – Когда помирал, просил беречь и ухаживать, как за своей любимой.

Произнеся это, он бросил взгляд на бандита и отвернулся. Митьков давно, года три назад, заприметил у братвы такие вот характерные взгляды, которые порой говорят о человеке больше, чем слова, чем его одежда или манеры. Нет в тебе стержня стального, и как ты ни тужься, без труда разглядят в тебе бесхребетного, куклу тряпичную. А можно так глянуть, что у собеседника невольно холодок по спине побежит. Поймет он спинным мозгом, шестым чувством, интуицией своей извращенной поймет, что перед ним человек, для которого ничего святого не существует, что для своей выгоды предаст он кого угодно, продаст, финку в спину вгонит и не поморщится. Именно таким натренированным взглядом и одарил бандита Митьков, тут же отвернулся и стал разглядывать посветлевшую улицу в прореху брезента.

Стараясь не выдавать своего интереса к происходящему снаружи, Митьков прикидывал, где они сейчас едут и далеко ли до цели. Итак, в кабине двое. Тот самый водитель с монтировкой и главарь. В кузове еще четверо. Причем трое с немецкими «Шмайсерами», и у каждого за ремнем еще и по пистолету. Глаза с прищуром, на пальцах наколки. Все тертые ребята, крови на каждом немерено. Это чувствуется. Да, огневая мощь у банды приличная, хорошо подготовились. Значит, церемониться не будут.

Митьков потянулся и демонстративно зевнул. Бандит со шрамом, не сводивший с него глаз, спросил:

– Не выспался, шкет?

– Я тебе не шкет, – огрызнулся Митьков. – Не выспался! Я две ночи на ногах, мне в уголовку никак нельзя. Хорошо, вас встретил. Только вот не получилось бы из огня да в полымя.

– А это уж как выйдет, – заржал бандит, широко раскрыв рот и блеснув золотым зубом.

«Пора», – решил Митьков.

Поймав момент, когда сидевший перед ним бандит меньше всего ожидал нападения, он ударил его костяшками пальцев точно в кадык. Что-то хрустнуло, бандит захлебнулся кашлем, схватился за горло. Пистолет выпал из его рук и отлетел в сторону.

Митьков чертыхнулся от такой неудачи, заметив, как ближайший к нему бандит дернул затвор автомата. В этот прыжок Митьков вложил все свои силы: оттолкнувшись ногами от шатких досок кузова, он успел перехватить руку бандита, ударить его локтем в лицо и стиснуть рукой его пальцы на автомате. Короткий рывок стволом, и автоматная очередь прорезала тишину раннего московского утра. Сильный удар локтем в лицо бандиту, который пытался вырвать автомат из рук Митькова, и грянула вторая очередь. Две пули в грудь, одна в голову свалили еще одного противника.

Теперь Митьков боролся один на один. Нужно было заканчивать, сейчас остановится машина, и он окажется в кузове как на ладони. Главарь, не размышляя, прошьет брезент автоматными очередями и скроется во дворах.

Зарычав от напряжения, Митьков освободил правую руку и ударил бандита пальцами в глаза. От боли и неожиданности тот ослабил хватку. Выбив из его рук автомат, Митьков перехватил противника за голову и коротким рывком с поворотом сломал ему шею.

В этот момент машина резко остановилась. Подхватив с пола свой пистолет, Митьков одним движением перепрыгнул через задний борт и мягко, почти беззвучно приземлился на землю. В следующий миг скользнул тенью под днище автомобиля.

Беглого взгляда вокруг было достаточно, чтобы понять, что их полуторка остановилась в квартале от универмага. А еще в соседнем дворе Митьков успел разглядеть бородатое лицо дворника. Хорошо, дворник наверняка позвонит в милицию. Только бы продержаться, пока не приедет помощь! Черт, трупов многовато, нужно же кого-то и живым взять. Судить таких надо!

Митьков не стал ждать, как поступит главарь. Наверное, отойдет подальше и заставит водителя заглянуть под брезент. Но тогда, отойдя от полуторки на несколько шагов, он увидит человека под колесами. Вариантов практически не было. Выругавшись нехорошими словами, Митьков выкатился из-под машины, ударив главаря по ногам. Водитель с пистолетом в руке отпрянул в сторону, но Митьков успел дважды выстрелить в него, потом схватил упавшего главаря за руку, в которой тот стискивал наган.

– Сука, – прохрипел бандит, борясь с молодым сильным противником, – надо было тебя сразу на перо посадить!

– Поздно теперь об этом говорить, – прорычал Митьков и с силой ударил лбом в лицо бандита.

Рука, державшая револьвер, ослабла. Еще после двух ударов кулак разжался, и наган глухо стукнулся о мостовую. Митьков с усилием вывернул главарю руку, перевернул его на живот и навалился сверху всем телом. И только теперь расслышал треск мотоциклетных двигателей.

– А ну, не двигаться никому! – раздался совсем рядом молодой голос. – Милиция! Буду стрелять!

Подъехали, кажется, три мотоцикла, затопали сапоги. Продолжая сжимать бандита, Митьков поднял голову и увидел перед собой вооруженных автоматами и винтовками милиционеров. «Ну, теперь полный порядок, – подумал Митьков и мысленно усмехнулся. – А парень-то переволновался. Ну как можно отдавать такие приказы – не шевелиться?»

– Вставать-то можно? – громко спросил он милиционера и, не дожидаясь ответа, начал подниматься.

Два подбежавших сотрудника милиции быстро обыскали Митькова, затем подняли на ноги главаря. Еще один заглянул в кузов и присвистнул от удивления:

– Товарищ участковый, тут три трупа! Друг друга постреляли. Видать, что-то не поделили.

– Разберемся! – пообещал молодой милиционер. – Сейчас бригада из МУРа приедет, всех на чистую воду выведем. Рожи бандитские! Оружия-то сколько! И все фашистское!

– Лейтенант, – негромко сказал Митьков, – у меня удостоверение личности в сапоге. Разреши предъявить? Я старший лейтенант Митьков из Главного управления контрразведки Смерш.

– Смерш? – Лейтенант сдвинул на затылок фуражку и вытер потный лоб тыльной стороной ладони. – Ну, предъяви… предъявите…

– Так точно, Смерш, – ответил Митьков, вытягивая из-за голенища красную книжечку и разворачивая ее перед участковым. – Эта банда намеревалась ограбить универмаг на Таганке. Я случайно подслушал их разговор, пришлось вмешаться. Не было возможности позвонить. Такая ситуация – торопиться надо было. Этот у них – главарь.

Генерал Максимов, сидя за столом над картой своего участка обороны, подкрутил фитилек в керосиновой лампе, затем опустил голову на сложенные руки. Нет, надо хоть немного подремать, хотя бы минут пятнадцать. Совсем глаза закрываются.

Игорь Викентьевич знал за собой такую особенность: иногда, в минуты крайней усталости, ему хватало совсем небольшого отрезка времени, чтобы восстановить ясность мышления, прогнать сонливость.

Закрыв глаза, генерал стал думать о жене, о довоенной квартире в Москве, в которой за последние годы так редко приходилось ему бывать. Всю жизнь Игорю Викентьевичу не хватало настоящего домашнего уюта, какой могла устроить его мама. И жена, военврач, которая делила с мужем все тяготы военной жизни, тоже скучала по домашнему уюту. Но оба супруга ни за что бы не променяли раз и навсегда выбранную службу Родине на салфеточки и фарфоровых слоников на комоде.

Слоники и фикус у окна… Уже задремав, Максимов улыбнулся, вспоминая о матери. Она всю жизнь ждала мужа, тоже посвятившего жизнь военной службе, много лет провела она в этой квартире в надежде, что хоть раз в полгода он вырвется домой, в Москву. Вот так же и сын: живет теперь походной жизнью, такой же неугомонный и энергичный. Непоседа-егоза – как называла Игоря их домработница Фрося. Да, не мог Максимов сидеть без дела, не умел он отдыхать. Терпеть не мог такого досуга, как рыбная ловля или загорание на пляже санатория РККА.

Вот и сейчас, после того как части корпуса, которым командовал Максимов, заняли позиции, командир не сидел без дела. Когда наступала ночь, когда он возвращался к себе после объезда частей, после решения огромного количества вопросов, лежащих на плечах командира корпуса, Максимов садился за карты, изучал район боевых действий, знакомился со свежими разведданными. Он пытался предвидеть развитие событий, исходя из данных о противнике и планов своего командования. Что могут предпринять немцы, как используют имеющиеся силы Ставка и командование армией, какой приказ от командования может поступить.

Дверь тихо открылась, на пороге появился адъютант. Подошел к Максимову, тронул его за плечо.

– Товарищ генерал, Мария Николаевна приехала.

– Что? – Максимов поднял голову и потер ладонями лицо.

– Ваша жена приехала.

– Да, хорошо! Спасибо, Андрей!

Генерал потушил лампу на рабочем столе и направился в свою комнату. Маша, повесив на вешалку портупею с кобурой, засучив рукава гимнастерки, протирала стол. Увидев мужа, улыбнулась, обхватила его руками за шею, прижавшись щекой к его щеке. Максимов ощутил неистребимый запах медикаментов, который все эти годы исходил от волос и одежды Маши.

– Опять у вас беспорядок в комнате, товарищ генерал, – тихо шепнула жена.

– Виноват, товарищ майор медицинской службы, – Максимов посмотрел в ее уставшие глаза. – Ты же знаешь, Машенька, что я не люблю, когда кто-то вторгается в мое личное пространство. Помыть полы – это одно, но трогать что-то на моем столе или заправлять мою кровать непозволительно никому.

– У тебя глаза красные, – сказала Маша и провела пальцем по щеке мужа. – Много работы в связи с передислокацией корпуса?

– Конечно. Да ты садись, устала же с дороги. Сейчас Поляков принесет горячий чайник, мы с тобой посидим. Хоть насмотрюсь на тебя. Ты тоже уставшая. Как там у вас, в госпитале?

Вежливо постучав, старший лейтенант Поляков вошел с горячим чайником. Мария улыбнулась, поблагодарила адъютанта. Она смотрела, как муж разливает чай по стаканам, радуясь, что Максимов сохранил их любимые подстаканники. И снова все как прежде, как до войны, когда они сидели дома, в Москве, под зеленым абажуром на кухне. Так же тихо разговаривали, делились новостями, вспоминали прошлое. И тогда на душе становилось очень спокойно, и казалось… нет, не казалось, а действительно появлялась удивительная уверенность, что с ними ничего не случится, что они выживут на этой войне и доживут до победы. Какой она будет? Когда? Не важно, главное, что она придет и что они будут вместе. Войны проходят, но жизнь не останавливается. Она, как росток, пробьется через обожженную почву или старый асфальт, изрытый танковыми гусеницами.

Глава 2

Дождь все никак не начинался. В сквере на Москворецкой набережной повисла вечерняя влажная тишина. Низкое пасмурное небо простерлось над Кремлем, готовое вот-вот разрядиться сильным майским ливнем. В воздухе витал аромат роз, от которого хотелось замереть на месте и закрыть глаза. Майор Буров оперся о парапет набережной и потер ноющее плечо. Рука зажила, но недавняя рана каждый раз перед дождем напоминала о себе.

Судьба берегла Ивана Бурова, хотя бросала его из огня в огонь. В 16 лет он ушел на Гражданскую войну. И здесь открылись его таланты. Сначала – самый молодой взводный в дивизии, потом – ротный, он приглянулся командованию умением мыслить нестандартно, желанием учиться. Потом командирские курсы, академия и Дальний Восток, где пришлось не только впервые столкнуться с вражеской армией, но и противостоять вражеской разведке, учиться агентурной работе, налаживать собственную контрразведку.

Потом Испания, финская война и… арест. Месяцы следствия, обвинение. Потом освобождение, возвращение наград и звания. Однако в душе остался осадок, что происходит что-то неправильное. Нельзя вот так запросто бросать в камеру заслуженного человека, облеченного доверием, службой доказавшего свою преданность Родине и партии. Да, извинились, объяснили, что такое время, что кругом враги. Но все же…

Май 1943 года Иван Буров встретил пока что майором, правда, в штате нового Главного управления контрразведки Смерш Наркомата обороны.

Потирая ноющую выше локтя руку, Буров смотрел на спокойную, будто уснувшую воду Москвы-реки. Она пока еще спокойная, но вот разразится гроза, обрушится ливень, ветер станет ломать ветки деревьев, сдирая с них молодую листву! Затишье перед бурей.

– Иван Николаевич? Ты? – раздался рядом сиплый мужской голос.

Буров обернулся и увидел невысокого коренастого мужчину в кепке. Пустой правый рукав пиджака засунут в боковой карман. Майор узнал его – Игорь Левадин. Два года в Испании почти бок о бок. Несколько совместных операций, диверсии в тылу франкистов, помощь республиканцам в борьбе против немецкой разведки, активно действовавшей в обожженной войной стране. Буров хотел схватить старого товарища за плечи и прижать к себе, но не решился. Не захотел ощутить пустой рукав, распознать калеку в человеке, которого до этого знал полным сил.

Левадин улыбнулся, протянул для рукопожатия левую руку и посмотрел в глаза Бурову.

– Что руку трешь? – спросил он. – Раны болят перед непогодой? Это, брат, ничего, поболят и перестанут. Хорошо, есть чему болеть. А я вот, как видишь, вышел в тираж.

Пошарив рукой в кармане, Левадин достал пачку «Казбека», ловко извлек папиросу и бросил ее в угол рта. Буров поспешно достал спички и дал прикурить товарищу.

– Где тебя так угораздило? – спросил он, кивнув на пустой рукав.

– Прошлой зимой, – поморщился Левадин, – в Заполярье. Работали против финской и норвежской агентур. Ранили, больше суток полз к своим. Так что к ране еще и обморожение добавил. Хорошо хоть выкарабкался, а мог бы и сгинуть. Теперь только лекции читать в домоуправлении о пользе чеснока и квашеной капусты в рационе пожилых людей.

– Что, совсем от дел отошел? – удивился Буров. – Ты же классный специалист! Как это тебя могли так сразу списать? Может, словечко замолвить за тебя?

– Не надо, Ваня, лучше не надо, – покачал головой Левадин, глядя мимо собеседника на темную воду Москвы-реки. – Говорят, ты под арестом побывал. Оправдали, выпустили? Только я тебе так скажу, старый мой друг, – такое не забывается. От сумы да от тюрьмы у нас не зарекаются. Найдется «добрый» человек, напомнит. А органы у нас, как известно, просто так никого не сажают. Да и я чудом на свободе остался, помогло, что ранен был и что успешно мы работали на севере. Я ведь, Ваня, одному хлысту, сынку генеральскому, по морде съездил. Если бы не мое ранение, лес бы сейчас валил на Колыме или черви меня бы ели в земле. Так-то. Как говорится, не буди лихо, пока оно тихо. Ты не думай, что я пропаду или сопьюсь. Ничего, мы еще повоюем. И без руки повоюем! Есть у меня одна идейка. Говорить не буду, чтобы не сглазить. Через два дня обещали меня принять, заслушать. Так что давай…

Левадин снова крепко пожал Бурову руку и, отшвырнув в сторону окурок, бодро зашагал по набережной. Иван долго смотрел вслед старому товарищу и увидел, как тот, отойдя на значительное расстояние, сбавил шаг с уверенного и бодрого на унылый и неторопливый. «А ведь соврал он мне, – догадался майор. – Нет у него никакой идеи, никто его не примет и не заслушает».

– Гражданин, предъявите документы! – раздался за спиной властный голос.

Буров обернулся. Лейтенант и два сержанта с винтовками – милицейский патруль. С самого начала войны их стало много вокруг Кремля и в тех районах, где располагались советские наркоматы. Лейтенант ждал, настороженно глядя в мужественное лицо незнакомца. Призывной возраст, а не на фронте. «Бронь» оборонного завода? Ответственный работник наркомата? Почему гуляет, когда вся страна трудится не покладая рук? Подозрительно.

Майор вытащил из нагрудного кармана красную книжечку и показал патрульным. При виде крупной надписи на обложке лейтенант сразу же подобрался.

НКО

Главное управление

контрразведки

«Смерш»

Буров ожидал, что милиционер козырнет и отправится дальше патрулировать район, но, к его приятному удивлению, лейтенант не удовлетворился только корочкой удостоверения. Пришлось открыть красную книжечку и дать возможность начальнику патруля сверить запись и фото обладателя удостоверения с его личностью.

– Прошу прощения, товарищ майор, – козырнул лейтенант. – Служба!

– Все правильно, – одобрительно кивнул Буров, пряча удостоверение в карман.

Он шел по набережной быстрым шагом и думал о своих ребятах. Как неудачно в такое тяжелое время начальство разобщило их слаженную группу. Сам Буров был ранен и почти месяц лечился. Кирилла Митькова оставили в распоряжение управления, а Гробового и Косовича отправили куда-то на Северный Кавказ на усиление.

Старший лейтенант Поляков стал адъютантом генерала Максимова всего три месяца назад. Поначалу он воспринял это назначение чуть ли не как позор. Встретив войну рядовым в Западном Особом военном округе, Андрей со своим подразделением несколько раз выходил из окружения, отражал танковые атаки и шел на восток, отмеряя натруженными ногами километры своей родной земли, которую оставлял врагу. Несколько раз он вместо погибшего командира взвода, а потом и роты поднимал бойцов в контратаки. После легкого ранения его отправили в военное училище.

А потом снова бои, Ржев. Взводный командир Андрей Поляков был трижды в течение месяца ранен, но ни разу не покинул позиции, оставаясь в окопах вместе со своим взводом. Потом его все же свалила лихорадка, появилась угроза заражения крови, и тогда молодого лейтенанта эвакуировали в госпиталь. Назначая его адъютантом, командование оговорилось, что это временно. Однако и эта его должность не курорт, а напряженная и очень важная служба. Как сказал тогда кадровик, старый подполковник: «Адъютант генерала – это его первый помощник по всем вопросам. Это человек, который все знает, все помнит и все может. Иногда – даже заменить генерала в бою. Много таких случаев было и в эту войну, и в прошлую, и в Отечественную 1812 года. Адъютантами всегда назначали самых опытных, самых умных и умелых офицеров. Так-то, сынок!»

Шаги в коридоре заставили Полякова нахмуриться. Эх, война, ну хоть еще пять минут Игорю Викентьевичу дали бы побыть с женой. Неужели нарочный с приказом из штаба армии?

Дверь распахнулась, и на пороге появился оперуполномоченный Смерша капитан Серов.

– Генерал у себя? – небрежно спросил он. – Доложи!

– Это срочно? – осторожно уточнил адъютант. – Просто к Игорю Викентьевичу жена приехала.

– Да ты что? – капитан сделал изумленное лицо. – Вот люди, и дня не могут на войне без баб обойтись.

– Мария Николаевна – майор медицинской службы, – побледнев и еле сдерживая нахлынувшую злость, проговорил Поляков. – Она не баба.

– Малыш, как будто майоры бабами не бывают, – усмехнулся Серов.

– Товарищ капитан! – не выдержал наконец Поляков. – Я попрошу вас воздержаться от такого рода замечаний. Я боевой офицер, а не «малыш»! Я с 41-го года на передовой!

– Ладно, ладно! – усмехнулся Серов. – Я же понимаю, кому-то и здесь надо… служить. Доложите генералу, мне срочно нужно подписать у него бумаги на арестованных и переданных под следствие военнослужащих. Утром за ними придет машина.

– Товарищ капитан, генерал просил его не беспокоить до 23 часов. Если можно, если это не большая срочность, то я просил бы вас отнестись с пониманием к семейному человеку и зайти попозже. Как только уедет Мария Николаевна, я сразу же доложу генералу о вашей просьбе.

Седов смерил адъютанта недовольным взглядом, побарабанил пальцами по черной папке, задумчиво свел брови. Потом молча кивнул и вышел. Поляков потер руками виски и с шумом выдохнул. Есть, конечно, на свете неприятные люди, но чтобы вот так, каждый день сталкиваться с подобными типами – это уже выше его сил. Лучше с немецкими танками. Надо все же снова попробовать подать рапорт. Вот закончу курс уколов и подам. Воспаление, кажется, прошло. Осталась всего неделя. В линейные части, на передовую!

Времени было без пяти минут одиннадцать, когда водитель доложил Полякову, что машина для Марии Николаевны стоит у здания штаба. Тут же из комнаты связи высунулась голова одной из дежурных связисток:

– Товарищ старший лейтенант, генерала Максимова из штаба армии. Срочно!

Когда Максимов, как всегда строгий и подтянутый, бодро спускался по ступеням штаба к машине, к нему торопливо подошел капитан Серов. Генерал глянул на оперативника с неудовольствием, но все же остановился.

Сотрудники войсковой контрразведки Смерш, как и раньше особисты, напрямую командирам частей и соединений не подчинялись. Тем не менее работать приходилось сообща и выстраивать отношения тоже. Нередки были случаи, когда по просьбе командира в его части меняли особиста, который начинал вести себя без должного уважения к человеку старше его по званию, терял гибкость и чувство такта. Однако еще чаще неприятности из-за несложившихся отношений были у самих командиров.

С капитаном Серовым Максимов сталкивался не так часто. Тем не менее успевал ловить в интонациях оперуполномоченного признаки высокомерия, пренебрежения к окружающим. Нет, капитан не пытался давить, не скатывался к откровенному хамству или угрозам. Но Максимов чувствовал в нем человека неприятного и не очень умного. Однако приходилось терпеть. Генерал пока не считал нужным выходить на руководство Смерша армии с просьбой убрать от него Серова, сменить его другим офицером. Трудно будет сформулировать причины. Одними чувствами и предположениями в боевой обстановке не отделаешься. Нужны факты и серьезные аргументы.

– Слушаю вас, товарищ капитан! – сухо сказал Максимов.

– Я просил вашего адъютанта сообщить вам, что мне срочно нужно подписать у вас документы, товарищ генерал. Завтра утром прибудет машина за подследственными – трусами и изменниками.

– Вину каждого установит военный трибунал. Я полагаю, что раньше времени не стоит навешивать на людей ярлыки. Давайте считать всех, о ком вы говорите, подследственными. Ничего с ними не случится. Отправите в другой раз. Меня срочно вызвали в штаб армии.

– Поручите подписать документы вашему заместителю.

– Корпусом командую я! – повысил голос Максимов. – Я лично подпишу документы на каждого бойца и командира. И лично буду держать на контроле ход следствия.

– Это не в ваших полномочиях, – в интонации капитана мелькнуло ехидство.

– Все, что касается моего корпуса вообще и личного состава в частности – в моих полномочиях! – отрезал генерал. – Вы свободны, товарищ капитан!

Под натянутой маскировочной сеткой раскинулся целый палаточный городок. Дымили полевые кухни, прибывали и снова уезжали легковые автомобили начальства, грузовики с имуществом и бойцами. Здесь, на разбомбленном немецком аэродроме подскока были сосредоточены материальная база и командование финальной стадией операции «Конверт».

Радиоигра с Абвером, который пытался разбросать свои сети на Северном Кавказе, тянулась полтора года. И сейчас близилась к завершению. Силы Красной армии были нацелены на прорыв Голубого вала и начало освобождения Крыма. Финальной стадией операции был захват резидента Абвера и наиболее значимых фашистских пособников.

Офицеры Смерша прибывали сюда последние два дня. Крепкие, сильные, опытные, они первым делом чистили личное оружие и только потом падали на приготовленные для них солдатские кровати и засыпали мертвым сном. Почти все были подняты по тревоге, многие не спали перед этим сутками. Командование давало им время на отдых и акклиматизацию, потом – распределение по группам, инструктаж и выход в определенную для каждой группы зону.

На капитанов Гробового и Косовича, прибывших из Главного управления контрразведки Смерш, посматривали с уважением и интересом. Многие были с ними знакомы по прошлым делам на разных участках фронта.

Сбор группы майора Игнатьева был назначен через два часа. Угрюмый и недовольный Гробовой молча осматривал и чистил чужой, выданный ему здесь автомат «ППС». Свое табельное оружие он взять из Москвы не успел, чем был крайне недоволен.

Косович, сбросив сапоги, лежал на кровати в трусах и майке, смотрел на друга и напарника и философствовал. Два старших лейтенанта с Белорусского фронта чистили рядом оружие и посмеивались.

– Ты, Федор, не понимаешь главного в жизни! – рассуждал Косович, гоняя во рту спичку из угла в угол. – Ведь что есть личное? Причем это касается и личного оружия тоже! Личное порождает собственнические настроения, жадность, а порой и зависть окружающих. Если у тебя есть личное, обязательно найдется кто-то, кто осудит тебя за то, что это твое личное лучше, чем его собственное личное. И пошло недовольство, пошли вражда и мордобой. А с твоими кулаками, Федя, это уже не просто драка, это уже природный катаклизм и угроза человечеству.

– Федя женщин не бьет, так что выживем, – засмеялся один из оперативников.

– Это да, – тут же согласился Косович. – К женщинам у Федора отношение неоднозначное. Я бы сказал даже, Федор женщин не замечает и где-то внутренне презирает. Не бьет, говорите, а вот вопрос – почему? Что является его внутренним стопором в этом важнейшем философском моменте?

– Балабол, – угрюмо пробасил Гробовой. – И бабник.

– Э-э, с этим заключением я не согласен, – живо возразил Косович. – Бабник – это слишком общее определение. Я бы назвал себя ценителем женской сути в нашем суровом мире. Ведь что есть женское начало и какое оно занимает место?..

– Это ты про медсестру Валечку из госпиталя? – спросил другой оперативник. – Видел, как ты ее глазами поедал и военного инженера локтем отпихивал. Срослось, что ли, у вас? Ты же вроде с утра куда-то бегал? Не к ней, часом?

– Неуместный вопрос, товарищи! Не могу ответить, чтобы не компрометировать даму.

– Ясно, – захохотал оперативник.

Гробовой повернул голову и грозно посмотрел на шутника – тот сразу поперхнулся и снова занялся автоматом. Федор знал, куда бегал его друг и напарник. И что означала фраза, что Косович какого-то военного инженера локтем отпихивал. Этот самый военный инженер, считавший себя несравненным красавцем и непревзойденным любовником, ущипнул медсестру за неприличное место и оскорбил неприличным предложением. Это при всех Косович его локтем оттирал и внимание на себя отвлекал. И видел, как девушка чуть не плачет от стыда и страха. А потом Косович быстро сбегал в расположение инженерной службы, вызвал хама и, прижав его к стене, схватил стальными пальцами за горло, заявив, что прибьет его при первом же удобном случае, если только услышит, что тот домогается Валечки или другой девушки из расположения части. Когда его собеседник возмутился и стал угрожать, Косович просто сунул ему под нос удостоверение офицера Смерша, и тот замолчал, побледнев.

– Группа майора Игнатьева, на выход! – крикнул пробегавший мимо лейтенант с перевязанной рукой.

Смех в палатке сразу прекратился. Офицеры стали быстро одеваться. Через три минуты они выбежали наружу и встали в шеренгу из десятка бойцов возле запыленной полуторки. Невысокий майор в очках, с очень невоенной походкой, вышел перед строем:

– Товарищи офицеры, мы выдвигаемся к станице Плешаковской. Машина высаживает нас на опушке с восточной стороны леса и возвращается в расположение. От леса тремя группами мы расходимся по позициям. Задача нашей группы простая, но и самая опасная. Мы с вами будем находиться на пути отхода диверсантов в случае их боестолкновения с нашими боевыми группами. Немцы и их пособники будут отчаянно сопротивляться. Терять им нечего. Наша задача – взять как можно больше пленных. Вопросы?

– Разрешите, – поднял руку высокий офицер на правом фланге. – Старший лейтенант Погорельцев. Места наших «лежек» определены или мы их выбираем сами?

– После высадки я раздам вам карты, мы наметим примерное место засады каждой группы. Еще вопросы?

– У меня вопрос. Капитан Косович. Как мы определим, что перед нами враг, а не наше подразделение и не случайные военнослужащие Красной армии?

– Не знаю, – ответил Игнатьев. – Это не армейская операция, поэтому привлечены только оперативники Смерша. Только ваш опыт и смекалка, только ваша наблюдательность сможет подсказать, кто перед вами. Решать будете на месте в каждом конкретном случае. Еще вопросы?

– Нет вопросов, – ответил Косович. – Понятно – «частое сито»!

Генерал Максимов ехал в штаб 65-й армии, размышляя, что стоит за этим неожиданным вызовом. Корпус только недавно занял позиции на Севском направлении, принял пополнение, материальную часть. То, что назревали серьезные события, Максимов и сам понимал. Видимо, в штабе армии собирают какое-то совещание, чтобы ввести в курс дела высший командный состав, поставить общую задачу военного и политического характера.

Павла Ивановича Батова он знал с октября 1942 года, когда была сформирована армия и Максимов принял под свое командование мехкорпус. Был Сталинград, была операция «Кольцо», когда корпус понес серьезные потери, но выстоял и не пропустил к окруженной гитлеровской группировке танковые армады противника. Потом армию вывели в резерв Ставки Верховного главнокомандования. Передышка была недолгой, в начале февраля армию перегруппировали на Орловское направление в район Ольховатки, Хмелевского, Тифинского и включили в состав Центрального фронта.

Адъютант провел Максимова по коридору к кабинету командующего, а не в зал совещаний командного состава.

«Значит, не совещание, значит, вопрос касается только моего корпуса».

Сняв в приемной шинель, Максимов вошел в кабинет. Там были только двое: сам Батов и новый член Военного совета армии генерал-майор Радецкий, плечистый мужчина с крупной бритой головой.

– Товарищ генерал-лейтенант, генерал-майор Максимов по вашему приказанию прибыл.

– Хорошо, что быстро прибыл, – Батов подошел к гостю и пожал ему руку. – Дело важное и срочное. Впрочем, как всегда. Вы еще не знакомы? Прошу знакомиться: генерал-майор Радецкий, член Военного совета армии.

Поздоровавшись с Радецким, Максимов подошел к столу и сел на предложенный стул. Батов вернулся за свой рабочий стол и сложил на нем сжатые в кулак руки. Шевельнулись желваки на его худощавом лице, обозначились глубокие складки возле рта. Но в глазах командующего, кроме усталости, чувствовалась и огромная энергия. Как это могло сочетаться в одном человеке! Видимо, уставшее тело никак не мешало движению мысли, мозг командующего работал не переставая. Армия и фронт находились в преддверии больших событий. Максимов знал это, чувствовал.

Радецкий сел напротив Максимова и, не скрываясь, разглядывал его с большим интересом.

– Я вызвал вас, Игорь Викентьевич, по очень серьезному вопросу, – начал говорить Батов. – Мы с вами воюем вместе меньше полугода, но я успел оценить ваши способности как командира корпуса. Да и о вашей прежней службе наслышан. Разумеется, прежде чем было подписано ваше назначение в армии, я наводил о вас справки. Вот Николаю Антоновичу только что о вас рассказывал. И мы пришли к единому мнению, что можно вам поручить одно очень важное и опасное дело.

– Совершенно верно, – поддержал командующего Радецкий и вдруг улыбнулся открытой обезоруживающей улыбкой. И сразу обстановка в кабинете перестала быть напряженной. – И командующий армией, и другие командиры, в чьем подчинении вы воевали с начала войны, характеризуют вас как грамотного, умелого и инициативного командира. Вы владеете навыками маневренного боя, управления войсками в самых сложных боевых условиях. И вы вполне справитесь с задачей, выполнять которую придется в отрыве от основных сил армии.

– В отрыве? – Максимов удивленно посмотрел на Радецкого, потом на Батова. – Рейд?

– Совершенно верно, – удовлетворенно кивнул командующий армией и обменялся взглядом с членом Военного совета, как будто сказал ему, что вот, я же говорил вам. – Подойдем к карте!

Генералы подошли к стене, где, закрытая занавеской, висела карта участка фронта от Орла до Харькова. Хорошо был виден выступ в обороне советских войск в районе Курска. Батов обвел его тыльной стороной карандаша и повернулся к Максимову:

– Вы прекрасно понимаете, что у фашистов появилось желание этот выступ срезать и организовать нам приличный «котел» под Курском. Это даст им возможность разгромить три фронта, и тогда, как они полагают, путь на Москву будет снова открыт. Более того, эта операция за счет спрямления линии фронта позволит вермахту высвободить значительные силы, которые нужны им на юге, где развивается наступление на Украине. А еще им нужны резервы для того, чтобы остановить наши войска под Ленинградом. Рвется колечко! Прорываем блокаду. Город вздохнул свободнее!

– Есть планы Ставки, как воспрепятствовать немцам здесь, под Курском?

– Есть! – кивнул Батов. – Фронтовая разведка подтверждает это по составу войск, которые немцы сосредотачивают на направлениях главных ударов. Есть сведения: идут подкрепления из Германии и из Скандинавии. Взбесившийся фюрер никого не слушает, не верит своим генералам, требует срезать Курский выступ.

– А силенок-то у него уже маловато, – с улыбкой добавил Радецкий. – Это вам не лето 41-го.

– Так какова же моя задача? – спросил Максимов. – Разведка сил противника?

– Не только разведка. Задача несколько сложнее, Игорь Викентьевич, – Батов взял Максимова за локоть и вернулся к столу. – Прошу садиться. Видите ли, состав частей и соединений мы приблизительно знаем. Мы дадим вермахту возможность атаковать, попытаться взять инициативу в свои руки. Однако встретим мы его так, как еще ни разу не встречали. Все возможные средства – на танкоопасных направлениях и направлениях главных ударов. Оборона армий выстроится в три линии, дальше – линия обороны Центрального фронта, за спиной, как стратегический резерв, армии Степного фронта, которые перекроют возможные фланговые удары, поддержат в случае необходимости силы передовых фронтов. Ну а на завершающем этапе, когда мы обескровим врага, измотаем его, выбьем танки, фронты перейдут в контрнаступление и завершат уничтожение группы армий «Центр». Гитлер нам как будто сам предлагает это решение, сам кидает основные и невосполнимые силы в нашу мясорубку.

– На стадии подготовки операции и в процессе ее выполнения, – добавил Радецкий, – мы рассчитываем на помощь партизан в немецких тылах. И немцы это поняли. От Брянска до Харькова начались массовые карательные операции. Немцы бросили значительные силы на борьбу с партизанским движением, жгут села при малейшем подозрении в связи жителей с партизанами. Зверствуют не только фашисты, но и украинские националисты, которых их хозяева бросают на партизан.

– Ваша задача, генерал Максимов, задача вашего корпуса – нанести отвлекающий удар, имитировать на начальном этапе рейда наступление наших войск. Затем пройти по тылам с боями: уничтожить тыловые склады, штабы, дезорганизовать, нарушить управление, отвлечь на себя силы врага. За это время партизанские отряды передислоцируются, выведут из-под удара свои соединения. У нас появится возможность вывезти раненых, подбросить партизанам оружие, снаряжение, взрывчатку, инструкторов. В это же время будет произведен массированный удар по аэродромам противника. Мы нанесем люфтваффе максимальный урон. На момент главного удара активность немецкой авиации должна быть сведена к минимуму. Спутаете планы врага – это залог успеха будущей оборонительной, а главное, наступательной операции под Курском. Но, Игорь Викентьевич, об истинных целях рейда знаете только вы один. Для всех это начало общего наступления наших войск, которое, по разным данным, то ли продолжится, то ли мы от него отказались, и один ваш корпус застрял в немецких тылах. Да и о предстоящем прорыве вашего корпуса будут знать единицы.

Максимов вернулся к себе лишь под утро, предупредив по телефону, чтобы к его приезду собрались на совещание начальник штаба, начальник оперативного отдела штаба, зампотех и командиры частей. Голос адъютанта Полякова, несмотря на предутренние часы, был бодрый. Это Максимова порадовало. Он вообще был доволен своим адъютантом, его не просто исполнительностью, а очень толковой исполнительностью, умением понимать без слов и на два шага вперед.

Устный приказ пока звучал так: в течение трех суток подготовить корпус к длительному маршевому переходу с возможным столкновением с врагом. Подготовка материальной части, полная заправка, в танках полуторная загрузка боеприпасов, личному составу получить сухой паек из расчета на трое суток. Через трое суток командирам частей быть готовыми к передаче позиций другим частям. Порядок движения колонн будет определен непосредственно перед выходом корпуса.

Многих командиров как раз удивила эта формулировка. Если корпус передислоцируется, то следует, как и положено, отдавать приказ на создание боевого охранения во время движения, определять план движения техники, время прибытия на промежуточные пункты, квартирьерские вопросы, питание личного состава на местах ночевок. А еще на время маршей создаются планы противотанковой обороны, химической защиты, противовоздушной обороны движущихся войск. Однако в армии принято выполнять приказы без разговоров, и командиры отправились по своим частям. Максимов остался со своим штабом.

– Арам Акапетович, – обратился он к начальнику оперативного отдела штаба майору Аганесяну, – немедленно отправляйтесь в штаб армии и получите карты предстоящего места дислокации корпуса. Там вас ждут.

Начальник штаба полковник Величко не сводил глаз с командира и, когда они остались вдвоем, не удержался, спросил:

– Что происходит на самом деле, Игорь Викентьевич?

– Ну, теперь я могу сказать, – усмехнулся командир корпуса. – Вам-то положено знать с самого начала. Мы получили особый приказ, Олег Иванович. Корпус сдает позиции, прорывает немецкую оборону и выходит с рейдом в оперативные тылы группы армий «Центр».

– Только мы?

– Да, одним корпусом. Поэтому прошу вас уже завтра подготовить документацию, которую мы сдадим на хранение в штаб армии. То, что нельзя таскать с собой по тылам. Строевую документацию, финансовую. Ну, вы прекрасно все знаете и без меня.

– Мария Николаевна знает?

– Нет, она как раз уехала, когда меня вызвал Батов. Да лучше пока ей и не знать. Спокойнее будет. А когда узнает, глядишь, нам уже и возвращаться пора настанет.

– Немцы будут пытаться срезать Курский выступ? К нам пока не поступали разведсведения за последние несколько дней.

– И не поступят. Да, есть приказ ОКВ [1]. Гитлер настоял на своем, хотя генералы, включая Кейтеля, отговаривали его от такого опрометчивого поступка.

Когда офицеры разошлись, Максимов некоторое время сидел, глядя на карту. Место прорыва определено, маршрут известен: перечень ударов по фашистским штабам, складам, коммуникациям. Возможны отклонения в связи с изменяющейся обстановкой в тылу. Место выхода через линию фронта к своим. Запасной вариант, предполагавший удар войск армии навстречу прорывающемуся с боями корпусу. Вроде бы все определено, осталось заняться интенсивной подготовкой к операции в условиях жесточайшей секретности.

– Поляков, – позвал Максимов адъютанта. – Вот что, Поляков, ты еще не совсем оправился от ранения, тебе уколы делать надо, так что я предлагаю откомандировать тебя в одну из частей армии. Переход будет непростым, на пределе сил.

– Товарищ генерал, я здоров и готов к службе без ограничений! – уверенно заявил старший лейтенант.

– Это ты так считаешь или врачи тебе сказали?

– Я говорю о своем самочувствии, товарищ генерал. Прошу мне верить, я все же не первый день на фронте, я боевой офицер и вполне могу рассчитывать свои силы.

– Ладно-ладно, Андрей! – Максимов примирительно поднял руки.

– Игорь Викентьевич, – Поляков понизил голос и заговорил торопливо, как будто боялся, что генерал выгонит его сейчас из кабинета или прикажет остаться в штабе армии, – прошу вас поверить. Мне осталось сделать три укола, это три дня, но я совершенно здоров и могу выдержать любые нагрузки.

– Да верю я, Андрей, – улыбнулся Максимов. – Бери мою машину и дуй в госпиталь. Пусть тебе сделают положенный укол, возьмешь с собой необходимые лекарства. Оставшиеся уколем тебе по дороге завтра и послезавтра. Раз медики велели, надо слушаться. Я позвоню Марии Николаевне, попрошу за тебя. Она все организует. И стерилизатор, и шприц, и ампулы.

– Есть, товарищ генерал, взять вашу машину, – улыбнулся адъютант.

И тут неплотно прикрытая дверь за спиной Полякова открылась, и в кабинете появился капитан Серов. Он вошел неслышно, можно было даже предположить, что особист какое-то время стоял за дверью и слушал разговор генерала с адъютантом.

– Разрешите, товарищ генерал? – с улыбкой осведомился Серов. – Что, молодые офицеры рвутся в бой?

– Идите, Поляков, – кивнул Максимов и повернулся к особисту. – Слушаю, что у вас, товарищ капитан?

– Подпишите, пожалуйста, документы, и отправим этих трусов, дезертиров и самострельщиков. Получат по заслугам, и мы с вами не будем оглядываться на предателей в наших рядах.

– Предатели, враги? – хмуро переспросил Максимов, потом решительно сел за стол и протянул руку. – А ну, давайте сюда ваши документы.

Серов, продолжая улыбаться, неторопливо подошел к генералу, положил на стол папку и стал доставать оттуда по одному листу с постановлением об аресте военнослужащего. Максимов взял первый листок, бегло пробежал глазами данные солдата, описание совершенного им преступления и поднял глаза на особиста.

– Это Антипенко враг? Вот этот мальчишка, который только школу окончил, который не дрался ни разу в жизни? Который во время своего первого боя дрогнул? Он враг? Изменник Родины? Да он мальчишка, он доброволец, между прочим. Испугался – так тут война, тут стреляют, убивают и калечат!

– Тут Родину защищают, – особист стал серьезным.

– Так он и хочет защищать, он плакал и просил простить, он рвется в бой, чтобы смыть позор. Ему перед матерью стыдно, перед девушкой, которой он еще месяц назад стихи читал. Для командира его солдаты что дети. Их беречь, любить и понимать надо. Им помогать надо, их воспитывать надо, а не в трибунал при первом же удобном случае! Это кто? Фролов, артиллерист? Лошадь у него ногу сломала, орудие утопили в болоте. Вы его вредителем хотите сделать? А вы помните тот переход, когда весь корпус трое суток не спал? Люди валились с ног, кони падали. Это у вас кто? Храмов, старый солдат, финскую прошел, а вы его обвиняете в том, что он самострельщик, что он умышленно себе ногу прострелил, чтобы в атаку не идти. А вы знаете, что Храмов повздорил с Котельниковым, поймав его за воровством казенного имущества, и не стал командирам докладывать, а просто в морду дал. По-солдатски воспитывал. Не прав, согласен! Но так ведь оговорили Храмова. Храмов ранение получил в самом начале атаки, у самого своего окопа. Неужели на месте разобраться нельзя, обязательно надо передавать дело и заводить следствие? Вот что, товарищ капитан Серов! Нет у меня в корпусе врагов! И предателей нет! Все пойдут со мной через три дня в бой. Кто виновен, искупят кровью, а если погибнут, так погибнут, Родину защищая, как честные советские люди. Без позора! Все, вы свободны! Задержанных освободить, вернуть в подразделения!

– А вы не боитесь, что вот эти ваши честные вам же в спину и выстрелят? – прищурился особист.

– Мне? – Максимов сделал большие глаза. – Мне никто из моих солдат не выстрелит в спину. Со мной они в бой пойдут и умирать будут за Родину рядом со мной. Я верю своим солдатам. И мне очень жаль, что им не верите вы!

Глава 3

К ночи похолодало, стал подниматься неприятный пронизывающий ветерок. Косович и Гробовой лежали, завернувшись в армейские плащ-палатки. У каждого перед собой лежал автомат, но опытные оперативники надеялись больше не на оружие. Брать диверсантов надо только живыми. Это даже не столько профессиональная этика и гордость, сколько крайняя необходимость. Любой диверсант – это источник сведений о тех, кто его готовил, как забрасывал. Это сведения о системе и людях, которые в системе работают. А еще диверсант, прибыв на место, как правило, должен легализоваться, если это не разовая диверсионная акция. Значит, его кто-то здесь ждет, у него есть связь, есть пособники или ранее заброшенные агенты, есть конспиративные квартиры.

Все эти сведения есть у живого диверсанта. У мертвого нет ничего, кроме экипировки, особенности которой мы знаем давно, и документов (их способ изготовления тоже хорошо известен Смершу). Ну и личность, если ее удастся установить и вычеркнуть из списка действующих агентов. Труп – это очень мало информации, мизер. Трупы никому не интересны. Разве что высокому армейскому начальству для удовлетворения, что вот еще один диверсант-разведчик уничтожен и на этом участке нет утечки данных в преддверии предстоящего наступления.

– Дурацкая погода, – проворчал Косович, укладываясь поудобнее. – В такую погоду слон мимо пройдет, не услышишь.

– А глаза тебе на что? – флегматично отозвался Гробовой.

– Тихо, Федя, – зашипел Косович. – Кажется, кто-то есть.

– Где? – оживился напарник.

– Направление «на два часа» на опушке леса. Куст шевельнулся, потом темное что-то показалось и легло.

– Звука перестрелки не было, – напомнил Гробовой. – Может, собака.

– Может, – согласился Косович. – Основную группу могли повязать и втихую, а эти ушли. Смотри – еще! Ну что, собаки?

– Трое, – Гробовой пропустил иронию напарника мимо ушей. – Смотри-ка, лесом не пошли. Там бы они на нашу засаду наткнулись. Опушкой прошли, по оврагу к реке спустятся. Их ведет кто-то, наверняка местный.

До неизвестных было около четырехсот метров, надо принимать решение. Ясно, что это не селяне, не рыбаки и не грибники. Оружия на таком расстоянии не разглядеть, а биноклем пользоваться нельзя. Солнце может из-за туч на короткое время выглянуть, и блик стекла выдаст засаду.

– Федька, в овраге брать надо, – посоветовал Косович.

– Они не дураки, один по кромке оврага пойдет, наблюдать будет, а двое к реке спустятся. Там камышами можно по мелкой воде уйти.

– Давай так: я маскируюсь на краю и беру наблюдателя, а ты тех двоих внизу, я на скорую руку разбираюсь со своим и – к тебе на подмогу.

– Как всегда, – недовольно проворчал Гробовой. – Ладно, пошли.

Засада была устроена так, чтобы не пропустить диверсантов мимо села. Поэтому Косович и Гробовой прятались в кустарнике посреди поля. Отсюда они держали под контролем большое пространство вокруг. Диверсанты в любом случае не стали бы приближаться к селу. Там местные оперативники НКВД собрали и вооружили актив, мужиков и подростков. Взять не возьмут, но пугнуть могут.

Косович дождался, пока Гробовой исчезнет в высокой траве, и наметил свой путь к краю овражка. Нельзя выдать себя ни единым движением ветки, ни легким шевелением высокой травы. Диверсанты себя выдали, но это потому, что они устали, потому что бегут, старясь подальше убраться от места последнего боя.

Теперь их можно было разглядеть. Один в полевой офицерской форме, двое в гражданской одежде, обычной для этих мест: рубаха, пиджак, штаны заправлены в сапоги, на голове кепка. То ли агроном, то ли колхозный бригадир, то ли мужик выбрался в город на рынок, то ли председатель колхоза осматривает поля. Главное, чтобы ничего примечательного, не за что было глазу зацепиться. Если бы не автомат «ППШ» у одного из «гражданских» и не объемистый вещмешок у второго за спиной. А «офицер» чаще других осматривается по сторонам. Видать, у него документы самые надежные. Он первым пойдет на контакт, если кто остановит. Они – группа, точно группа. Один автомат и, возможно, два пистолета. Ничего, возьмем. Федя Гробовой и не таких ломал.

Группа небольшая, значит, оперативникам автоматы не нужны. Хорошо бы вообще обойтись без огневого контакта. Но это в идеале, а как получится, неизвестно никому.

Косович прополз на животе, обходя большие кусты, и замер в двух шагах у края овражка. Идеальное место. Дно оврага, пологое, усыпанное мелким щебнем и поросшее редкой травой. Склоны не крутые, кустарник на склонах растет редко. После весенних паводков даже в мае трава еще не поднялась в полную силу, а сушняк поломало и унесло весенними водами.

Тихие голоса, хрустнула под ногой ветка.

Положив автомат правее себя, Косович уперся ладонями в землю и напрягся, готовясь к прыжку. Слаженность с Федором у них была до того привычная, что порой не надо было никаких слов, чтобы понять, кто и как будет действовать. Что можно планировать в этой ситуации? Ничего. Неизвестно, как пойдут диверсанты – гуськом, втроем кучей или по отдельности, держа дистанцию в несколько метров?

Они шли двумя группами. Офицер и мужик с вещмешком – по днищу оврага, третий с автоматом часто поднимался по пологому склону наверх и осматривался по сторонам. Шли быстро, голова в кепке появлялась над краем оврага довольно часто. Иногда наблюдавший выбирался наверх целиком и, стоя на одном колене, прислушивался. Наверняка они опасались погони на машинах.

«Автомат лучше оставить, – мысленно оценивал ситуацию Косович. – С ним не развернешься, все равно бездумно пулять очередями нельзя. Пистолет – в крайнем случае. В самом крайнем! В идеале лишь силовое задержание. Эх, сколько было таких ситуаций, когда хотелось, чтобы “в идеале”…»

Реакция Олега Косовича не подвела. Только над краем оврага появилась кепка диверсанта, капитан весь напрягся. Незнакомец окинул взглядом окрестные поля от леса до реки и поднялся выше, так что стали видны его руки с автоматом, и тут Косович прыгнул вперед. Судя по испуганному выражению лица диверсанта, он был в панике от того, что так просто и глупо попался. Видимо, надежды выбраться у этой группы не оставалось практически совсем. Будут они драться до последнего, предпочтут смерть или в панике сдадутся, спасая свою шкуру, – вот что было сейчас главным.

Отбив локтем ствол автомата, Косович обхватил шею диверсанта сгибом локтя и прижал его ноги своей ногой, лишив возможности двигаться. Машинально противник схватил Косовича за руки, но это не могло продлиться долго. Скорее всего, диверсант возьмется за нож. Должен быть у него нож, неважно, что он не висит на поясе. Косович сдавил горло врага что есть силы, стараясь не сломать ему шею. Он успел бросить взгляд вниз и со злостью подумал, что ситуация осложняется. Офицер шел по днищу оврага первым, а «гражданский» с вещмешком следовал за ним шагах в пяти. Гробовому предстояло взять их обоих.

Косович напрягся и рывком перевалил своего противника за край оврага. Диверсант явно слабел, его рука полезла куда-то под полу пиджака. Нельзя дать ему выхватить нож! Придется ослабить захват, и тогда борьба станет долгой, а в этой ситуации все решают первые секунды. Надо заставить противника отказаться от попытки достать нож.

Высвободив одну руку, Косович тычком ударил диверсанта по глазам. Тот вскрикнул и закрыл лицо ладонями. Ничего страшного не произошло. Просто болезненный удар, глаза останутся целыми. Однако этот нехитрый ход позволил Косовичу перевернуть своего противника на живот и коротко, с силой ударить его ребром ладони под правое ухо. Диверсант безвольно ткнулся лицом в траву.

Внизу прозвучала автоматная очередь, кто-то болезненно вскрикнул. Косович стиснул зубы, выхватил из кармана приготовленный кусок веревки с самозатягивающейся петлей, завернул оглушенному противнику руки за спину и стянул кисти рук. Теперь помочь Федору!

Федору помощь не понадобилась… Когда он обрушился на диверсантов массивным телом, те опешили, хотя и были готовы к нападению. Оценив ситуацию, Гробовой сразу понял, что мгновенно нейтрализовать двух противников он не успеет. Все же пять метров нужно преодолеть, а оба диверсанта уже схватились за оружие. Еще секунда, другая – и оба выхватят пистолеты. Надеяться, что они промахнутся на таком расстоянии, глупо. И Федор пошел самым простым, хотя и рискованным путем. Он заорал: «Сдавайтеся, вы окружены»! Воспользовавшись тем, что второй диверсант был виден ему еле-еле, Гробовой дал короткую очередь тому по ногам, потом бросился на «офицера», не дав ему вскинуть пистолет, который тот успел выхватить из кобуры. Брошенный в лицо «офицеру» автомат, потом мощный удар кулаком в голову – и Гробовой вместе со своим поверженным противником покатились по траве. Диверсант вскрикнул – Федор стиснул ему руку как стальными тисками, пистолет вывалился на землю. Еще один сильный короткий удар в челюсть, и «офицер» безжизненно растянулся на дне оврага.

Второй, зажимая окровавленную ногу, пытался отползти. Его лицо перекосила гримаса боли. В руке он держал пистолет и пытался прицелиться в оперативника. Однако выстрелить он не успел. Гробовой метнулся в одну сторону, потом в другую, ловко подхватил с земли свой автомат. Раненый выронил пистолет и откинулся на спину. Пуля, похоже, перебила ему бедренную артерию, мужик, бледнея, начал терять сознание.

Косович выругался и потащил вниз связанного диверсанта, но Гробовой уже достал упаковку бинта, разорвал оболочку и начал перетягивать раненому ногу выше раны. Главное – остановить кровь. Сейчас подоспеет помощь, приедет машина, и этих гавриков отвезут куда следует. А там и врач найдется. Глядя, как напарник бинтует ногу раненому противнику, Косович поднял вверх пистолет и трижды, с равными интервалами, выстрелил в воздух – сигнал, что диверсантов взяли.

Мрачный невыспавшийся капитан Серов подбежал к Максимову и, козырнув, выпалил:

– Всего пять куполов! Самолет был один – так сообщили с поста воздушного наблюдения. От огня нашей зенитной артиллерии он ушел.

– Хорошо, – кивнул генерал, – берите комендантскую роту и выезжайте прочесать местность. Я отправлю мотоциклистов перекрыть основные направления, по которым парашютисты могут уйти из района высадки.

Оперативник побежал к машине:

– Заводи, поехали!

Пять грузовиков с автоматчиками выехали со двора штаба корпуса. Небо над лесом светлело. Через полчаса станет совсем светло.

Серов, сидя в кабине головной машины и подсвечивая себе фонариком, разложил на коленях планшет и рассматривал карту местности.

Парашютистов засекли в районе Лосиной балки в десяти километрах южнее Семеновки. До реки Воложки пять километров, до железной дороги – все восемь. Лесами и проселками до другого ближайшего населенного пункта – двенадцать. Леса, луга, овраги, проселочные дороги. До шоссе восемнадцать километров. Куда бросятся диверсанты? А это именно диверсанты, понимал Серов, вот только место выброски не совсем удачное. Ошиблись пилоты или, уходя от огня зенитной артиллерии, маневрировали и выбросили парашютистов, потому что иного выхода не было, боялись, что собьют? Часто в таких ситуациях пилоты не выбрасывали диверсантов, а возвращались с ними назад. А эти выбросили. Может, самолет был поврежден? Ладно, разберемся на месте! Значит, отсечь их от реки Воложки и от железной дороги. И в Семеновку не пустить. А потом прочесать в двух направлениях местность. Через час Максимов подбросит людей, блокируем весь район высадки. Нет, не успеть им выбраться отсюда. Соседей оповестили, по линии Смерша сейчас начнутся мероприятия по оперативному розыску в тылу фронта.

Обогнув лесок, машины остановились на опушке. Серов, поставив одну ногу на подножку машины, начал отдавать приказы. Две машины ушли перекрывать выход диверсантам из зоны высадки, остальные двинулись к месту высадки. Туда, где наблюдатели видели опускавшиеся парашюты.

– Давайте с двух сторон, товарищ капитан? – предложил старший лейтенант Гузов, командир комендантской роты. – Вы с севера, я со стороны оврагов под прямым углом, сойдемся на середине.

– Нет, опасно, – подумав, мотнул головой оперативник. – Мы же можем друг друга перестрелять. У тебя полно необстрелянных бойцов: хрустнет ветка под ногой, и начнут палить в своих. Пойдем широкой цепью с севера, будем загонять их к реке. Там твои ребята, по крайней мере, нас издалека увидят, с чужаками не перепутают.

Солнце поднялось над лесом, в воздухе запахло росой, защебетали птицы. Бойцы комендантской роты разворачивались в цепь на опушке леса, снимая с плеч автоматы. Командир роты Гузов и капитан Серов быстрым шагом шли вдоль редкой цепи бойцов, отдавая последние приказы и наставления. Оба хорошо понимали, что диверсантов надо брать живыми, но как заставить солдат не стрелять в ответ, если по ним откроют огонь? Одними убеждениями тут не отделаешься. Надо будет всюду успевать самим.

– Цепью, интервал пять метров, вперед!

Солдаты двинулись, внимательно глядя вперед, по сторонам, под ноги. Опытные бойцы, которых в роте тоже было немало, понимали, что диверсанты, чтобы остановить преследователей, вполне могли минировать подходы к месту своего приземления. Цепь продвигалась по лесу, то изгибаясь, то выравниваясь в шеренгу. Командиры отделений сдерживали своих подчиненных, старались держать «фронт». То здесь, то там раздавались крики – это бойцы находили что-то непонятное или неожиданное. О каждом следе или окурке было приказано докладывать незамедлительно.

Через час Серов был уже мокрый, как из бани. Он набегался вдоль цепи по призывным крикам солдат, но каждый раз тревога оказывалась ложной – или окурок очень старый, или след месячной давности. А еще через полчаса капитана подозвал командир роты Гузов. По цепи передали приказ остановиться.

– Смотрите! – старший лейтенант показал вперед, где среди ветвей виднелось белое полотнище парашюта.

– Неаккуратно, – тихо процедил сквозь зубы Серов. – Это они очень неаккуратно сделали. Спешили убраться отсюда? Струсили? Передай своим бойцам, ротный, чтобы теперь особенно внимательными были. Может, там раненый лежит: ногу сломал, не смог стянуть парашют и уйти. Они в такие минуты очень злые бывают. Понял? Давай поднимай своих орлов и за мной!

Все ближе дерево, на котором виднелся зацепившийся парашют. Цепь шла молча, было заметно, как напряжены бойцы, ожидавшие выстрелов или взрывов. И тут Серов увидел второй парашют! Он трепетал на кустах у самой опушки. А дальше в поле еще два. То их раздувало ветерком, почти наполняя и приподнимая над землей, то обессилевшая ткань снова опускалась на траву.

– Нет тут никого, – тихо проговорил Гузов, подойдя к капитану. – И не было.

Не было здесь диверсантов, не было вообще никого, только пять мягких авиационных контейнеров. Оперуполномоченный Смерша Серов действовал так, как ему предписывалось. Через два часа из штаба корпуса привезли фотографа. Заполнив начальную часть протокола об обнаружении немецких парашютов и контейнеров с указанием времени и места, а также ссылку на свидетельские показания очевидцев, капитан приступил к осмотру. На всякий случай он удалил почти всех бойцов подальше. Вполне возможно, что контейнер заминирован. Бывали и такие «подарки» от немцев. Однако сейчас Серов чувствовал, что здесь совсем другое.

Разрезав ножом шнуровку, он начал изучать содержимое контейнеров. Ему помогали трое молодых офицеров, только что вернувшихся из госпиталя и еще не получивших назначение в части. В контейнерах была гражданская одежда: комплекты для города, для деревни. Фактически можно было принять образ и инженера, и директора завода, и партийного работника, и простого пахаря. Были здесь и советские деньги, и бланки документов. Было и оружие – советские автоматы и пистолеты, патроны к ним. А еще батареи к немецкой коротковолновой радиостанции.

– Это что же, они прислали кому-то в наш тыл? – удивлялись молодые офицеры. – Значит, тут целая группа работает?

– Или готовятся к заброске, или не успели прыгнуть по какой-то причине, – добавил второй.

– Все может быть, – мрачно отмахнулся Серов.

Капитан хорошо понимал, что он совершил глупость, устроив осмотр контейнеров. По логике оперативной работы за контейнерами следовало установить наблюдение, выявить тех, кому они предназначены. Однако он осознавал и то, что стал жертвой случайности. Ведь никто не предполагал, что здесь окажутся только контейнеры. Ждали парашютистов. А уж когда на всю округу «засветилось» прочесывание местности, тогда поздно было устраивать засады. Враг теперь точно знает, что контрразведка обнаружила посылку. Теперь оправдывайся – не оправдывайся, а надо дальше работать. И Серов вскрыл очередной контейнер, поменьше.

– Машина из штаба к нам вышла, – сообщил старший лейтенант Гузов. – Двое представителей Смерша армии. А это что, документы?

– Точно, – Серов взял в руки бланк. – Наши советские паспорта, а это немецкие. Бланки, что ли…

– Так это же… – Гузов поперхнулся и уставился на фото в паспорте. – Это же… генерал Максимов?

– Но имя и фамилия другие, – машинально констатировал оперативник. – И на немецком паспорте его фотография.

Серов напряженно размышлял, разглядывая странные документы, на которых были фото командира корпуса генерала Максимова. Стопка бланков с красной полосой поперек текста и фашистский орел в углу со свастикой. На одних текст на немецком языке, на других – на русском.

«Всем командирам частей вермахта, подразделений фельдполиции и чинам оккупационной администрации оказывать предъявителю сего…»

– Гузов! – Серов поднялся на ноги, отряхнул колени и строго посмотрел в глаза командиру комендантской рты. – Если ты без моего ведома хоть где, хоть во сне рот раскроешь, знаешь, что я с тобой сделаю!

– Да я понимаю, товарищ капитан, – закивал головой ошарашенный Гузов. – Секретность прежде всего. Только что же все это значит? Я же Максимова знаю, этого же не может быть…

– Много ты понимаешь, – процедил сквозь зубы оперативник. – Что может быть, а чего не может. Твое дело – молчок!

– Товарищ комиссар госбезопасности… – Буров вытянулся, докладывая о прибытии, но Абакумов жестом остановил майора:

– Проходи, Иван Николаевич. Присядь.

Начальник Главного управления контрразведки Смерш Народного комиссариата обороны СССР комиссар госбезопасности 2-го ранга Виктор Семенович Абакумов сидел в своем рабочем кресле, положив широкую ладонь на лист бумаги. Как всегда, прямой и статный, в застегнутом отглаженном кителе. Высокий лоб, открытое располагающее лицо и абсолютно непроницаемые глаза.

Буров всегда удивлялся этой особенности своего нового начальника. Как можно иметь такой открытый и ясный взгляд и при этом уметь не показывать своего настроения. Вообще ничего не показывать. На портретах больше эмоций, чем у этого, живого человека. А может, так и надо в высших эшелонах власти? Никто не должен заподозрить, что у тебя в голове или на душе. Только холод и ясность мысли. И – полная, безграничная преданность вождю!

– Как твоя рана? – спросил Абакумов, барабаня пальцами по листу бумаги. – Беспокоит?

– Я здоров, товарищ комиссар, – ответил Буров. – Готов приступить к работе и выполнить любое задание.

– Хорошо, – кивнул Абакумов и помолчал. Он поднялся из-за стола, прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Постоял у окна, глядя на улицу. – Твою группу мы собрали. Гробовой и Косович вчера вернулись из командировки. Снова отличились твои ребята, майор. И Митьков в Москве. Задание тебе, Седой. Такой псевдоним у тебя был в Испании?

– И после Испании тоже. Вы ведь смотрели мое личное дело?

– Смотрел, майор, смотрел. И с делами твоей группы знакомился. Ты понимаешь всю необходимость создания Смерша? Согласен, что борьба со шпионами и диверсантами должна быть всеобъемлющей, суровой как никогда. Враг коварен и силен. Нет у нас времени и возможности раскачиваться, ждать.

– Согласен, товарищ комиссар, – привычно отозвался Буров, хотя в душе был не согласен, что надо было что-то менять, вводить это зловещее название. Вполне можно было и в старой организации заниматься контр-разведывательными действиями, и очень даже успешно.

– Ну ладно, давай к делу, – Абакумов быстрым шагом вернулся к столу, сел в кресло и, взяв лист бумаги, протянул его Бурову. – Почитай! Это характеристика на генерала Максимова, командира одного из механизированных корпусов 65-й армии Центрального фронта.

Буров быстро пробежал текст глазами. Боевой путь умного, талантливого командира. Боевой опыт получен еще до 1941 года. Результативный командир, можно и так сказать. Неужели опять заработал этот зловещий механизм перемалывания ценных военных кадров? Максимов-то чем не угодил? Нужны громкие разоблачения?

Буров сдержал вздох сожаления и вернул лист Абакумову.

– Слушаю, товарищ комиссар, – сухо сказал он.

– А ведь ты удивлен, Иван Николаевич, – чуть улыбнулся Абакумов, и его глаза сразу перестали быть непроницаемыми.

Сейчас на майора смотрел совсем другой человек: внимательный, умный, опытный, привыкший оценивать и просчитывать ситуацию на много шагов вперед. Буров слышал об Абакумове много противоречивого. Чему-то верил, чему-то нет. Однако мнение о том, что комиссар госбезопасности был настоящим профессионалом в своем деле, у него сложилось определенно.

– Исходя из сведений, которыми вы поделились, товарищ комиссар, Максимов – хороший командир. Видимо, что-то произошло, что заставило вас обратить внимание на этого человека. И если задание связано с генералом Максимовым, то вы изложите мне все, что я должен знать.

– Вот что, Седой. – Абакумов нахмурился, и Буров увидел, что его собеседник очень устал, мало спит и нервы его напряжены до предела. – Мы создали это Управление военной контрразведки для дела, а не для того, чтобы начищенными сапогами по парадным коврам шаркать. У нас с вами одна задача – борьба с врагом, с его шпионами и диверсантами. Кровавая беспощадная борьба. Иного я не вижу и не приемлю. У нас с вами разные ранги, но дело одно, работа одна. Я не делаю никаких выводов о генерале Максимове до той поры, пока не получу исчерпывающих и точных сведений о том, враг он или нет. Полагаю, что и вы придерживаетесь в своей работе такой же разумной позиции.

– Что случилось с Максимовым? – спокойно спросил Буров.

– Случилось непонятное, – с удовлетворением посмотрел на собеседника Абакумов. – Нам пришлось пока арестовать генерала. Так будет лучше во всех случаях – и если он друг, и если он враг. Таким образом мы защитим и себя, и его, если он честный человек. Пока ему лучше посидеть под замком. А ты со своей группой разберешься на месте, что произошло. Полномочия у тебя будут широкие, связь поддерживать только со мной и постоянно держать меня в курсе дела. Времени в обрез. На том участке фронта грядут важные события. Очень важные, Иван Николаевич.

– Я понял вас.

– Теперь слушай внимательно…

Транспортный «Дуглас» вылетел с подмосковного военного аэродрома под утро. Бурову удалось собрать группу и коротко рассказать о сути задания лишь на аэродроме, перед самым вылетом. Но до этого Седому пришлось испытать медвежьи объятия Федора Гробового. Тот схватил коренастого майора и поднял как пушинку.

– Командир, живой! А нам сказали, что тебя сильно потрепали, в госпитале ты.

– Все было, ребята, – улыбнулся Буров, радуясь такой открытой и неподдельной радости своих подчиненных.

Олег Косович коротко обнял командира, похлопал по спине и отошел в сторону. Кирилл Митьков, самый молодой в этом составе, смущенно топтался, не зная, как себя вести. Он в группе недавно, прошел всего два дела и не считал себя полноправным ее членом. Может, отчасти его раздражали постоянные шуточки Косовича, что Кирилл в группе самый младший, или то, что не менее часто объектами шуток Косовича было прежнее, довоенное, место службы Митькова. Кирилл служил в конвойных частях НКВД, охранял колонии, где содержались осужденные уголовники.

Буров протянул руку старшему лейтенанту, крепко пожал ее, а потом притянул к себе Митькова и подмигнул товарищам:

– А вы знаете, что Кирилл у нас на днях отличился? Ну-ка, герой, как ты в одиночку целую банду перестрелял? Они в розыске были уже два месяца. Грабили с особой жестокостью. Ну, и жилось им вольготно, пока они нашего Кирилла не встретили. В управление из Городского уголовного розыска благодарность пришла. Просили отметить молодого сотрудника за мастерство и выдержку.

– Да какой он молодой, – вдруг подал голос Гробовой. – На войне рано взрослеют и рано стареют. И опыта набираются такого, что другим и за всю жизнь не набраться. А Кирилл у нас молодец! Кто бы спорил.

Разговаривать в самолете – дело бесполезное. Рокот моторов, да еще уши постоянно закладывает от того, что пилоты то и дело высоту меняют. Фронт близко, могут прорваться фашистские истребители. Самое правильное, что могли сделать в такой ситуации бойцы группы, – это закутаться в шинели и поудобнее устроиться на пассажирских креслах. Пару часов поспать.

Но Буров был уверен, что его ребята не спят. Дремлют, но каждый прокручивает в голове полученную информацию, ищут варианты разгадки, планируют свои шаги на месте.

Подготовку передислокации проводили в полном соответствии с планом командования и при всех предусмотренных мерах секретности. Батальоны танкового полка стояли во второй линии обороны дивизии. Планировалось незаметно, под звуки моторов специально барражировавшей ночью над передовой авиации, снять танковую часть и увести в тыл. На смену батальонам другая часть займет эти позиции уже на следующий день. Затем произойдет ротация пехотных частей и артиллерийских подразделений. Корпус в течение нескольких дней должен полностью оставить свои позиции и быть готовым к выходу в рейд.

Подполковник Васильев посматривал на часы со святящимся циферблатом. Мерный рокот танковых моторов в темноте, фары не включали, шли по заранее определенным ориентирам. Два батальона уже ушли в тыл по грунтовым дорогам. На каждом перекрестке стояли регулировщики, которые направляли движение танковых подразделений. У каждой роты был свой маршрут. Кто-то сразу уходил в тыл, кто-то на сутки должен был задержаться в ближайших лесах, замаскировавшись и ожидая приказа.

Рассвет подкрался, как всегда, незаметно. Посветлело небо над горизонтом, рассеялись облака, и над лесами повисла необыкновенная тишина. Ушли на свои аэродромы самолеты, в небо перестали взмывать осветительные ракеты, которые пускали с обеих сторон фронта.

Командир полка вздохнул от мысли, что вот-вот в небе появится жаворонок и зальется своей нескончаемой песней. Как в детстве, над бескрайними полями и лугами. Как давно все это было! Без малого два года идет война, а кажется, что вся твоя жизнь уже осталась далеко в прошлом.

– Товарищ подполковник, – к Васильеву подошел командир третьего батальона, – все по плану. Техника ушла, в охранении две роты на танкоопасных направлениях.

– Хорошо, Беглов, – кивнул подполковник. – Отправляйся к батальону. Кого здесь оставил с ротами?

– Я бы просил вас, Сергей Владимирович, разрешить остаться мне, пока не уйдут последние подразделения. С батальоном будет пока мой заместитель, капитан Вертовкин.

– Хорошо. Доложишь обстановку днем, когда подойдут самоходки.

– Есть, – козырнул комбат и побежал вниз к ходу сообщения, который вел к танковому окопу на правом фланге обороны.

Васильев вернулся к своему танку, укрытому за деревьями на опушке леса под натянутой маскировочной сетью. Он поднялся на башню, привычным движением соединил шлемофон кабелем с ТПУ.

– Заводи, – приказал подполковник механику-водителю.

Заурчал двигатель «тридцатьчетверки», подполковник бросил последний взгляд на изрытое воронками и овражками поле перед позициями.

Неожиданно в небо взлетели две красные ракеты. В шлемофоне послышался взволнованный голос радиста-пулеметчика:

– Товарищ подполковник, немцы атакуют! Передает «Сосна». Танковая атака на правом фланге. Танки выходят из-за леса и разворачиваются для атаки.

Связавшись с майором Бегловым, Васильев приказал действовать по утвержденной ранее схеме противотанковой обороны и ждать сообщения «Сосны». Теперь подполковнику совсем нельзя было уходить. Нельзя бросать две свои роты. Теперь он должен быть на месте и держать связь, принимать решение. Правда, сам он был не волен вернуть батальоны полка и начать контратаку. Но, командир полка, он мог потребовать прислушаться к его мнению как старшего офицера и командира части.

Две роты, всего две роты! А если немцы идут на прорыв, если сейчас ударит танковый клин? Нет, не могли наши проворонить подготовку полномасштабного наступления. А если могли, а если немцы нас перехитрили? И момент-то какой удобный – противотанковые силы сейчас очень уязвимы на этом участке!

Сидя в башне, командир полка прижимал к глазам бинокль. Теперь он хорошо различал поднимающиеся столбы пыли на правом фланге. Самих танков еще не видно, но все признаки налицо. И почему они собираются атаковать без артподготовки, без авиационной поддержки?

И тут где-то вдали гулко ударили орудийные выстрелы. Мощными залпами. Воздух стал наполняться шелестом подлетающих снарядов. Васильев поспешно спустился по плечи в башню и снова поднял бинокль.

Позиции первой линии пехоты накрыл огневой вал. Черные фонтаны рвали землю, изрыгали огонь. Грохот стоял такой, что не слышно было даже звука танкового мотора. Земля содрогалась, как от боли, казалось, что через грохот разрывов можно было услышать ее стоны. Комья земли летели вверх, пыль застилала все вокруг. Вот взлетели бревна разрушенного блиндажа, мелькнуло колесо орудия, в боевых порядках пехоты что-то горело, густой дым подпитывали все новые и новые разрывы.

Огневой вал сместился дальше, на вторую линию. Сквозь клубы дыма и пыли стали видны черные коробки танков, развернувшихся в поле. Среди них взметнулись фонтаны разрывов наших снарядов. Вот загорелся один немецкий танк, вот остановился и задымил второй.

Бронированные машины стали маневрировать, уходить из-под прицельного огня. Вперед вырвались бронетранспортеры, стали поливать наши передовые позиции огнем крупнокалиберных пулеметов.

Васильев хорошо видел со своего наблюдательного пункта, что немецкая атака нацелена на правый фланг, на стык частей. Сейчас танки пройдут краем леса и попадут под огонь батарей, поставленных на прямую наводку. А если не попадут? А если батареи уже сняли или их позиции разбиты? Почему немцы так упорно и целенаправленно идут именно в этом направлении?

На лбу подполковника выступила испарина: «А если немцы знают, что с этого участка отведена танковая часть? Так вот почему они бьют именно сюда!»

– Калуга, Калуга, я – Сосна, – раздалось в эфире. – Угроза прорыва немецких танков на правом фланге. Сосредоточьте огонь на участке возможного прорыва. Бейте прямой наводкой. Любой ценой остановить вражеские танки!

«Калуга» – позывной командира танкового прикрытия, единственного подвижного резерва «Сосны».

«Значит, артиллерии на том участке недостаточно, – понял Васильев. – Значит, немцы как-то угадали и атаковали именно в момент, когда оборона советских частей на этом участке оказалась слабой».

Решение было в этот момент только одно.

– Сосна, Сосна, – стал вызывать командный пункт Васильев. – Я – Калуга-1, я – Калуга-1. Принимаю командование! Поддержите огнем, контратакую во фланг. Начало атаки – две зеленые, одна красная.

Две танковые роты неполного состава – невеликая сила в масштабах большого сражения, в котором задействованы полки, дивизии и целые армии. Но на отдельном участке фронта, когда решается судьба позиций, жизни сотен и тысяч людей, когда речь идет о тактической операции, которая своими результатами может нарушить планы как раз командующих армиями, и такое количество танков может сыграть решающую роль. Тем более под началом грамотного, опытного командира. И когда у этого командира бесстрашные, умелые танкисты.

Прикрываясь дымом и пылью, Васильев оттянул танки в низинку ко второй линии обороны и повел их на правый фланг, собрав за небольшим лесочком в мощный бронированный кулак. Все силы, которыми располагало командование на этом участке, были брошены против танкового клина. Каждый из командиров понимал, что прорыв обороны на этом участке, при наличии у фашистов маневренного резерва, который не раз фиксировался разведкой, может изменить ситуацию на всем фронте.

Огонь сконцентрировался на узком участке танковой атаки немцев, но фашистские машины рассредоточивались, умело маневрируя, уходили из-под навесного огня батарей, бивших с закрытых позиций, и охватывали оборону пехотных частей с двух сторон.

И тут в небо взвились три ракеты. Огонь батарей был смещен левее, чтобы не пострадали танки Васильева. И вот два десятка «тридцатьчетверок» вырвались в поле и, набирая скорость, понеслись во фланг и тыл наступающим немцам. Короткая остановка, выстрел, и машина снова несется вперед.

Командир полка построил атакующую линию таким образом, чтобы все танки могли одновременно вести огонь по врагу, чтобы не мешали друг другу, не закрывали обзор и потенциальную цель.

Прошла минута, другая. И вот уже несколько немецких танков задымились, загорелись ярким пламенем. Несколько машин закрутились на месте с перебитыми гусеницами, а в борта и корму им били и били снаряды советских танков.

Силы были слишком неравные, но неожиданная атака сумела спутать планы врага, позволила нанести ему урон, на который он не рассчитывал.

Загорелась «тридцатьчетверка», встали на месте еще две. Немцы огрызались и пятились назад! В какой-то момент наши и вражеские машины смешались, все было в дыму и огне. И из окопов пехоты не понять, кто там и где, как проходит бой. И только на командном пункте, когда поняли, что танковый удар удался, что вражеская атака сорвана, облегченно вздохнули: «Молодец, Васильев! Спас положение!»

Однако радость оказалась преждевременной. Было очевидно, что потери советских танкистов очень большие. И тут в эфире раздался крик капитана Беглова:

– Командира подбили! Первого подбили! Тройка, ты рядом… прикрой!

– Сейчас, – раздалось в ответ. – Нормально, ребята покидают машину… Черт, «Тигр»…

Грохот боя продолжался еще минут тридцать, пока немцы наконец не откатились назад, к лесу. Изрытая воронками земля дымилась. Горели подбитые танки, рядом валялись тела погибших танкистов. Две роты танков пожертвовали собой, чтобы в нужный момент ударить в тыл и фланг атакующего врага, помешать ему выполнить задуманное, не дать прорвать оборону. Из двух десятков «тридцатьчетверок» по полю медленно отползали оставшиеся целыми четыре краснозвездные машины.

Глава 4

Майор Буров вошел в камеру корпусной гауптвахты. Максимов сидел на нижних нарах у стены и внимательно смотрел на вошедшего офицера. Это понравилось оперативнику. Генерал не смотрел в сторону, не отводил глаза, не пялился демонстративно в окно, а ждал, что ему скажет визитер. Уверенный в себе человек, с чувством собственного достоинства.

Эх, знал бы Максимов, как и не таких гордых и уверенных ломали в НКВД. И они ведь тоже были уверены в своей правоте и непогрешимости, а в результате все равно, бывало, подписывали признательные показания.

Вовремя Берия пришел на этот пост. Порядок в рядах НКВД постепенно наводится, многие дела пересмотрены, сколько уволено недобросовестных следователей, откровенных карьеристов, а то и просто послушных дураков. Не знает этого Максимов. А может, и знает, но все равно держится хорошо.

«Еще бы точно знать, виновен он или нет», – с сожалением подумал Буров.

– Здравия желаю, товарищ генерал, – произнес оперативник, сняв фуражку и положив ее на край стола. – Майор Буров, Иван Николаевич. Оперуполномоченный Главного управления контрразведки Смерш. Я и моя группа только что прибыли из Москвы, чтобы разобраться в вашем деле.

– Значит, меня еще считают генералом и командиром РККА, – без усмешки констатировал Максимов. – А я уже думал, окончательно записали во враги народа.

– Вину определяет суд, как вы знаете, товарищ генерал, – сухо напомнил Буров. – И только после решения суда гражданин Советского Союза становится осужденным, врагом, преступником. А до этого он лишь подследственный, подозреваемый и обвиняемый.

– Надеюсь, что теперь вы мне объясните, в чем меня подозревают. Арестовали без всяких объяснений. Сижу в полном неведении.

– Разумеется. – Буров, развязав тесемки, открыл картонную папку, которую принес с собой. – Приказ задержать вас пришел из Москвы. Пока никто ничего не знает, кроме вашего контрразведчика капитана Серова…

– Ах Серов! – усмехнулся генерал. – Ну, это многое объясняет.

– У вас с капитаном Серовым не было взаимопонимания? – сразу же спросил Буров. – Или произошел межведомственный конфликт?

– Вы называете межведомственным конфликтом ситуацию, когда командира корпуса пытаются лишить права единовластия, как того требует Устав РККА. Хорошо еще, что у нас с вашим Серовым не дошло до грубостей и откровенного хамства. В других частях и такое бывает. Но в этом заслуга лично моя, а не вашего капитана.

– К сожалению, товарищ генерал, такого рода люди встречаются всюду, в любой организации. И в нашей с ними борются, избавляются от неумелых сотрудников, от которых больше вреда, чем пользы. Однако всегда есть две чаши весов. На одной – личные качества человека, поступки, продиктованные именно личными качествами. И с этим бороться можно, можно человека воспитывать, убеждать его. Всегда есть возможность исправить его поведение и избегать в дальнейшем негативного влияние личных качеств. А есть деловые качества, профессиональные способности. Вот это и является определяющим. Из-за низкого профессионализма и у нас, и у вас с сотрудниками расстаются решительно и безоговорочно. Вопрос только времени, потому что нет возможности быстро найти замену.

– Ваши рассуждения кажутся мне разумными, – с некоторым удивлением заметил Максимов. – Надеюсь, вы меня и в дальнейшем не разочаруете.

– Хочу напомнить вам, товарищ генерал, что цель моего приезда несколько иная. Я хотел бы задать вам ряд вопросов, на которые хотел бы получить исчерпывающие ответы. От нашего с вами взаимопонимания зависит сейчас не столько ваша судьба, что немаловажно. От этого зависит, насколько быстро мы сможем что-то противопоставить фашистской разведке, нейтрализовать ее действия на этом участке фронта. Поверьте, ваша личная судьба – это лишь маленькая толика всех проблем, которые возникнут здесь, в пределах вашей армии, и даже больше того, на этом участке фронта, который именуется Курским выступом.

– Вы хорошо оцениваете ситуацию, – серьезно ответил Максимов. Он поднялся с кровати и подошел к столу без разрешения, снова демонстрируя железную выдержку, свою волю и статус, уселся на стул напротив Бурова. – Я вас слушаю. Что произошло и при чем тут я?

– Два дня назад в тылах вашего корпуса с немецкого самолета были выброшены на парашютах пять авиационных контейнеров. Посты наблюдения точно зафиксировали, что самолет был немецкий и пришел из-за линии фронта. Он был обстрелян зенитной артиллерией, о чем есть записи в журнале боевых действий соответствующего подразделения. В воздух подняли звено истребителей, но вражеский самолет, пользуясь низкой облачностью, сумел уйти к своим. Я вам так подробно рассказываю, товарищ генерал, потому, чтобы у вас не возникло надежды, что имеет место случайность или ошибка.

– Не думаю, что здесь ошибка, – неожиданно согласился Максимов. – Я действительно отправил в район, где были замечены парашюты, комендантскую роту и роту мотоциклистов под командованием капитана Серова. Были основания полагать, что с самолета выбросили десант. Оперуполномоченный Смерша Серов должен был прочесать местность и захватить вражеских парашютистов.

– Не было парашютистов, – пояснил Буров.

– Простите? – Генерал удивленно уставился на офицера Смерша. – То есть как не было? В каком смысле не было? Серов меня обманул – ложное сообщение о парашютистах? Но мне об этом раньше Серова доложил помощник начальника штаба…

– Все правильно, – кивнул майор. – Доложили вам правильно. И парашюты видели. Только парашютистов не было, а были пять контейнеров. А в них специфический набор, предназначенный для разведывательно-диверсионной группы в нашем тылу. Оружие, советские деньги, бланки советских документов, одежда разного вида, батареи для радиостанции. Однако самое интересное и удивительное – это несколько документов с фотографиями. Я вам покажу снимки этих документов, а вы мне скажете, что это может означать и как к этому относиться. Надеюсь, вы согласитесь, что ваш арест и данный допрос – вполне оправданные меры в такой ситуации.

Максимов рассматривал фотографии документов, найденных в авиационных контейнерах, и все больше хмурился. Ни паники, ни возмущения! Буров наблюдал за генералом, но выводы делать не спешил. Внешние реакции – дело тренировок и способность владеть собой.

– Нелепо и странно, – наконец заговорил генерал. – В этом нет никакого смысла!

– Ну почему же, – Буров пожал плечами. – Смысл как раз есть. Вы завербованы и успешно работаете на немцев. В преддверии больших событий вам дают возможность сделать последний шаг, чтобы сорвать планы советского командования, а затем с помощью этих документов вы скрываетесь вместе с тремя своими помощниками. Причем предусмотрены варианты: либо скрыться здесь и дождаться прихода немцев, либо перейти линию фронта, или сдаться во время боя. На этот случай у вас тоже есть документы.

– Но как же… – Максимов повысил голос, однако, посмотрев на майора, замолчал. Бросив на стол фотографии, генерал откинулся на спинку стула и уже спокойно заявил. – Я понимаю, что во многом вы должны соблюсти заведенный порядок. Предъявить мне свои доводы, услышать ответы: признания или возражения. Хорошо, давайте по вашим правилам. Я официально вам отвечаю, могу сделать это письменно: я никогда и ни при каких обстоятельствах не имел контактов с немецкой разведкой, не был завербован и не совершал действий, которые могут быть расценены как измена Родине и работа на вражескую разведку. Все предъявленное мне, на мой взгляд, провокация немецкой разведки, имеющая целью сорвать планы советского командования и очернить меня в глазах моих командиров и подчиненных.

– Я вас понял, – складывая в папку фотографии, ответил Буров. – Пока я не буду задавать вам вопросы, хотя их уже очень много. Мне нужно самому сформулировать свое собственное мнение обо всем происходящем. И проверить сотни фактов.

– Очень надеюсь, что вам удастся докопаться до истины, товарищ майор.

– Какой бы она ни была? – Буров обернулся уже у самой двери камеры.

– А правда бывает только одна, – усмехнулся Максимов. – Без вариантов и ссылок на обстоятельства.

Судя по обгоревшим остаткам строений, в селе сохранилось меньше половины домов. Да и те, что остались целы, выглядели жалкими: выбитые стекла, содранные крыши, заросшие травой дворы. Почти не осталось заборов – они пошли в печку в тяжелые зимние месяцы, а может, и в топку полевых кухонь немцев.

Через Поповку фронт проходил четырежды. По всем законам войны от деревни вообще ничего не должно было остаться. Спасло ее то, что в самой деревне не было ничьих опорных пунктов. Не было за Поповку боев, стороной прошел огненный ураган.

Оставив в центре села выделенную им в штабе корпуса «эмку», оперативники отправились искать председателя сельсовета. Начало мая выдалось теплым, на огородах то тут, то там возились женщины и старухи. Детей и мужчин почти не было. И как последствие войны в селе не осталось ни одной собаки.

Председатель, невысокий старик с седой бородой, торчащей клочками в разные стороны, опираясь на палку, ловко спешил навстречу офицерам. Фуфайка с подпалинами нараспашку, старый картуз со сломанным козырьком надвинут на глаза.

– Это вы меня искали? – хриплым голосом спросил председатель. Из-под козырька на незнакомцев уставились внимательные живые глаза.

Буров вполсилы пожал сухую ладонь старика, ответное рукопожатие удивило своей силой и уверенностью. Председатель помолчал, дожидаясь, когда офицеры сами скажут, зачем приехали. С расспросами не спешил, оценивал гостей.

– Вы Кузьмичев Матвей Иванович, здешний председатель?

– Кузьмичев, – опершись двумя руками на палку, отозвался старик. – Матвей Иванович. А как называть, вам виднее. Можно председателем, можно старостой. Это меня месяц назад нарек кто-то из городских, так вот и обращаются. А я что, живу здесь давно, народ ко мне с уважением, слову моему верят, ко мнению моему прислушиваются. Вот и вся моя должность. А так-то мы все сообща здесь. Народу-то видите, сколько осталось. Надо всем помочь прокормиться, кров поправить. Когда до нас у власти руки дойдут – неизвестно. Война большая, понятное дело. Да и фронт – вон он, рядом. Слыхать даже! Так что обращайтесь. Чем смогу, помогу, чем не смогу – у людей спросим.

– Нечего нам у вас просить, Матвей Иванович, – улыбнулся Буров. – Впору самим что-нибудь для вас сделать, да служба у нас другая. Не на побывку мы к вам приехали.

Майор неторопливо вытащил из нагрудного кармана гимнастерки удостоверение офицера Смерша, показал его старику. Тот прищурился, глянул на книжечку и вздохнул:

– Ты мне документы не показывай, я ведь вижу плохо, с пятого на десятое. Да и не понять мне нынешних чинов и званий. Коль приехали в форме, значит, по службе. Говорите, по какой надобности.

– Мы из военной контрразведки, товарищ Кузьмичев, – пояснил майор, убирая удостоверение. Показалось ему, что кривит старик душой, все он прочитал и все понял. – Расспросить вас хотели, посоветоваться.

– Контрразведка? Шпионов, значит, ловите? Знакомое дело. На германской знавал я одного штабс-капитана. В таких же чинах был, тоже контрразведкой именовался. А вы, стало быть, ищете тех, кто на парашютах спустился третьего дня?

– Так точно, Матвей Иванович, – Буров кивнул, уловив вопрошающий взгляд Митькова. – Расскажите, как все было, что вы видели.

– Да что тут рассказывать, – пожал плечами старик. – Дождь прошел. Обложной. Затянулся. А нам картошку сажать надо. Один военный в чинах разрешил собрать остатки картошки, что от разбомбленного эшелона осталась. Мы с бабами и собрали. Несколько мешков из земли наковыряли, отмыли, высушили. Сажать пора, а он сыпет и сыпет. Вот я на небушко-то и поглядывал. А как разведриваться начало, я было собрался бабам команду давать, мол, выходи сажать. Тут самолет-то и увидел. Низко шел, под тучами. А потом от него вроде как комочки стали отваливаться и раскрываться навроде цветков – я-то уж нагляделся, знал, что это такое – парашютисты.

– И много их было? – спросил Митьков.

– Не считал, – с сожалением ответил Кузьмичев. – В мыслях не было, что враг это. Может, пять, а может, и поболе. Да и когда считать-то, они как раз за лесочком, вон там, и скрылись.

Старик указал палкой на юго-восток. Оперативники снова переглянулись. Председатель показывал совсем в другую сторону, не туда, где Серов прочесывал местность и где были найдены авиационные контейнеры.

Сделав жест старшему лейтенанту, чтобы тот не торопил старика, Буров снова осмотрелся:

– А как же вы в район-то сообщили о парашютистах?

– Так это не я, – покачал старик головой. – Это наш участковый, старшина Горюнов. Я бы и рад сообщить, да у меня ни машины, ни подводы, ни лошаденки ни одной нет. А ходок из меня, сами видите, какой. До района десять верст. А участковый на мотоцикле приехал, я ему все как есть и обрисовал. Он поблагодарил, на мотоциклетку свою вскочил и умчался в ту сторону. Вот и все. А уж что там дальше да как, я не знаю. Не моего ума дело.

Поблагодарив старика, Буров и Митьков вернулись к машине. Майор остановился и, сдвинув фуражку на затылок, посмотрел на молодого помощника:

– Ты понял, Кирилл?

– Старик не такой слепой, каким прикидывается.

– Вот и я об этом. Хитрит Кузьмичев, ответственности боится. А парашютистов все же посчитал. Был бы слепой, совсем бы их не разглядел, не то что количество определил. Тут дело в другом. Участковый сообщил о парашютистах по рации из своего кабинета в соседнем селе. Как и положено – проинформировал об источнике сведений. И Серов ссылался на Кузьмичева, который первым увидел парашюты в небе. Все сходится, кроме направления. Те, кого видел Кузьмичев, спускались километров на двадцать юго-восточнее. Какие контейнеры нашел капитан Серов и кто спускался на парашютах здесь?

– Но участковый же должен был точное место указать. Откуда тогда взялось сообщение о парашютах, которые нашел Серов?

– Сообщение с поста ВНОС[2], – усаживаясь на водительское сиденье, ответил майор. – А Серов не проверил детали и решил, что Кузьмичев видел те же самые парашюты.

– А если Кузьмичев ошибся по своему возрасту? – усмехнулся Митьков. – Видел в одной стороне, а потом забыл и стал показывать в другую.

– А нам в любом случае придется побывать на месте приземления, – заводя мотор, ответил Буров. – И с участковым надо познакомиться. Садись. Доставай карту.

Машина тронулась. Митьков раскрыл планшет. До места, где могли приземлиться парашютисты, если только они не прыгали на густой лес, было километров восемь. Хорошее место: с одной стороны река Проша, с другой – лесной массив Кабаний лес. Потом примерно километр лугов с небольшими овражками и снова небольшой лесной массив. И – никаких деревушек рядом.

– Товарищ майор, – Кирилл почесал лоб карандашом, – а вам не кажется, что эта затея с фиктивными документами какая-то нелепая. Чего немцы хотели добиться? Чтобы мы не поверили генералу Максимову и арестовали его? Может, они рассчитывают, что трибунал его к расстрелу приговорит?

– Или просто хотят выиграть время на этом участке фронта, – пожал плечами Буров. – Не это главное, плевать нам на их цели. Нам главное – доказать виновность или невиновность Максимова и найти тех, кто за этим стоит.

– Так они за линией фронта, – вздохнул Митьков. – А мы не разведка, мы контрразведка. Руки у нас коротки до них добраться.

– Ну, если будет надо, доберемся, – пообещал Буров. – Ты не забывай, что документы сделаны как следует, хотя и пахнут откровенной подделкой. А вот на фотографии ты внимание обратил? Снимки на всех документах настоящие, такие у нас делают. А где немцы их взяли?

– Вы хотите сказать, что Максимова и трех офицеров немцы выбрали для провокации не случайно. У их агента был доступ к фотопластинам. Все четверо недавно фотографировались?

– Молодец, быстро сообразил, – улыбнулся майор. – Надо понять, где, когда, по какой причине и на какие документы недавно фотографировались генерал Максимов, его нынешний адъютант старший лейтенант Поляков, начальник оперативного отдела штаба корпуса майор Аганесян и командир танкового полка подполковник Васильев.

– Ну да, – невесело рассмеялся Митьков. – Список подельников шпиона Максимова какой-то странный получается. Это ниточка, можно за нее потянуть. А знаете, есть у меня одна мыслишка.

– Ну-ну, давай, – кивнул Буров, не отрывая глаз от грунтовой дороги и энергично крутя баранку.

Митьков помолчал, постукивая карандашом по карте. Ему очень хотелось сформулировать свою мысль так, чтобы его легендарный командир, известный в управлении под псевдонимом Седой, оценил ее.

– А если мы нашли контейнеры слишком рано? Если расчет был на то, что документы появятся не в лесу и не мы их найдем, а подберут их другие диверсанты, и появятся эти документы в связи с какой-нибудь вражеской операцией?

– Возможно, – ответил майор. – Правда, сложно придумать такую ситуацию, чтобы эти документы навредили еще больше, чем сейчас, но все может быть. Мой тебе совет, Кирилл, не торопись относить Максимова к категории жертв и невиновных. Наше дело – объективность, а выводы делать пока еще рано. Если генерал Максимов – враг, то получается, что эти документы мы вообще не должны были видеть. Чувствуешь, какая разница, как меняется ситуация при таком раскладе? Вот и не спеши с выводами. Все версии придется отрабатывать. Проверять все совпадения. Например, то, что высадка была здесь, тоже может оказаться ошибкой.

Буров остановил машину на опушке Кабаньего леса и, круто вывернув руль, загнал ее поглубже в кусты. Оперативники нарубили осинового подроста и замаскировали машину молодыми деревцами.

– Значит так, Кирилл, – майор расстегнул кобуру, достал пистолет и, дернув затвор, загнал патрон в патронник. – Наша задача – в ходе короткого поиска установить, приземлялись ли здесь парашютисты, чьи они и как давно это было. Времени вызывать армейское подкрепление у нас нет. На это уйдут сутки, а их, судя по всему, уже прошло не меньше трех.

Убедившись, что помощник проверил пистолет и взял из машины автомат, Буров распределил секторы поиска.

– Я иду первым. Смотрю вперед и влево. Ты позади в пяти шагах. Твой сектор – справа и сзади. Ослабь ремень и ворот гимнастерки расстегни.

– Давайте я первым пойду, – предложил Митьков вопреки всякой субординации. – Вы устали, вы двое суток не спали, Иван Николаевич.

– Нет, – помолчав, возразил майор, – пойдем, как я сказал. Пока держусь. Я умею себя контролировать. Когда будет необходимость, сменимся или остановимся на отдых.

Кирилл посмотрел вслед своему командиру. Упрямый, с высоким лбом и внимательным взглядом, Буров казался ему железным человеком, которого не согнет ни буря, ни сталь, ни смерть. Аллегория, конечно, но из того, что Митьков знал о майоре, уважение и некоторую зависть вызывало в молодом оперативнике все. Весь его опыт, мастерство, мужество и железная воля. И то, что в группе бывшего старшего лейтенанта конвойных войск сначала приняли прохладно, тоже было понятно. Кирилл не судил оперативников, опытных контрразведчиков. Он понимал, что их уважение и признание нужно заслужить, постараться стать таким, как они. Кирилл даже не знал, что Буров, предупреждая Гробового и Косовича о новом члене группы, заметил:

– Между прочим, его не в штыки принять надо и не со снисхождением. Это тебя прежде всего касается, Олег! Этот парень в своем роде талант! Он, не будучи оперативником, имел приличную агентуру в лагерях, где служил, и доверительные отношения с нужными сидельцами. От него этого его должность не требовала. Его инициатива, его творчество, если хотите. Он ведь из вертухаев, как там их называют заключенные, а его уважали и прислушивались. У этого парня талант находить подход к людям, вызывать доверие. А что касается силового задержания, так он не раз по тайге беглецов вылавливал. В разных ситуациях побывал.

…Буров шел первым, успевая смотреть не только по своим секторам, но и под ноги. Оперативники шли по заросшей тропе, которая вела их в нужном направлении. Лезть напролом через сушняк и молодой подрост смысла не было. Если бы кто-то в ближайшие дни был здесь, то следов было бы более чем достаточно. Если здесь и проходили люди, то шли они тоже по тропе. А если это был враг, даже сброшенный сюда на парашютах, то ожидать можно было всего. Даже противопехотных мин.

Митьков коротко и негромко свистнул, как они и условились. Буров остановился и присел на одно колено, вскинув автомат. Взгляд скользнул по кустарнику, по ближайшим деревьям. Старший лейтенант подошел к нему, осторожно ступая по непримятой траве в еле заметной колее, оставленной когда-то колесами гужевых повозок. Присел рядом, осмотрелся.

– Что? – тихо спросил Буров.

– Не чувствуете? Трупный запах.

– Да, – после небольшой паузы согласился майор, – теперь чувствую. Свежий труп. Не больше трех-четырех дней.

– И меня это совпадение с нашими сроками насторожило, – отозвался Митьков.

Запах шел со стороны лощинки, густо поросшей папоротником. Здесь тропа уходила влево, и среди деревьев виднелось обширное открытое пространство. Совсем недалеко была северо-западная опушка лесного массива.

Когда оперативники с двух сторон подошли к лощинке, запах стал сильнее. Через папоротник пришлось пробираться с максимальной осторожностью, бережно раздвигая его широкие резные листья и внимательно разглядывая черную лесную почву.

Труп лежал у самой кромки зарослей. Поломанные ветки, засыхающие листья ясно показывали, где тащили тело и как его бросили сюда. Темно-синяя милицейская форма на трупе еще не натянулась – лежавшее лицом вниз тело еще не начало распухать, но на кистях рук и шее убитого хорошо были заметны трупные пятна.

– Обошлось без стрельбы, – констатировал Митьков, разглядывая находку. – Интересно, как он позволил к себе подойти? Он же на мотоцикле ехал? Судя по всему, участковому проломили голову и потом добили ножом.

– Стой, не подходи! – вдруг окликнул напарника Буров.

– Что? – Кирилл остановился и настороженно посмотрел на командира, потом снова на тело.

– Смотри, что у него с одеждой! – показал рукой майор. – Его тащили сюда волоком на спине. За воротник формы и за ремень портупеи. Гимнастерка задралась. А лежит он на животе. Зачем было его укладывать на живот? Чтобы мы перевернули и осмотрели нагрудные карманы? Ну-ка, отойди, Кирилл.

Митьков послушно присел неподалеку с автоматом наготове, озираясь по сторонам. Буров осторожно подошел к телу и присел на корточки. Он просунул руку под убитого с одной стороны, потом с другой. Поднялся, зашел с противоположной стороны. Вытерев пот со лба тыльной стороной ладони, с удовлетворением посмотрел на старшего лейтенанта.

– Так и есть. Они под него две гранаты положили, без чеки, а предохранительные скобы прижаты телом. Повернули бы мы его, и рвануло. Знаем мы такие фокусы. Сами умеем делать.

– Может, не будем шуметь? – предложил Митьков. – Все равно тело потом забирать и досматривать.

– Сейчас только вешку воткну, чтобы место заметить, – согласился майор. – А ты пройди до опушки, может, мотоцикл найдешь. Если его нет, надо будет дать ориентировку. Диверсанты вполне могут его использовать.

Сломав ветку подлиннее, Буров ножом заточил конец и воткнул в землю в шаге от трупа милиционера. В том, что убийцы (это, скорее всего, были диверсанты), заминировали тело, ничего необычного нет. Так часто поступают и немцы, и наши. В расчете на беспечность тех, кто наткнется на эту находку. Заодно и часть следов уничтожить можно. А с другой стороны, совпадение с минированием контейнеров. Зачем их минировать? Какова цель?

И снова майор одернул себя: «Рано гадать о целях. Сейчас нужно собрать максимум фактов для анализа. Преждевременные и плохо подтвержденные умозаключения приводят к неправильным выводам».

Подняв с земли автомат, Буров краем глаза заметил движение, и тут же неподалеку хрустнула сухая ветка. Митьков? Кириллу незачем прятаться и подкрадываться. Он еще до опушки не дошел.

Опыт скоротечных огневых контактов приучил мыслить быстро, почти на уровне интуиции. Движение слева, хруст ветки чуть правее, метрах в десяти – значит, минимум двое. Нужно сделать так, чтобы отвлечь врага от своего напарника, если те, конечно, не увидели Митькова раньше. Сейчас главное – дать сигнал.

Буров прыгнул влево и перекатился по траве. Ему хватило расстояния, чтобы укрыться за широкой комлевой частью раскидистого дуба. Не глядя, майор дал короткую очередь в ту сторону, где заметил движение. Дуб – хорошее укрытие, но диверсанты прекрасно видели, куда скрылся советский офицер. Обойдут с двух сторон и застрелят. Это временное укрытие, маневр для отвода глаз.

Сухой треск немецкого автомата был ему ответом, на голову полетела сбитая пулями кора дуба.

Буров снова высунул ствол и дал вторую очередь, чуть правее, чтобы достать того, кто наступил на сухую ветку. Распластавшись на свежей траве, майор быстро и почти бесшумно заскользил к ближайшему кустарнику. Только двигаться, постоянно менять позицию, пока не ясны силы нападавших и их намерения.

Ему повезло. Ободрав колено об острые камни, он скатился в еле заметную ложбинку за кустарником. Две автоматные очереди прозвучали чуть в стороне, ни одна пуля не свистнула над его головой. Стреляли, кажется, все еще по дубу. Двое их, точно двое, ведут себя умело, скрываются так, что трудно определить позицию. Подготовочка!

Приподняв голову, Буров нащупал пальцами небольшой камешек и без взмаха бросил его вправо от себя. Заметить ему удалось лишь одного противника, который отреагировал на звук. Пришлось рисковать. Майор дал длинную очередь в кустарник, где заметил движение. По короткому болезненному вскрику понял, что попал. Но теперь, обнаружив себя, Буров вызвал огонь второго противника. Майор вжался в землю и медленно, отталкиваясь каблуками сапог, стал отползать влево. Пули сбивали ветки кустарника, били по стволам деревьев, обдавая обломками коры и сухой хвоей.

Оставив опустевший автомат, Буров вытащил пистолет и взвел курок. Ну, теперь – пан или пропал. Майор хорошо заметил место, где прятался второй. Никаких особых движений там больше не было.

«Выжидает, пытается понять, убил он меня или ранил».

Сейчас ему предстояло подняться на ноги без звука, оказавшись левее своего противника. Можно не спешить? Митьков пальбу услышал, обязательно прибежит. А если нарвется на неприятеля? Нет, надеяться надо только на себя.

И немец поднялся. Это был точно немец, почему-то сразу так и показалось Бурову, хотя мужчина был одет обычно для этой местности: серые брюки, заправленные в сапоги, верх голенищ с отворотом, под пиджаком рубаха-косоворотка, схваченная на поясе узеньким ремнем. И кепка, надвинутая на лоб. Образ снят хорошо, но сапоги не смяты «гармошкой». Это недоработка. И косоворотка застегнута на все пуговицы. Это же не военная форма, тут должен быть элемент небрежности.

И все же немец его услышал. Несмотря на густой кустарник, несмотря на то, что майор сделал всего лишь одно движение рукой, наводя пистолет. Диверсант резко повернулся и почти мгновенно дал очередь по тому месту, где прятался Буров. Машинально, вложив в это движение все свое раздражение, всю злость и ненависть. Пули прошили кустарник, горячим ветром обдали лицо майора. Буров вжался в землю и дважды выстрелил в ответ. Немец вскрикнул.

В надежде, что противник ранен, можно было сделать только одно. Оттолкнувшись, Буров бросил свое тело в сторону, мгновенно оказался на ногах, выпрямился, отскочил за ближайшее дерево и выстрелил еще два раза. Но, уже выпуская последнюю пулю, понял, что все кончено.

Немец лежал на боку, нелепо вывернув руку с автоматом. Его грудь еле заметно вздымалась, а из уголка приоткрытого рта толчками вытекала тонкая струйка крови.

«Попал, – угрюмо подумал Буров. – Надо же так удачно попасть!»

В ушах еще гудело от стрельбы, но было ясно, что рядом больше никого из противников нет. Но где-то еще Митьков. Там, где он сейчас должен находиться, стояла тишина. Почему он не бежит сюда? Только этого еще не хватало…

Кирилл не мог бежать на помощь своему командиру. Он услышал и сразу определил по звуку, что стреляют там, где находится Буров. И что это немецкие автоматы. Мгновенно оценив ситуацию, старший лейтенант предположил, что враг может быть не только там, но и здесь, совсем рядом. Поэтому нужно убираться с видного места и спешить на помощь командиру, по пути старясь понять, что случилось. Однако, бросившись с тропы к старым раскидистым деревьям, Митьков тут же наткнулся на диверсантов.

Злость на себя захлестнула молодого офицера. Проворонил засаду!

Однако первые же секунды стычки показали, что его появление было такой же неожиданностью и для немцев. Нет, это не засада. Эти двое в гражданской одежде шли лесом, очень старясь никому не попасться на глаза. А тут вдруг стрельба, да еще тут же к ним выскочил с автоматом в руках советский офицер. У опытных диверсантов хватило выдержки не открывать огонь, а попытаться убрать свидетеля по-тихому.

Автомат из руки Кирилла сразу выбили сильным ударом ноги. Он не успел развернуться, когда его схватили за горло. Но реакция не подвела оперативника: он успел подсунуть подбородок, не давая задушить себя, перехватил руку с финкой, которая должна была полоснуть его по горлу. После этого Митьков что есть силы ударил локтем не глядя, назад. Он не мог ошибиться – попал точно в солнечное сплетение. Немец с шумом охнул и ослабил хватку. Митьков согнул ноги, присел и перебросил противника через себя. Затем, резко вывернув руку диверсанта с зажатой в ней финкой, вогнал клинок немцу в печень.

Второй немец вел себя осторожнее, чем первый. Обманные движения, нападение и тут же отход. Он блокировал каждую попытку перехватить его руку с ножом или выбить оружие.

А очереди слышались одна за другой. И каждая из них могла оказаться последней. Стиснув зубы, Кирилл мысленно повторял: «Только не это». Чтобы побыстрее закончить схватку и не оказаться в еще более опасном положении, если вдруг появятся другие диверсанты, Митьков решился на риск. Он подставился под удар, сделав вид, что поскользнулся на влажной траве. Противник тут же воспользовался его «оплошностью» и бросился вперед, целясь финкой снизу вверх в область грудины, прямо под ребра.

Митьков только этого и ждал. Некогда было его противнику перехватывать оружие по-другому. Кирилл встретил удар скрещенными кистями, сцепил, как клещами, руку немца и, рванув, чуть присел, вытягивая двигающегося по инерции противника на себя. Локоть немца оказался на его плече, толчок и – хруст сустава. Немец взвыл от боли.

Каким-то седьмым чувством Кирилл предугадал опасность. В другой руке диверсанта оказался пистолет. Только без шума! Митьков выхватил у немца финку и коротко ударил его в горло. Больше ему дотянуться было некуда, бить пришлось наверняка.

Когда Буров увидел Кирилла с автоматом в руке и с испачканным кровью плечом, он понял все. Виноватое лицо старшего лейтенанта подтвердило опасения. Напали. Значит, были и другие.

Митьков вышел на поляну и посмотрел на тела, которые майор вытащил на середину.

– Я думаю, это все же совпадение. Не нас они ждали.

– Ты мотоцикл осмотрел?

– Осмотрел, – вздохнул Кирилл. – Они за ним и пришли. А тут мы, как назло.

– Ладно, хватит хандрить, – недовольно проворчал Буров. – У нас с тобой теперь на счету каждая минута. Надо место приземления осмотреть, убедиться, что в лесу нет других диверсантов, вызвать наших для оцепления и экспертов. И в Москву придется срочно сообщать.

– Москва за трупы по головке не погладит.

Глава 5

Буров сидел ёв комнате спецсвязи. Сегодня у него со дня прибытия группы в 65-ю армию был первый разговор с Абакумовым. Майор хмурился, прикидывал, чем он будет оправдываться за отсутствие результатов. Вот она, другая сторона медали. С одной стороны, ты ни от кого не зависишь и волен принимать самостоятельно любые решения, пользуясь московскими полномочиями. Но с другой стороны, с тебя спрашивают как с полномочного и всемогущего представителя столицы.

На простые дела группу Седого не отправляли, а сложные дела вот так сразу результатов не давали. И каждый раз начинался один и тот же разговор: где результаты? Чем вы там занимаетесь? Правда, напрямую в подчинении самого комиссара госбезопасности группа еще ни разу не находилась. Это и большое доверие, и большая ответственность.

– Слушаю вас, Иван Николаевич, – неожиданно раздался в трубке голос Абакумова. – Докладывайте.

– Я не сторонник поспешных выводов, товарищ комиссар госбезопасности, – ответил Буров. – Для анализа и первых выводов недостаточно материалов…

– Какова картина в целом? – перебил майора Абакумов.

– Пока я вижу вот что. Нам подсунули очень правдоподобную пустышку. Но сразу же возникли вопросы: какова конечная цель? Вовремя ли мы нашли эти контейнеры и по такому ли плану развиваются события, как планировал враг? Есть основания полагать, что капитан Серов, найдя контейнеры, сильно спутал планы немцев. Кроме выброски контейнеров, почти одновременно была выброшена и группа диверсантов. Ее никто не заметил. Возможно, ее высадка прикрывалась выбросом контейнеров или это были две фазы одной операции.

– Есть мнение по составу и подготовке вражеской группы?

– Есть. Это очень подготовленные диверсанты, в основном немцы, владеющие русским языком, хорошо знающие обстановку. Моей группе пришлось отразить случайное нападение. Виноват, по пока, кроме четырех трупов, мы ничего не имеем.

– Трупы, трупы, – проворчал Абакумов, но развивать эту мысль не стал. – По каким признакам вы определили принадлежность убитых к вермахту? Особенно этническую принадлежность.

– Манера носить русскую одежду. У одного убитого во рту железная коронка. Работа хорошего немецкого мастера. Она ставилась офицеру, а не бывшему советскому военнопленному или изменнику с оккупированной территории. Еще у одного след от операции по удалению аппендицита. Шов немецкий.

– Как держится Максимов?

– Хорошо держится. Но я не делюсь с ним оперативной информацией. Рано. Пока самому еще не все ясно. Когда мы получим ответ по нашим запросам, товарищ комиссар?

– Я приказал поторопиться с выяснением ваших вопросов, касающихся трех пропавших офицеров. Однако на вашем месте я бы не стал особенно надеяться, что мы найдем что-то из ряда вон выходящее.

– Этого я не жду, – вздохнул Буров. – Но это часть процедуры, без этого не будет полной картины. Хотя если кто-то из них в прошлом был знаком с другим из этой троицы, то это уже наводит на мысли.

– Если будет что-то важное, я вам сообщу. А пока форсируйте. Не замыкайтесь на выводах, не ищите объяснений. Сбор фактического материла, как можно больше данных. На сегодняшний день пока след еще теплый. Скажите, вы доверяете капитану Серову? Может, нам его отозвать? Мне кажется, он там достаточно наломал дров.

– Нет, пусть Серов и сработал не особенно блестяще, но он находился в ситуации полного неведения. На него просто обрушились события, и он действовал в рамках существующих инструкций. Это не его вина. Прошу оставить его с полномочиями. На капитане Серове замкнуты первые события, его мотивировки в первые минуты очень важны, так же как и его контакты. Он больше поможет, если будет под рукой, если будет чувствовать к себе доверие.

– Хорошо, Иван Николаевич. Действуйте, но спешите. Пока я могу вас прикрывать, но дальше ситуация может измениться.

Мария Николаевна сидела у стола, прямая и бледная как полотно. Тонкие губы стиснуты в тонкую безжизненную нить. И только пальцы, нервные, живые, метались в отчаянии порвать батистовый платок, мокрый от слез.

Косович смотрел на ее руки и думал, что это пальцы хирурга, что Максимовой предстоит оперировать раненых, а в таком состоянии она не сможет работать.

«Черт, не о том я думаю, – разозлился Олег. – Тут под удар десятки тысяч поставлены, а я об одной женщине переживаю».

Дверь распахнулась от сильного толчка, и в комнату вошел Гробовой. Не глядя на Максимову, он повесил на гвоздь фуражку и, усевшись на стул возле Косовича, принялся крутить в руках спичечный коробок. Олег отобрал у него спички и коротко спросил:

– Ну?

– Что «ну»? Не приходила машина в госпиталь. На КПП не отмечено. И в регистратуре нет отметки о прибытии амбулаторного больного.

– Мария Николаевна, – Косович повернулся к военврачу, – три дня назад к вам должен был прибыть для получения процедуры выздоравливающий старший лейтенант Поляков. Адъютант вашего мужа. Кажется, вы ему должны были укол сделать?

– Он не приезжал, – тихо ответила женщина. – Я не знаю почему.

– Насколько важен был для Полякова этот укол? Он рисковал здоровьем, прервав лечение? Без этого укола у него могло возобновиться заражение или другие негативные процессы?

– Думаю, ничего страшного, – одними губами ответила Максимова. Ее голос был почти не слышен. – Андрей Поляков заканчивал лечение. Ему оставалось сделать всего три укола из всего курса. Он должен был взять с собой шприц, стерилизатор и лекарства. Так меня просил сделать мой муж. Поляков ему был очень нужен.

– Для чего? – спросил Гробовой. – Что такого намечалось, что ваш муж даже рискнул здоровьем своего адъютанта? Он вам рассказал?

– Мы в армии, идет страшная война! – вспылила Максимова. – О таких вещах не говорят ни женам, ни детям, ни матерям. На смерть идут и не говорят. Это закон войны. Не провоцируйте меня такими вопросами!

– Мария Николаевна, – примирительно заговорил Косович, – прошу вас, держите себя в руках. Да, выдержка нужна всем нам. Если мы спрашиваем, вы просто отвечайте. Сейчас речь идет не только о вашем муже, но и о вещах еще более серьезных и важных. Вы просто вспомните о погонах на ваших плечах и возьмите себя в руки. Итак, я спрашиваю вас снова…

Мария Николаевна держалась хорошо. Трудно представить, чтобы женщина, генеральская жена, не переживала о муже, которого подозревают в измене Родине. Трудно заставить себя в такой ситуации мыслить спокойно, говорить рассудительно. Но Максимова смогла. Чего ей это стоило, можно было только догадываться.

Они проговорили больше часа. Понимая, что заставить женщину свидетельствовать против собственного мужа почти невозможно, Косович говорил с ней, задавал вопросы о Полякове, о майоре Аганесяне, о подполковнике Васильеве.

Скорее всего, Максимова не знала, что между этими людьми, по мнению Смерша, есть связь. Она старалась отвечать подробно и честно. И Аганесян, и Васильев служили в составе корпуса еще до прихода Максимова. Вместе с ним пришел Поляков. Они воевали вместе. Максимова знала о старшем лейтенанте от мужа и из их личного общения, потому что после ранения он лежал в ее госпитале. Она его оперировала, когда начались осложнения. Но ничего, что давало бы повод для измены Родине, не было.

И о довоенных контактах мужа с представителями Германии Максимова тоже ничего не знала. Ни в рамках совместных учений, ни о помощи в организации вермахта и воздушного флота Германии. Ни разу Максимов не встречался с германскими офицерами, проходившими подготовку в СССР до 1939 года. Это следовало и из личного дела генерала, и из справки Смерша, которую прислали группе Седого из Москвы.

Гробовой поднял трубку телефона и попросил телефонистку соединить его с начальником госпиталя. В комнату вошел пожилой грузный военврач. Он деловито и несколько сконфуженно посмотрел на Максимову, протер мягкой тряпочкой очки, водрузил их на нос и произнес:

– Я вас слушаю.

Косович неторопливо поднялся из-за стола, взял фуражку и подошел к начальнику госпиталя вплотную.

– Постарайтесь понять меня без лишних вопросов, – сказал Олег, – и выполнить все, что я попрошу. То, что я делаю, это максимум в данной ситуации. Так вот, майора Максимову держать под домашним арестом. Но держать так, чтобы ни у кого не возникло подозрения, что она под арестом. Посадите ей под дверь и под окна солдат в больничных пижамах, положите ее под видом болезни в отдельную палату – придумайте сами. Но если с майором Максимовой что-то случится или она сбежит, вы ответите головой. Никаких контактов и расспросов. Просто изолируйте ее на время, и все.

– Я не сбегу. – Женщина поднялась на ноги и оперлась рукой о стол. – Это навредит мужу и добавит вам подозрений. А генерал Максимов чист перед Родиной, и я сделаю все, чтобы доказать это!

– Не надо ничего никому доказывать, – проворчал Гробовой. – Просто не мешайте нам. Мы сами все сделаем.

Машина стояла во дворе, прямо под окнами начальника госпиталя. Серов сам был за рулем, через открытую дверцу было видно, как он барабанит пальцами по баранке.

Бросив взгляд на наручные часы, Косович пропустил Гробового на заднее сиденье, сам сел на переднее и захлопнул дверцу «эмки».

– Ну что? Есть новости? – спросил Серов, выезжая за ворота госпиталя.

– Поляков в госпиталь не приезжал, – ответил Гробовой с заднего сиденья. – Машина, которую ему выделил генерал Максимов, здесь не появлялась.

– Деру дал? – хмыкнул Серов.

– А у вас есть основания не доверять старшему лейтенанту Полякову? – спросил Косович. – Поделитесь сомнениями.

– Я считаю, что документы, найденные в авиационных контейнерах, сами по себе являются доказательствами. Или основанием для серьезных сомнений. Почему фашисты выбрали именно этих людей? Почему сделали для них документы?

– Сомнения и доказательства – это разные вещи, – напомнил Косович. – Давайте не путаться в терминологии. Как у нас дело с третьим фигурантом? Вы нашли подполковника Васильева?

– Васильев погиб два дня назад во время боя. Так что третьего фигуранта у нас нет. Я подготовил запросы. Сейчас ознакомитесь или передадите майору Бурову?

– Какие запросы? – не понял Косович.

– Обстоятельное описание, как действовал подполковник Васильев во время последнего боя, насколько были оправданы его действия. И ну и все, как положено. На словах из него там героя хотят сделать, вот я и подумал, что слова – это одно, а на бумаге не каждый решится фантазировать. Бумага – дело серьезное. Она ответственность предполагает.

– Бумага? – Косович еле сдерживал раздражение. – Поворачивайте в расположение части.

– Какой части? – не понял Серов.

– На участок обороны, где погиб подполковник Васильев!

Было понятно, что машина доберется до нужного участка передовой лишь к ночи. Дважды оперативники попадали под артобстрел. Немецкие орудия били с закрытых позиций, а наводил их огонь корректировщик с самолета, который подолгу висел над передовой, пока его не отгоняли наши истребители. А когда солнце повисло над кронами деревьев слепившим глаза огненным диском, из-за этого диска вдруг выскочили два «Мессершмитта».

«Эмка» догоняла небольшую колонну артиллеристов на грунтовой дороге, и первые разрывы малокалиберных бомб, которыми вооружались истребители-штурмовики, пришлись на голову колонны далеко впереди.

– Сворачивай! – рявкнул с заднего сиденья Гробовой.

Над дорогой, почти цепляясь крыльями за кроны деревьев, пронеслись два немецких самолета. Сколько их еще в небе, вернутся эти или уйдут к линии фронта, было непонятно. Солнце слепило глаза, в воздухе были слышны рев автомобильных моторов, крики людей, ржание испуганных лошадей.

Косович вцепился руками в приборную панель, пытаясь смягчить толчки на ухабах. Машина неистово прыгала по неровностям обочины, пытаясь как можно быстрее добраться до леса. До опушки было уже рукой подать, когда в воздухе снова повис вой авиационных моторов. Снова стали рваться бомбы, задрожала земля. Послышались автоматные и пулеметные очереди, начали хлестко бить винтовки. И тут со страшным скрежетом осколок бомбы прошил кузов автомобиля в нескольких сантиметрах от головы Гробового. Капитан успел пригнуться, покосившись на рваный кусок металла, торчавший сквозь обшивку кабины.

Распахнув дверцы, Серов и Косович выпрыгнули из машины и распластались на земле. На дороге горели две машины, виднелись перевернутые орудия, лежали убитые и раненые. Совсем рядом истошно ржала и билась окровавленная лошадь.

– Пристрелить не могут, изверги, – зло бросил упавший рядом с товарищами Гробовой.

Несколько истребителей с красными звездами на крыльях появились под облаками с опозданием. Одна пара сразу резко спикировала на немецкие самолеты. «Мессеры» заметались, пытаясь уйти за лес, но их прижали, не давая вывернуться и набрать высоту.

Косович вскочил и побежал к дороге. В старой большой воронке он увидел девушку. Плечо и рукав ее гимнастерки были в крови, она лежала, содрогаясь всем телом, то ли прижимаясь от страха к какому-то солдату рядом, то ли прикрывая его своим телом.

Косович спрыгнул в воронку. Девушка сжалась еще сильнее, подтянула к груди худые коленки в порванных чулках. Капитан положил ей руку на голову, разглядывая одежду. Дырок от пуль или осколков не видно. Ранена она или нет?

И тут девушка резко обернулась, почувствовав, что ее коснулась теплая человеческая рука. Косович увидел эмблемы связи. А еще он увидел ее огромные, наполненные ужасом глаза.

– Как ты, девочка? – Олег чуть потряс девушку за плечо. – Живая?

– Страшно, дяденька, – прошептала связистка. – Страшно-то как!

Косович посмотрел на солдата, лежавшего в воронке. Три пулевых ранения в грудь, много крови. По тому, как безжизненно свесилась его голова, было понятно, что он мертв. А ведь девочка, переполненная ужасом, затащила его сюда, помочь пыталась.

«Ах, вы, девочки, девочки!»

– Ну, вставай давай! – Олег поднялся на ноги и помог подняться связистке.

Девушка бросила взгляд на убитого, с которым лежала в воронке, и ее ноги снова подогнулись. Пришлось капитану подхватить ее под руки. Так они выбрались из воронки.

Раненую лошадь уже пристрелили и оттащили с дороги в сторону. Тушили машину, забрасывая пламя комьями земли. Кто-то перевязывал раненых. На обочине лежали тела убитых.

Косович увидел Серова и Гробового, помогавших пострадавшим. К Косовичу подбежали два бойца, оба лет по сорок. Во взгляде тревога. Видать, на батарее эту девчушку любят и заботятся о ней. Увидев бойцов, связистка разрыдалась. Один из артиллеристов обнял ее как дочь, прижал к своему пыльному плечу. Капитан кивнул на воронку:

– Там еще один ваш. Она его раненого затащила во время налета, да поздно. Помер артиллерист.

Серов и Гробовой подошли к ним, отряхивая руки и колени от земли. Федор посмотрел вслед плачущей девушке, потом перевел взгляд на друга:

– Надо же! И как ты ее в этой кутерьме разглядел? Кому самолеты вражеские видятся, на кого бомбы с неба сыплются, а ты испуганную девчушку в таком дыму разглядел.

Косович посмотрел на Гробового с сожалением, хотел ответить серьезно, но только махнул рукой. Когда речь заходила о женщинах, спорить с Федором, отвечать на его подначки было бесполезно. Олег ограничился глубокомысленной фразой:

– Друг мой! И в грохоте войны мы должны уметь разглядеть прекрасное!

Капитан Вертовкин подошел к холмику, на котором белела свежим тесом деревянная пирамидка памятника. Грубо, на скорую руку, с помощью топора. Но часто на фронте и такие-то были редкостью. Несколько обгоревших шлемофонов лежали тут же, на подсохшей земле. Единственное напоминание, что здесь похоронены танкисты. Ветром растрепало, унесло с могилы несколько полевых цветочков.

– Снарядную гильзу смолой залили и прикопали, – пояснил Вертовкин. – Не на чем, да и нечем написать имена погибших. Пока там, в гильзе, да в журнале боевых действий указаны место захоронения и полный список погибших в том бою.

– Всех удалось собрать? – понимающе кивнул Гробовой.

– Не знаю, наверное, – хмуро пожал плечами капитан. – В один из танков попал кумулятивный снаряд. Детонировали боеприпасы. Там от экипажа только пряжки остались. Да и на поле боя, когда танкисты покидали боевые машины, много чего случалось. Кто под гусеницы попал, кого снарядом разорвало. Мы на плащ-палатку собрали…

– Командир полка тоже здесь лежит? – спросил Косович.

– Наверное, – снова неопределенно ответил танкист.

– Вы его тело видели? – Гробовой подошел к Вертовкину вплотную. – Лично вы видели тело подполковника Васильева?

– Вы что? – вспылил капитан. – Вы в чем меня пытаетесь обвинить? Вы хоть понимаете, что такое встречный танковый бой?

– Спокойно, комбат, спокойно, – осадил капитана Косович. – Никто здесь никого не обвиняет. Нам просто нужно точно знать, где похоронили подполковника Васильева. Нам нужно точно знать, что он погиб! Понимаешь?

– Так вы что… – опешил Вертовкин, – думаете, что он не погиб? В плен, что ли, попал? Но как?

– Мы тоже хотим узнать, как и что там произошло. Расскажите, что это был за бой?

– Обычный бой, – снова как-то неопределенно ответил капитан. – Немцы атаковали, выбрали удачное место для удара танковым клином. Как будто знали…

– Стоп! – Косович не спеша достал из кармана пачку «Казбека», открыл и протянул Вертовкину. – Слушай, комбат. Давай еще раз и с самого начала. Как все получилось? Ведь корпус снимали с позиций, участок обороны принимала другая часть. Как тут оказался Васильев? Почему он ввязался в этот бой? Почему две ваши танковые роты здесь погибли? Ты пойми, мы не виноватых приехали искать! Мы приехали искать подполковника Васильева. И нам нужно точно знать, погиб он или нет. Твой подполковник был хорошим офицером, отличным командиром. Не об этом речь. Погиб он или нет – вот что для нас сейчас важно. Рассказывай!

– Да, полк отводили, – глубоко затянувшись папиросой, ответил Вертовкин. – Атаки никто не ждал, да и не прорыв это был. Мне все больше кажется, что разведка боем. Сомнения у фрицев вдруг возникли, что у нас тут оборона крепкая. А сбросить нас отсюда и выйти к развилке дорог на рокаде они были не прочь. Очевидное дело. Прощупать, может, хотели, а может, ложные сведения имели. Хотя какие уж ложные, когда танковый полк снялся с позиций, а на смену другая часть еще не пришла.

– Вы где были в момент боя? – спросил Гробовой, прислушиваясь к разговору и успевая посматривать на небо и по сторонам.

– Я тогда был заместителем командира батальона майора Беглова. Когда мы снялись с позиций и скрытно отошли на вторую линию, Беглов приказал мне принять батальон и уходить к новому расположению. Это уже потом я услышал шум боя, а в тот момент ничего не понимал, как и другие. Я выполнял приказ командира. А когда атака была отбита, мне приказал замкомандира полка отправиться с зампотехом за ранеными и вытащить матчасть, которая подлежала ремонту.

Дальше рассказ был типичным. Поле, горящие танки. Немецкие и наши. Бегают командиры, много раненых, чудом отбили атаку. Ты за своими? Действуй. А какое, когда немцы продолжают еще сильнее лупить, обозленные. Из двух десятков танков своим ходом ушли четыре. Шесть сгорели и взорвались. Из десяти, тех, что можно было на ремонтную базу оттащить, смогли под огнем вытащить только три.

Капитан говорил, а сам смотрел на поле боя и морщился.

– А как тела собирали? Васильева так и не нашли?

– Беглов видел, как их подожгли. Он тогда крикнул, что командира подбили. Правда, сам он и трех минут после этого не прожил. И им досталось. Кто-то видел, как экипаж машину покидал, как тушить пытались. А что дальше было, никто не знает. Трое их лежало возле танка. Видно, что отстреливались. Заряжающий обгорел сильно. Все мертвые, а подполковника не было. Может, уполз, может, и не ранен был, а может… Там же воронки повсюду. Одно прямое попадание снаряда – и мизинца не найдешь, если фугасным долбанули.

– Слушай, Вертовкин, – насторожился Гробовой, – а немецкие похоронные команды там не лазили, своих не пытались вытащить?

– А кто их знает, кто там лазил. Перестрелки почти постоянно были. Пулеметы трассирующими лупили. Иногда минометами накрывали, но не часто.

– Покажешь, где танк Васильева остался?

Два молодых офицера, вышедших из парикмахерской, вытянулись, отдавая честь стройной женщине с погонами майора юстиции. Проводив взглядом военного юриста, один из офицеров толкнул товарища локтем:

– Красивая женщина! И военная форма ей к лицу.

– Красоту ничем не испортишь, – засмеялся второй. – Ты лучше подумай о тех, по чью душу она сюда приехала. Военные прокуроры просто так по войскам не ездят.

Марина Валентиновна Половцева остановилась возле палисадника, положила руку на низкий аккуратный заборчик. В комендатуре и правда служат нормальные люди, которые понимают, что для женщины цветы под окном – не последнее дело. Война войной, а глаза все равно замечают клумбу, выметенные дорожки и чистые занавески на окне. Комнату для постоя подобрали ей самую лучшую – чистую и просторную.

Хозяйки не было. Убравшись утром в доме и во дворе, она ушла к своей дочери, жившей неподалеку.

Открыв дверь, Половцева замерла: где-то невдалеке снова загрохотало, вздрогнула земля, зазвенело стекло в комоде. Фронт близко, очень близко. И грядут события важные и серьезные. Сколько еще крови прольется на земле, прежде чем погоним мы этого зверя в свое логово! Погоним, обязательно погоним!

Марина Валентиновна прошла в свою комнату и остановилась. На тумбочке у кровати в обычной стеклянной банке красовался букетик ландышей. С ними комната стала светлее, воздух чище, аромат этих изумительных цветов, которые так любила женщина, наполнил все вокруг.

«Кирилл, – подумала Марина и улыбнулась. – Конечно, он же знал, что я приезжаю».

Легкий стук в окно снова заставил ее улыбнуться. Она увидела милое лицо, непослушные вихры и горящие глаза. Деликатный мальчик! Рама не закрыта, он же мог открыть окно, мог забраться в комнату и ждать ее здесь. Но Кирилл терпеливо сидел под окном и постучал, когда увидел, что его любимая вошла.

Она открыла створки и протянула руку:

– Ну, иди же, мальчишка! Господи, какой же ты еще мальчишка!

Кирилл мгновенно забрался на подоконник и спрыгнул в комнату. Он сгреб ее и прижал к своей груди. Марина замерла, чувствуя такое, что было только в молодости, когда-то по весне. Чтобы вот так неистово и горячо билось рядом сердце паренька, безумно влюбленного, готового на любое сумасшествие ради нее. И от этого ее сердце сжималось так же сладко, оно готово было замереть и остановиться.

«Что же я делаю? – в сотый или тысячный раз спрашивала себя Марина. – Зачем я кружу ему голову? Зачем смущаю мальчика? Ведь я старше его на двенадцать лет, я замужем. И в нашем кругу не принято разводиться. Да и никогда я не стала бы его женой, будь я свободна хоть тысячу раз. Ведь это сейчас я здесь, а пройдет год, пять. Он ведь найдет себе молоденькую, юную и пылкую, как сам. Зачем ему старуха? Нет, пусть сейчас, пусть на год, но он – мой. Хоть ненадолго снова окунуться с головой в этой сумасшествие, в эту нежность, на которую способен редкий мужчина. А этот мальчик… Кирюша…»

А Митьков словно забыл о войне. Он просто целовал и целовал любимую женщину, ощущал губами ее кожу, ее дыхание. Он чувствовал, как она сжимала беспокойными пальцами его руки и подставляла губы под новые поцелуи. И не хотелось останавливаться, хотелось, чтобы все это длилось вечно.

Но странно, именно эта мысль остановила молодого человека. Вечно! Не будет никакого «вечно». Уже завтра может не быть. Или даже сегодня.

Марина как будто почувствовала перемену в настроении Кирилла, обхватила его голову и прижала к своей груди. Она гладила его по коротким непослушным жестким волосам, целовала и чувствовала, что вот-вот расплачется.

– Хочешь чаю, Кирюша? Ты, наверное, голодный? – спросила она, отстраняясь и разглядывая такое любимое лицо.

Усадив Митькова за стол, Марина быстро разожгла керосинку, поставила чайник, достала из тумбочки хлеб, сало, помидоры, пару огурцов, несколько конфет. Она видела, какими глазами смотрит на нее Кирилл, и стеснялась, как девочка.

Они пили чай, хрустели огурцом и улыбались. Разговор как-то сам собой вернулся к мужу Марины, к его новому назначению.

– Я так благодарна тебе, Кирюша, – смущенно проговорила Марина и погладила его по руке. – Ты тогда поступил как настоящий мужчина. Ты рисковал всем – карьерой, свободой. Если бы тогда доказали, что мой муж виновен, что он причастен к измене, ты бы сейчас находился в лагере. Но ты не побоялся и доказал…

– В жизни надо стараться всегда оставаться честным человеком, – улыбнулся Митьков. – Независимо от последствий. А то ведь это просто поиск выгоды, а не жизнь.

Марина кивнула. А он ведь тогда и правда покорил ее своим благородством. И они встречались пару раз по службе. А потом как-то самой собой закрутилось… Марина даже не могла сейчас ответить, в какой момент появились чувства. Восхищение этим мальчиком переросло в симпатию, в нежность, а потом и в горячую любовь. Да, она вышла замуж за Половцева, когда тому было уже за сорок. Не по любви, а просто потому, что было пора, а он – заслуженный человек, военный юрист. Что ей еще искать от жизни? А оказалось, вот что! Но – Кирилл. Он-то как в нее влюбился, горячо и самозабвенно. Бедный мальчик!

– Как ты живешь, Кирюша? – наконец спросила Марина. – Как твоя служба? Ты осунулся, похудел. Одни глазищи вон остались.

– Нормальная служба, – блеснул белозубой довольной улыбкой Кирилл. – Правда, не высыпаюсь, сутками на ногах, но кому сейчас легче – война!

И вдруг в его глазах мелькнула тень, будто что-то омрачило тепло их свидания, светлую радость встречи посреди войны. Марина испуганно попыталась заглянуть в его глаза поглубже, разглядеть, что там происходит. А Митьков вдруг отложил в сторону бутерброд, старательно вытер пальцы носовым платком, а потом на какое-то время замер в задумчивости. Он смотрел в сторону, но Марина чувствовала, что думает он о ней, хочет что-то сказать. Она замерла, боясь, что слова эти будут горькими, а боль от них покажется нестерпимой.

– Марина, – тихо сказал Кирилл и с виноватым выражением лица погладил ее по руке. – Марина, я тебя никогда ни о чем не просил, но сейчас ситуация такая, что только ты можешь помочь. Мне, нам…

– Что случилось, Кирилл? – она нахмурилась и в нехорошем предчувствии невольно сжала в ответ пальцы Митькова. – Рассказывай!

– Арестован генерал Максимов, командир механизированного корпуса из 65-й армии. Арестован по подозрению в измене Родине, но его арест не афишируется, потому что там все непонятно. Скорее всего, генерала просто подставляют через немецкую агентуру здесь.

– Кирилл, ты с ума сошел! – тихо проговорила Марина. – Ты такие вещи говоришь, о которых нельзя рассказывать. Даже мне. Это ведь ваша служебная тайна.

– Можно, – вдруг улыбнулся Митьков обезоруживающей мальчишеской улыбкой, и у нее как-то сразу стало спокойнее на душе. – В отличие от вашей работы, сугубо официальной и прописанной в каждом шаге и вдохе, у нас есть еще и оперативные полномочия. Ну, да неважно. Марина, ты сможешь, я знаю. Твоего авторитета хватит, чтобы помочь нам. Дело в том, что формально мы должны арестовать и жену Максимова, а она ведь ни сном ни духом, как говорится. Она военврач, хирург в госпитале. Они видятся раз в полгода!

– О чем ты меня хочешь попросить?

– Ребята допрашивали ее в госпитале. Мы обязаны были с ней поработать. Таковы правила – она в данной ситуации лицо контактное. Но они поговорили с начальником госпиталя, и сейчас Мария Николаевна вроде как под домашним арестом или на карантине в отдельной палате. Ей запрещены любые встречи, но об этом знает только начальник госпиталя. Марина! Если коснется, если от тебя это будет зависеть, замолви словечко, чтобы не арестовывать Максимову. Она тут совсем ни при чем, а пятно перед товарищами и начальством останется. Об аресте мужа тоже пока никто не распространяется. Нет оснований для ее ареста, вот что важно. Против нее нет доказательств, она всего лишь свидетель, и то непонятно чего.

– Хорошо, гроза шпионов, – улыбнулась Марина, – обещаю тебе беспристрастный прокурорский надзор.

Ночь была пасмурной, холодной. Ветер трепал край плащ-палатки, бросал в лицо сухую траву. Приходилось то и дело замирать на месте и ждать, пока сгорит в небе очередная осветительная ракета. Свои пускали ракеты в сторону, зато немцы освещали передовую основательно, и напоминал об этом станковый пулемет, который бил с их стороны длинными очередями. То ли казалось что пулеметчику, то ли он просто выполнял приказ и периодически стрелял по ориентирам, как указано в карточке огневой точки.

Гробовой полз впереди. Его массивная фигура перемещалась быстро и почти бесшумно. Косович, прикусив губу, смотрел на друга, как только в небо взмывала очередная вражеская ракета. Олег хорошо понимал, что это ему, лежащему на земле, фигура Гробового кажется такой приметной. А по сути, они просто сливаются сейчас с местностью, развороченной взрывами и гусеницами.

До танка было около километра. Сам Косович уже несколько раз пытался остановиться и сверить направление, но Федор полз вперед со странной уверенностью, огибая воронки и кустарник. Останавливался он только, когда в небе повисала осветительная ракета или когда они приближались к подбитому нашему или немецкому танку.

Скоро рассвет. Косович протянул руку и пощупал колено, которое ушиб полчаса назад о камень. Кажется, ничего, обойдется. Сейчас они доберутся до немецкого танка, который чернеет впереди, потом свернут вправо, и по прямой уже недалеко до танка Васильева. Успеют затемно.

Чем-то не нравился Косовичу этот немецкий танк. Уж очень он как-то нагло стоял, задрав ствол своего орудия. И не сгорел он во время боя. Понятно, что это только лишняя осторожность, напряжение и усталость, но на этот танк Олег злился.

Вдруг Гробовой остановился. Косович машинально прополз еще около метра и тоже замер, глядя на друга. Федор вытянул руку и сделал несколько движений, будто приказывал отползти назад. Значит, что-то заметил, понял Олег, и медленно, стараясь не ударить металлической частью автомата о камень, стал отползать в сторону.

Есть! Косович заметил, как быстро и неосторожно мелькнул красный огонек между гусеницами подбитого танка. Там кто-то осторожно курил в рукав. А в стрелковых окопах предупредили, что никаких поисков в эти дни не проводится, наших разведчиков впереди нет и боевого охранения на таком расстоянии тоже. Значит? Там немцы! А может, все-таки наши? Чужая группа не смогла выйти к своим в заранее определенном месте, вышли здесь, оповестить не смогли, сидят с «языком», курят и готовятся к последнему броску. А может, и раненых своих волокут! Черт! Не ошибиться бы.

Ситуация безвыходная, оба оперативника это понимали. Не в том смысле, что из нее нет абсолютно никакого выхода. Просто оставлять за спиной врага нельзя ни в коем случае. Надо установить, кто там прячется ночью под танком и курит в рукав. Других вариантов нет. И самое неприятное, договориться о совместных действиях Косовичу с напарником не удастся – слишком далеко они друг от друга. Любой шум или движение привлекут внимание врагов, а сколько их там, неизвестно. Олег сместился еще немного влево, чтобы не оказаться на линии огня вместе с Гробовым.

Федор принял решение быстро. Весь риск брал на себя. Он учел, что до советских позиций далеко и немцы, если это немцы, будут вести себя не очень осторожно. Да и уже ведут себя так. Кто же курит ночью во время поиска в пределах видимости переднего края противника?

Гробовой выбрал подходящий камешек и бросил его в танк. Даже в ветреную ночь стук камня, ударившегося в броню, был слышен очень хорошо. И кто-то из сидящих в темноте допустил оплошность. Машинально! Раздался испуганный голос на немецком:

– Карл, это ты?

И тут же другой возглас – резкий, властный:

– Стреляйте, это русские!

Несколько автоматных очередей сухим треском разорвали ветреную ночь. Вспышки выстрелов виднелись и под днищем танка, и чуть левее.

Гробовой не шевелился, вжимаясь в землю. Косович выругался вполголоса и стал медленно отползать. Высокий кустарник скроет, лишь бы не задеть его ветки, не выдать себя. Еще левее!

Когда Олег прополз еще пару метров и оглянулся, к своему удивлению, он не увидел Гробового. С этой позиции он должен был хорошо разглядеть товарища, но Федор исчез.

«Ладно, он что-то придумал, значит, надо ему помочь. Еще немного, и сюрприз я вам обеспечу», – усмехнулся Косович.

Небольшая продолговатая яма попалась на его пути случайно. Мягкая трава, почти без камней, рыхлая земля. Хорошо, почти без шума. И ветер!

Косович выбрался на край ямы, положил перед собой две гранаты, упер приклад в плечо. А теперь! Длинная очередь прошила ночь. Косович бил под днище танка, туда, где прятался враг. Да, сейчас они не все там, часть выбралась наружу.

Откинувшись назад, Олег прижался спиной к земле. Ответные очереди, пули стали сбивать ветки кустарника, впиваться в землю на краю ямы, натужно запели над его головой.

Взяв гранату, он вырвал чеку и швырнул в сторону танка. Туда же почти сразу полетела вторая граната. Два взрыва один за другим. Косович вскочил и бросился влево, меняя позицию.

Автоматные очереди Гробового он слышал хорошо. Упав на землю, Олег замер, вглядываясь в темноту. Кто-то стонал и тихо ругался по-немецки.

И вдруг – громогласный рев Гробового:

– Бей гадов!

Могучая фигура Федора мелькнула на фоне пасмурного ночного неба, и тут же под танком разорвалась граната. Гробовой стоял, прижавшись к броне, и короткими очередями расстреливал кого-то вокруг себя на земле. Значит, успел оценить ситуацию и понять, кто где.

– Готово, выходи! – позвал Гробовой, меняя магазин. – Пятеро их было здесь. А шестой за водой ползал.

– Ты уверен? – на всякий случай спросил Косович, поднимаясь и вглядываясь в темноту впереди.

Два убитых немца лежали неподалеку. Один, раскинув руки, на спине, другой – уткнувшись лицом в землю. Пнув носком сапога второго, Олег поднял его автомат и снова осмотрелся. Гробовой подошел, вытирая лицо широкой ладонью:

– Там лежка на шестерых. Четверо под танком и два брезента в стороне для наблюдателей. И трупов шесть. Чего они тут делали?

– Нас ждали? – машинально спросил Косович. Мысль сама пришла в голову, едва прозвучал вопрос.

– Может, и нас, а может, готовились группу провести через передовую. Прикрытие. Нашумели мы, а нам еще свою задачу выполнять. Слушай, давай бегом к танку? Ночь, темно. Немцы из минометов пулять не начнут, пока боятся своих задеть, пока не поняли, что случилось.

– Давай, – согласился Косович.

Пригибаясь как можно ниже, избегая возвышенностей и открытого пространства, петляя и падая, они бежали около получаса. Несколько раз приходилось ложиться, когда в небо взмывала осветительная ракета, но после того, как ракета догорала, оперативники снова вскакивали и бежали что есть сил к своей цели.

Наконец оба рухнули на траву возле подбитой «тридцатьчетверки». Гробовой дышал, как паровая турбина, с каким-то даже гулом. Косович отплевывался, вытирая лицо рукавом.

– Ты аферист, – с шумом выдохнул Гробовой. – Если у одного немецкого танка была группа немцев, то она могла быть и у другого. И даже здесь. Глупая затея – бежать вот так открыто.

– Ничего себе, – засмеялся Косович. – Это же твоя была идея. Ты сам предложил рвануть!

– А ты зачем согласился? – вытянув шею и осматриваясь по сторонам, осведомился Гробовой. – Мог бы и удержать товарища от опрометчивого поступка. Аферист ты, Олег!

Они немного посмеялись, потом улеглись, завернувшись в плащ-палатки, и стали смотреть в небо. Скоро рассвет. Спать нельзя, двигаться нельзя. Черт его знает, что здесь может быть. А вдруг танк заминировали? Кому это могло прийти в голову и зачем, неизвестно.

Куда делось тело подполковника Васильева, на которого тоже пришли немецкие документы в авиационном контейнере? Он был в числе четверых подозреваемых и исчез во время боя. Вывели из игры? Знали, что будут искать, и вполне могли заминировать местность возле танка, зная, что поисковая группа придет изучать следы. И то, и другое логично, не поспоришь.

Оставалось ждать рассвета и изучать окрестность в поисках мин. А затем изучать следы и доказательства, что Васильев погиб (или не погиб). Скорее всего, результат будет нулевой, но делать это придется. Такая работа. Много чего приходится делать, потому что это делать положено. Однако, как часто бывает, именно вот такой кропотливый и бестолковый поиск и дает самые ценные результаты.

Глава 6

Армейская многотиражка «Советский воин» спешно переезжала на новое место. Суетились солдаты из хозвзвода, которых прислали на помощь. Ездовые, наборщики, два корреспондента. Сам главный редактор капитан Леднев носил какие-то коробки и папки.

Буров наблюдал за этой суетой, пару раз попытался остановить Леднева, убеждая, что нужно поговорить. Однако капитан ничего не хотел слушать. Две машины и подводу им выделили всего на два часа. Нужно успеть закончить переезд. Политуправление и так постаралось, чтобы помочь «Советскому воину» техникой и людьми.

Наконец терпение Бурова кончилось. Он дождался, когда в помещении редакции никого не осталось, взял Леднева за портупею и показал свое служебное удостоверение. Капитан поперхнулся и уселся прямо с коробкой в руках на стул, с которого посыпались на пол бумаги и папки.

– Что же вы сразу-то… – тихо проговорил Леднев, беспомощно озираясь по сторонам.

Буров взял из его рук коробку и поставил на подоконник. Прошел к двери и захлопнул ее:

– Сосредоточьтесь, товарищ капитан, на моих вопросах. Дело срочное и важное. Чем быстрее мы с вами закончим, тем быстрее вы снова займетесь переездом.

– Да-да! Конечно. – Леднев сдвинул на затылок фуражку и вытер рукавом потный лоб. – Спрашивайте. Я понимаю, что Смерш по пустякам не приезжает.

– Ну наконец-то, – улыбнулся Буров. – Скажите, у вас постоянный фотограф в штате редакции? К вам присылают офицеров для фотографирования на документы?

– Ну, бывает, и очень часто, – Леднев пожал плечами. – Вообще-то почти у каждого строевого отдела есть свои фотографы. Но частенько присылают к нам. Причин много, война ведь: то фотограф в госпитале, то аппарат сломался, то с обработкой снимков не ладится. А у нас хорошая фотолаборатория. Нам ее в прошлом году передали.

– Оттиски, пластины? Где все это хранится? Кто у вас фотограф?

– Старшина Харитонов, – насторожился капитан. – Он и фотограф, и начальник фотолаборатории. А что случилось, товарищ майор?

– Пластины, фотографии? – повторил Буров.

– В лаборатории, – поспешно ответил Леднев. – Нам их вечно хранить нет возможности. Предварительные оттиски, сами фотографии на документы, а потом – по ситуации. Как правило, уничтожаем, иначе за год нам пришлось бы целый грузовик возить с собой.

Старшину Харитонова они нашли как раз возле грузовика, куда грузили оборудование фотолаборатории. Фотографом оказался высокий сутулый пожилой человек с редкими седыми волосами. Он сразу заволновался, когда узнал, что к нему пришел майор Смерша. Харитонов отвечал за ценное оборудование, ему надо было все бросить и возвращаться в помещение, где еще оставался архив. Солдаты, грузившие имущество лаборатории, укладывали груз кое-как, и на них приходилось покрикивать. А теперь еще и оставить без присмотра. Леднев приказал им покурить и повел Харитонова и Бурова в помещение лаборатории.

– Когда у вас фотографировался генерал Максимов?

– Год назад, наверное, – вместо фотографа ответил Леднев. – Когда был назначен на эту должность.

– Нет, как же… – покачал Харитонов головой. – В прошлом месяце. Вы тогда в командировке были. Он удостоверение личности подмочил. И меня просили срочно сделать фото на новое.

– Максимов один приезжал?

– Ну-у, – замялся фотограф. – Вообще-то он не сам приезжал, меня его адъютант привозил в штаб корпуса. Там оборудовали комнату, освещение установили. Там я и фотографировал.

– И не только командира корпуса? – догадался Буров.

– Да, я тогда человек пять фотографировал. Офицеров из штаба корпуса.

– Так, а теперь давайте вспоминать, Харитонов, кого вы тогда фотографировали. Генерал Максимов. Еще кто?

– Ну, так-то я не вспомню. Да и по фамилиям я мало кого знаю. Запамятовал я, товарищ майор. Привели человека, сказали сделать снимок на документ, вот и все. Это надо в тетрадочке посмотреть, там я записываю, какие фотографии и сколько штук. И номера кадров по пластинам.

Стараясь не поддаваться волнению, Буров смотрел, как старшина поднялся и пошел к вешалке. Там он ощупал карманы шинели, потом ватника, облегченно вздохнул и вытащил из внутреннего кармана мятую школьную тетрадку. Пролистав несколько страниц, протянул ее Бурову:

– Вот. Я тут кое-какие записи делаю: когда, кому, сколько, к какому сроку. Вроде рабочего журнала или памятки.

Буров стал просматривать тетрадку. Да, разобраться в этих записях посторонний человек вряд ли сможет. Майор начал с самой первой страницы:

– Это что за запись, что она означает?

– Это… – Фотограф поправил очки, откашлялся, как на экзамене. – Так, январь этого года, группа бойцов для газеты. Отличились в боях.

– А фамилии бойцов? Номер подразделения?

– Ну, номер я не знаю. И фамилии мне ни к чему. Они нужны тому, кто статью о них писал, а мне только карточки сделать. Вот, замполит Ружьев. Теперь вспомнил. А вот это из артдивизиона. На партдокументы фотографировал.

Постепенно, страница за страницей, события прояснялись. Наконец Харитонов добрался до места, где была отметка о генерале Максимове.

– Да, точно. Тогда из строевого отдела принесли заявку и сказали, что офицеры будут прибывать по мере возможности. И чтобы я никуда не отходил из лаборатории. Я две ночи спал на раскладушке, ждал, когда они пройдут. Да, и генерал Максимов тогда приезжал. Ночью, помню.

– А кто еще приезжал тогда с Максимовым? Кого вы еще фотографировали по заказу строевого отдела?

– Я толком не помню, не всех знаю. Запомнил вот молодого старшего лейтенанта, адъютанта Максимова. А остальных не смогу назвать вам по именам. Хотя был один армянин, майор, кажется. Танкист был. А знаете, у меня ведь фотоподборка сохранилась. Я же больше фотографий делаю, чем требуется. Ну, уничтожаю потом за ненадобностью или, если получается, офицерам отдаю. Строевому отделу лишние фото не нужны, не берут. А вот когда сами офицеры приезжают, то часто просят для себя. Ну, на память…

Старшина подошел к столу, выдвинул один ящик, потом другой, что-то проворчал. Буров и Леднев переглянулись. Фотограф явно не мог что-то найти. Это было очевидно. Майор поднялся, подошел к старшине и стал рядом, глядя, как тот перебирает папки, большие конверты. Наконец он спросил:

– Что вы ищете, Харитонов? Что-то пропало?

– Я хорошо помню, что не успел уничтожить лишние фотографии с того времени. Они у меня за тот период в одном конверте лежали. Вот видите, как эти. Но это за начало месяца. Может, еще раздам людям. А того конверта нет…

– Там были фотографии генерала Максимова?

– Да, конечно. Я вам об этом и говорю, – прижав руки к груди, стал уверять старшина.

– Чьи еще фотографии были в этом конверте? Вспоминайте!

– Ну, того старшего лейтенанта, адъютанта генерала, – покусывая губы, начал напряженно вспоминать фотограф, – офицера танкиста, еще майора армянина. Еще, э-э…

Буров раскрыл свой планшет и достал из него несколько фотографий, сделанных с немецких документов. Он разложил их на столе перед старшиной и приказал внимательно посмотреть. Фотограф растерянно уставился сначала на снимки, потом по очереди – на майора и на Леднева. Было видно, что он сильно удивлен.

– Откуда? Простите, я хотел сказать, откуда они у вас? Я же ничего не выносил из лаборатории. Я и уничтожаю их вон в той муфельной печи, когда надо.

– Вы узнаете офицеров, которых фотографировали тогда?

– Узнаю, да! Это мои карточки, я их делал. А кто-то делал снимки с моих фотографий. Видно же – пересъемка. А вот эту я забраковал тогда. Видите, блик в правом верхнем углу? Только в том конверте еще фотографии были. Наверное, три или четыре, но я не помню, чьи именно.

Буров стоял рядом со старшиной. Перед ним был выдвинутый наполовину ящик стола. Майору бросилось в глаза, что среди вороха папок и рукописных черновиков у левой стенки ящика торчал уголок фотобумаги. Этот небольшой листок попал в трещину между стенкой и днищем ящика, и его почти не было видно. Почему он попался Бурову на глаза, майор не знал. Может, он подсознательно искал что-то подобное.

Отодвинув в сторону бумаги, Буров осторожно вытянул листок. Это были фотографии. Два снимка размером три на четыре сантиметра на одном кусочке фотобумаги. Мужчина в военной форме с погонами капитана.

– Кто это? – спросил Буров.

– Как же он туда завалился? – нахмурился старшина.

– Бардак у тебя в столе, Харитонов, вот и завалился, – строго заявил Леднев.

– Да, был и этот капитан! – вдруг оживился фотограф. – Точно, был. Он из того конверта. Он приезжал с Максимовым фотографироваться, а карточку забирал адъютант генерала. А эти два я, видимо, отложил как испорченные, и они не попали в конверт для строевого отдела. И в конверт с дополнительными тоже не попали. Уронил я их как-то…

– В общем, так, товарищи дорогие! – Буров посмотрел в глаза Ледневу, потом старшине. – О том, что я к вам приезжал, и о том, что мы смотрели фотографии и тем более что я нашел у вас фотографию вот этого капитана, никому ни слова, ни полслова. Понимаете уровень ответственности?

– Так точно, понимаем, – горячо отозвались сотрудники редакции. – Можете на нас положиться.

Машина села в грязь по самые оси. Шестеро солдат с криками «Еще!», «Давай!» пытались враскачку вытолкать полуторку из грязного озера, но грузовик только все больше и больше зарывался в коричневую жижу.

Постояв у края дороги, раскисшей после дождя, Митьков с сожалением посмотрел на свои сапоги. «А ведь в кузове медикаменты», – понял он, глядя на картонные коробки с красными крестами.

Совсем недалеко проходила еще одна дорога, грейдер, отсыпанный щебнем. Там то и дело проезжали машины, двигались небольшие колонны солдат, гужевые повозки. Угораздило этих ребят со своими медикаментами поехать грунтовой дорогой вокруг леса. Засели основательно.

Со стороны дороги подбежал усатый сержант, злой, как сатана.

– Вот жмоты! – заорал он на бегу. – Просил как людей, всего-то помощи на пятнадцать минут, хоть бы одна холера согласилась. Вот оно – водительское братство!

«А ведь сержант этот – из комендантской роты штаба корпуса», – узнал усача Кирилл.

Бросив вещмешок на траву, Митьков задорно поплевал на руки и уперся в кузов машины между двумя небритыми усталыми солдатами. Те чуть посторонились, давая место новому помощнику. И снова началось: «Еще раз!», «А ну, еще», «Еще!».

Минут пять бесполезного раскачивания машины – и почти все оказались забрызганными грязью по самую грудь. Митьков с ожесточением сплюнул и ринулся к дороге, крикнув, что сейчас пригонит машину. Ему в ответ без особого энтузиазма послышалось, что уже пробовали. Там у каждого своя рубашка ближе к телу, у всех свой приказ.

На дороге Митькову повезло почти сразу. Он увидел «Студебекер», который шел порожняком, если не считать пятерых солдат в кузове и молодого лейтенанта в кабине, рядом с водителем. Оперативник вышел на дорогу и поднял руку. «Студебекер» остановился рядом с Митьковым, и тут же из кабины высунулось недовольное лицо лейтенанта:

– Вы что? Вам жить надоело? Под колеса лезете…

Не теряя времени, Митьков направился к кабине, на ходу расстегивая пуговицу нагрудного кармана и доставая служебное удостоверение. Он сунул его под нос лейтенанту и строго приказал:

– Сворачивайте вон туда к лесу и помогите вытащить машину с медикаментами. Это задержит вас всего минут на пятнадцать.

Увидев корочку «Военная контрразведка Смерш», лейтенант смутился, быстро глянул на часы и приказал водителю сворачивать. Митьков запрыгнул на подножку.

Уставшие солдаты с довольным видом закричали, приветствуя помощь.

Развернувшись, «Студебекер» подцепил на трос полуторку, и та пошла, зарываясь колесами в жидкую грязь. Медленно, но упорно тянул ее грузовик, наконец многострадальная полуторка замерла на сухой траве у самой опушки леса. Поблагодарив лейтенанта за помощь, Митьков отпустил «Студебекер». А когда узнал, что солдатам, пытавшимся вытолкать полуторку, нужно совсем в другом направлении, решил задержаться с ними у костра. Тем более что у него в вещмешке имелось немного сала и хлеб.

Усач-сержант согласился, что ночью топать не стоит, да и попутку не остановить. Приказ строгий, особенно в прифронтовой полосе: попутчиков не брать!

Развели костер, расстелили плащ-палатки, раскатали шинели. Нашлась и водка. Немного, граммов по сто на брата, но для задушевного разговора сгодится. Вспоминали, как толкали машину, рассуждали, что утром, когда на одежде подсохнет грязь, ее проще будет отчистить. Повосхищались, как это удалось старшему лейтенанту так быстро остановить машину и найти помощь. Митьков не стал говорить, что служит в Смерше, только посмеивался и отвечал, что у него с детства дар убеждения, ему всегда удавалось уговорить кого угодно. Если, конечно, надо для дела.

Постепенно разговор вернулся к последним событиям. Митьков незаметно перевел его на командование корпуса. Солдат, хоть и не близок к генералу и его заместителям, все равно многое видит и слышит. Часто простая мужицкая мудрость делает больше, чем военная премудрость. Тут и отношение к подчиненным, и потери, и, конечно, боевые удачи корпуса. И заслуги его командира, генерала Максимова.

Как выяснилось, солдаты не знали об аресте генерала. Просто им сказали, что временно корпусом командует его заместитель, а уж почему, это им знать не положено. Может, на повышение забрали, может, приболел Максимов, а может, какие совещания проходят, и нет времени Максимову торчать в расположении своего корпуса.

Митьков лежал на шинели, подперев голову рукой, и слушал. Иногда он подбрасывал реплики, чтобы удержать разговор в нужном для себя русле. Солдаты с большим уважением относились к этому старшему лейтенанту, который не побоялся грязи, толкал вместе с ними машину, а потом решительно помог с тягачом, и все так удачно закончилось. Настоящий мужик, свой! И отвечали ему охотно, и рассуждали при нем, не стесняясь и не скрывая истинных чувств.

Любили в частях Максимова, это точно! Митьков всматривался в лица солдат, по которым бегали отблески костра. Любили и уважали. И кто бы что ни говорил про талант, хорошую шпионскую подготовку или актерский дар, не мог Максимов быть двуличным, не мог быть затаившимся врагом, который ждал момента, чтобы подставить тысячи людей и сорвать важную стратегическую операцию. Такое отношение к советским людям, к Родине не скрыть. Если бы он был затаившимся врагом, то прослыл бы в частях исполнительным служакой, нелюдимым человеком, молчуном, но никак не командиром, который в трудную минуту ведет за собой пехотные цепи на врага. А ведь было такое, и не раз. Нет, враги себя так не ведут!

«Но ты все же не спеши, Кирилл, – уговаривал сам себя Митьков, – не спеши с выводами».

Косович лежал, натянув на голову капюшон маскировочного халата, и посматривал по сторонам. Невольно перед глазами восстанавливалась картина танкового боя, произошедшего несколько дней назад. Танки стояли там, где их подбили: еще свежи воронки от снарядов, еще стоит в воздухе запах гари, горелой резины и мертвой плоти.

Остаток ночи прошел спокойно. Они поспали по два часа. Точнее, Гробовой досыпал свои два часа, а Олег вел наблюдение. Немцев не было видно. Последствий ночного боя пока никаких.

Косович внимательно осматривал землю вокруг того места, где они лежали с Федором. Оба понимали опасность и не двигались с места. А вдруг немцы заминировали танк? Могли, если похитили тело подполковника. И уж тем более если Васильев перебежал к врагу. Очень внимательно предстоит изучить следы. Нужны факты и выводы.

Гробовой чуть пошевелился и сразу открыл глаза. Он посмотрел на небо, прислушался и только потом повернул голову к напарнику:

– Ну как обстановка?

– Тишина пока, – ответил Косович. – Признаков минирования не видно. Так что повезло нам с тобой.

– Ишь, ты. Успокоил, – проворчал Федор. – Да тут сплошь рыхлая земля. Где угодно можно мину нащупать.

– Это мы с тобой проверим, – равнодушно ответил Косович, – дело несложное. Противопехотные мины поставить могли, но это вряд ли. Ловушки с гранатами – это реальнее. Мне кажется, мы просто время теряем, Федор! Перекусим и за дело?

Солнце поднялось, стало жарко. Оперативники разделили территорию на секторы и методично десантными ножами стали прощупывать почву. Почти через каждый метр лезвие натыкалось на что-то твердое и металлическое. И каждый раз оказывалось, что это осколок снаряда, фрагмент красноармейской каски, трак танковой гусеницы, изуродованный магазин автомата.

Местность возле танка подполковника Васильева никто не минировал. Это было точно. А вот понять, погиб командир танкового полка и его тело разметало взрывом, или его утащили немцы, или он сам ушел к ним, – сложнее.

Прошло несколько часов. Солнце поднялось высоко, но никаких следов гибели или дезертирства подполковника Васильева оперативники так и не нашли. Собственно, надежды на это было мало с самого начала. Но провести такой осмотр места гибели подполковника они были обязаны.

Косович и Гробовой лежали под подбитым танком и потягивали тепловатую воду из фляжки. Даже отдыхая, каждый из них не переставал вести наблюдение за своим сектором. Учитывая ночной бой, немцы могли появиться неожиданно.

– Ну что думаешь? – спросил Гробовой.

– Я думаю о неприятной вещи, Федя, – отозвался Косович. – Васильева по всем законам признают пропавшим без вести. Факт гибели не установлен, тело не найдено. Фрагменты в братской могиле не в счет, потому что их принадлежность тоже не установлена. Что я думаю? Думаю, что подполковник Васильев погиб, а тело его уничтожено взрывом фугасного снаряда. Незачем немцам тащить труп к себе. Чтобы доказать нам, что Васильев предатель, как и Максимов, и Поляков, и Аганесян? Времени у них на это не было. Никто не знал и не мог предположить, что Васильев будет участвовать в этом бою, когда корпус уже снимался с позиций. По крайней мере, очень маловероятно, что фашисты успели провернуть такое с его телом. Согласен со мной?

– Согласен, Олег. Но ведь где-то же сидит предатель. Скорее всего, в штабе, не ниже корпуса. Уж он-то все знал и мог оперативно сообщить врагу.

– Ему для этого нужна рация. Но неустановленных выходов в эфир не замечено. Сейчас на этом участке фронта такая обстановка, что за эфиром следят очень внимательно. Я думаю, нам с тобой можно здесь заканчивать. Следов мы не нашли. Уходим.

– Подожди, Олег, – Гробовой посмотрел на наручные часы. – Есть еще несколько часов. Все равно назад только по темноте. Я хочу пройти вперед, в сторону немецких позиций, хоть на километр.

– Один? – нахмурился Косович. – Нет, Федя, я тебя одного не отпущу.

– Да пойми ты, что нельзя двоим рисковать. А кто меня прикроет, если фрицы полезут? А нашим кто подскажет, что я там, впереди? Ну и если помощь потребуется, то, кроме тебя, мне надеяться не на кого.

Косович кивнул. Прав был Федор. Конечно, столкнись Гробовой с немцами там, впереди, помочь и привести своих Олег не успел бы. Но двоим рисковать нельзя. Кто-то должен вернуться и рассказать о результатах осмотра.

Слева, в полукилометре от них, вдруг начал бить длинными очередями наш пулемет. Потом подключился еще один. Засвистели мины, стали рваться на нейтральной полосе. Через две минуты все стихло. Что это было? Группа немцев ползала по «нейтралке»? Разведка подбиралась к нашему боевому охранению?

Гробовой протянул товарищу руку. Косович кивнул, ткнул по их заведенному обычаю своим кулаком в кулак Федора. Вот и все прощание, вот и все пожелание успеха.

Ползти было удобно. Местами обгоревший кустарник все же скрывал человека. Крупные воронки и сложный рельеф местности позволяли передвигаться довольно быстро. Гробовой наметил себе маршрут со стороны подбитой «тридцатьчетверки». Большая часть пройдет по низинке, которая скроет его от глаз противника. Широкая, обильно поросшая молодой травой и кустарником, она была неглубокой. Через нее даже танки скрытно не проведешь. Поэтому здесь не было видно ни следов гусениц, ни воронок.

Минут пятнадцать передвижения ползком, и вот он уже сполз в низинку, осмотрелся и, пригибаясь как можно ниже, побежал вперед вдоль крутого края.

А вот и трупы. Характерные ранения от осколочных снарядов. Артиллерия достала фашистских солдат здесь на первой фазе наступления. А вон и два первых подбитых танка в поле.

Остановившись, Гробовой осмотрелся еще раз. Как будут отступать немцы, скажем, небольшой группой под нашим огнем? Конечно же, этой низинкой, а не открытым полем. Там можно удирать на танке, бронетранспортере, на грузовике. А пешком ты там не спасешься – все простреливается.

И вот опять трупы, разбитая немецкая техника. Кажется, это как раз те, кто отступал и кого накрыли огнем. Стараясь не выпускать из поля зрения окружающий ландшафт, Гробовой осмотрел тела убитых немецких солдат. Осколочные и пулевые ранения.

Снова в воздухе засвистели мины. Федор поспешно прыгнул в низинку и прижался к земле. Мины стали рваться чуть левее, в стороне. Снова с обеих сторон начали бить пулеметы. Да, тихо на нейтральной полосе не бывает.

Убедившись, что мины рвутся на расстоянии, Гробовой поднялся на ноги и быстрым шагом двинулся в сторону немецких позиций. «Хорошее место, – оценил он. – И от немцев закрыто, и от наших. Вот его на ощупь и простреливают».

Прошло около часа. Еще несколько убитых немецких солдат попались Гробовому. Потом – чисто: ни воронок, ни тел, ни подбитой техники. Федор хотел было уже повернуть назад, как увидел на рыхлой земле что-то похожее на танкистский шлем. Черный, ребристый. Кругом разметанный и придавленный гусеницами кустарник, несколько песчаных проплешин на почве, сгоревший березняк.

Осторожно, держа автомат наготове, Гробовой приблизился к находке. Сердце сжалось от ощущения, что цель близко, не зря он потерял столько времени и рискнул двинуться в сторону немецкой передовой.

Опустившись на землю, Гробовой осторожно приблизился к воронке. На земле лицом вниз лежал человек в черном танкистском комбинезоне, с офицерской портупеей. Он лежал в такой позе, будто пытался ползти в сторону нашей передовой. Чуть дальше еще четыре трупа: немцы, офицер и три солдата. Тела разбросаны взрывом – снаряд упал прямо возле них. Трупам несколько дней. Закоченели, распухают.

Старясь дышать одним ртом, Гробовой перевернул тело танкиста на спину. Черты лица показались знакомыми. Расстегнул комбинезон – подполковник и танковые эмблемы. Документов в карманах нет. «Это Васильев, точно Васильев». Рана от пули в ноге, пулевое ранение в грудь. Гимнастерка и комбинезон пропитались кровью. Однако на земле под ним лужи крови не было. Значит, раны он получил не здесь. Картина в голове рисовалась такая. Раненого подполковника тащили немцы. Взрыв случайного снаряда – все убиты, подполковник пытается ползти назад, но силы его покидают. От ран и потери крови он умирает.

Документы танкиста могут быть в кармане немецкого офицера. Он обязан был обыскать пленного.

Каким-то чудом Гробовой успел заметить движение справа от себя, метрах в ста. Он тут же упал на землю и, прикрываясь кустарником, быстро откатился в сторону метров на пять. Первая же мысль – его могли заметить с двух сторон и напасть могут с двух сторон, а он катается тут на открытом месте.

Две автоматные очереди раздались справа, подняв фонтанчики земли вперемешку с пылью. «Ах вы, сволочи!»

Федор, не целясь, выпустил в сторону немцев две короткие очереди.

– Не спешите так, ребята, – проворчал он, отползая в сторону воронки, где лежали трупы немецких солдат.

Еще несколько очередей из «Шмайсеров» показали, что немцы обходят его с двух сторон.

Откинув приклад своего «ППС», Гробовой лег на край воронки и стал наблюдать за местностью поверх мушки. «Ага, вот вы где». Он увидел две каски в траве, потом еще три правее от себя. Немцы не стреляли – видимо, пытались понять, где русские и сколько их там вообще.

Подпускать близко нельзя. Фрицы просто забросают его гранатами. Значит, надо как-то отбиваться и думать, как отойти назад, к Косовичу. Надо же сообщить ему про Васильева.

Дав короткую очередь, он с удовлетворением отметил, что попал. Немцы залегли и тут же открыли ответный огонь.

«Надо добраться до мертвого немецкого офицера, – решил Федор. – Надо проверить его карманы: может, там документы Васильева. Слишком уж много совпадений: и внешнее сходство, и звание, и принадлежность к бронетанковым войскам».

Он осторожно пополз назад, но тут автоматные пули прошли очень близко от его головы. Федору даже показалось, что он ощутил молниеносный порыв воздуха. «Нужно не дать зажать себя в клещи, нужно отстреливаться!» Гробовой снова сделал бросок в сторону, затем поднял голову и дал две очереди в сторону немцев.

Ход оказался неудачным. Сейчас фашистов скрывал высокий кустарник, и Федор не знал, попал он в кого-нибудь или промахнулся. Нужна хорошая позиция, на которой он мог бы продержаться какое-то время, чтобы осмотреться и принять решение. Погибать здесь смысла не было, нужно выбираться. Но для этого надо знать, сколько немцев его окружают, в каком месте они сосредоточились. И наметить путь отхода.

Небольшой бугорок с толстой раздвоенной березой, один ствол которой расщепило и свалило снарядом, вполне подходил для позиции. Гробовой подполз к убитым немцам, подтянул к себе за ремни два «Шмайсера», затем вытащил из подсумков восемь магазинов и рассовал их по карманам и за пазуху. К сожалению, гранат он не нашел.

Оставалось обыскать убитого офицера в поисках документов подполковника Васильева, но сделать этого немцы не давали. Снова заплясали неподалеку фонтанчики, несколько пуль свистнуло возле его головы. Гробовой вскочил на ноги, дал длинную очередь в сторону немцев и в два прыжка преодолел расстояние до березы. Он упал на землю и скатился в яму под корнями. И тут же в ствол угодило несколько пуль. На голову ему посыпались сухая листва и кусочки коры. Вытерев лицо, Гробовой подполз к дереву, выставил из-за ствола автомат и прицелился.

Теперь у него была приличная позиция, можно было вести бой на равных. Короткая очередь, еще одна, еще! Немец ткнулся лицом в землю. Снова очередь – и еще один фашист повалился. Гробовой сменил магазин в своем автомате – последний, потом придется стрелять из «Шмайсеров». Снова несколько пуль попали в дерево. Федор заметил, как два фашиста пытаются подобраться к нему слева. Он переместился, прикрываясь стволом дерева, и первой же очередью застрелил одного. Второй немец упал и стал отползать, меняя позицию. Пока он был виден, Федор двумя короткими очередями прикончил и его.

Пуля ударила в икру. Гробовой сначала не ощутил боли – лишь тупой толчок, но потом как-то сразу ногу пронзила нестерпимая острая боль, в сапоге стало мокро. Выругавшись, Федор упал и переполз вправо от ствола. После первой же очереди замолк «ППС», бросив его, оперативник схватился за трофейный «Шмайсер». Сухими хлесткими очередями он уложил еще одного и отогнал нескольких фашистов. «Черт! Сколько вас там».

В начале боя Федор насчитал всего человек пять, но теперь ему казалось, что их количество увеличилось. «Неужели это все? Неужели тут я и останусь? Как обидно! Как нелепо, ведь надо выполнить задание…»

В голове стало шуметь. Надо стащить сапог и перевязать рану. Кровь течет, силы уходят. Но немцы полезли снова. Гробовой стрелял, меняя магазины, длинными очередями, чтобы держать врага на расстоянии. Кажется, он убил еще троих, когда замолчал в его руках автомат. И тут…

Неожиданно откуда-то выскочили силуэты в зеленых маскировочных халатах, раздались такие знакомые выстрелы наших «ППШ». Немцы запаниковали, кинулись прочь, но вскоре попадали все до единого. Гробовой выдохнул и устало прислонился к стволу березы. Он видел, как Косович лезет через кустарник, добивая немцев короткими очередями.

– Ты что, Федя? Команды помирать не было!

– С кем это ты? – попытался спросить бодрым голосом Гробовой, но получилось не очень убедительно.

– Разведрота подошла. Комбат слышал нашу с тобой ночную стрельбу и решил подстраховать. Ну, и мы бегом к тебе. Слышу, ты тут настоящую войну развернул. Да ты ранен?

– Нога, – кивнул на сапог Гробовой.

– Это мы сейчас, – Олег засуетился. – Потерпи, я сейчас сапог с тебя стяну. Надо перевязать.

– Погоди, – Федор схватил друга за руку. – Сначала дело! Там, в воронке, метрах в сорока левее, лежит наш танкист. Кажется, это Васильев. Немцы его раненого тащили, да попали под обстрел. Документов при нем нет, но они могут быть в кармане мертвого немецкого офицера. Надо забрать подполковника, это доказательство. Он не предатель.

– Да понял я, понял, – высвобождая руку из железных пальцев Гробового, ответил Косович. – Сейчас все сделаем. Конечно, не бросим, что ты такое говоришь!

Глава 7

Косович сидел у окна и, облокотившись на подоконник, читал бледный машинописный текст:

«Седому.

На ваш запрос по старшему лейтенанту Полякову Андрею Васильевичу, 1918 года рождения, уроженцу Оренбургской области. Семья Поляковых была сослана в Оренбургскую область в 1924 году по решению Орловского народного суда, обвинившего отца Полякова, Василия Никифоровича, во вредительстве. Из материалов дела непонятно, почему Поляков не был осужден к отбыванию срока в колонии. В 1936 году все обвинения с Василия Никифоровича Полякова были сняты, он был оправдан коллегией Верховного суда и восстановлен в правах.

За время проживания в Оренбургской области никто из членов семьи в антисоветской деятельности замечен не был. Поляков Андрей Васильевич окончил Оренбургское пехотное училище в июне 1941 года. За время обучения дважды подавал заявление на вступление в комсомол, но дважды комитетом комсомола училища решение по его заявлению было отложено. Есть основания полагать, что такая реакция комитета комсомола – инициатива лично лейтенанта Мостовского, возглавлявшего в те годы комсомольскую организацию училища. Получить ответ о причинах отказа от Мостовского возможности не имеется в связи с гибелью его на фронте в 1941 году.

Поляков Андрей Васильевич проходил службу в запасном полку до сентября 1941 года (постоянный состав). 15 сентября 1941 года полк вступил в бой под Харьковом для ликвидации танкового прорыва. После гибели всех командиров полка и большей части личного состава лейтенант Поляков принял на себя командование и двое суток дрался в полном окружении, не меняя позиций. После получения приказа на отход вывел остатки полка (16 человек) к основным силам дивизии.

С сентября 1941 года Поляков постоянно находился на передовой в должности командира взвода, заместителя командира роты, командира роты. Трижды ранен. Награжден медалью «За отвагу» и орденом Красной Звезды. Звание «старший лейтенант» присвоено ему в ноябре 1942 года за бои под Сталинградом.

Старик»

– Ну, прочитал? – спросил Буров. – И как впечатление?

– На врага народа не похож, да и оправдан его отец, судимость снята. Сами видите. Непонятно, почему он приговорен не к заключению, а к ссылке?

– Возможно, из-за сотрудничества со следствием, – вставил Митьков. – Такое всегда практиковалось, объяснения в материалах дела вы не найдете. Такое не афишируется. Зэки такого не прощают. А может, судья испугался ответственности и не стал признавать Полякова невиновным. Была установка всех приговаривать, вот он и исполнял. Судья тоже подневольный человек, у него тоже партийная дисциплина.

– Тогда понятна и осторожность комитета комсомола в училище, – кивнул Косович. – Не хотели неприятностей из-за сына осужденного, хоть и оправданного. Опять личная инициатива лейтенанта… как его там? Мостовского. Через какие бои прошел этот парень, и за все его заслуги – медаль «За отвагу» и орден Красной Звезды? И старший лейтенант? Да он уже кавалером нескольких орденов должен быть и майором. А у нас, как всегда, осторожничают. Как бы чего не вышло, как бы не осудили за продвижение сомнительной личности. Вон, папашу-то ссылали. А дыма без огня не бывает. А ну как всплывет что-нибудь, а мы его награждали, звание присваивали! Не верится, что это враг, агент фашистов. Поляков даже не приспособленец, он – боевой офицер.

– Вот и займись, Олег, – приказал Буров. – Навестишь Федора в госпитале, еще раз выяснишь, появлялся или не появлялся там адъютант Максимова, и оценишь ситуацию. Куда он мог деться, почему не доехал? Кто выделил машину? Какую машину? По какому маршруту выписывались документы? Теперь ты, Кирилл. Что у тебя?

– Мне удалось поговорить с прокуратурой и убедить их помочь нам в деле Максимова. Они будут смотреть сквозь пальцы на формальный домашний арест, а точнее, «болезнь» майора медицинской службы Максимовой.

Косович, сидя у окна, улыбнулся, но Буров одарил его хмурым взглядом, и Олег снова сделал серьезное лицо. О связи Митькова с майором юстиции Половцевой в группе Седого знали, но тщательно скрывали это от самого Кирилла. Буров смотрел на своего помощника и в который уже раз удивлялся его артистичности, умению скрывать чувства и мысли. В таком возрасте, когда говорят о возлюбленной, человека обычно выдают покрасневшие щеки, блеск глаз, дрожащий от волнения голос. Влюбленному скрыть, что он влюблен, очень сложно, почти невозможно. А Митьков рассказывал так, будто выполнял обычную работу, общался с человеком, к которому равнодушен. Только что не зевал во весь рот. А ведь у них с этой женщиной такие страсти, такая любовь! Седой это знал хорошо, давно и обстоятельно выяснил, какие отношения у Кирилла с замужней военным юристом. Надо бы прекратить такое, но Буров не спешил. Война, сегодня вы живы, а завтра смерть может настичь любого. И что такое любовь, брак? И кто не ошибался, выходя замуж или поспешно женившись. Всякое бывает, судить, подводить под жизненные ситуации только одну мораль и идеологию было глупо и неуместно. Начальство не знает, и хорошо. И Буров делал вид, что тоже не знает.

– Хорошо, молодец, Кирилл, – одобрил майор. – Это важно не только для самой Марии Николаевны и генерала Максимова, но и для тех, кто наблюдает за развитием событий и нашим расследованием. Наблюдают, ребята, разумеется, наблюдают. Ведь кто-то же здесь связан с фашистами. Такие операции проводятся при двустороннем контакте. У тебя все?

– Да, Иван Николаевич, – Митьков чуть замялся, потом решительно продолжил: – Я поговорил с солдатами. Они не знали, что я из контрразведки. Понимаете, это солдаты, которые воюют с первого дня, есть там и постарше, кто еще финскую захватил. Это не мальчишки вроде меня, это умудренные жизнью мужики, которые тащат на себе большую войну. Таких людей одними лозунгами на смерть идти не заставишь.

– Ну-ну, продолжай! – кивнул Буров.

– Я от них много чего узнал о генерале Максимове. И о том, какой он человек, и о том, какой он командир. Причем, это очень важно, солдаты понимают, что толковый командир и хороший человек и офицеров себе в подчинение подбирает по таким же принципам. Понимаете, о чем я говорю? Я все думал, вот спрошу сейчас прямо, верит ли кто из этих солдат, что генерал Максимов предатель? А потом понял: да они меня за это тут же в лесочке и пристрелят. Я серьезно! Как диверсанта и врага.

– Ладно, Кирилл, наблюдение – вещь полезная. Значит, говоришь, солдаты, те, что в возрасте, уважают Максимова как человека и как командира. Ладно, сделаю запрос на капитана Осокина.

– А почему Москва молчит на наши запросы по майору Аганесяну и подполковнику Васильеву? – спросил Косович. – Вы будете отправлять данные, которые мы привезли с Федором? Мы ведь наверняка теперь знаем, что подполковник Васильев был захвачен в плен раненым. Ему удалось освободиться, он попытался вернуться к своим с нейтральной полосы, но сил не хватило. Раны были серьезные.

– Не спеши, Олег, – нахмурился Буров. – Установили, и хорошо. Мы знаем, что он честный офицер. Что изменится от того, что об этом мы сообщим прямо сейчас? Пусть придет ответ от Старика. Мы верим Васильеву, но мы не знаем, почему именно его вместе с Максимовым, Поляковым и Аганесяном решили нам подставить как врагов. Нужны ниточки, которые связывают этих людей. Пусть сначала Москва нам даст сведения. А о своем мнении мы доложим в любой момент.

– Понятно, – усмехнулся Косович. – Осторожничаете. Боитесь, что может прийти компромат на подполковника и тогда возникнут неприятные вопросы к нам?

– Косович! – повысил голос майор.

– Виноват, – поморщился Олег.

Буров смотрел на него осуждающе. Несдержанность – дело для контрразведчика опасное. Впечатлительность – тоже, если только она не влияет на процесс анализа. Митьков принес информацию, основанную как раз на чувствах, хотя факт симпатии солдат к генералу говорит о многом. Но вот поддаваться первому впечатлению, когда знаешь только половину правды, когда работа еще не доведена до конца, – это опасно. А уж бросаться такими обвинениями совсем некрасиво. Олег так не считает, и то, что он ляпнул такое, говорит о несдержанности, а не о недоверии.

Серов равнодушно пожал плечами. Он представитель контрразведки, а не комиссии по моральным устоям районного домоуправления. Отношения офицеров с женщинами-военнослужащими не поощряются ни в каком виде, кроме отношений чисто служебных. Да, фактов много, нередки случаи, когда из действующей армии комиссуют женщин-военнослужащих по причине беременности. Однако этими вопросами должны заниматься заместители командиров по политической части, но никак не контрразведка. Косович это сразу понял, можно сказать, прочитал мысли капитана по его лицу.

– М-да, – многозначительно протянул Косович. – Ну, личные убеждения тут не важны. Есть вполне конкретные приказы и перечень обязанностей. Вы можете интересоваться хоть размером нижнего белья, хоть результатами анализа мочи. Главное – цель, с которой вы интересуетесь. Простое любопытство – или вы ищете конкретные улики и подозреваете человека в измене. Не буду вас воспитывать, Серов, не мое это дело, а моего начальства. А сейчас скажите, за что посадили под домашний арест старшего сержанта Мухину? Не за связь же с капитаном Осокиным?

– Нет, – хмуро пояснил Серов. – Она отпустила с дежурства свою подчиненную и по совместительству подругу на свидание.

– Произошло что-то страшное? – усмехнулся Косович.

– Нет, обошлось без ЧП, но связистку увидели вне пункта связи во время дежурства, а это в боевой обстановке нарушение, которое может караться, если дать делу ход, отбыванием срока в штрафном подразделении [3], а то и колонией.

– Я поговорю с ней. Сделайте так, чтобы Мухину под видом работ привели вон под тот навес, где дрова сложены. И проследите, чтобы не было поблизости лишних глаз и ушей.

– Мухина – старший сержант, – возразил Серов. – Младших командиров на хозяйственных работах использовать запрещено. Только рядовых.

– А вы сделайте исключение, – язвительно заметил Косович. – У меня очень мало времени. У вас пятнадцать минут на организацию нашей беседы.

– Послушайте, – Серов понизил голос и подошел к Косовичу вплотную. – Послушай, Олег, а что происходит? Мне не доверяют? Я больше не служу в Смерше? Я больше не советский офицер?

– Не понял вопроса, – усмехнулся Косович. – Поясни.

– Почему со мной разговаривают снисходительно, как будто я в чем-то виноват? Какие претензии лично ко мне?

– Хорошо, Василий, – Косович посмотрел на капитана серьезно. – Никто не виноват в том, что к тебе так относятся другие офицеры. Только ты сам знаешь почему? Это твое отношение к людям и к своим должностным обязанностям. Ты не понимаешь, что твоя задача – защитить своих товарищей от врага, и от вражеских шпионов в том числе. А ты ведешь себя с людьми так, будто в твоей воле в каждом из окружающих увидеть шпиона и покарать. Или не покарать. По твоему личному желанию. Ты заигрался во всемогущего, для тебя не указ даже старшие по званию. А уважение к старшим по званию лежит в основе Устава нашей армии. Ты не подчиняешься армейскому руководству, но ты обязан тесно сотрудничать с ним для выполнения своих должностных обязанностей. С тобой обязаны работать, содействие тебе оказывать, но не зависеть от твоего настроения и твоих личных желаний. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Я понимаю. Но я считаю, что Смерш должны уважать и даже бояться, иначе не дождешься добровольного содействия. Могут и послать куда подальше. Я, между прочим, общего языка с генералом Максимовым не находил. Он с большим неуважением ко мне относился.

– Интересно, он относился к тебе с неуважением, и он же виноват. А может, это ты виноват, Василий, что не вызвал к себе уважения, и виной тому твои действия, твои поступки. Вот почему все солдаты и офицеры в корпусе уважают генерала Максимова? Не задумывался?

– Дешевое заигрывание с народом, – тихо проворчал капитан. – Простой народ это любит.

– Простой народ? – Косович еле сдержал раздражение, постарался говорить спокойно и рассудительно. – А ты никак барин? Да за этот самый простой народ мы и воюем, он нам и вручил оружие. Мы присягу с тобой давали как раз этому простому народу! Вот что я тебе скажу, Серов, по-дружески, как офицер офицеру. Заигрался ты в контрразведчика, не понимаешь специфики этой службы. Закончим дело, подавай-ка ты рапорт о переводе в войска. Сам подавай. Получишь роту и – вперед на врага. Там ты быстро поймешь, что такое простой народ, что такое локоть товарища и что такое Родина.

– Я и здесь жизнью рисковал, и трусом никогда не был! – возмутился было Серов, но Косович остановил его, положил руку на плечо и добавил с сожалением: – Ты не трус, Вася, ты просто не понимаешь специфики службы, вот что плохо. И там ты трусом не будешь, я знаю. Но там от тебя больше пользы будет. Гибкости в тебе нет, прямолинейный ты слишком человек. А это в нашей работе вредно.

Серов постоял немного, не убирая руки капитана со своего плеча, потом повернулся и пошел по улице с рассеянным видом. Навстречу попались два солдата, отдали ему честь, но Серов не ответил на приветствие. Скорее всего, он просто не заметил этих солдат.

«Задумался, – решил Косович. – Может, оно и к лучшему, быстрее поймет. Наверное, и правда ему проще на «передке», чем здесь. Одного результата я, кажется, достиг, молодец Косович! А вот как мне теперь скрытно поговорить с Мухиной? Какие все впечатлительные! Сил нет!»

Еще Косовичу до обеда нужно было успеть в госпиталь. Он посмотрел на часы, ругнулся и поспешил к зданию гауптвахты. Найдя дежурного и сунув ему под нос удостоверение, буквально за рукав затащил его в одну из комнат:

– Слушай, лейтенант, дело очень важное. Просьба к тебе! Но только учти, никому ни слова, и чтобы без свидетелей.

– Понял, – закивал дежурный, пытаясь высвободиться из цепких пальцев контрразведчика. – Что случилось-то?

– Мне нужно допросить старшего сержанта Мухину.

– Ну так пойдемте, – удивленно пожал плечами лейтенант.

– Я же говорю, товарищ дорогой: надо сделать так, чтобы никто этого не видел. Можешь ты сделать, чтобы никто хотя бы полчаса не совался в коридор, туда, где ее камера?

– Ну-у, – лейтенант сдвинул фуражку на затылок. – Смогу. Заставлю полы выскабливать. Это дело долгое.

– Ну, ты голова! – одобрительно улыбнулся Косович. – Действуй!

Когда Косович вошел в камеру, девушка сразу поднялась на ноги и попыталась встать по стойке «смирно». Ее глаза сразу же наполнились слезами, Мухина горько разрыдалась. Проворчав, что только этого ему еще не хватало, капитан взял девушку за плечи и усадил на деревянную лежанку, покрытую стареньким шерстяным солдатским одеялом.

– Ну, все, все! Перестаньте, Мухина! Что вы, в самом деле, нюни распустили, вы же младший командир, вам подчиненных воспитывать надо и пример подавать. А вы ревете, простите, как белуга!

– Вы… вы кто? – сквозь слезы проговорила Мухина.

– Капитан Косович, из Москвы. Мне нужно с вами поговорить, так что… заканчивайте плакать, берите себя в руки, вы же военнослужащая! Не подобает вам слезы лить.

– А что мне остается делать?

– Во-первых, – стал успокаивать девушку Косович, – ничего страшного не произошло. Ушла с дежурства ваша подчиненная, ушла с вашего согласия, потому что ее подстраховывали другие.

– Да она всего на пять минут и ушла-то, я же говорила. Надо было попрощаться с человеком, он на задание уходил. Это же не преступление! Я понимаю, что нельзя такого делать, но ничего не случилось и не могло случиться.

– Варя, – голос Косовича стал спокойным, услышав это, Мухина немного успокоилась, стала старательно вытирать глаза платком. – Вы ведь знаете, что такое любовь, вы не черствая, вы мягкая и добрая.

– Я женщина, – вздохнула Мухина. – Пусть я и старший сержант, пусть я на войне, но я все равно женщина. И я могу понять и оценить.

– Вы любите его? – с улыбкой спросил Косович.

Связистка недоуменно посмотрела на капитана широко раскрытыми глазами. Он был спокоен, как настоящий защитник и покровитель. Мухина не знала, что этот крепкий мужественный человек сейчас очень жалеет, что именно он разговаривает с ней. Косович очень хотел, чтобы на его месте оказался Кирилл Митьков. Вот чей талант пригодился бы в данную минуту, вот чьи чары действуют на женщин наверняка.

– Кого? – медленно произнесла девушка и покраснела.

– Капитана Осокина, – улыбнулся Косович. – Вы не думайте, что я пришел осуждать вас или читать вам нотации. Это ваше дело, и никто не имеет права вмешиваться в ваши отношения. Любите?

– Да, – с готовностью кивнула Мухина и заговорила с таким жаром, будто кинулась с головой в омут. – Он замечательный! Он добрый и умный, он умеет так говорить, что сразу все становится понятно. Он заботливый, а много ли надо женщине на войне?

Косович слушал, стараясь не меняться в лице. Как же это все ему знакомо. Глупая девочка! Купилась на заботу человека, у которого хороший военный паек, который служит при штабе корпуса. Поверила словам мужчины, изголодавшегося без женского тела и умеющего говорить красивые нежные слова. Косович уже выяснил, что Мухина вступила с капитаном Осокиным в интимные отношения. Парочка старательно скрывала это, но укрыть такое сложно. И первыми выдали тайну, правда случайно, без умысла, именно подруги Вари Мухиной. Как выпутываться из этой ситуации, дело, конечно, ее самой. Тут ни советами, ни приказами не поможешь. А вот узнать от нее побольше о капитане Осокине можно попробовать. Хоть какая-то польза!

И Косович начал расспрашивать девушку. Какой он, этот Осокин? Что о себе рассказывал, что ему нравится, а что он не любит? Много вопросов. Мухина успокоилась и стала рассказывать так, будто пыталась убедить, что ее возлюбленный – самый лучший человек на свете. А Косович слушал и запоминал. Жаль девушку. И ситуация дурацкая. Надо все-таки поговорить с ее начальством, чтобы не давали хода этому происшествию. Ну, не враг же она, не со зла, а от доброго сердца отпустила с дежурства свою связистку. Внушение сделать, наказать, предупредить. Но не ломать молодую жизнь.

– Он много пережил, несмотря на молодость, – задумчиво глядя в окно, рассказывала Мухина. – Тяжелое голодное детство в деревне. Много детей в то время умирало. И в их семье тоже. Да и совсем недавно. Павел чудом жив остался, когда разбомбили эшелон, в котором он ехал. Это под Ртищевкой было четыре месяца назад. Столько убитых было, столько людей в этом аду сгорело! А он… как будто для меня его ангел спас.

– Ох, девонька, девонька, – Косович поднялся, подошел к окну и стал смотреть на улицу. Мухина тяжело вздыхала за его спиной.

Механизированный корпус полковника Халова два месяца назад отвели в тыл для пополнения и отдыха. Выйдя из боев на южном направлении с огромными потерями, корпус остался почти без матчасти. Из ремонтных мастерских, с эшелонов, поступавших с востока, снимались танки, грузовики, орудия. Шли и шли маршевые роты. Фронтовики из госпиталей, новобранцы, только что призванные и прошедшие начальную подготовку в учебных частях.

Невысокий, коренастый, с чуть кривыми «кавалерийскими» ногами, полковник успевал все: встретить пополнение и вновь прибывшие танки, проверить работу складов, где свежие полки получали боеприпасы и снаряжение. Почти каждый день в штабе армии Халов настаивал на том, что корпус нельзя пополнять новобранцами. Для той боевой задачи, которая ему поручается, нужны только обстрелянные бойцы. В противном случае будет много неоправданных потерь.

На рассвете тремя колоннами части корпуса вышли к передовой в месте прорыва. За ночь были сделаны проходы в минных полях, артиллерия уже стояла на прямой наводке, в карточках указаны пристрелянные по ориентирам цели. На закрытых позициях расположились, готовые открыть огонь, гаубичные дивизионы.

В 3:50 шквал орудийного огня обрушился на передовые позиции фашистов на шести участках. Наиболее сильный огонь велся по узлу обороны в районе села Святки. Здесь нейтральная полоса представляла собой относительно ровный степной участок. Немцы, несмотря на мощную артподготовку, стали подтягивать резервы к Святкам и Поповке, в шести километрах южнее.

Через час огневой вал ушел вглубь вражеской обороны, уничтожая вторую линию, а вперед пошли танки и танковый десант. Однако на направлении, где немцы ждали основной удар советских частей, как раз у Святок и Поповки, в поле вышли всего по две танковые роты. Боевые машины с включенными фарами и ревунами некоторое время маневрировали в пределах видимости передовых окопов немцев, посылая во врага осколочно-фугасные снаряды. Спустя примерно полчаса танковые роты внезапно отошли назад.

Немцы, стянувшие к Святкам и Поповке все имеющиеся у них резервы, ошиблись. Прорыв случился севернее, в двадцати километрах, на трех участках сразу. Сметая ограждение из колючей проволоки, «тридцатьчетверки», при поддержке самоходок и тяжелых КВ, начали утюжить и без того разрушенные немецкие укрепления.

Пехота ворвалась в окопы и завершила начатое танками и артиллерией. К 8:30 утра ударные группы прорвали глубоко эшелонированную оборону врага, в прорыв устремились основные силы корпуса. Немецкое командование поняло свою ошибку и начало переброску резервов к местам прорыва. Особенно на следующую линию обороны на рубеже десяти-двадцати километров от передовой.

Однако части корпуса не пошли вперед. Резко изменив направление удара, корпус перешел в наступление в северо-западном направлении. Перерезав рокадную магистраль Романовское – Правдино, советские войска разнесли штаб пехотной дивизии немцев, взорвали склады боеприпасов и автомобильного топлива. На трех участках было уничтожено железнодорожное полотно, взорваны два моста на шоссе, что осложнило немцам переброску сил для ликвидации прорыва. Корпус оторвался от преследующего его врага и оказался в тактическом тылу фашистов.

Косович бодро шел по коридору госпиталя, улыбаясь молоденьким санитаркам и старательно делая серьезное лицо при встрече с врачами. Правда, миловидным женщинам-врачам он все равно многозначительно кивал. Кто-то отвечал статному капитану улыбкой, кто-то укоризненным взглядом, мол, вы в госпитале, дорогой товарищ, а не в городском парке на прогулке.

Поправив сползающий с плеч медицинский халат, Косович вошел в шестиместную офицерскую палату и бодро поприветствовал раненых. Окно и балконная дверь были открыты настежь, в палату вливался душистый майский воздух.

Выкладывая на тумбочку Гробового небогатые фронтовые гостинцы, Олег рассказывал о последних событиях на фронте, нарочно говорил громко, чтобы слышали все. Незаметно кивнул Федору на дверь. Гробовой неуклюже поднялся, спустил на пол забинтованную ногу, накинул больничный халат и взял в руки костыли.

– Это что такое? – раздался от двери возмущенный женский голос.

В палату быстрым шагом вошла худощавая высокая женщина в белом халате и в белой медицинской шапочке. Тонкие черты лица, негодующий тон сразу навели на мысль, что это лечащий врач Гробового или даже главный врач госпиталя. Косович улыбнулся и заговорил сладким голосом:

– Дорогая военврач, простите, не вижу вашего ранга! Капитану нужен свежий воздух, движение. Он же закиснет, лежа на боку, у него образуются пролежни, он потеряет красоту, и его перестанут любить девушки!

– Прекратите, товарищ командир! – Врач остановилась перед Косовичем и посмотрела на него с таким негодованием, что тот невольно смутился. – Здесь не место для ваших фривольных шуточек и развлечений. Здесь военный госпиталь, существуют правила для раненых бойцов и командиров и тех, кто их навещает. Вы хотите, чтобы я сообщила вашему командованию о вашем поведении?

– Нет! – с готовностью замотал головой Косович. – Что вы, как можно!

– А вам, товарищ раненый, предписан полный покой и постельный режим. – Врач повернулась к Гробовому, тот сник и с готовностью отставил в сторону костыли.

– Уже ложусь, – пробасил Федор, вешая халат на спинку стула возле кровати.

Врач обвела взглядом притихшую палату: раненые офицеры опустили глаза и поспешно улеглись на свои кровати. С торжеством во взгляде и с чувством выполненного долга женщина удалилась. Как только за ней закрылась дверь, больные дружно прыснули со смеху.

Косович виновато развел руками:

– Ребята, уж простите, что я вас подвел. Вон она какая у вас грозная!

– Да что там, – снова раздались смешки. – Она хорошая, это только видимость, что строгая. С нами нельзя иначе, избалуемся!

– Я что хотел попросить, – Косович изобразил смущение, – нам поговорить надо с товарищем. Тут вопросы такие, что сами понимаете… А ему, видите, запретили выходить. Может, покурите, а? Мы недолго.

– Да понятное дело! – отозвались офицеры. – О чем речь! Пошли, хлопцы, на свежий воздух!

Когда палата опустела, Косович бросил фуражку на тумбочку и сел на край кровати Гробового. Федор смотрел в лицо товарища с пониманием:

– Устал, Олег?

– Устал. С того самого дня полной ночи ни разу не спал. А в эту даже и не ложился. Седой тебе привет передает, велит отдыхать и лечиться. Я все рассказал как есть. Сведения из Москвы приходят неполные, да и трудно сейчас быстро что-то раскопать. Тем более за одни сутки. Так что по Васильеву еще ничего не пришло, по Осокину – тоже. Ну, и с адъютантом генерала…

– Я что хотел сказать, – Гробовой похлопал друга по колену. – Я здесь немного поговорил с людьми: с персоналом, с ранеными, с истопниками, с возчиками. Дело выглядит так: у врачей о старшем лейтенанте Полякове в журналах ни слова. На него даже карточки здесь нет. Решение о продолжении им лечения, точнее, оказания ему медицинской помощи, учитывая показания при его осложнениях, приняла лично майор медицинской службы Максимова по просьбе мужа. Генерал ее попросил сделать оставшиеся уколы и дать с собой шприц, лекарства и стерилизатор. Чтобы закончить лечение в походных условиях. Ему нужно было сделать два или три укола. То есть два или три дня, и все, курс лечения закончен. Никто из опрошенных мною людей о Полякове не слышал, к его приезду не готовились. Я тебе скажу так: адъютант командира корпуса – не просто старший лейтенант, это человек, которому оказывают внимания больше, чем любому обычному пехотному старшему лейтенанту. Короче, тишина. И не приезжал он сюда. Не было здесь его машины.

– Иными словами, Поляков до госпиталя не доехал, – кивнул Косович. – Выехал и исчез.

– Что делать будешь? – спросил Федор. – Есть мысли?

– Ну, план у меня простой. Тут умничать особенно нечего. Я, пока к тебе ехал, останавливался на постах военных регулировщиков, расспрашивал. На двух постах машину Максимова видели – ее хорошо знают. Получается, что Поляков не доехал до госпиталя всего двадцать километров. Смотри, я на карте прикидывал…

Косович достал из планшета карту и развернул ее на кровати. Гробовой уселся удобнее, морщась, уложил перевязанную ногу и стал рассматривать карту. Олег провел карандашом, показывая маршрут, по которому ехала машина с адъютантом.

– Вот здесь, на развилке, машину видела регулировщица. Больше по предполагаемому маршруту ее никто не видел. Получается, – Косович обвел последний перекресток карандашом, – отсюда машина ушла на юго-запад и исчезла. Фактически, если предположить, что Поляков или неустановленные лица, захватившие машину, решили изменить маршрут и не ехать в госпиталь, а двинуться в другом направлении, выбор у них небогатый. Всего три направления! Через Сухоткинский лес они не поедут, потому что (это все знают) лес сильно заминирован еще со времен прохождения здесь линии фронта. Там и указателей полно, и местное население оповещено. Еще два направления я отметаю, потому что там посты военных регулировщиков. Машина, которая едет не по дороге, а продирается лесами и полями, вызовет подозрение, и ее обязательно захотят проверить. Значит, у того, кто вел машину, всего три пути от последнего поста: в направлении на Квасниковку, на Старосельский железнодорожный узел и вот по этой грунтовке, к развилке на Семновское – Орел.

– Ну, судя по последним событиям, – заметил Гробовой, – машина могла уехать в любом из этих направлений. Прошло почти трое суток, за это время она могла уехать очень далеко!

– Нет, Федя. Не уехала она далеко. Машина генерала, командующего корпусом? Она приметная, ее все знают. Не для того ее угоняли, чтобы куда-то уехать. Машина исчезла по той простой и единственной причине, что на ней ехал старший лейтенант Поляков. Если Поляков должен был исчезнуть, значит, должна была исчезнуть и машина. Подумать надо, где ее искать.

Четырех автоматчиков Косович отобрал в комендантской роте сам. Крепкие опытные бойцы, все в возрасте. Сейчас главное – опыт и выдержка. Физическая сила, выносливость? Вряд ли им предстояло бегать по лесам. Тем более что в полуторке, которую ему выделили в штабе, стояла рация. Связаться, вызвать помощь или доложить о чем-то срочном они могли в любой момент.

Олег сидел в кабине, положив автомат на колени. Бойцы – в кузове, настороженно посматривали по сторонам. Капитан объяснил им, на что обращать внимание. Ведь, кроме следов пропавшей машины и старшего лейтенанта, вполне можно было нарваться и на немецких диверсантов.

Когда они выехали из лесочка, на пути показался небольшой мостик через реку, а на противоположной стороне – несколько уцелевших домов.

– Сворачивай к деревне, – приказал шоферу Косович.

Он снова развернул карту. Так и есть, деревня Мазинка. На карте обозначена. Домов до войны тут было побольше, но и то, что уцелело, было чудом и настоящим счастьем для местных жителей. Видать, больших боев в этих местах не было. Миновало лихо Мазинку.

Дома стояли двумя небольшими улицами. Одна вдоль реки, вторая спускалась в пойму. На пересечении улиц – сгоревший большой дом, от которого остались разбросанные почерневшие бревна. Наверное, сельсовет или колхозная контора.

Полуторка медленно ехала по улице под пристальными взглядами насторожившихся баб. Косович стоял на подножке и осматривался кругом. Неожиданно сквозь мерное урчание мотора послышались крики и женские причитания. Выше по улице, возле большого амбара, он увидел группу людей – стариков, женщин и нескольких мужчин, двое из которых были инвалидами. У одного рукав пиджака засунут в карман, второй стоял, опираясь на палку. Вместо ноги у него виднелся самодельный протез. Судя по выгоревшим гимнастеркам, списанные фронтовики.

– Давай туда, – приказал Косович.

Сельчане обернулись за шум мотора. Косович разглядел у мужиков охотничьи ружья и нарезные карабины. Поодаль, у большого сарая, на пне сидел и покуривал старик с дробовиком на коленях.

Машина остановилась. Приказав автоматчикам оставаться в кузове, Олег спрыгнул на землю и пошел к людям. Из-под ног мужиков тут же выскочил лохматый пес и, заливаясь хриплым лаем, кинулся на незнакомца.

– Что за шум, а драки нет? – с улыбкой спросил капитан. – Доброго вам денечка, товарищи!

И тут Косович поперхнулся. Сразу за сараем он увидел рыхлую землю и несколько ржавых лопат. Плачущие женщины стояли как раз возле разрытой неглубокой ямы. Пес, набрехавшись, исчез в толпе. Даже поведение собаки было странным, как будто она, как и люди, сильно напугана.

– Здравия желаю, – сняв кепку и чуть склонив голову, отозвался мужик лет шестидесяти. Лицо его было сплошь в морщинах, отчего казалось, что глаза он не может открыть полностью, так и смотрит на мир с прищуром. – Кто же вы будете? По каким таким делам к нам?

– Капитан Косович, – ответил Олег, разворачивая перед мужиком удостоверение. – Военная контрразведка. Что у вас тут?

Он подошел ближе к яме. Зрелище было ужасное. За войну Косович видел много трупов. Но всегда старался относиться к этому спокойно. Сейчас на поверхности, еще не полностью очищенные от земли, виднелись трупы женщин, детей и двух стариков. Почерневшие, они лежали в земле как минимум с прошлой осени. Сколько их там было? Наверное, не меньше десятка.

– Вы тут старший? – спросил Косович мужика в кепке. – Что это за захоронение? Сейчас только откопали?

– Я, товарищ командир, я, – закивал мужик. – Верит мне народ, вот и слушают. Не то чтобы выбирал меня кто или должность какую давали. Так просто, за советом идут, доверяют, одним словом. Это мы вчера еще нашли, вечером. Мы только неделю как вернулись по домам. Хорошо хоть разора большого нет, крыша над головой, печь в доме, а остальное сладится само собой – руки есть. Фашист нас выгнал отсюда в самую осень. В лесу в землянках хоронились, потом прознали, что вы их погнали, мы и потянулись домой. А тут вечор Трезор объявился, пес наш деревенский. Где пропадал – невесть, а тут примчался, да как начнет выть. Землю роет и воет. Решили поутру посмотреть, что тут, а он, Трезор, значит, как с цепи сорвался и давай на крайний дом кидаться. Там никого нет, а он рвется. Ну, мы за ружья и туда. А там три врага народных сидят. Испугались, руки вверх тянут, просят не убивать. Ну, мы их пока в сарай и посадили. Всю ночь думали, а потом решили своим судом народным их покарать.

– Кого пострелять, кого вы схватили, старик? – не выдержал Косович. – Ну-ка, показывайте!

– Русские они, только русскими их называть язык не поворачивается, товарищ командир! Язык только поганить об этих изменников. Наши ведь там закопаны, из нашей все деревни. Таня Зыкова с дочками, Федос Артемьев с женой, старики совсем. Бабка Алевтина с внучками. Четыре девочки на ней было. Не стали уходить с нами, сказали, не могут дома бросить. А фашисты да свои изуверы, что их поганую форму надели, всех и постреляли и в землю закопали еще осенью. А мы и не знали.

Косович сделал знак рукой. Трое автоматчиков спрыгнули и подбежали к капитану. Олег приказал старику открыть сарай. Хмурые, заплаканные женщины потянулись следом. Старик с дробовиком отодвинул тяжелый дубовый засов. Широкую дверь распахнули, и Косович с бойцами вошли внутрь. На соломе лежали трое небритых грязных мужиков, одетых кое-как. Немецкие форменные бриджи были наполовину прикрыты фуфайками и свитерами, у одного на плечи был накинут женский клетчатый шерстяной платок.

– Встать! – грозно рявкнул Косович.

Солдаты дружно передернули затворы автоматов. Пленники поспешно поднялись на ноги, прикрываясь от слепящего солнца, бьющего в сарай через открытую дверь. Лязг затворов привел их в заметный ужас.

– Не убивайте нас, пожалуйста, мы ни в чем не виноваты, мы никого не трогали. Мы просто хотели выжить, мы не виноваты! Пощадите!

Косович вывел из сарая одного из пленников. Это был молодой еще мужчина лет тридцати пяти, с затравленными глазами и трясущимися от страха руками.

– Власовцы? – коротко спросил Олег.

Пленник, судорожно сглотнув, кивнул. Он начал торопливо говорить, что они не воевали, что записались в РОА только для того, чтобы выбраться из лагеря. Хотели бежать, но не получилось. Боялись и наших, и немцев.

– Так вы бывшие красноармейцы? – удивился Косович. – Звание, воинская часть?

– Красноармеец Бутурнов, 123-й стрелковый полк. А эти двое… Часть не знаю. Один сержант Красовский, второй лейтенант Горинев. Бывший лейтенант. Мы просто выжить хотели…

Последние слова власовец произнес совсем тихо. Косович глянул на жителей деревни, потом схватил пленника за волосы и потащил к яме:

– Смотри, сука, они тоже хотели жить! Они никому не мешали. И ты решил, что тебе по пути с фашистами? Ты, бывший красноармеец, ты, гнида на теле Родины!

– Не убивайте! – закричал Бутурнов и, рухнув на колени, попытался обхватить руками сапоги советского офицера. Косович брезгливо отпихнул его.

– Убивать? Много чести! Еще мучеником прослывешь! Тебя будет судить трибунал. Народный суд! Получишь приговор по закону!

– А ну дай я его, – вдруг разозлился мужик на деревянном протезе и сорвал с плеча карабин. – Народный, говоришь? Так вот я и есть этот самый народ!

– Отставить! – крикнул на всю улицу Олег. – Только по закону! Мы не фашисты!

Мужики опустили головы и отошли, перешептываясь. Косович велел автоматчикам обыскать пленных и развести по разным домам. Держать порознь.

Сам же стал составлять протокол осмотра найденного захоронения. Количество тел, характер ранений, свидетели из числа жителей деревни со всеми данными. Радист в машине связался со штабом корпуса, передал, чтобы приехала военная прокуратура для документального оформления установленного преступления фашистов на советской земле.

Три часа Косович очень основательно и подробно допрашивал власовцев. Где прятались, каким маршрутом шли, с кем контактировали, что видели по пути.

Последним он допрашивал Горинева, бывшего лейтенанта. Тот с остальными почти две недели пробирался в тихое место, чтобы там отсидеться. А если повезет, раздобыть себе новые документы.

– Вот что, Горинев, – строго подытожил Косович. – Суда вам все равно не избежать. Молите бога, чтобы дожить до него. Может, хоть потом сможете честно смотреть людям в глаза. Хотя, не знаю, я бы на вашем месте удавился. Но если вы жить хотите и вину перед Родиной искупить, сотрудничайте со следствием, говорите все как есть, отвечайте на вопросы. Понятно?

– Так точно! – машинально по-военному ответил Горинев.

– Теперь вопрос. Видел кого-нибудь из чужаков, пока в этих местах прятались?

– Да, – неожиданно кивнул власовец. – Только не людей, а следы. Прятались они, это точно. Умело прятались.

– Поясни, – нахмурился Косович.

– В лесу несколько раз попадались. Я ведь в военном училище отличником был. Хорошо помню наставления и практические занятия. Глаз у меня наметан. Следы трех человек, шли гуськом, на рыхлых участках пытались идти след в след. Один раз я не особенно серьезно отнесся, а когда увидел во второй, то подумал: вдруг это немцы, диверсанты или кто-то из эсэсовцев, которые из окружения выходят? Нам с ними встречаться никак нельзя.

– Одни и те же следы или манера ходить «след в след» похожая?

– Нет, – чуть подумав, ответил Горинев. – Сначала я заметил глубокий порез поперек подошвы сапога на одном следе. Этот шел всегда последним, замыкал. Я не сразу заметил характерные следы того, кто шел первым, их старшего или командира. У него несколько гвоздиков на каблуке полукругом, так вот, две шляпки отвалились точно по центру. Когда хороший отпечаток каблука, сразу видно, что два гвоздика без шляпки.

Косович разложил карту и велел показать, где власовец видел эти следы. Оказалось, недалеко отсюда, всего в каких-то десяти-двенадцати километрах юго-восточнее. Лесной массив между железной дорогой на Смоленск и двумя поселками – Рухница и Дятлово. В принципе в этот массив машина генерала Максимова могла добраться, минуя посты и большие дороги. Видимо, Горинев и правда хорошо учился в военном училище. Он довольно толково объяснил на карте, где видел следы и чем отличается местность от довоенной карты 1936 года.

Группа бойцов и сотрудников военной прокуратуры прибыла через три часа. Косович собрал местных мужиков.

– Такое дело, товарищи, нужна ваша помощь. Есть подозрение, что в лесном массиве неподалеку отсюда побывали немецкие диверсанты. Что такое диверсанты в тылу у армии, вам объяснять не надо. Тут есть фронтовики и те, кто в Гражданскую воевал.

– Это да, – подтвердил одноногий. – Могут кого из командиров званием постарше застрелить и связь нарушить, а то и мост взорвать.

– Правильно понимаете, – похвалил Косович. – Надо бы прочесать этот лесок, а он немаленький. И тут не числом надо, а умением. Если есть среди вас, кто лес хорошо знает, пусть покажет те места. Там могут прятаться враги, может быть их лежка, оружие припрятано, провизия.

– Я знаю эти места, – развел руками одноногий. – Да только ходок из меня, сами видите, какой. Обуза я, а не помощник.

– Да и старики вам не помогут. Вы до ночи туда не дойдете, лес там шибко густой, – задумчиво проговорил другой старик. – Вы вон Митьку Рыжего возьмите. Сирота он, его тут все подкармливают. Живет у Матрены Селезневой, норовит всем помочь, кому чего надо по хозяйству. Шустрый малец, ему четырнадцать годков. И лес он знает, это точно.

Глава 8

Буров связался с Косовичем по рации и обещал помочь. Утром в деревню вошла колонна из десяти «Студебекеров» и двух легковых машин. Майор юстиции Половцева вышла из машины и деловито осмотрелась. Косович сразу узнал ее и с усмешкой подумал, что у Митькова губа не дура. Женщина видная, красивая, хоть и в возрасте.

«Ей ведь нет и сорока».

– Товарищ майор, – Косович вскинул руку к фуражке.

– Здравствуйте, – Марина Валентиновна крепко поджала капитану руку. – Показывайте свою находку. Со мной приехали эксперты и рота автоматчиков. На этом настоял ваш командир, майор Буров. Хотя я не понимаю, от кого нас так охранять. Мы же не военный объект.

– Идемте, – Косович показал рукой в сторону большого сарая. – А автоматчики нужны не столько вам, сколько мне. Необходимо прочесать лес неподалеку, там предположительно видели немецких диверсантов.

– Да, конечно. Распоряжайтесь. А мы займемся своим делом.

Командир роты, высокий молодцеватый старший лейтенант с лихими усиками, уже спешил к Косовичу. Теперь нужно срочно продумать план операции.

– Митька! – позвал Косович паренька, который давно крутился в нетерпении неподалеку. – Рыжий, дуй сюда!

…Через час машины вышли на опушку леса. Старший лейтенант Ванин приказал бойцам построиться, Косович развернул карту. Тут же радист пытался вызвать штаб корпуса и доложить, что поисковая группа вышла к месту развертывания.

Инструктаж проведен, автоматчики знают, что искать и как реагировать на различные ситуации. Командир у них толковый, и проводник Митька – паренек неглупый. Сразу научился читать карту, сориентировался на местности и указал три направления, которые следовало тщательно прочесать. Это самые густые места в лесу. В одном еще и небольшой овражек, в двух других бегут родники. Самое подходящее место диверсантам устроить базу. Однако начинать все же придется оттуда, где власовцы видели следы.

– Ванин, твои готовы? – Косович сделал знак рукой. – Тогда пошли!

Митька подошел к капитану, тот обнял его за плечи, с улыбкой прижал к себе:

– Ты, постреленок, не бегай. Мы как договаривались? Ты от меня ни на шаг!

– Да я же только на шаг и отошел, товарищ капитан, – засмеялся Митька, но Косович покачал головой и сказал строго:

– Митя, в армии знаешь, как положено? Приказ командира – закон для подчиненного. Ты сейчас добровольно решил нам помочь, добровольно поступил в мое распоряжение. Значит, я теперь твой командир, и ты должен беспрекословно выполнять мои приказы. Ты пойми, что это за армия будет, если каждому надо по десять раз говорить, звать каждый раз и замечания делать. Армия должна воевать, армия выполняет боевую задачу, солдаты рискуют жизнью, и за все отвечает командир, он принимает решения. От его приказов и от исполнительности солдат зависит победа и то, какие потери понесет подразделение. Видишь, как все связано?

– Ну да, – задумался Митька, – я понимаю.

– Вот и отлично. Идешь все время рядом, слева от меня и на полшага сзади. Мой сектор наблюдения – вперед и справа, твой – слева и назад. Ты меня прикрываешь во время операции.

– А как же я вас прикрывать буду? – заулыбался Митя. – Вы же мне оружия не дали.

– Так оно тебе и не нужно. Сейчас знаешь, что самое главное? Твоя наблюдательность. Враг может в любую минуту объявиться, но важнее всего сейчас – вовремя увидеть его следы.

Когда Косович увидел, что за парнем увязался Трезор, а бойцы со смехом затащили пса в кузов машины, капитан даже обрадовался. Собака – это хорошо, она тоже может помочь. Взять след. Как бы ей такую команду дать, да и умеет ли она идти по следу, дворняга необученная. Ладно, пусть будет дозором.

Цепь прочесала массив с запада на восток через самую удобную для устройства схрона чащу. Никаких следов, никаких признаков, что здесь кто-то прятался.

Косович развернул на траве карту, подозвал старшего лейтенанта и Митьку.

– Ну что, Рыжий, – капитан потрепал мальчишку по ярким вихрам, – ты говорил, что вот эта часть с оврагом – самая удобная, чтобы спрятаться?

– Да, прямо отсюда можно туда пройти, – показал тот рукой. – Сначала будет молодой березняк, потом сплошной щебень, там ничего не растет, а потом начнутся сосны и песок. А дальше…

– Нет, дружок, – покачал головой Косович. – Мы такими открытыми местами не пойдем. Под соснами и на щебне следов все равно не увидеть. Мы будем стараться двух зайцев убить. Смотри, Ванин, строишь своих людей и рысью на эту вот подковообразную опушку. Туда, где полевая дорога к лесу близко подходит. Там разворачиваемся в цепь и идем на северо-запад.

– От дороги, – старший лейтенант понимающе кивнул. – Правильно. Если они в лес входили или их кто на машине подвез, сразу будет заметно.

Через час быстрого марша рота вышла к нужному месту. Косович разрешил дать бойцам пятнадцатиминутную передышку, затем цепь вновь построилась на опушке леса, выверила интервалы и двинулась вперед.

Косович снова шел в цепи, все время поглядывая на Митьку, чтобы тот не отставал и не убегал вперед. Лес может оказаться заминированным, и только опытные солдаты, предупрежденные об этом, могут заметить признаки смертельной опасности. Трезору, правда, никто не указ. Он носился среди солдат, убегал вперед, что-то вынюхивал, потом опять возвращался к людям. Автоматчики посмеивались, глядя на пса, но бдительности не теряли. Кроме мин, можно было напороться и на огонь засевших в лесу диверсантов.

– Цепь, стой! – раздался голос Ванина. – Товарищ капитан, идите сюда!

– Митька, за мной, – скомандовал Косович и побежал вдоль цепи.

Это были следы. Хорошие, четко отпечатавшиеся под листьями папоротника. Сами листья не поломаны, значит, кто-то прошел вот здесь, самым краем, и, не углубляясь в заросли, ушел левее.

Эти мысли пронеслись в голове Косовича, как только он подошел к месту находки. Ванин сидел на корточках, отведя в сторону широкие резные листья растения, и осматривал почву вокруг. Два следа по самому краю поля папоротника. А дальше – снова трава, не сохранившая следов. Первое же, что бросилось в глаза Косовичу, – это поперечная трещина на подошве. Еле заметная. «Эх, сюда бы этого власовца», – подумал капитан, но потом вспомнил, как бывший лейтенант снял свой сапог и показал на подошве, как проходила трещина.

– Ну что? – спросил Ванин.

– Они, – отозвался Косович, обведя тонким прутиком трещину на оттиске, не прикасаясь к нему. – Дождь прошел, пепла, если он курил, мы не найдем, но мне кажется, этот человек стоял вон там, за деревом, и чего-то ждал, а может, прислушивался, нет ли преследования, потом ушел к своим.

– Слушайте, – вдруг оживился старший лейтенант, – а если он не просто так сюда шагнул, а для того, чтобы окурок спрятать?

– Здесь, под папоротником, нет травы, – с сомнением покачал головой Косович. – Хотя… Там, где он стоял, нет мха, а здесь есть. Шагнул, чтобы спрятать окурок, говоришь? Ну-ка, дай нож!

Ванин вытащил из ножен финку и протянул капитану. Косович стал осторожно отгибать пласты мха под деревом и после четвертого раза действительно нашел окурок. Осторожно, щепочкой, извлек раздавленный мундштук папиросы. «Северная пальмира». А ведь такие папиросы были в контейнере, который отправили для своих диверсантов немцы. Ну и что? Мало ли запасов, которые остались на захваченной фашистами территории? И у нас промышленность работает, любой может купить. Тот же диверсант, если у него документы в порядке, мог зайти в любой магазин. Ну а этот сделал два шага в сторону, чтобы сунуть окурок под мох.

– Пошли дальше, – заворачивая окурок в лист бумаги, приказал Косович.

– Дяденька… Ой, товарищ капитан, – исправился Митька, – а это что, немецкий диверсант курил папиросу? Его окурок, да?

– Не знаю. Может, и он. Кому еще надо окурок прятать. Советский человек на своей земле таиться не будет. Он бы так бросил. Вот и думай, голова!

Еще через пятнадцать минут цепь наткнулась на лесную дорогу. Неприметная колея петляла между деревьями и уходила на север, к опушке леса. Как раз к тому району, который Косович планировал прочесать с третьего захода. Местами было хорошо видно, что трава здесь примята. А совсем скоро встретились поломанные молодые деревца и смятый кустарник. Вскоре Косович увидел черную «эмку», укрытую молодыми осинами с уже увядшими листьями.

– Ванин, самых опытных бойцов к машине! Пусть проверят, не заминировано ли. Там, внутри, может быть граната к ручке привязана.

– Сейчас разберемся, – отозвался старший лейтенант и подозвал к себе четырех бойцов.

Косович остановил цепь. Теперь торопиться не стоит. Сначала осмотр машины, потом пойдем дальше. Он подозвал связиста с рацией и приказал вызвать штаб корпуса.

Автоматчики быстро определили, что никаких мин и сюрпризов нет. Машина исправна, заправлена горючим, уровень масла в норме, и воды в радиаторе достаточно. Такое ощущение, что машина подготовлена к поездке и спрятана до поры до времени. И даже номера на месте. Это была «эмка» генерала Максимова, которую он дал своему адъютанту для поездки в госпиталь.

– Знаете, что интересно? – Ванин подошел к Косовичу, снял фуражку и принялся платком протирать изнутри края околыша, которые стали влажными от пота. – Уж как-то очень она старательно забрызгана грязью. Художественно и достоверно, я бы сказал.

– А что удивительного, если машина ехала по грунтовой дороге после дождя? – не понял Косович.

– А вы посмотрите внимательно, – засмеялся старший лейтенант. – Стекла забрызганы, номера забрызганы. А вот под арками колес грязи нет, да и резина практически чистая, без налипших комьев грязи.

– А ты глазастый, – похвалил Косович и присел возле машины.

Действительно, «эмка» выглядела грязной, но там, где им в этом случае положено быть обязательно, комьев грязи и правда не было. Если бы она ездила по грязной дороге, буксовала, то была бы, как говорится, «по самые уши». А на деле…

– Товарищ капитан, Трезор лает, – дернул Косовича за рукав Митька. – Слышите?

И правда, откуда-то издалека раздавался злобный лай собаки. Косович приказал Ванину взять десяток солдат, а Митьке оставаться рядом со старшим лейтенантом.

Маленькой группой они двинулись на собачий лай, не забывая внимательно смотреть по сторонам и под ноги. Метрах в пятидесяти увидели Трезора, который, задрав лохматую морду вверх, принимался лаять, а потом кидался к куче рыхлой земли и начинал неистово рыть ее лапами. Нехорошее предчувствие сжало сердце.

– Боец, – Косович подозвал одного из солдат, – вернитесь к машине и скажите, чтобы Ванин дал большую саперную лопату из багажника «эмки». Остальным осмотреть местность вокруг на пятьдесят метров. Любая мелочь, любой след – окурок, спичка – обо всем докладывать.

Митька держал Трезора за шею и плакал. Косович удивился: мальчишка и без того пережил так много, а тут еще это… Парень мужественно смотрел, как снимают слой за слоем землю, как показались сначала сапоги, потом командирская военная форма, портупея, рука с наколкой в виде звезды у основания большого пальца.

– Ты что? – тихо спросил Косович.

– Не могу… – всхлипывая, ответил Митька, – не могу смотреть на наших мертвых. Они не должны умирать, они врага бить должны! Знаете, как в нашей деревне вас ждали!

– Не смотри, Митя, не надо, – посоветовал капитан. – Иди лучше, посиди вон с Трезором.

Митька опустил голову, но с места не тронулся. Тихо поскуливала собака, к которой он прижимался как к самому близкому и дорогому существу.

Косович подошел к разбросанной земле и узнал старшего лейтенанта Полякова. Тот был убит выстрелом в голову, в правую ее часть. Видимо, через окно или открытую дверь. В той же яме лежал и водитель Максимова, сержант Хлопотов, тоже убитый выстрелом в затылок.

– Документов нет, товарищ капитан, – поднявшись с земли, сказал старшина роты, руководивший работами. – В карманах у них вообще ничего нет, даже курева.

– Сержант, связь с корпусом, – приказал хмурый Косович радисту.

Сидя на подножке командирского броневика, полковник Халов рассматривал карту. Корпус напоролся на сильную оборону фашистов и никак не мог пробиться дальше на северо-запад. Откуда здесь такая оборона? Похоже, немцы готовились встретить их на этом направлении.

– Товарищ полковник, вас двенадцатый, – послышался голос радиста.

Халов взял из его рук шлемофон, приложил к уху и прижал к горлу пальцами ларингофоны.

– Сокол-3 на связи!

– Сокол-3, Селезень не взлетает, как поняли. Селезень не взлетает. Вода неспокойная.

Черт, не удалось получить помощь партизан. Группа бойцов должна была с тыла атаковать охрану моста, связать ее боем, и тогда с этого берега ударила бы передовая группа корпуса. Через мост можно было вывести основные части через реку и, разбившись на группы, раствориться в лесах. И авиация не страшна, и от пехоты оторваться можно. А теперь что? Партизаны не справились, их атаку отбили, они с потерями отошли.

Рядом, подняв огромное облако пыли, резко затормозил мотоцикл. С заднего сиденья соскочил майор Букин. Кровь текла по его щеке из-под бинта. Шлемофон висел на шее за спиной. Лицо танкиста потемнело от копоти.

– Засада, товарищ полковник! – выпалил Букин. – Это точно – засада. Нас там ждали. Наскоро закопанные «Тигры», зенитные орудия на прямой наводке. Они жгут танки в чистом поле, мне деваться некуда. С двух сторон огневыми клещами.

– Отойди вот сюда, Букин, – полковник показал на карте край леса. – Заройся, спрячься за деревьями, маневрируй, но продержись четыре часа. Я уведу корпус. Мы должны вырваться, иначе нас тут всех раздолбают!

– Понял, – хмуро кивнул майор. – Здесь, значит, встать. Чтобы вы за моей спиной проскочили. Четыре часа? Ладно, сделаем, товарищ полковник. Видать, иного выхода у нас нет.

– Букин, дорогой, ты только продержись! – полковник стиснул плечи танкиста. – Надеюсь на тебя. Я должен быть уверен, что мне не ударят в спину. Четыре часа, Букин!

Майор, поморщившись, натянул шлемофон, отдал честь и вскочил на заднее сиденье мотоцикла. Боец-мотоциклист дал газу, машина сорвалась с места и унеслась туда, где грохотал бой.

Приказав дать ему связь с полками, полковник еще раз бросил взгляд на карту. Что же происходит? Секретный рейд не получился с самого начала. Успешный прорыв через линию фронта сорван. Немцы восприняли эту атаку как настоящий прорыв, и все на первых порах шло, как и планировалось, а потом корпус начал нести потери. Один за другим они ввязывались в бои в самом неудобном месте, подвергались неожиданным атакам.

Корпус маневрировал, но пока еще двигался на северо-запад, как и планировалось. Когда Халов понял, что его маршрут каким-то образом стал известен немцам, он изменил направление.

Два следующих дня были успешными. Уничтожив склад с горючим, разнеся штаб и раздавив гусеницами дюжину машин, корпус вышел на оперативный простор и… тут же попал в танковую засаду. Обойдя узел обороны, не ввязываясь в длительные позиционные бои, Халов направился на север, и там его прижали к реке. И вот теперь здесь…

– Внимание всем, я – Сокол-3, я – Сокол-3! «Двести два». Всем – «Двести два»!

«Двести два» по коду открытой связи означало отход. Сегодня отходить можно было только в сторону Липневки, в обход моста.

Халов ехал на броневике и от своего заместителя получал сведения о частях и подразделениях, которые выходили на Липневку. Какие потери, господи, какие потери! Рейд не получился, это очевидно. Халова не оставляло чувство, что о прорыве именно на этом участке немцы знали. Или предполагали его возможность и как следует приготовились.

Как бы действовал в такой обстановке генерал Максимов со своим корпусом? Этот вопрос Халов задавал себе уже второй день, особенно в трудные минуты. Они часто пересекались с Максимовым, одно время воевали плечом к плечу, были соседями по обороне. Халов хорошо знал, что Максимов практически всегда находил выход из сложной ситуации – остроумный, неожиданный для врага и эффективный. Как бы сегодня поступил Максимов?

«Правильно ли поступаю я? От танкового полка майора Букина мало что останется, но будет спасен корпус, который вырвется. Есть еще энергия напора, но силы тают».

– Товарищ полковник, передает головное боевое охранение! На дороге перед батальоном Овчинникова разворачивается немецкая часть. С передков снимают и разворачивают противотанковые орудия. Бронетранспортеры с пехотой, несколько танков!

– Сколько до них? – сухо спросил Халов.

– Около километра. Батальон вышел из леса.

– Передай – батальону атаковать немедленно! Самоходки на прямую наводку и атаковать. Смять, расстрелять прямо на дороге и под гусеницы. Не останавливаться ни на секунду!

Буров шел по улице, прикрывая лицо от пыли. Колонна машин уходила на юг. Корпус передислоцировался. Теперь, когда в прорыв отправили другое соединение, корпус Максимова отводили в тактический тыл подальше от передовой. Решение относительно корпуса и его командира еще не приняли. Буров понимал, что его не примут, пока контрразведка, в частности группа Седого, не даст результат. Если результата не будет в самое ближайшее время, то генерала Максимова арестуют, и им займется военная прокуратура. Доказать свою невиновность, когда найдены такие подтверждения связи с врагом, очень трудно. Скорее всего, Максимова снимут с должности в самое ближайшее время. Назначат другого командира, и – в бой. А у оперативников пока что лишь косвенные сведения, которые толком ничего не доказывают. Только собранные вместе они, как говорится, дадут нужную картину.

Майор хотел поговорить с Максимовым о тех, с кем он фотографировался, когда приезжал фотограф из армейской многотиражки. Может, кто-то настаивал именно на том дне, на том времени, когда генералу было очень некогда? Должны же быть какие-то зацепки, понимал Буров. То, что помнит сам генерал Максимов, не помнит никто. Ненавязчивый разговор, намек, подсказка, неудачная шутка – что-то такое. Ведь не просто же изо всех для этой фальшивки выбрали именно Максимова!

«Стоп, – осадил себя Буров. – Ты уже делаешь выводы, ты уже оправдал Максимова. А если он действительно враг?»

Генерала держали на гауптвахте, стараясь не особенно афишировать его арест. Для этой цели выбрали отдельно стоящий частный дом без хозяев. Сначала в нем располагалось подразделение связи, затем его освободили для командира корпуса.

Буров свернул на соседнюю улицу – вот забор, калитка, цветущие яблони под окнами. У калитки часовой с автоматом. Еще один – у входа в дом. Двое, как знал Буров, охраняют Максимова с другой стороны дома, куда выходят еще два окна. В соседнем доме, буквально в пятидесяти метрах, расположился караульный взвод. В его задачу входит охрана дома и территории вокруг. Ежедневно в караул заступают семнадцать человек. Посты сменяются, как и положено по уставу, через каждые два часа.

Убежать Максимов не мог. Он как раз демонстрировал обратное: желал поскорее получить объяснения и подробнее узнать о выдвинутых против него обвинениях. В рассказ о каких-то контейнерах и найденных в них фашистских документах с его фотографией Максимов не верил. Считал это глупой сказкой, цель которой – сломать его морально.

«Надо нам прямо завтра вывезти Максимова на новое место дислокации штаба корпуса, – подумал Буров. – Подальше от людских глаз».

Автоматная очередь раздалась где-то за домами. «Шмайсер», – узнал Буров и рванул застежку кобуры. Часовой у калитки обернулся на звук выстрелов, потом увидел бегущего к нему майора контрразведки, который пытается выхватить пистолет.

Буров заметил волнение часового и убрал руку с кобуры.

– Туда! – кричал он, указывая пальцем в сторону дома. – Туда!

Он уже слышал, как в ответ ударил, но тут же захлебнулся «ППШ». Снова очереди из «Шмайсеров». Часовой у калитки вскинул руки и повалился в траву. Второй часовой отскочил к яблоням и, пристроив автомат на одну из веток, открыл огонь. Несколько пуль сбили с деревьев листья, выбили кору на яблонях.

Из соседнего дома выбегали солдаты и сразу же попадали под огонь. Несколько человек залегли и стали отстреливаться. Полетели гранаты, с дребезгом разлетелось оконное стекло. Дом, в котором располагался караул, полыхнул изнутри огнем, потянулся черный столб дыма.

Буров добежал до лежавшего на земле у калитки солдата и упал рядом с ним. В воздухе над головой свистнули несколько пуль, одна угодила в доску забора и расщепила ее. Взяв автомат убитого и вытащив у него из брезентового чехла на ремне запасной диск, Буров кинулся в густой кустарник.

Стрельба велась с обеих сторон, но тех, кто сейчас атаковал охрану, видно не было. Значит, они с другой стороны. Вполне возможно, выбивают сейчас окна и захватывают генерала Максимова. Или спасают? Ах ты, черт! Буров ругнулся. Вот такой вариант ему в голову не приходил. А если это попытка освобождения генерала?

Ударом приклада майор выбил из забора две доски и ужом вполз во двор. Если враг в доме, то его могут заметить, когда он встанет. А если проползти до густой малины, можно будет подобраться к дому незаметно.

Он быстро пополз между забором и зарослями малины. Хорошо, что кто-то успел выполоть это пространство, иначе можно было бы запутаться в зарослях. Буров поднялся на корточки, осмотрелся. Стрельба совсем рядом. Сплюнув, он рывком бросился вперед и прижался спиной к стене дома.

Раздался звон стекла – из окна вылетел наружу массивный деревянный табурет. Следом в окно головой вперед вывалился человек. Это был генерал Максимов в сапогах и в гимнастерке без погон.

– Лежать! – приказал Буров.

Генерал резко обернулся. Нужно было принимать решение. Ведь если Максимов – враг, которого сейчас пытаются освободить фашисты, майор Буров просто обязан застрелить предателя, не дать ему уйти.

– Черт, чего вы медлите! – прорычал Максимов. – Они уже возле дома!

Буров услышал, как с противоположной стороны дома разбили стекло. Это могло означать только одно – немцы забираются в дом. Все, некогда рассусоливать – пан или пропал. Максимову хотелось верить, и Буров в него поверил. Он кивнул генералу в сторону яблони, где лежал убитый часовой.

– Там автомат! Отходите, я вас прикрою.

– Хорошо, потом отходите вы, я вас прикрою, – крикнул Максимов и, перекатившись, вскочил на ноги.

Он подбежал к убитому солдату, схватил его автомат и, бросив короткий взгляд на дом, вскинул оружие. Две короткие очереди, и Максимов отбежал к забору.

Бурову некогда было наблюдать за действиями генерала, он вставил ствол автомата в оконный проем и, уловив движение внутри, дал две очереди. Пригнувшись, пробежал несколько шагов ко второму окну и снова, вставив ствол в окно, дал еще две очереди. В ответ раздался крик раненого человека.

Обернувшись, Буров увидел, как Максимов молодецки перемахнул забор и исчез в высокой траве. «Придется надеяться на него», – решил майор.

Он попятился, старясь не терять из виду оба окна и угол дома, откуда могли появиться диверсанты, затем бросился назад. Сухо застрочили «Шмайсеры», несколько пуль просвистели совсем рядом, ударились, поднимая фонтанчики пыли возле ног. Майор прыгнул «рыбкой», как прыгают в воду, и, перелетев через забор, перевернулся через голову и упал неподалеку от Максимова.

Тот отчаянно отстреливался, но у него был только один магазин. Буров встал на одно колено и, прижав к плечу приклад, открыл огонь короткими очередями.

Два человека в гражданской одежде появились между домом и забором соседнего участка. Оба упали, сраженные очередями Максимова и Бурова. Кто-то длинно застрочил из окна, майору пришлось лечь и отползти в сторону.

Гул моторов раздался со стороны улицы. Буров с облегчением увидел, что это свои полуторки, на подножке одной из машин – офицер с красной повязкой на руке. Видимо, дежурный по части.

Машины резко остановились в нескольких десятках метров от дома, из кузовов выпрыгнули солдаты и побежали к дому, охватывая диверсантов с двух сторон.

Дом охраны разгорался, невозможно было находиться рядом от нестерпимого жара.

Максимов вдруг оставил автомат и бросился через калитку к лежавшему на земле солдату. Буров едва не выстрелил, подумав, что генерал решил сбежать. Но Максимов оттащил бойца в сторону, потом ухватился за его ремень, забросил на плечо и поволок к калитке. Когда он вытащил солдата на улицу, Буров понял, что тот еще жив. Правый рукав нательной рубахи Максимова и его волосы дымились.

– Останьтесь здесь, – наклонившись к Максимову, велел Буров. – И пожалуйста, без фокусов!

Махнув рукой солдатам, Буров снова бросился во двор дома. Открыл дверь, отпрянул в сторону, но в доме никого не было, кроме двух убитых в гражданской одежде. Окна на другой стороне дома были разбиты снаружи лопатами. Буров увидел, что к реке отходят, отстреливаясь, двое. Крикнув солдатам, чтобы не отставали, Буров выпрыгнул в окно, дал очередь вслед убегавшим и кинулся наперерез, чтобы отсечь диверсантов от дороги и прижать к реке. Трое солдат попрыгали следом за ним и стали поливать отходящих очередями.

– Не убивать! – заорал Буров. – Живьем брать, живьем!

Один из убегавших вдруг выронил автомат и упал на спину, как будто у него подкосились ноги. Второй только мельком глянул на своего товарища и, меняя на бегу магазин, продолжил отступление. Несколько шагов, остановка, две очереди и снова, петляя, бегом.

«Грамотно уходит, – со злостью подумал Буров. – Сейчас я выберусь на ровное место, чтобы ноги твои видеть, гад, и ты отбегался. Я тебя стреножу!»

Однако добежать майор не успел. Беглец со всего размаху ткнулся лицом в землю и замер в неестественной позе.

– Тьфу ты! – Буров перешел на шаг.

И этого не взяли. Что же за день сегодня такой! Он крикнул выбежавшим солдатам, чтобы обыскали тела, а если есть признаки жизни, надо перевязать и, кровь из носа, доставить в госпиталь!

Теперь было время подумать. Откуда пришли диверсанты и куда отходили? С Максимовым разберемся потом. Сейчас – выяснить пути проникновения и отхода! Куда они шли? К реке? Нет, речка в этом месте узкая и мелкая – воробью по колено, дно илистое, завязнуть можно в два счета. Лодки не видно. Она если и была, то у дальнего берега, а не здесь, за зарослями рогоза. Значит?

– Эй, бойцы! – крикнул майор солдатам, которые вместе с ним прыгали из окна. – Давайте за мной, и – оружие наготове.

– А что, еще кто-то есть? – деловито осведомился один из солдат.

– Может, и есть. Похоже, их там машина ждала. Они ведь нападение планировали, значит, и отход просчитали. Там могут их сообщники ждать. Поэтому, товарищи бойцы, предупреждаю, стрелять только по ногам. Хватит убитых, только живыми брать. Поняли?

– Так точно, – усмехнулся другой солдат. – Только если они в меня стрелять начнут, я могу не сдержаться. Нервный я до фашистов в последнее время. Предупреждаю сразу.

Буров подошел к солдату и посмотрел ему в глаза так, что тот сразу стал серьезным и даже испуганным.

– Да пошутил я, товарищ капитан, – пробормотал он. – Пошутить уж нельзя.

– Боец, если ты застрелишь сегодня еще хоть одного фашиста, который мне нужен живым, а тебя сам в кустах пристрелю. Понял меня, шутник? Живыми брать! Все, бегом за мной и не толпой, а растянуться цепью. Вперед!

Майор бежал первым, внимательно оглядываясь по сторонам. Что там, на опушке, за крайними деревьями, за кустами? Если кто-то ждал отход штурмовой группы, то, вероятно, они уже поняли, что группа уничтожена и ждать больше некого. А если не ушли, а если не поняли? Только бы ребята, что бегут со мной, были внимательными. Здесь не фронт, здесь опаснее, потому что ты не видишь врага, не знаешь, где он, не понимаешь, что он может оказаться совсем рядом. Во многом на передовой проще!

– Двое туда, – крикнул Буров бойцам, показывая вправо, где за редкими деревцами начинался сплошной бурелом. – А ты, шутник, со мной!

Буров добежал до крайних деревьев, на опушке перешел на шаг, держа автомат наготове. Так и есть! Три мотоцикла с колясками, прикрытые ветками. Самый удобный транспорт, если хочешь быстро скрыться через лес.

Он отбросил несколько веток и присмотрелся. Два отечественных мотоцикла, один немецкий, трофейный. Никого рядом нет. Сбежали? А может, и не прикрывал никто группу? Нет, сомнительно.

Майор сделал знак двигаться тихо. Они шли, пригибаясь и прислушиваясь к звукам леса. Где-то правее треснула ветка, но Буров увидел, что это два других бойца идут в двух десятках метров от них.

– Стоять, падла! – вдруг заорал «шутник». – А ну, бросай оружие, или я из тебя решето сделаю!

Буров тут же метнулся за дерево и выглянул оттуда. Боец стоял, широко расставив ноги, и целился в двух мужчин в серых мятых пиджаках и потрепанных кепках. Солдатские ремни, которыми были перетянуты на поясе их пиджаки, сумки с запасными магазинами для «Шмайсеров» – все говорило за то, что перед ними диверсанты.

Оба старательно тянули руки вверх, сидя среди кустов на брезенте. На крики подоспели двое других бойцов. Буров остановил их и велел обследовать лес вокруг. Но тут один из задержанных подал голос:

– Нет там больше никого, только мы вдвоем. Не стреляйте, мы не сопротивляемся!

– Русские? – с угрозой в голосе спросил Буров. – Кто такие? – Майор резко отшвырнул ногой вражеские автоматы. – Отвечать!

– Мы… – замялся один из пленников, продолжая старательно тянуть вверх руки. – Мы русские. Нас немцы заставили помогать им. Это диверсанты, заброшенные. Там есть немцы, есть власовцы. Их много здесь собралось.

– А вы кто? Власовцы? – спросил боец, но Буров сурово глянул в его сторону, и тот замолчал.

– Нет, мы это… Из местных. В полиции служили. Тоже заставили, но мы никого не убивали, с партизанами не воевали, население не обижали. Поверьте, на наших руках нет крови!

– Нет крови? – глаза Бурова сузились. – А здесь что сейчас произошло? Вы знаете, сколько человек там погибло?

Двое бойцов, запыхавшись, вернулись и доложили майору: вокруг никого. А еще из поселка сюда двигается около роты советских автоматчиков. Видимо, собираются прочесывать местность.

Буров отправил бойца сообщить о своем месте нахождения и о двух пленных. Затем продолжил допрос:

– Цель нападения?

– Мы не знаем, – простодушно, в один голос, ответили пленники, беспомощно переглянувшись. – Велено было ждать здесь, охранять мотоциклы, если что, дать сигнал ракетой.

– Смотрите, если врете, – предупредил майор, но полицаи стали уверять, что, правда, не знают ничего. – Встать, вперед!

В поселке Буров распорядился разместить Максимова в каменном здании опустевшего штаба корпуса. Пока все службы не покинули поселок, он решил остаться здесь. В сарай возле магазина прикатили мотоциклы из леса, туда же сложили захваченное у диверсантов оружие. Отдельно уложили тела убитых для проведения опознания и экспертизы. Предстояло их осмотреть, проверить личные вещи и одежду.

А главное, пока «тепленькие», надо срочно допросить двоих пленников. Такой удачи Буров даже не ожидал. Два живых и готовых давать показания диверсанта. Оставалось понять, чего они хотели добиться. Группа погибла, вряд ли командование планировало именно такой исход дела. Но какова была цель? Выкрасть генерала Максимова, убить генерала Максимова? Или дом, в котором содержался под арестом генерал Максимов, случайно оказался на пути диверсантов? А рвались они, скажем, к зданию штаба корпуса. Но штаб корпуса почти полностью выехал, остались лишь кое-какие хозяйственные и вспомогательные службы. Даже запасы горючего, что имелись при штабе, и те вывезли. Значит, Максимов?

Но почему так бездарно погибла группа? Ведь знали же ее командиры, что в соседнем доме располагается взвод охраны. А это больше тридцати человек. А атаковавших диверсантов было всего восемь, и двое в лесу охраняли три мотоцикла с колясками. Хм, восемь диверсантов плюс захваченный генерал – вот тебе и девять мест! А эти два бывших полицая должны были или умереть на месте, или удирать своим ходом. На них транспорта не было.

Вошел командир комендантской роты старший лейтенант Гузов. Он собрался доложить как положено, но Буров махнул рукой, приглашая его присесть. На столе лежал лист бумаги, где Буров схематично нарисовал место боя с прилегающими домами и рельефом местности вплоть до самого леса.

Гузов снял фуражку и посмотрел на художества майора.

– Смотри, Олег Евгеньевич, – Буров стал водить карандашом по рисунку. – Вот отсюда, как теперь понятно, атаковали диверсанты. Когда их заметили часовые, они были уже на расстоянии броска гранаты. Двое ребят, что охраняли дом Максимова со стороны реки, убиты почти сразу же в короткой перестрелке. Из караульного помещения выбежал начальник караула и двое автоматчиков. Они убили или ранили двоих диверсантов. Немцы подгадали: смена караула должна была произойти через час сорок минут. Охрана открыла ответный огонь, когда в окно караульного помещения и в комнаты отдыха караула полетели гранаты. Однако к этому времени третий часовой у дома убил одного из диверсантов, прежде чем погиб сам. Двое разбили окна и проникли в помещение, где содержался Максимов, но тот успел выскочить во двор. Этих двоих в доме застрелил я. Еще один погиб в перестрелке позже. Ну, и двоих, пытавшихся уйти к лесу у реки, застрелила охрана, хоть я и орал как сумасшедший, чтобы брали гадов живыми. Все. Что скажешь?

– Глупо напали. Они что, не знали, сколько там охраны?

– Думаю, знали, – возразил Буров.

– Тогда вдвойне глупо – восьмерым атаковать тридцать человек. Ну не смертники же они, да и не та это цель, чтобы ради нее класть столько голов. Я бы еще понял, если бы они атаковали огромный склад боеприпасов или аэродром стратегического значения. А тут что?

– А тут – генерал, командир корпуса, – напомнил Буров, откинувшись на спинку стула. – Ты же в курсе, что Максимов не случайно находится под домашним арестом? Непонятно, враг он или друг. Нет, ты губы не надувай и не бычься!

Буров швырнул на стол карандаш и сурово посмотрел на командира комендантской роты. Прежняя мысль промелькнула в его голове: насколько трудно этим людям, боевым офицерам, привыкнуть к тому, что в тылу не все так просто и однозначно, как на передовой. Там впереди враг, он по ту сторону нейтральной полосы, он перед тобой во время атаки. И никаких условностей! А тут… Прекрасный человек, заслуженный командир, генерал. Человек, которому все вокруг верили больше, чем себе, и вдруг оказался предателем и врагом народа. Как? Почему? Не верит никто. И Митьков тоже об этом говорил, встречался он и с солдатами, и с офицерами. Не с молодежью необстрелянной, а с теми, кто повоевал, кто Максимова знает не один год.

– Ты спокойнее, Гузов! Никто обвинения еще не вынес, идет следствие, сбор фактов. Виновным у нас человека признает только суд. А пока думаем и думаем! Вариант первый. Если они хотели выкрасть генерала – своего агента, то почему не использовали большую группу? Почему не разнесли здесь все в пух и прах? Если они имитировали нападение и выкрадывать генерала не хотели, а думали лишь пошуметь и отойти?..

– …тогда им незачем было так близко подходить, – Гузов догадался, куда клонит майор. – А они подошли вплотную и все здесь полегли. Значит?

– Значит, их задачей было ликвидировать Максимова, – понизил голос Буров. – Иного объяснения я не нахожу. Подобраться малыми силами, убить генерала и отойти. Любой ценой убить, понимаешь? Им важно, чтобы мы не получили ответа на вопрос, враг он или друг. Обрубить все концы!

– А вы знаете, товарищ майор, – старший лейтенант вдруг прищурился и, взяв брошенный Буровым карандаш, показал на карте участок перед домом, где находилось караульное помещение, – я, пожалуй, одну вещь вам скажу. Сейчас только дошло до меня, после ваших рассуждений. Я ведь там все осмотрел, когда убитых собирали и оружие. Они погибли, потому что планы их спутались, сорвалась операция. Буквально из-за нескольких секунд и одного промаха.

– Ну-ка! – Буров с интересом посмотрел на молодого офицера, имевшего к этому времени немалый фронтовой опыт.

– Я, конечно, могу ошибаться, но осмотр места и опрос бойцов караула показал, что первая граната не влетела в окно караульного помещения. Диверсант, бросивший ее, чуть-чуть промахнулся. Граната ударилась в косяк оконного проема и упала под окном. Или бросавший был этим взрывом оглушен, или его убили, но пришлось бросать гранаты другому. В любом случае этот промах дал нам несколько секунд времени. День, в караульном помещении было не так много отдыхавших солдат – только ночная смена, пять человек. Когда началась стрельба и грохнул первый взрыв, наружу выскочили почти все. А две последующие гранаты зажгли дом, но самим бойцам урон нанесли небольшой. Этими гранатами убито было четверо и шесть человек ранено. Не промахнись первый диверсант, все могло бы пойти иначе, товарищ майор. Я не утверждаю это на сто процентов, но у меня сложилось такое впечатление.

– А что, логично. Из-за этого вполне могла сорваться хорошо подготовленная операция – из-за случайности. Да и не могли диверсанты привести сюда три десятка человек. Их бы засекли. Ведь они знают, что мы нашли и машину генерала, и убитого адъютанта с водителем. И мотоцикл, и участкового. Они понимают, что мы их ищем, прочесываем леса, что все здесь, в тылу, настороже, даже местное население. Значит, общий вывод, Олег Евгеньевич?

– Они шли с целью уничтожить генерала Максимова. Малой группой, эффективно и быстро. Напасть, убить и уйти.

– Вот и я о том же, – вздохнул Буров. – И означает это, скорее всего, что Максимов невиновен.

– Так а я о чем! – оживился Гузов.

Но майор погрозил ему пальцем:

– Тихо-тихо, торопыга! Забыл условие? Ни звука, ни полслова никому! О чем мы говорим, что предполагаем – это оперативная информация. Решение будет принимать Москва, а не мы с тобой! Так что, как гласит первая заповедь Гиппократа, не навреди!

– Чья заповедь? – не понял Гузов.

– Ладно, забудь, – махнул рукой Буров.

Он начал допрашивать бывших полицаев. Первый, тот самый, что в лесу руки выше всех задирал и просил не стрелять, оказался Макаром Васильчиковым. Бывший колхозный бригадир полеводческой бригады, хитрый деревенский мужик. Еще не старый – меньше пятидесяти. Где семья, не знает, с осени 41-го мается по чужим углам, служит в полиции у немцев. Виновен или не виновен Васильчиков в гибели советских солдат и мирного населения, разбираться будут другие, а сейчас Бурова интересовало все, что касается диверсантов.

Сидел Васильчиков на стуле посреди комнаты понурый и заискивающе поглядывал на майора.

– Как ты к ним попал и когда? – строго спросил Буров, записав личные данные задержанного.

– Так мы с Осипом оба попали, – нервно дернул Макар плечом и бросил тоскливый взгляд в окно. – Нас, когда немцы отступали, оставили в схроне. Сказали, что это временно, что готовится у них, значит, удар по Красной армии, который до Москвы докатится. Испугались мы, не стали из леса выходить. Они нам продукты оставили, оружие.

– И вы всю зиму в лесу сидели, в землянке?

– Нет, какое там. Мы в деревеньку перебрались. Глухая деревенька, тут неподалеку. От нее и десятка дворов не осталось, да и у тех хозяев не сыщешь. Пяток старух да два старика ползают, прошлогоднюю картошку с колхозного поля копают. А в лес к схрону по очереди ходили каждый день. Как велено было. Боялись, что вернутся и убьют. Мы же ничего не знали, что в мире творится. Ничего – о положении на фронте. А так бы вышли и сдались, конечно. Понадеялись на снисхождение.

– Ну, понятно. Так, значит, вы Родине преданы, так за нее сражаетесь. Ладно, не мне решать. Сколько диверсантов в банде? Что вы о них знаете?

– Сколько всего, не знаем, – поспешно ответил Васильчиков. – К схрону выходил один офицер с двумя автоматчиками. Вроде немец, только по-русски говорит чисто. Те двое все больше молчали. С ними он при мне не разговаривал. Расспрашивал, как и что, говорил, что скоро германская армия вернется, чтобы ждали и выполняли его приказы. И жить велел в схроне, а из деревни уйти.

– В каких еще диверсиях вы с ними участвовали?

– Ни в каких! Чем хотите, поклянусь, ни в каких! Эта первая. С вечера велели приготовиться, а утром быть на том вот месте, где вы нас взяли. Мы пришли, а их там уже восемь человек. И три мотоцикла замаскированные.

– Тот офицер, что к вам приходил, среди этих восьмерых был?

– Нет, там был только один из его сопровождающих, который нас в лицо знал.

– Все восемь немцы?

– Не знаю, нет, наверное, – замотал головой полицай. – Трое или четверо наверняка немцы. Слышал по разговору. А остальные не немцы. Нечего им было при нас выкобениваться и по-русски говорить. Четверо-то не таились. Думаю, что они бывшие полицаи, как мы. Или власовцы, или еще кто. Может, из Литвы. Боевая выучка есть – это сразу видно. С нами не разговаривали. Просто приказали ждать и охранять мотоциклы. Стрелять в каждого, кто подойдет.

– Три мотоцикла с колясками, – усмехнулся Буров. – Это на девятерых. А вас вместе с их группой – одиннадцать. Повезло вам, хлопцы, что мы их перебили.

– А вы что, думаете, что они нас… того? Порешили бы потом?

– Я не бабка, чтобы гадать!

Второй пленник, Осип Кравец, был угрюмый и молчаливый. Из него каждое слово приходилось тянуть клещами. Он рассказал только то, что Буров уже знал.

Показания обоих полицаев сходились. Можно было считать, что говорили они правду. Только вот картину они не прояснили нисколько.

В конце допроса Кравец поразил Бурова. Совершенно случайно выяснилось, что Осип неплохо владеет немецким языком. В деревне, где он жил, немецкий язык в школе преподавала немка. И у этой учительницы было трое детей. А еще в деревне жили три немецкие семьи с детьми. Кравец с детства нахватался, получил хороший словарный запас, и в школе ему с немецким языком было проще.

– Кое-что уловил, – кивнул Кравец, когда майор спросил его, о чем говорили при нем диверсанты: не называли ли населенные пункты, даты, фамилии. – Они к нам в схрон приходили по весне, я слышал. Мы с Макаром уже из деревни перебрались снова в лес. Называл немецкий офицер какое-то «коровье вымя». И говорил, что завтра сбор там. А еще в другой раз я слышал разговор двух немцев. Они тихо говорили, думали, я сплю, а я слышал. Про посылку говорили, для генерала. Сказали, что привезут ее вовремя. Нужно забрать и через два часа быть в лагере. Ну, или в месте, где они живут, или в штабе – я не помню точно, но я так его понял.

Глава 9

Буров выслушал рассказ Косовича о том, как идет выздоровление Гробового, и поморщился. Дел было очень много, а теперь из-за ранения Федора нагрузка на каждого возросла. Что ж, война есть война. Митьков должен был приехать еще полчаса назад, но его все не было. Майор только качал головой, не хватало еще, что бы и с Кириллом что-то случилось.

– Да ладно тебе, Седой, – усмехнулся Косович. – Ты Кирилла, что ли, не знаешь! Он из любой переделки выберется. А что опаздывает, так не на трамвае же едет. Может, с машиной что или под бомбежку попал.

– Ладно, – отмахнулся Буров. – Что ты меня уговариваешь? Садись. Ответ пришел по майору Аганесяну.

– Есть что-нибудь интересное?

– Есть. Для нас любые сведения интересные. Слишком много вокруг загадок и допущений, условностей и гипотез. Хоть на что-то опереться, точное и проверенное. Значит так, Арам Акапетович Аганесян родился в Ереване. Танковое командное училище окончил в Казани в 1937 году. Служил в Забайкалье. Осенью 1941 года его полк был переброшен под Москву. Никогда он не служил вместе с Максимовым, с Поляковым или с Васильевым. Аганесян до войны вообще никуда не выезжал из Забайкалья. Сам понимаешь, какая жизнь у молодых лейтенантов: общежитие – казарма – общежитие.

– Значит, он ни с кем из фигурантов до того, как попал в корпус Максимова, знаком не был. И по службе, я так понимаю, к нему замечаний не было. Не зря же он поднялся до должности начальника оперативного отдела штаба корпуса. А учитывая, что он не женат и что после смерти родителей его воспитывала бабушка, то ниточек вообще никаких.

– Все правильно. И найти мы его до сих пор не смогли. Ни его самого, ни его тела.

– Там нелепость какая-то произошла, – вздохнул Косович. – Помнишь, Аганесян отправился в штаб армии за картами. Назад он должен был вернуться на той же машине, принадлежащей узлу связи. Однако в последний момент передумал, мол, езжайте, я доберусь на другой. Никто не знает, почему он остался, и никто не видел, на чем он уезжал в корпус. И уезжал ли вообще.

– Машина узла связи, – повторил задумчиво Буров. – Опять связь…

– Осокин? – спросил Косович. – Ты о нем продумал? Но это ведь не улика, это совпадение.

– Возможно, – ответил майор и поднял трубку телефона. Он попросил соединить его с капитаном Серовым. – Серов? Василий Васильевич, я прошу вас срочно установить, кто подписывал документы на выезд машины узла связи, на которой майор Аганесян уехал в штаб корпуса за новыми картами и исчез. Хорошо, жду.

Буров положил трубку на рычаги, обвел глазами комнату, которую выделили его группе для работы в штабе корпуса. Косович сосредоточенно смотрел в окно, что-то прикидывая в голове. Даже чуть заметно шевелил губами.

Вдруг буквально подскочил на стуле и приник к оконному стеклу:

– Митьков наш несется как угорелый! Наскипидарили его, что ли?

Старший лейтенант ворвался в комнату, повесил на гвоздь фуражку и расстегнул свой офицерский планшет. Буров и Косович переглянулись.

Митьков вытер рукавом пот со лба и выпалил:

– Аганесяна нашли, но это не Аганесян!

– Не понял? Что за шарада, Кирилл? – поинтересовался Буров.

– Не шарада. Сейчас, отдышусь только, – Митьков сел на свободный стул, развернул на столе два листка бумаги и заговорил, разглаживая их на столе. – В лесополосе, в десяти километрах от расположения штаба корпуса нашли тело советского офицера. Это дорога как раз к штабу армии. При нем были документы на имя майора Аганесяна Арама Акапетовича. Об этом сразу сообщили Серову, но его не было на месте, подвернулся я. С вами связи не было, и я сразу помчался туда.

Косович поднялся, подошел к сейфу в углу комнаты и, налив из графина стакан воды, протянул его Митькову. Тот благодарно кивнул и выпил весь стакан залпом.

– Ну вот, – уже спокойнее продолжил Митьков, – первый осмотр показал, что тело принадлежит молодому мужчине среднего телосложения, рост примерно сто семьдесят четыре сантиметра. Одет в офицерскую полевую форму. Фуражка на месте отсутствовала. В кармане – удостоверение личности майора Аганесяна, начальника оперативного отдела штаба корпуса, носовой платок и письмо из Еревана. Адрес есть, автор неразборчив – часть письма залита кровью убитого. Папки с картами при нем не было, планшета тоже. Пистолет «ТТ» в кобуре, ствол чистый, запаха сгоревшего пороха не чувствуется. Из оружия не стреляли. Вот.

Митьков подвинул Бурову листы бумаги, которые оказались протоколом осмотра места происшествия. Буров принялся внимательно читать, иногда возвращаясь назад по тексту. Дважды сверялся по карте. Потом, не отрываясь, зачитал вслух:

– «На теле следы трех огнестрельных ранений. Одно сквозное (левая лопатка – грудной отдел, область сердца). Два ранения в голову со стороны затылка. Лицевая часть черепа сильно повреждена в результате выхода пуль. Опознание по внешнему виду невозможно». Ну-ка, Кирилл, поясни мне эти записи.

– Без экспертизы и микроскопа не определить, откуда вошла пуля: со спины или со стороны груди. Только по частичкам ткани, которые могли попасть в рану, и по мелким ворсинкам в дырках гимнастерки. Могли убить в спину, а могли и спереди, в грудь. Во всех случаях стреляли с близкого расстоянии. Пуля прошила тело навылет. Это первое. Второе, его добили двумя выстрелами в голову, уже лежащего на земле лицом вниз. Обе пули на вылете снесли половину лица. Девять миллиметров, не меньше. Пули нашли, но они деформировались. Я их отдал на экспертизу оружейникам.

– Добили двумя выстрелами в затылок? – удивился Косович. – А почему не пятью? Может, в состоянии истерики человек стрелял? Да одной пули в сердце достаточно. Нет, еще и всю голову разнесли.

– Я думаю, что стреляли в голову как раз с этой целью, – вставил Буров. – Это не дилетанты, они действовали с холодным расчетом – не хотели, чтобы мы опознали тело. Или опознали, но как можно позже. А почему ты, Кирилл, решил, что это не Аганесян?

– Аганесян смуглый, а этот имеет кожу типичного славянина. Ладно, скажете, что кожа на мертвом теле может быть более бледной, чем при жизни. Аганесян был очень аккуратным человеком, удивительным чистюлей. Это его отличало от многих офицеров. От него одеколоном всегда пахло, всегда чисто выбрит и подворотничок белоснежный. А у убитого под ногтями грязь. И подворотничок грязный.

– Тащили по земле, царапался перед смертью, – сразу же предположил Косович.

– Может быть, – согласился Митьков. – Может быть даже, что подворотничок испачкался быстрее обычного, уже к обеду, потому что день был жаркий, пылища, майор потел. Может быть. Когда мы тело привезли, я сразу связался с санчастью. Они при мне подняли медицинскую карту Аганесяна. Он четыре года назад перенес операцию по удалению аппендикса. На теле шрама в паховой области от подобной операции не было.

– Молодец, – Буров не удержался, похвалил действия молодого офицера. – Но теперь нам придется дальше гадать, где Аганесян и зачем нам подбросили чужое тело.

– Есть одна зацепочка, товарищ майор, – улыбнулся Митьков. – В тот день в службе начальника связи армии находились две связистки, командированные для получения технической документации. Это старший сержант Мухина и ефрейтор Бескровнова. Они видели, как Аганесян не поехал с офицерами на той машине, потому что его позвал капитан Осокин.

– Я разговаривал с Мухиной на гауптвахте, – сокрушенно покачал головой Косович. – Знать бы мне тогда…

– Ничего, я с ней поговорил. На бегу, правда, – снова улыбнулся Митьков. – Она подтвердила!

– Бабник! – развел руками Косович.

– Ему можно, он неженатый, – усмехнулся Буров и достал из папки три листка. – А теперь смотрите. Это рисунки отпечатка подошвы с порезом посередине. Мы его давно заметили, теперь хозяин этого сапога убит. Скорее всего, он и командовал операцией при нападении на дом, где содержался генерал Максимов. А вот этот отпечаток, видимо, принадлежит сапогу командира группы, которая работает в нашем тылу и которая имеет отношение к операции «Посылка».

– Может, у этой группы более широкая задача? – предположил Митьков.

– Нет, в разведывательно-диверсионной работе так не бывает. По крайней мере, если работает разведка серьезной армии. Размениваться на мелкие задачи означает гибель группы, потому что в этом случае никак не учесть всех рисков, распыляется тактика и методика. Нет, группу готовят отдельно, и выполняет она одно задание.

– Тем более, – добавил Буров, – что у нас в этом районе не замечены никакие посторонние выходы в эфир. А эфир сейчас слушается очень внимательно. Нам можно попытаться определить, где у группы находится база. Учитывая, что они спрятали машину генерала Максимова и мотоцикл участкового. А учитывая еще три мотоцикла, которые использовались при нападении на Максимова, техника им нужна позарез. Первый вариант – идти от географического центра всех акций, которые нами зафиксированы. Получается разброс километров сто. А это очень много, если знать, что их цель – генерал – здесь.

– Они могут иметь базу и в стороне от центра своих операций, – добавил Косович. – Они тоже не вчера родились.

– Это точно, – кивнул майор. – И у нас сегодня появилась зацепка. Один из этих двух полицаев, которых мы взяли в лесу, неплохо знает немецкий язык. Причем он вырос на улице, где жили семьи немцев, он на слух их разговор хорошо понимает. Немцы этого не знали и при нем позволяли себе кое-какие лишние разговоры. Смотрите, вот на карте место, где у этих полицаев был схрон, вот деревушка, где они перезимовали. Именно возле землянки немцы и проболтались, что дорога к лагерю займет два часа, и еще упоминали местность под названием «коровье вымя». Или не местность, а какой-то объект, например, коровья ферма.

– Давайте проведем две окружности, – предложил Митьков. – Одна с центром у схрона и длиной радиуса, равной двухчасовому пешему переходу. А второй радиус – равный двухчасовой поездке на мотоцикле.

– Правильно, – одобрил Буров и достал из стола ученический циркуль. – Скорость пешехода, двигающегося осторожно, не по прямой, не больше четырех километров в час, ну, пусть пять. Значит, это где-то на расстоянии шести или десяти километров от схрона. Давайте смотреть, что у нас тут есть похожего по форме, названию или по смыслу.

Они сидели и тщательно перебирали все места, где можно было бы устроить базу диверсионной группы. Ни одно из мест никак не вязалось с названием «коровье вымя». Тогда стали прорабатывать объекты, равноудаленные от схрона бывших полицаев на сорок-восемьдесят километров. Таясь, пробираясь грунтовыми дорогами и лесами на мотоцикле, все равно не разовьешь скорость больше сорока километров в час.

Посмотрев на часы, Буров убрал карту в планшет и поднялся с места.

– Так дело не пойдет. Поеду в райисполком, поговорю там с местными. Надеюсь, что-нибудь выясню. А вы займитесь телом псевдоаганесяна: результаты экспертиз, место и время убийства, возможные свидетели. Тело могло попасть туда только на машине. И ее могли видеть. Олег, найди Осокина. Я боюсь, придется его брать, если, конечно, разрешит Москва. Я попробую убедить Старика. Все, за дело, ребята!

Мирная жизнь в районе налаживалась, хотя мало кто мог дать гарантию, что линия фронта снова не сдвинется на восток. Ясно, что немцы готовят сильный удар. Руководство Красной армии знало об этом и разрабатывало встречные меры. Однако ситуация могла сложиться по-всякому. Враг еще очень силен, окончательно сломать ему хребет пока никак не получалось.

Косович приехал к зданию райисполкома и, к своему удивлению, увидел на стене возле входной двери кусок картона, на котором краской было написано «Детский сад». Появившаяся в дверях техничка в сером халате и с полным ведром грязной воды рассказала, что так решила власть. Райисполком пока будет в большом деревянном сарае, где был когда-то гараж, а детям там нельзя. Им отдали единственное большое каменное здание.

Поблагодарив, капитан направился в указанном направлении.

Здание было действительно деревянное, но назвать его «сараем» не поворачивался язык. Металлический, довольно мощный каркас из швеллера и уголка был обшит толстыми мореными дубовыми досками. Кроме огромного гаража на первом этаже, здесь был и второй этаж, и пристройка, в которой раньше размещалось руководство районной МТС. Теперь там на собранных со всего поселка столах и стульях с табуретками разместились различные службы райисполкома.

Усталая бледная секретарша, в застиранном ситцевом платье и синей косынке, завязанной под горло, крутила колесико печатной машинки, извлекая готовый документ. Косович попытался определить, сколько ей лет, но так и не смог этого сделать. Морщины на лице были очень глубокими, бледность кожи нездоровая, а в глазах смертельная усталость. Сколько пришлось пережить этой женщине! Видно со стороны, что много, очень много отобрала у нее война. И Косовичу расхотелось шутить и улыбаться.

– Здравствуйте, – поздоровался он. – Скажите, я могу видеть кого-нибудь из вашего руководства?

– А вы по какому вопросу, товарищ военный? – осведомилась секретарша твердым, почти мужским голосом.

– Я по вопросам разминирования, – нашелся Косович. – Нам нужен человек, который хорошо знает район, все места и названия.

– Ну, это вам нужен Иван Федорович, товарищ Незнамов. Он заместитель председателя райисполкома по вопросам сельского хозяйства. Он все в районе знает, все поля и угодья, что, как и когда было. Поговорите с ним, сейчас больше никого здесь нет. Весна, много дел в районе. А товарищ Незнамов сейчас в гараже, там рабочие пытаются сеялку наладить.

Узнав, где можно найти Незнамова, Косович быстро сбежал по деревянной скрипучей лестнице на первый этаж, прошел через гараж и вышел на солнечный широкий двор, поросший лебедой, посреди которого стоял разобранный прицеп-сеялка. Возле ржавого механизма двое рабочих обсуждали, что с ним делать, а мужчина в сером парусиновом пиджаке листал техническое руководство.

– Здравствуйте. – Косович подошел к сеялке и с уважением посмотрел на механизм. – Это вы Иван Федорович Незнамов?

– Я Незнамов, – посмотрел поверх очков на незнакомого военного мужчина в пиджаке. – Он самый и есть. Слушаю вас, товарищ.

– Мне в райисполкоме сказали, что вы лучше всех свой район знаете. Я хочу обратиться к вам за помощью. Нужна, так сказать, ваша консультация.

– Ну, так пожалуйста. Нам для родной армии ничего не жалко. Чем можем, поможем.

– Мы можем поговорить с вами наедине? Дело военное, сами понимаете.

Кабинет Незнамова, если это помещение можно было назвать кабинетом, располагался на первом этаже, вход со двора. Фактически это была большая комната, размером со школьный спортзал. Как понял Косович, это был и кабинет, и склад, и рабочее место еще нескольких хозяйственников, помогавших Незнамову. Старый стол с истертым зеленым сукном стоял у окна. Само окно было чисто вымыто, хотя состояло из трех разных кусков стекла, старательно прибитых по периметру. Вместо форточки – кусок фанеры от патронного ящика, судя по остаткам военной маркировки.

– Ну, вот здесь и поговорим. Сейчас тут никого, хотя обычно столпотворение полное. И семена выдаем, и удобрения, и инвентарь – все, что можем. Трудное время, но мы делаем все возможное. А вы садитесь, товарищ, садитесь. Так чем я могу вам помочь, что у вас за вопрос?

– Вопрос необычный, – улыбнулся Косович, – но я хочу вас предупредить, Иван Федорович, после моего ухода вам надо будет сразу же забыть о нашем разговоре.

Вытащив из нагрудного кармана гимнастерки служебное удостоверение Смерша, Косович раскрыл его перед Незнамовым, затем снова убрал в карман. Иван Федорович с уважением покачал головой.

– Сурьезное дело. Может, чайку сообразить?

– Нет, но за предложение спасибо. Вы правы, дело очень серьезное, хотя мой вопрос может показаться вам пустяковым. А узнать я у вас хотел вот о чем. Есть ли в районе место – населенный пункт, озеро, пруд, поле или овраг – с названием «коровье вымя»? Слышали вы когда-нибудь такое?

– Слышать-то слышал, – чуть улыбнулся Незнамов. – Оно вон под брюхом коровьим мотается. А чтобы местность… Нет у нас таких населенных пунктов, ни прудов, ни оврагов с таким названием. Вы бы мне рассказали чуть побольше. Может, балка? Есть одна такая, но она всегда «лосиной» называлась. Нет, не могу вспомнить. Не знаю, что вам и сказать, товарищ.

– Ну что же, Иван Федорович, – Косович протянул Незнамову руку, – если что вспомните или узнаете, вы уж сообщите. В Вышнем Волочке стоит часть, вы попросите передать капитану Косовичу или майору Бурову. Нас найдут.

– Да, хорошо, – закивал Незнамов, – я запишу. Покумекаю на досуге, может, чего и вспомню.

Олег вышел во двор, поднял с земли длинный прутик и постоял, глядя на небо. Да, рассчитывал на удачу, а оказалось, пшик да и только. Бывает и так. Где теперь искать это чертово «вымя»? И было ли оно? Не выдумал ли его бывший полицай, чтобы жизнь свою никчемную спасти? Полезным решил показаться! Надо его еще потрясти, пусть вспоминает тот разговор немцев дословно, со всеми деталями.

Косович уже сел в машину и завел мотор, когда из здания, призывно размахивая шляпой, выбежал Незнамов. Оперативник опустил стекло и посмотрел на Ивана Федоровича.

– С дырой голова! – тяжело дыша, выпалил подбежавший зампредседателя. – Как же не знаю, когда знаю! Вылетело просто, а все потому, что название-то неофициальное – пастухи придумали, а времени сколько прошло! У вас карта при себе есть или ко мне пойдем?

– Садитесь в машину, – Косович заглушил мотор и развернул на коленях карту.

Незнамов плюхнулся рядом и, обмахиваясь шляпой, склонился к планшету. Потом, шевеля губами, ткнул пальцем в край лесного массива на юго-востоке:

– Вот, смотрите: край леса и пойма реки. Заливные луга. Тут травы всегда были закачаешься. Коровы на них паслись, молоко давали жирное – на весь район славилось, ни горчинки. Испокон веков тут коров пасли. А видите, какой формы опушка леса? Четыре зеленых клина уходят по краям оврага и по низу оврага. Как соски коровьего вымени. Этот овраг и называли «коровьим выменем». А часто и весь выпас так называли. Куда гнать коров? Да на «коровье вымя»!

– Капитан Осокин погиб в районе Дубовки, когда с группой офицеров выезжал для прокладки связи в районе командного пункта корпуса на передовой.

Косович сразу насторожился. Инженер управления связи корпуса, немолодой капитан с густыми широкими усами, развел руками.

– Как погиб, почему? Что произошло? – Косович за портупею потянул капитана в сторону от землянок, где временно расположились инженеры и техники управления.

Бегали солдаты с катушками проводов, где-то трещал телефонный зуммер, кто-то кричал в трубку, вызывая «Палитру». Из машины на опушке выгружали раздвижную антенну для передающего радиоцентра. Стояла привычная рабочая суета, на Косовича и инженера-связиста никто не обращал внимания. И все же оперативник на всякий случай увел своего собеседника подальше от землянок.

– Давайте рассказывайте!

– А что тут рассказывать? – пожал плечами связист. – Полчаса назад сообщили. Мы сами толком ничего не знаем. У нас тут круговерть, сами видите, все кипит. А что там произошло… ну, как вам объяснить. Он с группой офицеров и солдат выехал на передовую, к месту, где будет командный пункт и НП частей. Наша задача – в кратчайшие сроки наладить устойчивую радиотелефонную связь. Обычное дело.

– Ну! – Косович всем видом торопил связиста и тут же широко улыбнулся двум девушкам-связисткам, проходившим мимо.

– Задача Осокина была составить плановый проект средств и материалов. Протяженность кабельных линий, количество и места установки оборудования, необходимое количество специалистов. Обычное дело. А там артналет. Немцы, видать, разглядели в бинокль скопление наших и решили ударить. В результате – трое погибших, пятеро раненых. Среди погибших – и капитан Осокин.

Косович выругался, достал карту и попросил показать место, где произошла трагедия. Связист ткнул пальцем в район южнее Дубовки.

– Спасибо, друг. – Косович хлопнул его по плечу и побежал к машине.

Надо плутать по разбитым дорогам, искать тех, кто вывозил раненых, кто собирал тела погибших, кто был свидетелем налета. Как же получается: самый вероятный подозреваемый в пособничестве врагу… даже не так – вражеский агент, единственная серьезная зацепка, и вдруг погибает в тот момент, когда вот-вот наступит развязка. Хотели убрать Максимова, теперь убрали Осокина… Неужели кто-то воспользовался артналетом и убрал Осокина как уже ненужного агента и важного свидетеля, раскрытого советской контрразведкой? Глупо надеяться, что враг не понимает: мы рано или поздно выйдем на Осокина. Понимают, знают наверняка…

Братская могила была уже готова. Косович увидел большую авиационную воронку, которую чуть расширили и углубили. Место хорошее: на опушке березняка, неподалеку от места гибели связистов. Со стороны гитлеровцев могилу не видно, она за лесочком. Сюда доставили тела еще двух десятков воинов, погибших за последние дни.

Два сапера, оба постарше Косовича, сидели на поваленном дереве и курили самокрутки. Увидев подошедшего офицера, поднялись, стряхнули налипшую к штанам землю.

– Курите, курите, мужики, – махнул им рукой Косович. – Которые тут связисты, которых сегодня убило?

– Да вон, прямо у ямы, товарищ капитан, – ответил один из саперов, снова усаживаясь на ствол дерева.

Олег по очереди стал приподнимать шинели, которыми были накрыты тела. Лейтенант с эмблемами связи. Старший лейтенант, пехота. Немолодой сержант. Рядовой, еще рядовой с артиллерийскими эмблемами. Эх, саперы, все напутали.

Пришлось Косовичу обходить и осматривать всех убитых. Капитана Осокина среди них не было. Никого, кто бы хоть как-то был на него похож.

Вернувшись к командному пункту, Косович не пошел к командирам, а окликнул двух связистов. Техник-лейтенант и сержант колдовали возле телефонного узла. Олег встал рядом с лейтенантом, облокотился о стол. В палатке на них никто не обращал внимания. Показав удостоверение, Косович тихо сказал:

– Вы тут давно? Не вместе с капитаном Осокиным приехали?

– Нет, мы из полковой роты связи, – ответил лейтенант, удивленно глядя на капитана Смерш.

– Вы знаете, где и как погиб капитан Осокин и еще два офицера связи из штаба корпуса?

– Шамин, ты же там был, – лейтенант окликнул сержанта. – Расскажи товарищу капитану, что там произошло.

– Там такое было! – начал было сержант, откладывая в сторону инструмент.

– Тише, тише, браток, – с улыбкой остановил его Косович. – Чего шумишь, тут люди работают, а ты мешаешь. Наши разговоры, кроме нас, никому не интересны. Ты спокойно расскажи, как все произошло. Ты с ними был?

– Так точно, – понизил голос сержант. – Мы вешки забивали, где связисты штаба указывали, для прокладки линий. А тут как зашелестит, как засвистит в воздухе. Ну, кто куда, ямку какую искать или просто на землю попадали. Ну, я топор в одну сторону, колышки в другую, тут меня взрывом под корни дерева и забило. В земле весь, кашляю. Однако обошлось. Особо даже и не контузило.

Словоохотливый сержант и правда рассказывал очень ярко и подробно. Времени на пустую болтовню не было, но Косович решил не перебивать свидетеля. Так можно и расположение к себе потерять.

– А потом, когда все затихло, – продолжал сержант, – стали подниматься. А там воронки, воронки, раненые стонут, ну, мы, кто легко отделался, кинулись помогать, перевязывать. Двух офицеров убило из местных связистов, и саперов троих – кажется, два рядовых и сержант, что ли, я не помню точно. А из штаба корпуса, значит, старшего лейтенанта и лейтенанта.

– А капитан Осокин? – спокойно спросил Косович.

– Осокин? – сержант сдвинул пилотку на затылок и почесал отверткой за ухом. – Не знаю. Кто-то потом уже сказал, что и его убило. Но я не видел. Да и как в тумане все было сначала.

– Большим калибром немцы тогда по вам ударили?

– Я на воронки-то посмотрел – да, приличным. Миллиметров сто, наверное. Гаубицы били, понятное дело.

– Покажи на схеме, где ты стоял во время обстрела, где находился Осокин и другие офицеры. – Косович достал блокнот и быстро набросал контуры опушки, указал ориентиры.

– Ну, если мы вот отсюда тянули линию, – задумался сержант, взяв карандаш, – то я был вот здесь, у последнего колышка. Там на местности дерево отдельно стоящее. Сгорело оно. Сколько до него?

– От того места, где ты находился, сто двадцать три метра, – ответил Косович. – Прикидывай в масштабе расстояние. Где был Осокин?

– Тогда получается, что он был примерно посередине. На одинаковом расстоянии от меня и от этого дерева у вас на схеме. Да, точно, тут лесок еще горбом в поле выходит, кустарника много. Но вообще-то мы работали там, нам не до них было. Не смотрели мы. Может, я заработался и не увидел, как они к лесу отошли. А уж когда нас долбать стали, так вообще ни до кого было.

Косович опросил всех, даже тех, кто собирал раненых и убитых.

Через полтора часа они встретились в поселке. Буров сел к Олегу в машину.

– Значит, так, мы потрясли их еще раз, – быстро заговорил майор. – Мне из подразделения по охране тыла нашли десять пограничников. Ребята все опытные, сверхсрочники еще до войны. Через час я рассажу их «секреты» вокруг «коровьего вымени». Будут наблюдать. От Кирилла пока по Аганесяну ничего. Что у тебя с Осокиным? Нашел его?

– Полтора часа назад, – Косович взглянул на часы и поправился, – уже час сорок минут назад капитан Осокин погиб на передовой во время артиллерийского обстрела. Он выезжал туда с группой связистов на прокладку кабельных линий и проектирование связи между штабом корпуса, КП и НП частей.

– Час от часу не легче, – проворчал майор. – Тело?

– А вот это уже входит в систему, Иван Николаевич. Тела нет. Есть много воронок, есть окровавленная фуражка Осокина, но тела нет. В обычных условиях можно было бы сверить кровь на фуражке с данными из госпиталя, где Осокин лежал в последний раз.

– Условия у нас сложнее некуда, – отрезал Буров. – Времени ни на какие экспертизы нам никто не даст. Да где мы сейчас найдем лабораторию? В госпиталь везти? Их лаборатория забита анализами крови раненых. Твое мнение?

– Варианта два. Первый: прямое попадание снаряда, и тело разнесло в клочья. Мы, может, и найдем мизинец или фрагменты внутренностей, но искать будет целый батальон, на корточках и в течение месяца. Вариант второй: Осокин – агент фашистов – получил указание выйти из игры. Для этого в назначенное время по определенным ориентирам немцы нанесли удар гаубичной крупнокалиберной артиллерией с закрытых позиций. В подтверждение этой версии я могу приложить схему участка местности. Немцы били не по позициям, не по ведущимся фортификационным работам и не по замаскированной военной технике. Бить там не по кому, кроме как по конкретной группе людей.

– Думаешь, просто сбежал? В лес?

– Видишь ли, Иван Николаевич, – развел руками Косович, – бойцы были заняты работой. Они спешно размечали трассу кабельных линий, таскались с тяжелыми катушками. Никто за тремя офицерами не наблюдал. У Осокина была возможность сказать своим спутникам, что отойдет по нужде. И когда он отошел, начался обстрел. Самое время быстро покинуть место обстрела, бросив там заранее испачканную кровью фуражку.

– Ты лес проверил? Есть резон его прочесывать?

– Лес весь в воронках от снарядов и бомб, в нем до черта всякого железного хлама, не подлежащего восстановлению. Он дважды находился между первой и второй линиями обороны. Там никаких следов не найдешь. Собаки поблизости не было, да и какой смысл в ней? Она пойдет не по запаху Осокина, а будет искать запах крови, которая на фуражке. Но я пробежал участок вдоль и поперек – ничего интересного.

– Хорошо, напишешь рапорт. А сейчас езжай на место, где нашли тело с документами Аганесяна. Осмотри там все. Если есть поблизости местные жители, опроси их. Ну, не мне тебя учить. Давай, Олег!

Вечером, когда стемнело, Буров сидел в кабинете начальника строевого управления корпуса, подполковника Мезенцева. Седой кадровик угощал майора крепким чаем, демонстрируя железную выдержку. Буров еще не сказал, по какому поводу пришел, предупредив только, что дело срочное и важное и что нужно будет оставить за себя кого-то из помощников, кто ведает личными делами офицеров.

– Это правильно, товарищ майор, очень правильно, – наливая в стаканы горячий чай, говорил Мезенцев. – Изменилось отношение к вашим органам в войсках. Не судите меня, старика, строго, я ведь кадровик, с людьми знаюсь всегда в неформальной обстановке. Мне в глаза говорят такое, чего не скажут ни вам, ни своему командиру. Перед кадровиком, простите, каждый человек все равно что голый. Особые отделы и названы были так неудачно. Вроде как тот, кто воюет, он – простой, а эти – особые! Ведь человек, не знающий специфики вашей службы, не знакомый с методикой работы и перечнем обязанностей офицера контрразведки, никогда не поймет, чем занят ее представитель. А вот назвали вы военную контрразведку «Смерш», расшифровали это название, и сразу понятно, и сразу снялась большая часть вопросов, улетучилась неприязнь. И снова – в бой, плечом к плечу, вместе – и офицер, ведущий солдат в атаку, и офицер Смерш, прикрывающий его с тыла, выжигающий каленым, так сказать, железом врага за спиной нашей армии.

– Вы правы, – согласился Буров, прихлебывая из стакана. – Во многом правы. Однако это все – внешняя сторона, а работать и воевать легче от этого не стало.

– Не скажите, – возразил Мезенцев. – Когда солдат не боится за свой тыл, за свою спину, ему и воевать легче. Раньше за спиной был ненавистный особист. Вы уж простите мне эти слова, но во многом было именно так. А теперь – новая структура, подчиненная лично товарищу Сталину. А в товарища Сталина у нас верят. Уж он-то не позволит вернуться прошлому, он навел порядок с этим вопросом. Вот вам короткая лекция или зарисовка, товарищ майор, с места, так сказать, непосредственно из войск. Психологический срез.

– Спасибо, я рад, что вы так все понимаете и что из-за этих изменений в душе у солдата стало больше уверенности. Однако если позволите, я все же перейду к делу.

– Да-да, конечно! – Подполковник отставил в сторону стакан и сложил руки на столе. – Я вас слушаю. Какая вам от меня нужна помощь?

– Меня интересует личность капитана Осокина, до последнего времени служившего в штабе корпуса заместителем начальника службы связи. Не могли бы вы распорядиться, чтобы нам принесли его личное дело?

– Осокин, – повторил вполголоса Мезенцев. Он поднял трубку телефона и попросил принести дело капитана Осокина Павла Михайловича.

– Мне кажется, вы не удивлены? – чуть прищурился Буров. – Это профессиональная привычка опытного кадровика ничему не удивляться? Или есть другая причина?

– А вы проницательный человек, Иван Николаевич, – произнес подполковник и, откинувшись на спинку стула, поглядел на Бурова задумчивым взглядом. – Я вас только и узнал вот по этому прищуру. А еще вот по тому небольшому шраму на левой брови. Вы тогда в Испании были с перевязанной головой и с трудом сидели. Но вот с таким прищуром смотрели на пленного немецкого офицера из Абвера, которого я привел вам. Кажется, у вас там был псевдоним «Седой».

– Ну, сейчас-то седой как раз вы, – скрывая досаду, ответил Буров. – Так что у вас за сомнения или догадки относительно Осокина?

В дверь вежливо постучали. Попросив разрешения, вошла миловидная молодая женщина в военной форме с погонами старшины. Поблагодарив и отпустив помощницу, Мезенцев положил перед собой картонную папку и стал развязывать тесемки.

– Сейчас узнаете, что навело меня на некоторые догадки. Осокин прибыл к нам не так давно. Он служил на Дальнем Востоке, имел отличные характеристики и с самого первого дня войны рвался на фронт. Не так давно его рапорт был подписан, просьба удовлетворена. Однако на перегоне Ливны – Дросково эшелон, в котором ехал Осокин, попал под бомбежку. Было много погибших, сгорели вагоны. После зимы открылась сухая степь, и возник низовой пожар. Осокин, по представлению руководства железной дороги, а также по словам очевидцев, проявил мужество и хладнокровие, спасая женщин и детей. О нем рассказывал майор Аганесян, начальник оперативного отдела штаба корпуса, который ехал в этом же поезде. Собственно, Осокин и спас раненого Аганесяна, вытащив того из огня.

– И все же у вас есть какие-то сомнения?

– Сомнения… Вы понимаете, что на передовой даже офицеры штаба корпуса живут недолго. А уж во время серьезных масштабных операций и подавно. Нам приходится закрывать глаза на многие вещи, на которые в более спокойной обстановке мы бы их не закрыли, а уж в мирное время – тем более. У нас свое руководство и свои инструкции на этот счет. Да и генерал Максимов дал свое твердое «добро», выслушав и приняв ситуацию.

– И все же, – Буров терпеливо ждал, когда Мезенцев перейдет к главному. Он уже видел, что подполковник чувствует себя неуютно. Стыдится. Но – чего?

Мезенцев раскрыл папку, перевернул несколько сшитых страниц и вытащил из конверта удостоверение личности, продовольственный и вещевой аттестаты, командировочное удостоверение. Документы были сильно обгоревшими. Настоящие, со всеми положенными пометками, заполненные как надо, без нарушений. Буров был убежден, что аттестаты настоящие, и если их сличить с документами тылового хозяйства части, в которой их выдавали, то разногласий не будет. Хорошо видно, что выдавались документы капитану Осокину Павлу Михайловичу. Совпадал номер войсковой части, подписи ответственных командиров и оттиски печатей. Никакого сомнения, за исключением одного документа – удостоверения личности офицера РККА. Удостоверение обгорело только с одной стороны – там, где была наклеена фотография.

Старший лейтенант Митьков смотрел на площадь перед зданием, где не так давно размещался штаб армии. Здесь развернулись странные события, можно сказать, загадочные. В голове молодого оперативника никак не складывалась логическая цепь событий. А отсюда можно было и протянуть ниточку к неопознанному трупу с документами майора Аганесяна, и начать поиски самого майора или его тела.

Майор Аганесян должен был уехать на грузовой машине в штаб корпуса с картами. Его окликнул капитан Осокин. Есть свидетели, это хорошо видели связистки. Аганесян сказал, что приедет с Осокиным, и исчез. На какой они машине поехали? В штабе армии сказали, что пропавшие машины у них не числятся. Поврежденные в результате боевых действий и списанные есть, а просто пропавших нет. Что это значит? Это значит только то, что Аганесян и Осокин уехали на какой-то другой машине, похищенной в другом месте, которую рискнули «засветить» на короткое время здесь.

– Товарищ старший лейтенант! Эх, чтоб тебя! – послышалось за спиной.

Митьков обернулся и увидел фотографа армейской многотиражки старшину Харитонова, который пытался собрать разлетевшиеся по земле листы бумаги. Буркнув про косоруких неумех, Митьков бросился помогать старшине. Тот начал оправдываться, что плохо видит, а очки где-то затерялись.

– Перестаньте, старшина, – улыбнулся Митьков. – Со всеми бывает!

– А я же, товарищ старший лейтенант, к вам бежал! – сообщил фотограф. – Я тут один момент важный вспомнил. Ну, может, и не важный. Вот вы все расспрашивали про тот день, про фотографии. А ведь тогда майор Аганесян один уехал. Капитан Осокин здесь остался.

– Разве они не вместе уехали, не на одной машине? – опешил Митьков.

– Нет! Я же вам говорю, – начал убеждать его старшина, – Аганесян вышел из грузовика, и тот уехал. Они вернулись в штаб, поговорили о чем-то. А потом вышли. Аганесян сел в черную «эмку» и уехал, а Осокин куда-то ушел. Про номер машины не спрашивайте, я его не запомнил. Незачем было. Я как раз фотографии медсестрам передавал, когда майор Аганесян уехал.

Косович перепрыгнул очередную лужу и пошел по мокрой траве, с сожалением думая о своих сапогах. От влаги кожа задубеет, складки на сгибах зафиксируются, станут глубже. Будут тереть ноги. А оперативников, как волков, ноги кормят. Чем бы их таким после сушки пропитать?

Обойдя лесополосу, Косович перешел дорогу и облазил всю противоположную сторону. Никаких следов. Несколько крыш виднелось за деревьями. Деревенька? Надо зайти переговорить с местными. Может, видели чего? Всего ведь и времени-то прошло – двое суток.

Он остановился возле старушки, развешивающей на заборе половики.

– Бабуля, здравствуйте, – Косович снял фуражку и вытер потный лоб.

– Будь здоров, сынок, – прошамкала бабка беззубым ртом. – Никак запалился? Водички студеной хочешь?

– Ой, хочу бабуля, и впрямь запалился, – подыграл Олег, осматриваясь по сторонам.

Штук восемь домов. Почти все жилые. Не тронула война эту деревушку. Хорошо. Повезло людям. А собак нет. Не пережили собаки фашистское нашествие. Всех перестреляли, сволочи. Наши дворняги бились с врагом не хуже солдат. Сколько ног прокушенных, сколько порванных штанов немецких. Так все и полегли под фашистскими пулями. И на улице никого. Детей, значит, нет или не пускают гулять без взрослых. Тоже понятно, тут и окруженцы могут появиться, и мины наверняка кое-где остались.

– Вот сынок, пей на здоровье! – старушка с мятой жестяной кружкой в руках прошаркала к калитке старыми обрезанными валенками.

Косович повесил фуражку на забор и начал пить маленькими глотками. Он наслаждался прохладным ветерком, который обдувал его через ворот расстегнутой гимнастерки.

– Бабуля, а у вас тут третьего дня не слышно было выстрелов? Не пугал вас никто стрельбой?

– Так я, сынок, глухая. Вот что ты говоришь, больше по губам понимаю, а слышать – только шум слышу. Стреляли, говоришь? Может, и стреляли. Разве что где-то рядом. Ты, сынок, дойди до крайнего дома, там Тихон живет. Он глазастый, у него два Георгия за германскую.

Поблагодарив старушку, Косович двинулся вдоль покосившихся от времени заборов к последнему дому. Дом был крепкий, крытый свежим тесом. Тихон, видать, был крепким хозяином. Подойдя к дому, Олег вдруг понял, что за ним наблюдают, и, наверное, давно. Мужик в рубахе навыпуск, в кепке, надвинутой на глаза, стоял у ворот и смотрел вдоль улицы.

– День добрый, товарищ командир, – сняв кепку, поприветствовал Косовича хозяин. Только теперь, приглядевшись, Олег понял, что мужик действительно в возрасте. Сухощавый, загорелый, жилистый.

– И вам доброго дня, – кивнул Косович. – Скажите, за последние дни вы тут стрельбы не слышали? Может, стрелял кто неподалеку?

– Было дело, – снова натянув кепку, кивнул старик в сторону лесочка, где проходила грунтовая дорога. – Это вы из-за той машины, что два дня назад сожгли?

– И большая стрельба была? – спросил Косович, пытаясь изобразить осведомленность и глядя в сторону, куда кивал старик.

– Да нет. Что-то там случилось, но нам же не докладывают. Не нашего это ума дело. Чуток постреляли, и – тишина, да только столб от дыма выше сосен был. Я бабам с малыми попрятаться велел. А потом с дороги свернула машина с бойцами. Потом начальство понаехало.

– Спасибо, – кивнул Косович. – Пойду посмотрю, что там осталось от машины.

Косович поднялся по небольшому склону к чернеющим у леса останкам легкового автомобиля. Это была самая обычная «эмка», которых в армии наряду с другими машинами, в том числе и иностранными, полученными по ленд-лизу, было немало. Машина сгорела полностью, даже покрышки и внутренняя обивка. Сорванный капот валялся в нескольких метрах. Наверное, взорвался карбюратор, а потом и бензобак. Дверцы были не просто открыты, а грубо выломаны. Мелькнула мысль: ломали их уже после того, как машина сгорела. Зачем? Наверняка чтобы вытащить обгоревшие трупы. Значит, придется наводить справки об этом происшествии. Кто увидел машину, какое начальство приезжало. Серов, видимо, ничего об этом не знал. Хотя это может быть полоса тыла другого соединения. Или вообще зона ответственности войск по охране тыла.

Внимание Косовича привлекли две девчушки дошкольного возраста, босоногие, в платочках на головах. Они крутились у крайних домов. Потом стали рвать цветы. Нарвав по большому букету, побежали так, что только голые ноги замелькали.

«Куда это они?» – удивился Косович.

Но девочки не побежали далеко. Метрах в трехстах от деревушки было что-то вроде погоста. По крайней мере, теперь Олег разглядел там несколько покосившихся крестов. Чтобы не напугать девочек, Косович не спеша двинулся вниз.

Черная «эмка» свернула с шоссе и, петляя между лужами, двинулась к деревушке. Не наши ли? Косович прибавил шаг, глядя, как машина, миновав несколько домов, остановилась посреди улицы. Из нее вышли Кирилл Митьков и какой-то молодой офицер.

«Вот это новость!» – удивился Косович и быстрым шагом пошел навстречу гостям. Митьков заметил его и остановился.

– Ты чего здесь? Новости есть? – Косович небрежно отдал честь в ответ на приветствие лейтенанта, приехавшего с Кириллом.

– Да вот, обследовал я вчера посадки, говорил с разными воинскими начальниками. Кто что нашел, кто что узнал. Одним словом, тут машину сожгли два дня назад. Примерно в то же время, когда подбросили труп с документами Аганесяна.

– Я знаю. Сейчас только оттуда. Сожгли машину полностью. А вон за деревушкой, похоже, местное кладбище, и там свежая могила.

– Совершенно верно, – обрадованно ответил Митьков. – Там похоронили тех, кто был в машине. Вот лейтенант Урусов как раз с бойцами эту машину и нашел. И начальство вызвал.

– Так точно, – кивнул лейтенант. – Мы и тела вытаскивали. Старику тут местному дали кое-что из провизии. Ну, чтобы они их похоронили. Там же ни документов, ничего не осталось. Как будто полный бензобак был или бензином их облили.

– Сколько человек было в машине?

– В машине двое и возле машины еще один. Этот с огнестрельными ранениями. Его почему-то не сожгли. Он лежал без гимнастерки в нательной рубахе. У него тоже документов не было. По виду вроде армянин.

– Ты понял теперь? – вздохнул Митьков. – Скорее всего, это был Аганесян. А его гимнастерка и документы – на другом теле, у дороги. Надо эксгумировать трупы и убедиться, что это Аганесян. Если это он, тогда все понятно.

– Нет, Кирилл, не все. Непонятно, зачем было снимать гимнастерку, забирать документы у убитого Аганесяна и одевать в его форму другого, чтобы выдать за него. Убили, дело сделали. Чего еще?

Когда три офицера вошли во двор крайнего дома, старик сразу узнал лейтенанта, который давал ему продукты и просил похоронить солдат. Он странно смутился, а потом затараторил, что и лекарств нет, и на бинты пришлось наволочку разорвать, и отвары делать надо, и обтирания…

– Старик, ты о чем? – перебил его лейтенант и удивленно переглянулся с офицерами Смерша.

– Так я про то, что вы или давайте помогайте, или забирайте его. Один ведь живой оказался. Вот и выхаживаем его со старухой. А какие из нас лекари?

Все трое бросились к занавеске, отгораживающей дальний угол. За занавеской на постели, разложенной прямо на полу, лежал человек с перевязанной грудью, черными как смоль волосами и большим носом.

– Аганесян, – выдохнул Митьков. – Ребята, это же майор Аганесян! Я его по фото узнал. Я теперь совсем ничего не понимаю!

– Я понимаю, – вдруг вставил лейтенант. – Мы им помешали. Я только теперь понял, все связалось, товарищи. Они не успели в машину положить вашего майора. А так бы всех сожгли. Думали, что добили. Они капот открыли, бензопровод отсоединили и подожгли. И убежали. Машина быстро занялась, бак взорвался. А майор ваш, значит, живой еще был. Ничего они не успели больше сделать.

Буров встретил Косовича и Митькова в штабе корпуса.

– Ну что, отвезли в госпиталь Аганесяна?

– Нет, медики сказали, нельзя его сейчас транспортировать. Там дежурят врач и медсестра. Лекарства привезли. Пока останется у старика в деревне. Охрану там тоже оставили.

– Ну и хорошо, – вздохнул Буров. – Хоть тут решилось. Там данные пришли на наш запрос по капитану Осокину. Совпадений много, все точно. Капитан Осокин и правда проходил службу в той самой части, которая указана в настоящих документах. Они настоящие, вот только Осокин не настоящий. Настоящий Осокин не ехал тем поездом, который попал под бомбежку. Он уехал, как следует из записей военного коменданта вокзала, на следующий день. Тело, кстати, нашли на насыпи и тоже без гимнастерки и без документов. Будут проводить опознание. Многое не совпадает из личной жизни настоящего капитана Осокина и того, что самозванец наплел Варе Мухиной.

– Мне вот интересно, – сказал Косович. – А как бы агент действовал, если бы не бомбежка? Какую он придумал бы причину испорченного удостоверения? Точнее, фотографии на нем. Я не думаю, что бомбежка входила в план операции. Скорее всего, совпадение, которым агент и воспользовался.

– Возьмем его, вот тогда и спросим! – ответил Буров. – Собирайтесь, автоматы с собой, сухой паек на три дня в комнате.

– Что? – напрягся, как охотничий пес, Косович. – Нашли «коровье вымя»?

– Нашли, Олег, нашли. Чудом нашли!

– А корпус полковника Халова, который вместо Максимова пошел в рейд?

– Корпус выходит к нашей передовой с большим потерями. Свою задачу он, можно сказать, не выполнил. Тут немцам удалось добиться своего. Но мы хотя бы генерала Максимова оправдаем и его офицеров. Правда, погибших уже не вернуть.

Буров со своими офицерами пробрался кустарником к передовому посту пограничников. Те спали по очереди и вели наблюдение даже ночью. Эта ночь, светлая, лунная, абсолютно безоблачная, как будто хотела помочь советским бойцам.

– Докладывай, старшина! – потребовал Буров, опускаясь на брезент рядом с пограничником.

– Три раза фиксировали, товарищ майор. Дважды с этой стороны, один раз со стороны шоссе. Здесь четверо вошли в лес, потом еще трое, и оттуда двое. Никто не выходил, никакой транспорт не появлялся. Есть ощущение, что они стягивают силы в одном месте. Либо отсидеться хотят, либо к прорыву готовятся.

– Одеты как были?

– Обычно, в гражданском. Как все тут одеваются – не по-городскому. Умеют маскироваться, сволочи.

– А если это не немцы, а как раз местные? – подал голос из темноты второй пограничник.

– Что-то многовато мужиков призывного возраста собирается в лесу, – возразил Буров. – Оружие на виду держали? Как вели себя – осторожно или свободно? Не было ли среди них раненых?

– Шли свободно, но в бинокль было видно, что проверялись, по сторонам зыркали. Оружия не видели. Кобурное, может, на ремнях, а автоматов не было. Один прихрамывал, может, ногу натер, а может, раненый. Походка у них у каждого, я вам скажу, товарищ майор, приметная больно. Так ходят люди, каждое мгновение готовые к нападению. Они как сжатая пружина. Это точно. Я диверсантов насмотрелся с самого 1941 года. Это обученные люди, они подготовку прошли специальную, диверсионную.

– Учтем, старшина, – хмыкнул Косович. – Всем отдыхать. Продолжать наблюдение. Передать Синице: начало операции в 5:00. Оцепление закроет периметр в 5:15.

Кирилл Митьков никак не мог уснуть. В голове крутились самые невероятные мысли, переплетались, складывались в какие-то сказочные сюжеты. Он попытался думать о Марине Половцевой, но как-то не думалось. Когда в лесу вдруг запела иволга, Кирилл понял, что все-таки уснул. Утро! Он лежал, напрягая и расслабляя мышцы, – своего рода зарядка, когда не можешь принять вертикальное положение.

Зашевелились пограничники. Буров в бинокль рассматривал лес.

– Как они там? – попытался пошутить Митьков. – Все на месте?

– Ночью со стороны реки, как раз с «коровьего вымени», еще шестеро вошли в лес, – сообщил Косович. – Но главное, никто не ушел. Было бы обидно.

В 5:00 по радио прошел сигнал «полста пять» – сигнал к началу операции.

Со стороны шоссе, пригибаясь, в сторону леса двинулась рота автоматчиков, которую вел капитан Серов. Его бойцы должны были блокировать участок, откуда диверсанты могли прорваться в соседний лесной массив, за дорогой. Им пришлось бы преодолеть около километра по открытому пространству, но потом их найти было бы очень сложно.

Буров повел группу, взяв с собой Митькова и четверых пограничников. Косович и шесть пограничников ушли в сторону балки и вошли в лес со стороны «коровьего вымени».

В 5:15 из-за леса стали выезжать грузовики. На малой скорости они на ходу высаживали автоматчиков, которые сразу же ложились в траву. Через их плотное кольцо не должен был вырваться ни один диверсант.

Первый «секрет» диверсантов заметил наших автоматчиков со стороны дороги. На бойцов Серова обрушился автоматный огонь. Трое диверсантов, не жалея патронов, с большим шумом отходили в южную часть леса.

Косович столкнулся сразу с десятком фашистов, которые, услышав стрельбу, все поняли и двинулись к реке, на запад. Завязалась усиленная перестрелка. Диверсанты пытались обойти пограничников, но каждый раз попадали под огонь советских «ППШ». Опытные бойцы умело маневрировали, меняли позиции, прикрывая друг друга огнем. Через пять минут огневого контакта диверсанты, потеряв троих убитыми, отошли назад в лес.

Митьков шел слева от майора. Еще темный, но уже наполненный грохотом стрельбы и разрывов гранат, лес казался тревожным и злым.

«Того и гляди начнет ветками у тебя оружие отнимать», – весело подумал Кирилл.

Ему было не впервой участвовать в таких операциях. Сколько раз за время службы в конвойных войсках он участвовал в поисках беглых уголовников в тайге. А бежали как раз матерые бандиты, те, в ком человечности не осталось ни грамма. Здесь, пожалуй, та же история. Диверсантам нечего терять, они будут стараться прорваться любой ценой.

Слева взревели мотоциклетные двигатели. Еще несколько секунд, и среди деревьев впереди мелькнули два мотоцикла, стрельнули искры из выхлопных труб.

Со стороны Серова стали стрелять. Один мотоцикл перевернулся, ударившись о дерево, загорелся мотор. Бойцы бросились вперед, схватили какого-то человека под руки и поволокли в сторону от горевшего мотоцикла.

Второму удалось прорваться. Митьков услышал крик майора «Живыми!» и побежал наперерез мотоциклу.

Кирилл видел, что на мотоцикле уходят двое, он понимал, что, стреляя по колесам, может случайно убить их. В такой ситуации гарантий быть не может. И вдруг ему под ноги попалась дубина – тонкий ствол подгнившей осины. Поднатужившись, Кирилл вскинул свое новое орудие. В этот момент его увидели – две автоматные очереди прошли совсем рядом, едва не задев плечо. Митьков даже зажмурился, настолько ему казалось невероятным, что диверсанты промахнутся. Но они промахнулись, потому что неимоверно трясло мотоцикл, потому что в лесу был полумрак, а еще потому, что они удирали.

Размах – и ствол осины ударился в переднее колесо мотоцикла. Машину швырнуло в сторону, коляска ударилась о дерево, слетел с заднего сиденья человек и, взмахнув руками и выронив автомат, полетел в траву. Второй попытался удержаться за рулем, но колесо было повреждено, мотоцикл вильнул – и диверсант рухнул, придавленный тяжелой машиной.

Первый, упавший с заднего седла, вскочил на ноги и выхватил пистолет, но Митьков был уже совсем близко. Ударом ноги он выбил из рук врага оружие, тот наклонился, пытаясь схватить с земли какую-то палку, но Кирилл в прыжке опрокинул его на землю.

Два тела, сцепившись, покатились по лесной траве, пытаясь с хрипом схватить друг друга за горло. Митьков вывернулся, освободил руку и локтем ударил противника в лицо. Потом еще раз, целясь в нос. Диверсант вскрикнул, давление ослабло, Кирилл вырвал вторую руку и перевернул противника на живот, придавив коленом к земле. Быстро обыскав поверженного, нашел и отбросил в сторону нож. И только потом, выдернув из брюк диверсанта ремень, связал ему за спиной руки.

– Взял? – крикнул подбежавший Буров. – Живого?

Майор схватил пленника за воротник и рывком перевернул на спину. Тот болезненно вскрикнул, пытаясь отползти. Буров смотрел на диверсанта, озлобляясь на глазах, его палец беспокойно бегал по спусковому крючку автомата. Митьков, потирая ушибленный локоть, подошел к Бурову и тоже уставился на пленника.

– Капитан Осокин?

– Капитан Осокин убит, – процедил сквозь зубы Буров. – Много крови на этом человеке! Удавить бы тебя, как падаль, прямо здесь, но ты от нас этого не дождешься!

Капитан Серов и двое бойцов подтащили к майору еще одного диверсанта со связанными за спиной руками. Серов включил фонарик и приподнял задержанного:

– Ну, товарищ майор, посмотрите на его правый каблук. Видите? Не хватает шляпок на двух гвоздиках посередине.

– Ну, Кирилл, ты сегодня отличился, – заявил Буров. – Они, значит, вместе решили удрать, а ты двоих самых важных взял. Дубину, значит, в колесо? Давайте их в машину и – в штаб корпуса. Надо срочно звонить в Москву. Для генерала Максимова каждый день, проведенный под арестом, – это год неверия и обиды от своих! Такое пережить трудно. Вот мы ему и привезем посылочку из леса.

Стрельба в лесу прекратилась, воцарилась удивительная тишина. И в этой настороженной тишине вдруг запели утренние птицы. Птицам нужно, чтобы из леса ушли люди, ушла смерть. Птицам нужно утреннее солнце и покой большого леса.

Еще не отъехала последняя машина, как послышалось пение иволги. Люди замерли, слушая ее трели, потом переглянулись. На суровых лицах бойцов стали появляться улыбки. Вот ведь пичуги! И война им нипочем!

Примечания

1

ОКВ (от нем. Oberkommando der Wehrmacht, нем. OKW) – Верховное командование вермахта. ОКВ было создано в 1938 году после ликвидации военного министерства. Начальником штаба ОКВ был назначен генерал артиллерии Вильгельм Кейтель, который, несмотря на многочисленные разногласия с Гитлером, занимал эту должность до мая 1945 года.

2

Войска ВНОС – Воздушного оповещения, наблюдения и связи

3

Женских штрафных подразделений в Красной армии во время войны не существовало, но факты направления женщин-военнослужащих решением военного трибунала в штрафные подразделения были. Это явление не носило массового характера. Чаще применялись такие меры, как перевод в другие части с понижением в должности или звании. Если преступление носило более серьезный характер, женщины-военнослужащие осуждались по уголовным статьям к отбыванию срока в колониях.

Content

Александр Тамоников
Посылка для генерала

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания