Денис Драгунский

Двоюродная жизнь

© Драгунский Д.В.

© ООО «Издательство АСТ»

Двоюродная жизнь

Рассказы

девятнадцать ноль-ноль

Легкая девочка

– Мама! – вдруг позвала Юля из своей комнаты. – Ты где?

Наталья Сергеевна замерла и приоткрыла рот. Потом прикусила губу. Не сказать чтобы задохнулась. Но сердце забилось, и шея вспотела, сзади. Она вытерла испарину ладонью. Слава тебе, господи. Наконец. Шесть лет прошло. Девочка первый раз произнесла это слово.

Какое счастье.

А как ужасно все начиналось!

Они с Дмитрием Васильевичем чуть не развелись из-за этого. Нет, вы представляете себе: муж вдруг заявляет жене, что у него есть дочь. Побочная, извините за выражение. Девяти лет. Зовут Юля. Говорит, что он ее признал, дал свою фамилию. И что он всё это время тайком ей помогал. То есть маме ее помогал, на самом-то деле. Маму зовут, конечно же, Кристина. «Конечно» – это с горькой иронией произнесла в уме Наталья Сергеевна; хотя что такого в имени Кристина? Да ничего; а все равно: она просто Наталья, а там этакая вся из себя, ах, Кри-стиии-на.

Правда, муж клялся и божился, что с этой Кристиной он не общается и дочку последний раз видел два года назад. Он вообще сомневается, что девочка знает, кто ее папа.

– Ну и всё, – сказала Наталья Сергеевна и махнула рукой.

Но это было еще не всё.

Кристина собралась за границу, устроилась на хорошую работу и с потрясающей непринужденностью попросила Дмитрия Васильевича взять девочку себе. В свою семью. Тем более что у них с Натальей Сергеевной детей не было.

Наглость, конечно, несусветная. Замешанная на моральном шантаже: «а иначе я твою дочь отдам в интернат». В детский приют, проще говоря. Потому что своих родственников у этой Кристины не было. Или были где-то на Хренуткином Хуторе, и она с ними дела иметь не желала. Да и вообще: отдать московскую девочку троюродной тете на Хренуткин Хутор – лучше уж в детский приют.

Наталья Сергеевна думала ровно десять минут. В полной тишине. Потому что было без десяти семь. Когда на телевизоре выскочили цифры «19:00», она встала с кресла и сказала:

– Берем.

Дмитрий Васильевич поцеловал жену и радостно сказал, что Юля – по словам Кристины, ее матери, – очень легкая девочка.

Да, правда.

Ни капризов, ни скандалов, ни требований, ни слез. И в школе порядок – со всеми в классе дружит, учится хорошо. Сидит за столом, подперев головку худыми кулачками, и учебник читает. Вилку держит правильно. Спит ручки под щечку. Даже когда пошел переходный возраст – двенадцать, тринадцать, четырнадцать, – такая же вежливая. Дмитрия Васильевича называла папой, а Наталью Сергеевну – никак. Исхитрялась, чтоб без обращения. «Простите… А вот можно… Видите ли… Как вы думаете…» и все такое. И строго на «вы».

Наталья Сергеевна не давила на девочку в этом смысле. Просто старалась быть с ней еще ласковее, еще мягче и роднее.

Потому что буквально через два-три месяца после того, как Юля переехала к ним, Наталья Сергеевна полюбила ее. Это как-то само случилось, незаметно, но быстро: непонятный чужой ребенок, посторонний человек в доме, вдруг превратился в часть ее жизни, в «кусок себя», как признавалась Наталья Сергеевна мужу. Возвращаясь со службы домой – особенно осенью и зимой, когда свет зажигают рано, – она стояла недолго во дворе, всматриваясь в окна и радуясь, если там мелькнет Юлина тень. А потом специально звонила в дверь, чтоб услышать легкий топот по коридору, и была счастлива. Она ждала, что все получится само.

Вот оно и получилось.

В пятнадцать лет Юля первый раз, так легко, естественно и просто, как будто говорила это слово по сто раз в день, позвала из своей комнаты:

– Мама! Ты где?

– На кухне! – отозвалась Наталья Сергеевна из кухни. – Иду, доченька.

– Что ты, что ты, это я к тебе иду…

Ах, этот милый невесомый топот почти детских ножек, обутых в тонкие домашние балетки! Юля вбежала, обняла Наталью Сергеевну, посмотрела ей в глаза и сказала:

– Мама! Я получила письмо от… От Кристины Михайловны. В смысле от бывшей мамы. Ну, в смысле настоящей. Ой, нет. То есть биологической… Прости, запуталась…

Уселась на табурет и рассказала, что «мама Кристина» в Германии устроила себе личную жизнь. Вышла замуж за очень крутого дядю. Его должны избрать депутатом в региональную, эту, типа думу. Ландтаг, вот! А там журналисты. Они уже пронюхали, что его жена – то есть «мама Кристина» – оставила дочь в ужасной-опасной России. Это плохо для репутации перед выборами.

– А что, в России так ужасно опасно? – как-то некстати спросила Наталья Сергеевна.

– Да все понятно! – махнула рукой Юля. – В общем, надо, чтоб я была с ними.

– Непонятно вот что, – еще нелепее спросила Наталья Сергеевна. – Ты хочешь туда, чтобы выручить нового мужа матери? Или тебе самой очень хочется? Типа новая жизнь, да? – подсказала она.

Юля молчала долго. Наверное, минуту или две.

На кухонном таймере было 18:58. Выскочило 19:00.

– Я так тебе благодарна, мама! – чуть не заплакала Юля. – За всё, за всё!

Наталья Сергеевна собралась было сказать, что благодарность бывает не на словах, а на деле, но подумала – «Чего же я хочу? Чтоб девочка в отплату за шесть лет любви и заботы отказалась от новой жизни в новой стране? От прекрасной, интересной и легкой, как ей сейчас мечтается, жизни. Зачем?»

Поэтому она только спросила:

– А папа знает?

– Да, – сказала Юля. – Он мне оформил разрешение, сделал паспорт и купил билет.

– Дай я тебя поцелую.

– Мама! – Юля обняла и тоже расцеловала Наталью Сергеевну.

Наталья Сергеевна ощутила ее горячую щеку и подумала, что все-таки надо развестись с Дмитрием Васильевичем. Поскорее. Несмотря на двадцать три года совместной жизни. Но разве это жизнь, когда всё – вот так?

не намекать, не вспоминать

Зассыка

Миша Платонов провожал домой Лину Дадашеву и обоссался. В самом прямом смысле, простите.

Но по порядку.

Они учились в МГУ, в стекляшке Первого Гуманитарного, на каком точно факультете – неважно. Допустим, на философском. Или историческом. Не в том дело. Они учились вместе уже три курса. Лина очень нравилась Мише, а он ей – вряд ли. Тем более что они учились в разных группах. Так что у Миши не было возможности как-то намекнуть Лине о своих чувствах. Он даже толком не знал, что она такое, где она живет, как учится, чем интересуется. Все заслоняла ее красота. Ее опьяняющее обаяние – так выражался Миша в уме. Он вообще любил формулировать свои чувства – в уме, повторяю.

Лина Дадашева была очень красивая. Вы, наверное, подумали, что она была смуглая и чернокосая восточная красавица, «каракёз», как говорят наши южные соседи, – но нет. Она была светлокожая, русоволосая и сероглазая, рослая, крупная, с округлыми плечами, розовыми пальцами и весьма рельефной фигурой, совершенно русская – от слова «совершенство». Фамилию она получила от своего прадедушки – он был то ли горец, то ли степняк, но потом его кровь растеклась по жилам славянских потомков, совсем растворившись в них.

Об этом она рассказала Мише в тот несчастный вечер, когда он пошел ее провожать и осрамился.

Не знаю точно, зачем она попросила его проводить ее до дому. Наверное, она уже давно ловила в коридоре смутные Мишины взгляды и слушала его нечаянные вздохи, когда на поточной лекции он садился выше нее и смотрел на ее шею – сзади, в вырезе платья. Наверное, ей захотелось узнать, что это за безмолвный поклонник.

Короче говоря, однажды февральским вечером в раздевалке Миша случайно увидел ее и бросился подавать ей пальто – то есть шубку из цигейки, которую она только что приняла из рук гардеробщицы.

– Ты домой? – спросила она, не заботясь о том, что они еще не знакомы.

– Домой, – сказал Миша, чувствуя, как у него бьется сердце.

– Проводишь, если время есть?

– Конечно! А ты где живешь?

– У метро «Парк Культуры». Мансуровский переулок.

– Отлично! – сказал Миша. – На метро по прямой, а там вроде рядом.

– Ну, на метро скучно… – поморщилась Лина.

– Отлично! – улыбнулся Миша. Ему понравился такой подход. – Тогда на такси. У меня деньги есть, ты не думай. Сейчас выйдем, перейдем на ту сторону и такси поймаем. Или левака.

– Ну, на такси… – она снова сморщила нос. – Неинтересно. Давай пешком! Заодно поболтаем.

Миша был счастлив.

Так счастлив, что забыл забежать в туалет перед выходом.

Они вышли из университетского двора через красивую чугунную калитку, пошли вдоль длинной кованой ограды, за которой торчали черные ветки деревьев, облепленные заледеневшим февральским снегом, потом перешли Университетский проспект, спустились к Метромосту. По дороге они наконец познакомились и даже пожали друг другу руки, и Мише понравилось, какая у нее нежная, но крепкая и горячая ладонь. Вот тут-то Лина и рассказала, почему она Дадашева при таком бело-розовом обличье.

Говорили обо всем – о ребятах, о кино, о книгах, о кафедрах, о профессорах, об иностранных языках, о планах на будущее – хотя какие там планы, только третий курс!

Миша обрадовался, узнав, что у Лины папа работает в издательстве «Прогресс», заведует редакцией, а мама – доцент в инязе. Миша боялся двух вещей – что Лина Дадашева вдруг окажется дочкой какого-то слишком большого начальника или, уж извините, совсем наоборот. Потому что Мишин папа был замдиректора по капитальному строительству московского завода «Предприятие почтовый ящик номер такой-то». Тогда так и говорили: работает в «почтовом ящике». Или на «номерном заводе». Папин завод только считался московским, а на самом деле площадки у них были по всей стране, и папа все время ездил в командировки. Страшно занятой человек. Но при этом успевал руководить сыном. В том числе в плане поиска невесты: «Дочка министра нам не нужна, но девочка совсем наоборот – еще хуже. Ищи золотую середину».

Кстати, жил Миша с папой и мамой в Черемушках, в старом краснокирпичном доме, в очень просторной квартире на третьем этаже, но без лифта.

Обо всем этом они разговаривали с Линой, но по-маленькому хотелось все сильнее. Миша перед Метромостом хотел было юркнуть в кусты – «сейчас, я буквально на минуту!» – но Лина почему-то сказала: «Ой. Темно, а там какие-то мужики. Не бросай меня!» – и Миша, конечно, ее не бросил.

Пошли дальше.

Дошли до устья Комсомольского. Миша уже чуть не на одной ножке скакал. А тут Лина вдруг увидела магазин и предложила зайти выпить соку. А там давали разливное пиво. «Ура! – сказала Лина. – По секрету: обожаю пиво! А по кружечке?» Миша не смог отказаться и выпил две по ноль двадцать пять – как Лина.

Потом ему казалось, что она все это делала нарочно.

Когда они вышли из на улицу, у Миши уже в глазах темно было, и словно острый камень перекатывался внизу живота.

– Ты какой-то мрачный вдруг стал, – сказала она. Остановилась, заглянула ему в лицо. Она была высокого роста. Может, даже выше его на полсантиметра. Глаза в глаза: – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Пошли быстрей!

– Пошли!

Она взяла его под руку, почти что прижалась к нему, и тут Миша почувствовал горячо в ногах. В правой ноге, точнее говоря. Он был в короткой драповой куртке, под брюками кальсоны. Все это намокло, потеплело и тут же стало остывать – потому что на улице был если не мороз, то уж точно градусов пять ниже нуля.

Лина отдернула руку, отошла на два шага, взглянула на его потемневшую штанину и засмеялась:

– Описался? Обдулся, бедняга?

– Иди к черту! – крикнул Миша, повернулся и побежал прочь.

Забежал за угол дома и плюхнулся в невысокий сугроб. Потер обе штанины снегом. Набросал снегу себе на грудь, на рукава. Снова выбежал на проспект, стал ловить такси. Покосился и увидел – Лина на него смотрела с расстояния шагов в пятьдесят, но как только заметила, что он ее видит, тут же повернулась и пошла своей дорогой.

Таксисту Миша объяснил, что упал в мокрый снег.

– Выпил, что ли? – спросил тот.

– Малёк! – сказал Миша. – Наималейший чуток пива. Но с водочкой! – и через силу засмеялся.

Папа в командировке. Мама в гостях. Стирка, развеска, глажка, озноб, стыд и срам.

Утром Миша не пошел в университет, а вызвал врача из папиной ведомственной поликлиники, получил справку на три дня.

На следующий день пришла Лина. Просто так пришла, позвонила в дверь. Объяснила, что взяла адрес у его одногруппников.

Миша лежал на диване в пижаме, накрывшись пледом. Лина сидела, близко пододвинув к нему стул. «Упоительные бунинские колени, – думал Миша. – Из рассказа “Муза”. Круглые колени под просторной суконной юбкой… Где такие юбки берут? За эти колени можно отдать всю жизнь…»

Лина меж тем говорила, что очень рада их знакомству. И хочет дружить дальше. Но с одним маленьким условием.

– С каким?

– Очень просто, – сказала она. – Мы будем дружить, но ты никогда не подашь виду, не намекнешь и даже не вспомнишь про это… – она тихо засмеялась. – Про это смешное происшествие. В котором я ни чуточки не виновата. Ну а допустим, даже и виновата, ну и что? Даешь слово?

– Слово? Про что? – Миша не понимал.

– Что не намекнешь и не вспомнишь. Ну?

– Нет! – сказал склонный к самокопанию Миша. – Я не смогу. Не намекать вслух, это можно постараться. Но забыть – это вряд ли.

– Ну и пожалуйста! – Лина поднялась со стула. – А тогда я всем расскажу, что ты зассыка! В прямом смысле! Обоссался при девушке!

– Милости просим, – сказал Миша.

– Подожди, – Лина снова села на стул, придвинулась еще ближе. – Мне так не нравится. Я хочу с тобой помириться.

– Я подумаю.

– Не надо думать. Что тут думать? Давай в знак примирения ты пописаешь на меня.

– А?

– Посикаешь. Ну как тебе объяснить? Сделаешь пи-пи.

– Вот прямо так? На это всё? – Миша с изумленным смешком показал на ее суконную юбку, на шерстяной пуловер, под которым была отглаженная полотняная блузка.

– Ну что ты… – ласково улыбнулась она, снимая пуловер через голову. – На меня на голенькую. В ванной. Твой папа ведь в командировке, а мама на работе, а сейчас только без четверти четыре…

У Миши как будто два стальных молота состукнулись в голове. Представить себе, что Лина Дадашева сейчас разденется перед ним, – от этого у него все дрожало и напрягалось. Но вообразить, что он будет на эту красоту ссать, – это все равно что поссать на картину Ренуара! Тем более что Лина была такая, ренуаровская… От этого у него все как будто бы отнималось.

Лина уже расстегивала блузку.

– Стоп! – закричал Миша. – Не хочу! Уходи, я сказал!

Через месяц Миша стал ловить насмешливые взгляды в коридорах и аудиториях. Казалось, ребята за его спиной шепчутся и хихикают. Ему захотелось быстренько перевестись в другой вуз, но он решил перемочься, перетерпеть. Мужчина он или слабак, вахлак, зассыка, в конце концов?

Зря он сразу не убежал, конечно.

Потому что примерно в начале мая Лина Дадашева – которую он, кстати говоря, продолжал любить – попросила его вот о каком одолжении. К ней жутко клеится один неприятный человек. Аспирант второго года. Она его терпеть не может, ее просто трясет от омерзения. А он настаивает. Чуть ли не замуж зовет, на полном серьезе. Спрашивает: «Чем я тебе плох? Почему нет? Объясни!» Проходу не дает. Потому что у нее, у Лины, нет нормальной отмазки. Нет парня, не говоря уже о женихе. Так что у нее только один выход – «Я скажу, что парень, почти что жених, у меня есть. Это ты! А ты подтвердишь в случае чего. Лады?»

Лады, лады. Он ходил с ней в театр и в кафе. Ждал после занятий. Провожал домой, иногда на такси. И она, представьте себе, занимала ему очередь в столовой, и даже пару раз кричала через весь зал, чтобы все слышали: «Мишка, сиди, я сейчас второе принесу! Тебе с рисом или с пюре?»

Но – и всё.

Никаких реальных подтверждений, что она его девушка и почти что невеста, Лина не давала. И резко отбивала все попытки получить эти подтверждения. Даже после того, как дружки ее прежнего ухажера слегка начистили Мише самовар. Почти что при ней, на выходе из библиотеки. Она проводила его домой, наклеила пластырь на скулу, намазала йодом разбитые кулаки, обняла и сказала: «Ты настоящий друг».

И уехала к себе.

А Миша окончательно и бесповоротно понял, что он и в самом деле зассыка. Уже не в прямом смысле, а в переносном. Слабак, вахлак, рохля ни на что не годная.

* * *

Конечно, нельзя сказать, что эта история так уж фатально подействовала на Мишу Платонова и он навек остался пристукнутым и опозоренным. Жизнь его шла, в общем и целом, неплохо. С папиной помощью он перевелся в другой институт, поступил в аспирантуру, защитился в срок, а потом получил сразу старшего научного в академическом НИИ. Женился на тихой милой девушке, внучке бывшего папиного генерального директора, который, хоть и на пенсии, имел своих людей в Совмине и на Старой площади. Папа Миши и дедушка жены сделали молодым прекрасную квартиру, именно «сделали», а не купили, то есть государственную, а не кооперативную. Потом была докторская. Потом папа умер, потом начались реформы, но ни квартиру, ни тем более докторскую у Миши Платонова никто отнять не мог. Так что он к пенсии дополз до заведующего отделом.

Вот, собственно, и всё.

Нет, не всё.

Когда Мише было уже слегка за шестьдесят, поздним летом, когда его жена и дочь с мужем были на даче, снова раздался звонок в дверь. Точнее, не в дверь, а в домофон.

Это была Лина Дадашева.

Усевшись, как сорок лет назад, на стуле перед диваном и натянув суконную юбку на колени, она сказала, что умоляет Мишу простить ее. Ей это нужно. Зачем, почему? Потому что Мастер сказал: ворота в высшие градусы духовного посвящения открываются только тем, кто прощен теми, перед кем… ну, в общем, ясно.

– Какая хрень! – сказал Миша. – Тебе не стыдно? Взрослая женщина, с высшим образованием…

Лина заплакала, громко и, кажется, искренне.

Миша вдруг почувствовал себя сильным, дерзким и наглым. Как она тогда.

– Давай я лучше чайник поставлю, – сказал он. – Попьешь чайку, и иди, откуда пришла.

– Что, что я должна сделать, чтоб ты меня простил? – она заплакала еще громче.

– Вернуть мне эти два года. Годы подлейших унижений. Забрать назад все это лицемерие и издевательство и отдать мне мое молодое влюбленное счастье.

– Что я должна сделать? – повторила она.

– А то не поняла. Ублаготворить меня. Усладить! – мстительно сказал он.

– Я?

– Ты, ты. Давай. Решай вопрос.

Так говорил его покойный папа, замдиректора «почтового ящика». «Ну что ж, детки, будем решать вопрос…» – и пододвигал к себе телефонный аппарат.

– Посмотри на меня! – она потрепала пальцами свою дряблую шею, провела ладонью по отвисшей груди. – Ты меня хочешь? На! Бери!

Миша цинически захохотал, потер руки и сделал вид, что встает с дивана.

– Завтра к тебе придет самая лучшая девушка на свете, – сказала Лина, чуть отодвигаясь от него. – Она – это молодая я. Она даст тебе все, что ты только захочешь…

– Проститутка? Выгоню сразу! – нахмурился Миша.

– Нет! – вскричала Лина. – Нет, клянусь! Завтра! Завтра!

Девушка на самом деле была вылитая Лина. Сказала, что она дочка ее младшей сестры.

– Михаил Николаевич, мы на «ты» или на «вы»?

– Раз так, то на «ты».

Именно так мечтал себя чувствовать Миша сорок, тридцать, двадцать лет назад: сильным, наглым, самоуверенным, бесстыжим. Мечты сбывались.

– Ну-с… – сказал он, оглядывая ее.

А ведь и в самом деле. Что все его диссертации по сравнению с этим!

Она сбегала на кухню, принесла стакан воды. Раскрыла сумочку.

– Если у вас, то есть у тебя, проблемы с эрекцией, то вот тут экзистерол и фаллопронт. Если при этом какая-то кардиология или сосуды, добавить альфа-фоксинар. А если вообще все-все в порядке, то лучше би-энергейт, общетонизирущее.

– Все-все-все-все в порядке! – сказал Миша, потянулся и встал с дивана. – Обойдемся без таблеток! Ну, давай, Линочка… Ты уж прости, что я тебя так.

– Конечно! Ты Миша Платонов, я Лина Дадашева, – улыбнулась она, закинула руки за голову, расстегнула платье, стянула его вниз, сбросила лифчик, обнажив безупречную грудь, потом отцепила заколку с головы, и пышные чуть вьющиеся русые волосы упали на ее сливочные плечи.

– Ай да Лина! – довольно усмехнулся он.

– Иди в ванную, вымой теребоньку, и начнем, – сказала она.

– Что?! – закричал Миша. – Что вымой?

– Ну то есть пипиську. А что?

– А ничего. – Мир в его голове снова перевернулся, и он снова сел на диван. – Одевайся. Всё. Тете привет.

– Засада… – вздохнула она.

– В чем засада? Иди себе домой, чистенькая, не трахнутая незнакомым мерзким старым дедом. Плохо тебе?

– Засада… – повторила эта как бы Лина. – Во-первых, тетя. Она шутить не любит. Во-вторых, я закинулась би-энергейтом. Час назад. Две таблетки. Чтоб завестись, ты понял?

– Не понял…

– От этих колес меня жутко ломает на секс! – закричала девушка. – Ну пойдем хоть в ванную! Хоть как-нибудь мне кончить! Чтобы ты, ну хотя бы на меня…

Миша не дал ей договорить, вскочил и выбежал из комнаты.

Взял из тайной заначки сигарету. Вышел на балкон. Закурил. Сердце чуть стиснулось. Потом отпустило. Он обернулся на стук каблуков.

Одетая Лина – то есть как будто Лина – а может быть, на самом деле Лина? – стояла в дверях.

– Прощай, моя погибшая молодость, моя неисполненная мечта, мое страдание и счастье… – сказал он, слегка паясничая, чтобы случайно не заплакать.

– Зассыка! Зассыка! Зассыка! – крикнула она и убежала.

Хлопнула дверь.

Миша загасил сигарету о балконную ограду.

«Зассыка, – мысленно согласился он. – Зассыка, слабак, размазня».

почти по Чехову

Незнакомый мужчина

Сандру освободили через пять с половиной лет, и это было чудо. Впрочем, чудо было уже в том, что ее не повесили, потому что за контрабанду наркотиков на Славных Островах полагалась смертная казнь: военным пуля, штатским петля. Но в день ее ареста – да, да, буквально в день ее ареста! – король Славных Островов издал указ, что к женщинам смертная казнь более не применяется.

Все остальное было чудом рукотворным. Ее мама и родственники наняли адвокатов, подключили журналистов, общественность, церковь, папу римского и далай-ламу, писателей и ученых, чуть ли не ООН – у них были связи и деньги. Просили, умоляли, собирали подписи, доказывали, что Сандра Стейнбок – никакой не «трафикер», а несчастная, ничего не подозревавшая девочка, жертва наркомафии и аферистов. В общем, пожизненное заключение ей по апелляции заменили на двадцать лет; двадцать лет Высокий Суд заменил на десять, а потом, за примерное поведение, выпустили досрочно.

На выходе даже выдали заработанные деньги. Шестьдесят тысяч тапсов на карточку и десять тысяч наличными. Карточку оформили тут же, выдали в заклеенном конверте с пином, все как в лучших банках. Это выходило примерно две тысячи долларов. За пять лет. Смешно. Потому что, хоть она и ткала циновки по восемь часов в день, все равно с нее вычли за еду, электричество и одежду.

Кстати, одежду надо было срочно покупать. Нельзя же оставаться в тюремной униформе – в брезентовых шортах и такой же рубахе.

В исправительной колонии она писала длинные покаянные письма маме. Ах, как мама не хотела ее пускать на Славные Острова! Как она была против этого безделья среди лагун и пальм! «Искать себя!» Искала бы себя в своей родной стране, в Европе, в Штатах – почему обязательно на экваторе? Почему обязательно в городе, куда съезжается вся шпана со всего мира? А она, как дура, кричала: «Это моя жизнь! Я взрослый человек! Я хочу жить так, как я хочу! Я хочу понять себя, найти себя!» Ну вот и пожалуйста. Все поняла? Понятней некуда.

Она писала эти письма, перечитывала и рвала на мелкие кусочки.

Потому что это страшно, больно и унизительно – обнять маму и сказать ей: «Прости. Ты была права».

Хотя еще страшнее и унизительнее – это молча опустить голову, когда мама скажет: «Ну, что я говорила?»

Но самое страшное – это если мама поцелует, обнимет, ни словом не намекнет, но в голове-то у нее все равно будет прыгать победная мысль: «Я была права, а ты дурочка!»

От этого у Сандры ломило в затылке и болело в груди, просто физически тошнило, и в такие минуты она давала себе клятву: лучше тюрьма, голод, нищета, петля, что угодно – только не пепельная укладка на умной маминой голове, только не мамин взгляд, в котором под сочувственным прощением светится презрительная ирония.

Так думала Сандра по ночам, отмаявшись у ткацкого станка. А под утро ей, бывало, снился дом, почему-то всегда дождь, прохлада, мокрый газон перед домом, воскресный завтрак на веранде, серебряный кофейник, – и она, если это был выходной день, снова просила бумагу и карандаш, снова писала: «Мамочка, дорогая, любимая…», а потом снова рвала письмо и клала кучку клочков на краешек стола.

А как все прекрасно начиналось!

Снятый вскладчину с новыми друзьями просторный дом на бархатном пляже, сто метров от синей воды залива; фантастически дешевая рыба, креветки и кальмары, а овощи вообще даром – да, в прямом смысле даром – к двум рыбинам можешь набрать бататов, аспарагуса и вареного риса сколько унесешь. А какие друзья! Художники и поэты, мистики и ясновидцы, а главное – молодые бизнесмены, которые затевают крутые стартапы.

Вот один такой ее и подхватил.

Как это – подхватил? Да очень просто: незнакомый мужчина подошел к столику, улыбнулся, завел разговор, на третьей фразе по-дружески на секунду прикоснулся рукой к ее плечу…

Дома все мужчины были знакомые. Мальчики из хороших семей и их папы, мамины дальние родственники. Потом скучные студенты, тоже из очень хороших семей.

Незнакомый мужчина – как дверь в другой мир.

Умный, красивый, добрый, милый, голос не повысит, все с улыбкой. Богатый. Не миллионер, конечно, но деньги есть, и немало. Скоро переехали к нему, он снял отдельный домик. Полгода жили вместе на Островах. Потом путешествовали. В Северной Африке были, в Штатах – Каньон, Ниагара, Импайр – все как надо. Потом по Южной Америке поездили. Перу, Эквадор, Колумбия. Уже купили билеты назад, завтра вылет, и тут вдруг он горестно и ласково сказал, показывая месседж в айфоне: «Отец захворал. Совсем старик. Боюсь, дело к концу. Ты хорошая, ты, конечно, хочешь со мной поехать, я знаю… Но ты же дико устанешь, мне тебя жалко, это же далеко – самолет, потом поезд, и потом еще полдня на джипе, отец в деревне живет… Лети домой, я буду через недельку. Ну, через полторы. Да, кстати, возьми мой портфель, что я буду его с собой таскать». Конечно, возьму! Зачем спрашивать! Он ее называл своей женой: в гостинице, в ресторане, проводникам в горах.

Как это не привезти домой портфель мужа?

Когда Сандра прилетела, она не успела дойти до паспортного контроля: ее взяли сразу перед зеленым коридором. Офицер резко протянул к ней руки, он был похож на голкипера, который лихо берет мяч, пробитый неумелым игроком.

В тюрьме ей все рассказала надзирательница: у этих ребят ремесло такое. Они милые и терпеливые. По полгода, а то и по году обхаживают девушек. А потом пускают их с грузом. Из трех, как правило, попадаются две. А одна все-таки проскакивает. Груз стоит до пяти миллионов долларов, и это чистая прибыль. Овчинка стоит выделки. Две девушки идут в расход, а третью пускают на волю – забирают у нее портфель, и беги, радуйся, что цела осталась. Вот такой стартап.

Тюрьма была на далекой окраине.

Сначала надо было купить одежду, а уже потом думать, что делать дальше.

Сандра зашла в маленькую лавочку и купила канпаньян – семиметровую полосу крашеной ткани. Разделась. Замотала конец вокруг правого плеча, потом обмотала вокруг груди, дальше вниз, до колен, потом перехват вокруг бедра и вверх к левому плечу, вокруг и снова вниз, пояс и вроде шлейфа справа. Ткань была тонкая и легкая, сквозистая – как раз для здешней жары. Продавщица, одетая в такой же канпаньян, подвинула к Сандре узкое зеркало на бамбуковых ножках. Неплохо! Ей всего-то двадцать восемь лет, и какая стройная!

Дальше надо было ехать в центр. Найти кого-то знакомого. Снять комнатку в доме с хорошими соседями, и чтобы поближе к морю. Улечься в гамак и постараться понять, что делать дальше.

В автобусе у Сандры вдруг начал болеть зуб. Ни с того ни с сего. Наверное, от нервов. Надо расслабиться.

Она сошла с автобуса на перекрестке, зашла в кафе и заказала двойной виски. Первый раз за пять с половиной лет.

Алкоголь обжег ей рот и отуманил голову. Она испугалась, что заснет или упадет с табурета. Придвинулась к стене. Оперлась спиной. В ушах как будто бы играла музыка. Вдруг ей стало смешно: «Дорогая мамочка! Послушай. А вдруг у меня все правильно? Только в другую сторону?» – чуть ли не вслух сказала Сандра. Мама говорила: пять-шесть лет помучаешься, получишь хороший диплом – и потом счастье. Потом еще пять лет помучаешься для пи-эйч-ди – и опять счастье. Потом помучаешься, пока своего шефа не подсидишь, тоже лет пять всю контору окапывать – и опять счастье… За счастье ведь надо платить, так? У мамы плата вперед. А у меня наоборот: сначала счастье, а потом я заплатила. Оплата по факту. А какая разница? Все равно надо платить. А хоть бы и тюрьмой! Потому что это было настоящее счастье. Не мамино. Что это за счастье – быть начальницей над сотней чиновников? Жить без мужа, вообще не иметь мужчины, не иметь ничего для себя?

Сандра вспомнила волшебный год, который прожила со своим, скажем уж прямо, негодяем. Да, потом оказалось, что негодяй. Увы-увы, это жизнь. А может, не увы-увы, а ура-ура? Ведь как было хорошо с ним, от самой первой секунды, когда он положил свою сильную руку на ее плечо, до самой последней секунды, когда на ее запястьях больно защелкнулись наручники.

Потому что, когда она летела сюда, расставшись с ним, как он обещал, всего на неделю – ей все еще было хорошо. Она летела, полудремала в широком кресле бизнес-класса, и вспоминала о нем, и любила его в своих мыслях – так, что у нее дрожали бедра от воспоминаний, и она даже попросила стюардессу принести плед, прикрыться от груди до колен.

Он был великолепен в любви! Нежный, страстный, чуткий, сильный и невероятно громадный, и еще у него на самом кончике было два твердых бугорка, он смеялся и говорил, что у всех мужчин его племени – так. Хотя в тюрьме подруги ей объяснили, что про племя – чушь, это они вживляют себе такие маленькие золотые шарики. Но неважно! Ее всю сводило, от пяток до затылка. И сто раз неважно, что было потом. Это была плата за счастье…

Она так его любила, что в тюрьме совсем не страдала без секса. Женщинам два раза в неделю раздавали на ночь пластмассовые фаллосы (разносили их в ведерке со спиртовым раствором) или предлагали успокоительные таблетки. Она не брала ни того, ни другого. Ей хватало воспоминаний.

Алкогольное облако улетучилось, и снова заболел зуб.

Сандра подошла к стойке, чтобы взять еще виски, но передумала.

В этом городе, большом и малоэтажном – от этого он казался еще больше, – врачебные кабинеты были на каждом шагу. Сандра увидела вывеску стоматолога. «Город большой, а круг узкий», – подумала она, потому что фамилия была знакомая. Американец, который жил рядом, когда она снимала дом вместе с компанией поэтов, мистиков и молодых бизнесменов. Он, кажется, был мистиком с медицинским дипломом. Часами сидел в позе лотоса и массировал себе пятки. Кажется, они пару раз переспали. Или нет? И вообще, он ли это? Фамилия Диксон не самая редкая. Сандра отодвинула бамбуковую занавеску и зашла вовнутрь – да, это был он. Но теперь совсем смуглый и худой, похожий на местного. Он что-то читал в планшете. Поднял голову.

В тюрьме она выучила язык. Даже два – сельский диалект, на котором говорили надзирательницы, и городской, более изысканный, язык офицеров и адвокатов.

– Hello dokter sayang! – сказала Сандра – Saya sakit gigi parak.

– Вы говорите по-английски?

– Да.

– Вот и говорите по-английски, так-то оно лучше будет, – неприветливо сказал он, натягивая перчатки. – Зуб болит, говорите? Садитесь. Откройте рот. Какой зуб?

Сделал снимок и сказал, что надо вскрывать и пломбировать канал. В три сеанса. Это будет стоить восемнадцать тысяч. Шестьсот долларов, тут же подсчитала Сандра. А можно просто выдернуть. Ничего. Верхний правый шестой, никто не увидит. А через полгода – имплант.

– Сколько стоит?

– Имплант?

– Нет. Выдернуть.

– Бесплатно. Это как скорая помощь. Скорую помощь при острой боли мы оказываем бесплатно. За счет городской программы.

– Рвите, – сказала Сандра.

– Сейчас сделаю укол… Тоже бесплатно. Но за снимок триста.

Когда он потом снял перчатки, она увидела его короткий раздвоенный, как будто разрубленный ноготь на большом пальце левой руки. Все-таки он. Приступ нежной беспомощности – вдруг захотелось прижать его руку к своему лицу, поднять на него глаза, прошептать «неужели не узнал?» – но от этого внезапного чувства стало стыдно и даже гадко.

«Гадкая, глупая, стыдная жизнь, – думала Сандра, лежа в гамаке, в дешевой комнатке с решетчатыми стенами, меняя во рту окровавленные ватные тампоны и кидая их на пол… – Пустая, бессмысленная, больная жизнь… Мама! Мамочка! Где ты?»

Она заплакала.

Через два дня она обедала в модном ресторане, и угощал ее молодой бизнесмен с Континента, ну то есть с Севера, с Материка. Они познакомились сегодня утром. Он был из крепкой старой фермерской семьи, но окончил университет. Компьютер сайенс плюс эм-би-эй. У него сейчас был отличный стартап, он не вдавался в детали, но ясно было, что это очень круто и перспективно.

Они сидели на террасе. Вокруг медленно катились волны пестрой праздной толпы.

На Сандре был новый канпаньян, белый с фиолетовыми полосами, и сандалии из кожи варана, а он был в тонком кремово-белом европейском костюме, но без сорочки – пиджак на голый торс. Золотой медальон играл на его смуглой груди. Он откинулся на спинку кресла, свободно расставив свои крепкие ноги. Она оглядела его и тут только почувствовала, что у нее пять лет и семь месяцев не было мужчины.

Но пока они просто приятно беседовали – так, ни о чем.

Вдруг словно вспышка ослепила ее глаза, и ужас перехватил ее дыхание, как будто что-то смертельное случилось на этой площади, как в старом кино – налетели вертолеты и стали поливать огнем, – она задохнулась и поняла: мама!

Мама ведь знает, когда она освободилась! Ведь это мама всё организовала! Мама опять ее настигла!

Мама шла по площади, улыбалась ей и протягивала к ней руки. Как тот офицер, который ее арестовывал в аэропорту.

Сандра вскочила с кресла и заорала так, что вилка задребезжала на тарелке, и все официанты и бармены дернулись и повернулись к ней.

– Мама! – кричала она. – Не смей! Не трогай меня! У меня своя жизнь! Своя, своя, своя! Не подходи ко мне!

А красавец в бело-кремовом костюме, зная, что Сандра уже бесповоротно принадлежит ему, ласково и увещевательно говорил:

– Ай-ай-ай, Сандра, ты не права! Нельзя так с мамой. С мамой надо вежливо! Это же твоя мама! – и почти по-отечески хмурился, и полушутя грозил ей смуглым пальцем, на котором торчал толстый перстень с рубином.

Дунай, Дунай, а ну, узнай

Атмосфера

До этого чудесного, кукольно-уютного городка было всего полчаса на электричке; поезд отходил от специальной платформы на Восточном вокзале, расписание было удобное – чуть ли не каждый час, – потому что туда ездили толпы народу, и не только туристы. Местные жители, особенно которые побогаче, тоже любили провести там субботу или воскресенье – поплутать по узким улочкам, пообедать в старом ресторане, попить домашнего вина из расписных фаянсовых стаканов, посидеть на черных дубовых скамейках с резными спинками.

Но Эстер впервые оказалась там, когда ей уже исполнилось тридцать пять.

Почему? Во-первых, она была очень занята. Гимназия, университет, работа, муж, быстрый развод, слезы, психолог; другая работа, второй муж, второй психолог – теперь уже настоящий дорогой психоаналитик, потому что Эстер после развода стала хорошо зарабатывать в своем банке, – потом второй развод; магистратура в Италии, новая должность, третий муж – вернее, кандидат в мужья, то есть бойфренд, который обманул ее как бы нехотя, отчего стало еще обиднее. Романтический любовник, чуть ли не поэт, как минимум вдохновенный декламатор стихов, – как только они стали жить вместе, превратился в тупого любителя пива и сериалов; с ним совершенно не о чем было поговорить, да он и сам не стремился: устраивался на диване с пультом – и вечер сделан. Слава богу, телевизор он смотрел в наушниках. Тишина в квартире нарушалась лишь чпоканьем открываемых пивных банок. Эстер дождалась, когда закончится контракт с жильцами, которым она сдала свою квартиру, и уехала от него, ничего не объясняя. И даже не позвонила своему психологу.

Итак, занятость, недосуг – это первая причина. Вторая причина важнее. Эстер терпеть не могла куда-то бежать вместе со всеми. Смотреть фильмы, которые все смотрят, читать книги, которые все хвалят, покупать билеты со скидкой на курорт, где все отдыхают по той же скидке. «Все уже по десять раз побывали в этом старинном маленьком городе? Значит, я погожу», – так, или примерно так, думала Эстер.

Но как-то раз в воскресенье она, вдруг оказавшись подле Восточного вокзала, вдруг вспомнила об этом городке и решила, что это неплохой случай занять свой выходной день.

Городок ей, как ни странно, понравился, хотя ехала она туда, заранее сложив губы в скептическую улыбку. Но уж очень приятно там было! Домики под черепицей, ремесленные мастерские с сувенирными лавочками, пекарни, маленькие забавные музеи: «Музей штруделя», «Музей подтяжек». Фотоателье, где дамам для съемки выдают шляпку, а господам – цилиндр. Бесконечные ресторанчики и кафе. По мощеным улочкам ездят старинные экипажи: можно прокатиться по маршруту «церковь – рынок – ратуша – старая аптека». На углу стоит полицейский в имперской форме, с саблей на боку. В толпе нет-нет да и мелькнет трубочист в черном котелке, с узкой лопатой и гирькой; разносчик с большими корзинами, полными разноцветных пакетов; дворник в белом фартуке, с медной бляхой на груди и метлой в руке – всё как в старину. Вернее, как в книжках про старину.

Городок стоял на холмах, порой довольно крутых. Некоторые переулки были в виде каменных лестниц. Эстер немножко устала, то карабкаясь вверх, то осторожно спускаясь вниз по круглым булыжникам. Она зашла в ресторан, съела гуляш из крохотного эмалированного ведерка, на десерт взяла рогалик, выпила чаю из растрескавшейся глиняной чашки, выкурила сигарету уже на улице, сидя на скамье под платаном, а потом поднялась на Замковую гору.

* * *

И вот тут, в одном из домов, которые уступами поднимались по соседнему холму, образуя как будто нарост налепившихся друг на друга каменных человеческих гнезд, Эстер увидела окно.

Занавески отдернуты. Стол. Лампа. На столе – пишущая машинка. А за столом сидит мужчина, седой и лохматый. Лет пятидесяти или даже постарше. Он курит трубку – тогда еще не боролись с курением так, как теперь, – он подносит спичку к погасшей трубке, он раскуривает ее – и Эстер кажется, что она видит огонек под сизым пеплом, – он окутывается дымом, он трет себе лоб и печатает на машинке. То медленно, едва подбирая даже не слова, а буквы, то быстро, вдохновенно, едва справляясь с потоком фраз, которые как будто вырываются у него из-под пальцев.

Несомненно, это был писатель. Ну в крайнем случае, журналист. Эстер училась в Милане и видела там памятник знаменитому журналисту Монтанелли. Он сидел с пишущей машинкой на коленях, тоже очень сосредоточенный и умный.

Но этот, наверное, был все-таки не журналист. Уж очень пышная у него была шевелюра, уж очень красивая трубка, и уж очень по-писательски он откидывал голову и прикрывал глаза. Печатал на своей старинной машинке, как пианист играет на рояле.

Эстер подумала, что это было бы смешно, глупо, наивно, нелепо и бесцельно – вдруг взять и влюбиться в него.

Но только она об этом, смеясь сама над собою, подумала – как все. Готово. Влюбилась. А тут уж смейся не смейся – не поможет.

Она стояла у высокого, ей по грудь, каменного парапета, окружавшего маленькую площадь на Замковой горе. Если нагнуть голову – там был обрывистый край крутого холма, поросший низким кустарником. Кое-где наружу выступали серо-желтые пласты известняка. В самом низу, как речка на дне ущелья, вилась узкая мощеная улица: по ней двигались макушки, шляпы и бейсболки туристов. А напротив, как будто на другом берегу, в кажущейся близи – словно бы руку протяни, и вот! – теснились старинные домики. Конечно же, там, на соседнем холме, тоже были свои улочки, тупики и дворики, но они отсюда не были видны.

Она поставила локти на парапет, подперла кулаками щеки и стала всматриваться в человека за пишущей машинкой. Эстер дала волю своим мечтам.

Ничего, что он немолод. Она тоже не юная девушка. Ей нужен именно такой мужчина. Он был прекрасен: элегантен, по лицу сразу видно – умен, и, наверное, талантлив. Но уж очень увлечен работой. Полчаса прошло, а он все стучал по клавишам – и она чуточку соскучилась, даже почувствовала что-то вроде досады. Но одернула сама себя: жена писателя – «Боже! Какая еще жена? Кажется, я совсем сошла с ума!» – ну ладно, не жена, а подруга, возлюбленная, как еще назвать? – в общем, женщина писателя должна быть терпеливой.

Вдруг она увидела, как он встал из-за стола. Комната опустела, свет погас – у Эстер тревожно забилось сердце, – но через полминуты зажглось соседнее окно, левее. Там было что-то вроде кухни. Слава богу, он никуда не ушел, не исчез, не пропал. Он просто готовил себе кофе. Ей казалось, что она чувствует кофейный запах. Как до этого чувствовала трубочный дым. Но это, конечно, ей только казалось.

* * *

По пути к вокзалу и особенно в электричке она хмыкала, хихикала и сама себя называла романтической дурой.

Но через неделю снова приехала в этот городок и, дождавшись первых сумерек, снова взобралась по крутым улочкам и каменным лестницам на Замковую гору.

Писатель был на месте. Окно было открыто, и Эстер явственно слышала стук клавишей и лязганье каретки.

Она стояла и смотрела на него, пока совсем не стемнело. Хоть она и влюбилась без памяти – но все-таки помнила про расписание поездов и в половине десятого быстро пошла вниз, к станции, догоняя последние компании туристов. Она снова смеялась над собой, но точно знала, что в следующее воскресенье вернется.

Еще через два визита Эстер высмотрела узкий проулок рядом с домом писателя. Внимательно разглядела и запомнила парапет, на который опиралась. Так. Трещина, выбоина, плеть плюща. Отлично.

* * *

В следующий раз она, петляя по улочкам и упираясь в тупики, все-таки взобралась на холм напротив Замковой горы. Вот и промежуток между домиками. Отлично. Виден тот самый кусок парапета. Трещина, выбоина, плеть плюща. Значит, она на месте. Несколько шагов назад, короткий спуск по лестнице, и вот дощатая дверь с медной ручкой.

Эстер не стала дергать цепочку звонка. Потянула дверь на себя.

В прихожей была темнота. Глаза чуть привыкли – и она увидела, что перед ней крутая лестница, а откуда-то сверху льется неяркий свет.

Взмахнув рукой, отгоняя сомнения и страхи, она взбежала вверх.

– Что вам угодно? – услышала она.

Прямо перед ней стоял рослый широкоплечий мужчина – то есть силуэт мужчины, потому что он заслонял собою лампочку. Она не видела его лица. Но точно знала, что это он.

Громко, отважно, отчаянно и весело, словно в жаркий день бросаясь в холодную реку, она сказала, почти крикнула:

– Я вас люблю!

Он коротко усмехнулся и сказал:

– Кажется, я вас тоже…

– Что? – прошептала Эстер.

– Ну, то есть вы мне тоже очень нравитесь.

– Что? – повторила она.

– Но вы же та девушка, которая уже полтора месяца каждое воскресенье смотрит на меня с площадки на Замковой горе? Так красиво опершись локтями на каменный парапет? Или я путаю? Как только вы опускали глаза, я искоса взглядывал на вас… Нет, это точно вы! Я даже собрался вас разыскать…

– Разыскать? – изумилась Эстер. – Но как?

– Собрался сегодня же вечером пойти на фирму. А тут вы и сами пришли! Как славно.

– На какую фирму? – Эстер ничего не понимала.

– На нашу фирму, – сказал он, отошел в сторону, задернул занавеску и зажег еще одну лампу. – Вы ведь тоже «атмосферная», да?

– Какая?

– «Атмосферная»! – повторил он. – Вот как я.

Он взял со стола лохматый седой парик, стал натягивать его на свою коротко стриженную голову. Ему было лет сорок самое большее.

– Нас тут несколько таких, – объяснял он. – Мы торчим в окнах и создаем атмосферу старинного городка. Еще, конечно, трубочисты и извозчики, но те хоть делом занимаются. А мы так, для картинки. Турист проходит по улице и видит через окно – вот часовщик, вот гравёр, вот счетовод с деревянными счетами и толстыми конторскими книгами. А вот просто большая добрая семья сидит за столом и ужинает. Ну или я, писатель, – седые кудри, трубка… Вам ведь понравилось? Кстати. Могу поговорить на фирме, чтобы вас взяли на работу. Это ведь красиво – писатель творит, стучит на машинке, а там стоит и на него смотрит влюбленная молодая женщина… Мизансцена, черт возьми! А? Вас оденут как надо: длинное платье, шляпка, бисерная сумочка…

– Театр, – выдохнула Эстер.

– Да, – сказал он. – «Мир – театр, а люди – актеры». Но ничего страшного! Актеры тоже люди. Актеры могут любить помимо ролей. Я знаю Гамлета, который счастливо женат на Офелии!

– А вот скажите, – вдруг спросила она. – Где вы учились?

– Актерскому мастерству? У Ласло Банфи! – гордо сказал он, но вздохнул и добавил: – Хотя, если честно, это был двухмесячный курс. А так-то я окончил Политехнический. Экономика легкой промышленности. Видите, я ничего не скрываю.

– Прекрасно! – сказала Эстер, доставая визитку. – Я служу в банке «Европа-Инвест», заведую департаментом. Приходите ко мне на собеседование.

– Нет! Я артист! – он отпихнул ее руку; визитка упала на пол.

– Что ж, – сказала Эстер. – Рада была познакомиться.

над полями да над чистыми

Мира и Мура

Когда-то здесь – между станцией метро и трамвайным кругом – был небольшой рынок. Несколько тесных рядов – палатки, киоски, стекляшки и просто прилавки, сверху покрытые то фанерными козырьками, то полосатой парусиной, то кусками пластика на металлических рейках. Овощи, фрукты, мясо, молоко – но и всякие хозяйственные мелочи тоже. Лампочки, например.

Он как раз покупал лампочки. Даже не покупал, а выбирал. Рассматривал, что там выставлено на полках за спиной у продавца.

– Мура! – услышал он.

Обернулся.

Сзади стояла женщина – его возраста, то есть сильно за сорок. Честнее сказать – к пятидесяти. Смотрела на него пристально, будто стыдясь спросить – «узнал»?

Узнал.

– Мира? – спросил на всякий случай. Она кивнула, он протянул к ней руки, взял ее за плечи, придвинул к себе, легонько обнял.

Она засмеялась, обнимая его в ответ:

– Что, сильно повзрослела?

– Не сильней, чем я.

Она чмокнула его в щеку. Он ее – тоже. Астматический запах духов. Отступил на полшага. Посмотрел на нее быстро, но внимательно. Да, повзрослела. Обдергалась, извините. Он тоже не помолодел и тоже не в «Бриони».

Но не в том дело, господи!

Он вдруг почувствовал мороз на щеках. Вспомнил, как они ездили компанией на дачу к однокурснику Василькову – у того родители в командировке. Зима. Скрипучий искрящийся снег. Огромный дом. Камин. Много комнат. Луна в окне второго этажа. Верхушки елок. Картинка! И гадчайшее чувство одиночества, брошенности, ненужности.

Мура и Мира.

Он – Саша Муромцев. Красивая фамилия, кстати. Никакого отношения к знаменитому дворянскому клану – но все равно приятно. Кстати говоря, Мурой его прозвала она. Почему? Да так. Когда впервые познакомились, на первом курсе. «Я Мира, а ты будешь Мура! Мира и Мура, а?» То есть сразу как будто пристегнула к себе.

Мира Захарова. Почему Мира? Нет, не еврейка. Папа так назвал. Профессиональный советский «борец за мир». Но не из Комитета защиты мира, что на проспекте Мира, – забирай выше, из Всемирного совета мира… Сначала Вена, потом Хельсинки. Всякие Пикассо, Арагоны и прочие Жолио-Кюри. Мира родилась где-то там и прожила в Европе чуть ли не десять лет.

– Ну, что ты, как ты? – спросил он.

– Пригласил бы девушку в кафе! – ответила она.

Там рядом была «Шоколадница».

Сели.

– А ты как?

– Нормально, – сказал Мура. – Жена-дети. Живу тут недалеко. Вот, вышел пройтись. Замдиректора издательства. Небольшое, но нам с ребятами хватает. Плюс разные совместные проекты.

– Отлично! – сказала Мира. – А я как раз перевожу!

– О! – Мура бодро поднял брови. – Романы? Или нон-фикшен? С какого?

– С немецкого и финского. Романы тоже, в том числе.

– Хорошо. Ты лучше о себе расскажи.

Она рассказала. Хотя могла бы и не рассказывать, Мура все и так увидел, по ее плащу, сумочке, ногтям и особенно – по туфлям. И еще – по удушливому парфюму. «Не увидел, а учуял», – в уме произнес он.

Итак, был муж – она нарочно отчетливо произнесла его имя-отчество-фамилию, чтоб Мура понял, что это не Коля Бахарев, к которому она от него убежала на глазах всей компании, в новогоднюю ночь, на даче у Василькова. Добавила, что Коля Бахарев пропал в конце девяностых. «Кажется, – она прищурилась, – пропал от слова “совсем”, ты меня понял?» Мура понял. Она продолжала. Папа давно умер. Мама тоже. Много лет был муж, есть дочка, которая уже выросла; мужа выгнала, потому что полная бестолочь, хотя поначалу папа его одобрил: перспективный молодой человек. «Бездельник, почти что альфонс, и даже хуже, чем сволочь, потому что придраться не к чему», – зло улыбнулась Мира.

– Эх! – сказал Мура и тоже хотел улыбнуться, но не сумел, только губы дрогнули.

На секунду забылись все годы, и вся жизнь куда-то ушла из памяти, и захотелось обнять Миру – но не так, как полчаса назад, осторожно за плечи, а как следует, сильно прижать ее к себе, поцеловать и прошептать: «все будет хорошо», и сделать так, чтоб у нее – и у него с ней – все на самом деле стало хорошо.

Да, это мелькнуло буквально на секунду – он ничего не сказал, даже не вздохнул, не пошевелил рукой ни на миллиметр, но Мира будто почувствовала его смятение и вдруг, ни с того ни с сего, как бы с чистого листа начиная, спросила:

– Скажи, а ты правда меня любил?

– О, как я тебя любил…

– Да. Я знала.

– Ну вот видишь! – Мура слегка развел руками и наконец улыбнулся.

Улыбнулся добродушно, дружески и чуть-чуть покровительственно. Так улыбается друг юности, который выбился в большие начальники и вот случайно встретил своего оголодавшего однокурсника, выслушал его невзгоды и, кажется, готов предложить ему помощь.

Мира поймала эту улыбку и сказала:

– Разумеется… – и замолчала.

Он вдруг снова почувствовал зиму, ночь и загородный мороз – хотя сейчас был теплый сентябрь, пять часов дня самое позднее.

Они ехали на Новый год к Василькову, обоим было ясно и понятно, что должно случиться в эту ночь, – они специально решили, что все у них начнется с первого января, с первого дня нового года. Боже, как сияли ее глаза, сбоку подсвеченные луной, как бы насквозь пронизанные серебряно-синим светом ночи, когда они вышли из маршрутки и шагали, нагруженные сумками с вином и закусками, по улочкам дачного поселка, и во всех окнах переливались огни новогодних елок, и кто-то весело перекрикивался с соседями, с крыльца на крыльцо, и мороз щипал щеки. На даче Васильков сразу выдал Муре стопку простынок, наволочек и пледов и указал комнату на втором этаже.

А потом приехал Коля Бахарев. Высокий, пошловато красивый, в просторном узорчатом свитере – и Мура, потом сто раз вспоминая эту ужасную новогоднюю ночь, никак не мог найти этот момент, когда Мира вот только что была с ним, и хохотала, и прижималась плечом – и вдруг она стоит у окна с Колей Бахаревым, смотрит на него снизу вверх, теми же сияющими, луной подсвеченными глазами, смотрит робко и радостно, преданно и покорно, и пальцем водит по его свитеру. Водит своим драгоценным, теплым, с ласковым ноготком пальчиком, который Мура еще два часа назад сжимал и гладил, когда они ехали в маршрутке, и тайком целовал, и облизывал, поднеся ее руку к губам, и косился на ее взгляд, сияющий в темноте, и это сияние было ему – а теперь, значит, все? Почему? За что?

Нет, он не хотел отступаться. Были танцы, был чай с тортом, и он пытался ее вернуть, обнять, хотя бы поговорить, но она выскальзывала из объятий, уклонялась от вопросов, а счастливый соперник все время то курил на крыльце, то заваливался на диван подремать – впрочем, Мура и не собирался бить ему морду, потому что он тут ни при чем, это Мира сама так решила и поступила…

Ужасное, унизительное чувство – вдруг стать неприятным, нежеланным, назойливым. И ненужная стопка наволочек и простынок на диване. Он уехал, не попрощавшись, еще затемно. А потом Мира спокойно здоровалась с ним на факультете, как будто ничего не было. Нет, не этой подлой ночи не было – а вообще ничего не было, трех месяцев встреч и провожаний, кино и театров, поцелуев в подъезде, медленного привыкания друг к другу, осторожных прикосновений, расстегиваний сначала одной пуговицы, потом двух, трех… как будто не было никогда.

– Что «разумеется»? – спросил Мура.

– Разумеется, я не имею морального права просить тебя…

Она подняла глаза и посмотрела на него так же, как тогда смотрела на рослого красавца Колю Бахарева – робко и преданно, радостно и покорно.

И с восторгом, с негодованием, с презрением, уверенный, что его никто – в том числе и он сам себя – за это не осудит, он сказал, отчетливо выговаривая каждое слово, да что там слово – каждую букву:

– Разумеется, не имеешь никакого права!

Встал, подошел к стойке, расплатился и вышел, не оглянувшись на нее.

* * *

Потом этот рыночек у метро снесли. Теперь на его месте пустое асфальтовое поле и туча голубей, которых целыми днями кормят старушки и дети. Голуби густо покрывают асфальт белыми кляксами помета – и эта маленькая площадь иногда пахнет курятником.

из подслушанного

О серьезном и развлечениях

– Вообще-то он мне нравится. Такой приятный, цветы, ресторан, но чувствую – не серьезно. Во-первых, женат. Да, женат! Так прямо сразу и заявил. Правда, про жену плетет, что все уже давно прошло, одна инерция… Врет, наверное.

– А во-вторых?

– Во-вторых, мы уже пятый раз встречаемся, и никакого разговора о серьезной перспективе. То есть я для него – просто развлечение! Я так не хочу!

– А если он сделает предложение? «Люблю тебя, развожусь, будь моей женой!» И дарит колечко. Ты этого хочешь?

– Что я, с ума сошла? Если он разведется, то квартиру точно оставит жене. По глазам вижу. Будет снимать квартирку на Коммунарке. А я чтобы бежала с ним в новую жизнь? Чтоб мне тоже разводиться? Чтоб я оставляла своего ребенка без родного отца? Нет уж, спасибо.

– Выходит, он для тебя тоже развлечение. Вот и развлекайтесь на здоровье! Тем более что он такой приятный.

– Нет. Все-таки хочется чего-то серьезного.

Всякому овощу – свой фрукт

Услышал иронично-презрительный рассказ женщины о том, как низко может уронить себя мужчина. Сюжет такой – она впервые пришла к мужчине домой, пока его жены нет дома (то ли на даче, то ли в командировке). После секса она наблюдала, как ее любовник тщательно ликвидировал все следы греха: натягивал простынку, взбивал подушку, прилежно осматривал всю постель, не остался ли чужой волосок, ниточка, капелька, а после того, как она приняла душ, чуть ли не пальцами лез в сток ванны, чтобы там случайно не застрял ее волос. Очевидно, жена приезжала сегодня вечером…

Вот рассказчица и говорит, что этот мужчина уронил себя в ее глазах ну просто ниже плинтуса и вряд ли она с ним еще хоть раз встретится.

Не вдаваясь в споры о том, насколько весь рассказ вообще правдив (он выглядит чуть фельетонно, но жизнь преподносит еще и не такое), хочу сказать: да, этот мужчина вызывает брезгливый смех, что верно, то верно. Он действительно себя уронил.

Ну а женщина, которая пошла к нему домой, пока жена на даче, и легла в постель его жены, – она сильно себя подняла?

Думаю, они стоят друг друга.

И маленький постскриптум.

Одна умная женщина, которой я на днях пересказал эту историю, сказала: «Увы, дело опять же в пресловутой маскулинности нашей культуры. В такой культуре принято, что в сексе, а тем более в адюльтере, за честь и порядочность отвечает мужчина, а женщина – это влюбленная милая баловница, и все».

НЕТ НИЧЕГО СТРАШНЕЕ ИДЕАЛА

Услышал страшную и поучительную историю.

Одна женщина очень любила мужчину, и он ее тоже. Потом они расстались. Но лет через пять снова встретились. И любовь вдруг снова вспыхнула в их сердцах. Они пошли к ней домой (она была разведена, и квартира у нее была отдельная). Там она пошла в ванную, чтобы раздеться, сполоснуться и выйти к нему в халате.

Но, раздеваясь, она вдруг увидела страшное: носочки – резинки носочков, точнее – оставили красные следы, круги на ее лодыжках.

И она не стала выходить из ванной.

Он подождал минут пять или десять, а потом постучал тихонько. Она не откликнулась. Замерла. Позвал. Она не отвечала. Только тихонько журчала вода. Так повторилось еще раза два.

Наверное, он решил, что она там умерла. И со страху, быстро, но на цыпочках ушел из квартиры: он испугался, что придется вызвать скорую, потом приедет и милиция, и его начнут подозревать…

Когда она услышала, что дверь хлопнула, она подождала еще минуты три, тихо накинула халат и вышла из ванной.

Опять одинокая, но избавленная от такого позора.

Вдруг она посмотрела на свои ноги и увидела, что красные круги совсем побледнели. На левой ноге еще виден был легкий розовый след, а на правой уже не было вообще ничего…

ко дню учителя

Не надо лгать —

говорил нам учитель. Прежде всего не надо лгать самим себе. Не надо принимать желаемое за действительное, не надо маскировать земное небесным.

Если ты делаешь легкую утреннюю пробежку и тратишь на это 45–50 минут, не говори «я бегаю каждое утро по часу».

Если тебе нравится девушка и ты не прочь пойти с ней в кино, а там, если и она не прочь, переспать с ней – не говори себе «я ее люблю». Из-за любви люди рвут поводья. Смог ли бы ты ради нее бросить институт или работу и уехать в другой город? Нет? Вот и не болтай.

Если ты читаешь по-английски, лазая в словарь или догадываясь о значении слов по контексту, – не говори сам себе «я, в общем-то, знаю английский».

И так далее. Если вы научитесь не лгать сами себе – то со временем вы отучитесь лгать людям. А там, глядишь, и люди перестанут лгать вам. Ну или будут вам лгать поменьше – и вам станет чуточку легче жить.

А в деле жизни чуточка – это очень много.

ПОТЕРПИТЕ НЕМНОГО, И ВСЕ НАЛАДИТСЯ —

очень старое утешение. Вот-вот перестанет дождь и начнется настоящее лето. Вот-вот повысят зарплату, пенсию, прожиточный минимум, найдут работу, дадут квартиру, скостят проценты по кредиту. Вот-вот мы снова со всеми подружимся, все флаги в гости будут к нам. Мы верим. Это из детства, – говорил нам учитель.

Сначала больно, потом хорошо. Вот зубик посверлят, и он пройдет. Вот укольчик сделают, и температурка упадет. Таблетка горькая, зато животик болеть не будет. Вот садик кончится, пойдешь в школу, будет у тебя пенал и перочинный ножик. Вот скоро, уже скоро выпускной. Поднатужься насчет ЕГЭ. И насчет вступительных тоже, зато потом – вольная студенческая жизнь! Вот сдашь госы, защитишь диплом, и всё – взрослый человек! Вот разошлешь резюме и пройдешь собеседование… Вот кончится испытательный срок… Вот пересядешь к окну, когда этот старый хрыч уволится… Вот повысят оклад и дадут бонус. Вот женишься, и не надо будет скакать по квартирам друзей – все твое законное, услаждай душу и тело любовью! Вот пойдет ребенок в садик… вот пойдет ребенок в школу… вот сдаст ЕГЭ, и вступительные тоже. Вот напишет диплом, разошлет резюме и пройдет собеседование, вот его пересадят к окну, когда эта старая стерва уйдет на пенсию, вот родится внук, вот он пойдет наконец в садик, в школу, сдаст ЕГЭ, разошлет резюме…

Потерпите, скоро пенсия, будете ездить по бесплатному билету и ходить в музеи со скидкой.

Сидит милый на крыльце с выраженьем на лице

Потерпите, вот привезут кресло-каталку, можно будет хоть двигаться по квартире. Вот сделают укольчик, и болеть перестанет.

Вот священник придет, подождите, потерпите, зато потом будет хорошо. Постойте в очереди к апостолу Петру, это недолго, потерпите, зато потом будет хорошо. Ага, понял, десять тысяч лет чистилища… Погодите, какое чистилище, я же православный! А, понял, не в ту очередь встал… Извините. Ладно, ничего, потерпим, не привыкать. Зато потом уже точно будет хорошо.

А может быть, мы вообще с самого начала не в ту очередь встали?

Сидит милый на крыльце с выраженьем на лице

Я недавно узнал: оказывается, нельзя писать про нехорошего человека, что у него мерзкая рожа. Оказывается, обсуждать внешность, а тем более осуждать внешность – это фи! – сказал нам учитель.

Фи-то оно, может быть, и фи, но надо уточнить. Если у нехорошего человека на лице рябинки или прыщи, тяжелая челюсть, узкий лоб, тонкие губы, маленькие глазки, сальный нос и прочие особенности лица – конечно, подчеркивать это, дразнить за это неприлично. Неприлично, если речь идет о физических свойствах черепа или кожи, которые от человека не зависят.

Но если речь идет о выражении лица – то, думаю, мы имеем право сказать: «мерзкая, злобная, лживая рожа». Поскольку лицо (в смысле – выражение лица) люди зарабатывают всей своей жизнью.

Хотя случаются и ошибки, конечно. Помню одного художника, чье лицо было поразительно красиво и благородно и казалось мне – да и не одному мне – чуть ли не символом страдания за правду. Но его носитель оказался человеком очень так себе…

Наверное, тут есть правило: «благородный лик – сто раз проверь; а вот в мерзкой роже – не сомневайся».

Боюсь, что статистически это именно так, – вздохнул учитель.

режиссер и философ

Вспоминая «Пресс-клуб»

Говорухина я видел один раз в жизни, в первой половине девяностых. Была тогда любимейшая народом передача «Пресс-клуб»; я участвовал почти в каждой передаче, спасибо продюсеру Анатолию Малкину и ведущей Кире Прошутинской – они меня все время приглашали. В этом «Пресс-клубе» журналисты и режиссеры показывали свои короткие, на 5–10 минут, фильмы (просто сюжеты, репортажи, как бы телевизионные наброски), а потом собравшиеся их обсуждали. Было очень интересно, поскольку среди обсуждающих были очень известные люди – от, как говорится, и до. Художники, партийцы, священники, министры и т. п.

Так вот. Один раз пригласили Говорухина с сюжетом о том, как все в России заворовались.

Он прежде всего выговорил себе право курить во время эфира («Пресс-клуб» – это был прямой эфир, sic!). Сидел в кресле посреди студии и курил сигареты, одну за одной. И говорил о том, что все рухнуло, морали нет, честь продана, родина рассыпалась в клочки, сын восстал на отца, брат отдал сестру в бордель, и т. д.

И вот Светлана Сорокина задает вопрос (помню почти дословно):

– Станислав Сергеевич, я вас хочу спросить не как журналист, а просто как человек, как обычная женщина: вот как вы можете жить и работать, если всё на свете на самом деле так ужасно?

Говорухин затянулся, выпустил дым, стряхнул пепел и сказал:

– Дитя мое! Жизнь тяжела, но, к счастью, коротка.

Сорокина помотала головой и уточнила:

– Неужели вы хотите поскорее умереть?

Говорухин надменно отчеканил:

– Я же сказал, дитя мое. Жизнь страшна, ужасна, отвратительна. Но к счастью, да, да, к счастью! Очень коротка.

И отвернулся.

Возможно, он даже где-то в чем-то прав, не знаю.

Но он мне странным образом показался похожим на Галича в описании Лимонова в книге «Записки молодого негодяя»: Галич поет на квартирнике, все кругом пробавляются водочкой и портвейном, а у ножки кресла, на котором сидит Галич, стоит специально для него припасенная бутылка коньяку, из которой отхлебывал только он. Навеяло отдельным особым разрешением Говорухину курить в студии во время передачи.

И еще: потом Лимонов пишет, как они с художником Юло Соостером, который привел его на этот квартирный концерт, идут по улице. Лимонов (возможно, стараясь оправдать Галича за этот отдельный особый коньяк) наивно говорит:

– Наверное, этот человек столько пережил… Сидел…

Юло Соостер отвечает:

– Нет, он не сидел. Он успешный сценарист и трахатель баб.

Вспоминая «Пресс-клуб»

Галич при этом великий поэт.

А Говорухин – прекрасный актер и талантливый режиссер.

* * *

А вот и философский мемуар.

С режиссерами у нас в СССР было лучше, чем с философами. Хороших режиссеров немало, а вот философов – раз-два и обчелся. Но некоторых крупных философов я видел воочию, а кое с кем даже беседовал. Лосева просто созерцал, с Ильенковым и Щедровицким разговаривал мельком, а подробно – с Мамардашвили и Успенским (он, хоть вроде и математик, но настоящий философ).

Но вот Александра Зиновьева я однажды прогнал из телевизионного эфира.

Дело было так. Один раз в «Пресс-клуб» среди прочих пригласили Зиновьева. А я, надо сказать, его любил, ценил и уважал. Как философа и как писателя-диссидента. Тут тебе «Комплексная логика», тут тебе «Para Bellum» и «Зияющие высоты». Я даже обрадовался возможности познакомиться.

Приходит такой седой дядя и начинает с места в карьер (еще эфир не начался):

– Как известно, вся перестройка и демократизация – это заговор НАТО и Запада с целью разрушить Россию!

Я говорю:

– Простите, вы серьезно?

Он на меня глазами сверкнул и повторяет то, что сказал. Заговор Запада против самобытной и духовной России.

Я на него гляжу и вижу: да, это когда-то был логик с интересными идеями. Да, это когда-то был талантливый памфлетист. А сейчас передо мной сидит просто старый дурак. Старый дурень – и точка. На умственном уровне вот этих, которые в ЖЭК приходят слушать политинформацию, как Европа загнивает. Одна разница – те деды ни на что не претендуют. А этот – мыслитель, елки-палки…

Мне стало горько и смешно одновременно.

Он говорит:

– Вы что смеетесь? Вы что, не понимаете, что перестройку нам устроило НАТО?

И тут я заржал во весь голос. Искренне, громко, хлопая ладонями по коленям, сгибаясь, прыская и утирая слезы платком.

Он как закричит:

– Перестаньте смеяться! Вы над чем смеетесь?

Я, икая, честно проговорил:

– Над – ик… вами – ик!

Зиновьев говорит:

– Раз так, я ухожу! Не нужна мне ваша передача!

Кира Прошутинская, ведущая, говорит мне:

– Перестань! Возьми себя в руки!

Я говорю, икая:

– Кирочка – ик! Не могу – ик!

Тут Зиновьев встал и громко вышел из студии.

Кажется, кто-то побежал вслед. Уговаривали вернуться. Но он отказался. Принципиальный человек!

Я этим происшествием не горжусь, конечно. Но и не раскаиваюсь ни капельки.

после юбилея

Штрих к портрету большого поэта

Мой товарищ, журналист из «Комсомолки», рассказывал:

Однажды – дело было в 1970-х – в редакцию пришел Евтушенко. Все столпились в приемной, встречать знаменитого поэта. Он был неимоверно моден, наряден, шикарен. Мало того, он был еще очень разноцветен и пестр. Клетчатый пиджак, расписная рубашка, широченный яркий галстук. Японские часы размером в подкову, с синим граненым циферблатом. Рубчатая подошва оранжевых бутс, ярко-белые носки ну и все такое прочее.

Шум, радость, рукопожатия.

Потом поэт скрылся в кабинете главного редактора.

А мой приятель пошел в свою комнату, дальше работать.

Часа через три ему надо было ехать в ЦК комсомола, чуть ли не к самому товарищу Тяжельникову, первому секретарю. Согласовывать, по поручению главного редактора, какой-то очень важный, принципиальный и актуальный материал.

Вот он сидит в приемной первого секретаря ЦК ВЛКСМ, ждет своей очереди.

Вдруг видит – в приемную входит какой-то скромный мужчина лет сорока с небольшим. Аккуратный чиновничий костюм, белая рубашка, галстук-селедочка, на руках часы «Полет» на узеньком ремешке. Черные начищенные туфли. По виду – типичный райкомовский работник с периферии.

Но почему такое знакомое лицо?

Мой приятель вгляделся и чуть не ахнул: Евтушенко!

Он сначала подумал, что поэту будет неприятно, раз его застукали на такой метаморфозе с переодеванием. Но ничего. Поэт его не узнал, разумеется. Хотя три часа назад они вроде бы здоровались за руку.

Спешу подчеркнуть, что это никак не умаляет творческих и идейно-политических достоинств поэта. Но подчеркивает его социальную умелость.

Что само по себе неплохо, правда ведь?

литературные моменты

Три встречи

Набоков рассказывал, что в 1922 году Пруст и Джойс в Париже случайно оказались в одном такси; Джойс закрыл окно, а Пруст открыл, и они поссорились. Но Набоков все перепутал: это Пруст закрыл окно, ибо всегда боялся простуды, а Джойс, наоборот, открыл. Но поссорились они все равно.

В 1847 году Достоевский приехал в городок Броды, чтобы увидеться с Бальзаком, где вслух с листа перевел ему «Бедных людей». “Pas mal, – сказал Бальзак, – mais je ferais de Makar un comte en faillite et appauvri, et de Barbara la fille d’un banquier capricieux” (Недурно, но я сделал бы Макара впавшим в бедность графом, а Варвару – дочерью своенравного банкира). Достоевский с досады вступил в кружок Петрашевского.

В 1829 году двадцатилетний Эдгар По оказался в Петербурге и попросил познакомить его с лучшим русским поэтом. Его привели в клуб, где был Пушкин; однако По отказался пожать ему руку, увидев характерную негритянскую синеву вокруг ногтей. Пушкин велел другу своему Толстому, по прозвищу Американец, набить настоящему американцу морду. «Странные бывают сближения!» – повторял он, рассказывая об этом случае.

школа начинающего читателя

Восемь с половиной причин не читать книги

1. Каждый день появляются сотни или даже тысячи новых якобы хороших книг. Все книги прочитать невозможно, а выделять какую-то одну – несправедливо.

2. Кто поручится, что именно эта книга лучше прочих? Ты потратишь время и силы и пропустишь что-то по-настоящему классное.

3. Верить рекламщикам нельзя, верить приятелям – тоже. Рекламщик врет сознательно, а приятель даже хуже, чем врет: он просто лишен вкуса и понимания.

4. Если автор утверждает то, с чем ты согласен, тебе это читать незачем, ты и так знаешь, что 2 × 2 = 4, а детей надо любить. Если же автор внушает, что 2 × 2 = 100 500, а детей надо бросать в колодец – ты только зря расстроишься. Банальные и оригинальные мысли бесят одинаково.

5. Это же касается и формы выражения. Читать книги, написанные точным и прозрачным «классическим» стилем, – смертельно скучно, а от натужного авангарда того и гляди стошнит.

6. Одни книги бесят тебя своей умностью, другие – оскорбляют своей глупостью; никто не гарантирует, что данная книга придется тебе точно по мозгам.

7. Если ты видишь новую книгу – знай, что ты ее почти наверняка уже читал: под другим названием, другого автора, но все равно что-то такое было. Прочитай – и ты в этом убедишься; но зачем тратить время на такие дурацкие эксперименты?

8. Тем более что времени у тебя немного. Лучше делать что-то полезное или просто приятное, чем разбираться в том, что навыдумывал не самый умный человек о жизни не самых замечательных людей.

8,5. И еще: кроме того, книги стоят дорого. Платить 500 или 1000 рублей за книгу, которую ты потом навсегда поставишь на полку или выложишь на подоконник на лестничной клетке? Брать книгу в подарок (тем более от автора) – это значит принимать на себя обязательство ее прочитать, а это… – см. пункты 1–8.

возвращаясь к предыдущему

Посоветовать книгу

«Бывает, советует человек книгу, я ее читаю, и слышится его голос если не в авторском тексте, так хотя бы в одном из персонажей. Советовать любимую книгу – это, конечно, про близость. Как минимум духовную», – говорила моя собеседница Валерия В.

Верно. Вспоминаю историю из совсем юных лет.

Казалось бы, настоящая близость – пока только духовная, но очень сильная. Разговоры по три часа по телефону, прогулки, паузы со долгим смотрением глаза в глаза…

И вот тут я ей посоветовал книгу, которой в тот момент был очень увлечен. Книгу умную, сложную, «недля-всехнюю», уже почти классическую в Европе, а у нас только что переведенную и от этого отчасти даже модную.

А через несколько дней она сказала, вроде бы по-дружески, но как-то слишком твердо, настойчиво, с ощутимым протестом в интонации: «Прости, но мне это решительно не понравилось».

Хотя она сама была очень интеллигентная, гуманитарная и творческая, из интеллигентной и творческой семьи.

Я был очень этим огорошен. Так что наша близость так и осталась духовной. И стала помаленьку выдыхаться.

Но когда я через много лет обдумывал ту ситуацию – прекрасная книга «решительно не понравилась» молодой женщине, которой она по всем признакам должна была бы понравиться, – мне вдруг пришло в голову вот что.

Может быть, моя подруга просто решила настоять на своей самостоятельности, самоценности.

Потому что несколько месяцев она только и делала, что кивала. Гуляем по переулкам Замоскворечья. Я: «Смотри, какой особнячок красивый…» Она: «Да, да! Какой чудесный! Обожаю русский ампир». Сидим на научной конференции. Я: «Ух, какой этот профессор дурак». Она: «Да, да! Полный идиот, стыдно слушать». Выходим из кино. Я: «Все-таки этот актер – почти гений. Помнишь вот этот эпизод…» Она: «Да, да! Помню! Чудесно! Просто потрясающе!»

И вот так сто пятьдесят семь раз.

На сто пятьдесят восьмой она решила сказать: «Нет!» Чтобы остаться собой, остаться личностью, не превратиться в этакое восторженно кивающее дитя.

Жаль только, что ее законное и по-человечески понятное «нет» пришлось именно на эту книгу. А не на особнячок, не на профессора, не на актера.

А может быть, все правильно получилось.

В смысле – Бог управил.

очень тяжелая книга

Из жизни книголюбов

Я знаю много историй об утерянных и найденных книгах. Писатель Леонид Юзефович рассказал, как его жена Наташа потеряла второй том «Анны Карениной», взятый у соседки, – но самое обидное, что это был том из 12-томного собрания сочинений – то есть урон, нанесенный хозяйке, был бы особенно сильным; даже не знаю, с чем сравнить собрание сочинений с недостающим томом… Однако урон нанесен именно «был бы», потому что поэт Алексей Решетов тут же отдал Юзефовичу нужный том со своей книжной полки… Помню чудесный рассказ одной знакомой, как она забыла в электричке драгоценный томик Кафки, но позвонила диспетчеру, он сообщил машинисту, и книгу ей вернули через окно локомотива.

Я сам вспомнил, как мой друг дал мне почитать однотомник Хлебникова 1930-х годов издания; дело было на даче. И вдруг книга исчезла. Я сразу признался другу – вот такая странная неприятность, но подожди, я достану тебе такую же книгу. Через неделю я ее достал-таки, с трудами и немалыми затратами – но что поделаешь… Не точно такую же, но почти! Тоже 1930-х годов и, кажется, даже еще более редкую. А буквально назавтра на дачу приезжает один наш родственник и говорит: «Вот я у тебя тут книжку взял почитать, держи, возвращаю!» – и отдает мне Хлебникова.

Но вот еще одна история о пропавшем томе собрания сочинений.

* * *

Подруга взяла у меня почитать «Подростка» Достоевского. Это был восьмой том так называемого «серого», или «ермиловского», десятитомного собрания сочинений. Книга толстая, я ее не торопил, но штука в том, что это была не «моя» книга, а «наша», то есть семейная: собрание сочинений Достоевского, среди прочих собраний, стояло в книжном шкафу в гостиной, и я боялся, что отец или мать заметят недостачу – в те годы люди очень ценили свои библиотеки. Так что я придвинул седьмой том к девятому, а спереди поставил статуэтку – фарфорового мальчика с собакой – и стал поторапливать подругу, тем более что прошло уже месяца полтора. Достаточно даже для такого длинного и сумбурного романа.

Подруга сначала три раза забывала взять книгу с собой, идя ко мне на свидание, потом была дико занята, потом уезжала за город, потом принимала кузину из Воронежа, потом тяжело расставалась с любимым человеком, но в конце концов все же призналась: книгу она потеряла.

– Но я тебе ее верну, клянусь! – сказала она со всей серьезностью и даже взяла меня за руку и сжала мои пальцы, что мне было не так уж приятно, особенно в свете ее рассказов о расставании с «любимым человеком», о котором я узнал внезапно, и был этим, правду сказать, огорчен: я-то думал, что ее любимый человек – это я…

– Клянусь! – повторила она.

– А где ты ее возьмешь? – спросил я, высвобождая пальцы.

– Не вопрос. Запишусь в библиотеку, в абонемент, возьму на дом, а потом скажу, что посеяла. И заплачу штраф, фигню какую-то.

– Нет! – сказал я. – Не годится. Библиотека – это святое.

Я же был настоящим книголюбом. Я не мог посягнуть на общественную читальню.

– Хорошо, – ответила она. – Все равно придется спереть, но ладно, не в библиотеке, раз уж ты такой строгий.

– А где?

– Да боже мой! – засмеялась она. – Куча людей, у которых книги стоят так, для красоты и солидности. Они их все равно не читают. Но дай мне на это дело недели две, а? Дашь?

– На! – сказал я.

Мне не понравился этот разговор, но говорить ей «ладно, брось, забыли» я тоже не хотел. Это было бы совсем глупо.

Через две недели она позвонила вечером и сказала, что через пять минут зайдет.

Раздеваться не стала. Вытащила из сумки сверток – книга была завернута в цветастый платок. Сообщила, что сперла нужный том у своей давней знакомой Марины Морозовой – кажется, я ее мельком когда-то видел, но плохо помнил. Рассказала, что сначала высмотрела Достоевского в шкафу в кабинете ее папаши, а потом – а именно сегодня вечером, прямо вот только что – сумела-таки вытащить книгу, сунуть ее под свитер, в ванной перепрятать в сумку – «и вот я пред тобою, мой милый!».

– Но ты хоть прочитала? – неизвестно зачем спросил я.

– А то! Хорошая книга. Но тяжелая. В обоих смыслах! – она развернула платок, достала восьмой том «серого» Достоевского, положила на приступочку у вешалки, повернулась и убежала.

Я вышел за нею, послушал, как лифт едет вниз, вернулся, взял книгу и понес ее на место. Отодвинул в сторону фарфорового мальчика с собакой, раздвинул седьмой и девятый тома – и вдруг почувствовал, что книга и в самом деле тяжеловата.

Раскрыл ее. Слава богу, в комнате никого не было. В середине книги была вырезана сердцевина страниц по форме пистолета. И пистолет был на месте. Не «Макаров» и не «ТТ». Что-то иностранное. Я не стал рассматривать. Я захлопнул этот чертов восьмой том и задумался.

Это была пятница, в субботу мы всей семьей ехали на дачу, там я скотчем примотал к книге камень и в лесу бросил ее в болотце. Хотя камень был лишним. Она бы с пистолетом и так утонула. Восьмого тома я так и не достал, потом, уже после смерти родителей, купил новое собрание сочинений, академическое, бежевое, в тридцати томах. Вот и всё…

Да, чуть не забыл! Подруга рассказала, что папаша этой Марины Морозовой через пару дней вечером сел в машину и уехал, и больше его не видели.

литературная учеба

Об уместности сравнений

Так вот, кстати! На что может быть похоже собрание сочинений, в котором не хватает одного-двух томов.

Были сравнения/метафоры точные, но банальные. Челюсть, в которой не хватает зубов. Забор, в котором не хватает досок. Балюстрада, в которой не хватает колонн. Или шеренга солдат, один из которых убит.

Менее банальные сравнения/метафоры не столь точны, потому что касаются уже не образа, а какого-то общего предположения о нехватке/дефекте: клавиатура без отдельных букв или клавиш (это еще более или менее визуально), а далее чистый разум – коктейль без рома, секс без финала, оркестр без контрабаса.

Меж тем метафора – как и ее младший родственник «сравнение» – должна быть не только точной или яркой, но и уместной.

Что это значит? Это значит, что она должна встраиваться в текст. Сравнение/метафора – это не просто листок бумаги, на котором написано: «собрание сочинений с недостающим томом = как пиджак, у которого не хватает пуговиц». Оно должна войти во фразу, в абзац, лечь на страницу.

Вот, например:

«Анна Яковлевна прикрыла дверь, опустила шторы, зажгла фонарик и на цыпочках подошла к книжному шкафу. “Посмотрим, что читают мои странные нелюдимые соседки…” – усмехнулась она. На средней полке стояло многотомное собрание сочинений Льва Толстого. Ближе к левому краю вместо одного тома зиял черный провал. Это было похоже на…»

Ну, на что? Неужели на оркестр без контрабаса? На коктейль без рома? Или на чайник без крышки?

У Гумилева есть строки: «Только книги в восемь рядов, Молчаливые, грузные томы, Сторожат вековые истомы, Словно зубы в восемь рядов». Значит, сравнение со щербатой челюстью вполне уместно. Но важно, чтобы весь контекст был мрачный и угрожающий.

Или так:

«Там в шкафу было собрание сочинений Льва Толстого. Книги стояли неплотно, клонясь набок, потому что многих томов не хватало – так же, как не хватало досок в заборе вокруг этой старой дачи, мимо которой Маша проходила два раза каждый будний день, когда шла на станцию и когда возвращалась из города».

Ну или даже:

«Когда-то, наверное, всю эту полку занимало собрание сочинений Льва Толстого – знаменитое издание с металлическим портретом автора на каждом томе. Но теперь полка была пуста, и к углу притулился один том – одинокий, как папироса в пустой пачке, та последняя папироса, которую, по уличной поговорке, даже вор не возьмет. Кирилл протянул руку, посмотрел, что там, в этом томе. Так и есть. Богословские бредни обезумевшего графа. “Да, правда, это добро даже вор не возьмет!” – в уме усмехнулся Кирилл, громко ставя книгу назад».

Вот такие дела.

Итак:

Сравнение должно соединяться с объектом не менее чем двумя смысловыми нитками. Девушка-березка – годится (красивая + стройная). Девушка – труба ТЭЦ – не годится (одной лишь стройности мало).

И особенно важна точка зрения. Кто говорит (думает, сравнивает). Рассказчик – это не просто человек – у него есть пол, возраст, культурный уровень и т. п. Ясно, что сравнивать одинокий том с последней папиросой и вспоминать уличную поговорку про вора – это скорее мужская речь. А про челюсть со скрытой адресацией к Гумилеву – возможно, это скорее речь романтической женщины. Про покосившийся забор вокруг старой дачи – речь скорее гендерно нейтральная.

Но вообще лучше без этих фокусов. Вот так:

«На полке стояло собрание сочинений Льва Толстого. Двух томов не хватало. Разумеется, утащили “Анну Каренину”…»

Короче говоря – хорошая книга должна быть не только хорошо придумана, но и хорошо собрана из хороших деталей.

Хотя мне часто говорят:

«Да ладно вам про композицию, сюжет, зачин и финал, характеры и стиль… Кому это надо? Главное – это талант автора! Когда книга талантлива – она захватывает, она заставляет вчитываться, не дает оторваться. А когда нет – тогда извините, и не морочьте нам голову композицией и стилем».

Это все равно, что я бы сказал:

«Да ладно вам про двигатели, топливо, аэродинамику и электронику! Кому это надо? Главное, чтобы самолет летел! Чтобы он бороздил небеса! Когда он летит этакой серебряной птицей – это прекрасно! А когда не может взлететь – то не морочьте нам голову двигателями и аэродинамикой».

Детское, «чудесатое» отношение к делу. Ни в литературе, ни в самолетостроении так не получается.

мотив, фактура и предыстория

Упражнение

Он снова вошел в эту комнату. Первый раз за полгода. Она стояла у окна, спиной к двери.

Боже, даже не верится, они не виделись целых полгода, шесть месяцев, двадцать шесть недель, сто восемьдесят дней, какое-то несчетное количество часов, и ему казалось, что он вспоминал ее каждый час.

– А вот и я! – сказал он, стараясь говорить весело и просто.

Как будто не полгода прошло, а полчаса. Как будто он куда-то вышел ненадолго и тут же вернулся.

Она обернулась, улыбнулась, вспыхнула и бросилась к нему.

– Здравствуй!

Они обнялись. Он почувствовал, как сильно она стиснула ему плечи; ее пальцы гладили, нет – жадно ощупывали его спину, шею, затылок

– Здравствуй, моя хорошая, – говорил он, поглаживая ее в ответ, проводя пальцем по ложбинке между ее лопаток, вниз, до самой талии.

– Господи, – шептала она. – Господи, наконец-то. Я так тебя ждала…

– И я, и я, и я… – бормотал он.

Он был счастлив. Он очень скучал по ней все эти полгода. Он истосковался по ее поцелуям, по ее объятиям, по всей ее сладости и радости. Он знал, что прямо сейчас они поедут к нему и им будет хорошо.

– Господи, – говорила она. – Я только сейчас я поняла, как я на самом деле тебя люблю. Как ты мне бесконечно дорог. Как я к тебе привязана, всей собою. Всей душой, всей своей жизнью. Вот теперь я как будто вдруг узнала самую важную правду про себя…

– Какую? – тихо спросил он, чуточку отстранившись и вглядываясь в нее.

– У меня ничего нет, кроме тебя, вот моя правда… Нет, нет, что ты, конечно, конечно, – шептала она, поднимая к нему лицо, покрасневшее, будто бы смятое счастьем, – у меня много всего, работа, друзья, но ты главнее всего. Главнее тебя нет.

– Ну ладно, ладно, – вдруг сказал он.

Еще минуту назад он жил предвкушением того, как они войдут в его пустую квартиру, обнимутся и повалятся на кровать, которую он утром застелил свежим бельем. Но сейчас все стало по-другому. Его тело еще желало объятий и ласк, тем более что она так жарко к нему прижималась. Смешно и странно. Он продолжал ее обнимать, он все еще продолжал хотеть ее как мужчина, но желание уходило из его сердца – не быстро, но неуклонно, как вода из ванны, когда выдернешь пробку.

– Ладно, не надо так уж прямо вот… – повторил он.

– Что не надо? – изумилась она.

– Не надо говорить глупости! – поморщился он. – Не морочь голову.

– Я не морочу тебе голову, – она резко побледнела. – Я говорю правду.

– Не морочь голову себе! – раздраженно сказал он. – Сама себе не морочь голову, понимаешь?

– Я говорю правду, – повторила она, продолжая его обнимать. – Что-то случилось? Ты меня разлюбил?

– О, боже правый! – он помотал головой. – Что за словеса! Нет, ничего не случилось. Я очень хорошо к тебе отношусь. Я тоже к тебе привязан. Я очень дорожу нашими отношениями. И я от души надеюсь и верю, что в наших отношениях ничего не изменится.

– Понятно, – сказала она, разжала объятия и отошла на два шага.

– Вот и прекрасно, – он подошел к ней, поцеловал ей руку.

– Ты зачем пришел? – спросила она.

– Здрасьте! – засмеялся он. – Как я мог не прийти первым делом к тебе? А к кому еще мне приходить? Не чужие, слава богу! Пришел сказать, что вот он я. В твоем полном распоряжении.

– Хорошо, – она пыталась улыбнуться. – Я тебе позвоню.

– Вечером? – спросил он.

– Наверное, – неожиданно холодно ответила она. – Постараюсь.

* * *

Почему этот текст называется «упражнение»?

А потому что это не просто рассказ, но и – если захотеть – своего рода упражнение для начинающих писателей.

Надо придумать, кто эти люди. В каких отношениях они были. Почему они разлучились на полгода. Отчего «она» только сейчас решилась сказать ему, как он ей дорог, и почему «он» на это так странно среагировал. Ну и конечно, сочинить, чем дело кончится.

Но это еще и упражнение для читателей.

В этом тексте есть две подробности, которые важны для развития сюжета и для понимания характеров.

Вот такие:

1. «Он вошел в эту комнату. Она стояла у окна…» и потом: «Он жил предвкушением того, как они войдут в его пустую квартиру, обнимутся…».

То есть это не ее квартира. Потому что после полугодового отсутствия внезапно войти в чью-то комнату без того, чтоб сначала не войти в квартиру, – невозможно. И потом, если это ее квартира, зачем же ее вести к себе, зачем с утра специально готовить свое жилье к любовному свиданию («повалятся на кровать, которую он утром застелил свежим бельем»)?

Это явно что-то офисное. Но что именно? Куда можно вот так запросто войти и где героиня легко может оказаться одна?

Ординаторская или сестринская в больнице?

Комната сотрудников в библиотеке?

Косметический кабинет в парикмахерской?

Корректорская в издательстве, в редакции газеты?

Ну или что-то в этом роде.

2. Почему «он» говорит с «ней» как-то грубовато, даже просто грубо, хамски, пренебрежительно. Героиня признается ему в любви, счастливо шепчет, что он – самый главный человек в ее жизни, а герой отвечает: «Не говори глупости! Не морочь голову сама себе!»

Что это значит? Наверное, это значит, что между ними – некая социальная пропасть (не «на самом деле», а с точки зрения героя, разумеется). Герой считает ее ниже себя, причем настолько ниже, – что даже ее попытка сказать «я тебя люблю» вызывает его протест. «А кто ты такая, меня любить?» Что-то глубоко феодальное. Крестьянка не имеет права любить барина. Она может ему отдаваться вполне искренне, может млеть от наслаждения, может принимать от него подарочки и даже этак трогательно принести ему букетик полевых цветов или вышитый рушник – но любить?!?! О нет! Любить его – то есть претендовать на диалог сердец, на место в его сердце – может только дворянка. Ну в крайнем случае, купеческая дочь.

Или у него такой ужасный характер? Но – какой именно? Сноб, садист, нарцисс?

* * *

Вот такой неприятный получился герой. Вот такая несчастливая любовь у героини. Или можно что-то исправить? Или все равно ничего не получится?

Об этом и надо писать.

литературная учеба

Найдите восемь различий

Сюжет романа.

Наши дни. В небольшом европейском городе уже два года как начали исчезать дети. Что ни месяц – пропадает ребенок, лет пяти – семи, не старше. Чаще это дети из бедных рабочих семей, но иногда исчезает сын или дочь менеджера, бизнесмена, учителя. Когда пропал ребенок мэра города, сыскные ведомства страны встали на уши – но увы! Ни следов, ни улик, ни подозрений. Впору подумать об инопланетянах.

В этом городе работает уборщиком мусора иммигрант из Африки, робкий и забитый паренек, страдающий мутизмом – то есть лишившийся дара речи после того, как его соплеменники-язычники живьем сожгли на костре его невесту, якобы за связь со злыми лесными духами.

Этот бессловесный и странноватый дворник, вследствие своей психической болезни умеющий соединять случайные черты в единую систему, – выясняет, что преступником-педофагом (то есть пожирателем детей) является сам мэр города, который съедает и собственного сына, поскольку в раннем детстве стал свидетелем того, как его отец, подозревая жену в неверности, убил его пятилетнего младшего брата.

А вот еще один сюжет романа.

Тридцатые годы ХХ века. На Краснотундринском горнодобывающем комбинате одна за одной происходят серьезные аварии. В чем причина? Суровые условия вечной мерзлоты? Или это диверсия? Замдиректора по режиму, майор НКВД, подозревает всех: инженеров, рабочих и даже секретаря парткома. Пятеро уже арестованы, но аварии продолжаются, под угрозой срыва план по добыче редких металлов.

Сюда, на этот завод, приезжает из столицы молодой инженер, выпускник вуза. Он едет в Заполярье после ссоры с родителями, которые забронировали ему теплое местечко в министерстве, и после разлуки с невестой, которая любит комфорт и изменила ему с певцом из оперного театра.

Именно он, молодой ершистый комсомолец, привыкший говорить правду, невзирая на лица, и без стука входить в начальственные кабинеты, – по обрывкам фраз и клочкам документов находит замаскированного вредителя. Им оказывается тот самый майор НКВД, пять раз сменивший фамилию, сын белого генерала, внук камергера, прихвостень врага народа Генриха Ягоды.

* * *

Чем отличаются эти романы один от другого?

Ничем. Холодное конъюнктурное сочинительство.

а дальше – сериал!

Искренность

– Ты ни в чем не виноват. – Она сидела на краешке дивана. – Но я тоже не виновата. Я не виновата, что у нас никогда нет денег. Что мое пальто мне купила мама. Что ты все никак не можешь закончить диссертацию.

– Уже совсем скоро закончу, – сказал он. – Осталось буквально чуть-чуть.

– Верю, – сказала она. – Ну и что? Сколько тебе прибавят? И прибавят ли вообще?

– Должны, – сказал он.

– Господи боже мой, – она сжала кулаки. – Да стань ты хоть трижды профессор! Сколько тебе заплатят? Мы сможем поменять машину? Сделать нормальный ремонт? Поехать отдыхать, как приличные люди?

– Ну, извини, – сказал он, продолжая лежать. – Значит, я неприличный.

– Не огрызайся, – сказала она. – Я все решила. Я устала. Я имею право. Я хорошо к тебе отношусь. Да, вот что… Я тебе не изменяла, я ненавижу всю эту гадость. Он сделал мне предложение. Мы даже не целовались! Он просто сделал мне предложение, и я ухожу к нему!

– Какой, однако, тонкий кавалер, – сказал он. – Молод, красив, богат?

– Немолод. Обеспечен. Красиво ухаживает. Живет в красивом доме в центре.

– Ты была у него дома? Понятно… Ты была у него дома, и вы там, конечно, даже не целовались! – саркастически произнес он.

– Замолчи! Ты в своем уме? Один раз мы ехали на такси, он меня отвозил домой, и проезжали мимо. Он сказал: «А вот это, кстати, мой дом». Всё!

– На такси домой… Очень галантно!

– Ты мне когда в последний раз цветочек подарил? – она нагнулась к нему, приблизила лицо. – Ты умный. Ты талантливый. Ты когда-нибудь станешь знаменитым и богатым. Обязательно. Лет через двадцать-тридцать. Или через сорок. А я просто красивая. Пока что молодая. Поэтому красивая. Пока еще. Я хочу жить сейчас.

– Ты что несешь? – поморщился он.

– Я хочу ребенка родить, – прошептала она. – Даже двух. Чтоб у них была большая детская. А когда подрастут – две отдельные комнаты. Игрушки, кроватки. Чтобы все новенькое, понял? Доктор хороший. Хорошая частная школа. Понял? Ты меня понял?

– Счастливо, – сказал он и отвернулся к стенке.

– Учти, – сказала она, встав с дивана. – Мы остаемся друзьями.

– Ладно, – просипел он, не поворачиваясь.

Стыдные слезы текли по его лицу. Она, слышно было, возилась в коридоре. Что-то доставала из шкафа. Довольно долго это было. Наверное, она уже успела уложить сумку. Он лежал и смотрел в потолок. Зазвонил его мобильник – в кармане пиджака, который висел на стуле. Он сначала не хотел отвечать, но это был кто-то очень настырный: звонил и звонил. Поэтому он ногой подтащил стул к дивану, извернулся, не вставая, и достал телефон.

– Слушаю, – откашлявшись, сказал он.

– Простите, – вежливо раздалось в трубке. – Это Максим Анатольевич?

– Да.

– Шафранов Максим Анатольевич?

– Да.

– Еще раз простите, вы – муж Насти Шафрановой?

– Да.

– Настя вам объявила, что уходит от вас?

– Да!

– Голубчик, прошу вас, умоляю вас, не отпускайте, удержите ее! В сущности, глупейшая история, – мягко, но при этом горячо и слегка покаянно говорил невидимый собеседник; судя по голосу, человек умный и приятный. – Мне хорошо за пятьдесят, я давно и прочно женат, я не такой уж богатый, в сущности. Это было вроде пари. Глупое, пошлое пари. Я ляпнул, что любая красивая девочка убежит ко мне от любого мужа… Да, и вот что. Самое главное. Заверяю вас, между нами ничего не было! Мы даже не целовались! Клянусь вам! Вы мне верите?

Она вошла в комнату.

– Да! – громко ответил он в пятый раз, нажал отбой, перевернулся на спину.

– Кто звонил? – спросила она, войдя в комнату, держа в руках то самое, купленное мамой, пальто.

– Так, – сказал он. – Социологический опрос.

* * *

Как грустно. Безнадежно, безысходно грустно.

Поэтому я подумал: «А что там могло быть дальше?»

А дальше надо устроить сериал!

Ничего не подозревающая Настя быстро складывает чемодан, выходит на улицу, берет такси и звонит своему «жениху» (пусть его зовут Павел Сергеевич). Он не отвечает – но ее это не останавливает. Подъезжает к его дому. Выходит из машины. Снова пытается набрать его номер.

Он стоит на балконе и видит ее. Кричит:

– Постой! Я сейчас спущусь! Вернись в машину, не отпускай такси!

– Кому ты там кричишь с балкона? – спрашивает его жена.

– Это мой старинный сослуживец, несчастный человек, он только что вышел из тюрьмы, он сидел по делу «Ампер-Банка», – на ходу сочиняет Павел Сергеевич. – Хороший мужик, но я не хочу, чтоб он к нам приходил. Я сейчас спущусь, мы поедем посидим в кафе, и я его устрою куда-нибудь на ночлег. А то надо будет его кормить-поить, он еще напьется, придется его укладывать спать… Да ну! Я буду часа через два.

Спускаясь по лестнице, он звонит своей любовнице и говорит:

– Быстро дуй в квартиру, которую я для тебя снял. Тут приехала моя родственница, дочь троюродной сестры, пусть она там переночует. И скажи, что ты – вдова моего друга детства, ну придумай что-нибудь!

Спускается, садится в машину, они едут на другой конец города, он рассказывает, что у него дома ремонт, и приехала из Душанбе жена брата, с дочерью, очень милые, но очень шумные восточные люди. Бесконечные чаепития, разговоры, рассказы, расспросы… Так что пока Насте придется пожить буквально пару дней у его старой приятельницы, вернее, у вдовы старого приятеля. Уточняет:

– Но, дорогая, она такая жутко благовоспитанная дама, губки бантиком, так что ты ей не говори о наших планах. Давай скажем, что ты моя племянница!

Приезжают. Он звонит. Она уже на месте.

– Я пойду ее предупрежу! – говорит Павел Сергеевич. – Все ей подробно объясню. А ты вот по часам ровно через пятнадцать минут!

Поднимается наверх, эта дама его обнимает и целует, пятнадцати минут им явно не хватило, и тут Настя звонит в домофон. «Еще пять минут!» – говорит Павел Сергеевич.

Наконец дверь открывается.

– Вот, Наташа, познакомься, это Настя, моя племянница! – говорит Павел Сергеевич.

– Стаська?! – изумляется дама.

– Мама!!! – кричит Настя. – Что ты здесь делаешь?

Павел Сергеевич с синяком под глазом возвращается домой.

Его жена Гулнамо Азимовна очень мрачна.

– Что с тобой, Гуля? – спрашивает он.

– Ты сказал, что вышел из тюрьмы твой старый товарищ, который сидел по делу «Ампер-Банка»?

– Ну да.

– Его зовут Григорий? Григорий Семеренко, да? Это он?

– Да, да! – радуется Павел Сергеевич, что его обман удался. – Гришка! Он, он самый! Я его поселил у одного своего приятеля. Жалею, что связался. Хороший мужик, но напился и скандал устроил. Едва его утихомирил. Вот, видишь? – показывает синяк. – Мне даже чуточку влетело. Но ладно. Я его прощаю… Он случайно, спьяну, ничего.

– Погоди! – перебивает жена. – Я хочу его видеть! Я должна его увидеть.

– Зачем?

– А затем, что… Прости, Паша, нам уже немало лет. Мне уже все равно. Но дети должны знать правду.

– Какую правду? Какие дети?

– Гриша Семеренко – отец твоей дочери!

и еще один сериал

Наследник всех своих родных

В провинциальном дачном поселке проводят летние каникулы две сестры, Таня (18 лет) и Оля (16). Они дружат со студентом-химиком Володей (20 лет). Тот приводит в гости своего приятеля Женю (24 года), который поселился рядом. Женя не работает и живет на деньги от сдачи в аренду дачных домов и городских квартир, которые получал в наследство от своих поочередно умиравших бабушек, дядюшек и тетушек.

Таня влюбляется в Женю, пишет ему в ватсапе, посылает свои фото, вызывает на свидание – но он резко отказывается от всякой романтики.

На дне рождения Тани происходит внезапная ссора Володи и Жени. Они выходят, чтобы поговорить по-мужски. Скоро Женя возвращается и заявляет, что Володя убежал от него и куда-то пропал.

Наутро сам Женя уезжает из поселка.

Через несколько дней Таня и Оля находят в лесу труп Володи; следствие пришло к выводу, что это была внезапная остановка сердца.

После смерти родителей городскую квартиру и дачный домик у сестер отбирают ловкие родственники. Оля поступает в полицейское училище, а Таня устраивается домработницей к людям, которые купили дом у Жени.

Делая уборку на чердаке, Таня неожиданно раскрывает тайну гибели Володи и загадку неожиданных смертей Жениных родственников, но никому об этом не говорит.

В доме хозяев Таня знакомится с их гостем, крупным столичным чиновником, который сначала хочет просто переспать с красивой домработницей, но потом, очарованный ее умом и достойным поведением, делает ей предложение.

Таня уезжает с мужем в столицу и становится яркой звездой на светском небосклоне.

В поселке вдруг появляется Женя и просит у новых хозяев дома разрешения зайти на чердак. Он обнаруживает, что его тайник вскрыт, а конверт с документами и шкатулка с ядами – исчезли. Хозяева говорят ему, что на чердак никто не заходил, кроме домработницы…

Женя немедленно едет в столицу, чтобы разыскать Таню.

Чем всё закончится?

Сумеет ли Женя ликвидировать свидетельницу своих преступлений?

Спасет ли Таню ее сестра Оля, которая уже стала капитаном полиции?

Кто помогал Жене «получать наследство»? Советник губернатора Флянов или местный олигарх Пустяков?

Обо всем этом – в следующем сезоне!

английский роман

Плен, свобода и любовь

Айлин никогда не любила Сандерса Доулби, но приняла его предложение от тоски, безысходности и родительских упреков. Она влачила свои дни как пленница нелюбимого человека, с которым, впрочем, уже пять лет не делила ложа, но была вынуждена жить в одном доме – пускай и в отдельном крыле.

Это была ужасная, унылая и скучная жизнь женщины, которая полностью зависит от своего мужа.

Каждое утро Айлин вставала в семь утра, принимала холодную ванну, завтракала кусочком сыра на горячем тосте, выпивала полчашки чаю, потом шла одеваться. Долго укладывала свои пышные пепельные волосы, смотрела в зеркало на свое чуть худощавое лицо, заглядывала сама себе в глубокие темные, словно бы искрящиеся глаза, легко вздыхала, потом слегка подкрашивала щеки, шнуровала корсаж, натягивала чулки, надевала платье и туфельки, пудрилась, накидывала пелерину, затягивала ленты шляпы и выходила на прогулку в Кенсуорт-Гарден. Там она заходила во французское кафе, пила горячий шоколад с легким пирожным, к двум часам возвращалась, ела фрукты и усаживалась на диван с книгой. Вечер наступал незаметно. Она обедала в одиночестве, потом либо оставалась дома читать и думать о своей судьбе, либо же – редко, раз в неделю – отправлялась в театр в сопровождении старика Джозефа, своего двоюродного дяди.

Это было мучительно! Но она не могла уйти от мужа, потому что у нее совершенно не было средств к существованию.

Так бы и продолжалось всю жизнь – но тут случились два события. Сандерс вдруг объявил ей о разводе и отказался платить хоть какое-то содержание. Но зато отец Айлин внезапно получил наследство и выделил ей небольшую, но достаточную сумму, чтоб она могла снимать себе квартиру и обеспечивать свои каждодневные нужды.

О, как она была счастлива. Это была совсем другая – веселая, бодрая, интересная жизнь молодой самостоятельной женщины!

Каждое утро Айлин вставала в семь утра, принимала холодную ванну, завтракала кусочком сыра на горячем тосте, выпивала полчашки чаю, потом шла одеваться. Долго укладывала свои пышные пепельные волосы, смотрела в зеркало на свое чуть худощавое лицо, заглядывала сама себе в глубокие темные, словно бы искрящиеся глаза, легко вздыхала, потом слегка подкрашивала щеки, шнуровала корсаж, натягивала чулки, надевала платье и туфельки, пудрилась, накидывала пелерину, затягивала ленты шляпы и выходила на прогулку в Кенсуорт-Гарден. Там она заходила во французское кафе, пила горячий шоколад с легким пирожным, к двум часам возвращалась, ела фрукты и усаживалась на диван с книгой. Вечер наступал незаметно. Она обедала в одиночестве, потом либо оставалась дома читать и думать о своей судьбе, либо же – редко, раз в неделю – отправлялась в театр в сопровождении старика Джозефа, своего двоюродного дяди.

Как это было прекрасно – ежеминутно ощущать свою независимость и свободу!

Однажды, в театральном антракте, к ее дяде Джозефу подошел, поклонившись, сравнительно молодой, но уже слегка седеющий господин, стройный, широкоплечий и большеглазый, с кожей цвета сливок перед тем, как их нальют в чашку с чаем. Дядя представил его племяннице. Это был мистер Фернборо, главный инженер и совладелец фабрики Роулинсона. Они с Айлин обменялись несколькими фразами, и Айлин, вечером вернувшись из театра домой, вдруг почувствовала, что этот человек мог бы стать ее любовью и судьбой.

Все переменилось в ее жизни.

Каждое утро Айлин вставала в семь утра, принимала холодную ванну, завтракала кусочком сыра на горячем тосте, выпивала полчашки чаю, потом шла одеваться. Долго укладывала свои пышные пепельные волосы, смотрела в зеркало на свое чуть худощавое лицо, заглядывала сама себе в глубокие темные, словно бы искрящиеся глаза, легко вздыхала, потом слегка подкрашивала щеки, шнуровала корсаж, натягивала чулки, надевала платье и туфельки, пудрилась, накидывала пелерину, затягивала ленты шляпы и выходила на прогулку в Кенсуорт-Гарден. Там она заходила во французское кафе, пила горячий шоколад с легким пирожным, к двум часам возвращалась, ела фрукты и усаживалась на диван с книгой. Вечер наступал незаметно. Она обедала в одиночестве, потом либо оставалась дома читать и думать о своей судьбе, либо же – редко, раз в неделю – отправлялась в театр в сопровождении старика Джозефа, своего двоюродного дяди.

Но теперь она каждую минуту вспоминала мистера Фернборо, и жизнь ее была освещена предчувствием счастья.

старинная французская новелла

Контролер

Граф Нуарбель, полгода назад назначенный контролером финансов, попросил личной аудиенции у короля, ибо результаты его проверок были ужасающими. Банкиры завышали процент, но занижали прибыль. Налоги собирались дурно. Изрядная часть откупных платежей тихомолком переправлялась в итальянские банки. Золотая монета уходила из оборота, заменяясь порченым серебром. Цены на хлеб росли, росло и брожение в народе. Но главное – армия. Командование требовало все больше и больше денег на новые пушки, мушкеты, обмундирование, лошадей, фураж, пропитание для солдат – но деньги эти разворовывались наполовину, а то и на две трети.

Нуарбеля долго вели по лестницам и коридорам, где сновали какие-то офицеры, толстые мужчины с подносами и чашами – очевидно, повара; встречались и молодые дамы в пышных нарядах, спокойно беседующие с мушкетерами-стражниками. Нуарбель шел за своим провожатым, особенно не озираясь, держа в руке свернутый в трубку лист и повторяя слова, которые он скажет Его Величеству.

Наконец у него отняли шпагу и ввели в малый кабинет – просто обставленную комнату с узким окном. Король сидел, разбирая бумаги, за небольшим столом, спиной к распахнутой двери, которая вела, очевидно, в опочивальню – виднелся край кровати, ее резное изножье. Нуарбель раскланялся, прикоснувшись пальцами к паркету. Король протянул руку за докладом. Нуарбель, еще раз поклонившись, вложил в пальцы Его Величества лист, исписанный крупным и четким почерком. Хотел было что-то сказать, но король жестом остановил его и принялся читать.

Нуарбель чуть покосился направо. Между дверью и окном на высоком табурете сидел широкоплечий мужчина в холщовой рубахе и простецких штанах. Рубаха была перетянута широким ремнем, за ремень был заткнут большой кинжал без ножен. Очевидно, это был личный телохранитель короля. Он вполне доброжелательно кивнул Нуарбелю, и тот принялся рассматривать Его Величество.

Он во второй раз видел короля так близко – в пяти или даже четырех футах. Первый раз это было при назначении на пост контролера, во время большого приема: король вручил ему ордонанс, милостиво кивнул и прошествовал далее. Тогда король был во всем великолепии парадного наряда, в горностаевой мантии и синей орденской ленте. Сейчас Его Величество был в старом заношенном кафтане, – «в любимом, уютном?» – подумал Нуарбель. Под кафтаном виднелась измятая полотняная сорочка, пожелтевшая на вороте. От короля пахло мускатным орехом и застарелым потом – Нуарбель учуял это, поскольку сегодня утром был у цирюльника и тот искупал его в медной ванне.

Король внимательно читал доклад, хмурясь и морщась.

Нуарбель понимал, что тревожит короля. Королю нужны деньги на войну с Баварией. Увеличить налоги опасно, народ на пределе терпения. Отнимать деньги у аристократии и получить новую Фронду? Согласно докладу, надо было срочно отдавать под суд маршала, генерал-интенданта и еще двенадцать высших командиров. Но кто тогда будет воевать?

Трудно быть королем, однако.

Нуарбель вдруг почувствовал, что его мысли идут совсем в другом направлении, что он думает не о финансах, политике и войне, а о королевском носе. Нос у короля был бугристый и пористый, с некрасивым уступом посредине. Из ноздрей росли черные волоски. Щеки короля были изрыты морщинами, ямками, следами выдавленных прыщей. Король был едва умыт. Около ушей виднелись белесые катышки вчерашней пудры. Парик тоже был непарадный, сальный, съехавший чуть набок. На висках короля щетиной торчали отросшие после бритья короткие седые волосы. Руки его подрагивали.

«Удивительное дело! – подумал Нуарбель, но тут же спросил сам себя: – А что тут удивительного? Король немолод, король устал от своих трудов…» То есть тут же ответил себе на свой вопрос. Удивительно другое. Этот старый, немощный, дурно пахнущий человек может прямо сейчас обладать любой женщиной Франции. Какую он только ни пожелает – она отдастся ему с восторгом и страстью, без сомнений и колебаний, не себя принося в дар, а словно бы получая от короля неслыханное благодеяние.

Ревнивые мысли охватили Нуарбеля. Королю скоро шестьдесят, он сед, некрасив, наверное, слаб в постели – но ему все сокровища любви даются даром. А Нуарбелю всего двадцать восемь, он изящен, силен, у него молодая упругая кожа без этих рытвин и пор – а вот поди ж ты! У него, кроме унылой костлявой жены, в жизни были всего две крестьянки, которых ему перед свадьбой привел лесничий по приказанию старшего брата. Вот и вся его любовная биография. Как скучно, какая тоска, и это посреди Парижа, о котором все говорят как о столице изящного распутства, галантного флирта, тайных наслаждений? Ну и где это всё?

«Но почему мне вдруг пришли в голову эти странные мысли?» – изумился Нуарбель, огляделся и вдруг всё понял.

За спиной у короля, на пороге королевской спальни, на штучном паркете лежала женская подвязка. Шелковая, обшитая кружевами, с двумя позолоченными застежками – для чулка и для пояса.

Очевидно, он заметил ее краем глаза, и она, как фитиль на бомбе, вызвала взрыв этаких мыслей у него в голове.

Ого! С ума сойти! Может быть, потерявшая подвязку красавица сейчас прячется под королевским одеялом, буквально в десяти шагах от кабинета, где решаются вопросы финансирования военной кампании и судьбы некоторых высокородных казнокрадов?

Телохранитель поймал взгляд Нуарбеля и едва заметно подмигнул ему, скосив глаза на короля.

Нуарбель подмигнул еще скромнее. То есть просто опустил глаза и слегка улыбнулся той улыбкой, которая может сойти за светскую вежливость.

– Да, да, – сказал король, кладя ладонь на доклад Нуарбеля. – Каков же ваш вывод и совет, мой друг?

– Сир! – поклонившись, сказал Нуарбель. – Маршал и генерал-интендант грабят вас, армию и Францию. Кроме того, у меня есть документы, доказывающие причастность высших командиров…

– Погодите, мой друг! – мягко прервал его король. – Я полагаю, что арестовать маршала и разжаловать генерал-интенданта будет satis superque. Пример и урок для полковников и капитанов. Поглядим, как они этот урок воспримут. Далее. Отнять владение у графа Виллиен-Дезоле и перевести его в казну, это был бы сильный ход короля, как вам думается?

– О, сир! – вновь поклонился Нуарбель. – Сильнейший ход!

– Об остальном, в том числе об откупах и проценте, я, с вашего позволения, поразмыслю в тишине, – усмехнулся король и кивнул головой.

Нуарбель еще раз согнулся в поклоне и вышел пятясь.

Двери в малый королевский кабинет закрылись.

В фойе телохранитель отдал ему шпагу и сказал:

– А ты, братец, глядел на ту подвязку, ну прямо как кот на мышь! – потер руки и засмеялся. – Скучаешь без баб, поди?

Нуарбель коротко хохотнул в ответ, весь под впечатлением удачного доклада и даже в предвкушении особого королевского благоволения и, значит, новых карьерных взлетов – ведь Его Величество согласился с докладом и решил по докладу принять крутые меры – ах, бедный граф Виллиен-Дезоле! Бедный маршал! – но через мгновение он вспомнил, что нельзя допускать такого панибратства со стороны пусть королевского, но все же телохранителя.

– Месье! – сказал он. – Ценю ваше расположение, уважаю вас, однако я вам все же не братец. Я граф Нуарбель, я, некоторым образом, «ваше сиятельство».

– Не задирай нос, братец! – и телохранитель совсем уже нагло похлопал его по плечу. – Ты граф Нуарбель, тоже ценю и уважаю! А я – герцог де ла Круа де Жерузалем, герб и корону моему предку дал король Бодуэн этак полтыщи лет назад. Съел?

– Простите, ваша светлость, – поджал губы Нуарбель.

– Пустое, пустое, граф! – и телохранитель нагнулся к нему; он был громадного роста; нагнулся и зашептал: – Ну что, кот, пойдешь по мышам? Тут много разных красоток хвостиками виляет…

* * *

Граф Нуарбель познакомился с двумя милыми сестрами-баронессами, завел с младшей быстрый роман, и она познакомила его с графиней Дианой дю Серрей – не слишком молодой, полноватой, чуть приземистой, но неизъяснимо очаровательной.

Диана уступила мольбам Нуарбеля и назначила ему свидание в одном из переходов дворца, он был очень настойчив, и она пала… Там за поворотом была пустая комната.

Наутро стражники застали их в постели. Нуарбель не знал, что Диана – одна из фавориток короля.

Король был добр. Он простил Диану, отправив ее в монастырь всего на пять лет. Он даже назначил пенсию вдове казненного графа Нуарбеля, бывшего контролера финансов. Разумеется, его доклад король собственноручно порвал на мелкие кусочки.

Через два месяца новый контролер, молодой маркиз де Луази, пришел к королю с еще более ужасными результатами проверок.

Телохранитель положил на паркет шелковый дамский чулок.

откуда что берется

Перекличка

«Несмотря на то, что Пульхерии Александровне было уже сорок три года, лицо ее все еще сохраняло в себе остатки прежней красоты…» (Достоевский, «Преступление и наказание»). Возможно, эти «остатки красоты» Достоевский позаимствовал у Дюма (или, скорее, у его старинного переводчика Владимира Строева).

«Жена его, звавшаяся в девицах Мадлена Радель, была женщина бледная, худая и хворая, она родилась в окрестностях Арля и сохранила следы былой красоты…» (Дюма, «Граф Монте-Кристо»). Кстати, «ему» то есть ее мужу Гаспару Кадруссу, было 45 лет; полагаю, что жена была чуть моложе. То есть и возраст совпадает.

Роман Дюма появился на русском в середине 1840-х, то есть за 20 лет до «Преступления и наказания».

Однако литературовед Ирина Лукьянова сказала мне, что эти «следы былой красоты» встречались в русской литературе и до перевода Дюма, сделанного Строевым. Например: «Княгиня Радугина была некогда хороша собою; но беспрестанные праздники, балы, ночи, проведенные без сна, – словом, все, что сокращает век наших модных дам, не оставило на лице ее и признаков прежней красоты» (М.Н.Загоскин, «Рославлев…», 1830). И даже ранее: «Семейство его состоит из жены, дородной женщины, на лице которой заметны еще остатки прежней красоты». «Сказывали, что смолоду он был красавец: может быть; но теперь, кроме живых, умных глаз, других остатков прежней красоты незаметно» (С.П.Жихарев, «Записки современника», 1806–1809).

Однако я нашел совсем старые «следы былой красоты» в журнале “La Décade philosophique, littéraire et politique”, который издавался в Париже с 29.04.1794 по 21.10.1807. В выпуске 21 (1799), стр. 107, описывается портрет Лютера и его жены кисти Гольбейна: “Sa femme est plus âgée; elle a passé cinquante ans, de profondes rides creusent son visage, on y découvre quelques traces d’une beauté passée” (Его жена старше; ей уже пятьдесят лет, ее лицо бороздят глубокие морщины, но можно увидеть некоторые следы былой красоты).

Это же выражение “traces de sa beauté passée” мы видим еще раньше – в мемуарах писательницы Франсуазы де Моттевиль (1649). Во как!

Так что это очень старинный французско-русский штамп.

Во французском переводе Овидия (Метаморф, книга первая, строка 552) написано: “il ne reste plus d’elle-même que l’eclat de sa beauté passée” (ничего не осталось от нее, кроме блеска былой красоты) – указал мой корреспондент Илья Трошин. Но в данном случае это своеволие переводчика: в латинском подлиннике “remanet nitor unus in illa” (остается в ней только блеск). Так что античных корней не найдено. Пока не найдено.

«Со следами былой красоты», «остатки прежней роскоши» и прочий «предрассветный холодок» и «туман над полем (морем)»… Иногда кажется, что литература – это лего.

Со страхом думаю, на сколько процентов она состоит из штампов, устойчивых фразеологизмов, постоянных эпитетов, персонажей-масок, привычных фабульных ходов и затверженных интонаций.

На 80 % самое малое.

бессмертие гения

Темное дыхание, легкие аллеи

Моя знакомая Евгения Шафферт из Новосибирска, кандидат филологических наук и книжная обозревательница, недавно получила второе (среднее специальное медицинское) образование и стала работать медсестрой.

Она рассказала, как случайно услышала разговор врачей. Речь шла о сложных ситуациях в коллективе, о нередких случаях, когда рабочие отношения вдруг осложняются любовными связями – от легкого флирта до серьезных романов или драматических адюльтеров.

Женщина-хирург сказала коллеге:

– Да, да! Увы, увы! Тут ничего не поделаешь. Как говорил Бунин, у красивой женщины не бывает просто друзей – у нее есть либо поклонники, либо любовники, либо же отвергнутые воздыхатели. А часто – и те, и другие, и третьи!

Медсестра-филолог обрадовалась, улыбнулась и сказала:

– Как хорошо!

– Чего ж хорошего? – грубовато отреагировала та.

– Приятно, что вы вспоминаете Бунина.

– Да как же его не помнить! Бунин Семен Филиппович наше отделение создал и тридцать лет руководил!

а если это любовь?

Двое

Крик за окном: хриплый, злобный и требовательный; обнаглевший мужик так орет, бывает, на свою бабу.

Смотрю из окна. Так и есть. На скамейке сидит парочка: откормленный парень лет сорока и девушка – худенькая, помоложе. Между ними – раскрытый рюкзак, из которого она торопливо достает бутылку и пластиковые стаканчики. Он погоняет ее криком: «Сука!», произнося вот так: «Сэка!» Она дрожащими руками наливает ему и себе. Он выпивает, отхаркивается и кричит: «Сссэээка!! тля! нах… ну, ссэка!» Она наливает еще стакан, уже только ему, он пьет, она протягивает ему закусить, что-то в салфетке, он бьет ее по руке – «Идинаххх, сэка!» – и кидает стакан наземь.

Она прячет бутылку и не съеденный бутерброд назад в рюкзак, нагибается – она очень худая и стройная, маленького роста, – вежливо подбирает стакан, кладет его в урну. Потом надевает рюкзак. Помогает своему повелителю встать со скамейки.

Они уходят. Он харкает, плюется, шатается и кричит «ссэка нах!!!» Она держит его под руку.

Сейчас мне скажут: а вдруг это любовь?

А я разве спорю? Любовь, мои дорогие, любовь…

наши вашим не пляшут

Двоюродная жизнь

Когда у Гали умер муж, она испугалась пустоты жизни, тем более что их сын насмерть разбился на машине за полтора года до этого. Галя никого не хотела видеть. Она часами ходила по дому, то останавливаясь у книжных шкафов, то присаживаясь в кресло на втором этаже, где была комната сына, то ничком бросаясь на диван в кабинете мужа. Потом переворачивалась на спину и долго лежала так. «Галина Евгеньевна! – тихо раздавался за дверью голос домработницы. – Галина Евгеньевна, чаю или кофе?» Галя садилась, стискивала голову руками. Потом отвечала, что ничего не надо, что она сама скажет, когда захочет. Ложилась снова и думала, вспоминала.

И вот вспомнила, что у мамы была сестра по отцу, неудачная Таня, так звала ее мама: институт не окончила, потому что родила девочку непонятно от кого, маялась в бараке на окраине Воронежа, приехала в Москву по лимиту, работала десять лет на стройке и выцарапала у этой жизни однушку в Люберцах.

То есть Таня – это ее тетя. А Танина дочь – ее двоюродная сестра.

Галя их нашла.

Сестру звали Света. Она была ровесница Гали – те же сорок два. Она пошла по стопам своей мамы: бросила техникум, потому что родила от любимого мужчины. Который растворился в тумане, даже не принеся цветочков в роддом. Работала в ателье ремонта и подгонки. А дочку ее Машу – то есть племянницу Гали – выгнали из торгового колледжа за двойки и прогулы, но она не горевала и собиралась сниматься в сериалах в роли молодой жены миллионера.

Поэтому ей сначала очень понравилась богатая тетя с трехэтажной дачей и пакетом акций «Лыбытнорской Меди».

Но быстро разонравилась. Потому что тетя заставляла читать книжки, правильно краситься, делать достойный маникюр и готовиться в институт. Тетя звонила в половине восьмого утра: «Ты уже сделала зарядку?» Они все на Рублевке такие дуры? Или это у нее от недотраха?

Один раз, когда Галя приехала к ним в Люберцы с подарками и разговорами, она ей так прямо и крикнула в лицо: «Найди себе мужика, забери свои айфоны, только отстань, отлипни!»

Крикнула и убежала.

А Галя осталась ждать Свету.

– Спасибо тебе, конечно, – перебила ее Света, когда Галя в который раз стала терпеливо объяснять, что девочке пора браться за ум. – Спасибо за подарки, и вообще. Но только не получится ничего.

– Но почему?

– Мы по-своему живем. По-нашему. По-твоему уже не научимся. Поздно ты схватилась.

– Я разве виновата? – вспыхнула Галя.

– Что ты, что ты, – примирительно сказала Света. – Все нормально. Ты только не приходи к нам больше. И не звони.

– Но ты мне пообещай, – сказала Галя. – Если вдруг что-то срочное. Если вдруг совсем трудно будет, если что-то случится, не дай бог, конечно… Ты обязательно дай знать. Я обязательно помогу.

– Не дождешься, – сказала Света.

завтра – это позавчера, о котором забыли сегодня

Яхта из чистого золота

– Как место называется? – спросил Кирилл.

– Капитанская, – сказал шофер.

– Деревня?

– Хрен теперь разберет. Поселок, по карте. Был когда-то поселок. Городского типа. Но вообще да, деревня реально.

– Вот ведь название какое! – засмеялся Кирилл. – Деревня, а Капитанская.

Мужик, сидевший впереди, стал объяснять Кириллу, а заодно шоферу и охраннику – охранник сидел сзади, пристегнувшись к Кириллу наручниками, – что когда-то, чуть ли не в восемнадцатом веке, весь этот огромный кусок земли, с лесами, полями и озерами, принадлежал отставному адмиралу Мордвинову: царский подарок. Адмирал переназвал все деревни по своему военно-морскому вкусу: Шкиперская, Маячная, Гардемаринская и так далее. Смешно, конечно. Но люди привыкли. Деревня Капитанская выросла в село, потом даже в городок. А теперь всё обратно.

Он рассказывал обстоятельно, сверяясь с затрепанной книгой, которую вытащил из портфеля. Краевед-любитель, наверное. Провинциальный интеллигент.

Старый джип, в котором они ехали, остановился у столба; на столбе торчал жестяный прямоугольник с надписью: «Капитанская». Жесть заржавела, буквы облезли, но прочитать можно.

– Отстегни его, пускай вылазит, – вдруг сменив тон с умного на грубый, сказал главный мужик. Охранник отщелкнул наручник с запястья Кирилла. – Вылазь, говорю! Приехали!

Кирилл вышел, огляделся. Кругом были пустые поля, поросшие кустами. Две девки в коротких сарафанах тащили на веревке козу. Невдалеке под тусклым солнцем сверкало мелкое озеро, заросшее камышом. На берегу стояла какая-то хрень, похожая на здоровенную цистерну, с толстой трубой, которая ныряла в воду.

– Это что? – неизвестно зачем спросил Кирилл.

– Илосос, – сказал охранник. – Уже лет семь не работает. А то брали ил на удобрение. Сапропель, блин! – Ему почему-то было весело. – И еще футляры для гаджетов шили. Кожаные. Качество люкс. Типа фабрика. Теперь всё!

– Откуда знаешь? – нахмурился главный мужик.

– Да я сам отсюда!

– А не звездишь? – спросил главный, подмигнув. – Забожись!

– Сука буду! – заржал шофер. – Век воли не видать!

– Простите, – повернулся к нему Кирилл. – Если вы отсюда, может быть, у вас здесь остались друзья, знакомые? К кому бы я мог обратиться?

– Шел бы ты лесом! – с неожиданной злобой сказал шофер. – Вон туда!

Вбок от дорожного указателя вела глинистая тропинка.

– Тут с полверсты, – подтолкнул Кирилла главный. – Давай, не телепайся! – он кинул Кириллу тощий рюкзачок. – Резвей ползи! – вдруг заорал он. – Пристрелю! Не ссы, шучу, шучу.

Громко плюнул Кириллу вслед. Кирилл не обернулся; услышал, как захлопнулись дверцы, джип развернулся и уехал.

Он подождал полминуты. Расстегнул рюкзак, посмотрел, что там. Две пачки галет, пакет леденцов. Аптечка: бинт, йод, сода, аспирин. Кружка, миска, ложка. Смена белья. Рубашка, куртка и брюки. Галоши. Папка с документами: паспорт, свидетельство о прививках и – самое главное – приговор суда. Безнадежные буквы – «СЖ». Отныне ему предписано жить скромной жизнью. «СЖ» – это было хуже, чем «ТЖ», трудовая жизнь, когда можно официально работать, платить налог, отчислять на пенсию. Получать не выше среднего по стране. Но хоть так. А «СЖ» – поденщина или огород.

Такое наказание придумала Новая Честная Власть, когда свергли Антинародный режим. Если на ком была кровь борцов с режимом – тех вешали. На ком крови не было, но было преступление по старому закону – в лагерь. А остальных, которые без преступлений, но чуждый элемент, – полная конфискация всего имущества и навечно в бедную жизнь. Жить в маленьком городке, работать за скудную зарплату, или вообще – Христовым именем. Попировали за счет народа – получите сдачу.

Кирилл Рассадин был сыном богача и внуком богача. Дед и отец строили речные порты и пристани. Кирилла готовили к тому же, но он не успел закончить даже второй семестр в Высшей школе управления. Мартовским утром народу сообщили, что группа офицеров, приверженных идеалам демократии, свергла Антинародный режим и установила Новую Честную Власть. Через год это уже был праздничный день с флагами – но Кирилл праздника не увидел, потому что был в тюрьме. Праздник отметили музыкой из всех дырок и куском вареной колбасы к каше. Кирилл колбасу есть не стал, отдал соседу. У всех в камере сделался понос, а Кириллу сделали темную – как будто он знал про тухляк в колбасе.

* * *

Идти было недолго. Сельская управа была в низком бревенчатом доме.

Трое мужиков играли карты. На столе был импортный коньяк и коробка конфет. На диванчике у стены спала баба в ночной рубашке, но в грязных сапогах. Над ней висел портрет бесцветного господинчика с триколором в петлице.

– И чего? – спросил Кирилла мужик, сгребая в кучу затрепанные карты.

Кирилл увидел, что у него в ногах автомат. У других – тоже. Лица у всех были худые, тонкие и задумчивые. Кроме спящей бабы – она фыркала и морщилась во сне, но прихихикивала. Видать, ей снилось что-то неприличное.

– Прибыл по законному решению суда, – Кирилл протянул бумаги. – У меня «скромная жизнь».

– Непруха тебе, орел! – сказал тот, но бумаги не взял. – Вали, куда сам знаешь. В пределах сельского поселения Капитанская.

– Как это? А вы меня не должны… – он хотел сказать: «устроить на жилье», но мужик – видать, местный начальник – перебил:

– Ничего мы не должны. Разъясняю. Что твоя СЖ значит для тебя? Устраивайся как можешь. Но без права покидать назначенное место. Что твоя СЖ значит для меня? Что я не могу тебя пристрелить. Если ты не бузишь, конечно. Всё. Наши отношения выяснены. Давай, не задерживай. Вам сдавать, Николай Евгеньевич! – обратился он к своему картежному партнеру.

Кирилл увидел, что на стене висит календарь, вгляделся в него и обомлел. Две тысячи ноль сорок пятый год. Значит, ему двадцать три года. Значит, он просидел в тюрьме не год, не два, а целых четыре. Они в камере царапали полоски на стенах, охранник их закрашивал. Когда объявили решение, ему не сказали, который сейчас год. Объяснили, что да как. Посадили в поезд. Потом в старый джип. Здравствуй, пожизненная «скромная жизнь».

Как давно! И как быстро все изменилось снаружи.

Он два дня осторожно бродил по поселку. Ночевал в сгоревшей фабрике – натаскал туда еловых веток. Ел галеты по чуть-чуть. Людей на улицах почти не было, а которые были – пробегали мимо, так что и не спросишь ничего. Из уличных громкоговорителей доносились новости и музыка. Из новостей – события в Сенегале и Кампучии. Из музыки – сюита из балета Стравинского «Петрушка».

* * *

На третий день Кирилл набрел на костер. Вокруг сидели молодые ребята и девчонки. Подошел. Долго стоял. Потом присел на бревно рядом с одним. Вытащил из рюкзака последние галеты.

– Ух ты! – усмехнулся парень. – Столица? Сам тоже столичный?

– Ага. По закону, – сказал Кирилл. – СЖ.

– У нас два сэжешника было в прошлом году. Один вроде утопился, – парень показал на озеро, блестящее сквозь деревья. – А другой ломанулся на выход. Прошагал две версты, а тут дрончик прилетел, и его чпок! Зовут тебя как?

– Кирилл! – он протянул руку.

– Давид! – сказал парень.

Да, да, конечно. Последний приступ почвенности, лет десять-двадцать тому назад. В тюрьме ему рассказали. Мода на библейские имена. Саул, Соломон, Моисей, Мельхиседек.

Перезнакомились. Кстати, Мельхиседек в этой компании тоже был. Но совсем маленький, лет восемь, как будто первоклассник.

– В школу ходишь? – спросил Кирилл и дал ему леденец.

Он как будто не понял. Зато Кирилл всё понял.

Помолчали. Потом какой-то парень – Саул, кажется – спросил:

– А вдруг ты нам девок будешь портить?

– Не буду. Я бы, может, и рад, – он криво улыбнулся, – да нечем. Нет у меня ничего. Мне всё отбили.

Хотел сказать «полицаи» или «новые честные», но испугался. Не знал, за кого эти ребята. Поэтому сказал просто – «в тюрьме».

– Покажи! – потребовал Саул.

У Кирилла уже не было сил стыдиться или отстаивать какое-то там поганое достоинство личности. Он расстегнул и спустил брюки и трусы. Показал.

– Да, кислое дело, – сказал Давид.

Парни вздохнули. Восьмилетний Мельхиседек оттянул себе резинку на штанах и проверил, все ли у него там на месте. Кирилл улыбнулся: ведь правда смешно!

– А можно пальцáми! – вдруг хихикнула какая-то девчонка.

Саул обернулся и звонко хлопнул ее по роже.

– Не наглей, манда! – прикрикнул он. – Человек правду сказал, а ты наглеешь!

Девчонка не обиделась, вот что интересно. Сплюнула, высморкалась, подошла поближе и стала рассматривать Кирилла. У нее были маленькие серые глаза и чуть искривленный нос. Наверное, когда-то ей врезали как следует.

Кирилл понял, что он теперь «человек». Стало легче.

– У меня книжки все поотбирали – сказал он. – Верите, ребята, я последний раз книжку читал года четыре назад. Изголодался, правда. У вас есть? Здесь вообще, типа, библиотека есть?

– Нету, – Саул помотал головой. – Бумажная книга – это старо. Несовременно. Все в интернете, все в Сети. Книжки народ на растопку пустил. А потом интернет вырубили. Два года как. Так что с книжками тю-тю.

Давид оглядел ребят. Наверное, он был тут за старшего.

– Куда ж тебя поселить? – вслух задумался он.

– Ко мне! – сказала та самая девчонка и протянула Кириллу руку. – Будем знакомы. Гаря! Полное имя Агарь!

* * *

Недели через две Кирилл примерно понял, как живут в Капитанской. Есть Центр, где управа. Управцам доставляют городскую еду и выпивку. Есть Лесная часть, Луговая часть и Береговая часть. Там огороды, козы, овцы. Магазина нет, больницы нет. Доктор есть, старик. Учителей нет. Люди разбегаются. Иногда возвращаются, говорят, что в уезде еще хуже. Две трети домов – брошенные. Остатние люди помаленьку таскают оттуда вещи; вскрывают полы и потолки, иногда находят что-то нужное. Штуку ситца, например. Овчину. Или старинные монеты. Есть базар, там меняют еду на еду. Например, козленка на полтора пуда репы. Мясо заворачивают в фольгу – на бывшей футлярной фабрике остались немереные рулоны. Хлеба нет. Когда-то возили, теперь перестали. Едят картошку, репу, свеклу, кабачки. Ну и козлятину-баранину. Живут, в общем. Но почему-то не рожают. Самый младший в поселке – мальчик Мельхиседек, ему восемь, он еще при анерешках родился. Анерешки и энчевешки – так называли в Капитанской старую и нынешнюю власть: «Антинародный Режим» и «Новая-Честная». Говорили о них, как о насекомых – вредных, мелких, но неодолимых. Вроде клещей или ос: презирали, но побаивались. Так вот, энчевешки раздают какие-то особые конфеты, и все в порядке – у девок ничего не зацепится, да и парням как-то неохота.

Гаря жила в Береговой части, сто шагов до воды. Большая изба – комната, печь, два топчана. В соседней комнате – козы. Один раз Кирилл – как бы мимоходом – спросил, где ее папа с мамой. «Видать, там же, где твои», – бросила она через плечо. Они косили траву для коз на Вонючке.

«Вонючка плохое место, – объясняла Гаря. – Там закопали всех из старой управы и начальство с фабрики, и вообще всех центровых. Вместе с семьями. Чтоб потом не отомстили. Человек пятьсот, почти половина поселка. Там была такая лощинка. Туда их сложили. Остальным велели возить землю тачками. Но все равно слой был тонкий, не больше метра. Воняло сильно. Два года прямо бэ! Потом полегче. Зато трава хорошо растет. Народ стесняется ходить. А мне что делать? Мою деляну отжали».

Накосили, устали, попили кипятку с сушеными яблоками, брякнулись спать по своим лежанкам. Вдруг Гаря попросила:

– А расскажи про Москву.

Кирилл заговорил как будто первый раз за эти годы. Лег на спину, заложил руки за затылок, подивился, что ему сено больше не колет шею – а ведь как он мучился первые дни! Скотина человек! Ко всему привыкает! – и, глядя в черный потолок, стал подробно и красиво описывать их прошлое житье. Квартира в тихом зеленом переулке. Дача в старом лесу. Кошки и собаки. Садовник и горничная, повар и уборщица. Вилла в Испании. Домик в Италии. Про Италию рассказывал долго и любовно. Флоренция, Венеция и особенно Рим. Площадь Навона с мраморными фонтанами, купол Святого Петра… Но Москва лучше всех, нигде в мире нет такой мощной красоты центральных улиц, таких ресторанов, бульваров, старины и модерна, такого выхода из Большого театра, когда дух занимается от простора, красоты и роскоши, да, да, от роскоши, не надо стесняться этого слова! Вот даже Чехов говорил: «роскошная женщина». Ты хоть про Чехова слышала? Читала?

– Нет, – сказала Гаря и вдруг спросила: – А я роскошная?

– Нет, – ответил Кирилл.

– Потому что нос сломанный?

– Нет, что ты! – тихо засмеялся он. – По Чехову, роскошная женщина – это блондинка, и такая полная. А ты худенькая. И темненькая.

– Тогда подвинься, – сказала Гаря. – А то я замерзла.

Она легла рядом, Кирилл почувствовал выпирающую кость на ее бедре и вздохнул:

– У нас яхта была. На водохранилище под Москвой. Не такая большая. У настоящих богачей бывают яхты, страшное дело, как военно-морской корабль. А зато наша очень красивая. Изящная. Удобная.

– Золотая? – спросила Гаря.

Кирилл хотел было объяснить, что золотых яхт не бывает, но кивнул в темноте.

– Прям из чистого золота? – уточнила Гаря.

– Пускай так, – и негромко усмехнулся, приподнялся на локте и погладил ее по голове.

– Я в будку сходила и к воде сбегала, – сказала она.

Поймала его руку, поцеловала и облизала его пальцы.

«Ну, хорошо, – подумал Кирилл. – Пускай хоть ей хорошо».

Через пару дней Гаря привела ребят, чтобы Кирилл еще рассказал про московскую жизнь.

А потом ночью Саул с Давидом стукнули в окно. Они привезли две тачки. На одной автоматы, на другой – какая-то городская снедь: конфеты и белый хлеб в узких батонах.

– А? – спросил Кирилл.

– Мы управских перестреляли, – сказали ребята. – Ночью налетели на дежурку, они там все в дупель.

– Много? – спросила Гаря.

– С полсотни. Если считать с бабами.

– Они там с бабами были?

– Не. Мы потом по домам прошлись. Там, кстати, много барахла.

– Закопали? – Гаря не отставала.

– Побросали во дворах. Кому охота, пускай сами.

– И что теперь? – растерялся Кирилл.

– Командуй, москвич, – сказал Давид. – Ты у нас теперь главный. В случае чего тебя повесят, а не нас.

– Вместе, вместе с нами! – успокоил Саул.

– А теперь… А теперь… А теперь будем строить яхту! – закричала Гаря.

* * *

Нашли старую лесопилку, набрали досок. Пошарили по Капитанской, отыскали человек десять, которые умеют. За колбасу и конфеты, за хлеб и гороховый концентрат те сколотили им что-то вроде баржи-плоскодонки. Насчет золота обошлись фольгой с бывшей фабрики – там как раз была такая, желтенькая.

В ясный августовский день на палубе, на двух креслах, вытащенных из управского дома, сидели Кирилл и Гаря. Видно было, что она считает Кирилла почти что царем. А себя – царицей. Ребята сидели вокруг на полу, застланном крадеными ковриками поверх золотой фольги.

Открыли коньяк. Выпили, закашлялись.

Яхта тихо поплыла по неподвижной, затянутой ряской воде. Ее тянули на канатах люди, бредущие в воде по пояс. Озерцо было очень мелкое. Мальчик Мельхиседек длинной веткой стегал одного из таких бурлаков, лысого жилистого старика. Тот даже не отмахивался.

«Что надо людям? – думал Кирилл. – Оттянуться, покайфовать, и больше ничего. Вот вам революция в отдельно взятой деревне. Что делают победившие революционеры? Устанавливают справедливость? Раздают хлеб голодным? О, нет. Они строят яхту из чистого золота, пьют краденое и закусывают краденым».

Вдруг он понял то, что смутно подозревал раньше. «Новая Честная Власть» на самом деле никакая не новая, это просто второе или третье поколение бывшей власти, и в переносном смысле, и даже в прямом: дети и внуки всех этих «вице» и «замов», реальных правителей страны. А виселицы, лагеря и ссылки в скромную трудовую жизнь – всего лишь расчистка рынка.

Над головой раздалось тонкое пение. Три маленьких дрона облетели озеро и зависли над баржей. Потом повернулись и улетели.

Сразу стало скучно. Тем более что вдруг пошел дождь.

* * *

В уездном управлении решили не посылать карательный отряд.

– Наводить порядок? Это смешно, это глупо, затратно и, самое главное, абсолютно бессмысленно с точки зрения интересов государства, – сказал начальник уезда.

– Они убили сорок восемь человек, – возразил ему глава полиции.

– Чем меньше населения, тем, безусловно, лучше, – ответил начальник и поднял палец к люстре. – Таково на сегодняшний день основное понимание. Вы меня поняли?

– Но что-то же надо делать! – полицейский полковник был, очевидно, службистом старой закалки.

– Разумеется. Поставить надежную блокировку на выход. И прекратить подачу электричества. Выполняйте. А теперь давайте послушаем экологов, – и начальник повернулся к следующему докладчику.

* * *

Осенью похолодало рано. В середине октября озеро начало подмерзать. Ветер срывал с яхты фольгу, она вытягивалась в воздухе золотыми лентами, трещала и хлопала в воздухе, клочьями летела по серому льду, пугая гусей, которые плавали в черных полыньях.

Кирилл лежал на топчане, глядя в темноту, а Гаря, положив голову ему на плечо, шептала:

– Не скучай! Я тебе носочки из козьей шерсти свяжу. Тепленько будет. Обними меня, поцелуй меня, погладь меня, мой красивый. И валеночки сваляю, и одеялко стеганое сошью…

о, пожелтелые листы…

Повесть об Аглае и Агнии

Несколько лет назад, в середине января, когда Москва жила ожиданием крещенских морозов, я решил провести эти холодные недели в теплых краях. Так я оказался в городе Александрии, где случайно забрел в небольшой монастырек, принадлежащий Коптской церкви. Там я разговорился с отцом Варлаамом, библиотекарем этого монастыря. Он хорошо говорил по-гречески, и я греческий язык еще не забыл, так что мы с ним вполне приятно беседовали. Кстати говоря, легче всего беседовать на иностранном языке с иностранцем, для которого этот язык – не родной. Русскому на английском – с немцем, например. Так вышло и в этот раз.

Он расспрашивал меня о жизни в Москве, о моей работе, и я, слегка хвастаясь, сказал: «Горжусь, что в прошлом году у меня вышли целых три книги». Монах улыбнулся и сказал: «Поздравляю! Три книги – это прекрасно! Однако же гордиться нехорошо. Гордиться, сын мой, не надо. Гордость – смертный грех номер один, по списку святого Григория Великого».

Я спросил: «А что же делать, отец мой, ежели я радуюсь своему успеху?» – «Радоваться! – отвечал он. – Благодарить Бога. Но не гордиться!»

Раскрыв шкаф и проводя пальцем по книжным корешкам, он сказал: «Ежели хочешь, сын мой, я покажу тебе одну древнюю душеполезную повесть, как раз о гордости». Я, разумеется, кивнул. Он снял с полки увесистый том, уселся на истертую деревянную скамью, пригласил меня присесть рядом – и раскрыл книгу с тем особым хрустом, с которым раскрываются старинные пергаменные рукописи. Я увидел непонятные закорючки коптского письма, но монах стал переводить на греческий прямо с листа:

* * *

«Повесть об Аглае и Агнии. Когда благочестивый император Ираклий запретил лупанарии, то есть публичные дома, хозяева тут же переделали их в гостиницы. Они принимали путников, но тайно промышляли и прежним своим ремеслом. В одном из таких заведений Александрии была девица по имени Аглая, что означает “блестящая, роскошная”. Она была прекрасна лицом, стройна, белотела, с пышными золотыми волосами. Но она не только занималась порочным ремеслом. Она была порочна и зла в своей душе. Она сплетничала и злословила, лебезила перед хозяйкой, била служанок, которые мыли пол и готовили еду, и норовила содрать с клиента деньги сверх уговора. На рынке, куда ее посылала хозяйка, она вдруг нагло подмигивала какому-нибудь почтенному горожанину – так, чтоб это непременно увидела его жена, идущая с ним рядом.

Однажды в их гостиницу прибыл молодой красивый монах. Он нанял номер на одну ночь. Аглая под видом служанки принесла ему хлеб, смоквы и вино – и увы! Монах не смог устоять перед ней, а она, соблазнив его, похитила у него из-под подушки большой кошель с золотыми монетами. Часть монет отдала хозяйке, часть раздарила подружкам, а на остальное купила себе браслет с драгоценными камнями.

Через месяц, выйдя на рынок, она увидела на площади небольшую толпу арестантов в оковах: начальник стражи позволил им отдохнуть. Аглая из любопытства подошла поближе и увидела, что на камне сидит – в лохмотьях, с обритой головой, с железной цепью на руках и ногах – тот самый молодой монах, которого она сначала соблазнила, а потом обокрала.

Аглая, закрывшись платком до самых глаз, спросила его: “По лицу твоему, по рукам твоим вижу: ты из благородного сословия. Что же ты совершил, что идешь в цепях рядом с ворами и разбойниками?” Тот ответил: “Я был монахом, я вез большие деньги в свой монастырь, но в гостинице потерял монашескую чистоту и все золото. Настоятель изгнал меня из общины и передал в руки мирской власти, как обыкновенного вора”. “Ох, какая злая судьба!” – вздохнула Аглая. Но арестант спокойно прибавил: “Это не судьба, а моя слабость и твое зло; не скрывай лицо, я узнал тебя”. Тогда Аглая сняла с руки браслет с драгоценными камнями и протянула ему: “Отдай начальнику стражи, и он хотя бы немного облегчит твою участь”. “Не надо, я согрешил, и я должен нести наказание”, – ответил арестант. “Прости меня!” – сказала Аглая. “Бог простит”, – сказал он.

Аглая не вернулась в гостиницу, а пошла в недальний монастырь, где стала послушницей. Она рассказала настоятельнице о своей жизни, и та назначила ей суровое послушание – пойти служанкой в ту самую гостиницу, где она ранее занималась своим греховным ремеслом. Много унижений пришлось претерпеть Аглае от подруг и от служанок, которые мстили ей – прежде первой красавице, а ныне последней поломойке. Но Аглая смиренно сносила все издевательства и побои и мечтала только о постриге, то есть хотела стать настоящей монахиней.

Прошло еще сколько-то месяцев, а может, и лет, как вдруг Аглая увидела, что перед их гостиницей остановилась высокая повозка. Оттуда вышли двое молодых красавцев-монахов и помогли сойти на землю какому-то клирику высокого ранга – об этом говорила его узорчатая риза, золотой наперсный крест и камилавка на голове. Аглая с изумлением увидела, что это – тот самый бывший арестант. Подруги-служанки рассказали, что это некий монах, который то ли потерял, то ли растратил монастырские деньги, был отлучен и приговорен к каторге, как вор. Но его богатые родичи собрали для монастыря нужную сумму, подали прошение императору и патриарху. Его помиловали, вернули в лоно церкви, и теперь он чуть ли не епископ.

Аглая разгневалась в сердце своем. Значит, его простили, он снова сидит на мягких подушках, ездит в каретах – а она тут моет полы? Поэтому ночью она соблазнила этих двоих монахов, а под утро через узкое окно проникла в запертую комнату, где спал епископ. Обнаженная, она встала перед постелью и зажгла свечу.

“Аглая, прикрой свое тело, не трудись меня соблазнять, – сказал он. – Ты лишила чистоты моих спутников, юных монахов, но я отпускаю тебе этот маленький грех”. “Маленький?” – засмеялась она. “Небольшой по сравнению с великим грехом гордости, который обуял твою душу! – объяснил он. – Ведь ты соблазняла меня не из-за денег, и даже не из похоти, а из гордости. Ты хотела стать выше монаха, сильнее его обетов. Ты предлагала мне драгоценный браслет не из доброты, а из гордости – ты хотела подняться в моих глазах. Наконец, ты пошла в монастырь не из раскаяния, а снова из гордости – вот она я какая! Теперешний твой поступок это ясно доказывает. Ты опять хочешь стать выше законов и правил, выше людей. Усмири свою гордость, Аглая! Вон ключ. Отопри дверь и уходи”. Сказав сие, он закрыл глаза и спокойно уснул.

Аглая много думала над словами епископа и поняла, что он сказал правду. Вернувшись в монастырь, она постриглась под именем Агния, что значит “чистая, непорочная”. В монастыре она изумляла всех строгостью поста и прилежанием в молитве. Кроме того, она прекрасно вела монастырское хозяйство. Поэтому игуменья сделала ее своей ближайшей помощницей, а отходя к Богу, завещала сестрам во всем слушаться мать Агнию. Так она стала настоятельницей этого женского монастыря. Она утешала страждущих, исцеляла болящих, помогала бедным, наставляла сомневающихся. Слава ее росла, со всех концов страны к ней шли вдовы, бедные невесты, девушки-сироты, и все получали наставление, облегчение и просветление.

Однажды мать Агния собралась на праздник Крещения в главном храме Александрии. Сопровождаемая целой свитой монахинь своего монастыря, она вошла в храм и скромно встала с левой стороны. Служил митрополит сего града. Обходя народ, он увидел ее и вдруг горько заплакал. Подошел к Агнии, обнял ее и сказал: “Грех, матушка! Ты все та же! Ты неисправима!” – “Но почему, отец мой?” – “Взгляни на свою свиту, на свое одеяние, на свои дорогие четки, на свое строгое лицо… Гордость, на гордости изжаренная, гордостью посоленная! – и, приблизив к ней лицо, прошептал ей в самое ухо: – Да один твой поцелуй, который ты, бывало, даром давала прохожему солдату, для Бога дороже, чем все эти фокусы с горделивым самоунижением и трижды горделивым игуменством!” Перекрестил ее, взмахнул кадилом и пошел дальше.

Агния уверилась, что это был не монах, не арестант, не епископ и не митрополит, а ангел Божий, посланный ей для испытания и наставления.

Поэтому она вышла из храма, зашла в ту самую гостиницу, сняла монашеское одеяние, остригла себе косу…»

* * *

Библиотекарь отец Варлаам вдруг замолчал. «А что дальше?» – спросил я. «А дальше нам ничего не известно», – и он показал, что половина листа вырезана. «Возможно, там был какой-то соблазнительный финал?» – неловко пошутил я. «Не исключено, – усмехнулся в ответ отец Варлаам. – Однако я верю, что Аглая-Агния в конце концов стала смиренной мирянкой. Торговала на рынке оливковым маслом. Или служила поварихой в той же самой гостинице. И жила весело. Сказано же: “Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах”. Справившись с грехом гордости, она справилась и с грехом уныния. Что такое уныние, как не стон обиженной гордости?»

истинное происшествие из 1970-х

Повесть зело душеполезна

Один пенсионер жил в районе метро «Беляево», и вот ему иногда звонили домой незнакомые люди со странным вопросом:

– Кинотеатр «Витязь»? Что у вас сегодня вечером? (или «после обеда», или «идет ли такой-то фильм», ну и так далее).

Все было просто: номер телефона этого старика всего одной циферкой отличался от номера кинотеатра. Где-то в середине. Типа ХХХ–08–15 и ХХХ–09–15. Люди случайно промахивались пальцем.

Конечно, это случалось не чаще двух-трех раз в день. Сначала старик возмущался, бросал трубку, потом захотел сменить номер телефона, писал заявления телефонному начальству – но в конце концов нашел прекрасное решение вопроса.

Каждое утро он звонил в кинотеатр «Витязь», узнавал расписание сеансов, записывал его, клал эту бумажку рядом со своим телефоном – и отвечал на вопросы тех, кто думал, что звонит в кино, а случайно попадал к нему.

«Чашка воды, поданная без мысли о награде, дороже всего, что я сделал для людей», – размышлял отец Сергий из одноименной повести Льва Толстого. Тут важное уточнение: «для людей» здесь означает не помощь нуждающимся, а – земное тщеславие, потакание таким людским грехам и порокам, как гордость, пустословие, праздность, стяжательство. Вот это «без мысли о награде» есть вернейший залог того, что ты служишь не суете людской, а Богу.

Впрочем, до этого еще надо дойти в сердце своем.

Но дойти, не думая об этом – как тот пенсионер.

социальная грусть; четыре истории

1. Ricchi e poveri

– Но самое главное, все дети в нашем классе, то есть я имею в виду родители детей – на одном материальном уровне. На нашем уровне, я имею в виду, – сказала мама девятилетней девочки.

Это была дочь одной моей старинной университетской подруги. Ее мама – то есть моя бывшая однокурсница – пошла ставить кофе, а дочь развлекала меня разговором. А о чем говорить с малознакомым пожилым человеком, как не о детях?

Мы сидели в гостиной.

Из огромного, во всю стену, окна виднелась идеально подстриженная лужайка, окаймленная аккуратными купами японской рябины – однако это была не загородная вилла, это был клубный дом недалеко от центра Москвы. Горел камин. На стенах висели картины Зверева, Нестеровой, Назаренко и, кажется, каких-то классиков соцреализма 1930-х годов. В стеклянных горках толпился антикварный фарфор – немецкие пастушки, французские куколки и советские пионеры. На полу, на блеклом ковре, дремал чисто отмытый и сбрызнутый дезодорантом бассет-хаунд. Тонкий запах собачьего одеколона смешивался с ароматом свежесрезанных цветов, которые стояли в вазах по углам.

Padri e figli

– Да, это очень важно, – повторила она. – Так гораздо удобнее вместе решать разные школьные вопросы да и просто общаться.

– Наверное, – согласился я.

– Почти все, – продолжала она. – Но два ребенка, в смысле две семьи, выпадают по материальному уровню. И это трудно. Нам всем трудно: нашим детям с ними трудно, родительскому комитету трудно. Не говоря о самих вот этих детях. Они же всё чувствуют!

Я демократически напрягся.

Я представил себе – нет, не детей шофера или продавщицы, они бы в эту школу все равно не попали, там плата сумасшедшая, – я представил себе какую-нибудь семью с достатком выше среднего, где сделали ставку на ребенка, из последних сил отдали его в престижную дорогую школу, чтоб он с детства обзаводился полезными связями и элитарными дружбами, а вот поди ж ты – «не тот материальный уровень»…

– А в чем, собственно, трудности? – сухо спросил я.

– Они гораздо богаче! – чуть ли не крикнула она. – В сто раз богаче! В тысячу раз! Они швыряются деньгами, и при этом так демонстративно! Мальчик-третьеклассник носит часы, которые мой отец не может себе позволить. Ну зачем они пришли в нашу школу? Ехали бы себе в Англию! В закрытый пансион!

2. PADRI e FIGLI

Вспомнил замечательное место из дилогии Джона Брэйна «Путь наверх» (1957) и «Жизнь наверху» (1962).

Главный герой по имени Джо Лэмптон, молодой, циничный, пробивной парень из простых, ставит цель войти в высшее общество – путем женитьбы, раз иначе никак нельзя.

Вот его цель выполнена. Он очаровал дочь богатых и влиятельных людей, женился на ней, прошло уже немало лет, он живет с красивой любимой женщиной, в роскошном доме, у него много денег и связей – и у него подрастает сын.

Однажды перед выходом на какое-то большое общесемейное торжество Джо Лэмптон говорит своему сыну:

– Ну, давай, надевай свой лучший костюм, и едем к дедушке.

А совсем юный сын, странно глядя на него, едва удерживаясь от усмешки, отвечает:

– У меня нет лучшего костюма, папа…

Джо Лэмптон покрывается испариной. Он все понимает. У джентльмена нет «лучшего костюма», у джентльмена (а тем более у аристократа) все костюмы лучшие, в любом можно поехать на любую встречу; «лучший костюм» – плебейское выражение, только плебеи, low middle и working class ходят черт-те в чем, а в церковь и к дедушке на юбилей надевают тщательно хранимый в шкафу «лучший костюм»…

Но самое главное – он понимает, что для сына, для своего любимого и родного сына, он, его отец, – тоже плебей, бедняк, working class.

Грустно. Но жизненно.

Пространство. Истинное происшествие

3. ПРОСТРАНСТВО. ИСТИННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Был детский праздник, день рождения девочки-третьеклассницы. Гостей, нескольких мальчиков и девочек из ее класса, прямо после уроков привезли домой к имениннице. Чай, пироги, конфеты, игры. А потом, часам к шести, родители приехали забирать своих детей. Конечно, для родителей тоже накрыли чайный стол.

Мама одного из мальчиков, стоя в прихожей и снимая пальто, сказала:

– Спасибо, с удовольствием чаю выпью, но только недолго у вас посижу, нам еще ехать домой целый час! – и объяснила, что они постоянно живут на даче, то есть, точнее говоря, в загородном доме. И добавила: – Потому что там у нас пространство! Я вообще-то считаю, что если квартира меньше двухсот метров, то это вообще не квартира.

– Я отзываю свое приглашение, – вдруг сказала хозяйка, то есть мама именинницы.

– Какое приглашение?

– Я раздумала поить вас чаем, – объяснила хозяйка. – И заходить в квартиру не приглашаю тоже. У нас квартира всего девяносто метров. Увы, увы, увы.

4. ПАРАДОКСЫ ПОРЯДОЧНОСТИ

Когда мы в студенческие годы собирались, то, разумеется, выпивали и закусывали вскладчину. Иногда заранее договаривались, иногда все получалось само собою. Но всякий раз в общем и целом хватало и выпивки, и закуски к ней.

Вдруг один мой приятель назвал нашего общего друга халявщиком. Не в лицо, разумеется. Нет, это он мне сказал назавтра в разговоре.

– Ты что! – я даже руками всплеснул. – Ты что-то путаешь! Наоборот! Мы-то приносим портвейн и водку за три рубля, а он всякий раз бутыль коньяку пять звезд или вообще «Ахтамар» какой-нибудь! А то и две бутыли! И конфеты шикарные.

– То-то и оно, – сказал приятель. – У него отец врач, профессор, ему больные что ни день таскают. Вот он у папаши из бара и тырит, он мне сам признавался.

– Ну и что?

– А то, что мы нашу скромную водочку или портвейн на свои покупаем, на кровные. Бывает, экономим и выгадываем! А ему это даром достается! Он ни копейки не тратит!

– Да какая разница?

– Огромная! Мне кажется, это нечестно. Непорядочно…

Я долго думал об этом.

Но так и не придумал ничего.

много загадок – отгадка одна

Избирательное сродство

Давным-давно у меня были соседи, двумя этажами выше, Валентина и Павел. Она была переводчицей, а он работал в каком-то очень закрытом НИИ, кандидат технических наук. Валя была маленькая, тоненькая, а Паша наоборот – крупный такой, даже слегка полноватый. Он был не очень высокий, метр восемьдесят самое большое, но рядом с Валечкой-статуэточкой казался просто громадным. И еще у него была привычка носить кепку. Такую вот «пг’олетаг’скую кепочку», как у Ленина; с костюмом и галстуком это забавно смотрелось, но в том ли дело? «Какая красивая пара!» – говорили, бывало, соседи, когда Павел распахивал перед молодой женой двери подъезда, тащил тяжелые кошелки, а в дождь и вовсе брал ее на руки и переносил через лужи.

Хотя на самом деле ничего красивого. Валя ненавидела Пашу лютой ненавистью, неизвестно за что – Паша тайком жаловался.

«Что я ей сделал? – тосковал он, сидя на лавочке и вертя на пальце свою ленинскую кепку. – Я ей так, и этак, Валя то, Валя сё, а она хочет развестись! А у нас ребенок! Ты же знаешь!»

Конечно, я знал, потому что мы с Пашей вдвоем выгуливали наших дочерей во дворе.

«Деньги-карьера? – спрашивал я. – Или ты ее подружку трахнул? Или у нее кто-то завелся?»

Паша клялся, что ничего подобного. На Валечку он надышаться не может, она у него одна навсегда, и никто у нее не завелся, она занимается техническим переводом на дому, к ней курьер, женщина, приезжает привезти-забрать, а что касается карьеры и зарплаты, то Паша показывал свой партбилет, сколько он взносов платит – ого-го! – и говорил, что у него докторская будет через год, и у всей их группы Госпремия, считай, в кармане. На будущий год железно обещали. «А она просто видеть меня не может!»

«Ты извини, – говорил я. – Ты меня очень извини, друг, но тут, наверное, секс. Наверное, ее что-то в сексе не устраивает. Чудес не бывает».

«Секс? – возмущался Паша. – Это ты меня извини, она три раза это самое за мой один! И потом еще раз так же. Итого шесть».

«А вдруг ты ее как-то слишком донимаешь сексом? Утомляешь?»

«Я? Что я, павиан? Только по запросу! Ну ладно. Проехали».

«Проехали, проехали…»

Короче, развелись они года через два. Несмотря на уговоры друзей и родителей с обеих сторон. Разъехались.

Прошло еще лет пять.

Вдруг иду по улице – и нагоняю знакомую парочку. Валечка-статуэточка, все такая же стройная, каблуками цокает. А рядом с ней, нежно полуобняв ее за плечи, – высокий, плечистый мужчина в костюме и кепке, то есть Паша. «Помирились и сошлись, слава богу!» – думаю я, убыстряю шаг, обгоняю, разворачиваюсь:

«Здрасьте, Валя! Здорово…»

И тут вижу, что это не Паша. Совсем другой. Но при этом такой же. Даже лицом смахивает – такой же скуластый и курносый. Правда, пузо потолще.

«Познакомьтесь, это Евгений!» – говорит Валя.

«Очень приятно!»

Поговорили минуты две. Живут все там же. Валя трудится все в том же издательстве «Связь», переводит. А Евгений – кандидат физ-мат наук. Докторская на подходе. «А где работаете, если не секрет?» – «Ну, на одном, как бы вам сказать, предприятии…»

Павла я потом тоже встретил. С женой под ручку. «Познакомься, это Маша! Она у меня филолог, преподает в Инязе, на переводческом факультете…» – Тоненькая, стройная, талия рюмочкой…

Вот я и думаю – что это было?

сюжету нужен поворот

Любовь интеллектуалов

Сценарный гуру Александр Молчанов спросил: «Вы на первом свидании с кем-то и все идет отлично. Но вот он (она, они) называет свою любимую книгу, и вы немедленно уходите. Как называется книга?»

Интересный вопрос.

Хотя мне кажется немного странным, если человек на первом свидании докладывает, какая у него любимая книга.

Как это?

* * *

– Какое хорошее тут местечко, правда! – говорит он. – Жалко, они скоро закрываются… Ну что, поедем ко мне? Презики по дороге купим, и вперед. Потрахаемся, а потом опрокинемся на подушки, и я тебе немножко почитаю вслух. «Введение в логику и методологию дедуктивных наук» Альфреда Тарского. Моя любимая книга.

– Ох, какой ты умный… – отвечает она. – Не зря я в тебя влюбилась на полном серьезе. Давай поцелуемся, пока не видит официант… А как ты к Линдону относишься?

– К кому?

– Ты что? Тарского любишь, а Линдона не читал? Ты верхогляд! А еще презики покупать собрался…

* * *

Впрочем, и задавать вопрос о любимой книге мне тоже кажется странным.

Как это?

* * *

– Мне очень хорошо с тобой… – говорит она.

– Мне тоже, – отвечает он. – А скажи, какая у тебя любимая книга?

– Тебе не понравится.

– Скажи, скажи, скажи!

– А я тебе не разонравлюсь?

– Ты мне никогда не разонравишься. При чем тут книги? Да хоть Джоджо Мойес!

– Да при чем тут Джоджо Мойес? – она вздыхает. – Моя любимая книга это «Введение в логику и методологию дедуктивных наук» Альфреда Тарского.

– Ты? Серьезно? На самом деле? Любишь? Тарского? Который фактически отождествляет семантику и синтаксис? Официант! Счет!

на исходе дня

Диалог о счастье

ОН: В молодые годы у меня были знакомые женщины, просто подруги, с которыми ничего не было, клянусь, ровным счетом ничего – мы просто дружили… Кстати, в двадцать два года «просто дружить» с ровесницей или девушкой чуть старше – то еще испытание! И однако была дружба, было доверие. Иногда были ну просто очень откровенные рассказы. Например, вот такие. Как она его любила. О, как она его любила! Но ему было наплевать, а она все равно любила, не могла без него жить, ее всю ломало и крутило, когда он уезжал надолго в командировку, и она ехала за ним, ссорилась на работе, потому что не отпускали. На последние деньги покупала билет в поганый плацкарт и снимала дешевую поганую гостиницу или, наоборот, номер люкс в лучшей гостинице этого поганого городка, так было еще обиднее, потому что деньги на самом деле последние, и новое белье на последние деньги – и она звонила, умоляла его прийти, а он ломался, он был занят! «Ты представляешь, к нему лететь три часа, я прилетаю, а он – занят!» Но все-таки он приходил, и имел ее в этом номере – без лишних разговоров, грубо и нагло. Очень скоро уходил, а она потом полдня рыдала – но она не могла без него, без его жестких рук, насмешливых слов и самодовольного, эгоистичного секса. «О, это было как болезнь! Я едва выжила…» Моя дорогая подруга рассказывала мне всё это со слезами, ожидая моего сочувствия – и я сочувствовал, говорил какие-то слова утешения – но она не понимала, как больно меня ранят эти разговоры.

ОНА: Почему?

ОН: А то ты не поняла!

ОНА: Прекрасно я всё поняла. У меня было примерно то же самое. Нет, я не ездила к нелюбящему любовнику на край земли и не рыдала в гостиничном номере. Хуже.

ОН: Хуже?

ОНА: Гораздо хуже! Я тоже выслушивала примерно такие же рассказы. Нет, я не стану говорить, что с этими мужчинами у меня ничего не было, чистая человеческая дружба и доверие, и тра-ля-ля… Было! Было, конечно. Иногда такой вот мужчина говорил мне – как бы еще раз объясняясь мне в любви, – говорил мне, какая я хорошая, добрая, нежная и прекрасная. Возводил на пьедестал! Потому что я просто ангел. Не то что эта мерзкая тварь, которая его мучила. Которая его подло или неожиданно бросала, а потом с новым мужем или, хуже того, с другим любовником уезжала далеко, а он ее искал, находил, ехал к ней. Ждал на улице, с букетом, и тут же такси, а она фыркала, но на пятый раз соглашалась, и он вез ее на квартиру, которую снял на пару недель – специально для этого свидания, которое могло ведь и не состояться… И он не понимал, как мне тоскливо и унизительно это слушать. Не потому, что у него до меня была страстная любовь – подумаешь! У меня до него тоже была страстная любовь, у всех в молодости была такая страстная любовь, ух! Казалось – другой такой уже не будет. Нет! Мне было унизительно и тоскливо понимать, что ради меня никто не мчался в дальнюю даль, не делал глупостей на грани подлости, не растрачивал деньги, которые старенькая тетя дала на ремонт или на отдых всей семьей у моря; а он, зачуяв в руке пачку денег – ну просто как Митя Карамазов, – забывал обо всем, покупал билет в Новосибирск, снимал там квартиру и дежурил с цветами у дверей моего офиса… Фу.

ОН: То есть, если короче, ради нас не рвут поводья, не убивают старика-отца, не бросают работу… То есть мы с тобой какие-то неполноценные? Ну, или так – недостаточно роковые.

ОНА: Наверное, да.

ОН: Но, наверное, поэтому мы счастливы вместе.

истинное происшествие

О гордой неряхе замолвите слово!

К одной девушке пришел ее молодой человек. Не просто так пришел, сами понимаете, а с целью переночевать. Она его сама пригласила, потому что они были в отношениях, уже довольно давно.

Вот они сначала сели поужинать, а потом молодой человек взял свою и ее тарелку, и вилки тоже, и понес в раковину. Стал мыть. Моет себе и моет. Она ему кричит из комнаты:

– Ты чего там закопался?

То есть намекает, что она его уже ждет.

А он в ответ:

– Сейчас посуду домою! У тебя тут ведь полная раковина! Наверное, дня за три скопилось… Сейчас, пять минут!

Это он, конечно, зря сказал, про полную раковину.

Она прибежала в кухню вся голая и говорит:

– Что это, блин, за молчаливые упреки? Посуда скопилась, говоришь? А может, тебе не нравится, что у меня плита грязная? Или что котам лотки давно не меняла?

Он растерялся от такого напора и говорит:

– Я, собственно, могу и плиту помыть, если надо…

– Не надо! – закричала она. – То есть я неряха, да? Ты это хотел сказать? Да, блин, я неряха! Еще раз повторить? Не-ря-ха! Вот такая, какая есть, понял, ты? И не смей мне делать замечания! Тем более таким мерзким манером, исподтишка уколы, типа «дай я тебе плиту помою!» – передразнила она.

Тут и он разозлился.

– А котам-то лотки пора поменять! – захихикал. – Ой пора!

– Ах, так?

– А что, разве не так? – и носом нарочно потянул и сморщился.

– Ну и вали! – сказала она.

– В смысле на хер? – уточнил он.

– Шутки еще шутить будет! Посудомой нашелся! – кричала она, пока он натягивал ботинки в прихожей.

Хлопнула дверь.

– Ну и не надо! – громко сказала она сама себе. – Допустим, я неряха. А он не мужик после всего этого. Если ему чистая раковина важней, чем я!

в своих дерзаниях всегда мы правы

Снова о разуме и честности

Много-много лет назад, в 1976, кажется, году я несколько раз беседовал на пляже с одной студенткой четвертого курса. То есть она уже перешла на пятый – июль месяц. А я уже был преподаватель Дипломатической академии.

Она так резко и строго посмотрела на мое обручальное кольцо, что я сразу понял – тут ловить нечего. Но тем интереснее было с ней просто разговаривать.

Один раз она сказала:

– Я выйду замуж за человека, который либо сразу увезет меня за границу, либо обеспечит мне здесь, в Союзе, заграничный уровень жизни.

Вот так! «Заграничный уровень жизни». Мне понравилась эта формулировка, и я спросил:

– То есть лучше пусть он будет дипломат, это ясно. А если здесь, в Союзе, – то либо академик, либо генерал не ниже генерал-полковника? Или замминистра, или секретарь обкома партии? Так?

– Хороший список! Именно так! – подтвердила она.

Она это очень решительно сказала.

– Почему? – спросил я.

– Потому что я красивая, – сказала она. – Правда я красивая?

Она приподнялась на локте – мы сидели на льняной плахте поверх песка и обсыхали после купания. Приподнялась на локте и даже чуть отодвинулась, чтоб я мог ее всю рассмотреть.

Она была, конечно, красивая. Ну, не такая, чтоб люди на улицах оборачивались, но красивая, на бесспорную пятерку. Правда, был один, если можно так выразиться, перспективный недостаток, я ей прямо вот так и сказал, такими словами:

– Ты красивая, но у тебя есть потенциальный, ну, другими словами, перспективный недостаток.

– Перспективный? Как это? – она спросила со всей серьезностью.

– Только не обижайся, – сказал я. – Ты цени откровенность. Я вижу, что ты умная и все правильно поймешь.

– Ну, ну! – поторопила она. Видно, ей правда не терпелось узнать.

– Моя мама была актрисой, – сказал я. – И очень много актрис у нас было дома, прямо с моего детства, и сейчас они тоже приходят к маме в гости. Я с пяти лет на них смотрю. Ах, какие красавицы! Были когда-то. А сейчас – смешные тетки. У меня нет с собой маминого фото, но поверь, она красивая, хотя ей пятьдесят два. Почему? Потому что в юности она была просто никакая. Обыкновенная, ровная, гладкая. А к тридцати пяти годам похорошела. И до сих пор держится. Так часто бывает. И наоборот! Те, которые в молодости были красивые, все такие выразительные, большеглазые, типа греческий нос, крутые скулы, соболиные брови, страстные губы – вот как ты сейчас! – они-то как раз становятся уродскими старухами с мешками под глазами. Старухами Изергилями, как на картинке к сказке Горького. Нет, не все, не все! Но многие. Больше половины сильно рискуют в этом смысле. Ты не обиделась?

– Что ты, что ты! – злобно сказала она. – Спасибо, это важно знать. Тем более надо искать мужчину старше себя. Лет на двадцать. Чтоб я не успела при нем состариться. Но погоди. Сейчас-то я красивая?

– Да! – сказал я. – Конечно. Даже очень.

– Вот, – еще злее сказала она.

– Что вот?

– Разве непонятно? Я красивая! – и она даже рукой показала, провела указательным пальцем от макушки до пяток. – Красивая! А больше у меня ничего нет. Ни талантов нет, ни шила в жопе на карьеру…

* * *

Понятно, понятно.

То есть у нее есть некий актив, и она хочет его хорошенько… ну, не будем говорить неприличное слово «продать». Скажем так – «пристроить». Это была редкая откровенность для 1970-х.

Цинизм? Или жестокий разум вместе с отважной честностью?

если договариваться – то на берегу

Не стану рассказывать, что было дальше

Давным-давно – я еще на втором курсе учился – я провожал одну хорошую девочку из университета домой. Пешком. Но провожал очень выгодным для себя маршрутом. Мы учились на Моховой, она жила на Садово-Триумфальной, а я – в Каретном Ряду. Поэтому мы вышли из калитки нашего университетского садика и – за разговором – пошли к улице Горького, но будто бы ненароком перешли ее (хотя ей проще было бы идти или ехать именно по Горького), миновали Госплан, Дом Союзов, скверик Большого театра и мимо ЦУМа, мимо Пассажа, мимо Столешникова стали подниматься по Петровке вверх.

Это я специально так ее повел, чтобы пройти мимо моего дома. Был вечер, пятница, родители с Ксюшей уехали на дачу. В общем, сами понимаете.

И вот мы наконец дошли до угла Каретного Ряда и Садовой. Мой подъезд – красивый, с двойными стеклянными дверями – был ну прямо на углу. И я этак спокойно и по-дружески сказал ей:

– Давай зайдем ко мне? У меня как раз никого нет.

– А что делать будем? – настороженно спросила она.

– Ну… – сказал я. – Да ничего такого. Чаю попьем. Поговорим.

– А музыка у тебя есть?

На самом деле музыки-то у меня не было. Но магнитофон был. Живые записи Галича, Окуджавы, старый Петр Лещенко, представьте себе, и какой-то редкостный джаз, подарок папиного друга Михаила Львовского. Но я, конечно, сказал:

– Полно музыки! Целый шкаф пленок. И пластинки есть, мама из-за границы привезла еще давно. Старые, но забавные. Марлен Дитрих и все такое.

– Ага, – кивнула она. – А еще что-нибудь есть такое, интересное?

– А то! Альбомы репродукций разных художников, тоже мама привозила.

– Понятно, – кивнула она.

Но было видно, что ей все это не очень нравится. Тогда я сказал:

– А еще у меня есть машинописный том Гумилева. Мне его Ахмадулина подарила. Сама Белла Ахатовна мне лично!

– А ты, наверное, Гумилева наизусть знаешь? – спросила она.

– Знаю! – сказал я. – И не только его. Пастернака, Мандельштама, Цветаеву.

– Понятно, – вздохнула она. – Хорошо.

– Что «хорошо»? – спросил я.

– Хорошо, – повторила она. – Спасибо. Мы сейчас пойдем к тебе. Но только давай вот здесь, пока мы вот тут стоим, сразу договоримся.

– Давай. А о чем?

Она пристально посмотрела на меня и строго сказала:

– Давай договоримся. Никакой музыки. Никаких репродукций. Главное, никаких стихов! И вообще никакой болтовни! Придем – и сразу! Сможешь так? Да? Тогда пошли к тебе. Нет – так и скажи, я домой пойду, мне тут совсем рядом.

Ни за что не стану рассказывать, что было дальше.

рассказ моего приятеля

Дилемма котика

Вчера поздно вечером мне позвонил приятель и рассказал душераздирающую историю.

Но сначала – краткая предыстория.

Он сильно моложе меня, но при этом немолод, чуть за пятьдесят. Давно разведен, дети взрослые. Живет один, в небольшой, но трехкомнатной квартире; зарабатывает прилично; не болеет. И есть у него одна давняя знакомая. Моложе его, но не намного. Чуть до сорока. Тоже живет одна.

И вот вчера после долгого разговора, когда она вечером собралась вызвать такси, ехать домой, он вдруг сказал ей…

Кстати! Важно!

Между ними ничего не было, кроме глубокой искренней симпатии, общих интересов, полного взаимопонимания во всем, от политики до литературы, от музыки до еды и питья. Он целовал ей руку при встрече и прощании, а она иногда чмокала его в щеку.

Но встречались они часто.

…итак!

Он вдруг негромко сказал ей (они были на «ты»):

– Оставайся.

Она спросила, опустив глаза:

– Надолго?

Он ответил:

– На сколько захочешь. По мне, так навсегда!

Она подняла на него свои прекрасные глаза и сказала:

– Но у меня кот, ты же знаешь. Если ты не против котика, то – да.

Вот здесь мой приятель прервал свой рассказ и в отчаянии спросил меня:

– Почему, почему, почему она так сказала?

– Как сказала? Все правильно сказала! – ответил я. – Она любит тебя, но с котиком тоже не хочет расставаться. Чего тут странного?

– А почему она не сказала по-другому? – воскликнул он.

– Как?

– Почему она не сказала: «Да! Конечно, да! Но – у меня есть котик. Я его возьму с собой».

– А какая разница? – удивился я.

– Огромная! Почему она начала с котика, а не с меня? Значит, котик для нее дороже, нужнее, важнее меня? Так?

– Погоди. А если бы она начала с тебя, потом перешла бы к котику, а ты бы сказал: «Извини, я не люблю кошек»? Что тогда? Это унижение для нее.

– А так, начинать с предварительных условий, это не унижение для меня?

– Погоди, – перебил я. – А как ты на самом деле относишься к котикам?

– Прекрасно отношусь! – сказал он.

– Вот и порядок! – сказал я.

– Она знала, что я прекрасно отношусь к котикам вообще и к ее коту в частности! Мне нравится ее кот. Мы с ним знакомы. Мы с ним дружим!

– Тем более все в порядке!

– А если она это знала, зачем спросила? – возмутился он.

– Погоди, – вдруг вспомнил я. – Самое-то главное: что ты ей ответил?

– Пока ничего, – вздохнул он. – Она поехала домой.

– Вот и правильно! – сказал я. – Продолжайте просто дружить. Если, конечно, получится.

– Теперь уже сомневаюсь, – сказал он.

– Я тоже… – сказал я.

* * *

Но иногда бывает совсем по-другому.

Например, вот так.

У одной девушки был котик, а потом появился молодой человек. Даже, можно сказать, жених. Всем он был хорош – красив-умен, статен-строен, честен-благороден, плюс хорошо зарабатывал, и девушка в него влюбилась без памяти, на первом же свидании. На втором свидании молодой человек сделал ей предложение, и она согласилась.

Но вот беда – девушка очень любила котика, играла с ним подолгу, постила его в ФБ и в Инсту, покупала ему разные лакомства, чуть что – возила к ветеринару. Жениху это не нравилось. Он считал, что кот должен ловить мышей, есть остатки от обеда и спать на коврике в прихожей. «Такое уж у меня деревенское воспитание», – объяснял он девушке, своей невесте. Сильнее же всего его раздражало, что котик привык спать с девушкой в постели, в ногах поверх одеяла. Если на время секса девушка его выставляла из комнаты, котик громко мяукал и просился назад. Это снижало градус лиризма.

Жених явно был недоволен, но молчал.

Но девушка чувствовала, что он прямо закипает, когда видит котика. И она очень боялась, что он как-нибудь случайно сделает так, что котик выпадет из окна. Потому что она жила на двадцатом этаже.

Тогда она начала думать, как бы пристроить котика в хорошие руки. Написала большие и убедительные посты в социальных сетях. Типа «Я люблю котика и жениха, жених не любит котика, но жених – это большая перспектива на всю жизнь, так что спасите меня! Найдите котику добрый любящий дом!»

Когда жених прочел это обращение, он сильно задумался.

Думал целых два дня.

А потом пришел к своей невесте в костюме и галстуке, с большой красивой коробкой.

Поцеловал ей руку, откашлялся и сказал:

– Милая, я не люблю животных вообще. А особенно меня бесит, что этот кот занимает столько места в твоей, а значит, и в нашей жизни. Поэтому я не смогу жить с тобой и с твоим котом… Но если ты завтра позвонишь мне и скажешь, что тем или иным способом избавилась от кота, – то я все равно не смогу с тобой жить. Увы, увы! Пойми меня: как можно жить с предательницей? Ведь через год ты, выслушав чьи-то недовольства, с такой же легкостью избавишься и от меня. Так что прощай, любимая, и возьми на память эту модную котоноску от Луи Виттона…

Невеста застыла посреди комнаты, не зная, что ответить ему.

– Да ну ее! – вдруг сказал котик с дивана. – Ты мне больше нравишься.

– А она? – жених повернулся к нему.

– Двадцатый этаж, говно вопрос, – выгнул спину котик.

– Ты меня в уголовку не втягивай! – ответил жених.

– Не боись! – сказал котик. – Разберемся.

– Как разберешься, набери мне.

– До связи! – ответил котик. – Обнял!

дареному сюжету в развязку не смотрят

Роман

Некий писатель на презентации чьей-то книги познакомился с одной дамой: они вместе оказались за высоким круглым фуршетным столиком; разговорились; обменялись визитками; выпили по бокалу вина, закусили какой-то смешной безвкусной мелочью на длинных пластмассовых шпильках.

Дама рассказала ему историю – из жизни одной своей знакомой – с очень интересным сюжетным поворотом. Женщина ушла от мужа – бездельника, пьяницы и изменника – и уехала в другой город, и там, через много лет, уже снова выйдя замуж, случайно зашла в плохонькое кафе на окраине и увидела, что официантом работает ее бывший муж. Они узнали друг друга, оба растрогались, он чуть слезу не пустил, она вновь почувствовала что-то вроде любви и даже назначила с ним встречу… но тут ее нынешний муж… который их выследил…

– Дальше не рассказывайте! – воскликнул писатель.

– Почему? – удивилась дама.

– Дальше я придумаю сам! Это же целый роман.

– Не может быть! – рассмеялась она.

– Точно, точно! – сказал писатель. – Клянусь!

– Тогда дарю!

– Нет, правда? Вы не возразите, если этот сюжет войдет… вернее, даже не просто войдет, а станет, как бы сказать, сюжетной основой моего нового романа?

– Что вы! Я буду просто счастлива! – сказала она.

– Как вы добры и щедры! – и он поцеловал ей руку.

Вот уже третий год она звонит ему примерно раз в месяц и спрашивает:

– Ну и как движется наш роман?

А он, честное слово, не знает, что ответить. Какой еще, к черту, роман? Совсем с ума сошли, девушка?

Она ему так надоела, что он сменил симку в мобильнике и уехал на полгода в Латвию, снял комнату в городке у моря. Один раз он зашел в плохонькое кафе на окраине, и тут она подошла к нему, держа в руке меню.

Вот тут он понял, что непременно напишет этот роман и посвятит ей. И вообще ему вдруг показалось, что все эти три года он любил ее, как никого в жизни.

Поднял на нее глаза, а она сказала:

– Šodien mums ir tikai aukstā zupa un cepta vista.

– Zupu, lūdzu, – ответил он. – Un maizi.

дом с мезонином

Старинный вальс

Город Клюев, бывший Проточный Перескок, носил свое имя вовсе не в честь крестьянского поэта, а в память красного командира, которого в марте 1918 года лично изрубил шашкой генерал Марков на своем пути от Дона к Екатеринодару.

Хотя городок этот находился в полутора тысячах верст от тех знаменательных мест. Но именно тут и родился несчастный краском Клюев, поэтому тут ему и вышел бетонный обелиск и название города декретом Совнаркома от какого-то числа и месяца уже 1921 года.

Город был маленький и бедный.

Всего работы – автосервисы и магазины запчастей. Еще кафе и две гостиницы. Одна дешевая, «Царский двор», на 15 комнат, а другая дорогая, «Флёр де Пари», всего на шесть номеров улучшенной комфортности, и даже с двухкомнатным люксом, где перед кроватью на стене висела большая корейская плазма: на нее горничная Марта Степановна со своего пульта могла запустить эротику. За отдельную не слишком большую доплату. Также она могла позвать девушек и принести ужин с шампанским.

Потому что город Клюев стоял на дороге между Костромой и Кировым, то есть Вяткой. Обслуживали проезжающих.

Хотя частные дома в этом городке были ничего себе. Еще со старых времен. Вот Миша Неустроев жил в таком доме. Наследство от покойных родителей, всего год назад получил. Здоровенный сруб на кирпичном фундаменте, три комнаты, а если с мезонином, то пять. Куда такой одному парню? Мишин дядя Василий Фомич, папин сильно старший брат, тоже Неустроев, советовал Мишке сделать там отель или ресторан, потому что сам он держал обе гостиницы и одно кафе. Отельер и ресторатор, понимаешь! Обещал даже помочь. Но Мишка не хотел всякого геморроя. Он был автомехаником, и ему хватало.

Но на самом деле не хватало.

За такой большой дом надо было платить. Квартплату, налог, воду, электричество и газ. Мишка приходил к Василию Фомичу, то есть к дяде Васе, за помощью. Первый раз дядя Вася дал. Второй раз выдал половину суммы. Очень кряхтел. А на третий раз предложил Мишке, чтоб тот сделал дарственную. Чтоб перевел дом и участок на него, на дядю. А он возьмет все расходы на себя, а на Мишку оформит завещание. И вообще деньжонок подкинет.

Мишка посоветовался с другом Данилой.

Данила сказал, что завещание в любую минуту можно отменить и написать новое. Например, на жену. Ах, он давно вдовец? Ничего! Окрутит его какая-нибудь курва из гостиничных, заставит расписаться, вытрясет из него новое завещание, потом накормит его пирогом с грибами – и хозяйка всему.

Вот так объяснил Мишке его друг Данила.

– Да дядя Вася совсем старый, ты что! – сказал Мишка.

– Тем более! – Данила наставительно поднял палец. – Стариками легко манипулировать, точно говорю. Я читал.

Данила был сантехник.

Через пару месяцев его пригласил дядя Вася переставить раковину у себя дома. Данила застал старика в дурном настроении: тот сидел на диване, глядел в пол, громко кряхтел.

– Вы чего, дядь Вась? – спросил Данила. – Болит чего?

– Радио слушал, – сказал старик. – Какой-то еврей выступал. Профессор по экономике. Хасин, Хесин, я забыл. Умный. Сказал, конфискация будет.

– Чего? – не понял Данила.

– Частичная конфискация вкладов. Из-за плохого положения финансов.

– А? – Данила так и не понял.

– Деньги, которые в банке лежат, у людей отнимут. Ну или удержат на срок. Заморозка – та же конфискация.

– Ну и ладно! – засмеялся Данила.

– Тебе-то ладно! – обиделся дядя Вася. – У тебя в кармане вошь на аркане! Сколько у тебя на карте? Десять тыщ?

– Пять с половиной, – признался Данила.

– Ну всё, всё! – замахал руками старик. – Инструмент принес? Хорош болтать. Иди работай.

Вечером Данила прибежал к Мишке и все ему рассказал.

Диспозиция ясна: дядя Вася богатый. У него деньги в банке. Он боится конфискации. Он со страху может снять деньги. Снимет, спрячет в доме, а уж там найти кубышку и немного из нее одолжить – дело техники. Осталось уговорить дядю, что конфискация и вправду будет.

К счастью, дядя приболел и сидел дома. Всеми делами заправляла гостиничная горничная Марта Степановна. А у дяди на глазах ехала крыша. То ли он на самом деле боялся, что государство отнимет деньги, то ли от старости поглупел – но сидел на диване, смотрел в одну точку и шевелил губами и пальцами, будто что-то подсчитывал.

Ребята тем временем навещали дядю Васю и сочиняли про конфискацию. Что заморозят 80 процентов. На три года. Остаток будут выдавать по одной тыще в день. Данила даже придумал голосом Путина объяснить народу, почему надо заморозить вклады. Записали на флешку и дали дяде прослушать, как будто это радио.

Вот тут-то дядя и собрался ехать снимать деньги.

Попросил Мишку отвезти его на своей машине в банк. У Мишки был джип, латаный, но бегал пока. Сначала поехали в Сбер, потом в соседний райцентр, где Альфа, ВТБ и Тинькофф. «Хитрый какой, старый черт! – думал Мишка, смеясь про себя. – Все яйца в один карман не ложит! А мы хитрее».

Дядя угрюмо возился у банкоматов, снимал налик с карточек. Мишке велел выйти на крыльцо. Видать, боялся, что тот подсмотрит пин-код.

Вышел с чемоданчиком. Сел в джип. Скомандовал: домой.

Ехали темной дорогой. Мишка покосился направо. Вот старый дядя носом клюет. Вот чемоданчик на коленях у него. Тюкнуть по лысине, сбросить в болотце, и все дела. Или аварию изобразить. Нет! Найдут по отчетам в банках. Да и грех на душу, кстати говоря. Пускай домой отвезет, а мы подождем дня три-четыре.

Приехали.

Дядя сказал «спасибо», протянул тысячную.

Мишка брови поднял:

– Да что вы, дядь Вась! Не надо! Я ж родственно!

Но тот почти что силой сунул бумажку ему в карман.

Мишка в окошко подсмотрел, куда дядя поставил чемоданчик: в платяной шкаф в спальне.

Не стерпели Мишка с Данилой три дня ждать. Назавтра вечером наведались. Ночь, три часа с минутами. Ключи Мишка заранее спер. Дядя храпит на весь дом. На цыпках зашли, шкаф открыли. Вот он!

На Мишкином джипе выехали из города. Еще три километра. Свернули на проселок. Остановились. Заспорили – все берем или, как сначала думали, примерно треть одолжим, а остальное назад? «Смотря сколько там», – сказал Данила.

Чемоданчик был заперт. Мишка поддел ножиком замки – один, потом другой. Раскрыл.

Там была серая коробочка с зеленой лампочкой.

Ребята даже не успели удивиться.

Их вместе с джипом разнесло в клочья.

А через полгода дядя Вася, то есть Неустроев Василий Фомич, вступил в права наследства, как единственный родной человек своему погибшему племяннику. Отремонтировал его большой бревенчатый дом и открыл там апартаменты с венской пекарней, под названием «Старинный вальс».

Еще через год местные краеведы выяснили, что декрет Совнаркома о переименовании города был неправильный, потому что никакого красного командира Клюева на самом деле не было, а была местная аферистка Аграфена Клюева, бывшая гимназистка купеческого звания, которая все это сочинила и устроила ради пенсии и чтоб не трогали.

Хотели переименовать город обратно в Проточный Перескок, но потом решили оставить как было. Только на обелиске с неясным профилем убрали старую надпись и сделали новую – «русскому поэту Николаю Клюеву».

Тем более что он, говорят, в этих местах бывал.

воспоминание

Принцесса и пастух

Мы шли вдоль дороги, с картофельного поля на обед. Был полдень, но совсем не жарко: сентябрь. Увидели, что слева, на лугу, в небольшой дали, пасутся коровы. «Гляди, какое у этой Пеструхи вымя толстое!» – сказал кто-то. «Не Пеструха, а Рыжуха», – поправили его. «Чего так?» – «Пятна рыжие». – «Но все равно пятна!» Ленивый такой разговор. Тут одна девчонка сказала: «А молочка бы сейчас парного!»

«Банка есть?» – спросил Джабир.

У кого-то в сумке нашлась полулитровая банка.

Джабир схватил ее и побежал к коровам.

Дело было на картошке, километров сто от Москвы, нас туда послали прямо в сентябре, сразу после поступления. Джабир был француз. То есть араб-алжирец, но французский гражданин; он все про себя рассказал. На русском он говорил хорошо, учился еще во Франции.

Приятный парень, веселый. Помню, когда мы первый раз сели у костра и налили ему водки, он спросил: «Сколько стоит бутылка водки в Москве?» – «Три рубля!» – ответил кто-то. «А в Париже триста франков!» – сказал он. «Ого! – тут же завопил один наш парень, большой любитель всякой «фирмы» и джинсов. – Триста франков! Уй ты! Вот это да! А что можно купить в Париже на триста франков?» – «Бутылку водки», – пожал плечами Джабир, и все расхохотались.

Он, разумеется, ходил в джинсах и во всякой «фирме» с головы до ног. Разумеется, многие девчонки на него засматривались. Француз, что тут объяснять. Особенно одна. Она его сразу как будто бы присвоила. Все время была рядом, а на обеде накладывала ему салат из редьки, из общей миски. Нас специально кормили тертой редькой, потому что это от простуды. Кстати, правда! Никто у нас не сморкался и не кашлял.

Вот. Она ему накладывала салат и гордо смотрела по сторонам. Ни одна девчонка даже не пыталась у нее этого Джабира отбить. Потому что она была вся такая – красивая, рослая, резкая и тоже в настоящих джинсах.

Да, чуть не забыл. Коровы.

Джабир схватил банку и побежал к коровам. Скрылся в середине этого небольшого стада. И очень скоро вернулся, неся в руках банку с пенящимся молоком.

«Ух ты! – все окружили его. – Сам надоил?»

«Сам».

«А ты умеешь?»

«Умею! Отец научил!»

Он подошел к своей девчонке, протянул ей молоко и сказал:

“S’il vous plaît, ma princesse!”

Она сказала:

«Спасибо, я не люблю… Это же не я просила!»

Джабир оглянулся, растерянно протянул банку ребятам. Кто-то взял, отпил, передал другому.

Кажется, это было роковое «не люблю».

Потом я спросил принцессу: «Чего это ты его так? Сначала ой-ой-ой, усю-пусю, а потом фу?»

«Я думала, он француз, – сказала она. – А он пастух. Ну его».

прочесть, запомнить и понять

Из старинной книги

«Есть люди изумительно, неимоверно несчастные всю свою долгую жизнь.

Сирота, которая из милости жила в доме злой тетки, спала в закутке без окна, питалась объедками, одевалась в обноски; которую в ранней юности, чтоб сбыть с рук, выдали замуж за хмурого и хворого старика, который, однако, сделал ей троих детей и умер, не оставив наследства. Двое из ее детей умерли во младенчестве, а тот, что выжил, – стал вором и вечным постояльцем тюрьмы, откуда он выходил разве что на три месяца через каждые три года, а потом снова попадал под арест, но за это краткое время успевал прогулять все материнские сбережения, отнимая их с бранью и побоями. Потом она все же вышла замуж вторично, но тот оказался пьяницей, буяном и неверным мужем и повесился спьяну, оставив ей долги в окрестных кабаках. Третий муж был добр и заботлив, привел ее в свой домик на берегу реки, но очень скоро умер от чахотки, а домик забрала его дочь и выгнала несчастную вдову прочь. После года скитаний она встретила свою кузину – ту, за которой она в детстве донашивала юбки и доедала хлеб, – и теперь живет в ее доме из милости, стряпает и моет полы, спит в закутке без окна, и одевается в обноски, и терпит попреки…

Можно привести примеры беспредельно тяжелых судеб также и особ мужеска пола. Читатель, полагаю, сам сумеет, порывшись в памяти своей, найти примеры несчастного отрока, ставшего несчастным юношей – и так до несчастной, нищей старости.

Но речь здесь не о том.

Речь о том, что эти изумительно несчастные люди загадочным образом собирают в своих судьбах все несчастия округи. И ежели такой сироте вдруг выпадет вместо хмурого и хворого старика – муж молодой, веселый и здоровый, трудолюбивый и удачливый, и если она проживет жизнь счастливой женой и матерью, и встретит свою почтенную старость в уютном собственном доме, в ласковом окружении детей и внуков…

Тогда все несчастия, кои она собрала в своей судьбе, щедро рассыплются по округе и в окрестных домах поселится нищета, воровство, пьянство, болезни, ранние смерти, злоба, подлость и жестокость людская.

Посему поклонитесь этой несчастной земным поклоном.

Ибо она взяла себе все ваши горести».

дисгруэнтность и трансфигуративность

Что такое философия

Тогда, в 1970-е годы, не было слова «культовый». Разве что в смысле «культовые здания и сооружения», чтоб лишний раз не говорить «церкви», поскольку тогда боролись с религией. А в смысле культовый писатель или там режиссер – чего не было, того не было. Тем более – культовый философ.

Но вот философ Тариэл Валентинович Кутателадзе был и вправду культовый. Хотя он печатался редко, выступал публично не чаще раза в месяц, но все его цитировали и обсуждали. Передавали мудрость, как говорится, из уст в уста. Просто как в Афинах в золотой век философии.

Разумеется, «все» – это столичная интеллигенция. Гуманитарная прежде всего, но и техническая тоже, доктора наук и отдельные академики. Потому что простым людям что утонченный мыслитель и эрудит Кутателадзе, что махровые Спиркин с Афанасьевым (институтский и школьный курс философии; забыли? и правильно!) – были одинаково до фени.

Но Тариэл Валентинович был славен. На его лекции сбегалась вся Москва (ну то есть человек двести самых умных), а попасть на его семинар было невыразимым счастьем и удачей. Тем более что он лекции читал и семинары вел в странных помещениях. Например, в крохотном конференц-зале НИИ экономики труда в машиностроении. Или на дому у своего друга и бывшего одноклассника, секретного атомного академика, которому еще Сталин подарил квартиру с гостиной в сорок пять квадратных метров. Академик все время жил в секретном городе Вьюжный-8 и велел домработнице выдавать Тариэлу Валентиновичу ключи по первому требованию. Но как ни велика была шикарная гостиная, больше тридцати человек туда не вмещалось.

Вот.

Слава его росла и постепенно выплеснулась за пределы московской интеллигенции, потихонечку поползла по стране и доползла до Воронежа.

Там жила одна молодая учительница. Старших классов.

И вот однажды…

Ну что я буду рассказывать ее духовную биографию, как она сначала стремилась выскочить мыслью за пределы «трех источников и трех составных частей марксизма», за границы, очерченные уже упомянутыми Афанасьевым и Спиркиным. Как она читала тоненькие сборники под названием «Критика современной буржуазной философии» – едва ли не единственный источник, откуда можно было узнать о Сартре и Камю, Ясперсе и Хайдеггере, Маркузе и Адорно… Как она, наконец, прочитала брошюру Тариэла Валентиновича «Кольцо значений в спирали смысла. Опыт марксистской семасиологии» – и, как ей показалось, поняла все или почти все про бытие и сознание, про вещь и знак, про дисгруэнтность и трансфигуративность.

Вы, конечно, понимаете, что слово «марксистский» в подзаголовке книги – равно как и обращения к Марксу в тексте – стояло почти исключительно из цензурных соображений.

Учительница из Воронежа это тоже прекрасно понимала.

Она вообще все понимала.

Однако у нее оставался один, всего один вопрос: «что такое философия и зачем она вообще». Чем она отличается, скажем, от психологии и логики, включая основания математики. От социологии и истории. А также от лингвистики, эстетики и искусствознания.

И вот однажды она приехала в Москву, зная, что 15 июня, в час дня, по адресу Второй Железобетонный проезд, дом 17, строение 22, Тариэл Валентинович будет читать лекцию.

Ну что я буду рассказывать, как она, приехав заранее, долго кружила среди промышленных бетонных кубов и наконец нашла здание этого чертова НИИ – да и то нашла потому, что мимо нее пять раз проехали модные «жигули» – и все в одном направлении.

Что я буду рассказывать, как на вахте ее не было в списках, как она что-то врала вахтеру, как ее все-таки пропустили и она вбежала в зал в последнюю секунду, когда Тариэл Валентинович уже стоял перед плотно набитой аудиторией.

Видя, что свободных стульев нету, она уже приготовилась слушать стоя, как еще пара десятков человек, что теснились по стенам, – но вдруг Тариэл Валентинович, приспустив большие роговые очки на свой красивый крупный нос, уставился на нее и сказал:

– Простите, как ваше имя-отчество?

– Александра Александровна, – сказала она, понимая, что он ее то ли с кем-то спутал, то ли хочет выставить вон.

– Проходите сюда, Александра Александровна, – он пальцем показал на первый ряд. – Здесь есть свободное местечко.

Обмирая, она прошла в первый ряд и села прямо перед ним.

После лекции он спросил, есть ли вопросы.

Она по-школьному подняла руку:

– Что такое философия? И зачем она нужна, когда есть психология, логика, включая основания математики, а также социология, история, лингвистика, эстетика и искусствознание?

Все кругом зашумели и, кажется, засмеялись.

Тариэл Валентинович пристально, даже слишком пристально оглядел Александру Александровну, простую молодую учительницу из Воронежа. Внимательно рассмотрел ее скромное платье, смешную брошку, заношенные туфельки и серые в стрелках чулки. Сумочку с латунной застежкой, блокнот и шариковую ручку за тридцать пять копеек.

Он нахмурился, снял очки и строго сказал:

– Лекция окончена. Всем спасибо за внимание.

Все стали уходить, громко двигая стулья.

– А вы, Александра Александровна, останьтесь. Я вам постараюсь объяснить, что такое философия. Вкратце, но внятно. Паспорт у вас с собой?

Она кивнула.

– Кстати, который час?

– Половина третьего… – Она ничего не понимала.

– Успеем. Должны успеть.

Он на такси отвез ее на квартиру к тому секретному академику. Позвонил ему прямо в секретный город Вьюжный-8, а академик тут же позвонил знакомому генералу милиции. А потом – в Моссовет, в управление кооперативного хозяйства. Через два часа у учительницы из Воронежа в паспорте стоял штамп о московской прописке в новой кооперативной квартире, которую ей купил Тариэл Валентинович на свои деньги. Потом он отвез ее в автоцентр на Варшавке и без очереди купил ей автомобиль «Жигули» самой последней, самой модной третьей модели. Сам сел за руль, и они поехали в магазин «Березка», где Тариэл Валентинович одел ее с головы до ног, причем не только на лето, но и на зиму, и на демисезон.

С коробками и свертками они приехали к ней в новенькую почти пустую квартиру – только диван, холодильник и телефонный аппарат появились, откуда ни возьмись.

– Завтра с утра идите и запишитесь на автомобильные курсы, – сказал он. – А потом во второй половине дня я позвоню.

Приложил два пальца к шляпе – он все время в шляпе был – и ушел, положив на холодильник маленький газетный сверток.

Там была толстая пачка денег. Красные десятки, фиолетовые четвертаки и зеленые полтинники. Она даже испугалась считать.

На следующий день, снова – как странно, ровно в половине третьего – он позвонил.

– Ну как, осваиваетесь? – спросил он. – Холодильник набили? Белье постельное купили? Мебель присмотрели?

У него был веселый и слегка взбудораженный голос.

Она не отвечала.

– Эй! Где вы там? – засмеялся он. – Что вы молчите?

– Тариэл Валентинович, – сказала она. – Но все-таки. Что такое философия?

– Вот это и есть философия! – ответил он. – Всё, что с вами было, что с вами случилось, что с вами дальше будет, – это все она. Великое и бесцельное «вдруг». Это несводимо к логике, психологии и так далее. Разве непонятно?

– Вы… Вы когда приедете? – едва выдавила она.

Он засмеялся:

– Я звоню из аэропорта. Улетаю.

– Далеко ли? – спросила она даже с некоторым облегчением.

– Вы не поверите, в Иран. К сыну. Навсегда.

И повесил трубку.

философские тетради

Видал я ваш экзистенциализм!

Был знаменитый немецкий философ и психиатр Карл Ясперс. И был один мой приятель, который изучал его философию.

У Ясперса есть концепция существования в безличном мире социальной условности. Грубо говоря, когда человек живет и действует потому, что «так принято», «так считается». Ясперс называл это сферой «man» – от немецких выражений типа «man sagt» (говорят), «man muss» (надо). То есть как бы «некто говорит», «некто обязан».

Ну и вот. Мой приятель написал о Ясперсе целую статью в какой-то сборник. И там, разумеется, довольно часто поминалось слово «man». Поскольку дело было давно, статья была напечатана на машинке, а иностранное слово «man» было вписано от руки: тогда так делалось.

Когда мой друг получил верстку сборника, он пришел в ужас: в статье вместо «man» везде было – «тап». То есть русскими буквами, «тап». «В философии Ясперса значительное место занимает концепция тап… В сфере тап человек действует безлично… Преодоление мира тап…» Ну и так далее.

Ну и тап далее. И никто не виноват – ведь «man» так похоже на «тап». Вернее, оно и есть «тап», если читать по-русски.

Статью, однако, пришлось из сборника вынуть. Тем самым мой приятель недобрал публикаций для защиты диссертации. Бросил философию, уехал за границу, и теперь у него сеть обувных магазинов.

сон на 17 февраля 2022 года

Прусская литература

Приснилось, как будто я в Лондоне, на конференции. Выхожу из зала в чудесный мощеный дворик и вижу – там прогуливается какой-то знакомый старик высокого роста, с орлиным носом, в красивых очках. Вглядываюсь: это же известный политолог Джерри Шерман! Я с ним встречался в Вашингтоне в середине 1990-х.

Иду к нему. Встречаюсь с ним глазами. Он – никакого внимания. Киваю ему. Он кивает в ответ, но ясно, что не узнает.

– Do you recognize me? – спрашиваю наконец.

– Sorry no, – отвечает он и вежливо спрашивает: – Where could we meet?

– Washington DC, 1995, – объясняю я и задаю прямой вопрос: – Are you Jerry Sherman?

– Unfortunately no! – Смеется он. – Or maybe fortunately no!

– Sorry, – я немного смущен.

– It’s OK, – он успокаивает меня.

Мы обмениваемся еще несколькими фразами, и я спрашиваю:

– Where are you from?

– Königsberg, East Prussia, – отвечает он.

«Ого! – думаю. – Какой-нибудь потомок выселенных немцев».

Он спрашивает:

– What do you do for a living?

– I am an author, – объясняю я. – Writer. I write short stories.

– Wow! – он хлопает в ладоши. – Terrific! Have you ever been to Königsberg?

– Several times.

– Do you know contemporary Königsberg writers? – спрашивает он.

– Yes! For example, Vassily Berezutsky.

– Березуцкого? – вдруг орет он по-русски. – Вы его считаете писателем? Графоман и бездарь ваш Березуцкий! Тьфу! А вот Петра Воротынцева читали?

– Нет… – растерянно говорю я.

– Эх, вы! – машет он рукой. – Тоже мне, писатель! Вкуса-то у вас нет! И внимания к литературному процессу нет! Читаете всякое говно, а хороших авторов пропускаете. Ну ладно. Так и быть, подарю вам свою книжечку…

Откуда ни возьмись у него в руках оказывается портфель. Достает толстую книгу. Надписывает.

обрывок старой газеты

Сеньор Аче дает интервью

Это занятное интервью было напечатано в маленькой провинциальной аргентинской газете чуть более полувека тому назад, в конце марта 1971 года. Буквально в день публикации в здании газеты произошел пожар, поэтому данный номер оказался последним; газета далее не выходила. Более того, этот номер не успели доставить подписчикам и в киоски – весь тираж сгорел вместе с оборудованием и архивом. Случайно уцелели считаные экземпляры, да и те потом были выброшены. Но вот одна страничка досталась автору этих строк. Материал интересный. Автор не знает испанского, поэтому пользовался компьютерным переводчиком, отсюда и возможные неточности, и некоторая корявость стиля.

Сеньор Аче (señor Ache) по-испански означает «Мистер Эйч» или «Месье Аш».

Итак.

Вопрос: Сеньор Аче, мой первый вопрос: вы хотите отвечать на мои вопросы?

Ответ: Разумеется, нет. Не хочу.

Вопрос: Зачем же вы согласились?

Ответ: Вы меня загнали в угол. Вы меня нашли, и вы от меня не отстанете. Если вам так приятнее – я согласился из уважения к вашим усилиям. Найти и опознать меня было почти невозможно. Вы сумели. Браво. Но это не главное. Я стар, мне скоро восемьдесят два. У меня рак на последней стадии. Сильнейшие боли. Я сам себе колю морфий. Мне все безразлично. От морфия я как в тумане. Поэтому я согласился отвечать.

Вопрос: Сеньор Аче, а теперь ответьте честно и прямо: вы – это вы?

Ответ: Странный вопрос! А вы – это вы? Вон, поглядите в окно, офицер идет по улице, видите? Он – это он? Так что могу вас заверить: я – это я. Во всяком случае, лично я в этом не сомневаюсь.

Вопрос: Но как вы докажете?

Ответ: Послушайте, если вы мне не верите, то давайте на этом закончим. Какой вам смысл брать у меня интервью, если я – это не я?

Вопрос: Но если вы – это на самом деле вы, то разве вы не боитесь, что я сейчас вас убью? И все люди на планете скажут, что я поступил справедливо. Мне дадут медаль, а ваш труп сожгут и пепел выбросят в море. Вам не страшно?

Ответ: Если вы меня убьете, я вам буду весьма обязан. Имея достаточно морфия вот в этом шкафчике, я легко мог бы покончить с собой. Набрать тройную порцию и сделать укол. Я много раз собирался. Даже сегодня утром, перед нашей встречей. Но у меня не хватает духу. Хотя давно бы пора.

Вопрос: Вас мучает чувство вины?

Ответ: Нет. Меня мучают невыносимые боли в животе. Как будто меня варят в кипятке.

Вопрос: Адские котлы?

Ответ: Что за ребячество!

Вопрос: Но вернемся к моему второму вопросу. Ведь ваш труп был обнаружен, и череп идентифицирован; что вы об этом скажете?

Ответ: У меня было не менее двух двойников. Может быть, и больше, но я знал двоих. То есть нас было трое. Последние месяцы перед катастрофой мы настолько сжились, что каждый из них может сказать: «Я – это я». Каждый из них может назвать меня и второго парня своими двойниками. Однако спасали и везли сначала в Испанию, потом в Марокко, потом на Канары, в Чили и сюда – все-таки меня. Именно меня. Так что не сомневайтесь. Я – это я.

Вопрос: Раз вы убегали – значит, вы боялись смерти, сеньор Аче?

Ответ: Моя казнь была бы смешна.

Вопрос: Почему?

Ответ: Я виноват, или, скажем так, принято считать, что я виноват в миллионах смертей. На поле боя, в осажденных городах, в концлагерях. В мирных городах и деревнях под обстрелом. Миллионы, десятки миллионов ужасных, мучительных и на девяносто процентов – бессмысленных смертей. Пули, бомбы, огонь, голод, газ, пытки. Погибали женщины и дети. Если бы меня приговорили и повесили – неужели это бы хоть чуточку искупило мою вину? Какой толк в том, что я буду болтаться в петле? Даже если бы меня долго жарили живьем или бы умертвили, дамскими щипчиками откусывая от меня по кусочку в течение года, – неужели это уравновесило бы те горы горя, заполнило бы ту бездну боли, которую я принес людям?

Вопрос: Вы раскаиваетесь?

Ответ: Не уверен.

Вопрос: То есть вы считаете, что были кругом правы?

Ответ: Покаяние бессмысленно, вот в чем дело. Но я уж точно не мучаюсь от того, что я жив, а моих соратников и товарищей повесили.

Вопрос: Вы думаете, что их напрасно повесили?

Ответ: История не знает слова «если». Раз повесили, значит, судьба у них такая. У них такая – у меня сякая. Это не цинизм. Это реализм. Я всегда старался быть реалистом. Не всегда получалось. Люди не боги. Тем более я не бог.

Вопрос: То есть вы совершали ошибки?

Ответ: Массу ошибок. Мелких и крупных.

Вопрос: Сеньор Аче, назовите самые крупные.

Ответ: Номер один. Политика в отношении евреев. Да, я был и остаюсь антисемитом, идейным и бытовым тоже. Это мое право – не любить какой-то народ. Но, разумеется, попытка уничтожить еврейство – это была стратегическая ошибка. Во-первых, это технически невыполнимо и ведет только к росту ненависти. Во-вторых, моей целью были вовсе не евреи. Моей целью было христианство. Есть нечто, что я ненавижу сильнее еврейского духа. Христианский дух! Это всепрощенчество, эта лицемерная рабская мораль, «подставь вторую щеку», «отдай последнюю рубашку», «не суди», «рыдай», «кайся» и все прочее. Это путы на ногах нации вообще и каждого человека в частности. Но и заповеди Ветхого Завета с юности вызывали у меня отвращение. «Я Господь Бог твой…» – а вы его видели или вам наплели попы? «Не сотвори себе кумира» – а разве лидер нации или великий воин не достоин поклонения? «Не убивай» – а если это твой враг? «Не кради» – а если тебя ограбили и ты всего лишь берешь назад свое? «Не прелюбодействуй» – а если ты влюблен в замужнюю женщину и она любит тебя? Какой бред. Евреи, евреи… Я был бы рад, если бы евреи были как небольшое племя в Азии. Да пусть их! Но они пронизали собой всю Европу. Мой план был такой. Устранить народ Библии, тем самым устранить и Библию, то есть Ветхий Завет, и тем самым обескровить Новый Завет, и решительно подкосить христианство. Вернуть Европе ее старую, до-еврейскую религию! Даже не религию – я человек не религиозный, мне что ветхозаветный Бог, что Христос, что Один или Зевс – один черт. Вернуть Европе ее старое здоровое миросозерцание. Но с евреями – это была ошибка. Моя идея не имела ничего общего с тупым народным антисемитизмом. Но нам пришлось приспосабливаться.

Вопрос: Почему так?

Ответ: Мы были слишком демократичны. Мы, к сожалению, ориентировались на народное мнение. Жили, озираясь на народ. А народ требовал не просто «устранять», а уничтожать. Требовал расстрелов и печей. Офицерство было тоже из народа. Но даже высшие офицеры, даже потомственные аристократы шаг за шагом превращались в мясников. Такова печальная диалектика демократии. Нужна была настоящая диктатура.

Вопрос: А вы, сеньор Аче, разве не были диктатором?

Ответ: Увы, нет. То есть да, но лишь отчасти. Я был диктатором от имени народной массы. Хотя на самом деле это еще хуже, чем Нерон или Калигула.

Вопрос: Вы уверены, что вы говорите правду?

Ответ: «Что есть истина?»

Вопрос: Кажется, это написано в той книге, которую вы намеревались уничтожить во вторую очередь…

Ответ: Вы католик?

Вопрос: Нет, левый социалист. А еще какие ошибки?

Ответ: Ошибка номер два – атака на Советский Союз. Эта ошибка состоит из многих частей. Часть первая. Попытка взять Москву. Глупое подражание Наполеону. У Наполеона ни черта не вышло, а мы туда же! Флаг над Кремлем, парад на Красной площади, какой бред. Я всерьез об этом мечтал… Стыдно вспомнить. Надо было сразу двигаться на юг, отсекать русскую армию от нефти, отсекать танки от горючего. Часть вторая: ошибкой было презрение к русским. Но они воевали лучше нас. Гораздо лучше.

Вопрос: Вы в этом уверены?

Ответ: Вспомните, кто победил. Истина определяется постфактум. История не знает слова «если», повторяю.

Вопрос: Что надо было делать?

Ответ: Теперь-то какая разница? Но если вам интересно… Часть третья. Не надо было строить бредовых планов колонизации. Как можно было всерьез думать, что двухсотмиллионный народ с великой культурой пойдет к нам в батраки? А наши конкретные планы? Нелепые фантазии, стыдно вспомнить. Помню, я говорил со всей серьезностью: «Конечно, мы не собираемся осчастливливать русских нашими достижениями в зубопротезной технике. Но если кто-то из них с полной решимостью будет добиваться лечения у протезиста – что же, придется для него сделать исключение». Помрачение разума! Русским на завоеванных территориях надо было сразу дать нечто вроде автономии. Под нашим присмотром, естественно. Русская республика, русский протекторат, русское что-то там еще и все такое. Но самое главное – атака на СССР была начата не вовремя!

Вопрос: То есть?

Ответ: Войну надо было начинать сразу с атаки на Советский Союз. Не атаковать Францию, не оккупировать Бельгию и уж конечно, не бомбить Британию. Разделив Польшу, надо было немедленно атаковать Советы, не трогая более никого в Европе. Тогда бы за Советы никто не заступился. Англосаксы не начали бы войну против нас. Они бы нам еще оружие поставляли! Потому что они ненавидели большевиков посильнее нашего. И вот тогда – клином к Волге, и пяток свободных русских республик на западе СССР. Свободных от большевиков и евреев, вы меня поняли. И всё, игра сделана. А дальше пусть мои преемники разбираются.

Вопрос: Ведь как просто!

Ответ: Вот и я говорю. Просто, ясно, логично.

Вопрос: Что же помешало?

Ответ: Сталин. Я не мог напасть на Сталина вот так, на гладком месте, ни с того ни с сего. Скажу вам по секрету – тут кое-что личное. Я знаком со Сталиным с 1913 года. Но он об этом не знает. В феврале, в Вене. Он там жил в эмиграции, а я шлялся по городу и пытался продавать свои акварели. Мы случайно встретились в кафе. У меня не было денег. Он заплатил за мой обед и пустил к себе переночевать на пару ночей. Вокруг него вертелось много народу – эмигранты, местные социалисты, его очень любили и уважали, он помогал людям. И вот помог мне. Я даже не назвал своего имени. Вернее, назвал, но наврал. Я уверен, что он меня сразу забыл. А я запомнил его на всю жизнь. Тут был какой-то психологический барьер, вы понимаете?

Вопрос: Но вы же его преодолели? Через два года вы все-таки атаковали Сталина. Что изменилось?

Ответ: Война заставила. У войны есть свои тайные законы. Не «нация ведет войну», а «война ведет нацию». Война, великая вечная война привела меня сначала в Берлин – вождем народа, потом в Париж – победителем, потом к стенам Москвы – неудачником, а теперь в этот маленький город – беглецом…

Вопрос: То есть виновата война? Виновато нечто большое, могучее и безличное. А вы сами не виноваты ни в чем?

Ответ: Вам будет легче, если я стану каяться? Но почему именно перед вами? Просить прощения? Но почему именно у вас? Кто вы такой? Представитель всего человечества? Прокурор на суде народов? Хотя извольте. Прошу у вас прощения, что отнял ваше время. Возьмите с полки спирт и вату. Помогите мне сделать укол, и я продиктую вам адрес, где на самом деле прячется настоящий сеньор Аче.

Вывод, который делает безымянный журналист:

«История имеет множество альтернатив в своем процессе, но никаких альтернатив в своем итоге. Ни раздавленная бабочка, ни выигранное сражение, по сути, не меняют ничего. Даже если сеньор Аче где-то скрывается, дожив до марта 1971 года, на самом деле он сдох 30 апреля 1945-го».

тоска, любовь и деньги

О внезапных расставаниях и бегствах

Был у меня рассказ «Иов-2». Вот он.

Жил в некоем городе некий сравнительно молодой – лет тридцати – мужчина с женой и детсадовского возраста ребенком. И вот к ним из соседнего города приехали родители жены, погостить на недельку. Они вместе всей большой семьей гуляли, собирали гостей, и вот один раз празднично поужинали в воскресный вечер, немножко выпили, спать легли. Муж и жена с нежностью и любовью позанимались любовью. Заснули в объятиях друг друга.

Наутро он перед работой отвел ребенка в детский сад, а вечером, возвращаясь с работы, за ним зашел. Но воспитательница сказала, что ребенка мама забрала в обеденный час. Этот человек не удивился – ну, решили с бабушкой-дедушкой куда-то сходить погулять – и, не чуя худого, пришел домой. А дома он увидел совершенно пустую квартиру. Никого не было. И ничего не было. Вывезено было все, включая мебель, посуду и занавески. То есть буквально все. Остался один телевизор, который он взял в кредит. Но, поскольку даже табуретки были вывезены, то телевизор стоял на полу. Соседи сказали, что в полдень пришел грузовик, все вынесли из дома, погрузили и отправились восвояси вместе с женой и сыном нашего героя.

Что было делать этому человеку?

Бежать догонять, протестовать, делать глупости? Впадать в депрессию, в запой? Или удариться в загул?

Он не сделал ни того, ни другого, ни третьего.

Он пал на колени и сказал:

«Благодарю Тебя, Господи Боже, что ты просветил меня в мои тридцать лет! Гораздо хуже было бы узнать правду о роде людском в пятьдесят или, страх подумать, в семьдесят».

Но читатели и особенно читательницы мне писали: «Хорошо бы услышать эту историю с точки зрения жены».

Согласен. Может быть, этот человек был невыносим во всех смыслах: глупый, бестолковый, но зато зануда и придира и т. п. Но всё это – мои догадки и фантазии.

Однако вот вам реальная история. Дело было в самом конце 1970-х.

Молодая семья. Родился ребенок. С обеих сторон молодых поддерживали родители: квартира, машина, помощь в быту. Жили вроде бы дружно-весело. Так прошло года три.

Вдруг жена сообщает, что ее тетя, давно живущая в одной европейской стране, приглашает племянницу с ребенком приехать к ней в гости на недельку.

Сказано – сделано. Хотя получить такую «выездную визу» в советские времена было нелегко. Однако справились.

А уже из этой страны через пару дней жена пишет мужу: «Дорогой мой, я от тебя ушла, разведемся через адвокатов, квартира останется тебе, мои шмотки выброси, мои колечки подари своей новой женщине. Счастья!»

Он, конечно, был просто потрясен. Что, как, почему? Он сам и его мама-папа спрашивали ее родителей, в чем дело. Почему? Они отвечали, что сами в полном ужасе, ничего не знают, ничего не понимают, а дочка не отвечает на письма и не подходит к телефону. Врали, как позже выяснилось.

А лет через пятнадцать я сам смог задать ей этот вопрос.

– Видишь ли, – сказала она. – Собственно говоря, нипочему. Все просто. Понимаешь, он очень хороший. И я его даже любила. Я даже сейчас помню это чувство. Но не в том дело.

– А в чем же?

– Через пару лет я поняла: он хороший, добрый, семейственный, растущий на работе. Прекрасный отец, муж, в постели все нормально. Но от этого почему-то веяло какой-то дикой безнадегой, тупой советской жизнью… Максимум, что ему светило, – завотделом в его сраном НИИ. Максимум, что мне светило, – доцент в моем сраном вузе. Ну, как-то исхитримся с квартирой. Устроим родственный обмен, когда умрет то ли моя мама, то ли его папа. Переедем в трехкомнатную. От всего этого мне хотелось волком выть. Написала тете. Просто так, от отчаяния. Она через месяц ответила: пришли побольше фотографий, в том числе и с ребенком.

– Короче… – начал я.

Но она перебила:

– Короче, я просто, извини за выражение, пошла на деньги. На серьезные деньги. Без дураков серьезные, ты меня понял?

– Понял.

– Вот и славно. И ни чуточки не жалею.

без пощады

Annorum series et fuga temporum

Мне восемнадцать, в крайнем случае двадцать лет, а ей – двадцать восемь, а может быть, даже тридцать. Она – мамина младшая подруга, а точнее – дочка маминой старшей подруги.

Я студент, мальчишка, смешно лохматый, в растянутом свитере, в дешевых советских якобы джинсах, отчаянно курящий, совсем недавно узнавший женщин – да каких там, к черту, женщин? таких же юных нелепых неловких девчонок… А она – Настоящая Взрослая Женщина. Обручальное кольцо. Моя мама говорит, что она уже второй раз замужем и что у нее есть еще «один человек». Она – средоточие всего любовного, сладкого и порочного. А какая у нее фигура, какая стать, походка! Какие плечи, руки, пальцы! Как она обидно-небрежно смотрит на меня, мельком, но вдруг на миг – пристально, в глаза, и у меня стучит сердце, а потом она поворачивается и выходит из комнаты, я вижу ее всю с головы до ног, с пушистого затылка и нежной шеи – до голых икр и розовых пяток в модных босоножках, и я раздеваю ее в воображении, и прижимаюсь к ней, и обнимаю, и боюсь, что от таких фантазий со мной что-то совсем неприличное случится. «А вдруг, – думаю я, – чем черт не шутит, может быть, надо попробовать, решиться, дерзнуть? Но у нее муж, у нее любовник, она взрослая женщина, красивая женщина, а что ей я?»

Вдобавок она – мамина подруга, и это только мешает.

Семидесятый год, кажется. Тысяча девятьсот семидесятый.

* * *

Но вот – восемнадцатый год. Две тысячи восемнадцатый.

Встреча с читателями в книжном магазине.

– Здравствуйте! Или все-таки здравствуй? Узнаёшь? Я к вам часто приходила в гости, то есть к Алле Васильевне, я дружила с твоей мамой…

– Здравствуйте… Здравствуйте… – и вдруг вспоминаю: – Господи! Софья Павловна! Как я рад вас видеть!

– Да просто Соня. Мы же, кажется, были на «ты».

– Да, да, конечно! Здравствуй, дорогая Соня!

– Можно я тебя поцелую?

– А я – тебя!

Целуемся. Потом смотрим друг на друга.

Господи, Твоя воля… Седая, морщинистая старуха. Фарфоровые зубы. Индюшачья шея. Видно, ей трудно ходить – опирается на канадский костыль, сжимает его рукоять своими узловатыми артритными пальцами. Кошмар. Но ведь ей почти восемьдесят лет!

«Господи, Твоя воля… – думает она, глядя на меня. – Старый дед. Ужас. Ну а что вы хотите, скоро семьдесят! Седой. Башку стрижет почти наголо, чтоб таким манером скрыть лысину. Зато разъелся, вон пузо торчит. А какой был худенький, тоненький, лохматый мальчик! Совсем юный. Неопытный. Видно, что трахался всего раз десять. С такими же несуразными девочками. Но, видно, очень ему понравилось. Ни о чем думать не может, кроме как “об этом”. Глазастый. Всю меня оглядывал, с ног до головы, включая жопу и сиськи. Как посмотрит, царапнет взглядом, как леопард когтем, у меня все внутри зайдется, ой-ой-ой. Ох, думаю, а что, если… Подгадать, когда его мамы дома нет. Как будто просто шла мимо, решила зайти… Обнять его и на диван рухнуть, в обнимку. Показать ему, что “это” такое на самом деле. Да и самой угоститься всласть, получить сполна все его неутомимые молодые торчалки и брызгалки, ах…

Но – перед Аллой Васильевной как-то неудобно».

* * *

Впору воскликнуть:

– О, непреклонное свирепое время! Почему ты не пощадишь нас хоть однажды?

А непреклонное свирепое время отвечает, вытирая кончиком носового платка набежавшую слезу:

– А потому что не надо меня зря тратить! Кто вам мешал в семидесятом году?

ресторанные хроники

Бизнес-ланч

Одна девушка недавно рассказала.

Ее подруга познакомилась с молодым человеком в интернете, в каком-то чате. Ну, слово за слово, решили встретиться в кафе. Он опоздал. Но всего минут на пять. Может, даже на четыре. Прибежал весь взмыленный. Говорит, на работе задержали, в редакции.

«Ого! – думает она. – В редакции! Не фиг собачий».

Сели за столик. Он говорит:

– Я какой-то дико голодный сегодня, возьму себе бизнес-ланч, а ты уж что хочешь.

Она тоже взяла бизнес-ланч, из солидарности. Потом взяли кофе. Ну и к кофе еще десерт. Сидят, болтают. Он такой приятный, интеллигентный. Она тоже не так чтоб вчера из Мухосранска приехала.

Полтора часа прошло. «Счет, пожалуйста».

И тут он хлопает себя по карманам и по лбу:

– Блин! Черт! Я, когда к тебе бежал, все в редакции оставил! Бумажник и айфон. Ужас. Мне дико неудобно. Прости. Заплати сейчас, а? А я тебе отдам прямо завтра, за нас двоих, это раз! Завтра увидимся, и отдам. И сразу же, обещаю, мы пойдем в хороший ресторан, я приглашаю. Это два!

Она, конечно, интеллигентная девушка, но все-таки брови подняла и слегка хмыкнула, а он говорит:

– Ты мне не веришь, да? Думаешь, я какой-то мелкий жулик? Думаешь, это моя специальность – разводить девушек на бизнес-ланч? Я журналист, вот тут работаю!

Снял со стойки номер какой-то газеты, там лежала пачка для бесплатной раздачи. Тычет пальцем:

– Видишь, заметка? Н.Сергеев. Это я, поняла? Я автор! Не веришь? Жаль. Хорошо. Тогда сиди, я сбегаю на работу. Принесу деньги. Полчаса сможешь подождать?

Тут она махнула рукой, говорит:

– Ну что ты, что ты… Ничего, бывает. Верю, конечно.

Он говорит.

– Спасибо. Значит, до завтра. Дай мне свой телефон. И мой запиши…

Эта подруга на следующий день спрашивает у моей знакомой:

– Звонить ему или нет? И если он позвонит, что говорить?

– Не позвонит, не бойся.

– Почему? – удивилась подруга.

– Потому что я с ним позавчера в кафе была. Сказал, что дико проголодался, заказал себе простой бизнес-ланч. А мне – теплый салат и утиную ножку. Ну и десерт, конечно. Кофе.

– И что?

– То же самое. Так бежал на встречу, что позабыл бумажник и айфон…

– В редакции?

– Нет. В представительстве фирмы «Интер-Финанс». Говорит: «Думаешь, я мелкий такой жулик? Думаешь, это моя специальность – разводить девчонок на бизнес-ланч?»

* * *

Но не обязательно говорить, что забыл бумажник и все такое. Есть много технологий пообедать не заплатив.

Я не говорю о позорном бегстве через сортир и кухню. Можно срочно выйти позвонить и исчезнуть. Можно неожиданно притвориться мертвецки пьяным. Можно совсем по старинке воскликнуть: «У меня украли кошелек!»

Настоящие виртуозы играют по другим, более сложным нотам. Можно, например, один раз оплатить полностью счет – за всех. А потом пять-семь раз в той же компании вдруг окажется – то ли здесь карты не принимают, то ли в кошельке только доллары, и всякий раз с приговоркой: «Ну вы же меня знаете, ребята! Я же не халявщик!»

Кстати говоря! Один мой знакомый решил именно так и сделать. Показать в компании свою щедрость, а потом попользоваться щедростью друзей.

В конце вечера, когда уже последний десерт был доеден, он подошел к стойке и расплатился за всех.

Но его сгубила робость. Он постеснялся сказать «сегодня я угощаю!». Он попросил официанта сказать, что сегодняшний ужин – это «подарок от заведения». Он был уверен, что его друзья тут же догадаются, в чем дело. Они же видели, как он у стойки шепчется с официантом, читает счет и достает бумажник! Да и какого черта заведение будет делать такие шикарные подарки незнакомым людям?

Но они – не догадались. То есть притворились, что поверили официанту. Подарок так подарок, спасибо большое.

А уж потом объяснять было поздно и глупо. Перемудрил.

Бывают и другие ресторанные фокусы. Например, «частичная халява».

Друзья в ресторане заранее договариваются, что платят поровну. Не по разным чекам, кто сколько съел-выпил, а именно что поровну. Вот тут мелкий ловкач заказывает более дорогое. Конечно, не глобально-фатально, полфунта икры и омар в трюфелях, а так, процентов на тридцать дороже. У всех борщ, у него шурпа. У всех бефстроганов, у него филе-миньон. У всех штрудель, у него «Павлова».

А потом с добродетельным видом платит свою треть, или четверть, или сколько там народу. Уговор дороже денег.

На жалость еще можно бить. «Ой, ребята, денег совсем нет, весь в долгах, возьму кружку пива и порцию селедки, больше ни на что не хватит…» Не станешь же прямо перед ним нормально выпивать и закусывать. Закажешь ему, как себе.

Но кстати!

Я однажды сидел в ЦДЛ в маленькой компании, пригласил и угощал один известный республиканский поэт. Мы пили коньяк и ели разные вкусные вещи. И тут притусовался еще один – тоже поэт, но совсем не известный, из ЦДЛовских завсегдатаев. В русских сказках таких называют «кабацкая теребень». Сел с краешка, завел разговор. Наш друг поприветствовал его – они были знакомы – и спросил: «Пить будешь, есть будешь?» Тот кивнул. Тогда наш друг позвал официанта и заказал новоприбывшему 300 граммов водки, винегрет, селедку и даже, кажется, какое-то нехитрое горячее.

И мы продолжали пиршество. Этот человек пил и закусывал, нимало не смущаясь такой расстановкой.

А в конце попросил у нашего поэта пять рублей.

Тот дал три.

Наконец, есть люди уж совсем не бедные, которые – если есть возможность не платить – не платят.

Но в таких случаях все обстоит несколько иначе.

Например:

«После театра действительные тайные советники Михаил Андреевич Суслов и Юрий Владимирович Андропов с женами отпустили экипажи и решили пройтись хоть полверсты, благо вечер был теплым. За неспешным разговором о спектакле и танцорах – в Мариинском давали “Дочь Фараона” – они заглянули в ресторан “Сен-Жермен”, что в первом этаже дома князя Львова на углу Большой Морской и Вознесенского проспекта. По причине позднего вечера заказали мусс из рябчиков, фрукты и бутылку “Штейнбергер-Кабинета”… Подали счет. Михаил Андреевич первым вынул бумажник, а Юрий Владимирович сделал вид, что занят своей сигарой, тщательно обжигая ее кончик, но при этом искоса следил за Михаилом Андреевичем, готовый в случае чего встрепенуться, улыбнуться и достать деньги. Однако Михаил Андреевич бросил на стол “сашеньку”, то есть двадцатипятирублевую ассигнацию, и вельможно буркнул “сдачи не надобно” – и тут Юрий Владимирович удовлетворенно запыхтел раскуренной наконец-то сигарою…»

(Василий Куробабский, «Мансарды и особняки», Пб., 1898)

записки гурмана

Об искусстве подбора вин к блюдам

В 1990 году мы с Гасаном Гусейновым и тремя журналистами из Петербурга были в городе Фрайбурге, в гостях у одного немецкого коллекционера и галериста. Это был довольно обеспеченный гражданин – достаточно сказать, что в его коллекции было более двадцати полотен Моранди и сотня рисунков его же. Не считая много чего прочего. Кроме того, он был собственником двух ресторанов. Вот в этих ресторанах он нас кормил обедом в течение шести дней. Каждый обед длился часа два или три. Хозяин был большой гурман. К нам выходил шеф-повар, очень толстый; прозвище у него было Газель, разумеется. В каждый обед подавалось двенадцать перемен: маленькие вкуснейшие островки на огромных тарелках. 6 × 12 = 72. Семьдесят два разных изумительно вкусных блюда съели (точнее говоря, попробовали) мы за эту неделю. Там было мясо всех сортов и рыба всех пород, всяческая дичь, креветки, грибы, овощи и изысканные десерты. И т. д. и т. п.

Но ко всему этому ошеломляющему разнообразию блюд все шесть дней подавалось одно, и только одно вино – легкое белое «Галестро» фирмы «Фрескобальди». И к супу такому, и к супу сякому, и к ростбифу, и к окуню, и к котлете, и к крабам, и к утке, и к рябчику, и к салату, и к сыру, и к мороженому с ягодами и к карпаччо из белых грибов.

С тех пор я очень спокойно отношусь к словам о том, что красное нужно к мясу, белое – к рыбе; что к разным блюдам надо подавать не только разные цвета, но и разные сорта вин, что якобы к форели идет одно белое, а к палтусу – совсем другое, и – «что ты, друг, обалдел, к стейку подаешь вино, которое в хороших домах подают к десерту!»

Мне кажется, что это ерунда.

ресторанная тема – неисчерпаема

Гуляка праздный

Вот еще одна история. Мой приятель рассказывал:

«Люблю рестораны! Всю эту, понимаешь ты, атмосферу легкого, вкусного, полупьяного и чуть-чуть нервозного веселья! Люблю приятных молодых людей с милыми девушками; солидных господ с дамами, сплошные галстуки-сорочки и сумочки-ожерелья; мужичков в возрасте, этаких полуначальничков, прихвативших у себя на работе то ли мэнээсочек, то ли лаборанточек; хищных дамочек в возрасте, накрашенных и подтянутых, богатых и умелых, которые угощают молодых жиголо, джинсы в обтяжку, и свитер в обтяжку тоже, каждый трицепс на виду… Люблю деловые компании, люблю актеров после спектакля, люблю старых друзей, зашедших поболтать – внезапная встреча после двадцатилетнего перерыва. А какие эти рестораны разные! Сетевые и уникальные, немецкие и итальянские. А этническо-экзотические! Загляденье! Наконец, дорогие и дешевые. В одних салфетки корабликами и огромные бокалы на тонких ножках, кожаные полукресла, в других – шаткие столики и пластиковые стулья.

Обожаю!

Бывало, за одно воскресенье обойду десять – мало! дюжину, полтора десятка, а то и две дюжины – ресторанов, особенно если район такой попадется, кабак на кабаке».

«Вот это да! – удивился я. – Десять ресторанов за день? А то и дюжину? Да если в каждом хоть час посидеть, это просто черт знает что… Да и час маловато: зайти, усесться за столик, выбрать, заказать, поесть, рассчитаться».

«Перестань! – сказал мой приятель. – Какой ты стереотипный! Выбрать, заказать, поесть… Все проще!»

«Но как?»

Он засмеялся в ответ:

«Да так! Прихожу в ресторан, ищу себе столик.

– Вот сюда я бы сел, – говорю.

– Зарезервировано! – отвечает официант.

– Тогда посадите меня у окна.

– У окон всё занято.

– Тогда извините.

И ухожу с недовольным видом. В другом ресторане усаживаюсь, прошу меню, просматриваю винную карту и говорю:

– Я бы выпил для начала, вот перед едой, бокальчик чего-нибудь немецкого. “Шлосс-Иоханнисберг” у вас есть?

– Простите, еще раз? – говорит официант.

У них такая манера появилась. Вместо “я не расслышал” говорят “еще раз, пожалуйста”. Но я не гордый. Я могу еще раз.

– “Шлосс-Иоханнисберга” я бы выпил. Номер семнадцать. Ну пятнадцать, в самом крайнем случае.

Официант, естественно, качает головой. А я пожимаю плечами, встаю и иду к гардеробу.

В третьем ресторане я спрашиваю, болезненно наморщив лоб:

– Нельзя ли выключить музыку совсем?

– Нет, что вы. Люди же отдыхают!

– Ну, приятного им отдыха. И вам спасибо.

Иду дальше. В четвертом ресторане особо себя не утруждаю объяснениями своих мотивов. Останавливаюсь посреди зала. Ко мне подходит официант. Я чуть поднимаю руку, озираюсь придирчивым оком и говорю, как бы сам себе:

– Здесь как-то… Как-то не всё так, как я привык.

Поворачиваюсь и ухожу. Иду себе дальше».

«И вот так десять раз?» – спросил я.

«Иногда двенадцать».

«А где же ты в конце концов ешь?»

«Дома, – сказал он. – Стакан кефира перед сном. Решил, понимаешь ты, последить за фигурой…»

И он похлопал себя по животу, который под пиджаком был почти незаметен, но всё же слегка нависал над поясом.

сон на 25 июля 2018 года

Пятьдесят рублей

Сижу с друзьями в кафе в одном переулке на Девичьем поле – а чтобы не выпендриваться – на Пироговке. Сидим на веранде. Напротив, буквально через дорогу, какое-то медучреждение: Пироговка, ясное дело.

Там на крыльце назревает скандал: пожилого высокого худого мужчину с сумкой – выталкивают из дверей и стараются спихнуть с крыльца две тетки и мужик в форме охранника. Крики. Прохожие останавливаются. Собирается маленькая толпа. Мне становится интересно, что там такое. Я встаю из-за стола, говорю друзьям «я сейчас» – и перехожу улицу.

Этот высокий худой старик объясняет, волнуясь: он записался на платную госпитализацию, это дорого, но он собрал деньги, заранее все оплатил, а вот сейчас оказывается, что надо заплатить еще не пойми за что тысячу рублей, а у него в кармане девятьсот пятьдесят. Всего каких-то пятьдесят рублей не хватает! Он говорит, что родные вечером привезут, а они знать ничего не хотят и вот прямо выталкивают.

– Господи! – говорю я. – Сейчас… (Охлопываю карманы, но бумажник у меня в пиджаке, а пиджак висит на спинке стула в кафе.) Сейчас я возьму деньги и принесу вам.

– Ох, спасибо, спасибо! – бормочет старик. – Я отдам, я отдам…

Я возвращаюсь, достаю из бумажника полсотни, мои друзья спрашивают меня, в чем там дело, я рассказываю, и они начинают совать мне деньги. Вслед за ними – люди с соседних столиков. Говорят: «Отдайте дедушке, а то в больнице вообще без копейки остаться нельзя». Вот у меня в руках некоторая пачечка денег. Я не считаю сколько – только вдруг замечаю там бумажку в 5 евро. Кажется, вон тот мужик сунул, за тем столиком сидит, иностранец, кажется.

Бегу к дверям этой больницы. Никого. Открываю двери. Пустой коридор. Какая-то тетка в халате, вроде нянечки. Говорю:

– Тут какого-то старика выпихивали, потому что у него пятьдесят рублей не хватило, где он?

Она говорит:

– Идите вниз, там касса.

Спускаюсь. Там очень шумно. Потому что рядом в маленьком зале идет репетиция больничного самодеятельного театра. Больные в крашеных простынках играют что-то из старины. Может, даже Шекспира. Но понять невозможно – уж очень они орут и топочут.

Около кассы сидит пожилая дама. Я ее спрашиваю, куда делся тот старик. Она пожимает плечами. Я начинаю злиться, потому что у меня куча чужих денег. Если бы это были только мои пятьдесят рублей, я бы махнул рукой и вернулся в кафе. А сейчас что делать?

Вдруг я вижу, что у этой дамы пирсинг в носу. У нее большой пористый утиный нос, и все ноздри обвешаны пирсингом. Как странно, ей не меньше шестидесяти лет! Я присматриваюсь и вижу, что весь ее нос расшит серебряными нитями. Даже какой-то виден узор. Даже, кажется, буквы. Я сощуриваюсь, чтобы прочитать, но тут в конце коридора появляется тот самый старик, которому я несу деньги.

Он вертит головой – наверное, ищет меня. Я машу ему рукой, случайно задеваю нос этой дамы, она громко визжит – и я просыпаюсь.

Первое желание – заснуть снова, чтобы отдать старику пятьдесят рублей и все остальные собранные для него деньги.

Потом возвращаюсь в реальность окончательно.

Но все-таки несколько секунд думаю: неужели он так и остался без этих роковых пятидесяти рублей и его выгнали из больницы?

семейная жизнь

1. Тапочки

Мой приятель рассказывал:

– Встречались мы с одной хорошей девушкой. Жили вместе месяца три. Но ничего не получилось. Понимаешь, у меня была привычка – зимой, конечно – перед сном класть на батарею свежие трусы-носки-майку. На завтра. Чтоб надеть теплыми. Мне так нравилось. А она смеялась и говорила, что это – не по-мужски. Хотя работа у меня была очень мужская – начцеха на «Трансмаше». Но даже не это главное. Главное – я как ложился в постель? Садился и сбрасывал тапочки. А она – даже когда первая ложилась – становилась коленями на постель и стряхивала тапочки…

– Ну и что? – спросил я.

– Ну и то, что в результате мои тапочки стояли у кровати носами наружу, а ее – носами внутрь.

– Ну и что? – повторил я.

– Я тоже думал, что ничего. А она смотрела на наши тапочки, смеялась и говорила: «В разные стороны идут наши пути-дороги!» Так оно и вышло.

Хлеб наш насущный, нарезанный правильно

2. ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ, НАРЕЗАННЫЙ ПРАВИЛЬНО

Жили-были муж и жена. Прекрасные люди. Уже немолодые. Образованные, обеспеченные, с большими успехами в работе и все такое. Очень хорошо жили, любили друг друга, заботились друг о друге, понимали друг друга с полуслова. Никаких скандалов, никаких ссор и даже никаких серьезных споров.

Но один спор все-таки был. Постоянный, вечный и неразрешимый.

Когда жена резала хлеб к обеду, муж тихонько вздыхал, вставал из-за стола, брал острый нож и каждый отрезанный ею ломоть резал на два, а то и на три тонких.

– А не эти оковалки! – говорил он.

Когда хлеб к обеду резал муж, жена тихонько вздыхала, шла к кухонному столу и отрезала себе пару «нормальных», как она говорила, ломтей хлеба.

– А не эти листочки папиросной бумаги! – говорила она.

Это вызывало легкое взаимное раздражение.

Которое грозило перерасти… Ну и сами понимаете.

Психолог долго разбирался в проблеме, но потом объяснил, в чем дело.

Жена была из семьи железнодорожного служащего. Довольно крупного чина, кстати говоря. Путейский генерал, начальник большого узла. Но он был из рабочих. Его отец в поте лица зарабатывал свой хлеб насущный. Свежий каравай, нарезанный толстыми ломтями, – это был семейный символ сытости, благополучия, уверенности в себе.

Муж был из семьи обыкновенных, скромно живущих советских служащих. Но его бабушка – мещанка из дальнего провинциального городка – жила в фантазиях, что ее мама была любовницей губернатора, графа такого-то, и что она сама, значит, незаконная графская дочь. Тончайшие ломтики хлеба – это был признак аристократизма, изящества и изысканности.

Все всё поняли. Стало легче. Споры прекратились.

Но теперь каждый резал хлеб для себя.

воспоминание из 1990-х

Зима. Ночь. Девушка

– Прости, опоздал, – сказал я, обнимая ее сзади за плечи.

– Ничего, – сказала она, не поворачиваясь. – А я боялась, что ты не придешь. Уж полчаса стою, чуть не плачу…

Она всхлипнула и, отвернувшись, стала промокать глаза.

– Милая, – шепнул я ей в застывшее ушко, чуть покусывая ее мочку. – Ну как ты могла такое подумать? Пошли!

– Ко мне? – спросила она.

– Да! – и я свистнул таксисту.

* * *

– Куда ехать? – спросил таксист и включил громкую музыку.

– Тут рядом! – сказала она. – Вперед! Первый светофор и налево. Потом направо во двор. Ага. Теперь в арку. Все.

Выскочила из машины и пошла к подъезду.

Я расплатился, побежал за ней.

В подъезде было темно.

– Последнюю лампочку скоммуниздили, – тихо и нежно сказала она. – Ворье сраное, вандалы гребаные, ерша им в жопу.

– Не волнуйся, любимая, – прошептал я. – Зато я с тобой.

Беспрестанно целуясь на темной лестнице, мы пешком поднялись на третий этаж.

Вошли в квартиру, не зажигая света, и сразу повалились на диван, который стоял в ближайшей комнате.

– Ты раньше никогда на живот не кончал, – удивилась она. – Ты вообще кто?

– Здесь раньше не было дивана, – ответил я. – Мы вообще где?

– Главное, не зажигать свет, – сказала она.

– Да, – согласился я и быстро оделся.

Слава богу, зима, и снега нет. Четыре часа утра, а совсем темно. Ничего не видно, никого и никому.

* * *

Вышел.

Огляделся. На доме написано: «Восьмая улица Текстильщиков».

Ё-ё-ё-ё-ё…

Колотун. Где метро, не знаю. Ни такси, ни леваков. Ни одного человека на улице.

Надо бы вернуться, да уж забыл, какая квартира.

дневник стартапера

Варианты

– Нет, нет, нет! – воскликнула она. – Просто покупать секс на полтора часа, как скучно! Пошло, глупо, да и вообще пакостно. Вот если бы можно было примерно так…

– Как? – спросил я.

– Ну вот так примерно. Вот чтоб был такой заказ. Такая, извини меня, услуга. Вот я возвращаюсь домой с работы, и часов в семь, а лучше в восемь – звонок по телефону. «Милая, я чуточку опаздываю, ничего?» – «Ничего, дорогой, конечно!» В половине девятого – домофон. «Кто там?» – «Это я!» – «Открываю!» Входит. Красивый, молодой, стройный, сероглазый, темно-русый. Подтянутый, хорошо одетый. Пахнет – ах! Свежее тело, только что отглаженная рубашка, нежный волнующий парфюм. В руках сумки. Мы целуемся. Так, легонько, в щечку. Он говорит: «Милая, вот тут я кое-что набрал в “Азбуке вкуса”, котлетки, гарнир, пирожки к чаю…»

– Погоди! – сказал я. – Как это, набрал в «Азбуке вкуса»?

– Да я все заранее оплачиваю на сайте, ты что! За свои деньги имею право! Хоть в «Урюке», хоть в «Гурмэ!» – нетерпеливо объяснила она. – Не перебивай!

– Молчу, молчу, молчу…

– Вот. Значит, он говорит: «Я тут принес котлетки, пюре, салат. Ты, наверное, устала после работы?» – «Немножко». – «Отдохни, милая, поваляйся на диване. Я тебе позову к столу!» Он все разогревает, накрывает стол, раскладывает, зовет меня.

– А потом что?

– Угадай! – засмеялась она. – Но сначала он меня расспросит, как прошел день на работе, я ему расскажу, он будет внимательно слушать…

– Прекрасно! – сказал я.

– Ну и где такое взять? – вздохнула она.

Я помолчал, потом сказал:

– Знаешь, один человек рассказывал, что вот, мол, читаю всякие книги и ничего мне не нравится. Бездарно, плохо, неинтересно. А потом решил: «А дай-ка я сам напишу! Чтоб было хорошо и талантливо!»

– И что?

– И теперь известный автор! – Я назвал фамилию.

– При чем тут все это?

– Да при том! – закричал я. – Не поняла? Либо заводи такой стартап, либо…

– Либо что? – она сморщила лоб.

– Либо выходи замуж! За вот такого. Влюбленного и заботливого.

Она задумалась ненадолго и серьезно ответила:

– Нет. Стартап – это дикий гемор. А замуж – неинтересно.

немножко про грустное

Защита и опора

Жила-была одна женщина. Она была художница – не так чтоб шибко знаменитая, но в полном порядке. Во всяком случае, к сорока пяти годам она развелась со своим мужем-раздолбаем, дочку хорошо выдала замуж и – в итоге всех разводно-разъездных дел – обзавелась собственной двухкомнатной квартирой в хорошем доме вблизи метро. С заказами и заработками у нее тоже все было в порядке.

И тут ей позвонил друг детства.

Они вместе учились в девятом и десятом классе. Но у них ничего не было. Никакой школьной любви и даже особой симпатии. Общались, конечно. Разговаривали. Может быть, танцевали на выпускном. Вот и все. После этого – почти тридцать лет – никаких контактов. Так бывает со школьными друзьями, довольно часто. Если честно – почти всегда.

Но вдруг он ей звонит.

И говорит буквально следующее:

– Привет! Я такой-то, друг твой школьный (долго ей напоминал, наконец она вспомнила). Я вот зачем звоню. Я последний год за тобой наблюдаю очень внимательно. Контактик, фейсбук, то да се. Блог твой личный тоже смотрю. Выставки. Был на двух. Убедился. Знаю, что у тебя квартира приличная. Дочь выросла, живет отдельно. И зарабатываешь ты неплохо. Я, честно говоря, сначала думал: «Эх, бедная художница, откуда у нее деньги, кто-то ее подкармливает, видать». А тут гляжу – нет, сама. Разузнал про твои гонорары. Нормально. То есть я вижу, что ты – самостоятельная, сильная женщина с хорошим заработком.

– Ну да, – говорит она. – Ну и что?

– Тебе нужен надежный человек рядом.

– Что-что? – удивляется она.

А он говорит четко и даже немного сурово:

– Тебе нужен мужчина. Защита и опора, ты понимаешь? Крепкое мужское плечо! В общем, я готов.

– Что готов?

– Готов к тебе переехать. Могу прямо сегодня. Чего тянуть?

* * *

Она мне сказала, что сначала ей стало дико смешно, потом слегка противно, а в конце концов – чуть ли не до слез его жалко.

– Это же до какого ничтожества надо докатиться, это же как надо дотла прожиться, чтоб звонить женщине, с которой не виделся тридцать лет, и предлагать свое «крепкое мужское плечо». То есть проситься на ночлег и прокорм, а то, видать, совсем хана! – она вздохнула.

– Но ты, я надеюсь… – я слегка испугался.

– Что ты, в самом деле! Даже смешно, – сказала она.

– Небось, ты его и не помнишь?

– Потом вспомнила. Хороший был мальчик. Веселый и красивый.

снова про веселое

Влюбленному всегда везет

Я тогда учился в десятом классе и был очень влюблен в одну девушку – постарше меня, она была студенткой. Были весенние каникулы. Я хотел пойти с ней погулять, где-нибудь в Останкине, или в Архангельском. А она сказала, что едет в Ленинград на студенческую конференцию. «Ах, так!» – подумал я. Узнал, на каком она поезде едет, и решил поехать с ней в Ленинград. Ну, как бы с ней. Но все равно классно. Ночевать мне там было где – у дяди Миши, папиного троюродного брата.

Я сначала хотел этак внезапно появиться перед ней в поезде.

Но потом не удержался и похвастался. Такими изящными словами: «Если вы, сударыня, не против, я провожу вас до Санкт-Петербурга».

Ей понравилось. Она даже, кажется, похвасталась подругам – вот какой у меня кавалер. Провожает меня аж до Питера.

И вот я бегу на вокзал покупать билеты.

Купил, что самое смешное! Туда и обратно.

Билеты тогда были малюсенькие. Картонные прямоугольнички, длиной в спичечный коробок, а шириной и того меньше. И на них компостером пробиты даты и все такое. Коричневые, как шоколадки.

Весна, мокрый снег, холод. Я положил эти билетики себе в перчатку. И еду в троллейбусе по Садовому.

Выхожу, спрыгиваю в весеннюю снежную кашу, тру себе нос левой рукой в перчатке и вдруг чувствую – билетов нет! Потерял! Где? Как? Соображаю, что снимал перчатку, когда платил за проезд в троллейбусе. Все понял за один миг. Рванул следом – а троллейбус уже отъезжает.

Я в отчаянии торможу такси, он мне как всегда «куда ехать?», я ему ору – «догнать этот тролик!»

Догоняем. Через две остановки! Влетаю вовнутрь, народу почти никого, бегу вперед к кассе – о, Боже!!! Ты меня любишь!

Среди ошметков заледенелого снега лежат два коричневых прямоугольничка, две заветные картонные шоколадки, сладость моей влюбленности – простите, распустил язык…

Значит, это настоящая любовь!

Нет, не значит.

То есть я съездил в Питер, налюбезничался, нагалантничался, произвел впечатление на девушку и ее подруг… Но и все.

Ну и слава богу. Каждый из нас пошел своей дорогой. Всем спасибо, все довольны.

А если бы я не нашел эти билеты, я бы долго корил себя, и страдал бы от неисполненной мечты, и – наверное – влюбился бы в нее еще сильнее, глупее, бессмысленнее.

Поскольку уж очень разными людьми мы были.

Наверное, Любовь сначала отняла у меня эти билетики – дескать, сиди дома, нечего неизвестно за кем гоняться. А потом решила – ну ладно, на, на, вот тебе, попробуй, убедись.

Спасибо.

главное – все счастливы!

Равноправие

Анна Сергеевна Дроздова была биологом, точнее говоря, ихтиологом, занималась редкими глубоководными рыбами; работала в профильном НИИ – простите, что я пишу таким суконно-протокольным языком, потому что суть истории не в этом.

Был у нее муж Борис Петрович, инженер в другом НИИ, хороший, домовитый человек, и маленький сын Кирюша.

Анна Сергеевна часто ездила в долгие командировки-путешествия, в том числе в разные тропические страны. В одной такой командировке – вернее говоря, в плавании на исследовательском судне – она сошлась с начальником экспедиции Милютиным, Евгением Николаевичем.

Когда трехмесячная командировка кончилась, она сообщила своему мужу, что уходит к другому. Уезжает, поскольку тот живет в Петербурге.

Муж Борис Петрович долго умолял ее остаться, не рушить семью, особенно напирая на сына, который – и это правда – обожал папу. Понятное дело – мама слишком часто и подолгу была в отъезде. Долго они препирались, хлопали дверьми, пили по пять чашек кофе ночью на кухне, говорили горькие слова, даже плакали. Оба, и Анна Сергеевна тоже, потому что она любила Бориса Петровича чуть ли не с десятого класса, но вот ведь как все вышло.

В конце концов решили так: она уезжает, но не разводится, а сына оставляет отцу. Тем более что у Бориса Петровича была еще совсем не старая, очень бодрая и деятельная мама, обожавшая внука. «Для ребенка сделаем так, – сказала Анна Сергеевна. – Объясним ему, что у мамы такая работа, сплошные длинные командировки. Но мама будет приезжать».

Она и стала приезжать, примерно так – на две недели раз в полтора месяца. Четырехлетний Кирюша был счастлив, и Борис Петрович тоже был отчасти счастлив, потому что Анна Сергеевна во время своих приездов спала с ним и даже шептала ему разные нежные слова.

Прошел год, и Анна Сергеевна забеременела, от своего нового как бы мужа, от Милютина Евгения Николаевича. Решила рожать. Борис Петрович поддержал ее; но, чтобы не смущать Кирюшу, решили так: где-то на четвертом месяце мама как будто бы уедет совсем надолго. Аж на два года, на Мадагаскар, изучать редкостных тропических рыб.

Анна Николаевна исправно писала Кирюше письма, присылала в ватсап фотографии разных подводных пещер, даже звонила по телефону, а в условленный срок – когда ее дочери Арине исполнился год и ее можно стало оставить на пару недель на попечение папы, бабушки и няни – приехала домой.

Как бы домой, так сказать.

– Я так скучала по тебе, родненький! – шептала она Борису Петровичу, когда они, уложив спать ошалевшего от счастья Кирюшу, оказались в постели. – Боже, как я тебя люблю…

– А его? – осторожно спросил Борис Петрович, когда они немножко утолили страсть.

– Тоже, – вздохнула она.

– Почему?

– Он хороший. Он меня любит. И потом, он же отец моей дочери!

Что тут скажешь? Как возразишь? Все – правда.

Евгению Николаевичу она говорила примерно то же самое: что с Борисом Петровичем они со второго курса института, таким стажем отношений – прекрасных отношений! – не бросаются. «И потом, он же отец моего сына».

Лет через двадцать ее сын Кирюша сделал предложение одной хорошей девушке. Она согласилась. Он сказал, что хочет ее познакомить с папой.

– А с мамой? – спросила она.

– С мамой тоже, конечно, обязательно. Но не сейчас. Не раньше чем через месяц.

– А что случилось? – девушка чуть встревожилась.

– У мамы вторая семья. В Питере.

– Другая семья? – уточнила девушка. – Они с твоим отцом развелись?

– Не другая, а вторая! – объяснил Кирюша. – Еще одна! С ребенком, между прочим. Дочка у нее в Питере.

Девушка полминуты помолчала, укладывая все это в голове, а потом сказала:

– Класс!

– Почему класс?

– Потому что равноправие! Ура! Наконец-то! Понимаешь, раньше только у мужика могла быть «вторая семья», типа еще женщина и ребенок на стороне. А теперь вот так! – она кулаком стукнула Кирюшу по плечу и радостно засмеялась. – У тебя крутая мама, ура! Заранее обожаю! Хочу познакомиться!

– Ты, может быть, хочешь, как она? – растерялся Кирюша.

– Там посмотрим!

20 июля 2018, запись в дневнике

Выдержка и чувство юмора

Молодой человек – ну или сравнительно молодой, не более тридцати пяти лет, – с фотокамерой в руках, с лицом скорее грустным и уж точно серьезным – подходит к девушке, сидящей на скамейке. Дело происходит в Хельсинки, на бульваре, на Эспланаде, около Шведского театра.

– Позвольте, я сфотографирую вас? – он говорит по-английски. – Лица не будет видно, уверяю. Я вам покажу кадр. Собственно, я сфотографирую даже не вас, а только ваши ноги. Ниже колена. Точнее говоря, только лодыжки. Вот здесь, вот это место между джинсами и кроссовками…

– А зачем вам? – спрашивает она.

Он отвечает негромко, отчасти как бы извиняясь, но при этом очень сдержанно и достойно:

– Для мастурбации.

Ну, и что она должна была ответить? Как реагировать?

Возмутиться? Вскочить со скамейки и уйти быстрым шагом? Громко позвать полицию, призвав в свидетели меня, поскольку я сижу на соседней скамейке и все слышал? Расхохотаться? Обидно пошутить? Холодно сделать вид, что не услышала, и уткнуться в свой айфон?

Она внимательно на него смотрит и говорит спокойно, негромко, твердо и вместе с тем доброжелательно:

– Десять евро.

– Десять евро? – у него взлетают брови.

– Да. Две ноги, по пять евро каждая.

Молодой человек краснеет, перекладывает фотокамеру из руки в руку, поворачивается и уходит. Быстрым шагом.

причины поступков

Ангел, любовь и зависть

Один человек был очень недоволен своей судьбой.

Ему казалось, что она – судьба то есть – к нему несправедлива, что он обделен счастьем. Почему? Потому что он глядел вокруг и завидовал, какие чудесные жены или подруги у его друзей, знакомых и даже незнакомых людей, которых он встречал на улицах, в театрах и на фуршетах. Какие они стройные, гладкие, пышноволосые, большеглазые, как чудесно держатся, как в каждом их жесте чувствуется хорошее воспитание, а в каждом слове – ум и такт.

А у него было, как назло, все наоборот.

Хотя человек он был образованный, успешный и небедный.

В отчаянии он попросил – нет, не Бога, к Богу со всякой ерундой обращаться неприлично – попросил судьбу, мироздание или вышние силы, чтоб ему помогли насчет поиска женщины его мечты. Вот такой, как сказано выше.

В один прекрасный день к нему явился самый настоящий ангел. Это был крепкий моложавый мужчина, который умел летать. Поэтому и влетел он к нашему герою в распахнутое по случаю июльской жары окно и сел на подоконник.

Объяснил, кто он и что он. Попросил подняться с колен.

– Мы тут посоветовались и решили, что ты заслужил счастье в любви, – сказал ангел, вынимая из кармана айфон и водя пальцем по экрану. – Гляди и выбирай.

Десятки красавиц замелькали перед нашим героем.

– Вот! – сказал он через полминуты. – Эту.

– Очхор! – сказал ангел и что-то там нажал на экране. – Я отвернусь, чтоб тебя не смущать, а ты посмотри, какая она голенькая, ну и сбоку там, типа резюме.

Голенькая она была вообще чудо, и резюме прекрасное. Двадцать восемь лет, без детей, замужем не была, в/о, канд. ист. наук, без никаких в/п и малейших м/п, потому что папа начальник департамента в министерстве, а у мамы бизнес.

– Ура! – сказал наш герой. – Мечта! Когда?

– Что «когда»? – наморщил лоб ангел. – Ты согласен?

– Конечно! Когда с ней можно познакомиться?

– Да прямо сейчас, – усмехнулся ангел. – Даша, ты где? Иди к нам.

Дверь из коридора открылась, и в комнату вошла та самая девушка. Наяву она была еще прекрасней, чем на экране айфона.

– Познакомьтесь, – сказал ангел. – Дарья Сергеевна, Алексей Петрович. Порядок? Нравитесь? Друг дружке, в смысле? А?

Девушка покраснела и потупила взор, а наш герой закивал и чуть что не облизнулся.

– Выйди, Даша, на минутку, – сказал ангел. – Нам тут надо перетереть кое-что. Значит, так. Вы станете встречаться. Потом ты ей сделаешь предложение. Потом поженитесь. И будете жить в любви и счастье. Годится?

– Годится, годится, спасибо, большое спасибо…

– Не части! Но только одно непременное условие. Вроде бы простенькое, но очень важное, – сказал ангел. – Ты готов?

– Да я за такую женщину что угодно…

– Очхор. Значит, условие. Она будет только для тебя и только с тобой, ты понял?

– Понял, понял!

– Ни хрена ты не понял. Не в смысле «изменять не будет», это ясно. Шлюх мы не держим. Но не в том дело. Она будет с тобой день и ночь. Обедать, спать, читать книжку. Она ни разу не выйдет из дому. А если и выйдет, то без тебя. На работу или в магазин. Но никто не будет знать, что она замужем. И главное, – ангел расхохотался, – за кем она замужем! Никто из соседей не увидит, из какой квартиры она выходит, это уж мы берем на себя. И ты ни разу не выйдешь с нею за порог. Не пойдешь в театр, на банкет-фуршет, даже просто погулять во дворе. И ни разу в жизни не пригласишь гостей к себе, чтоб они увидели ее. И никому не расскажешь о ней, фоточку не покажешь, даже не намекнешь.

– Почему?

– Потому что таково условие моего подарка. Эта женщина – для тебя. Для твоей любви, а не для твоего тщеславия. Согласен?

Наш герой задумался.

– Ну? – поторопил его ангел.

– Нет!!! – заорал он так громко, что красавица Даша заглянула в дверь из коридора.

Она спросила:

– Милый, я тебе разонравилась?

– Почему нет? – удивился ангел. – Ты просил женщину для счастливой любви, и вот, пожалуйста. Что за капризы?

– Ты хоть ангел, а дурак, – вздохнул наш герой. – Потому что любовь – это пьеса в трех действиях. Действие первое: я вижу красивую женщину, на которую все смотрят и облизываются, и я в нее влюбляюсь. Действие второе: я добиваюсь любви этой женщины, она в моей спальне. И наконец, действие третье, самое главное: я беру ее под руку и вывожу в свет, и все мне завидуют! А ты хочешь оставить мне только второе действие. Обед без супа и сладкого. Без супа еще можно, без сладкого – никак. Котлета всухомятку не годится.

– Извини! – сказал ангел. – Даша, пошли!

Они исчезли, а наш герой постоял у окна и позвонил двум своим знакомым девушкам и пригласил их в ресторан.

Допустим, они не такие красивые, как эта ангелица.

Зато их две! Пускай все видят.

о многообразии жизни

Загадочная женщина

Одна женщина (я мельком был с нею знаком) скрывала свой возраст очень тщательно и упорно. Однако понятно было, что после ее смерти все всё узнают.

Но не такова она была! Она установила памятник на могиле своей матери, отца и мужа. И заранее выбила на граните еще и свое имя-фамилию.

Но сделала так, что у всех уже покойных родственников не было даты рождения. Только дата смерти.

Вот такое, можно сказать, ноу-хау.

Но, кроме того, она уничтожила все свои «личные дела» в отделах кадров – у нее были такие возможности. Так что точная дата ее рождения до сих пор неизвестна.

Когда я рассказывал об этом, многие мои собеседники называли ее глупой, пустой женщиной, положившей жизнь в могилу, невротичкой и так далее.

Конечно, может создаться впечатление, что это – какая-то светская красавица, до последнего мига державшаяся за свою красоту, у которой ничего не было за душой, кроме этой красоты и страстного желания остаться «вечно молодой».

Смею вас заверить, что это не так.

Это была выдающаяся женщина. Крупный деятель здравоохранения. Она была хорошим врачом, незаурядным ученым и поистине великим организатором. У нее был авторитет и популярность, плюс к тому огромные связи в политической и особенно военной верхушке СССР. Благодаря этому она смогла организовать целых две очень полезных и новаторских медицинских структуры в масштабе страны.

Она была цинична до изумления.

На заседании ученого совета, когда речь шла о повышенной стипендии для какой-то аспирантки, она громко сказала:

– Господи! Что ж это делается! Да я в четырнадцать лет спала за ужин и сережки, а эта кобыла в двадцать пять не умеет зарабатывать!

В кулуарах министерского заседания она могла подойти к своему оппоненту и сказать, вертя на пальце ключи от квартиры:

– Товарищ генерал, давайте продолжим нашу дискуссию у меня в спальне…

Ей всё удавалось.

Вот уж у кого жизнь была прожита не зря, так это у нее.

Однако при всем при том она сильней всего боялась, что кто-то узнает, сколько ей на самом деле лет…

В общем, жизнь богаче наших представлений о ней.

Но не только год, место и обстоятельства ее рождения остаются загадкой. Со смертью еще круче. Ставши уже совсем пожилой, когда разница, 78 ей лет или 87, перестала иметь значение, она внезапно уволилась с работы, куда последние годы ездила из последних сил.

Через некоторое время кто-то – неизвестно кто – сообщил, что она умерла, но приказала не устраивать поминок и не хоронить ее под той роскошной семейной стелой, которую сама соорудила сколько-то лет назад. Так, развеять прах, и все дела.

На том бы дело и кончилось.

Но лет через восемь в научной прессе появилась ее статья. Свежая, по всему видно – со ссылками на новейшие публикации. А потом еще и еще одна.

Так что дату ее смерти определяют между датой увольнения и датой последней публикации.

Такие вот дела.

Мне скажут: это женщина с искалеченной психикой. Возможно. Я не психиатр, не психолог, хотя… хотя, возможно, так оно и есть. Но тут два очень важных «но»:

1. На свете очень много людей с такой же или еще более изуродованной психикой, которые ничего не могут предъявить миру, кроме своей патологии.

2. На свете еще больше людей, которые ничего не могут предъявить миру, кроме своей на диво здоровой психики.

На этой умиротворяющей ноте можно и закончить рассказ о загадочной женщине.

под сенью алых парусов

Ждисувод

Сидели в небольшой компании; конечно же, вспомнили о несчастье, которое буквально полмесяца назад постигло знакомую семью, людей не самых близких, но, так сказать, «нашего широкого круга». Муж и жена, люди сильные, умные, многого достигшие, – вдвоем погибли в авиакатастрофе. Лайнер с туристами разбился, едва взлетев с приморского аэродрома одной из южных стран.

Говорили, однако, не столько о них, сколько об их единственном сыне, который остался круглым сиротой, без братьев, без бабушек-дедушек и даже, кажется, без теток и дядьев. Сочувствие усугублялось тем, что парень был, мягко выражаясь, несобранным, а честно говоря – полным разгильдяем. Типичный поздний ребенок немолодых и благополучных родителей – избалованный, капризный и бездарный. Еле переполз на четвертый курс, прогуливал, развлекался, пропадал по клубам, менял подруг и, кажется, всерьез попивал. И вот сейчас на него свалилось немалое богатство: небольшой, но доходный бизнес матери, денежное наследство отца, квартира, набитая дорогой мебелью, книгами, картинами, бронзой – всем, что семья скопила за три поколения. Еще, конечно, большая старая дача под Москвой… Все хором пророчили парню, что он всё это растратит, раздербанит по клубам, пропьет по друзьям и раздарит по подругам.

– Чудес не бывает! – сказал кто-то. – Если он много лет был раздолбаем и пропойцей, то как это может измениться?

– Эх, бедные Сергей Михайлович и Елена Павловна, на том свете слезами обольются, – вздохнули ему в ответ.

Все были уверены, что новоявленный наследник через год если не забомжует, то уж точно переселится в однушку в хрущевке, в компании не очень молодой алкоголички с синяком под глазом.

– Чудеса бывают! – вдруг возразил один из нас. – Еще как! Ого-го! Тут, друзья мои, важна сумма. Если бы ему достался, скажем, миллион или два – тогда да. А здесь-то речь не меньше чем о сотне! А то и больше. Quantity matters. Размер имеет значение. Сумма сама по себе меняет человека.

– Да что вы! Значит, дольше будет пропивать!

– Э, нет! – продолжал оппонент. – Могу пример привести, из собственных наблюдений. У нас, когда я учился, был один парень, фамилии не помню. Иногородний. Без отца. Мать – нянечка в больнице в Калуге. Жил в общежитии. Был образцово нищ: стипендия и посылки из дому. Так он эти посылки в первые два дня разугащивал среди соседей и снова хлеб в столовой тырил. Однажды попросил у меня трояк до стипухи и наивно объяснил – дескать, у него были кой-какие денежки припрятаны, но тут пошли в пивную, перезаказались, а у ребят денег нет, ну и как-то неудобно стало, взял и заплатил за всех!.. Я ему одолжил, он три месяца отдавал. По рублю с каждой стипендии. Вот. А потом у него вдруг объявилась московская бабушка. Мама его блудного папы, так сказать. Блудный папа помер, старушка расчувствовалась, нашла единственную кровиночку. Стала его подкармливать, а потом бабах – завещала ему кучу всего. Нашего доброго бедняка словно подменили. Стал суровый и скупой. Съехал из общаги в бабушкину квартиру, а с нами разговаривал только по делу. Когда экзамен, кто принимает. А по пиву с ребятами – всё, ни-ни.

Все замолчали ненадолго, и тут голос подал всеми нами уважаемый Иван Васильевич, который до сих пор сидел и помаленьку прихлебывал коньяк из широкого бокала.

– А ведь и верно! – чуть приподнялся он в кресле и слегка поклонился предыдущему, так сказать, оратору. – Quantity matters, это правда. Могу в вашу поддержку рассказать историю несколько иную, но в общем и целом похожую.

– Было это, – начал он, – тоже в мои студенческие годы. В те поры, когда проезд на метро стоил пятачок, то есть на самом исходе застоя. Мы молодые были, всё было весело и интересно, но расскажу поскорей и покороче, вот: была у нас на факультете одна девица. Красивая необыкновенно, притом веселая, разбитная, все за ней гонялись. Но не я, увы, она была старше меня на два курса, куда мне, малышу! Однако факультет наш был крохотный, всего числом человек триста, а то и двести пятьдесят, так что все про всех всё знали, и часто большие сборища у нас были общие. Так вот, эта девица была крупнейшая шалава, это если очень мягко выражаться. Меняла парней что ни месяц, и вся была такая наглая, всегда хохочущая, и через каждое слово – матом. Иногда нарочно гусей дразнила. Вот, к примеру: вечеринка заканчивается, ее парень к ней: «Лен, пойдем, я тебя провожу». А она: «Откуда ты взялся, нах? Меня сегодня Саня провожает, ё!» – и этому Сане на шею вешается. А рядом Санина девушка: скандал! Но ей только того и надо.

И тут на их курс переводится новый мальчик, тихий и скромный, серенький такой Сережа с незаметной фамилией, и конечно, она ему очень нравится, он к ней начинает подкатываться и приглашает ее в гости на дачу. Она, ясное дело, понимает, что намечается легкий дачный бардачок, да плюс на всякий случай накрутить хвоста своему текущему ухажеру, – и охотно соглашается. Девушка едет на очередное дачное приключение – но реальность резко бьет ее по голове. Дача у мальчика в Барвихе, дедушка у мальчика – министр, на «чайке», папа – директор полусекретного кибернетического НИИ, на черной «волге», и самое смешное, что девушка им всем, в общем и целом, понравилась! Маме и бабушке тоже! Поскольку мальчик пригласил ее на дачу на семейный обед. Где блюда подавала домработница.

Дело было в субботу.

А в понедельник, когда она пришла в институт, ее было не узнать. Будто подменили! Никакой косметики. Аккуратная прическа. Белая отглаженная блузочка, юбка ниже колена. Глазки опущены. На лице строгость. А когда кто-то рядом не то что матернулся, а сказал вроде «насрать на них!» или «в жопу они идут!» – покраснела и проговорила: «Зачем сквернословить? В русском языке достаточно приличных слов, чтоб выразить свое недовольство». Вот так! Мы прямо обмерли.

– Почему?! – стали спрашивать мы. – Как вы это объясните?

– Проще простого, – усмехнулся Иван Васильевич. – Она увидела, что бывает совсем другая жизнь: роскошная, богатая, комфортабельная, знаменитая, влиятельная. И что эта жизнь сама идет к ней в руки. И что одним неверным движением можно отпугнуть удачу. Но все кончилось хорошо. Они быстро поженились. Она вошла в эту семью…

– Как нож в масло! – сказал кто-то.

– Ну зачем же так! – ответил Иван Васильевич. – Как молодой талантливый актер в хороший театральный коллектив.

– Готовый сценарий фильма ужасов! – смеясь, воскликнул один из нас. – Она вошла в эту семью, но скоро выяснилось: дедушка – маньяк-педофил. Папа – садист и вампир. А сам мальчик… Ну вы же догадались, ну?

– Кто?

– Подсказка в профессии папы. Он же, вы сказали, директор кибернетического НИИ! Значит, мальчик – робот!

Все засмеялись.

– Ничего похожего! – развел руками Иван Васильевич. – Полная благодать. Ждисувод.

– Что?» – не поняли мы.

– Ждисувод, – повторил он. – Что означает: жили долго и счастливо и умерли в один день.

– Вообще-то очень странная фраза, – пожал плечами тот, кто рассказывал о нищем добром студенте, превратившемся в скупого богача.

– Что ж тут странного?

– Детская романтика в духе Александра Грина! Так не бывает.

– Бывает, увы, – вздохнул Иван Васильевич. – Сергей Михайлович и Елена Павловна две недели назад разбились в самолете.

неясная тревога и стеснение в груди

Частный фельдшер

Поздно вечером Павел Николаевич вдруг почувствовал себя плохо. Даже не плохо, а как-то неважно. Не пойми что – но нехорошо. Он понажимал кнопки на своих очень умных часах «Эппл вотч». Давление нормальное, пульс тоже. Сердце вроде не болит, как ни прислушивайся. Дыхание просторное. Голова не кружится. С закрытыми глазами попадает пальцем в нос. Но самочувствие отвратное. Какая-то тошнота в груди, но при этом не тошнит. Может быть, переел за ужином? Сегодня как раз была деловая встреча в ресторане «Вальгалла», он напробовался всякого – угощение было на гурманский лад, крохотные порции, но порций этих чертова туча. На всякий случай пошел в сортир, попробовал поблевать, потом тужился до испарины – никакого толку. Принял душ. Надел халат, сел на постель и вздохнул. Может, перепил? Нет, какое там. Выпил всего ничего, два бокала белого, и вот такая штука. Какая? Да не пойми какая!

Беда усугублялась тем, что Павел Николаевич был не дома. Вчера вечером он приехал в любимый и прекрасный город П., снял номер в своей любимой гостинице «Северный Форум», маленькой и уютной, причем свой любимый номер, 213-й, просторный, удобный, с целиковой двуспальной кроватью, и, главное, смотревший в глухой тихий двор, а не на центральную магистраль, на которой и был расположен отель. Вчера ночью все было нормально, спал, как мишка зимой, – а сейчас вот на тебе.

В половине первого ночи Павел Николаевич решил вызвать врача. Сначала хотел просто позвонить на рецепцию и потребовать скорую, но раздумал. Почему? По двум причинам. Во-первых, у него явно не инфаркт, не инсульт, и не «острый живот». То есть своим вызовом он отвлечет врачей от кого-то, кому на самом деле нужна скорая помощь. А во-вторых, он боялся, что скорая без разговоров отправит его в больницу, в какую-нибудь городскую клиническую, и вот там ему точно конец придет. Лучше бы приехала бы какая-нибудь платная, то есть частная медсестра, а лучше – старый опытный фельдшер: померить давление, сделать укольчик, и делу конец.

Павел Николаевич взял свой айфон, вошел в интернет, набрал – частный фельдшер. Тут же сразу выскочило: «частный фельдшер». Ура! Квалифицированная помощь на дому. Срочный выезд. Предоплата. Павел Николаевич откуда-то помнил, что частная скорая берет за вызов от шести тысяч, так что пятерка за частного фельдшера показалась ему вполне разумной. Он вбил свой адрес, свой пол и возраст, перевел деньги онлайн и тут же получил месседж: «Заказ принят, фельдшер будет через 15 минут».

Он сразу почувствовал себя лучше: помощь идет! Но, чтобы убедительно выглядеть перед фельдшером, отпер и чуть-чуть, на два пальца, приоткрыл дверь в номер, а сам сбросил халат и улегся в постель под одеяло.

Прикрыл глаза, но не успел задремать. Уверенные шаги по коридору, вежливый стук в дверь.

Крикнул: «Открыто, входите!»

Вошла женщина лет тридцати, бодрая и стройная, с алюминиевым медицинским чемоданчиком, в плаще – была осень, и ночи прохладные. Молча достала из кармана плаща синие бахилы, нацепила на туфли – с высоковатыми каблуками, заметил Павел Николаевич. Из другого кармана вытащила маску и перчатки, надела. Сняла плащ, повесила на крючок. На ней был ослепительно-белый халат с красным крестом на нагрудном кармане. Поставила чемодан на стул, раскрыла его, достала шапочку, надела, спрятав под нее свои пышные светлые волосы. Вынула тонометр и планшет и, наконец, приблизилась к кровати.

– Добрый вечер, больной! Фамилия, имя-отчество?

– Листвянский. Павел Николаевич.

– Подвиньтесь, пожалуйста, – она присела на край огромной кровати. Записала на планшете. – Возраст?

– Совсем старенький! – улыбаясь, вздохнул он. – Через три недели пятьдесят семь!

– Так, – строго сказала она. – Исполнившихся лет пятьдесят шесть. Это еще не возраст! Так… она развернула манжету тонометра. – Сейчас давление померяем… Так. Расслабили ручку… Так. Ого! Сто двадцать на семьдесят пять, пульс шестьдесят восемь. Просто космонавт! На что жалуетесь?

– Как-то вот здесь нехорошо… – Павел Николаевич постучал пальцем по груди.

– Боли в сердце? – встревожилась она.

– Нет, нет, что вы! – возразил он. – Так вот как-то тошно, не могу передать.

– Сейчас сердечко послушаем! – она стала прикладывать фонендоскоп к его груди. – Так. Дышите. А теперь не дышите. Тоны сердца ясные, ритм хороший… – сняла фонендоскоп с шеи и положила на тумбочку. – А сейчас посмотрим животик…

Она откинула одеяло и стала нежно мять ему живот, начиная от желудка и спускаясь ниже и ниже и спрашивая: «Больно? А здесь больно?» Павел Николаевич отрицательно мычал. Было даже приятно. Он прикрыл глаза и через миг почувствовал какое-то странное движение.

Открыл глаза. Она сидела на краю кровати слева от него, и он увидел, что она перекинула через него свою левую ногу, скинув туфлю. Сквозь белые чулки мелькнули ярко-красные ногти. Короткий халат задрался, и стали видны края чулок, подвязки с бантиками, гладкие бедра – и лоскуток стрингов, туго и выпукло обтягивающий сами знаете что.

Павел Николаевич зажмурился, а когда снова открыл глаза, увидел, что у нее расстегнуты верхние пуговицы халата и грудь в прозрачном бюстгальтере торчит наружу.

– Вы что?! – воскликнул он.

– Больной, лежите спокойно! – нахмурилась она.

– Что?

– Спокойно, больной! Сейчас проверим, что у вас там… – она запустила руку ему в трусы.

Он резко сел, опершись на спинку кровати.

– Вы с ума сошли! Что происходит?

– Больной, не дергайтесь! – засмеялась она. Убрала ногу, снова села на край кровати, всмотрелась в его лицо и спросила: – Я что-то не так делаю?

– Что за бред! Я вызвал частного фельдшера!

– Да, вы вызвали частного фельдшера, – она подмигнула. – Погодите. Вы что, на самом деле… Как вы нас нашли?

– Набрал «частный фельдшер». Мне на самом деле был нужен фельдшер. Частный! То есть платный! А вас что, такая, э-э-э, как бы сказать, услуга?

– А то вы не поняли? Мужчины любят ролевые игры. Медсестра, учительница и все такое. Тут еще одно удобство. Вот этот отель у нас прикормленный, нас тут знают. А то попробуйте вызовите девушку ночью в гостиницу. Особенно со стороны. Охрана сразу остановит. А я иду такая, белый халат, чемоданчик, на груди трубка, «где тут номер восемь – двадцать три, я к больному!» Охранник сам до лифта проводит.

– Простите, что так получилось.

– Да ладно! – она вежливо засмеялась. – Первый раз такой случай. Три года работаю, столько вызовов, и вот первый раз настоящий больной.

– Да не больной я никакой! – возмутился Павел Николаевич. – Космонавт, вы же сами сказали!

– А чего тогда врача вызывали? Ну или фельдшера?

– Какая-то тоска и тревога. Скука и страх.

– Значит, правильно меня вызвали! – сказала она, скинула вторую туфлю и отбросила в сторону; сняла перчатки; совсем расстегнула халат. – Будем лечиться от страха, тоски и скуки. А? – она поиграла плечами и бедрами.

Красивые остроносые туфли в синих бахилах, как в мешочках, смешно лежали на ковре.

– Не надо! – сказал он. – Идите домой. Спасибо.

– Не могу.

Она прошлась по номеру. Остановилась у стола, стала рассматривать корзинку с разными сникерсами и бутылочки с минералкой и пепси.

– Угощайтесь.

– Ой, здесь ценник. Ого! Так дорого… Не надо.

– Берите, не стесняйтесь. Берите и уходите. Больной выздоровел.

– Не могу, я же сказала! Сессия два часа. А прошло десять минут! Если я сейчас закрою заказ, меня спросят, что не так. И вас спросят. Шофер-охранник ждет в машине. Он вам будет звонить – что не так? Может, даже в номер поднимется. Пришлет другую. У нас высший класс. Контроль качества. Разбор претензий.

– Господи!

– Извините, – она села в кресло. – Вы спите, я тихо посижу, а потом уйду. В три. Или около того.

Она улыбнулась. Вытянула ноги. Спрятала грудь и застегнула халат. Зевнула.

– Не бойтесь, я ничего не спи… то есть не украду.

– Давай лучше ты сама поспи. Ничего, что я на «ты»? А в три я тебя разбужу, будильник поставлю. Ложись рядом.

– Не, неудобно. Да и не спится.

– Тогда расскажи что-нибудь.

– Про что?

– Про себя.

– Ой, господи! – она засмеялась совсем искренне. – Сами все можете рассказать. Жила-была девочка. Пионервожатый ее не соблазнял, отчим не насиловал, мать не била. Всё норм. Любовь, забота и никакого разврата. Не поверите, невинность потеряла в восемнадцать лет, после школы. Верите?

– Верю, конечно.

– С женихом, который потом бросил. Училась плохо. Но хотела жить красиво. Очень хотела! Из медучилища выгнали. Химию не сдала. Не осилила. Хотя старалась. Уж как мать рыдала! Репетитора нанимала. Ни в какую. Тупая, наверное. Хотя вроде и не дура. Вот такое горе. Но красивая. Но без толку. Никому не надо.

– Почему? – шепотом изумился Павел Николаевич.

– Ха. Для простых ребят слишком крутая. А для крутых – слишком простая. Я понятно говорю? Ну ладно, ладно, не плачьте. Не переживайте. Все будет хорошо.

– Я не плачу, ты что?

Она встала с кресла, потянулась, снова расстегнула и сбросила халат. Подошла к кровати.

– Давайте я вам что-нибудь сделаю. Пять тысяч все-таки.

– Кстати. Сколько тебе остается? За сессию?

– Три штуки. Норм. Бывает до сотни в месяц. Давайте легкий орал. Можно без резинки. Если вдруг плохо станет, сразу скажите. Врача вызовем, настоящего. Подвиньтесь чуточку. Вот так.

– Ты хорошая, – сказал он.

– Вы тоже… – сказала она.

* * *

Утром ему было, прямо как в рассказе Чехова, «и досадно, и совестно, и приятно».

Досадно потому, что отель, как она сказала, прикормленный. И вдобавок маленький. То есть на рецепции про него уже всё знают, и не станешь ведь объяснять, что он на самом деле вдруг плохо себя почувствовал, испугался, решил позвать врача… Никто не поверит, да и глупо лезть в объяснения. Но противно чувствовать на себе насмешливые взгляды администраторов и охранников.

Совестно потому, что он потом шептал ей разные нелепые слова, типа «всё у тебя будет хорошо, и любовь, и счастье, и удача», и говорил, что поможет устроиться на нормальную работу, и совал ей в сумочку шоколадки, сникерсы, марсы и кит-каты, и предлагал денег, и обнимал, и целовал нежную шею около уха.

А приятно потому, что секс был просто роскошный.

Хотя с легкой горчинкой: ласковый, добрый, умелый, веселый, вроде бы искренний секс, но все-таки – профессиональный. Она не просто любилась, а «доставляла удовольствие мужчине». Это было невероятно хорошо, – но чуточку похоже на то, как будто пьешь дорогое вино и вдруг вспоминаешь о его цене. Или глядишь на картину какого-нибудь там Брейгеля, дети на снегу, и вдруг думаешь – боже, сколько труда стоило выписать все эти фигурки… Он понимал, что это неблагодарные мысли, но не мог от них отвлечься.

Но не это главное.

Главное, что уже вечером следующего дня и Павел Николаевич, и она, чьего имени он так и не узнал, потому что не спросил, – напрочь забыли друг про друга и больше никогда не вспоминали.

советский секс 1970-х

Клинический случай профессора Васильченко

«Ей 38, ему 53. Женаты полгода.

У обоих это второй брак. Муж женился первым браком в 27 лет и прожил с женой 24 года до ее внезапной смерти. Жена вступила в первый брак в 20 лет, через год развелась, и долгое время (17 лет) жила с родителями и нисколько от своего одиночества не страдала, пока родители не убедили ее выйти второй раз замуж за солидного вдовца, научного работника, которого сами ей подыскали.

Ко второму мужу у нее претензий нет. Он ее очень уважает. Но затруднения в интимной сфере у них начались буквально с первой близости. Она сразу же “включилась в игру”, а вот супруг повел себя странно – “не как настоящий мужчина”, что ее рассмешило, а его, как видно, обидело.

Из ответа на вопрос, в чем заключалось “немужское поведение” второго мужа, выяснилось, что в первом браке при первой же близости она, устрашенная приближением чего-то неизвестного, начала сопротивляться и даже заплакала. Это привело мужа в сильную ярость, и он взял ее очень грубо. Потом, хотя она больше уже не испытывала прежнего страха, муж “нарочно нагонял на нее страх”, чтобы заставить ее уклоняться, что приводило его в сильное возбуждение. Это превратилось у них в своеобразную игру, без которой оба не представляли себе радости от интимной близости (у нее, во всяком случае, момент кульминации, когда она испытывала «сладостное замирание», падал именно на эту игру, а всё, что за этим следовало в собственно половом акте, ничего к этому не прибавляло).

Приготовившись к этой же игре со вторым мужем, она при первом же его прикосновении сжалась в комок, спрятала голову в подушку и, чувствуя начало знакомого замирания, ожидала, что муж, “как настоящий мужчина”, начнет наносить ей удары по ягодицам, щипать ее. Когда же вместо всего этого он начал “ласкаться, как котенок”, она вдруг громко расхохоталась. Он обиделся. Поняв, что ему нужно, она в последующем отдавалась ему пассивно, но, принимая его ласки, всякий раз не могла не испытывать презрения к нему, и он, как она полагает, всякий раз это чувствовал».

(Общая сексопатология, под ред. Г.С.Васильченко. М.: Медицина, 1977. С. 312–314)

все прочее – литература

Обрыв

– Анастасия Михайловна? Это Трефилов Константин, вы можете говорить?

– Да, Костя, слушаю тебя. Что случилось?

– Анастасия Михайловна, вы нам вчера объясняли про «Чайку», почему она провалилась на премьере. Александринский театр, режиссер Карпов. Вы неправильно объяснили.

– Как это неправильно?

– А вот так, – хмыкнул он, то ли сочувственно, то ли насмешливо.

– Что ж ты сразу не сказал?

– Я сам только что узнал. Хотите, расскажу? Или лучше уже в понедельник?

Она была учительницей литературы, а он учился в одиннадцатом классе и вдобавок ходил к ней на кружок. Этот звонок ей показался странным. В субботу в семь вечера, что за дела? Хороший мальчик, кстати говоря. Высокий, с красивым, тонким и умным лицом, с чуть волнистыми темными волосами, с нежным молодым румянцем. Руки тоже красивые. Способный. Хорошие сочинения пишет, правда часто удаляясь от темы в лирические раздумья и образы – но это можно простить за талант. Да, талант. Костя Трефилов. Почти Костя Треплев. А она кто? Ну явно не Маша, не Нина… Нелепый какой-то звонок. Что ему нужно?

Эти мысли промелькнули в ее голове за секунду, и она сказала:

– Конечно, в понедельник! Или во вторник. Как получится.

– Хорошо, Анастасия Михайловна, – сказал он.

Просто сказал, или как-то особенно протянул, играя голосом? На что-то намекая? Что он имел в виду? Что он всем расскажет про ее ошибку? Чтоб все над ней смеялись? Чтоб она потеряла свой, уж извините, авторитет? Какой же тогда кружок, если она, рассказывая что-то сверх программы, делает грубые ошибки? А может быть, это просто легкий флирт? Молодой красавец решил немного поприставать к учительнице – тоже, кстати, совсем не старой и тоже, если совсем честно, довольно красивой, привлекательной – всего тридцать лет, рост 175, вес 62, а размер… – она, прижимая телефон к уху, смотрела на себя в зеркало. Ну все, все, все, хватит.

А он уже три секунды не вешает трубку. Да, он ждет, пока она с ним попрощается!

– До свидания, Трефилов.

– До понедельника, Анастасия Михайловна. Хорошего вам вечера!

Он это очень, ну очень непросто произнес, и она быстро сказала:

– Стоп! Стоп-стоп-стоп! Давай. Излагай.

– Прямо сейчас?

– Да, да. Сам же позвонил. Вот и вперед.

– Хорошо, – послушно вздохнул он. – Значит, так. Вы сказали, что на первую премьеру «Чайки» в постановке Карпова был назначен бенефис Левкеевой, знаменитой комической актрисы, так?

– Так.

– Так, да не так! – воскликнул Костя Трефилов. – Там все было хитрей и вместе с тем проще, Анастасия Михайловна!

– Ну и как же? Погоди. Что у тебя там пищит?

– Где? А… Ой. Батарейка разряжается.

– Так. Ты где сейчас?

– Гуляю по Верхней.

– Отлично. Давай быстро ко мне. Адрес помнишь?

Глупый вопрос! Он же вчера был у нее на кружке. Вместе с шестью другими ребятами и девочками. Вчера, и в предыдущую пятницу, и еще раз двадцать до того. «Член моего кружка», – вдруг вспомнила Анастасия Михайловна старинный полупристойный анекдот, который ей рассказывала мама, а маме – бабушка, а бабушке – бабушкина мама. То есть анекдот Серебряного века, черт знает что… «Некий господин возвращается со службы домой и видит: его жена-декадентка в античной тунике возлежит на диване, а вокруг какие-то господа пьют вино и декламируют стихи Игоря Северянина. Что это? – изумляется муж. Ах, милый, это члены моего кружка!.. А через неделю его жена возвращается домой с загородной прогулки и видит: ее муж в античной тоге возлежит на диване, а вокруг какие-то красавицы в туниках, пьют вино и хохочут. Что это? – возмущается жена. Ах, милая, это кружки моего члена!..» Фу, какая пошлость. Она пошлепала себя ладонями по щекам.

– Вы нам объясняли, – говорил Костя Трефилов, стоя в дверном проеме (он так и не прошел из прихожей в комнату, так и не снял кроссовок, хотя Анастасия Михайловна предлагала), – объясняли нам, что Левкеева была комической актрисой и что назначение ее бенефиса на премьеру «Чайки» было ошибкой. Потому что какая из Левкеевой чеховская героиня? Нина? Аркадина? Маша? И поэтому, дескать, премьера провалилась. Так и в учебнике написано, да? А на самом деле все было не так.

– А как?

– Водевиль с Левкеевой шел после «Чайки»! После, понимаете? Тогда часто было так, сначала серьезная пьеса, а потом водевиль для смеха. «Счастливый день», сочинение Соловьева! Левкеева играла какую-то жену почтмейстера. И все ее ждали. Ждали, когда начнется комедия. И наплевали на «Чайку». Хотя там играла сама Комиссаржевская!

– Откуда ты все знаешь?

– В интернете нарыл. Это было почти как случай с Васильевым и Высоцким. Слышали?

– Нет. Может, все-таки войдешь или хоть присядешь?

Анастасия Михайловна прошлась по комнате, взяла стул, поставила рядом с ним. Костя помотал головой. Тогда она села сама и посмотрела на него снизу вверх.

– Там была такая история, – Костя рассказывал увлеченно. – Высоцкий выступал вместе с режиссером Васильевым. Они были друзья, Анатолий Васильев был классный режиссер, очень знаменитый… Он, кстати, жив! Он был большой друг Высоцкого. Да, это я уже говорил. В общем, решили, что Васильев выступает сначала, а Высоцкий потом. Только Васильев вышел и начал говорить, весь зал зашумел, закричал: «Высоцкого! Высоцкого хотим!» Потом скандал был, Высоцкий отказался выступать, говорит: «Вы моего друга обидели, не буду вам петь!», но не суть. Главное, вся ситуация типа этого. Пришли на Левкееву, посмеяться, а им тут «Чайку» подсунули… Вот так.

– Ужас, – сказала Анастасия Михайловна и поглядела в окно.

Был конец октября. Уже почти стемнело.

– Почему ужас? – спросил Костя.

– Мне стыдно, – она снизу вверх посмотрела на него.

Посмотрела так сильно, что он, как будто закрываясь от нее, прижал ладони к груди. У него были очень красивые, большие, длиннопалые руки, они в сумерках сияли на его черном свитере.

– Ну что вы, ерунда какая, – пробормотал он. – Ну что вы, так бывает. Извините, что я вас расстроил. Вы расстроились?

– Ужасно, – повторила она. – Я тебя только об одном прошу и умоляю: никому это не говори. Мне очень стыдно. А если ты расскажешь ребятам из кружка, мне будет совсем невыносимо. Я уже не смогу вести кружок. Я не смогу у вас вести литературу. Мне надо будет уйти. Умоляю тебя, никому не говори…

– Хорошо, ладно, – растерялся Костя.

– Нет, не «ладно», а поклянись. Я все сделаю… – горячо шептала она, придвигаясь все ближе. – Только молчи. Я все для тебя сделаю, я все сделаю, что ты захочешь, что ты попросишь… – и прошептала: – Все, что ты от меня потребуешь… Только молчи. Клянешься?

Она протянула ему руку.

Костя отступил на полшага, схватил с вешалки куртку и крикнул:

– Честное слово! Никому не скажу! Ни за что, никогда, клянусь! Только не волнуйтесь, не переживайте! И не уходите от нас!

Он выбежал из квартиры, захлопнув дверь.

Анастасия Михайловна прошлась по комнате, не зажигая света.

Потом подошла к окну. Увидела, как Костя огибает соседний дом, скрывается за углом.

– Смешной, – сказала она. – Какой сюжет оборвал.

рассказ моего приятеля

Хлеб, чай, сахар

«Было лето 19** года. Мы с женой не то чтобы поссорились, но решили в этот раз отдыхать по отдельности. Денег, однако, у нас было немного, накопленного на отпуск не хватало на две путевки в разные пансионаты у моря. Один плюс один – это всегда дороже, чем два; наверное, поэтому люди женятся и живут одним домом, а вовсе не из-за какой-то страстной любви. Любовь, кстати, начала потихоньку выдыхаться и превращаться в легкое раздражение по пустячным поводам: оставленная на столе чашка, брошенные на книгу чулки… Да, лучше за месяц немного соскучиться друг по другу – так мы решили. Также мы решили, что путевку в пансионат мы покупаем жене, а на оставшееся я поеду куда-нибудь на Волгу дикарем. Но потом я отдал ей почти все деньги и сказал, что я проведу отпуск в городе, а зато в будущем году мы сделаем наоборот.

Мы попрощались у вагона поезда, она помахала мне рукой в окно, я видел, как она заговорила с попутчиком, соседом по купе, улыбнулась ему – но странное дело! Я совсем не ревновал, не рисовал в воображении обидных для моего молодого мужского самолюбия картин – нет. Я почувствовал легкую и упругую свободу, которая вдруг овеяла всего меня, как августовский ветерок.

Да, был август, десятое число. Жена должна была вернуться четвертого сентября. Охваченный неожиданным и радостным ощущением, я вернулся домой, чтобы в безделье провести целых двадцать шесть дней, почти месяц. Детей у нас еще не было, мы решили, что мы еще слишком молоды, так что я был воистину предоставлен самому себе.

* * *

Но назавтра – да, буквально назавтра – я увидел ее.

Я вышел из подъезда, чтобы купить себе батон хлеба, пачку чаю и сахару полкило; я решил прожить этот месяц очень экономно.

Она шла впереди меня – небольшая, худая, с коротко стриженным затылком, в простом платье без рукавов. У нее были смуглые узкие плечи. Вдруг она споткнулась, ойкнула и, припадая на правую ногу, шагнула в сторону и села на крашеную железную ограду газончика с цветами.

– Что с вами? – я подбежал к ней.

Она подняла на меня глаза.

– Больно? Вывих? Растяжение? – спросил я и зачем-то присел перед ней на корточки.

– Нет, – улыбнулась она. – Каблук сломала…

– Починим! – сказал я, снял с нее туфлю, положил к себе за пазуху (я был в расстегнутой ковбойке), взял ее за лодыжку, погладил пятку. Поцеловал подъем.

– Сумасшедший? – спросила она.

– Клинический случай, – я встал, взял ее на руки; я был довольно здоровый парень.

Она обвила мою шею руками. Мы поцеловались.

Я понес ее к себе.

* * *

Это было сумасшествие, да. Солнечный удар, или как там у классика. День, ночь, снова день в постели. В кухонном шкафу мы нашли рис и банку варенья. Следующий раз я вышел из дому дня через три. Купил какой-то еды и отнес в ремонт ее туфлю, и она целовала меня так, как будто я подарил ей за́мок и спас от смерти.

Потом она стала уходить ненадолго. Домой, как она говорила, но я ее ни о чем не спрашивал. Мы не знали друг о друге ничего, кроме имен. Она брала книги с полок, она смотрела на фотографии моей жены – но не задавала ни единого вопроса, и этим приводила меня в полнейший восторг.

Рассматривая ее тело, я понял, что она все-таки старше меня. Мне было двадцать шесть, а ей? Не знаю. Я вообще плохо определяю возраст. Но я не спрашивал ее – даже не потому, что боялся ее обидеть, а просто – мне это не было нужно.

Из почтового ящика я доставал письма от жены, читал их. Писал ответы, голый сидя на табурете на кухне, а она смотрела на меня, иногда даже коротко заглядывала через плечо, обнимая меня, прижимаясь к моей спине голой грудью и мелкими поцелуями покрывая мои плечи и затылок, а потом бежала в комнату, падала на кровать – я слышал, как скрипит матрас, – и кричала мне:

– Дописал? Ну, иди же сюда!

Честно скажу, я не знал, как жить дальше.

Безумие, я же говорю.

* * *

Двадцать седьмого августа утром я позвонил ей домой. Так бывало уже не раз, когда она уходила домой с ночевкой.

– Привет!

– Привет! – ответила она.

– Ты где? Когда ты придешь?

– Я неважно себя чувствую, – сказала она.

– Что с тобой? – разволновался я.

– Ничего страшного… Я жду ребенка.

– Что-что?!?! – У меня все перевернулось внутри. Хотелось одновременно крикнуть “что за черт!” и прошептать “милая, какое счастье…”.

Она молчала.

– Что? – переспросил я.

– Ничего особенного, – вздохнула она. – Я жду ребенка из пионерлагеря. И мужа из экспедиции.

Короткие гудки.

До возвращения жены оставалось восемь дней. Я спустился в булочную, купил батон хлеба, пачку чая и полкило сахара, и у меня еще оставалось рублей пять».

«во первых строках своего письма…»

Эпистолярный жанр

Мой знакомый рассказывал:

Лето 1975 года. Выездной семинар где-то в чертовой дали, в молодежном спортивном лагере районного пошиба. Нас человек сорок младших научных и аспирантов – обоего пола, но парней значительно больше. Плюс парочка профессоров. Глушь несусветная, до ближайшего магазина, где водка, – три километра, а до поселка, где почта, – и вовсе десять верст. Телефон один, и тот с Москвой не соединяет. Так что жизнь – в полном отрыве от родных.

Но зато свобода!

Тем более что вокруг много местной молодежи. Юные рабочие и работницы, которых наградили бесплатным отдыхом на берегу озера. Конечно, не Черное море, но – дареному коню, сами понимаете.

И кстати, если среди нашего научного десанта парней было чуть ли не восемьдесят процентов, то среди местной отдыхающей молодежи – как раз наоборот.

Ну, вы все сами поняли.

Люди, склонные к постоянству, тут же завели себе прочные симпатии на весь трехнедельный срок или хотя бы на его половину. Люди же, которые вслед за поэтом Дельвигом повторяли «Мое блаженство – перемена», едва ли не ежевечерне на танцах «дев меняли, как вино», по словам того же поэта. И не только молодые люди меняли дев, потому что и женская часть нашего ученого семинара тоже оттягивалась по полной, давайте уж правду скажем.

Но вот однажды, после очередных ночных радостей, не слишком ранним утром, а именно около полудня, в ворота нашего лагеря въехала черная обкомовская «волга» в сопровождении гаишного «жигуля», и из нее вышел, вы не поверите, директор нашего института, собственной персоной академик НН.

Мы собрались в кинозале, он выслушал доклад руководителя семинара, сам произнес нечто напутственное и сказал:

– Я тут немного погуляю, потом мы все вместе пообедаем, побеседуем в дружеской обстановке, и я вернусь в Москву. А вы, друзья, имеете возможность написать письма домой. Я их возьму с собой и в Москве опущу в почтовый ящик. Вот, друзья, что я вам привез! Мой подарок! Разбирайте!

И он выложил на стол целую стопку чистых конвертов с марками, штук пятьдесят, щедрая душа…

Все, бормоча «большое спасибо», разобрали конверты.

Все, кроме меня.

Я не взял конверта, потому что развелся ровно месяц назад.

Иду вдоль лавочек. На лавочках сидят наши и пишут письма изо всех сил, кто в тетрадках, кто на согнутых писчих листах.

Даже завидно стало. Прошел вдоль всего ряда, зашел сзади. Подглядел, что они там пишут.

«Здравствуй, любимая!» «Здравствуй, моя единственная!» «Добрый день, солнышко мое рыженькое!» Все эти мужики, которые беззаветно трахались с местными девчонками все предыдущие десять дней, и вчерашнюю ночь тоже… И наши женщины тоже не отстают: «Здравствуй, родненький!», «Милый, дорогой, доброе утро!».

Ложь, лицемерие, цинизм? – спросил я сам себя.

Ничуть! Эпистолярный жанр.

по долгу службы

Las chicas

– Глупый я тогда был и по-глупому упертый, – рассказывал Всеволод Максимович. – Или по-молодому упертый, не знаю. Без разницы. Но глупый…

Он задумался.

Потом встряхнулся и продолжал:

– Вот представьте себе, приехали мы в один прекрасный русский город, не такой уж маленький, кстати. Мы – это я, мой друг Сережка Первухин и еще один аспирант из Парагвая. В Москве учился. В Дружбе народов имени Лумумбы. Дело прошлое, все забыто-прощено, и вы, мои милые либеральные друзья… вы же не станете в водку харкать и мне в рожу плескать? Ежели я честно признаюсь: мы с Первухиным пасли этого парагвайского типа. Я как ответственный прикрепленный, Первуха – как переводчик и силовое сопровождение, вот такое сочетание, верите ли. Потому что этот Санчес-Фиганчес…

– А как его звали, кстати? – спросил я.

– Да не один ли вам хер, маэстро? А захотите, сами узнаете, гугель в помощь… Так о чем это я? Да! Так вот этот Альварес-Суарес-Хуарес, он почему у нас учился? Потому что был сыном крупного тамошнего, парагвайского в смысле, коммуниста. Который томился в застенках хунты.

– Там не хунта была, – поправил я. – Там была диктатура Альфредо Стресснера.

– Один хер, маэстро! – развеселился Всеволод Максимович. – Но будь по-твоему. Томился его папаша в застенках кровавой диктатуры. Да. А сводный брат его папаши тем временем был крупный тамошний банкир. Понятное дело, у них там во всем Парагвае народу тогда было примерно как в Ленинграде. Страна маленькая, все родственники. Так что этот аспирант, Родригес-Задрыгес, очень нас всех интересовал. И отдел ЦК, и прочие уполномоченные органы.

– Прям вот вас? – почти серьезно спросил я.

– Это я расхвастался! – самокритично засмеялся Всеволод Максимович. – Кто я тогда был? Мелкота. Спасибо, если старлей. Но с красной корочкой и табельным оружием. В общем, мы его пасли и развлекали на каникулах. И вот, значит, приехали в прекрасный один сравнительно небольшой русский город. Экскурсия, встреча в обкоме партии, беседа в обкоме комсомола, номер люкс и все такое. Поужинали в ресторане. И тут он, сукин сын, заявляет, что неплохо бы “las chicas”. Перед сном. Какие еще тебе чики, рожа твоя парагвайская? Но это мы с Первухой про себя сказали, переглянувшись. А вслух – chicas так chicas, ваше коммуно-благородие! Правда, попытались его напоить, чтоб он успокоился, но – не дался. Бутылку в сторону отставил. Chicas, хоть ты тресни.

В обкоме комсомола, конечно, был резерв, и телефончик был нужного человека, но там – нас предупредили – заказывать надо за сутки. В крайнем случае с утра. А сейчас уже половина двенадцатого.

Но я был упертый. Да и азарт какой-то появился. Первухину велел остаться в номере, не спускать глаз с объекта, а сам пошел, так сказать, на поиски.

Мрак. Главная улица, где стоял наш отель – ну-ка, угадайте название?

– Улицы или отеля?

– Оба два.

– Улица Октябрьская, гостиница «Юбилейная»! – сказал я.

– Фифти! Улица Ленина, а гостиница и правда «Юбилейная». Но мрак. Не Москва времен Собянина, куда там! Фонари через один, машин нет, магазины закрыты. Но я же упертый. А упертым везет, нам еще на третьем курсе объясняли. Автобусная остановка, две девушки. Las chicas, как и было велено. Такие лет по двадцать. Одна беленькая, другая темненькая. Я их сразу про себя условно назвал Леночка и Танечка. Миленькие, личики неглупые, но не студентки, что явный плюс. Но и не намотчицы с трансформаторного, что тоже хорошо. Это я все в полсекунды проработал.

Подхожу и сразу красную книжечку показываю. В раскрытом виде!

«Девушки, – говорю, – честь имею, старший лейтенант Ганыкин. Не бандит, не жулик, не сутенер. Вот, пожалуйста, можете запомнить или даже списать данные моего служебного удостоверения». Отдаю в руки!

– Прямо вот в руки? – усомнился я.

– Делов-то! У меня их пять расходных. А настоящий жетон никто не найдет… Вот, говорю, девушки, давайте на полном доверии. И тут одна спрашивает – та, которую я Леночкой обозначил – кстати, она Леной и оказалась, – спрашивает она: «Жулик-бандит понятно, а чего это вы, товарищ старший лейтенант, сутенера вспомнили?»

Улыбаюсь: «Ваш проницательный ум мне очень нравится». Изложил ситуацию. Девушки, это не проституция, платить вам никто не будет. Выпить дадут и закусить тоже. Трахаться не придется. То есть не требуется. Но ежели захотите – плиз. На строго добровольной основе. Ничего не бойтесь. Считайте, что это поручение обкома ВЛКСМ, вы ведь комсомолки? Да? Давайте не стесняться никогда! Но главное, повторяю, ничего не бойтесь! Объект уже сильно поддатый. Напьется, и все. Вас, я вижу, Таня зовут? – обращаюсь я к темненькой. «А как вы угадали?» Работа, девочки, работа у меня такая.

Пришли в номер.

Там Первухин уже угощение соорудил. Коньяк, шампанское, пирожные, конфеты. Пьем-гуляем. То есть камарада Санчес-Хуанчес пьет-гуляет и танцует с чиками, а мы с Первухой сидим по углам, в креслах – там, в этом люксе, была громадная гостиная! – сидим, музыку слушаем и делаем вид, что нам тоже приятно.

Потом легкий напряг начался.

Леночка его обнимает, ему все время подливает, а Танечка говорит: «Ты мне его не спаивай!» – «А почему это тебе? – ехидно и злобно отвечает Леночка. – Кто ты здесь такая?» Короче, такой цугцванг: Леночка на него запала, а он – на Танечку. Леночка в него вцепилась, чуть не в штаны лезет, а он Танечку обнимает и всякие слова говорит, на вполне сносном русском языке. Аспирант все-таки. Причем я вижу: для Леночки это все шутки, она и по виду такая, шлюховатая, а Танечка улучила минутку и мне шепчет: «Кажется, у нас с ним серьезно…»

«Да какое там серьезно! – говорю я ей. – Таня, мой тебе совет, езжай домой, возьми тихонько конфет полкоробки, и привет-пока, ты хорошая девочка, на хер тебе этот смугляк, еще залетишь, вообще беда будет». Короче, ушла она, а Леночка осталась, я ее спросил: может, ты тоже домой, смотри, он, скотина, лыка не вяжет, сейчас уснет. «Нет, – говорит, – он мой, вы же сказали, что если добровольно, то можно!»

Можно, можно, пожалуйста.

Потом меня на другие дела перекинули.

А совсем потом, лет через пятнадцать, я снова приехал в этот прекрасный русский город. По другим делам. Сижу в кафе, тихо поедаю бизнес-ланч. И вдруг слышу:

«Поломал ты мне жизнь, Ганыкин».

Поднял голову – официантка.

«Откуда меня знаешь?» – «Запомнила. По служебному удостоверению». – «Танечка! Ты? Как ты, что ты?» – «Да так, нормально. В смысле, херово». – «Что так? Муж пьет?» – «Немного». – «Бьет?» – «Так, иногда…» – «Хочешь, посадим? Или просто отмудохаем? Как шелковый станет». – «Не надо, спасибо». – «Да не за что… А когда же я тебе жизнь поломал?»

Она оглянулась, присела за столик и говорит:

«Когда меня домой отослал, тогда и поломал. Ленка-то с ним уехала. В Парагвай ему нельзя, так в Аргентину. У него там бизнес был, у него дядя крупный банкир. Ленка мне письма писала сначала. Фото посылала. Дом, пальмы, все дела. Потом перестала писать. Больше не пишет. А ведь я ему сильней понравилась, я точно знаю. Зачем ты это сделал, Ганыкин?»

Грустно мне стало.

«Не завидуй, – говорю. – Я ведь тебя спас на самом деле. Взорвали его в девяносто втором. Парагвайские спецслужбы. Вместе с женой. С Леночкой то есть. Всего, считай, десять лет твоя подружка прожила в доме с пальмами…»

Вдруг она как заплачет:

«Мне бы хоть пять лет такой жизни! Хоть три годика!»

– Я вообще-то человек спокойный в смысле жалости, работа у меня такая… – криво усмехнулся Всеволод Максимович. – Но смотреть на нее не мог, и утешать тоже. Встал и вышел.

Шел и насвистывал: las chicas chicas chicas.

Вот такая история. Не надо было перед этим козлом лакейничать. Лена бы уцелела, и Таня бы не огорчалась. Но – служба, черт ее дери. И молодость, в смысле – упертость и глупость.

несомненно и безраздельно

Мы простимся на мосту

– Я ведь на самом деле тоже должна была погибнуть! – сказала Анна Лазаревна.

– Вы?

– Представьте себе!

Разговор шел о счастливых избавлениях: кто-то опоздал на самолет, который разбился; у кого-то ребенок устроил дикую истерику, что его укачивает, и родители, проклиная все на свете, сошли в ближайшем порту с дорогого туристического парохода, который через полчаса затонул на рейде, едва отчалив. Кто-то раздраженно ушел из последнего вагона, потому что там были крикливые туристы, с трудом нашел место в голове поезда – а последний вагон оторвался и упал с моста в реку. А кто-то просто-напросто, в южной стране отдыхая, устал ждать лифта и пошел пешком с двадцать пятого этажа, и правильно сделал – в лифте ехал человек с бубонной чумой, пятеро его спутников заразились, трое, кажется, умерли.

– А с вами-то что было, Анна Лазаревна?

– Забавная история, – сказала она. – То есть, конечно, ужасная история. Я тогда работала в «Максидроме», а сидела наша контора в «Елизавете»…

Все вздрогнули и посмотрели на нее. Даже не спросили, что такое «Максидром». Ясно, что какая-то фирма; наверное, крутая фирма, раз сидела в «Елизавете». Но «Елизавета» – это был небоскреб в сравнительно новом деловом квартале, пятибашенный офисный комплекс: башни «Петр», «Елизавета», «Екатерина», «Александр» и «Павел».

Двадцать лет назад «Елизавету» взорвали среди бела дня.

Шестидесятиэтажное здание внезапно воспламенилось снизу вверх, переломилось в середине и рухнуло, повредив соседние башни, завалив автостоянку и даже отчасти запрудив реку, так что движение прогулочных корабликов остановилось на полгода, пока из воды доставали покореженные балки, оконные переплеты и обгорелые тела. Погибло больше тысячи человек, включая тех, кто имел несчастье парковать свою машину, чтоб пойти вовсе даже не в «Елизавету», а в «Петра».

– Почти все наши погибли, – сказала Анна Лазаревна. – Нет, не все. Панферова и Шмидт на больничном. Разоренова поехала в министерство. Андрианов был в суде. Васильев в отпуске.

– Вы их всех помните? – спросил кто-то.

– Еще бы! Мы, шесть человек, каждый год встречаемся. Отмечаем второй день рождения. А вот тех, кто погиб, уже половину забыла. Ужасно. Юра Макеев, наш директор, – помню. Лопатин и Васильков, замы, тоже помню. Наташа Снайрс, референтка. Максимов. Лара Шильдик. Варпахович. Мелинда Саути, англичанка, жена Варпаховича… И еще человек десять. Никонов, Громека, Ферсман… Остальных забыла. Стыдно как. Но забыла… – она взяла со стола салфетку и промокнула глаза.

Все помолчали недолго.

– А… а вот… – начал было почтенный старик Алексей Павлович, свекр нашей подруги, у которой мы все собрались на Софью: было 30 сентября.

– Вопрос понятен, – вздохнула Анна Лазаревна. – Тут надо немножечко издалека. Был у меня друг не друг, ухажер не ухажер, а потом любимый человек. Такой Саша Кверкусов. Семинарская фамилия, он объяснял. «Дубов» в русском оригинале. Семинаристам часто фамилии меняли таким манером. Как бы переводили с русского на латынь. Веселовский – Гиляровский, Малышев – Парвулов и так далее. А он, значит, Кверкусов. Уродство на самом деле. Но он даже гордился, смеясь.

– Или смеялся, гордясь?

– Может быть. Мы с ним на работе познакомились.

– Сотрудник?

– Не совсем. «Елизаветник», как он себя называл. Инженер по обслуживанию здания. Кажется, вентиляция. Познакомились в столовой. Слово за слово – приятный парень. Потом он уволился. Но продолжал звонить. Звал в кафе. Там недалеко такой пешеходно-развлекательный мост через реку. В честь генерала Раевского. Ну вы же помните, мост Раевского?

– Да, да, да, – покивали мы все. – Там на мосту разные бутики и кафе.

– Именно что! – воскликнула Анна Лазаревна. – И вот в этих кафе мы и встречались. Пили кофе, иногда обедали. Очень был в меня влюблен. Угощал. Подарки дарил. Стихи читал: инженер по вентиляции – читает Бродского или даже Пушкина, с ума сойти. Приглашал в театры. А главное, интересовался, понимаете? Я ему была интересна вся, во всех подробностях. Как у меня в детстве было, где училась, школьные друзья, дом, мама с папой – иногда часами вот так выспрашивал, и сам про себя рассказывал, и в глаза глядел.

– Значит, точно влюблен! – сказала Соня, хозяйка дома.

– Наверное. А я все сомневалась. Я с ним даже ни разу не целовалась до этого случая…

– До какого?

– Погодите! Сейчас. И вот один раз он мне звонит: «Аня, давай встретимся, я скучаю, и главное, я хочу тебе одну важную, одну очень-очень важную вещь сказать». Ну, давай, а где? «В “Гренадере”, на мосту Раевского». А когда? «Послезавтра, в обед. Ну то есть в тринадцать ноль-ноль». Окей, до встречи!

Она перевела дух и продолжала:

– Наступает послезавтра. Время двенадцать пятнадцать, до моста полчаса ходу, я пошла в туалет, подкрасилась, и тут Юра Макеев, наш директор, звонит: «Зайди на минутку». Захожу. Он мне вот такую папищу с бумагами: «Анечка, срочно заключение к пяти часам». – «Юра, меня кавалер ждет». – «Аня, завтра отгул на весь день, так кавалеру и скажи». – «Сейчас». И прямо при нем звоню Саше. Объясняю ситуацию. Давай завтра. Он вообще спокойный был, да-да, нет-нет, никогда не спорил, а тут прямо разрыдался: «Ты что! Мы же договорились! Как же так… Да я… Да я же тебе предложение делать собрался! Я кольцо с брильянтом купил! Букет на стол заказал. Анечка! Нюточка! Любимая! Умоляю! На коленях стою!» А у меня телефон на громкой связи. Юра Макеев, наш директор, всё слышит. Машет рукой, смеется – иди, мол. «Иду, иду! – говорю я Саше. – Отпустили. Порядок. Жди, я сейчас!» Юра Макеев говорит: «Благословляю, невестушка!» Я чмокаю его в щечку, бегу.

– Какое число было? – спросил кто-то.

– А то вы не поняли! – сказала Анна Лазаревна. – В ресторане правда букет, шампанское, Саша достает кольцо, становится на колени, «будь моей женой», кругом официанты, белыми цветочками машут… А я такая независимая девушка была. «Спасибо! – говорю. – Но мне подумать чуточку можно?» – «Можно, можно!» – смеется и руку мне целует, и кольцо надевает. «Погоди минутку, я же еще не подумала!» – «Что ты, Нюточка моя, это же не венчальное, а обручальное, то есть помолвочное. Раздумаешь – снимешь, а пока надевай». Ну, надела я это кольцо, он тоже что-то себе на палец надел. Встал с колен. Тут официант шампанское – чпок! – и по бокалам. Сидим, пьем по чуть-чуть, болтаем. Я слегка офигеваю. Думаю, что завтра – да чего завтра, уже сегодня, уже вот сейчас – Юра Макеев всем всё расскажет. Другая жизнь. Девчонки обидятся. Я же никому про Сашу не говорила. Ну ладно. Завтра будет завтра. А пока сидим, болтаем, он рассказывает, как его сестра замуж выходила, какие-то такие истории смешные… Потом горячее принесли. Потом кофе… А я все думаю: раз он мне кольцо надел, и я, в общем-то, согласилась, значит, что там дальше? Секс обязательно? Прямо сегодня? Или как? В общем, уже час сидим, кофе допили, он расплатился… и вдруг ах! Вот такой как будто страшный выдох – аххх! И стеклянная стена нашего ресторанчика, которая на реку смотрит, прогибается внутрь, стекла вылетают – мы едва успеваем вскочить и отбежать, все визжат, паника – слава богу, там мало народу было… – и в окно, в это выбитое стекло, видим, как на той стороне реки «Елизавета» ломается посередке и валится вбок, в сторону набережной… Вот говорю и прямо как вижу…

Мы все молчали.

– Верите ли, – сказала Анна Лазаревна, – я вдруг поняла, что теперь ему принадлежу несомненно и безраздельно. Подошла, обняла, взяла его руку с новеньким кольцом, поцеловала, разревелась. Маме-папе позвонила. Сказала: «Мама. Смотри на часы. Четырнадцать тридцать. Я жива. Я случайно вышла из здания». Слава богу, мама-папа еще ничего не знали. Сообщения пошли в без пятнадцати три… Мы поехали к нему, это было прекрасно… – улыбнулась она. – Но ненадолго, увы. Хотя в тот день я была уверена, что на всю жизнь.

– Почему? – Все мы, мужчины и женщины, только руками всплеснули.

– Я сначала сама удивлялась, – ответила Анна Лазаревна. – Потом, кажется, поняла. Я его после этого случая просто обожествляла. Вот честно хотела ему ноги мыть и воду пить. Пылинки сдувать. Жить ради него. Слишком уж обожествляла. А он оказался обыкновенный. Хороший, да. Заботливый. Меня очень любит. Селедку с луком тоже любит, особенно на ночь. В носу ковыряет подолгу, зажмурясь от удовольствия. Любит заношенные плавки, ему в них мягко. Понимаете, если бы всё это делал простой человек, то и мне было бы с ним очень просто. Я бы ему замечание сделала. Плавки бы отняла. Ладонью бы по столу хлопнула в случае чего. Но это же был волшебник, спаситель, почти бог… Невозможно. Так что через полгода такой жизни я ему воскресным утром тихо отдала колечко, поцеловались мы, переспали в последний раз на прощанье, и до свиданья, друг мой, без обид. Хотя он даже плакал. Но я ничего не могла поделать, вот такая я неблагодарная… Ну всё, всё.

Соня спросила, кто будет пить чай, а кто – кофе.

Мы все с радостью принялись за сладкое, потому что история, конечно, была тяжелая. Особенно конец. Хотелось, чтоб это была любовь навсегда. Пускай случайный, но спаситель. Пускай нечаянно, но спасенная… Но вот как оно вышло. Жизнь! Злой режиссер! Почему ты не порадуешь нас хоть однажды?

– Кстати, Анечка! – подал голос старик Алексей Павлович, свекр нашей хозяйки Сони. – Кстати, а что он делает сейчас?

– Кто?

– Этот Саша, как его… Кверкусов? Ваш спаситель?

– Понятия не имею. Последний раз он мне звонил лет пятнадцать тому назад. Предлагал повидаться. Но я не смогла. Да и не захотела.

– А у вас есть его телефон?

– Нет, наверное, – Анна Лазаревна из уважения к старику подвигала пальцем по экрану. – Нет, нет. Я уже три раза меняла айфон с тех пор.

– Ну и ладно, ну и бог с ним, – улыбнулся Алексей Павлович, принимая от невестки чашку с чаем и нацеливаясь на кусок торта.

Главное, он узнал его фамилию, профессию, прежнее место работы.

Четкий старик! Настоящий профи.

Но одну ошибку он все-таки допустил.

Сам поехал с группой захвата и получил пулю в лоб, как только открылась дверь. Саша Кверкусов ухитрился застрелить еще двоих и успел застрелиться сам.

Взрыв «Елизаветы» так и остался нераскрытым.

А Анна Лазаревна до сих пор с легким стыдом и раскаянием вспоминает своего спасителя, которого она столь неблагодарно бросила.

все хорошо, что хорошо кончается

Почти по Мопассану

Надежда Павловна вернулась домой в шесть пятнадцать. Чуть раньше, чем рассчитывала: странным образом не было пробок. Из лифта навстречу вышел ее муж, мельком сказал, что ему сегодня «надо встретиться с рядом лиц, обсудить ряд вопросов». Поцеловал ее в щеку. Она чмокнула его в ответ.

Отперла дверь квартиры, повесила плащ, переодела туфли. Вздрогнула, поморщилась и пошла на кухню, привлеченная каким-то непонятным звуком.

Боже!

Домработница Василиса, двадцати пяти лет, сидела на табурете, спиной к двери, положив руки на кухонную раковину, подперев подбородок кулаками, и тихо рыдала.

– Что такое? – спросила Надежда Павловна.

Василиса заплакала еще тише, но жалобнее.

Надежда Павловна решила пошутить:

– Ты так уселась, чтоб слезы прямо в раковину?

Та подняла свое зареванное лицо. Надежда Павловна еще раз убедилась, что Василиса совсем некрасивая, как и положено постоянно живущей домработнице в семье, где муж хозяйки еще не старый. Но очень приятная. Даже, наверное, симпатичная. И прическа такая, прямой пробор и две косицы, сзади уложенные бубликом. Почему? Наверное, нарочно держит фасон «служанка» – зачем? Ну, если ей так нравится…

– Что случилось? – Надежда Павловна погладила ее по голове.

– Не могу! – отчаянно помотала головой Василиса.

– Но ты постарайся! – Надежда Павловна чуточку нахмурилась.

– Вы меня убьете…

– Размечталась! Охота была за тебя садиться! – уже совсем строго сказала Надежда Павловна. – Давай, выкладывай.

Василиса сглотнула, вытерла слезы и произнесла:

– Ваш муж… – и снова зарыдала.

– Колька, что ли? – поморщилась Надежда Павловна.

– Николай Антонович, – покивала Василиса.

«Господи! – подумала Надежда Павловна. – Новое дело. Что этот идиот придумал? Козел, бездельник, бывший яркий любовник, ныне солидный мэн на выход. Фигура для смокинга, для взять под руку на приеме, на премьере или на афтепати».

– Ну? – поторопила она Василису.

– Он меня… он меня… – и замолчала, уронив голову.

Надежда Павловна взяла табурет, присела рядом с Василисой, положила руку ей на плечо, погладила шею, заставила поднять голову. Тихо спросила:

– Изнасиловал? Принудил? Соблазнил?

– Это, – шепнула Василиса.

– Что именно? Что – «это»?

– Соблазнил с принуждением. Не, не, без рук. Без угрозы. Но, типа, я мужик в соку, тебе понравится, и вообще я хозяин, типа работодатель…

– Здесь я – твой работодатель! – возмутилась Надежда Павловна. – Сколько раз?

– Восемь. Начиная с сентября.

– Чего ж ты не пожаловалась? Мне! Прибежала бы сразу: Колька… фу, Николай Антонович, пристает к честной девушке! И нет проблем.

– Он мне платил! – вдруг выпалила Василиса.

– Сколько? – не удивилась Надежда Павловна.

– Пять тысяч.

– И ты, значит, брала?

– Ну если уж он меня уделал, – с неожиданной ехидной трезвостью сказала Василиса и посмотрела Надежде Павловне в глаза. – Если уже всё, то что лучше? Плакать в тряпочку или хоть пятеру с этого поиметь?

– Пятеру поиметь, безусловно, лучше! – согласилась Надежда Павловна. – Это без вопросов. Если б лет пять назад, то пятера это вообще сто баксов. А сейчас примерно шестьдесят. Но ничего…

– Ничего, – покивала Василиса.

– Чего ж тогда рыдаешь, если ничего?

– Он мне сегодня не заплатил. Засмеялся и сказал, типа, «хватит с тебя». Типа, «еще неизвестно, кому приятнее». Это, наверное, потому что я кончила? – прошептала она.

– Сука! – громко сказала Надежда Павловна, вставая с табурета. – Это я не тебе. Это я вообще!

Она пихнула табурет ногой и вышла из кухни.

Боже. Какая гадость. Эта дрянь нарочно рассказала, чтоб меня расстроить! – думала Надежда Павловна. – Но почему? Что я ей плохого сделала? А просто так, укусить побольнее. Хозяйка всегда сволочь. Бай дефолт энд бай дефинишн. Жалко. Я думала, хорошая девочка. Ну ладно. А Колька? Ну что Колька?..

Она прошла в спальню, села на кровать. Осмотрелась. Нет, кровать в порядке. Значит, остаток приличий в Кольке остался. Наверное, он драл Василисочку в ее комнате. В комнатке, скажем так… Между кухней и прихожей. Но – с окошком во двор, это плюс.

Она вспоминала, как познакомилась с Колькой, как он на нее тут же запал, влюбился, ловил на всех пати, писал письма, звонил, добивался, и какая она была тогда красивая, стройная, гладкая сорокалетняя вдова, а ему двадцать девять. Она ему сразу заявила свои резервейшнз, а он клялся, что не разлюбит ее никогда, – и первые десять лет было в общем-то хорошо. Вот ей уже пятьдесят три, ему сорок два. Он немного разъелся, а она – ни капли. Правда, он был и остается бестолочью, все время проекты и стартапы, и всегда облом, она уже два года перестала давать ему деньги на этот бред, но жили все равно неплохо. По-доброму жили. С пониманием. Секс не реже двух раз в неделю. Да в сексе ли дело? Хорошо, не в сексе. А в чем? В любви? А что такое – любовь? Нежность, верность, помощь, понимание, сидеть тихо болтать вечерами, и чтобы одни и те же фильмы нравились? А? Все было. И вот така фигня, малята…

Встала, прошла в прихожую, взяла сумку, которую оставила под зеркалом.

Пошла на кухню.

– Держи! – и протянула Василисе пятитысячную бумажку.

– Вы что? – та стала отпихивать ее руку.

– Наверное, у него просто денег не было. Держи, кому сказано! И за деньгами теперь приходи ко мне. Фил фри. Фил эт хоум. Но если ты вдруг забеременеешь…

Василиса спрятала купюру в карман джинсов и спросила:

– Вы меня убьете?

– Опять за свое! – засмеялась Надежда Павловна. – Тогда я тебя уволю, но ты, главное, ни на что не рассчитывай. В этом доме всё – поняла, девочка? – всё-всё-всё – принадлежит мне, только мне. Он здесь даже не прописан, имей в виду. А если я прямо сейчас умру, то все мои активы, включая деньги от продажи вот этой квартиры, – для убедительности она постучала кулаком по стенке, – всё пойдет в благотворительный фонд «Альпийские маки». Поняла?

* * *

Через неделю к ним пришла полиция: Василиса написала заявление на Николая Антоновича, что он ее пытался изнасиловать.

Надежда Павловна о чем-то пошепталась с капитаном. Он ушел. Она позвала в гостиную Василису и мужа.

– Девочка, забери из полиции заявление. И его забирай тоже. Советую вам пожениться. Даю двадцать лямов. Типа приданое. Чисто по доброте. Двушка в нормальном районе, и здравствуй, новая жизнь! А? Поди кисло?

– Надя! – Николай Антонович упал на колени. – Прости меня!

– Уже, – сказала Надежда Павловна. – Но все равно до свиданья.

– В смысле «прощай»? – уточнила Василиса.

Надежда Павловна кивнула и махнула рукой.

нечто из классики

Превращение

Проснувшись не таким уж ранним утром первого мая 2048 года, Григорий Зямлин вдруг почувствовал, что он превратился во что-то, во что никак не хотел, не планировал и даже не подозревал возможности превращаться: из честного, порядочного человека в доносчика, то есть в подлеца.

Он потер переносицу, обдумывая случившееся.

За дверью его комнаты, в кухне, слышались голоса родителей: мамы Анастасии Сергеевны и папы Леонида Федоровича. Брякали чашки, зудел чайник: семья готовилась к общему завтраку, как всегда у них было в воскресные и праздничные дни. По коридору, пришлепывая домашними тапочками, туда-сюда пробегала старшая сестра Люба. Григорий сладко потянулся и погладил самого себя, сознавая запретность и неприличие своих фантазий – ах, Любонька, двадцать шесть лет, такая прекрасная – наверное, сейчас носится по квартире в халатике, халатик надет на ночнушку, а под ночнушкой вообще ничего, а-а-а! Все, все, стоп, стоп. Григорий откинул одеяло и полюбовался своим телом – мускулистый, стройный, даже худой, ребра видны, втянутый живот, и дальше все в полном порядке…

А вдруг это ему только показалось? Просто почудилось, что он стал подлецом?

И почему, собственно, он так решил?

Да потому, что он проснулся утром с явным желанием написать донос. Неважно на кого, это уже второй вопрос. Ему не хотелось разделаться с врагом путем доноса – у него не было врагов. Ему не хотелось испортить доносом жизнь какой-нибудь знаменитости, которая раздражает своим самодовольным успехом и роскошью, – ему было наплевать на этих звезд и випов. Хотелось просто донести. Из принципа.

На кого? А черт его знает. Было туманное ощущение врага, который рядом, который не распознан, но существует и самим своим существованием – мешает. Поэтому и хотелось написать донос.

Самое странное, что это желание было ровным, обычным, даже – сам себе сказал Григорий – даже комфортабельным. Не желудочный спазм голодного бедняка при виде куска хлеба, а спокойный аппетит джентльмена, развернувшего меню в ресторане. Не опасливая страсть юного любовника, а уверенное и ласковое чувство мужа на десятом году супружества.

Григорий поправил подушку под головой и попытался понять, как это с ним случилось. Когда, в какой миг, на каком пороге он превратился в подлеца – вернее, еще не превратился, но уже готов. Наверное, это важнее. Готовность важнее деяния. Деяния без готовности не бывает, но если есть готовность – деяние будет, не сегодня, так завтра, так через полгода. Как говорится, «внутренне созрел».

Вообще-то по телевизору настырно осуждают доносы. Седые зубры и юные козочки пропаганды на разные голоса твердят – не меньше чем по пять раз в день на каждом канале, – что доносы подлы, что доносы грязны, что доносы – это «тяжелое наследие столетней давности». Григорий вдруг подумал, что в этих словах не столько осуждение, сколько подзуживание. Вспомнил родительские рассказы о своем детстве; когда он сильно мешал взрослым говорить за столом на взрослые темы, ему строго объявляли: «Гришенька! В свою комнату идти – нельзя! Самому играть – нельзя!» – и он, стуча ножками по паркету, бежал в детскую, хватал игру и впивался в нее минут на пятнадцать. Потому что запрещено! А раз запрещено – хочется нарушить!

То есть вдруг они это нарочно, про доносы?

Но в конце-то концов, он взрослый, самостоятельно мыслящий человек. Что ему все эти провокации!

Почему же он тогда?

Он попытался вспомнить, что происходило в городе в последнее время. Ничего нового. Все стабильно. Вот только ОГС; уже несколько лет (три? пять? не меньше двух, но уж точно не больше пяти). Особый Городской Статут, вместо прежнего Устава Города; особого тут только то, что выборы Главы Города откладываются на срок действия ОГС. Честно говоря, это не имеет никакого значения. Но есть странные особи, которые считают, что это ЧП, то есть Чрезвычайное Положение. ГГ объяснил, что ЧП – это другое, гораздо хуже, чем ОГС. В общем, в городе 80 % за ОГС, а 20 % – против. Они говорят, что ГГ ввел ОГС, потому что боится проиграть выборы. Чушь! Его обожают. Смотрите: бесплатная раздача городского интернета повысилась с одного часа до двух с половиной в сутки! А неделю назад – вообще: неиспользованное время можно переносить на завтра и так далее. То есть накапливать. Царский подарок! Люди порвут за ГГ.

Переведя дух, Григорий подумал, что не в ОГС и ГГ дело. Тут что-то глубже.

Кстати, интернет теперь только городской. И платформы тоже только городские.

Но лучше городской, чем никакой. Тем более что бесплатный.

Кстати, а почему сестра Люба никак замуж не выйдет? А вдруг она эта… скрытый альтерсекс? Не может быть! У нее есть молчел. Козел редкостный, но любовь зла, гы-гы! Он к ней приходит иногда. Из-за двери все слышно. Все норм. Любонька хорошая. Ах, какая хорошая… Стоп-стоп-стоп! Фу! Хватит!

Между прочим, зря альтерсексы недовольны. У них все права. Политические, социальные и какие хотите. Никто к ним под одеяло не заглядывает. Одна лишь маленькая просьба – пусть ведут себя тихо. Поэтому у них отдельный интернет. И вообще все отдельное. Чтоб не навязывали всем остальным свои манеры, моды и привычки. Они у себя, мы у себя. Мы к ним не ходим, и они пускай не ходят к нам.

Нельзя желать зла человеку за то, что он думает и ведет себя не так, как ты. Григорий это знал твердо. В школе учили. Право на собственное мнение, на личный выбор – свято. Кстати, и в ОГС это повторено. И ГГ об этом часто говорит. И по телевизору тоже.

Но нельзя любить всех подряд и без разбора.

И еще неизвестно, кто кому желает зла! Почему-то думают, что восемьдесят процентов желают зла двадцати процентам. Хотят их придавить, усмирить, подверстать под себя. А вдруг наоборот? Вдруг на самом деле одна пятая хочет навязать свои привычки остальным – хорошо ли это?

Да черт с ними со всеми. Пусть перегрызутся. Но я? Что же я? Почему вчера вечером я брезгливо передергивал плечами при слове «донос», а сегодня утром будто бы жду не дождусь, когда смогу донести хоть на кого-нибудь?

Григорию казалось, что он в уме листает какие-то умные книги. Он почти что слышал шорох страниц. Вот! Достоевский, кажется: «дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей». Но в итоге в сердце остается либо дьявол, либо Бог. Наверное, у него, у Гриши Зямлина, в сердце дьявол осилил Бога? Горе-то какое.

«Нет! – услышал он нечто вроде внутреннего голоса. – Наоборот!»

И в эту самую секунду понял и ощутил, что не подлым стал, а благородным. Не лживым, а честным. Потому что встал на сторону четырех пятых, на сторону большинства, на сторону людей. Людей в полном смысле слова, которые работают, учатся, любят, женятся, ходят в кафе и в кино – в общем, живут. Просто живут, а не морочат голову и не портят жизнь нормальным людям. Вот кому на самом деле нужна защита – нормальным людям. Он не подлец и доносчик – он защитник всех тихих, скромных, обычных, нормальных!

Григория даже пот прошиб от такого дивного открытия: благодарные слезы тела (вот как красиво подумалось ему). Он откинул одеяло, чтоб вытереть испарину с груди, и увидел, что стал еще мускулистее, худощавее, жестче и смуглее до коричневого блеска. Руки истончились. Локти стали острые.

Из-за двери раздался голос Любы:

– Гриша! Вставай! Завтрак готов!

Он услышал-увидел, что она взялась за ручку двери – ручка щелкнула и чуть повернулась. От страха и стыда, что полуодетая красавица-сестра увидит его таким, он соскользнул с кровати, спрятался за свесившимся краем простыни и зажмурился.

– Гриша! Ты где?

Сестра нагнулась, заглянула под кровать, он – будь что будет! – робко открыл глаза и с ужасом увидел ее черные бусинки навыкате, два длинных и четыре коротких усика и шесть стройных ножек с крючками на локотках.

подражание О.Генри

Красавчики

Когда Монтегю Дипуотер появился на свет, все прямо ахнули и руками всплеснули. Знаменитая акушерка миссис Лиггетс, наблюдавший за родами доктор Биндли, а также отец и тетки новорожденного хором сказали: «Ах, какой красавчик!» А когда его, голенького, показали бабушке Мари-Клэр, она воскликнула на языке своих предков: “Si ma mémoire est bonne, c’est un garçon!” – фраза рискованная с точки зрения морали, но французам или французским потомкам даже в пуританской Америке позволено немного пошалить. «Красавчик, настоящий красавчик! – продолжала бабушка уже по-английски. – Его надо назвать покрасивее, чтоб под стать!» В конце концов именно она настояла на таком имени для своего внука.

Но, очевидно, Фея Красоты не позвала к колыбельке крошки Монтегю своих подруг, прежде всего Фею Добродетели, а также Фею Трудолюбия. Мальчик – а потом отрок, далее юноша и, наконец, молодой мужчина – получился очень красивый, но ленивый и склонный исключительно к развлечениям. Едва-едва окончив школу, он записался на юридический факультет Гарварда, но не преуспел в науках и тихо покинул университет после второго экзамена – как на грех, это было «введение в финансовое право».

Я бы назвал Монтегю Дипуотера неудачником, когда бы не одна тонкость его биографии. Мало того что его родители были весьма обеспеченные люди. Вдобавок он был любимым племянником самого Клиффорда Н. Дипуотера – основателя, директора и главного акционера «Второго Нью-Йоркского Банка», бездетного пожилого вдовца.

Судьба Джейкоба Кафферстоуна была совсем иной, хотя он тоже родился красавчиком и акушерка, принимавшая роды, воскликнула то же самое: «Ах, какой красивый мальчик!» – хотя акушерка была совсем другая, попроще, а никакого доктора при родах и в помине не было. Потому что его отец, портовый такелажник и любитель выпить, к тому времени умер, раненный в драке в кабаке «Капитан Уэсли», а мать была простой швеей на фабрике братьев Брукс.

Монтегю и Джейкоб были оба красивы, но по-разному. Отпрыск богатой фамилии был похож на дорогую фарфоровую куклу – белая кожа, нежный румянец, золотые кудрявые волосы и большие голубые глаза. А сын портового рабочего и швеи смахивал на знойных мужчин с рекламы греческих ресторанов – смуглый, стройный, черноглазый.

Судьбе угодно было устроить их роковую встречу.

Но по порядку.

Красавчик Монтегю сильно досадил всему своему семейству: бесконечные кутежи, карточные проигрыши, иски от молодых женщин, которые хотели стать матерями наследника банкирского дома Дипуотеров – поскольку, как я уже сказал – да и ни от кого в Нью-Йорке это не было секретом – мистер Клиффорд Н. Дипуотер, миллионер, не имел своих детей и души не чаял в племяннике. По этой причине ему приходилось что ни полгода раскошеливаться на серьезную сумму, откупаясь от претенденток на руку и сердце своего племянника.

Наконец настало время, когда Монтегю вконец разозлил своих родителей, выдав фальшивую залоговую бумагу на фамильный особняк на Парк-авеню. Дезавуировать поддельную подпись ничего не стоило, но отец Монтегю, мистер Генри С. Дипуотер, потерял терпение и решил передать сына в руки судебной власти. Мать, Антуанетта Дипуотер-Дювернье, рыдала трое суток.

Но тут на помощь пришел дядя.

Он заплатил долг своего племянника и пригласил его к себе для серьезного разговора.

– Монти! – сказал он, окутавшись дымом сигары. – Я не буду тебя ни в чем упрекать. Мы поговорим о другом. О чем ты мечтаешь, Монти? Я, например, – вздохнул он, – с детства мечтал вкладывать деньги и получать прибыль. Еще до школы, случайно найдя на мостовой десять центов, я купил карамельки оптом и продал их в розницу, и вот так несколько раз. Это был мой первый бизнес! В школе я давал в долг доллар и получал доллар и десять центов; в юности делал рисковые вложения в производство одежды, на заемные средства покупал швейные машины и сам следил, как доставляют в цеха; и вот теперь я владею крупным банком. А мой брат Генри, твой папа, – он все детство мастерил кораблики, пускал их по ручейкам, и вот теперь он не просто видный инженер, но и совладелец судоверфи. А о чем мечтал ты, мой мальчик?

Монтегю поерзал в кожаном кресле, потер лоб и вдруг рассмеялся:

– В детстве мама прочитала мне старую голландскую сказку. Как волшебник подарил мальчику неразменный гульден.

– Что-что? – не понял дядя. Наверное, он не читал сказок.

– Большую золотую монету, на которую можно было купить что угодно, но потом она снова оказывалась у мальчика в кармане.

– Ага! – кивнул дядя и задумался.

Банкиры соображают быстро.

– Значит, так! – сказал он, подошел к сейфу и что-то оттуда достал. – Вот! Не так давно наше казначейство выпустило тысячедолларовый билет. Это тебе!

Он положил банкноту на стол и пригласил племянника на нее полюбоваться.

– Ого! – раскрыл рот Монтегю. – Это правда мне? Спасибо, дядя!

Тысяча долларов – в те годы это была очень серьезная сумма. В те годы промышленный рабочий или шахтер получал спасибо двадцать долларов в месяц. А официант – самое большее восемь. Скромный домик в не таком уж плохом районе можно было купить за пятьсот. Вот и считайте.

Монтегю протянул руку за банкнотой, но дядя остановил его.

– Да, это тебе. Но если ты пойдешь в банк и разменяешь эту купюру, я больше никогда, никогда, – он поводил пальцем вправо-влево перед носом племянника, – слышишь, никогда не помогу тебе ни центом, ни корочкой хлеба, и вычеркну тебя из завещания!

– Зачем же тогда?.. – удивился Монтегю.

– Неужели ты так глуп? – возмутился дядя. – «Сказка о неразменном гульдене»! Это же твоя мечта. Мечта исполняется. Никто, нигде и никогда в Америке, да и в Европе тоже, не даст тебе сдачу с этой банкноты. Ни кучер кэба, ни официант в ресторане, ни кассир театра, ни портной, ни приятель, с которым ты играешь в карты. Получив счет, ты спокойно положишь на него эту бумажку – и перед тобой еще будут извиняться. Вот, возьми еще полсотни долларов и приоденься по последней моде. Чтоб тебя принимали за остроумного богача, а не за грабителя банков. Понял?

Монтегю все понял.

У него настала поистине райская жизнь. Все было, как рассказал его дядя. Монтегю даже стал модной персоной в нью-йоркских клубах. Мистер Тысяча, такое было у него прозвище.

Но на беду – а может, и на счастье, – через несколько месяцев в фешенебельном нью-йоркском ресторане «Семирамида» случилось нечто вроде ревизии. Хозяин, он же директор заведения, лично обнаружил расхождение отпущенных порций коньяка с тем, что оставалось в бутылках. Обычно это расхождение бывает в пользу ресторана – не доливают или дорогой сорт разбавляют дешевым. Но в данном случае, увы, всё было наоборот: отпущено сто порций по две унции, но истрачено шестнадцать пинт, то есть почти пять пинт делись неизвестно куда. И хотя старший официант Джейкоб Кафферстоун валил все на бармена, хозяин затопал на него ногами и сказал, что увольняет его. На все его мольбы и уговоры хозяин отвечал «Ишь! Еще чего, воришка! Скажи спасибо, что обойдемся без полиции!» – и добавил, что сегодняшний день он обязан доработать, потому что недельную плату он получил вперед.

Вздохнув, Джейкоб вышел в зал и продолжал обслуживать посетителей, размышляя о горестной судьбе трудящегося класса.

Вечером в ресторан вошел молодой джентльмен в роскошной кремовой паре и бежевой шляпе. Джейкоб бросился к нему с карточкой меню. Кинув шляпу и перчатки в кресло, Монтегю – а это был он – уселся и сделал дорогой заказ.

Плотно и вместе с тем изысканно поужинав, он заказал коньяк и сигару вместо десерта и наконец потребовал счет.

Он привычно положил на поднос свой почти не истрепавшийся тысячедолларовый билет.

Но к его удивлению, официант поглядел купюру на свет газовой лампы, полюбовался портретом министра Гамильтона в рамке, где обычно красовались президенты, и направился к стойке. Монтегю старался сам себя успокоить. «Наверное, – думал он, – официант принял купюру за стодолларовую. Сейчас недоразумение разрешится». Но нет! Официант долго шуршал в кассовом ящике, а потом направился к задней двери.

– Сэр! – успокоительно сказал он. – Я доберу нужную сумму сдачи у хозяина. Минутку или две, сэр! Ведь крупная сумма, сэр.

Монтегю просто язык проглотил.

А Джейкоб, зайдя в кабинет директора – хозяина ресторана, робко вздохнул:

– Сэр. Мой рабочий день практически окончен. Позвольте я пойду домой, к старухе-матери, она заболела. Дорогой и уважаемый мистер Эшер! Вы уволили меня справедливо. Да, увы, я вместе с барменом злоупотребил вашим доверием, стыжусь и каюсь. Вечно буду благодарен, что вы не позвали полицию. Прощайте, сэр!

Директора от такого смирения чуть слеза не прошибла.

– Дай-ка я тебя обниму на прощание, мой мальчик! – сказал этот старый квакер. – Иди! И больше не греши! Бог милостив!

– Бог да благословит вас, сэр! – сказал Джейкоб, крепко обняв старика в ответ.

Поклонился и вышел через черный ход.

Директор шепотом произнес молитву и вошел в зал.

Там уже почти никого не было.

Прошло еще минут пятнадцать. Влюбленная парочка с шоколадом и шампанским ушла. Немецкие туристы с бараниной и мозельвейном ушли тоже. Остался только молодой красавец – он курил сигару и попивал коньяк из красивого бокала.

– Простите, сэр, скоро полночь… – начал было директор.

– Вот и я говорю! – перебил его Монтегю. – Скоро полночь! Где моя сдача?

– Какая сдача? – не понял директор.

– Сдача с крупной купюры! Где ваш официант? Такой знойный красавчик?

Директор усмехнулся:

– Он у нас не работает.

– Что?! – возмутился Монтегю. – Как это? Какой-то бред!

– Я его уволил.

– Давно ли? – саркастически спросил Монтегю.

– Полчаса назад. Сейчас у нас… Сейчас у нас…

Директор сунул руку в жилетный карман и вытащил золотую цепочку без часов. Поглядел на нее и расхохотался.

Через неделю Джейкоб Кафферстоун понял, что 1000-долларовая купюра ничем не облегчила его жизнь, а в случае неосторожного поведения – может принести ему неприятности. Судите сами – у него нет модного парижского костюма и лондонских туфель, чтобы играть этакого богача-шутника. Если он покажет эту банкноту хоть в магазине, хоть в банке – не миновать разговора с полицией. «Откуда у вас эта банкнота, которая выпущена ограниченной серией для крупных корпоративных расчетов?» – что ответишь? Рассматривая купюру, он увидел на ее поле вензель, едва нарисованный карандашом – «II N-Y B». То есть «Второй Нью-Йоркский Банк».

Решение созрело мгновенно.

Наутро Джейкоб стоял перед Клиффордом Н. Дипуотером в его офисе на 33-й стрит и вежливо объяснял, что нашел эту купюру на улице и увидел, так сказать, вензель владельца. Опустил глаза и добавил, что нашедшему и вернувшему потерянное добро – обычно полагается некоторое скромное вознаграждение.

– Полагается, полагается! – довольно усмехнулся банкир. – Я вас не обижу, честный молодой человек. Но сначала расскажите о себе.

– Меня зовут Джейкоб Кафферстоун, просто Джейми. Я работал в ресторане «Семирамида», дослужился до старшего официанта, но не поладил с хозяином, мистером Эшером, он же и директор заведения.

– Бывает, бывает. А кто ваши родители?

– Папаша умер до моего рождения. Он был беспутный человек. А мама – Агнесса Кафферстоун, швея на фабрике братьев Брукс.

– Агнесса? – возопил старый банкир. – Она жива?!

– Матушка жива, но хворает…

– Боже! О, Боже милосердный! Я приеду к ней… Завтра же… Сегодня же приеду! Но скажи, Джейми… Я знаю хозяина «Семирамиды» мистера Эшера по клубу «Акрополь». Скажи, Джейми, это ты спер у него золотые швейцарские часы?

– Да, папа… – вздохнул Джекоб Кафферстоун. – Я.

– Какой ты у меня честный мальчик! – растрогался Клиффорд Н. Дипуотер. – Прошу тебя: подружись со своим кузеном Монтегю! Уверен, что ты сможешь хорошо на него повлиять, направить его на путь труда и добродетели.

* * *

Конечно, финал чересчур сентиментален, но что поделать, если решил написать нечто в духе О.Генри!

сон на 13 мая 2023 года

Не было

Приснилась девушка, чудесная, красивая, милая и обаятельная, с которой у нас чуть ли не в 17-летнем возрасте был неудачный роман. Неудачный – потому что там было много обид, ревности, опозданий на свидание, недозвонов, капризов, причем с обеих сторон. И, конечно, много подростковой неловкости, неумелости, неопытности – и еще детского страха.

И вот я вхожу в какое-то летнее кафе – все очень ярко, зелено и розово, и она сидит на деревянном диване, под навесом из цветущих вьюнков, мы пьем кофе, и она вдруг говорит:

– А как все-таки жаль, что у нас тогда ничего не получилось.

– Ну почему? – улыбаюсь я. – Что-то все-таки было. Влюбленность была, поцелуи ночью на лестнице перед твоей дверью, билось сердце… Разве это «ничего»?

– Да, да, – говорит она, улыбаясь.

Я смотрю на нее и вижу, что она прекрасна, как тогда, и даже лучше. Что она положительно молода, что выглядит лет на 30–35, то есть гораздо интереснее, чем в свои 16–17: подтянутая, гладкая, с незаметной косметикой, с прекрасно уложенными волосами, а не с теми детскими патлами, которые были у моей тогдашней любви.

– Какая ты… – говорю я.

– Да, – продолжает она. – Конечно, эти подростковые чувства, почти детские чувства – это прекрасно, так нежно и мило… Но мне все-таки жаль, что у нас не было ничего настоящего, ты меня понял? Мы чего-то боялись, бедняжки. А тебе не жаль?

И вдруг она сбрасывает туфли и кладет мне на колени свои босые ножки.

У нее чудесные пальцы, гладкие ухоженные стопы. Я осторожно к ним прикасаюсь, начинаю гладить ее пятки, подъемы, перебирать пальчики. У нее холодные пальцы. Я, чтобы их согреть, начинаю их стискивать и массировать.

Вдруг она кричит:

– Нельзя! Не надо! Я мертвая!

Я просыпаюсь и вспоминаю – она умерла лет двадцать назад.

почти классический сюжет

Лицо, одежда, душа и прочее

Ее звали Маша, Мария Ефимова, простые такие имя и фамилия. А он был, ах-ах, Всеволод Бонацкий: очень красиво и даже как бы аристократично.

Но несмотря на свою простую фамилию, Маша Ефимова была совсем не проста. Умна, остра, образованна и вдобавок одета модно, элегантно и недешево.

Сева Бонацкий познакомился с ней в баре «Каваллиньо», был такой португальского стиля бар на углу Межевого проспекта и улицы Велигорского; крутой райончик, между прочим.

Сева зашел туда выпить любимого «Порто Крус» после очередного – или внеочередного? уже устал считать! – скандала с женой. Даже не скандала, а еще хуже – после тяжелой, медленной, какой-то ленивой ссоры. Из комнаты в комнату – от кресла к дивану – перебрасывание словами, в которых можно разглядеть обиду или намек на обидное происшествие годичной давности. Обнаружение этого намека. Ответный укол. Парирование укола сильным словесным щипком, который, как синяком, украшен ласковой оговоркой: «надеюсь, ты не обидишься» или «но ведь всего дороже искренность, правда?»… И вот так час или полтора, после которых так хочется выскочить на улицу из этой душевной духоты – дойти до бара и расслабиться, растворить этот комок злобы, который как будто сидит где-то в пищеводе и мешает глотать.

Комок злобы, если уж честно, на самого себя.

Сева не любил свою жену уже целых восемь лет, хотя женаты они были всего пять. Как такое вышло? Да проще простого. Познакомились на вечеринке у однокурсника, потанцевали, поприжимались, постояли у окна, она сказала «проводи меня!», уже в такси начали целоваться, зашли к ней, живет одна, а квартирка-то ничего так! – вот и остался ночевать, и потом всё.

Вот это соображение квартирка-то ничего так оставалось для Севы внутренним укором и, возможно, помешало по-настоящему полюбить свою – сначала неожиданную любовницу, потом «девушку», потом серьезную герлфрендку и, через три года размышлений и раскачиваний, – законную жену. Ему казалось, что он с самого начала был неискренен, вот прямо тогда, когда, оглядевшись в красивой спальне, стал валить ее на кровать, целовать и раздевать, шепча «милая, милая, милая». Он сам себя презирал за этот, как ему казалось, расчетливый секс. Потом, уже на втором витке размышлений, он сам себя презирал за самокопание, за психоложество и достоевщину, но поделать с собою ничего не мог. Дело осложнялось тем, что у нее была не только ничего так квартирка, но работа с очень хорошей зарплатой плюс серьезные бонусы и всякий прочий социальный ресурс. Нет, он, конечно, не был нищебродом и бездельником, но – небо и земля. И это тоже мешало.

Должно быть, и правда не любил.

Хотя она была вполне симпатичная. Может быть, даже красивая, если объективно подойти. Но объективно не получалось. Тем более что детей у них не было. Сначала он чуточку сомневался, потом она вдруг сильно не захотела – неважно. Важно, что не было ребенка. Не было третьей точки, которая обеспечила бы любовь в семье – раз уж две первые точки, то есть муж и жена – не сработали.

Ах, да что говорить…

В общем, Сева сидел в «Каваллиньо» и потягивал портвейн, куда по совету друга семьи, профессора Гинзбурга, положил несколько кубиков льда. Становилось легче. Даже не страшно было возвращаться домой.

Вот тут-то он увидел ее. Машу Ефимову, хотя ее имени он тогда еще не знал.

Молодая стройная дама в огромных дымчатых очках озиралась, очевидно, в поисках столика. Ее лицо в полумраке показалось необычайно красивым, гладким и – четким, вот именно это слово. Крупный, прямой с небольшой горбинкой нос, не слишком полные губы, выразительные скулы, безупречный подбородок. Черная стрижка каре закрывала уши. Дорогой шелковый фуляр вокруг шеи. Руки в тонких темных перчатках.

Свободных столиков не было. Везде, по нашей привычке, за четырехместным столом сидел один человек, вольготно разложив свой айфон и бейсболку, положив на один стул сумку, на другой – плащ, а на перекладину третьего вытянув ногу. Захват территории.

Сева, кстати, располагался точно так же.

Он привстал, снял куртку со стула напротив и жестом пригласил даму присесть.

– Спасибо! – ответила она и села. – Вы очень любезны.

У нее был еле слышный сиплый голос.

– «Порто Крус»? – галантно спросил Сева. – Вы позволите для вас?..

Подразумевалось «для вас заказать, вас угостить».

– С удовольствием, – едва просипела она. – «Ред Тони», если у них есть.

– «Ред Тони» есть? – крикнул Сева бармену.

Тот кивнул.

– Сколько?

– Полтораста. И воды без газа. И одну конфету трюфель.

Она тут же рассказала, отчего у нее такой голос: глупая молодость, страшная любовь, он ее бросил, она выпила уксусной эссенции, но горло сжалось и не пустило вовнутрь. Едва отхаркалась (она говорила, не выбирая красивых слов), пищевод и желудок уцелели, но голосовые связки, или складки, как их теперь называют, – сожгла.

Севе понравилось, как свободно она позволила себя угостить, как легко рассказала о своих проблемах с голосом, и еще добавила, что носит перчатки не снимая, потому что у нее сильнейшая экзема, страшно смотреть, страшно людям показать.

Сева вдруг почувствовал, что она ему очень нравится.

Взял ее руку в перчатке и поцеловал.

– Зачем? – просипела она. – Не надо. Я очень привязчивая. Вот привяжусь к вам, вы меня бросите, и я опять буду отраву глотать… Оставьте! – потому что он продолжал держать ее за руку.

Но он не отпускал. Шептал ей что-то глупое про странности судьбы.

Договорились встретиться послезавтра. Потом еще и еще раз. Просто так, в кафе.

Возвращаясь домой, он с тайной победительностью глядел на жену. У него впервые за эти восемь лет появилось какое-то подобие личной жизни. Даже секс с женой вдруг слегка освежился, смешно…

Стоя на бульваре под фонарем, он – на всякий случай оглядевшись – обнял Машу Ефимову, прижал к себе и поцеловал, и обмер от неожиданности и страха. У нее была жесткая и гладкая, как будто пластмассовая щека. Он, кажется, задрожал.

– Это протез, – шепотом сказала она. – Протез лица. Одна сучка плеснула в меня кислотой. Сожгла все. Щеки изрыты, губ почти нет, вместо носа клочок кожи на кости. Вот, – она повернулась боком, к свету, приподняла волосы, и Сева увидел липучки под ухом и ниже, за челюстью. – Американский. Дорогой. Долго выбирала, чтоб не похоже на актрису. Ну всё? Прощайте?

– Маша! – захлебнулся чувствами Сева и перешел на страстное «ты». – Миленькая. Родненькая. Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой…

– Зачем?

Севу затрясло от желания посвятить свою жизнь этой женщине. Подарить ей счастье и любовь, заботу и ласку, негу и страсть; и еще целый воз чистейших, высочайших, благороднейших чувств вывалил он на нее, держа ее руки в перчатках и глядя на ее блестящие пластиковые щеки.

– Тогда вызови такси. Вторая Линейная, пятнадцать, корпус три, – и едва ли не в первый раз спросила с чуть ощутимой насмешкой: – А дома не ждут? Не заругаются?

– Наплевать! – Сева вытащил айфон, заказал машину.

Они вошли в прихожую маленькой квартиры.

– Только вот что, – уже привычным для Севы сипением сказала она. – Протез я не сниму, ты сам понимаешь. Увидишь – у тебя стоять перестанет на всю оставшуюся жизнь. И еще. Всё только в полной темноте, – она опустила металлические рольставни и задернула плотные двойные шторы, к окну черные, к комнате синие.

– Но почему?

– Потому что, – сипела она, – у меня на всем теле что-то вроде Реклингаузена.

– А?

– Болезнь Реклингаузена. – Слышно было, как ей физически трудно говорить. – Когда по всей коже красно-коричневые родимые пятна. От этого иногда бывает рак. Но у меня легкая форма. Зато я вся пестрая. Как корова. Пеструха. Извини. Да. И еще. Мне нельзя снимать компрессионные чулки, у меня жуткий варикоз. Вообще я полная инвалидка. И уродка. Лучше не надо.

– Надо! – закричал Сева и выключил свет. – Я тебя люблю! Ты мне веришь?

– Пока не знаю…

Но Сева не обижался. Он все понимал и любил Машу Ефимову все сильнее.

Они встретились еще шесть раз, он подсчитал.

Было прекрасно – в полной тьме целовать ее пластмассовое лицо и чувствовать на своих плечах ее шелковые перчатки, а на бедрах – шершавые компрессионные чулки.

Еще через месяц он договорился с женой о разводе.

Жена долго и ехидно выясняла, не завелся ли у него кто-нибудь. Потому что идти Севе было некуда – не к старушке же маме, в самом деле. Ибо, живя с прекрасно устроенной женой, он, хоть и ходил на службу и приносил нормальную зарплату, особо не перемогался в смысле вперед и вверх. Своего жилья у него не было, а в банке – всего полтора лимона – рублей, разумеется, и жена все это прекрасно знала.

Но зато Сева совершенно не знал, понятия не имел, на какие доходы живет его любимая Маша Ефимова. Ну вот, квартирка на Второй Линейной у нее есть. Где-то там она работает и что-то там получает. Но все это меркло в лучах его прекрасной, благородной любви к этой, уж правду скажем, несчастной женщине. «Допустим, – размышлял Сева, – тут есть что-то жертвенное, то есть опять-таки достоевщина. Но уж извините, достоевщина со знаком плюс! Подарить любовь и счастье существу, которого неизвестно за что наказала злая судьба». Потом он ругал себя за то, что назвал Машу Ефимову существом, но это не важно. Главное – перемена судьбы!

Подписав с женой – которая в ходе подписания на глазах превратилась в бывшую жену, – подписав все бумаги и получив свидетельство о расторжении брака, Сева прощально чмокнул ее в щечку, посмотрел, как она садится в свою машину, а сам пошел пешком, по Кузину переулку, где загс, и дальше по Малой Владычинской в направлении Антоновки, где жила мама и куда он уже перевез три чемодана со своими вещами, а также две коробки книг.

Через полчаса он набрался решимости и позвонил Маше Ефимовой.

Сообщил ей, что сию минуту развелся и готов сделать ей предложение.

– Готов или делаешь? – спросила она.

– Делаю. Маша! Будь моей женой.

– Спасибо, конечно… – просипела она. – А куда так торопиться?

Сева как стоял, так и сел.

В буквальном смысле – сел на зеленый железный заборчик вдоль газона с цветами и кустами: Антоновка была очень зеленым районом, хотя домишки так себе, хрущевские.

– Маша, ты что? – он тоже засипел от обиды.

– Зачем дразнишься? – спросила она. – Шучу, прости. Но если серьезно, мы взрослые люди, чего гнать коней? Поживем, привыкнем… Не все сразу.

Сначала Сева подумал, что Маша Ефимова – просто неблагодарная хамка. Он ради нее, полной инвалидки и уродки, как она сама ему говорила, бросил свою красивую, здоровую и благоустроенную жену – а она морду воротит? Так бы и крикнуть ей: «Ну и пошла ты к черту, протезная рожа!»

Но тут же до красноты устыдился своей злости. Тут же понял, что всё не так. Что на самом деле Маша Ефимова его любит, благодарна ему (он вспомнил ее слова в постели) – но она боится оковать его своими болезнями, и еще боится сама за себя – вдруг у него это внезапное чувство схлынет точно так же, как недавно нахлынуло, – и она опять останется одинокая, брошенная, обманутая, оскорбленная.

Поэтому Сева долго и нежно уговаривал ее согласиться и красивыми словами в сотый раз клялся в любви.

Однако Маша Ефимова сказала, что сегодня – вот прямо сейчас – уезжает в Казань к двоюродной сестре, которая работает в центральной клинике, и это примерно на месяц.

Потом они встречались еще несколько раз. Опять все так же, ненадолго и посреди ночи, чтоб утренний свет даже случайно не проник в щелочку ставней и штор.

Сева упорно упрашивал Машу стать его женой. Ему уже казалось, что только в этом и состоит цель и смысл его жизни. Он рисовал ей картины будущего. Он обещал ей, что сильно вырастет по службе. Что у них будут дети, мальчик и девочка. Что они будут путешествовать. А главное – что он ее любит и всегда будет любить.

– Мы взрослые люди, – сказала наконец Маша. – Давай без всей этой байды со свидетелями и шампанским.

Румяная дама с государственной лентой через плечо поздравила Бонацкого Всеволода Вячеславовича и Ефимову Марию Сергеевну со вступлением в брак. Сева надел Маше кольцо поверх перчатки и поцеловал ее в мягкие не совсем настоящие губы.

– Поехали ко мне, – сказала она.

Он вызвал такси на Вторую Линейную, пятнадцать.

Вошли.

Было совсем светло: суббота, три часа дня. Квартира была маленькая, аккуратная и очень простенькая: икеевская мебель и икеевские картинки на стенах. Единственная роскошь – рольставни и толстые синие шторы.

Маша Ефимова отвернулась к окну, раскрыла шторы и замерла.

– Раздевайся, жена моя, – тихо сказал Сева Бонацкий.

– Прямо вот сейчас?

– Я тебя хочу. Прямо сейчас. Снимай всё!

Маша приподняла волосы над ушами и завозилась с липучками под челюстью.

– А не испугаешься, муж мой?

– Я тебя люблю! – закричал Сева. – Ну, скорее…

Она отодрала пластмассовый протез лица, кинула его на подоконник и резко обернулась:

– Нравлюсь?

Сева сел на раскладной икеевский диван и схватился за сердце.

– Что с тобой? – она подбежала к нему, обняла. – Миленький… Болит? Где болит, говори?

Он отбросил ее руки и спросил:

– Почему ты Ефимова, и вдобавок Сергеевна?

– Когда мы развелись, я сменила фамилию и паспорт, – ответила она своим совсем нормальным голосом.

– Но у тебя же девичья фамилия Ельчанинова! И ты на самом деле Мария Васильевна!

– Я была Васильевна по отцу. А Ельчанинова – по отчиму. Вот решила сделать наоборот. Новая жизнь, понимаешь?

Сева перевел дух, помолчал полминуты и обиженно сказал:

– Все равно я с тобой разведусь!

– Только не сегодня, ладно? – засмеялась Маша Ефимова, жена.

Моцарт, фантазия и фуга до мажор

Шепот, робкое дыханье

Тамара Григорьевна и Вадим Сергеевич очень сильно и очень давно любили друг друга. Давно – еще с тех пор, когда они были просто Тома и Вадик, студенты совсем разных институтов; но вот случайно встретились на вечеринке у Тамариной подруги Светы – встретились, посмотрели друг на друга, и всё пропало. В смысле, все началось. Они стали целоваться еще в гостях у Светочки. В коридоре около ванной. Светочка их спугнула. Засмеялась, сказала: «А ну-ка, фу!» – и щелкнула их по лбу пальцем – по обоим лбам, точнее говоря. Каждому по щелбанчику.

«Почему это фу?» – спросил Вадик у Томы, когда они уже стояли на остановке, ехать домой – конечно же, Вадик ее провожал. «Непорядок потому что! Тут общая вечеринка, а не частная обнималка!» – улыбнулась Тома и поцеловала его. «А может, завидует?» – пошутил Вадик. «Конечно! Ревнует! Такого мальчика упустила!» – и она снова поцеловала Вадика, и он ее, и так сто раз, пока автобус не приехал.

И в автобусе тоже они целовались, и у нее в подъезде, и даже чуть-чуть не это самое, на верхней лестничной клетке… Они очень быстро научились делать «это самое» в любой обстановке – и когда бабушка вышла в магазин буквально на пять минут, и у подруги в общежитии, и вообще где угодно. Поэтому и поженились через три месяца; потом они с радостным смехом признавались, что вступили в законный брак специально для этого. Чтобы свободно и неприкрыто делать «это».

Они окончили институт, пошли работать, с родительской помощью обзавелись маленькой квартирой – но более всего на свете любили друг друга. Работа, родственники, друзья, отдых – все было как-то сбоку, в тумане, не важно и совсем не интересно. Сидя в своих офисах, Вадик и Тома мечтали только об одном – прибежать домой и упасть в объятия друг друга. Поэтому и детей не завели.

Вадик был красивый, высокий, хорошо сложенный, умеренно мускулистый. Темно-русый с карими глазами. Тамара была под стать своему имени – вся чуть-чуть южная, смуглая, черноволосая. Вадик обожал ее, ни разу не то что не изменил ей – в сторону не посмотрел. Единственно о ком он иногда вспоминал – причем не просто так, вдруг, ни с бухты-барахты, а лаская Тамару и наслаждаясь ее ответными ласками, – вспоминал о Светочке. Может быть, потому что Светочка их познакомила. А может быть, потому что она была полной противоположностью Тамаре. Платиновая блондинка, голубоглазая и белокожая. Очень красивая, кстати говоря. Хотя Тамара нравилась Вадику гораздо больше. Точнее, так – Тамару он страстно любил, а Света ему просто нравилась. Он даже иногда с виноватым смешком думал: а вот пришла бы Тамара к Светлане в гости не в этот раз, а в следующий… То есть он не сомневался в том, что Тамара – его судьба, любовь и жена; но побаловаться со Светой хотелось тоже. Ретроспективно хотелось, если можно так выразиться.

Но это хотение тут же улетучивалось, когда сеанс любви кончался.

Годы, однако, шли. Вадик и Тамара взрослели. На смену юному неустанному желанию пришла зрелая утонченная страсть. Но и она стала нуждаться в подзаводе.

«Расскажи мне что-нибудь! – шептала Тамара, улегшись в постель и слегка приобняв Вадима. – Что-нибудь такое…» – «Какое?» – «Неприличное…» – дышала она ему в ухо.

Сначала он пересказывал классические эротические рассказы, и это действовало. Но скоро им обоим приелись истории про развратных графинь или про барина и крепостных девок, а современная эротика была какая-то неопрятная. Тогда Вадим стал рассказывать Тамаре – по ее наущению – истории из своей якобы бурной и распутной молодости. Разумеется, сочиненные, конечно же, вымышленные! – об этом он ее сразу предупредил, на всякий случай. Ей нравилось. Вадим тихим шепотом живописал умопомрачительные оргии, в которых был главным героем, и при этом – чего уж греха таить – пару раз тайком вообразил Светочку в виде своей партнерши, то разнузданной и дерзкой, то, наоборот, робкой и испуганной.

«А со Светкой у тебя ничего не было?» – вдруг спросила Тамара, словно бы проникнув в его мысли. «Нет, нет!» – «А не врешь?» – «Нет! Честное слово, нет!» – «А почему? Она такая красивая!» – «Потому что я люблю тебя! Понимаешь? Только тебя!» – сказал Вадим. «Понимаю!» – шепнула она и обняла его.

Потом попросила: «Расскажи, как будто ты со Светочкой…»

Он долго рассказывал и подробно. Какие у той молочно-белые бедра, розовые соски и попка с двумя впадинками над, по обе стороны крестца. Ну и как он ее… Кажется, у Тамары все произошло от одного только рассказа. От одного только шепота.

Как-то Тамара рассказала Вадиму, что случайно встретила Светлану. В каком-то торговом центре. Разговорились, присели за столик, взяли кофе и чизкейк. «Светка вдруг призналась, что была в тебя влюблена, очень сильно». – «Ого!» – довольно хмыкнул Вадим. «Еще как влюблена! – засмеялась Тамара. – Говорит, до сих пор помнит. Сохранила, так сказать, в сердце». – «Меня?» – «Не тебя, а свои, как бы это выразиться, незавершенные чувства! Неисполненные желания!» – «Так за чем же дело стало?» – «В смысле?» – Тамара прищурилась и посмотрела Вадиму прямо в глаза. «А то ты не поняла…» – «С ума сошел!» – возмутилась она, хлопнула ладонью по столу, встала из-за стола (они пили чай на кухне) и вышла вон.

Однако вечером она снова потребовала рассказ о Светочке. Но объяснила: «Не будем путать фантазии и реальность!» Хорошо, не будем. Тем более что фантазии работали на пять с плюсом.

Со временем и эти рассказы как-то выдохлись. Потеряли прежнюю действенность.

На помощь пришли видеоролики.

Вадим Сергеевич и Тамара Григорьевна забирались под одеяло, ставили на колени ноутбук и погружались в поток визуального сладострастия. Больше всего им нравились сюжеты ЖМЖ, то есть – две женщины и один мужчина. Вадим Сергеевич специально подбирал ролики, чтоб эти женщины были разного типа, а именно – смуглая жгучая брюнетка и молочно-белая натуральная блондинка. Тамаре Григорьевне это нравилось. Она сама называла участниц «Томочка» и «Светочка» и шепотом спрашивала мужа: «А кто тебе больше нравится, признайся?» И он отвечал: «Конечно, Томочка лучше!»; а когда герой ролика переходил от брюнетки к блондинке, дышала мужу в ухо: «Правильно, милый, пора и Светочку приласкать. Ах, как нашей девочке хорошо, ах, как ей нравится…»

Вадим Сергеевич снова пытался завести разговор, что, дескать, не худо бы объединиться со Светочкой, неплохо было бы исполнить ее юношеские желания, тем более что она после столь долгого перерыва вновь сдружилась с Тамарой; они чуть ли не каждую неделю пили кофе – всякий раз в новом месте.

Но на все его намеки Тамара Григорьевна делала круглые глаза и повторяла: «Ты что, совсем с ума сошел?!»

Однажды она пошла пить кофе со Светланой, как это у них уже было давно заведено. На этот раз куда-то на улицу Гарибальди, там открыли новое кафе, и подружки решили его посетить. Вернулась слегка взволнованная. Даже, можно сказать, взбудораженная.

Вечером в постели прошептала: «У меня для тебя есть два слова. Два волшебных слова…» – и замолчала. «Какие?» – «А то ты не понял…» – «Какие, какие?» – «Ну раз не понял, значит, тебе и не надо!» – съехидничала Тамара Григорьевна. «Надо, надо!» – взмолился Вадим Сергеевич. «Всего два слова. Лови: Светлана согласна!» – «Ура! Давай порепетируем!» – «Давай!»

Назначили на двадцать третье.

Суббота. После обеда. Точнее, в пять.

Вино, фрукты, новое постельное белье, музыка.

В половине пятого Тамара Григорьевна вошла в спальню, где Вадим Сергеевич, уже в халате, слегка задергивал тюлевые шторы, чтоб солнечный свет этак мягко струился.

– Светлана извиняется. Сегодня не сможет! – сказала она.

– Почему? – Он был так ошарашен, что даже не разозлился.

– День рождения. Двадцать лет!

– Двадцать лет? – Вадима Сергеевича словно бы опрокинуло в юность, туда, где они с Тамарой целовались в коридоре, а Света стояла рядом и хихикала.

– Да, – кивнула Тамара Григорьевна. – Внучке двадцать лет исполняется, надо съездить, подарок отвезти…

hommage au comte Léon Tolstoï

После тела

– Вы говорите, что есть какие-то причины, отчего возникает и гаснет любовь, но главное, почему она вдруг становится на всю жизнь несчастливой, но неотвязной. Конечно, психология. Конечно, условия среды. Может, даже физиология. Но для меня всё дело в каком-то странном совпадении.

Так говорил всеми уважаемый Иван Васильевич после разговора о том, что человек должен быть властен над собою в своих любовных отношениях.

Никто, собственно, не говорил, отчего любовь становится несчастливой и неотвязной, но у Ивана Васильевича была манера отвечать на свои собственные мысли и по их случаю рассказывать эпизоды из своей жизни. Часто он совершенно забывал повод, увлекаясь рассказом, тем более что рассказывал он очень искренно и правдиво.

Так он сделал и теперь.

– Кто-то, может быть, и властен над собою и своими чувствами, – сказал он. – Кто-то – но не я. Я неразумный человек, я всё время попадал в какие-то приключения. Но я все-таки человек везучий. Совершил одно доброе дело. Даже два добрых дела! Вот так совпало. Что такое судьба? Это совпадения. Март. Трамвай. Отец неожиданно днем оказался дома. Дальше рассказывать?

– Конечно, Иван Васильевич!

– А зачем? – вдруг улыбнулся он. – Урока здесь никакого нет, а вы только позабавитесь, да и потом станете пересказывать всем вокруг.

– Не станем! – пообещали мы.

Он задумался, покачал головой и сказал:

– Все это было в Москве, в начале семидесятых. Когда трамвай номер пять ходил от Белорусского вокзала до ВДНХ и дальше. Мы жили в громадном доме на углу Горького и Лесной. Большая и нелепая квартира, много проходных комнат со стеклянными дверями.

Отец мой был знаменитый в те годы хирург, академик, премий лауреат и орденов кавалер, и даже генерал медицинской службы. Приписан к Четвертому управлению Минздрава, то есть резал и шил высшую советскую номенклатуру, но именно приписан, а не служил там, потому что у него была своя кафедра и клиника в Первом мединституте.

Вместо матери у меня была папина жена Валерия Павловна. Поначалу я звал ее мамой, поскольку родную свою маму не помнил – она ушла от нас, когда мне было полтора года. На все мои расспросы – которые начались уже в отрочестве, когда я милостью соседки «узнал правду», – отец отворачивался, отмахивался, но один раз – мне было уже семнадцать, – брезгливо сморщившись, сказал, что он ее очень, да, очень-очень любил, но она, увы, не была образцом добродетели. «Что ты имеешь в виду?» – уточнил я, смутившись. «Нет, – сказал папа. – Этого я не имею в виду, успокойся». Какая же она была? «Недобрая и насмешливая, – объяснил он. – Занозистая. Не упускала случая уколоть и поцарапать – по любому поводу, от неправильного ударения в слове до каких-то старых грехов, которые любила припомнить. Она могла подставить ножку просто так, для забавы. Поглядеть, как человек упадет и ушибется – в переносном смысле, разумеется; но иногда и в прямом тоже, да, представь себе, на дачной прогулке! Никогда не просила извинения. Бывало, отмочит что-то уж совсем несусветное – и потом говорит, этак даже с гордостью: “Да, вот такая я негодяйка!” – это слово отец произнес с некоторой натугой, сглотнув и переведя дыхание. – Кстати, от тебя она отказалась вполне добровольно», – добавил он.

– Негодяйка! – сказал я восторженно. – Влюбиться в негодяйку это же класс, папа!

– Сам ты негодяй, – усмехнулся он. – Так о женщине, которая тебя родила.

– Ты же сам сказал – «негодяйка».

– Не сказал, а процитировал ее собственные слова! – ответил он.

– Но я тебя понимаю, папа! – возразил я, красуясь. – Позволь в ответ процитировать Стендаля: «С юных лет я чувствовал смертельное отвращение к порядочным женщинам и к лицемерию, которое им присуще».

– Ну хватит, – сказал папа. – Всё-всё-всё.

Всё – значит всё. Так что я даже не узнал, как ее звали, и не попросил у отца ее фотографий. Я решил, что такой интерес к «настоящей матери» будет подлостью в отношении Валерии Павловны, ибо она и была мне матерью с моих полутора лет. Но от самого факта деваться было некуда. А с Валерией Павловной – которую с тех пор я называл все-таки не «мама», а «мама Лера», – мы дружили, но часто по-дружески перебрехивались, особенно когда я возвращался домой в половине пятого утра и пьяный – такое случалось начиная с восьмого класса. Она говорила, что я неблагодарный свинтус и что она самоотверженно меня растила. Я отвечал, что да-да, конечно, подвиг ежедневный – не щадя сил каждое утро отправлять меня в академический детсад с папиным шофером.

Итак, был вечер пятницы. Отца вызвали в Свердловск оперировать местного партийного босса. А мама Лера уехала с какой-то своей подругой на дачу.

Я поужинал, сполоснул тарелку и чайную чашку и направился в комнату, чтобы сесть за книгу. Зазвонил телефон. Он стоял в коридоре, на маленьком таком шкафчике, и я тут же взял трубку.

– Алло, старик, привет, узнал? Твой лучший друг Мегвинешвили.

– Привет, Миша. Узнал, конечно! Как ты?

– А ты-то как? Как семейство?

Тут надо рассказать, кто такой Миша Мегвинешвили.

Я тогда был студент второго курса, а он – аспирант второго года, известный на факультете – публикации в разных «Ученых записках», блестящий английский, рецензии и переводы, даже парочка предисловий к современным английским романам. Вдобавок внешне видный: полноватый, но высокий и статный, говорливый, всеобщий любимец, всегда со всеми в обнимку, в коридоре заметен издалека. Умница, эрудит, весельчак. Да еще и на хорошем счету у начальства. Заканчивал диссертацию и уже ездил за границу в составе научной делегации, правда не докладчиком, а переводчиком. Но всё равно! В каких-то двадцать семь лет! Кстати, он был совсем русский, грузинского не знал. Это была фамилия его отца, который сам был грузином на четверть: по своему отцу, который по дедушке. То есть наш Миша, Михаил Петрович, был грузин всего на одну восьмую и вовсе на грузина не был похож… Но я как-то вдруг съехал на его родословную.

Итак, этот самый Миша, звезда факультета и всеобщий любимец – неизвестно почему избрал меня близким другом и задушевным собеседником. Нет, не единственным, наверное, но – одним из, и это мне, конечно, льстило. Хотя, если уж совсем честно, то не так уж «неизвестно почему». У меня был важный папа и большая квартира в центре, часто – свободная: родители то в отъезде, то на даче. Но что тут такого? Я радовался дружбе с Мишей. Он был знаменитый бабник, потаскун, донжуан и распутник. Раза три оставался у меня ночевать – всякий раз с новой подругой. Рассказывал про свои невероятные приключения и всегда носил в глубине портфеля пачку порнографических карточек: черно-белые фото, переснятые с иностранных цветных альбомов. Признаюсь – я любил их рассматривать.

Итак, позвонил Миша и сразу: «Как семейство?»

Я понял, что он имеет в виду, и ответил, что родителей нету.

– Ага, – сказал он. – А мы тут недалеко. Гуляем, дышим воздухом. С Галиной Иванной. Помнишь, я рассказывал? Можем к тебе зайти. Галина Иванна нас с тобой слегка приласкает. И будет нам всем очень сладко. А?

У меня дыхание занялось, в животе заныло и сердце забилось.

– Но поймите, это было не просто предчувствие удовольствий! – объяснил Иван Васильевич. – Слово «сладко» взбудоражило и вместе с тем огорчило меня. Мне было почти двадцать, у меня уже был некоторый опыт, но мне ни разу еще не было сладко. Вернее, мне не было сладко так, как об этом говорили мои друзья: «класс, кайф, супер, улет!». В том был вопрос, который я задавал судьбе, науке и самому себе – но друзьям задавать стыдился. Почему я не чувствовал того, что вроде бы должен был чувствовать? Да, приятное щекотание, очень приятное, совсем уж приятное – но и всё. Так бывает, когда чешешь спину – ах, ах, ах, а потом ох, фу, всё. Но почему – всё? Где эта ваша волшебная сладость, из-за которой люди сходят с ума? Я всё время ждал, что вот наконец я ее найду или она настигнет меня.

– Отлично! – сказал я. – Адрес помнишь?

– Ну, так, зрительно. Подъезд, этаж, квартира?

– Записывай.

– Дождик идет, – сказал Миша. – Ты лучше выйди нам навстречу. Мы по Лесной идем, тихими шагами приближаемся.

– Бегу, бегу, бегу! – и я повесил трубку.

Не успел дойти до перехода через 3-ю Тверскую-Ямскую – вот они, две фигуры.

Тонкий мартовский снежок шел – моросил, как дождь. Белые в воздухе, снежинки делались капельками – на асфальте, на машинах, на моей руке. Миша был в черном плаще с большим раскрытым зонтиком, а она рядом с ним, под руку – маленькая, худенькая, тоже в темном плаще.

Поздоровались, познакомились.

Подъезд, лифт, квартира.

Она разделась, и я удивился, что плащ на белой подкладке. Потом увидел – это белый халат, она сняла его вместе с плащом. Я вспомнил: Миша говорил, что она работает поварихой в столовой МИИТа, недалеко, на улице Образцова.

Пришли на кухню, я поставил чайник, вытащил из шкафа водку – было полбутылки. Галина Ивановна выпила четверть рюмки, и я тоже, а Миша вообще отказался. «Я, дети мои, человек старый и больной, – засмеялся он, – я уж что-нибудь одно: выпивать или делом заниматься. Да, Галина Иванна? – Она тихо усмехнулась. – Так что я лучше чаю!» Хорошо, вот и чай готов. Я печенье достал, выложил из пачки в вазочку. Она взяла одно, положила себе на блюдце рядом с чашкой, стала вежливо отламывать по маленькому кусочку.

Я смотрел на нее. Тощая. Руки без маникюра. Темно-русые волосы забраны в пучок. Непонятно, сколько лет: то ли двадцать, то ли тридцать. Вот и все, больше ничего. Я пытался ее запомнить – вглядывался в нее, а потом отводил глаза и старался «увидеть в уме» ее лицо – но это не получалось. Как странно! Я переводил взгляд на Мишу, потом смотрел на окно или на пол, делал легчайшее усилие – и вот он, Миша, перед моим умственным, так сказать, взором – в сером свитере, с черными, тонкими, расчесанными на пробор волосами. То же самое получалось с чашкой, с вазочкой печенья, со стопкой водки… А с ней – нет. Она ускользала из глаз, из памяти, и на третьей безуспешной попытке я даже испугался. Вдруг она какая-то ведьма? Призрак? Не отбрасывает тени? Нет, ерунда. Тень от ее руки, которой она отламывала очередной кусочек печенья, четко рисовалась на желтой столешнице. Стол у нас на кухне был без скатерти: деревенский стиль. Я подумал, что, наверное, очень волнуюсь, поэтому не могу сосредоточиться, не могу запомнить ее лицо. Я выдохнул и усмехнулся.

– Радуешься и веселишься? – тут же отозвался Миша. – Молодец. Галина Иванна, хороший какой парень мой друг, а? Нравится тебе? Веселый. Ведь это же главное, верно?

Она кивнула и что-то проговорила, вроде «ну да, ясное дело».

– Как настроение, Галина Иванна? – продолжал Миша.

– Как всегда, – неопределенно сказала она.

– Галина Иванна, – сказал Миша. – Пойди в душ, сполоснись. А мы с хозяином пока приготовим, так сказать, подиум… Хозяин! – обратился он ко мне. – Покажи гостье, какое взять полотенце. Халатик у тебя есть? Дай халатик.

– Вот это, полосатое, – сказал я, открывая дверь ванной. – И вот этот халат.

Галина Ивановна вернулась из ванной очень скоро. Вошла в комнату, кутаясь в большой красно-синий отцовский халат. Она была с распущенными волосами и босиком – и от этого казалась еще меньше ростом. Особенно по сравнению с крупным Мишей.

– А теперь покажись нам, покажись, Галина Иванна… – сказал Миша.

Она развязала пояс халата, медленно стала спускать его с плеч. У меня сильно билось сердце, все ныло и набухало, но никакой страсти я не чувствовал, да и особого желания – тоже.

– Не томи, Галина Иванна, – вздохнул Миша.

Она совсем сбросила халат и села на краешек кровати. Белое худое тело. Ярко-черные и очень густые волосы на лобке. На левом боку, ближе к пояснице – большая коричневая родинка. Она запрокинула голову и стала гладить себе грудь, потом раздвинула ноги; все стало видно. Я мрачно глядел на соблазны Галины Ивановны и спрашивал себя, что со мной не так.

Миша вытащил меня из размышлений.

– Дружочек, – сказал он. – Пойди-ка в душ, вымой свой обсценный низ, как говорил Михал Михалыч наш великий Бахтин…

Забравшись в ванну, я невесело мыл свое равнодушное тело. Потом как будто очнулся, вытерся, накинул халат и пошел в комнату.

Миша заслонял Галину Ивановну собой. Я уселся в кресло и стал глядеть по сторонам. Мне было скучно смотреть на Мишкину широкую спину и худую жопу в белых трусах. Как странно – ведь я с такой жаждой, с таким желанием рассматривал Мишкины порно-открытки, и все внутри дрожало. А теперь я наблюдал всё в натуре, и никакого впечатления.

От этих мыслей я громко вздохнул.

– Привет! – запыхтел Миша. – Ты уже здесь? Ты уж извини, мы тут с Галиной Иванной не утерпели… Иди сюда, можешь подглядывать, я не стесняюсь! – и он на секунду полуобернулся ко мне своим красным веселым лицом, и подмигнул, и засмеялся, и явно нарочно заверещал тонким голосом: – Ах, как хорошо! Ах, черт! Ой-ой-ой!

Видно, ему на самом деле было сладко, но он еще подстегивал себя словами. Потом встал с колен, обратился ко мне.

– Ох, хорошо. Я тоже пойду сполоснусь. А ты дай девушке отдохнуть, не лезь на нее сразу.

Ушел.

Я поднял глаза на Галину Ивановну. Она мне улыбнулась и похлопала рукой по кровати, рядом с собой. Я пересел к ней.

– Устала? – спросил я.

– Устала чуток, – сказала она. – Сейчас отдышусь полминуты, ладно?

– Конечно, ты что, отдыхай…

Она залезла мне рукой под халат. Я вздрогнул и сдвинул бедра.

– Не стесняйся, – сказала она. – Ты что, стесняешься?

Смотрела на меня внимательно и даже приветливо, но без улыбки. «В серых раскрытых ее глазах окаменело распутство», – вспомнил я знаменитую фразу Бабеля. Глаза у Галины Ивановны были тоже серые, я разглядел; но никакого распутства там не было, честное слово. Ни каменного, ни живого.

– Не стесняйся! – повторила она и потянула меня к себе.

Я повторял про себя: «Вот женщина. Она голая. У нее сильные нежные губы. У нее мокрый и упругий язык. Мне сладко. Я хочу, чтоб мне было еще слаще…» Но мысленное бормотание только отвлекало: чем больше я думал, тем меньше было толку. Кажется, у Миши Мегвинешвили все было наоборот.

Он вошел в комнату, вытираясь после душа маленьким махровым полотенцем.

– Ого! – сказал. И присоединился к нам.

Постепенно становилось сладко, я уже чувствовал, что мне хорошо не только потому, что я сам себе повторяю: какая удача, разврат и кайф! – и не по бурной похоти подростка – а по-настоящему. По чувству.

Особенно же сладко было, что я не старался продлить удовольствие. Главная забота мальчишки – чтобы подольше. Сейчас я не боялся опозориться быстротой, двигался свободно и с беззаботной приятностью ощущал, как там, внизу, разливается сладость. «Еще, еще, еще!» – запыхтел Мишка, и тут у меня тоже подступило, на секунду замерло – и вот, наконец.

– Хорошо! – охнул Мишка и спросил: – Галина Иванна, хорошо?

– Хорошо, – сказала она.

Мишка сел в кресло у письменного стола, вытянул ноги, закурил.

Он курил «Новость» за восемнадцать копеек, короткие сигареты с фильтром. Брежнев, кстати, тоже курил «Новость», но в других пачках. В больших и твердых, как «Ява» за сорок, или как «ВТ». Я видел по телевизору, как он курит во время переговоров, как угощает сигаретой собеседника. Но такая «Новость king size» – это был спецпродукт, только для ЦК, хрен достанешь. Я вспомнил об этом, и мы с Мишей минут десять проболтали о всякой забавной всячине. Сначала о сигаретах Брежнева, а потом о современной английской литературе – смешно, но вот так. О романе Джулии Деррик «Лето в городском парке», который как раз валялся у меня на столе. Русский перевод, мягкая обложка.

– Что ты всякое говно читаешь? – спросил Миша, пролистав книгу и заложив ее указательным пальцем. – Вон, вижу, вижу, склейка треснула. Значит, и впрямь читаешь! Неужто на свои деньги купил?

– Эх ты, Шерлок! – сказал я. – Это мне Воля Полторацкий подарил. У него тут предисловие, видишь?

– Чего это он? Ну да, дружба домами, понимаю… – Отец Воли, то есть Валеры Полторацкого, был каким-то медицинским начальником, папиным приятелем. Миша поморщился; Полторацкого он не любил; конкуренты. – Смотри, как он пишет, нет, ты послушай: «Британское общество трещит по всем швам, и этот тревожный звук слышится в нервной прозе Джулии Деррик». Уссаться! Лизнуть хочет Софье… э-э-э… как же ее, матушку, по батюшке? Власьевне? Ах, да, Викентьевне.

Как же тонко выражался Миша! Тут тебе и прозрачный намек – Софья Власьевна, то есть советская власть на тайном языке диссидентов, и одновременно – профессор Елизарова-Смидович, Софья Викентьевна, побочная дочь писателя Вересаева. Завкафедрой на факультете, завотделом в институте, член редколлегии «Всемирной литературы» – важная персона для Воли Полторацкого, и для Миши Мегвинешвили тоже, кстати говоря.

– Но при этом неглупая старуха, – словно услышав мои мысли, сказал Миша и на всякий случай поднял палец.

На письменном столе рядом с пепельницей лежала финка. Настоящий охотничий нож, в толстых кожаных ножнах, с костяной рукоятью. Дорогая штука. Папин подарок. То есть передарок – ему подарили в Финляндии. Нож был острый как бритва: опасно было даже случайно коснуться его зеркально отполированного жала. Я все собирался его чуть-чуть затупить напильником.

И мне вдруг захотелось подойти к Мишке, обнять его за плечи, схватить нож и полоснуть по толстому потному пузу. Сальник выпустить. У меня даже защекотало под коленками, как от высоты.

Я встал и пошел в ванную. Ополоснулся не спеша. Вернулся минут через десять.

Вижу – Миша опять дерет Галину Ивановну; она высоко подняла ноги. У нее были мускулистые икры с немножко волосками и узкие стопы: темные подушечки, почему-то поджатые пальцы, бледно-желтые подошвы и стертые пятки с розовыми мозолями.

Я подошел к ним, взял ее ногу, правую. Одна мозоль была заклеена пластырем. Пластырь был влажный после душа – я ощутил это, прижавшись лицом к ее стопе, обцеловав и облизав ее чуть шершавую пятку. Я чуть не застонал от внезапной радости, когда ее пальцы оказались у меня во рту, и я тихонько, стараясь только не сделать больно, прикусил их зубами и прижал языком к нёбу.

Кажется, она негромко засмеялась. Может быть, ей было приятно. А Мишка заржал:

– Ah! Quel pied, mon cher! Une déesse!

«Экие цитаты, экий эрудит!» – подумал бы я в другой раз, но сейчас мне показалось это глупым и пошлым. Потому что, когда я целовал ее ногу, когда обсасывал ее пальцы – я был полон счастья, оно распирало меня, я весь был как бокал с газировкой, с детским лимонадом, и эти пузырьки щекотали меня изнутри. Руки, ноги и все мое тело были в радостной истоме – может быть, это и есть та самая сладость, которую я не знал до этого мига? Я закрыл глаза и жадно вдыхал, и жалел, что она только из душа, и пахнет мылом, а я хотел ощущать ее собственный запах. Вдруг у меня внутри все нежно обмякло, я еще раз поцеловал ножку Галины Ивановны и отошел в сторону. “Quel pied, mon cher!” Черт знает что.

Я смотрел на Мишку и наблюдал в себе желание все-таки взять со стола финку и воткнуть ему под лопатку. А потом вырезать ремень из его спины. Но это было бы совсем глупо.

Мишка закончил и пошел умываться.

– Галину Иванну у себя оставишь? – спросил, вернувшись. – Или пускай лучше домой едет? Галина Иванна, останешься? – И снова повернулся ко мне: – Домой ей вообще-то далеко. А работа почти что рядом. Улица Образцова, тут на трамвае чепуха. Пусть останется, а?

– Пусть, конечно.

– Вот! – сказал Миша. – Галина Иванна, а ты всё сделай как положено. Лады?

Она кивнула. Он вышел, потом заглянул в комнату уже в пальто. Я пошел запереть за ним дверь.

Галина Иванна голая вскочила с постели и пошла за мной следом. Протянула руки и положила ладони Мишке на плечи, чуть привстала на цыпочки, глядела ему в лицо и улыбалась.

– Галина Иванна, вот этот человек, – вдруг очень строго сказал Миша, мотнув головой в мою сторону, – это мой друг, поняла? Он – мой друг! Дэ-рэ-у-гэ! – по буквам повторил он. – Так что смотри, не стащи тут чего-нибудь. А не то пеняй на себя! – и даже погрозил пальцем.

В ответ она обняла его за шею и поцеловала. Не просто поцеловала, а нежно расцеловала. В губы, в обе щеки, в шею. На секунду прислонилась виском к его груди и прикрыла глаза. Тоже на секунду.

– Ну, всё, всё, всё… – пробормотал он добродушно, погладил ее по голове.

– Пойдем, что ли? – сказала она, когда я запер входную дверь.

– Давай сначала чаю. Есть хочешь? Пожрать чего-то, а?

– Давай чаю. Жрать не хочу, честно. Я вообще вечером не жру.

– За фигурой следишь?

– Так дешевле выходит.

– Ты же в столовой работаешь!

– У нас хер чего унесешь. Зверем обыскивают. А впрок нажираться не люблю.

Она положила в чай два кусочка сахару, аккуратно размешала, стала пить мелкими глоточками.

– Ты как вообще… живешь? – спросил я.

– Нормально, – и вдруг засмеялась: – А тебе интересно?

– Конечно, – сказал я вполне искренне и погладил ее по руке.

– Да ладно! – снова хохотнула она и отняла руку.

Так ничего и не рассказала.

Потом мы снова улеглись в кровать. Она меня сразу обняла и стала прижиматься и вздрагивать. Какая заводная: уже две палки, а ей все мало. Я взял ее лицо в ладони, стянул назад распущенные волосы, и от этого ее ускользающее лицо вдруг сделалось наивным и радостным, как новогодняя детская кукла, – но одновременно красивым и строгим, как древняя египетская маска.

Вдруг мне стало страшно. На полсекунды. Занялось дыхание и горло перехватило. Я закрыл глаза, сильно вздохнул, подождал чуточку. Отпустило, и снова стало хорошо – ласково и нежно на сердце и во всем теле. Я поцеловал ее. В обе щеки, в переносицу и в виски. Она удивленно на меня посмотрела, обняла левой рукой, а правую просунула вниз, между нашими телами, и помогла войти. Стало еще нежнее и ласковее. Но через полминуты она вдруг вскрикнула и тихонько выругалась, выскользнула из-под меня и, прижимая руки к промежности, попросила:

– Вату, тряпку, чего-нибудь… Извини.

Я увидел, что у меня всё в крови. Побежал в ванную, схватил какое-то полотенце, вернулся.

– Ты извини, – повторила она, утираясь.

Кровь немного пролилась на простыню.

– Извини, – в третий раз сказала она. – Сама не знаю. Обсчиталась. Думала, что послезавтра.

– Что ты, что ты, ничего, – забормотал я; мне вдруг стало еще нежнее и жальче.

– Я всё застираю, – она криво улыбнулась.

Я улыбнулся тоже.

– Ничего. Пойдем вымоемся, я тебе вату найду.

Зашли в ванную. Оба залезли под душ.

– Не стесняйся, – сказала она, когда я повернулся к ней спиной.

Сказала как будто даже ласково.

Когда я проснулся, то увидел, что лежу на своем халате, а простыня, уже выстиранная, висит на двух стульях около батареи. Меня это умилило и растрогало. После завтрака – я пожарил глазунью с колбасой – Галина Ивановна спросила:

– Можно у тебя голову вымыть? А пока голова сохнет, я простынку гладану.

– Вперед, – сказал я. – Только, как помоешься, не оставляй волосы в стоке, ладно?

Когда спускались на лифте, она вдруг сказала:

– Стоп. Извини. Волосы забыла вычистить из ванны. Вернемся.

– Да брось ты! – я махнул рукой.

Решил, что вечером, когда приду, всё приведу в порядок. У меня было чудесное, радостное настроение – под стать синему мартовскому небу. Весна, любовь и счастье, бессмысленное и прекрасное, веселое и упоительное, будто бы вкусное на язык – одним словом, «глупое безотчетное счастье», о котором я читал в книгах, – настигло меня. Я был счастлив совершенно, счастлив радостно и любовно. Я держал Галину Ивановну под руку, ощущал ее худой локоть, осторожно прижимал его к себе, мечтал быть с нею всю жизнь и, чтоб продлить это чувство хотя бы на пять минут – решил отвезти ее на такси, хотя трамвай был рядом.

Это в самом деле оказалось пять минут. Такси остановилось у МИИТа. На счетчике была какая-то ерунда, чуть ли не сорок пять копеек. Я достал кошелек. Мелочи там не было, но была синенькая пятерка.

Я мельком посмотрел в окно, и вдруг мой взгляд застыл.

За оградой института росли деревья, я плохо разбирался, но, скорее всего, тополи. Один тополь протянул голые ветви через забор.

Я смотрел на это огромное дерево с обрезанными сучьями, будто с неуклюже растопыренными корявыми руками и пальцами. Я не мог отвести от него взгляда. Этот тополь стоял – старый, сердитый и презрительный урод – над снующими мимо молодыми студентами, которых овевало влажное дуновение весны.

Краем глаза я увидел, что Галина Ивановна роется в сумочке – она сидела рядом с шофером. Но я не мог оторваться от дерева. Оно как будто говорило мне: «Ах, ах, ах! Весна, и любовь, и счастье! И как не надоест тебе всё один и тот же глупый и бессмысленный обман. Всё одно и то же, и всё обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастья. Неужели ты веришь во все эти глупые надежды и обманы? Если она не обманет тебя, ты обманешь себя сам. Смотри, как я растопырил свои обломанные, ободранные пальцы-ветки, где ни выросли они – из спины, из боков; как выросли – так и стою, вот и ты так же стой, видь всех насквозь, смейся над всеми и не верь никому».

Тут я как будто очнулся и увидел, что Галина Ивановна ссыпает монетки на ладонь шофера, открывает дверцу и выходит. Я выскочил за нею следом, нелепо держа в руке пятирублевую бумажку.

– Попрощаемся? – сказал я.

Мне хотелось ее обнять. Она отступила от меня.

– Капец, – сказала она, то ли смеясь, то ли хмурясь. – Я давала. Я сосала. Я стирала и гладила. И я за такси плачу. Уссаться! Ладно, давай, пока. Мишке привет.

– Прости! – закричал я. – Я просто задумался, замешкался. Держи! – и протянул ей синенькую.

– Не бери в голову! – Она быстро пошла к воротам института.

Я решил дойти пешком до метро «Новослободская», это минут двадцать самое большее. Шагал по мокрым мартовским тротуарам, попадая то одной, то другой ногой в талый снег. Хоть ботинки у меня были хорошие, ногам скоро стало сыровато и холодно; холод поднимался кверху и помаленьку приводил в порядок мои мысли. Конечно, никакого счастья и даже просто радости-сладости у меня с Галиной Ивановной не будет, и даже второй встречи, наверное, не будет тоже. Почему? По трем причинам. Во-первых, я студент из высокопоставленной семьи, а она повариха в столовой, то есть вообще незнамо кто. Но это несерьезно. Мы живем в СССР, у нас все равны. Важнее вот что: во-вторых, я порядочный человек, а она – дает в групповике. Но и это не так существенно. Обычная тема русского романа: взять в жены «падшую» и всё такое. Самое главное в-третьих! Она любит мерзкого Мишку и со мной стала спать потому, что Мишка велел, и зачем мне всё это надо? Мало кого я так ненавидел, как моего старшего друга Мишу Мегвинешвили в эти минуты.

Вдруг у меня похолодело в груди. Страшно было предположить то, о чем я подумал.

Я бросился к автоматной будке и набрал Мишкин номер. Слава богу, он был дома.

– Мишка, – в ужасе спросил я, – Мишка, сколько ей лет?

– Кому? – Он то ли правда не понял, то ли сделал вид.

– Галине Ивановне.

– Хе-хе. Что, понравилась девушка? То-то же! Сколько лет? Да откуда я знаю… Я к ней в паспорт не заглядывал. А что такое?

– Ну примерно?

– Примерно двадцать пять. Так, плюс-минус. Ну, двадцать три. Или двадцать восемь. Но не восемнадцать. И не тридцать пять. А что такое, в чем дело?

– Но… Но не сорок пять?

– Ты что, дурак?

– Точно не сорок пять?

– Ты что, глазами не видишь? Скажешь тоже, сорок пять. Я с такими не вожусь. Что случилось, я тебя в третий раз спрашиваю?

– Ничего. – Я повесил трубку.

Сердце все еще билось, но я постепенно успокаивался и даже как будто со стороны удивлялся своим ужасным мыслям. Дойдя до «Новослободской» и спустившись к поездам, я перестал об этом думать и спокойно поехал в университет.

Вечером, как только я открыл дверь квартиры, в коридор выбежала мама Лера. Я не думал, что она сегодня приедет с дачи. Она нарочито задыхалась – специально накачивала себя для крика. В одной руке у нее был мерзкий клок спутанных волос, в другой – полотенце. Я сразу понял, в чем дело. Вырвал у нее этот катышек, пробежал к сортиру, кинул в унитаз, спустил воду.

Вернулся, стал снимать ботинки. Она продолжала тяжело дышать.

– Отбой, – сказал я. – Вольно. Закури!

– Привел в дом какую-то шлюху! – наконец-то заорала она; видно, накачала достаточно злобы. – И она своими волосьями засоряет всю ванну!

– Всё, всё, нет никаких волосьев, отбой, – повторил я.

– И вытирает свои прелести, прелести свои вытирает моим полотенцем! – И ткнула его мне в лицо.

На полотенце в самом деле виднелись два курчавых волоска.

– Какие еще прелести? – хмыкнул я. – Тоже мне. Пушистый девчачий пирожок, всего-навсего…

– Свои, понимаешь, прелести вытирает! – Мама Лера не могла остановиться. Наверное, она долго искала это слово, и теперь ей жалко было его выбросить. – Прелести свои!

– Ах, какие прелести! – тут уже я взбесился. – Что заладила? Прелести, прелести… Самой, небось, хочется?

– Чего? – сощурилась она. – Че-го?

– Того! Пирожка попробовать… – И я поклацал зубами и высунул наружу язык.

– Ну, ты! – она замахнулась на меня. – Наглец! Заткнись! Отцу скажу!

– Это ты заткнись, старая извращенка! – крикнул я. – Это я отцу скажу. Всё про тебя знаю. Видел тебя с Антониной Сергеевной. Фу!

– Дурак! – сказала она, стараясь оставаться спокойной. Но все же прибавила: – И негодяй к тому же.

На секунду мне стало весело и злобно. Порода матери сказалась во мне – моей настоящей, ни разу не виденной матери. Я почувствовал увлечение и прелесть негодяйства. Мне захотелось пошантажировать маму Леру. Потребовать трех девушек, трех юных лесбиянок, чтобы они свои игры показали, а потом меня приласкали – иначе я всё папе расскажу.

Но вдруг я вспомнил Галину Ивановну.

Вспомнил ее узкие желтоватые стопы, ее твердые чуть шершавые пятки. Пластырь на лопнувшей мозоли.

Вспомнил ее милое безответное лицо, которое я держал в ладонях, убирая назад ее тонкие русые волосы, отчего Галина Ивановна делалась похожа то ли на куклу-лисичку, то ли на Нефертити, – умилялся и целовал ее глаза, лоб и нос – за секунду до того, как из нее полилась нежданная кровь.

Веселая злость исчезла, потому что я понял – я люблю Галину Ивановну. Я не мог себе объяснить это чувство, но я его чувствовал. Было похоже на чувство, которое дрожало во мне, когда я целовал ее ноги, пальцы и пятки. Я вырвал полотенце из рук мамы Леры и прижал его к глазам, носу и рту, поцеловал его и, глубоко вдохнув, попытался уловить запах Галины Ивановны.

Мама Лера смотрела на меня как на безумного.

Пройдя в кухню, я сделал себе два бутерброда с сыром и съел их, запивая прохладным чаем, слыша, как мама Лера расхаживает по коридору – от входной двери до кухни и обратно. Я поел, успокоился и закурил, выдыхая дым в приоткрытое окно. Но подышав вечерней мартовской сыростью, я понял, что не могу сидеть дома, что я сейчас должен бежать к ней, искать ее, ловить ее, сказать ей о своей любви.

Внизу сидел лифтер. Я посмотрел на его желтое лицо и закрытые старым фланелевым одеялом больные ноги, и мне стало любовно жалко его, жалко за то, что он не знал и не разделял того чувства любви, которое я испытывал. Дворник с широкой железной лопатой возился у подъезда. Вид его показался мне трогательным. Я был слишком счастлив от нагрянувшего на меня чувства. Я завернул за угол, пошел по Лесной к трамваю, рассеянно глядя на пешеходов, на автомобили, на мокрую мостовую. И легковые машины с блестящими крышами, и грузовики с брезентовыми фургонами, и люди, обходившие лужи и снежные островки, и дома – все было мне особенно мило и значительно.

На трамвае я доехал до улицы Образцова.

Я долго ходил вдоль ограды с тополями, незаметно показывал кулак тому старому дереву, которое утром насмехалось над моими надеждами на счастье, но более всего боялся, что Галина Ивановна выйдет через какую-то боковую дверь и я ее пропущу, потеряю.

Но нет. Я увидел ее фигурку в том же темном плаще, из-под которого торчал краешек белого поварского халата, и с болью понял, откуда у нее эта странная манера – надевать плащ поверх халата. Я вспомнил, что вчера на ней, когда она разделась, были тонкие брючки и легкая кофточка. Ей просто холодно в промозглый март. Халат – это для тепла, просто нет денег на теплый свитер или демисезонное пальто. Мне стало еще нежнее и трогательнее на сердце. Захотелось ей что-то купить, подарить, укутать ее и согреть, целуя.

Я бросился к ней. Мне показалось, она не сразу меня узнала. Потом кивнула, остановилась. Видно было, что я ей ни к чему. Я сразу спросил:

– Когда мы встретимся?

– Ясно, не сегодня, – усмехнулась она. – И не завтра-послезавтра.

– Почему?

– «Первомай»! – почти засмеялась она. – Забыл, что ли?

– Прости, прости, – забормотал я. – А потом, на той неделе?

– Мишке звони, если надо.

– При чем тут Мишка? – изумился я.

– Извини, конечно, – она вздохнула. – Вас таких много, а Мишка один. Мишка скажет, тогда ладно, – и быстро зашагала к трамваю.

– Смешно сказать, – продолжал Иван Васильевич свой рассказ, – но я через несколько дней позвонил Мише Мегвинешвили и прямо сказал, что хотел бы еще раз повстречаться с Галиной Ивановной. Мишка ответил, что ему сейчас не до того. Не до приключений. Потому что он, представьте себе, собрался жениться. Господи, на ком? На Наталье Сергеевне с английской кафедры! Очень строгая, но довольно красивая молодая дама. Рослая, чуть полноватая золотистая блондинка с жесткой, как будто залакированной прической. Старше Мишки года на два. «Зачем, почему вдруг?» – «Долго объяснять, старик! Но если кратко – пора уже угомониться. Семья, дом… Будем тебя в гости звать. Придешь?» Но – добавил он – если я хочу продолжать знакомство с Галиной Иванной – кто же мне мешает? Он не против. «Позвони ей, старик, объясни…» – попросил я. «Ну нет, теперь это лишнее. Сам, сам. Уже большой мальчик. Сам позвони, сам. Запиши телефончик».

Я позвонил; телефон был рабочий. Набирал несколько раз. Сначала никто не брал трубку, двадцать гудков, потом какая-то тетка не могла понять, кто мне нужен. «Повар у вас работает, Галина Ивановна», – говорил я, запинаясь от неловкости и стыда, как будто выдавал тайны. Поэтому, кстати говоря, я звонил не из дому, а из автомата. «Нету у нас таких поваров, галин ивановен». Наконец я выяснил, что есть судомойка и раздатчица Галка, а Ивановна она или нет, да кто ж ее знает.

«О господи боже! – думал я, снова с жалостью и умилением. – Смешная гордость маленького человека: назвать себя не судомойкой, а поварихой, сделаться чуть выше рангом…»

Но к телефону ее не позвали: отгул.

«Отгул! – ревниво думал я. – Где она? С кем?» Ужасные, оскорбительные картинки толклись в моей голове; смешно, что я ужасался тому, что сам делал с нею.

Несколько дней подряд из университета я ехал не домой, а на улицу Образцова. Доезжал не до «Белорусской», а до «Новослободской» и там садился на трамвай номер пять.

Часами я бродил вокруг МИИТа – внутрь меня не пропускали, а позвонить из автомата в столовую и попросить судомойку Галку – язык не поворачивался. Да и боялся я, что она меня пошлет на хер.

Наконец, на пятый, кажется, раз я ее увидел. Шел снег, последний мартовский, неожиданно обильный. Небо было низкое, прозрачно-серое, и непонятно, откуда там, в этом тумане, взялись тяжелые мокрые хлопья.

Я заступил ей дорогу. Думал, она будет убегать, но нет – она спокойно поздоровалась, даже руку протянула, но видно было, что ей все равно.

– Как живешь? – спросил я.

– Нормально, а ты?

– Тоже ничего, – сказал я. – Новости: Мишка женится.

– Ну и пускай! Имеет право! – она пожала плечами, хотя ей неприятно было это слышать. Помолчала и добавила: – Все равно позвонит, никуда не денется. А нет, так и хер с ним.

Я вдруг спросил:

– Почему ты его так любишь?

– Потому что он толстый и веселый. А ты худой и нервный. До свидания, всего хорошего.

– Подожди! – сказал я, и все ей выложил.

Сказал, что я ее люблю. Так, как не любил никого и никогда. Что я счастлив, когда вижу ее, когда беру ее за руку. Что хочу на ней жениться и прожить всю жизнь вместе. «Паспорт с собой? Помчались в загс! А потом с мамой-папой знакомиться». Я обнял ее и попытался поцеловать.

– Не надо! – она вывернулась.

– Но ты же со мной… Ты же мне… – Я продолжал крепко держать ее за плечи, вцепившись в мокрую ткань плаща. Взмолился: – Ну хоть поцелуй меня!

– Целоваться – это любовь. А я тебя не люблю. Хочешь, отсосу за трояк? Зайдем в парадное, и пожалуйста. Даже бесплатно могу, ты же Мишкин друг. Я, конечно, дешевка. Но я не сука. Сука бы в тебя вцепилась, как репей. В такую квартирку запрыгнуть. А я не хочу, не могу, не буду…

Я притянул ее к себе и увидел наконец странно яростные серые глаза. Казалось, она сейчас меня укусит.

– Ненавижу, – прошептала она.

– За что? – тоже шепотом спросил я.

– Пусти!

Я разжал пальцы. Она побежала к трамваю. Я отвернулся, чтоб не смотреть, как она скрывается в дверях и уезжает от меня, и услышал страшный, пронзительный, хрипящий ее крик. Обернулся.

Она лежала ногами под трамваем. Трамвай остановился. Люди высыпали наружу. Кто-то нагнулся над ней, возился с чем-то вроде ремня. Она вдруг замолчала. Наверное, это был болевой шок, потеря сознания.

Я снова отвернулся и посмотрел на тополь за оградой. Время перестало быть. Проклятое дерево говорило: «Ну и как? Вот твое счастье!» Раздалась сирена скорой помощи – быстро они. Я снова посмотрел туда. Галину Ивановну на носилках втащили в машину. Толпа разошлась. Скорая и милиция уехали. Я подошел ближе. Трамвай зазвенел и тронулся.

Улица была пуста. Между рельсами лежала ее нога. Отрезанная по половину икры. В ботиночке и прозрачном гольфе.

Я сразу понял, что надо делать. Сорвал с себя куртку, нагреб в нее сырого снега прямо с асфальта – ах, как удачно, что снег только что прошел! – положил туда ногу, облепил ее снегом, окутал курткой, схватил в охапку и бросился наперерез такси, крикнув шоферу: «Тройная оплата!»

Дома я побоялся ехать на лифте – вдруг застрянет. Помчался пешком на седьмой этаж. Затрезвонил в дверь. Мама Лера открыла.

– Что за пожар? – спросила она. – Папа только приехал, прилег отдохнуть.

– Папа! – заорал я. – Папочка! Сюда! – и побежал на кухню.

– Что такое? – он вошел в пижаме, нахмуренный.

Я уже стоял на подоконнике, распахнув окно и сбросив на пол вазочку и графин.

– Папа, – говорил я. – Вот тут, в этом свертке, нога. Девушку увезли по скорой. Ты делал три такие операции. В газетах было. Тракторист Потапов, какой-то лесоруб и кто-то еще. Я помню. Я отлично помню. Если ты скажешь «нет», я прыгаю вниз. Раз, два, три, ну!

Отец раскрыл холодильник, с размаху выгреб оттуда какие-то банки и тарелки, сунул туда отрезанную ногу вместе с ошметками снега.

– Может быть, ее надо разуть? – спросил я. – Снять ботинок?

– Идиот! – сказал отец. – Слезай!

Он прошел в кабинет звонить по «вертушке», по спецсвязи.

Ранним утром – еще темно было за окном – он вошел в мою комнату и сказал:

– Тебе, в смысле ей крупно повезло. В Москве оказался Леон Терновскис. Ученик великого Калнберза. Из Риги. Настоящий мастер. Хотя всего тридцать два. Я ему ассистировал, – добавил он, слегка любуясь собой: вот, мол, он, генерал и академик, подавал щипцы какому-то молодому парню.

– Спасибо, папа, – я встал, одернул свитер, потому что спал поверх одеяла.

– Теперь скажи, кто она.

– Никто, папа. Судомойка в столовой МИИТа. Давалка, шлюха. Сама говорит: «Я дешевка». В общем, негодяйка, – с трудом произнес я это слово. – А для меня она – самая дорогая женщина. Я люблю ее больше жизни. Я всё отдам, только чтобы ей было хорошо.

Отец вдруг коротко заплакал и обнял меня.

– Потом мы ее отправим в Курган, – сказал он. – К профессору Илизарову, Гавриилу Абрамовичу. Я ему позвоню и напишу. Ножку вытянем, чтоб не хромала. Все у нее будет хорошо, сынок, обещаю тебе.

Поцеловал меня, отвернулся, пошел и в дверях наткнулся на маму Леру; она смотрела на нас, оказывается. Мама Лера обняла его, я подбежал к ним, и мы втроем стояли, обнявшись, и долго не могли расцепить рук, и потом весь день ходили по квартире, как сумасшедшие, натыкаясь друг на друга, бестолково переговариваясь и чувствуя, как мы неожиданно сблизились.

И вот так, мало-помалу, испытав сладчайшую страсть и унизительную обиду, увидев этот ужас и пережив это счастье… Вы только вообразите, что чувствовал двадцатилетний юноша, прижимая к груди отрезанную ногу, которую он неделю назад целовал, исходя восторгами сладострастия… Коротко говоря, тело ушло из моей жизни. Лучше сказать, я его преодолел.

Мы все молчали, стараясь уложить в уме то, что услышали.

– Я примерно подсчитал: телесная любовь занимает не больше одного процента времени всей нашей жизни, даже если включить сюда обыкновенный флирт, – сказал Иван Васильевич напоследок. – Но это как ключ от замка. Такой вот маленький плоский ключик. Но без него не войдешь. Не отопрешь двери.

– Куда? – не поняли мы.

– Вы представьте себе, что вся жизнь – это большая квартира. Там много комнат, в них кровати и диваны, столы и стулья, посуда, всякая снедь в буфете и холодильнике. В шкафах одежда и белье. Книги, картины, милые безделушки, памятные разные штучки. Ну и всё прочее. Живи и радуйся! Всё для тебя. Но квартира эта – за тяжелой дверью. Дверь заперта. И ежели ключ потерялся, или сломан, или у него сточился хоть один зубчик – пиши пропало. Так и стоишь на лестнице, дурак дураком.

– Но ведь вы преодолели тело! – сказал кто-то из нас. – Это так важно для мыслящего субъекта…

– После тела не остается ничего, – возразил Иван Васильевич. – Тело – это финальная часть развития. Дух вселяется в тело и живет в нем. Но обратного хода нет – чтобы взять да и вернуться из покинутого, то есть преодоленного тела опять в живой ищущий себя дух. Обратно – дорога в смерть, в ничто.

Сделалось молчание.

– Иван Васильевич! – вдруг вспомнил я. – В самом начале вы сказали, что вы совершили два добрых дела. Одно – понятно, вы спасли ногу Галине Ивановне. Конечно, операцию делал ваш отец вместе с этим хирургом из Риги, но если бы вы не схватили ее, не заставили бы отца…

– Да, да, – кивнул Иван Васильевич.

– Но где же второе доброе?

Иван Васильевич усмехнулся:

– Я, кажется, говорил вам, что Миша Мегвинешвили женился на Наталье Сергеевне, преподавательнице с нашей английской кафедры. Но дело в том, что эта красивая, умная, очень взрослая женщина готовила меня к экзамену по английскому языку перед поступлением. Я был в десятом классе. Она меня, просто говоря, соблазнила. Ежели угодно, растлила, ибо я был невинным отроком. Я хотел рассказать это Мишке. Просто чтобы посмотреть на его рожу. Но все-таки не сказал. Вот такой добрый поступок номер два. Миша и его жена уже умерли. А Галина Ивановна жива. Работает лифтершей в нашем подъезде. Собственно говоря, поэтому я и не женился, – закончил Иван Васильевич.

в конце восьмидесятых

Третий роман писателя Абрикосова

повесть

1

Сергей Николаевич Абрикосов работал завлитом – а точнее, помощником главного режиссера по репертуарной части – в народном театре Дома культуры имени Горбунова, около Киевского вокзала. Должность была проблематичная, если не сказать – мифическая, потому что и главный режиссер трудился здесь в порядке общественного совместительства, и зарплату Абрикосов получал как организатор самодеятельности через Дом народного творчества, что у Сретенских ворот.

Ему нравилось это название – Сретенские ворота. Он вообще любил старые имена московских улиц и со вкусом произносил – Мясницкая, Ильинка, Якиманка и даже Кудрино – хотя никакого Кудрина уже в помине нету, а есть Садовая в восемь рядов в каждую сторону, с планетарием, радиокомитетом, кафешкой «Олень» и знаменитым комиссионным магазином, где под сонными взглядами постовых толчется фарца, предлагая прохожим часы, оправы и кассеты с видеоматериалом, распространение которого строго пресекается согласно Женевской конвенции тысяча девятьсот – дай бог памяти – ах, да – двадцать второго года. Июля месяца.

– Впрочем, все конвенции – Женевские, – говорил Абрикосов и добавлял: – Разумеется, за исключением Гаагских.

И все смеялись. Абрикосов умел пошутить тонко, необидно и эрудированно.

– Отменно тонко и умно, – цитировал он Пушкина, – что нынче несколько смешно!

И все опять смеялись.

И Дом культуры Горбунова ему тоже нравился, особенно его собственный, выгороженный шкафами кабинет-закуток на третьем этаже, с узким окошком, откуда виден был ажурно-стеклянный дебаркадер Киевского вокзала – творение великого металлоинженера В.Г.Шухова. Заходившим к нему перекурить актерам и декораторам – кстати, сам Абрикосов не курил, но для визитеров всегда имел до хруста высушенную на старой чугунной батарее «Яву» за сорок – заходившим к нему он рассказывал разные истории про Шухова, про то, как он завтракал в одиночестве двенадцатью сортами овощей и как отменно цинично отказал своей племяннице, попросившей у него в долг. И называл Шухова – Владимир Григорьич, будто знал его сто лет. Вообще Абрикосов несусветно много знал, и если бы кто-нибудь слушал его, отвернувшись, то непременно решил бы, что перед ним – виноват, сзади него – сидит и балаболит бодрый восьмидесятипятилетний старичок, проживший длинную, бестолковую и суматошную, но чрезвычайно богатую событиями и встречами жизнь.

Но обернувшись, увидел бы сравнительно молодого человека с короткой, но слегка запущенной бородкой, в длинном мягком свитере на пуговицах, с двумя большими накладными карманами между животом и грудью. Карманы были набиты сложенными ввосьмеро бумажками, записными книжками, карандашами и ручками, и выглядывал оттуда краешек темно-красной корочки удостоверения. Этот бордовый краешек был необходимым штрихом общественной устойчивости, алмазной гранью лояльности, посверкивавшей во внесоциально-монпарнасском облике Абрикосова. При всей своей непрактичности и демонстративной житейской неумелости Абрикосов упорно исхлопатывал этот никаких входов и внеочередностей не дающий документ и добился-таки, чтоб директор Дворца культуры вписал в нужную графу нереальную должность «завлит» и нехотя расписался.

Усмехаясь, показывал Абрикосов это удостоверение своим приятелям и что-то ироническое говорил о так называемой творческой интеллигенции, но при этом слегка кривил душой, потому что должность свою любил и даже гордился ею.

Особенно после того как он разыскал на задворках одного из бесконечных молодежно-творческих семинаров драматурга Сему Козаржевского с его архинепроходимой пьесой «Палиндромы». Притащил его в театр, устроил читку, ошарашил, обнадежил, завел режиссера – даже начали было репетировать. И был резонанс, хотя так и не вышли из застольного периода. Палиндромы – это такие стишки-перевертыши; и в самом деле, в пьесе все ставилось с ног на голову и тут же обратно, и на попа, и на ребро, в самом святом и светлом выявлялась гнилая гадость, а из пошлости и грязи вдруг выблескивалась нежная чистота, и всё снова тасовалось и перекручивалось, так что даже такой свободный и недогматичный человек, как Абрикосов, и тот готов был крикнуть – довольно! Тем, наверное, и привлекла его пьеса Семы Козаржевского – запредельной, пугающей, непозволительной смелостью.

Название «Палиндромы» пришлось, правда, в целях удобопонятности сменить на «Парадоксы». Ясно, но плосковато. Потом пошли другие названия – «Курилка», «Лестница», «Мальчики в сером» и что-то еще. В общем, с названием намаялись.

Среди ночи Абрикосов проснулся с названием на губах – «Перемены». Ну да, конечно – и действие происходит на переменах между лекциями, и события вместе с оценками и нравственном смыслом меняются с калейдоскопической быстротой и неожиданностью, и весь воздух пьесы пропитан предощущением перемен во всем. Абрикосов даже замычал от удовольствия и досады, что такое ясное и глубокое название не пришло ему на ум раньше, и даже рванулся спросонья к телефону, звонить на все согласному дурошлепу Семке, но тут вспомнил, что пьеса была беспрекословно зарублена на общественном худсовете, режиссер имел легкие неприятности, которые тяжело срикошетили на него, а Козаржевский теперь служит в отделе литературы и искусства журнала «Студенческий меридиан». Легкое кулуарное шевеление, возникшее вокруг его бесстыжих «Палиндромов», они же «Парадоксы», сумел обратить в свою пользу, пока Абрикосов отмывался в Доме народного творчества.

Абрикосов умял кулаком подушку. Легкость, с которой Сема Козаржевский кроил и перекраивал вечные, неприкосновенные истины, – именно она и привела его в объятия железных ребятишек, ставящих только на успех, на верняк, на фаворита. Свояк свояка… Очевидно, бесстыжесть – это какая-то глобальная черта характера, и не надо строить иллюзий насчет смельчаков на полчаса. Надо подальше держаться от таких и вообще успокоиться.

Он полежал с открытыми глазами.

Под дверью светилась щель – свет шел из кухни – Алена, как всегда, сочиняла в полночь-заполночь. Она очень громко сочиняла, крепко и размашисто лепила строки, так что шариковая ручка рокотала, прямо проерзывая сквозь бумагу по пластику кухонного стола, и расшатанные ножки табурета елозили по полу, и чашку с чаем она громко ставила на блюдце, и что-то бормотала и трам-пам-памкала губами, улавливая пока одной только ей слышные ритмы, и прищелкивала пальцами, и пришлепывала задником тапочка по своей голой пятке. Лучше бы уж на машинке стучала, ей-богу…

Тут его стеганула обидная мысль, что все должно было быть наоборот, это ей бы сейчас лежать в темноте, проснувшись от стука пишущей машинки, и смотреть на светящуюся щель под дверью. Но он же не бездельник, в конце концов, он тоже много работает, случается, и ночью, а сегодня он здорово набегался и, кстати, принес сегодня из редакции тридцать восемь целковых, небогато, конечно, но в их нынешнем положении и десятка – очень даже кое-что.

Он повернулся к стенке, потянулся и скоро заснул, и не почувствовал, как она пришла и легла рядом, обняв его горячей и невесомой рукой, преданно уткнувшись носом в его затылок.

Это Абрикосов стал называть ее Аленой. Вообще-то она была Лена. Лена Радимцева. Через «а».

Абрикосов так держался за свою полуреальную должность еще и потому, что тут были хоть и мизерные, но зато гарантированные восемьдесят пять рублей. Плюс к тому свободное время, которое, в частности, тратилось на внутренние рецензии. Иногда удавалось пропихнуть рецензию – рецензюшечку, точнее – и в печать, например в «Литобоз». В хорошие месяцы выходило до ста шестидесяти. Были, конечно, ребята, которые на таких вот рецензюшечках очень неплохо жили, но Абрикосов был не таковский. Не то чтобы он был неувертлив, не умел кому надо мигнуть, с кем надо пообедать в «Праге», сходить на бега, поддакнуть, хихикнуть или, к примеру, организовать мальчишник – тем более что у него была отдельная холостая квартира в двух шагах от метро «Беляево», – нет, не в том дело, это все наживное, кому легче, кому труднее, а все научаются. Дело не в том. Абрикосов боялся, что в заботах о каждодневном хлебе и мелком благополучии забудет о главном.

Главное было – проза.

Абрикосов работал над вторым вариантом романа. Первый вариант он писал четыре года, писал, не соображаясь с объемом захваченных событий, плюя на такие архаичные штуки, как фабула и сюжетные ходы, не заботясь о стройности изложения и качествах стиля, думая лишь о глубине постижения изумительно разнообразной жизни, складывая мозаику судеб, характеров, впечатлений, наспех оброненных слов, внезапных озарений, ночных чаепитий, репетиций, семинаров, житейских историй, побасенок и истинных недоказуемых утверждений, которые, согласно Геделю, присутствуют в любом языке, не говоря уже о тексте романа. Но чего-то не хватало.

Абрикосов почувствовал это сразу, как только перечитал весь роман – эту автобиографию духа – наново. Все было верно и узнаваемо, иногда до слез, иногда до ужаса, разряжавшегося смехом, – но чего-то важного там не было.

Кстати, роман очень хвалили, и не только друзья по ночной болтовне за крепким чаем. Хвалили и должностные лица в редакциях, даже цитировали с ходу какие-то фразы – в романе, как ни крути, были очень даже запоминающиеся штучки. Хвалили – но не более того.

– Только ты цени откровенность, – вздохнул знакомый редактор из «Знамени», приготовляясь к тяжкому разговору с бывшим однокурсником по русскому отделению филфака МГУ. – Давай без «позвоните через месяц», без «прочтет Инна Адамовна», без «нужна доработка»…

– Спасибо, уже оценил, – прервал его Абрикосов, забрал со стола папку и вышел, молча кивнув и не добавив своего любимого «звони по телефону, а лучше прямо в дверь».

Но доработка, разумеется, была нужна. Неясно только было, какая именно. В романе вроде все было – и правда, и поэзия, и философия, и жизнь… а не хватало – страшно сказать, чего не хватало. Не хватало мысли и любви, и, на свое счастье, Абрикосов этого не понял. Или не смог сформулировать ясно. Было лишь тягостное ощущение чего-то не того, несвершенности прекрасного замысла.

Однако замысел надо было свершить, и Абрикосов взялся за второй вариант. Отсутствие мысли – странное в таком очень умном тексте – Абрикосов ощутил как отсутствие размышлений, поданных открытым текстом, как отсутствие философского диалога с читателем. Второй вариант мыслился как своеобразный историко-культурный комментарий к первому варианту, к той самой автобиографии духа. По сути, это был уже второй роман. Этот второй роман мыслился также как историческое повествование о современности.

Второй роман разрастался. Он заполонил весь огромный абрикосовский стол, все его ящики в обеих тумбах и полочки-надстройки по углам, перекинулся на книжные полки, толстыми папками потеснив комплекты старых журналов. В папках были вырезки и выписки, конспекты философских споров средневековых схоластов и стенографически точно записанные разговоры в очередях – много всего, много кирпича, известки и песку для здания второго романа.

Что же касается отсутствия любви, то тут выходила странная вещь. Абрикосов и в самом деле сочинял холодновато, все время сбиваясь в рассудочную сатиру, и даже в самых лирических местах вдруг являлась ирония и сводила всю поэзию на нет. Но людей-то Абрикосов любил! Ни одиночество, ни жизненная неустроенность, ни постоянные тычки, беготня до Москве, маята в редакциях – ничто не могло сбить его жаркой и даже чрезмерной любви к людям. Он наслаждался общением, встречами, посиделками, болтовней, любил людей, вживе и въяве, здесь и сейчас, весь выкладывался на этой любви, на какой-то почти телесной тяге к общению, так что на роман почти ничего не оставалось – вся любовь вырабатывалась в жизни.

А может, дело было в том, что любил он не просто людей, а именно и только людей своего круга – полуудачливых рецензентов, переводчиков, лелеющих великие поэтические надежды, книжных графиков, считающих себя станковистами, текстовиков на «Научфильме» и неустроенных знатоков античной мифологии.

Правда, Алена считала, что даже их самих, людей своего круга, он не любил, а любил этот самый круг, факт его особости, инакости и свободы от унизительного, как говаривал Абрикосов, ежедневного подъема в шесть тридцать.

Сама она ничего унизительного в четком режиме дня не видела, но с Абрикосовым соглашалась – разные ведь бывают люди, и, может быть, тут все дело просто в биоритмах.

Зато добавляла, что в его кругу все приятели и ни одного друга – по крайней мере, у самого Абрикосова.

Это было правдой – друг был всего один, но Абрикосов порвал с ним неожиданно даже для самого себя. Тот как-то обмолвился после очередных посиделок, благодарил Абрикосова за чудный вечер – действительно, Абрикосов был в редкостном заводе, и шутил, и веселил, и баял, и верно информировал изумленную компанию, – благодарил и ляпнул: «Все тебя просто обожают, старик! Все говорят, что ты самый интересный человек в моем окружении».

Вот так. В его, значит, окружении. У Абрикосова первый раз в жизни по-настоящему сердце заболело. Конечно, тот никак не хотел Абрикосова унизить, и в голове не держал, но тут еще совпало, что этот самый бывший – да, да, теперь уже точно бывший – друг третьего дня напечатал в «Советской культуре» пятиколоночный подвал – и все о нем только и говорили. Москва гудит, как выражалась покойная мама. Четко и спокойно, с холодным академическим блеском – ах, филфак, филфак! – он повозил мордой по столу одного официозного толстописца, лезущего в прижизненные классики. Нет, конечно, это просто совпало, и вообще, что за дурь – кто в чьем окружении, – но Абрикосов не простил.

И назавтра, когда этот друг позвонил из автомата у комиссионного магазина «Филателия» – он был безумный марочник, а магазин был в двух шагах буквально от Абрикосова, – оказалось, что Абрикосов крайне занят.

– Да, да, крайне занят! – повторил Абрикосов.

– Опупел? – изумился друг.

– Если по делу, излагай пунктиром, время, время!

– Баба, что ли? – облегченно догадался тот.

– Бывай, – отрезал Абрикосов и издевательски добавил: – Ты позванивай, если что, – и брякнул трубку.

Бабы никакой не было – Алена еще не пришла домой, да ее никто бы не рискнул назвать так, хоть она жила у Абрикосова не больше месяца. Был роман. Абрикосов достал из пачки чистый лист, нарисовал в верхнем углу кружок, посмотрел на исписанный лист и вписал в кружок номер страницы. Пятьсот вторая.

2

И все-таки Алена не понимала его до конца – он действительно любил своих друзей-приятелей. Боже мой, как он любил вызванивать, приглашать, затаскивать к себе, усаживать на диван с ногами, отпаивать горячим чаем в мороз и распахивать все окна летом, разыскивать нужную книгу, держать для язвенника Кольки пару бутылок боржома – и разговаривать.

Обо всем на свете.

А особенно о том, что было потрясающе интересно, но никакого касательства не имело к той жизни, что за окнами. И от этого было еще интереснее, потому что была та самая инакость – нечто вроде посвященности.

– Сбоку и мимо, сбоку и мимо! – бесилась Алена после заполночных чаепитий. – Сереженька, ты же образованный человек! В любом вонючем соцреализме больше толку, чем во всей вашей трепотне! Хоть вы сто лет трепитесь… Бредятина!

Абрикосов мудро возражал, что любое мировоззрение и опыт имеют право на существование – как минимум для уравновешивания интеллектуальной атмосферы.

Не дослушав, Алена бросалась на диван и демонстративно хватала роман Кочетова «Журбины».

– Не калечь мозги! – Абрикосов вырывал у нее книгу.

Она убегала на лестницу. Он расхаживал по комнате, не понимая, где он ошибся с ее воспитанием. Она возвращалась. Вдвоем они мыли посуду – быстрое дело, потому что посуды после гостей всего и было что десяток пиалушек и сухарница из-под печенья. Жирных закусок у них не водилось.

Но все это было потом. Много позже. Через полгода примерно.

И вообще, какое право она имела осуждать его за бестолковые балабольные посиделки и тем более за любовь, внимание и участие черт знает к кому? А если бы не его неразборчивое желание кинуться на помощь любому жалконькому и обиженному, кто знает, стала бы Алена такой, какова она теперь? А?

Надобно сказать, что Сергей Николаевич Абрикосов, такой лихой и раскованный в тесной дружеской беседе, несколько робел, попадая в официальные учреждения. И хотя почти половина его жизни прошла в беготне именно по таким учреждениям, храбрости, соответствующей стажу беготни, он так и не сумел набраться. Разве что слегка обтерся – мог подарить машинисткам коробку конфет, а вот уменья просовывать голову в кабинет, из которого доносилась деловая беседа, так и не приобрел. Бывало, что час мог простоять под дверью, стесняясь войти. Но такое случалось только в незнакомых местах, где он был впервые или второй-третий раз, а в старых добрых редакциях он почти не смущался. Ему просто надо было сродниться, сжиться, и тогда он мог войти в кабинет редактора, как к себе домой, кинуть портфель на стул, размотать шарф, швырнуть пальто на стоячую вешалку в углу и весьма развязно попросить заказ на рецензюшечку, а то, понимаешь, хоть бутылки сдавай.

В кабинете литконсультанта сидела бледноватая востроносая девица в дешевом малиновом пальто с круглым воротничком из какого-то бывшего песца.

– Привет, Володь, – поздоровался Абрикосов. – Здрасте, барышня.

– Здорово, – редактор пожал ему руку и обратился к девице: – Вот, рекомендую, Сергей Николаич Абрикосов, деятель театра и вообще крупный советский литератор.

– Лена, – девица протянула узкую и твердую ладонь.

– Я тебе вчера телефон оборвал, – редактор совсем забыл про девицу. – А ты гуляешь где-то. Я, понимаешь, в твои края собирался…

– Владимир Викторович, я к вам уже третий месяц хожу! – перебила его эта самая Лена.

– Лена-Лена-Лена-Лена! – запел редактор. – Так быстро не бывает, Леночка… Хорошие романы, а также повести, рассказы, новеллы, эссе и притчи, не говоря уже о стихах, поэмах, сонетах и частушках… лежат в редакциях годами. Вот, Абрикосыч подтвердит. Лена-Лена-Лена… – он перебирал папки на столе, потом подошел за тем же к шкафу. – А как же это ваше фамилиё, Лена, простите меня, старого.

– Радимцева. Через «а».

– Радимцева? Хорошая фамилия. Елена Радимцева! Вполне, прямо на обложку. Радимцева через «а»… Вот она! – вытянул нужную папку, раскрыл на ходу, сел за стол и вытащил стопку от руки исписанных листов. – Папочку я себе оставлю, если не возразите. Поэтов много, папок мало, мы вообще-то рукописи не возвращаем, но для вас, – он подмигнул Абрикосову, – делаем исключение. Вы бы хоть на машинке печатали… глаза сломаешь. Н-да-с… Прочел я, значит, ваши стихи. Что же, Лена. Они мне понравились. Просто даже очень хорошие стихи, – он разложил листочки веером по столу. – Замечательные, прекрасные стихи… если я, конечно, не ошибаюсь.

Это была заезженная хохма, Абрикосов и сам часто так шутил с юными дарованиями, но сейчас его почему-то передернуло. Жаль стало бледную некормленую Лену.

– Но я, разумеется, могу и ошибаться… – продолжал редактор. – Вполне могу ошибиться… – он расшебуршил пачку листков, перетасовал их. Абрикосов заметил, что там встречались и тетрадные листы в клеточку. – И наверное, я все-таки ошибаюсь. Да, – серьезно докончил он, – конечно, в этот раз я ошибся.

Собрал листочки в неаккуратную кучу и подал ей через стол.

Видно, бог не обидел Лену силой духа. Сжав губы в ниточку, она сложила свои листки поаккуратнее и засунула в синюю ученическую сумку.

– Но вы не кисните, Лена, – подбодрил ее редактор. – Вы, главное дело, работайте, всемерно повышайте свой профессиональный и идейно-политический уровень. Главное, есть над чем работать. Вы знаете, в ваших стихах есть отдельные удачные слоги. А также выразительные буквы. Это обнадеживает. В общем, звоните, если что. Идет?

– Спасибо, – кивнула она и вышла.

– Ф-ф-фу! – взмахнул руками редактор, когда она вышла. – Кошмары, брат… Что, опять насчет хлеба насущного?

– Отвяжись! – вдруг крикнул Абрикосов, хотя никто к нему особенно не привязывался.

Схватил пальто, криво намотал шарф и выбежал вон.

Они шли по улице Горького, от Маяковки к Белорусскому, по той стороне, где спортивный магазин. Абрикосову очень хотелось ее утешить, порасспросить о том, о сем, а вышло почти наоборот – будто она его допрашивала.

– А вы тоже стихи пишете?

– Нет, – ответил Абрикосов. – Прозу.

– Смешно! – оскалилась мелкими зубками Лена. – Я ж не говорю, что пишу поэзию. И драматург какой-нибудь – он же не пишет дра-ма-тур-гию. А вы прямо сразу – прозу!

– Роман, – смутился Абрикосов.

– Смешно, – повторила она. – Роман! Толстый?

– Представьте себе.

– Что ж туда написать надо? – задумчиво произнесла она. – У меня нет таких длинных мыслей, например. Я что хочу написать, мне строчек двадцать, ну, тридцать вполне хватает. И то много.

– Значит, напишете – и все, высказались?

– Зачем же так? Захочу еще – еще напишу. Другое стихотворение. И еще – я обязательно в тот же раз должна закончить, я не могу назавтра оставлять. Назавтра ничего не получится, нужно снова сочинять, и выходит совсем не то… А про что у вас роман?

– Про жизнь.

– Ну! – засмеялась Лена. – У всех про жизнь, у меня тоже про жизнь.

– Про нас с вами, – неожиданно сказал Абрикосов.

– Как это?

– А так. Жил-был писатель, сочинял себе длинный и заумный роман и вдруг встретил в редакции девушку со стихами…

– Дешевая кадрежка! – вдруг сказала она, прибавив шагу.

– Лена, простите, вы… Вы не поняли, – Абрикосов нагнал ее и заступил дорогу. – Вы действительно все не так поняли. Кадрежка… – обиженно усмехнулся он. Мимо проплыли две разодетые девицы. – Вот к кому кадриться надо, Лена – о! Вы уж не примите в обиду.

– А я мовешка. Достоевского читал, Абрикосыч? «Братья Карамазовы», глава «за коньячком», а? Вот я и есть мовешка, со мной легче.

Она произнесла «лехшша».

– Экая вы, право… – Абрикосов был совсем ошарашен.

– Валяй на ты.

– Лена, – серьезно и прямо сказал Абрикосов. – Брось из себя поганку строить, не надо, незачем. Ты лучше дай мне свои стихи почитать. Володька же их не читал, клоун чертов, давай на него телегу накатаем. Главному редактору.

– Я поняла, спасибо, – вздохнула она. – Ну его…

– Дай почитать. Я ведь могу действительно стоящим людям потом показать. И вообще, приходи ко мне в гости.

– Когда?

– Да когда захочешь. Давай прямо сегодня.

– В смысле сейчас? – она напряженно задумалась. – А ты где живешь?

– Улица Волгина. Это от Беляева две остановки, а можно пешком. Вообще-то я раньше тут недалеко жил, в Дегтярном, нас из-за капремонта выселили.

– Беляево… – наморщилась она.

Абрикосов страшно тосковал, когда их выселили из Дегтярного из-за капремонта. Даже предстоящий развод с Алисой и все сопутствующие страсти-мордасти были сущей чепухой по сравнению с невыносимым чувством сиротства, которое накатывало на Абрикосова, когда он выходил из метро на бескрайние и безликие беляевские просторы.

– Коренной беляевец, наверное, – говаривал Абрикосов, – любит свои микрорайоны, как казах любит степь. Но я, извините, не казах. Я москвич.

– Шрайб цум готт! – неизменно отвечала Алиса, что в переводе значит «адресуйся к богу» или еще короче – не зуди, Сережа, и так тошно!

Алисе новая квартирка даже понравилась – две комнаты на двоих, пусть смежные, чего еще надо, – и она делала вид, что обуючивает новое гнездышко, хотя про развод все было решено и подписано еще в Дегтярном, просто проволынили, а сейчас надо было не полы циклевать, а разменом заниматься. А потом она схлопотала – вкупе со своим славным квартетом – Госпремию РСФСР имени Глинки, а впридачу – сразу после развода – сказочную однокомнатную квартиру с громадной кухней и подсобками. Кстати, в отреставрированном старом московском доме в Успенском переулке. Два шага от Дегтярного, будто и не уезжала никуда.

Впрочем, Абрикосов довольно скоро обжился в Беляеве, но шутку про казаха все повторял. Странное дело, но роман, который он так упорно переписывал, каким-то боком связывался с предстоящим непременным возвращением в старый московский центр. Не то чтобы Абрикосов завидовал Алискиным хоромам и лауреатской медали – нет, боже упаси, но роман будет издан, будут деньги, много денег, и он обменяется с приплатой. Или общественные организации почешутся – тоже не исключено, ведь будет резонанс, пресса, дискуссии, переиздания. Возможно, даже Госпремия. Во все, кроме Госпремии, он свято верил, а если совсем честно, то верил и в Госпремию тоже.

А пока жил в Беляеве и переписывал роман – вернее, сочинял второй роман на основе первого.

Конечно, это может показаться смешным, но в беляевских несчастьях Абрикосова слегка утешало название улицы, на которой он жил. Улица Волгина. Академик Волгин был исследователем французской предреволюционной мысли, редактором знаменитой книжной серии «Литературные памятники». У Абрикосова был почти полный подбор «Литпамятников» – такие сближения он называл «протягивать ниточки», и ему хотелось протянуть эту славную ниточку перед новой знакомой, которая все стояла и решала, ехать ей к нему в гости на ночь глядя или нет.

И конечно, хотелось показать ей свою библиотеку, изумить и ошарашить, как привык он изумлять своими книжными богатствами впервые к нему пришедших интеллектуальных девиц. Его книжное собрание и безо всяких скидок было неплохим, а со скидкой на обстоятельства книжного бума и постоянного безденежья – просто великолепным. «Литпамятники» мы уже упоминали, еще было много книг издательства “Academia”, литературные мемуары, философское наследие, комплекты журналов «Былое», «Старые годы», «Апполон» и «Весы», полный Брокгауз, «Новый мир» с сорок седьмого по шестьдесят восьмой год, просто разные библиофильские штучки, увражи и кипсеки, а также то, что станет безумной ценностью лет эдак через сорок – три полки, плотно набитые тоненькими, на дрянной газетной бумаге, ротаторными сборниками всевозможных философских, социологических, семиотических и иных прочих полуофициальных семинаров, летних школ, симпозиумов и коллоквиумов, – сборниками, выпущенными по прямому недосмотру руководящих инстанций. Были и безусловные редкости – например, нумерованный экземпляр «Фацетий» Поджио Браччолини с дарственной надписью Михал Михалычу Покровскому от Алексея Карпыча Дживелегова. По-латыни.

Сема Козаржевский, выпустивший два литературно-публицистических сборника о молодом современнике и заделавшийся библиофилом, давно когти точил на эту книжицу.

– Нумерной экземпляр по каталогу двести, – говорил он, нюхая корешок, будто что-то понимал, – плюс автограф полста, но ты, Брикосыч, жадоба – кладу три катеньки. Решайся, Сергей Буриданович…

– Хренушки, – ласково улыбался Абрикосов, ставил книгу на место и, не боясь показаться смешным, внятно говорил: – Есть, знаешь ли, друг сердечный, такие штуки, которые не продаются, даже проститутка последняя и то с голоду сдохнет, а не продаст…

И выразительно смотрел на Сему, ожидая, что тот наконец обидится. Но Сему было не прошибить.

– Хозяин – барин… – вздыхал Сема, пряча бумажник.

Чудесный новый бумажник из кремовой тонкой кожи, с молниями и кнопками – просто небольшой карманный портфель.

А где-то в глубоком абрикосовском нутре вдруг вспыхивала и угрожающей шипучей искоркой разгоралась предательская мысль о толстых домашних котлетах с грибной подливкой и обжаренной вареной картошкой, с рыночными хрустящими огурчиками и чешским пивом по семьдесят пять копеек бутылка без стоимости посуды.

И он бросался на эту гадкую мыслишку, давил ее, гасил, затаптывал, как безымянный рядовой, хрипло дыша, по грудь в зимней воде, обдираясь о ледяную опору готового взлететь на воздух стального моста, под трассирующим огнем с того берега, зубами перехватывает и грызет подожженный диверсантами бикфордов шнур. И, погружаясь в снежно-водяное месиво, видит мамины котлеты, воскресные домашние котлеты с грибной подливкой, на большой плоской тарелке с сине-золотой каймой и старой пожелтевшей щербинкой.

Да.

Молока и хлеба, молока и хлеба, молока и хлеба. Полулитровая кружка горячего молока с теплой булкой – какого рожна тебе еще надо?

Да, просто удивительно, что такое чудесное книжное собрание угнездилось в панельной многоэтажке, две остановки от метро «Беляево». И тем более удивительно, что все эти роскошества духа Абрикосов собрал и скопил сам, совершенно самостоятельно, торгуясь, меняясь, знакомясь и даже дежуря у макулатурных пунктов. Никакого книжного наследства он не получил, – у родителей только и было что Большая Советская Энциклопедия по подписке, не считая какой-то мути про подвиги разведчиков и сочинений Льва Кассиля для него, для Сереженьки. Но Абрикосов, как ни странно, совсем не гордился самостоятельностью своей библиотеки, наоборот, он страшно тосковал по наследству, по дедовским книгам и маминым альбомам, завидовал тем, у кого это было, и выскребал со старой книги оскорбительный штампик букинистического магазина.

Кстати, у него была специальная полка, где стояли книги, которые он презирал: роман Кочетова «Журбины» в том числе. Так, для смеху.

3

Через два месяца Алена с немалым удивлением узнала, что Абрикосов, неизменно фыркающий на любую карьерную, а тем более предпринимательскую деятельность, довольно лихо орудует на книжном рынке. Но тут была не торговля – были бесконечные обмены, замены, избавиться от дубликатов, в супере, без супера, нумерная, верже, с подклейкой, затерханная, новенькая – все включалось в какую-то бесконечную путаную цепь, из которой Абрикосов ловко выдирал нужные ему звенья. Была даже «вязка» – словцо, дошедшее из эпохи дяди Гиляя и означавшее вовсе не собачью случку, а совместную покупку большой библиотеки, с предшествующим сбиванием цены и последующим сложным разделом приобретенных книг, в зависимости от денежного вклада и величины усилий по задуриванию какого-нибудь профессорского правнука. Конечно, бывали просто продажи, иногда здорово выгодные, но из этих денег Абрикосов на жратву или шмотки ни копейки не брал. Все шло только на книги – в магазин или на следующую вязку.

Тем не менее Алене все это надо было разобъяснить.

Абрикосов с жаром рассказал ей о библиофилах, об этих одержимых книжной страстью людях, о скупых рыцарях книги, голодных потертых старичках, копящих неслыханные сокровища, о том, что книга – это не только текст, но и бумага, и иллюстрации, и переплет, и обрез, и формат, и, разумеется, тираж, и редкость, и все такое, и даже показал, достав из ящика стола, ленинградский «Альманах библиофила», не новейшее факсимильное воспроизведение, а всамделишний, тогдашний, изданный крохотным тиражом. Купил на тычке у тетки, несла в букинистический. За пятерку – рада была до небес. По каталогу триста двадцать рэ.

– Выходит, напарил тетку? – спросила Алена.

– А? – сбился Абрикосов.

– Ну, обжулил. Наколол.

Абрикосов начал было разъяснять, что в вопросах коллекционерства моральные проблемы возникают не так остро, как в обычных делах, и даже припомнил несколько соответствующих библиофильских историй, но скоро замолк, перевел разговор на другое.

Алена иногда бывала жутко прямолинейной. Но это должно было скоро пройти. Так, по крайней мере, полагал Абрикосов.

Но пока они еще стояли у светофора на Брестской улице.

– Беляево? – повторила она и потерлась подбородком о свой жидкий воротник. – Не-а! Ближний свет, Беляево! Бывай, Абрикосыч… и звони, если что.

И рванулась в толпу – они стояли на углу Белорусской площади, где подземный переход и мороженое. Абрикосов кинулся за ней, ухватил за рукав прямо у перехода через Брестскую, она сильно дернулась, светофор засвистел – там были такие свистящие светофоры для слепых – все хлынули на переход, и она, конечно, выдралась бы от него, но выручил пьяный. Пьяный старик налетел на них, обнял обоих и с ходу попросил закурить, закурить не было, он попросил десять копеек. Абрикосов отпустил Лену и дал ему два пятака, Лена не уходила, а старик понес какую-то несусветицу про дочку-сволочь и что только что из больницы вышел и со вчера не ел, и что бога молить будет, и Абрикосов дал ему рубль.

Просто чтоб отвязаться. Есть люди, которые отвязываются, отказывая. Абрикосов же отвязывался, отдавая. Ему в голову не пришло прорычать – пьянь паршивая, мне молока и хлеба купить не на что… Вернее, пришло, но завтра утром, когда выяснилось, что этот рубль был один из трех, а зарплата в четверг.

Старик-пьянчуга взял рубль и благодарно закивал, глядя на Абрикосова даже с какой-то жалостью.

Снова перекрыли Брестскую. Лена смотрела на Абрикосова и терла застывший подбородок, остренький и прыщавый.

– И так вся жизнь, – сказал Абрикосов, вздыхая. – Вот тыща человек толпа, а пьянь какая-то всегда меня найдет.

– У тебя глаза добрые, – неожиданно тихо, но очень слышно сказала Лена. – И все лицо доброе тоже.

В метро Лена, шмыгая оттаявшим носом, спрашивала Абрикосова о всякой ерунде: о квартире, квартплате, кем работала мама и отчего умер папа, и когда, и где схоронили, и где он учился, и про что писал диплом, и покупает ли он проездной – она, например, покупает, очень выгодно, и рассказывала о своих делишках, про маму в Ульяновской области, про Лен-пед, где учится, про общагу, лекции, кино и балдежный комок на Минаевском рынке, где она взяла сапоги за чирик. И повертела ногой, гордо показывая этот темно-лиловый кошмар. И от ее трескотни двинуло на Абрикосова той самой житейской мутью и пошлостью, от которой он баррикадировался всю свою сознательную жизнь. И, наверное, зря он все это затеял, пожалел охламонку, и книги его знаменитые она в упор не увидит, не просечет, и можно себе представить, что это за стихи в этом первоклассничьем портфеле таятся – он даже сочинил их про себя, пока она что-то там излагала, – «я тебя никогда не забуду, тебе верной всю жизнь я буду, я об нашей разлуке скорблю, но тебя беззаветно люблю». Голову на отсечение! И конечно, прав был Вовка, что вытурил ее. Еще бы пенделя дать, по отсутствующей заднице. Доброта, она хуже воровства. Сам себя обкрадываешь.

В прихожей она сняла свои ужасные цельнорезиновые сапоги на суконном начесе, и синие носочки тоже сняла, а из-под брюк у нее торчали серые рейтузы на штрипках и подхваченные черной ниткой чулки, и Абрикосов, всегда стандартно изумлявшийся туалетам сторублевых машинисток, сейчас искренне изумился, что и такое, оказывается, бывает.

Он достал из-под вешалки растоптанные Алискины туфли тридцать девятого размера, зато с муаровыми бантиками.

– Не смущает?

– Не-а. Спасибо. Мамины?

– Тетины, – криво усмехнулся Абрикосов.

– Ты, наверно, бабник жуткий? Раз один живешь?

– Ага. Синяя Борода. Я думал, ты меня сразу узнаешь. Давай руки мой, чай пить будем, ладно? Только вот сахара нет, ты уж не обессудь… Радимцева через «а».

– Сейчас, – она расстегнула портфель и достала целую пригоршню синих заверток с сахаром. – В буфете натырила, держи!

Сидели в кухне. Книг своих он даже не стал показывать.

Она пила уже третью чашку, отогреваясь.

Абрикосов вытер губы, отставил свою чашку в сторону и взял с подоконника кипу листочков. Оттягивал миг, бедняга.

– Ничего, что я так, за чаем?

– Пожалуйста. Можно я еще чайку?

– Валяй.

– Заварка кончилась.

– Ничего, ты так… жареной водички, – и Абрикосов вытащил из нагрудного кармана коротенький остро очиненный карандаш.

У нее был крупный косой почерк, мужской и крепкий, стойкий и летящий одновременно, отчетливый и загадочный.

Такого не бывает. Не бывает, не бывает, не бывает и не может быть никогда! – отчаянно думал Абрикосов, и внутри что-то обрывалось и оползало, как снежная шапка с крыши, и пот тек между лопатками, и в коленях щекотало, как в детстве, когда возвращался вечером по Дегтярному, а в арке покуривал Леша Француз со своей кодлой.

Абрикосов вскочил и снял свитер через голову.

– Ты чего? – испугалась она.

– Жарко…

– Ой, из карманов посыпалось… – и она бросилась подбирать ручки, бумажки и то самое дурацкое удостоверение.

– Плевать, – мертвым голосом сказал Абрикосов, сел и снова вцепился в листочки.

В некоторых местах ручка прорывала бумагу.

Не бывает. И не должно бывать. Но – вот оно.

Чудо.

Малообразованное, страстное, земное и кровяное, прекрасное в своей отваге махом охватить мир, безупречное в музыке языка, в невероятных ритмических сбоях, словно бы микрометрически рассчитанных, но все же случайных и свежих, поразительное в безотчетно-точных, нерукотворных рифмах чудо. А какое страшное чутье на все подержанное и бывалое, ни одного затертого сравнения, ни одной лежалой мысли…

– Все, – почему-то сказал Абрикосов и отложил листки.

Она сглотнула слюну – наверное, волновалась.

Абрикосов глядел в угол. Он не мог на нее посмотреть, у него дрожали руки, он сцепил пальцы, чтоб она не видела, и вдруг почему-то захотелось ее убить. Молниеносная ненависть. Сжать железными пальцами это синюшное куриное горло – потому что так не бывает, не бывает и не должно быть, слышите, вы!!!

Только горло-то, наверное, стальное.

– Плохо, да? – спросила она.

И вдруг позорная злоба ушла, и нахлынуло благоговение. Такого еще не было с Абрикосовым, нет, один раз было, в Малом зале, на Алискином первом сольном концерте, но сейчас было сильнее, в сто, в тысячу раз сильнее, и потом, там была консерватория, и ведущая в длинном платье, и цветы, и хлопки, а сейчас – только прорванные листочки.

– Кому показывала? – спросил он.

– Этому… Владимиру Викторовичу.

– И все?

– И все… Плохо, да?

– Лена, – у Абрикосова дрогнул голос. – Я… я не знаю, что сказать. Слов нету у меня. Ты – чудо. Лена, Алена, чудо. Два слова. Ты – чудо.

– Врешь ты все, – сказала она и отвернулась.

– Алена! – Абрикосов на табурете придвинулся к ней. – Я не могу рассказать, не могу убеждать. Глупо это, ты… ты просто сама не понимаешь, кто ты есть на самом деле!

– Кто?

– Чудо, чудо, чудо… – он взял ее руку и поцеловал, у нее жесткая была рука и очень горячая, он целовал ей пальцы, все вместе и каждый в отдельности, она не отнимала руку, но и не придвигала к его губам, он глубоко вдохнул и ощутил ее запах, запах вымытых дешевым шампунем тонких русых волос, чистого штопаного белья и хлорированных общежитских простынок.

У него снова задрожали руки. Он поднял на нее глаза.

– В душ и в постельку, да? – тихо и слышно спросила она.

Странный был у нее голос – она могла громко говорить, кричать и даже визжать, захлебываясь от злости, и было вполне обыкновенно, но стоило ей заговорить тихо, то казалось – на стадионе в последнем ярусе будет слышен ее шепот. Прекрасный голос для чтения стихов под открытым небом, на старинной замковой площади, при свете факелов и прожекторов, где-нибудь на Авиньонском фестивале, – пророчески подумал Абрикосов.

– Алена! – Абрикосов отшатнулся и всплеснул руками. – Я, конечно, крупнейшая Синяя Борода, но, право же, не настолько…

– Ясно, – легко вздохнула она. – Спасибо, Абрикосыч, добрый ты человек на самом деле, и это хорошо, и я пошла, пожалуй, – она стала выбираться из угла между столом и плитой.

– Заре навстречу, – и Абрикосов тыкнул ей в нос запястье с часами.

– Позднотень… – сказала она. – А на такси нет, а у тебя если есть, то последние, так?

– Так, – развел руками Абрикосов. – И в общагу не пустят.

– Верно. Раскладушка есть у тебя?

– У меня их три, только не надо нам раскладушек.

– Почему? – нахмурилась она.

– Да потому, что ты ляжешь в моей комнате, это у меня вроде спальни, – он провел ее через темную большую комнату в меньшую смежную. – Вот тут. А я там, на диване. – Они вернулись в большую комнату. Он зажег свет. – Сейчас я тебе белье организую.

– Все прочел? – спросила она про книги.

– Почти… – усмехнулся Абрикосов, роясь в комоде. – Держи полотенце.

– Я тогда купнусь у тебя, ладно? А то у нас не душ, а чистая помойка. Мы так и говорим, – засмеялась она, – «Айда, девки, на помойку!» От слова «помыться»!..

– Айда, Алена, на помойку! – смеясь, скомандовал он.

– Есть такое дело! – она отдала честь и сделала налево кругом, наткнувшись на пианино. – А это чье?

– Мое, – отмахнулся Абрикосов.

– Бывает… – сказала она и подняла ногу, на которой болтался растоптанный некогда лаковый Алискин туфель с муаровым бантиком. – Начинаем наш концерт!

– Ты просто чукча! – разозлился он. – Шибко умный! Айда на помойку!

Да, чудо, – размышлял Абрикосов, лежа на диване под прибитым к углу деревянным золоченым ангелом из закарпатской церкви – привез и подарил художник Колька. Неотесанное, нахальное, некультурное и безграмотное чудо. А откуда взяться культуре? Тот же пединститут – представляю себе, как там учат немецкому языку. Готовят училок для сельской школы, гутен морген, киндер… Да, братцы, да, великая поэтическая Россия, в кого же ты вложила свою страсть, свой подземный гул и пульс, на ком остановила свои усталые очи? – так вот красиво и литературно размышлял Абрикосов, и не было зависти, был восторг и какая-то особенная, чистая и нежная, освежающая душу любовь.

Мелькнула дверь ванной, и Алена зачем-то завозилась в прихожей.

– Спишь? – приблизилась она к двери. – Отвернись.

Краем глаза Абрикосов углядел, что она накинула на плечи свое пальто.

– Дурында! – крикнул он, когда за ней закрылась дверь маленькой комнаты. – Там же халат в ванной!

– Баб своих ряди в тот халат! – весело крикнула она. – Пока!

– Спокойной ночи.

Абрикосову вдруг страшно не понравились эти веселые и бесполые отношения. Он слышал, как она скинула пальто, уселась на кровать, сдвинула в сторону туфли. Легла. Наверное, свернулась калачиком, зуб на зуб… Даже ночной рубашки нет. Абрикосову захотелось к ней – просто согреть, накинуть лишний плед, подоткнуть, постоять на коленях у изголовья. Нагнуться и шепнуть – «спи…» Но он сдержался. Пусть она привыкнет, сживется, сроднится – ведь и сам он тоже такой, он все понимает. Мой бедный воробей.

– Сережа! – он проснулся от ее громкого шепота. – Сергей! Абрикосыч! – звала она из-за двери. – Уснул?

Он бесшумно сел в постели, но тут услышал, что она сама поднимается с кровати, нашаривает туфли, накидывает пальто, идет к двери. Он лег и притаился. Она медленно, не топая, прошла через комнату. Смешной профиль на фоне низкого окна – коротковатое пальто и худые некрасивые ноги. Вышла в переднюю, зажгла на кухне свет, налила чайник, поставила на плиту. Зажгла газ. Уселась на табурет. Слышимость потрясающая.

Абрикосов тихо встал, одернул пижаму, сверху надел махровый халат и вышел в прихожую. Сквозь стеклянную дверь кухни он увидел, как она сидит над листом бумаги.

– А? – вдруг заметила она Абрикосова. – Не мешаю? Извини, я всегда ночью… в общаге нельзя днем, и я на кухне ночью… – У нее были мутные глаза.

– Ничего, ничего, – зашептал Абрикосов, – а я просто на тебя посмотрю, можно?

– А… ага, – она снова вцепилась в бумагу. – Сейчас, я сейчас, быстро…

– Алена, – он вошел в кухню. – Я тебя люблю.

– И что? – она неясно взглянула на него.

– И ничего, – он шагнул к ней, отодвинул от нее листок и сильно обнял за плечи, прижал к себе. Сквозь пальто, сквозь драп и ватин он почувствовал, какие жесткие и костлявые у нее плечи.

Она смотрела в сторону и шевелила губами. Он нагнулся к ней, чтоб поцеловать. Она сильно его оттолкнула.

– Отлипни! – крикнула она. – Отлипни, скот! Не мешай!

Схватила свой листок, всмотрелась в него и вдруг взвизгнула так, что стекло тенькнуло в шкафу.

– Забыла! – визжала она. – Забыла, забыла, забыла!!!

Швырнула листок на пол и кинулась на Абрикосова с кулаками, пальто распахнулось, и Абрикосов поспешно выскочил из кухни.

– Приютил на свою голову… – пробормотал он, зажигая на всякий случай свет и растерянно садясь на диван.

Минут через пять она без стука вошла в комнату.

– Вспомнила! – возвестила она, как об избавлении, и опустилась на пол перед диваном, натянув пальто на колени. – Вспомнила, слава тебе господи, думала, не вспомню – повешусь. На раз! И тебя прикокну за компанию, нашел время лизаться, Абрикос Иваныч… Отчего вы все такие? Что с меня любви?

– Ладно, ладно, не надо… – замахал рукой Абрикосов. – Слушай, а ты вообще много стихов читала?

– Читала. Не так, как ты, наверное, – она покосилась на книжные полки, – а вообще, конечно, много.

– А кто из поэтов нравится?

– Ну! – засмеялась она. – Много кто. Лермонтова люблю, конечно. Маяковского не особенно. Пастернака тоже люблю, круто писал человек, – она сжала и вывернула кулак, – читаешь, вся дрожишь на самом деле… Вот бы так научиться, только не в подражание, а вообще. А он правда был еврей?

– Правда.

– Ну и подумаешь! Я, например, тоже чувашка наполовину, по отцу. А по маме вообще эстонка из-под Ленинграда. Они с бабушкой в эвакуацию приехали и остались навсегда… В общем, много кого люблю. А Пушкина пока не просекаю, к сожалению… – она задумалась. – А может, это я так, по глупости, в знак протеста.

– Ничего, просечешь, – тихо улыбнулся Абрикосов.

– Чайник вскипел, – она поднялась, стараясь не распахиваться. – Ты только, Сережа, не злись на меня, пожалуйста, хорошо? Я когда сочиняю, ненормальная на самом деле, – она остановилась в дверях. – Один раз комендантша пришла меня с кухни гнать, я ее кипятком обварила немножко… прямо чайником запулила. Но ничего, главное, без волдырей. Прощения попросила, и все. Мне в деканате выговор дали и направление в психдиспансер. Совсем намылилась идти, а девчонки отговорили, и я замотала. А то влепят шизуху, потом не отмажешься. Говорят, ни за руль, ни в загранку. Ну, ты спи давай…

Интересные дела, – думал Абрикосов, ворочаясь на диване. Значит, в этой дремучести играется еще руль и загранка? Откуда, как? Может, просто слова, пересказ низкопробного трепа? И этот шпанский язык – намылилась, отмазалась – ведь в стихах у нее чистейшая светлая русская речь. Откуда, почему? Потому что чудо. Дремучее чудо из лен-педовской общаги. Чуваш и эстонка, смешение кровей, встретились чуваш и эс-тонка и родили чудо…

И он уснул наконец под ее возню на кухне.

4

А наутро, на свежую голову, он объяснил ей, что чудо-то она, конечно, чудо, но еще в начальной стадии развития. Что сейчас она как тусклый, похожий на стекляшку камешек, и много надо труда, долго обтачивать и шлифовать, чтобы вышел запрятанный в том камешке бриллиант. И что только его, Абрикосова, громадный опыт и чутье, и умение разглядеть настоящую поэзию под неуклюжим плетением словес – только это позволило ему угадать в ней то, чем она обещает быть со временем.

Конечно, он рассказал все это не такими словами, а проще, доступнее, на примерах. И добавил к тому же, что нужно что-то делать с общей культурой, нужно спешно подбивать хвосты, читать и думать, думать и читать, потому что на одной юной крови и страсти далеко не ускачешь, нужно развитие, путь, а у нее институт, причем немецкий язык очень трудный, второй курс, все сложнее и сложнее будут идти дисциплины, а взять на себя такую ответственность, чтоб посоветовать все бросить и засесть за чтение, – он даже в некоторой растерянности, ибо о поэте судят все-таки не по обещаниям, а по свершенному, а она пока – не прими в обиду, Алена, – все же еще только обещание. Сильное, крепкое и даже вроде бы надежное, но – обещание. Это надо понимать, дать себе отчет.

– А я даю отчет, ты не думай, – сказала она на все на это. – А насчет института ничего, где можно, сачканем, где надо, подзубрим, ты только давай мне книги читать какие надо, и вообще… Глупо, наверное, я говорю, но ты учи меня, Сережа. Я буду стараться, честное слово, и у меня вообще хорошая память. Ладно?

И она покрутила ему пуговицу на свитере и поглядела в глаза. И весь утренний запал – а ведь Абрикосов твердо решил вежливо от нее отделаться – разом с него слетел.

– Алена, что ты… – растрогался он. – Ты только приходи ко мне, и все.

– А когда?

– Смешная ты, в самом деле… Да вот отучишься, и приезжай.

– Я тогда с последней пары сбегу. А ты дома будешь?

Абрикосов выдвинул ящик стола, залез поглубже, вытащил ключ на колечке.

– Держи… Значит, кухня-холодильник, белье сунешь в комод, вот и все, пожалуй. Да. Книги. С книгами ты поаккуратней. Они, видишь ты, не то чтобы очень редкие, но вообще довольно дорогие.

– Дурак! – она швырнула ключ на стол и прыгнула в прихожую, принялась натягивать свои уродские сапоги.

Он силком отогнул ее от пола и вложил ей ключ в ладонь.

– Прости меня, – он попытался заглянуть ей в лицо, она отворачивалась и отталкивала ключ. – Ну, прости. Прощаешь?

– Прощаю, – пробурчала она. – На первый раз.

Надобно сказать, что Сергей Николаевич Абрикосов при всем своем поразительном многознании знал не так уж много. Он больше любил обобщать, парадоксально сопоставлять, анализировать и делать нежданные выводы, а вот что касается положительных, или так называемых фактических знаний, то тут часто выходили довольно неприятные проколы. Например, на зачете по первой половине девятнадцатого века ему достался элементарный, в сущности, и весьма благодарный для рассуждений и обобщений вопрос – полемика Пушкина с романтиками. Он удачными штрихами обрисовал литературную и политическую ситуацию в России, коснулся проблемы романтизма как такового, тезиса о герое и толпе, упомянул Платона, немецких философов, протянул ниточку вперед, к Ницше и договорился до того, что объявил романтизм с его противопоставлением возвышенного героя и серой пошлой массы – парадоксальным предшествием нацистской идеологии. Все это, может быть, по зрелом размышлении, было и так, экзаменатор, жалкий периферийный стажер с латунной расческой, торчащей из нагрудного кармана, проникновенно кивал, изумлялся блеску эрудиции и даже что-то быстренько записывал в своей школьной тетрадке, чем немало польстил Абрикосову, – но потом задал простенький чисто фактический вопрос. Так сказать, по теме.

Зачет он все-таки поставил. Из уважения к оригинальному мышлению, как сказал он, расписываясь в зачетке кругленьким девичьим почерком. Было стыдно. Так стыдно, что хотелось рассказать, избавиться.

Рассказал Алиске. Они тогда только что поженились.

– Ай, брось! – она нахлобучила ему шапку на брови. – Стыд пройдет, зачет останется!

Ему не понравилось это одесское хабальство – правда, Алиса была из Молодечно, но все равно. А сама Алиса нравилась – особенно нравилась ее бессовестная и откровенная любовь ко всему вкусненькому, сладенькому, телесно-утешительному. В общем, чай чтоб был раскаленный, а вода – ледяная. Не жила, а наслаждалась жизнью, хрумкала за обе щеки пирожные, конфеты, шлягеры в «Иностранке», просмотры и премьеры, поцелуи в автоматных будках и любовь на снятой квартире, лопала, заглатывала и томно отирала крупные красивые губы провинциальным надушенным платочком. Духи «Диорессанс». Деньги ей присылала мама из Молодечно, и еще папа, который жил с мамой в разводе и страшно любил дочку, и еще тетя с-под Киеву – «фун Егупец» – подмигивала Алиска, распатронивая очередной перевод. Она болтала на идише, и по-белорусски, и даже по-литовски, и, наверное, вовсе не была так уж примитивна, как в плохие минуты казалось Абрикосову. Плюс к тому эта сластолюбица получала у себя в Гнесинском повышенную стипендию – была круглой отличницей.

– Вкусненькая сонаточка, – говорила она, своими выпуклыми глазами пробегая обмызганные нотные листы. – Вся такая остренькая…

Абрикосов приходил в отчаяние, заставлял читать серьезные труды по музыкальной эстетике. Она слушалась, надолго замирала в кресле с многоумным трактатом, а Абрикосов с любовным умилением глядел, как квинтэссенция духа перетекает в Алискину голову.

– А ничего излагает, – поднимала она глаза. – Вполне аппетитненько…

И этим ставила его в полнейший тупик. Большая, глазастая, рукастая – не в смысле умелая, а просто здоровенные были у нее лапы. Они мерились ладонями, и крупная абрикосовская рука оказывалась чуть меньше Алискиной. Сильные руки. Запросто могла придушить – вот так вот прямо взять и придушить слегка, до закаченных глаз и опасной синевы, какого-нибудь наглого хипаря при выходе из кафе «Метелица». Но вообще руки она берегла, потому что была скрипачкой. Чья-то там – Абрикосов забыл – любимая ученица. Когда в Москву приезжал Менахем Либкин, она по нахалке протырилась сквозь все кордоны к нему в номер, поговорила с ним на идише и сыграла «Чакону». Великий расписался ей на нижней деке скрипки острой ковырялкой для трубки.

– Знаешь, какие у него трубки? – говорила она Абрикосову. – Как будто такие симпатичненькие деревянные зверюшки. А что бы тебе не курить трубку? Тебе пойдет к бороде. Будешь как настоящий писатель – борода и трубка. Давай я куплю тебе трубку.

Интересно, она на самом деле была такая идиотка или просто издевалась над Абрикосовым? И за что, почему она его любила? Он – ясно, и дело не только в жаркой, умелой и неустанной Алискиной любви, она была для него то, что он называл «свое-чужое», никаких точек соприкосновения, все не так, а все время хотелось быть рядом, познавать, ощущать это чужое и не такое. А она? Ах, да. Добрый. Добрый, заботливый, ждущий после репетиции, бегающий по аптекам, заставляющий читать книги. Сиделка и массажист. Алиса часто болела какой-нибудь чепухой, болела жадно, смачно и обстоятельно, стонала и охала, раскидывая руки, ей надо было вертеть подушку на холодную сторону, греть ноги, она бесстыдно раскрывалась перед ним для горчичников и банок, для натираний вонючим нутряным салом по молодеченским рецептам, и никакая хворь не сбивала в ней любовного стремления. В жару, в ангине, в насморке и кашле – еще вкуснее, еще слаще.

Все сгубила ее неугомонная протырливость в этой жизни.

Вперед и вверх – она не считала нужным скрывать.

– Вперед и вверх! – зычно восклицала она, врываясь после очередного пробитого с таким трудом концерта в коммуналку в Дегтярном переулке, будила соседей и пугала тихую абрикосовскую маму, так и не вставшую на ноги после папиной смерти.

На мамины похороны она притащила похабно дорогой венок из живых роз, но плакала искренне, и даже выла, как выли, наверное, старозаветные вдовы и сироты в городах и местечках – ой, вейз мир!.. О, горе мне!..

Вперед и вверх. Она наклеивала в альбом отзывы газет о своих выступлениях. Копила программки. Напрашивалась на интервью. Ни разу не отказала в шефском концерте – хоть в любой дыре. Разрыв с Абрикосовым начался, когда она вдруг затеяла организовать струнный ансамбль имени Фомина – был такой почти забытый русский композитор XVIII века. Под собственным руководством. Она даже записалась на прием к министру культуры товарищу Демичеву. До министра, правда, не дошло, все было положительно решено на более скромном уровне, но именно из-за Алискиной решительности – ясно было руководящим работникам, что такая и на министре не остановится.

Она предложила Абрикосову должность эстетического консультанта, поскольку ансамбль создавался для пропаганды забытых сокровищ музыкальной культуры. Хорошая должность, и интересно, и на виду, и деньги, а там пиши свой роман, кто ж мешает?

Абрикосов отказался.

– Так и я ж могу отказаться, – грустно сказала Алиса и впервые в жизни посмотрела на него без смеха и подмига, а вполне серьезно и даже умно. – От тебя, тайерер.

Что в переводе значит – дорогуша.

– Гляди, – равнодушно сказал Абрикосов.

– Файн, – сказала Алиса. – Погляжу.

Кстати, это она подарила Абрикосову то самое издание «Фацетий» с автографом Дживелегова. Он, в частности, научил ее разбираться в редких книгах.

Но если честно разобраться, то надобно признать, что и в редких книгах Сергей Николаевич Абрикосов разбирался не то чтобы очень. Именуя себя библиофилом, он охотился за тем, что настоящие, тертые и знающие книжники называют «пошлыми редкостями», то есть редкостями, про которые и дураку ясно, что они редкие и ценные. А настоящие драгоценности, бывало, по-дурацки прошляпливал. Была одна удачная вязка, целиком взяли потрясающую библиотеку Куманецкого из Львова, перевезенную в Москву, но почему-то осевшую в Подольске у клинического шизофреника, преподавателя текстильного техникума. Какая-то седьмая вода на киселе, книги держал в сарае, в ящиках, среди курей. Главным в этой вязке был Абрикосов, он все разнюхал, и устроил, и сделал цену, и поэтому мог выбирать первый – правда, под придирчивым контролем совместников. Ух, разгулялся Сергей Николаевич – взял весь бесподобный подбор «Альционы» и почти все по Древней Руси, – остались совместникам рожки да ножки, и среди них – тридцатистраничная брошюрка некоего П.В.Виндюкова – «Граф Толстой и земельная реформа» – без года и места издания, какая-то унылая полемика и с Толстым, и с правительством. Полистал и отложил. Брошюрку ухватил Сема Козаржевский. Она стоила столько, сколько три такие библиотеки, а точнее, цены ей просто не было – в Ленинке нет, в Публичке нет, ни в каких каталогах нет, туманное упоминание в письме Горемыкина, тираж был уничтожен по личному приказу Столыпина, типографию разгромили, корректор, утаивший экземпляр, сгнил на Акатуе, а самого Павла Венедиктовича Виндюкова, из младших народовольцев, повесили военно-полевым судом.

Сема передал эту драгоценную книжечку в дар Ленинской библиотеке. Было в «Вечерке». Сема закопался в архивах и заключил договор на книгу «Косой дождь. Повесть о Павле Виндюкове» – для серии «Пламенные революционеры».

У Семы Козаржевского все шло в дело, – так или примерно так, но с изрядной долей презрения думал Абрикосов.

Алена действительно запоминала все, что говорил ей Абрикосов, причем запоминала сразу и намертво, и поэтому просто жаль, преступно было бы пудрить ей мозги общими рассуждениями и парадоксами. Сначала она должна была начитать какой-то необходимый массив, начиная с русской классики.

Вольные анализы и сопоставления не проходили с Аленой еще и потому, что она часто ломала абрикосовские рассуждения каким-нибудь простым фактическим вопросом – как тот самый, пошлый экзаменатор по русскому романтизму. Провинциальная дотошность. Абрикосов научил ее пользоваться справочной литературой, тем более что у него был полный Брокгауз, и Философская энциклопедия, и Историческая, и Военная, и даже Дипломатический словарь.

Родительскую Большую Советскую Энциклопедию он по-благородному отдал Алисе.

Научил пользоваться справочниками и прибавил, что это есть необходимейшая часть общей культуры, потому что не надо задурять голову бесконечной мешаниной фактов. Но Алена резонно возразила, что все это, наверное, так, но кое-что запоминать все ж таки надо. Просто знать, безо всяких Брокгаузов. Ведь она же читает и запоминает все, что он велит.

Смешно сказать, но через несколько дней Абрикосов начал специально готовиться к вечерним разговорам с Аленой. Действительно, смешно – он, выпускник филфака МГУ, эрудит, библиофил, на пятнадцать лет старше – да ее на свете не было, когда он уже читал переписку Достоевского.

Кстати, Достоевского она знала, как ни странно, довольно хорошо – можно сказать, подряд и вразбивку.

Перед сном он опрашивал ее по прочитанному. Она отвечала очень четко, но сухо, по существу заданного вопроса, а когда Абрикосов просил ее высказаться от себя, поделиться собственными мыслями, то она либо отмалчивалась, либо несла совершенную чушь. Прочитав Цветаеву и Ахматову – она очень быстро читала, – она вдруг заявила, что это все слюни и сопли, и женщинам вообще нельзя писать стихи, дико прет либо вонючая баба, либо дамочка-выпендрежница, одинаково противно, а если вдруг начнет выделываться под мужчину, то вообще тошнит. И вообще, волос долог, да ум короток, дорога от печи до порога, и не надо соваться не в свое дело. Абрикосов испуганно взглянул на нее, захотел спросить, кем она себя считает в таком разе, но на всякий случай сдержался.

После долгих ломаний и уговоров Алена согласилась взять женский халат, висевший в ванной, предварительно прокипятив его в стиральном порошке часа четыре, отчего вся квартира пропиталась сырым прачечным паром, и Абрикосов даже забоялся, что размокнут книги. И каждый вечер она командовала из прихожей отвернуться, пробегала через комнату к себе, в меньшую смежную, ночью возилась на кухне, и ничего между ними не было.

5

Был поточный день – то есть только курсовые лекции и потом физкультура, – и Алена решила сачкануть. Абрикосов ушел в свой Дом культуры Горбунова и потом по кой-каким делам, и она сидела в маленькой комнате и читала «Илиаду» в переводе Гнедича, прилежно заглядывая в примечания, в объяснения устаревших слов и мифологических понятий.

Щелкнул ключ в дверях – наверное, Абрикосыч вернулся. Несмотря на свою, как он выражался, службу, он уходил и возвращался, когда хотел. «Хорошая служба, – мельком подумала Алена, – мне бы такую…» Но вставать с места или окликать его не стала, она вообще терпеть не могла прерывать начатое дело. Надо будет, сам зайдет или позовет.

Человек отряхнул ноги от снега, вошел на кухню, что-то там поделал, – сквозь гекзаметры слышала Алена, – потом зашел в большую комнату. Брякнула чашка. Алена потянула носом, потому что вдруг запахло чем-то не тем, и женский голос произнес:

– Во бардак…

Алена неспешно дочитала в примечаниях про Алкиону, заложила книгу шпилькой и встала со стула – она всегда читала сидя, положа локти на стол, как школьница.

– Бардак, – подтвердила она, войдя в большую комнату.

У абрикосовского стола стояла здоровенная и довольно красивая тетка, с черными и, видать, буйными, но туго уложенными волосами под норковой шапочкой, в нежнейшем кожаном на меху пальто, в лайковых сапогах, присборенно облегающих толстые и стройные ноги. Она презрительно оглядывала неубранные с вечера пиалушки и жестяные консервные крышки с окурками. Вчера Абрикосов разжился индийским чаем, и под это дело был треп с друзьями до полтретьего, заваривали прямо в чашки, чтоб покрепче, и сейчас спитой чай досыхал в пиалушках, и кислый запах вчерашних окурков мешался с нетутошними духами.

Алена вообще в доме не сорила и всегда споласкивала за собой чашку и тарелку, но так, чтобы делать уборку и наводить блеск, – чего нет, того нет.

– Бардак, – сказала Алена, – точно. Бардак, когда без спросу вламываются.

– А ты кто? – засмеялась роскошная пришелица.

– Алена меня зовут.

Та оглядела хилую Аленину фигуру, в великоватых серых рейтузах и вигоневом свитерке.

– Алиса Рафаиловна, – и протянула огромную смуглую руку.

– Слыхали, – руки в ответ Алена не подала.

– Ух ты! – захохотала Алиса, тыкнув на Алену пальцем, а потом сказала: – Ты бы, Леночка, хоть бы убирала в доме, что ли. Ты же вроде женщины теперь, так что давай, содержи его в порядке, раз уж с таким сокровищем связалась, на шею навалила!

– Беги отсюда, – лениво сказала Алена и добавила: – Бекицер.

Она подхватила это словечко у Любки Киршинбойм, соседки по общаге. Что в переводе значит – быстренько.

Алиса растерянно замигала – так, наверное, теряется и пугается врубовая машина, наткнувшись в толще породы на нечто более твердое, чем ее стальные закаленные жвала.

– Беги, – повторила Алена. – Подлячка.

– Подлячка?! – вспыхнула Алиса.

– Подлячка, подлячка, – кивнула Алена. – Все про тебя знаю, какого человека предала, святого, доброго, настоящего человека предала, дубленками обвертелась, беги отсюда, не воняй мисдиором своим в чужом доме…

– В чьем доме?! – заорала Алиса и треснула кулаком по пианино. – А это чье? А это? – она больно наступила Алене на туфлю, так что муаровый бантик повис на двух ниточках. – А это, а это, а это? – она тыкала в люстру, диван и торшер, в красивый подсвечник на столе, в коврик на полу, в ворсистую подушку. – Чье? На чьи денежки, а? На чьи? – она рванулась к книжной полке, выковыряла разом академический трехтомник Плавта. – На чьи?

– Не трожь! – взвизгнула Алена. – Забирай! Забирай свою шарманку, всё забирай, – она скинула туфли и зафутболила их в Алису, – и беги, не пачкай!

Алису взорвало, закрутило и понесло, она ничего не могла поделать с собой, ей даже сбоку стыдно было себя такой видеть и показывать, местечковая бабища проснулась и вспыхнула в ней, грудастая и горластая, тетя Миндля Мордковна с-под Киеву, фун Егупец, но остановиться не могла, все выложила этой дохлой шлюшонке – про этого святого шизофреника, бездарного, бестолкового, никчемного трепача и болтуна, с него радости только в койке, и то не всякий раз, ах, я сегодня заработался, мужик, тоже мне, муж на полставки, и какой при этом злой и завистливый. Добро бы в открытую злопыхал, а то весь добренький такой. Ласковенький, а внутри дерьмо бродючее, как в сортир дрожжей кинули, и в башке сортир полнейший, образованная помойка, роман пишет, читали, пытались, шизня и бред, одни цитаты, нет, это ж с ума сойти, это ж филфак МГУ, неужели там все такие, ничего мразнее не видала, с осветителем спать буду, за осветителя замуж выйду, от осветителя детей нарожаю и тебе, кретинка, советую!

Алена все спокойно дослушала, отшагнула назад, взяла со стола тяжелый литой с эмалью напрестольный крест – опять чей-то подарок. Выменяли у сторожа за бутылку. Ухватила получше. У нее совсем исчезли губы.

– Беги, – своим стадионным шепотом сказала она. – Раз, два, три… Ну?

И всерьез замахнулась.

Алиса перехватила ее руку, сжала так, что косточки затрещали, крест выпал и больно заехал по ноге, но она все держала Алену, и вдруг снова стало стыдно, уже не сбоку, как когда орала, а прямо.

– А может, он правда добрый, – выдохнула она. – Вот я руку сломала, прямо лучевую кость, представляешь, что такое для скрипачки? Он мне массаж делал, по восемь часов в день, а потом даже по десять. Сидит и трет, и хоть бы что. Может, я б и играть не смогла, пошла бы в музыкалку или в садик.

Они вышли в прихожую. На кухонном столе Алена увидела какие-то пакеты. Взглянула на Алису.

– Сыр, колбаса, масло. Фарш, – сказала та. – Гречки два кило. Гуляш и вермишель.

Алена молча взяла из угла прихожей шикарную Алисину кожаную торбу, пошла на кухню, попихала все обратно.

– Держи. Забирай.

– Ну отдай деньги, раз ты такая, – попросила Алиса и даже попыталась подмигнуть весело: – Плюс за доставку на дом, как в отделе заказов.

– Забирай. Денег нет, – сказала Алена.

– Ну, в долг. Будут, отдашь. Ну, пиши расписку, гордая!

– Иди, сколько раз просить.

Хлопнула дверь. Алена постояла, подумала и вдруг бросилась по лестнице следом.

– Ключи отдавай!

Алиса поставила свою торбу на подоконник, расстегнула сумочку и среди недоступных воображению пудрениц и косметичек разыскала связку ключей. Отстегнула нужный. Алена взяла и повернулась идти назад, но Алиса сгребла ее своими ручищами, обернула к себе, взяла за лицо, вгляделась и вдруг заревела.

– Бедненькая, бедная, бедная, – всхлипывала она, целуя Алену в лоб, в нос, в щеки и в голову, пачкая ее растекшейся ресничной краской. – Бедная деточка, – обняла, прижала к своей толстой груди и зашептала, морщась и брызгая слезами. – Если б я тогда не скинула, у меня б уже такая доченька была… такая же нахалка и бандитка…

– Отлипни, – мрачно сказала Алена, оттолкнула ее и пошла вверх по лестнице.

Она шла босиком по бетонным ступенькам, по тающим ошметкам грязного снега. А дома первым долгом выкинула в помойку эти туфли с бантиками и достала из портфеля физкультурные чешки. Потом принялась за уборку: перемыла посуду, все вымела, промыла и протерла, обмахнула книги, выколотила на лоджии коврик и покрывало с дивана, отодрала вековые натеки на помойном ведре, отдраила ванну, обе раковины и унитаз, и кафель тоже, и линолеум на кухне, жалко только, что зима, а то она и окна бы тоже вымыла. Грязи было жутко много, она вся вымокла даже, и после сполоснулась в душе, походила по квартире голая, чтоб хорошо обсохнуть, оделась, решительно вздохнула и села за абрикосовский стол. И раскрыла без спросу его роман. Правда, осторожно, чтобы он ничего не заметил.

Было очень умно и не всегда понятно, но страшно интересно – именно потому, что непонятно. Интересно было думать и угадывать, и когда угадывалось, было здорово. Конечно, эта жирная крикуха просто ни черта не поняла, да и откуда – музыканты, они же, наверное, просто божьи люди, вроде птичек на ветке, мозгов мало, да и зачем птичке мозги? Поет, и спасибо.

Правда, было много непонятных слов и неизвестных фамилий.

Алена их не пропускала и за каждым таким делом лазала в Брокгауз или Историческую энциклопедию. И на каждое обращение к словарю она выкладывала на край стола спичку. Через два часа было тридцать две спички, и коробок кончился, потому что он был немножко начатый. Алена пошла на кухню за другим коробком.

Она ничего не рассказала Абрикосову вечером, все было как обычно, попили чаю, и экзамен по прочитанному, и задание на завтра, и маленькая лекция о поэтах пушкинской поры. Слава богу, не было гостей. Она долго возилась на кухне, бестолково перебирала тетрадки и конспекты, ждала, когда он наконец уляжется и начитается перед сном – он иногда читал в постели до часу, до половины второго. Щелкнул выключатель лампы, заскрипел диван – он, наверное, укладывался поудобнее. Уже привык к ней, будто к соседке. Она пошла в душ, стояла, сутулясь, под еле теплым дождиком и смотрела на свои худые жилистые ноги со втянутыми коленками, плоские безмясые бедра, некрасиво торчащий пупок и сильно выпирающие полукружья ребер. Потом вытерлась, набросила халат, еще раз промокнула ступни и пошла в комнату.

Он спал, сильно закинув голову и открыв шею с тяжело прорисованной артерией и крутым кадыком. Борода сильно задралась кверху, свет из окна падал на него, и лицо казалось скуластым и желто-серым, а глаза темными и запавшими, в тени. Как святой, – подумала Алена.

Она тихо села на краешек дивана, Абрикосов заворочался, она положила левую руку себе на колено, а правую уперла в диванную спинку. Сердце билось так, что казалось – в ушах лопнет.

– А? – вдруг открыл глаза Абрикосов. – Ален, ты?

– Сережа, – сказала она, – ты в первый день сказал, что меня любишь, ты, наверное, просто так сказал, а я тебя люблю на самом деле.

Было очень хорошо, необыкновенно хорошо, сильно, смело и свободно, только легкий странный осадок – в свои неполных двадцать лет Алена, оказалось, была уже опытной женщиной, а Абрикосов – правда, он тут же презирал себя за эти пошловатые мечты, – а Абрикосов мечтал, что он ей будет первым учителем и руководителем во всем, первым настоящим человеком и, конечно, первым мужчиной. Нет, конечно, опытная женщина – это сильно сказано, но все-таки она много уже понимала, и чувствовала, чего хочется ему, и брала, что ей было нужно самой, и все это легко и хорошо. Пять человек у нее было до Абрикосова, она ему сразу, прямо тут же, все рассказала, положив руки ему на грудь и глядя через темноту в лицо. Пять человек. Первый раз у себя в Карныше, после выпускного вечера, он потом сразу в армию призвался, вместе в одном классе учились, только один раз, вообще не считается, это почти у всех девчонок из класса было. А другие в Москве, студенты, три человека, со старших курсов, двое общежитских и один москвич. И еще один преподаватель – ездила домой к нему латынь досдавать, веселый мужик, не поймешь, сколько лет, вроде молодой, а лысый. Поил вином, «Алазанская долина», вкусное и жутко по костям бьет, зачем я тебе все рассказываю, и анекдоты загибал, сначала про евреев, про чукчу, потом про жену с любовником и про это все, в общем, про секс, совсем зарассказывал, загипнотизировал. Две недели потом у него дома жила, он вообще-то холостяк при мамаше, пока мамаша была в санатории… И еще, еще было, Сережа, не знаю, как сказать, ты только меня прости или сразу придуши, потому что я теперь только твоя, вся твоя на самом деле, вся, понимаешь, вся, вся… еще было, – она отчаянно завертела головой, – ну, в общем, все вместе, по пьяному делу, ребята вина нанесли, может, они туда что подмешали, не знаю, и картинки показывали, а у нас девки вообще страшно заводные, но и я хороша, конечно, раз тоже завелась, жутко стыдно было, но ужасно сильно, и поэтому еще стыднее, я потом на девчонок не могла смотреть, даже к декану ходила, чтоб перевели в другую группу… Прости меня, прости, ты все равно у меня самый первый в жизни человек, а другое, этого же на самом деле не было, я только сейчас поняла.

Бог есть на свете, – шептала она, – раз у меня такое счастье теперь, вот, говорят, бог все видит, не скоро скажет, а мне он скоро сказал, ведь мне двадцать только в марте будет, вся жизнь впереди, а уже такое счастье, ведь мы навсегда теперь, скажи, скажи, скажи – навсегда? Поклянись, а то убью… Зачем ты раньше к нам в Карныш не приехал, ты же говорил, ездишь на разные семинары, приехал бы и забрал меня, и я была бы у тебя с самого детства. А может, наоборот, чтоб я лучше понимала, какое у меня теперь счастье. Как я одна жила, Сережа, как я одна жила с восьмого класса, когда стала сочинять, сначала так, про Волгу и природу, а потом про все… Это я про тебя сочиняла, как ты не понял, конечно, про тебя, я тебя не знала, но знала, что ты есть и меня ждешь, я бы удавилась сто раз, но мне как на ушко шептало – обожди, он тебя ждет, он есть, и все будет…

И она задремывала, а потом снова просыпалась, и целовала его, и бормотала что-то, и словно собирала всю себя в ладони и ссыпала ему на грудь.

Чудо, – только и мог подумать Абрикосов. У нее было странное тело, все твердое. Будто из цельного куска, гладкого, гибкого, горячего… Чудо.

6

Девчонки сказали, что в общежитие пришла посылка из дому. Алена съездила и привезла фанерный ящик. Там были две банки чуть засахаренного варенья, домашняя колбаса, копченый окорок и громадный, кило на три, кусок самодельного розового шпига, нежно просоленного, со следами черной щетинки на полупрозрачной коже.

Устроили маленький пир.

Алена сидела положа голову на кулаки и смотрела, как он ест, и вдруг поняла, что он не просто ест, угощается или там лакомится, нет, он утоляет голод. Абрикосов отрезал толстенные куски сала, торопливо клал их на хлеб, жадно впивался зубами и глотал, толком не прожевав, у него даже двигались уши, и глаза мутно глядели в одну точку.

– Голодненький, – вздохнула она и погладила его по плечу.

Абрикосов перестал жевать и несколько обиженно взглянул на Алену.

– Кушай, кушай, – она улыбнулась и снова погладила его, теперь уже по голове. – А на лето к нам в Карныш поедем. Отъедимся. Папа боровка заколет, я кровяной колбасы накручу, с гречневой кашей, пробовал?

Он удивленно покачал головой.

– Во! – Алена подняла большой палец и облизнулась. – Только ее надо свежую есть, в тот же день, или завтра. И грудинки накоптим, и вообще, побольше всего с собой наберем, такого, лежкого, чтоб хватило подольше.

Ага, значит, она про себя уже все определила и решила, и безрассудные ночные клятвы быстренько перевела в практическую плоскость, и летом потащит его в Ульяновскую область в качестве законного супруга? Впрочем, в этом нет ничего особенного, – подумал тут же Абрикосов, – наверное, любая нормальная женщина хочет семью, стремится к налаженной, уютной и сытой жизни, и это вовсе не удивительно. Удивительно другое. Просто непостижимо, как в ее голове запредельная поэзия может уживаться с этакими хозяюшкиными мыслями о боровке и лежкой копченой грудинке.

Как, почему? Потому что – пласт. Да, конечно, – обреченно понял Абрикосов, – она вовсе не былинка на ветру, нет, эта тощая былинка крепчайшими своими корнями вросла в мощный пласт русской уездной жизни, с домиком на окраине, с дворнягой на длинной цепи, с садом и огородом, с покупкой угля на зиму, с починкой забора и латанием кровли, с кино и танцами в Доме культуры, со старым географом, у которого есть интересные книжки и чучело настоящего попугая. И папа, мастер пимокатного цеха, и мама, учетчица на кормораздаточном пункте, и бабушка, упокоившаяся на чувашском кладбище под непривычным лютеранским крестом, и другая бабушка, с папиной стороны, в накидке, расшитой многосмысленным евразийским узором, и вся их жизнь, от рождения до смерти, весь их быт, освященный непреложностью ежедневных тяжких забот и работ, быт, который и есть бытие, – да, это пласт, и он питает свою былинку тайными подземными водами, наполняет плодородными соками, устремляет вверх и не дает оторваться от почвы. И ничего запредельного нет в ее стихах, просто мы, парниковые столичные пустоболты, мы, произвольно отделившие душу от тела и разум от деяния, мы, которым на шаткой трапеции умозрений уютнее, чем на твердых пластах всамделишной жизни, мы не можем найти имя для этих земных строк и бессильно называем их запредельными, иррациональными и тому подобное – красивые и пустые слова…

И у Алиски, – подумал вдруг Абрикосов, – тоже есть свой пласт, бесчисленные родичи в крохотных белорусских и украинских городках, отстоявшийся веками уклад, обряды и праздники предков, и жестокая ашкеназская традиция, и прадедушка, за политику изгнанный из общины и умерший в эмиграции, оставив на белом свете восемнадцатилетнюю вдову с двумя близнецами… Как она добиралась назад, в Молодечно, как она только добралась, – Алискин голос дрожал и прерывался. И, может быть, в своей настырной жажде успеха, признания, хвалебных рецензий, прожекторов и аплодисментов, в своем рвении вперед и вверх Алиса, сама того не сознавая, отплачивала, отыгрывалась за тысячелетние беды своего народа, за все костры, изгнания и скитания, за всё, от фараонова пленения до лагерного дыма, тающего в безмятежном немецком небе… Кто знает?

Даже те, счастливые обладатели отцовских и дедовских библиотек, которым так завидовал Абрикосов, – у них тоже был свой пласт, пусть не такой мощный, но все-таки ощутимый, реальный пласт городской интеллигенции второго-третьего поколения. И Абрикосов с тоскливой обидой вспомнил свои безнадежные попытки найти собственный пласт, его взгляд соскользнул с ласкового личика Алены, и он тяжело уставился в угол.

– Ты чего? – спросила Алена. – А?

– Ничего, – Абрикосов помотал головой и улыбнулся. – Нет, правда, ничего.

Действительно, сытость не располагала к духовному самоистязанию, – кстати, Абрикосов вообще был не особенно склонен к такого рода размышлениям, его более интересовали драматические столкновения идей, до него непосредственно не касавшихся, а сейчас – тем более. Сейчас, когда кровь отлила от головы к желудку, в уме зашевелились мысли уютные, шаловливые и пушистые. Как котята.

– Вот, неплохое сравнение, – засмеялся Абрикосов, дожевывая бутерброд. – Мысли как котята. Такие домашние, теплые, веселые!.. Мысли-котята, а?

– Ага! – радостно закивала Алена.

– Все, хорош, – Абрикосов отодвинул от себя тарелку и встал из-за стола. – А то так лопнуть можно, в самом деле… Ну что, чайку, что ли? – он взял с плиты пустой чайник, шагнул к раковине, но Алена отобрала у него чайник, сама сполоснула его и поставила под кран.

– Действительно, чуть не лопнул… – Абрикосов похлопал себя по животу. – Очень своевременно твои папа с мамой все это придумали, весьма, я бы сказал, своевременно! А то совсем отощали мы с тобой, – он нагнулся и легонько поцеловал ее в затылок. – И добрый ангел давно не прилетал.

– Какой ангел? – похолодела Алена, обернувшись.

– Обыкновенный, – улыбнулся Абрикосов. – Самый простой добрый ангел… Прилетает иногда и приносит чего-ни-то вкусненького в клювике…

В правой руке Алена держала полный чайник и поэтому ударила его левой рукой, ударила без замаха, коротко и больно.

– Ты что? – отшатнулся Абрикосов, потирая скулу. – Ты что?

Она смотрела на него во все глаза. Абрикосов за этот месяц уже привык к Алениным выходкам, это у них называлось «швыряться», но все-таки до драки дело не доходило.

– Ты что швыряешься? – повторил он.

– Комар, – выдохнула она и отерла ладонь о брюки. – Комара прихлопнула, извини.

– Комар? – забормотал Абрикосов. – Зимой, в Москве, комар?

– Сама удивляюсь.

Она поставила чайник на плиту, зажгла конфорку и вышла из кухни. В комнате было темно. Она открыла балконную дверь и шагнула в проем. Был февраль, но сильно таяло, сквозь туман огни машин и окна домов напротив казались маленькими и очень далекими. Третий этаж. Третий этаж – только ноги переломаешь, а он потом будет делать массаж по восемь часов в день и кормить манной кашей с ложечки.

Но какое право я имею, – вдруг разъярилась Алена на самое себя и ногтями чуть не до крови вцепилась себе в щеку, в то самое место, куда только что ударила его, – какое я имею право думать про него так подло? Всего один месяц – да жизни не хватит рассказать, что произошло за этот месяц, да и рассказать – не поверят, и тут нельзя поверить, тут самому надо прожить такой месяц и понять, почувствовать, что это такое – как всего за месяц становишься человеком. Человеком – из неизвестно кого. Взял к себе, полюбил костлявую уродину, необразованную дуру с непонятными стишками, а я еще брыкалась, строила из себя общежитскую оторву, да я и была общежитской оторвой, чего уж теперь красоваться… А он терпел и улыбался, и ни капельки обидной жалости, только любовь и ласка, добрый, умный разговор, а какие книги, я не то что таких не читала, я даже понятия не имела, что такие бывают, что такие слова и мысли русскими буквами на белой бумаге напечатаны. Это он, он теперь может что хочет со мной сделать, – думала Алена, обливаясь слезами раскаяния и благодарности, – может избить и на улицу выбросить, а я все равно вернусь, приползу, отмолю прощение. Ведь кто я теперь без него, только он никогда ничего плохого мне не сделает, все простит, потому что добрый, а почему же я такая гадина?.. Подумаешь, два кило гречки, сыр, масло, колбаса – надо быть выше этого. Господи боже ты мой, как же это трудно получается – быть выше. А у него – легко. Добрый ангел, и все дела. А может, он на самом деле святой, вроде святого, и ему на самом деле все равно, откуда что берется.

У них в Карныше тоже был такой святой, вернее говоря, блаженный, дед Кибиткин его звали, хоть было ему от силы пятьдесят, а может, и вовсе сорок лет, только весь седой и морщинистый – дед и дед. Жил при детском полиомиелитном санатории, и сам тоже был после полиомиелита – сухорукий, с разными плечами. Замзав котельной, – называл он себя, и все кивали, чтоб не обидеть, хотя должности такой, конечно, не было в санатории, и истопникам он тоже не очень-то помогал – так, вертелся под ногами. Но его не прогоняли, потому что – куда? Он сам лечился в этом санатории, а когда вылечился, оказалось – сирота и полный инвалид. Так и жил. Спал в дежурке – сторожа ему выгородили фанерой закуток, как раз чтоб втиснуть койку и табурет, – а кормился на кухне. Пенсию за него получал шеф-повар. Со всей округи несли деду Кибиткину гостинцы. Своих даятелей он встречал на хоздворе санатория, сидя на ящике, а на другом ящике заранее была расстелена чистая газета. Кибиткин за все благодарил, низко и быстро кланяясь, а потом на газете сортировал подарки. Что поплоше он съедал тут же, чтоб не обидеть, а самое вкусное приберегал на потом. Гостинцы ему носили в основном дети, класса до пятого, не старше, или наоборот, совсем уж древние старухи, но случалось, и взрослые мужики распивали с ним бутылочку плодово-ягодного под плавленый сырок. Но вообще Кибиткин был непьющий – поднесут, так спасибо, а нет, так и не надо, у магазина по утрам не толокся и о пьяницах говорил с осуждением. Дед Кибиткин пел песни – вот отчего носили ему гостинцы, а не просто из жалости. У него, несмотря на слабогрудость и косые плечи, очень звонкий и сильный был голос, он пел просто так, безо всякого сопровождения, потому что ни гитару, ни баян не смог бы удержать в своих тонких увечных руках, но все равно выходило красиво. Он разные пел песни, и народные, и военные, и эстрадные тоже, что по радио целый день крутят, и даже Высоцкого, и еще он знал несколько старых странных песен, одну из которых больше всего на свете любила Алена – тогда еще просто Лена. У нее все дрожало и гнулось внутри, когда она слышала эту песню, про то, как мать уговаривала сына не ходить на тот конец, не водиться с ворами, потому что ясно, что из этого получится, в каторгу сошлют, скуют кандалами… и поведет тебя конвой по матушке Расее.

Очень короткая эта песня была, то ли дед Кибиткин не помнил, как там дальше, то ли дальше и не было ничего, потому что и так все уже сказано, но Алена как будто глазами видела этот маленький городок с аккуратными крепкими домиками, расписные наличники, занавесочки, герань на окнах, метеные улицы, сытость и тоска, а на том конце, на заречных выселках, ночью светятся окна и слышатся песни, там разбитные девки и цыганистые парни, тройной свист и конский топот за околицей. И ей казалось, что она – конвоир в круглой фуражке, со старинной длинноствольной винтовкой, и было стыдно вести человека в Сибирь, и одновременно она – арестант, и было стыдно за конвоиров и жалко маму – ведь говорила же она, говорила… И Россию она тоже видела как будто глазами, волшебным образом всю сразу, всю матушку Расею, от яблоневых курских садов до холодного Благовещенска. Название-то какое – Благовещенск… Далекое, гулкое и протяжное, будто звон кандалов и каторжная песня.

И ей очень хотелось сочинить стихотворение про это, а еще лучше про то, как она сминает листки со своими стихами, свивает их в жгуты и мастерит себе подкандальники, чтоб легче шагать, ведь сколько еще шагать, сбивая ноги, – только бы сил хватило.

А сейчас надо было немного пройтись, раздышаться, и чтобы он не заметил, что она плакала. Одеваясь в прихожей, она через стеклянную дверь кухни увидела, что Абрикосов отвернулся к окну. Не хотел разговаривать и даже интересоваться, куда это она на ночь глядя. Что ж поделаешь – прав, наверное.

Алена угрюмо добрела до станции метро «Беляево». Был воскресный вечер, к остановкам один за другим подкатывали загородные автобусы, из них, громко переговариваясь, вылезали лыжники в цветных шапочках, бежали в метро. Это только в Москве, наверное, была такая слякоть, а в лесу, видно, лежал белый и чистый снег, настоящий лыжный. По Профсоюзной из загорода к Москве сплошным потоком шли машины, там сидели веселые разрумяненные люди, хорошо отдохнувшие за субботу и воскресенье. Сережа рассказывал, что на сорок первом километре Калужского шоссе есть чудесный городок физиков, под названием Троицк, они там выступали в Доме ученых со своим народным театром. А километров за пять, поближе к Москве – писательский поселок, ее Сережа там тоже был, в гостях у одного приятеля, сына довольно известного драматурга. И тут ее настигла простая и удивительно верная мысль. Ведь она только что подумала, произнесла в уме – «мой Сережа». Вот где правда, и не надо рассуждать и обдумывать, кто кому чем обязан, на что имеет право или нет, у кого какой характер, кто грешный, а кто святой, не в этом дело. Все просто. Он – ее Сережа, а она – его Алена.

Она благодарно улыбнулась этой мысли и пошла домой.

7

Был человек с двойной фамилией, Ляхов-Лалаянц Валентин Савельевич, он оканчивал аспирантуру, когда Абрикосов учился только на третьем курсе, но они дружили. Весь факультет удивлялся – ведь Ляхов всегда ходил в темной отутюженной паре, был председателем научного студенческого общества и заместителем секретаря комитета комсомола, а Абрикосов – это же классический пример завсегдатая курилки и буфета, лохматый, бородатый, в свитере до колен, вслух презирающий всяких выскочек, карьеристов и вообще так называемых деятелей. Наверное, этой дружбой Абрикосов хотел лишний раз подчеркнуть, что ему плевать на любое общественное мнение, в том числе и на мнение родной курилки – неважно, кто в какую тогу рядится, важно, что внутри, а внутри Ляхов-Лалаянц был милым, умным и, главное, абсолютно порядочным человеком. Абрикосов так и объяснял. Ему не верили, думали, что здесь какие-то дальние стратегические цели, но было-то как раз наоборот. Наоборот, Абрикосову очень нравилось дружить с весьма влиятельным на факультете человеком совершенно бескорыстно, не получая ни вот столечко личных выгод, даже напротив, все время переругиваясь с приятелями, отстаивая свое право на эту дружбу.

А что же Ляхов? Надо думать, с его стороны причина была та же самая. Дело в том, что его совершенно задергали и закрутили просьбами, намеками и улещиваниями – пропихнуть тезисы или статейку, поговорить в деканате, включить в группу, подмахнуть характеристику, будто он царь и бог, а в качестве ответной услуги мило и наивно приглашали провести уикенд на даче в потрясающей компании. Потрясающая компания, старик! И недвусмысленно прищуренный левый глаз. Мерзость. И еще мерзее, что здесь была двойная игра – для длинноногих факультетских дур, составляющих эту самую потрясающую компанию, дело обставлялось таким образом, что это им оказали крупную услугу, поближе познакомили с Ляховым, который поговорит в деканате, включит в группу, подмахнет характеристику. А самое подлое, что все это говорилось очень скользко и обтекаемо, вполнамека, нельзя было схватить подонка за язык. И поэтому Ляхова прямо трясло, когда к нему, широко улыбаясь, подходил очередной друг-приятель, брал под ручку и отводил в уголок.

– Сто рублей! – вдруг громко, так что весь коридор обернулся, ответил Ляхов на тихую просьбишку, сдобренную туманным обещанием райских кущ, и гневно протянул свою короткую ладонь. – Сто рублей, тогда поговорю с кем надо, ну?!

– И мне червонец! – захохотал подвернувшийся рядом Абрикосов и хлопнул по плечу посрамленного ловкача. – Я на атасе постою! Пошли, Савельич, – он обнял Ляхова за плечи, – лучше кофейку попьем.

Если серьезно, то Абрикосов здорово выручил Ляхова, обратив все дело в пусть грубую, но все-таки шутку, не допустил скандала, и Ляхов это оценил. Они попили в буфете кофе с ватрушками, а потом целый час, наверное, проболтали на скамейке во дворе. С Абрикосовым было очень интересно. Ляхов даже представить себе не мог, что обыкновенный третьекурсник может хранить в голове такую чертову уйму разных разностей, в том числе и про переводы французской поэзии начала века – как раз по теме его диссертации. А главное – Абрикосов умел не только вещать и баять, сообщать неизвестные подробности. Он очень здорово умел слушать, сосредоточенно кивать, когда надо – задать осторожный вопрос, а когда это неуместно – ограничиться коротким сочувственным вздохом.

Вечерами они гуляли по старым московским переулкам, Ляхов рассказывал про бессмысленно-тяжкие требования ВАКа, про факультетские дрязги, признавался, что безнадежно влюблен в Новосельскую, лаборантку с немецкой кафедры, пустая и глупая красоточка, все интересы – кофточка со стоечкой и интуристовский ресторан, и он, главное, умом все это понимает, а она смеется над ним, прямо в глаза и при всех. Сбрей, говорит, усы, вот тогда, может быть, встретимся. А ему нельзя брить усы, он их ни разу не брил, как расти начали, с тринадцати лет, потому что по отцовской линии они молоканы, вообще нельзя бриться, а он вот усы оставил, конечно, это все шутка, обломок традиций, вроде игры, но все-таки, и, сам понимаешь, старик, это между нами… И насчет Новосельской, и насчет молокан тем более. А вообще, старик, это просто катастрофа, со школьных лет обожаю высоких румяных голубоглазых женщин, таких, знаешь, как на журнальных обложках, пошлых и примитивных красавиц, наверное, со мной что-то не то, психическая патология, ничего поделать не могу, просто обмираю, до потемнения в глазах. А они не воспринимают, смеются, я для них нуль, пустое место, не знаю, что им надо, кого им надо, а ко мне, наоборот, льнут такие маленькие, черненькие, умненькие… Вот возьму и сделаю Новосельской предложение, возьму букет алых роз, заявлюсь домой и прямо при родителях – предлагаю руку и сердце. Или родителям – прошу руки вашей дочери. Так даже лучше.

Абрикосов осторожно отговаривал его от такого отчаянного шага и рассказывал про эдипов комплекс, коллективное бессознательное и архетипический образ Великой Матери, было очень интересно, и Ляхов-Лалаянц успокаивался.

Защитив диссертацию и проработав два года старшим преподавателем, Ляхов ходко двинулся по административной линии, дошел до заместителя проректора гуманитарных факультетов, оттуда перешел в редакционно-издательские сферы и в тридцать пять лет занял такой пост, что все ахнули: теперь ему полагалась не просто служебная машина, а персональная – громадная разница. Помимо прочего, Ляхов-Лалаянц переводил французские стихи. Конечно, при его нынешнем положении он мог бы выпускать том за томом, но нет, Ляхов не зарывался – самое большее, раз в год публиковал в «Иностранке» скромные подборочки переводов каких-нибудь сенегальских или антильских поэтов. Абрикосову это нравилось.

Хотя, естественно, теперь они виделись все реже и реже, но иногда все-таки встречались по старой памяти, гуляли по Кропоткинской, сидели на зеленых лавочках у песочниц в старинных двориках, Ляхов рассказывал, что вздохнуть некогда и что теперь он ловит рыбу на спиннинг на Истринском водохранилище, очень расслабляет и бодрит, только редко удается вырваться, а Абрикосов говорил, что у него, слава богу, все идет нормально. Все своим чередом.

Однажды их увидел вдвоем Сема Козаржевский, заметил через окно кафе «Адриатика».

– Что у тебя за дела с Лалаяном? – не утерпел он в тот же вечер. Специально примчался, чтобы разнюхать.

– Дела? – пожал плечами Абрикосов. – Просто старый приятель, по факультету, вот и все дела.

– Мне бы такого приятеля… – недоверчиво вздохнул Сема. – Давно у меня было бы собрание сочинений в пяти томах, с портретом автора, под папиросной бумагой, – он сложил ладони книжечкой и нежно подул, словно отдувая матовую полупрозрачную бумажку от собственного портрета.

– Мы с Валентин Савельичем просто приятели, – насмешливо ответил Абрикосов. – Если угодно, друзья. Да, да, старые друзья, и не более того. Но и не менее! – значительно закончил он, давая понять, что существуют особые отношения между людьми, отношения, о которых пройдисвет Сема и понятия не имеет.

– Мне бы такого старого друга… – не сдавался Козаржевский.

Но теперь Ляхов был действительно необходим Абрикосову, потому что надо было что-то делать с Алениными стихами, он же обещал. Конечно, Ляхов сидел слишком высоко, и вряд ли удобно просить его о литконсультантской услуге – о более конкретной помощи Абрикосов и не помышлял, – но все же он был, как ни крути, старый приятель, человек со вкусом и образованием и, кроме того, поэт-переводчик. Со многими публикациями.

Потому что Алена никак не хотела показывать свои стихи поэтам из абрикосовской компании, она простодушно спрашивала, что эти люди написали из такого, из опубликованного, и надо бы сперва поглядеть. А на презрительное хмыканье Абрикосова просто улыбалась и говорила, что в таком случае пусть они сами дают ей свои стихи читать, просят совета и напутствия. Она даже на своем дне рождения отказалась прочитать свои стихи, как ее ни просила компания, – помотала головой, сжала губы и пошла на кухню. Абрикосов ведь как думал – сначала она будет читать стихи дома, друзьям, потом на полуофициальных поэтических вечерах в жэковских подвалах, в домах культуры и театрах-студиях, на такие сборища часто приходят критики и поэты, бывает и весьма уважаемые, ее услышат, имя будет на слуху у многих, круг постепенно расширится, там – какой-нибудь подмосковный семинар творческой молодежи, журнальная подборка «Молодые голоса», – и вот такими кругами можно будет постепенно нащупать путь к серьезной публикации, к широкому, как говорится, читателю. Нет, эта перспектива ей почему-то не нравилась. Но почему? Так ведь многие входили в литературу – Абрикосов даже перечислил несколько хороших имен. Нет, и все тут. Лучше просто принести стихи в редакцию и ждать ответа. Просто с улицы? Просто с улицы, – она усмехнулась. Ах, боже мой, это он зря, конечно, сказал, насчет того, что «с улицы», – ведь он в первый день их знакомства намекал что-то такое, насчет своих литературных друзей и редакционных связей, он уж забыл про это, а она, значит, помнила и теперь решила, что он просто врал, красовался, – потому и усмехается. Так вот же тебе – будет тебе не кто-нибудь, а Валентин Савельевич Ляхов-Лалаянц, да, да, он, он, тот самый, с которым многие, ох многие маститые и великие мечтали бы под ручку пройтись, да только Савельич не прост!

Итак, нужен был Ляхов. Нужен был еще и потому, что он со своего поднебесного кресла разом видел всю литературно-художественную конъюнктуру, предложение и спрос, и мог четко и ясно ответить – если да, то где, как и когда, а если нет, то почему. С точным указанием необходимых исправлений.

Именно такие указания и нужны были Абрикосову, потому что Алене, по всему видно, уже начали надоедать его восторги. Кстати говоря, прочитанные книги и вечерние беседы почти совсем не отразились на новых Алениных стихах – Абрикосов ждал исторических и литературных ассоциаций, мифологических параллелей или, по крайней мере, более яркой образности. Наоборот, Алена стала сочинять короче, четче, если не сказать – суше. Почти совсем исчезли сравнения, зато раскованней стала ритмика и строфика.

Возникал довольно трудный для Абрикосова вопрос – как организовать встречу. Обычно Ляхов сам звонил Абрикосову, но последний раз это было сравнительно недавно – месяца четыре назад, так что следующий звонок мог последовать в лучшем случае через полгода. Значит, надо было проявиться самому, а это превращалось в особую проблему, хотя бы потому, что Абрикосов, несмотря на старинную дружбу и доверительные беседы, все-таки прекрасно чувствовал, что называется, социальную дистанцию. Позвонить, а тем более прийти к нему на службу – это сразу отпадало. В кабинете разговора не получится, да и дозвониться до него непросто – Абрикосов однажды попробовал и в течение целого дня выслушивал вежливые ответы секретаря – он на коллегии, проводит совещание, уехал в горком, у него Зайчевский, и, наконец – а вы, простите, по какому вопросу? А ни по какому! – и бросил трубку.

Но и домой звонить Ляхову нельзя было, – размышлял Абрикосов, – потому что он к себе зазовет. Просто скажет: «Ты далече? Недалече – заезжай», – и бросит трубку. Абрикосов был у него один раз – ему уже на подходе не по себе стало, едва он увидел этот дом в тихом переулке у Цветного бульвара, светло-кирпичный красавец-дом с редкими светящимися окнами. Обширный теплый подъезд и въедливый лифтер – в семнадцатую? А к кому? К кому именно? Четырехкомнатная квартира со стеклянными дверьми, с кожаной, под старину мебелью. Рослая синеокая и златокудрая жена, лучезарно улыбаясь, предлагала, зайдя в кабинет, где они сидели – Кофе? Чаю? Валентин, может быть, я накрою ужин? Ляхов-Лалаянц привез ее из Калинина, осчастливил старшего технолога полиграфкомбината, получил наконец рабыню и одалиску в полном соответствии со своими комплексами и архетипами. Кабинет был узкий, бесконечные ряды полных собраний сочинений по стенам, чуть конторский светлый стол под шарнирной лампой и два портрета – Иоганн Гутенберг с наборной дощечкой и Пастернак на огородной грядке, в кепке и сапогах.

В этот кабинет Ляхов время от времени приглашал сына для серьезного разговора. Жена, стоя под дверью, слышала негромкий и строгий голос мужа и сопение мальчишки. Потом сын выходил, мрачно шел на кухню и в клочья рвал над мусорным ведром пачку сигарет. Жена заглядывала в щелку кабинета. Муж невозмутимо сидел за столом и внимательно читал какие-то докладные записки, делая пометки карандашом, левой рукой подкручивая правый ус.

Говорили также, что Ляхов даже по воскресеньям выходил к завтраку выбритый и надушенный, в белой рубашке с галстуком.

В конце концов, все это можно было перемочь – и унизительные разговоры с секретарем, и холодную роскошь ляховской квартиры, – но нельзя было встречаться с Ляховым на его территории. Почему? А потому, что Абрикосов первый раз в жизни обращался к Ляхову с просьбой, а если он перед этим будет просить о встрече, просить приема – смех, да и только! – то он окажется как бы дважды просителем, а это уже слишком. И потом, Алена тут же не последний человек, вдруг у Ляхова будет вопрос к ней лично? Оставалось одно – зазвать к себе. Повод? Да никакого повода, он же не был здесь ни разу. Новоселье? Вспомнила бабушка… А где гости? Никакого новоселья, просто позвать, посидим-потреплемся, по старой памяти. Позвать, и точка. Но как? По телефону – не выйдет. Нужна случайная встреча.

Слава богу, рядом с ляховской конторой был книжный магазин. Абрикосов два дня дежурил там с без пятнадцати шесть до половины седьмого, делая вид, что он то не торопясь входит в магазин, то, наоборот, неспешно оттуда выходит. На третий день он вполне непринужденно столкнулся с Ляховым, уже протянувшим руку к автомобильной дверце. Ляхов согласился на удивление быстро, безо всяких цоканий языком и заведенных к небу глаз. Завтра годится? Годится, годится! Значит, завтра после работы, в семь зеро-зеро. Погоди, дай-ка адрес. Ну, есть. Подбросить? Нет? Давай, до завтра.

8

Ляхов-Лалаянц явился ровно в семь.

– Как граф Монте-Кристо! – воскликнул Абрикосов, распахивая дверь и поднимая палец, приглашая послушать, как по радио пищат сигналы точного времени. – Вот, Алена, знакомься – товарищ Ляхов-Лалаянц, крупный руководитель, простой и скромный человек.

– Главначпупс товарищ Победоносиков, – усмехнулся Ляхов, кланяясь Алене. – Держи, – он протянул Абрикосову два пластиковых пакета. – Поддача и рябчики копченые, взял в кафе «Охотник», тут, у Черемушек, никогда не пробовал, вот такой пробел в образовании, будем срочно восполнять.

– Давай, Валентин Савельич, разоблачайся. – Абрикосов называл его по отчеству, но на «ты».

Ляхов был небольшого роста, но вполне плечистый, широкогрудый и присадистый, однако идеально сидящий темный костюм-тройка с белой крахмальной сорочкой делал его каким-то миниатюрным, стройным и вертким, похожим на комика немого кино. Вроде Макса Линдера – только стоячего воротника с отогнутыми уголками не хватает, а так – все на месте, и сверкающие туфли, и запонки, и булавка на галстуке, и особенно усы, черными острыми полукругами лежащие на бледных щеках. А пальто – был самый конец марта, но вдруг подморозило, и Ляхов надел зимнее пальто – да, братцы-кролики, обладатели бархатистых дубленок и волчьих полушубков, вам остается только язык прикусить, если вы, конечно, что-нибудь понимаете про эту жизнь. Слегка мешковатое пальто из английского сукна, первый вздох нарождающейся моды, вторая волна протеста, уже не против пиджачной скуки, а наоборот, против пестрого стандарта джинсов, курточек и адидасок.

– Что, критика справа? – Абрикосов повесил ляховское пальто на крюк и щелкнул по рукаву.

– Оно!

Приятно общаться с человеком, который все понимает с полуслова.

– Хорошая квартира, – вертел головой Ляхов, пройдя в комнату. – Очень даже ничего… Мне бы такую.

– Тебе?

– А что, чем я хуже, собственно?

– Ах, в дополнение к вышеозначенному? – подмигнул Абрикосов.

– Не трави душу, змий! – захохотал Ляхов и хлопнул его по плечу. – Простите нас, Лена, старых пошляков. Пошли, ребята, на кухню, а то я продрог совсем. Греться, греться, греться!..

– Сейчас… – Абрикосов, поборов волнение, взял со стола приготовленную папку. – Валентин Савельич, я хотел просить… Алена пишет стихи, по-моему, интересно, мы еще никому не показывали, Валентин Савельич, ты вообще рукописи не читаешь, я знаю…

– Не части, – Ляхов взял папку у Абрикосова. – Ладно. Да, портфель в машине… Ладно, отдашь на выходе. И позвоните на той неделе, ближе к пятнице, – обратился он к Алене. – Серега даст мои координаты.

– А можно сейчас? – вдруг спросила Алена.

Абрикосов дернул ее за рукав.

– А много? – Ляхов взвесил папку на руке.

– Я отберу, – Алена бросилась прямо у него в руках развязывать тесемки на папке. – Я сейчас самое хорошее выберу.

– Не надо, – Ляхов отвел ее руку. – Только оставьте меня наедине… – он выдержал паузу и усмехнулся, – со стихами, разумеется.

Ляхов читал Аленины стихи почти полтора часа – до половины девятого.

– Весьма, – сказал он, входя на кухню и кладя папку на холодильник. – Весьма, я бы сказал, удовлетворительно… Давай, наливай, – обратился он к Абрикосову, усаживаясь на табурет. – Ну, чин-чин, за все хорошее, со знакомством, – кивнул он Алене.

– А конкретнее? – спросил Абрикосов.

– Некоторые вещи, – Ляхов оторвал у рябчика ножку, – могут представлять собой несомненный интерес, при определенных условиях.

– Вот! – расхохотался Абрикосов, наливая по второй. – Вот, Алена, слушай и запоминай – блестящий образец начальственной фразеологии. Барыня прислала сто рублей! Черный-белый не берите, «да» и «нет» не говорите!

– А мы, начальники, иначе не умеем, – зло усмехнулся Ляхов. – Ну, привет, будь-будь. Давай, закусывай.

Алене не понравился этот разговор, тем более что Ляхов вдруг как-то скис и помрачнел, на все вопросы отвечал односложно и будто бы с раздражением, всем шуткам-прибауткам принужденно улыбался и только глотал одну рюмку коньяка за одной и ювелирно обсасывал тонкие птичьи косточки. А когда Абрикосов хотел ей подлить немного, вдруг злобно сказал: «Ей хватит!» – и своим коротким пальцем отвел горлышко бутылки от ее рюмки. Все равно бы она больше пить не стала, она первый раз в жизни попробовала коньяк, и ей не понравилось. И копченые рябчики ей тоже не понравились – конечно, может быть, это очень изысканно и замечательно, но она бы лучше вареной курицы поела. А Ляхов все пил и молчал, молчал и пил, будто слово дал усидеть обе бутылки, и щеки его розовели, румянились, а под конец он весь налился синеватой свекольной краснотой, и Алена боялась, что его сейчас удар хватит, прямо за столом, и сил не было сидеть вот так, выслушивать повисающие в воздухе шутки и рассказы Абрикосова, выносить молчание Ляхова и его унылый взгляд в одну точку.

Но ровно в десять Ляхов неожиданно бодро поднялся, поблагодарил за чудесный вечер, пожал Алене руку и сказал, что сам позвонит на той неделе. Как же, дождешься! – подумала Алена, но виду не подала, а вежливо улыбнулась и какими-то чужими словами поблагодарила за лестное внимание к своей скромной персоне. Он ей страшно не понравился, просто не хотелось подводить Сережу, а то бы она живо выставила за дверь этого жука черноусого. Подумаешь, начальник Главного управления – да в Москве на любую улицу выйди: косяком идут черные «волги», и в каждой начальник сидит.

Ляхов внимательно на нее поглядел, криво улыбнулся и кивнул, а в прихожей вдруг начал смеяться, и хлопать Абрикосова по плечу, и рассказывать, что Женя Андрущак дуриком прошел в членкоры, а Колтаев восьмую монографию высидел, а воз и ныне там, не любят его старички-академики, потому что, когда все подписывали, он не подписал, но это еще полбеды, а вот когда никто не захотел подписывать, ни один человек, он, оболтус, первый подписал, это его Леоненко настропалил, крупнейшая, доложу я тебе… Ох, простите, Лена, чуть не сорвалось худое слово, но это чистая правда! И жаловался на своего первого зама, и расспрашивал про общих знакомых, изумлялся, восторгался и подмигивал, и лез к Абрикосову обниматься, и Алена, чтобы им не мешать, ушла на кухню, прикрыла дверь и стала мыть посуду. И ей приятно было сквозь шум воды слышать их веселый и бестолковый разговор, настоящий разговор двух старых приятелей.

– Давно она у тебя? – донеслось до нее. Она замерла с тарелкой в руке, не решаясь прикрутить воду.

– С января.

– Гони к черту, – трезво и отчетливо сказал Ляхов. – Намаешься.

– Ты, я вижу, закусывал плохо! – У Абрикосова был веселый и решительный голос. – А то ведь я не погляжу, что почти министр…

– Балда! – оборвал его Ляхов. – Намаешься-обрыдаешься, слезьми обольешься… Ты ее стишки читал? Ты филолог, да? Сообразил, нет? Кто ты и кто она? Ей, чтобы вровень с ней был мужик… гений нужен, понял, нет? А гениев сейчас не бывает, всё, тю-тю, закрылась лавочка, значит – академик термоядерных наук или генерал-аншеф какой-нибудь…

И он засмеялся, стал путаться в своем пальто, никак не мог попасть в рукав и вдруг ни к селу ни к городу стал уговаривать Абрикосова пойти к нему референтом, а через годик – готовый начальник референтской группы, как раз нужен такой эрудит.

– Эрудит… – захихикал он. – Кто ты и кто она? Чуешь разницу, филолух?.. Значит, сама убежит, вспомнишь Лалаянца… В общем, жду на той неделе, ближе к пятнице. Две фотокарточки шесть на четыре…

– Несерьезно, Савельич, – Абрикосов застегнул на нем пуговицы.

– Ты, главное, слушай Лалаянца, – бормотал тот. – Ляхов-Лалаянц плохому не научит…

Он снова отяжелел, стал прикрывать глаза и прислоняться к стенке, и вообще он мог просто свалиться с лестницы, и поэтому Абрикосов свел его вниз и усадил в машину, сдал с рук на руки пожилому благообразному шоферу.

Когда он вернулся и вошел в комнату, то увидел, что Алена стоит у стола, повернувшись спиной к двери, и что-то делает над раскрытой папкой со своими стихами. Он шагнул к ней, она обернулась, у нее дрожали руки, и слезы текли по щекам, она бросилась к нему, папка свалилась со стола, и клочья стихов рассыпались по полу.

– Нет, нет, нет, – шептала она, обнимая его, – нет, никогда, только ты, ты, ты… Нет, только ты, – она больше ничего не могла выговорить, и целовала его, плача и дрожа, целовала его лицо, плечи, руки, грудь, потом бросалась к его столу, целовала его бумаги, книги, карандаши и пишущую машинку, и снова обнимала его, преданно и жадно, и никогда им не было так хорошо.

Ни раньше, ни потом.

Потом Абрикосов сидел на полу, подбирал и склеивал липкой лентой разорванные листочки, а она лежала на диване и говорила, что Ляхов – просто негодяй и завистник. Навозный жук.

Ляхов-Лалаянц позвонил во вторник. Была срочная возможность напечатать три стихотворения в журнале. Точнее, две страницы, ну, так, плюс-минус, как раз и выйдет три стихотворения. Он четко продиктовал телефон и фамилию человека, которому надо было позвонить не позднее завтрашнего утра. Позвонить и сказать – от Ляхова. Он все знает. Три стихотворения.

– А какие стихи? – растерялась Алена. – Какие именно?

– На ваше усмотрение, Лена, на ваше усмотрение! – почему-то рассмеялся Ляхов. – Простите, Леночка, у меня коллегия начинается… Да, я проконтролирую сам… обязательно проконтролирую. – И непонятно было, кому он это сказал – ей или кому-то, кто был у него в кабинете.

Смешно, но эти три стихотворения заметили. Их перепечатал латвийский журнал «Родник», и еще один «Родник», но только белорусский, с предисловием тамошней довольно известной критикессы Антоси Марцинкевич. Эта самая Антося была в Москве и брала у Алены что-то вроде интервью – вернее, они просто встретились и поговорили полчаса. Встречались в выставочном зале на Крымском, там очень удобно, много разных закутков с мягкими креслами, и Алена рассказывала, как была эта дама одета – такое огромное черное платье в пол, с широким кушаком, и на руках разные браслеты с шариками, из серебра, и вообще не поймешь, сколько ей лет – мужская стрижка и почти не красится, а глаза голубые-голубые. И на коленях держит магнитофончик, совсем крохотный, в сигаретную пачку, и кассетка видна, совсем непонятно, как такая что-то записывать может – как футляр для безопасных бритв.

Абрикосов слушал Алену стоя у окна и глядя на улицу. Там около остановки продавались апельсины. Парень в грязном халате и синей шапочке кидал их в пластмассовую миску и швырял на весы, потом ссыпал в подставленные сумки и сетки. Абрикосов подумал, что вес этой пластмассовой миски должен непременно учитываться при взвешивании – но насколько точно, вот вопрос, и сколько, интересно знать, кладет в карман на этом деле продавец, парень с неглупым нахмуренным лицом, – Абрикосов видел его лицо, когда тот оборачивался набрать апельсинов из ящика, и казалось, что было слышно, как они падают в миску, – и еще Абрикосов подумал, что чудо, то самое чудо, о котором он мечтал, располагая в уме картины будущего, – кажется, это чудо происходит. Правда, не с ним. Но зато рядом. Прямо в его доме.

– Но ты меня хоть поздравляешь? – спросила Алена.

– Конечно, поздравляю! – и Абрикосов резко обернулся, предварительно улыбнувшись, как только мог, радостно, искренне и безоружно.

– Давай тогда выпьем?

– Ладно, – махнул рукой Абрикосов. – Давай!

Потому что за стихи Алена получила сто восемь рублей. Она купила Абрикосову зимние сапоги за шестьдесят, себе духи «Сикким» за тридцатку, а на сдачу – две бутылки шампанского и яблок. За сапоги Абрикосов очень обиделся и поэтому не захотел пить это самое шампанское, хотя, конечно, обмыть первую публикацию надо было. В общем, шампанское полтора месяца проторчало в холодильнике. Но уж сейчас отказываться было бы совсем глупо и обидно для Алены. Поэтому он сбегал на кухню, принес большие стеклянные стопки, на ходу чмокнул Алену в щеку, ловко открыл бутылку, стрельнув пробкой и не пролив ни капли, разлил, умело ведя струйку по стенке, чтоб пена не набегала, и весело чокнулся с Аленой:

– Ура!

– Ура, – сказала она, неумелым залпом выпила, заморгала заслезившимися глазами и потянулась к Абрикосову.

Он обнял ее, посадил на диван, ласково и неторопливо провел ладонью по ее затылку и худому плечу, ощутил ответную дрожь ее тела, придвинул поближе к дивану стул, переставил на него шампанское и стопки, снова разлил, протянул стопку Алене, уже забравшейся на диван с ногами, и вдруг услышал телефонный звонок. Телефон стоял на кухне.

– Черти, – сказал Абрикосов, вставая.

– Ну их… – Алена потянула его за рукав.

Абрикосов постоял в раздумье. Телефон позвонил еще раза три и замолк.

– Ну и вот, – сказала Алена и подняла стопку с шампанским. – За тебя. Только за тебя.

– За твои успехи, – возразил Абрикосов.

– Нет! – ощерилась Алена. – Я сказала ведь – только за тебя!

– Маленькая моя… – сказал Абрикосов.

Снова зазвонил телефон. Абрикосов вздохнул и двинулся на кухню.

– Не ставь! Бокал не ставь! – закричала Алена вслед.

Через несколько мгновений Абрикосов появился, неся в одной руке стопку, а в другой – телефон. Трубка была зажата у него под мышкой, телефонный провод волочился по полу.

– Елену Ивановну, – негромко сказал он, подавая Алене трубку. – Я же говорю – за твои успехи! – и выпил один.

9

Дело в том, что Ляхов-Лалаянц Валентин Савельевич, просматривая планы недавно созданной при его конторе и по его личной инициативе «Редакции экспресс-изданий», обнаружил там в числе прочего сборник стихов одного не так чтобы уж очень знаменитого, но вполне преуспевающего поэта. «Ишь ты его!» – наверное, подумал про себя Ляхов, неизвестно, этими ли точно словами, но то, что подумал, – это совершенно неоспоримо, потому что буквально на следующий день было координационное совещание по планам всех московских издательств, где Ляхов обнаружил тот же самый сборник в редподготовке издательства «Советская Россия», – то есть указанный поэт решил сыграть, что называется, вперегонки. «Ишь ты его!» – произнес Ляхов-Лалаянц на этот раз уже вслух, а потом, после совещания, единоличным волевым решением вымарал сборник ловкого поэта из планов «Редакции экспресс-изданий» – благо он был не только ее инициатором, но и председателем редсовета. Черканул на левом поле корректурный хвостик, означающий изъятие, написал рядышком «гот. изд. Сов. Рос. – Л.», обвел это свое объяснение кружочком, разыскал в записной книжке телефон Абрикосова, продиктовал его по селектору секретарю и велел в ближайшие дни соединить его – но уже не с Абрикосовым, а с Аленой.

Ляхов попросил Алену принести папку со стихами лично ему – хотелось поговорить с ней и вообще рассмотреть получше. Но разговора не получилось, тем более что чай пить она отказалась, и боржом тоже – так и простояла на столе собственноручно товарищем Ляховым открытая бутылка, тихо поплюскивая слабеющими газовыми пузырьками, а Алена, сидя не то чтобы на краешке кресла, но и не облокачиваясь, сухо и кратко отвечала на вопросы, строго глядя перед собой, а одета была очень плохо, просто удручающе плохо, бедно и безвкусно – ни малейшей потуги на моду или просто элегантность – какое-то допотопное, может быть, даже мамашино шелковое платье с великоватым вырезом, вправо-влево ездившим по костлявым плечам, отчего то справа, то слева показывалась широкая застиранная бретелька лифчика.

И поэтому Ляхов, проводив Алену до лифта под недоуменными взглядами секретарей, референтов и дожидавшихся в приемной главных редакторов различных издательств, директоров типографий и двух выдающихся современных прозаиков, почти бегом вернулся в кабинет, выпил откупоренную бутылку боржома до дна, молниеносно пропустил всех записавшихся на прием, причем одному директору типографии довольно резко отказал в дополнительных лимитах на импортное оборудование, а потом вызвал шофера и, не предупредив домашних, поехал на Истринское водохранилище, где в спрятанном от чужих глаз пансионате его всегда дожидался номер люкс, отпустил шофера, сразу прошел в столовую – было как раз время ужина, – но, увидев сквозь стеклянные двери сто раз обрыдшие физиономии, взял у портье ключ, поднялся в номер, потребовал туда ужин, а после ужина спустился в буфет – пустой, слава богу, – где условился со своей старинной симпатией, буфетной официанткой Любочкой, для чего выдал ей двадцатку, дабы она запаслась бутылкой сухого и апельсинами, снова поднялся в номер, поглядел на часы, переоделся в теплый тренировочный костюм и кроссовки, вышел из корпуса, разбудил дремавшего в рыбацком домике сторожа – было уже без четверти десять, – взял две удочки и коробку со свежим мотылем и спустился к речке, меж тем как уже совсем стемнело, и только луна позволяла более или менее верно насадить мотыля на крючок, но он все же сумел наживить, закинул, поплавок тут же чуть дернулся, он подсек и понял, что крючок зацепился за что-то на дне, и его надо было либо обрывать, либо отцеплять, но леска была японская, крепкая как черт, и поэтому Ляхов, оглянувшись и убедившись в надежном безлюдье, разделся догола и полез в прохладную июньскую воду, сразу нащупал корешок, за который зацепился крючок, но зато жутко рассадил себе этим крючком указательный палец. Вылезши на берег, он обтерся майкой, замотал палец платком, натянул тренкостюм на мокроватое тело, проклял себя за то, что отпустил шофера, бросился в номер, желая принять горячий душ, но вдруг раздумал, снова переоделся в городское, поглядел на часы, вспомнил про Любочку, махнул рукой и побежал вниз, где, как назло, не было ни одной дежурной машины, но он все равно велел вызвать машину и ждал ее в холле до половины первого ночи, но в конце концов все-таки добрался до дому, где жена и сын уж не знали, что и подумать, молча протянул жене палец для перевязки и так же молча потом умылся и лег спать, причем не в спальне, а в кабинете.

Но зато наутро он вышел к завтраку, как всегда выбритый и надушенный, в крахмальной рубашке и галстуке, и заново перемотанный ослепительный бинт на его пальце смотрелся как изысканная деталь туалета, и он заставлял жену и сына почтительно покатываться от смеха, когда он со всевозможными рыбацкими прибаутками рассказывал о своих вчерашних похождениях и называл себя «ваш отважный гарпунщик» и «борец за сохранность рыболовного инвентаря» – имея в виду, что он не бросил эту удочку на произвол судьбы, а полез ее выручать. А перед самым уходом на службу пригласил сына к себе в кабинет, где вручил ему привезенный из Японии фотоаппарат «Никон» – подарок по случаю успешного окончания девятого класса. Самый настоящий профессиональный «Никон» – конечно, очень дорого, но совсем не жалко, потому что сына своего Ляхов твердо определил в фотокорреспонденты. У него уже была предварительная договоренность с завотделом фотоинформации ТАСС.

Разумеется, Абрикосов обрадовался, что Алена может издать целый сборник, да еще в экспресс-редакции – то есть буквально через полтора-два месяца. Но при этом он предостерег ее от излишней эйфории, заметив, что печататься лучше все-таки в журналах. Вот, она три всего стиха тиснула под хорошей обложкой, и пожалуйста – хоть и небольшой, но вполне определенный успех, перепечатки и даже интервью. А сборник – такие сборники сотнями выходят, штабелями в магазинах пылятся, их и не замечает никто, они куда-то исчезают, будто растворяются.

– И что? – деловито спросила Алена.

– Не ошибиться бы нам, – задумчиво сказал он. – или знаешь что? Давай Савельича попросим, чтоб он лучше твои вещи по журналам рассовал. Ну, не все, разумеется, хотя бы часть. А потом уж сборник соберем. Так все делают.

– Нет, – сказала Алена. – Неудобно. Сколько можно просить?

– Как бы нам не ошибиться… – повторил Абрикосов.

Но ошибся-то как раз он. Сразу после выхода ее сборника – он, кстати, назывался «Прямое дополнение», это Абрикосов придумал такое название – в «Литературке» появилась целая полоса, полемика между двумя критиками. Анатолий Терещенко назвал свою статью «Новые надежды», а Даниил Куракин – «Прежние разочарования». Кроме того, была врезка от редакции, где отдел критики анонимным жирным шрифтом призывал не портить молодого одаренного поэта наклеиванием ярлыков обоего рода. И еще начались телефонные звонки. Абрикосов знал, что в Москве много всяких клубов, студий и поэтических театров, но что их столько – даже он предположить не мог. Особенно же противно было, что все эти звонки начались в сентябре, а Алена прилежно ходила в институт, потому что весной ей в деканате сделали сильнейший втык за плохую посещаемость – так что Абрикосову приходилось записывать звонки из всех этих, так сказать, учреждений и организаций. Как личный секретарь, честное слово! Иногда этих звонков набиралось чуть ли не до десяти в день – все просто жаждали увидеть и услышать Алену – то есть, пардон, Елену Радимцеву. Надо сказать, что Алена отнюдь не ошалела от такого успеха. Наоборот, Абрикосов даже удивлялся, как ловко она, оказывается, умеет ориентироваться: например, поп-студию «Оволс» (то есть «Слово» наоборот) нужно слать подальше, никому не нужны эти комнатные авангардисты, а вот вечер в Курчатовском институте – это серьезно; и вообще, Алена чаще отказывала, чем соглашалась, но звонки все равно продолжались.

Звонили не только по телефону, но и в прямо дверь – однажды в дверь позвонила довольно прилично говорящая по-русски девица – корреспондентка газеты «Кансан Уутисет». Оказывается, она жила в соседнем доме. Кто ей дал абрикосовский адрес, она не рассказала, сославшись на каких-то общих знакомых, но зато в Алениных стихах она усмотрела некую, хоть стой, хоть падай, пра-алтайскую поэзию, – поскольку, как выяснилось, она уже знала, что Алена наполовину чувашка, наполовину эстонка и объединяет тем самым в себе две великих ветви алтайского пра-народа – тюркскую и финно-угорскую, и все это будет очень интересно финским любителям поэзии, поэтому сначала интервью, а там и книжка, у этой девицы много знакомых поэтов, а подстрочник с русского на финский сделает она сама, если, разумеется, будет получено принципиальное согласие автора…

Абрикосова больше всего раздражало, что Алена совершенно не смущается, а точно и скучновато отвечает на все вопросы, адресуясь даже не к самой журналистке, а к ее диктофону.

– Ваш друг? – полуспросила журналистка, улыбнувшись Абрикосову.

– Мой учитель, – как будто репетировала сто раз, ответила Алена. – Филолог, философ и прозаик. Общение с ним оказало решающее влияние на меня и мою работу. Все мои стихи посвящены ему, – и она, поджав губы, зло посмотрела на журналистку.

Журналистка слегка поклонилась Абрикосову:

– Вы воспитали великолепное дитя!

Когда она ушла, Абрикосов сказал:

– Следующий раз предупреждай, пожалуйста.

– Я же не знала, что она придет, ты что?

– Да, да, конечно, – покивал Абрикосов. – Но если вдруг узнаешь заранее, ты предупреди.

– А что такое? – Алена посмотрела на него.

– Ничего. Тебе что, трудно?

– Нетрудно, – вздохнула Алена.

– Вот и хорошо, – кивнул он, уселся за свой стол, зажег лампу и зашебуршал бумагами, всячески показывая, что он занят работой. Алена тихонько вышла из комнаты, повозилась на кухне, а потом умылась и почти что на цыпочках отправилась спать. А он работал до половины четвертого ночи. И чем чаще звонили Алене разные корреспонденты и редакторы, тем злей и настойчивей Абрикосов дописывал свой роман. Надо сказать, что последние месяца два Абрикосов свой роман немножко забросил, и объяснял себе это круговертью Алениных дел, и злился на нее, что она ни разу не сказала что-нибудь вроде «что-то ты давно не работал». Значит, она все пляски вокруг собственной персоны воспринимает как должное? Нет, зря он, конечно, так думал. Она просто не смела его понукать, не смела вторгаться в его внутреннюю жизнь, но на самом-то деле она очень страдала, что он не работает, и не работает, можно сказать, из-за нее. Абрикосов это точно знал, он это почувствовал по тому, как она приносила ему чай, как робко и заботливо ставила чашку на краешек стола, а если он случайно проливал на стол несколько капель, то бегом бежала на кухню за тряпкой, и все это осторожно, бесшумно и ласково. Она даже телефон отключала по вечерам, а если ей самой надо было позвонить, то она утаскивала телефон на кухню, закрывала обе двери и говорила вполголоса. И Абрикосов подумал – как это было бы хорошо и замечательно: жить вот так, сочинять роман, а тихая и некрасивая жена чтобы ходила на цыпочках, подавала тебе чай и подходила к телефону. «Извините, он занят, он работает. А кто его спрашивает? М-м-м… Хорошо, я передам». Даже не хотелось, чтобы роман кончался.

Роман кончился неожиданно, сам собой. Последний лист с хрустом вылетел из машинки. Абрикосов вышел на кухню. Там Алена пила чай.

– Все? – спросила она.

– Все, – выдохнул Абрикосов, налил себе чаю и уселся за стол.

– А можно поглядеть?

Это «поглядеть» царапнуло. Что происходит? Значит, он навоображал себе тихую и заботливую жену писателя? Поглядеть и оценить? Ах, да, она же теперь большой поэт, пра-алтайские ритмы, как напела ей эта финская красавица. Ах, да, «упрямый синтаксис Радимцевой» – так, кажется, писали про нее в журнале «Юность»? Тот самый, кстати, и писал, который издевался насчет отдельных удачных слогов и выразительных букв. В кабинете у которого они и познакомились, с ума сойти… Что же она тогда из себя строила этим чаем и ходьбой на цыпочках? А может быть, ничего не строила, а просто отвечала заботой на заботу, вниманием на внимание, просто, что называется, как порядочный человек? Ничего не понятно.

– Конечно, можно, – пожал плечами Абрикосов.

– Но ты как хочешь, – сразу же поджалась она.

– Не пойму, – вдруг сказал он, понимая, что говорит лишнее, но не умея остановиться. – Не пойму – это ты у меня просишь почитать рукопись, которую я, кстати, еще сам не перечитывал, но готов дать тебе первой, первее себя, понимаешь? Или это я у тебя прошу – прочитай, не откажи в любезности! Черт знает что…

– Как знаешь, – сказала она, допила чай, встала и пошла из кухни, но в дверях остановилась. – Я в самом деле хочу почитать. Честное слово. Мне ужасно интересно. Нет, правда, можно?

– Слова… – сказал Абрикосов.

– А?

– Можно, можно, сколько раз говорить. – Она двинулась в комнату. – Постой! Вся рукопись в папке сверху всего, а последние странички неразложенные еще.

– Ладно, разберусь, – ответила она уже из комнаты.

Абрикосов остался в кухне. Он насладил чай, сделал бутерброд с брынзой и вдруг вспомнил, как прошлой весной Ляхов вот точно так же читал Аленины стихи в комнате, а они сидели на кухне, боясь пошевелиться. Он доел бутерброд и вошел в комнату. Алена сидела за столом, по-школьному сложив руки, и читала.

– Я пойду пройдусь, – сказал Абрикосов.

Она подняла глаза, кивнула. В ее взгляде Абрикосов увидел что-то редакторское, более того – что-то менторское. Ну-с, молодой человек, поглядим, что вы там написали…

– Интересно? – спросил он.

– Угу, – она не подняла глаз. – Очень.

Зря он надел свитер – было тепло. Он шел быстро и скоро запарился. Остановился, расстегнул плащ. Стало холодно, потому что дул сырой ветер. Он повернулся спиной к ветру, перевязал шарф, чтоб было попросторнее шее и плечам. Пошел дальше, жмурясь от мельчайшего дождика. Собственно, он мог пойти обратно, но ему захотелось непременно сделать круг, выйти на Профсоюзную и вернуться домой, как будто он идет из метро пешком. Он старался идти помедленнее, но все время сбивался на неровную рысь. Почти бежал и думал – господи, какая малость, какая мизерность успеха и одобрения, оказывается, нужна была ей, чтоб из преданно заглядывающего в глаза создания превратиться в осознающего собственное значение художника – в художника! – Абрикосов громко и напыщенно выговорил это слово. В художника, в поэта! – почти крикнул он, и идущая впереди женщина обернулась и ускорила шаги.

Абрикосов махнул рукой и остановился, а потом засмеялся сам над собой. В конце концов, он же сам к этому стремился, сам ее поощрял и образовывал, читал ей лекции и подбирал книги, и эту решающую встречу с Ляховым устроил тоже он – и, наверное, именно поэтому было ему так легко, хорошо и уверенно с ней. А теперь все, теперь она сама, теперь о ее стихах спорят в газетах, к ней домой приходят корреспонденты, и он – он, почти год жизни положивший на достижение этой цели – вырастить ее, воспитать и окультурить – кстати, сколько точно? – девять месяцев, с ума сойти, глубоко символично, как недавно было принято выражаться, – и неужели он теперь просто злится и завидует, что у нее – его молитвами – все так отлично складывается, а он все еще остается помощником режиссера по литературной части в народном театре Дома культуры имени Горбунова?

И останется до конца дней своих, вдруг подумал Абрикосов. Он стоял у подъезда. Дверь, обитая рейкой, была непрочной, но вечной, как деревянный обелиск на военной могиле. Абрикосов толкнул дверь и вошел в тамбур, вытер ноги о раздавленный картонный ящик.

10

Войдя в квартиру, он увидел, что она сидит на диване, глядя в одну точку. Абрикосов подумал, что она опять сочиняет, и захотел было внутренне съязвить по этому поводу, но заметил, что она не качает головой и не прищелкивает пальцами, а просто сидит и молчит. Абрикосов размотал шарф, носовым платком вытер взмокшую шею, снял свитер через голову, вошел.

За окном была уже почти ночь. Неужели он гулял три часа или даже больше?

Рукопись романа в папке лежала на письменном столе. Тесемки были завязаны аккуратным бантиком, это Абрикосов хорошо запомнил.

Алена молчала.

Он отодвинул кресло от стола, сел.

– Я прочитала, – вдруг сказала Алена.

– Всё?

– Всё.

– Там ведь страниц восемьсот. Восемьсот пять страниц.

– Ничего, – глядя в сторону, сказала она. – Я очень быстро читаю.

– Ну и как, интересно? – стыдясь своего страха, спросил он.

– Очень, – сказала она и замолчала.

Она молчала, он, вздохнув, поднялся с кресла, шагнул в сторону двери, желая выпить чаю на кухне, коль скоро тут с ним не хотят разговаривать, но Алена вскочила с дивана, вдруг обняла его и опустилась перед ним на колени, продолжая обнимать его ноги, он неуверенно погладил ее по голове, и она подняла к нему свое зареванное лицо – и он вмиг простил ей ее неожиданную славу, звонки и визиты и то, что она была лучше и талантливей его, – потому что, значит, он тоже чего-нибудь да стоит, если такая художница после прочтения его романа плачет, стоя перед ним на коленях.

– Сережа, – сказала она, всхлипывая. – Ты… Ты самый умный, самый… самый образованный, в смысле самый знающий на свете… Ты больше всех на свете знаешь и понимаешь, и про философию, и про историю… – У нее зуб на зуб не попадал почему-то. – И все это страшно интересно. Интересно – это даже не то слово, прочитаешь – другим человеком становишься на самом деле… Я же все это тайком от тебя читала, ты меня только прости, ладно?

– Ладно, – улыбнулся Абрикосов. – Прощаю, раз такое дело! Ну, давай… – и он попытался поднять ее с пола.

– Прости меня, – сильней прежнего заплакала она, вырываясь и не желая встать с колен. – Прости меня, ты самый лучший и самый умный, – она набрала воздуху побольше, – но это не литература! Сережа, это не роман, вот убей меня на месте, но я не могу тебе врать, лучше меня выгони и прокляни, а врать не могу, это ужасно!

– Что ужасно? – спросил Абрикосов. – Что не можешь врать? Отчего же. Это очень мило.

– Нет! Ужасно – то, что ты написал! Это не плохо, не бездарно, это даже хорошо, наверное, но это не литература, не знаю, как объяснить, это не роман, это не литература, и все, – она поднялась с пола, растирая коленки. У нее вдруг высохли глаза и голос изменился, стал спокойный и скучный. – Прости меня.

– Ради бога, – равнодушно выдохнул Абрикосов. – Можно вопрос?

– Сережа, – она взяла его за руки. – Сережа, ты что?

– Я сказал – можно вопрос?

– Сережа. – Ее глаза снова покраснели. – Ты на меня обиделся, да? Сережа… – она запнулась, как будто хотела сказать что-то особенно важное, но потом раздумала. – Наверное, я просто ничего не поняла, – она вздохнула. – И вообще, ты меня не слушай. Я дура и леплю что попало, а роман, конечно, отличный.

– Не надо! – и Абрикосов раздраженно стряхнул ее руки со своих запястий. – Не чужие, надеюсь… Ну, расскажи поподробнее. Да, кстати, я ведь простой вопрос хотел задать. Вот – не литература. Не литература? Отлично. А что же это такое? – и он побарабанил пальцами по папке с романом.

– Не знаю, – сказала Алена, не глядя на него. – Может быть, философский трактат. Или историческое рассуждение. Или просто заметки умного человека. Не знаю, ты ведь филолог, ты лучше меня можешь рассказать, а я только знаю, что никакой это не роман. И даже не повесть. Ты говорил мне вначале, когда мы только познакомились, помнишь? Говорил, что пишешь прозу. Но это не проза.

– К сожалению, ты хотела сказать?

– Отчего к сожалению? – длинно вздохнула она. – Я, Сережа, вот почему плакала… Я говорю как есть, ты извини меня, если можешь. Я потому плакала, что ты все это со мной сделал, так меня воспитал и обучил, и вообще, просто из грязи в князи поднял, глупо звучит, но я серьезно говорю… а я, значит, тебе должна говорить неприятные вещи… Но я даже не поэтому плакала, а потому, что ты только зря силы свои тратишь и свой ум драгоценный.

– Весьма признателен, – сказал Абрикосов.

– Не перебивай!! – вдруг закричала она. – Я дело говорю!! Ты не тем всю дорогу занимаешься, только зря себя мучаешь! – она перевела дыхание. – Сережа… Помнишь, Ляхов тебе что-то там предлагал, я случайно услышала, когда посуду мыла, а он в прихожей тебе предлагал в референты или что-то в этом роде. Нет, в референты – это глупо, конечно, не с твоими мозгами в референты идти…

– Благодарю, – сощурился Абрикосов. – Как это лихо ты все разбросала, кому с какими мозгами куда идти. Здорово получается!

– Зато так короче получается объяснять! – снова закричала Алена. – Если сам ничего не понимаешь!.. Сережа, послушай. Попроси у Ляхова хорошее место. У него в конторе есть научные консультанты, у них, по-моему, есть целый научный отдел, или что-то вроде, я примерно слышала. Могу точно узнать. Или еще где-нибудь. Он сделает, он тебя любит и сможет… А хочешь, я попрошу.

– Ты?! – задохнулся Абрикосов.

– А что? Так и так, скажу, Валентин Савельевич, помогите, вы мне так помогли здорово, а теперь, пожалуйста, Сереже помогите, а то нечестно получается, – и она развела руками.

– Мило, – сказал Абрикосов.

Значит, она не только считает себя вправе раздавать похвалы и порицанья, не только считает возможным подавать ему советы, как и где устраивать дальнейшую жизнь, – она еще собирается просить за него! Составлять ему протекцию. Всего девять месяцев – и вот, полюбуйтесь, какой ребеночек получился.

– Очень мило, – повторил Абрикосов.

– Обыкновенно, – сказала Алена. – Потому что тебе надо жить нормально, по-человечески.

– А я как живу?

– Не знаю, – Алена села на диван, опустила голову. – Не знаю, не знаю, ничего я не знаю, не понимаю… Может быть, ты прав, а я просто не доросла, не дожила, все может быть… – и она, хлопнув ладонями по дивану, встала и пошла к двери.

– Все? – спросил Абрикосов. – Дальнейшей беседой я не удостоен?

– Поздно уже, – сказала Алена. – Давай лучше спать ложиться.

Когда легли, долго не могли заснуть. Лежали в темноте, глядя в потолок. Абрикосов, не шевеля головой, вывихивал глаза, глядя влево, и видел, как в заоконных бликах, в дальних фонарных отсветах поблескивают немигающие глаза Алены. Они лежали, боясь пошевелиться и даже громко вздохнуть, боясь нечаянно коснуться друг друга, лежали холодно и неподвижно, на спине, закинув головы и сложив руки, словно какой-нибудь средневековый герцог и его верная герцогиня, высеченные на могильной плите из цельного куска мрамора, где-нибудь в северном приделе храма Святой Екатерины, в городке Глюкберг-ам-Майн, и Абрикосов очень хотел спать, но не желал заснуть раньше Алены, и ждал, когда она задышит ровно и сонно, и дождался, и опустил ресницы, и опустился в холодный каменный сон.

А наутро Алена сказала ему, что она, конечно же, ошиблась. Она думала всю ночь и поняла, что ошиблась, – всему виной ее проклятая темнота, необразованность – некультурность, проще говоря, хоть она за эти месяцы и многому научилась, а вот, видно, мало неполного года, чтоб стать вровень.

– С кем? – подозрительно спросил Абрикосов.

– С тобой, – просто сказала она. – Наверное, твой роман – для немногих, а я просто не поняла. Не вхожу в это число.

– Забавно, – сказал Абрикосов.

Но Алена его же собственными словами объяснила ему, что были писатели, писавшие для немногих, для избранных, для интеллектуалов. Джойс, например. Или Роберт Музиль, Элиас Канетти, и вообще.

– А ты что, читала Музиля?

– Представь себе! – вдруг обиделась Алена.

– В подлиннике? – сощурился Абрикосов.

– Да! – закричала она. – Я, между прочим, учусь по специальности «Немецкий язык»! Купила в магазине «Дружба» на Горького! Так что не надо!

Не надо так не надо, Абрикосов и не собирался вступать с ней в полемику, а она, успокоившись, рассказала, что ее пригласили на семинар молодых поэтов в Тарту. Устраивает журнал «Радуга». Билеты, гостиница, кормежка – все за их счет.

– Когда? – спросил Абрикосов.

– Позавчера звонили, – сказала она. – Такой пожар, ужас.

– Да нет. Когда семинар начинается?

– Завтра.

– Так. Значит, сегодня едешь? – Алена виновато смотрела в пол. – Ну, ты чего? – Абрикосов, пытаясь улыбнуться, взял ее за подбородок, поднял ее голову. – Все отлично и прекрасно, я очень рад за тебя… ты моя радость, моя главная удача… – и он обнял ее и поцеловал, в обе щеки, в лоб, в нос и в подбородок, и сам прижался лицом к ее губам – но впустую.

– Сережа, – она вырвалась из его рук. – Ты на меня не сердишься?

– Бог с тобой, Лена.

Он первый раз назвал ее так. Не Алена, а именно Лена.

– Спасибо, – сказала она. – Ты… Ты такой замечательный, что мне даже трудно…

– Жить со мной трудно?

– Нет. Трудно поверить, что такие бывают.

– Но я же есть! – рассмеялся Абрикосов почти безыскусно. – Вот он я, воплощенная замечательность! – и он протянул ей руку, чтобы она потрогала и убедилась.

Но Алена не стала трогать его руку, а пошла на кухню ставить чайник и жарить яичницу. После завтрака Абрикосов тут же убежал по делам и пропадал до позднего вечера, так что получилось, что Алена собралась и уехала без него. А когда вернулась через неделю – то его опять не было дома. Он в записке написал, что уехал в Тулу и Рязань вместе со своим народным театром при ДК имени Горбунова, на гастроли. Она пожила одна несколько дней, а потом снова уехала – советско-чехословацкий клуб молодой творческой интеллигенции пригласил ее в полуторамесячную поездку. Тоже написала записку.

Вернувшись, она из аэропорта позвонила Абрикосову. Телефон не отвечал. Тогда она взяла такси и поехала на улицу Волгина. Позвонила в дверь. Никто не открывал, никого не было дома. Тогда Алена пошла к соседке, которой перед отъездом она оставляла ключ.

– Он ключ забрал, – сказала соседка.

– Понятно, – сказала Алена.

Соседка захлопнула дверь. Она не любила Абрикосова, и Алену тоже, и не желала разбираться в их делах. Слава богу, Алена не отпустила такси. Как будто чувствовала. Она спустилась вниз, села в машину и поехала к себе в общежитие. И вообще, надо было улаживать дела с переводом в Литинститут.

Года через два Абрикосову позвонил тот самый его приятель, критик и собиратель марок, которого он в свое время отшил по телефону из-за нелепой фразы, что, мол, Абрикосов – человек из его окружения. Потом они, конечно, помирились, тем более что приятель так и не понял, на что Абрикосов осерчал. Так вот, он позвонил из комиссионного магазина «Филателия» и захихикал в телефонную трубку, что только что купил потрясающую голландскую серию – «фестиваль поэтов» или что-то в этом роде, Абрикосов точно не расслышал – в трубке трещало все время.

– Ну и что? – спросил он.

– А там на блоке знаешь кто изображен? – хитренько спросил приятель.

– А? – переспросил Абрикосов.

– Там на марке нарисована эта, твоя! – прокричал тот.

– Кто-кто?

– Ты что, тупой?! – заорал приятель в трубку. – Эта твоя поэтесса великая… Жуть!

– Она не моя, – сказал Абрикосов. – Она всехняя.

– Я вообще-то тут рядом, – сказал тот.

– Извини, – сказал Абрикосов. – Я должен бежать. Ты звони, не забывай.

Абрикосов правду сказал на сей раз – ему в самом деле надо было бежать. Время было полдвенадцатого, а в час ему надо было быть на «Мосфильме», притом что он еще не завтракал и не брился. Один знакомый из редакции «Знамени» теперь работал в творческом объединении «Кадр» и сам предложил набросать заявочку на сценарий. Срочно был нужен сценарий, актуальный и в то же время не конъюнктурный, можно даже интеллектуальный, но при этом желательно, чтоб кассовый, только чтоб без этих погонь, убийств, мафии, наркомании и проституции. Ясно? Абрикосову все было ясно, но заявку он все же написал, кажется даже с неплохим сюжетом. Однако приятель, в присутствии Абрикосова прочитав заявку, сказал, что все это очень интересно, хотя лично он ожидал чего-то другого, но все-таки выставит заявку на редколлегию, тем более что все равно он в одиночку ничего не решает.

Возможно, он и вправду ожидал чего-то другого, но Абрикосов, если говорить честно, ничего другого не ожидал и удивлялся только сам себе – как это он сподобился недели две сочинять эти чертовы пятнадцать страничек с изложением идейно-художественного замысла, сюжета, а также характеристики главных действующих лиц. Посидел для приличия еще минут десять, поболтал о том о сем – все-таки старые знакомые, – а потом ушел, прихватив со стола заявку, и редактор на это с некоторым облегчением не обратил внимания, словно бы и не обещал обсудить ее на редколлегии.

Нет, Сергей Николаевич Абрикосов своим успешным друзьям ничуточки не завидовал и не считал даже, что с ним самим жизнь обошлась несправедливо, – хотя бы потому, что жизнь еще не кончилась, и кто знает, как еще повернется и изменится его судьба, тем более что он сам в меру сил старался ее переменить, «переломить фишку», как выражаются картежники. И все-таки он по возможности избегал встреч с успешными друзьями. Неловко ему было, непонятно, как себя вести и про что говорить. Пыжиться? Загадочно помалкивать? Или рассказывать все как есть и погружаться в ужасающую паузу, которая, по всем книжно-благородным правилам, должна была завершиться великодушным предложением помощи, – но пауза длилась, длилась, густела, как остывающий бетон, превращаясь в серую непробиваемую стену.

Поэтому Абрикосов, увидев в студийном скверике очередного своего сокурсника – ныне почти знаменитого кинорежиссера, – дернулся было свернуть в боковую аллейку, но поздно – тот помахал рукой и даже привстал со скамейки. Рядом с ним сидела довольно красивая девица – артистка, наверное. Она держала сумочку на коленях и старалась легко улыбаться, так, по крайней мере, показалось Абрикосову.

Поздоровались. Приятель обнял Абрикосова за плечи и усадил его на скамейку между собой и девицей, отчего ей пришлось немного подвинуться. Продолжая обнимать Абрикосова, он сразу стал рассказывать, что кругом сплошной зашор и запарка, потому что, к примеру, у него сейчас по одному фильму озвучание, а по второму – пробы и уже буквально через месяц выход на площадку, он уже четвертый год идет из фильма в фильм, жизни никакой, и еще сейчас для него пишут сценарий Аксинчук и, представь себе, Тартаковер, сам Рувим Исаич Тартаковер, последний могиканин, живая история, но пишет, старый черт, – дай бог любому молодому! Какие-то особые мозги! Он даже облизнулся, показывая Абрикосову, как он предвкушает будущий сценарий, специально для него сочиняемый престарелым корифеем. Абрикосов сначала не понял, к чему этот поток неспровоцированной похвальбы, но минуту спустя догадался – это всё для того, чтобы он, Абрикосов то есть, не предложил бы свои услуги в качестве сценариста. Потому что иначе за каким чертом Абрикосов, человек от кино весьма далекий, вдруг притащился на студию? Не иначе накропал что-то, – подумал о себе Абрикосов мыслями приятеля и осторожно высвободил плечо из-под его руки.

Тут перед скамейкой вдруг молнией возник кто-то в мешковатых брюках, с многокарманной сумкой через плечо, проорал: «В третьем зале!» – и так же молниеносно скрылся. Приятель встал, поспешно сказал Абрикосову, что надо бы собраться, давно пора повидаться со всеми ребятами. В общем, созвонимся. Пока!

– Виктор Алексеевич! – вдруг подала голос девица.

– Танечка! Ну что вы, в самом деле… – Он остановился, и лицо его приняло кисло-болезненное выражение. – Вы же взрослый человек, ну зачем же вы меня заставляете словами говорить то, что и так понятно? Себя не жалеете, так меня, старика, пожалейте!.. – он махнул рукой. – Ремесло наше такое, злое ремесло, жестокое. Не обижайтесь, – повернулся и пошагал вдаль, занятой и талантливый.

А Абрикосов, как дурак, остался сидеть. Эта самая Таня тоже не уходила. Абрикосов повернулся к ней. Не такая уж она была красивая, если приглядеться. Он сидела подняв голову, чтобы слезы не выкатились из глаз и не развезли ресничную краску.

– Мимо? – спросил Абрикосов.

– Идите к черту.

– Ну и зря, – улыбнулся он. – А вдруг я тоже режиссер?

– Очень приятно, – сказала она. – И у вас, конечно, для меня есть роль. Естественно, главная. Пробы не нужны. Завтра выезжаем на съемки. Фильм совместный, уругвайско-парагвайский. Верно?

– Увы, неверно. Я вообще-то режиссер театральный, – соврал Абрикосов.

– Из Малого театра? Или из Большого?

– Из среднего. Из такого вот средненького провинциального театра, – еще приврал он. – Но это не имеет значения. Не могу вам предложить ни Офелии, ни Корделии. Ни Гедды Габлер, ни, наоборот, нашей молодой современницы.

– Спасибо.

– Бог с вами, за что?

– За то, что ничего не предлагаете… – вздохнула она.

– С нашим удовольствием, – усмехнулся Абрикосов. – Но дело не в том… И черт его поймет, в чем же тут дело… А дело в том, дорогая Таня, что у меня тоже – мимо. Предложили написать сценарий, я сделал, принес – не то. Мимо. А может быть, они и в самом деле правы. Все это, наверное, не сценарий, а так, выдумки, натуга, содержание выеденного яйца. А что такое сценарий? Вот мы с вами – успешный, веселый и сильный человек убежал куда-то к себе, в третий зал, делать искусство, а мы остались на скамеечке сидеть. У нас – мимо. Начинается сценарий. Или роман, рассказ. И голуби, глядите, сидят на помойном ящике.

– При чем тут голуби? – зло спросила она.

– Воззрите на птиц небесных, – легко вздохнул Абрикосов, – иже не сеют, не жнут, не сбирают в житницу, и Отец наш Небесный кормит их.

– Помойными объедками, – сказала она.

Абрикосов пожал плечами, помолчал, а потом спросил:

– А вы где учились?

– В Щукинском. А вы?

– Ну, это целая история! – засмеялся Абрикосов. – Тут надо сначала. Итак – родился я в одна тысяча девятьсот две звездочки году в благородной, но бедной семье. Рано вкусил горечь унижений и лишений, ибо… Ибо… Ибо что? – обратился он к ней. – Ну, как там надо дальше, продолжайте! Ибо папаша мой лишился места директора гимназии по интригам супруги вице-губернатора? Или – ибо он же проиграл в карты приданое моей матушки, урожденной княжны Терлецкой? Ну или ибо что? Давайте, давайте!

Она улыбнулась. Вдруг пошел дождь. У нее оказался зонтик. Вместе они побежали к проходной и едва успели вскочить в троллейбус. Спустились в метро. Оказалось, им по дороге. Абрикосов пошел за жетонами, а у нее был проездной. У нее был проездной, как у Алены, – как странно, Алена мелькнула только поэтому. Да и была ли она вообще, это же было ужасно давно, почти два года назад, было какое-то помрачнение, девятимесячный бред – да и было ли? В самом деле, бред и сон, а сейчас это все исчезло без следа, и Абрикосов вдруг испугался, что эта новая и неведомая Таня тоже сию минуту исчезнет, и он, торопливо выгребая жетоны из лоточка, обернулся и поискал ее глазами.

Нет, она не исчезла никуда, она стояла рядом с контролерской будкой и искала глазами его – она тоже боялась, что он исчезнет, и Абрикосов как будто крупным планом увидел мокрый цветастый зонтик у нее в руке, мокрую руку и серебряное плетеное колечко на пальце.

Content

Денис Драгунский
Двоюродная жизнь

Двоюродная жизнь Рассказы

девятнадцать ноль-ноль Легкая девочка

не намекать, не вспоминать Зассыка

почти по Чехову Незнакомый мужчина

Дунай, Дунай, а ну, узнай Атмосфера

над полями да над чистыми Мира и Мура

из подслушанного О серьезном и развлечениях

Всякому овощу – свой фрукт

ко дню учителя Не надо лгать —

Сидит милый на крыльце с выраженьем на лице

режиссер и философ Вспоминая «Пресс-клуб»

после юбилея Штрих к портрету большого поэта

литературные моменты Три встречи

школа начинающего читателя Восемь с половиной причин не читать книги

возвращаясь к предыдущему Посоветовать книгу

очень тяжелая книга Из жизни книголюбов

литературная учеба Об уместности сравнений

мотив, фактура и предыстория Упражнение

литературная учеба Найдите восемь различий

а дальше – сериал! Искренность

и еще один сериал Наследник всех своих родных

английский роман Плен, свобода и любовь

старинная французская новелла Контролер

откуда что берется Перекличка

бессмертие гения Темное дыхание, легкие аллеи

а если это любовь? Двое

наши вашим не пляшут Двоюродная жизнь

завтра – это позавчера, о котором забыли сегодня Яхта из чистого золота

о, пожелтелые листы… Повесть об Аглае и Агнии

истинное происшествие из 1970-х Повесть зело душеполезна

социальная грусть; четыре истории 1. Ricchi e poveri

много загадок – отгадка одна Избирательное сродство

сюжету нужен поворот Любовь интеллектуалов

на исходе дня Диалог о счастье

истинное происшествие О гордой неряхе замолвите слово!

в своих дерзаниях всегда мы правы Снова о разуме и честности

если договариваться – то на берегу Не стану рассказывать, что было дальше

рассказ моего приятеля Дилемма котика

дареному сюжету в развязку не смотрят Роман

дом с мезонином Старинный вальс

воспоминание Принцесса и пастух

прочесть, запомнить и понять Из старинной книги

дисгруэнтность и трансфигуративность Что такое философия

философские тетради Видал я ваш экзистенциализм!

сон на 17 февраля 2022 года Прусская литература

обрывок старой газеты Сеньор Аче дает интервью

тоска, любовь и деньги О внезапных расставаниях и бегствах

без пощады Annorum series et fuga temporum

ресторанные хроники Бизнес-ланч

записки гурмана Об искусстве подбора вин к блюдам

ресторанная тема – неисчерпаема Гуляка праздный

сон на 25 июля 2018 года Пятьдесят рублей

семейная жизнь 1. Тапочки

воспоминание из 1990-х Зима. Ночь. Девушка

дневник стартапера Варианты

немножко про грустное Защита и опора

снова про веселое Влюбленному всегда везет

главное – все счастливы! Равноправие

20 июля 2018, запись в дневнике Выдержка и чувство юмора

причины поступков Ангел, любовь и зависть

о многообразии жизни Загадочная женщина

под сенью алых парусов Ждисувод

неясная тревога и стеснение в груди Частный фельдшер

советский секс 1970-х Клинический случай профессора Васильченко

все прочее – литература Обрыв

рассказ моего приятеля Хлеб, чай, сахар

«во первых строках своего письма…» Эпистолярный жанр

по долгу службы Las chicas

несомненно и безраздельно Мы простимся на мосту

все хорошо, что хорошо кончается Почти по Мопассану

нечто из классики Превращение

подражание О.Генри Красавчики

сон на 13 мая 2023 года Не было

почти классический сюжет Лицо, одежда, душа и прочее

Моцарт, фантазия и фуга до мажор Шепот, робкое дыханье

hommage au comte Léon Tolstoï После тела

Третий роман писателя Абрикосова

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10