Александра Нарин

Залив девочек

© Нарин А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

– Я хочу дочку и Вишну тоже, – сказала Абишика на террасе с колоннами из темного мрамора, где мы завтракали в третий или четвертый раз в то утро.

Вишну, восемь лет ждавший согласия Абишики стать его женой, таинственно кивнул.

– Сейчас все хотят дочерей, девушки теперь независимые! – сказала Абишика торжественно.

Высотное здание биржи осыпало бликами старые кварталы. Автобусы плыли, как рыбы в аквариуме. Под белым небом горного штата проникало друг в друга прошлое и будущее. Тут они и прошли мимо террасы, девочки, девушки, женщины и одна старуха с линялыми глазами. Прошли, задумчивые, и исчезли в проулке за мечетью.

По дороге на юг я видела, как они спят, раскинув руки, на бетоне станций; видела их в камлающем Мадрасе, городе, что пережил немало бедствий. Они говорили со всех сторон, голосами, которые можно трогать. Слова их записывались сразу, там, в зеленоватых отблесках, которые небоскребы роняли на сонное утро.

Только не знаю, найдет ли дравидийская Джульетта золотой браслет с маленькой луной между спинкой кресла и сиденьем? Этот браслет детского размера все еще лежит в щели.

На всех улицах вижу дома пустые,

Там, где девочки выросли и исчезли.

Тишани Доши. «Прогулка после Неруды»

Земля

Аафрин

Наша деревня была проклята, все знали. В ней трава сухая росла, земля потрескалась, как старое лицо. Дома стояли, будто пустые кувшины. Сады стали скорлупой, коричневой и желтой, без всякого сока. Бабушка, соседи, староста – все ждали воду и говорили только про дождь.

А моя мама нарисовала на стене дома лошадь. Она сказала:

– Погляди, Аафрин. Была бы у нас лошадь, ты бы поехала в школу, в деревню, где четыре колодца.

Мама ездила в ту школу. Далеко, в сторону, где закат. Раньше люди жили богато, и их дети учились. Потом перестали учиться, и жизнь стала бедная.

Папа целый день сидел под деревом с другими стариками и ждал дождя. Он увидел лошадь на доме, схватил маму за волосы и потащил по двору.

– Грешница, глупая собака!

Папины друзья, бабушка и дедушка смотрели. Папины друзья сидели под деревом, не шевелясь, чтобы солнце не сожгло. Бабушка толкла зерна для муки, а дедушка лежал под навесом из палок и пыльных мешков. Через дырки навеса на них падало солнце, оставляя полоски на лицах.

Папа не понимал, что мамочка хочет играть. Она хочет рисовать и учиться в школе. Она взяла золу из костра, на котором мы пекли еду, положила ее в горшок такого же цвета, как наш дом и другие дома, – коричневый. Она налила туда немного воды и нарисовала лошадку. У нее не похоже получилось, ноги все в одной стороне и нет хвоста. Я тогда не понимала, а теперь уже знаю: мама так нарисовала, чтобы мне стало весело.

Мы всегда ходили с мамой вдвоем, дома и в поле, на котором урожай сморщился. Мы собирали разные зерна: дикий рис, семена и листья сорняка самай, еще травы фикаар. Они плохо росли, потому что хотели пить. Мы прижимали руки к земле, к ним приклеивались зерна, которые осыпались. Мы все складывали в тряпку с мамочкой.

Мы ходили далеко на большой колодец, где вода лежала только на самом дне. Там всегда было много людей, они доставали последние капли ведрами на длинной веревке. Мы ходили получать воду из машины, которая приезжала один раз в пять дней. Люди нашей деревни и люди другой деревни – все получали в машине воду.

Мама мне говорила:

– Аафрин, ты моя, а я твоя, мы друг друга навсегда.

Со мной мама улыбалась. Если приходил папа, она сразу – раз, и будто лягушку глотала. Только глаза ее блестели. Они были мокрые всегда, но не от слез, просто в них прятались маленькие колодцы. Но если бабушка или отец говорили на нее плохое, глаза становились сухие, как вся деревня. И если они не прекращали наговаривать про нее, глаза делались раскаленными, как железные щипцы, которыми держат над огнем лепешки.

* * *

Когда папины дочери ушли жить в другие дома к их мужьям, мама стала меня учить так, как будто школа. Она учила потихоньку, пока жарила черные лепешки из семян сорняков, горькие, со вкусом поля. Чертила буквы на земле между нами. Мама шептала:

– Каждая буква растет по-своему. Смотри, ина – это цветок, что наклонился под тяжестью дождя, он укрылся лепестком, его листья сильные от воды. Уна – это кобра, иянна как дверь в туалете старосты. Айянна – это коза, у которой вымя на животе и на спине. Ипанна – колодец или дом без крыши, иннанна – джунгли[1].

Я запоминала хорошо, я знала, что эти буквы называются «алфавит». Потом я удивилась, что если буквы сложить, то получатся такие же слова, что мы ртом говорим, только написанные на земле. Я очень обрадовалась, когда через много дней стала составлять слова и сама писать: «бабушка – аайя»[2]. Затем деревня, ночь и другие слова, которые мы стирали рукой, если слышали шаги бабушки. «Мы стираем аайю, а она не исчезает», – и мы смеялись.

Мама стала учить меня еще и цифрам: онру, иранту, мунру. Она бы научила меня всем-всем цифрам, но деревня была проклята, и скоро наши с мамой дела стали плохими.

* * *

Леон обрадовался, когда понял, что я могу написать некоторые слова и мое имя, которое никто не знал.

– Удивительно, – сказал он, – никогда бы не подумал.

Потом крикнул:

– Девочки, а Лучик-то у нас умеет писать!

Он подарил мне голубую тетрадь с красной лисой на обложке, он сказал:

– Можешь писать туда все, что в голову взбредет. Не исключено, что это тебя излечит. А если ты разрешишь мне или кому-то из нас прочесть, может быть, мы узнаем о твоей жизни, почему ты так сильно кричишь ночами.

Леон сказал мне ходить в школу с девочками. На некоторых уроках нас учили другим буквам и словам, а на некоторых— опять маминым буквам. Потому что разные языки. Я писала в тетрадку всеми буквами, которые выучила.

Я писала в тетрадку на улице у забора. Иногда я сидела и смотрела в дыру на двор большого дома и других детей. Иногда дети подходили и говорили. Тогда я сразу писала в тетрадку или уходила.

Вот что я написала на первой странице:

«Наступило утро. Я лежала на циновке с открытыми глазами. К нам пришла папина дочь и сидела просто так. Вдруг мама накинула на меня платок. Мама сказала:

– Аджи маджи ла тараджи.

Мама подняла платок и увидела, что я исчезла. Мама сказала папиной дочери:

– Только что здесь была Аафрин, а теперь исчезла.

Мама закричала:

– Аафрин, Аафрин, где ты?

Я дергала маму за руку. Она не смотрела на меня. Я заорала:

– Ну, мама, перестань! Я здесь! Я здесь!

Она не смотрела. Папина другая дочь хохотала и не смотрела на меня. Я заревела, у меня начался припадок. Почему они меня не замечают? Я взбесилась. А мама кричала что есть мочи:

– Если ты нас видишь, встань под платок!

Я не хотела вставать. Я стала стучать по стене, стена немного осыпалась. Папина дочь нашла меня по звуку. Они накинули на меня платок и сказали:

– Аджи маджи ла тараджи.

И я расколдовалась».

Когда Леон прочитал про это, то сказал:

– Аджи маджи ла тараджи – мое любимое заклинание. Похоже, твоя мама была очень веселой.

* * *

Да, моя мамочка всегда играла. Она была еще маленькая, даже меньше, чем папины дочери. Мама говорила, когда его жена пропала, он пришел в дом к другой бабушке, аммамме[3], и маме велели никуда не ходить, особенно в школу. Сказали сидеть дома и ждать свадьбу. Пока готовились к свадьбе, в высохшем колодце за деревней люди нашли мертвую женщину в грязной одежде.

Наша деревня была проклята. Много лет в ней рождались одни девочки. Старые люди говорили, что позабыли, когда в последний раз видели, чтобы у кого-то родился сын. Мужчины были, как мой дедушка или папа, очень старые.

Люди нашей деревни знали, что во всем виноваты ведьмы, шунье. Эти ведьмы съели у мужчин силы. Но люди не понимали, кто на самом деле шунье.

Сначала сказали, что шунье – две женщины из последнего дома. У них в доме мужчина умер от неизвестной болезни. Им остригли волосы и заставили ходить по углям. Я знаю из разговоров, сама не видела – мамочка приказала сидеть дома в тот день. Она шепотом сказала:

– Учитель в школе говорил, что никаких шунье не бывает, науке давно известно. Мы не должны верить в них.

Потом этих женщин прогнали из деревни, а сын старосты стал жить в их доме.

Скоро в деревне появились новые ведьмы, наши ближние соседки. Мы с мамой не поверили, что они колдуют. Мы видели их всегда за работой на маленьком кукурузном поле. Они умели только стирать, подметать, толочь муку. Я не видела, чтоб они умели колдовать. Я бы тогда попросила их наколдовать хотя бы одну курицу, чтобы были яйца, потому что всегда хотелось поесть. У них жил павлин, он кричал, как маленький младенец, и рыл землю ногами, искал еду. Он не давал яиц.

Мамочка опять сказала мне шепотом:

– Никакие они не шунье, Аафрин. Мужчины в их доме ходили в туалет в посевы кукурузы. Они думали, что так дадут посевам влагу. Наши соседки просили их поберечь поле, они просто сказали: «Мы растим здесь еду для семьи». Мужчины, видно, захотели их наказать.

С нашими соседками еще хорошо обошлись. Им раскрасили лица, побили на улице веревкой и выгнали из деревни. Но только на десять дней. Когда они вернулись, то стали тихие. Раз после этого соседка пришла к маме. Я слышала, как она шептала:

– Мы живем в одном доме с людьми, которые объявили нас шунье. Я есть не могу от страха. Атай[4] падает в обморок. Разве это жизнь?

В нашей деревне всем снились яйца змей. Говорили, это значит, что рядом враги, которые пока не могут причинить вреда. «Это снятся шунье, они набирают сил» – так говорили люди.

В нашей деревне устали от засухи и женщин. Когда на грузовике привезли воду и люди встали в очередь с кувшинами, одна старушка бормотала что-то рядом с беременной. Когда через время у той женщины родилась дочка, толпа пришла к дому старушки и стала ломать стены. Община кричала, что сожжет дом, если не отдадут ведьму. Тогда вышли сыновья этой старушки. Сыновья пообещали запереть ее в сарае с козой. Может быть, она до сих пор там сидит. Этого я уже не знаю, потому что в то утро, когда мама заколдовала меня, кто-то подсматривал в окно.

* * *

Днем к стенам нашего дома подкинули голову петуха. Вечером пришли от старосты и сказали, что завтра соберется панчаят[5] и будет испытание. В поле умерли козы, и видели в окно, что мама колдовала, а на панчаяте люди проверят, ведьма мама или не ведьма.

Папа опять оттаскал мамочку за волосы по двору и запер в сарае, где в старые времена, по словам бабушки, хранили зерно. Только у сарая были двери, и они закрывались на ключ. У дома, где мы спали, не было двери, только занавеска.

– Аафрин, поищи ключ, – сказала мне мама из сарая строгим голосом, как у взрослой.

Я сидела во дворе и ждала, пока аайя и таата[6] уснут, каждый в своем углу двора. А папа в тот вечер напился.

Я сходила проверить, что папа пьет в магазине со старостой. В этом магазине у нас продавали только пиво, спички и зубную пасту, иногда еще керосин и редко яблоки. Папа говорил, что пиво тухлое, но все равно пил его. Я уже знала, что папа хочет новую жену, которая родила бы мальчика. Потому что у него родились только старшие дочери и еще я.

Я из-за угла посмотрела, как они пьют в магазине. Разговаривают со старостой, а хозяин лавки пишет их долг в тетрадь. Мне было очень страшно. Я вернулась во двор. Мама шептала из-за двери строгим голосом:

– Возьми нож, Аафрин.

У меня спина вспотела. Было очень страшно, но я знала, что если не сделаю, как мама говорит, то ее изобьют веревкой и заставят ходить по огню. Моя мамочка еще маленькая.

Леон, когда читал тетрадку, сказал: «Похоже, твоя мама была умней и свободолюбивей людей в деревне. Люди не ожидали, что она не поступит так, как ей говорят. Это потому, что она посещала школу и ничего не боялась. Вот как важно образование». Да, моя мама хитрая, как лиса.

Я взяла ножик и разрезала нитку на шее аайи. Она была слишком старой, чтоб проснуться, и не хитрой. От старости и жарких дней у нее высохла голова.

Я видела в темноте хорошо, немного светила луна. Я открыла сарай, и мы побежали. Только мама сразу вернулась, закрыла замок и бросила ключ высоко через крышу в темноту. Мы не слышали, как он упал. Мы побежали через кукурузные посевы, которые гибли от мочи и жары, дальше в поле.

Земля была твердая, а колосья острые. Мы искололи ноги. Мама сначала брала меня на руки, но она сама была еще маленькая, ее сердце колотилось, а дыхание разрывалось на клочки. Я сказала, что побегу.

– Если мы замедлимся, нам перережут горло, в пустой колодец бросят, – сказала мамочка хрипло.

У нас не было ни еды, ни воды. Мы долго бежали, но от страха ничего не чувствовали. Даже не боялись змей. Один раз мы остановились. Мама оторвала кусок от моей юбки и обмотала наши ноги. Мы пошли быстрей, а бежать уже не могли.

Ночь так сильно шуршала. Она пела сухой травой. Луна ушла куда-то, но мы научились видеть.

– Не бойся, Аафрин, – сказала мама, – родная земля всегда помогает хорошим людям. Нам говорил учитель в школе.

Мы стали такие маленькие с мамой. Ночь лежала огромная, как великан. Мы бежали внутри ее синего живота.

Когда взошло солнце, мы увидели ручей. Он тек по красной земле. Мы жадно напились воды, как щенки. Потом оглянулись и увидели, что над землей от горячего ветра кружатся пыльные дьяволы и вдали шевелятся маленькие люди.

Грейс

Когда я смотрю на цвета ночи, беспокойный голубь бьется в груди: фиолетовый воздух у креста базилики, над городом – бархатный синий, с золотистой каймой возле крыш и мерцающими точками самолетов. Бэй, как расплавленный винил, и сапфировая полоса там, где потух закат. Рисовать, подбирать краски, как поэты подбирают слова – вот чем бы я заполнила свои дни, если бы они мне принадлежали.

Ночные пейзажи текут сквозь меня и смываются, как акварель с ворса кисти. Никогда нет времени на то, что я люблю, это однажды сожжет меня. Эмбрионы набросков лежат на шкафу. Страницы альбома слиплись. Крышки пристыли к тюбикам и банкам. А ведь материал дорого стоит. Рисовать – первое и главное мое желание.

Второе желание: я хочу быстрым шагом идти на пляж Марина. Марина в десяти минутах ходьбы по нашей улице, а я не была там со школы. Я бы гуляла, смотрела на людей, на огни, чье отражение качает и размывает Бэй, я бы ела горячий чанаджоргарам, насыпанный в конус из старых газет. Да, и бабушка умеет делать эту закуску. Она вымачивает и сушит нут, жарит его в огромной сковороде, чтоб хватило на всех, добавляет красный лук. Но это не то, что на пляже, где в еду замешан запах дыма и соленого ветра.

Третье. Я этого никогда никому не скажу, но я хочу, чтобы у меня был парень. Каждую ночь я представляю, как мы с ним идем по вечерней Марине. Луч маяка упирается в небо. Из передвижных закусочных играет музыка. Бэй весело стучит о берег. Я иду со своим парнем, он любит меня. Он говорит: «Люблю тебя, моя любовь!»

Я так сильно мечтаю о нем, что его теплая тень появляется рядом. Нежная страсть – самая сладкая мечта, в которую я бы влетела, как влетают в утро птицы, что живут на балконах нашей ветхой Башни.

У меня бьется сердце. Я смотрю, как ночь замешивает над базиликой глубокий пурпурный. Такой цвет получается, если соединить черный и розовый. Я ударяю руками по бортику балкона и возвращаюсь в комнату, в мою судьбу.

* * *

Мы не выбирали этой судьбы. Может быть, отец выбрал ее для себя, а заодно и для нас с бабушкой, но скорее судьба пришла сама. Мы не можем отделиться от нее, как не может Иисус, распятый над входом в базилику, сняться с креста и пойти куда ему вздумается.

Стол в комнате завален списками, счетами, гарантийными письмами с просьбами о пожертвовании… «Пожалуйста, уважаемые господа…» Мы знаем, что эти письма всем надоели, их выкидывают в мусор.

– Набирай, я диктую, – говорит отец, не глядя на меня. – Начали, лекарства. Я называю, а ты ищи дешевую замену.

Мы считаем стоимость лекарств, пока бабушка убирает кухню. Она ходит там и вздыхает. Ее вздохи чересчур частые. Из-за них я понимаю, что бабушка стала старой.

Она шуршит, закрывает раковину газетой на ночь, чтобы без нее никто не пользовался кухней. Утром она первая снимет эту газету, возвестив новый день. Она всегда так делает, показывая, кто здесь хозяйка.

– Папа, еще нужны прокладки, – говорю я. Я уже не стесняюсь говорить о таком, хотя просить для себя я бы стыдилась.

– Приспособьтесь, пожалуйста, – говорит папа, не отрываясь от списка. – Можно использовать, например, тряпки или немного ваты.

Он проводит в воздухе пальцами, поигрывая на невидимом ситаре[7].

– В школе неудобно, – говорю я очень тихо. Я не смотрю на него, он не смотрит на меня.

– Поищи, может, где-то их бесплатно выдают. Идем дальше. Обувь. Обувь пропустим, шлепанцы пока есть.

Я опускаю глаза. Я знаю, что прокладки раздают время от времени в бедных районах, но мы не имеем к ним отношения. Мы вообще не имеем отношения к чему бы то ни было.

«Католическая каста Маджорды», – называет нас бабушка. Наши предки приняли христианство в этом гоанском поселке. Но бабушкино название не определяет нас. Оно говорит лишь о вере. Да, вера пронизывает каждый наш день, как нить канву, но еще мы являемся чем-то вроде абстрактного рисунка, за гранью жанра.

Папа ведет меня дальше по списку печали: заколки, трусы, форма, тетрадки, ручки, книги – по одной на всех. Часы на белой стене убегают за полночь. Папа снимает очки, кладет их поверх бумаг.

– Убери тут немного, – кивает он на стол. У него под глазами кожа зеленоватая, как дно лодок или стены хижин на берегу.

Завтра рано утром эта комната наполнится голосами, похожими на птичий щебет. Пока же я слушаю короткую тишину, смотрю ночь, которая лежит прямо на нашем балконе. Темнота уже стала безупречно черной, без примесей. Темнота прячет кошмарное нечто, имя которого знали древние люди. Оно стояло у входа в их пещеры. Мы забыли слово, которым оно называлось, но нечто не исчезло, оно щупает взглядом наш маленький мир.

* * *

«Смотрите на людей и вещи, будто заметили их впервые», – говорит учитель Ганеш. Я вижу в волосах папы тонкие прожилки седины. Вижу, что он еще сильный лев, когда папа идет по лестничной площадке в другую часть квартиры.

Я смотрю в коридор на черные проемы, выходящие во внутренние дворы Башни. Все спят, в окнах кухонь клубится тьма, только Бэй шуршит волнами. Как последняя выжившая в эту ночь, я стою возле стола со стареньким компьютером. Через этот компьютер мы кричим в мир тамильскими и английскими словами, получая в ответ первозданную тишину. «Пусть он отдохнет», – говорим мы о компьютере как о живом, потому что хотим, чтоб пыльное сердце из проводков и плат продолжало работать.

У балкона сушилка с домашними платьями, форменными юбками, шарфами и лифчиками, спрятанными бабушкой под одежду. Красные пластмассовые стулья у белой стены напоминают капли крови на вате. В моей голове появляется рисунок: девушка в туалете смотрит на свою кровь. Ее саму не видно, только ноги. Я хочу сказать, мне не хочется рисовать откровенность плоти или сцены из Камасутры, нет, только одиночество девушки с ее непокорной природой.

Я бы нарисовала девушку, которой не дозволено входить в комнату для пуджи из-за обычного отторжения эндометрия. Деревенскую девушку, которой нельзя войти даже в кухню. Она думает, ей так сказали, что тело в такие дни выделяет запахи или лучи, которые портят пищу. Она закапывает испачканную тряпку в землю, подальше от дома, чтобы кровь не досталась злым духам. Мы все испытываем смущение и стыд из-за того, что каждый месяц нечистое покидает наши тела. И я, выпускница школы Святого Рафаэля для девочек, имею только отчаянные мысли на этот счет, наброски рисунков в голове, цикл картин, которые папа наверняка бы сжег.

Чудо, что они с бабушкой разрешили мне заниматься живописью. Тогда сам Господь помог: подсунул папе заметку о художниках, которые продают свои картины на Западе за огромные деньги. Правда, скоро наивное очарование той заметкой сменилось тревогой: «Ты будешь никем в этом городе, будешь кланяться, умолять, чтоб твои рисунки взяли. Здесь, в Мадрасе, столько художников! Если кому и приспичит украсить дом, так купят дешевые китайские картины. Тут тебе не Европа, где у людей есть время любоваться искусством; здесь, чтобы есть, нужна нормальная работа. Нет, надо переучиться на бухгалтера, пока не стало слишком поздно, ты же понимаешь в счетах». Я молчала и продолжала ездить в колледж изобразительного искусства на Пунамали-роад. «Может, выйдет замуж за богатого человека, – вдруг говорила бабушка. – Тогда еще ничего, пусть рисует». – «О чем ты говоришь, мама? – отвечал ей отец. – Богатому нужна богатая, чтобы укрепить свой капитал».

Но все равно рисованием я занималась урывками – домашние дела сыпались на меня. Тысячи фантазий, тоскующих по бумаге, таяли, не достигая ее.

* * *

Вышло так, что я стала сиротой, и очень скоро, будучи еще ребенком, я стала матерью, ни разу не рожая, не зная ни одного мужчины.

Детские воспоминания всегда покрыты пленкой, зеленоватой патиной бронзовых статуй. Мама часто уезжала в округ Каньякумари, в городок Калачел. Там жили ее престарелые тетушка и дядюшка. Но что-то мне подсказывает – дело было не в них. Мама, уезжая, каждый раз оговаривалась их старостью. Хотя в округе Каньякумари у них был собственный сын. Почему-то ее отъезды в Башне принимали как должное.

В Колачел она взяла меня только раз. Я помню запах старых людей и вещей в комнатах. Я выходила на улицу. Стены всех домов были побелены, а на крышах лежала бледно-красная черепица. Вдоль улицы был прорыт глубокий канал. Дом тетушки и дядюшки почти висел над этим каналом.

– Не подходи, – говорила тетушка, – там живет Поочанди[8].

Я очень боялась, но заглядывала в канал. На дне лежали ветки, сухие листья и мусор. Поочанди прятался под ними, как ящерица.

Я запомнила еще плантацию кокоса. Я бегала среди пальм. Солнечные потоки и тени листьев образовывали на земле равномерный узор. Мамин смех блуждал по плантации, становился частью орнамента.

– Осторожно, смотри, чтоб она у тебя не упала в траншею, – звучал мужской голос. Я знаю, что это был не папин голос, но ничего не помню, только тени, похожие на схватившихся за руки людей, и блики.

– Эти траншеи для изготовления койры, посмотри, – чужой голос вытекал из невидимого горла. – Здесь вымачивают орехи, потом волокна отделяют, расчесывают, как мама расчесывает твои волосы, и сушат. Из них делают нитки, а из ниток циновки, веревки и канаты для кораблей.

– Если ты упадешь в траншею, из твоих кос сделают сеть для рыб, – сказала мама. Мне не нравилось, как она говорила в тот день. Слишком тонко, будто струна или лезвие, не по-настоящему.

Они говорили про койру, чтоб отвлечь меня, чтоб я забыла что-то другое и помнила только мутную траншею, над которой стоят резные тени. Мы не так уж и долго пробыли тогда в Колачеле. В следующий раз мама уехала без меня.

* * *

Уродливый страх поселился во мне. В те дни бабушка не выходила из кухни, папа занимался бумагами – изо всех сил наша маленькая семья старалась помочь людям. У нас уже жили первые девочки – дочери погибших рыбаков.

И я, и девочки были перепуганы, как зверьки. И я, и они жадно ловили любой звук, вглядывались в женщин, которые пробирались по улице через поваленные ветки и шифер. И я, и они сотрясались от нервного тика, если лицо женщины или цвет ее сари казались знакомыми. Мы безвольно хватались за решетку балкона, чувствуя черную пустоту внутри рук, пальцев, живота, когда очередная женщина, приближаясь, становилась совсем не похожей на маму.

Мы потихоньку выходили на лестницу, спускались вдоль стен. На первых этажах Башни на ступенях слоем лежали сырые кустарники, сломанная мебель. Водоросли оплетали перила. Я думала, что это ножки морских человечков. Песок и мокрая земля покрывали первый этаж. В решетке лифта застряла кровать. На широкой внутренней террасе, где висят почтовые ящики жильцов, лежала перевернутая кабинка моторикши. Ее желтые бока зияли среди гнилостных древесных цветов спутанного разрушения. Я захотела нарисовать моторикшу. Тогда впервые неудержимо во мне загорелось желание рисовать, чтобы избавиться от космического страха, который едва умещался в моем детском теле.

Папа вернулся из округа Каньякумари. Он говорил и говорил как сумасшедший. Хотя в те дни все говорили либо как безумцы, либо как братья.

– Там гораздо хуже, гораздо дряннее, чем у нас, – рассказывал он бабушке. – Первая волна пришла в девять утра, во время завтрака. Через пятнадцать минут вторая волна, а потом и третья. Там же плоская земля, мама. Волны врывались по траншеям кокосовых плантаций, по заброшенным каналам, которыми изрыт город. Как нож в масло, понимаешь? Там же земля совсем не поднимается над морем.

Папа теребил пуговицы на рубашке. Закатывал рукава, раскатывал обратно. Я пыталась остановить стук зубов, наверное, еще молочных.

– Из-за траншей и каналов город промывало насквозь. Каналы оказались смертельной ловушкой. Там в грязи и слизи – тела. Люди! Волны хлестали через пляжные лавки и чайные в эти дренажные каналы. Если бы не эти каналы.

Бабушка молчала, помешивая овощи. Единственным глазом, не заплывшим катарактой, бабушка следила за овощами.

– Как же так, мама, ведь Рождество? Она же хотела поздравить тетушку, дядю. В доме никого нет, стена рухнула в канал. Там вообще никто ничего не знает. Люди бродят среди обломков, я спрашиваю, они не слышат. Город умер, мама, целый город.

– Нам сейчас о живых надо думать и о твоей дочери, – сказала бабушка.

С того дня с воспоминаний будто разом сошел зеленоватый налет. Так нашатырным спиртом коллекционеры счищают патину с ритуальных ламп. Я стала помнить ясней и четче. Но я никак не избавлюсь от душного чувства, будто мама нас обманула.

Я так ждала ее, бросалась на балкон, к окнам. Я спала на полке с ее одеждой, обессилев от слез. На полке пахло ее кожей. Просыпаясь, я путала сон и явь:

– Почему на завтрак идли, мама же сегодня готовила сладкий понгал?

– Что ты, девочка, сегодня никто, кроме бабушки, не входил в кухню.

Я забиралась через забор в соседний двор и сильно раскачивалась на качелях, чтобы достигнуть небес.

– Убьешься, кулати[9], – сказал однажды человек и остановил качели крепкой рукой.

Я умоляла Иисуса забрать меня на небо, где находилась мама. Я равнодушно посещала школу, не понимая, о чем говорит учитель. Классы заполнял бессмысленный гул. Он стоял в ушах по ночам. Я искала мамины черты в чужих, в учителях, в соседях и привязывалась к людям, как уличный щенок, которому дали сахар.

Через год я возненавидела ее за то, что она бросила меня посреди гигантского мира. Потом я поняла, что сама виновата. Я была плохой, если бы я была нормальной дочерью, она не ушла бы. Я начала помогать девочкам, я хотела стать лучше, чтоб она видела: вот сколько во мне доброты. Да и жалко было девочек: у них не осталось ничего.

У меня же была полка с маминым запахом, который с каждым днем растворялся в запахах бабушки и кухни; ее фотографии и украшения, пакет с разноцветными точками бинди в виде маленьких камешков, которые она клеила на лоб. Были комнаты, по которым она плыла то в бледно-зеленом сари с розовой каймой, то в бирюзовом шальваркамизе – самое яркое облако в Башне. У меня было кресло, в котором она любила смотреть телевизор. Девочки же не владели предметами, продлевающими жизнь их матерей.

Потом я выросла.

Теперь я думаю, она не утонула во время цунами в округе Каньякумари, а живет где-нибудь на севере с тем человеком, чей голос гулял над кружевом пальмовых теней. Просто мы надоели маме, вот и все.

Джали

Конечно, я помню день, когда Винкей с матушкой, сестрами и их мужьями приехали в наш переулок. Я стирала под уличным краном дедушкины рубахи. Босиком, в широком домашнем платье. Волосы я заколола пластмассовой заколкой со стеклянными рубинами. Это сейчас я так сильно растолстела, что платье то едва налезает, а тогда я была худая, как бездомная кошка. Очень худая я была, просто деревце папаи. Винкей подошел и спросил:

– Сестрица, говорят, здесь есть дом с надписью «Шалом»?

Шалом – это христианское слово, не знаю, что оно значит[10]. Вроде бы «аминь» или что-то такое. В нашем переулке нет номеров домов, как в новых кварталах. Зачем номера? Мы и так знаем, где кто живет, в какую школу ходят дети и сколько раз в месяц каждый муж отправляется в пивной магазин.

– Да вот же он, – сказала я. Я стирала прямо рядом с этим домом, синим и зеленым, с желтой надписью «Шалом».

Мы посмотрели с Винкей друг на друга, и я поняла, что уже встречала его многие жизни. Оказалось, правда, что это видно по лицу человека.

Сразу понятно: вот он, а вот я снова встретились в перерождении, даже ждать особенно не пришлось. Я отжала рубашки и понесла их на крышу. Я развешивала их, а сама глядела, как таскают из грузовика в дом вещи в больших клетчатых сумках. Грузовик стоял на другой улице, потому что в наш переулок он бы не поместился. Соседи высыпали на крылечки и крыши, чтобы посмотреть, какие дела, кто приехал. В нашем переулке, если бывает что интересное: отец подерется с сыном или муж с женой поругаются, так все бегут посмотреть.

Семья Винкей набили дом «Шалом» своими вещами, так что самим места почти не осталось. А Винкей вещи-то таскал, а сам смотрел на нашу крышу. Двести или триста раз забывал на моей крыше свои глаза.

Потом он ходил по улице туда-сюда. Один день ходил, второй день ходил, две недели, месяц, целый год. А после предложил мне прогуляться. Предложил, а сам все смотрел на крышу, хотя я-то была уже на земле. Я маме, ясно, не сказала, сестре только. Судха запричитала:

– Как ты не боишься, и не стыдно тебе? Осторожно, ведь он тамидж. Если что-то плохое будет, звони мне на мобильный. Вдруг говорить не сможешь, тогда набери и сбрось, я пойму и буду тебя искать. Я в полицию позвоню, и его семью в тюрьму посадят. Нет, я лучше на женский номер сразу позвоню, и ты запиши 1091[11].

– Знаю я этот номер!

Очень она за меня боялась. Я сама не знаю, как была такой смелой. Мы встретились и на ото[12] поехали в храм Радхи и Кришны. Я так сильно стеснялась – о-о! А он в телефоне сидел. Мы ехали по нашему району, Раджаджинагару. Я стала говорить:

– Вот моя средняя школа, вот моя школа танцев.

Потом мы приехали к холму Кришны в белые храмы, где священники всем детям в Бангалоре еду готовят и где боги дают благословение людям, к которым пришла любовь. Мы молились в каждом пандале[13], поднимаясь выше и выше на гору в главный храм. Мы молились, чтобы нам быть счастливыми, чтобы семьи разрешили нам пожениться. Мы вслух про это еще не говорили, но уже молились. В главном храме мы сели на пол и смотрели на высокие потолки, на которых нарисована история Кришны и Радхи. Смотрели так, что потолок закружился, а Радха с Кришной побежали друг за другом по цветочному полю, по лесу, по луне и звездам.

Потом возле храма мы ели кичери в тарелочках из пальмовых листьев, ели самосы, сладкие ладду, ели рашмалай пластмассовыми ложками, пили манговый шейк, пили молочный коктейль. Винкей покупал мне все угощения, которые там продавали.

Мы подошли к краю площадки. Высоко! Весь Раджаджинагар видно: новые дома, где квартира стоит, как весь наш переулок, стеклянные стены биржи, Орион-молл. У подножия этих великанов, во дворах бедных, белье качалось на веревках. Винкей сказал:

– Попрошу, чтоб сестра с мужем сходили к твоей матери, да и поженимся.

Так все было, а потом жизнь началась.

* * *

Вот я живу в доме с названием «Шалом», которое придумали незнакомые люди другой веры. Даже дедушка не помнит, кто они были, откуда пришли. Этот дом долгие времена сдавали в аренду.

Я живу и не знаю, что значит это слово, и даже дедушка не знает.

Кроме меня в доме живут еще двенадцать человек. Мы расселились среди вещей, которые до сих пор не разобраны. Хотя с того дня, как я впервые увидела Винкей в нашем переулке, прошло семь лет.

А куда эти вещи раскладывать?

Дом – это кустик, на котором сидит стая птиц. Винкей, я и наш Сашу живем внизу, в корнях, сразу у входа. Наш этаж – комнатка и кухня. У нас есть кровать, где мы спим, и Сашу спит в наших ногах. У нас есть холодильник, шкаф, стул и узкая тропинка в кухню. Кухня за занавеской темная, потому что окно в ней выходит на стену соседского дома.

Лестница, под которой у нас душевая, ведет наверх, в комнаты свекрови и сестер Винкей, их мужей и сыновей. Дом не расширяется, как ветки, а комнатушек на втором этаже вон сколько! Они все перепутались друг в друге, отгороженные фанерой. Из них прорастает лесенка на крышу.

К крыше приделана комната-домик, в которой живут дядюшка, младший брат свекрови, и его семья. Мы, как толстые птицы, сидим на маленьком кусте.

Дом моей мамы прямо напротив. Иногда мама передает мне с крыши муку или яйцо. Свекровь не любит, чтоб я ходила к маме. Если я иду к маме, она ссорится со мной.

Я не хочу этого, я не хочу ссор. Я встаю в сумерках до жары и готовлю завтрак и обед на всех. Я провожаю Сашу до кеба, который забирает его в садик, потом местным поездом еду в контору на станцию «Махатма Ганди». Я люблю ходить на работу. Там просторно и светло. В конторе мы смеемся, там есть горничная, она делает нам чай. Мы любим есть сладости – джалеби, педу, мы жуем карандату с орехами. Мы все приходим на работу отдохнуть.

Только наш начальник мрачный, смотрит тяжело и сам серого цвета. Но мы хорошо работаем, и ему нечего нам сказать, а пока его нет, мы опять смеемся и шутим. Мы зовем его Будду Бате – Серое Сукно.

Поздно вечером я возвращаюсь в переулок. Мама смотрит с крыши, что я вернулась, не заболела. Я машу ей с крыльца нашего синего дома – «Шолом». Я варю ужин, и к любимому сериалу свекрови он готов. Мы едим и ложимся спать. Каждый день такой.

* * *

Где я могу отдохнуть в моем доме?

– Аунти, аунти, почитай нам, аунти, – дети, друзья моего Сашу, несут потрепанную книжку. Для них я тетушка, как и остальные соседки.

Дети меня любят, потому что я с ними ласковая. Они заходят, когда хотят, и бегают по лестнице, запускают змея с крыши.

Я читаю им два стишка про то, что маме надо помогать, и про то, что барашек гулял на лугу.

Говорю им:

– Ну-ка выходите на улицу.

А они говорят:

– Почему?

– Я буду спать.

Они выходят и играют вместе с Сашу у самой двери на дороге. Это все равно что в комнате. Они играют, славные.

Я и сама такая была, тоже выросла на этой дороге, в узком коридоре между цветными стенами домов.

– Луковое молоко! Луковое молоко! – кричит торговец. Дети катятся, как горох, чтоб взять пять рупий у мам. Я тоже даю Сашу пять рупий.

Все пьют молоко из кружки торговца, у всех молочные усы. Винкей пьет, и молоко пачкает ему бороду.

Молока недостаточно! Мне нужно покормить Сашу как следует перед дальней поездкой. Я его кормлю из своих рук рисом. Как же он плохо ест! Мой ребенок должен есть лучше.

После еды под телевизор я покрываю его животик, шею и спину пудрой (обычно свекровь это делает, но сейчас она занята сборами). Одеваю его в белые шаровары и желтый камис. В первый раз я отпускаю своего ребенка так далеко, в другой штат. В первый раз за семь лет свекровь уезжает к родне и забирает моего мальчика. Мой ребенок, сын Винкей, тамиджан, его должны увидеть родственники в Ченнае.

Мы идем ко всем соседям, чтобы они попрощались, мы идем в храм. Гомон и гул на улице поднимается, как в птичьем гнезде.

На этой улице, если что-то происходит, так будто в муравейник засунули ветку – все начинают бегать. Мы возвращаемся в дом за большой сумкой, и я вижу, что сандалик Сашу потерялся.

– Где твой туфель? – говорю я.

– Вот он, мама, – он показывает на обутую ножку.

– А второй где? Дети, где его туфель?

– Мы ничего не знаем, аунти.

Сор с дороги мы сметаем под крыльцо, туда же мы льем мыльную воду. Сандалик тоже там плавает. Я его вылавливаю веником. Свекровь меня ругает за то, что ребенок поедет в мокром, простудится ночью. Я и сама чуть не плачу. Я молюсь, чтобы обошлось. Вся улица провожает их до ото на большой дороге. Мы с Винкей и дядюшка едем провожать до самого вагона. Мой сыночек уезжает к родне, я ему машу и машу, поезд давно уже уехал, а я все машу рукой.

* * *

Мы лежали с Винкей, слушали, как курлычет улица, постепенно стихая. В первый раз мы не задевали ногами Сашу, а свекровь не ходила мимо нас то в кухню, то на улицу, то в туалет. Обычно я всегда сижу на кровати и жду, пока она уйдет и наверху заскрипит ее бамбуковая раскладушка. Мне стыдно лежать при ней.

– Давай завтра сварим кастрюлю риса и всех детей на улице покормим, – сказал Винкей.

– Давай, – согласилась я.

Мы сделали вид, что спим. Потому что мы уже отвыкли вот так лежать совсем одни в комнате. Потом он погладил мои волосы. А я, такая глупая, взяла и сказала, что хочу еще ребенка. Он и говорит:

– Детка, посмотри на наш дом. Где здесь можно разместить даже самого малюсенького ребенка?

Фонарь так хорошо светил через приоткрытую дверь в улицу. Его лучи мерцали на лице Мариамман, которую Винкей привез из Тамилнада. Она подогнула ногу на троне, в свете фонаря переливалось красное одеяние, разрисованное позолотой. На самом деле это наша богиня Кали, просто ее так зовут на юге. Винкей говорил, что ее имя на тамильском – мать дождя.

Фонарь светил на баулы, не распакованные много лет, на холодильник, который торчит возле нашей кровати. Я заплакала, потому что очень хотела еще одного ребенка. Винкей сел на кровати, покачал головой, оделся и ушел. Скорей всего в магазин – выпить немного. Вот такая я глупая, испортила весь вечер. Он на меня разозлился, а я все равно его очень люблю.

Еще я подговорю Сашу, чтоб он вслух молился на весь дом и просил у Мариаманн брата или сестру.

Васундхара

Мое отражение колеблется и распадается в воде таза. Я мою ноги мужу. Незачем мыть его ноги каждый раз, без того они чистые. Где он мог их запачкать? В этот дом и былинка не просочится.

Вдоль стен разложена черная речная галька. Каждый священный камень я протираю дважды в день. Шелковым платком я смахиваю пыль с книг и с толстой тетради, в которую по приказу моего мужа записываю имена и прошлое браминов хойсала, карнатских браминов.

– Держи шторы закрытыми, – говорит мой муж. – Если солнце попадет на страницы, оно выжжет буквы.

В нашем доме серый воздух. Окна завешены тяжелой тканью. Когда глаза устают от мрака, я смотрю на улицу, чуть отодвинув занавеску с вышитыми темными листьями. Я думаю, что история благородных семейств браминов хойсала никому не нужна. За стенами течет другое время. Девушки ездят на мотоциклах, дети звонят по телефону прямо с дороги. Только моя жизнь медленно тлеет в старом доме в глубине Маллешварама. Я постарела и поблекла здесь. Мне некуда отнести мою судьбу. Родители, устроившие этот брак, давно ушли с дымом погребального костра. Здесь, в темном доме, я потеряла дочерей. Я и саму себя потеряла в этом доме.

Я мою ноги мужу, пена покрывает древесную кожу, дрожит на белых волосках. Я слушаю, как он говорит шершавым голосом:

– Брамины всегда вникали в дела государства. Во времена англичан брамины были первыми, кто получал должности министров. Ты помыла миндаль, высушила?

Я киваю. Каждый день он говорит одно разными словами.

– Сегодня брамины как евреи в Германии в тридцатых годах. Брамины виноваты во всех смертных грехах, брамины козлы отпущения. Хотя теперь мы не богаты и совсем лишены могущества. Люди династии хойсала правили в Карнатаке три века. А в наши дни, посчитай, сколько хойсала – лишь нищие священники, зарабатывающие на свадьбах бедняков. У нас нет льгот и квот, у нас нет привилегий. И все равно брамины – источник бед. Все избивают браминов, все ненавидят браминов. А кто сохранил им знания о Ведах, Упанишадах, Брахма-сутрах, Бхагават-гите после тысячи лет правления исламских захватчиков и прихода англичан? Кто не дает санскриту умереть, поддерживая его, как слабый огонь? Брамины – это звенья между сегодняшними людьми и древней цивилизацией.

* * *

Когда он договорит, мы станем читать мантры возле священной гальки. Благовоний мы не зажжем. Мой муж боится искры – вдруг попадет на книги. Он не любит пряных запахов. Лучший аромат для него – это запах камня, то есть ничего.

После молитвы он съест яблоко, миндаль, выпьет стакан молока. Оденет старую, но чистую одежду. Войдет в переулок, закрываясь зонтом от солнца, как женщина. Он поедет поездом на станцию «Махатма Ганди». Его приняли в одну контору сначала для того, чтоб встречать почетных гостей, важных заказчиков, ведь только брамины могут заниматься этим. Потом он продвинулся по службе. Я слышала, стал начальником какого-то отдела.

Я не знаю, как там, на станции «Ганди» теперь. Раз я осмелилась и спросила доставщика еды, не был ли он в тех кварталах. Он ответил:

– Там дома уходят в небо, стены их отражают город и людей, как зеркала.

Больше мне никто ничего не рассказывал.

Иногда к мужу приходят люди, чтобы обсудить дела в Маллешвараме. Я стою на лестнице и слушаю. Они говорят, что теперь в наших улицах селятся далиты[14] и невегетарианцы; мусульмане коптят воздух кебабом. Муж и его знакомые злятся. В прежние времена в Маллешвараме жили только брамины хойсала и брали в жены девушек из семей браминов. «Чужие здесь не слонялись, и дороги были чисты» – так говорят знакомые моего мужа, такие же, как он, безумцы.

Я не говорю с ними, они не говорят со мной. Мне нечем поддержать их беседу. Мне нравится, что разные люди ходят мимо окон.

Уже много лет я веду разговоры лишь с черной галькой, мерцающей по ночам. Луна приходит в дом, пока я открываю окна, чтобы ночной воздух освежил страницы книг и не позволил им стать сырыми. Тогда луна скользит по старым шкафам, по половику, низкому столику – из моего приданого, на котором аккуратно разложены черновики и книги. Пройдя комнатой, луна опускается за темную стену дома напротив.

Я мою ноги мужу как два предмета, не замечаю ни мыла, ни самого мужа. Я смотрю на себя в воду и вижу: лицо мое увяло, как цветок, который вырвали с корнем и забыли у черного хода. Шесть раз мне вызывали роды раньше срока, и дети мои умирали.

– Васундхара, – говорит мой муж, – мы должны вписать наши имена в книгу рода хойсала. Мы должны дождаться рождения сына.

Ему все равно, что от бесконечных убийств чрево мое стало мертвым, как пустыня. Сердце – безжизненная галька. Мой муж – безумец, он не остановится ни перед чем, лишь бы вписать свое имя в проклятую книгу.

Он встает на полотенце, как ребенок. Я думаю, что нужно варить рис. Я должна семь раз тщательно промыть его в проточной воде. Это будет обед. Я есть не стану, я есть не могу с тех пор, как в нашем доме появилась плохая тайна, хуже черной болезни.

Аафрин

Точки на горизонте становились папой и мужчинами нашей деревни. Они шли далеко и были старыми. Но не такими уж старыми, чтоб у них не хватило сил бросить нас в колодец. Сердце снова защемило от страха. Некуда было бежать, за ручьем стояли редкие сухие деревья.

– Пригнемся и пойдем по ручью, – прошептала мама. Ее лицо стало цвета сухой земли, желтым и серым.

Камыши в ручье прятали нас, и я говорила им в голове: «Ради Аллаха, камыши, не показывайте нас». Ноги тонули в иле и глине, тряпки на ногах мешали. Ноги превратились в шары грязи, мне хотелось плакать и орать от того, как медленно мы шевелимся. В просветы было видно, что папа, староста и все идут. У них появились руки и головы. А ручей не уводил от них. Ручей тек, куда ему надо, а не куда надо нам.

Мы едва переставляли ноги, умирая от страха. Запинались о камни, ил. Стало глубоко. Я упала и промокла, юбка налипла и не давала идти. Я заплакала без звука: «Скоро они придут и растерзают нас, мы не убежим, мы грязные, мокрые».

– Притворимся, что мы умерли, – вдруг прошептала мама.

Мама сняла наши платки и бросила на берег. Потом взяла камень и ударила по своей руке. Кровью она обрызгала наши платки. Мне так жалко маму, когда я вспоминаю об этом. Мы пробрались назад, где ручей был узким, в заросли камышей.

Папа и люди деревни шли к ручью.

– Им сейчас рассвет в глаза светит, они нас не видят, – прошептала мамочка. – Они еще далеко.

Мы молились Аллаху и Матери дождя, чтоб они свернули. В зарослях камыша мы легли без сил.

Мы боялись, что птицы, вспорхнув, выдадут нас. Но птицы не шелохнулись, им так Аллах сказал. Мама положила на нас камыш. Мы лежали в грязи и иле, сердце стучало о воду. В ушах билась кровь.

Скоро мы услышали, как они говорят. Я дышала как рыба. Вдруг кто-то крикнул – нашли наши платки. Голоса покатились в ту сторону.

– Не трогай ведьмины тряпки, – сказал староста. – Их забрали демоны.

Они ходили по берегу, и голоса рокотали, как гроза. У нас не было воздуха. Я думала, они никогда не уйдут, будут искать нас мертвых. Они долго ходили, перешли ручей, ходили по тому берегу. Я думала, что скоро нас найдут и сделают мертвыми. Вдруг они развернулись и пошли обратно в деревню.

Мы лежали в воде до самой ночи. Что-то тихо хрустело, и кричали цикады. Нам казалось, мужчины вернутся, их голоса летают по сухим полям. Глубокой ночью мы забрали с берега платки, отвязали от ног мокрые тряпки и прополоскали в воде. Мы перешли ручей и бежали дальше и дальше.

Было уже меньше страха, я подумала, что моя мама настоящая лисичка.

* * *

Моя голова помутнела, и мама стала слабая. Мы громко дышали, будто в горло нам тряпок набили. Я думала, что мама знает, в какую сторону идти, ведь она училась в школе. Но скоро я догадалась, что она ничего не знает. Я боялась, что мы запутаемся и выйдем обратно в нашу деревню. Я знала, что если папа так разозлился из-за нарисованной лошади, то теперь он скажет, чтоб община убила нас. Какой ему толк от нас? У него и так вон сколько дочерей.

Мы шли так долго. Ноги трогали горячую землю, сухая трава шуршала.

– У, как будто смерть шуршит, – прошептала мама не мне, а куда-то в поле.

Мы шагали много дней. Даже дикого самая не росло. Мы и в деревне были худыми, а пока мы блуждали по земле, наши руки и ноги стали совсем тонкими. У мамы между юбкой и блузкой, там, где раньше был маленький коричневый живот, оказался провал.

– Если не выйдем к людям, то умрем, – сказала мама опять в поле. Голос у нее стал взрослый.

У меня болела голова, руки дрожали, в глазах летали осы. Я уже не помню, как мы пришли в ту деревню, вела ли туда дорога. Возле деревни стояли каменные змеи. Было утро или день, потому что дети учились в школе. Мама заглянула в окно и вскрикнула:

– Ади кадавулаэ[15], кобры!

Я была слишком слабая, чтобы дотянуться до окошка. Я села на землю и вдруг увидела, что на дороге извивается огромная змея. Я закричала, как будто кто-то дал мне силы. Из домика рядом вышла девочка, подбежала и подхватила змею.

– Апу, иди сюда, – сказала эта девочка змее. – Это наш Апу, он всегда уползает.

Из двери вышла мама девочки, она подхватила змею и отпустила внутри дома. Змея соскользнула с рук в щель под пол. Моя мамочка заплакала и стала говорить:

– Сестра, не найдется ли у тебя хлеба или яблока для моей дочери? Я могу постирать твои вещи, сестра, или могу помыть твой дом.

– Мы попали в беду, аттай[16], – вдруг сказал мой рот.

А потом мы жили у этой женщины. Она давала нам молоко. Мы сидели у нее в доме и спали, а в деревянных сваях, что держат крышу, жили змеи. У всех детей в той деревне были кобры, их кормили яйцами или маленькими цыплятами. Дети играли с ними, как со щенками, и звали их, как зовут щенков или котят: Моу, Тамби, Ганчу, Амму. И еще по-разному.

В той деревне тоже случилась засуха, но не такая, как в нашей. У них жили курицы, много коз, были огороды с овощами. Особенно много росло змеиной тыквы и бамии[17], похожих на кобр.

– В нашей земле нет такой страшной засухи, как всюду. Потому что змеи берегут ее. Змеи – это боги, что пришли защитить людей деревни. Мы даем им лучшее, что у нас есть.

Муж аттай, у которой мы жили, работал в городе. Когда мы набрались сил, чтоб идти дальше, аттай сказала, чтоб мы шли в город работать на швейную фабрику. Она дала нам воду, хлеб, вареные яйца, и мы ушли.

* * *

Земля скрежетала вокруг от засухи. Мы не знали, ищут нас или забыли, далеко ли дом. Мы хотели к себе домой, к огоньку во дворе, к циновкам у стены под окошком, но не могли туда вернуться.

Мы пришли в деревню, где все дома сделаны из тряпок. У нас закончилась еда, и мама захотела идти в эту тряпичную деревню. Но она оказалась пустой. Было слышно, как шелестят в тишине ткани, лоскуты. За деревней оказалось сухое поле. В нем среди желтых редких травинок сидели женщины и смотрели на землю вокруг себя. Водили руками по земле. Я думала, они что-то потеряли.

– Здравствуйте, сестры, – сказала мама, – не найдется ли у вас яблочка для моей дочери? Я могу постирать вашу одежду или сделать другую работу.

Одна женщина дала нам воды и немного хлеба.

– Помоги нам искать камни, – сказали женщины. – В прежние времена дожди вымывали почву и пыль. Теперь мы сами должны просеять это поле.

У женщин были корзинки и сита, которыми они просеивали поле. Мы же стали ворошить землю руками.

– Мужчины ищут камни ниже, у ручья, – сказали женщины, которые работали рядом. – Мы ищем здесь.

– У нас осталось десять дней, чтоб перебрать землю на этом поле.

– Через десять дней поле заберут, огородят, машинами будут искать камни.

Поле было такое большое, а женщин совсем мало.

– Нам нужны руки, твоя девочка пусть работает. Мы дадим вам еду. Если найдете камни, мы дадим вам денег.

Мы жили с этими людьми. Пока светило солнце, мы просеивали поле. Пыль летела в глаза, и солнце не давало хорошо видеть. Глаза плакали, хотя я не была грустной, и мне нравилось искать камни. Ночью мы возвращались в деревню из тряпок. С ручья шли мужчины, их одежда была в корке из глины. Говорили, что на ручье работа тяжелей.

Если кто-то находил камни, то их забирали акка и анна[18]. Их все слушались.

Вечером мы ели. Обычно все молчали, потому что уставали. Один раз люди пели песни. Это было в день Понгал. Мама говорила, раньше его праздновали в нашей деревне. Украшали коровам рога, варили рис в сладком молоке. Варили на улице у дома старосты, чтобы бог Сурья пришел и благословил всю еду. А до того, как продали быков, проводили бычьи скачки, мужчины старались запрыгнуть на быка. У них плохо получалось: они уже начали стариться.

Это было, когда моя мама еще ходила в школу. Когда я начала жить, Понгал перестали справлять, для Сурьи ничего не находилось. Он и не хотел к нам идти.

В тряпичной деревне у людей было мало сил праздновать Понгал. До прихода машин оставалось две ночи. Но в тот вечер грязные от глины люди пели:

– Понгало Понгал

Тхай Понгал,

Понгало Понгал

Мату Понгал[19].

Мама тоже пела, и я. В нашей деревне раньше такая же была песня, как в тряпичной деревне. Все были добрые, мама гладила мне волосы. Мне было так хорошо, что я заснула на теплой земле у костра. Мне казалось, что я превратилась в землю, так много я ее сеяла и трогала руками.

* * *

Мама так и не нашла даже осколка, а я нашла сразу два камня. Один прозрачный, а другой желтый. Желтый походил на твердый мед, который однажды продавали незнакомые люди в нашей деревне. Его хотелось сгрызть, но он оказался острым и сильно поранил мне губу. Я долго облизывалась от крови.

Все камни на поле были как стекло, поэтому я отдала старшей сестре только прозрачный камень, а желтый спрятала у себя в юбке. В том месте, где резинка держит юбку и завязывается, есть дырка, туда я протолкнула камешек.

Потом люди стали собирать тряпичные дома. Там, где они стояли, остались следы, как будто на землю кто-то надавил. Остались зола, лоскутки, палки.

– Мы уходим в свою деревню, – сказала акка маме, – возьми деньги за камень. Спрячь их хорошо в разных местах, часть положи девочке.

– Бог благословит тебя, старшая сестра! Мы пойдем в город работать на швейную фабрику.

– Иди подальше от больших дорог. Там молодая женщина может попасть в плохую беду. – Акка покачала головой. – Когда придешь в город, говори только со старыми людьми. Пусть они скажут тебе, где фабрика. В городе спрашивай много раз, чтобы тебя не обманули. Не показывай им свои деньги, а если захочешь купить чаю, заранее достань немного денег в стороне.

Так сказала акка, и все ушли. Мы еще долго сидели в пустом поле и смотрели: люди идут, катят свои тележки, полные тряпок. Мы смотрели и смотрели, пока люди не стали маленькими, как богомолы.

Грейс

Любовь родилась в бедрах ночью, когда из всех цветов тек черный аромат. Я встала на рассвете, смотрела на перламутровый Бэй, на неподвижные лодки, темные силуэты грузовиков вдоль пляжа. На проводах спали маленькие голуби, что умеют смеяться и кричать как петухи. Любовь наполняла воздух мучительным наслаждением, разливала золотистое масло по краю неба. Я еще не знала своего любимого, но уже любила его.

Бабушка и наша горничная Чарита стучали посудой в кухне. Я обмотала волосы платком и пошла к ним.

Кухня напоминала картины Санджая Бхаттачарьи, полные гипнотических деталей, пара, света и теней. Чарита с блестящим от пота лицом держала щипцами лепешки над газом, они раздувались от горячего воздуха, становились пышными. В седых волосах на висках бабушки скопилась испарина. Бабушка жарила требуху с луком в огромной сковороде. Внутренности кур отдавали трущобой Ноччикупам, где Чарита брала их у торговца.

Бабушка посмотрела на меня единственным глазом. Второй, голубовато-белый, лежал мертвым под прикрытым веком. Из-за этого глаза лицо бабушки всегда казалось строгим и мученическим.

– Порежь овощи, свари лапшу и яйца.

Я поставила чаны с водой, достала сорок упаковок лапши. Осторожно одно за другим погрузила в воду тридцать пять яиц – как сварятся, нужно разрезать пополам, чтоб казалось больше. Мне снова, как ночью, стало страшно из-за того, что продуктов так мало и наш мир убывает.

Я вытянулась над платформой для готовки еды, чтоб взглянуть на небо через решетку окна: оно уже засияло над квадратом глубокого двора-колодца, куда смотрели все кухни Башни. Некоторые женщины стояли у плит, но большинство кухонь были еще пусты, хозяйки спали, а служанки не пришли. Я снова вспомнила, что у меня теперь есть любовь, она везде. Ей тесно во дворе-колодце, она вспорхнула и летит.

Я чистила яйца, обжигаясь, слышала шаги папы. Папа включил радио, и оно затрещало, заговорило о выборах в корпорацию[20]. «Только проснешься, начинается политика», – подумала я вскользь. В уши приливом ударили голоса девочек. Они поднимались на завтрак.

* * *

У нас не было квартиры, в которой мы могли бы жить все вместе. Только рассыпанные по Башне комнаты, перемешанные с квартирами соседей, как лук с нутом. Я спала в закутке возле кухни и гостиной.

В гостиной мы ели, молились, сушили вещи, из нее выбегали на балкон посмотреть, что происходит на улице Сантхомхай. Мы никогда не закрывали эту гостиную, она была продолжением общего коридора.

В конце коридора, как в другом квартале, ютились папина и бабушкина спальни и еще комнатушка с деревянной мебелью, укрытой вязаными накидками, маминым резным креслом с истертой от времени клетчатой подкладкой, телевизором, по которому стучали, чтоб он заработал. В узкое окно той комнаты печальными глазами смотрела трущоба Ноччикупам.

Я привыкла к Башне и не знала другого дома, хотя она стенами цвета сухой крови напоминала темную гору с пробитыми внутри пещерами. Внутри комнат-пещер ужас кое-как прикрывался уютом человеческих вещей: ламп, покрывал, календарей с водопадами.

Кто-то еще кроме людей обитал в широких коридорах, в лифте с решеткой, на которой дрожали от сквозняка клочья паутины. Механизмы в шахте скрипели даже ночью. Этот лифт никогда не приходил на нужный этаж.

В детстве мне часто виделось, что соседи меняют лица, меня пугали внутренние дворы с мутными окнами кухонь, особенно когда с Бэя шла непогода. В эти дворы невозможно было войти, только если вылезти из окна, и я не понимала, для чего и для кого они построены. На дне их копился мусор, как в канале возле дома тетушки в Калачале.

Маленькой я слушала, как кто-то лазит в пространстве между стен, во всех ходах, вентиляциях, которыми прошита Башня. Хотя рядом жили папа, бабушка, девочки, я была жалкой перед миром, слабее пыли. Мир даже днем подходил к самому моему уху сгустком кошмара.

* * *

Девочки жили этажом ниже нашего в комнате, разгороженной шкафом. Поднимаясь, они ворковали, как голубицы. Мои сестры, мои дочери.

Хотя, возможно, я думаю о них так сейчас из-за тоски по тем дням. Тогда я не думала ничего. Протирала подносы, резала яйца. Через пару часов я должна была снова встать к плите, чтобы варить обед.

Мои девочки, лохматые и не прибранные, возились на полу, смеялись и кушали. Вся комната походила на коробку со щенками, которым не интересно лежать на лоскутной подстилке. Но все замирали, когда папа складывал руки у груди. Губы детей повторяли за папой. Только самая маленькая, Бисеринка, возилась и ползала, как улитка, оставляя за собой влажный след.

В утро, когда ко мне пришла любовь, папа выбрал ту же молитву, что и я, проснувшись. Слова ее придумали монахи, которые везли по морю к южноиндийским берегам Благую весть. Монахи заблудились в водовороте бури, метались среди исполинских волн, как в бушующем лесу. Они стали молиться Матери Божьей, и внезапный таинственный свет привел их к земле.

– Владычица света, рассеивающая тьму, просим твоей помощи в нашей нужде. Звезда морей, чей маяк спасает тех, кого швыряет буря жизни, даруй нам свое утешение, – произносили мы хором. Я сидела в углу, сжимая поднос пальцами со сломанными ногтями. Сейчас я думаю, мы читали эту молитву не для Бога, а друг для друга. Мы произносили слова вместе, соединяя наши души.

– Аминь, – говорил отец голосом епископа.

– Аминь, – говорили девочки.

Ела я мало, смотрела, как они едят, будут ли сыты перед школой.

* * *

Исподтишка глядела на всех Крупинка, миловидная девчонка с длинными, до колен, волосами, ясно – она уже что-то сотворила. Может быть, переменила тетради в сумках у подруг, связала лямки школьных юбок, насыпала муравьев в коробку с заколками. Один раз она засунула живую рыбу в портфель к одной из Двух Хлебов. Крупинку младенцем мать бросила в водосток. Она застряла в ветках и траве, что скопились по течению. Соседка услышала плач, выловила ее из плотины, отнесла к нам.

Два Хлеба уплетали с одного подноса руками, занося еду в рот друг другу, как двухголовое многорукое существо. Отец не хотел их забирать, они были два недозрелых птенца с голой желтоватой кожей. Он не верил, что они выживут, невесомые, словно лепешки. Отец не хотел их забирать, ведь их мать жива. Но она приносила близнецов к нам снова и снова, каждый день. «Хватит, возьми их, – сказала тогда бабушка. – Господь нас не оставит». Мы отвезли близнецов в частный госпиталь, там они долго лежали в пластиковых ящиках с приклеенными на пластырь трубками в носу. Смерть склонилась над их колыбелью, гладила их по головкам. Они смотрели на смерть и набирали сил из всего, что кружилось вокруг. Они пили силы из мимолетных взглядов медсестер, воздуха, солнечных лучей. Потом дома мы выхаживали их на козьем молоке с рынка. Та женщина, их мать, жила где-то рядом, в прибрежных трущобах. Я встречала ее в лавках с другими детьми. Она всегда смотрела сквозь меня, шумно и быстро покупала муку или рис, исчезала в потоке улицы. Она не приходила навещать близнецов.

Шелкопряд ела так же ловко и жадно, как остальные, хотя ее ручке недоставало трех пальцев, потерянных на фабрике. Ее и Лучика в разные дни привезли нам из Канчипурама, где дети ткут лучшее во всем мире сари.

В новенькой Лучике была тишина дневного света. Она могла весь день просидеть за тамариндами у забора. Мы думали, Лучик немая, но по ночам она кричала, звала навзрыд маму, будила других детей.

Зернышко неловко водила лепешкой по тарелке, она ничего не видела и не ходила в школу. Мы включали ей записи разных уроков на компьютере. Врач сказал, что она не чувствует даже свет. Это роднило ее с бабушкой, медленно теряющей зрение. Зернышко привели к нам с улицы, где она просила подаяние и пела. Она долго боялась взрослых до судорог, которые электричеством пронзали маленькое нездоровое тельце. В ней не было ни детской очаровательности, ни живости, которая делает даже некрасивых детей милыми. Только голос, случайно спрятанный в неказистое соединении косточек и кожи цвета корицы. Вечерами, когда уроки были приготовлены, девочки сдвигали свои матрасы полукругом, как в театре, и слушали ее песни. Она хорошо запоминала любые песни даже на чужих языках, подражала голосам артистов.

Будто на что-то новое, Песчинка смотрела на птиц, которые ждали крошек на перилах балкона. Песчинку украли у настоящих родителей. Бандиты из агентства передали ее в усыновление иностранцам за хорошие деньги. Когда Песчинка заговорила на английском и смогла рассказать приемным родителям правду, они подумали и вернули ее к нам, в родную страну. Несмотря на свои расходы, год, потраченный на оформление бумаг, они хотели, чтоб девочка жила с настоящей мамой. Временно ее поместили к нам. Они поступили хорошо, но мы не смогли найти ее семью. Песчинка ничего не помнила, даже не знала, из какого она штата, как называлась ее деревня. Знала только большое дерево, внутри которого жила красная богиня.

Пылинку я сама нашла в автобусе. Она ходила вдоль сидений, часто-часто подносила ко рту сжатые в щепотку пальцы. Некоторые люди давали ей несколько монет, другие кричали: «Эй, отстань от меня!», «Уйди, от тебя несет испражнением козы». Собранные в автобусах и пригородных поездах деньги она отдавала главарю уличной шайки бездомных детей (дети чаще всего держатся стаями). Ее трудно было отыскать под слоем грязи. Не девочка – сгусток из спутанных волос, пыли, копоти и нагара уличных жаровен. Нельзя было разобрать, что за лохмотья на ней одеты. Я пропустила колледж в тот день, отмывала ее от зловоний тупиков. Она стала лучшей нашей ученицей, «сверкающим табелем», как говорил папа. Мы полагали, что родители ее были беженцами со Шри-Ланки. В ее коже цвета финика, крупных чертах лица, курчавых волосах сквозила цейлонская кровь. Но Пылинка тоже ничего о себе не знала. Улицы стирали детям память.

Бисеринка ползала, привставала, опираясь на ноги девочек. Девочки скатывали шарики еды, клали ей в рот. Ее мы тоже брать не хотели. Мы устали, измучились с младенцами. Наши выросли, ходили в школу, умели сами одеваться, есть, читать. Начинать все заново казалось самоубийством. «Тетя, я не могу вернуться с ней домой, – твердил исцарапанный мальчишка, – отчим меня побьет. Тетя, или забирайте ее, или я положу ее возле Бэя, как отчим сказал». Бабушка посмотрела одним глазом, взяла голого ребенка и отнесла в Башню. С ней оказалось легче, чем с другими. Девочки носили ее по очереди на бедрах, возились с ней. Она любила играть баночками из-под гуаши. Она пересекала комнату, как улитка, оставляя на полу влажный след.

Другие девочки, также взявшиеся из воздуха, ели, громко жевали, хихикали или смотрели в одну точку с набитым ртом. Шестые или седьмые дочери в своих семьях, они были подброшены или сданы нам очень бедными людьми.

Их несли люди берега, люди из прижатых к станциям кварталов с домами-сотами, люди из несуществующих теперь, разрушенных экскаваторами лачуг. Только однажды к Башне подъехала дорогая машина. Молодая женщина, в европейском льняном костюме с другой женщиной постарше, наверное, служанкой, вынесли ребенка. «Я не могу оставить ее у себя, у меня нет мужа, а она нелегальный ребенок. Мне сказали, ваш приют очень хороший приют для девочек». Служанка передала нам нарядного младенца, как блюдо с паясамом[21], и они уехали. В тот же день кто-то перевел на счет приюта тридцать тысяч рупий. Переводы с неизвестного счета поступали раз в три месяца, потом оборвались. Внезапно, как и все, что случалось в Башне.

* * *

Эсхиту и Собару привезли к нам из другого детского дома. Это было плохое место, темное место без Бога. Каждую ночь туда приходили мужчины.

Собара плакала бесшумно, одними глазами. Я села с ней на матрасе. Она сказала:

– Я хочу отмыться, хочу, чтоб вода смыла мой грех. Сначала нам давали снотворное, мы просыпались с болью везде-везде, – и она провела руками по пухлым ногам и бедрам. – Потом нам перестали давать снотворное, и мы видели их лица, вот так, – она поднесла ладонь к прямому красивому носу, – как медленно возвращалось по утрам солнце!

– В этом нет твоего греха, – ответила я. – Вода смывает все, но ты давно уже чиста, никакой грязи на тебе не было.

Собара болела стыдом и не могла жить. Эсхита была другой. Она не горевала. В ее вытянутом вперед лице, во взгляде было что-то от циветты, что забрела на городскую окраину поохотиться на крыс, порыться в ящиках. Я очень старалась не замечать ее плотоядной мордочки, относиться к ней как к ребенку. Но не могла избавиться от мысли о беззаботной хищнице, которую инстинкты ведут черт знает куда.

Я чувствовала, что Эсхита сбежит. Она ссорила девочек, устраивала драки в спальне. Конечно, там было тесно, неловко. Вещи висели на прибитых к стене рейках, матрасы с утра сгребали в шаткую гору. Ни у кого не было своего угла. Все вместе: сон, уроки, игры. Но до Эсхиты девочки жили в мире, они берегли свое некрасивое убежище, как взрослые хозяйки.

С ней начались кровавые свалки, в ход пошли ножницы, навесные замки, палки. Девочки превратились в диких обезьян. Они грызлись зубами, драли друг другу волосы и одежду, хрипло кричали грязные оскорбления, которым научились в подворотнях. Среди этих слов самыми безобидными были: «бычья сперма», «жирная вагина», «грязь вокруг рта» и «твоя мать была плешивой собакой».

– Эсхита, ведь мы здесь одна семья. Разве плохо тебе у нас? Разве лучше было там, в твоем старом доме?

Я сразу пожалела, что сказала это. Она ответила так, будто старше и мудрей:

– У таких подкидышей, как я, не бывает дома. Но в том приюте мне нравилось. Мне нравилось, когда они приходили. Другие девчонки ревели и бились, как лягушки, одна я догадалась, что нужно быть ласковой. Все равно они приходят, нужно делать так, как они хотят. А что? На улице будет хуже, еще и без еды. Меня любили, все просили только меня. Один человек подарил мне золотой браслет. Никто не любил меня никогда, а они любили, обнимали меня. Да, некоторые были старые, а были и совсем молодые с красивыми лицами. Разные. От меня все уходили довольными.

Я сидела на полу с Эсхитой, которая была младше меня почти на семь лет, и не представляла, что говорить. Я не знала того, что знает она, о мужчинах тем более. Что они любят и почему могут подарить золотой браслет с маленькой луной, который Эсхита крутила на запястье? Кровь прилила к моему лицу. Мне хотелось расспросить о большем, как будто передо мной не ребенок, а сам дьявол.

В женской школе Святого Рафаэля, куда записала меня мама, не было ни единого мальчика, и в колледже искусств мальчики по-прежнему оставались инопланетянами. После занятий я спешила на станцию, чтоб скорей приехать домой и помогать бабушке с ужином, девочкам – с их домашним заданием. Я знала, что мне нужно гладить гору блузок, стирать гольфы, чтобы девочки пошли в них в школу. В колледже я так и не сблизилась ни с кем, хотя меня не сторонились и звали. Просто мир однокурсников с их гоанским трансом, артхаусным кино, курением и мой мир с молитвами Деве Света, хлопотами вокруг сирот были далеки, как Земля и Нептун. Они даже разговаривали иначе, и я, воспитанная бабушкой, чувствовала себя героиней фильмов шестидесятых.

Эсхите я сказала тогда:

– Иди, Эсхита, делай свои уроки. Тебе нужно теперь учиться.

– Уроки мне не пригодятся, – грубо ответила она, и в ее глазах вспыхнуло что-то страшное. – Пусть я не такая красивая и умная, как вы, леди Грейс, но я знаю кое-что получше ваших уроков.

– Ты еще маленькая, Эсхита, – сказала я, – вас учили нехорошему в том доме.

– Нет, леди Грейс, – сказала она, – я маленькой никогда не была.

* * *

На нас упала черная тень того приюта. Ни один пайс не поступил из фондов. «Мы получили информацию, что приюты в вашем городе предлагают ребенку не лучшее, чем ужасы, которые он испытывает на улице. Мы отказываемся поддерживать незаконную деятельность в отношении детей».

Я и папа ходили в самые разные кабинеты. В тесные комнаты с зарешеченными окнами или без окон вовсе; с коврами на полу; со стенами, обшарпанными настолько, что через них просвечивала улица. Кабинеты пахли влажной бумагой, ланчами, карри, затхлостью, туалетами. Был один кабинет с запахом ягод. В каждом воздух был пропитан тысячелетней властью. У меня кружилось в голове от нашего ничтожества перед ней.

Там говорили, будто печатали слова на клавиатуре:

– Мы не выделяем поддержку до получения результатов официальных проверок.

Кто-то согласился проверить наш приют:

– Ваш дом ветхий, условия для детей не подходящие.

Это было правдой. От Башни ветер с Бэя отрывал и уносил вдаль куски, но ведь тысячи детей жили на дорогах, а Башня была домом.

Мы бродили среди стен, чтоб взять заключение. Никому не было дела до частного приюта. Наши нищие подарки вызывали у чиновников скуку.

– Сэр, вы же сами взяли сирот.

Они предполагали, что у нас есть деньги, а у нас были только старый папин мопед и несколько комнат в старом доме, заложенных банку.

Для них приют был чересчур мал:

– Мы должны помочь для начала учреждениям, где живут сотни детей.

– У вас даже нет квалифицированных сотрудников, на что вы тратите?

Люди в кабинетах и не обязаны были помогать. Папа и бабушка сами не смогли прогнать на улицу четырех девочек, дочерей погибших рыбаков, которые, перепуганные, забрели в Башню из разбитой волнами трущобы. Они плакали так горько, что казалось, мир разрушился не от стихии, а от их отчаяния.

Я была таким же маленьким существом, но запомнила, как папа ходил получать разрешения, как по ночам он читал «Юридическое руководство для христианских служб», подчеркивал слова в законе об иностранных взносах. Я не спала, стояла с ним, и он меня не прогонял. Страницы шелестели, папино сердце колотилось, как провода о стены Башни.

Он пробирался с копьем древнего воина через дебри законов и букв, а я толкала его маленькими ручками. Каждый шаг обсуждали с бабушкой так, что в моей голове до сих пор крутятся имена некоторых чиновников: достопочтенный Тиру Эдаппади Паланисвами, достопочтенный Амрешвар Пратап Сахи. Я помню, что папа однажды забрал и не вернул мамины золотые браслеты. После длинных ночей, закопанных в бумаги, приют считался открытым. И хотя путь был длинным и благородным со стороны, это не мы спасали девочек. Девочки спасали нас от темноты маминого ухода.

* * *

Мы росли вместе. В одинаковой выцветшей форме с чужого плеча ходили в школу. Радовались дешевым сумкам и карандашам с Понди базара. У нас не было денег на развлечения, на кино, но город был нашим огромным кинотеатром.

Все, кто жил тогда в Мадрасе, выучили слова и номер, записанные на любой стене, на каждой электрической коробке, ставнях магазинов: «Пи Джеймс, магическое шоу, тел. 9841072571».

– Пи Джеймс – демон, – говорили мы.

– Он ходит в длинном камисе, на котором скопилась пыль за сто лет, и со старой полудохлой змеей на плече.

– Этот парень тратит на шоу времени меньше, чем на выцарапывание своего имени повсюду.

– Просто он владеет магией, буквы сами пишутся по ночам. Посмотри, вчера еще здесь было пусто. – Возле окна мясной лавки свежей краской был выведен номер 9841072571.

Мы хотели позвонить, но у нас не хватало духу. И я до сих пор так не узнала никого, кто бы ходил на шоу Пи Джеймса.

В каждом рикше мы видели серийного убийцу Гаури Шанкара, «Ото Шанкар», как звали его в Мадрасе. Мы сбивались стайкой, если кто-то, обгоняя повозки с волами, предлагал подбросить нас до школы.

Мы, как все мадрасские подростки, взахлеб обсуждали призраков молодых женщин, которые кружатся по вечерам вокруг разбитого моста в устье Адьяра:

– На этот мост приходят покончить с жизнью несчастные любовницы.

Мы говорили о привидениях португальского торговца, его безумной жены и маленького сына из дома в колонии Де Монте.

– Там всегда пропадают бродячие собаки!

– И люди, и беспризорные дети!

– Ночью в нечетные часы окна дома открываются.

Мы обсуждали самое большое в мире дерево баньяна в садах Теософского общества, чьи ветви шевелились от колдовства, призраков подворотен и древних дравидийских сказок. Мир духов был частью нашего мира. В нем жили наши матери, потому мы всегда стремились приблизить его.

Мы были сестрами, но я знала, что я другая, я обязана заботиться о девочках. Об этом твердили мне папа и бабушка. Я была другая и в мыслях: запах старых колониальных библиотек и сумрачные залы государственного музея сводили меня с ума. Я откладывала по пайсу сдачу с покупки молока и муки. Откладывала, чтобы купить подержанные книги: «Шедевры индийского искусства» доктора Панде и ее же «Китайскую эротику» (я прятала ее между кроватью и стеной), «Живопись Бароды» Мохаммеда Шейха, «Женщины-художники Индии», «Миниатюры великих Моголов» и другие святыни, что скрывались в щелях лавок. Меня трясло от жадности к этим книгам. Каждая черта в залах античного искусства вызывала во мне вожделение первобытной женщины. Девочкам же все это было скучно.

Мне хотелось с кем-то говорить о терзающей меня тяге. Но папа работал на нескольких работах, бабушка была слишком занята домом. Я оставалась одиноким ребенком в городе магического шоу, на котором никто никогда не бывал.

* * *

Я знаю, как бывает: сначала дети ничего не понимают; потом они ходят в школу, видят там домашних детей, верят в чудо, в возвращение матери, в удочерение. Лет в двенадцать-тринадцать надежда стекает с лиц. Они бродят в смоге печали. Я такая же, как они, мне известно, каково это, когда тебя не ищет собственная мать.

Потом рождается новая вера: в семью, которую они создадут сами. Девочки, стыдясь, шептали мне: «Что будет потом, после школы? Страшно! Если бы была любовь, муж, было бы не страшно».

Те девочки, с кем мы болтали о Пи Джеймсе, стали матерями. Мы нашли им мужей, хотя это было непросто в городе, где твой клан важнее, чем ты сам. Они давно уехали, только я, казалось, навечно приписана к Башне.

У тех, с кем я учились в колледже, уже шли персональные выставки, и даже не одна. Лишь я торчала на кухне, писала письма в организации, богачам, даже актерам на другую сторону субконтинента. Знания книг по искусству, которым я заболела подростком, тлели в моей голове.

Я вела страничку, где рассказывала о каждой из наших девочек в надежде, что они обретут семью. Но по поводу удочерения никто никогда не звонил, будто номер наш заколдован. Часто я хотела писать его на заборах и деревьях, как Пи Джеймс.

В те последние месяцы в Башне мы ели еду бедных. Папа говорил о закрытии приюта. Я думала, куда пойдут мои девочки?

Странно, сначала, когда кто-нибудь из них появлялся, я не любила. Некоторые даже были противны. Но шло время, и незаметно для себя я начинала любить их так, что чувствовала кровь внутри сердца.

* * *

Стена у балкона осыпалась, пыль летела на дорогу, в потоки рикш. Старшие мыли железные тарелки от остатков завтрака. Я разливала воду в пластиковые бутылки, чтобы дать им с собой в школу.

Потом мы шли в детскую комнату по лестнице. Мы никогда не вмещались в старый лифт, да он бы и не привез нас куда нужно. На лестнице капал конденсат, бродило эхо. Некоторые квартиры стояли крест-накрест заклеенные запретной лентой. Из-под дверей ползла пыльная темнота. И шорохи тех, других жильцов.

В комнате девочек были только матрасы, которые они скатывали и укладывали громадной горой у стены. Мы одевали малышей и заплетали им волосы. Мы любили, чтоб они ходили с красивыми косами. Голубые форменные юбки давно стали серыми от тысяч стирок. Форму у нас донашивали друг за другом. Чарита всегда отглаживала ее, будто костюм английской королевы, незаметно латала дырки.

Девочки шумели, их было слишком много для той тесной комнаты. Но взгляда единственного бабушкиного глаза хватало для поддержания порядка.

– Что ты делаешь, Пылинка?

– Я собираю в банку солнечный свет и понесу его в школу.

– Еще чего не хватало!

– Солнечным светом ты ослепишь учителя, – ласково говорила я.

Лучик бережно собирала тетрадки и расклеенные учебники из моего детства. Я замечала, как округлилось ее лицо, с тех пор как она оказалась у нас, худая, будто прут, измученная работой. Лучик смотрела доверчиво глазами мангуста. Она умела говорить только глазами. Радовалась и гордилась тем, что идет в школу. Я сама заплетала ей две косы и подвязывала их в кольца над ушами. Про себя я представляла, что она моя дочь. Я скрывала от других, что люблю ее больше всех.

– Сотри помаду, Эсхита, – сказала я. – Посмотри, я такая же, как вы, но почему я должна говорить вам то, что и так понятно?

Эсхита не обращала внимания и подводила черным каджолом[22] глаза, глядя в круглое зеркало без оправы.

– Мне ничего не понятно, я жила по другим правилам и забирать меня не просила.

– Подержи. – Бабушка передала толстую рассыпающуюся косу Песчинки, которую плела, и спокойно пошла к Эсхите. Крепко зажала ей голову одной рукой и, плюнув на другую, стерла краску.

– Вы мне никто! Вы мне не родственники, – выдернулась и зарычала Эсхита. – Я жила без вас, без вашей церкви, без ваших обслюнявленных остатков, которые никто не возьмет в рот.

– Идите в школу. – Бабушка махнула в воздух рукой, словно отгоняя пыль. – Благослови вас Господь.

Я осторожно повела Зернышко вместе с ее темнотой обратно в гостиную, чтоб включить ей уроки. Чарита отнесла Бисеринку на руках, рассыпала перед ней пустые баночки. Сколько месяцев было этому ребенку? Мы не могли понять. Она весила как новорожденная и не росла. «У нее черви в желудке, – говорила Чарита, – они и съедают всю ее еду». Чарита давала ей молоко в бутылочке, Бисеринка вяло пила. Это могло занимать целый день, она роняла и поднимала бутылку, распрыскивая вокруг себя липкие капли, вытирала их об себя, о старую кофту.

«Многим детям в семьях бедных матери в молоко капают спирт, чтоб те спали, пока матери работают, – говорила Чарита. – Матери не догадываются, что ум детей от этого глупеет».

Мы знали, что дети часто такие. Обезвоженные, сморщенные, как черепахи, они должны были умереть, но живут. Живут, прорастая травой из сухой, покрытой мусором почвы.

Мы с бабушкой смотрели с балкона, как девочки высыпают из Башни. Зернышко стояла с нами, поворачивала голову в другую сторону, искала лицом ветер.

Эсхита внизу тут же расплела волосы и достала помаду.

– Девадаси[23], – сказала бабушка, – испорченное дитя.

Наших девочек подхватывал поток улицы. Школьников везли автобусами и кебами, на мопедах – тесно, по нескольку детей сразу в рикшах, на велосипедах, вели за руки и несли на руках. Дети в роскошных автомобилях, малыши из трущоб в такой же поношенной форме, как у наших сирот (и у меня была такая); подростки с лицами, присыпанными пудрой, юные девушки с жасмином в прическах; мусульмане, индуисты, христиане и сикхи ступали в едином потоке утра. Когда улица пустела, из всех школ раздавались чистые голоса, дети пели гимн «Душа народа»:

– Я кланяюсь Тебе, о Мать, полноводная, плодородная,

Овеваемая прохладными южными ветрами,

Темная от обилия хлебов,

Ночи наполняют сердце радостью в сиянии лунного света,

Земли прекрасны в убранстве цветущих деревьев,

Смех прекрасен, и прекрасна речь[24].

Джали

Локти касались друг друга за длинными столами. Мы включили компьютеры, сели и стали ждать наш чай. Звонки еще не начались. Мы шептались, чтоб мужчины не слышали. Так вот, коллега по секрету сказала, что у нее будет еще один ребенок. Срок уже четыре месяца, под свободной куртой[25], конечно, не видно. Ее даже не тошнит, чувствует она себя прекрасно, как дерево в цвету. Я слушала ее с завистью. Говорить ничего не хотелось, чтобы она этого не заметила, я пошла просить горничную принести сладостей.

– Тебе теперь придется кушать за двоих, – сказала я. – Сейчас принесут вкусные кусочки для твоего малыша.

От притворной улыбки у меня рот заболел. Я боялась, что заплачу: так сильно мне тоже хотелось ребенка. Я разозлилась на Винкей: он ничего не понимает, что ли!

Когда я спустилась, то увидела – конторская горничная заходит через черные двери. А ведь рабочее время давно началось.

В других фирмах служат офис-бои, а у нас вот женщина. Она разносит обеды, которые передают из дома, чай и воду. Она отправляет почту, прибирает наши столы. Ее имени я никогда не знала.

Я спускалась по лестнице, когда откуда-то выскочил наш начальник Серое Сукно. Он как толкнет бедняжку в плечо. Я ахнула от испуга и отошла за угол, я слышала, как он говорит раздраженным голосом:

– Утро должно начинаться с горячего чая. Одно дело ты делаешь с утра, и того не можешь. Скажи, для чего компании такая глупая работница?

– Простите, сэр, простите меня. Мой сын заболел, я опоздала на автобус.

– Сиди тогда дома, и нечего работать. Вы, далиты, захлебнулись в льготах и хотите только на кровати лежать.

Наша горничная всегда хорошо работала. Она побежала кипятить чай. Когда разносила стаканы, руки ее дрожали. Я сама принесла сладостей в кабинет.

Я знала, такие случаи бывают то тут, то там. Офис-бой подаст вместо синей ручки черную, принесет папку с прошлогодними счетами, не помоет стол от липкого кофе – так начинаются крики. В Калькутте избили одного офисного мальчика, в газетах писали. Сейчас это нельзя.

Наша горничная обычно приходит раньше всех и уходит последней, чтоб запереть кабинеты на ключ. А если подумать, человек, который задержался, мог бы и сам закрыть двери. Она ждет и ничего не говорит, хотя в пригороде у нее, наверное, большая семья. Днем она моет посуду, подает чай много раз (все только и хотят чаю), моет пол, стены, столы. Но я никогда не думала о ней до того утра.

В семь часов, когда я уходила, то видела, как она сидит на полу в кухне и плачет. Никто не вступился за нее. Мне стало нехорошо, что я тоже промолчала. А что? Я дорожу работой. Слишком много людей здесь, в Бангалоре, и новые люди едут и едут сюда. Никто не хочет потерять работу. И горничные, и мы, девочки из колл-центра, и экономисты из других кабинетов. Даже беременная Деви вряд ли долго засидится дома после рождения ее ребенка. Нам всем нужна эта работа. Стоит ошибиться, так на наши места люди посыплются как песок.

Вечером я возвращалась на поезде домой и думала: «Мы совсем не замечаем армию невидимых людей, которые так стараются для нас». Я посмотрела на человека, который сидел на полу у двери в вагон. На его шее висела гирлянда из непроданных пластмассовых светящихся игрушек. «Возвращается в пригород ни с чем», – вздохнула я.

Дома было скучно без Сашу. Тихо оттого, что дети не бегают по лестнице и не галдят у крыльца. Винкей ушел в магазин пива. Теперь, когда его мама уехала, он постоянно туда ходил выпить с друзьями. Зачем они пьют, этого я не могу понимать. Правда, Винкей пьет немного, он не становится пьяным, но все равно я не люблю эти дела.

Его сестра позвала меня смотреть сериал. Я решила: зачем готовить и строить из себя правильную жену? Я радовалась, что за мной не следят глаза свекрови и можно ничего не делать. Но потом мне самой захотелось покушать.

* * *

Лейте тесто на разогретую сковородку, распределите его хорошенько, а сверху постучите ложкой. Если подгорает – сбрызните маслом. Пока доса жарится, я вам расскажу, как урегулировать дела большой семьи в маленьком доме.

До свадьбы я жила в тишине с мамой, дедушкой и сестрой. У нас было две комнаты, да еще закуток без окон. Дедушка любил отдыхать на крыше или сидеть на лестнице. Сестре нашли мужа в Джаянагаре, на юге города. Папа ушел. Мама меняла цветочные гирлянды у его черно-белой фотографии, потом шила и вязала на полу, иногда тихо переговариваясь с папой. Готовые вещи мама продавала на рынке. Я привыкла быть одна, смотреть телевизор. Я любила смотреть фильмы, которые захочу.

Вот я шагнула через наш переулок и оказалась в другом мире. Я вышла замуж за двенадцать человек из дома Винкей.

Раньше я была одна, и моя мама не давала мне много советов. Ей понятно было – мы с сестрой знаем, что нам делать в нашей жизни. Мы окончили колледж, и мы умеем готовить, мы знаем, как обращаться с детьми. К тому же после смерти папы она стала молчаливой, разговаривая больше с ним мысленно и изредка вслух:

– Пойду на рынок и продам вещи, куплю твою любимую рыбу, – говорила она фотографии.

В доме Винкей на меня обрушился водопад вопросов и советов.

Купишь сумку или серьги на рынке Маллешварама, так свекровь и сестры Винкей набегут:

– Слишком невыгодная сделка.

– Ты дорого отдала, заплатила пять монет за рисовую воду.

– Зачем ездишь в Маллешварам? Там покупают брамины. А какие цены из-за этого? Ты хотя бы подумай!

– Можно ходить на базар Шрирампура и не тратиться на рикшу. У тебя большой кошелек?

Не только они, но и вся тамильская родня давали мне советы по телефону. Тетушки и кузены из Ченная, троюродные бабушки из Пондичерри засыпали меня рецептами для беременных. Хотя беременной я не была. За этим потоком людей, жужжанием их голосов я едва видела и слышала Винкей.

Муж его старшей сестры считал, что у женщин от природы маленький мозг, и был уверен, что детям не передаются гены матери. Он при мне говорил с Винкей так, будто я всего лишь сосуд для вынашивания младенца их семьи. Он приходил каждый день, садился на нашей кровати и рассуждал, будто меня нет в комнате:

– Пусть она поест бананов, чечевицы и картофеля, чтоб зачать сына.

– Нужно снять со стены Мариаманн и повесить Ханумана[26].

– Следи, чтоб она не пила ни молоко, ни йогурт, даже мороженое повредит делу.

– Когда останешься с ней, попей сначала кофе – семя, что несет мальчиков, станет быстрым.

Этот человек, похоже, ничего не слышал о хромосомах. Хоть на голове пройди через весь переулок, если отец не дает нужную хромосому, так нечего и думать о мальчике. Хотя я все равно очень надеялась тогда, на всякий случай варила картофель и покупала бананы.

* * *

Я чувствовала, что теряю себя среди всех этих людей, а мужа, в которого влюбилась с первого взгляда, так и не нахожу. Поговорить с мамой или сестрой я не могла, они бы сказали, что любовный брак сразу не предвещал ничего хорошего.

Когда прошел месяц со свадьбы, меня засыпали вопросами:

– Когда же мы услышим хорошую новость?

– Не хочешь нам ничего рассказать?

– Может, тебе уже пора кое в чем признаться?

«Они совсем глупые и не понимают?» – думала я. Мы хоть и ночевали на одной кровати, но от стыда даже за руку не держались. До самой поздней ночи двери нашей комнаты были открыты в улицу. До самой поздней ночи свекровь просиживала у нас на стуле или на крылечке, с которого и начиналась комната. Дядюшки и тетушки ходили что-нибудь взять в холодильнике. Какие новости могла я им предоставить, если я сидела на кровати, дожидаясь, когда они все уйдут?

Когда они засыпали глубокой ночью, я переодевалась в туалете и ложилась на самом краю. Винкей к тому времени уже крепко спал. Он-то спокойно мог спать при маме и сестрах. А как бы я улеглась на глазах свекрови? Она бы тогда обсуждала с соседями, что я ленивая.

Спустя месяц мы с мужем стали привыкать друг к другу. По ночам мы разговаривали шепотом, чтоб никто не услышал:

– Почему вся твоя семья рожает нашего ребенка? Мне всего-то двадцать три. Каждый разговор о детях и о детях. Это действует на мои нервы, – говорила я едва слышно.

– Успокойся, детка, – шептал Винкей. – Я знаю, что этот вопрос тебя злит. Они так спрашивают из-за меня, они обо мне переживают, а вовсе не хотят тебя обидеть.

Эти слова меня еще больше расстроили. После месяца брака мы оба все еще не знали друг друга. Но с тех пор Винкей начал как бы невзначай касаться моей руки, чаще заходил на кухню, если я случайно оставалась там одна, чтоб сделать свекрови ее любимый кофе: черный с пенкой. Вся его семья продолжала ходить за нами по пятам со своим назойливым вопросом, подсовывать мне бананы и забирать от меня молоко.

Однажды мы все сидели и смотрели старую кассету с тамильским фильмом. В фильмах Колливуда всегда такие громкие барабаны, и ни слова не поймешь: вместо ха – па, вместо ке – че. Но кое-где было смешно. Потом я заметила, что Винкей совсем не смотрит, а подает мне какие-то знаки. Я пригляделась, а он показывает глазами: «Иди вниз, иди вниз».

Я потихонечку спустилась будто бы в туалет, а сама стояла возле лестницы. Через десять минут долгого ожидания он тоже спустился. Мы стали целоваться как безумные. Было так сладко! Винкей закрыл дверь на улицу, и мы пошли на нашу кровать. Мы легли и как дикие обнимались, гладили друг друга. Вдруг я услышала, что его сестра идет, ей хватило ума запеть тамильскую песню из того кино:

– Канаве, канаве, визшил нигаш ниджаме.

Мы вскочили, поправили одежду. Винкей сделал вид, что роется в холодильнике, а я от стыда ушла на улицу и стала мыть ноги под краном.

Не знаю, как люди в тесных лачугах умудряются производить детей десятками. Мы не справлялись даже в доме.

А как было в прежние времена! Особенно в муссоны, когда вся семья оказывалась в одной комнате. Впрочем, раньше люди работали в поле и в саду. А куда ты уйдешь в Раджаджинагаре, где повсюду соседи и даже в туалете слышны их голоса?

Моя мама молчалива, но мудра. В один из дней она подошла ко мне на улице и сказала:

– Завтра я поведу дедушку к врачу. – И ушла.

Я взяла ключ, который всегда у нас лежит под ковриком у входа. Я сказала Винкей:

– Берег чист.

За тот час, что мама с дедушкой ходили в госпиталь на соседнюю улицу, мы успели зачать нашего Сашу.

* * *

Да, мне было так одиноко в этой тамильской семье, хотя я была окружена людьми. Я словно не могла быть собой, боялась, что обо мне подумают, что скажут, не решат ли, что я недостаточно хороша для Винкей. Первое время я больше молчала, что бы ни обсуждали: от блюда на ужин до телевизионного канала. В те дни мне казалось, что девушка во мне умирает.

Все изменилось, когда мою беременность было уже не скрыть, и приметы говорили о том, что это мальчик.

– Твой живот треугольный, Джали, хороший знак.

– Твое лицо стало совсем темным, значит, в животе у тебя завелся сын.

– У тебя соски стали черными? – спрашивали шепотом сестры Винкей.

Я кивала, и они одобрительно качали головами:

– Все приметы говорят, что это племянник!

Стоило мне поесть сладостей, все ликовали – сладкое хотят только будущие мамы сыновей.

– Где у моего внука голова? – спрашивала свекровь.

Я говорила, что, кажется, слева.

– У Винкей будет сын, – сообщала она соседям.

– У тебя живот болит или спина? – узнавали женщины нашего переулка.

– Мне кажется, что и живот, и спина.

– Бог благословил вас внуком, тетушка, – сообщали свекрови соседки.

В семье все стали кормить меня, спрашивать, какую передачу я бы хотела посмотреть. К нам в комнату принесли новый вентилятор, который прежде стоял у старшей сестры и ее мужа. Я боялась, что будет, если знаки окажутся ложными и мой ребенок вовсе не сын. Каждый день я осматривала живот в душе. Снимала маленькое зеркало с гвоздя, подносила со всех сторон. Четкая линия волос, что росла до пупка, говорила, что беспокоиться не о чем.

Приметы не обманули, накануне Дивали я стала матерью сына. С тех пор я уже делала в доме что хочу и когда хочу.

Скоро я привыкла к тому, что люди в доме с надписью «Шалом» не чужие, а «наши» или «мои». Я перестала ждать от них чего-то особенного, ведь они, как и я, просто жили здесь. Со временем мы стали больше смеяться и разговаривать. Я стала давать им уважение и любовь, они стали отдавать уважение и любовь мне.

Васундхара

Когда живешь с безумцем, сама становишься безумна. Мой муж уходит, а я остаюсь в темном доме, чтобы переписывать его книгу о чистоте людей нашей общины. Эта книга о превосходстве браминов хойсала не только над другими кастами, но и иными браминами. В его учении хойсала величественней тамильских браминов лейяров и ленгаров, керальских браминов намбудири, браминов Махараштры – кланов дешаст, читпаванов, пешв. Среди браминов хойсала он выделяет шривайншваров и смартаров как хранителей священной чистоты. Он пишет, что хойсала вишиштаадвайта испортили себя другими языками – тамильским и телугу, хотя это такие же дравидийские языки, как и каннада, на котором говорим мы. Он пишет, что мадхвами с севера Карнатаки чересчур напитались культурой маратхов, чтоб претендовать на право быть чистыми хойсала. Те хойсала, что селились на юго-западе, обесчестили себя гоанским языком конкани и порочными прибрежными манерами. В его книге только брамины центра сохранили незапятнанную культуру.

Он доказывает величие и божественность хойсала. Министры, вожди, философы, учителя, создатели трактатов о музыке, писатели, актеры и даже игроки в крикет из хойсала являются «величайшим живым светилом общества».

Демоны пишут эту книгу умом моего мужа: «Неприкасаемые должны оставаться на своем месте и выполнять приказы чистых людей. Недопустимо, чтоб загрязненные люди селились в местах, где живут люди, соблюдающие чистоту».

Я переписываю его черновики. Хоть я тоже из семьи хойсала, его книга не тешит меня, я чувствую горечь. «Необходимо расчистить общество, прекратить пагубное смешение на основе бездумной похоти. Те, кто призван служить чистым кастам и не способен в силу природной ограниченности на созидание высокого, должны продолжить служение тем, кто веками хранил культуру, во имя ее расцвета». Подобное писали кровавые диктаторы, и даже я знаю, что эти идеи мертвы. Только мой муж, безумец, заново открывает их для себя и желает доказать миру.

Когда часы показывают полдень, я накрываю книги шелковой тканью и иду в кухню. Я вспоминаю старые поговорки: «Хотя собака рождается на улице брамина, знает ли она Веды?» или: «Он от рождения чистое железо» – о тех, кто гордится своей кастой. Так, без улыбки, я шучу сама с собой. Улыбаться по-настоящему я разучилась.

Я смотрю из-за занавески, как живут другие брамины Маллешварама. Разве они живут так, как мы? Они смеются и едят мороженое со своими детьми.

* * *

Сегодня я готовлю три порции. Беру продукты из кладовой. Мой муж никогда не будет есть морковь, картофель, лук или имбирь, что растут в земле. Рис надо промывать семь раз в проточной воде. Помню, молодой я перемыла рис лишь пять раз. Мой муж угадал это по вкусу и высыпал его во двор. Черные птицы слетелись и склевали белые зерна. Эти птицы склевали и мою жизнь.

Я оглядываюсь – за дверью кладовой проплывают души моих дочерей. Старшая сейчас готовилась бы к экзаменам в колледж. Может быть, стала врачом, который лечит людям сердца. Другая дочь, подросток, изучала бы музыку, оставалась дома в некоторые дни, пока мы ходим в храм, как и я когда-то. Средней исполнилось бы десять, она бы прыгала со скакалкой, играла с сестрой-погодкой. Другую девочку повели бы в детский сад, где преподают йогу и древнее искусство танца. Я слышала, такие сады для детей браминов есть у нас в Маллешвараме. А малышка научилась бы быстро бегать – только глаз да глаз.

Я дала всем дочерям мусульманские имена назло мужу. Я говорю с ними каждый день, пока его нет. Не вслух говорю, внутри. Я редко раскрываю рот, не хочу слышать свой голос, голос убийцы, не защитившей своих детей. Вот они, мои красивые девочки, сидят вместе на ступеньках лестницы: Махнур, Ааб, Ума, Куши, Оджати и маленькая Лила.

– Дайте я пройду, девочки, мне нужно отнести третью порцию риса в комнату, на которую ваш отец повесил замок.

* * *

Я чувствую что-то похожее на радость, слабое мерцание внутри – руки мои приносят немного пользы. Что я делаю? Только переписываю имена мертвых да разговариваю с духами. Разве такая я была?

Я красила волосы хной и любила кольца. Когда мы с матерью шли в древнюю Тиртха[27] Дакшимукханди, парни оглядывались мне вслед.

– Постыдись, – говорила мама, если и я оборачивалась, – опусти глаза.

Я была веселой. Мы спускались в Тиртха, а я глядела не на богов, а по сторонам: как на меня посмотрят люди. Внизу у ступенек в зеленой воде плавали черепахи и карпы. Вода стекала во внутренний пруд храма изо рта каменной коровы. Люди бросали на дно пруда монеты.

Получив у богов благословения, мы шли на базар покупать мне сари и большие серьги. Мама собирала приданое.

В те дни ко мне сватался человек. Но, наверное, плохо я поклонилась богу, сильно крутилась, что вся судьба моя рассыпалась, будто пепел от сожженной сандаловой палочки.

Родители поместили объявление о поиске жениха в брачной газете, которую читают по всему югу. Жених ехал в автомобиле из Мадраса с приятелем. Они сменяли друг друга ночной дорогой, чтобы немного поспать. Они приехали голодными, и мама подала обед: рис с фасолью и баклажанами.

– Мы придерживаемся вегетарианской кухни, – ласково говорила мама, – и, уж простите, не используем чеснок.

Парень засмеялся красивым смехом, от которого потеплело в середине.

– Да, моя матушка тоже так готовит, – сказал он.

Его друг сидел тихо. Он был маленький и скромный человек. Они оба оделись нарядно: в голубые рубашки и темные брюки. Так и не скажешь, что с долгой дороги. Может, переменили одежду на подступах к Бангалору?

Мы ели молча, чтоб потом поговорить о наших делах. Я села так, чтоб отец не видел, куда я смотрю. А смотрела я прямо в лицо тому парню, мы улыбались друг другу. Солнце перетекало из наших глаз: от меня к нему, от него ко мне, туда и обратно. У него глаза были веселые и добрые. Я радовалась, что такой человек приехал ко мне из Мадраса.

Я умела тогда смеяться и петь, я знала много стихов.

– Дочка, почитай нам стихи, почитай Рамачандра Бендре.

– О, Бендре, – сказал парень, – пожалуйста, я очень люблю его поэзию.

– Да, поэт из касты браминов хойсала – алмаз короны поэтов каннада, – сказал отец.

Его друг смутился, лицо его потемнело от прилившей крови. Я стала читать стихотворение «Рассвет»:

– Дом на востоке сиял жемчужной водой, позолота в двери и окна текла, – мой голос был тогда нежным, как теплая вода ручья. – Кто цветы поместил в руки ветра? Выпустил пчел из горла деревьев?

Наши гости смотрели на меня с наслаждением.

Мы уже доели обед, когда парень обратился к другу:

– Абдул, нам надо долить моторное масло.

Мы все так и замерли: друг оказался мусульманином. После обеда отец, смущаясь, сказал:

– Простите, мы не можем помыть тарелку вашего товарища. По правилам касты сосуд, коснувшийся губ другого человека, загрязняется. После этого он не может быть обработан моей женой.

С лица парня стекла радость.

– Ну, знаете ли, сэр, тогда нам говорить не о чем. Учите своим правилам других. Абдул – мой самый близкий друг, он приехал со мной как брат.

Они поднялись и ушли навечно. Он даже не посмотрел на меня больше, на мои волосы, сияющие от солнца.

– Ничего, ушли и ушли, – сказал отец задумчиво. – Люди не рождаются одинаковыми, мы лишь движемся к одной судьбе.

Воздух

Аафрин

Мы долго шли с мамочкой внутри огромного мира, как будто в чьем-то животе. Маленькие цветы мерцали по ночам.

– Это души детей, которых опустили в ручей, они уплыли по течению, – сказала мама.

Я тогда не знала, что бывает электричество, в нашей деревне ночью горели только очаги. Теперь я знаю, это светили окна далеких домов.

Мы шли в город на фабрику. У нас были деньги, если на пути появлялась деревня, мы покупали там еду. Шли через земли, где поклонялись красной богине. Такую богиню мы не знали, но она походила на Мать дождя.

Везде была засуха. Мы боялись разных зверей, леопардов и диких кабанов. Но мама сказала, что, видно, звери ушли из этого края в поисках воды. Мы видели только мангуста. Его шерсть издалека походила на птичьи перья, а глаза были рыжие. Он так проголодался, что ненавидел нас.

– Ты у меня похожа личиком на мангуста, – сказала мама задумчиво. – Только на доброго, не такого сердитого.

– Это плохо? Я не выйду замуж?

– Нет, у тебя сладкое лицо! Глазки похожи на мангустовые, когда он еще детеныш.

Мы видели на деревьях белок с большими телами и маленькими головами, колючих древесных крыс с пушистыми хвостами. Однажды у ручья мы видели, как пьет олень с тонкими ногами, тельцем зайца и головой мыши. Я хотела забрать его себе, но мама сказала:

– Учитель говорил, что звери – это не забава, они живут на земле не для нашего развлечения.

Все-таки этот мамин учитель много успел сказать полезного, хотя мама недолго ходила в школу.

По ночам мы ложились спать на землю. Над нами лежала перевернутая чашка неба, полная густого и пышного молочного пара. Мама, чтобы я не боялась, чтобы не бояться самой, рассказывала:

– Минакши живет на небе. Каждый день она прибирает двор космоса, собирает черепки, выметает оттуда сор, а ее муж Шива снова и снова разрушает мир, бьет посуду. Посмотри, видишь, весь небесный двор испачкан сливками?

Я смотрела, смотрела – то ли это осколки красивой посуды, то ли это звезды мигают, и глаза закрывались.

* * *

Никаких деревень не было. Мы захотели поесть и увидели красивое дерево с белыми цветами. Дерево было красивое, а его яблоки оказались горькими. Мы чуть-чуть поели и плюнули.

Мы прошли по дороге к маленькой бурой реке. Сердце забилось как-то по-другому, медленно. На лбу мамы выступил пот. Ее лицо стало цвета ободранного дерева. Сердце то прекращало биться, то снова запускалось. Потом нас стало рвать. Во рту жгло, я задыхалась. Мама тоже, она даже ничего не говорила, потому что нас без остановки рвало, начался понос. Лило и сзади, и изо рта, мы даже не успевали дойти до реки, чтобы вылить туда яд, который из нас тек.

Голова трещала, будто в ней стадо сверчков и быков, которые месят голову копытами. Мы рвали и рвали на землю вокруг нас, встать не могли. Так и лежали на берегу.

Ночь пришла, вокруг носились тени. Наверное, Каррапу – черный, что всегда летает в темноте. Он пришел поднять нас туда, где Минакши прибирает небесный беспорядок. Он кружился, подлетал к лицу. Я засыпала или теряла сознание, просыпалась, чтобы снова рвать рядом на землю, потому что я даже ползти уже не могла. Все улетало и гудело, я не знала, где моя мамочка. Подо мной лежала земля, но я летела в пропасть. Иногда я вдруг видела, как мамин учитель считает мелки в классе; как падают на поле козы, подогнув ножки; как папа, помолившись в мечети, несет в подарок деревенским богам сигареты и печение. Воздух, который я пыталась вдохнуть, был мерзкий и вязкий, как помои. Он нажимал в горло. Это длилось дольше, чем я жила.

Утром нас нашли рыбаки. Мы были уже почти мертвыми. Мама смотрела в небо стеклянными глазами. Губы ее стали серые как камни. Рыбаки увезли нас на лодке, отдали нас старым людям. Мы жили возле хижины, потому что в доме мы бы все испортили. Мы рвали желтой водой и тем, что росло у нас внутри.

Старушка давала нам горячий напиток с топленым маслом и солью.

– Пейте потихоньку. Масло смажет вам живот, а соль уничтожит яд.

Она давала нам жевать семена фенхеля и сухую гвоздику. Из еды давала только пахту.

Через много дней мы могли медленно ходить, еще через много дней могли есть хлеб. Целая луна выросла и снова исчезла, пока мы стали такими, как раньше. Старушка говорила:

– Видно, вы поели плоды с дерева самоубийц. Это дерево-оборотень, только прикидывается красивым, яд его смертелен. Видно, вы поели не так много и сразу выплюнули, раз боги оставили вас на земле.

– Семена этого дерева легко спрятать в еде – посыпать как следует специями или растолочь вместе с сахаром, – объяснил старичок. – Так делают, чтоб человек не узнал о яде.

Мы с мамой радовались, что выплюнули кусочки плодов.

Еще долго мы жили в той деревне, помогали старикам в огороде. Уходя, мы оставили им наши деньги за камень. Себе взяли только совсем чуть-чуть.

– Все равно мы идем работать на фабрику.

Мы думали: город уже близко, ведь позади осталось столько дорог.

* * *

После дерева самоубийц я очень боялась потеряться от мамы, боялась, если с ней что-нибудь случится. Я следила, как она идет, как у нее двигаются руки, похожие на камыши.

Мы проходили разными деревнями. Там жили старые люди, они говорили немного на другом языке, но мы их понимали. Они говорили, что все молодые ушли работать в город. Ушли, потому что земля отказалась рожать. Шушна, демон засухи, дитя ядовитых туманов, гуляет по свету. Еще они говорили, что в их деревнях многие люди убили сами себя, когда высохли их сады.

– Мертвые деревья плачут по ночам голосами тех людей, – рассказывали старухи, похожие на кору.

Мы с мамой узнавали, какой большой мир, как далеко фабрика. Мы крутились в огромном колесе. Солнце появлялось по утрам с разных сторон, а луна бежала как хочет.

Рядом с озерами стояли хорошие деревни, Шушна туда не заходил. В одной такой мы ночевали, и человек, старый, как папа, сказал маме оставаться и выходить за него замуж.

– Простите, дядюшка, но мы идем в город на швейную фабрику.

Мама уже ни за кого не хотела замуж, ей хватило замужней жизни в нашей деревне. Тот человек сказал маме:

– Я бы стал отцом твоей девчонке! Тьфу на тебя, ведьма.

Была еще одна деревня, совсем без дверей. Там дома глядели пустыми проемами, и было видно, что внутри. Мы поели в этой деревне и выстирали вещи. Пока вещи сохли, сидели у одной женщины, закутавшись в тряпки.

В деревне, где все дети были близнецами или тройняшками, нам подарили деревянную клетку с попугаем, который умел тянуть клювом карты и предсказывать судьбу.

– Возьми, сестра. Его хозяин в городе, он забыл о птице. Попугай уже тысячу раз предсказал судьбу каждому в нашей деревне, даже младенцам и тем, кто еще в утробе, и даже тем, кто только будет зачат. Возьми, заботься о нем.

Так попугай стал нашим. Звали его Апсара, он был девочкой. Деревни пошли одна за другой. Это были хорошие деревни с деревьями, цветами, полями риса и овощами. Дома в них были разноцветные, а люди веселые. Мы кричали по улицам:

– Предсказание судьбы!

Люди выходили из домов и давали нам монеты, зерна. Апсара вытаскивала карты с разными рисунками. Не все люди умели читать, и мама объясняла:

– Десять чашек – жизнь в достатке, большой праздник в вашей семье.

– Восемь монет – долгожданная награда после долгого труда.

– Два меча – новая дружба.

Плохие предсказания мы сожгли на костре.

– Нам не нужно, чтоб люди расстраивались и называли нас ведьмами, – сказала мама.

* * *

Как-то раз мы шли полем, и что-то сильно зашумело и зарычало. Мы испугались, но решили посмотреть – вдруг водопад. Оказалось – серая дорога из длинного камня. По ней сразу ехало много машин, и похожих на ту, что привозила в нашу деревню воду, и других. Я тогда не знала, что в городах все дороги такие. Мы пошли, как учила старшая сестра, далеко от дороги, но так, чтобы видеть, куда она течет. Дорога и привела нас в город.

Сколько человек там жили! Они с ума сошли! Там на каждом доме висели надписи, я стала читать, потому что люблю читать слова. У меня голова заболела. Там были надписи нашими буквами и другими буквами, которые я тогда еще не знала. Люди продавали, кричали, я думала, у них горло сломается. Некоторые брали руку, прислоняли ее к уху, другой рукой махали во все стороны и орали как резаные козы. Машины вопили что есть мочи. А дома стояли друг на друге, и крылечки у них висели в воздухе. Там, в воздухе, тоже люди стояли и тоже орали.

Мама стала искать старых людей, чтобы узнать, где фабрика. Никто ничего не знал. Один человек сказал, что в этом городе нет фабрики и нужно ехать на автобусе в другой город, а из того города на поезде ехать в Канчипурам.

Перед тем, как ехать на автобусе, мы пошли в кино. Внутри кино было холодно, мы замерзли. Но там показывали людей огромных и настоящих. Они дрались, и было много полиции. Часто было страшно и часто смешно. Мы тогда кричали, если страшно, и хохотали. Люди нам сказали: «Замолчите, дикарки! Дайте послушать картину». Если смешно, почему нельзя? В конце мы сильно заплакали, когда одного друга порезали ножом, и тогда люди сказали: «После фильма мы скажем, чтоб вас арестовали. Кто так себя ведет в кино!» Но ведь так жалко было того друга! Терпеть слезы, что ли? Я думала, его убили по-настоящему, но мамочка сказала, что это все не по правде. Я ей не поверила, ерунда. Он умер весь в крови ни за что ни про что. Я все время спрашивала маму, почему то, почему се. Люди вокруг очень сильно злились: «Вы должны воспитывать вашего ребенка, да и себя, сестрица». Когда закончилось кино, нас сильно изругали, но мы даже не слушали, в голове находилось только кино, только песни.

Мы поехали на автобусе. Так высоко было, что мы засмеялись. В другом городе мы нашли станцию через стариков. Поезда так гудели, как будто плакали, а когда уезжали, то стучали. Уезжали, а стук еще слышался.

Мы увидели, что многие люди приходят и ложатся спать на пол станции. Мы купили билеты, как учили старики, и тоже легли спать прямо в середине станции. Наш поезд в Канчипурам должен был только утром прийти, так маме сказали в кассе. Голос из потолка говорил, какой поезд придет, люди просыпались и уезжали.

– Никаких проблем, – сказала мама, она уже становилась городской. Мы засмеялись.

Грейс

Я вымела песок из комнат – сточенные осколки звезд. Подметая, придумала картину: сильно увеличенные песчинки и ворс метлы; зрители приняли бы ее за абстракцию, а потом увидели – это метут пол.

Я сделала уроки с девочками. Маленькие никак не понимали, что «will» указывает на будущее время, а «was» на прошлое. Для них время было целым и крепким, как кокосовый орех. Я подумала, что в государственной школе английский преподают ужасно; раньше мы ходили в школу Святого Рафаэля и знали язык хорошо.

Я постирала и развесила на балконе школьные блузки. Когда я встряхивала мокрую ткань, любовь, рожденная ночью, плескалась и пела над Мадрасом. Я еще не знала своего любимого, но как же я любила его.

Я пожарила рыбу на ужин. Кстати, откуда взялась караподи, отливающая золотом?

– Бабушка, мне нужно поехать в дом учителя, – сказала я, слыша, как мой голос наполняет огромная вина.

– И что? – ответила бабушка равнодушно.

Она напоминала каменных Якш Матхура[28], тяжелая в широком платье в мелкий коричневый узор. Ее единственный глаз смотрел щербинкой в монолите породы. Второй был прикрыт и облит белизной, как белый камень, инкрустированный в песчаник. Бабушка была строгой богиней нашего дома, и дары ей подносили задолго до любой просьбы.

Никто не понимал и не одобрял моей любви к живописи, к тому же она не приносила дохода. Но я не могла предать мечту о выставке даже ради них. Я выкраивала крупицы времени, вырезала его из пространства ножничками, которыми отстригают детские ногти. Я чувствовала вину за то, что люблю не то, что положено любить.

– Сегодня постояльцы придут, ведь отец тебе говорил.

Мы решили сдавать каморку, втиснутую возле комнаты девочек. Там раньше лежали вещи, но мы их вытащили и утрамбовали по коридору у кухни. Нужно было как-то сводить концы с концами.

– Бабушка, но ведь комнату показать – это просто дверь открыть. И все.

– О-о! Да они про вентилятор станут спрашивать, про воду, про кухню. Откуда мне знать, что они там будут болтать!

Бабушка родилась при английском губернаторе, ее муж, мой дед, работал учителем, но говорила она по-английски хуже наших малышей. Самое большее, что я слышала от нее: «Я – off, свет – off»[29]. Я почти заплакала из-за того, что придется остаться дома. Однако вкус любви, похожий на суп с кардамоном, заполнил мой рот.

– Я напишу тебе записку: английские слова тамильскими буквами, там все будет подробно.

– У Пылинки температура поднялась после школы.

– Я дам ей парацетамол, Чарита ведь здесь.

Я давно уже понимала, что болезни детей не требуют безотлучного присутствия. Мы умели обходиться без врачей, которые немало берут за вызов. Три-четыре дня – и ребенок снова играет. Бабушка знает это лучше моего, просто ей нравится, чтоб я была дома.

– Тебе бы только рисовать. – В ее единственном глазу проплыла печаль. – Раз нужно, иди.

Я не знала, как стряхнуть с себя вину. Я так скучала по краскам, по материалам, но не оправдывала ожиданий семьи. Внезапно бабушка подошла и привязала к моим волосам гирлянду жасмина. Я чувствовала прохладную свежесть цветка на шее, аромат раннего вечера, который он источает.

– Чарита принесла сегодня с рынка, – сказала бабушка. – Тебе и себе, конечно. Слишком она наряжается, нехорошо для замужней.

О Чарите я не думала в те дни. Она всегда крутилась в комнатах и кухне, как разноцветный ветер, позванивая браслетами на щиколотках и запястьях. Приходила рано и работала допоздна. Не жаловалась на малую плату. Не каждая прислуга соглашалась идти в такой сумасшедший дом, где не кончается работа. Все уходили после нескольких недель. Чарита осталась, проворная, молчаливая. Какое дело до ее прически? Все тамильские женщины украшают волосы жасмином.

* * *

Если есть в Мадрасе дом более не похожий на наш, так это дом учителя Ганеша. Башня стоит на улице, полной автомобильных гудков, рычания автобусов и криков чаек, детских голосов из десятка школ и шума рыбного рынка. Дом учителя прячется в зеленой тени тамариндов, на тихой улице в глубине Майлопора[30]. Тамаринды образуют над переулком арку, густая ее тень спасает от южноиндийского солнца. За покровом почти неподвижной листвы – виллы цвета слоновой кости. Над стеклянными дверями позолоченные имена: Шивалингам, Шривадьям и другие, придающие домам сакральность храмов. На балконах домов – плетеные кресла и горшки с цветущими растениями. Хозяев никогда не видно, иногда за оградами возятся садовники или рабочие кладут дорожку.

Там отступало ужасное нечто, которое всегда ходило за мной по пятам. Лишь изредка я видела его среди веток, которые покачивались за окном студии.

Я помню все до мелочей в том квартале и в доме учителя из-за любви. Тонкая трещина на стене дома, кора деревьев, внезапный трепет листвы, похожий на вздох, становились ее частью.

* * *

Вот я иду. У двери дома учителя на тротуаре потертый ногами узор ранголи – переплетение линий и точек, рисунок жены учителя, Решам.

Я просовываю руку сквозь решетку, отодвигаю засов, поднимаюсь по узкой лестнице, касаюсь руками каменных стен. На площадке наверху кто-то гибкий с кожей цвета жженого сахара, миндально-золотистой, появляется и исчезает. В дневных сумерках лестницы остается его свечение. В этом ускользающем прекрасном свете уже летают мотыльки будущей печали.

Вход в комнаты Решам украсила чашей с водой, в которой плавают анютины глазки, астры, герберы, бархатцы и маленькая свеча. Решам уложила пестрые цветы и у порога. Я думаю: «Люди наряжают свои дома, а у нас никогда нет времени. То уроки, то стирка, обед, ужин, болезни. Из-за этого Башня кажется временным неуютным пристанищем, как будто люди зашли пожить туда случайно».

Мимо меня крадутся кошки. У учителя Ганеша и Решам нет детей. Они держат дома семь белых кошек с рыжими пятнами. У них так тихо дома, что слышно, как ступают кошачьи лапы.

Решам сидит на полу гостиной, как на дне колодца, стены которого увешаны непальскими масками, пейзажами, полками с кувшинами и книгами по искусству.

– Прожгла. – Она смотрит на коричневый след, зияющий посреди великолепного облачного кружева, раскроенного под лехенгу. – Поставила утюг, чтоб сметать края, и прожгла. А к вечеру я должна отдать эту юбку.

Решам шьет одежду для одной ведущей нашего тамильского канала.

– Ладно, ткань еще есть, отдам уличному портному, он сделает, – задумчиво произносит она. – Там уже все пришли, работают наверху.

Я поднимаюсь в мансарду как заколдованная, чтоб моя любовь нашла того, кого она ищет с ночи, в которой из всех цветов текла черная кровь.

* * *

В мансарде художники приклеивали острые кусочки картона к панно. Получался, если издалека смотреть, спиральный лабиринт. Я увидела того парня с лестницы, золотистый мед его кожи. Огромное солнце прожгло студию, как утюг Решам – кружево.

Волна, свободная и одновременно грязная из-за водорослей, башмаков и мусора, который кидают в океан люди, с тяжелой силой ударила меня, захотелось за что-то схватиться. «Какая же ты глупая, Грейс, – сказала я себе, – это всего лишь парень, человек».

– Климент Радж, – сказал тихим голосом наш наставник, раскрыв ладонь в сторону медового свечения, – он учился у меня, а теперь приехал из Кералы поучаствовать в выставке.

Наверное, другие уже знали его имя, они сидели в студии задолго до моего прихода. Я посмотрела в окно и увидела, как с желтых цветов дерева кассии осыпается пыльца. Я кивнула, не глядя. Я делала все очень медленно: осторожно садилась к панно, клеила частички картона нарочно долго. Я боялась, что рука дрогнет, я уроню что-нибудь, а хуже, если мое дыхание станет слишком тяжелым.

Ребята курили биди, струйки дыма плыли по студии, переплетаясь между собой в узор. Я боялась смотреть на Климента Раджа, но чувствовала, как гладкое сверкающее тепло исходит от него и заполняет студию. Я молилась, чтоб со мной никто не заговорил – уж точно я скажу какую-нибудь глупость и опозорюсь. Уверенно я разговаривала только с детьми. К счастью, ребята слушали музыку, изредка переговариваясь тихими далекими голосами. Ветки дерева кассия ласкались о решетку окна. Кошка прыгнула на пустой стул. Я почувствовала, что Климент Радж смотрит на меня, и сердце замерло от ужаса. Я склонилась над панно и медленно поправила жасмин, привязанный к косе.

Я порадовалась его имени: он тоже христианин, и я могу выйти за него замуж. И тут же изругала себя: «Какая же ты глупая, Грейс!»

Под конец я осмелела и несколько раз подняла глаза. Я узнала, что волосы у него длинные и собраны в пучок, что глаза у него вытянутые, светло-карие, как мокрый песок. Они поднимались остро от носа к вискам, слегка по-монгольски. У кошек, что мягко ступали по студии, были похожие глаза. В его руках и крепком тонком теле тоже было что-то от плавных движений животных. Я представила, как он бежит через джунгли, перескакивая поваленные деревья и огибая лианы. Мне стало отвратительно. От нескольких взглядов у меня в голове грохотало бурное море, а руки едва слушались. Чтобы успокоиться, пришлось подумать о том, что я буду делать, если бабушка, папа, все наши девочки умрут.

* * *

Моторикша с улиц, где горели цветные огни, свернул в закоулки, освещенные лишь электрическим светом лавок в первых этажах. Одни магазины были здесь всегда – «Полуночная масала», «Морской император гриля», «У дядюшки Диндигула»; и еще закутки без названий, в которых рабочие по утрам пьют чай из липких стаканов. Другие, новые, вспыхивали яркими вывесками и чистыми стеклами – «Безлимитная пицца», «Ким Линг», «Ченнай мобайл», «Сундари шелк».

Выше вторых этажей город медленно пережевывал коровьим ртом тьму. В эту задумчивую тьму плыл дым: на дороге готовили кофе, кипятили молоко, жарили в масле круглые пакоты, уттапам с луком[31]. Запахи смешивались с ветром, который выдыхал в улицы Бэй.

Мужчины везли на мотоциклах женщин с обритыми головами и женщин с жасминовыми гирляндами в волосах, как у меня. По обочине шли раздетые по пояс мальчики, били в огромные барабаны. Я смотрела в щели, уводящие в глубину городского чрева, где варился густой мрак, где уже не мягкие коровьи губы, а чьи-то остренькие зубки глодали закоулки.

Я думала, что в мире существует темное и порочное, похожее на теплую человеческую кожу, на части тела, спрятанные под бельем, на тень того человека на кокосовой плантации в Калачеле. Я всегда была ограждена от этого темного стеной католического воспитания.

Я думала, что Климент Радж знает об этой темной стороне. Я разозлилась, стало обидно, что у него есть какая-то отдельная от меня жизнь, что он свободный, простой и загадочный, как джунгли.

Когда я поднималась по широким и мрачным ступенькам Башни, то встретила нашу горничную Чариту. Ее браслеты на щиколотках позванивали, оберегая ее от жуткой дороги, по которой она каждый день шла домой в прибрежные трущобы. Она смутилась, суетливо простилась и убежала в густую ночь. Звон браслетов еще долго оставался в коридорах, слышался на улице.

* * *

Папа сидел в столовой возле компьютера. Его дыхание было неровным, как будто в комнате душно, хотя вентилятор разгонял ночной ветер.

– Вот что значит нехватка женщин, – сказал папа. – Когда речь идет об удочерении, все молчат, как мыши в норах, но когда приходит пора жениться, то все они тут. Столько женихов прислали анкеты, посмотри.

Папа неловко пошевелил компьютерной мышкой и переключился на анкету парня. Самый древний на земле компьютер загудел.

– Вот хороший человек, работает инженером в Бангалоре. Пишет, что приданое ему не нужно, нужна только скромная жена.

– Папа, он похож на дикого слона и толстый. Неужели ты хочешь кому-то такого мужа? – мне вдруг захотелось говорить как современной независимой девчонке, но голос мой прозвучал ненастоящим.

Еще я невольно подумала о медовой коже Климента Раджа, и мои бедра окатила полуночная кровь цветов. Уже почти сутки любовь была со мной.

– Не суди по лицу, а суди по сердцу. На ладонях Иисуса мы все равно красивы.

Мне стало совестно, папа был прав. Раз в неделю папа просматривает анкеты женихов со всей страны. Мы разместили фотографии выросших девочек на сайте брачных объявлений. Трем из них исполнилось девятнадцать. Мы не могли выгнать их на улицу, но не знали, получится ли устроить в общежитие. Одна была очень способной и могла учиться в колледже, но ее подруги не хватали звезд с небес. Мы должны были подумать об их будущем. Да, наши девочки не были взрослыми, но мы искали таких женихов, которые согласятся поддерживать их, возможно, оплатить образование. И мы находили таких, хотя сироту сложно выдать замуж. Часто бывает так: парень готов жениться, но его родители отклоняют даже самую милую и добрую девушку из-за того, что у нее нет настоящей семьи. Люди думают, что девушки из приюта холодные и недоверчивые. Господи, они не знают, какие наши девочки щедрые, сильные, добрые, любящие! Как серьезно они относятся к браку, потому что все, что они ждали в своей жизни, – это семья.

На праздники они приезжали к нам с некрасивыми, но заботливыми мужьями. Бабушка улыбалась и брала на руки их младенцев, будто это ее внуки. «Да, в такие дни мы счастливы и благодарим Деву Света, которая ведет нас через бурное море», – подумала я по привычке, но тут же во мне вспыхнуло негодование.

Я посмотрела на проем балконной двери – штрих синей гуаши среди белых стен. Одиночество мое стало бесконечным. Папа всегда ищет женихов только для девочек. Он ни разу не подумал о моей судьбе. Или что? Я должна умереть в этом приюте? А ведь я уже люблю!

Я для папы товарищ, коллега по работе, бухгалтер и нянька. Монахиня в келье, чье предназначение – это вечная благотворительность и обслуживание других. Я разозлилась второй раз за тот вечер. Мне хотелось только моей любви. Моя любовь, как голодная тигрица, бежала по улицам Мадраса.

– Папа, я пойду спать.

– Не будешь читать анкеты? Погляди, тут интересные, даже брамины написали.

– Извини, папа, я лягу пораньше. Напиши им, пожалуйста, сам.

– Да я не знаю, где тут писать, где тут отправлять.

«И этого не могут без меня!» – подумала я, но спокойно показала ему:

– Напечатай так, как мы обычно пишем: «Сэр, будем рады видеть вас в любое воскресенье по адресу: Ченнай, Сандхомхай роад, Башня, четвертый этаж», потом нажимаешь «отправить», вот здесь.

Я ушла в свою комнату и закрылась на щеколду. Надела ночную сорочку, задернула жалюзи из тонкого бамбука, за которыми все еще рычал и метался Мадрас. Я достала из-за кровати «Китайскую эротику», стала смотреть на белокожих галечных людей, которые с удивлением соединялись друг с другом в вывернутых немыслимых положениях. Я закрыла книгу, но не могла спать – внутри бились горячие волны и к сердцу подходили провода, оголенные и полные тока. Я представляла, как мы с Климентом Раджем безумно целуемся, и наши руки движутся друг по другу.

* * *

Один раз отец позвал меня:

– Эй, а что тут нажимать?

Я сделала вид, что сплю. Потом я вспомнила о Пылинке, мне стало стыдно и грязно от себя. Я сунула книгу в тайник, выскочила из кровати и пробежала мимо папы вниз. На лестнице горел желтый мутный свет, я открыла дверь, и свет вяло пополз в комнату. Девочки спали на матрасах. Маленькие никогда не лежали, раскинувшись, даже в жаркие дни сворачивались, положив ручку под голову. Так же сворачиваются кошки Решам в клетке с мягкой подстилкой. Она закрывает их там, когда приходят гости с аллергией на животных.

Лучик скатилась с матраса на пол, я хотела переложить ее назад, но матрас оказался мокрым.

Эсхита лежала головой у окна под ночным небом, от нее пахло биди. Откуда у нее деньги на папиросы?

Я проверила лоб Пылинки – он был холодным и влажным. Это значит, болезнь отступила, но не далеко, она еще может вернуться, как задумчивая волна.

Я посмотрела на девочек-подростков. Они спали, словно тайные книги ночи.

Амн вытянулась и сложила руки на груди, будто мертвая. Ее лицо было скульптурно правильно. «Папа очень сильно любил нас, – рассказывала она, – но когда он умер, то дяди выгнали нас из дома». Ее мать привела голодную девочку к нам: «Возьмите ее, мне нечем ее кормить, нам негде жить». «Однажды мама заберет меня, и я стану полицейской», – говорила Амн. Ее мама исчезла среди миллиарда четырехсот миллионов человек, как бусинка в магазине бисера «Наврабеадс» в Калешнагаре.

Так же ждала своего дедушку Тамши, единственная девочка с розовой кожей и бирюзовыми страшными глазами. Дедушка привел ее после смерти родителей. Он отказался давать внучке еду и кров. Он сказал: «Я отказываюсь давать внучке еду и кров, как Индия отказывается от подписания Конвенции о беженцах. Мой сын не мог даже телефон себе подключить, чтобы звонить. Даже его телефон принадлежал индийскому приятелю. Как я отдам ребенка в школу? Ее никто не берет. Мы пуштуны, беженцы долины Кабула, обречены быть ничем. Когда Индия подпишет Конвенцию о беженцах и я получу статус человека, я приду и заберу ее». Потом он каждый день приходил к Тамши, единственной девочке, которую навещали, но что-то случилось. Что-то случилось с этим стариком, чьи веки всегда слезились от печали по Афганистану.

Ждала и Назо, которой нечего было ждать. В ту ночь она свернулась в клубок и накрыла себя сверху половинкой матраса. Она привыкла ночевать так на рыбном рынке, где ее спальней была бетонная галерея с облупившимся кафелем на колоннах, где к вечеру оставались только стаи диких кошек. Она спала среди корзин с остатками непроданного товара, который закрывали на ночь брезентом. Назо еще помнит, что кто-то привел ее на рынок, «какая-то знакомая рука», привел и исчез.

– Мама, – закричала Лучик, – мамочка!

– Тише, тише, – я скорей убрала мокрую простынь и клеенку, переложила ее обратно на матрас. Так странно звучал ее голос с легкой детской хрипотцой. Днем она только молчала, глубоко погружаясь глазами мангуста в то, что видит. «Мусульманка, – предположила я, – из тех племен, что отмечают Понгал, ходят в тирху по большим праздникам, соблюдают Рамадан, да еще и поклоняются деревенским божествам».

За шкафом взрослые девочки спали в красивых позах, похожие на сурасундари[32]. Их бедра были налиты силой, готовой принимать мужчину, давать жизнь детям, стать частью великого торжества природы. Я невольно коснулась рукой своих ног, отправляясь в новое плаванье любви к Клименту Раджу.

Из-за любви должен родиться новый человек. Но ребенка я совсем не хотела. Мои материнские чувства давным-давно разрослись огромным деревом, и для этого мне не нужно было рожать. Я натаскалась детей на поясе и на спине, я кормила их из бутылки, с ложечки и из пипетки, как котят (так я кормила Двух Хлебов, вялых, не способных даже глотать). Я знаю, что такое мыть младенца и что такое вставать по ночам. Я знаю, как опасно даже дыхание для недоношенных детей. Знаю, как зубы прорезаются через плотную кожу детских десен.

Мне знакома радость из-за того, что ребенок научился вставать и ходить, стуча и елозя перед собой пластиковым стулом; отправился в школу, начал сам стирать. Я люблю, когда пятилетние девочки, изо всех сил сжимая скользкое мыло, старательно трут гольфы и трусы.

Мне казалось, что я живу две тысячи лет. И я знала, что если к нашему порогу вновь подкинут беспомощное существо, то я пройду все снова.

Некоторые наши девочки, которые вышли замуж не слишком далеко, ближе к родам по традиции возвращались в Башню. Так возвращаются молодые жены в дом своих матерей. Их мужья звонят по телефону и спрашивают, все ли хорошо, поела ли жена. Многие благодарят нас, потому что наши девочки очень преданные. Они безмерно счастливы, что у них после стольких лет надежд и ожидания появляется настоящая семья. Всю свою нежность, которая томилась годы, они отдают мужу, свекрови со свекром.

Как бы ни была хороша Башня, как бы мы ни старались, ни сбивались с ног, она оставалась лишь временным жилищем. Один раз приехали люди из газеты. Папа им сказал: «Мы не открыли детский дом, а создали семью». В глубине души мы понимаем, что это неправда, что все-таки мы создали лишь убежище.

Из комнаты девочек я поднялась к отцу. Палец его кружит над клавиатурой в поисках нужной буквы. Я села рядом, подвинула к себе клавиатуру. Между кнопок бегали маленькие жучки. Я начала отвечать тем женихам, которым было неважно следующее: есть ли у их будущей жены родители, ее каста, вера. Я забыла, что мне самой нужен мой жених.

Аафрин

Когда голос с потолка говорил, какой поезд придет, мимо нас ходили ноги. Мне было душно и шумно спать. Мамочка сказала:

– Спи, Аафрин, я буду слушать, когда поезд в Канчипурам.

Мне было скучно спать.

– Что ты возишься, как паук в молоке? – сказала мама взрослым голосом.

Я притворилась, что сплю. Возле головы ходили люди. Пол был твердый, плохой, у него был вонючий запах.

На земле сон приходит сразу, а на полу сон, что гнилая веревка – из-за всего рвался. Сон, что гнилая веревка – так моя бабушка говорила, когда в нашей деревне застревали жаркие ночи и сильно стрекотали цикады.

На станции голос изо всей силы говорил названия разных поездов. Свет на потолке бил в глаза. Поезда стучали вдалеке так грустно, они гудели, как раненые собаки. Было их жалко. Никаких людей больше не осталось, всех увезли. Только мы остались. Поезда уезжали ни с чем и грустили от этого.

Но я радовалась, что мы едем на фабрику. Если бы папа видел, то прикусил бы язык! У нас будут красивые сари и серьги, у нас будут синие штаны, как у городских женщин. Мы приедем в нашу деревню и пойдем по улице такие богатые. Люди скажут: «Ведьмы, как же они разбогатели», а мамочка скажет: «Никаких проблем, я звоню в полицию» – и достанет телефон, в который все городские говорят долго-долго, целый день.

Я немного уснула, и у меня в голове закружились надписи и улицы города, люди, которые торгуют, кричат и ездят на машинах. Целый город засунули ко мне в голову, рельсы, колеса, магазины и пар от чая с молоком, который мы покупали. Потом я захотела в кусты.

– Долго еще до нашего поезда? – и я показала маме мизинец.

– Ади кадавулаэ! Я думала, эта девочка спит, – засмеялась мама. – Иди вон туда, за деревья, – она мне махнула на улицу.

Я запрыгала и подставила руку к уху, будто говорю по телефону. За вокзалом было совсем тихо и темно. Я не боялась, потому что кругом жили люди. В некоторых окнах светили лампы. В городе это не в поле бродить, не зная, то ли демоны придут ночью, то ли леопард. В городе пахнет людьми, едой. Я сходила в туалет и так и сидела. Смотрела, какие красивые окна. Разные занавески: синие, красные, темные в листьях. Смотрела, как торговец спит на двух стульях у лавки, весь кривой, тесный; как по пустой улице прошли два человека на станцию. Потом на небо: даже над городом муж Минакши устроил беспорядок, разбил кувшин, залил все рисовым отваром – осколочки звезд едва видны. Придется ей сегодня опять убирать. На всякий случай я еще раз сходила в туалет. Я вспомнила, что в автобусе это нельзя и, наверное, в поезде тоже.

Когда я поднялась на вокзал, мама заорала:

– Беги, Аафрин, беги, дочка!

Я ничего не поняла сначала. Она дралась и вырывалась, а двое человек крепко держали ее и волочили.

– Мама, – сказала я и хотела плакать.

– Беги, – завопила она, – или я тебя прокляну!

Один человек закрыл ей лицо. Я отступила.

Кто-то из них крикнул непонятное, и голос полетел эхом по пустой станции. Я спрыгнула на рельсы, бросилась к темным вагонам. Сердце мое уже отвыкло от страха и вот снова полетело в глубокий колодец, на дне которого лежит мертвая папина жена. Я залезла под вагон, залезла под следующий и еще проползла. Я видела ноги того человека. Я слышала, как мама опять закричала:

– Беги, убегай далеко, – и голос ее погас, как гаснет залитый водой огонь.

Я проползла под всеми вагонами и побежала на пустую улицу. На станции эти двое что-то кричали друг другу. Потом голос объявил поезд, но я бежала, как сказала мама, и слышала – поезд стучит у меня за спиной, грустный, как печаль. Весь мир умер, только поезд гремел и выл. Было так страшно, что я не могла плакать.

Я оглянулась – никого, забралась в маленькие кудрявые деревья. Там ночевали собаки. Они чуть пошевелились и дальше стали спать. Я лежала с ними и говорила, чтоб не было так страшно:

– Собачки, собачки, мои дочки.

Я называла их Апу, Моу, Тамби, Ганчу, Амму. Так звали змей в той первой деревне.

Потом я испугалась, что вдруг собаки – это духи или оборотни. Воздух стал не таким темным. Я вылезла из деревьев и пошла обратно на станцию. Минакши уже прибрала небо, оно было гладким и голубым. Я хотела к мамочке, в моей голове было вязко, как в глине ручья. Я думала, что моя мамочка на станции, но там валялся только ее платок и Апсара ходила в перевернутой клетке. Она говорила:

– Император – это примирение. Император, император, семь мечей, император.

Грейс

В тот вечер мы продолжали клеить панно, и учитель сказал тихим голосом мудреца:

– У всех уже есть готовые работы, а тебе, Грейс, нужно что-то предпринять. Я знаю твой тяжелый график, но откладывать невозможно, если ты хочешь поучаствовать в шоу.

Шоу он называл выставки, на которых кроме показа самих картин играла живая музыка, люди веселились и разговаривали, обсуждая искусство.

– Мина и Климент Радж тоже присоединились к нашей группе поздно. Я думал, а не съездить ли вам завтра в Махабалипурам? Сделать там эскизы? Из Махабали никто еще не уезжал с пустыми руками.

Я посмотрела на коричневые пальцы, слипшиеся от клея. Яд ужаса наполнил мои легкие. Холодные молнии ударили в меня: неужели моя любовь решила забрать любимого себе? Неужели моя любовь способна использовать руки самого учителя?

Я даже не заметила толком, что названа еще и Мина, чьей специализацией было рисование безупречно похожих друг на друга лотосов.

– Учитель, – Мина сложила руки у груди и покачала головой, – завтра наша семья принимает гостей, я не смогу поехать в Махабалипурам.

Я не помню, что ответил учитель, гром и ливень стучали в мои виски.

Когда художники стали расходиться, Климент Радж подошел ко мне на лестнице и, сохраняя между нами расстояние в три шага, спросил, где я живу и смогу ли выехать с утра. Что я увидела? Мое божество тоже смущается.

– Я живу возле пляжа Марина, в Башне, – мой голос стал быстрым и дерзким, слова ударялись друг о друга. Так мы, девушки, защищаемся от незнакомых мужчин, бояться которых учили нас с рождения. – По утрам я всегда варю завтрак.

– Нам нужно выехать пораньше, – сказал он, ныряя на дно невидимого озера, оставляя миру только глаза, как два костра на берегу, – уже в семь будет сильный трафик.

Я не знала, как ответить: если я соглашусь быстро, он подумает, что я проститутка. Если буду отвечать долго, он подумает, что я слишком консервативна и отношусь к отсталым кругам.

– Хорошо, – сказала я резко и стала спускаться по лестнице на улицу.

«Как же я скажу дома, что уезжаю на целый день? Да меня отлучат от церкви».

– Так во сколько подойти? – спросил Климент Радж с высоты лестницы.

Я ответила, чуть оглянувшись: «В семь», хотя это было худшее время. Я не знаю, зачем так сказала. Потом я испугалась, что если он подойдет к Башне, то мои увидят его с балкона. Я, бешено смущаясь, грубым голосом торговки попросила его ждать возле базилики Святого Фомы. Я быстро спустилась, мне хотелось выйти на большую дорогу и стать частью толпы. Что со мной не так? Почему же я такая монахиня, что обычный парень превращается для меня в пришельца из космоса?

Пока я ехала домой, мысли убивали мою голову. Мысли задушили на время мою любовь. Как мы встретимся, что мы будем делать? Я ненавидела Мину за то, что она не поедет с нами. А дома уже на закрытой террасе я услышала тревогу. По лестницам гудели голоса девочек. Голоса разливались по темным закоулкам Башни, бились в стены. Я поднялась, перешагивая ступени. Девочки тащили на наш этаж матрасы и свой нехитрый скарб: форму, тетрадки, полиэтиленовые пакетики с заколками.

– Вы куда это, леди? – спросила я.

Вместо них ответил папа, он вышел из столовой и направлялся за новой партией вещей.

– Их комнату тоже придется сдать, чтоб раздобыть немного денег, поживем все вместе. А тебе, может быть, стоит приходить пораньше?

– Эсхита убежала, – защебетали девочки.

– У нас вши, – пропищали они жалобно.

– Я уже позвонил в полицию. Сказали приходить завтра вечером, если она не объявится. Друзья пока поехали на автостанции и вокзалы. Что-то мне подсказывает – она собралась в Бомбей. А вас всех мы сегодня подстрижем, – сказал папа девочкам. – Как вы только умудрились подхватить вшей?

– Приедут женихи, и мы опозоримся, – сказали старшие.

Маленькие захныкали:

– Мы будем уродливые!

Я уже знала, что керосин, уксус и луковый сок нам не помощники. Мыть голову бесполезно, вши только крепче хватаются за волосы. Уничтожить и яйца, и насекомых может только бритье. А если ничего не делать, голова покроется укусами, дети будут чесаться. Такое я видела у новеньких, но вот так, чтобы сразу все подхватили педикулез, было в первый раз.

* * *

К десяти вечера мы перетаскали матрасы, учебники, одежду. Хотя девочки еще не ложились, бабушка и Чарита тщательно протрясли матрасы и простыни на балконе. Чарита поставила кипятиться школьную форму в большие кастрюли. Она опустила заколки в уксусную воду.

– Ну-ка тише! Мы подарим ваши волосы Деве Света, – сказала я. – Многие женщины в Мадрасе так делают, чтобы исполнить свое желание. Почему мы не можем?

В нашем городе женщины до сих пор жертвуют волосы богам. По улицам ходят старухи со сморщенными лицами и гладкими макушками, девушки с отрастающими ежиками, лысые дети. Но мы не совершали таких обрядов.

Пол в ванной стал черным и мягким. Я замоталась дупаттой, чтобы вши не перешли на меня. Чарита, спасибо ей, не уходила домой, сгребала волосы в пакеты. Когда мы закончили с девочками, бабушка кивнула в мою сторону:

– Чарита, посмотри ей волосы.

– Леди Грейс, да они уже бегают! – воскликнула Чарита.

– Придется сбрить, – махнул рукой папа.

Я с отчаянием подумала о встрече с Климентом Раджем, до которой оставались лишь быстрые часы ночи (а я все еще не знала, как сказать об этом). Девочки смеялись – не им одним страдать. Я едва сдерживала слезы. Косы были единственным моим украшением. У папы, бабушки и Чариты никаких вшей не оказалось.

– Молитесь Деве Света, леди Грейс, – смеялись девочки. Лысые, они походили на голубей.

Мои волосы упали на разбитый кафель пола, и Чарита ловко прошлась по голове машинкой. Я почувствовала, как голова становится маленькой и легкой, в нее дуют все ветра. Климент Радж никогда меня не полюбит. Любовь рухнет на крыши города, как раненый великан.

Глубоко за полночь мы вынесли все волосы на улицу и сожгли.

– Госпожа, разрешите мне остаться до утра? – тихо сказала Чарита бабушке.

– Спасибо, Чарита, иди домой, – ответила бабушка.

Я подумала, что поздно идти в трущобу по улице одной. Впрочем, горничная всегда уходила поздно.

* * *

Я отмылась от острых волосков, которые кололи все тело, особенно шею. Я хотела сжечь себя и не знала, как выйду из дома. Климент Радж подумает, что я помешана на религии, подумает, что перед встречей с ним я отдала волосы богу.

Мне нужно было сказать папе, и я решилась:

– Папа, мне завтра сказали ехать в Махабаллипурам, учитель сказал. Поработать для выставки, – огонь стыда полыхал на моих щеках, на лбу и даже на пальцах.

– Неужели ты не видишь, что творится дома? – ответил папа. – Я не хочу говорить с тобой. Чируми[33] пропала, а ты хочешь развеяться.

Что ж, значит, завтра я выйду к базилике и откажу Клименту Раджу, потом откажу учителю. Откажу жизни. Я обессилела и захотела лечь. На удивление, за меня вступилась бабушка:

– Пусть поедет, куда ей нужно. Для чего мы платим горничной? Пусть съездит на денек, беды не будет. Девочек остригли, а Эсхита – обманщица, прибежит еще.

Папа никогда не спорил с бабушкой, кивнул, перебрал струны невидимого ситара и ушел в свою комнату. Младшие девочки уже уснули, а старшие трогали свои лысые головы.

– Вы все равно очень красивые, – сказала я им, проходя осторожно по расстеленным всюду матрасам.

– Вы тоже, леди Грейс, у вас такие большие глаза теперь, будто выросли.

* * *

Подруга Эсхиты, Собара, лежала у балкона. Она вжалась в стену и почти не дышала. Я подошла к ней и тихо позвала:

– Собара, скажи, ты же знаешь, где она? Скажи, не бойся. Это очень опасно. Люди поехали искать, может быть, они не там ищут.

Собара беззвучно заплакала, я почувствовала, как она трясется в темноте.

– Скажи мне. Это не предательство, а спасение. Мы все одна семья.

Редкие моторикши проносились по Санхомхай-роад, увозя людей по неизвестным адресам. Фары оставляли полосы света, рваного из-за густых тамариндов, склонившихся над дорогой.

– Эсхита не ходила в школу, она познакомилась со взрослым человеком. Она говорила, он ее любовник и что он хороший. Она уехала с ним.

– Где он живет? Ты видела его?

– Я не знаю, я не знаю, никогда его не видела. Он ее забирал в тупике за школой. Она говорила только, что у него красная машина. Говорила, он важный человек в городе.

– Не плачь, ты помогла своему другу.

– Она поклялась, что перережет мне горло бритвой, если я расскажу.

– Не перережет, спи.

Я пошла к папе. В его комнате почему-то убирала Чарита, переставляла на полках свадебные снимки уехавших девочек, вазы, статуэтки. Я думала, она давно дома. Я рассказала папе про красную машину, он позвонил друзьям и долго говорил. Я ждала, пока он положит телефон, но он все говорил, водил рукой в воздухе. А Чарита переставляла пластиковое святое семейство, деревянного музыканта с флейтой, Иисуса в оранжево-синей одежде. Я пошла спать. Над Бэем показалась желтая полоса восхода.

Когда через мгновение зазвонил будильник, я ничего не чувствовала. Только пустоту и звон москитов в ушах. Голова без волос казалась не моей. По дороге к базилике Святого Фомы у меня не осталось волнения. Пакет с бумагой, акварелью и карандашами стал тяжелым. Полиэтилен с фиолетовыми цветами проткнуло уголком фанерного планшета, я прижала к себе пакет, чтоб он не разорвался.

* * *

Белоснежная базилика Святого Фомы сияла, уносясь в голубое небо. Ажурные башни со стрельчатыми окнами казались хрупкими, меловыми. Невесомая базилика всю улицу тянула за собой ввысь, к Богу. Климент Радж ходил под стенами, задрав голову. Я его уже не боялась, словно он был одним из беспризорных детей. Еще он походил на кого-то из апостолов Иисуса. Возможно, на Фому, что проповедовал на малабарском берегу Кералы первым христианам.

– Я собираюсь нарисовать этот собор. Видишь, как он стремится вверх? – Климент Радж поднял две руки, словно подхватывая воздух. – И трущобы рыбаков рядом. Собор огромный, а трущобы маленькие, как цветная мозаика. Они займут весь фон, неба почти не будет. Тебе нравится, как я придумал?

– Да, – сказала я. Если много говорить, он решит, что я легкодоступна для парней. Если я буду молчать, подумает, что я глупая.

А мне очень понравилась его идея: безупречно белый собор и пестрые лоскутки трущобы. Все картины о Мадрасе показывают лучшее или худшее в нем. На нашей выставке грани соединялись. Мы собирались сделать все так, будто подглядываем за городом и его окрестностями из какой-то щели или угла. Та первая и последняя моя выставка называлась «Незнакомец Тамилнад».

– Вот ты нашел сюжет, – сказала я, – и не нужно в Махабали тащиться по жаре.

– Надо поехать, – сказал он задумчиво. Он ушел внутрь своего озера и говорил из глубины. Я знала, что такое бывает, когда затеваешь картину. Мир и люди проваливаются, исчезают. Он даже не придал значения тому, что я лысая. Хотя мне казалось, что с меня снят скальп и зияет мозг.

Только в автобусе он вдруг очнулся, хлопнул в ладоши и улыбнулся. Я посмотрела в его медовые глаза, похожие на пляжи и джунгли Кералы, по которым несется утреннее солнце. Мы засмеялись. Свет его глаз разлился во мне, я стала такой, какой бываю с девочками: веселой и чуть строгой. Предрассудки в моей голове бережно стирала любовь.

* * *

– Любой ченнаит поймет, что ты не ченнаит, – сказала я, когда мы проехали мостом над рекой Адьяр.

– Да, я малаялам, из Кералы. Кажется, учитель говорил.

– Да, он сказал, но я бы и так поняла: ченнаиты не зажимают нос, проезжая над Адьяром.

– А что еще делают ченнаиты кроме того, что говорят на Мадрас-башай[34], и это лингвистический ад для парня из Кералы.

– О, ченнаиты! – сказала я с наслаждением и, помолчав, чтоб не показаться слишком болтливой, отпустила слова из моего рта, как круглые шарики. – Ченнаиты! Мы любим кофе с нежной пенкой и идли карри, мы покупаем подержанные книги, материалы для рисунков и одежду на Понди Базар. Мы зовем друзей «мачи» – брат. Фильмы Колливуда самые лучшие! А мы, тамиджане[35], самые добросердечные люди. Как можно описать наш город? Мы зовем его вандхара важа вейкум Ченнай – город, который охватывает все.

Теплый огонь вдохновения разгорелся во мне. Я рассказывала ему так, как привыкла рассказывать детям. Климент Радж кивал и смотрел на меня с удивлением.

– Наш город, он разный. Вот в северном Мадрасе люди веселые, любят есть рыбу и играют в карром на улице. Люди из центра, мы называем их «майлапорские мальчики», великолепны в крикете, они религиозные, учились в лучших школах страны, а потом еще и в Америке.

– Даже в Америке? – улыбнулся он и посмотрел на меня как на маленькую.

– Да! «Майлапорские мальчики» хорошо разбираются в компьютерах и музыке и никогда не пропускают «Музыкальные сезоны». Знаешь, это такой очень старый фестиваль, еще со времен англичан. Там не только музыка, но и разные лекции, драма. Правда, я никогда не была, только по телевизору смотрела. Странно, правда?

– Нет, не странно, я тоже не был на фестивале «Нила» у нас в Керале, – сказал он, продолжая смотреть в мое лицо как на что-то необычное. – Мне нравится, как ты рассказываешь. Что дальше?

– Дальше ребята с Безантнагара – люди высшего класса, очень богатые. Они говорят на танглише, то есть на тамильском и английском; они всегда на пляже, в ресторане или в своих модных машинах. Люди берега – бедные рыбаки, которые снабжают рынки города креветками, крабами, самой редкой рыбой. Они трудятся с утра до поздней ночи. – Я мельком вспомнила о нашей горничной, которая целую ночь мыла дом от волос. – В какой бы части мы ни жили, мы влюблены в свой город. Мадрас при англичанах был главней Бомбея. Если кто-то плохо говорит о нашем городе, мы начинаем спорить и всеми способами доказываем, что он не прав. Даже дракой!

– О, я и не собирался спорить, – засмеялся Климент Радж. – Мне нравится жить здесь, я многому учусь. К тому же Ченнай – город галерей и художников. Я должен пожить здесь какое-то время, чтобы стать художником полностью. Мне нравится ритм Ченная, он как музыка, дробь барабана. Но моя Керала – самое спокойное место на земле, там я един с природой, а художник без природы мало значит.

Мы замолчали и стали смотреть в окно. Наш фисташковый автобус кружил по улицам с щелями между домами, которые вели в другие спутанные кварталы; проезжал лавки, над которыми роились мухи; колониальные строения, изъеденные тленом, черные от масла автомастерские, мечети с пыльными минаретами.

Я подумала, что можно любить родной город бесконечно и понимать, что он до конца не твой. Он всех и ничей, сам по себе, как существо, по-звериному шершавое и гибкое. Эсхита пропала в горячих трещинах этого города. Разве можно здесь найти кого-нибудь, если он того не захочет?

Эсхита пропала, лысые девочки без меня собрались в школу, бабушка и Чарита остались одни, а я была счастливой. От меня во все стороны исходило тепло. Мадрас за окном говорил: «Ты заслужила счастье, ты можешь быть любой, Грейс, я город, который охватывает все!» Мне хотелось коснуться руки Климента Раджа. Он почувствовал это, стал смотреть вперед, на дорогу. Его ресницы были пушистые и длинные, от них под его тигриными глазами лежала трепетная тень.

Нужно было нарисовать его тысячу раз, оставить его лицо на стенах Мадраса, на ставнях, бетонных заборах, электрических щитах, как надписи о магическом шоу, чтобы я могла смотреть на него по дороге в магазин и обратно, чтоб я могла коснуться его. Ведь время забирает даже образ любимого лица.

* * *

Автобус вырвался из кипящего бурого чрева, набитого жареными пакотами, пылью и кофейным паром, кастрюлями и шинами, плакатами фильмов о безумной любви и коварными лицами кандидатов на выборы.

Громыхая и шатаясь, автобус мчался вдоль Бэя. Ослепительное голубое небо окрасило воду. Залив сверкал из-за пальмовых рощ, выглядывал в промежутки между богатыми виллами и заборами, посыпанными битым стеклом для защиты от городской бедноты. Белые пеликаны покачивались на воде в маленьких реках, бегущих в объятия Бэя. Нас охватил высокий бело-голубой день.

Арухандати

У глаз клубится густой пар, словно кто-то таскает передо мной кастрюлю с горячим самбаром[36]. В этом паре я нахожу детей на ощупь по запахам и голосам. Но я еще умею слышать, и руки мои не сковал артрит. От меня, спасибо Господу, не укроется ничего в доме.

Никто не знает, сколько мне лет, я и сама не знаю. Покойные отец и матушка забыли выписать на меня бумаги, будучи католиками, дали мне индусское имя. Ум мой еще не помутился, хотя все чаще по ночам стали приходить мертвые. Муж, покойник, придет и сидит на кровати, молчит. Я говорю:

– Ну что ты ходишь, Таил, не видишь, сколько у меня дел?

Он посидит и ни с чем отправляется восвояси. За ним я не собираюсь. И не собираюсь лежать и причитать, не буду, как иные старухи, просиживать днями на террасе, глядя на деревья. В этом доме столько дел. Нечего и мечтать об отдыхе на кладбище у церкви Луз[37].

В этом сумасшедшем доме без меня все канет в воду. Мне хватает и одного глаза, еще не заплывшего катарактой, чтобы видеть: мой сын спутался со служанкой, помогая сиротам, как христианин, позабыл о собственной дочери.

Все здесь, в Башне, напоено грехом, потому мы и катимся в преисподнюю. Еще невестка, грешница, таскалась на каждый праздник к тетке. Сколько раз я говорила: «Леон, сынок, нехорошо, Леон, что люди скажут?» Молодые теперь не слышат стариков, будто в ушах у них морская пена. Леон весь пошел в отца, такое же бесхитростное сердце. «Пусть съездит, мама, там ее родня. Почему бы ей не съездить?» Ее так и не нашли, сколько ни мотались в Колачел, сколько ни рыскали по каналам. Тетку, дядю нашли возле дома, в том рве, что стал общей могилой. А от нее – ни одной вещички.

Я привыкла к позору, как привыкла к старости. Мой сын не придумал ничего лучше, как сойтись с замужней прислугой из рыбацкой трущобы.

Я иногда разозлюсь: что же служанка не уходит, ночь уже, у нее дети бегают по улице голодные. Мы не договаривались так, чтоб она у нас жила. В некоторых домах горничные стелют себе на полу, на кухне, там и спят. Ее дом рядом, и это ни к чему.

Я говорю покойнику мужу:

– Таил, посмотри на своего сына, на свою внучку, что мне делать с ними?

Молчит, сидит на кровати. А глаза отвечают: «Успокойся, Арунди, все мы смешаемся за пазухой Бога».

Потом я помолюсь, потушу гнев. Жизнь в нищете – тоскливое дело, а жизнь вдовца – бремя, вот они и сошлись каждый со своей печалью. Чарита помогает нам, как родственница. Это из-за любви к Леону. Ни одна другая служанка не задержалась у нас больше месяца. Кому нужно слушать рев, готовить на ораву, выводить вшей и глистов за ничтожную плату, которую мы можем дать?

Дети часто грязные, дикие, ногти не подстригут, не вымоются как следует. Они же жили на улице, как собачата, грызли, что люди бросят под ноги.

* * *

Леон, наш сынок, разум потерял от счетов за квартиру и поздней любви. Он ищет по телевизору женихов для воспитанниц, а про Грейс забыл. Ее время подошло. Мне, что ли, садиться за телевизор и искать в нем парней для внучки?

– Помнишь, Таил, в наше время тетушки вели переговоры, потихоньку расспрашивали соседей, хорошая ли семья. Помнишь, наши родители решили, что нужно обменяться фотокарточками? Я собралась в ателье, а со мной увязались мои подруги, захотели и себе фотографию. Мы надели вязаные блузы, клетчатые сари[38], сделали высокие прически, как у киноактрис, накрасили губы, подвели глаза. «Где твой ум? – закричала моя матушка. – Что подумает семья жениха?» Она меня умыла, побила расческой по голове, заплела тугую косу. Какая тугая коса у меня была, будто коровий рог.

Помнишь, Таил, ты сказал, получив эту карточку: «Отец, пусть вот она будет моей женой. От слишком изысканной пищи портится здоровье». Покойный свекор ответил: «Разве родители желают тревог детям? Мы и ведем переговоры с семьей этой девушки. Зачем послушной женщине украшать себя? Послушание – вот ее красота». Вы рассказывали это на смотринах, где все смеялись так, будто уже породнились. Старшие люди всегда знают, как правильно. Я бы не желала лучшей жизни, чем жизнь, которую мы прожили.

Все вы ушли на вечный послеобеденный отдых возле церкви Луз. Свекровь, измученная диабетом, свекор, мои матушка и отец, тетушки, дяди, мои подруги с той фотографии для брачных переговоров, наши друзья, с которыми мы ходили на воскресные пикники на пляж Марина или на пляж Эллиот, прихватив с собой транзистор. Ты сам спаял его из каких-то кусочков и проводков. Ты собирал эти осколки по всему Мадрасу. Мы сидели на песке и слушали песни на хинди и родном тамильском. Мы спорили, кто лучше поет. Словно не было у нас других забот! Сейчас молодые держатся поодиночке, а мы любили разговаривать друг с другом.

Мы же скрещивали пальцы и замирали, когда начинался выпуск новостей. Словно совсем близко к нашему кругу на песке подходили войны за Бангладеш, за Кашмир.

Я помню, как ты плакал в волнах залива, когда в Дакке пакистанские солдаты убили профессоров и студентов. Время бушевало: беженцы из Бангладеш, беженцы из Пакистана, тревожные жаркие ночи в ожидании известий. Мы жили у подножия такого вулкана, что даже Кубинский ракетный кризис не произвел на нас впечатления.

С тобой я научилась интересоваться новостями, переживать о родной стране, других землях. Как пылко мы с друзьями обсуждали политику.

Мы тайно боялись: а если идея независимости нашей Индии не сработает? Самолет будущего то отрывался от взлетной полосы, то снова падал. Из Гоа изгнали португальцев, но на северной границе китайцы разгромили нашу армию. Говорили, что в Калькутте владельцы магазинов учат китайский язык.

Ты, Таил, научил меня понимать, что я не просто женщина, чей удел печь хлеб и варить рис, ты увлек меня жизнью. «Мы часть большой истории» – так ты говорил. Вы, мужчины, наши мужья, друзья, братья, научили нас, женщин, которые едва окончили школу, чувствовать себя значимыми.

Если бы не ты, разве взяла бы я на себя бремя воспитывать чужих детей?

* * *

Да, Таил, молодость и есть счастье. Природа наша кипела, тянулась ко всему новому. Дома нам не сиделось. Твоя мама не возражала, если мы погуляем немного: «Покатайтесь, а то скоро стирка пеленок и детский плач не дадут вам уйти далеко».

Мы любили ездить на велосипедах, которые ты с другими мужчинами собрал из разного хлама, как и транзистор. Мы ездили с друзьями по Камараджан-променад и Бесант-роад. Какие же это были пустые улицы! Редко ездили по ним машины, только повозки. Рикши были без моторов, бегали тощими ногами.

Если мы шли в кино с друзьями, так выкупали почти весь ряд. Мы ходили в кинозалы «Казино», «Глобус» и особенно в «Минерву», где шли лучшие фильмы. Гангстерские фильмы (говорят, сами мафиози заказывали их съемки), любовные истории и грустные картины о городской бедноте, разрывающие сердце. Мы возвращались домой пешком, транспорта не было, да и денег у нас не водилось. Но мы так весело разговаривали дорогой, что сторожа богатых домов шикали на нас из-за оград.

Помнишь, на Пикрофтс-роуд был маленький ресторанчик под названием «Кришна Ияер»? Он единственный не закрывался ночью. Самым лучшим там был кокосовый чатни, который мы получали за полрупии. Ресторанчик всего-то с тремя столами, мы сдвигали их с нашими друзьями и ели руками с пальмовых листьев. Теперь я одна осталась из той компании, одна.

Знаешь, Таил, хоть ты и не одобрял религиозность, но чем больше людей уходило, тем сильнее я верила в Бога. Хотя бы Бог никуда от меня не денется.

* * *

Он держит меня на земле, чтоб я помогала сиротам. Ведь мы не собирались никогда устраивать приюта, жили, как все люди живут. К нам забрели дочки рыбаков, чьи лачуги и семьи унесло море в тот страшный год цунами (я даже рада, Таил, что ты не видел этого).

Мы привязались к девочкам, не смогли отправить их в государственный детский дом, где дети как нищие. Да и беготня с бумагами, письма в фонды помогли нашему сыну пережить горе с пропавшей женой.

Так всегда бывает: страшно на берегу, а когда ты уже в море – не страшно. Люди узнали о нас, стали приносить еще детей, приводить с улиц. Детям нужно-то было просто немного еды да чуть-чуть заботы.

Эти дети как семена, Таил, семена, которые ветер случайно уронил на задворки. Родители у многих деревенские люди. Они от засухи спасались, пришли в Мадрас, поселились на тротуаре. Деревенские, они же простосердечней младенцев, обмануть их ничего не стоит. Кто-то на фабриках сгинул, кого-то продали, дети одни остались.

Наши девочки побирались, сортировали мусор – тряпки и бутылки, мыли кабинки моторикш и пели по обочинам, стучали в окна машин, воровали. Даже обувь чистить их не пускали. Уличные парни, шоферы и другой сброд сильно их обижали. Их кроватями были автобусные остановки, трубы, пустые вагоны, земля.

Если первые девочки, дочери погибших рыбаков, знали, что белье и платье нужно простирать, то других приводили к нам такими грязными, что под грязью и лица не найти. Они не имели понятия о гигиене.

Многие никогда не видели игрушек. Попадут к нам, возьмут куклу (у нас есть пять разных кукол для них и мягкие тряпичные звери), так с рук ее не спускают, как дочь. Кутают ее, наряжают и украшают целый день. А как они радуются хорошей отметке в школе! Раз Пылинка, моя любимица, говорит: «Я раньше думала, что я очень глупая, я поверить не могла, что написала без ошибки. Неужели я как домашние дети?» А твоя внучка всегда знает, как и что ответить, ей бы быть матерью, Таил, ей бы быть матерью. Слышишь, она говорит: «Ты и так домашний ребенок, Башня – это дом нас всех. Ты домашний ребенок и ты ребенок солнца. Разве может дочка солнца быть глупой?» Вот так она сказала.

Иногда мы не справлялись. Дети, не привыкшие к молитвам, учебе и строгости, убегали обратно на улицу. Вот и Эсхита убежала. Мы привыкли к этому, да только сердце все равно тревожится о каждой.

А теперь случился скандал, нехорошее дело, фонды, что нам деньги присылали, ушли, оставили нас. Инспектор сказал, что мы не выполняем никакие законы. Какие законы могут быть, Таил, когда выбор между улицей и сухой комнатой? Всем надо платить взятки, а дети растут, им надо есть и учиться. Храни нас от греха, Господи, не хватало нам отдать малышек в нищие детские дома. Верю, что Дева Света не оставит нас.

Ночью придешь, Таил, сидишь, молчишь, а с утра смотрю: Библия открыта. Очки надену, пригляжусь: травинка возле слов «и пусть придет и пришелец, и сирота, и вдова, которые находятся в жилищах твоих, и пусть едят и насыщаются, дабы благословил тебя Господь, Бог твой, во всяком деле рук твоих, которое ты будешь делать».

Мне есть для чего вставать и жить новый день. Это и хорошо, что я лет своих не знаю и не помню, сколько уже хожу по земле.

Грейс

Теперь, помогая на кухне бранчливой матери, которая уже три недели выбирает служанку, капризничает, терзает меня и всех вокруг, я думаю: «Нет, ты не отнимешь того голубого дня».

Не болталась ли у меня дорогой голова? Сон поймал меня. Когда в конце пути Климент Радж сказал: «Доехали», я удивилась, что слышу его голос, напоенный покоем утреннего пляжа и любовью ко мне. Автобус давно стоял пустым, люди разошлись, шофер пил чай на земле, а любимый не знал, как меня разбудить. Мы вышли на остановке – лысая девушка и парень с длинными волосами.

– Ты сильно устала, наверное? – спросил он ласково.

– Нет, хорошо.

Он сказал:

– Ты смелая леди.

Улочка вывела нас к горе. Бог обедал у этой горы в давние времена. Капля масла из его тарелки сорвалась и полетела, да так и застыла на склоне. Века превратили масло в камень – не сдвинуть, не подтолкнуть. Маленькие фигурки людей облепляли камень, как мухи стены чайной, становились вокруг в позы для фотографий. Я достала бумагу, чтоб сделать эскиз, и тут же убрала обратно в порванный пакет. Все знают этот масляный шар, он катится уже по сотням картин.

Мы поднимались выше между гладких скал, как внутри спиралей исполинской раковины. В скалах древние люди высекали храмы, но не закончили работы и ушли. Пот, который стекал с их тел на камни, высох. Почему они бросили работу? Куда направились? Кого любили и о ком плакали? Что могло их рассмешить?

Сжатые каменные губы хранили молчание. Солнце проливало на них горячий и сытный бульон жизни. В тени деревьев, в ущельях прятались влюбленные. Руки парней лежали на плечах или открытой талии девушек. Эти пары знали, как обращаться друг с другом, между ними не было смущения. Их не интересовали древние постройки, они пришли, чтобы побыть наедине, запускать пальцы глубоко под ткань и трогать мягкую, влажную от жары кожу. Мы были так далеки от их тайных умений. Из-за этого и еще, наверное, от моей безволосой головы я чувствовала себя песочной – вот-вот рассыплюсь.

Климент Радж казался мне скульптором древности. Он изучал орнамент храмов, вырезанный упорным инструментом в плоти породы. Он касался длинными пальцами сотни заскорузлых ран на гранитных колоннах. Так врач ощупывает тела больных. С каждым вдохом, с каждым поворотом лабиринта я любила его все больше и больше.

Деревенские женщины сидели на тропинке в ущелье, продавали воду и манго. Они расставили товар на земле возле огромной ванной, выбитой в граните для богини.

– Ты хочешь манго, Грейс? – спросил Климент Радж тихо. – Только осторожно, от манго с водой может стать нехорошо.

Я любила его бесконечно. Каждое слово, сказанное им, его акцент. Мы поднялись в самый высокий храм, служивший для древних маяком. Пот тек на наши глаза, дыхание стало тяжелым, будто мы только что занимались любовью. Яркое небо сияло драгоценным шелком, раскаляло плоские крыши разноцветного городка, искрился Бэй. Сколько свободы было в мире, а мне доставались только крошки с этого пира. Теперь и их забрали.

«Марумагал[39], подвяжи платок потуже, в кастрюле полно твоих волос! – хриплый голос возвращает меня в мраморную кухню. В тишину моих мыслей рвется шум улицы, крики торговцев, голоса женщин, что курят на соседнем балконе, обсуждают магазины. – Марумагал, когда ты научишься добавлять соли как положено?» Сколько еще соли нужно вам от меня? Я солю. Маленькие кристаллы летят и тонут в месиве карри. Я возвращаю себе небесный день.

Горный лабиринт вывел нас в улочку, сплошь заставленную скульптурами. Там были пышнотелые танцовщицы, исполинские головы Будд, коровы и даже «Тайная вечеря» в камне. Скульптуры захватили Климента Раджа. Он медленно шел, разглядывая, как в открытых мастерских камень превращался в лепестки.

На дороге возле своей лавки сидел старик, высекая из мрамора слона. Мраморная крошка осыпала его лицо, руки, одежду, дорогу вокруг. Оживляя камень, старик не замечал ни пыли, ни жары. Струйки пота оставляли дорожки на его иссушенном лице.

Климент Радж заговорил с ним на малаялам. Они беседовали увлеченно и быстро, язык вился, кружился, вспыхивал и угасал. Знакомые звуки складывались в неизвестные слова. Старый тамильский – мать малаялам, но современный тамильский – его троюродная сестра. Те, кто говорят на малаялам, поймут тамильский, однако большинство тамиджан не поймут их.

Наговорившись со скульптором, Климент Радж дал знак идти дальше.

– Этот человек тоже малаяли, как и я. Мы сразу поняли, что оба из Кералы. Он великий мастер, с одиннадцати лет учился ремеслу здесь, в Махабалипураме. Ты видела, как он высекает слона? Это огромное искусство, сегодня скульпторы уже не владеют этим способом.

Потом мы оказались у прибрежных храмов, изяществу которых завидовали боги. Поколения людей не жалели жизни, чтобы оставить на земле чудо, с виду хрупкое, словно из мокрого песка, но непокорное ветрам и наводнениям. «Не то что наши картинки на один день из бумажек и клея», – подумала я.

– А ты знал, что когда отступили волны цунами, то открылось дно? Под водой нашли скалу с головой слона, летящую лошадь, льва, павлинов, руины стен, колонны? – спросила я.

– Правда? – он обрадовался, как маленький школьник. – А потом что?

– Сейчас туда водолазы ныряют, говорят, там целый терракотовый город. До цунами все песком было закрыто, а волны очистили сокровища от песка.

– Цунами многое изменило. Мой папа ушел тогда. Он тоже был художник, делал оружие, ножи. Он поехал в панчаят Аллапад, к родным. Рождество же. Аллапад стоит на узкой полосе суши между океаном и каналом, знаешь это? Наверное, ты не слышала, это маленькое место. Я любил ездить туда, но в то утро я хотел играть на дороге с друзьями. Теперь, после цунами, над каналом построили мост, потому что на лодках спасение шло медленно, людей не успели перевезти на материк через канал. Хотя канал, который отделяет Аллапад от материка, не широкий, там все близко. В спокойный день. Помню, нам с мамой дали одежду, гуманитарную помощь. Много лет потом я ходил в этом барахле, пока оно не стало слишком коротким. Папа оставил деньги, его работы, лавку ножей, но все равно мы жили экономно и не тратили, если можно не тратить.

– Моя мама тоже пропала в то Рождество в Колачеле.

– Да? – Он помолчал в своем внутреннем озере. – В Колачеле было очень плохо. Значит, мы оба дети цунами.

* * *

На берегу песок смешался с папиросами и обертками от мороженого. Всадники с блестящими от пота спинами гоняли усталых лошадей. В самом начале пляжа собралось много людей в красной, желтой, оранжевой, синей одежде. От слабого ветерка крутились ржавые карусели. Краска на их железных остовах облупилась. Купол из сшитых кусков ткани вздувался на ветру, а за ним виднелись узорные пирамиды прибрежных храмов. Из-за этих пирамид европейцы называли Махабалипурам «Семь пагод».

– Я сделаю набросок, эта ржавая карусель и храм… то же, что базилика и трущобы. Наши работы будут в одном стиле.

Он снова улыбнулся по-детски. Я стала рисовать, опасаясь лошадей. Климент Радж поднимал руку, останавливая их, чтобы они не приближались ко мне.

Потом он тоже достал из сумки альбом в обложке из искусственной кожи, уселся на песке. Когда мы закончили работу, солнце уже опускалось к Бэю. Мы показали друг другу наброски.

Он нарисовал, как ветер обдувает меня и белый с синим узором шальваркамиз облегает грудь и бедра. Не помню, чтоб ветер так сильно дул, погода была тихой, жаркой. Да и грудь у меня никогда не была такой сочной и большой, как фрукты. Голова моя выглядела хрупкой, а шея тонкой, египетской. Он нарисовал глаза, похожие на месяцы, что положили гранями вниз, чуть закруглив по-орлиному у носа, дуги бровей, сжатые губы, серьги в виде павлинов – подарок нашей горничной. Я увидела, что похожа на маму. На секунду мне даже показалось, что это она на рисунке, и острая печаль кольнула мне сердце.

– Тебе нравится?

– Да.

– Сделаю картину из этого эскиза и после выставки я подарю тебе.

«Марумагал, ты не видишь, у тебя кипит, сейчас через край польется? Всю кухню ты забрызгала маслом. Как нам не повезло! Как не повезло! Раньше мы жили чисто, а теперь вот что! Еще учить и учить молодых культуре», – сейчас пойдет на балкон и будет рассказывать соседке, такой же сварливой, как она сама. Где твой рисунок, Климент Радж? Плавает в океане вместе с другим человеческим мусором.

Чтобы дать отдохнуть глазам, мы отправились дальше по берегу. Мы шли, пока не перестали встречать людей. Цвет Бэя отличался от того, который я привыкла видеть из окон Башни. Он был ничем не замутнен – сапфировая вода, в которой сверкает золотое небо раннего вечера. Климент Радж собирал рапаны и камни. Его восхищали формы незатейливых вещей.

– Посмотри какой. – Он показал розоватый ракушечник. – Это будет мой счастливый камень об этом дне.

Я стала смотреть на волны от смущения. Он спросил:

– Возможно нам снова пойти рисовать вместе?

Я повернулась к воде. Мое лицо пылало, и я чувствовала, что пылает вся голова без волос.

– Да, в какой-нибудь день, – сказала я тихо, одела дупатту, спрятала в нее лицо.

– Спасибо, – сказал Климент Радж. Потом он помолчал, походил вокруг, собирая камни, а затем улыбнулся.

– Спасибо, что согласилась. Знаешь, со мной был случай в Керале. Я упал с мопеда, повредил ногу, и мы с мамой поехали в больницу. Мама ждала в коридоре, а я зашел. В кабинете была медсестра, и мне захотелось познакомиться с ней.

Я почувствовала обжигающую ревность. Моя любовь, дикая тигрица, была готова к прыжку над пропастью. Я сильней закрыла лицо молочной дупаттой, как глубоким капюшоном.

– Правда, это было давно, и это совсем не романтическая история, – улыбнулся он. – Так вот, я ей говорю: «Извините, во сколько заканчивается ваша работа? Возможно ли нам встретиться, выпить чаю?» Она ничего не сказала, вышла из кабинета, потом пришел охранник, а с ним еще какие-то ребята, они схватили и поволокли меня из больницы. Мама закричала, заплакала. Я вообще не понял, что, черт возьми, происходит. Меня вышвырнули из того госпиталя. Особенно мне было жалко мою маму, ведь я – все, что у нее есть. Она вообще ничего не поняла. Что за культура?

– Она могла бы просто сказать «нет», – согласилась я тихо. И неожиданно для себя вступилась за медсестру, которая представлялась мне ослепительной красавицей. – Девушки видят в мужчинах насилие, нам с детства внушают: насилие, опасность. Мужчину могут выбрать только родители. Вот все и боятся, даже я.

– Я не знаю. Очень мало парней захотят насилия или чего девушка не хочет. Мы не демоны. Нет, с тех пор я напрямую не говорю с девушками! Хватит! Моя мама больше этого не вынесет. Когда я захотел познакомиться с тобой, то спросил учителя. Он понял меня как мужчина и все устроил.

Я спряталась в дупатту, как мусульманка.

Ласковое солнце разливалось по небу. Мы шли по песку обратно на автостанцию, и у нас уже была своя история, как у пар, которые обнимались в тени у скальных храмов. Я любила его, я хотела быть с ним каждую минуту моей жизни.

По возвращении в наш страшный город, камлающий в темноте, мы вдвоем все еще двигались в голубом чистом куполе. Улицы залило грязной тьмой, над реками высились тени мусорных гор. Белки глаз прохожих мелькали во мраке. Мы вышли к мутному свету уличных закусочных: чайной и магазина сока.

– Ты хочешь чай или сок? – спросил Климент Радж.

– Лучше чай.

Мы смотрели, как кипит молоко, на пузырьки пены. Нам дали жаренные пакоты. Масло пропитало газеты, в которые их завернули. Климент Радж говорил уже открыто, а не с озерного дна. Мне было щекотно от наших разговоров.

– Я буду каждый день рисовать базилику на Сандхомхай, потому что ты живешь на этой улице.

Как же я любила его, на всю жизнь и сто тысяч лет после. Самый счастливый день всегда со мной, как зашитый в юбку драгоценный камень. Я ехала домой с улыбкой, и звезды кружили у моего рта. Я говорила себе: «Вот, Грейс, ты думала, что навсегда останешься одна, а тебя полюбил самый красивый на земле человек». Я благодарила Деву Света. В благодарность хотела встать на колени прямо на дороге с запекшимися лужами. Хотела кружиться, танцевать на крышах автобусов и моторикш. Но когда я поднималась в Башню, темную и гулкую от ночных ветров, почувствовала: чужое ворвалось.

Первобытное нечто, которое всегда таилось в закоулках и щелях, завладело нашим домом. Не было слышно щебета и возни, только шум ночных волн. Пустой лифт внезапно скрипнул и поехал куда-то вверх.

Девочки сидели на полу тесным кружком, их руки были ничем не заняты. Папа посмотрел на меня, будто только на мне лежит вина за все несправедливости мира.

– Эсхиту нашли мертвой на берегу за трущобами. Полицейские сказали, ее душили, мучили перед смертью. Потеряли ребенка, ребенка убили.

– Беда пришла, теперь уж точно закроют наш приют, – сказала бабушка.

Аафрин

Я нашла под скамейкой два помятых билета. Я подумала: мамочка так их бросила, чтоб я их подняла. Я звала ее, звала, но только эхо бегало от стены к стене. Когда приехал поезд в Канчипурам, я взяла Апсару и зашла в него. Я думала, мамочка тоже приедет.

Поезд был огромный, он трясся и грохотал, скулил. Мы с Апсарой стали ходить по вагонам, стали гадать и зарабатывать деньги. Хотя у меня голова болела и было как-то холодно внутри. Потом пришел человек, наверное, полицейский поезда или хозяин поезда. Он спросил, где мой билет, я показала свои билетики.

– Воровать – большой грех, – сказал хозяин поезда. – Здесь взрослый и детский. Где ты их взяла?

– Оставь ее, дядя, – вступился за меня какой-то человек. – Я заплачу за ее билет.

Я ничего не поняла, но, наверное, в этом поезде такие законы. Я тогда еще умела говорить, но молчала, потому что вдруг бы я что-то неправильно сказала? Я испугалась, что нас с Апсарой выбросят из поезда. Тот человек заплатил, и контролер пошел дальше. Человек позвал меня и стал гладить по руке и по плечу.

– Как тебя зовут? Это твой попугай?

Люди косились на нас.

– Посиди со мной, садись на коленки, посмотришь в окно. Там слоны.

Его голос был добрый, а лицо злое, как у старосты нашей деревни. Я сказала, что хочу в туалет, а сама ушла в другой конец поезда. Я стала обманщицей, как лиса. «Скорей бы мамочка нашла меня» – так я думала.

Когда поезд приехал в Канчипурам, было темно. Мне так хотелось, чтобы кто-нибудь спросил: «Где твоя мама?» – и помог мне найти ее. Но люди шли и шли к себе домой, их глаза были высоко, даже и не видели меня. Когда все ушли, я заплакала. Тут же ко мне подбежали мальчики, они были грязные, как я, и курили, как папа и дедушка. Они спросили:

– Кто тебе разрешил стоять на нашей платформе?

От страха, что они сейчас меня изобьют, я не знала, как говорить. Я даже не знала тогда, что такое «платформа».

– Если ты стоишь на нашей платформе, ты должна заплатить.

Я дала деньги, которые мы заработали с Апсарой.

– Этого мало, – сказал один с зубами, как ворота, и выпустил в мои глаза дым от сигареты. – Ты из Канчи?

Я замотала головой.

– Тогда тебе двойная ставка, – сказал другой с пучеглазым лицом.

– Пусть заплатит попугаем, – сказал худой, как кот.

– Плати попугаем и убирайся с нашей платформы.

– Не попадайся больше на глаза боссу.

Они вырвали у меня клетку с Апсарой. Она закричала:

– Сладость любви! Победа!

Я заплакала еще сильней, хотела отнять клетку, но стала очень слабой. Эти парни толкнули меня и убежали.

Мне нужно было где-то спать. Я пошла в город и забралась там под ступеньки храма. Ночью у храма загудели моторы, приехали рикши и стали ночевать. Я молилась, чтоб они не заметили меня в щели. У них были мохнатые руки. На площади у храма светил фонарь, и я видела, как они едят и ходят, а потом все легли спать: кто рядом со своей рикшей, кто внутри. Утром они уехали.

* * *

Я жила под лестницей три дня. Ела то, что люди приносили в храм богу, в основном грызла сухой рис. Я очень сильно хотела поесть. Я не знала, у кого спросить, где фабрика, когда приедет моя мамочка, что теперь с Апсарой. Я смотрела на ноги людей через ступеньки. Ноги ходили прямо у моих глаз.

Каждую ночь приезжали спать рикши. Как-то раз я заметила, что на земле валяется хлеб, выскочила, чтоб его подобрать, потому что в тот день люди ничего не принесли богу и я уже слишком сильно хотела поесть. Рикши увидели меня.

– Ну-ка иди сюда, – сказали они.

– Иди сюда, поиграем.

Они были черные, как демоны. Я так испугалась, что разучилась говорить.

Васундхара

Той ночью Маллешварам стоял в густой, как ил, тишине. Мой муж показал им комнату. Они ее завели, два парня в грязных кофтах. Потом мой муж закрыл комнату на ключ.

– Корми ее сыром панир, орехами и манго. Иногда проси доставщика приносить сладости, но немного и не слишком часто, чтобы соседи ничего не поняли. Она должна быть здоровой, чтоб родить нам сына.

В нашем доме нет телевизора, радио давно сломалось. Раз в неделю газетчик оставляет «Бангалорское зеркало» и «Виджая Карнатака»[40] под дверью. В газете я однажды прочитала, что есть женщины, которые вынашивают детей вместо матери, а потом рожают и отдают, даже не поглядев на ребенка. Его тут же уносят, чтобы роженицы не чувствовали вины перед ним и тоски. Они никогда не знают, сына или дочь родили, но все же они счастливей меня, потому что их дети живы, их воспитает хорошая семья.

Временные матери очень бедные. Часто у них много своих детей, чтобы их накормить и выучить, они продают на девять месяцев свою утробу. Люди платят им сто или даже двести тысяч рупий.

Когда мой муж утром ушел работать, я открыла шкатулку, в которой он хранит деньги. Я посчитала и поняла, что с учетом оплаты за дом, продукты, книги и нового сари для меня, которое он купил накануне впервые за все годы, за женщину, что посадили в комнате без окон, он заплатил тридцать тысяч рупий.

* * *

Я приготовила рис и понесла его наверх в запертую комнату. Я все сделала так, как приказал мой муж. Дверь открыла ключом, тут же закрыла с обратной стороны, а ключ положила себе в блузу, на высохшую грудь, столько раз понапрасну разрывавшуюся от молока. Я зажгла свет и сказала, как мой муж учил:

– Поклянись, что не будешь кричать, – и добавила от себя, – если закричишь, он убьет и тебя, и меня ножом.

Мой голос звучал хрипло от долгого молчания.

– Поклянись богом, который помогает тебе, и я развяжу тебя.

Я сказала слово в слово так, как учил мой муж. Подумала только: «Как же она поклянется с завязанным ртом?» Потом увидела: она кивает и моргает. Я развязала ей рот и руки. Я почувствовала молодой запах сладковатого пота. А волосы пахли долгой дорогой и солнцем, деревнями и буйволами, рисовым полем, землей.

Ноги ее были привязаны к опорам тяжелого шкафа, который стоит здесь с незапамятных времен, как уродливый гроб.

– Ешь, – сказала я.

– Метам эннай витункэл, нан кенкукирен, – она заплакала, ее слезы полились по пыльному лицу, оставляя дорожки, закапали на железный поднос, который я держала перед ней. Она дернула привязанными ногами, как зверек. – Наан покаттум, эн сирая макэл танияка ируккиаал, эвалукку элу вайятутам, авал стесанил таниака ируккаал, нан авэлай анавараййум Катап нилайяттил танийака виттувиттен[41].

Я не понимала ее язык, это был какой-то тамильский диалект. Я только разобрала «госпожа», «семь», «станция Кадапа».

– Кадапа? – спросила я. – Нет, это не Кадапа, это Бангалор, район Маллешварам, где живут лишь брамины.

Впервые за много лет мой язык наслаждался возможностью говорить.

– Эн кулантай иранту! [42]– закричала она на своем диалекте. Она бросилась на меня. Я поставила еду и скорее выскочила за дверь. Я слышала, как она скулила и плакала. Я решила, что если кто-то спросит, то скажу – собака забрела во двор. Я не хотела подниматься и завязывать ей рот, даже если мой муж разозлится.

Вечером он велел мне читать особые мантры у алтаря, какие в старые времена читали молодоженам для зачатия сына, а сам пошел к ней наверх. Там шумело и скребло, а потом все стихло. Мне захотелось войти в святую воду тирхи, чтобы черепахи и карпы съели с меня гниль греха.

Чарита

Я не родилась красавицей или богачкой, но счастливые звезды горели на небе в день моего рождения. Я всегда говорю себе: «Чарита, даже самая плохая любовь лучше, чем жить, как пустая чашка, не зная сладости чая». Много лет я только в песнях слушала, как любят, и не думала, что любовь вырастет в моем сердце. Ароматная, как цветы, острая, словно колючки.

Я родила троих сыновей. Муж рыбачил, а я жила его делами. Мой рассвет вспыхивал на рыбьей чешуе, и до того, как солнце согреет море, я варила горох – поесть самим и на приманку. Я заботилась о нашей лодке. Ее портили соль, ржавчина и грязь, что большие корабли и фабрики выливают в море. Я заботилась о наших сетях, которые рвали камни и ржавые краны, выброшенные на дно. От моей благословенной удачи муж привозил хорошие уловы. Даже накануне сезона Варшариту, когда рыба ходит низко, добыча мужа оставалась лучшей в Ночикуппаме. Я сортировала добычу по тазам: крабы, красная и голубая рыба, кефаль, масляная рыба, рыба-кошка, кааламиин. В сетях мужа всего хватало.

Каждый вечер он пил дези шаараб, что разливали на другом краю Ночикуппама в черной лачуге. Дези шаараб только называется ликером, на самом деле в нем яд. Муж пьянел и начинал драться со всеми вокруг. Я его не боялась, знала, что боги заступятся за меня. Не раз он разносил наш дом. Осыпались полки с утварью, грохотала железная посуда, бились глиняные горшки.

– Успокоишься ты или нет, Ядав? – говорили соседи. – Погляди, все дома от тебя дрожат. Того и гляди рухнут.

Он тогда дрался с соседями. Мне доставалось, но чаще я уворачивалась от него, потому что глаза его были красными и слепыми, шел он, как сбесившийся бык, не разбирая дороги. А я кошкой убегала в щели между лачугами. Детей же он не трогал.

Я молилась, я готовила еду. Наш дом я побелила, чтоб он сиял, как жемчужина, среди отбросов Ночикуппама. Я знала, что на берегу только два света. Первый – это маяк Марины, что шарит лучом по ночам над нашей темной трущобой. Второй – это мой дом, который я назвала «Жемчужиной Минакши», потому что от одного взгляда Минакши исчезают несчастья. В день, когда я белила дом, сыновья перепачкались известкой, они бегали по улице белые, как маленькие боги. Я смеялась, а мой муж впервые называл меня по имени, а не «жена», как в другие дни. Впервые похвалил мою затею.

– Неужели, Чарита, ты снова подаришь мне сына? – сказал он, глядя на мой острый живот.

– Я рожаю только рыбаков, а не торговок рыбой, – ответила я гордо.

* * *

В день, когда пришла волна, боги снова меня благословили. Муж был в море, а я понесла моего младенца в храм на дальнюю улицу. Сорок дней прошло с рождения, нужно было посоветоваться по поводу его имени. Старшие увязались со мной. Волна ворвалась на пляж Марина, но ударилась о высокие каменные дома за дорогой. Эти дома защитили город. Наше же поселение Ночикуппам волна смыла. Она забрала в море «Жемчужину» и лачуги соседей из соломы, шифера, полиэтилена и глины.

Солнце упало на землю, а земля полетела в небеса. Соседки, мои подруги, с которыми мы пели, варили еду и стирали нашим семьям, ушли в море. Я легла на песок, покрытый дощечками от их домов, битой посудой, ветками, водорослями и тряпками. Я выла от горя и звала их до хрипа. Мои сыновья сидели на куче жирных водорослей и держали младенца. Муж вернулся невредим, его лодку отнесло далеко в море, но волны там, вдали, были тихими. Боги жалели и берегли меня.

С того дня я каждый день пою соседей молоком и осыпаю цветами. Каждое утро, когда Бэй только рожает солнце, я захожу в воду, чтоб порадовать моих подруг, их мужей и детей. Молоко смешивается с соленым прибоем, и лепестки уносит течениями.

* * *

После той великой волны мы жили с родней мужа в доме возле станции Манавели. Там так тесно было, что средний сын спал на моем животе, а старший – на животе Ядава. Младшего же мы положили в платок, привязанный к потолку. Шевелиться ночью было некуда. Воздух стоял душный. Даже корзинку с остатками вещей, что я собрала по берегу, некуда было ставить. Я забросала ее пальмовыми ветками на крыше.

Там грустное было место. До поздней ночи поезда гудели, будто что-то плохое случилось. Мы делали папиросы биди и продавали возле станции.

Мои сыновья повзрослели и вытянулись. Младший уже мог сказать, как блеет коза, как кричат петухи, когда мы вернулись в Ночикуппам и благословенный свет маяка осветил долгие дни ожидания.

Боги снова помогли нашей семье: правительство построило большие дома на месте разрушенной трущобы. Нам дали комнату с кухней и даже с туалетом. Кто-то жаловался, что в дом не проведена вода, а я думала: «Хоть сто раз сбегаю на колонку. Натаскать воду – не трудное дело».

Здесь можно было спать, раскинув руки, по всему полу кататься. Новые дома пахли свежим бетоном. Я подумала тогда: «Вот какой он, запах богатства: свежий бетон и краска».

В те дни много было обмана. Не все, у кого волна похитила дома, получили такие квартиры. В эти дома заселили много чужих, которые никогда и не жили в Ночикуппаме. Многие же наши рыбаки так и остались под брезентом у подножия.

Вокруг новостроек заново расползся шиферный поселок. Некоторые сдавали свои лачуги за деньги приезжим. Раз люди вышли на дорогу и кричали, чтоб государство им тоже дало хорошие дома. Полиция побила их. Кто-то сжег наш рыбный рынок, чтобы люди замолчали. Муж снова был в море и не получил ни одной царапины.

* * *

«Терпеливое ожидание – вот секрет хорошего улова», – говорили люди, а я говорила себе: «Чарита, твоя счастливая рыба плавает неподалеку».

Сыновья росли, нужно было думать о школе. Ясно же, что когда они вырастут, то Бэй умрет, не станет больше рожать рыбы. Пустая ржавая вода застучит о берег. «Люди всегда болеют, сыновья должны стать врачами», – решила я. У нас не было денег на форму и книги для них, так я стала искать работу горничной. Счастливые звезды горели в день моего появления на свет, я нашла работу, не успев и десяти шагов отойти от дома. Моя новая соседка сказала, пока мы стояли в очереди за водой:

– Знаешь, Чарита, ухожу с работы, не могу больше. Варить на ораву грязных девчонок, стирать горы одежды, убирать за всеми, слушать старухины приказы. Не хочу. Вены вылезли на ногах, семью не вижу! Устроюсь в нормальный дом, силы на своих останутся.

– Они еще никого не нашли, твои прежние хозяева?

– Да кто ж к ним пойдет? Таких глупых служанок, как я, еще поискать!

– Дай мне адрес, – сказала я, будто Минакши положила мне слова на язык.

– Они живут в Башне, пройдешь мимо лавок, мимо христианской церкви, сразу увидишь. На четвертом этаже их квартира. Только подумай, дорогая, не ищешь ли ты землю на песчаной реке?

* * *

Был сезон, когда маринуют манго. Я пришла в Башню, села на пол кухни и принялась очищать плоды. Работа была не трудной, я знала, как готовить рассол: соль, ложку куркумы, немного красного перца, аниса, стакан сахара, семена лука смешать с манго и закрыть в банках. Банки держать на солнце и встряхивать один раз в день, пока фрукты не станут мягкими.

Я готовила у ног старой госпожи, и внучка ее варила для сироток. Я уже тогда заметила, что в доме с внучкой не больно ласковы и она совсем одна на свете. Я уже тогда подумала: «Девочка как молотый имбирь – дунешь и разлетится». Потом я мыла ее комнату и увидела рисунки: кошки, люди, вода и деревья – точно как на улице. Я не думала раньше, что женщина может так рисовать.

Я ее всегда жалела. Иногда сама обойдусь без завтрака, а куплю ей маленький подарок: сережки или гирлянду жасмина. Не знаю, ценила ли она мои гостинцы?

Леона не было сначала в моих мыслях. Я не смела полюбить до тех пор, пока не убедилась, что нравлюсь ему. Два года ходила я мимо него в Башне, подавала и служила как господину. Я не думала ни о чем таком. Только когда я узнала, что нравлюсь ему, поплыла, как рыба кааламиин плывет против течения на нерест.

А старая госпожа умна и догадлива, сразу про нас поняла. Хоть и нехорошая эта любовь, но лучше такая. Чашка сделана для сладкого чая, а не для пыли.

* * *

Дочка Леона раз спросила, как это мы живем без воды в наших многоэтажных домах. Ей вдруг стыдно стало в душе мыться, пока мы рядом, за стеной Башни, ждем очереди у колонки. Я никогда не горевала об этом. Встану рано, дам молока подругам, а старший займет очередь, отнесет к колонке цветные кувшины.

На всех наших кувшинах написано «мутху» – «жемчужина», чтобы не перепутать с кувшинами соседей. Вся площадка у колонки заставлена ими, все ждут. По тени маяка на пляже Марина я смотрю время. Всем на работу надо: одним на рынок торговать, другим в такси, третьим в богатые квартиры. Все торопятся, а вода едва льется. Кто-то кричит, ссорится. Что с того толку? Вода быстрей не побежит. Мне тоже нельзя, чтоб девочки были голодными, чтобы Леон не позавтракал. Я жду в очереди со своей тайной в сердце, я не хочу ругани с людьми.

Я знаю, что мы, люди Ноччикупама, возле колонки как муравьи, облепившие кусок сахара. Знаю, потому что однажды на праздник я заплатила двадцать рупий, и мы с сыновьями поднялись на маяк. Мы смотрели на город, полный богатства и печалей, на белую церковь, на высокие дома, на лоскуты Ноччикупама. Возле колонки все было заставлено цветными кувшинами, маленькими, как бусинки с детских разорванных бус. Соседи сновали в узких улочках, будто жуки в муке. Бэй же упирался в небо, и конец мира начинался за ним.

– Мама, наш дом уменьшился! – закричал мой младший от страха. – Мы теперь в него не поместимся!

– Он не уменьшился, а стал далеким, – объяснил ему старший, серьезный, как учитель.

Благословением бога мои дети ходят в школу, их там учат, как сказать хорошо. Они не пойдут по нашей с Ядавом дороге. Они уедут из Ноччикупама.

Я приносила с колонки воды, варила сыновьям и мужу завтрак, подводила глаза и надевала все браслеты, чтобы Леон сказал: «Ты поднимаешься, как музыка, по звону браслетов узнаю, что Чарита в Башне».

Как я старалась для него: если варила, то будто последний обед на земле, мыла чище, чем у королевы, стирала, словно жила для этого. Все ради того, чтоб видеть Леона.

К сиротам я привыкла, как к дочерям. Они ласковые, не такие, как мои мальчишки, что повторяют каждое слово за отцом. Расстелют матрасы кругом, поют, танцуют. Вдруг затихнут – по радио сказка. Старшие тоже слушают, хотя сказка-то пайса не стоит; а они слушают, потому что никто никогда им раньше не рассказывал сказок.

С ними я выучила все католические молитвы. Их бог ходит за руку с нашими богами. Они мне вместе дали еще одну жизнь. Грех это или не грех, я не знаю, но они моя вторая семья.

Пока муж и сыновья не видят, я заворачиваю в газету рыбу, отсыпаю немного нашей крупы и муки. Если муж узнает, он меня побьет. Но счастливые звезды помогают мне, если ему не жалко денег на ликер, то и я могу взять немного на то, что стало моим ликером.

* * *

Каждый день не знаю: встретимся или нет с Леоном, не будут ли бегать по дому девочки, приляжет ли старая госпожа отдохнуть. Каждый день кто-то льет на мой живот теплое молоко. У Леона запах как у женщины – чистый и свежий. Его лицо пахнет дождливыми деревьями. А он мне говорит: «Чарита, у тебя в волосах осталось море».

А первый раз как было? Я убирала в его спальне, а он вошел, дверь закрыл. Меня окатило теплым воздухом из соседней комнаты, прогретой солнцем. Он стал спрашивать меня: «Как ты, Чарита? Не тяжело ли тебе?» Я сразу поняла, что стоит за этими словами.

Мне повезло со звездами. В очереди за водой чего только не наслушаешься. Кого-то не берут на работу из-за их веры, другим хозяева предлагают старую гнилую еду на обед, третьим деньги не отдают. Одна соседка переболела чикунгуньей, вылечилась, но суставы по-прежнему ноют. Она говорит: «Иногда руки так распухнут, что нож не могу удержать, а если возьму отпуск, потеряю работу». Они все мечтают об отпуске, мечтают уехать к себе в деревню, а я молилась, чтобы работа не кончалась.

Потом Леон стал бедным, как люди трущобы. Одну сироту нашли мертвой между старых лодок. Видно, кто-то хотел бросить ее в море, но Бэй выплюнул бедняжку на берег. Полицейские стали выяснять что да как, с ними увязался черный человечек. Леон так рассказывал:

– Тот из корпорации, из социального департамента, он хитрый, как дух. Он говорит, слишком много людей видели тело. Выборы на носу, газеты за любой случай хватаются, чтоб облить совет корпорации грязью. Этому черному нужно, чтоб мэра и их всех, кто сейчас в совете, люди выбрали заново. А в городе разные скандалы с приютами один за другими. Выходит, что и в его департаменте не чисто. Он спрашивает: «Как же вы с детьми имеете дело, если девочка из вашего дома мертвая?» Что мне ему ответить?

Я решила, что мой Леон не понимает в таких делах.

– Дай ему денег, – сказала я, – пусть дело закроет. Мало ли гибнет девчонок на дорогах, кто их считает?

– Так не отвяжутся. Журналисты уже написали про девочку в газетах. А кто-то еще и видео выложил в интернет. Рассказали, что мэр и полиция Большого Ченная разрешают такие детские дома открывать, где насилуют, а потом убивают. Кто-то раскопал про прошлый ее приют, помнишь, что там творилось? Написали, будто бы мы с ними связаны и сами убили девочку как свидетеля. Голова кругом, милая, попал я в водоворот на реке. Кто-то еще и меня сфотографировать успел. Скверно, если увидят эту газету на работе.

– Я сожгу все их газеты. Что такое газеты? Сегодня одни, завтра другие. Люди забудут через два дня.

Он погладил меня по волосам, а глаза его ходили по потолку.

– Я виноват, конечно, не уследил за ней. Посадят меня в тюрьму, вот чего нужно ждать. У меня мать, дочь, сироты, ты. Я спрашивал, сколько дают денег в таких делах. Нам столько и за пять лет не набрать. У людей одно беспокойство, а у меня тридцать.

Я обрадовалась, что он меня назвал вместе с матерью и дочерью. Я сказала:

– Не годится себя виновным объявлять и тут же оправдываться перед обвинителем.

– Черный человек, как собака на базаре, вынюхивает то тут, то там.

– Богу Аннамалайяру поклоняются четыре раза, а его служителям поклоняются семьдесят четыре раза. Надо оказать ему почести и сделать вид, что слушаешься его.

Огонь

Аафрин

– Это же ребенок. Что вы делаете? Зачем пугаете ее? – сказали старые люди. Они тоже были рикшами. Демоны с мохнатыми руками огрызнулись на них: «Вам-то что за дело». Но все-таки послушались старых людей и вернулись спать к своим картонкам. Я не знаю, что бы они сделали со мной.

Один старый человек сказал, чтоб я спала на сиденье в рикше, а сам он лег на развернутую коробку рядом. Я никогда так мягко не спала. Утром, когда солнце еще не взошло, старый человек меня разбудил:

– Кулати[43], не могу я тебя с собой таскать. У меня в деревне семь таких, все хотят есть, я должен управлять рикшей и возить людей. Жить тебе под лестницей нельзя, заболеешь, обидеть могут. Вот как мы поступим: отвезу тебя на фабрику, станешь там работать. Хотя бы будет у тебя крыша над головой и тарелка рису.

Я очень обрадовалась. Я не знала, принимают детей на фабрику или нет. Я обрадовалась, что моя мамочка найдет меня там. Я хотела сказать про это рикше, но я ничего не могла сказать. Я как будто задыхалась. Как зуб выпал: еще вчера чувствуешь его языком, а сегодня на его месте большая дыра. Я подумала, что раз раньше умела говорить, то, наверное, опять научусь, ведь зубы, которые у меня выпадали, выросли.

Тот человек отвез меня на фабрику, и почему-то хозяин дал ему деньги. Так я стала рабочим. На этой фабрике работало много детей, маленьких, как я, и старше. Взрослые там не работали. И я подумала: что за фабрика?

По фабрике всегда плавал пар, и свет сыпался из тонких окошек под потолком, как из сита. В одной комнате кипели на огне чаны, и в них варили белых червей. Оказалось, что это не черви, а коконы, мы ловили их черпаком и проверяли, чтобы они были не слишком рыхлые. Проверять надо было пальцами, а то не поймешь. Коконы были горячие, кипяток. Сначала пальцы так жгло, что вскакивали пузыри, а потом я привыкла, как другие дети.

Из кокона нужно было тянуть нитки, мы тянули. Дальше мы скручивали эти нитки в одну крепкую нить. Долго скручивали, целый день, иногда ночью. Нитки крепились на катушки, а катушки на станок, потому что мы были рабочие. Рабочие работают на станке. Ночью мы стояли в тумане, а лампы пытались светить. Хозяин старался, чтоб ночью мы не работали, потому что много тратится электричества.

Мне нравилось на фабрике. Другие дети часто плохо работали, и хозяин их бил, но не так уж и сильно. Меня никогда не били. У меня нитки не рвались, я скручивала осторожно и быстро. Эти нитки отдавали на ткацкий станок. На станке работали взрослые мальчики и девочки.

Я хорошо работала, и я не собиралась обратно на улицу. Мне нравилось работать, к тому же давали рис, хлеб, иногда яблоки.

К тому же тут ни с кем не нужно было говорить, а я так и не научилась обратно разговаривать. Только захочу сказать слово и сразу задыхаюсь.

* * *

Мы все спали после работы в комнате на циновке. Дети в выходные уходили домой к своим мамам. Моя мама все не шла. Я хотела, чтобы она удивилась, как я хорошо работаю.

Дети постоянно плакали и жаловались. Мне хотелось сказать: «Эй, какие проблемы? Здесь рядом ваш дом, ваша мама, вашей маме даже деньги отдают!» Эти городские дети были очень избалованы, правда.

Все стали рабочими из-за денег. Муниса родители послали работать для приданого его старшей сестре. Муниса каждый день били очень сильно, потому что он рвал нити, все нити испортил. Он все время стонал про сестру: «Когда уже кто-нибудь женится на этой шлюхе, я ненавижу ее!» Другая девочка, я не помню, как ее зовут, потому что она не ночевала на фабрике, говорила: «Я не люблю работать, но мама заставляет меня. Я хочу играть».

Один раз, пока мы ели обед, взрослая девочка сказала:

– Мы, дети, очень уступчивы. Взрослые во время работы ходят на завтрак, на чай, курить, а мы никуда не ходим. Мы боимся хозяина на одной стороне и родителей на другой.

А другой мальчик сказал:

– Один раз я ушел домой, хозяин пришел за мной. Родители сказали, чтоб я больше не уходил без спросу, они сказали идти обратно вместе с хозяином. Почему я не могу учиться в школе?

Другие дети были терпеливые, они говорили:

– Мы родились в общине шелкопрядов, поэтому мы не знаем, что еще делать. Мы должны работать на этой фабрике и больше ничего.

Кто-то любил только подметать, кто-то любил ничего не делать, поэтому их и били. Взрослых, кому уже было тринадцать лет, били расческой от ткацкого станка, если они плохо ткали. Их деньги хозяин отдавал родителям. Я не знала, как спросить про мои деньги, как их взять. Я решила, что когда мамочка придет, то хозяин тоже отдаст ей мой заработок. Правда, три раза хозяин давал мне денег, говорил: «Сходи в магазин, купи себе конфет, только не сбеги!» Я бы ни за что не сбежала. Я не хотела, чтоб опять стало страшно, как той ночью. Нет, я этого не хотела! Хозяин был добрый и нормально относился ко мне. Бог благословил меня этой работой, это то, что было записано в моей голове.

* * *

Дети не полюбили меня за то, что я одна на этой фабрике, кто хочет работать, и за то, что я всегда молчу на их расспросы. Один раз они сильно били меня, я лежала. Они меня побили по шее, по животу. Я лежала. Кто-то из старших рассказал хозяину, он у всех вычел зарплату. Сказал, если еще раз будет драка, он запишет родителям долг перед фабрикой. Мне он разрешил один день не работать, но уже на другой день сказал, что нужно работать.

Я работала очень сильно с самого утра и до ночи. Если хозяин говорил: «Поступил срочный заказ», я могла поработать и ночью. Заказ – это значит, кто-то хочет купить много шелка. У меня глаза мутнели от постоянного тумана и пара, от маленького света. Спина болела и пальцы от острых нитей и кипятка для варки червей. Кипяток часто брызгал мне на руки и на ноги, там кожа отходила, но все равно для меня лучше было сгореть, чем пойти к демонам на улицу, голодать и искать, где поспать ночью.

Как-то опять хозяин дал мне денег, чтоб я купила конфету или что захочу, он сказал:

– Ты уже подросла, скоро переведу тебя в другой цех, где расшивают сари. У тебя хорошие пальцы, нечего попусту тратить их на нитки и коконы.

Я радовалась, что у меня такие пальцы. Купила себе шоколад. Так радовалась, так ждала, что перейду в другой цех. Я задыхалась из-за того, что не могу рассказать, как рада.

Я стала счастливо работать, думала, через сколько же дней перейду в другой цех? Я хотела научиться соединять нить со станком, добавлять золотую нитку зари, устанавливать рисунок. Иногда я бегала посмотреть, как там ткут взрослые дети.

Вдруг на фабрику зашел человек. Я испугалась, что это мой папа, потому что человек немного на него смахивал. Я подумала сначала: ну все, конец моей жизни. Потом еще зашла целая толпа, полицейские, разные нарядные богатые люди. Одна женщина белая, почти как кокон, в одежде для мужчин.

Все стали кричать, ходить по фабрике. Хозяин сел на полу и голову держал в руках. За многими детьми пришли мамы или бабушки, полицейские их тоже отругали. Все кричали. Мамы детей кричали на полицейских:

– Нам нужно платить долги! Сын помогал нашей семье! Разве грех, если ребенок помогает старшим?

– Мне нужны деньги на лечение их отца. Что теперь с нами будет?

Все кричали и плакали очень долго. Я ничего не могла сказать и продолжала скручивать нити. Женщина с белым лицом сказала мне что-то непонятное. От нее пахло цветами. Она ласково взяла меня за руку. Я хотела остаться на фабрике, хотела в цех, где я буду расшивать сари.

Грейс

Мы с Чаритой отмыли комнату девочек для новых жильцов, голубоглазых туристов, очень счастливой пары. Они так сильно удивлялись всему, казалось, что захлебнутся. От наших девочек они просто сошли с ума: прижимали руки ко рту, смеялись. Женщина очень красивая, а он немолодой и виноватый, как чужой муж. Я написала для них маршруты автобусов до Эгмора, чтоб они увидели здание Государственной галереи – причудливые узоры индийской готики; купола и стрельчатые окна вокзала; государственный музей, чей запах сырости и пыли с детства пьянил мне голову; библиотеку Коннемара с ее резными потолками, в которой я дрожащими руками листала мои первые книги по искусству; колонны кирхи Святого Андрю с коринфскими капителями. Они же сказали, что пойдут в трущобы.

– Почему вы хотите смотреть некрасивые вещи? – спросила Чарита. Но эти двое ничего не соображали, им нужен был Ноччикупам.

Они дали нам деньги, и мы пошли с Чаритой на рынок. Чарита плыла по рядам, словно в танце, внимательно осматривала каждый овощ, пересыпала крупу тонкими пальцами в железных кольцах.

Все украшения, доступные бедной женщине, были у Чариты: браслеты из железа, пластика, из ниток; звенящие бусы на ногах и шее; жасмин в волосах, перехваченных розовой детской резинкой; серьги в форме капли, усеянной зелеными камешками; лиловое сари в желтых узорах, которое она поправляла внезапным движением. Ее рыжеватая кожа блестела на солнце. Близко посаженные глаза видели сквозь ряды. Она знала, где повернуть, когда остановиться, какие лавки пройти, не оглядываясь. С каждым торговцем она говорила по-особому: и дерзко, и ласково, и наивно, и грубо. Я шла за Чаритой и думала, что обязательно ее нарисую. С маленьким животом, тяжелыми бедрами, нарядную и сверкающую.

Мешки с продуктами торговцы отнесли в моторикшу, он поехал, петляя мимо лавок, обгоняя прохожих, а Чарита сияла и звенела в проеме.

Мы вышли у Башни, я увидела, как осыпается фасад из ракушечника, падает и разбивается о дорогу. Дома мы обнаружили, что девочки собирают школьные сумки, запихивая туда форму, носки, старые юбки.

– Куда это вы, кулати?

– Мы уходим.

– Человек был здесь.

– Сказал, что нас всех убьют, если мы останемся, убьют, как Эсхиту.

– Какой еще человек? Хватит глупости болтать! Эсхита на улице в беду попала, и вы туда же собрались. Доставайте вещи, все помяли. Бабушка где?

– Она ушла в церковь помолиться за мистера.

Девочки обрадовались, что их остановили, идти им не хотелось. Башня больше не защищала нас от чужих.

Вечером папу, который возвращался с работы, окружили незнакомые люди, они кричали и спрашивали что-то. Их лица были темные, как у лесных обезьян. Я увидела, он отводит их по Сандхомхай-роад подальше от дома.

Потом папа долго сидел на полу и ничего не говорил, не ел ужин. Под глазами его лежали круги усталости цвета заросших мидиями лодок. Нервы у папы расшатались, его постоянно вызывали в корпорацию, в полицию, теперь еще газетчики терзали его. Все боялись, что папа потеряет работу из-за этого дела, а я боялась, что сердце его остановится.

Через два дня папа уехал в Бангалор. Он учился там раньше в колледже и хотел просить помощи для приюта у своих сокурсников. Я чувствовала, с каким стыдом он отправляется в эту дорогу, жалость к нему сдавливала сердце и легкие.

Ночами я писала картину для выставки. Я знала, что нельзя брать в руки краски, думая о деньгах – ничего не выйдет. Можно думать об Иисусе, о морских волнах, о любви, запахе песка, о чем угодно, но не о том, что картину купят. Но все-таки я надеялась на выставку, я не могла больше оставаться такой бесполезной в Башне.

Мучаясь разными мыслями, я рисовала старую карусель, золотое солнце. На деревянной лошади – наш Лучик с выражением новорожденного мангуста, чья мать погибла от укуса кобры; за ней – голубое небо, в которое упирается острым куполом прибрежный храм. На картине, я уже видела это, была радость солнечного дня на побережье и печаль брошенного на каруселях ребенка.

* * *

Все же в те дни я владела многим счастьем, у меня была любовь. Как только папа вышел из Башни и залез в моторикшу у обочины, город перешел в руки к нам с Климентом Раджем. Бабушка больше не останавливала меня. Она старела с каждым днем вместе с нашим ветхим домом. Может быть, она хотела, чтобы я погуляла немного?

В первый же вечер и потом мы ходили на пляж Марина, как все влюбленные, которых когда-либо сводил Мадрас. Мы поднимались на маяк в старинном лифте, где задумчивый лифтер смотрел в стену, чтобы не смущать нас.

Город под смотровой площадкой маяка тек влажным светом. Палатки торговцев внизу, на пляже, рассыпались, как светлячки. От них струился дымок.

– Пожалуйста. Я должен сказать тебе. Я хочу уехать в Эдинбург, там папины друзья, наша диаспора, художники, дизайнеры. Я хочу познакомиться с ними. Я должен поработать там и поучиться, – заговорил Климент Радж на маяке, и я сначала не поняла, о чем он. – Это на несколько месяцев, пока длится виза, а потом мы опять будем с тобой каждый день.

Я сжала решетку, которой был загорожен балкон. Как же так? Все уезжают, одна я должна всегда быть здесь, в Мадрасе.

– Твои новые волосы вьются, а ведь раньше они были прямые, – сказал Климент Радж.

На моей голове стали отрастать кудри. Волосы были еще короткими, но росли крупными жесткими локонами.

Люди, которые тоже смотрели на город, пошли дальше по площадке и скрылись за стеной. Климент Радж оглянулся, убедившись, что их нет, коснулся моей головы и тут же отдернул руку. В мои ноги и живот ударила горячая молния.

– Я хочу показать тебе свои работы, – сказал он.

* * *

Мы спустились с маяка и пошли на станцию. Внизу город не тек, а метался огромными тенями в свете фар. Он источал запах бензина и йода. На станции мне казалось, что все смотрят на нас.

Мы ехали на местном. В распахнутые рты вагонов, старых, выкрашенных коричневой краской, с фанерными скамейками, влетал вечерний ветер. Он кружился по вагону, касаясь одежды людей. Ветер, настоянный на горячем тротуаре, прелом мусоре с берегов городских рек. Мы висели в раскрытом проеме, поезд грохотал по эстакадам, «летающий поезд», так удивлявший меня в детстве. Под нами лежали километры трущоб. Люди на крышах собирали белье, жарили хлеб, кто-то смотрел прямо в вагон. Тысячи незнакомых судеб и жизней касались нас и улетали в бездну.

На одной из станций зашла нищая старуха. Она запела хриплым голосом и притворно зарыдала. Ее песня и слезы, сделанные водой или вызванные луком, пугали, как колдовство. Мне хотелось, чтобы Климент Радж обнял меня, но он сильней высунулся в раскрытый проем, повиснув над городом. Его лицо и волосы ловили ветер. Он улыбался, будто видел кого-то в стремительной темноте.

Мы сошли на Манавели. Колеса застучали по рельсам, эхо разлетелось по бетонным пустотам станции, завыло.

– Я продал свой мопед, несколько папиных ножей, инкрустированных камнями, – сказал Климент Радж, когда стих поезд, – я заплатил одному человеку за визу. Скоро она будет готова.

– Это надежный человек? – спросила я. Я хотела, чтобы человек обманул, и Климент Радж никуда не уехал. Наш наставник Ганеш научил бы его всему. Он знает, как воплощать месиво внутри души в изящную форму. Незачем ехать на другой угол мира, когда дома есть свои мудрецы.

– Очень надежный человек. Один хороший друг дал мне его номер.

Климент Радж был всем для меня: землей и небом, океаном, воздухом, чтобы я дышала. Я решила, что если я не выдержу разлуку, то мне придется покончить с собой. Сейчас это кажется даже смешным. Я выдержу что угодно.

Мы вошли в путаницу лачуг, которые тесно жались к темному зданию станции.

– Пойдем скорее, здесь живут local people[44].

Местные готовили ужин возле дверей, разговаривали, поглядывая на нас. Улочки освещал слабый свет керосиновых ламп из дверных проемов. Люди не закрывали своих жилищ, было видно, как на полу лежат старики и ползают маленькие дети.

– Всех их засуха сюда привела, – сказала я. – Город выпил всю воду вокруг, почвы истощились, в деревнях больше нет работы.

– Я знаю, – ответил он.

Дом Климента Раджа стоял между кварталом белых вилл и муравейником бедняцких хижин, на границе миров. Обычный дом в четыре этажа, с запахом кошек, тряпок и бириани на узкой лестнице, где светильники помутнели от мертвых тел насекомых; с обувью на площадках у квартир, откуда раздавались возгласы вечерних программ.

За фанерной дверью была комната, которую он снимал. Воздух в ней пропах сигаретами и клеем. Несколько человек поднялись со своих мест, поздоровались, склонив головы, и ушли. Сказали, что им надо на ужин в чайную.

Кругом валялись эскизы и краски, на полу некуда было вступить от глины, картона и ватмана, брошенных оригами. Кто-то делал человеческие уши из гипса, гипс был еще влажным. Все стены покрывали карандашные наброски, полки с книгами и смятыми футболками. В этой же комнате стояли плита и раковина, столешница, заставленная посудой. На ней были следы разлитого чая и сломанное на половинки хозяйственное мыло. Возле окна с видом на станцию и шиферные крыши лачуг висела картина без рамы: из вымени женщины-коровы человеческие детеныши сосали молоко.

Он сказал мне: «Твоя одежда. Сними ее. Пока их нет, они могут быстро вернуться». Я подумала, что зря я пришла, здесь слишком ужасно. В комнате даже нет места для людей, только для картона, ветоши, палочек, из которых они делают кисти. Где они все здесь ночуют? Но я так его любила. И люблю до сих пор. Он тоже был сам не свой, тонул в своем внутреннем озере. Убрал с кровати чьи-то рубашки, кувшины, газеты и листы. Он подстелил полотенце со стены на место, где только что сидели эти ребята, и я легла туда. Я подумала, что упаду, как там было узко, подумала, что мы, люди из страны Камасутры, не имеем понятия, как заниматься любовью. Моя кожа покрылась мурашками стыда. Потом живое и теплое запульсировало, зашевелилось во мне, как летучий корень баньяна.

* * *

Мы закончили наши картины вовремя. Их развесили в галерее в Бесантнагаре. Приглушенно играла тамильская музыка, нагнетала ритм барабанами и тосковала тростниковыми дудками. В глубине мелодии тоже жило древнее нечто, и ближе всего подкрадывалось оно, когда музыка играла негромко. Но было не страшно, весело: люди шли смотреть наши работы. Заказчица Решам, ведущая канала, объявила о выставке в своей программе.

Галерея была особенным местом в Бесантнагаре: сплетением домов в китайском стиле, с внутренними двориками, черепичной крышей и колодцем. Галерею построил один человек в память о женщине-танцовщице, которую любил, но она умерла. Как сумела оставить она в его сердце такую рану, что он захотел застроить ее целым домом? Заполнить живописью, танцами, музыкой, спектаклями (в этой галерее проходили самые разные события, связанные с искусством).

Люди блуждали по узким переходам выставки, разговаривали возле картин. Я видела, что им нравится моя работа, и во мне рождалась новая смелая девушка, которую теперь медленно убивают. Эта девушка решила тогда, что будет рисовать каждую свободную секунду жизни. Рисовать все, что только есть: детей, стариков, маяк Марины, волны Бэя, кастрюли у окошка в кухне, пальмы возле колониальных строений, женщин на балконах Майлапора. Та смелая девушка так хотела быть проводником, который покажет людям зыбкую красоту привычных вещей.

* * *

Еще шесть раз приезжали мы в комнату Климента Раджа, и с каждым разом, с каждым моим дыханием он прорастал в меня, как сильное гибкое дерево прорастает в хрупкую стену человеческого жилища.

Я появлялась из его семени, и я же рожала его на узкой кровати под взглядом женщины-коровы и ее детенышей. Его кровь становилась моей кровью в запахах только ушедших людей, красок, старого риса и гаснущей лампы. Его дыхание смешивалось с моим в шорохе бумаг и печальных гудков поездов. Лицо его морщилось от наслаждения, полученного во мне, и я становилась горячей землей, только возникшей из первозданной лавы. Прижимая его голову, я удивлялась, что мое тело умеет дать первобытное удовольствие живому человеку, от которого он забывает себя.

Огромный великан разрывал когтями единый кусок нашей плоти, пронизанный капиллярами. И с момента, когда я садилась в темный вагон на Манавели, и потом что бы я ни делала – мылась, варила, читала девочкам, я думала только о нем, словно лунатик о луне. О его коже, голосе, пальцах в моих волосах. Мне казалось, я встретила бога.

* * *

Тот человек достал Клименту Раджу визу, и речь шла о считаных днях. Я стала жадной, ненасытной, как Калатари[45] в сари из шкуры тигра и с гирляндой человеческих голов. Синяя ночь текла по моим венам. Но я никогда не показывала этого Клименту Раджу, я была спокойной и ласковой, и он скучал по мне. Он сказал, что расскажет о нас матери, когда вернется из путешествия. У меня не было никаких сомнений в скором счастье.

После встреч с ним я чувствовала себя очень грешной. Я мылась, но все равно на мне оставался несмываемый слой чего-то липкого, влажного. Если бы не наивная вера в то, что мы всегда будем вместе, я бы не решилась сблизиться с ним. Я была уверена, что негласная помолвка состоялась, и я теперь его невеста.

Моя любовь прибавила мне чутья. Я знала теперь, что манило погибшую Эсхиту в густой ужас улицы. Я стала догадываться, почему наша горничная Чарита ходит ненарядной и будто поблекшей. И почему в день, когда возвратился папа, она пришла в лазурном сари, в новых витых браслетах разных цветов на руках и ногах. Как же я раньше не понимала, почему она работает у нас до поздней ночи, даже не интересуясь своим крошечным жалованьем. Когда отец вошел, ее лицо засияло, словно утро над Бэем, она мгновенно стала моложе на много лет.

Наши дела оказались плохими. В Бангалоре папе не помогли, там сгорел дом однокурсника. Этого человека не слишком любили, но все же собрали ему помощь. Говорят, у него погибла жена. Вместо того чтоб привезти денег, папа еще и издержался.

Васундхара

Я черная галька, разложенная вдоль стен. Приходит ночь, еще ранняя, не загустевшая тишиной. Маллешварам журчит музыкой из вегетарианских ресторанов. В это время слышно, как наверху хрипит и борется девочка, чьи волосы все еще пахнут дорогой.

Утром я подаю моему мужу миндаль и яблоко. Он уходит, и я сажусь писать его книгу. Мой муж пишет черновики такими мертвыми тяжелыми словами, что я порой на целый день застреваю на одном абзаце, как в ущелье. Я выдалбливаю ходы в залежах слов, которые он оставил на столе. Строю в скалах его заметок пещерные храмы.

Иногда я желаю, чтоб книга стала сказочной, и добавляю туда легенд. Например, легенду о рождении имени. В первой благородной семье Яду родился сын Сала, он отправился с учителем в джунгли, чтобы поклониться богам, которые должны были защитить его власть. В храм ворвался тигр, и учитель воскликнул: «Хой, Сала, убей его, или он не даст свершиться нашим обрядам. Хой, Сала, убей его, или наши слова не достигнут ушей богов!» Первый Хойсала поразил тигра и получил имя рода. Боги дали ему власть на клочке земли в Сосевуре, затем в Белуре и в Дварасамудре. Потомки его славились щедростью, покровительствовали людям и имели широкие взгляды. После мусульманского вторжения на юг они хранили традиции, писали трактаты о музыке и истории. Они были философами, учеными и полководцами.

Как случилось, что великие уменьшились до размера букв на листах, спрятанных в сумраке старого дома? Я не хочу, чтобы герои оставались пылью, я увлекаюсь книгой моего мужа. Оживляю записи, делаю их поэтическими.

О Хойсала осталось мало знаний. Историю своих дней редкий правитель выбивал на камне. В прежние времена люди писали на пальмовых листах, и записи гнили, не оставляя памяти о династии. Потому мы полагаемся лишь на догадки, фразы, вкрапленные в истории других родов. «Сингамбика была сестрой Мадхавы и Саяны и министра Лакшмидхары, которого называли «хойсала каннадига». Очевидно, что поэтому Мадхава, Саяна, которые были братьями Сингамбики, были «каннадигами Хойсала». Я переписываю родственные сплетения на лист бумаги, чтобы разобраться и сделать из этого главу. Словно решая математическое уравнение, я живу в эти минуты странной жизнью потушенной свечи, с которой еще скатывается воск.

В конце концов, от имен и духоты у меня гудит голова. Тогда я отгибаю штору, дышу воздухом, смотрю на улицу, вспоминаю, как жила в доме отца.

* * *

Маленькой мама кормила меня со своей тарелки: «Кушай, девочка, кушай, боги смотрят». Я любила богов, они были волшебные, нежные, многорукие, у них были свои звери. Я любила животных. На улице я всегда гладила головы собакам. «Мой руки трижды, прежде чем войдешь в дом, девочка. Уличные звери нечистые. Мой между пальцами и до локтя». Я мыла руки под краном возле дома, а мыло падало и ускользало в ручей, на дорогу, к нему приклеивались былинки. «Помой ее как следует, чтоб она могла войти в дом, – говорил отец. – Ты видишь, ее пальцы не держат мыла».

Надо мной плыли разные голоса: матери, отца, дедушки, бабушки. «Хватит кормить ее из своей тарелки. Время подошло. Она больше никогда не должна касаться чужой посуды». Тарелку, как и взрослым, обставили чашами с прозрачной водой. Я играла водой, брызгала стол. В доме моего отца мы ели за низким столиком на террасе и всегда использовали ложки. «Ешь, обед заканчивается, не успеешь погулять до вечерней пуджи. Ешь красиво, девочка, боги смотрят».

«Пора учить ребенка игре на танпуре». Музыка мне не давалась, я портила старинный бабушкин инструмент. «Что ж, пусть тогда освоит живопись». На моих рисунках руки человечков росли из живота, а кошки походили на пыльные ураганы.

«Поэзия и история – вот что она должна знать». Легенды о богах и великих героях, гимны природе и чувствам людей окружили меня густым прекрасным пространством, запахами дождливых джунглей, деревенского солнца, резными стенами дворцов, прохладой храмов. Из книг в мою голову текли звуки, похожие на перебор чешуек и струн, на постукивание веток по стене дома, на долгий ветер, что скулит перед дождем в переулках.

Отец, грамматический нацист языка каннада, не терпел, если я коверкала слово или глотала букву. «Я прошу тебя – Са-ра-свати, а не «Срасвати». Нам не удалось сделать тебя похожей на нее (отец намекал на провал с танпурой[46]), но хотя бы произноси верно». Я старалась, побаиваясь отца, и речь моя стала мелодичной и гладкой, как камешки, отполированные ручьем.

* * *

Утром, спустив ноги с кровати, мы просили прощения у матери-земли за то, что ступаем на нее. С самого детства я ходила с мамой в тирху. Сначала мы шли в тирху, а уж потом завтракали.

Иногда я оставалась с бабушкой, мы делали ванные для наших богов и меняли им одежду. Это было как игра в куклы. Переодев богов, бабушка разливала воду в маленькие кувшинчики: для солнца, для растения базилика. Она украшала святилище гирляндами свежих цветов и зажигала благовонные палочки.

После этого можно было идти к столу, накрытому нашей особенной служанкой, выбранной из десятков женщин Бангалора и пригородов за белые, как слоновая кость, ногти. Над столом колыхался кофейный пар. Да, я пила кофе с тех пор, как была маленькой девочкой. Мы не использовали слово «завтрак», мы говорили: «Давайте выпьем чашечку кофе».

Вечером я читала наизусть мантру Саямсамдхья, мерцая электрической звездочкой – заграничным подарком знакомых. В девять лет мама научила меня безупречному ранголи. В тот же год я начала изучать санскрит, выворачивая язык назад на звуке «л», путая поначалу долгие и короткие гласные.

Отчитав тексты, заданные мне отцом, я выпрыгивала на улицу в золотистом хлопковом сари. Отец не хотел, чтоб я носила джинсовые ткани. Тогда уже многие дети в Маллешвараме бегали в шортах на подтяжках и в юбках с карманчиками. «Это строго запрещено для нашей дочери. Ткани должны быть из чистого материала».

После стрижки мы входили в дом с черного хода, мама тщательно мыла меня, поливая водой из таза, в котором весь день пролежало серебро. Никакого обстригания ногтей по вторникам, пятницам и после шести часов вечера.

Мы жили на краю Маллешварама, в конце нашей улицы уже начинались кварталы людей других каст. У меня была подруга по фамилии Дас, из шудр, и подруга по фамилии Верна, из кшатриев. Я приходила к ним и замечала разницу в нашем обращении с тарелками. Я никогда не прикасалась к своей тарелке левой рукой, тогда как остальные свободно пользовались обеими руками.

В нашем доме, как только я касалась тарелки, из которой ела, то не могла больше трогать ничего другого, даже если рука моя была сухой, без капли масла или частицы пищи. «Следи за чистотой, пожалуйста». «Боги смотрят» уже не прибавляли, я и так знала – они всегда следят, чтобы я не растеряла достоинство.

Я привыкла не задевать губами стакана. В доме Дас пили, причмокивая, а тарелки могли поставить на кровать, на пол, на собственные колени и смотреть телевизор, не замечая упавших крошек. Я удивлялась: «Такие богатые, а едят как попало», но я любила эту свободу в доме Дас. Дедушка Дас владел двумя ресторанами. Ее папа был журналистом и социалистом, он постоянно спорил с дедушкой про угнетение и рабочих, рассказывал нам про Советский Союз.

* * *

В детстве требуется время для понимания, что такое брамин. Ваши друзья в школе едят яйцо, а ты смотришь, как у них во рту перемешивается белок и желток, осыпаясь в рыжую пыль школьного двора. В нашем доме яйцо было подобно ручной гранате, а курица – атомной бомбе. Яйца (но не птицу) могла поесть служанка, сварив себе в маленьком очаге во дворе. После чего бабушка долго разгоняла воздух полотенцем.

О, ортодоксальное семейство! Никакого лука и чеснока, даже помидоров. От вида мяса мою маму могло стошнить. Никаких объедков, всегда свежая еда. Служанку с ее ослепительными ногтями пускали в кухню только после полного омовения в крошечном туалете для слуг возле черного хода. Мы сами ели после купания и молитвы. Школьную одежду я меняла на домашнюю в узкой передней у черного хода.

Стены уборной увидели ужас моей первой крови. Мама мягким, но настойчивым движением отвела меня в маленькую пустую комнату возле черного хода: «Ты должна посидеть здесь, девочка, переждать». Она и сама каждый месяц сидела в той комнате и вышивала при свете лампы. Эти вышивки никуда не использовали, они так и лежали на полу у двери. «Не порти свою кровать и другую мебель в доме, – сказала она, – спи пока здесь, я дам тебе циновку и шелковое покрывало. Шелк очищает». Я хотела играть с детьми на дороге. «Сиди, никуда тебе ходить не надо. Ты загрязняешь». Я заплакала и стала спорить. Я пошла к отцу: «Можно я выйду погулять с друзьями?» Он помолчал и, видно, не найдя, как объяснить запрет тринадцатилетней девочке, сказал: «Хорошо, только никогда не прикасайся к пуджа мандиру[47] и ешь в той комнате, где мама тебе постелет».

* * *

В детстве у меня всегда были деньги, потому что я браминская девочка. Среди соседей жертвовать браминам считалось хорошим поступком. Многие соседи прикасались к моим ногам и ногам моих родителей. Кроме семейства Дас, конечно. «Ты хорошая девочка, но я не люблю все эти религиозные штучки», – говорил ее отец. Если мы посещали дома знакомых из других общин, например, папиных коллег, они, боясь оскорбить нас, не предлагали никакой еды и подавали только прохладительные напитки. Часто мы уходили из гостей голодными.

Сначала я ходила в государственную школу. Уроки истории были ужасны. Книги и учителя изображали брахманов мясниками, оборотнями, которые напитывали себя, высасывая кровь невинных людей. Одноклассники посматривали на нас, детей Маллешварама, и шептались. В наших учебниках были главы, посвященные тому, как брахманы угнетали другие касты. Подростком я постоянно задавалась вопросом, о каком угнетении они говорят?

У нас даже не было своего дома, только арендованный. Когда-то дедушка владел землями в деревне, и это давало ему власть. После потери земель из-за реформ он приехал в город и ничего не имел больше. Правда, они с бабушкой время от времени любили искупаться в потерянном величии. «А ты знаешь, что мы были самыми крупными землевладельцами в моей деревне? Мой прадед сделал трость из золота и был главой панчаята двадцать лет подряд!»

Потом меня перевели в частную индуистскую школу. Она называлась «Джайнавашини скул» – школа знаний. Там я поняла, что быть брамином нормально, это одна из форм существования в пестром орнаменте культуры. Я полюбила учиться, с блаженством слушала каждое слово. Другие девочки в школе тоже были такими. Мы почти не отличали действительность от книг. Написанное втекало в реальность и наполняло дни терпкими ароматами. Мы без конца обсуждали романы и переписывали в тетрадку стихи. Мы, девочки, выросшие на классической поэзии, полюбили новые голоса нашей страны: пенджабского поэта Амарджита Чандана с его миром первых кинотеатров, дядюшек фисгармоний; Гаджан Джил, что так внезапно и смело говорила о желаниях, пробуждающихся уже тогда в наших школьных телах; Делипа Читре, в чьих строках гулял свободный ветер Бомбея; Арвинда Кришну Мехротру с похожими на зимний ветер стихами, которые я так нежно переписала в тетрадь. Где та тетрадь сейчас? В доме моего детства чужие люди.

Если б сочинение стиха могло

Воплотить ее, я бы писал,

Речью, строфами переполняя

Больше, чем молекул нужно телу,

Коже, ткани. Я бы даже дал ей ее мать.

Стриженые ногти, светло-карие глаза.

Видел я ее лишь раз в окно,

Когда поезд проносился желтым полем,

Было холодно, она в поблекшем платье.

Будто бы сказать хотела что-то[48].

Мы любили тонкие настроения. Мы обожали знания как нечто живое, как цветы, зверей, деревья, реку. Знания были нашим воздухом, листьями наших садов.

Такими же были семьи, в которых мы росли. Моя бабушка разгадывала кроссворды до тех пор, пока не оказалась на смертном одре. А дедушка говорил: «Ты должна идти по светлой тропе. Честность и хорошие привычки – это ожидаемые вещи от девочки из семьи брамина. Брамины несут ответственность за других, мы должны помогать людям, выводить их к добру. Ты знаешь, что твой прадед служил в храме?» – «Да, дедушка».

Мы, брамины, рано выходим замуж, даже юноши. Дедушка и бабушка ушли. Родители болели последние годы. Они хотели лучшего для меня, они хотели чистоты. Им понравился мой муж. Они так любили чистоту.

* * *

Я заметила, что стою у окна с авторучкой, щелкаю ей как сумасшедшая. Рука моя вспотела, оставив на авторучке влажный след. Странно, что тело еще может выделять пот. Это давно уже не тело той девочки, омытой в серебряной воде. Другая страшная женщина завладела этими руками, грудью, бедрами, животом. Мертвая женщина.

Если моему мужу вдруг удастся зачать сына, не станет ли этот ребенок таким же мертвым, как мы? Мой муж скажет, что я его мать, но разве может камень быть матерью?

Я подхожу к окну и смотрю на людей, отогнув штору. Они умеют смеяться, шуметь и кричать. Кричат они дурные слова, а в другой день беседуют, как будто не могут жить друг без друга. Они живые, и дети их живые. А мы мертвы, даже то, что мой муж совершает страшное преступление, не вызывает во мне страха. Мне все равно где жить, здесь или в тюрьме. В тюрьме хотя бы есть запахи, а этот дом пахнет только камнем и выцветшими страницами.

Я пошла в кладовую, зажгла свет и долго стояла между полок, заполненных ненужной едой. Мой муж запасся всем, будто впереди долгие годы войны и изоляции. Чай, приправы, его любимый миндаль. Я взяла холщовую сумку, в которой разносчики передают яблоки по утрам. Сложила туда того-другого: сухофрукты, консервированное манго, орехи. Потом на скорую руку я напекла лепешек и потушила баклажан. Сложила все в старый термос. Новый-то отправила моему мужу на работу. Я знала, что нужно торопиться, пока он не вернулся. Время, которое давно не двигалось, вдруг побежало.

Я открыла шкаф, взяла несколько платков и два шальваркамиза. Поняла, что сумка не годится. Из этого дома никто никуда не ездил, где же взять дорожную сумку?

Я нашла большой мешок из-под риса под самой нижней полкой в кладовке. Видно, мыши прибегали, погрызли немного. Ничего, я переложила все в этот мешок. Мешок я поставила у входа и вернулась в кладовку. Мне теперь нужно было еще кое-что найти.

Аафрин

Люди кричали и плакали, как будто последний день в жизни, а потом стали расходиться. Хозяина увели полицейские. А я все скручивала нитку.

– Дети, если кто-то еще здесь есть, выходите! Мы закрываем фабрику.

Женщина с бумажным лицом подошла ко мне и стала говорить непонятные слова. Она взяла меня за руку и повела. Нитка повисла в воздухе и медленно поплыла к катушкам. Я увидела, что все дети до последнего ушли, осталась только я.

Женщина из бумаги что-то говорила добрым голосом. От нее пахло, как будто нарвали целый сад цветов и сложили вокруг этой женщины.

– У тебя есть мама? – спросил полицейский.

Я закивала, я хотела ему все рассказать, но только слово подступало в рот, я начинала задыхаться. Я только махала руками, чтобы руки помогли сказать. Кожа на моих пальцах слезла, на ее месте росла новая кожа, светлая, почти как у бумажной женщины. Бумажная женщина смотрела на мои пальцы, как на жалостных котят. Руки ничего не могли объяснить. Только рот бы смог.

Женщина говорила с полицейскими. Я поняла, что бумажная хочет одно, а полицейские этого не хотят. Они говорили и говорили на непонятном языке, что у меня загудело в голове. Бумажная – свое, а полицейские – свое. Потом полицейские поняли, что бумажную не победить, она будет всегда хотеть то, что она хочет. Еще бумажная дала полицейскому деньги, взяла меня за руку, и мы поехали на машине.

Раньше, когда я жила в своей деревне, я ходила только пешком в поле и обратно домой. Теперь я знала автобус, знала поезд, знала рикшу и вот узнала полицейскую машину. Я гордилась перед всеми, мимо кого мы ехали. Мы поехали по Канчипураму, а потом по дороге в поле. Я смотрела, не идет ли моя мамочка, а потом уснула.

А когда я проснулась, то оказалась в таком большом городе, что даже невозможно представить. Я думала, самый большой город Канчипурам, но этот город был как много-много Канчипурамов. Там поезда ходили почти по небу, потому что не помещались в этот город. Там и машинам негде было ехать. Машина, в которой мы сидели, стояла и не ехала практически. Все машины гудели, потому что им не было никакого места. Воздух пах грузовиком, на котором в нашу деревню привозили воду. Я не могла понять, зачем нужны машины, если они не едут и все просто в них сидят целый день? Я думала, что нам надо выйти. Или мы всегда так будем сидеть?

Но выйти было нельзя, потому что прямо у дверей стояли другие машины. Я смотрела, что там за люди в них. Люди сидели серьезные, как будто такое важное дело происходит – сидеть в машине. Мне это надоело, я хотела уйти. Я посмотрела, что бумажная тетушка не злая, хоть из какой-то другой страны, и стала лазить по машине, к одному окну, ко второму.

С другой стороны оказался целый автобус детей. Я полезла через бумажную тетушку, от нее сильно запахло цветами, как будто вся пыль и дым ее не касаются. Она меня ласково пересадила и сказала свои непонятные слова.

Дети в автобусе увидели меня и стали смеяться и махать. Они подумали, что меня арестовали. Меня они разозлили. Я хотела показать, что меня не арестовали, и я стала сильней лазить по машине. Полезла к дядюшке полицейскому, чтоб дети увидели – я что хочу, то и делаю, меня никто не арестовывал. Но полицейский сказал:

– Слушай, посиди спокойно. Мне это все уже порядком надоело!

Бумажная ему что-то сказала, а он пробормотал тихо на нашем языке, чтоб бумажная не поняла:

– Совсем с ума сошли с этими американскими правами детей, какие у детей могут быть права?

Потом моя полицейская машина наконец-то стала медленно ехать, стала обгонять школьников в автобусе. Я очень сильно улыбалась этим автобусным, чтоб они поняли в своей голове: я не под арестом! Потом я про них забыла и полезла через бумажную к другому окну. Там было так красиво, столько воды. Я хотела закричать, как было красиво! Я стала ерзать и тянуть бумажную за рукав – посмотри, какая красота!

А она просто погладила меня по голове, будто это какая-то ерунда, еще что-то сказала полицейскому.

Он спросил:

– Ты не отсюда? Ты раньше не видела Бэй?

Я покачала головой. Я хотела смотреть на воду, но ее спрятали высоченные дома.

Потом мы приехали в дом, где я теперь живу. Я не знала, что бывают такие большие дома. Крыльцо и один только этаж как вся наша деревня. Мы поднимались по широким ступеням из камня. Там оказались другие девочки. Никто не был злым. Все меня полюбили, хоть я и ничего не говорю. Я стала учиться в школе, как моя мамочка. Стала жить с другими девочками. Мне сказали, что они мои сестры, сироты. Хотя я же не сирота. Сирота – это если умерли все на свете и только ты сама осталась.

Теперь-то я уже знаю, что бумажная женщина говорила по-английски, это я нарочно так рассказала, чтоб вы знали – раньше я вообще ничего не понимала. У меня не было образования. Сейчас у меня есть образование, потому что я хожу в школу. Бумажная женщина уехала, и мне стало ее жалко. Почему она ездит туда-сюда одна? Родила бы себе ребенка.

Я стала жить с другими девочками, у нас были Грейс, бабушка и Чарита, утром и вечером был еще Леон. Я обратно стала маленькой, потому что на фабрике мне пришлось быть взрослой, все время работать и думать, как быть каждый день, очень сильно следить, чтоб не рвались нити.

* * *

Мне всегда снилась наша деревня, я бегу домой к маме, захожу, а там вдоль стен сидят люди с зашитыми глазами.

Я часто просыпалась мокрой. Мне стелили клеенку на матрас. Раньше я никогда такой не была. Мне стыдно, потому что бабушке, Грейс и Чарите трудно было стирать. Хотя взрослые девочки помогали стирать, и мы сами стирали. Я люблю стирать, меня еще на фабрике старшие девочки научили держать мыло и шоркать.

Меня никто не ругал, в Башне вообще не ругали. Только могли позвать на разговор, Грейс, Леон или бабушка, Чарита никогда. Если позвали на разговор, становилось стыдно, потому что эта жизнь и так легкая: нужно молиться, выполнять учебу, стирать и прибирать. Еще вечером можно посмотреть телевизор. Или девочки поют. Разве это трудная жизнь?

Иногда девочки дрались в комнате за то, кто где будет спать, кто что будет одевать в школу, но редко. Бабушка такое не терпела.

Я любила сидеть одна за большими деревьями, писать в свою тетрадку, вспоминать маму. Играть я не умела. Один раз я сидела в траве, ко мне залез мальчик. Ему столько же лет, сколько и мне. Мы играли, но не так, как играют девочки в какие-то уже придуманные другими игры, а в свое: в город из листьев, в спичечные коробки – у него их целый ящик. И мы складывали дороги. Только с ним я в первый раз играла. Я ничего не говорила, а он все время говорил.

Говорил, что он приехал с бабушкой из другого города, у него такая большая семья, что некоторые живут в одном городе, а другие в другом. Некоторые живут в Башне, а некоторые далеко, за реками и джунглями, за полями риса. Он сказал:

– Я попрошу своего папу и свою маму, мы заберем тебя, ты будешь моей сестрой. Мои мама и папа всегда соглашаются, когда я что-то хочу.

Все были добрыми в Башне, я думала: только бы моя мама поняла, что я здесь. Ее тоже нужно взять в приют, она сама еще маленькая.

Грейс

– Ты должна быть благодарна, Марумурал, из такой нищеты он тебя вытащил. Я прихожу, а свечи снова нет! Неужели так трудно зажечь свечу и поставить в чашу у входа?

– Я же поставила, тетушка.

– Поставила! Во сколько это было? Если не понимаешь часы, так хоть смотри на солнце!

Мой любимый, мой любимый! Я буду любить тебя всегда.

Мой любимый был раковиной, а я была жемчужиной. Мой любимый был стеблем, а я цветком. Но превращаясь, мы не спрятались от времени. Тот человек передал Клименту Раджу визу.

Отец вернулся, я не могла гулять так, как раньше. Если бы мама Климента Раджа позвонила моему отцу, тогда, возможно, мы бы и вышли из сумерек тайны. Но он еще не сказал ей, и фонари на нашей улице оставались потушены.

Я думала: как же он скажет? Да, он тоже происходил из христианской семьи, но они были сиро-малабарскими католиками, потомками бедных рыбаков низких каст, искавших в вере утешения и равенства с остальными. Бедные рыбаки были христианами еще до прибытия португальцев и англичан, Святой апостол Фома крестил их в начале времен. Службы их шли на древнем арамейском диалекте, а индуистские праздники и традиции легко вплетались в повседневность.

Моя же семья – потомками высоких каст, которые крестились, чтоб не потерять власть во времена колонии. Обращенный португальцами, наш род принадлежал римской церкви. Мы придерживались латинского обряда. Что скажет на это его мама? Сможет ли он объяснить ей про меня? «О, не волнуйся, моя мама самый дружелюбный человек в Керале, – смеялся он, – я расскажу ей сразу после возвращения. Сначала я должен наладить свои дела и потом жениться на тебе. Мы будем заниматься магазином отца, кроме ножей мы будем продавать там свои работы. Но я должен съездить в Европу, я хочу узнать, как там все устроено». По поводу своего папы я не переживала. «Папа, ты же сам любишь индуистскую женщину, неприкасаемую женщину. Вспомни, как давно я уже живу на земле, сколько еще я могу ждать?» – вот что я бы сказала ему.

* * *

Мне нужно было увидеться с любимым, и я сказала папе:

– Почему мы никогда просто не гуляем с девочками? Сидеть во дворе плохо для их развития. Я поведу их сегодня на берег.

– Ну, хорошо, – сказал папа и даже обрадовался. Наверное, тому, что останется с Чаритой. Раньше я думала, что люди нашей семьи святы. В те дни я узнала, что любовь кого угодно заставит притворяться, заставит превратиться в хитрую ящерицу.

Я взяла на руки Бисеринку, и мы побежали с лестницы. Даже Зернышко побежала, подхваченная со всех сторон подругами. Мы были такие веселые. Девочки как брызги краски в стареньких пестрых платьях. С нами увязался приезжий соседский мальчик, друг Лучика. По очереди мы пролезли в щель в заборе и двинулись по дороге вдоль Бэя мимо Ноччикупама к рыбному рынку, к широким пескам Марины.

Торговцы разложили товар на рекламных баннерах, прижатых к дороге камнями.

– Эй, вы все сестры? – спросил продавец креветок. – Бедный ваш отец!

Климент Радж сидел на бревне, белом от бесконечного солнца, и гладил псов с умоляющими тонкими лицами. Одна собака бегала вокруг, не решаясь подойти.

– Это очень стеснительный пес. Я назвал его Джангли. Эй, мистер, – он стал посвистывать, манить пса, трепать львиную шерсть, когда пес, осмелев, подбежал.

Он любил собак, а мне они были безразличны. Моей любви хватало только на людей.

Мы играли в песках Марины, мы строили город, который тут же разбивали волны. Мы с Климентом Раджем закапывали наши руки глубоко в песок и там во влажной прохладе ласкали друг другу пальцы. Конечно, мы не сами придумали так делать, а подсмотрели в романтических фильмах, нам нравилось быть героями таких фильмов.

Бэй редко бывает спокойным, и в тот день волны бились о берег. Дети лезли в воду. Я больше смотрела, чтоб не захлебнулся соседский мальчик, но они с Лучиком играли там, где мелко. Остальные одичали, у них вымокли платья. Волны подбрасывали девочек высоко, скрывали и выплевывали. Мне казалось, половина детей уже утонули. В гуле волн они не слышали меня. Бисеринка ела песок, я набила ей по рукам и губам.

– Давайте строить залив, – закричал Климент Радж, – модель города и маяк. Идите сюда копать.

Мы стали копать огромный песчаный ров, в который осыпался мокрый песок и заливались волны. Нас было так много, и мы сильно шумели. Люди, прогуливаясь, смотрели на нас. Кто-то сказал:

– Молодцы, проводят уроки на воздухе.

Девочки копали как щенки. Нас было много, и мы выкопали этот ров.

– Вот и залив имени девочек, – сказал Климент Радж, – Залив девочек, да, так мы его назовем.

– А я? – спросил соседский мальчик.

– Ты джентльмен и я джентльмен. Женщины – это нежные богини, пусть это будет их залив.

Мы бегали, мы ползали по песку. Испачкались на коленях мои легинсы, которые я одела под длинное платье в красный цветочек. Мы пошли к дороге покупать горячий чанаджоргарам. А когда вернулись с газетными конусами, полными ароматной закуски, то увидели, что наш залив обрушили волны.

Арухандати

– Что сидишь, Таил? Да, болит рука, сильно болит, будто оторвали ее. Лежу, лежу, куда я пойду с такой рукою? Бэй сегодня молчит, стены не гудят. Слышу, как звенят браслеты служанки в комнате нашего сына. Позвенели и стихли разом. Комната нашего сына чистая, как палата хирурга. Каждый день она там трет. Со статуэток скоро всю краску смоет. Помнишь, мы покупали с тобой святое семейство в Понди Базар?

Хоть бы кто принес лекарства. Внучка наша на выставке сегодня, работает, ведет экскурсию, а девочки в школе. Пусть будут образованными, умными все. Как ты хотел, Таил, чтоб все девушки, даже самые бедные, были грамотные. Теперь все так, как ты предсказывал: никто не спросит, умеет ли девушка шить и варить, а спросят, есть ли у нее диплом.

Что ты смотришь, говорю, Таил? И днем ты стал приходить. Видно, сгущаются мои сумерки. Рассказать тебе что? Внучка твоя удалась в тебя и родню из Маджорды. Как она умно сказала про наших маленьких: «Сидеть во дворе плохо для их развития». Скажи, Таил, разве в прежние времена кто-то думал о развитии девочки? Стирка, куры да старые сказки – вот чем мы развлекались. Я подумала, правильно она говорит. Она их водила на залив. А я на другой день всех одела в чистое и повела в церковь Луз. Захотелось мне проведать всех наших, рассказать девочкам, как мы жили.

Мы пошли неспешно по Кучери-роад. Такая жара стояла – глотка воздуха не сделать, а мы с девочками шли чинно. Они не носились и не визжали, плавно ступали, чистые ангелы Господа. Старшие меня вели под локти. Люди думали: «Вот сколько у нее внучек». Люди спрашивали: «Помочь вам, аяш?»[49]

Мы пришли в церковь, сняли наши туфли[50] и стали молиться. Девочки, конечно, родились в разных семьях, кто в мусульманской, кто в индуисткой, кто из обнищавших сикхов. Но молились они Богоматери Света с усердием. Я сначала не поняла, в чем дело. Шум поднялся в церкви. Как они вбежали, откуда взялись?

– Эй, христиане, мы сейчас вас сожжем.

Молодые мальчики совсем, в руках бамбуковые палки. Сами боятся, по голосу слышно – дрожит, нетвердый. Кто-то послал их, сами бы не додумались, такие молоденькие. Они и не знали, что с нами делать. Один давай сдвигать статую Богоматери, хотел разбить ее об пол. Дева крепко стояла, ничего у него не вышло. Мы на них глядим, они на нас.

– Эй, христиане, повторяйте: Джай Шри Рам! Ну же, пойте!

– Поприветствуйте господа Раму, паршивые христиане!

Помнишь, Таил, раньше на нашей улице мы говорили «Наместе» или «Ванаккам» индуистам, «Сат-шри-акаал» сикху, мусульманину мы говорили «Аадаб», а нам люди отвечали: «Доброе утро»? Любой мусульманин или христианин мог сказать «Джай Шри Рам», и ничего. Не из-за веры это говорили, а из-за уважения к человеку.

Ты помнишь первые беспорядки на нашей старой улице, где мы жили с твоими родителями? Леон уже был взрослым мальчиком, он вернулся из школы и нарисовал на двери нашего дома крест. «Зачем ты, сынок?» – «Мама, в городе погромы против мусульман». Потом мы увидели, как эти бедняги бегут по улице. Я открыла дверь и сказала: «Скорей сюда». Помнишь эту семью? Такие добрые люди. Их дом сожгли, и они уехали потом куда-то.

Тогда слова «Джай Шри Рам» окрасились пеплом, а потом и вовсе побагровели. В год, когда толпа разрушила на севере мечеть Бабри, ужасные беспорядки покатились и по нашим улицам. «Джай Шри Рам» перестали быть словами для всех. Вот мы жили как один народ, и вот вдруг мы стали «паршивыми христианами», «кебабщиками», «тюрбанами», «оранжевыми».

Век сменился, а люди те же пришли и в этот век. Столько церквей разрушили, сломали мечетей. Но мы-то, простой народ, все еще продолжаем готовить рождественский пирог, покупать сладости на Дивали и Ид[51].

«Джай Шри Рам» – слова для распространения добра, но как могли мы сказать их насильно? Вот мы и молчали в церкви Луз.

Мы молчали. Поэтому мальчики разозлились и стали переворачивать скамьи, сорвали с Богоматери и Иисуса цветы и покровы.

– Что вы, сыновья, для чего вы делаете это? – не выдержала я.

– Повторяй «Джай Шри Рам», старая ведьма, – сказал один.

А преподобный тем временем спрятался за алтарь и, видно, в полицию стал звонить. Я этих мальчиков совсем не боялась. Не боялась и того, кто стоял возле меня.

– Имей уважение к старшим, такой молодой, а учишь меня молитвам.

– Повторяй, ведьма, – испуганно так сказал, совсем еще олененок.

– Иди домой, к матери, – говорю.

Он вдруг достал нож и пырнул меня в плечо. Пар исчез из моих глаз на миг: я видела его распахнутые глазенки и испуг ребенка. Потом гляжу – кровь, а потом уж и боль пришла. Они все побежали, только и слышно топот за стеной церкви. На дороге у храма зашуршали колеса – полиция, быстро приехали.

Я даже удивилась, Таил, что во мне столько крови, алой, молодой, и она все течет и течет из дряблой руки. Девочки все перепугались, плачут. Полицейские тех ребят не догнали, перебинтовали меня тряпкой и отвезли домой. Вот и лежу я теперь, ничего делать не могу: ни сварить, ни погладить. Но к тебе я не собираюсь, Таил, нет, и не смотри.

* * *

Видишь, Таил, как вышло – у меня теперь много детей. Помнишь, как мы горевали, что у нас будет только один сын? Как я плакала. Это случилось в год чрезвычайного положения, объявленного Индирой. Сосед прибежал, сказал, что видел, как тебя вместе с бедняками забрали в грузовик.

– Беги скорее… Возьми документы.

Я схватила папку с бумагами.

– Куда ты, мама? – спросил Леон.

– Оставайся дома, не смей даже носа на улицу сунуть! – закричала я на него.

Я бежала по дороге, обгоняя людей, огибая тележки с овощами, путаясь в тканях сари, которые облепили мои ноги. Я тогда бежала, наверное, первый и единственный раз во взрослой жизни. «У нас же только один сын, один мальчик! Как же, как же так? А если он умрет сейчас? Ведь многие умерли от инфекции», – так я думала и бежала. Люди отстранялись, видели – у меня беда. Бумаги стали мокрыми от ладоней.

Всюду на стенах висели плакаты «Остановить рождаемость в наших силах», «Стерилизация – лучший метод планирования семьи», «Двое детей – сто рупий, трое детей – пятьдесят рупий, четверо детей – сорок рупий». Но у нас же один сын! Мои легкие разрывали рыдания и жаркий воздух, но я верила: сейчас вбегу в кабинет, покажу бумаги. Уже подходя к госпиталю, дыша, как раненая собака, я поняла, что проиграю.

Громкоговорители кричали, что слышно на много кварталов вокруг. Из одних лились призывы, а из других – народная музыка. С грузовика раздавали ведра, тазы, масло. На деревянном помосте у госпиталя шла танцевальная постановка, но ее было едва видно из-за качающейся толпы. Головы, головы, я хотела ползти по ним, чтоб найти тебя, Таил. Я чуть было не нырнула в эту толпу, но женщина потянула меня за дупатту:

– Куда ты, сестра? Остановись. Не ходи туда, они и с тобой это сделают, – ее было едва слышно от гула голосов, музыки и воззваний из репродукторов. Я понимала ее по губам. – Мы ничего не можем изменить, посмотри.

Я увидела, что толпу охраняют солдаты, полиция. Они ведут их, как стадо на убой. Я увидела, что в толпе есть старики, мальчики-подростки, есть и женщины, что двигаются к госпиталю тонкой струйкой.

Я стояла там до утра. Громкоговорители стихли, и в грузовике закончились товары. Артисты сняли маски и ушли. Я была не в силах пошевелиться. Бумаги в моих руках смялись и завяли. На рассвете ты вышел, хромая. Мы молча пошли домой. Они сделали это с тобой, сделали вазэктомию.

Мы шли осторожно, маленькими шагами. Мы не говорили ничего всю дорогу, и только возле нашего дома ты сказал:

– Прости меня. Я шел мимо трущобы со станции, меня загнали в автобус вместе со всеми. Я ничего не смог сделать. Это конвейер, который не разбирает, кто на нем. У многих, кого стерилизовали этой ночью, вообще не было детей. Я пойду протестовать. То, что они сделали, убийство.

Чарита

– Сними свои браслеты, милая, сними их.

– Что ты? Госпожа же здесь.

– Не будем шуметь. Я давно не видел тебя.

– Тихо сегодня.

– Да, на заливе спокойно. Иди сюда, подойди ближе, покружись.

Он тянет за край ткани, она разматывается. Громко шуршит моя одежда. Стыдно перед старой госпожой. Какие чистые у них постели, поднять ногу жалко на них, и не потому, что я же их и стирала.

Моя ступня, что ходит по земле Ночикуппама, в песке, рыбьих костях, чешуе и ветоши, становится на кровать Леона, в белые и зеленые цветы. Мне иногда смешно из-за того, что он спит, как женщина, на таких простынях. Как он тяжело дышит, разве таким он был четыре года назад? Все эти заботы тянут из него силы.

– Хорошо тебе?

– Лучше помассирую твои ноги. Где ты ходил сегодня?

– Опять в полиции был, милая. Тот человек из корпорации пришел. Что-то я сделал не так, скверно.

– Что ты? Разве можешь ты сделать плохое?

– Он захотел поговорить еще с кем-нибудь. А с кем? Мама лежит, девочки малы, скажут не то, еще хуже будет.

– И что же?

– Я сказал, чтобы поговорили с Грейс, я специально сказал, пока она на выставке, чтоб он домой к нам не ходил, там ее обо всем спросил, может, побыстрее отвяжется. Теперь думаю, что зря.

– Что ты? Поговорят и разойдутся. Ерунда. Она не больше скажет, чем ты. Нашей вины никакой нет, та девчонка сразу была с червоточиной.

– Думаешь? Я как будто не защитил ее. Грейс…

– Какая для нее опасность? Ерунда. Все равно бы он ее вызвал. Он же государственный человек. Спросит то, другое, и разойдутся. Хватит мучить свое сердце.

– Банки звонят, милая, электрическая компания звонит, водоснабжение звонит. Мне даже нечего дать тебе сегодня на покупки. И завтра мне нечего дать тебе, милая. Я не справился, не уберег всех вас. Придется ехать и договариваться с другими приютами, чтоб взяли девочек.

– Я принесу завтра рыбы. Наши молитвы не будут напрасны. Слышишь, твоя Чарита родилась под счастливой звездой? – хотела сказать весело, да вышло отчаянно.

– У тебя свои дети, милая, хватит отнимать у них еду.

– Девочки тоже мои дети, наши дети.

Я встала, оделась, надела на ноги и руки браслеты, завязала волосы в тугой пучок.

– Пойду дам госпоже лекарства. А ты отдохни, отдохни, не думай ни о чем.

Грейс

– Мурумагал, разносчик пришел, спустись. Возьми только сандаловые благовония и кофе. Остальное купим в супермаркете. Куда ты пошла? Переоденься! Соседи смотрят, это тебе не нищенский дом в Ночикуппаме, здесь приличные люди живут. Что они скажут?

– Тетушка, я не в Ноччикуппаме жила, а на Сандхомхай-роад.

– Какая разница! Все это – трущобы для бедноты. Что за манера спорить? Правду говорят: полупустой кувшин больше расплескивает.

Да, слишком заранее и чрезмерно сильно полюбила я тот дом. Полюбила его крылечко с фонарем, которое видно через пальмовую рощу с дороги; окна, которые смотрят на вытоптанное крикетное поле. Чувствовала прохладу его стен. Я многое знала о месте, где вырос мой любимый, я ждала, когда мы поедем туда. Я хотела варить в его кухне суп с тонким вкусом корицы и гвоздики, подавать на завтрак свежие пышные чапати. Я бы вставала в сумерках, чтобы не тревожить его маму, эту магическую женщину, что родила самого необыкновенного на свете человека.

Я знала, конечно, что Климент Радж драгоценность для своей матери, и думала, что нужно будет стать ей другом, дочерью (может, получится?), дать ей понять, что я не собираюсь отнимать его у нее. Я жалела, что у меня нет близких замужних подруг, которые могли бы посоветовать мне, а бабушка слишком давно была молодой (впрочем, по рассказам, моя прабабушка ее приняла сразу). Я решила, что спрошу об этом у старших девочек, когда они приедут на праздник. Я собиралась жить на два дома, ведь оставить своих надолго я не могла. Посмотрела, что поезд из Кочи идет двенадцать часов, знала, что Климент Радж поймет меня. Эти мысли кружились в уме с утра до ночи, наполняя голову сладким туманом. «Я буду его женой, я буду спать с ним в одной кровати каждую ночь!»

Некоторые вечера я проводила на выставке. Мы вели экскурсии по очереди или вместе с другими художниками. Они стали моими первыми друзьями. С ними я научилась курить биди, громко смеяться, взахлеб обсуждать искусство. Как мы хохотали во внутренних китайских двориках галереи, с ними я переживала нечто похожее на новое внезапное и счастливое детство.

Когда люди останавливались у моей картины, внутри меня летели потоки маленьких звезд. Сначала я смущалась и потела, но скоро осмелела и рассказывала людям о картинах, окуная их в дебри своего города. Некоторые люди давали мне подержать часть их душ.

– Вам сложно, должно быть, жить здесь? – задумчиво спросил один иностранец.

– Почему же? Мадрас – хороший город, – ответила я, готовясь спорить.

– О, – ответил он, – да, но я все время чувствую, как будто нечто следит здесь за мной из темных окон, из подворотен, прячется в деревьях. Я кое-где бывал здесь, в Индии: в Мумбае, в Бангалоре, я объездил Гоа. Там такого чувства нет. Живые города, в них люди, вещи людей, солнце, а вот у Ченная – двойное дно. Я такое еще в России встречал, в Петербурге. Совершенный кошмар.

– Да, у Мадраса есть другие пространства, и нечто живет здесь с нами, – ответила я. – Простите, кем вы работаете?

– Я писатель. Нет, все-таки невыносимо жить под взглядом этого. Я чувствую, это смотрит даже с картин.

Я улыбнулась: наконец-то кто-то видит то же, значит, я не сумасшедшая.

– Да, оно с детства преследует меня, а я так и не привыкла.

С нарастающим наслаждением я показывала людям картины моих первых и последних друзей: строгий неоклассический Рипон-билдинг и рядом – белые исхудалые лошади, голые детишки конюхов на тротуаре под копытами; красную башню Центрального вокзала в океане черных человеческих голов; дворец оттенка рассвета, почти парящий в воздухе, с гаремными окнами, луковичными сводами (изысканный подарок королеве Виктории на очередной юбилей). И возле его стен с ажурной резьбой – торговцы дешевых плюшевых игрушек.

– Неужели это вы? – спрашивали многие о моем портрете.

Неужели это я – девушка с пышной грудью, без волос, обдуваемая теплым ветром?

* * *

В один из вечеров, когда я уже собиралась просить сторожа закрывать залы, на выставке появился мой будущий муж. От него пахло арабскими духами и благополучием, а великолепные часы на запястье затмевали наши картины. Имя его было вышито тонкими узорными буквами на манжете. Расстегнутый воротничок рубашки прошит лентой. Людей уже не было, и я все хорошо рассмотрела. Я всегда замечаю детали.

– Люблю Махабали, – сказал он задумчиво у моей картины. – Прекрасная работа, не скучная, по крайней мере. Хорошая выставка для человека, который немного понимает в искусстве: в ней есть сюжет. Простые люди устали от абстракций. Знаете, от всех этих цепей, подошв от ботинок, фотографий голых мужиков.

Я засмеялась.

– В последнем павильоне у нас как раз современное абстрактное искусство: работа с материалом. – Там висело наше панно во всю стену, которое мы клеили несколько месяцев.

– Хорошо, что не в первом, – сказал он.

Он долго бродил туда-сюда по залам, смотрел, будто выискивал что-то, заглядывал за картины, словно пытаясь найти нечто вроде моей спрятанной «Китайской эротики» между холстом и стеной.

Возле моего портрета на пляже он усмехнулся:

– А это кто нарисовал?

Я сказала.

– Этот Климентин явно на вас глаз положил, – и он окинул меня взглядом с ног до головы. Я подумала, что так смотрят на проституток, выбирая. – Климентин Раджи христианин?

– Простите, сэр, мы скоро закрываемся, – сказала я нежно. Мне стало смешно из-за того, как он неправильно называет имя моего любимого.

Он не слушал, продолжал кружить по залу, заглядывая в переходы на другие галереи.

– Вы закрываетесь? – наконец откликнулся он. – Тогда я могу вас подвезти домой, не подумайте только ничего такого. Я хочу купить картину, может, даже две или четыре, а может, и все. Украсить ими коридор, как вам идея?

Редко кто покупает картины молодых художников. Точнее, их не покупают. После закрытия выставки работы складируют в студии или по домам. Если бы он купил мою картину! Даже если картину кого-то из ребят, это был бы успех.

– Мы можем выпить чаю? – спросил он.

Я согласилась с надеждой на какую-то зыбкую помощь. На углу была чайная, где мы с ребятами обедали, стоя за высоким узким столиком среди пара и гула голосов, наблюдая улицу через мутное окно. В том же здании находился ресторан, где сладости кружились на электрических подносах, а на каждом столе с белой скатертью стояли сверкающие графины. Мы пошли в этот ресторан. В нем свободной оказалась только кабинка для мусульманок.

Он заказывал еду, листал меню проворными маленькими пальцами.

– Вы догадались уже, что я из департамента соцзащиты? Помогаю нашим полицейским. Я хотел бы спросить кое-что про девочку, пропавшую девочку, убитую.

– Про девочку? Я не знаю ничего.

Внутри хлынул ливень безнадежности, от которой кое-как спасала меня выставка. Климент Радж уезжал, денег на приют у нас не осталось. Я думала, этот человек купит картины, а он пришел совсем за другим. Я расплакалась в этой мусульманской кабинке, чего не сделала бы никогда в открытом зале. Я не плакала громко, просто из глаз покатились гигантские слезы.

– Чего ты плачешь? – сказал этот старый и некрасивый человек без волос с черной бородой, в которой прорастали седые клочья. – Чего ты плачешь? Король солнца с тобой.

Васундхара

Итак, я поставила мешок с вещами у входа и вернулась в кладовку. Я принялась искать, передвигать кульки и банки. Потревоженные мотыльки заметались от стены к стене. С тех пор как мой муж приказал установить электрическую плиту, мы не пользовались керосином. Но я знала, что у нас оставалось еще две канистры с того времени. Я нашла их в нише за мешком дала.

Я вытащила первую и пошла на второй этаж. В спальне я полила керосин на кровать, и темные пятна напомнили мне кровь, что лилась из меня, как льются из гор водопады.

– Васундхара, иди наверх, ложись, кури-мар пришел, – мой муж нарочно называл этого человека по-пенджабски, чтобы не говорить прямо «убийца девочек».

В старые времена на севере кури-мар приходил уже к живым дочерям, передавал служанке корень свинчатки или молоко с мышьяком. Там, на севере, целые богатые кланы не имели наследниц. Они хранили свое богатство и не желали, чтоб оно разошлось по клочкам вместе с приданым; северу нужны были сильные воины. Когда христианские миссионеры писали об этом письма, то нередко получали ответы о том, что такое было и в Европе, и в этом нет вины определенной религии, только власти и денег.

Мой муж подталкивал меня наверх и приговаривал:

– Как же достигнуть мокши[52] без сыновей? Кто будет молиться о нас после зажжения погребального костра? Кто свяжет нам пальцы ног и положит в рот семена кунжута? Кто выпустит наш дух, разве женщина способна разбить череп? Ее даже не впустят на гхат[53]. Как мы возродимся?

Я боялась только одного – возродиться и снова увидеть этого безумца с его книгами и глазами из толстого стекла – двух ампул с отравой.

* * *

Кури-мар приходил ночью. Всегда было одно: в полдень мы шли на обследование в подворотню, потом возвращались. Мой муж звонил по телефону. Я знала – ночью жди беды.

Первый раз я была еще молодой, послушалась моего мужа, меня учили слушать. Потом мне некуда было идти. У меня никого не было на земле. Дом моего детства стоял с чужими занавесками, не нашими растениями у стен и новыми кошками на террасе. Мои родители обратились в дым и пепел на гхате возле озера Готтирег. У меня не осталось ничего на свете, кроме сари, что мама собирала к свадьбе, начиная со дня моего рождения, и сережек, что мы покупали на рынке Маллешварама.

В другой раз я вновь послушала мужа от страха перед ним. Третий раз я возразила, и он бил меня до тех пор, пока я не потеряла сознание. Четвертый раз он пообещал, что это не повторится, что осталось потерпеть немного, и будет мальчик. В пятый раз я убежала в тирху, я сидела там до заката, как нищая. Мой муж нашел меня, он снова бил так, что в воздухе сновали красные круги. В шестой раз я поднялась в спальню сама.

Кури-мар велел есть папайю с кунжутом, потом погружал в меня палочку с тканью, пропитанной ядовитым соком калотрописа. В эти минуты я странным образом роднилась с кури-маром, он становился частью меня, будто мы занимались дьявольской, вывернутой наизнанку любовью.

– Не шевелись, а то умрешь, – говорил он строго. – Лежи пока, я приду через три часа.

Я лежала, не шевелилась, скоро мой живот и спину начинала рвать и терзать боль. Я слышала, как кури-мар и мой муж разговаривают внизу, иногда смеются. Я слышала, как ставят на поднос железные стаканы. Значит, мой муж предложил кури-мару чаю.

Звуки с первого этажа терзали меня, как ножи. Птицы с маленькими крыльями и телами кружили надо мной стаями, самые смелые подлетали и хватали от меня куски длинными крючковатыми клювами. Потом раскалывалась гора, начинала течь кровь. Кури-мар, зная все наперед по минутам, уже поднимался по лестнице. Я слышала его шаги на ступеньках. Он заходил, когда все текло и хлестало, выпадал огромный тяжелый сгусток, мой ребенок. Кури-мар собирал его в полиэтиленовый пакет. В последний раз я слышала – ребенок закричал: уа, уа. Моя дочка кричала. Я сказала: «Куда вы ее несете, она плачет», я сказала: «Верните мне ребенка», но мои губы были сухими, и кури-мар не услышал меня. Он кивнул мужу: «Она теряет много крови в этот раз, давай ей отвар из кожуры семи апельсинов, добавляй немного сахара». Он ушел, а ребенок все кричал из пакета, пока он шел по лестнице, все кричал на улице.

Много дней у меня держался жар. Мой муж был добрый, говорил: «Попей, Васундхара, попей, жена. Все нормально, скоро пройдет». Я думала, куда Кури-мар унес мою девочку, забрал себе или положил под дерево? Я боялась, что ее унесут собаки. Меня трясло так, что кровать ходила ходуном, стены прыгали, стучали зубы. Я хотела домой, очень хотела домой и не знала, где мой дом.

* * *

В этой спальне, где я уже умерла, и не раз, я полила керосином пол. Открыла старинную шкатулку, вырезанную из слоновой кости, забрала деньги моего мужа. Я полила площадку возле дверей девчонки. Она почувствовала, наверное, запах нефти, заскулила, заплакала.

– Погоди, погоди немного, – сказала я, и голос мой прозвучал ржаво.

Керосин был желтоват и похож на масло, которое моя мама щедро лила в тушеные овощи, масло капало на тарелку из пропитанных им насквозь баклажанов. Мне хотелось так же пропитать этот дом, чтоб керосин сочился из стен, тек на улицу.

Я полила ступени с краю, оставив с другой стороны дорожку. Я полила керосином возле стены, и он красиво растекся по гальке. Открыла шкаф и прыснула его на шелковые сари из Канчипурама. Их мягкое сияние и красота так и остались ненужными. На всякий случай я вынула еще одно простое домашнее сари с самой нижней полки, куда не попал керосин, и сложила в мешок к другим вещам.

Канистра закончилась, и я пошла за другой. Я облила ствол гульмахара во внутреннем дворе. Это дерево так ни разу не цвело, не качалось возле крыши красными цветами, как его сородичи, не осыпало лепестки под ветром.

На кухне я постояла минуту, вспоминая долгие дни у плиты, тысячи зерен риса, промытых моими сухими руками. Кухню я трогать не стала: вдруг рванет так, что загорятся другие дома. Я полила комнату, где я каждый день мыла ноги своему мужу и писала мертвые книги о мертвецах.

* * *

Когда керосин закончился, я взяла на кухне нож и поднялась к девчонке. От нее больше не пахло дорогой. В комнате стоял запах книжных страниц, ткани, запах моего мужа. Я увидела, что она боится ножа, боится меня, такой нечеловеческой и иссохшей.

– Там внизу у двери мешок, – сказала я, – возьми его и беги к храмам, спросишь у людей, как тебе уехать в город, где ты потеряла свою дочь. Я бы сказала тебе, но не знаю, какие автобусы теперь ходят.

Я чувствовала, как тоскую по разговорам. Я пожалела, что раньше не поднималась сюда и не говорила с ней как с сестрой. Не знаю, понимала ли она меня, я говорила на каннада, а она ведь знала только особый тамильский диалект.

– Спускайся по краю, – сказала я, надеясь, что она разберет мои слова, – там разлито масло.

Я отрезала ножом веревку, распутала ее руки, развязала рот. Жаль, что у меня не осталось керосина на эту комнату.

– Иди к храмам все прямо и прямо, скоро ты увидишь гопурами[54]. Что бы ни случилось, не оглядывайся. Иди и найди дочку, – я чувствовала, как оживает мой голос, как он становится звонким и мелодичным, каким он был во времена, когда я читала вслух поэзию. Я показывала ей руками, куда нужно идти.

Я вложила ей в ладони мешок, она смотрела на меня ошарашенно. Я почувствовала – кожа ее шершава, она знала много работы.

Потом она сжала мешок и побежала. Я закрыла двери, и петли скрипнули иначе, чем за моим мужем, легко, будто деревце чуть качнулось от ветра.

* * *

Я взяла на кухне спички, села на ступеньки. Стала думать, стала вспоминать все, что знала о джоухаре.

В старые времена, когда враг стоял на подступах к городу так близко, что уже и узор на щитах воинов можно разглядеть, женщины за городскими стенами разводили большой костер.

Мужчины шли на поле боя в одежде цвета шафрана, с листьями, дающими смелость, во рту. Они пели красивые гимны. Они знали, что поражение неизбежно, и из битвы не будет возврата, нужно лишь уничтожить как можно больше врагов. Это последнее сражение они называли Шака.

За городскими стенами женщины надевали красные свадебные одежды, наряжали детей, собирали драгоценности, шелк. Они также знали, что их ждет, когда захватчики ворвутся в город: оскорбление, изнасилование, рабство. Преданные жены бросались в огромный костер, как в воду.

Больше других известен форт Читторгарх, где джоухар свершался трижды в разные века. Долгая осада истощила запасы крепости. Численность войск противника во много раз превышала число солдат раджпутов, но правитель решал сражаться, потому что поединок был лучше медленной смерти. Когда женщины форта видели, что защитники города падают, как сухая трава, то разводили костер и шли в него вслед за своей правительницей, чей муж вел солдат на поле битвы. Они не хотели бесчестия, не хотели, чтоб даже их мертвые тела достались врагу. Враги захватывали пустую крепость, огромный крематорий, не получив победы.

В некоторых книгах пишут, что джоухар совершался только в войнах между мусульманами и индуистами, но костры горели и в ранние эпохи, во время индийского похода Александра Македонского. Люди, предчувствуя близкое поражение от греков, поджигали свои дома и города. Около двадцати тысяч жителей города Агалосси подожгли родные улицы и остались в огне.

После того как раджа города Дахира был убит, его жена долгие месяцы командовала обороной. Продовольствие закончилось, но женщины отказались сдаться. Зажгли костры и совершили джоухар. Оставшиеся мужчины вышли на смерть к армии вторжения.

Так было и в форте Гвалиор при нападении Делийского султаната; в форте Рантхамбор, после которого джоухар правительниц, их дочерей и благородных родственников был впервые описан на персидском языке; в городе Джайсламер, где на костер взошли шестнадцать тысяч женщин.

Случалось и так, что слоны армии врагов уже врывались в крепость и времени на погребальный костер не оставалось. Тогда воины сами лишали своих жен и сестер жизни, чтоб сохранить их добродетель. С раджой Ачал Дас Хинчи произошла трагедия: он видел, что армия и оружие врагов несоизмеримо превосходят его силы, поражение неизбежно и близко. Он простился с женщинами, и они добровольно приняли смерть от рук мужей в джоухаре, где огнем послужили клинки. Вскоре прибыло нежданное подкрепление, которое сумело отбросить от крепости врагов, но для женщин было слишком поздно.

Ко мне никто не придет, никто не вытащит меня из беды, только я одна и есть у себя. Мысли о раджпутах, отчаянных женщинах северных царств, сделали меня смелой. Я посмотрела на дом еще раз. Какой мертвый дом! Я снова пожалела, что не узнала имени девушки, которая жила со мной столько дней. Она пошла искать свою дочь, а я пойду искать своих. Я стала поджигать спички и бросать их с лестницы.

Вода

Грейс

– Нам всем не повезло с этой девчонкой. В другое время дело забросили бы на дальнюю полку и забыли бы там. Но тут выборы, а журналисты видели тело, кто-то успел снять на камеру, выложить в Сети. Теперь ведь так. Они приходят, расспрашивают меня. Журналисты от неприкасаемых, коммунисты и прочий сброд. Они же во всем видят тамильский национализм, хотят сыграть на том, что девочка – христианка. А разве она была христианкой? Да никто не знает, кем там она была. Перед выборами даже завядший цветок становится политикой. Меня истерзали в корпорации, сказали позаниматься этим делом, выставить все в хорошем свете. Поэтому и мне, и вам выгодно поскорее изложить все так, чтоб всем понравилось и сыграло на пользу нашему мэру, долгих ему лет. Если бы ее никто не видел, понимаешь? Если бы ее не вынесло волнами, если бы кто-то не стал выкладывать это в свой оотхай-канал[55], мы бы сейчас сидели дома и ели наш ужин.

Он вез меня в Башню на своей красной машине. Я рассказала все, что было с тех пор, как Эсхита появилась в Башне, о том, что фонд совсем перестал нам помогать из-за скандала в том приюте. Надеялась, вдруг он расскажет своему мэру.

Я говорила, он слушал, кивал, глядя на дорогу. Казалось, у него нет плеч, руки короткие, а ладони огромные. Из-за большой головы с зачесанными в сторону редкими волосами, бородки, длинных ушей, темной блестящей кожи он напоминал гухьяку – существо из сказок, это слуга бога богатства, который сторожит скрытые в горах сокровища. Говорят, боги-близнецы ашвины, что катят колесницу рассвета, тоже были гухьяки. Он сказал, что матушка назвала его в честь них, Ашвин.

Первые капли муссона падали на стекло, город растекался ночной акварелью. Я вышла у дома и попрощалась, как думала тогда, насовсем. Про картины он забыл, а предложить я не умела.

Я добежала под дождем до Башни. Почувствовала, что город вместе со мной хочет вбежать в ее прямоугольные пещеры, чтоб продлить свою жизнь еще на одну ночь.

На камнях террасы разлились лужи. Девочки прыгали босые в темноте. Выскакивали под распахнутое небо и ловили капли ртом, как лягушки.

– Вам бабушка разрешила? Простудитесь. Побежали в комнату, – крикнула я, и мы понеслись вверх кто быстрей. Дождь хлестал в открытые окна, стучал по лестницам. Штукатурка откалывалась от стен и падала с громким звуком, пачкая ступени. Небесные погонщики гнали бурю, их колесницы загрохотали над Бэем.

* * *

Каждый муссон приходит, как в первый раз. За год забываешь его запах и сырость, что отовсюду дует в лицо, залезет в любую щель. Даже сейчас на мраморной кухне я чувствую, как муссон бредет издалека тяжелыми шагами дикого слона. Он покачивает широкие подвесные качели в просторной гостиной, и они тихо скрипят. Я думаю о том, где достать плоды ядовитой церберы, дерева убийц и самоубийц (смешно, у меня все еще есть выбор, к кому из них примкнуть). Говорят, если добавить церберу в еду и хорошенько присыпать специями, вкуса не чувствуется.

– Скользко, осторожнее! – кричала я девочкам. – Птицы!

Мне хотелось поймать их на лету и целовать их холодные мокрые пальчики, просить прощения за то, что мы сделали. Папа искал приюты, договаривался. Мы взяли их и предали, как предавали до этого другие люди.

На площадке у лифта я кружила девочек. Кто-то вывел Зернышко. Она села на корточки и стала ощупывать воду на полу, которая натекла из окон от косого дождя. Нечто блуждало за окном между капель, смотрело, как мы прыгали, танцевали, взявшись за руки в водяной пыльце. Как будто пытаясь отогнать нечто светом, бабушка распахнула дверь.

– Заходите домой, не хватало простыть.

Она совсем постарела и выглядела дряхлой. Рука, перевязанная бинтами, болталась, как что-то чужое. Левой рукой бабушка ничего не могла делать. Глаз, закрываясь, сползал с лица.

– Бабушка, ты зачем встала? – спросила я.

– А что, мне лежать и ждать, пока Господь меня заберет? Пошла проведать кухню.

Я заметила, что раковина неловко наполовину прикрыта газетой. Я быстро поправила газету с размытыми лицами кандидатов, цветными прямоугольниками объявлений.

* * *

От грохота пульса спала я плохо. Между явью и сном самолет Климента Раджа взмыл в воздух и мчался, огибая молнии, в холодный город серых замков. Пустой город, по которому катится красный автомобиль.

Дождь стучал по окну, как дикий неприкаянный дух, ветер терзал бамбуковые занавески. Я вышла к девочкам и увидела, что в столовую натекло воды, намокли матрасы, постеленные у балкона. Девочки спали, тихо дышали во сне. Я подняла малышек и потащила к себе на кровать. Ну и тяжелые же они стали! Я положила их так, что мне самой почти не осталось места. Утром я встала с измученным сердцем и не узнала свой город.

У Башни плескалась серая вода. На дороге, как грустное животное, стоял пустой автобус, потоки текли в открытые двери. Люди шли через тугую грязную плоть воды, и она доходила им до бедра, а некоторым до пояса.

Девочки столпились на балконе, зачирикали:

– Мы сегодня в школу не пойдем?

У них должны были начаться тесты.

– Как же вы пойдете? Дорога исчезла.

Они защебетали, засмеялись.

– Уроки будете делать и читать новое сами! – строго сказала я. – Приводите себя в порядок, лохматые, как дикобразы.

Держась за стену свободной рукой, вошла бабушка, оглядела разруху в комнате одним глазом.

– Электричества нет, Чарита не пришла, ума не приложу, что поедим.

Папа позвонил на работу, долго разговаривал в своей комнате, потом вышел и сказал:

– Я пошел за Чаритой.

– Куда ты собрался? Видел, что там? – Дряблая кожа на руке бабушки задрожала.

– Наводнение, мама, Адьяр вышел из берегов, залив Эннора поднялся. Говорят, шлюзы открыли на плотине. Вода будет прибывать.

Бабушка повела глазом и сказала:

– Эннора – сплошные болота.

– Ребята сказали, что до конторы не добраться, всюду вода, она прибывает, идет она не с Бэя, а изнутри города.

– А чего удивляться? Мадрас был построен на речушках и каналах, – сказала бабушка. – Твой отец давно говорил, что рано или поздно тут все ко дну пойдет.

– Я должен сходить за Чаритой и привести ее с детьми, пока вода не так высоко.

– А мужа ее ты не должен привести? – спросила бабушка и снова повела глазом.

Папа кашлянул, поиграл на невидимом ситаре.

Он надел шлепанцы, закатал брюки и пошел вниз, в Мадрас. Мне стало страшно, что он пропадет, как мама, я останусь совсем одна с детьми и старой бабушкой. Я закричала:

– Папа, я пойду с тобой!

– Не нужно тебе ходить, останься с девочками.

– Папочка, пожалуйста.

Я побежала за ним босиком, в домашнем платье, в котором спала.

– Я помогу нести детей Чариты.

Он кивнул.

Лестницы и общие коридоры гудели от голосов соседей. Они тащили наверх телевизоры, пыльные магнитофоны, пакеты и одеяла.

Все вернулось, от предначертанного не уйти. Все как в дни цунами моего детства. Только на этот раз не океан, а сам город топил себя, не справляясь с потоком дождя.

– Здравствуй, Леон, – сказал сосед, – нам придется сегодня спать здесь, в холле. Вода хлещет к нам в квартиру.

– Брат, поднимись ко мне, у нас пока сухо, – сказал ему папа.

– Я боюсь, замкнет проводку, и конец нам, – бормотала тетушка снизу.

– В квартире запах, будто в канализации. Снова нам не повезло, как в две тысячи четвертом.

Соседи говорили со всех сторон. Они были растеряны и подавлены. Казалось, они двигаются медленней, чем нужно.

– Ночью я спала на полу, проснулась – под спиной вода, подумала, холодильник потек. Зажгла лампу – водопад в окне.

– Все, на что мы зарабатывали, гниет.

* * *

С террасы мы спустились прямо в грязную реку. Платье мое мгновенно намокло. Вода была довольно теплой, иногда в ней чувствовались холодные течения, как родники. От Башни до ворот в улицу мы ступали тяжело. Сначала было омерзительно, а потом обвыкаешься. Я слишком боялась за папу.

На Сандхомхай-роад я заметила, что вода прибывает толчками сверху, с Майлопора, и течет к океану. Городу не перевязали рану. Так противоестественно, что стало еще страшней: город сдавливало водой со всех сторон, и клещи эти были всепроникающими, бесформенными, быстрыми.

Мы, проталкивая собой мутную жижу, пошли в сторону базилики Святого Фомы. Я подумала: «Спасибо, Господи, за то, что Климент Радж в безопасности». Сердце мое сжалось от огромной печали: наша выставка, картины погибли в одноэтажной галерее. Мне было жаль даже не картины, а воспоминания, которые они хранили.

Мы смотрели в основном вниз, выбирая лучший путь. Я боялась, что под водой может быть открытый люк или канава, я смотрела, чтобы папа не свалился. Вздрагивала от любого его покачивания – вдруг его затянет на дно, но он продолжал идти, расставив руки. На перекрестке мы пошатнулись и чуть не упали: с улицы Сиван Салай хлестали неукротимые потоки. Собака, подхваченная водоворотом, пыталась плыть. Мне показалось, что это Джангли – стеснительное животное, которое Климент Радж пытался приручить на пляже.

– Папочка, – сказала я как-то по-детски, едва дыша, – давай перенесем собаку в безопасное место.

– Мы до нее не доберемся, посмотри, какое течение, – сказал папа. – Звери сильней людей, доплывет.

Я видела, как поток подхватил и поволочил Джангли вдоль домов. Треугольная голова с желтоватой львиной шерстью стремительно унеслась за поворот. Доплывать было некуда.

Платье липло к ногам, к груди. Ноги затекали, преодолевая сопротивление грязной толщи. Там под водой меня все время что-то трогало, несколько раз больно ударило по ногам, один раз погладило лодыжку, другой раз схватило за бедро. От толчков воды нас качало все сильней. Люди, которые тоже пробирались куда-то, подали нам руки, а сами схватились за ограду школы. Мы подтянулись.

– Спасибо, братья, – сказал папа, тяжело дыша.

Несколько мужчин вынесли из дома старушку и потащили навстречу потоку, наверх в Майлапор. Из-за воды все казалось тихим, затаенным. Слышалось только журчание со всех сторон. До дома Чариты в обычный день мы дошли бы за несколько минут, но тогда мы пробирались бесконечно долго, как будто вода поглотила и время.

Мы перехватывались за деревья и ограды, за руки людей. С помощью незнакомцев мы дошли до Ночикуппама.

* * *

Высокая вода кружилась по трущобе вместе с дощечками, мусором. Раз я провалилась, и мое горло наполнилось этой грязной кашей. На мгновение я оказалась в чреве, где пребывала до рождения, где плавала со мной всякая ерунда, которую ела мама.

Тут же крепкая папина рука рывком возвратила меня на твердую землю. Я вынырнула в слизи плаценты, стала жить.

– Ногой щупай перед собой, не шагай сразу.

Я сплевывала, мне хотелось вырвать.

– Леон! – закричала сверху из окна Чарита. Я подняла глаза и увидела: она сверкает над первозданным хаосом.

Ее маленькие сыновья высунулись в узкое окошко. Другие жители тоже торчали в окнах и плевали в воду.

– Сэр, мы наверху, – тут же закричала она из-за меня, обращаясь к папе так, как было принято у нас, – вход затопило.

– Спустись, я перенесу тебя и детей! – крикнул ей вверх папа.

Хлынул дождь, и я перестала видеть.

– Стой здесь, держись за решетку! – заорал папа, но слышно было едва-едва, как внутри водопада. Вдоль стены он пробирался к подъезду. Из-за того, что никто из нас не умеет плавать, я испугалась смерти, испугалась, что никогда не увижу Климента Раджа.

– Стой на месте! – проорал папа как с того света.

Все обратилось в сплошную воду, даже дышать стало нечем, не было капель, просто стена воды. Я подумала в этой мути: «Зачем мы за ней пошли, она бы отсиделась дома». И тут же изругала себя за эти мысли: «Нет, мы семья, мы должны быть вместе всегда».

Грязная вода билась в мой живот, а чистая хлестала по голове маленькими гладкими камешками. Через пелену я увидела согнутые силуэты – папа тащил двух старших сыновей Чариты, а она несла маленького. Я испугалась, что папа упадет, переняла ребенка. Я закричала:

– Где твой муж, Чарита? Пусть пойдет с нами!

– Он ушел рыбачить, – крикнула она, – еще вчера, до дождя.

После цунами мы знали, что Бэй может оказаться безопасным местом. Там, вдали, часто все совсем не так, как на берегу.

– Идите за мной след в след, – приказал папа.

Главное было выбраться на Сандхомхай-роад, из трущобы, где земля изрезана канавами и сливами домашних туалетов. Мальчик Чариты крепко схватился за меня.

– Прижмись сильнее, – сказала ему я, – обхвати меня ножками.

Так он меньше перевешивал.

Дождь, словно пожалев нас, из колеблющейся стеклянной стены превратился в обычный ливень, стало видно дорогу. Когда мы шли назад, течение подгоняло нас, и я боялась, что мы рухнем лицом вперед вместе с детьми. Людей на улице почти не осталось. Мы сами придерживались за выступы домов, заборы школ.

Вода уже доходила до груди, иногда и до шеи, когда мы добрались до бурых стен Башни. Куски фасада падали в воду и уплывали. Я увидела, как бабушка на балконе держит здоровую руку у сердца. К нам навстречу вышли соседи, взяли мальчиков.

Джали

Я очень скучала по Сашу, и мне уже надоело жить без моего ребенка. К тому же Винкей все чаще прохаживался в магазин выпить немного пива. При матери он так себя не вел, да и Сашу его отвлекал. Вечером, когда я приехала из конторы домой, его опять не было, хотя его работа ближе моей. Я села поразговаривать с сестрой Винкей, и она сказала:

– Не знаю, где мой брат, только что тут был, а уже и нет. Слушай, сегодня по новостям показали, как в Маллешвараме среди бела дня загорелся дом. Сгорел дотла, только труха осталась, нашли кости женщины и шести детей, маленькому, говорят, и двух лет не было.

– Какой кошмар, Радха, не рассказывай мне такое! Да еще и про детей. Зачем ты смотришь эти черные новости? Давай посмотрим сегодня про Аранждини.

– Да что там смотреть? Она уже родила! Теперь все пойдет по новому кругу.

– Все равно интересно! Как знаешь, сделаем, как ты захочешь.

Я никогда не спорю, не люблю. Все равно в нашем доме сериалы выбирает свекровь, и мы все смотрим то, что ей нравится. Из-за нее мы привыкли к мыльной опере «Мотхана». Даже сейчас, хоть свекровь и в отъезде, мы все равно посмотрим «Мотхану». Потому что это будет неуважительно: она приедет и спросит, что мы смотрели, и будет нехорошо – при ней одно, без нее другое. Я не хочу, чтобы кто-нибудь расстраивался.

Мы с сестрой Винкей сварили ужин и отнесли наверх. Мы ели и смотрели про Мотхану, мы как будто продолжали выполнять желания свекрови.

«Мотхана, посвящается всем матерям», – говорит мужской голос перед началом каждой серии. Обычно я краем глаза поглядывала на свекровь: в этот момент она довольно и гордо улыбалась. В этом кино мать очень строгая, уважающая себя, у нее характер мужчины. Она вдова, как наша свекровь, все берет на себя. У этой женщины две дочери, приемная и родная, но между ними нет разницы. Одна дочь очень хорошо училась, у нее дипломы и медали, но стала домохозяйкой, утонула в заботах о муже и детях. А другая работает, выходит замуж по любви и делает то, что ей хочется. Эти сестры все время сталкиваются между собой, а мать мудро решает все проблемы (тогда свекровь просто сияет). Мотхана значит «маслобойка» на каннада.

Я убрала тарелки, подпевая песне из кино:

– Только прекрасный лунный свет в твоем

прохладном дворе,

Только прекрасный лунный свет в этом

прохладном дворе.

Будь здесь свекровь, она бы на меня строго посмотрела. Она всегда такая, замечает только за мной, а то, что ее сын сейчас пьет пиво в магазине, это ничего. И я же буду в этом виновата: муж пьет – виновата жена, муж не зарабатывает – жена плохая, муж забыл поздравить свою мать с Понгалом – жена никуда не годится.

На кухне я мыла тарелки и пела:

– Только прекрасное утро в твоем прохладном дворе,

Твое дыхание и смех в этом прохладном дворе.

В окошко кухни было видно стену соседского дома. Были слышны нескончаемые разговоры соседей. Винкей все не возвращался, я надела ночную сорочку и легла. Мне стало грустно и жалко себя, так одиноко, будто я луна на небе. Я подумала, что мой сыночек единственный по-настоящему родной для меня в этом доме.

* * *

Когда я утром приехала в контору, то узнала от девочек, что дом, который сгорел в Маллешвараме, принадлежал начальнику, Серому Сукну. А я и не знала, что у него были дети. Это все из-за керосиновых плит, в старых домах еще пользуются ими. Очень опасно, очень.

Серое Сукно, оказалось, ночевал в конторе, а утром принялся работать, будто ничего не случилось. Только цвет лица стал совсем как пересохшая земля на краю дороги. Страшно было глаза на него поднять. Мы, конечно, все собрали деньги. Только разве поможешь в такой беде, когда целый дом сгорел вместе с семьей?

Ближе к ланчу нам надоело работать и захотелось поговорить. Слишком уж мрачным был день, молчать невозможно. Кто-то включил радио, чтоб послушать музыку, но там начались новости, передали, что в Ченнае наводнение. Меня как будто ножом проткнули. Я закричала, стала звонить Винкей, он еще ничего не знал.

Он давай звонить свекрови и тамильской родне. Там никто не отвечал. Я перезванивала ему, свекрови, всем по кругу, номера были недоступны или шли длинные гудки. Или просто все молчало. Внутри меня раскололась гора.

Я бросила всю работу и поехала домой. Мне никто ничего не сказал. Офис точно разрушили, хотя компьютеры, принтеры стояли по своим столам и солнце светило через жалюзи. Если наш сын утонул, я тоже покончу с собой, решила я. Дома я рыдала и не могла успокоиться, мне казалось, что своим криком я спасу своего Сашу. Сестры Винкей тоже стали плакать, потому что мы все с ума сходили от напряжения и неизвестности. Каждая минута длилась как проклятие. Мы так кричали и убивались, что люди пришли. Стояли у двери и смотрели, но нам было все равно.

Винкей съездил на вокзал. Там сказали, что поезда в Ченнай отменили, им просто некуда прибывать, станции под водой. Поезда даже оттуда не вывозят людей. Я уже не могла кричать и просто забилась в угол у стены возле Мариаманн, стала молиться. Винкей сказал, что пойдет искать машину. Стыдно сказать, но я совсем не думала о свекрови. Страх за Сашу бился вокруг, как ржавая вода, затекал в рот, в уши, в сердце.

Винкей нашел машину, старый разваленный грузовик. Он отдал все заработанное за месяц, чтобы водитель повез нас в Тамилнад.

– Доедем до города за ночь, а там видно будет. Лодку найдем, если понадобится.

* * *

Мы сидели тесно в кабине, водитель включил радио. Диктор говорил быстро, выжимая нам нервы:

– Мы только что получили сообщение, что нижние районы Ченная полностью под водой. Взлетные полосы Международного аэропорта Маа затоплены, движение поездов остановлено. Высокий уровень осадков вызван циклоном, нехарактерным для этого времени в регионе. Причиной затопления, по предварительным данным, считается блокировка каналов и внутренних болот незаконной застройкой, которая препятствует выходу воды из городских водохранилищ, переполненных в результате беспрецедентного дождя. Зданиями, построенными с нарушением норм, полностью блокированы дренажи, которые переносят избыточную воду из городских резервуаров в водно-болотные угодья. В южную столицу направлены силы ВМС, они доставят предметы первой необходимости, питьевую воду, продукты.

Я не понимала, что они говорят. Какие дренажи? Что это значит? Мне казалось, что все происходит как будто не со мной. Я видела себя из ночи, в щель опущенного стекла, откуда пахло животными. В голове рождались такие страшные мысли, что меня пронзало током, казалось, я упаду, хотя падать в тесной кабине было некуда. По радио начались новости о политике, Винкей переключил на другую волну. Он слушал внимательно. Хотя бы он что-то понимал.

– Сейчас в Ченнае те, кого наводнение застало на работе или на улице, пытаются вернуться домой, в городе транспортный коллапс. Работа наземного метро практически остановлена. Чембарамбаккамское водохранилище вышло из берегов, вода поступает в реку Адьяр, река стремительно покидает свое русло, вызывая затопление в элитном районе города, известном «Яхт-клубе».

– Даже богатые не могут спастись от воды, – пробормотал шофер.

Все эти слова из радио бегали по голове. Я родилась и всегда жила в прохладном спокойствии моего Бангалора, города на холмах, с легкой дымкой над улицами, которые то уносятся вверх, то летят вниз плавными изгибами, как тело танцовщицы. Сила воды была для меня чужой, незнакомой. Вода была в уличном кране возле дома, где я стирала, тонко текла на кухне, качалась в тазах, которые я набирала, чтоб помыться. Я не знала, что вода может разозлиться, я не знала, и что нас ждет.

Я слушала радио, не замечая, как выворачиваю сама себе пальцы. Из окна все острее пахло нечистой шерстью зверей. «Когда же кончится эта ночь, когда же все это прекратится?»

Равнодушные голоса из радио приходили в кабину удивительно ясно и без помех.

– Восточные Гаты заблокировали движение облаков с Бенгальского залива. Десятки людей погибли в результате небывалого дождя в главном городе южной Индии. Наводнение уже признано худшим за столетие.

Я застонала, Винкей обнял меня. Его лицо в свете фар проезжающих машин напомнило тусклое лицо нашего начальника. Я подумала мельком о том, как давно было утро. Утром я не сочувствовала всем сердцем Серому Сукну, попавшему в беду, и вот я сама в беде, глаз не сомкнуть от страха.

Мне хотелось закричать на водителя: «Неужели нельзя ехать быстрее!» Но он и так старался изо всех сил, летел по коридору ночи мимо редких закусочных и гирлянд света, которые образовали фары грузовиков, обгонял другие машины. Все он понимал, человек, оставивший свою семью той ночью, чтобы помочь нашей семье.

– Итак, корреспондент на связи, – сообщило радио. – Что сейчас происходит в южной столице, Ашок?

– Сегодня весь день в городе не было сотовой связи. Южноиндийские операторы не смогли обеспечить работу сетей в условиях бедствия. Почти во всех районах нет электричества. Водохранилища продолжают выбрасывать воду, дождь не прекращается дольше чем на час. Люди постепенно осознают ужас вокруг, многие поднялись на крыши с детьми, сидят под пленкой, в домах нельзя оставаться. В воде мы наблюдаем рыбу, змей, мусор. Ожидается вспышка болезней. Пострадавших пытаются эвакуировать на лодках или хотя бы доставить еду, но пока транспорта не хватает. Помочь удается только единицам. Люди пытаются сами выбраться, несут вещи на голове. Горожане стараются помочь друг другу. Сегодня в Майлапоре один индуист запустил в свой дом людей из трущоб, чьи хижины полностью оказались под водой, и даже дал мусульманам коврик для намаза. Горожане разных религий спасаются в храмах на возвышении, туда приносят одеяла, рис. Пока ситуация остается тяжелой, многие получают травмы в воде. Больницы не работают. Сейчас снова начался ливень, мы не знаем, сколько еще…

Связь прервалась.

– Ашок, Ашок? К сожалению, уважаемые радиослушатели, связь с нашим корреспондентом из Ченная прервалась. Мы будем держать вас в курсе дальнейших событий.

«Почему они ничего не говорят о моем ребенке? Почему такая долгая ночь?»

* * *

На рассвете мы въехали в серый ливень, в огромную автомобильную пробку. Водитель грузовика сказал, что дальше не поедет: «Мадам-джи, здесь ничего не едет и больше не поедет». Мы надели полиэтиленовые плащи и вышли. С неба летели огромные тяжелые капли размером со щебень.

Под плащом Винкей был рюкзак с едой, из-за этого он казался горбатым. Взяли мы мало, поторопились. Мы пошли по трассе, дождь хлестал, я подумала, что вот пришло великое разрушение – махапралая. Время закончилось, мир слишком стар и должен умереть вместе с нами.

На трассе стояли военные машины, фуры, они трубили, как подстреленные слоны. У обочины, где начиналось рисовое поле, люди пытались вытолкнуть машину, а она лишь погружалась в ил. Из города шли беженцы. Они покрыли головы платками, пакетами, газетами. Дети были замотаны в тряпки. Я видела, что люди измучены, стала отдавать им нашу еду, но скоро поняла, что на такую огромную толпу ничего не хватит. Вокруг было столько беды и тоски, что я не знала, что же ждет нас дальше.

Мы плохо собрались, думала я. Только бы добраться до Сашу, думала я. Как мы доедем, думала я. Дождя и воды под ногами я не замечала. А воды становилось все больше, как будто мы входим в глубокое безразмерное озеро.

Арухандати

Всю жизнь я прожила на берегу Бэя. До рождения знала, как может гневаться природа. При англичанах, когда мать носила меня в утробе, Мадрас канул в воду. Шесть дней не прекращался дождь. Адьяр переполнился, по улице плыли трупы. Мы жили тогда за Пономали-роад. Мать говорила, что видела, как люди из трущоб Локкчари, Перамбур, Кондитопе и Чинтадрипет гребут на плотах из досок к зданию корпорации в поисках укрытия у английского губернатора. Мама боялась, что начнет рожать, а повитуха не доберется до дома. Так и вышло, меня приняли сестры отца.

Я готовилась стать твоей женой, Таил, когда пришел «Рамешварам». Я вышла на крышу, чтоб собрать белье, а его уже сорвало вместе с веревками и разнесло по всей округе. Шальвары матери повисли на куполе университета, а папина рубаха – на шпиле центрального вокзала. Дверь на крышу билась о стену так, что я испугалась: она расколется в щепки. «Чего ты там ходишь?» – заорала тетя. А я была молодая, хотела глядеть, как разгулялась буря, как мечутся по улицам ветки и летят с Бэя черные облака. Волосы мои подхватил ветер, и я радовалась тому, как он играет. Потом отец поднялся и приказал заходить в дом. Дверь он привязал веревкой изнутри. Мы сидели в доме с закрытыми ставнями. Огонь свечи метался от сквозняка, комната казалась зыбкой. За стеной горько плакали великаны.

Ураган «Рамешварам» грохочущим боком задел Мадрас и полетел, хватая телеграфные столбы как спички, переворачивая поезда. На Цейлоне он поубивал столько людей, а город Дханушкоди стер в пыль. А нас не тронуло, и мы вышли после урагана прямо на нашу с тобой свадьбу, Таил.

Мимо нас ходили бури «Тхан», «Джал», «Вильма», «Лайла», «Ниша»… Упомнишь ли все их имена? Они уносили в небо стада коров и губили посевы, а через время забывались. Все проходит, и эта вода сойдет. Надо беречь детей, надеть им носки. Такая сырость!

* * *

Знаешь, Таил, старость пробралась в меня через дыру в плече. Заползла и душит, как змея, всюду жалит, впрыскивает яд. Еще неделю назад я не была такой, а теперь рассыпаюсь, как мозаика на стене заброшенной базилики.

Лежу, и надо мной летят воспоминания, будто полотна ткани, поднятые ветром.

Я помню, как девочкой пела «Боже, храни королеву». Помню розоволицых мужчин в пыльном хаки, гарцующих на лошадях возле Рипон-билдинг. Их нарядных жен и детей в соломенных шляпках от солнца в парках и зоологическом саду. Потом они исчезли. Все разом уплыли на кораблях…

Я не получила образования, кроме школы, но ты, Таил, ты-то был образованный человек, преподаватель, приучил меня к книгам, приучил слушать передачи. Ты говорил: «Думай о том, что написано, что говорят, не принимай все на веру». Ты сделал меня зоркой женщиной. Конечно, мое мнение было продолжением твоих мыслей, но все-таки я могла его выразить.

Первое поколение, которое повзрослело при независимости, вот кто мы были. Воздух обновления гулял по нашим улицам, и этот воздух взрастил меня, как твои книги, Таил.

Жизнь не была простой. Помнишь, утро начиналось у молочного киоска, где мы ждали в очереди, чтобы взять стеклянную бутылку водянистого молока. Потом шли в следующую очередь возле лавки, чтоб получить рис, сахар, растительное масло и керосин. Владелец лавки часто продавал товар без очереди вдвое дороже. Потому иногда после долгого ожидания мы получали совсем мало или вовсе ничего. Эти лавки рассказали нам, что такое коррупция, что значит даже маленькая власть.

Помнишь, Таил, у мужчин, кроме очень богатых, не было часов. А ты и твои коллеги преподаватели так хотели наручные часы! Они добавили бы вам веса и уважения. Вы подали заявки в государственную компанию «Хиндустан Мишин Туулс» и несколько месяцев ждали. День, когда ты получил те первые неуклюжие часы, был похож на праздник, словно мы машину купили. С твоей мамой мы готовили особый обед.

Я носила сари, которое передали в приданое мои родители, но, как и все молодые женщины, я хотела походить на Садхану Шивдасани, нашу индийскую Одри Хепберн. Я не могла позволить себе платья-футляры (меня бы осудили соседи), но уйму времени я тратила на высокую прическу с челкой. Все мы хотели походить на Садхану. Женщины тогда бережно вносили в автобус бабетты на головах, из-за чего посадка на каждой остановке была просто бесконечной.

А ты, Таил, ты должен был одеваться хорошо, как преподаватель. Мы вырывали из журнала фотографию, шли на рынок и умоляли портного сшить что-то в этом западном духе. Портной качал головой и через долгие дни выдавал нам совсем не то, о чем мы мечтали. Приличные туфли выпускала только «Бата», и все они были одинаковые, весь город ходил в них, черных, тупоносых.

Конечно, у нас не было ни кондиционеров, ни таких мощных вентиляторов, как теперь. В душные ночи мы спали всей семьей, постелив циновки на крыше, любуясь на луну в дымке. Ты незаметно от родителей касался моего запястья.

В сонные летние дни мы играли с соседями в карром, и каждый оттачивал свое умение жульничать. Играли на дороге возле дома, на крылечке, на крыше. Телевизоров тоже ни у кого не было, и мы ходили в чайную, чтобы посмотреть единственный канал «Дордаршан». Он и показывал сначала всего-то пару часов. Мы садились на пол и зачаровано смотрели зернистые черно-белые картинки: народные танцы, новости, передачи о сельском хозяйстве (о первых тракторах, которые стала выпускать наша страна вместо советских). Но «Дордаршан» не передавал ничего о матчах по крикету. О крикете мы узнавали по радио.

Городские реки были полны сверкающей чистой воды. А Бэй? Разве плавало в нем столько отбросов? Мы всегда имели свежую рыбу и не боялись, что она отравлена. Жизнь была медленнее и проще, правда, Таил?

В те годы радость жила в наших сердцах. Мы знали, что значит быть колонизированным народом, мы радовались свободе, первые хозяева страны, пустившиеся в удивительную авантюру. Оптимизм был самым сильным ароматом в воздухе.

Что останется от всего этого? Неужели только белые кости, белый крест на берегу Бэя? Нет, от такой красивой жизни останется наш сын, его внуки и их внуки. Так хочется посмотреть, как разрастется наше с тобой дерево. Жизни так хочется, Таил! Как же ты вообще смог умереть с твоей любовью к миру, к ученикам? Я жить совсем не устала, сколько не дай лет, все будет мало.

Но разве переделаешь все дела? Никогда они не кончатся. Я поняла, что нужно стареть не так, как сейчас стареют: с подтяжками лица и попытками изображать молодых. Нужно стареть, как это делают звезды, листья деревьев, звери: просто. Звезды гаснут, листья становятся почвой, и звери уходят в джунгли, чтоб уснуть.

Скоро встретимся, Таил. Но еще подожди, надо выдать внучку замуж, и тогда уж встретимся. Придешь и возьмешь меня за руку, как раньше на лестнице нашего дома, когда мы шли на воскресную прогулку.

Грейс

Мы думали, город пришлет спасателей, но никого не было. Сумрачная вода окружила Башню. На границе с Бэем морская вода встречалась с городской. Серый и синий цвета медленно смешивались по линии, где еще вчера начинался пляж.

Если не шел дождь, то висела тишина, как внутри колодца. Иногда кричали птицы. Мы выходили на балкон и смотрели в надежде увидеть просвет. Влажная мгла захватила мироздание, от воды шла дымка и не заканчивалась нигде, становясь небом. Островами торчали кроны деревьев. Раз мы увидели, как медленно проплывает мертвая козочка.

Внезапно с неба выливался новый тяжелый поток. Начинал долбить по стенам, окнам, крыше, откалывая от Башни куски. Тесный двор-колодец, в который выходили окна кухонь, наполнился дождем. Окна первых этажей исчезли, над ними плавали ветки и листья.

На лестнице горько плакала женщина:

– Все погибло, погибло. Только и остался кастовый сертификат на сына.

– Хватит убиваться, – уговаривала ее бабушка, – сойдет вода, все починим, отчистим. Пойдем в дом.

Папа позвал соседей в комнату с диваном в его части нашей расколотой квартиры, «мамину комнату». Люди приходили и просто сидели. Мы не могли сделать даже чаю, электричества не было. Скоро все захотели есть. Мы достали сухую вермишель и грызли ее. Один из соседей рассказывал, как добирался вчера домой.

– Шеф распустил нас: «Разъезжайтесь, – говорит, – пока не поздно». Я сел в автобус. Сначала автобус ехал, и я думал – вернусь без проблем. Не тут-то было, встряли в пробку. Уже пора было обедать, а я еще не обедал! Я вышел из автобуса и пошел искать, что поесть. Все магазины и чайные закрылись как один, даже стакана чая не купишь.

Другие соседи молчали, история их не очень интересовала. У всех сердце болело по затопленным на нижнем этаже вещам, разрушенным квартирам. А рассказчик не замечал этого, но говорил негромко, будто самому себе.

– Так вот иду я уже без ботинок, конечно. У меня очень хорошие ботинки, еще не хватало их испортить, я их снял и положил в портфель. Я все искал, где же пообедать, наконец нашел магазинчик, взял чипсы, печенье, у них еще было чапати, уже остывшее, но еще свежее.

– Слушай, братец, хватит про еду говорить! – оборвал его сосед. – Какое кому дело до твоего обеда? Мы сгрызли, как мыши, сухую лапшу и сидим, а ты рассуждаешь: «Свежие лепешки, не свежие лепешки».

– Ладно, ладно! Не буду про обед говорить. Послушайте, что дальше было. После ланча я вышел на улицу и смотрю: мой автобус совсем не двинулся. Я узнал от людей, что шоссе закрыто из-за наводнения. Тогда я решил ехать на электричке. Я ведь очень волновался, братья, что там с моей квартирой, она ведь на нижнем этаже. Я думал, думал: нужно спасать документы, там очень важные документы и чертежи у меня.

– Что теперь вспоминать чертежи, – вздохнула женщина из маленькой студии с отдельной дверью на дорогу.

– Теперь, сестрица, и вспоминать нечего, – согласился сосед, лишь бы его слушали, – хотя они были очень ценными, очень сложными, мои чертежи, но я все помню, все в голове. Так вот, я выбрался на станцию и там меня ждал еще больший шок. Местные поезда отправляли только по одному раз в три часа. Я стал искать отель, потому что думал, что домой мне не вернуться. Нет, невозможно. И что вы думаете? Все отели затопило, в одном еще ходил портье, и вода доставала ему до живота! Я тогда снова пошел на станцию. Два часа я ждал поезд, народу было столько, что даже сесть на платформу нельзя. Мы два часа просто стояли и смотрели, как дождь поливает. Мокрые люди все приходили, что уже и стоять стало негде. Я подумал, что скоро мы посыплемся на рельсы. Толпа шевелилась и качалась. Только книжный киоск на станции продолжал работать как ни в чем не бывало. Поезд приехал. Внутри уже была давка, а нужно было залезть целой платформе.

Я слушала уже с интересом, как я заметила, другие соседи тоже.

– Мне не привыкать ездить на переполненных поездах, но в этот раз было уже слишком, нас сдавило, как треску в консервах. Маленькие дети плакали и задыхались. Воздуха почти не было в вагоне. К тому же у всех была сырая одежда. Я думал доехать хоть куда-нибудь, а уж там взять рикшу. Я не знал еще, что и Майлопор ушел под воду. А потом случился настоящий кошмар: на подъезде к Коямбеду[56] состав остановился и замер. Мы шевелились, будто крабы в корзине, мокрые жались друг к другу. Никакого ветерка, да еще этот ливень постоянно. Дети ревели все громче и громче, а младенцы уже визжали как поросята. Люди стали выпрыгивать. Я тоже выбрался оттуда. В вагоне озвереть можно было от духоты и детских воплей. Вышел на эстакаду. Наконец-то в легкие попал воздух.

Вниз посмотрел – о, вместо дороги река. Там тоже люди, они пытались карабкаться на эстакаду. Я подумал, что наступили последние времена или мы уже в нараке, обители бога Ямы[57]. Я пошел вместе с другими под дождем по узкой тропинке вдоль рельсов. Шли медленно, народу было много, а тропинка одна. Боялся, что провода оторвутся, и нас пробьет током, как на электрическом стуле. Так мы дошли до Коямбеду, а поезд нас не догнал. Не знаю, что стало с теми, кто остался. Я хотел позвонить матери, достал телефон, но все, что он мог, – это показывать черный экран. Пробирался я с Коямбеду до самой ночи. Столько людей стояло на крышах, машины подняло водой. А низкие дома полностью затопило. Семья с грудным ребенком пряталась от дождя под резервуаром с водой, это самое жалкое, что я видел.

Потом другие соседи начали рассказывать свое, и это было похоже на первобытные сказки в пещере на вершине горы.

Наши белые жильцы пропали, так и не вернулись с экскурсии. Мне было страшно за них, я надеялась, что они нашли убежище.

Больше всего я хотела получить сообщение от любимого, но телефон разрядился и, возможно, сломался от сырости. Еще недавно я не знала любви, потом я любила и дышала золотым запахом его кожи, и вот я осталась одна, как семя, одиноко плывущее в гигантской матке.

Я стояла у окна. От бесконечного дождя улица казалась больной оспой. Я вспомнила, как в закоулке возле колледжа из храма выносили каменную богиню оспы. Она стояла печальная, полная достоинства. Старушка бросила ей пригоршню риса. Никто больше не молился о спасении от болезни. Даже боги выходят из моды. Я почувствовала себя заброшенной и позабытой богиней, приход которой разбежался. Это чувство больше не покидало меня с тех пор.

* * *

Мы поняли, что про нас забыли, никто не придет, вода не отступит. Мы снова выходили с соседями на балкон. Башня оставалась одинокой скалой в океане первозданного творения. Телевизора и радио не было.

– Мы стоим здесь, как нищие, – сказал сосед. – Похоже, помощь сюда не доберется, если она вообще существует.

Стало сыро и холодно, стены покрылись черной плесенью, по ней ползали ужасные насекомые с панцирями. Башня, пропитанная водой, скрипела, пытаясь устоять.

Девочки целый день оставались голодными, но терпеливо молчали. Наученные скитаниями по задворкам, они не жаловались. Мы все понимали, что положение не самое плохое, тысячи людей сейчас сидят на крышах под проливным дождем. Кому-то и на крышу не взойти, лачуги, прижатые к земле, скрыла серая муть. Нам повезло жить на высоком этаже.

Чтоб отвлечься от голода и тягостного ожидания неизвестно чего, я стала читать девочкам пенджабскую сказку про змеиного принца. Сказку из тоненькой книжки, которую покупала еще моя мама. Мама читала про принца, а думала о другом. Я ее спрашивала, она отвечала механически. «Мама, почему? Здесь же не так!» Она говорила: «Спи, спи».

Воздух стал темным и густым, я не дочитала сказку. Мы тихо сидели в кромешной тьме. Там, где раньше были огни Майлапора, лежали черные облака, плотные, как масляная краска. Мы хотели есть. Питьевой воды осталось совсем мало, и это казалось насмешкой. «Надо будет собирать дождь», – подумала я.

Мы решили спать, младшие девочки забрались ко мне на кровать, старшие уснули на циновках в проеме между кухней и душевой. Матрасы, одеяла мы отдали соседям. Повсюду лежали люди. Они тоже были сиротами. Целый город сирот.

Сандхомхай-роад всегда гудит, остается живой улицей даже поздней ночью. Тогда же я лежала и слышала только плавное течение, редкие всплески, удары капель о каменные ступени. Вдруг в этой тишине раздался крик человека:

– Помогите! Помогите! Люди!

Мы с соседями поднялись, выбежали на балкон.

– Где вы? – закричали мы. – Эй!

Кто-то пытался набрать службу спасения – бесполезно, батарейка разрядилась, и телефон погас.

– Эй! Что с вами? – прокричали мы в темноту.

– Эй-вами-вами-вами, – ответило эхо.

В пожирающей звуки тишине хлынул ночной ливень. Загрохотало, зашумело. Лучик выбежала на балкон, она плакала.

– А чего ты вскочила? – Я взяла ее на руки и отнесла в сырую комнату.

Я понятия не имела, что мы будем делать завтра, если не придет помощь. Мне так хотелось, чтоб Климент Радж был со мной, обнял меня, защитил от этой ночи.

Джали

Глубина росла постепенно: сначала видна была дорога с трещинами и растениями, которые колыхались, как водоросли. Потом воды стало по колено, а в пригороде – уже до пояса. Я шла за Винкей и видела: до нас никому нет дела. Люди на крышах стоят закутанные в полиэтилен и одеяла, маленькие дети плачут. Над всем висит огромная непривычная тишина.

Улицы превратились в реки, дома торчали скалами, облепленные рекламой. Мы вошли в медленную вереницу беженцев. Кто-то нес ребенка, кто-то кошку, тазы с одеждой на голове; одна девушка несла энциклопедии. Молодой парень подходил ко всем и говорил:

– Братья, братья, помогите, тетя умерла, что делать, братья? Где достать лодку? Она лежит в доме со вчерашнего утра.

Двое человек в мусульманских камисах и шапках-топи вышли из цепочки людей, чтоб помочь ему.

– Ее нужно отнести на гхат.

Они зашагали куда-то в сторону домов-скал с ущельями лестниц. Когда я оглянулась через время, увидела: мужчины несли над водой кровать с мертвецом.

Мы вышли на большую дорогу, из проулков туда поступала вода. Мы прошли немного, вода стала нам по грудь. Я испугалась, что захлебнусь. Винкей смотрел по сторонам, он решал, что делать, а я не знала. Мы увидели, как толкают лодку несколько мужчин, а женщины и дети в ней сидят, будто воробьи. Винкей крикнул:

– Послушайте, куда вы едете?

– Мы едем в храм, в наших домах нельзя больше оставаться.

– Можно посадить в лодку мою жену, а я помогу вам толкать?

Один из них поднял руку в знак согласия, другие кивнули. Я полезла в лодку, пока ее удерживали мужчины. Мне стыдно было, что я толстая, лодка так сильно от меня качается, и теперь ее тяжелей будет толкать. Винкей положил в лодку рюкзак и стал помогать мужчинам.

– Моя мать и сын сейчас в доме возле пляжа Марина. Не знаете, как там?

– Мы ничего не знаем. У многих там родня, но связь обрубило, люди не могут найти друг друга.

– Как же можно разлучаться в такие времена, – проскрипела старушка в лодке.

– Вы, наверное, к ночи туда не доберетесь, – сказала одна из женщин из-под старого одеяла.

– Да ведь мы уже возле Ванагарама, рядом с рыбным рынком, – пробормотал Винкей.

– Да, в иные дни и часа не пройдет, как будете возле Марины. Теперь же никто не знает, как выбираться и где достать лодки.

Дальше мы поплыли в молчании, склонив головы. Мы проплыли под эстакадой, и я увидела, как о бетонные опоры бьется разбухший труп. Я закрыла лицо руками. Уже второй мертвец за сегодня!

Лодка вывернула на широкий проспект. Туда из разных улиц вплывали другие люди на плотах из досок, надувных матрасах. Один человек даже греб на диване. Куда они все хотели попасть? Наверное, в храмы или искали родных. Женщина под зонтом звала ребенка, которого снесло потоком. Мы подплыли к мальчику и посадили его в лодку, потом забрали и мать. Наше суденышко сильно просело, вода оказалась у самого борта.

Скоро все наши попутчики сошли у храма. Туда прибивались другие плоты и лодки. Промокшие боги беспомощно смотрели на людей. Мне казалось, в мои уши набили мокрой ваты, а время исчезло.

Мы опять остались одни. У меня началась истерика – проехали полземли и совсем не приблизились к цели. Я плакала, а Винкей сказал:

– Хватит рыдать, детка, это уже Коямбеду, очень-очень близко к Башне, где живет дядюшкина семья.

Я почувствовала в нем скрытую радость ченнаита, попавшего в город, хоть и разрушенный, но родной.

Чарита

Я радовалась, что мои дети в безопасности, и сама я там, где сердце. Мальчишки разыгрались на полу с сиротками. Я старательно выполняла все поручения старой госпожи: вытирала воду, что затекала с окошек и балконов, раскладывала матрасы, одеяла на перила лестниц – чуть подсохнуть; надевала детям, нашим и соседским, кофты и носочки. Даже грязные сумерки в комнатах мне хотелось отмыть тряпкой. Я вдыхала запах Леона, который ходил мимо меня, помогая соседям, устраивая их удобнее. С наслаждением я вдыхала его странный запах: жасмина и мыла. Мои счастливые звезды наслали на город наводнение! Я жила с любимым мужчиной. Разве могла такая удача случиться сама без воли богов?

Я радовалась, я знала: чем дольше простоит вода, тем дольше я пробуду с ним рядом.

Чем дольше простоит вода, тем дольше девочек не смогут отдать в другие приюты.

Чем дольше простоит вода, тем дольше я буду нужна.

Пусть идет дождь. Я не хочу возвращаться в Ночикуппам.

«Лей, – говорила я дождю, – теки, как течет любовь!» «Милая Минакши, – говорила я, – милая Мариманн, да продлятся эти дни. Я в вашей власти, светлые богини!»

А соседи, конечно, жаловались. Люди часто стонут, что бы ни случилось, не понимают, что пока они причитают, жизнь-то идет, и идет она прямиком к погребальному костру. Даже если за его дымом новое рождение, этого-то уже не вернешь.

Но есть некоторые, мне такие по душе, они не убиваются, а думают, что бы предпринять. Такой Леон, он всегда смотрит: как сделать лучше из ничего.

– Никто не приедет, – сказал он. – Это опасно, но мы должны развести на лестнице огонь. Подготовить воду, чтобы в любой момент его потушить. Нужно покормить детей. Да и сами мы давно не обедали.

Он улыбнулся людям. Мой Леон всем внушал покой. Он поднялся с другими мужчинами на самый верхний этаж Башни.

Там наверху жили бхуты[58]. Я раз поднималась туда, чтобы взглянуть, есть ли там свободные комнаты для жилья (я собиралась уйти от Ядава). Для защиты от бхутов я взяла нож, смазанный пеплом сожженной куркумы. Я увидела брошенные и запечатанные запретными лентами квартиры без стен и крыши. Жить в них было нельзя, разве что возле лифта. Но как возле лифта сделать кухню, где ходить в туалет? Я оставила эту затею.

Так вот, мужчины разорвали ленты и выломали двери тех заброшенных квартир, отнесли на площадку перед лифтом к самой воде.

Они поломали эти двери на щепки, скомкали старые газеты и разожгли костер. Потолок тут же закоптился, стало дымно и горько. Но все люди Башни спустились к этому костру. Каждый вынес то, что у него было из еды, притащили питьевую воду – у кого сколько осталось. Дым потихоньку уползал в окно, карабкался вверх по лестницам. Мы кашляли, мы прокоптились, но радовались. В одной кастрюле мы сварили чай, и он утешил людей в сырую ночь. В другой кастрюле сварили рис, пожарили хлеба. Все поели понемногу.

Джали

Винкей взял меня за руку:

– Я знаю, что с Сашу и мамой все хорошо, я чувствую, они здесь. Пойдем, мы просто должны идти и не останавливаться.

Я ревела и шла. Разные люди встречались нам в водовороте города. Один человек весь в золотых браслетах, цепочках и белой грязной рубашке шел, пиная воду, и спрашивал у всех:

– Кто-нибудь видел красную машину? Ти эн 35 эй эл четыре восьмерки? Новая, восемь лакхов[59]! Куда ее смыло, черт бы ее побрал!

– Людей не могут найти, а ты хочешь отыскать кусок железа, – ответил ему нищий старик. Он медитировал на тележке для перевозки овощей. Тележку медленно уносило потоком, но старичок сохранял совершенное спокойствие. Мне стало его жалко, я расплакалась еще сильней.

Ужасные картины продолжали лезть в голову: мой сынок оступился и упал в поток; лодка, на которой их пытались спасти, перевернулась, и все захлебнулись; провода замкнуло, и его ударило током. Я умирала от страха и неизвестности, поэтому старалась изо всех сил не отставать от Винкей. Я ругала себя за то, что стала такой толстой и теперь едва пробираюсь в воде. Дождь стихал и начинался снова, одежда липла ко мне. Вдруг острая боль пронзила ногу.

– Потерпи, детка, – сказал Винкей, – немного осталось, это уже Анна-нагар. Подними ногу.

Я подняла толстую ногу, держась за летучие корни баньяна, меня качало. Туфель проткнуло осколком стекла. Стопа кровоточила.

Он снял с моей шеи мокрую дупатту и обвязал вокруг туфли.

– Так меньше грязи попадет.

Я рыдала вместе с дождем от бессилия и боли.

– Осталось совсем немного, за этими кварталами Килпок, потом только пробраться через Эгмор. И мы будем у базилики Святого Фомы, от нее до Башни пять минут.

Я разрыдалась сильней от всех этих названий.

– Это же все одна дорога, детка, все прямо и прямо.

Я поверила, что это правда недалеко, я шла. Ругала себя: «Толстая курица, бесстыжая обжора!» Я молилась Мариманн, чтобы она спасла моего сына.

Мне казалось, что в моей ноге яд, страшная гангрена. Боль расходилась и пульсировала уже в бедре. Винкей продирался вперед и тащил меня, у него не осталось сил на разговоры и подбадривания.

* * *

Мы прошли, наверное, десять тысяч шагов, проталкиваясь через воду, когда увидели первую лодку с военными. Они раздавали рис и минералку. Люди бежали к ним отовсюду, во все стороны летели брызги, но вода сдерживала движения. Бег казался нестерпимо медленным. Все-таки лодку окружили, так что она чуть не перевернулась. Солдат закричал в громкоговоритель: «Спокойно, подходим по очереди! Спокойно!» С его голосом играла сырость: таскала туда-сюда между домами, а потом сжирала, как кошка крысу.

Мы с Винкей разбухли, будто варенный рис, часто приходилось шагать по грязи и траве. Кругом продолжали плыть и карабкались обездоленные люди, они тащили детей и стариков на какой-то ветоши.

Я никогда в жизни не ходила так долго. У меня в глазах темнело, кружилась голова от всего, на что мы насмотрелись. Вдруг я поняла, что дневной свет, который сочился через густые облака, гаснет.

– Винкей! – сказала я из последних сил. – Как же нам идти?

– Мы уже на Эгморе. Я хорошо его знаю, не думай, просто иди, и все. Ты слишком много думаешь, детка.

Нет, я никогда так много не ходила. Моя нога горела до бедра. Я решила, что мне срочно нужен укол от столбняка, но ничего не сказала.

Стало темно, только журчала вода. Днем я чувствовала себя словно в большой семье из незнакомцев. Теперь, с приходом темноты, мы остались совсем одни.

Нас быстро окружил сырой мрак. Я заметила, что мы спускаемся под уклон и вода бьет нас по ногам сзади и подгоняет. Не горели ни фонари, ни звезды. Хорошо, что дождь на время стих, но мрак прибывал вместе с водой. Телефоны, которые мы пробовали включить, разрядились от сильной влаги.

– Банк Цейлона, где-то рядом Музей Мадраса, значит, нужно направо повернуть, – бормотал Винкей. – Черт, Коум[60] сильно разлилась, я не думал.

Вода становилась выше, подошла до плеч, шеи. Внезапно ноги оторвались, и нас закружило в воронке тьмы, понесло. Я закричала, Винкей ответил: «Схватись за что-нибудь». От ужаса я ничего не понимала, меня уносило течением в темноту.

– Винкей! – позвала я слабым голосом, но мне никто не ответил.

Я поняла, что сейчас смерть поцелует меня и я уйду ко дну. Никогда в жизни я не плавала. Страх сделал меня бессильной. Я подумала о сыне, и огромная огненная боль заставила меня бить по воде руками, барахтаться. Ненависть к наводнению, отвращение к смерти захлестнули меня. Я умоляла: «Мариманн, если только выберусь, клянусь, сделаю большое добро!»

Течение пронесло меня, я с силой ударилась о бетон. Поняла, что это эстакада. Слабыми руками я уцепилась за ее край. Поток прибивал ржавые бочки, ящики, доски, они колотились о заграждение, ударяли по мне. Ноги мои утягивало под мост. Руки были настолько слабыми, что я знала: немного, и я выскользну, меня унесет в кромешную темноту, как мусор.

– А! – крикнула я коротко, как кричат во сне, когда не могут разжать ссохшиеся губы. – А!

Какие-то тени зашевелились на мосту.

– Здесь женщина! Женщина! Скорей.

Кто-то перелез через ограду, они принялись тащить меня. Два худых молодых мальчика. Два тоненьких силуэта на фоне огромной ночи. Я была толстой, была переполнена водой, кровью и ранами.

– Тетя, поднатужься, – просили они.

От слабости я уже ничего не могла, взмолилась: «Мариманн, дай мне увидеть сына! Я сделаю все, что пожелаешь!» Мальчишки, рискуя сорваться в воду, тянули меня, а я висела, как гнилой баклажан. Потом вспомнила, что мое тело сильное, оно знало и физкультуру в школе, и танцы, оно рожало, оно заботилось о семье из двенадцати человек. Я зарычала и стала подтягивать себя на эстакаду.

– Тетушка, еще немного.

Я завыла и вывалила себя на мост, как убитую англичанами корову. Я плакала, я целовала бетон. Я говорила: «Спасибо, Мариманн! Спасибо, добрая мать! Клянусь, я выполню все!»

* * *

– Тетушка, идти некуда. Ночь придется тут переждать, а с утра видно будет. У вас вся одежда сырая. У нас есть сухие вещи. Мы глядеть не будем, поменяйте.

Они вытащили из рюкзака и слоев полиэтилена штаны и футболку, даже маленькое полотенце. Я отошла в сторону, в темноту, и переменила одежду. Она едва на меня налезла, чуть не треснула по швам. Голый живот торчал, а мужские спортивные штаны крепко обтянули ноги, но я радовалась этой одежде, как сари, расшитому золотыми нитями.

Мокрый шальваркамиз я повесила на ограду. Мы стояли с парнями в темноте, и мне показалось, что я услышала далеко-далеко голос Винкей: «Помогите, помогите! Люди!» Потом все стихло, только журчала вода, стучали о бетон бочки.

Мы уселись на рельсы, стали пережидать ночь. Тишина была жуткой и угнетающей, я не переставала молиться Мариманн, с ней мне не было так одиноко. Я плакала, хотя слезы давно должны были кончиться.

– Мы были в кампусе, – стал рассказывать студент, чтоб отвлечь меня и себя от густой тьмы, обступавшей со всех сторон. – Мы с другими ребятами долго стояли и смотрели, как вода прибывает. Приехали спасатели, стали вывозить людей из домов рядом. Мы закричали: «Эй, эй, мы здесь», но нам сказали: «Вы из другого района и к нам не относитесь. Ждите своих властей». Еды не было, воды тоже. Девчонки остались ждать, а мы отправились за помощью, мы думали раздобыть немного продуктов. Взяли сухие вещи на всякий случай. Девочки умные, замотали их в полиэтилен от дождя. Мы шли, мы искали магазин. Коум разлился и отрезал путь обратно.

– Там моя девушка Нина, – грустно сказал второй парень. – Моя Нина стоит сейчас на крыше, смотрит в ночь.

– Да спит она давным-давно, – засмеялся другой парень. – Она не твоя девушка, ты просто хочешь так думать.

– Не знаешь, так и не говори! Мы никому не рассказываем, что у нас отношения. Она моя, моя женщина, моя любовь, – он вздохнул и запел.

Я знала эту тамильскую песню, одну из любимых песен Винкей, мы подхватили:

– Иту кулантай патум талатту,

Иту ираву нера пупалам,

Иту меркил тонрум тонрум утаям

Иту натиялата отам,

Эту колыбельную младенец поет,

Это мелодия ночи,

Рассвет, что на западе восстает.

Это лодка одна без реки плывет,

Это следы того, кто ходить разучился.

Каждый день я тяну колесницу

С пропавшей веревкой,

Наблюдаю на небе бескрылую птицу.

Каждый день я о той вспоминаю,

Кому все равно.

Из зародыша древнего будут стихи мои,

Сколько времени я проживу

В этой любви одинокой?

Мы пели вместе, снова пошел дождь. Студенты достали дождевики, отдали мне один, а сами укрылись кое-как другим. Так мы ждали утра, мы перепели тысячи песен, которые знали. Одну за другой, на хинди, на тамильском, на каннада – песни про любовь и огромную печаль.

Грейс

Ткнула меня вилкой. Нет, не больно, унизительно.

– Эй, марумурал, а правду в газете пишут, что у твоего дома даже фундамента не было? – хохочет, в глазах костры. Да она сумасшедшая! Как я раньше не поняла? Ничего не надо отвечать, молчи, молчи, она сейчас успокоится.

Как нам было хорошо в утробе, полной воды. Я бы хотела остаться там, плавать среди веточек и разных вещей, как двухмесячный эмбрион, выныривать на желтый огонек.

Мужчины ломали двери на последнем этаже. Мы сварили завтрак из того, что нашли по квартирам, и стали ждать. Первобытное племя, чью стоянку навеки покинули зубры и быстроногие лани.

Мы ходили от костра наверх и снова вниз, как по горным тропам. В обед мы сварили последний рис и съели орехи. Почти все отдали детям. Беременной соседке тоже насыпали хорошую порцию. Остальные доели остатки. Каждый вынес что-то к костру, но племя наше было огромным – целая Башня. Обитатели пещер, чужих друг другу в обычные дни, в далекой повседневности.

После обеда у нас осталось немного муки, чай и растворимый кофе. Папа сказал, что надо тратить гранулы экономно и не пить чай без остановки.

– Чай поможет нам от отравления. Посмотри, какая сырость, того и гляди начнется холера.

– Чай помогает бороться с гриппом, брат. Посмотри, какая сырость, того и гляди зачихаем.

– Чай успокоит ум. Посмотри, сколько мы потеряли, мы все в депрессии теперь.

– Чай – профилактика слепоты. Посмотри, какая темнота, даже днем мрачно, будто ашвины забыли прикатить солнце.

– Ну, хорошо, хорошо, не будем отказывать себе в последнем удовольствии. Но сколько еще нам здесь сидеть?

* * *

После обеда к нашему племени примкнули люди: грязные, израненные, хромые. Увидев их с балкона, я подумала – наши жильцы вернулись! Но это были другие.

Бедняги добирались из Бангалора к сыну, что гостил здесь у родни, другу Лучика. У женщины ступня была перерезана осколком стекла, она едва шла. Лицо ее было серым, но озарилось, как лицо Богоматери, когда на него падает луч из витражных окон: она увидела сына у костра вместе с нашей девочкой.

Женщина легла на одеяло, мы обработали ей ногу, перевязали чистой тряпкой. Она лежала, совсем обессилев, только глаза ее радовались ребенку. Она была очень полная, с маленькими ступнями. Я удивилась, как она вообще дошла сюда с окраины.

Мужчина, встретив мать и всю свою родню, что жили в тесной квартирке у лифта, заплакал.

– Мы шли вчера весь день из пригорода, – начал рассказывать он сорванным хриплым голосом. – Ночью мы попали в течение Коума, меня унесло почти к пляжу. Я думал, что потерял Джали. – Он вытер глаза резким движением. – Мне пришлось вернуться и искать ее в темноте. Течение не давало мне идти. Я молился, молился Мариманн, чтоб Джали была жива. Никого не было вокруг, и вдруг старик на плоту. Представляете, старик посреди ночи? У него был старый керосиновый фонарь. Говорит: «Лачугу мою затопило, моя жена осталась внутри, я плыву к племяннику в Гуколам-колони». Я сказал: «Отец, я разделяю твое горе, как сын! Прошу, помоги мне найти мою жену». Мы плавали всю ночь до рассвета, я кричал, кричал. Я не переставал молиться Мариманн и не переставал звать Джали.

Все слушали, прижав руки к сердцу, качали головами. Я подумала, что должна нарисовать этого старика с фонарем и наводнение. Это наводнение было выпущено безымянным ужасом. Нечто перестало прятаться в закоулках.

– Старик потерял силы, лег на плот и заснул. Я сам управлял плотом, проплывая улицу за улицей. Я кричал: «Джали, Джали!» Люди смотрели с крыш, такие сонные, потерянные. Я и не заметил, как наступил рассвет. Я не знал, как жить, я думал: я убил жену, мать моего сына. Я просто молился как сумасшедший, а старик беспробудно спал. Я объездил на этом жалком плоту весь Эгмор. Сколько времени прошло, не знаю, только и думал, что не смогу теперь вернуться к сыну. Я уже потерял надежду и увидел ее на мосту возле общежития медицинского колледжа с двумя студентами, благослови их Бог! Благослови их Бог!

Я подумала, какое это счастье, что они встретились, и ужас Мадраса не поглотил никого из них. Оказалось, кошмарное нечто тоже имеет сердце.

* * *

Моя оболочка помогала, заботилась, утешала. Сама же я тосковала о любимом. Мое тело жаждало его, мой ум хотел думать только о нем, глаза – видеть его, руки – обнимать. Я представляла, как он ходит мимо готических замков, мерзнет, трогает средневековую кладку длинными пальцами цвета корицы. Смотрит задумчиво на низкие облака. Сутулясь от холода, зарисовывает узкие окна и башенные часы. Путается в тупиках и лестницах. Рыжие шотландцы восхищаются его южной малаяламской красотой.

Как же я хотела получить от него сообщение. Как и остальные люди в те дни, я бессмысленно теребила телефон, но видела только перевернутые месяцы собственных глаз на темном экране.

Я читала детям до того, как комнаты и переходы наполнятся сумерками. В моей спальне собирались все дети Башни, залезали на кровать, рассыпались по полу. Наш Лучик не расставалась с бангалорским мальчиком, я улыбалась этому. Эти дети тоже напоминали мне нас с Климентом Раджем.

– Сидите тихо и дышите тихим дыханием, не сопите и не щекочите друг друга, тогда мы хорошо почитаем.

Дети не смеялись. Они были вялые, как будто сырость поселилась в их неугомонных тельцах. Или они чувствовали тревогу взрослых, старались не мешать собой.

– В семье Курухов не было детей. Однажды они нашли на рисовом поле тыкву. Тыква растет среди риса? – спросила я.

– Нет, – уныло протянули дети.

«Хоть бы не заболели», – подумала я и продолжила читать.

– Муж и жена Курухи захотели съесть тыкву и стали резать ее ножом. Тыква стала умолять, чтоб они резали осторожно. Внутри тыквы оказался краб. Тогда жена Корух привязала к животу корзину, притворилась беременной, а потом сделала вид, что родила краба. Краб вырос, и ему нашли жену, хорошую девушку. Но она не хотела быть замужем за крабом. Пока родители и краб спали, она убежала из дома. Краб услышал, что она ушла, и пошел к дереву баньян. «Чей ты, баньян?» – спросил краб. «Я твой», – сказал баньян. Тогда краб приказал дереву открыться. Из баньяна краб вынул тело человека и надел его, а в дерево положил тело краба.

В теле юноши он пришел на деревенский праздник, и там девушка, залюбовавшись им, подарила ему свои браслеты. Он вернулся к баньяну и снова надел тело краба. Он приполз к молодой жене и положил перед ней подаренные браслеты. Она испугалась, но все-таки решила проследить за крабом. Она заметила, как он говорит с баньяном, как кладет тело краба в дерево. Она подкралась и сожгла крабовую оболочку. А с мужем они встретились на танцах и вместе пошли домой.

– А зачем он вообще был крабом? – спросил друг Лучика.

– Наверное, он хотел, чтоб его полюбили даже в облике краба, – грустно сказала я.

Даже сказка напоминала мне Климента Раджа, это он был крабом, он был прекрасным юношей на празднике, а я была его невестой. Я думала о нем больше, чем о еде и питьевой воде, которой почти не осталось. Я думала, как расскажу ему об этих днях.

Сумерки сгущались, закручиваясь размытыми спиралями. Мы собирались попить чаю у костра и ложиться спать, когда услышали рык лодочного мотора. Звук приближался, почувствовался запах бензина. Мы все побежали на балкон.

– Это спасатели едут! – засмеялись соседи.

Я тоже засмеялась и тут же вздрогнула: это были не спасатели, а тот человек из корпорации, Ашвин. Он ехал на лодке, на борту которой было написано название службы такси «Ола»[61]. Блестела его огромная лысая голова, утопленная в плечах. Он махнул мне снизу маленькими ручками и крикнул:

– Доставка обеда!

Дети завизжали от удовольствия, а мое сердце сжалось от тоски. Кроме лодочника с ним был человек с тяжелой камерой.

– Вот кого нам не хватало, – сказал папа, его лицо стало грустным.

Мы спустились. Лодка заплыла прямо в Башню через открытую террасу. Пристала к первым незатопленным ступеням. Ашвин и его шофер выгружали гуманитарную помощь. Человек включил камеру, подсветку и снимал: наш костер, людей на полу, разрушающиеся стены. Ашвин встал перед камерой боком, как фигура с древнеегипетских папирусов. Боком он передавал коробки жильцам Башни, смотря не на людей, а в камеру.

– Здравствуйте, – сказал он отцу, но снова в камеру, – помощь от корпорации Ченная, так, по мелочи для начала. Был на выставке вашей дочери, она рассказала мне, что есть некоторые трудности, особенно теперь.

Я заметила, что они с папой почти ровесники. Только папа носит усталую красоту стареющего льва, а Ашвин так и родился старым.

Ашвин привез горячее мясо, тушеные овощи в термосах, хлеб.

– Это детям, – сказал он, прикоснулся рукой к маленькой грудной клетке и посмотрел в камеру. – В эти трудные дни корпорация должна прийти на помощь обездоленным.

Еду разгрузили, камеру выключили, оператор сел на пол, стал смотреть, что там у него получилось.

– Вижу, вы тоже живете как беженцы. Возле яхт-клуба, где я живу, дела не лучше. Наводнению безразлична цена недвижимости, – сказал Ашвин папе.

После его приезда все оживились, из сонных людей превратились в добрых соседей. Разговаривали и шутили, напевали песни. Только я и папа были невеселыми.

* * *

На другой вечер он снова приплыл на лодке с названием такси на борту. Он привез коробки бананов, риса, лапши, курицу. Он привез одеяла и генератор. Все бросились заряжать телефоны, я, конечно, тоже. Оператор снова снимал раздачу подарков на камеру. Дети лезли в объектив, галдели, как обезьяны, им хотелось, чтоб их показали по телевизору. Ашвин гладил их по волосам. Потом он сидел с нами у костра, и аромат арабских духов перебивал ужасный смрад гнилой воды, тлена и гари.

Он рассказывал подземным голоском:

– Старый особняк моего деда у лодочного клуба нужно серьезно ремонтировать. Адьяр сильно разлился. Мы с матушкой перебрались в наш апартамент, в Нангамбаккэм. Неожиданно, но там есть свет. Все-таки вокруг столько консульств, а рядом с нашим домом и вовсе американское посольство. Правда, сейчас оно пустует.

Он выставлял свой прайс, упоминая лодочный клуб на реке Адьяр, возле которого селится городская элита; Нангамбаккэм – район, где расположены здания посольств, торговых компаний и роскошные отели.

Меня раздражало его хвастовство перед нашими простыми соседями, которые слушали его с открытым ртом, глядели на него во все глаза. Думали, наверное: «Вот уж будет что порассказать после потопа!»

– Пусть дети станцуют, – сказал его оператор.

Это было уже слишком. Хотя раньше наши девочки танцевали перед гостями, я и сама часто танцевала с ними. В тот день я ждала, когда зарядится телефон, и как только нарисованная батарейка чуть окрасилась зеленым, побежала наверх в комнату. Так дети бегут с фосфорическими червяками в тайные места.

Я стала звонить Клименту Раджу, шли гудки, но никто не отвечал. Никаких сообщений от него не было, приходили другие от ребят художников: «Как ты?», «Как вы справляетесь?», «Есть ли свет?», «Не знаешь, что с выставкой?» От Климента Раджа ничего. Яд неизвестности отравил меня с ног до головы.

Почему, почему он не написал? Я напечатала: «Сокровище, где ты? У нас сильное наводнение, но у меня все нормально». Потом я стерла «сокровище» и «у меня все нормально». Я разозлилась из-за его молчания. Отправила сообщение. Никакого ответа не было. Десять минут, двадцать минут, двадцать три минуты.

Потом пришел папа.

– Надо быть с гостями, – строго сказал он. – Нехорошо уходить.

* * *

Ашвин приезжал к нам каждый день. Привозил даже свежие пакоты, с которых еще капало горячее масло. Все соседи начинали улыбаться, когда слышали звук лодочного мотора в безмолвии бывшей улицы, а в те дни – реки Сандхомхай. Все соседи с удовольствием выступали на камеру, говорили о том, как хорошо нам помогает корпорация.

Он привозил лекарства и бинты раненой бангалорской женщине. Он привозил коробки чипсов, фрукты, чистую воду и даже ликер папе. Все, что невозможно добыть в исчезнувшем городе, он доставал из воздуха. Я со страхом ждала день, когда он попросит отца об оплате.

Я звонила Клименту Раджу много раз, а потом бросила. Я поняла, что он забыл меня и прекрасно проводит время. Все хотят себе белую девушку, вот он и нашел. С иностранками проще, нет всех этих проблем с папой, с разницей в обрядах, в сиро-малобарской и римско-католической церкви.

Стоило мне остаться одной, в душе или туалете, я плакала от горя. Слез во мне было не меньше, чем воды в Мадрасе. Иногда меня захлестывали ненависть и обида, хотелось разбить себя о кафель, разрушиться на тысячу кровавых кусков. Я кусала себе запястья и выла куда-то внутрь себя, чтоб никто не слышал: Дева Света, помоги, я люблю его, так люблю!

Циклон прорвался через Гаты, дожди прекратились. Вода медленно отступала, словно город всасывал ее маленькими глотками. Вода оставляла зеленые полосы и грязь на стенах, жирный маслянистый ил в улицах. Было жаль, что вода уходит. Лучше бы наводнение осталось навсегда: девочки жили бы с нами на диком острове.

Я думала: «Лучше б мы все умерли, чем увидеть день, когда нам предстоит расстаться!» Тогда я хотела закончить свою жизнь, но жила. Я делаю это и теперь.

* * *

В городе стоял запах улиток. Дороги походили на русла пересохших рек – в черном иле, мусоре, с телами животных, над которыми роились мухи.

Говорили, что погибших людей негде хоронить, а на кладбище Килпок размыло могилы, мертвых отнесло в улицы.

Проулки были усеяны поломанными вещами, тряпками, автомобилями, забиты грязными ветками. Через руины папа ездил в детские дома, утверждал договоренности о местах для девочек.

– Это только на время, пока не найдем спонсоров. Потом, я верю, мы заберем их. Как я не считал, как не крутился, нам нечем их кормить. Я должен в этом месяце расплатиться с банком, иначе он отнимет наши комнаты в Башне. Бездомные, мы не сможем вернуть девочек.

«Всему Мадрасу нужен спонсор», – подумала я. Мы говорили тихо в бабушкиной комнате. Стены обросли густым черным грибком, по которому бегали капициды.

– Как мы им скажем? – прошептала я.

Последние три дня я почти ничего не ела, от нервного напряжения и из-за того, что хотела побольше оставить девочкам. У меня пропали месячные, я стала очень худой, с зеленоватыми тенями под глазами, как у папы.

Папа не получил заработка из-за наводнения, моя выставка была разорена. Если можно было придумать худшие дни, то они настали.

– Не все так плохо, – сказал папа. – К старшим приедут женихи, думаю, это дело сладится. Два Хлеба хочет забрать пара сикхов из Бомбея, впервые за столько лет кто-то хочет удочерить… да еще сразу двух сестер! Кстати, их будущая мама актриса! Она мне уже пять раз звонила, все спрашивает, не забрал ли кто девочек. Через воскресенье мы сделаем маленький, но хороший праздник. Эти дни мы еще как-нибудь продержимся, я продал часы и бабушкины кольца. Хотя цены на вещи сейчас упали из-за наводнения. Все что-то продают, даже виниловые пластинки продают на рынке. За это время мы подготовим девочек. Да поможет нам Господь!

У меня внутри стоял ком удушья. Как мне отдать своих родных детей в темные приюты, в катакомбы? Папа все говорил и говорил, как припадочный, тем же голосом, какой у него был, когда мама пропала в Колачеле.

– Мы не можем держать детей голодными, мы должны одевать и учить их. У нас огромный долг перед банком и неоплаченные счета. Я буду искать спонсоров до последнего, но нам нужно, чтоб о детях позаботились какое-то время. Если сейчас мы не начнем гасить долг, банк заберет эту квартиру в Башне, и тогда мы уже никого не вернем и никому не поможем. А мы должны помочь и следующим поколениям.

Папа снова и снова объяснял эту причину, оправдываясь перед судьей, который в нем же и вершил свой суд. Мне казалось, что эта причина мелкая, ничтожная. Лучше б мы пошли на улицу, но все вместе.

Бабушка лежала в своей комнате, прошлое смешивалось в ее голове с настоящим. Она постоянно что-то бормотала.

Чарита

После потопа Ноччикупам вонял, будто тухлые рыбьи кишки. Мы вернулись туда с сыновьями и увидели, что всю землю устилают водоросли, в которых запутались шлепанцы, картонки, пенопласт, полиэтилен, разодранный Бэем в клочья. Младший нашел чью-то свадебную фотографию в рамке.

– Смотрите, чья-то свадьба.

– Брось, – сказала я, – сглазят тебя еще. Брось подальше в Бэй.

Мы боялись возвращаться домой, узнавать, что стало с Ядавом. Боялись его смерти и боялись встретить его в здравии. Мы постояли на берегу. Посмотрели на Бэй, на Ноччикупам. После дней в доме Леона я отвыкла от своего дома, подумала, что живу в кошачьем желудке.

Над лачугами торчал лес палок с примотанными к ним лампами, на палках и проводах сидели птицы. Я ждала от них подсказки, но птицы молчали.

– Пойдемте, дети, – сказала я, решившись. – Мы не узнаем вкус креветки, пока не поймаем ее.

Мы зашли в Ноччикупам. Соседи вычерпывали воду из лачуг и выплескивали на дорогу, отжимали тряпье.

– Твой муж тебя искал, – сказали женщины.

– Знаю, – сказала я, чтоб они не лезли. Каждый пусть метет перед своей дверью.

То, что Ядав дома, стало ясно еще на лестнице по запаху дези-ликера. Мы вошли в квартиру, где дышать было нечем от солнца, сырости и яда, которым он наполнил желудок. Он сразу принялся бить меня об стены, таскать за волосы. Я сопротивлялась, изворачивалась, как кошка. «Ничего, – говорила я себе, – боги все видят! Я-то знаю, что родилась под счастливой звездой». Сыновья убежали в кухню и плакали там.

Мы долго боролись, я упала, он стал пинать меня ногами. Тут мой старший сын вышел с огромным ножом для рыбы и сказал как мужчина:

– Я зарежу тебя, аппан[62].

Ядав посмотрел красными глазами, плюнул на пол и ушел. В магазин для пьяниц, наверное.

Дела мне до него не было. Я встала, расчесала волосы – разодрала пальцами узлы, припудрила лицо, накрасила губы, принялась убирать в доме, замесила тесто из мокрой муки. Я всплакнула, но вовсе не из-за мужа или синяков, боли в теле, а из-за того, что скучала по Леону. Я боялась за свою любовь. Всех девочек отправляли в большие приюты.

Потом я сказала себе: «Что толку плакать, когда птицы склевали все зерно». На всякий случай вечером я вышла на улицу поговорить с соседями, разузнать о работе, может, где-то нужна служанка. Я спрашивала у тех, у других, они сказали, что спросят у третьих.

В глубине сердца я уже знала, что это не нужно. Моя счастливая звезда продолжит светить. Так и вышло.

* * *

На другой день я отчищала стены от плесени: сначала комнату старой госпожи, потом гостиную. В гостиной накидки на креслах нужно было перестирать – столько народу тут сидело, ткани потемнели. Подушки я хотела просушить на солнце.

Грейс, ангел, уже сказала девочкам, что им придется какое-то время пожить в другом доме, теперь все ревели. Мне казалось, это Бэй гудит от шторма. Я и сама едва сдерживала слезы.

Тут приехал этот богач, что помогал во время наводнения. Такой безобразный, о кадавулаэ! Лысый спереди, а сзади с волосами, низкий, с огромной головой, уши торчат, как у обезьяны, в разные стороны, ручки коротенькие.

– Где я только не бывал, – сказал он и вытащил из пакетов на стол свежее мясо и сладости, – в Малайзии, в Китае, даже в Шотландии, где так холодно, что горлу больно дышать. Но нигде я не встречал таких красивых девочек. Почему вы все ревете?

– Нас переселяют, – сказали малышки. Я не знаю, чье бы сердце не порвалось при этом.

– Ну, тогда я должен жениться на одной из вас, – сказал этот гном-богач, – и ваш приют не закроют. Король солнца такого не допустит.

Потом Леон с дочкой и старая госпожа зашли в гостиную. Леон глазами попросил меня уйти. А как же мне хотелось послушать! Я прижала ухо к двери, но из-за рева девочек ничего не разобрала. Они долго там сидели, а потом гном вышел. Он не шутил больше. Ни с кем не попрощался, покатился по лестнице.

Я зашла, дочка Леона плакала. Я подумала, что сырости в последнее время стало чересчур много, никаких тряпок не напасешься. Старая госпожа вздыхала и молчала. Мой Леон курил.

– Все мечтают о таком, а ты плачешь, – сказала старая госпожа неуверенно. Она стала совсем плохая. Видно, подходило ее время.

Я подумала: «Неужели отдадут ее за старика! Где он и где она? Даже с золотыми горами он ей не пара. Да и по годам ровесник отцу. За что нам, женщинам, такая мука?»

– Не нужно враждовать с крокодилом, если вы живете в воде, – сказал Леон грустно. – Такие предложения каждый день нам делать не станут.

– Не смотри, что он немолодой, и на лицо не смотри, – сказала старая госпожа. – В реках часто можете найти то, чего нет в океанах.

– Хорошо, хорошо, – сказала леди Грейс, голос ее задыхался, – позвоните ему, скажите, что я согласилась.

* * *

Я разозлилась: он, что ли, не видел своей дочери никогда? У нее нет матери, так дайте хоть я скажу.

– Я простая служанка, Леон, мое дело стирать белье и готовить рис. Только неужели нельзя было отказать? Даже у нас в Ноччикупаме не отдают и не сватают с такой разницей, молодые должны приглянуться друг другу. Им целую жизнь жить вместе.

Не знаю, как я осмелела настолько. А может, зря я раскрыла рот? Но разве не заслужила я одного слова за столько лет преданности и любви в потемках?

Леон был очень уставший, он медленно и тихо объяснял:

– Не надо выставлять меня животным. У меня на руках больная мать и двадцать пять сирот. Теперь корпорация будет нам помогать: новое здание приюта, школа с обучением на английском. Они устроят все для девочек. Мы не отправим их в муниципальные детские дома. Придут журналисты, про свадьбу будет статья в газете. Люди любят такие сказки.

– Чистое дитя окажется в грязи, – сказала я, хотя в сердце уже радовалась тому, что все останется как прежде, а я буду с Леоном всегда. Всегда до конца времен.

– А в ином случае, милая, я пойду в тюрьму. Он это устроит. Я выучил уже Уголовный кодекс за эти дни, наизусть выучил. Тысячу раз читал статью 304А – причинение смерти в результате необдуманного или небрежного действия. Читал поправку 304F. Мне дали разрешение открыть приют, я должен был следить за детьми. Должен был предотвратить преступление! По-другому он не станет закрывать дело. Зачем ему? Какой ему интерес? Как я должен поступить?

– Ладно, ладно. Может, все хорошо и будет. Ей давно уже нужно было найти жениха. В конце концов, не знать бедности – это ли ни счастье? А он умный, богатый, при должности. Хватит, хватит. Все правильно.

Грейс

Она смотрит телевизор в дальней комнате. Совсем рядом на балконе переговариваются соседи о том, кто что купил. Качели из красного дерева, прикрепленные к потолку гостиной, поскрипывают. Улица гудит. В этом районе улица гудит нервно, не убаюкивающе, как это было на Сандхомхай. Здесь не слышно Бэя, он слишком далеко. Редко пролетит мимо дома чайка, как воспоминание о прошлой жизни. Я никогда здесь не привыкну, никогда. До конца времен. Только волны сладкой боли будут укачивать меня.

Я нашла ключ, стала смотреть ящики: документы на бланках корпорации, чернильные ручки с тиграми и соснами в китайском стиле, коробка с пятью разными часами (в шестых он уехал), кожаная папка на застежке. Здесь слишком скучно. Я расстегиваю папку. В ней открытки Калькутты и Дели восьмидесятых годов, свернутый плакат с видом Токио, почтовые марки, распечатанные на принтере постыдные фотографии девочек-подростков, целая стопка. Дева Света, вот почему он меня выбрал! Он хотел такую, как они. А я изменилась, выгляжу как женщина, ему не интересно.

После наводнения он суетился и хотел все сделать быстро. Ему нужно было ехать в Пондичерри, потом в Мадурай[63], потом обратно и еще куда-то. Они с папой решили, что помолвка будет в воскресенье, тогда же и праздник, теперь уже в честь спасения. Сразу после моего согласия он оплатил долги и перевел деньги на счет приюта. Он обещал поговорить с кем-то, чтоб приюту дали помещение в Орагадаме [64]– стремительно разрастающемся пригороде автомобильных гигантов и головокружительных новостроек, чьи верхние этажи покачиваются в пыльном мареве.

Я радовалась, что его работа состоит из разъездов: не нужно быть с ним постоянно. Я еще не знала, что он вообще забудет обо мне, как о картинах, которые собирался купить.

В те дни, когда он приходил, меня мутило, хотелось вырвать в туалете. Его арабские духи я возненавидела. Он любил посидеть со мной в комнате, подержать меня за руку. Я смотрела в окно, а он играл моими пальцами. Папа и бабушка ничего против этого не возражали.

Я чувствовала черную боль из-за того, что Климент Радж предал меня. Исчез, ничего не объясняя. Я не понимала: «Почему он так сделал? Разве я была плохой? Я отдавала всю свою любовь и получила взамен только кровавый ил. Неужели он даже одного дня не любил меня?»

Каждый день я хотела лечь на пол и остановить сердце.

– Извините, мне нехорошо, – говорила я Ашвину.

– Тебя нужно в клинику «Ааратхи» отвезти.

– Ничего, это просто от нервов.

Клиника «Ааратхи»! Я никогда бы не подумала, что туда могут попасть смертные вроде меня.

Один раз я решилась и спросила:

– Простите, сэр, почему вы не женились раньше?

– Яаар, – задумчиво произнес он слово, которое означает «друг», а еще «возлюбленный», особенно в фильмах; может выражать радость, гнев, желание помолчать, грусть, сосредоточенность, волнение, отвращение, скуку, любые чувства, калейдоскопом меняющиеся в человеке. Значение можно понять по тону, но по его тону я ничего не поняла. Я не могла понять: хороший он человек или плохой. Я все пыталась разглядеть хорошее или разочароваться, но не могла.

Он потянул за нити бамбуковой занавески, готовой в любой момент рассыпаться в труху, опустил ее, снова поднял.

– Некогда было, строил карьеру, становился тем, кто я теперь. А сейчас куда тянуть? Старая матушка каждый вечер ест мою голову. Ей нужно, чтобы внуки сходили с конвейера, как новенькие автомобили в Орагадаме.

Он говорил, что нужно подготовиться к встрече с его матушкой, у которой характер «немного испортился от времени». Он разное говорил, я плохо слушала. Я только поняла, что он не хочет, чтоб я рисовала.

– Рисуй дома, пожалуйста, рисуй ранголи[65], но всякие выставки – ни к чему. Чем меньше про меня говорят в городе, тем лучше будет, и тебе спокойнее. Обрести покой – это очень важно для женщины. Работать в приюте тебе тоже больше не надо. У матушки традиционные взгляды, она не любит работающих женщин, корпорация оплатит еще одну служанку.

* * *

Город был скомкан, как газета, в которую завернули влажный тамаринд. Дома расчертила линия, до которой дошла вода. Часто эта линия проходила над окнами нижних этажей.

В одних улицах мутное болото так и стояло недвижимое, протоки, через которые оно могло уйти, были забиты мусором, смесью из человеческих вещей и обломков природы: мокрых матрасов, веток, листьев камыша, шифера, порванных саронгов.

В открытые двери домов виднелись искривленные полы, застеленные полиэтиленом и газетами; тазики и кувшины, в которые стекала вода с крыш. Другие улицы с наклоном, наоборот, были чистыми и блестели от воды. Почти везде люди собирались и ели прямо на дороге. Дети раскладывали сушиться мокрые школьные учебники на крылечках.

Воздух очищения блуждал между домами. Город оживал, чтобы снова впускать в порт корабли, открывать галереи, покрываться пылью, рожать детей, продавать ткани и цветы, есть, устраивать встречи, шептать: «Люблю тебя, моя любовь».

Мне было приятно прогуляться в оживающей громаде Мадраса. Я устала в эти дни от Ашвина и его сладкого запаха, от папы и бабушки, даже от девочек. Мне хотелось немного побыть одной, заставить себя успокоиться. Я знала, что сделала все правильно, моя семья будет счастлива, что еще нужно? Когда Климент Радж узнает, пусть жалеет, что бросил меня. Я любила его, как бога, и что получила? Даже половины слова не заслужила!

Поезда еще не ходили, где-то чинили сорванные провода. Я пешком шла до дома учителя. В трущобах у станции Манавели у многих домов не было крыш, на стенах сушились вещи. Можно было заглянуть с улицы как в открытую коробку, увидеть сырые кровати, размытые плакаты артистов на стенах, посуду.

Соломенные лачуги покосились и почти рассыпались от влаги. Мужчины пытались поправить их, подпереть палками. Мне хотелось им помочь, но я не знала, что сделать.

В трущобу привезли питьевую воду. Все от мала до велика побежали с разноцветными кувшинами к автоцистерне. Дети радовались и смеялись. Мне захотелось остаться здесь с этими людьми, жить в картонном доме и никогда не видеть Ашвина и его плешивую голову.

Еще недавно мы шли с Климентом Раджем по этим улицам, вздрагивая от желания, пьянея от любви. Я хотела поцеловать дорогу, как мне было жаль, что это время разрушилось. До сих пор жаль. Я смахнула слезы и закутала лицо дупаттой.

Возле крыльца старуха, древняя, как сам тамильский язык, готовила хлеб на керосиновой плитке.

– Что ты плачешь? – спросила старуха. – Береги свое сокровище. На-ка лепешку.

Она подхватила сморщенной рукой тонкую лепешку и дала мне. Лепешка обожгла пальцы.

– Аяш[66], вам же самим есть нечего после потопа.

– Ешь, а то потеряешь много крови.

Совсем старая, я не поняла, про что она говорит.

* * *

Через трущобы я пришла в кварталы, где за тамариндами прятались белые виллы. Стены вилл окрасились синеватым оттенком и ждали солнца.

Я поднялась в дом учителя. Решам сидела на низком диване, смотрела телевизор и гладила кошек. Служанка резала овощи в кухне, нож стучал по разделочной доске. Учитель бродил по дому, пытался вернуть порядок. Студия в мансарде была полностью разорена дождем. Железная крыша прогнулась и лопнула, вода стекала в тазы.

– Я закрыл работы полиэтиленом, но все спасти не удалось, – сказал учитель с грустной улыбкой. – Придется начинать все с самого начала.

Я закурила биди, которых, как всегда, было здесь в избытке. Вкус папироски напомнил мне чудесные времена до наводнения, «допотопные времена». В то же время от дыма мне стало как-то мутно и тревожно.

– Ганеш, Решам, – сказала я, – вы не хотели бы познакомиться с нашими девочками? У нас в воскресенье праздник, я бы так хотела, чтоб вы пришли! Может быть, вам понравится кто-то из наших девочек.

Они смутились. Они, конечно, привыкли жить одни. В тихом доме, в тихом квартале, где слышны даже шаги кошек.

– Мы думали об этом, – сказала Решам, – не знаю, наша работа, ребенок… Ребенок – это же как наводнение. После него уже ничего не бывает прежним.

– Наши девочки очень воспитанные и смирные.

Учитель Ганеш смотрел в окно. Мне стало стыдно, что я затеяла этот разговор и предлагаю своих детей, как породистых котят.

– Еще у меня помолвка, – сказала я, чтобы уничтожить неловкость, – отец договорился с женихом для меня.

– О, правда? Поздравляю, поздравляю, – сказала Решам, – мы приедем на праздник. Мы обсудим…

Учитель коснулся лба.

– Грейс, я же тебя не просто просил приехать, ведь тебе письмо! Оно уже давно тут лежит, сразу как вода сошла, почтальон принес. Как оно не затерялось в этом хаосе…

Он помолчал и добавил очень грустно:

– Со времен Шекспира письма приходят как-то не вовремя.

– Ты будешь обедать? – спросила Решам. – Горничная сейчас подаст.

Я пообедала с ними наскоро, сердце у меня летело от страха. Я выбежала на улицу, отошла подальше от дома. Встала под тамариндом и раскрыла конверт, плотный, наполненный бумагой для акварелей. Руки мои тряслись.

* * *

Его почерк был прекрасен. Над английскими буквами тут и там кружились малаяльские завитки: «Любимая, каждую минуту здесь я вспоминаю твои объятия. Я был как будто в раю с тобой. И попал в ад. Телефон у меня отняли, я не знаю, где он. Я заплатил за телефон, чтоб позвонить тебе, но твой номер был отключен. Тут большая проблема достать телефон. Больше денег нет, они все забрали почти до последнего пайса, и я не могу пока позвонить. У меня есть бумага для эскизов, и у меня есть много времени для того, чтоб написать тебе. В Башню я не буду посылать это письмо, у тебя могут быть проблемы с твоим отцом, если вдруг он его получит. Я напишу на адрес учителя Ганеша, чтобы не создавать тебе разные проблемы с твоим отцом.

Агент по имени Маянк Кумар обманул меня, дал мне поддельную визу. Я доверял ему, ведь я получил его номер от друга, одного из самых надежных друзей. Друг сказал, что я могу слепо верить агенту. Маянк Кумар сказал, что все законно и волноваться не о чем. Я продал свой скутер и папины ножи, я собрал все свои сбережения, я отдал ему два лакха[67]. У мамы нашли камни в желчном пузыре, но она сказала, что все равно я должен ехать, это важно для моей работы. Я оскорбил ее».

Я ничего не могла понять, руки тряслись, как ветки дерева в шторм. Прислонилась к шершавой коре тамаринда, отыскала глазами потерянную строчку.

«Когда я добрался до стойки иммиграции в аэропорту, они нашли, что виза, которую дал мне агент, подделка. Меня передали полиции. Я сказал им все, указал имя агента. Они все равно арестовали меня. Они забрали телефон с сообщениями агенту как улику. Я впервые в жизни оказался в тюрьме.

Они посадили меня в камеру. В камере летали полчища москитов, они кусали всю ночь. Я тихо плакал, но это никого не волновало. Мне казалось, что эта ночь – изнасилование человечества. Я в тюрьме только за то, что какой-то чувак поставил мне в паспорт поддельную визу.

Утром мне не вернули телефон. Я сказал: «Черт, я могу позвонить матери, друзьям, своей подруге?» Мне сказали подождать, тогда я попросил полицию застрелить меня.

А так все нормально. Камеры еще ничего, ведь это достаточно новое здание, Пузхал централ джейл, наверное, ты знаешь, моя любовь. Хотя лучше такой леди, как ты, не знать этого. Я имею в виду, что есть тюрьмы и похуже. Здесь стоит запах старых одеял, сильной влажности и мышей. Туалеты грязные, душа нет, мыться можно ведром. Еда ужасная, и я не могу это есть. Вода соленая, будто ее качают из Бэя.

Я подвел каждого, маму, тебя. Прости меня».

Южноиндийское небо, такое чистое сегодня, полыхающее голубым, качалось. Или это земля качалась? Я не могла больше стоять. Пошла по улице, где уже торговали фруктами и цветами, где школьницы покупали жасминовые гирлянды, чтобы украсить волосы. Я прошла немного и села на камень возле храма.

В иные дни мне бы захотелось нарисовать розоватые стены и лужайку с низкими годовалыми пальмами. Теперь все это было будто за черным стеклом. Я стала читать дальше с бессмысленной надеждой письмо единственного человека, который меня любил.

«Все это время идет дождь, комаров стало столько, что не видно стен. Мы все чешемся. Все постоянно курят, это немного помогает. Я бы тоже курил, но у меня нет сигарет. Я же не собирался в тюрьму. Меня вызвали к следователю, я надеялся, что он разберет мое дело, но ему все равно. Он просто заполнил бумаги, и меня увели обратно в камеру. Один человек, уже старый, постоянно следил за мной. Он подошел и положил мне руку на плечо. Я рассказал ему свое дело. Он сказал, что я не заслуживаю тюрьмы, что это очень плохое место для такого невинного человека, как я. Он сказал, что люди зовут его Гуруджи. Он посоветовал мне никому не рассказывать свою историю. Потому что если кто-то узнает, что у меня был визовый случай, то они подумают, что я богат, станут выманивать деньги. Еще он сказал ни с кем не спорить и что в этой камере сидят новички, а потом меня могут перевести к бандитам. Он объяснил, что там меня могут заставить делать самую грязную работу. «Лучше не говори «нет», сынок, делай все, что они велят, сохранишь почки целыми» – так он сказал. Он сказал, что если попаду в камеру 206, то могу спросить Парсарама, а если в камеру 7, то его знакомый – Миджар Вей Чача. «Вероятно, ты попадешь в четвертую, все-таки тебя не должны посадить к головорезам». Надеюсь, его слова правда».

Я обвела глазами город. Солнце пылало, искрилось на мокрых дорогах. Я не поверила, что существую. Пальцы гладили сов, лотосы, глаза с ресницами, волны и пагоды, мосты и высотки, нарисованные Климентом Раджем на полях. Эти рисунки говорили: нет, это не история в журнале, это письмо твоего любимого. На обратной стороне листка почерк немного изменился. Видно, в тюрьме начался другой день.

«Сегодня полицейские позвали меня. Разговаривали как с собакой. Они велели мне раздеться и записали все, что есть на моем теле, все раны, родинки, шрамы».

Я вспомнила тепло его кожи; как он стоял без одежды возле толстых стекол и пил воду, а в комнате слышался стук колес поезда. Я не почувствовала никакого возбуждения, только боль.

«Они проверили мою одежду и отвели в третью камеру. Полицейский, надзиратель этой третьей камеры, спросил о моем деле, я сказал, что арестован из-за поддельной визы. Он сказал, что не причинит мне вреда, и дал два одеяла. Я понял, что скоро будет так, как объяснял Гуруджи: он попросит денег, которых у меня не осталось. В третьей камере сорок человек, слишком много. Надзиратель позвал одного мужика и сказал, чтоб меня не трогали. Я боюсь, что слишком много сахара (я имею в виду поведение надзирателя) приведет к диабету.

Надзиратель проследил, чтоб у меня было место для сна. Я лег на пол рядом с какими-то мужиками. За маленьким окошком под самым потолком льет дождь, говорят, в городе наводнение. Я думаю о тебе, о твоих прекрасных губах, о твоей мягкой груди, мне хочется поместить ее в рот, сосать ее, сжимать ее руками. Мне хочется гладить твои ноги. Эти мысли отвлекают и утешают меня. Но я не хочу возбуждаться среди этих мужиков. Поэтому я начинаю думать о картинах и планах, о том, что я хочу сделать краску из разной коры и камней. Надо сделать проект о первобытном искусстве. Мы могли бы сделать вместе хороший проект, с тобой и с нашими ребятами, когда я выйду из этой тюрьмы.

Никаких кроватей в камере нет, мы все лежали ночью на полу. Утром принесли черствый хлеб и безвкусный дал. Я познакомился с парнем по кличке Приятель Принц. Он тоже здесь по визовому делу. Мы стали разговаривать. По крайней мере, я уже знаю кого-то. В этой камере полно парней из Бангладеш, они дерутся и спорят из-за каждой мелочи. Поэтому я боюсь, они порежут меня чем-нибудь острым, заточкой или лезвием. Москитов полно, они кусают даже сквозь одеяло. Мы просто сидим, и все. Нет места, чтоб ходить. От парней из Бангладеш я держусь подальше, если можно назвать далекими эти пару метров. Хорошо, что у меня не забрали бумагу и карандаш, мне очень помогает писать тебе, вспоминать твои глаза, твой живот.

Приятель Принц говорит, что в этой камере есть насильники, воры, убийцы, наркоторговцы».

Мое сердце стучало, я перевернула лист.

«Любимая, сегодня ночью привели еще пятерых человек. Теперь в камере сорок пять людей, я не знаю, как мы будем спать. Один новенький плакал так же сильно, как я в первый день. Места просто нет, мы задыхаемся. За окном все время дождь. Новенькие сказали, что Ченнай ушел под воду. В тюрьме ничего не видно. Узкое окно под потолком и лампа. Стены… и все. Я хотел нарисовать, но не хочу тебя расстраивать. Надеюсь, у тебя все хорошо и ты в безопасности у себя дома, моя девочка».

Пурпурные, желтые и белые цветы смотрели на меня как дети. Я думала, я еще буду жить, все ждала, что вот-вот буду счастлива, оказалось, что мое счастье уже позади.

«Любимая, я только что говорил с парнем, который плачет. Я сказал: «Не волнуйся, брат, все будет хорошо». Его зовут Камлеш. Он сказал мне, что полиция арестовала его по поддельному делу, девушка заявила, что он изнасиловал ее. Он очень спокойный и невинный парень, он сказал, что вообще ни разу не был с женщиной. Но чем это подтвердить? Он же не девушка. Эта баба хотела, чтоб он женился на ней, а он не хотел. Тогда она написала в полицию. Без следствия он в тюрьме. Что происходит?

Оказалось, здесь полно таких парней, которых обвинили в изнасиловании. Женщины просят у них большие деньги, чтобы снять обвинение. Родители одного парня продают дом, чтоб вытащить его. Никакого расследования. Я не знаю, чего ждать.

Здесь есть и настоящие насильники, даже насильники детей. Они выглядят как люди, но они не люди».

Дальше он писал зеленым карандашом, видно, прежний карандаш куда-то делся.

«Ночью меня позвал надзиратель. Сказал, что мне могут порезать лицо или домогаться, это здесь нормально. Он попросил, чтобы все посетители, которые придут ко мне, переводили деньги ему на карту, и тогда у меня все будет хорошо. Я сказал, что у меня только мама в Керале. Что бы ни случилось со мной, я не дам и пайса. Остаток ночи я не спал, все ждал, что бенгальцы поднесут лезвие к моему лицу.

Утром в камеру пришел начальник тюрьмы. Он произнес речь и спросил каждого заключенного, есть ли какие-то проблемы в этом отделении. Я думал: если я пожалуюсь на надзирателя, то моя жизнь станет хуже ада. Но и если не пожалуюсь, то она все равно будет хуже ада. Поэтому я рискнул, поднял руку и рассказал начальнику, что надзиратель просит деньги. Все были в шоке. Начальник тюрьмы захотел, чтоб я пошел с ним и написал свои слова на бумаге. Он выглядел очень молчаливым и образованным человеком. Он спросил меня, почему я здесь. Я рассказал свой случай. Он нашел меня образованным и говорил со мной как мужчина с мужчиной. Он сказал, что мое дело фальшивое, но он не может помочь мне, только суд решит. Он предложил мне пойти в библиотеку и заниматься там. Мне повезло, ведь Пузхал централ – новая тюрьма, думаю, здесь нормальные условия. Библиотека – просто маленькая комната со столом вдоль стены и шкафами. Книг мало, у многих вырваны листы. Но все равно я рад, что начальник посадил меня здесь. И я пишу тебе, любимая, представляю, как запускаю пальцы в твои волосы, целую твою шею, твой живот, развожу руками твои ноги».

Я невольно коснулась живота, почувствовала что-то томительное и сладкое внутри. Тут же меня окатила ядовитая волна боли от осознания, что я не принадлежу ему больше.

«Я вернулся из библиотеки в камеру. Люди оценили мой поступок. Они говорили, что мое дело мелкое и скоро меня выпустят. Я получил известность, потому что обычно все боятся жаловаться. У меня появились друзья, но я хочу на воздух. Я думаю о том, что чувствуют тигры и олени, когда их помещают в клетку зоопарка. Им хочется бегать, охотиться. Плохая еда и плохая вода убивают мое здоровье.

Ты знаешь, Грейс, тут у каждого человека своя история. Я познакомился с Ринку. Он очень хороший и нежный человек в возрасте тридцати лет. Он в тюрьме, потому что якобы убил девушку. Какой-то козел убил эту девчонку, заплатил полиции и показал на Ринку. Полиция сильно его избила, даже глаз не работает. Они сделали все, чтоб он написал признание.

Здесь много таких людей, их будущее сломано. Я увидел здесь то, что никогда бы не увидел во внешнем мире. Просто так обвиняют людей, полиция просит денег, адвокат просит денег, многие судьи просят деньги».

Я едва сдерживала рыдания, которые царапали мое горло. Я не могла заплакать на улице при людях, которые ходили мимо туда-сюда. Я через силу улыбнулась: я разговаривала с ним, а он со мной, там… возле розового храма.

«Вечером я думал о тебе, представлял, как мы занимаемся любовью снова и снова. Я бы так хотел увидеть сейчас хотя бы твою фотографию. Надеюсь, у тебя все хорошо, говорят, что в городе сильный потоп, тут тоже полно москитов из-за этого. Я постоянно хочу тебя, у меня очень сильно встал, так что пришлось мастурбировать в библиотеке, пока никто не видит. Я не могу не думать о тебе даже здесь. У меня много разных мыслей».

Рядом были нарисованы сплетенные силуэты людей без одежды.

«Всегда много мифов о тюрьмах, например, в тюрьме тебя избивают, в тюрьме ты должен работать, в тюрьме люди всегда продолжают драться и т. д. и т. д. Следователь не хочет слушать меня, ему все равно, что я невиновен. Но я говорю со многими людьми. Люди здесь такие же, как люди снаружи. Хотя здесь два типа людей: которые действительно совершили преступление, и они довольны жизнью в тюрьме, и которые невиновны, без преступления они находятся в тюрьме. В камере есть три мальчика. Возраст около двадцати. Они выглядят очень бедными. Они приехали в Ченнай из деревни. Работали на фабрике, где сортируют специю зира. Владелец делал фальшивую зиру, подсыпал туда что-то типа пыли, толченых веток. Полицейские пришли и поймали там всех, а хозяина еще не поймали, может быть, он договорился с полицией и отправил их в тюрьму от своего имени. Эти рабочие мальчики говорят, что они только приехали в Ченнай, только устроились на фабрику, и полиция сразу посадила их в тюрьму. Они не могут даже бороться за справедливость, они необразованные, бедные люди. Даже если кто-то станет уничтожать их, они не поднимут голоса.

По утрам полиция считает нас, а потом приносят ведро чая. Иногда мы ходим во внутренний двор. Этот двор на самом деле на крыше, сейчас он закрыт брезентом от дождя, там стены сделаны из решеток, но из-за брезента теперь не видно город. Там мы должны заниматься йогой. Это какая-то обязательная вещь. В тюрьме есть небольшой храм, церковь, мечеть и гурудвара[68]. Есть камера для пожилых. Люди называли ее «Будда», я не знаю почему.

В детстве у меня была инфекция почек, и я очень боюсь, что если она снова произойдет здесь из-за воды, то для меня это будет кошмар. Есть очень добрые люди, которые предлагают мне печенье и хорошее одеяло для отдыха, потому что я плохо сплю ночью. Я познакомился на йоге с парнем по имени Хемант. Он очень хороший человек. Его дело было кражей, его велосипед вовлечен в это дело. На самом деле друг попросил у него велосипед. Он просто дал его другу, у которого были какие-то дела по поводу нарушения закона.

Хемант сказал, что в его камере люди, у которых есть разные запрещенные вещи. Я сказал: как так, если полиция узнает, то они изобьют их, но он сказал, что все в порядке. Полиция знает. Я спросил, как приносят эти вещи. Он сказал, что многие заключенные пришли в тюрьму только ради бизнеса. Они совершают какое-то маленькое преступление, например, ломают окно соседям или устраивают драку. Потом их арестовывают. В тюрьме они торгуют. Покупатели просят родственников, и те скидывают деньги на карту. Продавец много зарабатывает. Например, пачка табака весом сто грамм стоит около тридцати рупий, а в тюрьме они получили пятьсот или более рупий за то же количество. Я хотел снова купить у кого-нибудь телефон позвонить, но он стоит слишком дорого, так что я пишу письмо. Хемант сказал, что если у тебя будут деньги, то ты получишь все условия в тюрьме.

На обед сегодня дал, овощной карри и роти. Еда не очень хорошая. Чтобы выжить, нужно что-нибудь есть. После обеда многим дали работу: уборку и все такое. Начальник тюрьмы сказал, чтоб мне ничего не давали, и я сижу в библиотеке, немного почитал. Тут есть сборник стихов Шриджато, он круто пишет, даже смешно. Я захотел сделать иллюстрации к его книге. Когда выйду, то найду этого чувака.

Я возвращаюсь домой поздно,

Плыву над дорогой,

Мимо меня плывут кошки, рикши,

Я открываю входную дверь,

Вижу: еда плывет и посуда,

А среди них плывет моя мама[69].

Я хочу это проиллюстрировать. Я заключу с ним договор, даже бесплатно проиллюстрирую его книгу. Я рад, что мне попались эти стихи, потому что другие книги, которые здесь есть, я уже читал раньше.

Кстати, к нам в камеру подселили нового друга, Мацу. Он играл в крикет на деньги (пятьсот рупий победителю), и он выиграл пять раз. Он сказал: «Давайте мой кэш», ему сказали, что денег нет. Тогда Мацу взял телефон одного парня и сказал: «Дай мне мои деньги и получишь свой телефон». Тот парень пожаловался, что Мацу украл телефон. Такие случаи должны решаться в полицейском участке, а они сажают всех прямо в тюрьму.

На самом деле люди получают справедливость по их карману. Но я жду, когда я выйду отсюда, потому что мое дело – ерунда. Суд все время переносят из-за наводнения, говорят, скоро все починят и откроют. Когда я выйду и получу чистый паспорт, мы с тобой сразу поженимся, будем жить в Керале с моей мамой, среди спокойствия природы. Так должны жить художники. Твоих девочек мы можем привозить туда, когда захотим, моя мама абсолютно спокойная на этот счет. Все дети на нашей улице ее обожают. Вы с ней чем-то похожи, я это заметил тогда на пляже, когда ты пришла с девочками. Вы одинаково разговариваете с детьми.

Я не хочу больше расставаться с тобой, это глупо и бездарно. Если там не такой уж сильный потоп, можешь навестить меня в тюрьме, хотя лучше не надо, это плохое место для тебя. Я сам позвоню тебе, когда выйду отсюда. Суд все время переносят, но его не смогут переносить годами. Маме я ничего не скажу, она с ума сойдет. Ей не нужны эти проблемы. Я думаю, меня скоро выпустят. Люблю тебя, моя любовь. Климент Радж».

Я встала и пошла медленно-медленно, как ходят старые люди. Мне послышалось, что кто-то крикнул вслед: «Посмотрите, мертвая девушка идет!»

Аафрин

Все было еще мокрое, но мы с Сашу пошли играть во двор под наши деревья.

– Мама сказала папе, что Мариманн дала ей знак. Мама увидела, как мы с тобой сидим у костра, это и был знак! Я сказал, чтоб они забрали тебя, чтоб ты была моя сестра. Я же обещал, мужчины выполняют свои слова.

Я увидела, что мама и папа Сашу сидят на крыльце и смотрят на нас. У них глаза немного напуганы, как будто они только что родили ребенка.

– Они так рады, что я не утонул, что мама не утонула, они сказали: Мариманн спасла нас не просто так. Они сказали, ты поедешь с нами в Бангалор. Папа говорил с твоим начальником.

У меня быстро побежало сердце.

– Малыши, идите сюда, – позвала нас мама Сашу.

Она на меня посмотрела строго и добро. Добро она посмотрела на мое лицо, а строго на мою одежду. Поправила мои волосы. Руки у нее оказались маленькие и ласковые, в разных колечках. Я потрогала ее колечки, а она сняла одно в виде часов, наклонилась и надела мне на палец ноги. Ее большой мягкий живот согнулся, и мне захотелось лечь в него головой.

– Рынок уже открылся, как думаешь? – спросила она папу Сашу. – Надо купить ей одежду.

– Соседи говорят, работает уже, – сказал папа Сашу и положил мне руку на голову. Я сжала плечи. Потом подняла глаза и увидела, что он хоть и с бородой, но тоже добрый. Глаза у него хохочут.

– Купите ей одежду, куклу и спички, мы будем строить дома. Мои спички все размокли! – сказал Сашу.

Все засмеялись.

– Какая ты красивая девочка, маленький мангуст, – сказала мне мама Сашу.

Они сказали, что я могу ночевать с ними после того, как мама Сашу съездит на рынок, а папа Сашу с Леоном получат специальные бумаги на меня. Но мне захотелось еще поночевать с девочками и с Грейс. Еще я немного боялась бабушку Сашу и других непривычных людей, дядюшек и тетушек, хотя я их знала, они всегда сидели у костра, пока был потоп. Но Сашу сказал:

– Мою бабушку все боятся, даже папа, а я не боюсь. Она не злая, только строгое лицо. Но она будет присыпать тебе пудрой шею, это всегда.

* * *

Вечером мы сложили матрасы кругом. Зернышко пела песни, пела за мужчин и женщин и делала разные голоса.

– Саайндхаадамма саайндхааду

Сааййакиллайе саиндхаду,

Укачаю мою разноцветную птичку,

Укачаю мой сладкий мед,

Укачаю неутомимого тамильца,

Моего павлина, мою кукушку,

Мой сахарный тростник, кипяченое молоко,

Мою лампадку, мою маленькую луну.

Это она спела такую колыбельную, моя мама знала ее, только слова были другие. Где моя мамочка? Мы лежали, над нами кружилось небо, Минакши собирала разломанную мужем посуду, осколки мерцали, как светлячки. Может, мама ищет меня в Канчипураме на фабрике, а фабрику закрыли. Я заплакала и плакала так сильно, что не могла успокоиться. Мне давали игрушечную панду, но ничего не помогало. Панда была грязная из-за того, что Бисеринка с ней играла, облила йогуртом из бутылочки и на шерсть налипли всякие песчинки. Мне было жалко Бисеринку, потому что она останется глупой, никогда не вырастет. Мне было жалко панду из-за того, что она урод. Я не хотела в Бангалор, я не хотела жить здесь, мне надоело всегда куда-то ехать, я хотела к маме.

Девочки сказали: «Зачем ты ревешь? Тебя же удочерили. Нас никто не удочерил».

Потом я уснула, а проснулась из-за того, что я мокрая. Мне стало стыдно, я пошла, чтобы спрятать пеленку в ванную и надеть другую юбку. В этой ванной дверь была тугая, и я не смогла открыть. Я надела старую юбку, и там, где резинка проходит, нашла камешек. Тот, с поля, которое мы просеивали с мамочкой. Я пошла в другую ванную через коридор, где живут Леон и бабушка. Там у них в гостях сидел гухьяк, он очень страшный, у него много богатства. Девочки сказали, что он купил весь наш приют. Он сидел и говорил Леону:

– Вы благородный человек. Я не был таким человеком. Только в это наводнение я начал жить. Впервые с колледжа, нет, со школы, наверное, я ожил.

Я стояла и думала, как бы мне занести мокрую простыню в ванную, простыня воняла.

– На все Божья воля, – сказал Леон и заметил меня. – Лучик, чего ты бродишь по ночам?

Он взял мою пеленку и отнес в ванную, я заметила, что гухьяк сморщился. Мне захотелось подарить Леону камень. И я отдала ему в руку.

– Откуда это у тебя? – спросил он. – Похож на алмаз, хотя, возможно, просто кристалл. Я плохо понимаю в этом. Взгляните.

Он дал камень в лохматые ручки гухьяка. Я не хотела, чтобы гухьяк смотрел на мой камень.

– Да, похоже на желтый необработанный алмаз, – он поднес его к выпученному глазу. – По цене примерно поллакха, а вот если обработать, то потянет на целый лакх. Такие алмазы добывают на границе с Андхра-Прадеш. Я не удивлен, что алмаз у девочки, мне рассказывали, их все еще ищут вручную. Завтра я могу отвезти к ювелиру и узнать точную цену с огранкой и без.

– Давайте вернем его девочке, завтра она уезжает с новыми родителями, – сказал Леон. – Возьми, Лучик, в твоей долгой жизни он еще пригодится. Если хочешь, можешь оставить нам свою тетрадку, мы почитаем.

Примечания

1

Буквы тамильского алфавита: இ (ина), உ (уна), ஈ (иянна), ஐ (айянна), ப (ипанна), ண (иннанна).

2

Аайя – бабушка по линии отца (тамильский).

3

Аммамма – бабушка по линии матери (тамильский).

4

Атай – обращение к свекрови (тамильский).

5

Панчаят – совет старейшин.

6

Аайя и таата – бабушка и дедушка (тамильский).

7

Ситар – струнный музыкальный инструмент.

8

Поочанди – чудовище, которым пугают детей в индийском штате Тамилнад.

9

Кулати – малышка (тамильский).

10

В Индии проживают еврейские общины (кочинские, маратхские евреи, багдадские евреи, евреи-телугу, небольшая группа ашхеназов, иммигрировавших из Европы во время Второй мировой войны). Еврейские общины не многочисленны, потому героиня не знает значения слова «шолом» (мир), оставленного прежними жильцами на стене дома, считает его христианским.

11

Специальная линия для приема сообщений о преступлениях от женщин, которые по каким-то причинам не хотят обращаться напрямую в полицию (из-за того, что полицейские – мужчины, и другим), на линии работают операторы-женщины.

12

Ото – сленговое название моторикши.

13

Пандал – небольшой храм в индуизме.

14

Далиты – общее название для низших неприкасаемых каст.

15

Ади кадавулаэ – тамильское выражение, подчеркивающее восклицание, вроде: «О мой бог!»

16

Аттай – тетушка (тамильский).

17

Змеиная тыква – лиана с продолговатыми плодами, принимающими причудливые формы, бамия – растение с плодами, похожими на стручки перца.

18

Акка и анна – старшая сестра, старший брат, уважительное обращение (тамильский).

19

Песня на праздник урожая, Понгал.

20

Ченнаем управляет Большая корпорация (бывшая «Корпорация Мадрас»), основанная в 1688 году. Это самая старая из сохранившихся муниципальных корпораций в Индии и вторая самая старая в мире. Корпорацию возглавляет мэр. Мэр и советники города избираются населением путем всеобщего голосования.

21

Паясам – тамильский пудинг, консистенции густого киселя.

22

Каджол – подводка для глаз.

23

Девадаси – храмовые танцовщицы; в некоторых храмах вступали в связь с прихожанами из высших каст.

24

«Душа народа» – гимн Индии, «Джанаганамана», написанный Рабиндранатом Тагором.

25

Курта – свободная длинная блузка.

26

Имена богов в индуизме.

27

Тирха – буквально священный водоем, здесь – храм, построенный вокруг маленького озера.

28

Якши Матхура – гигантские антропоморфные статуи (2 век до н. э.), произведения искусства школы города Матхура.

29

Off – прочь, выключить (англ.)

30

Майлопор – один из центральных старейших жилых районов Ченная.

31

Южноиндийские закуски.

32

Сурасундари – скульптуры, изображающие чувственных женщин в индийской архитектуре.

33

Чируми – слово выражает пренебрежение к молодым девушкам, обычно не используется, за исключением чрезвычайных ситуаций, вызванных гневом и смятением. В древнем тамильском обществе слово использовалось для обозначения «служанки».

34

«Мадрас-башай» – ченнайский сленг, сочетает в себе слова, суффиксы и грамматические правила нескольких языков, чтобы создать новые слова.

35

Тамиджан, тамидж – жители штата Тамил Наду.

36

Самбар – овощное рагу на основе чечевицы, приготовленное на бульоне из дал и тамаринда, популярно в Южной Индии.

37

Старинная церковь в Ченнае, римско-католическая святыня, получила свое название от португальского «Nossa Senhora da Luz» – Богоматерь Света.

38

Клетка – традиционный рисунок на сари в штате Тамилнад.

39

Марумагал – невестка (тамильский).

40

Популярные в Бангалоре газеты на английском и каннада.

41

Госпожа, отпустите меня, умоляю. Отпустите меня, моя маленькая дочка осталась одна, ей всего семь лет, она совсем одна на вокзале, я оставила ее на кадапском вокзале совсем одну (тамильский).

42

Мой ребенок погибнет (тамильский).

43

Кулати – малышка (тамильский).

44

Local people – местные люди (англ.).

45

Одно из имен индуистской богини Кали, означающее «черная ночь». Кали является и проявлением разрушительных сил, и матерью вселенной, и богиней, дарующей освобождение. Ее часто изображают стоящей или танцующей на своем супруге, индуистском боге Шиве, который лежит под ней спокойный и распростертый.

46

Индуистская богиня Сарасвати часто изображается с танпурой, музыкальным инструментом.

47

Пуджа мандир – алтарь.

48

Стихотворение поэта Арвинда Кришны Мехротра, «Будущей дочери», перевод автора.

49

Аяш – обращение к пожилой женщине, бабушке в Ченнае.

50

Многие индийские католики снимают обувь возле церкви, как это принято в индуистских храмах.

51

Дивали – индуистский праздник; Ид-аль-Фитр (Ураза-байрам) – один из главных дней исламского календаря, знаменующий завершение поста, который длился в течение месяца Рамадан.

52

Форма спасения и совершенства в индуизме.

53

Гхат – место кремации.

54

Гопурами – надворотные башни.

55

Оотхай – тамильское ругательство, означает что-то грязное, отвратительное.

56

Коямбеду – станция метро, район в Ченнае.

57

Нарака – является индуистским эквивалентом ада, где грешники мучаются после смерти. Это еще обитель Ямы, бога смерти.

58

Бхуты – призраки в индийской мифологии.

59

Лакх – сто тысяч рупий.

60

Коум – одна из ченнайских рек.

61

«Ола» – ченнайский сервис онлайн-заказа такси, в том числе авторикш. Во время наводнения в 2015 году «Ола» организовала перевозки на моторных лодках.

62

Аппан, аппа – отец (тамильский).

63

Пондичерри, Модурай – города штата Тамилнаду.

64

Орагадам – промышленный пригород Ченная, в котором расположены заводы международных автомобильных компаний (Daimler AG, Renault – Nissan, Komatsu, Yamaha).

65

Ранголи – традиционные узоры на полу индийского дома или у входа. Ранголи делают почти в каждом индуистском доме.

66

Аяш – обращение к пожилой женщине, бабушке в Ченнае.

67

Два лакха – двести тысяч рупий.

68

Гурудвара – храм сикхов.

69

Шриджато Бандопадхьяй – современный индийский поэт, приведен отрывок из стихотворения «Родители и я» (Пер. авт.).

Content

Александра Нарин
Залив девочек

Земля

Аафрин

Грейс

Джали

Васундхара

Аафрин

Грейс

Джали

Васундхара

Воздух

Аафрин

Грейс

Аафрин

Грейс

Арухандати

Грейс

Аафрин

Васундхара

Чарита

Огонь

Аафрин

Грейс

Васундхара

Аафрин

Грейс

Арухандати

Чарита

Грейс

Васундхара

Вода

Грейс

Джали

Арухандати

Грейс

Джали

Чарита

Джали

Грейс

Чарита

Грейс

Аафрин

Примечания