Рома Декабрев

Гнездо синицы

Редактор Татьяна Королёва

Издатель П. Подкосов

Главный редактор Т. Соловьёва

Руководитель проекта М. Ведюшкина

Ассистент редакции М. Короченская

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректор Ю. Сысоева

Компьютерная верстка М. Поташкин

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Р. Декабрев, 2023

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

Да, сегодня он, должно быть, существует как мертвец, но, быть может, однажды, в старости он вспомнит, насколько не только лучше, но и правдивее мечтать о Бордо, чем в Бордо высаживаться.

Ф. Пессоа. Книга непокоя[1]

Март, 18

Сегодня меня обследовал патологоанатом. Я отчётливо помню, как скальпель проникал в мой висцеральный жир, о существовании которого до этого момента я не догадывался. Не догадывался я и о шишковидной железе, стремечке и даже о селезёнке. Вообще, до соприкосновения лезвия с той или иной частью моего тела, я не задумывался о её наличии и свойствах, принимая бытийность органов как нечто само собой разумеющееся.

– Начнём, наверное, с коленей.

Безумие: приходится пробираться вдоль какого-то низкого деревянного забора, местами прямо по голой земле, и каждый камень ощущается ими – коленями, а по лицу то и дело скользят паутины. Я говорю «безумие», негодую из-за неудобного положения и грязи под ногтями, но стоит признать, что в целом происходящее вполне вписывается в концепцию человеческой жизни. Чему же тогда я удивлён больше? Тому, что я в строгом пальто ползу обходными путями по чужому саду? Или тому, что в дом отца негодницы (а она живёт с отцом) вдруг заявилась мать, но вместо того, чтобы представить меня ей, лицом к лицу, отрекомендовать, что соответствовало бы моему статусу и всем нормам приличия, эта наглая девчонка вытолкала меня через чёрный ход в сад и, указав на старую калитку, заперла за мной дверь. И что же я? Я послушно пополз. Сначала мимо слив, потом мимо аронии, скромно зовущейся черноплодкой, затем под руку подвернулся один-единственный кустик малины, овитый белым вьюнком. И ведь я полз так ловко, будто всю сознательную жизнь только и делал, что влачил своё туловище от одного куста к другому на чужих участках – пристыженный, но не пойманный.

Но теперь, с высоты моего нынешнего положения, я отчётливо вижу, что именно так и прошла моя жизнь. Скальпель аккуратно поддевает латеральный мениск левого колена, хладнокровно констатируя небольшой разрыв, отделяет хрящ от эпифиза берцовой кости, и он исчезает навсегда.

Я определённо видел эту картину раньше, даже листва пожухлая застревает между пальцев точно так же – всё скопировано и восстановлено вплоть до мельчайших деталей. Я будто бы снова ползу по огородам на окраине провинциальной столицы. Я не знаю, сколько мне лет, в то время задумываться об этом было ни к чему – я, как и всякий сорванец с пригорода, прекрасно ориентировался на местности и без зарубок, впрочем, в этом плане тоже изменилось немного. Каждый отрезок времени суть этап одной большой игры, и её правила требуют, чтобы я сначала прятался, а потом догонял, а иногда и то и другое сразу. Сейчас – на столе патологоанатома – далеко мне уже не уползти; тёмная фигура вырастает надо мной под солнцем операционного светильника, она молчит, я поднимаюсь, принимая поражение с достоинством, и не пытаюсь его оспорить. Она всех отыскала (всего нас четверо, все – мальчишки, младше и ниже её ростом). Она вытянула свою неестественно длинную худую руку вперёд, и мы как один вытаращились на гнездо, которое лежало на её ладони.

– Как думаете, что это?

– Гнездо синицы, – уверенно сказал Павлуша.

– Нет, дурашка.

– Я знаю гнёзда всех птиц! Это точно оно.

– Это не гнездо синицы.

– Я даже знаю, где ты взяла его, вон на той яблоне… Утром в нём щебетали птенцы. Куда ты их дела?

– Я же сказала, это не оно!

– А что же? – К глазам Павлуши подступали слёзы. – Что это?

– Вот и скажи мне.

Я почему-то усмехнулся, но она была как никогда серьёзна.

– Отвечайте все.

– Двоичный код? – предположил сощурившийся от солнца мальчишка – Дима, прервав возникшую паузу.

– Нет.

– Может, это про стерилизацию населения планеты? – неуверенно спросил Егор.

– Нет. – Она поднесла гнездо к глазу и посмотрела на нас сквозь него.

А вот и моя попытка:

– Это символ иллюзорности… – сказал, и вот я наконец у цели: толкаю калитку, ржавые петли откликаются характерным скрипом, выползаю наружу и лишь затем поднимаюсь над низким забором, отряхиваюсь.

Надо бы осмотреться. В пейзаже, совсем нетипичном для наших окраин (я в этом кое-что смыслю), есть что-то скорее от лондонского пригорода. По большей части одинаковые мрачные домики из камня отделены друг от друга рядами коротко подстриженных кустов, тихая улица едва заметно дышит прошлогодней листвой по дороге, всё вокруг вылизано, асфальт без единой колдобины, людей почти не видно, перед фасадами с окнами в пол расположились ровненькие газоны, даже газонокосилку оставили на улице. Такая вот пригородная осенняя рутина.

Но что-то всё же не так, калитка накренилась вперёд и не думает закрываться, но так даже лучше: этот незатейливый уличный жест сообщает мне уверенность, что я ещё вернусь сюда. Должно быть, это и есть главная оплошность моей жизни, ведь, несмотря на разбросанные повсюду тайные знаки, я слепо верил, что путь мой пролегает исключительно в одном направлении и я больше не вернусь – ни на огороды, давным-давно поросшие полынью и лебедой, ни на эту осеннюю улочку, ни куда-либо ещё.

И всё же каков квартал! Как он звучит! Жаль, что нет с собой фотоаппарата – хочется запечатлеть золотистость и ветреность духа коммивояжёрства. Телефон такое не возьмёт. Непростительная оплошность. Для полноты образа не хватает толстого каталога с образцами тканей и нашитыми на них черепаховыми пуговицами. Помнится, на ночь мама вместо сказок читала мне рассказы Кафки, а я мечтал быть коммивояжёром, долго не мог уснуть, шагая бесконечно и бессмысленно по таким вот именно улочкам, из дома в дом, подыскивая подход к потенциальным покупателям, но раз за разом встречал отказы. Коммивояжёр – Вояджер[2], общность этих понятий чересчур ясна для меня.

А вот и они: в трёхстворчатом высоком окне, в котором опалом до середины застряло небо, белокурая девушка и мать проходят в гостиную, смотревшуюся неплохо, может, лет семь назад, теперь лишь отдающую тенью мещанства. Часом ранее она без зазрения рассказала, что мать её долгое время была на реабилитации во время развода с отцом, поэтому у судьи не возникло раздумий, кому поручить воспитание дочери (отнюдь не из-за влиятельности папаши). Не так давно мать вышла из лечебницы в третий или четвёртый раз (дочь не помнит наверняка). Девочка – буду называть её Лизой – испытывала по отношению к матери нечто среднее между жалостью и отвращением. По крайней мере, сама так заявляла, стоя на коленях. «От-вра-ще-ни-е», – повторяла она голосом, в котором было столько холода, что места сомнениям в искренности слов во мне попросту не оставалось. Для наркоманки мамаша держится молодцом, посмотрим: болотный дамский пиджак не по размеру, с нелепой зелёной брошью в форме жука-бронзовки на груди, отстроченные брюки и стоптанные туфли на низком каблуке – парадный костюм рядовой сотрудницы кол-центра, специализирующейся на продажах бытовой химии для прочистки труб; а в руках одинокая купюра – всё, что она может дать дочери взамен двухчасового свидания в свой единственный выходной. Не могу разглядеть номинал, дочь нехотя берёт купюру, едва заметно закатывая глаза, и приторно благодарит за щедрость мать, только-только устроившуюся на работу и пока ещё не успевшую снова загреметь в наркологичку.

И вот Лиза замечает невоспитанного меня, так бестактно и бесхитростно черпающего через окно трагизм воссоединения семьи. Семья сегодня – это же о-го-го! Что-то сказав матушке, она подходит к окну, я на прощание машу ей прядью волос пшеничного цвета, состриженной шутки ради с её затылка, и за секунду до того, как шторы задёргиваются, успеваю запечатлеть ехидную улыбку и средний пальчик. Ах, сучка. Кто она? А где, собственно, я нахожусь? Аккуратно я завязываю прядку бантиком вокруг одной из сотен пуговиц на страницах моего сакрального каталога. Торчать здесь дальше нет никакого смысла, поэтому, обратившись к телефону за ответами, я трогаюсь в путь, у которого нет конечной точки, и от одной лишь мысли об этом слегка щекочет кончик носа и ногам становится особенно лениво ступать по лестнице на порог очередного дома.

– Какой ещё двоичный код? Какая стерилизация? Вы чего? Гнездо синицы… Смотришь на него – и не отвертеться: весь мир сквозь сеточку. Это всеобъемлющая иллюзорность нашего быта. Казнь, которую одобряют, – зловеще произнесла коротко стриженная девочка, а не я.

Память ловко подтасовывает карты, выставляя меня то в лучшем, то в худшем относительно действительности свете. Небольшой шрам на лбу девушки внушает доверие и глубокое уважение, и никто из нас, не желая показаться дураком, не переспрашивает, что означает её фраза. Как обычно, мы киваем, будто это настолько очевидно, что единственное, чего не хватало этой мысли, – быть произнесённой вслух. Затем следует многозначительная тишина, во время которой одна непослушная русая прядь, выбившаяся из нерасчёсанного каре, скользит по веснушкам носа; прядь смеётся, девочка смеётся и с размаху швыряет гнездо куда подальше. Она делает это снова и снова, и я, возвращаясь к этому моменту, ничего не понимаю и не могу вырваться за границы увиденного и совершённого. Я снова ползу по земле вдоль невысокого деревянного забора, вдоль живой изгороди, мимо всех кустов аронии на планете, долго-долго ползу, пока колени не стираются до состояния каких-то лоскутов, но я не могу остановиться, ведь я уже полз, а значит, другого мне не дано.

Апрель, 23

Я слышу муху. Я её не вижу, ведь чуть больше месяца назад ты прикрыла мои глаза своей ласковой рукой, напрочь лишив меня даже потенциального желания противиться внешней воле. Честно говоря, я всегда считал, что присутствие мух в подобных местах (вдруг стало как-то неловко произносить «морг») недопустимо. Я отчётливо слышу жужжание то приближающееся, то удаляющееся, без особых надежд пытаясь визуализировать его источник, а в это время лезвие ножа щекотно скользит вниз по моей правой икре вдоль большеберцового нерва до самого ахиллова сухожилия.

Я пытаюсь отвлечься, чтобы не расколоться. Лежу с глупой улыбкой на лице, затаив дыхание. Зачем? Может быть, потому, что не хочу пугать (удивлять) тебя лишний раз, но, скорее, просто выжидаю момент без какой-либо конкретной цели.

«Чик», – щёлкнул затвор фотоаппарата, чем привлёк внимание рабочих, собравшихся пойти на перекур.

Стена, отделяющая мою будущую студию от шахты лифта, столь тонка, что любой шорох механизма, не встречая препятствий на своём пути, проникает в мою несчастную голову. Сколько здесь этажей? Двадцать? Тридцать? Очевидно, чем выше здание, тем больше лифтов требуется и тем чаще они будут перемещаться вверх-вниз. От этой очевидности не легче: мной завладевает не совсем уместное ощущение, будто это не муха летает туда-сюда, а лифт, и мне с лёгкостью удаётся представить парящий в пустом пространстве металлический ящик, а чёртову муху – нет, как бы я ни напрягал своё воображение. Пучеглазая голова, лапки, крылья, брюшко – по отдельности они вроде бы все тут, передо мной, но отчего-то никак не желают собираться в единое целое – в живое. Никто не готовил меня к тому, что в итоге тело моё будет разобрано на части, подобно моей гипотетической мухе, и что я буду отчётливо чувствовать, как лезвие бесцеремонно нарушает целостность моего существа. Стоит ли теперь негодовать из-за того, что вокруг меня кружат надоедливые лифты?

– Придётся изрядно потратиться на звукоизоляцию, – произношу.

Изначально сомнительной казалась затея обустраивать жилое помещение посреди оживлённого офисного пространства, не приостанавливая при этом деятельность компании, дабы не нести дополнительные убытки. Мне и самому было несколько неловко, даже стыдно, ведь проведение строительно-отделочных работ неизбежно связано с шумом, пылью и прочими неудобствами для коллектива. Но перепланировка, помнится, была моим главным требованием при трудоустройстве. На скорую руку мной был набросан план помещения с соответствующими пометками:

1. Никакого гипсокартона и ровных углов, мне подходит лишь вишня, слива или иная натуральная древесина.

2. Сооружение должно напоминать черепаху (но не быть ей), и чтобы входить и выходить можно было из «головы».

3. Для внутренней отделки стен предпочесть зелёный цвет (виридиан), он удачно сочетается с элементами из дерева.

4. Однотонные обои, высокий бордюр.

5. Можно даже капельку лепнины, аккуратно (терпеть не могу лепнину (она пошла и нелепа).

По ходу строительства возникали и другие замечания, я не знал, кому их следует передавать, потому так и хранил скомканные клочки исписанной бумаги[3] в большом кармане халата. Даже несмотря на точность формулировок, монтаж продвигался очень медленно, сроки то и дело срывались, а рабочие вместо того, чтобы заделывать швы, курили на лестнице, ей-богу, как черти да перетирали мне кости. Шли месяцы, одни подрядчики сменялись другими, но к какому-либо заметному прогрессу это не приводило. В свою очередь, по контракту это влекло то, что я мог не приступать к выполнению трудовых обязанностей в полном объёме. Отчасти поэтому я не очень-то торопил события, позволяя безделью привносить в мою жизнь некоторую расхлябанность. Спустя полгода и без того вольготный режим сбился окончательно; я ложился спать поздно и где попало, просыпался я тоже поздно, обычно прямо на чьём-нибудь рабочем столе, обнаруживая над собой обиженного владельца; затем, раскачавшись, я накидывал халат[4] и шёл в общую уборную чистить зубы и умываться.

Чтобы смыть остатки сна, нужно набрать в ладони ледяной воды и тереть-тереть-тереть – лучшего рецепта ещё не придумано; в самом разгаре тонизирующего процесса я не выдерживаю и подглядываю сквозь тоненькую щель между ресницами, впиваясь в пространство секционного зала, да так жадно, будто последние десять лет был совершенно слеп. Я жажду увидеть надоедливую муху, чтобы лифтам впредь было неповадно нарушать законы физики и банальной логики. Но ещё больше я желаю, чтобы вместо ступни, ты низко наклонилась над моим лицом, ближе, ещё ближе – практически вплотную, ещё немного – и я почувствую твоё дыхание[5], а прямо надо мной повиснет пара глухих отражений в твоих глазах. Но даже и тогда я не выдам себя и не моргну! Мне кажется отчего-то, будто эти отражения принадлежат не мне, а кому-то другому. Говорят, люди меняются, становятся непохожими сами на себя после… но это не суть. Главное, что твоё внимание мне льстит и теперь, льстит и одновременно пугает, а я не подаю вида, снова и снова предпринимаю тщетные попытки смыть водой невинный трепет, который испытываю перед тобой, будто всё ещё являюсь тем самым ребёнком, перед чьим носом ты держала пустое гнездо.

Из кабинки показался удивлённый сотрудник.

– Совещание через три минуты, – сказал и пошёл дальше.

– Дружище, – кричу я ему вслед, – пора бы уже и привыкнуть! – А сам эксперимента ради поднимаю руку. Немного с запозданием чужое отражение поднимает ногу. – Как ты это делаешь?

– Ты должен спасти их.

– Как?

– Делай то, что хочешь. Только то, что хо-че-шь. – Отражение не выдерживает и смеётся, сначала едва, а затем надрывно, до тех пор, пока я, охваченный внезапным порывом эмпатии, тоже не начинаю смеяться. Тогда оно вдруг замолкает, показательно громко вздыхая, будто мне не выкупить этой шутки вовек.

«Чик», – щёлкнул затвор фотоаппарата, сработала вспышка, все в офисе разом повернулись к приоткрытой двери мужского туалета.

– Не обращайте внимания, это просто я. – Уже некоторое время меня преследовало ощущение, будто все сотрудники офиса сговорились и объявили мне бойкот.

Будь я на их месте, я бы тоже объявил себе бойкот, в том смысле, что я вполне могу понять своих коллег[6], но меня всё равно забавляло их напускное молчание и временами даже подзадоривало. Так, совершая свой привычный предобеденный променад, я вдруг ощутил сильное желание их слегка растормошить, преподнести урок осознанных сновидений.

В воздухе привычно для этого часа суетилось: кофе во всём разнообразии[7] был разлит по кружкам десятью минутами ранее и теперь остывшим залпом допивался; последние мировые новости вскользь обсуждены; акулы офисного мира и чуть менее крупная рыбёшка спешно стягивались в переговорную, которая благодаря удачному угловому расположению напоминала аквариум на фоне столичных сизых облаков. Каждую пятницу служащие моего отдела[8] устраивали представление для единственного зрителя в моём лице. Неумелые актёры, они наигрывали как лоси, когда водили беседы за проджекты и кейсы, хватались за головы, критиковали абстрактные процессы, с важным видом иллюстрируя их графиками вверх-вниз, японскими свечками, диаграммами и – самое тошное – своим самодовольным смехом. Обычно я в своём пятничном халате[9] оставался снаружи и от скуки фланировал по безлюдному пространству офиса, тайком наблюдая за тем, как серьёзные дяди и тёти стараются не замечать моего скромного присутствия. И снова этот самодовольный паскудный смех. Я не обидчивый, верно, виной всему пресловутые вспышки на Солнце или полная луна, но в тот день моё туловище решило почтить собрание своим присутствием; я и до этого предпринимал пусть вялые, но всё же честные попытки приобщиться к коллективу и к деятельности компании в целом: начиналось это наваждение с того, что мне вдруг становилось совершенно необходимо разобраться, чем мы[10], собственно, торгуем, кого консультируем, какие юридические услуги оказываем, правда, спустя каких-то два-три часа я уже подыхал от скуки, глядя на виляющую задом суть. В тот момент, когда со скрипом[11] за мной закрылась дверь, слово взял один из новичков – я, как увидел, сразу же назвал его Алёшей. Был он с виду ну прям Алёша. Алёша принялся пояснять нюансы своей деятельности на фоне наскоро склеенной презентации (что-то про оптимизирование взаимодействия компании с представителями ме-ме-ме бе-бе-бе). Оратор из Лёшки выходил весьма посредственный, он то и дело запинался, местами чрезмерно важничал, краснел и как-то слегка подёргивался, обнаруживая в своей речи очередной промах. Когда же он закончил, скучающие слушатели лениво повылезали из телефонов, чтобы отвесить пару лицемерных комментариев:

– Достойное выступление.

– Можешь, пожалуйста, скинуть последний слайд с источниками?

– Молодчина!

– Компания нуждается в таких людях, как ты.

– Твоя работа очень важна.

– Жалкое зрелище, это было скучно и не умно, – сказал я, и все присутствующие разом повернулись на меня, поражаясь вопиющей откровенности, как будто их честное мнение в корне отличалось от моего.

– Весьма неплохо, – прервал неудобную паузу ведущий проджект-менеджер[12], похлопав Лёшку по плечу, а меня наградил презрительным взглядом. – Спасибо! На сегодня всё, можете расходиться. Не ты.

– Я?

– Дружище, – обратился он ко мне панибратским тоном, – зачем ты так с ним? Он же только устроился, пусть тренируется, не каждый с ходу делается Марком Аврелием.

– Марком Аврелием?

– Знаменитый римский оратор. Никогда не слышал? – Не успел я помотать головой, как он продолжил: – Не знаю, кем ты и твой приятель Пьеро приходитесь директору, каким раком вы вообще тут забыли, но кем бы ты ни был, это не позволяет тебе оскорблять моих сотрудников. Запомни это.

– Постараюсь.

– Постарайся уж, будь добр, – повторил он, но вдвое громче, чтобы как можно больше ценителей кулуарных бесед на повышенных тонах смогли вовлечься в эту игру. – Каким бы крутым спецом ты ни был, это не даёт тебе право…

Вот так началось сегодняшнее утро. Под моим приятелем ученик Марка Аврелия подразумевал пугающего старика в костюме арлекина, сошедшего будто с картины Бенуа, который иногда появлялся в офисе; он просто стоял с кошкой на руках и таращился в одну точку – безыдейные сотрудники прозвали его Пьеро. Понятия не имею, с чего вдруг Пьеро заделался мне в приятели, в конце концов, чёрт с ним, как я уже говорил, я не из обидчивых.

Закроешь глаза, досчитаешь до десяти, потягивая ноздрями почти что «горный воздух» из сплит-систем такой-то такой-то фирмы – «вдохни принадлежность к высшему», – слышится равномерный звук шагов, кто-то изредка кого-то пресечёт, и снова щелчки мышкой, тихие постукивания клавиатуры – цельный ансамбль из стекла, пластика и человека. В такие моменты я отчётливо чувствую, как декоративные сухие кусты, расставленные по углам в больших глиняных вазах, шурша отворачивают от меня свои ветви. Я на время исчезаю. Лишь слышимое где-то на заднем плане жужжание мухи вносит некоторый хаос, своими эпилептическими перемещениями наталкивает мысли на ложку, которой небрежно мешают сахар в кружке чёрного, как безлунная ночь, кофе[13].

Возле огромных окон, согласно рекомендациям ВОЗ[14], МКООП[15], ВБОП[16], ЕРОТ[17] и МПАГО[18], расположены так называемые стоячие рабочие места и беговые дорожки, настроенные на умеренную ходьбу перед компьютерами. Бастион джентрификации[19]: за окнами пейзаж, как и положено, разделён композиционно на три равных сегмента, в нижнем – сразу же за аккуратным подстриженным газоном и забором – берёт начало сетка низеньких промышленных построек и гаражей времён индустриального расцвета столицы, из-за одинаково ржавого цвета их трудно отделить друг от друга; посередине – за железнодорожными путями – томятся практически до горизонта ряды пятиэтажных жилых гробов, изъеденных личинками насекомых. Эти две нижние изолированные части относятся к внешнему лофтовому стилю, сочетающему в себе эстетику умирающего городского пространства и отсутствие необходимости непосредственного (негигиеничного) контакта с ним. А вишенка на слоёном торте – вид на благословенное Сити, идущий как бы в контрапункт с нижележащим пейзажем, символически побеждающий и топчущий его подобно тому, как Георгий[20] топчет змея на копейке. Благодаря расстоянию и перспективе создаётся видимость общности, будто небоскрёбы Cити вдали и мы[21] – одно целое, мы – высоко, в то время как мир снизу продолжает ржаветь и поедаться ненасытными личинками. Высота здесь не столько физическая, сколько интеллектуальная, взывающая даже к гордости. Эту пряную гордость можно было с лёгкостью усмотреть в движениях окружающих меня людей.

– Придётся изрядно потратиться на звукоизоляцию. – Я уже хотел было сплюнуть зубную пасту в кофе попавшейся под руку сотрудницы (всё из-за её дурацкой привычки слегка закатывать глаза при разговоре, а ещё в рабочем чате она всякую фразу заканчивала многоточием: «ребята, где печать…», «ой я забыла…», «серёж почени сканер…»), как вдруг откуда ни возьмись возник директор. Пришлось ограничиться точным броском щётки в чей-то органайзер. Пасту проглотил[22].

Директор – сухой мужчина, среднего роста, с заметной сединой, в тёмно-сером костюме на бордовую сорочку, ему около шестидесяти лет, но из-за жёсткой осанки, чётко очерченной линии густых волос и живости маленьких глаз стариком его назвать язык не поворачивался. Особенно прямой была шея, которой, кажется, не хватало лишь петли для совершенства образа, – настолько она была прямой. Одним кивком он приказал мне проследовать за ним, оторвав всех присутствующих в офисе от будничных дел. Я наскоро оглядел каждого из них, презирающих меня и одновременно презираемых мной.

Ну и кто из вас сдал меня? С чьей подачи была накатана кляуза, текст которой плыл у меня перед глазами: «Так не может больше продолжаться… это срыв рабочего процесса… диссидентство… саботаж в чистом виде…»?

Я вижу в их лицах довольство и страх, ничего, ребята, вы у меня ещё попляшете. Может, тот парень из уборной – Василий Е. – верно, он: работает в отделе экономического планирования, вечно спамит в чат сомнительными роликами политического содержания, но никто на них не отвечает. Ещё есть та недовольная девица из канцелярии – не Даша, а Дарьяна, чёрт её дери, – по поводу и без вставляющая в диалоги разнообразные смайлы пачками по пять-шесть штук? Или всё-таки претенциозный хохмач Игорёк (по пятницам по случаю совещания нацепляет чёрный шёлковый платок на шею) – проджект-менеджер[23] и любимчик дамской публики, генерирующий мемы (стоит отметить, вполне годные), скинет, и посреди щелчков клавиатуры где-нибудь да раздастся сдержанный смешок (он пару раз подначивал остальных против меня, правда, до стукачества не опускался).

– Совещание… настоящее! – объяснил я им. – Не расслабляться.

Здесь стоит отметить, что со времени моего вступления в должность директор ещё ни разу ко мне не обращался, ходил насупившись, глядя как бы сквозь. Руки при встрече не подаст, не поинтересуется, как продвигается строительство моей черепахи. Да и в принципе ни к кому из рядовых сотрудников он не обращался лично, а если требовалось призвать к ответу какого-нибудь руководителя направления, делалось это через посредство секретарши. В общем, был он очень важным человеком.

•••

В его кабинете царил строгий минимализм; серые тона и матовый металлик подчёркивали нотки безапелляционности и холода, с которыми придётся столкнуться посетителю (в голове один ремонт, прошу прощения). Каждая деталь выстроенного им пространства саднила тщательной продуманностью: абсолютная, тотальная симметрия, чётко выдержанная логика вещей – одним словом, ничего лишнего. Дай бог всем в его возрасте уделять столько внимания порядку и системности, подумал я и невольно выпрямился. Но стоило за нами захлопнуться двери, как мужчина со всей своей системностью разом поник, его плечи обмякли и провалились, он схватился за лицо и затрясся.

– Прости, Господи…

– Что-то случилось? – Я протянул было руку, чтобы приободрить его, но он дёрнулся так, будто в него тыкнули раскалённой кочергой, и закачался, как поплавок на лёгкой волне.

Вдобавок его вырвало прямо на ковролин, куда и сам он через секунду направился вслед за своим содержимым. Его сухое туловище охватили судороги, в припадке он принялся биться головой о стол, спиной о стул, отчего по столу ходуном заходили: наполовину пустой стакан, ручка, фигурка Венеры палеолита из обсидиана, фотография с дочерью в графитовой рамке, пятница, полдесятого утра. Мне стало жутко неловко быть единственным зрителем этой сцены.

– Сколько будет продолжаться этот цирк?.. – произнёс он с горечью в голосе, отбиваясь от помощи.

– Простите?

– За что мне это?..

Становилось всё более и более неловко.

– Может, стоит позвать кого-нибудь?

– Нет-нет-нет! – завизжал он как поросёнок, крепко вцепившись в мою ногу.

– Ладно, я не буду никого звать, только успокойтесь, если не хотите, чтобы вас видели в таком состоянии.

– Я спокоен, я абсолютно спокоен, – сказал он, а сам трижды с приличным размахом ударил себя по щекам.

– Вы меня, конечно, простите, если я вас чем-то обидел, но…

И не дожидаясь ответа – «Чик», – в линзах объектива отразился и вовсе не человек, но жалкое, скрюченное подобие, презренное насекомое, всем видом просящее размазать себя по полу.

– Смешно тебе?

– Скорее я нахожу это странным, поймите меня правильно… – То ли от растерянности, в которую вгоняла меня ситуация, то ли оттого, что он вновь щекотно впился пальцами в мою лодыжку[24], я и впрямь едва не рассмеялся.

– Смешно, конечно. А я и не против, смейся сколько угодно. Мне и самому смешно. Для чего ты, Господи, не оставишь меня? Знаю: этот Бог всегда находил в издевательствах особое наслаждение, а не находил бы, и не было бы в природе унижений и насилия, не было бы даже таких стремлений… и нам, как неотъемлемым частям Его, это хорошо известно.

– Господин директор, возьмите себя в руки, никто не собирается причинять вам вред.

– Жизнь моя не представляет больше никакой ценности. Я же сразу узнал тебя. Ты здесь из-за моего долга перед… перед…

– Перед кем? Будет проще, если вы уточните. Я уверен, человек в вашем положении много кому должен, и ещё куда большее количество людей являются должниками перед вами.

– Да-а. Ты не один из нас, я прав. – Он таинственно и как будто даже с надеждой кивнул в сторону висевшей на стене деревянной маски, один лишь вид которой вызвал новую волну смеха во мне. – Я тебя раскусил.

– Вполне один из вас, вот тут где-то завалялся договор… – Как назло, в единственном моём кармане среди кучи всяких бумажек никогда нельзя было ничего найти.

– Знаешь, что тебя выдало? Камера – та, что висит у тебя на шее, – «Зенит-ЕТ», она твоя?

– Это камера моей матери.

– Матери, верно… Я всего лишь хотел чуточку побыть в тишине, я не думал, что это так дорого стоит. – Говоря это, он обращался будто к невидимым слушателям a parte[25] подобно актёру на сцене, а не ко мне лично. – И почему случай не уронит мне на голову горшок с цветущими азалиями? Не сразит аневризмой?

Жалкие потуги обрести опору в логической структуре, принявшей облик стола, обернулись для него провалом. Он вновь повалился на пол. Его лицо, в артикуляции также привыкшее к минимализму, не умело как следует выражать ни страдание, ни раскаяние, а потому теперь искажалось самым что ни на есть гаденьким образом.

– Мне нужно сделать что-то, прежде чем начнём?

– Не знаю, а что мы начинаем?

– Я всё подготовил. Я имею в виду, мне положено последнее слово или нет?

– Наверное.

– Тогда… телефон… Дай мне телефон…

– Зачем он вам?

– Не доверяешь?

– На столе его нет, – ответил я, задержавшись взглядом на полном обсидиановом торсе Венеры. – У меня нет причин не доверять вам.

– Всё верно… он же у меня в кармане. – Он постучал одновременно по ножке стола и по голове, симулируя деревянный звук. – Считай это последней прихотью.

– Пожалуйста.

Нелепо повалившись набок и растянув на лице своём самодовольную ироничную улыбку, директор начал запись.

Видео № 1. 10:48

– Земля! На горизонте земля! А значит, я с радостью вынужден констатировать факт нашего с вами полного поражения, друзья мои! Ура! Два предыдущих корабля успешно пошли ко дну, затонет и наш – вместе со своими главными добродетелями – ложью и неумеренностью, немного лишь не дотянет до заветного края, обещавшего нам период счастья взамен всех тех горестей и утрат, к которым наш народ привык и без которых мы себя уже не мыслим. Часть из нас поварёшками трескали икру с закрытыми глазами, пока остальные обходились обгорелыми головками спичек, и когда трюмы опустели, последние ликовали, как я теперь ликую, зная, что ждёт нас. Зайдя на борт в поисках земли, мы грезили о вечном плаванье, и мы его получим. Я знаю, о чём говорю, ведь я отлично отобедал сегодня куском корабельной обшивки. Чего уж тут таить? Вы продолжаете ходить на работу как ни в чём не бывало, честно исполняете свои обязанности, затем честно отдыхаете, в то время как наш корабль захлёбывается. Мы слишком много забираем и слишком мало отдаём, одной жизни не хватит, чтобы расплатиться. Готовьтесь, друзья, и будьте благонравны. Хотите сказать, вам это неизвестно? Скажите это своему отражению, смелее, друзья мои. Вслух, все вместе: «Но от нас ведь больше ничего и не требуется: ходи и улыбайся». Вы жаждете быть обманутыми, раз не спорите с очевидной ложью, и это лишь усугубляет ваш грех. Неужели за годы фордевинда[26] вы отвыкли от того, каким бывает ветер истории? Лишь последние слепцы и впрямь не видят, что от ветра истории не удастся спрятаться за закрытыми дверьми. Нет, конечно, нутро ваше помнит, потому в вас и плещет желчь, потому вы и бьёте себя в грудь. Не подумайте, будто я печалюсь за упокой идущего ко дну общества. Не тут-то было! Туда ему и дорога! И я с радостью забью свинцовый гвоздь в крышку хрустального гроба, и теперь уж не ждите протянутой руки, что спустится вдруг с небес и бескорыстно спасёт нас. Мы отвернулись от Бога, а Бог отвернулся от нас.

Конец записи.

Он остановил запись, напоследок взглянув в объектив так, будто хотел напугать незадачливого зрителя, затем обратился ко мне:

– Ну, как?

– Сложно судить.

– Фальшиво? Пафосно? Прям до того, что вот тут зудит? – ткнул себя директор в область живота, вдруг он резко изменился, поднялся с пола, поправив запонки. – Напыщенно – вот то самое словцо. Будто в кишках ножом ковыряются, да? Так и нужно. Пометь себе где-нибудь. Карандаш на столе… Когда всё закончится и мой телефон будет найден, это видео заставит их попотеть. Что? Мне приходится без остановки лгать, чтобы быть здесь, это так. Как, собственно, и тебе. Думаешь, человеку легко выбирать между желанием тянуться вверх и необходимостью быть самим собой? И то и другое в равной степени связано с уймой лишений и страданий, а в конечном итоге – абсолютно бессмысленно: в любую секунду воздушный шарик может напороться на гвоздик – и всё, фьюх!..

– Понятия не имею… – ответил я, но в том не было особой необходимости.

Я был будто зеркалом, в котором корчился директор точно так же, как и я корчился на секционном столе. К этому моменту я оставил попытки разобраться в сложившейся ситуации.

– Конечно, не имеешь. Ты выдаёшь себя за человека, говоришь, как человек, но ты лишь сила, приложенная извне с одной-единственной целью – раздавить меня настолько медленно, насколько это возможно. И никакими деньгами мне не откупиться. Деньги! Помяни моё слово: скоро они никому не будут нужны, ни мне, ни тебе, никому из них. – Широким жестом он охватил столичное пространство за окном.

– Почему же…

– Почему? – растянулся он в самодовольной улыбке. – Они же все без исключения фальшивые! Но кое-что у меня всё-таки имеется, кое-что настоящее, что точно тебя заинтересует. Да, имеется. У меня есть дочь. Возьми её.

– Что? Какого чёрта! Вы переходите все разумные границы и нормы приличия, – не выдержал и закричал я.

– Нет! Не отвечай отказом сразу. Не думай, что это решение даётся мне легко, – подмигнул директор. – Пораскинь хорошенько, она сможет быть полезной в вашем деле. Приходи вечером и сделай вид, будто ничего особого не происходит.

Внутри меня закипело возмущение, с которым было непросто совладать, но в то же время в голове скользнула шальная мысль: почему бы не подыграть больному ублюдку. Я внимательно посмотрел на фото в графитовой рамке. Там в антураже милого итальянского патио был изображён сам он с неизменно строгим выражением лица, и это несмотря на ясный денёк, усыпанный белыми бутонами куст шиповника и безбрежное зеркало моря, краем вошедшее в кадр; перед ним на стуле послушно сидела девушка, скорее всего, старшеклассница, судя по форме; светлые волосы вьются до самых корней; глаза, в отличие от отцовских, крупные, но такие же холодные и неотзывчивые, – они венчали мягкий овал лица; под тонкой материей блузки начинала томиться грудь. Как давно была сделана фотография, сказать сложно, но судя по тому, что теперь он не выглядел особенно старше, – не более двух-трёх лет назад. Нужно получить больше информации.

– Боюсь, в таком случае я останусь должным, а я не люблю быть должным.

Апрель, 24

На следующий день местом встречи с моим лечащим врачом, как и прежде, был назначен цирковой шатёр за городом, развернувшийся прямо на притоптанном песке. Я пришёл пораньше и уже успел навернуть несколько кругов по окрестностям. Антураж ярмарки сообщал о себе хаотичным сплетением запахов и гаснущих огоньков. Звуков уже почти не осталось: лишь понурые шорохи расклешённых штанин, принадлежащих разного рода клоунам и укротителям огня, что шлялись без дела туда-сюда, и ещё потрескивание сигарет в их жёлтых ртах. Работники в комбинезонах совершенно бесшумно, как будто укутанные ватой, разбирали сцену в глубине блекнущего заката; и только карамельный чад пальмового масла, настойчиво пробивающийся сквозь табачный дым, напоминал о попкорне и бесформенной детской радости, витавшей здесь днём.

Ровно в шесть женщина в вечернем синем платье со светлыми волосами вышла из шатра и с ходу протянула мне конверт:

– Не подглядывай, как думаешь, что там?

Я не выдержал и сразу же открыл:

– Это что? МРТ головного мозга?

– Угадай чьего.

– Моего мозга? Но когда вы успели? Это же недёшево…

– Неважно, неважно!

– Спасибо огромное! Как вы догадались, что сейчас оно мне всего нужнее?

– Ты наш постоянный клиент, считай это скромным подарком. К тому же сегодня минуло ровно 20 лет с того момента, как ты впервые забрёл к нам в цирк. Помнишь? А мы помним. И вот ещё… – Она надела мне на голову колпак, а на нос натянула красный кругляшок носа. – Бип!

– Мне очень приятно. А что по анализам?

– Анализы в норме. Как обычно, немного вылезает билирубин.

– А УЗИ?

– Господин Стужин, всё как и обычно. Если бы произошло серьёзное отклонение, мы не стали бы таить.

Не попрощавшись, она развернулась и скрылась за перламутром драпировки. Мы никогда на разглагольствовали сверх меры – мне в принципе вредно долго беседовать с врачами. Она знала мою склонность к ипохондрии и потому не тратила время на вежливость и приятельские формальности. В свою очередь и я не стал настаивать.

Смеркалось, пора в обратный путь, пока окончательно не стемнело, – до города было километров шесть-семь. Растроганный, я даже внимания не обратил на запачканные ботинки. Каждый раз эта ярмарка разбивалась всё дальше и дальше от города, и ботинки приходилось пачкать всё сильнее и сильнее; мне уже начинало казаться, будто это делается лишь с той целью, чтобы насолить мне. Стоило ступить на обочину, как до ушей моих донёсся тоскливый мотив – это старый паяц Хрящ, свесив огромные башмаки с бочки, затянул песню; я шёл, увязая по щиколотку в песке, песнь постепенно затихала, лишалась цветности, но никак не желала исчезнуть полностью, даже спустя полтора часа пути. Из-под колёс летящих навстречу автомобилей, из-под собачьего лая, звуков мастерских и берёзового шёпота – она выглядывала тайком и оплетала всё вокруг едва заметной паутинкой, становилась попеременно то жидкой и прозрачной, то застывшей кисейной дымкой, и тогда слегка схватывала дыхание, вынуждая напоминать лёгким об их основной функции. В противном случае и задохнуться можно, но в целом я любил ходить пешком, поэтому и не жаловался.

•••

Маска, которую я держал в руке, была вырезана из дерева крайне неумело, будто её на скорую руку смастерил ребёнок; пропорции не были соблюдены, один глаз – заметно больше другого, а посередине красовался огромный, растянутый в улыбку до ушей рот.

Я смотрю на маску, а маска смотрит на меня. Я смотрю вместе с маской.

От скуки я то надевал её, то снимал. Вопреки всем ожиданиям, она оказалась мне почти по размеру. Я переоделся, благо в моём халатном гардеробе нашлось место для рубашки и брюк. Последующие полдня я проторчал в своей недостроенной черепахе. Если быть более точным, корпус её был уже готов, не хватало только внутренней отделки. Без звукоизоляции я слышал, как сотрудники обсуждают нездоровое состояние директора: якобы тот уже несколько часов кряду молча таращится в одну точку, не реагирует на звонки и личные обращения. Я же пытался разгадать, что было не так в его словах, сказанных на камеру (за исключением, естественно, самого этого действа в данных обстоятельствах). Не в самих даже словах, но в этой странной игре, что предполагает наличие зрителя, которого мы не видим и никогда не увидим в момент разыгрывания самой партии. На что бы я обратил внимание, сам будучи зрителем? На рваные тени, что зловеще скользят по лицу говорящего, на симметричные линии интерьера, на обсидиановую Венеру на столе, на фото в графитовой рамке, почти одиннадцать на циферблате, пятница. Стоп-кадр. На всё то, на что я и так обратил внимание?

– Пора? Так скоро… – произнёс он, когда я закрыл за собой дверь. Очевидно, он относился к чрезвычайно молчаливому сорту людей, стоит которым приблизиться к краю, как говорливость завладевает ими полностью, компенсируя годы сдержанности. – Приглянулась маска, гляжу.

– Забавная.

– Правила знаешь? Или тебе и этого не рассказали?

– Нет.

– В курсе, откуда она? Там, откуда я родом, говорят: надень носки, и ты уже наполовину одет, надень всё, кроме носков, и ты одет только наполовину.

Если я продолжу, пусть даже не дословно, описывать все свои недоумевающие реакции, то, боюсь, мне придётся выставить себя в ещё более идиотском свете (возможно ли это, судить не берусь). Поэтому прошу у читателя позволения иногда не отвечать на реплики уважаемого господина директора, а в качестве замены, дабы не утяжелять диалоги многоточиями, предлагаю поговорить о погоде (люди любят обсуждать погоду).

– Маску в соответствии с нашими обычаями вырезали из ильмовой древесины, редкой в северных широтах, один раз и на всю оставшуюся жизнь, – продолжил он после паузы. – Этому мы обучались с рождения, с того самого момента, когда дитя может взять в руку нож. Приступали сразу же, понемногу, потихоньку, по паре штрихов в день, по заранее заготовленной чурке, потом по часу, по два, пока у ребёнка есть интерес, это главное. Годам к четырём обычно выходило, у кого-то позже, у кого-то раньше. Затем в этой маске венчаются, хоронятся, отмечают ежегодно местные празднества, среди которых приход весны и ледоход – главное событие в нашей местности. Маска делается одна на всю жизнь и не подлежит замене, тот, кто без спроса возьмёт чужую, вынужден будет вечно скитаться среди бурелома, а коли сломаешь, потеряешь – чини и ищи, а если не найдёшь, всё…

– Сегодня значение атмосферного давления впервые в истории наблюдений опустится до семисот пяти миллиметров ртутного столба.

– Кто бы знал, что тишина может быть такой громкой, что негде от неё прятаться.

– Метеочувствительным людям рекомендуется без особой необходимости не выходить из дома. – Я сидел на полу у окна, опершись на прохладное стекло спиной, директор располагался тут же, недалеко от лужи рвоты, бережно накрытой пиджаком.

За это время нам успели несколько раз обновить чайник. Все сотрудники давно разбежались, пятница – сокращённый день, свободный дресс-код. Даже Карина, привыкшая уходить показательно после директора, напоследок обновила чайник, погасила свет и убежала. Были ещё уборщики, какое-то время они шумно пылесосили пол в офисе, в кабинет мы их не пустили.

– Темно, – говорю я, чтобы что-то сказать, хотя это не соответствует действительности: отсвет столичных огней виден за пятьдесят километров, а в самом городе так и вообще звёзд не разглядеть даже при ясном небе.

Уже какое-то время я заворожённо следил за бесконечным танцем бликов на стене, и, глядя на игру этих тоненьких струек света, которые, казалось, так легко спугнуть, стоит чуть резче шевельнуться, я открыл новую истину: от дневной общности c мерцающими вдали небоскрёбами не осталось и следа. Нет, её никогда и не было, просто сейчас в полутьме различие практически осязается: интеллектуальной возвышенностью не пахнет ни там, ни здесь. Как-то всё это хлипко. К тому же сколько раз это уже повторялось? Сколько раз меня вот так вот осеняло? Сколько раз господина директора рвало, трясло, сколько раз он продавал мне свою дочь? Не счесть! Только блики на стене никогда в точности не повторяют своих никому не нужных движений, в то время как кометы и звёздные гиганты носятся по строго очерченному кругу. В который раз я, мысленно прикидывая планировку спорткомплекса, напеваю, будто под фонограмму, песню старого клоуна; мне очень нужно вовнутрь, нужно купить абонемент, пока длится акция, но какое-то нелепое предчувствие мешает, вертясь на языке невозможностью запеть во весь голос.

– Ещё рано.

Не помню, сообщал ли я уже, но каждые полгода мне требовалось наблюдаться у врача (не патологоанатома, тут я впервые[27]). Переохлаждение в школьном возрасте и последующее за ним воспаление тканей головного мозга спровоцировали нейрокогнитивный дефицит, знаменующий собой постепенную утрату моих и без того скромных представлений об окружающем мире. Только стоит настроиться, вжиться, начать подмечать детали, как всё разом исчезает, проваливается куда-то, и сам ты куда-то проваливаешься. Женщина в дивном муаровом платье предупреждала, что рано или поздно недуг возьмёт своё и в моей жизни шаг за шагом сложится информационная дальнозоркость. «Бедный, бедный мальчик, – говорила она, поглаживая меня под оглушительные звуки циркового оркестра и аплодисменты, на сцене в этот момент выступали лошади… – Ты должен быть смелым». Так, спустя двадцать лет переливы её платья цвета обманчивой спелой сливы были мне ближе, чем то, что я ел на завтрак (то ли харчо с горьким шоколадом, то ли кукурузную булочку с маслом). Всё то, что здесь под рукой, – размыто напрочь, а то, что осталось далеко позади, – редкими вспышками отчётливо и увлекательно, хотя бы потому, что не даёт окончательно раствориться в чёрном кофе (не больше трёх кружек в день). Вполне сносный способ взаимодействия с дрожащим миром, замечу. Единственное, досаждает то, как медленно происходит это разрушение. Иногда хотелось, чтобы всё исчезло разом, и тогда не было бы необходимости возвращаться на руины. Подумаешь – и оно вдруг послушно испаряется, но не успеешь моргнуть глазами – подло появляется снова. И каждый раз становится всё меньше и меньше, что-то важное упускается, и нет никакой надежды вернуть это на место. И вот я в тысячный раз стою на обочине, что-то напеваю под нос (грустный клоунский нос делает бип-бип), а в руках у меня снимки мозга. Сканирование запечатлело момент угасания моих нейронов, нечётко обозначив границу между здоровой тканью и потухшей. Ветер вдруг подхватывает листы и уносит куда-то наверх, за обшарпанные металлические ворота – мимо пронёсся на всей скорости гружёный лесовоз.

Наконец, краем глаза заметил: вот она. Зашла в зал в красном шарфе, в чёрном бомбере и шапке с помпоном. Легко узнать: в рукаве у меня спряталась фотография из графитовой рамки. Привязавшаяся мелодия, сложенная не из звуков, но из предчувствий звуков, которой, кажется, я никогда и не слышал вживую, но которую с особым рвением пытался воспроизвести, сама собой растворилась в почти опьяняющем желании следовать наверх. «Пока длится акция…» – и в то же время сомнения утраивались, но меня уже было не остановить.

– И всё-таки, что такое к-индекс? – Вопрос задался сам собою и как бы сквозь время раздался эхом в каждом доступном мне сгустке воспоминаний.

– А ты не в курсе?

– Это как-то связано с магнитными полями или активностью солнца?

– Цели… я имею в виду цель твоего присутствия здесь.

– Разве она может быть или не быть?

– Да они там что, совсем обнаглели? – расхохотался директор, погрозив кулаком наверх. – По их мнению, выходит, я (!) должен тебе всё рассказать? Не жизнь, а преисполненная важностью сенсация! Пародия! Да-да. Как и всякая сенсация – пустая болтовня, мелкая рябь на поверхности океана. Ответ прост: скучно нам сидеть сложа руки, скучно, потому и приходится пускаться на выверты. Прошу прощения за то, что приходится заходить издалека, но наше выверенное до секунды существование противоречит естественным случайностям природы. – Неожиданно он снова нанёс удар себе по лицу. – И вот опять! Опять я слишком много на себя беру, делаю вид, будто мои решения способны повлиять на что-то существенное, а не просто «рябь»… Вот поэтому ты и здесь. Ты слушаешь? Я как-то захотел себе форточку в кабинете, вот в этом самом месте. Ну, бывает приспичит, что аж не могу. Или даже окно. Но мне отказали! Цитирую: «Осмелюсь заметить, что заменить цельное стекло означало бы испортить внешний вид всего здания». А я считаю, что «у каждого есть своё окно»[28], и выбор, соответственно, должен быть, даже несмотря на то, что результат один: выпрыгнешь – будешь жалеть, не выпрыгнешь – опять-таки пожалеешь. И так всегда, когда берёшься распоряжаться не своим. Но! Меня-то ведь не спросили, запуская в этот аквариум! И кому теперь писать жалобы?!

– Я обычно пишу и кладу в карман, целый карман скопился, – ответил.

После того как закончился чай (скверно заваренный; пусть Карина не умела заваривать чай, зато от неё изумительно пахло розмарином и мятой), в ход пошла какая-то «отменная» нефтяная субстанция в золотой бутыли, которую директор достал из сейфа. Ею он решил отпраздновать удачную для себя сделку; запах, растёкшийся моментально по помещению, навеял воспоминание: лето, я жарюсь на раскалённой крыше гаража, покрытой липким рубероидом, она лежит тут же, протягивает руку к моей груди, затем скользит ниже по животу… Нет, чёрт подери, не время и не место! От двух глотков жидкости директор заметно охмелел. Меня же больше волновало состояние строительства, чем наше нынешнее соглашение. Надо бы напомнить ему о черепахе и тех обязательствах, которые у него возникли в связи со скомканным договором в моём кармане, который куда-то, как назло, запропастился. Но вместо того, чтобы заговорить об этом, я не нашёл ничего лучше, чем в тысячный раз зевнуть, глядя на скользкие тени. Кажется, эта жидкость действовала и на меня своими парами.

– Что-что, а уходить нужно красиво. Я столько репетировал в ожидании этого момента, что теперь затрудняюсь выбрать какой-то конкретный сценарий. Тебе когда-нибудь приходилось убивать?

– Только во сне.

– Так вот, есть у меня одна мыслишка. – Директор снова достал телефон, криво улыбнувшись. – Тебя не должно быть в кадре, сиди тихо, всё должно выглядеть естественно, точнее наоборот, максимально искусственно. – Он растрепал волосы, насколько позволяла ему короткая стрижка, затем, подмигнув себе в оконном отражении, начал запись.

Видео № 2. 21:21

– Меня зовут Самойлов Михаил, кто я такой, вам не составит труда узнать самим. Я не отниму у вас много времени. Эту запись я делаю на случай своей внезапной кончины. Я уже давно не чувствую себя в безопасности. Знайте, что бы ни произошло, я не собираюсь обрывать свою жизнь, и если вдруг я поскользнусь или ненароком выпаду из окна, это будет значить только одно: они смогли до меня добраться. Меня уже долгое время тревожит один вопрос: как смотреть вперёд и видеть то, что позади, не провалившись в небытие мёртвой зоны, которая есть я? У глаз есть стены: настал час, когда верблюд пройдёт сквозь игольное ушко, – час верблюда – пора взвалить себе на спину поклажу и отправиться в пустыню. Два-ноль-четыре-восемь, – произнёс он и демонстративно разорвал на себе рубаху, обнаружив на своей старческой впалой груди свежее клеймо в виде двух наложенных друг на друга квадратов, образующих таким образом восьмиконечную звезду, в свою очередь вписанную в окружность. В этот момент он выглядел совершенно обезумевшим. – Передайте своим потомкам, пусть смажут петли, дабы не слышать лишнего, и сами не жалейте масла. Не нужно бояться волков на пути к звезде. Закройте глаза, вы видите землю? Вы – бесцеремонные зрители, ведомые Нагим королём в терновой короне, что учит язвы свои выставлять напоказ, видите, кто там висит на бушприте[29]? Конец близится. Эта земля не для нас! Жёлтый корабль в последний раз поднимает паруса, чтобы затонуть навеки. На этом я освобождаю перепуганных детей от своего присутствия, друзья, жду вас завтра в половине третьего ночи по московскому времени. Скажу лишь в довершение: учить собаку давать лапу – подлый приём, вы просите – а она даёт несмотря на то, что, возможно, сейчас не время давать лапу…

Конец записи.

– Го-то-во. – Он остановил запись. – Лицемерные свиньи, представляю их рожи.

Спустя пятнадцать минут, которые потребовались бы его дочурке на переодевание, я очутился внутри пугающе унылой коробки спорткомплекса – наглядный пример гармонии формы и содержания. В последнее время подобная симметрия буквально преследовала меня по пятам[30]. Прямо перед носом висело большое объявление с предельно доступной картой-схемой: офис продаж в центре тренажёрного зала. Дальше приходится пробираться через субстанцию из человеческих тел и звона железа, аргумент явно не в мою пользу; на секунду меня вновь одолевают сомнения, но тут же тяга к познанию (не тяга, а самый настоящий голод) вынуждает меня платить карточкой на год вперёд с пятидесятипроцентной скидкой за абонемент в спортзал с бассейном, в который я даже не буду ходить, как и всякий прилежный представитель менеджеров среднего звена. Слишком людно. Зал явно переполнен. И слишком светло. Заведомая бессмысленность поднимает настроение. Мне хватит и недели, чтобы отделаться от синицыного гнезда и «русых прядей, скользящих по лицу» (гнусный штамп), затем я планомерно продолжу погружение в мой милый мрак. Дело за малым, поздно уже торопиться, от этой мысли становится легко и смешно. Я ловко оглядываю каждый уголок зала, но не нахожу нужную девицу среди фрикционирующих тел. Сверяюсь с фотографией из рукава и снова не нахожу. «Слишком людно», – сюда больше ни ногой. По всей видимости, зазря я подымался. В памяти восстаёт красный шарф на шее и плакаты – неужели она направлялась на хоккейный матч, который вот-вот должен начаться где-то здесь? Это выше всяких сил…

Я предвижу реакцию ребят.

Дима скажет: «Покажи фотку, блеск», и будет смешно качать головой.

Егор съязвит: «Поздравлять, что ли? Теперь он заживёт семейной жизнью?»

Павлуша, наша высказанная вслух мораль, схватится за голову: «Какой хоккей? Что ты наделал? Женился на дочери кого? Какого директора? Как? Как это возможно?»

– Возможно.

– И о чём вы разговариваете? Вы же разговариваете?

– Да. Обычно я рассказываю ей в подробностях, как убивал её отца, как наносил удары, пока лицевая кость не треснула и по асфальту брызгами не начали разлетаться куски мозга. Я обязан рассказать, пока не забылось, не растворилось, как сахар в кружке кофе, выпитой мной за завтраком. Ещё я пытаюсь описать ей то чувство, которое испытывал при этом: в какой-то момент к жгучей, нестерпимой ярости, остервенелой жестокости, застилающей глаза, вдруг добавляется новый едва различимый оттенок, сменяющий неожиданно содержание моего порыва. Я зову этот штрих «доблестью». Доблесть питала, преисполняла меня, она была тем непостижимым мостом, при помощи которого призвание и свет сходили на меня. Я рассказываю сотый раз подряд. Заканчиваю и начинаю сначала с новыми подробностями, расширяю рамки: что было до, что было после того, как я проломил ему череп в честном поединке. И что это значит с точки зрения символизма: он сжёг фирму, теперь нас ищут, началось всё 28 или 23 марта с того, что я лежал на столе у палеонтолога… и что это значит с точки зрения символизма. Это ведь тоже должно что-то значить, с чем-то быть целесообразным? Ладно, сдаюсь. Давай сделаем это понарошку? Я открою тебе секрет. Мы не будем убивать его на самом деле, всерьёз. Мы будем притворяться, будто убиваем. Это такая игра.

– Я поняла.

– От начала и до конца. Я тебе скажу кое-что по секрету, этого не было в действительности, от тебя же требуется лишь мне поверить, будто так оно и есть. Готова?

– Да.

– Только не пугайся, что бы ни случилось, помни о шутке. Возможно, ты захочешь остановиться, тебе будет больно, но придётся продолжить…

– Поняла!

– В тот самый момент я осознал: вот оно – моё предназначение, моя сверхзадача, лицезреть ошмётки человечности на грязном асфальте в порту. Я ведь не испытывал никакой личной ненависти по отношению к твоему отцу, даже несмотря на то, что он то и дело сбивал меня с мысли… И знаешь, что я почувствовал в следующий момент? Знаешь?.. – Я подтянул Лизино ухо к своим губам. – В следующий момент я испытал переполняющее меня чувство брезгливости. Не из-за того, что был с ног до головы покрыт мозгами, нет, это мне было совершенно безразлично. Оно кипело вот тут, в груди, оно рвалось наружу…

– Продолжай! – пролепетала она, позволяя моей руке свободно направлять её руку. Её дурацкие вьющиеся от корней волосы (за окном шёл почти что тропический дождь) так и норовили залезть в нос. Из-за этого без остановки хотелось чихать, но я отважно сдерживался. – Спаси меня, спаси меня, я тебя умоляю. Ты обещал спасти меня. Спаси меня, прошу тебя. Если ты можешь меня слышать. Спаси. Ты должен, это твой долг – спасти нас всех.

– Теперь мне кажется, что моя судьба висит невидимой дымкой где-то здесь, чуть ниже подбородка, вот-вот – и я укушу её за хвост. Но момент всегда меня опережает, я стискиваю зубы до хруста, вспоминая, как много глаз собственноручно выдавил, как многих людей пробудил ото сна, и это рождает во мне почти что детскую радость. Затем ненадолго, всего на мгновение, меня пропитывает невероятное отчуждение, плюс ещё что-то похожее на телесное возбуждение. Я назвал это состояние – серый шум. Нет ничего высшего, светлого, есть только прослойка из разного рода материй, скверно закрученных в извилины, которые только и ждут, что «очищения». И вот я аккуратно, буквально двумя пальчиками, достаю из нагрудного кармана сложенный шёлковый платок и начинаю тщательно вышкрябывать песок и камушки из разбитого черепа… «Работа в моём кондоминиуме продвигается слишком медленно», – заметил я после небольшой паузы, подумав, что, может, получится обернуть эту неловкую ситуацию с выгодой для себя.

– Исправим! Я лично буду работать, день и ночь! Кое-что я умею, в своё время надо было мне не обманывать себя и подаваться в плотники. Ты думаешь, та история с форточкой закончилась вот так вот? Ты думаешь, я удовлетворюсь приточкой? Не-е-ет! Я сделал окно своими руками, и видит Бог, оно сгодится, – ударил себя в грудь директор и, чтобы доказать, что это не пустой пьяный трёп, незамедлительно перешёл от слов к делу.

Покачиваясь, он отправился к месту проведения работ; за дверью раздалось лязганье инструментов. А я так и остался сидеть здесь, опершись на стекло и жалея о том, что высказал недовольство вслух.

«Закончит ведь, работать придётся».

С детского возраста мне нужно регулярно обследоваться. Периодически мне дают лекарства. Женщина в лазурном муаровом платье. Раз в два месяца, если быть точным. Место встречи: цирковой шатёр на ярмарке за городом. И дальше есть два пути развития событий в зависимости от настроя. Первый: я всё выбрасываю, потому что «я могу и сам, обойдусь без посторонней помощи», «бороться всё равно бесполезно». Второй: я засыпаю все таблетки разом в блендер, туда же отправляются ананасовый сок, парочка бананов, яичный белок, молоко и три столовые ложки какао – всё в равных пропорциях. Миксую. И пью (по традиции во время полной луны). От болезни это не помогает совершенно, и (что странно) не убивает (даже при замене ананасового сока на керосин), но, напротив, дарит пусть и сиюминутную, но уверенность в том, что смерти вообще нет, ни в каком виде ничто и нигде не прекращается; смерть в этом свете видится хитросплетённой выдумкой, уловкой коммерсантов-философов…

Апрель, 25

Почему-то теперь – распиленному на части – мне особенно хочется производить приятное впечатление. Достаточно ли хорошо я выгляжу изнутри, симпатичны ли те или иные мои связки, яремная вена, можно ли найти печень эстетичной или же напротив?

Пришло время сознаться в том, что я не имею и малейшего представления относительно препарирующей меня личности. Это недоразумение не так уж легко загладить, но я попытаюсь: «Я напрочь лишился способности отличать всякую человеческую тень от тебя».

А теперь по существу. Как странно, что меня в принципе распилили на части. Так разве делают? Разве в этом имеется какая-то необходимость с точки зрения процедуры? Или же основной целью было банальное препятствование моей целостности? В таком случае господин экзекутор (?) кое-чего не предусмотрел: что, если я проявлю невиданные способности к регенерации, и из половинок и четвертинок моих вырастет по целой личности, и разбредутся «я» по свету, как стадо овец в волчьих шкурах? Я, как уже отмечал выше, не привык, чтобы врачи уделяли мне много внимания. Этот же патологоанатом явно не из их числа: кропотливо возится над гниющей тушей уже полтора месяца (если опираться на даты), человек опытный.

Не помню, рассказывал уже или нет, но мне нравится теряться, а точнее даже обнаруживать себя среди пятиэтажных дворов, пытаться выйти из их лабиринта, увиденного мною впервые, следуя лишь чистой интуиции. Или на однополосной старой загородной дороге. И идти куда-нибудь уверенным шагом, не важно куда. Среди оживлённой массы людей, на верхней палубе круизного лайнера, да пусть даже посреди сцены, с микрофоном в руке и на полуслове под пеклом софитов[31].

Представьте отделённую от света душу, переполненную жаждой к самой что ни на есть плотской жизни, хотя бы лишь потому, что этой самой плоти душа лишена, она дрожит, мечется, негодует и буйствует в своём изобилии, предвидя бесконечное количество значительных и незаметных судеб, но не могущая к ним прикоснуться, и вдруг… её желание каким-то магическим образом сбывается, в мгновение она обретает желанное тело, беспробудное ничто для неё заменяется ховринскими пейзажами из поезда пригородного сообщения. Как это, почему? Ещё мгновение – и обретённое тело заполняется волей, режутся зубы, горло раздирает ликующий вопль, который так сложно сдержать, глаза заполняются слезами, а руки чешутся в предвкушении возможностей – плоть кипит. И я хватаюсь за перо, и я обращаюсь к слову, и сам становлюсь словом, остриём пера вывожусь в настоящем, произношусь, звучу над предметами, сначала тихо-тихо, тайком, чтобы не спугнуть мимолётное ощущение жизни, а потом смелее, и вот уже мне не хватает места в комнате, в переполненном вагоне электрички, в офисе – в плену; с надрывом вырываюсь я из груди мира через распахнутое окно, через прутья решётки, истерично разношусь по округе, эхом подчиняя пространство, и оно отзывается, кричит в ответ и на секунду становится мной. А затем, затем я замолкаю, смущённый, но бесконечно счастливый заливаюсь румянцем; трепет единения греет меня ещё минуту или две, и лишь затем я остываю… и всё остывает вместе со мной. Возникают чужие осуждающие взгляды, слышатся бесплодные причитания статистов и совсем уж неуместные умиления, мол, надо же, как громко! Высокие стенки коляски, окаймлённые кружевом, становятся мне малы. Ещё мгновение, и глаза начинают пристально различать людей, многоэтажки, а к НАТИ ближе появляются некоторые сомнения, которые уже к Моссельмашу превращают меня в самого себя – самого обыкновенного скучающего пассажира. Чёрное зеркало телефона обнаруживает мою полусонную наружность, привычное нажатие исключает неопределённость во времени: 7:37, апрель, 25. Нет никакой души – обычные сумерки пока ещё иронии. Разблокировав экран, подключаю VPN и захожу на её страницу.

«Глутатионовая бомба», – Лиза выполняет сгибание голени на тренажёре. Видео сделано в знакомом нам спортзале.

Спортзал и хоккей вычёркиваем, следующий пост – прогулка на теплоходе Radisson, фото в обнимку с подругой сделано с руки, лямка белого платьица в горошек задумчиво сползает с плеча, губы сведены в поцелуйчик, мне нравятся золотистого цвета очки в прозрачной оправе (хочу такие же, но в целом путь видится бесперспективным. Это первое фото, на втором – лица уже наигранно надменные, смотрят сверху вниз, на следующих восьми примерно то же самое (поцелуи в щеку, прикусывание губ и т. д.) – счастье и радость – вот такие вот мы счастливые, интересные, молодые и красивые, должен сообщать этот пост (мотивирующую цитату в подписи к посту стыдно упоминать здесь). Сразу же зачёркиваем.

А дальше – пляж с геотегом[32]. Это уже интересней. Ох уж эти посты с геотегами: одним выстрелом убивают две прекраснейшие вещи. Первая – магический ящик воображения, из которого томимый желанием, но лишённый возможности обладания человек в свободную секунду достаёт образ и тут же его прячет почти что с испугом: лишь бы и без того неясный, он не претерпел изменений, не рассеялся на свету, как если бы соткан был из утреннего тумана. Имея же под рукой даже не одну, а тысячу фотографий со всех возможных ракурсов, искатель лишается этого милого страха, как и в целом нужды лелеять в себе вожделенные, но хрупкие черты. Потому приходится заставлять себя брать телефон как можно реже (не чаще раза в сутки), дабы не мешать воображению совершать невозможное, а именно удваивать очарование юной девушки.

Второе – я придерживаюсь твёрдого мнения, что геотеги слишком уж упрощают задачу, расстраивая напрочь азарт искателя: в противном случае, глядя на фотографию, начинаешь цепляться ко всему, вплоть до теней, картины облаков и звёздного неба. А тут тебе и купальник без чашечек в инфантильном стиле, и с друзьями на озере в сорока минутах езды от города. Пролистаешь ленту, подведёшь статистику: три субботы подряд, и не останется места пенять на случай. А случай – это?.. Это ходить по городу целые сутки, рыскать по соцсетям, подсчитывая бесплодную вероятность встретить её среди толпы, а главное, вопреки всем расчётам быть уверенным, что это произойдёт рано или поздно. Случай – это капризное божество, принимающее дары не разума, но терпения.

Я бреду куда-то по обочине с пакетом; вокруг то и дело на большой скорости проносятся гружёные лесовозы; голова гудит; вместе с песком то и дело попадают в ботинки мелкие такие камушки, они причиняют массу неудобств; ветер дует как ненастоящий, подвывает; справа начались заброшенные склады, они служат надёжным признаком ржавой городской окраины; из-за провисших ворот доносится дворняжий лай; где-то звенит колокольчик; я невольно останавливаюсь и наблюдаю за тем, как листы бумаги вырываются из моих рук и улетают куда-то наверх; надеюсь, ничего важного, нет, пусть и важное, так даже лучше, пусть от этого зависит чья-нибудь жизнь или множество жизней; вдруг передо мной бьёт по тормозам автомобиль, чёрный «Ниссан-Куб», это Егор. Сдаёт назад, не жалея на меня дорожной пыли.

– Тебе куда? – спросил он как обычно нагло.

– Роспатент, – не задумываясь ответил я (это где-то за «Звездой»[33]). – А тебе?

– И мне туда же, еду сдаваться с диссертацией. Садись.

Место я назвал наобум (вовсе не потому, что на Бережковской набережной швартуются прогулочные теплоходы), с уверенностью, что нам не по пути, и теперь было как-то неловко отказываться; наконец, я обстукал ботинки от пыли и сел, чуть сильнее захлопнув дверь, чем того требует механизм, и Егор незамедлительно сопроводил мою оплошность фирменным жестом руками.

– Извини.

Я вмиг стал злым на случай, на себя, на Егора и на его жестяное корыто, мне захотелось приложить к двери в десять раз больше силы.

– В Роспатенте не защищают диссертации.

– Знаю.

Не успели мы проехать и пятисот метров, как несчастным колодкам вновь пришлось издавать ужасный скрип. У автобусного парка навстречу движению по обочине шёл полный парень в очках, с длинными волосами. Егор подхватил и его. Парнишка с ходу сообщил нам, что очень устал после ночной смены, затем он тщательно пересчитал выручку и заявил, что ему якобы не доплатили, но при этом совершенно не выказал негодования. Его не смутило и то, что теперь мы ехали в обратную относительно хода его движения сторону. Будто так и должно быть.

– Этих денег хватит на идеальный свиной стейк, – заявил он.

– Кисло-сладкий хоть? – крикнул Егор и сам же посмеялся над своей шуткой.

Назло им обоим мне вдруг стало необходимо рассказать, какими должны быть настоящие стейки.

– Мраморная телятина была изобретена в Японии в 1860-х годах, это мясо молодых бычков, выращенных по особой технологии: сначала бычков выгуливают в удовольствие на чистейших диких лугах, а затем спустя какое-то время, когда бычки только-только научаются внимать прохладному лёгкому ветерку и свежей зелени, когда они своим нутром начинают ощущать вкус воли, их загоняют в тёмные сараи со звуконепроницаемыми стенами, подвешивают на шёлковых лентах над полом, чтобы они не отвлекались в процессе чревоугодия на внешние раздражители, и накачивают в огромных количествах рисом и нефильтрованным элем. Всё это под непрерывное звучание моцартовского «Дон Жуана» и ежечасный массаж. Когда бычки достигают нужного веса, их закалывают. Мясо получается необычайно нежным, в Японии даже поговорка есть: «Для мраморной телятины не нужны зубы»[34].

– Что?! – Егор вдруг резко затормозил.

Не люблю автомобили, мне лучше не разговаривать с водителями, по крайней мере не во время движения. А ещё меня не покидает чувство, будто я предаю его – мой милый убогий пригород, который столько раз, не морщась, не брезгуя мной, позволял пройтись по своим пыльным обочинам. И чем я его отблагодарил?

Апрель, 28

Очевидно, что ни в какой Роспатент мне не было нужно. Зина уже ждала меня на углу; как всегда, пришла раньше на полчаса, а ведь если бы Егор не подбросил меня до центра, ей бы пришлось простоять никак не меньше часа. Пожалуй, можно забежать в кафе на чашечку-другую, чтобы хоть как-то компенсировать выигранное время, сяду у окна, чтобы получше разглядеть её.

Зина-резина, Зина-корзина.

– А с ней-то ты хоть разговариваешь? – спрашивает меня совесть-Павлуша о Лизе, подразумевая Зину.

– Она случайно не ходит по натянутой нити?

– Ха-ха, – смеётся Егор. – Резиновая Зина, Зина из Корзины.

В своё время я предполагал, что у Зины изумительный голос, хотя и не мог знать этого наверняка, потому что за толстым стеклом (окно кафе, экран телефона) я никогда его не слышал. При этом во мне жила уверенность, что, услышь я её хоть единожды, вся надуманная изумительность разом выльется из сосуда, треснувшего от удара. Пусть лучше стоит себе на углу Тверского проспекта и Новоторжской улицы в ожидании меня, я же пока попью свой любимый кофе. Мне пришлось потратить не меньше двух месяцев на поиск её аккаунтов в соцсетях, у меня даже был график, следуя которому я просматривал не менее тысячи страничек в день, зная, что, весьма вероятно, в этом нет никакого смысла, ведь:

1. У неё может быть фейковая страница;

2. Доступ окажется ограничен;

3. Может быть неправильно указана информация (город, возраст), что в свою очередь резко сократит вероятность успеха;

4. Человек может банально не вести соцсети.

После ночных часов кропотливых поисков Зинина фигура кажется мне нарисованной, она шевелится, как мультик на отогнутом крае толстого оранжевого учебника по геометрии с 7-го по 9-й класс. Далее, вокруг неё, исходя из названий улиц, вырисовывается городской пейзаж: четырёхэтажные дома сталинской эпохи, сначала в графике, затем и в цвете, объёме – витрины магазинов, рекламные вывески, остановка общественного транспорта, закрытый киоск, в котором раньше продавали газеты и журналы, акварелью добавляется небо, по которому быстро текут рваные облака. Я могу при желании придать ей ещё больше деталей, сделать более узнаваемой, но, во-первых, в этом нет необходимости, во-вторых, представить страшно, сколько бы пришлось листов учебника перерисовывать (Атанасян, 1998), и наконец, это было бы ложью, а может быть, даже убило её, ведь она существует лишь в отрыве от конкретных черт, вольная птица в урбанистической клетке.

Я прыгал от счастья, как ребёнок, когда обнаружил Зинин аккаунт среди миллионов других. Вылитая художница Мартынова кисти Константина Сомова. Но что делать дальше, я понятия не имел. Я и глазом моргнуть не успел, как привычка искать превратилась в зависимость, и теперь всю свободную энергию стало необходимо куда-то направлять. Я следил за её страничкой день и ночь напролёт (она была открыта, но почти не содержала информации о своей владелице – одна-единственная фотография в профиле от 28 апреля на пересечении названных улиц), я писал огромные полотна текста, стихи, но всегда стирал и возвращался к теперь уже бессмысленному поиску.

Я не слышал Зину, даже когда мы ехали на такси до одноподъездной башни дома № 5, что топорщится слева на площади Капошвара, если смотреть из центра на вокзал. Её персиковая штукатурка выцвела и местами сошла. В те беззаботные дни я примерял на себя гримасу быта и семейного очага, точно так же как спустя почти четверть века буду примерять облик успешного работника через посредство деревянной маски.

Какое-то время в этой квартире жил мой дядя; сколько я себя помню, у него был фетиш на носки, в квартире всё было завалено ими; одинаковые чёрные носки в рубчик висели на люстрах, заполоняли полки шкафов, ими были заткнуты вентиляционные выходы. Две комнаты, просторный коридор, два санузла, открытый балкон неправильной треугольной формы с джакузи. Мы с Зиной подползли по пыльному голубоватому кафелю почти к самому краю и аккуратно выглянули туда, будто имелись весомые причины скрываться (их не было). С четвёртого этажа открывался весьма посредственный вид на площадь, и прямо под нами красовался козырёк подъезда – ковш для бычков и всякой дряни. Оставалось только прибраться, и можно хоть каждые выходные подливать игристое из ведёрка со льдом, лёжа в бурлящей воде. В большой длинной комнате без окон мы планировали обустроить условную гардеробную, тем самым избавив остальную квартиру от нагромождения шкафов. Ещё не хватало стиральной машины, клавиши некоторых выключателей проваливались вглубь стены; плюс, помнится, в одной из туалетных комнат была выстроена непонятная для меня геометрическая конструкция (к унитазу, оборудованному под самым потолком, вели зацикленные ступени, как на известной оптической иллюзии) – я лишь приоткрываю дверь туда, но свет включить так и не решаюсь. С этим тоже нужно будет что-то сделать. Пока Зина подметает, я собираю старые пыльные носки в пакеты, с мыслью о том, что здесь вполне сносно (отлично).

Но нашим планам так и не суждено было сбыться: чем больше носков мы убирали, тем больше их появлялось, квартира заполнялась ими до потолка, и всё начиналось сначала: перекрёсток, дешёвое такси, обшарпанная башня, балкон, джакузи и носки…

Я пишу это сообщение, но не отправляю, стираю и начинаю заново. Теперь Зина живёт там в одиночестве. Каждый вторник её тень можно заметить на углу рядом с фонарём, с трёх часов до четырёх сорока пяти. Затем и она ускользает. Пару раз я порывался выйти к ускользающей тени, но внутренняя дисциплина превозмогала над робким чувством. Отгибаешь пальцем край: перед глазами резво проскакивает её контур. Переворачиваешь учебник, повторяешь действие: вот уже и я мчусь ей навстречу, но, не останавливаясь, пролетаю мимо, оказываясь на другой стороне желтоватой страницы… Я теперь уж нечасто возвращаюсь к этим воспоминаниям. Прошу счёт, а сам понимаю, что кафе, из окон которого открывался бы вид на пересечение данных улиц, просто не существует. Лишний повод не оставлять на чай.

Ждёт ли то же самое Лизу: сиюминутный акт владения подолом плаща, подёрнутого вдруг порывом ветра на ходу? Я не располагаю возможностью ответить на этот вопрос. Вдруг взгляд натыкается на газетный разворот в руках бородатого мужчины за соседним столиком. «Пожар в крупной холдинговой компании именитого владельца начался на семнадцатом этаже и быстро охватил большую часть здания…»

«Газеты? Серьёзно?» – думаю.

Раз

Кто мы такие, как не свои собственные зеркальные отражения? А там, где мы сидим вдвоём – я и мой зеркальный двойник, всегда есть третий – Бог.

Э. Юнгер. Сицилийское письмо лунному человеку[35]

Прошу покорно читателя об участии в судьбе написавшего эти строки, я взываю к человеческой помощи. Никакими иными способами я не могу достучаться до твоих ушей, иначе попросту дискредитирую себя и не смогу поведать миру о своём существовании. Перед отправкой содержимое каждого сообщения тщательно проверяют[36]. По этой причине я не могу прямо раскрыть свою личность, от меня требуют делать вид, будто ничего не происходит.

Особых надежд на будущее я не питаю и знаю наверняка, что отыскать путь к спасению из замкнутого цикла пройденных событий не удастся (без какого-либо художественного преувеличения):

1. В квартире с носками его нет;

2. И на пароходе;

3. И в офисе с почти что горным в меру влажным воздухом;

4. Разгадку я искал под носом;

5. И в носу, с увеличительным стеклом корячась перед зеркалом;

6. Я суеверно заманивал способ выбраться отсюда душистым мылом и паровозными акциями[37];

7. В квартире я вспорол полы[38] и отодрал плитку в туалете – безрезультатно;

8. В проруби выхода тоже нет, заранее сообщаю, не тратьте время. Приём.

Сколько бы я ни пытался сбежать, меня вечно отбрасывает к началу, тыча в прошлое, будто котёнка в лужицу. Но даже несмотря на это, если кто-нибудь кричит «Нашёл! Нашёл!», я, не задумываясь, бросаю рутинные дела и несусь хоть на край света, чтобы отыскать там ключ (которым может оказаться всё что угодно) от закрытой двери (чьё расположение в свою очередь также неизвестно). Ещё ни разу мне не удалось обнаружить там даже утешительного подмигивания. Пусть я не имею и малейшего понятия, что собой представляет цель изысканий, но неясное предчувствие убеждает, что мимо пройти я не смогу – это просто невозможно.

Нет, поиск не одолевает меня каждую секунду, но в тот момент, когда булавкой он прикасается к поверхности спящей души, я просыпаюсь. Только в эти мгновения я отчётливо понимаю, что существую и нахожусь в плену: всё валится вдруг из рук, и ребёнку внутри хочется бежать со всех ног, не спрашивая, куда и зачем, чтобы сквозь экран или декларируя с бумажной страницы[39] заявлять о себе, если не во всеуслышание, то хотя бы шёпотом, а ещё – дышится как будто впервые. Единственное, что видится невозможным в такие моменты, – продолжать по инерции заниматься тем, чем было занято тело до, а занято оно почти всегда чем-то смертельно скучным и пустым, что вполне может обойтись и без меня и прижизненным заложником чего я, к счастью или сожалению, являюсь. Работа, уборка, прогнозы погоды, книжные полки, трапезы, мытьё посуды, наборы ноликов и единиц, непросто, понимаю, чужие сюжеты, развлечения, да что угодно… Лишь существование наше – само – без нас[40] обойтись неспособно. И в то же время – ничто не может помочь нам выбраться за пределы, нами же воздвигнутые, из раза в раз откидывая дерзнувшего глупца назад к уже пережитому и уже мыслимому. Но ключа нет, как и двери, и я могу хоть сотню лет кричать восклицательными знаками – это мой предел, а потому цель этого письма скорее предупредительная.

Патологоанатом? Простите?

Ах да, презабавная вышла история. Здесь, соглашусь, есть самая малая толика художественного преувеличения. Хотя, может, и не такая забавная, как показалось мне на первый взгляд. Я признаю оплошности и стараюсь их исправлять, поэтому обещаю: больше мы к этому не вернёмся.

Конечно-конечно, ты, читатель, по большому счету, и есть патологоанатом по отношению ко мне: твой желудок удерживает меня в плену, а разум твой – изобличающий меня скальпель, и если продолжать в том же духе – голос в твоей голове есть проигрыватель для воспроизведения этих самых записей, игла которого может в любую секунду сорваться с поверхности пластинки из прихоти или от скуки и никогда больше к ней не вернуться. В таком случае, боюсь, и меня не станет; этот страх вынуждает местами быть эпатажным – не больше, чем требуется для того, чтобы владеть твоим вниманием, в конце концов, я лишь эхо твоего голоса.

Я бы отнёс этот неловкий промах с патологоанатомом на счёт синдрома Мюнхгаузена.

Слышали? Прогуглите, если нет.

Два

На что не пойдёшь, лишь бы притвориться умалишённым. А это, скажу я, весьма и весьма выгодное предприятие: как минимум тебя больше не позовут на войну, на которую ты рвался добровольцем в годы расцвета своей «чего-то там»[41] и откуда контуженным ты был бесславно выплюнут, дабы подлатать раны. К тому же люди в большинстве своём любят умалишённых, особенно если те не лишены некоторых приятных черт во внешности и хотя бы периодически проявляют признаки умеренности. Про таких ещё поют: «Зато милый, когда спит»[42].

Первые несколько месяцев я плохо слышал и только и делал, что таращился днями напролёт в произвольную точку, лежащую где-то за поверхностью предметов, пытаясь понять, что скрыто внутри них. Казалось бы, что может быть проще – кристаллическая решётка того материала, из которого сделана вещь. Да, так может почудиться на первый взгляд, но спустя пару молчаливых часов за всякой структурой внезапно обнаруживаются бурлящие потоки бездонной тьмы.

В тот день очнулся я, сидя на скамейке, в зеленеющем парке. Сколько времени пролетело в дрёме: минута или десять, сложно было сказать наверняка. Мимо проходили две импозантные дамы с четырьмя собачками, и, чтобы оправдаться за нелепую дрожь, пробежавшую вдруг по телу из-за разорвавшегося в двадцати метрах от меня снаряда, я кивнул им шляпой[43] и с извиняющимся видом пожал плечами. Одеты дамы были в идентичные по фасону жаккардовые пальто красного и зелёного цветов в крупный золотистый узор, их деловитые тявкалки – в миниатюрные копии хозяйских одежд: две вишнёвые, две зелёные; разом презрительно фыркнув, они вшестером ушли восвояси. Только тогда я заметил, как сильно болят сбитые костяшки кулаков, в одном из которых я сжимал порванное фото, испачканное кровью.

Что тут у нас? Милое итальянское патио, куст шиповника в цвету, под сенью не попавшего в кадр дерева (скорее всего, плакучая ива) расположилась белокурая юная девушка[44], источающая неясное желание и печаль, на её плече рука, оборванная в локте (не моя). Смазанное впечатление нашей первой встречи сгладило выцарапанное на обратной стороне ID[45] страницы. Что скажешь, дружище? Выходит, детектив? Чутьё тебя никогда не подводило.

Смотрю и никак не могу отделаться от ощущения, будто я знаю, кто она, кажется, что-то такое было в раздражающем сне, в чьём владении я пребывал минутой ранее, но что именно – скрыто за беззаботной забывчивостью, першением пересохшего горла и банальным нежеланием вспоминать.

«Первый раз на хоккее, ну, вы поняли»[46], – тёмный короткий балахон и очки, как у Кобейна, чёрно-белый снимок на фоне подсвеченных складок тюля.

Смазанный снимок – в кисейной, почти невесомой юбке, откинувшись назад на деревянном стуле с протёртой обивкой. Волосы собраны блестящим ободком, с серьёзным лицом говоришь по телефону, а скорее всего, притворяешься для кадра, будто говоришь. И подпись:

…когда придёт октябрь – уходи,

по сторонам презрительно гляди,

кого угодно можешь целовать,

обманывать, губить и блядовать,

до омерзенья, до безумья пить,

но в октябре не начинай любить…

И. Б.

Короткое зацикленное видео, сидишь на подоконнике, и свет секстантом отмеряет вытянутый острый угол, делящий пространство пополам, проводя границу тени точно по лицу, обнимаешь колени руками, а на шее на короткой цепочке – лаконичный крестик:

Пока тлеет моя сигарета,

Дымка сгущается на верхах.

«Во мне теперь очень тихо и пусто – как в доме, когда все ушли и лежишь один, больной, и так ясно слышишь отчётливое металлическое постукивание мыслей. “Мы”»[47], – кто же ты? Живёшь своей праздной материальной жизнью, лишённой всякого рода художественных потрясений. Почему твой снимок испачкан кровью и какое отношение к этому имею я?

«Других не существует. И вообще ничего не существует. Раз можно думать об этом, почему это не может быть реальностью?»

«Я тупая бестолочь)))», «Я уродина)))», – фото в обнимку с любопытной козой на фоне бескрайнего луга (растения)[48].

Кусь за ухо плюшевую панду: «Обещаю, это моя последняя игрушка».

«Возможно, вы сейчас видите самый большой обман в своей жизни».

«Wait and see, ч/б?» – как можно догадаться из названия, перед нами очередная серия чёрно-белых снимков из аутентичного подъезда, наружная стена которого выстроена из стеклоблока (симпатично, возьмём на заметку). Здесь кажется, что у неё неидеальный прикус, это придаёт лёгкий шарм.

«Чувствую себя очень кстати», – хоть кто-то.

«Весенняя аллергия», – лицо засыпано блёстками.

«Did we all fall down? Did we all fall down? Did we all fall down? Did we all fall down?»[49]

«Дайте картошке отдохнуть 5 минут», – высовывает нос из-под одеяла.

«Вот бы мне длинные ноги, чтобы ходить с вершины на вершину», – виды Красной Поляны из кабины канатной дороги.

Нет, что-то тут явно нечисто.

Три

Мог бы я без ущерба репутации сообщить, что прочитал за первые два года, проведённые в призрачном тылу, никак не меньше тысячи восьмисот книг и отныне всё литературное считаю покорённым? Нет? Ну тогда я смело заявляю: за два года я просканировал три с половиной миллиона аккаунтов в четырёх наиболее популярных соцсетях. Сидишь себе, с бумажным стаканчиком, разглядывая симпатичных девчонок, проходящих мимо, а сам перескакиваешь с одной картинки на другую; годы упорного труда не прошли даром: я побывал в каждой точке земного шара, не вставая со своей любимой скамейки в парке, перенял все возможные сорта идеологий в том первозданном виде, в котором ими владеют наиболее говорливые пользователи интернета, и всё это – не отрываясь от заветной кружки кофе. Ею меня снабжает чёртова баба[50] из кофейни на углу. Я не знаю, кем она приходится Люциферу, но чернее этого кофе я не пробовал в жизни. За пируэты моей мысли, способной за десять минут сэволюционировать от крайних леволиберальных взглядов до радикально-правых и вернуться обратно, по пути зацепив техномонархию и религиозный примитивизм[51], меня закидали бы камнями и те, и другие, и третьи[52]. Я встречаю в достатке их представителей на пути в парк. Знаю, что составляет их потехи, увлечения и печали, – меня забавляют их заблуждения. А ведь политикой всё не ограничивается, я пустил корни в группы и каналы, посвящённые бизнесу, искусству, спорту, компьютерным играм, дорожным происшествиям, инвестициям, литературным конкурсам, теориям заговоров и т. д. и т. п. Я научился с ходу оценивать увиденное с точки зрения каждого квадратика политических координат[53]. Это заняло у меня совсем немного времени, учитывая, что я тратил по восемь-двенадцать часов в день, практически без выходных. Одним словом, в короткий срок я конкретно загадил свои мозги, и, чтобы оценить масштаб катастрофы, постигшей мой разум, достаточно будет сказать, что я знаю каждого третьего человека в городе, у которого в наличии имеется страница под настоящим или выдуманным именем.

Достижение, которым можно гордиться, верно? Как не тронуться рассудком, пропуская через себя потоки синтетических автопортретов! Не сами даже автопортреты, а их искажённые фальшивые наброски, лишённые живой силы, пустые и нелепые одновременно, тысячи тысяч всё более и более худших копий, и в то же время соцсети – это пир для вольного созерцателя, голодному взору которого тень сообщит о личности, её отбрасывающей, не меньше оригинала.

В прошлом рассчитывать на личный портрет могли лишь обеспеченные, прославленные представители общества; лица же, заполонившие медиапространство сегодня, стремятся в большинстве своём к обратному: через портрет прославить себя; они совершают некий публичный ритуал, включающий все те же самые вехи, что и настоящая жизнь: цифровое рождение и последующие за ними пятнадцать минут пустоты, затем первые неуверенные шаги, юношеские выходки, трудоспособный период, занудное бурчание и, наконец, полную тишину.

Цена за доступ к сему наглядному материалу, не испорченному иезуитскими приёмами верификации, справедлива: иногда запутываешься, где оригинал, а где копия; и внутри зарождается порыв махать людям на улице, будто я их старый знакомый, проживший с ними бок о бок полжизни; порой начинаешь по-настоящему дорожить ими, сочувствовать, а иной раз (что не может не настораживать) смотришь на человека, и сомнений не возникает: перед тобой поддельная страница или даже – вредоносная ссылка.

Четыре

Я вроде бы просил помощи, а в итоге вынужден просить прощения за то, что соврал, будто не помню, откуда у меня снимок. Это очевидная ложь, которая ищет внимания. Как и то, что я упоминал о некоем заболевании, разрушающем мою память. На самом деле всё совсем наоборот: я никогда ничего не забываю, просто иногда теряюсь в мыслях – у меня гипертиместический синдром: в мозгу из-за патологии не вырабатывается белок, разрушающий неактуальные нейронные связи. Несмотря на то что белок этот я тоже выдумал, я действительно помню всё, включая каждый день, проведённый в пунцовой сфере утробы, и даже больше: я помню, как души отделяются от единого, подобно брызгам на гребне океанской волны, чтобы затем раствориться в едином. Больше всего на свете хочется приобщиться к этой пленительной мелодии, в звучании которой сходятся вместе прошлое и будущее, но как же быстро она забывается… стоит только ступить на землю, мы слышим её отголоски в каждом трогательном напеве, напоминающем о том мгновении, когда нам предстоит вернуться в океан… О, этот трепет, излечивающий всякое желание!

Пять

Вернёмся к протоколу: в краткие сроки мной тщательно было изучено ближайшее информационное Лизино окружение: 432 друга в одной соцсети, 1098 подписчиков в другой, все – цифровые плебеи и плебейки, и она среди них прочно занимает почётное место. Я придерживался классической стратегии для исследования информационной ризомы[54]: сначала проверка постов от первого до последнего, комментариев под ними (у каждого комментатора также изучить минимум пять-десять постов), назад, просмотреть всех, кто отмечен в постах (минимум пять-десять фото), назад, затем следуют лайки (проверка каждого, кто поставил, – минимум пять-десять постов), назад, тщательное изучение друзей по тому же алгоритму. За выделяющимися на фоне остальных личностями устанавливается слежение. Чтобы не запутаться, я придерживаюсь особой[55] схемы, в соответствии с которой каждому объекту приписывается своё облако тегов в зависимости от наполнения аккаунта. Я называю это «Стратиграфический срез дегенерации человеческого эго». Например, про всякий открытый и активный профиль можно сказать:

1. Что он нарисован с безразличием;

2. Что его владелец чрезвычайно ответственно подходит к отражению мельчайших деталей своей личности;

3. Пытается всеми доступными средствами приукрасить полноту своих взглядов;

4. Кто-то со вкусом, а кто-то без;

5. Кто-то громогласен и открыт (обычно тяготеет к призракам справедливости);

6. Лаконичен и практичен (исключительно общение, узкий круг друзей, может, ещё музыка);

7. Кто учитель, кто обличитель, vegan, политик, xe/xem (понятия не имею, как это читается правильно);

8. Кто-то ходячий магазин;

9. Лучшие из них нарисованы с иронией;

10. И т. п.

«Посоветуйте, что ещё почитать», – вслед за фоткой с книженцией Оруэлла[56] пишет в сторис[57] Инна Ж., предлагая подписчикам оставить свои рекомендации в специальной форме. Всё же сразу понятно с тобой, Инночка, разве нет? Лиза, судя по общим фото, встречалась с ней в ноябре. Назад, ещё назад, к списку комментариев под последним постом.

«I’ll send you my feelings», – не очень интересная Вита сидит в чёрном пиджаке с коротким рукавом в кафе в Климентовском переулке, ладошкой подпирая своё милое личико с восточными чертами. 18 февраля она задувает свечи в пятнистом платьице с плечиками, желая себе красоты и счастья.

«Kira, Feminist (she/her)», «Olchechka 20 yo Moscow, HSE», – подобные конкретики должны, по задумке, помочь наблюдателю сориентироваться во внутреннем непростом мире человека. В этом есть даже некоторое принуждение, но это уже другой вопрос[58].

Ещё одна Вита шлёт всем привет с Ки-Уэста, любезно приглашает взглянуть на мир её глазами.

«О манерах улиц и краткости жизни», – пишет поэтесса из Литинститута Даша: кожаные скинни, берцы, объёмная короткая курточка, тотал блэк, замахивается в камеру ногой на фоне повидавшей виды кирпичной стены.

«Кокетливое настроение», – Анна крутится перед старинным зеркалом в деревянной витиеватой оправе, ярко-красные губы подобраны, на плечах лисий мех и больше ничего.

Сразу замечу, у меня совершенно нет никаких предпочтений при наблюдении кого бы то ни было, помимо сугубо научного интереса, я испытываю один и тот же набор чувств, состоящий в равных долях из раздражённости, привязанности, зависти, теплоты и презрения. Я отчётливо различаю виртуальное человеческое тело; симметрию и диспропорции конструкции, выстроенной на его основе; дыры в сюжете, сквозь которые просвечивают аффекты и эротическое содержание при полном отсутствии внутренних органов[59]. Вынужденные всегда кому-то подражать, они видятся мне поголовно несчастными.

Ещё из побочных эффектов[60] могу отметить: я постепенно мимикрирую под изучаемые аккаунты. Сначала это проявляется в каких-то маленьких букашках на периферии светлого ореола моего рабочего места, не букашки даже, а лишние запятые, сотворённые из того же материала, что и тени. Я стараюсь не обращать на них внимания; здесь пробежит, там промелькнёт, шевельнётся под столом в сумерках, уже не запятые, а как будто мышь из-под стола под кровать нырнула. Показалось? Нет, точно нет, включаю фонарик на телефоне, заглядываю под кровать, там, разумеется, никого. Но стоит мне вернуться за компьютер, они снова тут как тут, и, если не спугивать их светом, мышки вскоре перестают стесняться и начинают вести себя по-хозяйски. Вот одна залезла в горшок с хамедореей, шевелит её листиками, другая балуется с носками и связкой ключей, ещё одна всё время хамски дрыгается в зеркальном отражении, копошится – она раздражает сильнее других – так и просится запульнуть в неё тапкой.

На следующем этапе я начинаю ощущать постоянство страха: на стене в отражении мне мерещится глаз размером с ладонь, шершавый и пересохший, он внимательно следит за моим затылком. Но стоит мне повернуться, как веко глаза в тон обоев с едва слышимым хрустом закрывается. Я ощущаю это сухое трение собственными глазами, и меня пробирает дрожь.

Ещё через пару часов начинает казаться, будто в квартире я не один; я не уверен, что закрыл дверь, а значит, кто-то мог войти и уже после самостоятельно закрыть. Приходится патрулировать помещение, подобно пограничнику, тщательно осматривать каждый угол; я проверяю шкафы, пространство за дверями, за натянутой шторкой в ванной, под кроватью, даже в окно выглядываю и закономерно ничего не обнаруживаю. Но ведь это теоретически возможно, что в помещении находится посторонний, что он зашёл в открытую дверь и закрыл её за собой. Возможно? Возможно. Ещё этот чёртов стул с одеждой, напоминающий силуэт некоего существа. Но у меня же нет привычки кидать одежду на стул, так кто шепчет мне оттуда? Я не могу расслышать, как бы ни напрягался, я слышу только топот сердца в ушах (что-то про лишние запятые?), из-за чего всякий блик из окна теперь действует на нервы[61]. Я даже спрашивал у соседей, как бы невзначай, но никто из них не замечал ничего странного…

И вновь я нахожу себя за наблюдением в глазок. Лампочка в выпуклом подъезде мигает каждый раз, когда я моргаю (я мигаю?), но её «миг» длится на мгновение дольше – никого. Успокоения ради я отрываю в туалете ещё несколько плиток[62] – это помогает успокоиться, не хуже чая с листиками мяты, стул с одеждой на время исчезает вместе с голосом. Жаль, что их[63] осталось не так много.

Что я хотел обнаружить за кафельной плиткой? Какой второй мир? Почему я считал этот второй мир настоящим? Ответами на эти (стоит отметить, вполне уместные) вопросы я не владел, но уместность их наличия не останавливала меня, скорее наоборот, подначивала. Разумность нужно было преодолеть, и преодолевал я её при помощи монтировки. Можно сорвать со стен обои, плитку, это принесёт лишь временное облегчение, тьма отступит вглубь штукатурки, прикроется газетами и слоем шпаклёвки.

Очередная прочитанная по диагонали крипи-байка из интернета под заголовком «Сборный человек придёт за твоими глазами» (под плоским предлогом игры её авторы пытались выманить у подростков пароли к аккаунтам).

«Сборный человек приходит к тому, кто не спит три ночи кряду, зарывая своё сознание в глубинах даркнета. Сначала начинаешь слышать его мерные шаги, они становятся всё громче и ближе и вот наконец застывают на твоей лестничной площадке, ты не можешь этого не чувствовать, идёшь на цыпочках и смотришь в глазок. Не стоит расстраиваться, если в первое мгновение ты никого там не обнаружишь, просто нужно немного подождать, чтобы глаза привыкли к выпуклости зеленоватого подъезда. Постарайся не моргать как можно дольше. Обрати внимание на чёрную оправу искажённого пространства, но не отрывайся от двери напротив, используй периферическое зрение. Там раньше не было двери? Что с того? Присмотрись, она уже приоткрыта. Сборный человек явится за твоей жизнью, какой бы никчёмной она ни была, чтобы прожить её вместо тебя, и ведь это удастся ему куда лучше, а ты будешь тонуть в чёрной оправе, в глубине стен и комодов. У тебя будет целая вечность, чтобы наблюдать оттуда за собой».

Не помню, где именно и когда я прочитал эту историю впервые[64], она с лёгкостью теряется среди тысяч ей подобных. Единственное, что осталось, – мысль, которая пришла мне, пока я разглядывал своё отражение на фоне вспоротой уличными фонарями ночи: «Э-эх, братец, да ведь ты и есть сборный человек. Как будто по частям скроен». А вы попробуйте восемь часов кряду не отрываться от сёрфинга!

От одной лишь рекламы меня тошнило. Скажу больше – всё вокруг казалось нативной рекламой: смена дня и ночи, затёкшая шея, банальные физиологические потребности – всё досаждало мне, отвлекало от полезного контента, которым я называл чьи-то личные странички[65].

Шесть

Кстати, матушка-то Лизина раньше блогером была, вот ведь ирония, вещала о секретах счастливой семейной жизни, лента пестрела рецептами наиболее полезных и вкусных блюд[66], психологическими очерками[67], рецензиями на сомнительные книги, фильмы, путешествия и различного рода услуги (салоны красоты, цветочные магазины, профессиональные фотографы, диетологи, коучи-тарологи). Были ещё походы в паноптикум, музей перевёрнутых фигур и дом великана, и, что печально, она совершенно не выкладывала фоток дочери[68], либо же она их подчистила.

«Беспокоюсь за пеларгонию», «Здравствуй, лето!», «Уютной осени», «С Восьмым марта меня!», «Как вернуть вкус жизни, три простых правила…», «Уровни вибраций различных эмоций» – я видел эти блаженные посты десятки тысяч раз за авторством женщин, рождённых до развала. И чем дальше дата их рождения от рокового для нашей страны события, тем больше восторженных снимков радуги, бутербродов с икрой, поздравлений с Пасхой и видеооткрыток, тем сильнее завален горизонт и размыленней снимки. Сотни тысяч раз эти дамы мне желали доброго утра, здоровья, затирали про Весы в доме Прозерпины, а чуть ниже – прощали в Прощёное воскресенье.

В своё время типичный пост «для тебя Ольги Сергеевны» набирал минимум по двадцать-тридцать комментариев, десять репостов. Впрочем, неудивительно при такой активности: в среднем один пост раз в шесть часов. Приходится целую вечность скроллить в самый низ, окидывая беглым взглядом массу информации сорта чуть ниже среднего. Такое цифровое барокко с позолоченными финтифлюшками, завитушками и полистирольной лепниной[69]; изредка мелькают самые знаменитые картины Ренуара: «Купальщицы», «Бал», «Жанна Самари» – музейные оригиналы, но слова брать назад рановато, затем следуют репосты развивающих курсов: «Ментальное здоровье» (проходит в Черногории), «Как выйти из зоны комфорта» (о. Бали), «Женская энергия – ДЫХАНИЕ МАТКОЙ» (Завидово Resort), «Как полюбить себя» (онлайн)[70].

Наконец, почти на самом дне её ленты я обнаруживаю вознаграждение за труды. «Как и всегда в первое сентября, осень приходит с дождём. Моя гордость, люблю», – аккуратный букет безвременников в руках у девочки в лаконичном платье тёмно-синего цвета с настолько несчастным выражением лица, что поневоле вырывается смешок, на фоне аккуратная живая изгородь барбариса[71]. На следующей фотографии изображена сама она с вышеупомянутым букетом. Нельзя не отметить, что Ольга Сергеевна выглядела удивительно молодо, когда отправляла Лизу в шестой класс. Листаем наверх – и спустя три года выглядит, кажется, даже лучше, что подтверждает отчёт с отпуска на арендованной яхте водоизмещением «500 тысяч тонн[72]» у берегов мыса Гата – один из последних счастливых постов.

Всё это мало соотносится с тем, что я видел в их английском доме.

Затем, в более поздних записях, начинают проскакивать тревожные звоночки: призывы к собственной стойкости; всё чаще вместо выставок и рецептов мелькают услуги психологов и юристов, действенные способы борьбы с абьюзерами, газлайтерами, висхолдерами, неглекторами и прочими тварями[73]; на селфи – усталое лицо, опухшее от слёз, но всё же ещё молодое. Вскоре выясняется причина этого: в ленте проскакивают сначала сдержанные, а затем и подробные описания травли и контроля со стороны влиятельного мужа, угрожающего ей сумасшедшим домом, если она не откажется от дочери, которой тот даже не приходится родным отцом, что не может не вызывать определённого рода страхи, прилагаются справки о снятии побоев, соответствующие фотографии. Затем на какое-то время посты прерываются, и наконец спустя полгода тишины последний пост, датированный тремя годами ранее, гласит:

«Я благодарю всех откликнувшихся за участие и им особенно приношу извинения за постыдную попытку привлечь внимание к собственной личности, все мои последние сообщения не имеют ничего общего с действительностью и являются целиком и полностью плодом моего воображения. Мне очень стыдно перед сообществом. Канал закрыт».

Написано на бумаге от руки и сфотографировано, даже автограф стоит.

Выходит, этой почти пожилой женщине в протёртом болотном пиджаке никак не больше тридцати пяти, мы почти ровесники. Стёртый каблук и неуверенная походка, наркодиспансер и бывший муж, укравший дочку[74]. Какая-то пара лет смогла изменить человека, переполненного самодовольством и уверенностью, до неузнаваемости.

Семь

– Так уж всё и было?

– Думаешь, я буду тебя обманывать? Чего ради? – ответил я Павлу Игоревичу (ему самому не было ещё сорока, но мы привыкли обращаться к нему по имени-отчеству, исполнительный Павлуша вырос в солидного господина, кандидата медицинских наук в области психиатрии, который носил роговые очки, драповое пальто три четверти и даже шляпу)[75].

– Ты патологический лжец и свинья, Стужин, так что, думаю, да, ты будешь меня обманывать, даже если не увидишь в этом никакой выгоды.

– Погоди, это ещё не конец!

– Свинью исправит лишь могила, – добавляет Егор, года превратили его в невыносимого топорного зануду в кожаной курточке, из-под которой торчит пузо, затянутое плотно в серую майку.

Нижняя часть туловища при ходьбе несла Егора куда-то вперёд и немного в сторону, он напоминал чем-то утку, созревшую для запекания в апельсиновом соусе.

– Ты краску взял? – спросил меня Павел Игоревич.

– Взял.

– А грунтовку?

– И грунтовку, и кисточки.

Наши жизненные пути пересекались на этой заросшей папоротником тропинке, ведущей к заброшенному кресту, один-единственный раз в году во вторую субботу октября. Егор шёл первым, торопился и то и дело подгонял нас. Он нёс с собой тяжеленный ящик с инструментом. За ним семенил походкой доцента Павел Игоревич с косой на плече, изредка оглядываясь, чтобы отвесить мне какой-нибудь комментарий. Я – следом, я отвечал за краску и, чтобы скоротать время, традиционно рассказывал, как провёл этот год. Где-то не поодаль тащился Дима, ему постоянно требовалось останавливаться и на что-нибудь глазеть, то ему виделся бельчонок, то на куст снежноягодника наткнётся, как уж пройти мимо, не полопав белых ягод?[76]

Лес вокруг за два десятка лет заметно состарился, но всё же был легко узнаваем; до цели оставалось около трёхсот метров. Здесь прошло целиком и полностью наше детство. Со временем почти все семьи разъехались отсюда, и на то были весомые причины: о существовании этого дома никакие муниципальные службы не желали знать и уж тем более не стремились брать столь непосильную ношу на баланс. Таким образом, по бумагам нашу покосившуюся двухэтажку с шиферной крышей, а вместе с ней и её обитателей буквально нельзя было отнести ни к селу, ни к городу. Дима же оставался последним жителем дома на окраине провинциального городишки, за исключением пары совсем дряхлых одиноких стариков, неспособных расстаться со своими огородами. Мы официально выросли в доме, которого нет, и всё происходящее с нами вполне этому соответствовало.

Дом разрушался, фундамент плыл[77], протекала крыша, постоянные перебои с отоплением и электричеством, но решать эти проблемы, кроме самих жильцов, было некому. О продаже собственности даже за бесценок речи не шло, люди бежали как есть: собирали вещи, брали под мышки детей и котов и мчались куда глаза глядят. В любую секунду, казалось, рухнут стены.

– Не удивлюсь, если он и вживую-то её не видел, – отмахнулся Егор.

– В смысле? Откуда тогда взяться пряди волос в альбоме?

– А вот эту жуткую штуку держи подальше от меня, – отпрянул брезгливо Павел Игоревич.

– Дай взглянуть! – подскочил Дима, по оттенку опухших глаз можно было догадаться, что он хорошо выпивал.

Дима старался сохранять позитивное отношение к жизни и даже сейчас – порядком потрёпанный ею – продолжал светить серыми зубами. Правда, улыбка его с годами приобрела несколько печальный вид, что на фоне чахнущей листвы и холодного осеннего солнца лишь усиливало удручающий эффект. Главным его пристрастием, помимо алкоголя, с недавнего времени стала какая-то гностическая лабуда; довольно обширная его библиотека нашла пристанище прямо на полу вперемешку с немытой посудой, грязным скарбом и периодически воюющими друг с другом полчищами жуков-кожеедов и мокриц. Он никогда не говорил, к чему это увлечение, но напрямую его никто и не спрашивал. Наугад взявшись за один из дряхлых томов и отряхнув от пыли изъеденный переплёт, можно было запросто наткнуться на полемические сочинения Иринея Лионского[78], Псевдо-Дионисия Ареопагита[79] или на безымянные алхимические трактаты периода раннего Средневековья с их бесконечными эманациями и эонами и нередко вводящими в ступор зарисовками Абраксаса и Баала. Должно быть, достать их было невероятно сложно, что подтверждала его самодовольная ухмылка. Пока ещё[80] Дима работал в местной школе учителем русского и литературы у старших классов, и, как можно было догадаться, большим авторитетом среди учеников не пользовался.

– Мягкие, настоящие, – заключил он как эксперт. – Пусть рассказывает.

– Пусть. Но хоккей определённо всё портит в твоей истории, – не смог не подметить Павел Игоревич.

– Хоккей?

– Как, говоришь, её имя?

– Лиза.

– Без обиняков, я искренне желаю, чтобы ты звучал безупречно, – вынес свой вердикт скрупулёзный психотерапевт. – Лиза эта, бесспорно, прелестна, но хоккей – нет, на замену, только из-за него я лично тебе и не верю. Это раз. А два… ну, послушай себя! Ты же Стужин, чёрт тебя дери! Я-то знаю, что ты не упустишь ни одной девицы с добротной книгой, такой, чтобы свысока окидывала томным взглядом, и чтобы корешок книги украшал не чёрт-те кто, не Ремарк и не Сэлинджер, – тебе подавай Кьеркегора[81], Юнгера[82] – на меньшее наш Стужин не клюнет. Не клюнет же? Нет! Мы все видели аккаунт этой дурёхи, она очень даже миловидна, но, по твоим меркам, напрочь лишена художественного потенциала.

– Это мягко сказано, – добавил от себя Егор.

– И даже «Искусство любить», – продолжил Паша, – на фотосессии топлес у камина с синтетической шкурой белого мишки никоим образом её не спасает, при всём моём уважении к Фромму[83]. Как там подписано: «В дополнительном внимании не нуждаюсь, но подчёркиваю право человека на проявление», так? А следующее фото в балетной пачке: «чёрный леблядь»! Есть, конечно, одна заковырка – фото возле могилы Антонена Арто[84]. Неужели ты наивно полагаешь, что это всего лишь игра с её стороны – акт преодоления своей индивидуальности? Если допустить, что это действительно так, то, чёрт возьми, перед нами самый настоящий тиран! Но… Нет-нет-нет, это, конечно же, не так, мечтатель! Я никогда не поверю, что ты купился на одно-единственное фото. Она не такая на самом деле. Ты и сам прекрасно понимаешь, о чём я. Все эти нарисованные образы. Все они ненастоящие – эти отражения, не только она, – что общего у них может быть с действительностью? Стужин, признавайся, где ты её отрыл?

– Хорош занудствовать, – крикнул откуда-то сбоку Дима. – Это зовётся лёгкой неразборчивостью человека со здоровым желудком. А вообще-то, пока девушки находят смелым выкладывать свои обнажённые снимки, во всей этой виртуальности будет хоть какая-то отрада и смысл.

– Такая девка ему не по зубам, – подогрел Егор[85].

– Не слушай их, наш Стужин что угодно может.

– Но может и лучше, если постарается.

– Что вы от меня хотите? Я знаю, звучит правда неважно, может, даже паршиво, но в этот раз – чистая правда! Клянусь!

– Это очень благородно, что ты пытаешься выгородить её (да и нашу) пустоту полётом своей фантазии, но выходит рыхло и неказисто, – никак не мог успокоиться Паша. – Трудись усердней! Вот ответь, почему именно хоккей? А не дельтаплан или не «Тристан и Изольда»[86]? Если бы хотя бы смешно было… а так вообще непонятно к чему. Хоккей, и всё.

– То есть убийство у тебя вопросов не вызывает?

– Убийство – шикарное! – снова крикнул Дима. – И патологоанатом, и черепаха. Не терпится услышать, как ты сумел выкарабкаться из-под скальпеля!

– Да тут, собственно, и говорить-то не о чем…

– Я почему спрашиваю про хоккей, вдруг ты сейчас вывернешься, оправдаешь, зачем именно хоккей и почему, и тогда уже мне придётся бить себя по лбу.

– Зачем мне это делать?

– Как минимум чтобы мы тебя поняли.

– Всё ведь и так понятно… с самого начала всё понятно.

– Лично я понял, – поддержал меня Дима.

– Я рад за тебя.

– А женитьба?..

– Что «женитьба»? Подробности не помешали бы, тем более, прибегнув к «несложным арифметическим действиям», мы выяснили, что девочка совершеннолетняя, о чём любезно сообщено в сносках. Видимо, самим нам сложно. Впрочем, можно и опустить пикантные нюансы относительно «возраста согласия» вначале[87], они скорее отваживают, чем привлекают. Скандально, но слишком уж искусственно и топорно. Ну, и про отчима в конце, конечно, обычный дешёвый трюк – точно, нет.

– Тут вынужден буду согласиться с Павлом Игоревичем. Пусть лучше отцом он будет родным, а мамаша действительно окажется аферисткой, пытающейся посредством шантажа выудить у муженька деньги.

– А ещё лучше кусок этот вообще убрать с концами. А черепаха мне понравилась…

– Какая на хрен черепаха? – свободной рукой схватился за голову Егор. – Что ему за чай заваривали в офисе?

– Черепаха. Деревянная, которую они с директором якобы сожгли, – поправил очки Павел Игоревич. – Я ведь правильно понял? Вы же её сожгли, после чего загорелось всё здание?

– Это был директор, он словно свихнулся, принял меня за чёрта! Я лишь подыграл ему.

– Подыграл. И я, по-твоему, должен об этом сам догадаться?

– Да это же совершенно неважно!

– Опускаю руки. В таком случае мне понравилось муаровое платье, и на этом всё. Я прям увидел перед собой созревший на ветке чернослив, тронешь пальцем – и на нём останется глянцевый тёмный след с отпечатком…

– А никого не смущает, что башня этой фирмы стоит себе целёхонькая? – влез Егор.

– Егор, – отозвался Дима. – Это мелочи.

– И убийства никакого не было. Зуб даю. Да и директора тоже.

– Ну, погоди, Егор, к чему такая радикальность? Если убийства ещё не было, то ничто не помешает случиться ему в будущем. Не будешь же ты отрицать онтологическое право этого акта на существование?

– Слушай-ка, Стужин, я вот что подумал: может, тебе лекарств выписать настоящих, рецептурных? Чтобы не писать «каких-то таблеток»? – на ясном глазу предложил врач.

– Лучше мне выпиши, – сказал Егор.

– Пусть будет как есть, он же не фармацевт, чтобы запоминать названия, – вступился Дима. – Ты и так его уже со своими нейро-когни-гипер-тиме-стическими чего-то там запутал.

– А в целом как?

– Такого бреда я в жизни не слышал, – снова влез Егор. – Зачем мы тратим на это время? Пусть найдёт работу нормальную или занятие по душе. Не вечно же жить на одну пенсию.

– Мне кажется, – произнёс Паша после того, как трижды показательно кашлянул в кулак, – Егор хочет сказать, что брат наш легко может допустить, что недостаточно подкован для какой-нибудь чересчур ушлой истории, но полным идиотом себя выставлять безо всякой на то причины не даст. Да, Егор?

– Смысла может не быть в самой жизни и только – это её привилегия, – крикнул Дима.

– Надо запомнить: «смысл должен быть».

– Нет, – возмутился Егор. – Я хочу сказать, что этот словесный понос вымени коровьего не стоит, а вы оба уши развесили, будто пред вами какое-то откровение. Хотя все и так всё прекрасно понимают[88].

– Егор как слушатель законно желает, чтобы у твоего повествования была какая-нибудь задумка, необязательно указывать на неё прямо, главное – пусть она там будет. Да, Егор? – Паша, снова покашляв, любезно взялся переводить мысль Егора, для пущего эффекта он ткнул его черенком косы между лопаток.

– Хватит меня затыкать. Нет, ну правда, мы разве многого просим, когда хотим понимать его? Мы видимся, возможно, в последний раз в жизни, почему нельзя просто попить хорошего немецкого пивка в пабе да с раками по-казацки с чесноком, перетереть о дамах (настоящих), в конце-то концов, как все приличные люди?[89]

– Егор…

– Послушайте только: девка выскочила за него сразу после того, как он убил то ли её отца, то ли отчима? Да будь этот мужик хоть кем, хоть папой, хоть папиком, он думает, с этого начинают люди отношения выстраивать? С убийства? А что его директор нёс на камеру – это, по-вашему, не постановка?

Пока они спорили о судьбе очередного моего рассказа, я мысленно представлял, что в принципе без проблем справился бы с Егором. Те времена, когда он был, бесспорно, самым сильным среди нас, прошли, и теперь я с лёгкостью мог бы вынести его один на один даже в честном поединке. А если учесть, что сейчас он шёл впереди, мне хватило бы одного короткого удара в шею, чтобы сделать его инвалидом на всю оставшуюся жизнь. Паша с косой мог бы стать препятствием, но не слишком серьёзным. Паша – интеллигент с дряблым телом, в случае сопротивления мне не составило бы труда обезоружить его. И тогда остался бы один Дима, букет астенических расстройств, вызванных абстинентным синдромом, едва ли сглаженных приятной прогулкой по лесу, но у него нет никаких шансов убежать и спрятаться, ведь я знаю эти места как свои пять пальцев. Это нисколько не интересно.

– Ты что, сегодня не с той ноги встал? – крикнул Дима Егору, теперь уже откуда-то справа, из-за густых порослей бузины.

– А что вы от меня хотите? Чтобы я подыграл? Ладно, я подыграю вам. Каким образом, пусть ответит, он скрылся от правосудия? Как смог сбежать за границу? И, главное, зачем вернулся? Повсюду камеры, мобильники отследить можно, ДНК, отпечатки пальцев всякие… Пусть скажет ещё, что залез в панталоны к Екатерине Великой. Нужно же трезво оценивать свои возможности, – парировал Егор.

– В смысле? Ты всерьёз сомневаешься? – не выдерживаю. – У нас полно общих фоток, правда, в основном на плёнке…

– Естественно!

– На телефоне тоже есть, но в основном непристойные, извините…

– Я не буду смотреть, – запротестовал Егор, тем не менее попытавшись заглянуть в экран. – Нафотошопить можно что угодно.

– Я клянусь, она ждёт меня в машине. Я звал её пойти с нами, но она отказалась.

– У него даже тачки нет.

– Да без проблем. На обратном пути убедишься.

– Убийства, серость, какие-то психические отклонения, асоциальность, непонятный никому юмор, цинизм и собственная исключительность – типичный дед инсайд, самый настоящий, мёртвый внутри. Поработал бы месяцок на заводе или на земле, принёс бы пользу миру, тогда посмотрел бы на него…

– Мы все не первой свежести, но чтобы прям дед… – потёр заметные проплешины Павел Игоревич. – Ну как бы… с кем не бывает кризисных ситуаций?

– Самое ужасное в этой кризисной ситуации то, что вы двое на самом деле знаете, что это никакая не «ложь» и не «откровение». Наш близкий товарищ поехал напрочь, а вы требуете от меня врать ему в лицо и ещё больше усугублять его положение?

– Егор, Егор… – Павел Игоревич остановился так резко, что я чуть не напоролся на остриё косы.

– Он же, без шуток, нездоровый человек и не отдаёт себе отчёта в действиях и словах! И в этом есть и наша общая вина. Не делайте вид, что забыли…

– Почему… почему ты просто не можешь сказать, что всё ок? – прервал его Павел как-то слишком нервно, лицо его при этом выражало почти что злость вперемешку со страхом (я автоматически считал это с затылка). – Мы же условились: раз не хочешь помочь, тогда просто молчи. Сейчас же начнётся…

– Слушай! Стужин, – завопил вдруг Дима как резанный, замахал руками у меня перед носом, – смотри-смотри, что придумал: не говори, что я, мол, спился, живу один-единственный в разрушенном доме, как-то это всё безысходно! Лучше так: «Оболтус Дима переехал жить во Вроцлав к одной носатой, но тем не менее приятной крашеной певичке. Нос у неё был очень даже красив до определённого места, но вопреки эстетическим ожиданиям он никак не желал заканчиваться на этом красивом месте, а всё продолжался и продолжался. Дима жил у неё на попечительстве, ни в чём себе не отказывая, только и делал, что писал дерьмовые стихи. Тем не менее он никогда не пропускал наши ежегодные сборища». А лучше ещё, чтобы на рассказ твой с лёгкостью накладывалась музыка. И ненавязчиво можно было это дело прослушать, сидя в автобусе у окна, а за ним проносятся бесцветные будни, фонари, и провода лениво тянутся меж…

– Поздно…

Восемь

– Филантропа, мецената и просто мечтателя Михаила С. постигла таинственная гибель в порту северной промзоны от рук неизвестного. В этот же день в пожаре был уничтожен фонд, в котором он значился директором, а также владел контрольным пакетом. Вот так совпадение, да? Здание сгорело дотла вместе с каркасом и перекрытиями. В огне были утрачены некие секретные сведения государственной важности. Также в сеть утекли три видео, вызвавшие крупный резонанс в прессе, они подогрели и без того панические настроения среди инвесторов, поползли слухи об огромных долгах фирмы…

– Ещё бы. На пике за финальной трансляцией следило не меньше двухсот сорока тысяч, – перебил грузного полковника какой-то молодой паренёк в очках и с брекетами, в руках у него наготове был телефон со скриншотом в качестве подтверждения. – А запись набрала полтора миллиона просмотров за первую неделю и породила ещё столько же трактовок.

– Да. Верно, спасибо, Семён, – сквозь зубы процедил полковник, смерив наглого лейтенанта суровым взглядом. – И при этом у полиции нет ни единой зацепки, кроме безголовой черепахи. И как же это было допущено? Как выпутываться будем, господа, мать вашу? Идеи имеются?

– Провокация из-за рубежа? – предположил кто-то с галёрки.

– Качественная подделка?

– Дешёвая подделка?

– Это само собой разумеется, я конкретно про дело, и только про него.

– Одна зацепка есть: в порту заброшенной промзоны была обнаружена визитка фиолетового цвета.

– Фиолетового, значит?

– Так точно. Она таинственным образом уцелела в пожаре.

– И что же написано на этой ви-зи-тке? – По полковнику было заметно невооружённым взглядом, что он вот-вот взорвётся.

– На визитке изображена восьмиконечная звезда…

– Так. Ну и чего ты примолк? Что означает эта восьмиконечная звезда?

– Мы проконсультировались с десятью специалистами по геральдике, но эта информация не способна помочь делу…

– Почему же? Что точно вам сообщили специалисты по геральдике?

– Слишком много чего…

– Вот и запихни это «много чего» себе в… Чтоб больше о визитке ни слова! Чем точно занималась его контора?

– Фонд инвестировал крупные суммы в проекты, связанные с поиском и разведкой месторождений нефти, газа и других горючих ископаемых, а также с недвижимостью. Большинство проектов были убыточны. По ряду признаков можно заключить, что вся полнота власти находилась в руках вышеупомянутого Михаила С., в то время как все члены правления занимали свои должности лишь номинально. На данный момент никто из них не находится на территории Российской Федерации. Кто ж теперь разберётся, что там делалось на самом деле?

За мной гнались, нет, за мной гонятся и по сей день, рыщут в этот самый момент, вынюхивают мои следы, просчитывают взаимосвязи, они не успокоятся, всё перевернут вверх дном, пока не найдут меня и не насадят мою голову на пику. Несмотря на то что все доказательства моей причастности к убийству директора уничтожены в огне, я допускаю, что письменные и устные свидетельства сотрудников обрисуют меня далеко не самым лучшим образом. И обиды я на них не держу, благо за исключением подозрительности у них на меня ничего нет.

Представляю, как все мои бывшие коллеги нелепо жались в тот момент, когда речь на допросе заходила обо мне, они бы и не прочь оговорить меня, наплести с три короба, да вот незадача, перечисляя десятую кряду мою выходку, они вдруг осознавали, насколько паршиво это звучит, ведь:

1) они не знают моего имени, а база данных сотрудников уничтожена в пожаре;

2) у них нет ни фотографий, ни понимания моей деятельности;

3) из рабочего чата я заранее удалился вместе со всеми сообщениями (пара стикеров с котиками);

4) мой телефон, как позже выяснится, был зарегистрирован на имя директора.

Это окончательно спутает карты. Естественной зацепкой могло бы стать содержимое крошечного кондоминиума в форме обезглавленной черепахи, о котором твердили все сотрудники, да вот незадача: сделан-то он был из дерева (слива или вишня) и оставил после себя лишь горсть пепла. Логично предположить, что в ходе допроса свидетелей заподозрят сговор среди сотрудников.

«Но с какой целью?», «Бред какой-то!», «Зачем им всем выдумывать несуществующего чудака?», «И при чём здесь вообще черепаха?», «Это та, на которой земля держится?» – посыплются один за другим вопросы. Батареи в тесной слабо освещённой комнатушке с чрезвычайно низким потолком будут жарить как не в себя, а различной масти капитаны и майоры будут искренне недоумевать, почёсывая вспотевшие залысины, до тех пор, пока не раздастся вдруг решительный голос.

– Он существует!

И все разом обернутся.

– Кто это?

– Неужели это он? Тот самый? – зашепчутся.

– Не сочтите за дерзость, но не могли вы представиться?

– Да! С кем честь имеем?

Таинственный мужчина, стоящий в дверном проёме, не носил шляпы (такой, которую обычно находят у эпатажных сыщиков); нельзя было назвать его старым, но и юнцом он тоже не был; он не смолил, как паровоз; в его гардеробе не висел бежевый плащ; не чересчур аккуратный, не безбожно неряшливый; у изголовья его кровати, на тумбочке, не нашлось места будильнику с характерными красными цифрами, который будил бы его в полчетвёртого ночи; он не был обладателем каких-либо примечательных черт во внешности: подбородок его не слишком выдающийся, но в то же время к соевым и мягким его не причислить, нос – не слишком длинный, не короткий, глаза – не зелёные, не голубые и не карие, про причёску тоже особо ничего не скажешь, не расчёсан и не растрёпан; ведя дело, он не развешивал газетные вырезки и фотографии на специальной доске, не обозначал на карте места преступлений гвоздиками и не натягивал между ними цветные ниточки с целью обозначить географию преступлений; на его рабочем столе не копились папки; он не заливал в себя литрами кофе, а после тяжёлого рабочего дня не позволял себе расслабиться за стаканчиком виски; вы бы не обнаружили в его походке ничего примечательного; рукопожатие его не было слишком крепким или откровенно вялым; даже пресловутой трости у него не имелось.

– Моё имя – Стужин.

– Это точно он, – после охов и ахов раздастся новая порция комментариев.

– Но зачем он здесь?

– Так уж это обязательно?

– Мы и сами справимся.

– Выскочка.

– Тише-тише, господа. Где же ваша учтивость? Весьма наслышаны о ваших достижениях и рады поприветствовать вас в наших рядах.

– Благодарю вас.

– Так значит, господин Стужин, вы допускаете, что этот индивид существует в действительности? – шевеля усами, спросил полковник.

– Не просто допускаю, я в этом ни капли не сомневаюсь.

Раздадутся смешки, но нашего героя они лишь подзадорят.

– В таком случае, может быть, вы не откажете в праве на существование и арлекину по имени Пьеро?

– Верно, не откажу.

Смешки повторно наполнят и без того душное пространство.

– Абсурд! Идиотизм!

– Ещё что? Дед Мороз есть?

– Тише, пусть говорит.

– Господин Стужин, потрудитесь объяснить вашу точку зрения. Как видите, мы в недоумении…

– Именно за этим я сюда и пришёл, судари и сударыни. Занимайте свои места, прошу. Тяжело, должно быть, живётся людям, требующим от нашего зыбкого мира присутствия чётко сформулированного смысла и ясности. Нет, это не катастрофично, но тем не менее я не завидую тревогам, что гнетут их с момента пробуждения, когда первый лучик солнца, отражаясь от поверхности окружающих предметов, прикасается к их сетчатке, а далее – дневная суета, информационные неоднородности преследуют их за обедом и ужином, копятся вплоть до отхода ко сну, окончательно спутывающего все карты. Скажу по секрету: в предрассветные часы у меня и самого порой по спине пробегает неясная дрожь, и если в это мгновение меня способно очаровать красивое, то я тут же начинаю сомневаться. В чём именно? Да во всём. Бледный зеленоватый отблеск на восточном своде пепельного неба пугает и вместе с тем вселяет надежду, что следующее утро вот-вот настанет и свет отразится от предметов, но не так, как это было вчера, а иначе – по-завтрашнему. У меня, по крайней мере, так. А вообще, я уверен, что многие из нас лукавят. Ответьте, дорогие коллеги: ища в заскоках жизни некий смысл, не пытаемся ли мы поставить собаку на фундамент или приделать к облаку мост? Впрочем, я не берусь осуждать храбрых борцов с бессмысленностью, могу лишь посочувствовать им. Ближе к делу. Вы хотите с ходу услышать: «Преступник – тот-то, тот-то», но, господа, так это не работает. Убийца, может быть, и хотел бы, чтобы его раскрыли, хотел бы понять, что на самом деле произошло, но причинно-следственные связи тут не помогут. Я считаю, что интересующее вас лицо на самом деле не преступник, а жертва обстоятельств. Это глубоко больной человек, утомлённый прелестями жизни, но в то же время бесстрашный и утончённый, вы сами вдумайтесь: студия, похожая внешне на черепаху, но не являющаяся ею, к тому же из натурального дерева! Это же гениально, это породило бы новый взгляд на построение офисного пространства. Вслушайтесь: престиж – значит жить в экологичном стеклянном шаре или чопорном панцире[90] прямо на работе, не тратя драгоценные минуты на дорогу, вся инфраструктура этажа доступна для регентов. Этот человек видится мне самим собой – и только за это должен быть четвертован.

Девять

Меня ещё нужно отыскать, и чтобы это сделать, придётся хорошенько поднапрячься. Скрываться я умею, у меня был непревзойдённый учитель.

Наша безлюдная местность на стыке вымышленного пригорода, леса, реки и тянущегося вдоль неё шоссе как никакая другая располагала к игре в прятки, чем мы успешно и пользовались. Множество закутков, гаражи, почерневшие сараи, огороды, обширные посадки кустов сирени и шиповника, гниющие срубы незаконченных изб, списанные грузовики, пилорама, остатки колхозной инфраструктуры, лес, испещрённый воронками со времён Великой Отечественной; правила ограничивали зону пряток полотном дороги с востока и с севера[91], с запада – полем, с юга же очевидной преградой становилась обнесённая бетонным забором территория дорожно-строительного управления.

По правилам водящий запирался в подъезде и считал до тридцати (обычно выбор падал именно на второй подъезд, так как его старая деревянная дверь куда громче реагировала на стук), затем задача водящего сводилась к поиску прячущихся, и при обнаружении кого-то из игроков он должен был как можно быстрее добежать до вышеназванной двери и одновременно со стуком выкрикнуть его имя и место. В то же время у прячущихся имелась возможность опередить водящего и самим застучать себя. Ситуация, когда водящий ошибался и выкрикивал неправильное имя/место, называлась «пожар» и считалась позорным поражением. Одураченный вынужден был повторно запираться в подъезде и вести отсчёт. Это правило подталкивало играющих заранее обмениваться куртками в надежде на невнимательность водящего.

Девочке с гнездом в этой игре не было равных. Если ей выпадало искать, не могло быть сомнений, что все мы будем обнаружены и застуканы верно – даже в самое изощрённое место без как-либо подсказок и мухлежа её вела интуиция; если же она пряталась, к тому моменту, когда остальные были уже застуканы, в ход шло следующее допущение: чтобы хоть как-то увеличить шансы, мы принимались искать её вместе. Прислушиваясь к любому шороху, каждый из нас с замиранием сердца мечтал обнаружить её первым, но довольствоваться приходилось лишь её платьями и кедами, что краешками как бы ненароком выглядывали из-за углов.

Десять

«Ты очень смелая и красивая»

«ты мне нравишься, и в пост6е ли ненакрашенная, и на пати, и на пляже естественная… а значит, и я, так же как и ты, могу кому-нибудь нравиться»

«спасибо большое, ты вселяешь уверенность»

«глядя на тебя понимаешь, что каждая женщина совершенство»

«все мы уникальны, а значит, красивы»

Ира не считала себя инфлюенсером[92], она просто жила и делилась своими мыслями, а потому комментарии с благодарностями от незнакомых представительниц прекрасной половины человечества, что лились на неё сутками напролёт, доставляли ей искреннее удовольствие.

Значит, она всё это делает не зря.

Перед публикацией поста она тщательно продумывала его содержание, несколько раз с нуля прописывала текст в заметках, выбирала лучшие части, отбрасывала худшие, а редактируя фото, стремилась следовать единой цветовой схеме, учитывающей общий контекст ленты, затем сверялась с часами, чтобы попасть в самое удачное время для максимального охвата. Ира ко всему старалась подходить обстоятельно; внутренняя потребность к совершенству заставляла её бесконечно искать пути для роста, ведь чтобы проломить рабскую парадигму и оказаться в мире без стеклянных потолков, в мире лучшем, чем тот, в котором жили их матери, нужно прикладывать соответствующие усилия, – и она бы не смогла себя простить, если бы не выложилась на максимум. «Нужно ещё разок пробежаться глазами по тексту, не допустила ли какую-нибудь нелепую ошибку, вроде нет… и ещё разок», – а выложив, наконец отбрасывала в сторону телефон, закрывала лэптоп и искренне хвалила себя за проделанную работу.

До первой тысячи у Иры была привычка обновлять страницу с уведомлениями, проверяя количество оценок, но, преодолев этот рубеж, она переосмыслила этот ритуал, найдя его вредным: излишняя значимость способствует завышению потенциала, что в свою очередь приводит к эмоциональному выгоранию.

Выгорание случалось с ней довольно редко, может быть, раз или два в месяц, и протекало почти всегда по одному и тому же сценарию: сначала ни с того ни с сего опускались руки, продуктивность падала до нуля, и ни за что на свете не хотелось выползать из постели, будто мир вне одеяла проваливался в безрадостную серость, бессонница на проводе, дорогуша, и как назло именно в эти дни всем от неё что-то было нужно: с работы обязательно прилетали замечания, по учёбе всплывала забытая презентация к семинару по «Введению в историю искусства», терялась любимая серёжка, вдобавок какой-нибудь неандерталец предлагал ей в ЛС[93] воспользоваться вместо стула его мерзким лицом, а не получив ответа, в следующем сообщении присылал портрет эрегированных гениталий, как бы в подтверждение серьёзности намерений (на деле им и не нужны ответы, подобные девианты не рассчитывают всерьёз ни на встречу, ни на реальный секс, диалог происходит в их звериных головах исключительно в процессе самоудовлетворения – этот феномен в подробностях описывает Маргарита Набережная, культовый сексолог).

«Вишенка на торте. И ведь они живут среди нас, могут быть врачами, полицейскими, поварами… в конце концов, именно они разводят войны», – рассуждала она, зарываясь лицом в подушку, с ощущением беспричинной тревожности.

Благо длились эти страдания обычно недолго, достаточно было уделить себе пару дней, устроить информационный детокс, развеяться как следует, и можно снова входить в колею. Мотивационные статьи, может, сериальчик, медитации, умеренная физическая нагрузка. Аффирмация дня: я сама создаю мир, который мне нравится.

«А я, наоборот, таким всегда завидую и при случае даже хвалю. Представь, солнышко, это же преодолеть себя нужно! Перешли мне!» – подбодрила её Лиза, к чьей помощи Ира прибегала в особо тяжёлых случаях.

Лиза мастерски умела избегать негатива. «To live, so to say, is good. But to live well is even better», – смеялась она с литровой кружкой пенного лагера в руке, и все насущные проблемы вместе с ошибками в Лизиной английской речи отходили на второй план. И ведь она именно так и напишет в посте. Я бы написала «It’s good to live, so to speak. But living well is better». Кстати, зачем это вообще переводить на английский, если это не английская идиома, а русская? А вообще что это? Нелепая отсылка к творчеству Гайдая? Нет уж, такого я бы никогда не написала, извольте. Это какой-то испанский стыд.

Ладно, хватит негатива. Сфоткались и вернули пиво законному владельцу – бородатому красавцу за барной стойкой в клетчатой рубахе, с подтяжками, согласившемуся их любезно сфотографировать, ну вылитый канадский лесоруб, только топора не хватает. Ира здесь не для того, чтобы душнить, вдох на четыре, выдох на восемь. А для чего тогда? Лиза была спецом по части «отпускания ситуации»: в любой день недели знала, где можно непринуждённо провести время при минимальных затратах и с максимальной отдачей. И этим Ира не гнушалась время от времени пользоваться, не без удовольствия поддаваясь Лизиному вайбу[94] и позволяя себе чуть больше обычного.

Портретное фото с руки: «Отдам в хорошие руки котят, за подробностями в дм», – пишет Лиза и выкладывает в сторис. Жаль, не мой ракурс, впрочем, как всегда. Она как специально. Вдох на четыре, выдох на восемь. Даже не буду пытаться предположить, где мы окажемся через полчаса. Но это, пожалуй, опустим.

В этот вечер (точнее, ночь) после встречи усталая, но довольная Ира приметила, что после того, как она выложила очередную «порцию неизлитой сексуальности» (Лизино определение сторис (пошлятина) из ванны, заполненной густой пеной при свечах, с подписью «почему ты в моей ванной?», её буквально спустя секунду просмотрел незнакомый аккаунт (открытый, на неё не подписан, вообще ни на кого не подписан, и на него никто не подписан, на аватарке скучающий кот из мемов, в описании профиля «ZXC 1000, 993, 986, 979…»). Вроде ничего особенного, она бы и внимания не обратила при своих четырёх с половиной тысячах подписчиков, но то же самое случилось и на следующий день, когда она не удержалась и выложила бэкстейдж[95] фотосессии на живописной лесопилке (она позировала в нюдовом кружевном белье, забиралась на горы почерневших от сырости брёвен), привлекая таким образом внимание к проблеме вырубки лесов (суть которой будет раскрыта в объёмном посте).

Конечно, Лиза вводит в заблуждение своей простотой и открытостью, так всегда было и будет, но, честное слово, хоть раз ещё сходить с ней на фотосессию, нет уж, спасибо. Ей бы только раздеться, и ведь никакой глубины этому акту она придавать не желает: «шлюха наломала дров» – подписала Лиза к своему таймлапсу[96] (хотя мы божились не выкладывать ничего до обработки первых фотографий). За ту ли сторону ты воюешь?

Так думает Ира про подругу, помешивая в бокале совершенный шприц макаронинкой. Но уже через секунду корит себя за деструктивные мысли (у зависти наиболее вредная частота). Она занята тем, что пересматривает фотографии в галерее, удаляет ненужные, так как телефон в очередной раз сообщает о заканчивающейся памяти. Удалить старые улыбки, чтобы запечатлеть новые – отрезок с вечно исчезающим концом и вечно растущим началом. Среди тысяч временных копий пустоты выделены несколько фотографий, не подлежащих удалению, их всего с десяток на шесть тысяч. И вот с новой силой перед Ирой вырастает проблема копий и оригиналов, осмысление и представление действительности. И вот уже снова тянет её на учёбу, хочется делиться мыслями с миром; она делает заметку:

«Уникальное, мимолётное ощущение глубины, схваченное исключительно случайно, ненароком, – единственный критерий подлинности».

Следующую сторис Ира записала, качаясь на плетёных качелях в своём любимом уютном кафе на Лесной с прелестными гирляндами и огонёчками на запотевших окнах, за которыми валил крупными хлопьями снег, хотя, казалось бы, весна уже взяла своё. Балуйте себя, исполняйте все свои капризы, любите себя чуточку больше, чем нужно! Чувство тепла разливается по телу, когда запускаешь волну положительной энергии в отравленную информационную среду, когда твой пост быстро набирает огромное количество откликов «мы все красивые», «да это истинно», «спасибо за тёплые слова», «мы заслуживаем большего»… Пусть это капля в море желчи и негатива, но не становится ли она от этого ценнее? Быть источником добра, резонатором света, пилигримом новой этики в шовинистическом милитаристском мирке, знать, что ты не одна, и сообщать это чувство другим – это очень-очень важно.

И снова он.

Как-то подозрительно. И, собственно, не суть, что выкладывать и в каком количестве: три, четыре, десять раз – каждый раз кот первый. Это сподвигает Иру на эксперимент: проснувшись по будильнику, она в четыре часа утра выкладывает заранее подготовленный материал, что-то про тактильный голод и дистанцию. Выложила, а сама про себя считает секунды, раз, два, обновляет – никого, пятнадцать, шестнадцать – снова никого, тридцать девять, сорок – мурашки бегут по телу.

– Чёрт! – взвизгнула она со страху.

Тут как тут… даже ночью. Ира трясущимися руками написала Лизе: «…когда угодно… не успеешь выложить, а он будто поджидает наготове…», но та (ответила сразу же, видно, шляется где-то посреди недели, а Иру не зовёт) лишь рассмеялась: «Детка, это слава!»

Ира хоть и успокоилась, но до конца не смогла отделаться от осадочка, ситуация, как ни крути, подозрительная, но в целом Лиза права, она не может позволять себе долго отвлекаться на всякую ерунду, какие-то там скрывающиеся за фейками онанисты не вписываются в её стратегию саморазвития. Мьют[97] – и забыть про это.

Она давно задумывала серию постов на тему «Эмпауэрмент и объективация», в которой объяснила бы принципиальные различия этих феноменов. Плюс к тому, она подумывала над влогом, но банально не находила времени для соответствующих курсов, а бросаться в бой без должной подготовки казалось ей страшной глупостью. И дело тут не в каком-нибудь заигрывании с аудиторией, мнение окружающих её совершенно не волновало, лишь та планка, которую она ставила себе сама, имела значение, лишь её собственные правила определяли, как ей жить. Понятно, что абсолютно во всём свою линию гнуть нельзя, да и не нужно, главное уметь верно определять границы личного пространства и социального, понимать, где ты, а где мир. Рациональный подход – ключ ко всем дверям. Следуя этому утверждению, она уже месяц как практиковала интервальное голодание и осознанное дыхание и добилась колоссального прогресса, что не смогла не подметить её подруга со стретчинга (подчёркнуто не ради поддержания товарного вида, а ради себя самой), Кира.

– Это так заметно невооружённым глазом, кожа и волосы стали ещё лучше, чем были!

– Ты мне льстишь.

– Да нет же, это чистая правда!

– Ты тоже прекрасно выглядишь.

– Врёшь, я сегодня почти не спала ночью.

– Отдыхала?

– Если бы, рассказать стыдно. Какая-то ерунда со мной происходит, преследует меня тут какой-то урод. Но не буквально, по крайней мере, надеюсь на это… – Тут Кира вывалила ей про подозрительный аккаунт, который якобы следит за ней круглые сутки, притом не подписывается, не реагирует и не ставит лайки. Ира не поверила своим ушам, всё один в один, и аккаунт тот же самый.

– Я-то думала, что с ума схожу.

Долго в тот вечер подруги голову ломали, кто бы это мог быть, кто связан одновременно и с той и с другой девушкой. Точек пересечения между ними было, по правде сказать, не так чтобы очень много. Ведь они и познакомились тут же, на стретчинге, разговорившись как-то раз после тренировки о том, как быстро набрать аудиторию, а уже через десять минут Кира советовала ей знакомого остеопата с волшебными руками, в свою очередь Ира делилась с новой знакомой контактами психологини, которая не раз вытаскивала её из кризисных ситуаций.

Кира была негативом, снятым с Лизы, чересчур серьёзной, и, в отличие от самой Иры, не умела хотя бы изредка отпускать вожжи (типичная грейсексуалка[98]). Так можно и до взрыва себя довести, рассуждала Ира о своей приятельнице. Касательно преследователя: может быть, в конечном итоге это и не так странно, в том плане, что «мало ли, бывает», но жуть как интересно было выяснить, кто скрывается под маской уставшего кота. За чашкой травяного чая с выраженными нотками тархуна они очертили круг подозреваемых на салфетке и даже пообещали при следующей встрече приступить к наступательной операции по раскрытию анонима. Но как-то исшутилось, да и притихло.

Нельзя выпадать из позитивного потока из-за таких вот мелочей, к тому же Кира чересчур никакая, даже по моим меркам – неохота тратить на неё время. Gnarly pronunciation[99] заслуживает большего внимания; придётся взять ещё пару часов в неделю с Omar в зуме. А ещё не за горами лето.

Благо, в отличие от недальновидных подснежников и подснежниц, Ира озаботилась этим вопросом ещё в прошлом октябре, и теперь чётко выраженная линия пресса достоверно сообщала о её отличной форме; дело за малым: не сорваться на финишной прямой. О том, что всего через неделю начинается зачётная неделя, лучше уж вообще не вспоминать (на самом деле Ира догадывалась, что ей светят автоматы по большей части дисциплин, но тем не менее раньше времени не радовалась, зачитываясь вечерами трудами Мерло-Понти[100] и Бергсона[101], посвящёнными искусству).

История со странным аккаунтом и вовсе позабылась бы, если бы не давняя подруга – Лина. Проводя субботний вечер в Музее современного искусства на Петровке, Лина между делом поведала Ире почти в тех же самых выражениях то же, что двумя неделями ранее рассказала Кира. Тут уж Ира напряглась не на шутку, связей между этими двумя девочками быть не могло, но Ира на всякий случай переспросила, не знакома ли Лина с Кирой, нет, не знакома. Кира в прошлом году поступила в вышку на журналистику, нынче же жила одной учёбой, почти как затворница (так, конечно, нельзя). Лина же пока поступать не планировала, она решила за год пройти пару театральных мастерских, помыкаться по кастингам, да и вообще не переживала за будущее. «Будущее должно быть безусловно прекрасным», – твёрдо заявляла она. Мастерские ей были нужны лишь для того, чтобы занять время, и не далее чем через год-два она видела себя то ли в Милане, то ли в Стокгольме, даже несмотря на не самые удачные внешнеполитические обстоятельства.

Ира ни капли не сомневалась в будущем успехе своих подруг, иначе бы их дружба не продвинулась дальше обмена контактами. Окружать себя нужно исключительно полезными людьми, с правильной энергетикой, лишь они способствуют развитию. В соответствии с этой очевидной истиной Ира часто подчищала список близких знакомств, пребывая в постоянном движении на пути самосовершенствования. Ведь это чуть ли не единственный способ изменить что-то в задыхающемся мире: начать непременно нужно с себя.

Выгадав минутку в своём плотном графике, Ира, привыкшая всегда во всём доходить до сути, написала подругам и знакомым, с которыми общалась в сети. Каково же было её удивление, когда каждая вторая девушка подтвердила её опасения! Даша, например, никогда не обращала внимания на просмотры, но, проверив, обнаружила в истории злосчастный аккаунт с котом, от скуки подпирающим мордочку. У Кати вообще было всего два поста: один – смазанный снимок Центра Жоржа Помпиду, второй – улочки Тренто, она по просьбе Иры выложила историю – кот тут же проглотил наживку. Проанализировав все случаи, она без труда обнаружила зависимость: следят в ста процентах случаев за молодыми девушками из её родного города. И неважно, как далеко те переехали: Добрынина Поли уже как три года не возвращается из Вены (ещё до эпидемии нашла себе местного сирийца, прекрасно обеспеченного, и главное – со свободными взглядами), а до этого она с семьёй шесть лет прожила в пяти минутах ходьбы от костёла Святой Людмилы в Праге, Ира там даже как-то гостила из любезности, так как их родители дружили (в противном случае зазнайка Поли давно стала бы жертвой «социального субботника»); Таисия из Питера – соратница по танцам, хоть и родилась в N*, прожила там всего пять лет, затем родители променяли этот медный таз на Медного Всадника и очарование мало-мальски европейского города (Ира с ней познакомилась совсем недавно, но уже успела сдружиться, так что июньские длинные выходные заранее отвела на посещение мероприятий в Северной столице совместно с Тосей в качестве подарка себе самой (за успешное закрытие сессии).

Всё это показалось Ире чрезвычайно подозрительным. А затем случилась эта история с отцом Лизы, и сама Лиза исчезла…

Одиннадцать

У неприметного здания[102] следственного комитета, где часом ранее закончилось совещание по громкому делу об убийстве директора и поджоге, прятались под козырьком двое, потягивая горький дым из сигареток; один совсем зелёный, кучерявый и с брекетами, другой – посуровей, поопытней, полысее.

– Зябко что-то. Терпеть не могу такую погоду. Это тебе и не снег, и не дождь!

– Зима всё никак не отпустит.

– Да уж лето скоро! Вчера – двадцать, сегодня – три!

– Всему свой срок.

– Слушай, а что это за щёголь с камерой?

– Ты не понял?

– Впервые вижу.

– Таких в лицо надо знать.

– Журналист?

– Нет, не журналист. Свой. Жуткий тип. Прошёл не одну операцию.

– И что?

– В составе карательных.

– Карательных? Да ладно? Это же полный…

– Верно. Худшие из худших, изощрённые бездушные отродья, после которых один лишь пепел. На словах зовётся гуманитарной помощью, а по факту – пытки и казни без суда и следствия. Гуманность в чистом виде: старики и дети улыбаются им, протягивая исхудавшими руками торты из последних остатков дрянной муки, о креме можно и не мечтать… торты без крема! Они даже не ожидают, что их ждёт за эту оплошность. Не дай бог попасться им на глаза, им же вообще нет разницы: свои или чужие.

– Он нам такой же свой, как гной. Но разве это не утка?

– Да кто ж теперь разберётся.

– Да сто процентов утка. Ты можешь поверить, чтобы за наши налоги кормили подобных нелюдей? Нет, ну всё понять можно, но это… это уже перебор.

– Хотелось бы, чтобы было так.

– А здесь-то он что делает?

– Говорят, когда оклемался, пошёл к федералам под прикрытием работать. Внедрялся в крупные организации, выискивал утечки и слабые места. В своё время он взял трёх, мягко говоря, непростых ребят. Видимо, его пригласили для консультации.

– Да, вспомни, Петров и сам был удивлён не меньше нашего. Вот как распсиховался. Что-то здесь нечисто.

– Видимо, сверху приказали. Выше Петрова.

– Неужели так серьёзно?

– Так-то покойный Самойлов был связан с администрацией и кое с кем повыше – из серых.

– Каким образом?..

– Да кто ж тебе ответит? Это дела, знаешь ли, не широких кругов.

– А слышно что-нибудь?

– Семён, ты идиот? Даже если кто-то где-то будет говорить про… ну, ты понял, я настоятельно рекомендую тебе заткнуть уши, да покрепче, чтобы, не дай бог, и в самом деле не услышать чего.

– Ещё по одной? – предложил тот, что помоложе, чтобы как-то загладить оплошность.

– Давай, – не отказался второй. – На этот раз точно по последней.

– А может, его оттуда – сверху – и убрали?

– Значит, там виднее.

– Ещё что планируется, не в курсе?

– Вроде все молчат. Но я бы поприсутствовал, мало ли. Проще часок повтыкать, чем на полпути возвращаться.

– Да уж, шум, конечно, поднялся.

– Сейчас пару недель поподнимают спецом, а после народ захочет – не вспомнит.

– И всё же бред какой-то.

– Как всегда. Безумное время.

– Ты поверил ему? В смысле, насчёт сумасшедшего типа.

– В этот бред? Нет, конечно.

– А наши и даже Петров, кажись, поверили. Странно это всё.

– Тоже заметил?

– Да у них глаза слезами наполнились, как тазики.

– А вдруг этот сейчас к нашим внедряется.

– Типа, не просто так его сюда поставили?

– Думаю, да.

– Повнимательней надо быть.

Скрипнули петли серой тяжёлой двери, двое отточенным движением синхронно выбросили окурки под ноги и выпрямились по стойке. Но полковник даже плевком их не удосужил, как заворожённый плёлся вслед за человеком без лица, но с камерой на шее.

Двенадцать

Выходит, это так.

Я давно искал нужные слова для описания того, что происходит со мной. Егор нашёл их с ходу.

Я мёртв внутри – точно так же, как бездельники из интернета.

Я настолько мёртв, что привык ничему не сопротивляться, а потому, если цирк – значит цирк, война – значит война, ремонт – значит ремонт, да так, чтобы обои к стене клеились кровью. Я ответственно плыву по течению и умею преодолевать преграды, поэтому мне никогда не бывает скучно.

Я ем овсянку по утрам (на воде, без сахара).

Я бесцельно расходую отведённое мне время среди виртуальных туловищ и бесконечного множества прослоек иронии и отдаю себе в этом полный отчёт (хотелось бы в это верить).

Я ношу маску в общественных местах.

Я сознательно отказываюсь следовать двум диалектическим эволюционным инстинктам: толкать падающего и спасать. Мёртвому внутри не пристало обижаться на окружающий мир, ведь сам он ему принадлежит лишь формально.

Я никогда не затягиваю с мытьём посуды и не хрущу пальцами.

Я напряжённо наблюдаю за наблюдающим.

Я с лёгкостью могу подтянуться больше 30 раз за подход. Разве можно быть мёртвым внутри и подтягиваться меньше 30 раз?

Я желаю знать смерть в лицо, чтобы при встрече не сторониться её, для этого я постоянно тренируюсь, жадно поглощая всякое знание без разбора: пока ты мёртв, что бы ты ни узнавал – всё о смерти. А чем ещё, кроме как острием рассудка, можно препарировать мир, скажите мне на милость? Забившись поглубже в нору, разделив с миром его внутреннее пространство, где стирается человеческая личина и остаются лишь буквы и знаки, указывающие на те или иные принадлежности. А затем стираются и они. И всё оказывается в одном.

Я сортирую мусор.

Май, 9

Я всегда слышал дорогу, особенно летом, когда окна открыты нараспашку.

Тринадцать

– Зря ты, – поманил меня директор наполовину пустой бутылкой.

Под определённым углом казалось, будто от чёрной жидкости внутри исходит золотистое свечение. Он успел достать откуда-то пару походных железных стопок и разлить. Огонь в дверном проёме, ведущем в офисное пространство, отливал почти что бордовым.

– Сорок лет! Сорок лет бутыль ждала своего выхода и вот наконец дождалась! Попробуй, хотя бы самую малость, и всё станет ясно.

– Благодарю, но вынужден отказаться. Я не употребляю спиртное.

– Это достойно похвалы. Но буду вынужден тебя расстроить: пусть немного, но всё же ты выпил. От чая-то ты не отказался.

– Ясненько. – В этот момент я как раз подносил кружку ко рту.

– Уже поздно.

– А я уж было подумал, что это Карина паршиво заваривает чай, – ответил, тонкой струйкой выливая жидкость из кружки на пол.

– Карина тут ни при чём. У неё золотые руки. Впрочем, сильно не переживай: это не какой-нибудь там шмурдяк.

– Верно, мне следует спросить, что же это?

– О, это долгая история, и я бы с удовольствием её тебе поведал, но обстоятельства, понимаешь, не располагают к cosy chat[103] (приятной беседе). К тому же что там на часах? Полночь! Ай-ай-ай! Нарушать режим – посягать на святое!

Мы уже направились было к двери, когда Директор развернулся по-солдатски резко, лицо его выразило в тот момент крайнюю обеспокоенность.

– Хотя стой.

– Что случилось?

– Ты даже не попытаешься меня остановить?

– Зачем?

– Огонь ведь не страшен для тебя.

– Прошу прощения…

– Разве не в этом твоя суть?

– Моя суть – помешать вам выйти из горящего здания?

– Как тебе сказать: и да, и нет…

– В смысле?

– Как монетка упадёт.

– Вы хотите сейчас бросить монетку?

– У меня нет монетки! – воскликнул он почти оскорблённо.

– На что же теперь надеяться?

– Раз монетки нет, значит, я не уйду. Это моё решение. Пока ещё не время, – указал он наверх, а сам удобно уселся в кресло, пригласив меня расположиться напротив. – Я постараюсь успеть.

– То есть вы не собираетесь спасаться… – опешил я.

– Да садись ты уже. Спасаться! – закашлялся он. – Этим мы сейчас и займёмся! Меня так просто не провести. На головокружение не обращай внимания, это всё из-за кислорода. Ох уж этот дурацкий кислород. Я тебе растолкую всё по порядку, начиная с самого начала. В том месте, где я родился, не было ни небоскрёбов, ни интернета, ни даже нормальной дороги, зато там отмечали ежегодно празднество ледохода: днём босые парни в белых нарядах с красным кружевом на воротниках и рукавах прыгали по льдинам, дети запускали чёрных змеев в небо, девки в молочного цвета холщовых сарафанах с вырезом на спине, подпоясанные под грудью алыми атласными лентами, кружили хороводы, а старики собирали из валежника огромный жертвенник на капище на лесной поляне. Это видится диким и маловажным со стороны, однако это единственные воспоминания, которыми я дорожу. К сожалению, я только теперь это понимаю, из-за тебя в том числе, но скорее всё же из-за отравления побочными продуктами горения.

– Местами ожидается порывистый ветер и небольшие осадки в виде снега с дождём. – Я сел в кресло на автопилоте, а сам про себя пытался прикинуть, как далеко это может зайти.

– В том-то и дело, что ничего! Они сжигали сам жертвенник, шутки ради.

– Сейчас бы это назвали коллективным перформансом или же – blatantly[104] актом, направленным на повышение урожайности и закодированным под местечковый ритуал. Но я бы не доверял прогнозам погоды, нам каждые выходные обещают шторм века, 300 % месячной нормы осадков, но ничего не происходит. Мне начинает казаться, будто нам специально вешают лапшу на уши[105].

– А раньше, много-много лет назад, в день ледохода самые дряхлые старики деревни уходили в лес и не возвращались… Наша жизнь – объёмный бублик, – продолжал Директор спокойно, как будто в десяти метрах от нас не разгоралось пламя и едкий чёрный дым не заполнял пространство. – Может даже, и не объёмный, а нечто большее, чем просто объёмный, – утвердительно кивнул он с нескрываемой гордостью. – Но несмотря на все предрассудки и неудобства, были мы куда более свободными, чем вы теперь: нам хотелось жить, жить настоящей жизнью без каких-либо масок. В нашей общине не было судимых и судей, никто не навязывал моралей, не устраивал поборов. Наши мудрецы следили не за порядками, а лишь затем, чтобы ни один из ритуалов не воспринимался всерьёз.

– Весам сегодня лучше не принимать серьёзных решений. К Девам вопросов нет.

– В остальном наш быт мало чем отличался от быта зажиточных северных деревень. И пусть земли не были столь плодородными, как хотелось бы, зато богатство леса и рек компенсировало всё с лихвой. А вот теперь я сам старик и сжигаю ни-че-го…

Май, 10[106]

…я не могу сказать, что именно это было за поселение, кажется, у него и вовсе не было имени в привычном смысле; как я уже говорил, там напрочь отсутствовала современная инфраструктура: централизованное водоснабжение, газ, электричество, интернет. До ближайшего оплота цивилизации было около сорока вёрст по грунтовой дороге, весной и осенью превращающейся в сплошное непроходимое месиво. Снег только сошёл, а свежая зелёная трава ещё не успела толком прорезаться. Семья моя не относилась к числу зажиточных, но порог наш всегда сиял, а над дверью при входе висела самая большая из всех, что мне встречались, щучья пасть с зубами, острыми, как иголки. Рыбину голыми руками выловил мой прадед у Русалкиного камня.

Я же был обычным четырнадцатилетним мальчишкой, рядом со мной слегка скованной походкой шла девочка – Заря, – мы поднимались вверх по тропинке, плавно вьющейся вдоль почерневшего от времени забора, затем шли вниз и тихо беседовали о последних событиях, потрясших нашу деревню: ровно две недели назад без вести пропало четверо детей. В воздухе витал траурный настрой, днями и ночами местные прочёсывали округу, но ни единого следа среди закладывающей уши тишины обнаружить не могли, вслух не произносили, но косились тайком вглубь чащи.

О том, что в Синем лесу пропадают люди, известно было издревле. «Дух водит», – говорили старухи ещё задолго до моего рождения. И не важно, как хорошо ты знаешь его тропы, если лесу угодно, он тебя заберёт. А бывало, поиграется-поиграется с испуганными путниками, да и выпустит на видном холме или на другом берегу реки. Так случилось с моими дедом и бабкой. Будучи ещё совсем молодыми девицей и пареньком, вышли они, как водится, ранним утром за морошкой. А морошка наша не простая, сок её, выдержанный при солнечном затмении, звался Мёртвой водой, считалось, будто она лечит все душевные изъяны и выпивший её в нужный час начинает видеть будущее и прошлое. Но что это за час, естественно, никто не говорил (я, кстати, обещаю разбить тебе о голову последнюю бутыль этого сока, если ещё раз откажешься). Ну так вот. Оба они выросли здесь, и все лесные тропы знали как линии на своих ладонях, страха перед чащей не испытывали и относились к природе всегда с почтением. Чем они не угодили лесу, остаётся только гадать. Отправились они на болота, час идут, посмеиваются, каждый камень, каждое дерево знакомо: вот осина, похожая на скрипача, занёсшего смычок над скрипкой, вот вырванная с корнями лиственница, напоминающая огромного паука, красный родник, прозванный кровавым, два часа идут, а поляны всё нет и нет. Сотню раз ходили этой дорогой, и всегда она приводила к низине, усыпанной ценной ягодой, но в тот день спустя третий час вместо болота вышли они снова к скрипачу. Вроде их скрипач, а вроде и чужой, но какова вероятность, что природа исказит две осины подобным образом…

Я замолчал, когда мы проходили мимо двух девушек, сидящих друг напротив друга на участке с огородом, каскадом сбегающим по холму и засеянным озимой картошкой. Из-за ветра я не мог расслышать, что именно с самодовольным видом рассказывала одна из них, но у второй так растеклись глаза, будто здесь и сейчас ей открылась великая истина, путь к спасению всего человечества. Застигнутые нами врасплох, они тоже притихли и вернулись к прополке, а мы продолжили спускаться по грунтовой дороге, разделяющей напополам пологий склон. Но даже когда участки с пашней исчезли за поворотом и мы удалились на достаточное расстояние, чтобы не быть услышанными, разговор наш так и не склеился обратно, оставив после себя неприятное ощущение, будто мы не успели сообщить друг другу нечто очень важное. На лицах людей, встреченных нами в тот день, читалась тревога и невысказанная беспомощность, обострённая сменой времён года – время всегда ветреное.

Детям ничего толком не рассказывали, что не мешало нам передавать друг другу из уст в уста мрачную историю, щедро сдабривая её новыми подробностями. Мы не сомневались, что в лесу обитают луноликие призраки прошлых поколений – все, кто когда-либо канул в этих лесах, и слушаются они самую первую жертву леса – юную девочку в белом венчальном платье, намеренно оставленную в чаще первыми поселенцами в дар лесным духам[107]. Беда заключалась в том, что в те давние времена никаких лесных духов здесь не водилось, и ей самой пришлось стать духом. Бедняжку звали Луж. Кто знает, какая смерть настигла Луж в действительности: медведь или болота, а может, холод и голод, но из леса она так и не вышла, и даже клочка её платья за все эти годы найдено не было. Теперь это уж неважно. Луж исполняла свою роль и исправно ей следовала, раз в поколение требуя себе новых братьев и сестричек. Родители наши, понятное дело, стыдились греха своих предков, точно так же, как и мы будем стыдиться его, – мы были готовы к этому. Нам, детям, казалось чем-то само собой разумеющимся то, что наше селение – это весь мир целиком и одновременно каждый из нас по отдельности; все ежегодные лишения деревни суть наши личные лишения, что случаются с нами каждый божий день, будь то потеря фотокамеры или болезни; вся наша история, берущая начало у истоков времён, грехи и заблуждения первых переселенцев – это наши заблуждения – то, обо что мы спотыкаемся на ровной дороге. Все причуды старшего поколения мы без каких-либо противоречий переносили на стареющее человечество – осеннее человечество, мы понимали, что впереди время чёрных ночей и бурь, что мир как единый человек, стоящий на пороге, близок к тому, чтобы сделать последний шаг и умереть. Но затем неминуемо явится весна, и всё непременно воскреснет, былое забудется, жизнь окружит нас новыми заботами, и cолнце сменит на горизонте луну. Так, мы одновременно и стары, и юны.

В первую очередь Луж призвала ворон в небе, чтобы видеть происходящее в своих владениях. Шли годы, воля её простиралась всё шире, и каждый заблудившийся путник становился ей верным луноликим слугой – пастухом для пропавших в чаще овец и свиней, от скуки она меняла их местами, в итоге вышли люди – не люди, звери – не звери; из несчастных девиц, что от неразделённой любви бросались в воду, она сотворила русалок, и они пели ей колыбельную. Тогда же появился в двух вёрстах выше по течению камень, названный впоследствии Русалкиным. Огромный, в два человеческих роста, пепельного цвета валун, даже намёка на который не было накануне. Он образовал широкую запруду, по краю которой плясала в безумстве суводь. Вскоре обросло это место дурной славой[108], говорили, будто в полнолуние выходят из буйной воды нагие девицы с седыми волосами, подобранными кувшинками и настолько бледной кожей, что на их груди и руках издали можно разглядеть тёмные вены. Ложатся они на гладкий камень и, свесив ножки, начинают петь, но пения их совсем не слышно, напряжённо глотают они воздух в камышовой тишине, и как бы ни тянуло тебя к воде желание получше расслышать их голоса, нужно ударить себя по ушам до боли и бежать-бежать-бежать…

Мы подошли к селению, по левую руку показались проплешины земли и рыжего песка среди блеклой травы, не успевшей набрать цвет под редким солнцем, справа – вечно сырые чёрные бревна и доски, из которых здесь было сколочено всё: дома с грубыми резными ставнями и зубчиками под сводом крыш, заборы, парные, сараи и амбары. Эти же доски лежали взъерошенной вереницей, перекинутые через лужи и вспученную телегами грязь, хлюпая и утопая в ней под весом тела. Все звуки и запахи слышатся теперь будто издали: кто-то колет дрова, женщина отчитывает нашкодившего сынишку, скулят собаки в ожидании похлёбки.

С утра кто-то подбросил на порог нашего дома пропавший давеча «Зенит» (как две капли воды похожий на твой). В свете последних событий мало кто обратил внимание на то, что в одночасье у всех жителей исчезли фотокамеры. Стоило мне прикоснуться к находке, как я сразу почуял неладное. «Надо бы перемотать плёнку и отнести её на проявку», – подумал я. Кадров там оставалось один или два, я хотел было сделать холостой снимок, но спуск ходил свободно, а при попытке взвести затвор стопорился. При обратной перемотке в каком-то месте плёнку заело: пришлось действовать вручную. Накрывшись прежде плотным одеялом, я обнаружил на плёнке приклеенный кусочек чужого негатива. Недолго думая, я прыгнул в ботинки и рванул прямиком к дому Зари.

Дом её семьи был одним из самых больших и ладно сложенных, он располагался в некотором отдалении от селения. Вместо привычного гомона и бытовой суеты меня встретила там траурная тишина. Я приоткрыл дверь максимально тихо, чтобы ненароком не потревожить родительское горе: две недели назад пропала младшая сестра Зари. В широких сенях сидел на скамье исхудавший прадед, он даже привстал, заслышав скрип петель, но, узнав меня, без сил рухнул обратно. Он открыл было свой беззубый рот, но смог издать лишь хриплое мычание. В этот момент на пороге показалась Заря.

– Тише, хороший мой, – попыталась она успокоить старика.

– Домой! Домой! – наконец вымученно выдавил из себя он.

Взяв его заботливо под руку, она исполнила просьбу, на минуту я остался в одиночестве в узкой полоске света. Под тяжестью впечатления, ни в коей мере не сравнимой с той долей, что выпала на их семью, я едва нашёл в себе силы выйти на крыльцо. Лёгкая дымка обволакивала вершины вековых сосен, чьи застывшие в статике сырые ветви тянулись к нашим испуганным душам. Когда Заря вернулась, я рассказал ей про камеру.

– Нам тоже подбросили. И остальным тоже. Правда, дед не закрыл объектив, когда перематывал, и всё засветилось, но я схожу с тобой за компанию.

С каждым ударом колуна мы отчётливей ощущали нависшую над поселением угрозу и ещё то, что каждое событие, начиная с того момента, когда зерно рукой первого сеятеля было разбросано над пашней, вплетено в непостижимую игру, да, с нами играют, как с деревянными фигурками на полотне, и суть этой игры вот-вот должна проясниться сама собой: все поверившие – проиграют, а несчастные жертвы вдруг выйдут из-за стола смеющимися победителями, раскланяются под оханья матерей, причитания отцов, вот-вот и деспоты этого мира, пожимая плечами, расколются, мол, как это вы поверили, будто мы в самом деле задумали злодеяние, и сами лесные духи вместе с Луж пустятся в хоровод… Но за то время, что мы с Зарёй поднимались от скрипучего мосточка на крутой берег, ничего похожего не произошло, лишь отчаяние копилось безмерно.

– Когда я позвонил туда, чтобы узнать, примут ли они плёнку с изолентой, они заранее знали, что там восемь лишних кадров.

– Она всегда забирала рыбаков, охотников, детей. Первые могут пускать круги на воде, вторые – отпугивать непрошеных гостей, третьи – делить с ней одиночество. Зачем ей камеры? – спросила Заря.

– Почему я сейчас не могу убить всех их? – Я уже представлял, как приближаюсь к окошку, куда обычно сдавали плёнку на проявку, представлял, как хватаю за руку того, кто прячется в вечной мгле.

Этот серый покосившийся от времени сарай вплотную примыкал к вольерам с кроликами и был, очевидно, как-то связан с тайной. И только тогда я понял, что никогда не видел ни служащих фотолаборатории, ни хозяев, а ведь сколько часов проторчал у клеток со здоровыми зайцами, готовыми разодрать пузо задними лапами, стоит их только взять за уши.

– Нельзя, это всё испортит. – Она обошла меня спереди и сказала тихо на ухо: – Тем более они здесь ни при чём, – затем поцеловала, чтобы успокоить. – Ты же знаешь: никто не должен быть так счастлив.

– Клянусь, я выпилю здесь всё подчистую, каждый корень выкорчую и предам огню, и каждое взошедшее семечко буду выдёргивать ежегодно, пока лес не превратится в безжизненную пустыню.

Четырнадцать

– Кто знает? – на последнем издыхании проговорил Директор. – Может, открывая сейчас окно, я открываю не только конкретно это окно, но и все окна, которые мне когда-либо придётся открыть? Вообще все окна во всех башнях, какие только существовали! Как если бы за каждым отдельным действием или предметом скрыто было обращение к одному-единственному составляющему их суть… Понимание это меняло бы всё, привносило ответственности в каждый шаг. Каждому следовало бы задаться вопросом: достойно ли он служит своему времени?

Он дёрнул за импровизированную ручку, и две секции стекла по два метра в ширину и четыре в высоту спланировали куда-то вниз. Я едва успел проследить за ними: первая свалилась на пустую парковку, разлетевшись вдребезги, вторая же, успешно миновав теннисный корт, впечаталась в ограду, отделяющую причёсанную территорию фирмы от индустриальных могил.

– Говорил, пригодится! А? Говорил же? – закашлялся пьяный в равной степени от сока волшебной морошки и от угара Директор.

Из-за притока свежего воздуха проголодавшееся пламя затрещало втройне сильнее.

– Это вам не поможет. Только хуже стало.

– Ты уж меня прости, слишком долго всё это копилось.

– Почему вы не пытаетесь выбраться?

– Рано. Я ещё не всё закончил из того, что заварил.

– Самое время, чёрт подери!

– А что ты так беспокоишься за меня? – с подозрением спросил он. – Я вот никуда не тороплюсь. Я так долго ждал не для того, чтобы теперь спешить.

– Неужели вам не дорога ваша жизнь?

– Ты замечал, с каким удовольствием летает птица?

– Только во сне.

– Вот и мне тоже не дорога́. В этой жизни нельзя быть уверенным, что ты – это ты. Сколько себя помню, я хотел быть глубоким, но не так, чтобы производить впечатление глубины, а по делу. – Он перегнулся через край и чуть было не выпал. Я едва успел схватить его под локоть. – Юх! Главное, не спутать глубину с пустотой! Да? Недолго осталось, моя история подходит к кульминации, а значит, и к концу, а твоя только начинается. Скалишься?

– Это ваша маска. – Я не снимал её уже какое-то время.

– А, точно.

– Странно, что не сработала сигнализация.

– Она и не должна была.

– Поливалки, системы дымоудаления?

– Нет, нет и ещё раз нет. Всё – фикция. Внешне – сплошная благодать, но скажу по секрету: все детали интерьера выполнены из легковоспламеняемых материалов. Утеплитель под обшивкой горючий и настолько дешёвый, что привезти его сюда стоило в четыре раза дороже. А все огнетушители бутафорские, сделаны из папье-маше. – Он пнул красный баллон ногой, и тот смешно повис на его носке. – Это здание – бикфордов шнур.

– Могли же пострадать люди.

– Но ведь не пострадали! Какой же занудный попался чёрт! А даже если бы и пострадали? Предложи стае голодных безродных псов остановиться и взглянуть наверх – попробуй растолковать, как много они упускают, тратя драгоценные мгновения на то, чтобы разодрать кисть, указующую на небо. – Директор корчился, как перуанский шаман, широкими жестами кидая в дверной проём оригиналы каких-то документов, а рыжие блики носились по его лицу, как ужаленные.

Огонь быстро распространялся.

– Что-то мне подсказывает, совсем скоро вы там окажетесь.

– Сверху – там – скрыт настоящий мир, по отношению к которому наш воздух – вода. В то время как твердь, по которой мы ходим, – воздух нижележащего мира. Отгадаешь загадку, ответь: кто она?..

– Я не большой ценитель загадок.

– Дослушай хотя бы. Все хоть раз в жизни сталкиваются с ней лицом к лицу, мало у кого получается запомнить детали внешности, но зато почти никто не сомневается. Нет, не сразу. Для понимания нужно время. Кто-то ждёт этой встречи, кто-то от неё бежит…

– Смерть.

– Близко, но нет. Чтобы отгадать, кто она, нужно понять, не зачем ты её ищешь, а как. А ищут её и то по-разному: кто-то на поле боя, кто-то в искушении, кто-то в смирении. Больше ничего не скажу, иначе сразу поймёшь.

– Ну, смерть же, нет? Смысл жизни? Слава?

– Какой ещё смысл жизни, сынок? Упаси господи.

– Любовь?

– А ты, я смотрю, не только занудливый, но ещё и не очень сообразительный. Пойми ты, да, конечно, человеку постоянно чего-то не хватает: любви, счастья, сочувствия, справедливости, смысла жизни. Нам – ненасытным – каждый день требуется доказательство нашего существования, и, получив его сегодня, завтра мы требуем новое и более весомое. Так дальше нельзя. Мы выписываем долговые расписки богу, природе, вселенной (зови как хочешь), но на деле всё глубже загоняем себя в долги, и пузырь этот вот-вот лопнет. Но загадка моя не про это. Всего лишь нужно выйти за рамки эмпирического контекста и обратиться к насущному бытию, – произнёс Директор разочарованно. – Что ты так смотришь на меня? Я лишь старик с прогрессирующей деменцией! А ты проиграл, так что с тебя история, и пока не расскажешь, я с места не сдвинусь. Я же свою рассказал? Рассказал.

– Вы напрасно считаете, – нервно заявил я, не отказавшись при этом от встречного блефа, – будто я заинтересован в обратном.

– К тому же ты мне должен за дочку.

– Хорошо. Идёт, – согласился я, понимая, что спор лишь отнимет у нас драгоценные минуты. – Однажды в детстве во время посещения цирка на моих глазах случилось несчастье: клоун упал с натянутой под куполом нити, под вопли обезумевшей толпы, мы с мамой сидели в первом ряду, и когда все ломанулись к арене, к телу с перебитыми костями, я оказался к нему ближе всех. Толпа сзади всё напирала и напирала, они тянули руки с телефонами в надежде ухватить камерой хоть что-то, в какой-то момент под гул и оркестровые вопли я почти уткнулся носом в этого несчастного человека, харкающего кровью, он пытался сказать что-то сквозь непрекращающийся поток крови. «Нас… нет…» – прошипел, надрываясь, он и испустил дух.

– И это всё?

– Всё.

– Не пойдёт! Не верю.

– Чтоб вас.

– Рассказывай как следует!

Кинув взгляд в проход, к которому уверенно приближалось пламя, я понял: он проверяет меня, рассчитывает, что я первый сдамся. Ну, удачи, друг. Я хладнокровно достал из кармана[109] первый попавшийся листок.

– Хотите историю, будет вам история. Она называется «Пятнадцать». Как-то раз меня пытались утопить в проруби…

Пятнадцать

– Ты заходил на её страницу. Ты знаешь, что за это будет.

Топят в проруби. Я не чувствую, как задыхаюсь. Я чувствую только холод, он режет уши и глаза, крошится, как стекло, осколками въедаясь всё глубже и глубже в мозг[110]. На фоне этой страшной боли нехватка воздуха смещается в область стаффажа[111]: будучи отнесённым на второй план, удушье лишь слегка оттеняет боль и даже слегка успокаивает (ведь рано или поздно я должен задохнуться). Клянусь, именно в этих выражениях я тогда и подумал, хотя мне было не больше пятнадцати лет. Три руки не дают моей голове выбраться из проруби на пруду посреди леса. Было уже темно, и хотя дорога делала крутой поворот в зоне видимости (изредка сквозь голые ветки кустарника мелькали блики дальнего света проезжающих автомобилей), вероятность, что меня бы спас случайный свидетель, была ничтожной. Задыхался я, как мне казалось, на три четверти от того, что голова была насильно погружена в ледяную воду, и на одну четверть от нелепой обиды. Чуть выше, на берегу пруда, росла дикая яблоня, которую каждое лето обсыпало крошечными кислыми яблоками, помнится, мы объедались ими на спор до колик в животе. «Вот и всё, больше мне не светит травиться ими», – заключил я, вспоминая, как она (девочка с гнездом) устраивала соревнования между нами, чтобы затем смеяться над победителем. Единственное развлечение в нашей забытой богом местности. Если задуматься, так мало изменилось с того времени: жизнь, как всегда, течёт где-то в стороне, а мы ходим по лезвию, которого нет, пытаемся балансировать, но в итоге всё равно срываемся и падаем – каждый раз всё ниже. Порой её задания были забавными и милыми, порой необъяснимо злыми, даже извращёнными. Не думаю, что она была здорова психически, – правда, с нынешней колокольни это легко заявлять, но тогда мы делали всё, лишь бы угодить ей, даже если она просила достать луну с неба.

Два года назад после очередной партии в прятки она исчезла, но не так, как обычно исчезают люди: кроме нас четверых, её пропажи никто не заметил, будто её и её матери на этом свете никогда не существовало. Квартира за ночь опустела, испарились все вещи, мебель, сантехника, обои и даже входная дверь. Ничто этого не предвещало, не было никаких намёков, тайных знаков; по крайней мере, мы их не заметили. Она жила на первом этаже в моём подъезде, как сейчас помню этот ошарашивающий приступ смеха, поразивший меня при виде пустующего дверного проёма. Вмиг не осталось ни единого следа её существования, кроме разве что тщательно вычищенных, подобно квартире, профилей в соцсетях. Не осталось даже ни одной фотографии на память, так как она строго-настрого запрещала себя фотографировать (в эти моменты она говорила так, будто что-то знала насчёт соцсетей и опасности, связанной с ними).

Кажется, сперва мы пытались донести окружающим о пропаже, опрашивали местных и всех тех, кто мог быть связан с её семьёй, расклеивали объявления на автобусных остановках ближайших деревень и в городе. Из-за этого с нами на следующий же день связались по указанному в объявлении телефону некие поисковые службы, пригрозившие нам административным наказанием в связи с распространением заведомо ложной информации, ведь такой гражданки ни в каких базах данных не числилось. Нашим родителям, естественно, тоже сообщили, но они лишь вертели пальцами у виска, у них не возникало сомнений относительно того, что дети грубо их разыгрывают; Паше серьёзно досталось от отца, ещё две недели он ходил с раздутой щекой – на него в семье были большие надежды. Срывая своими руками развешенные накануне распечатки, мы осознавали, что мир спятил окончательно и бесповоротно и мы остались совершенно одни. Осень брала своё, ночи становились длиннее, а все наши попытки хоть чего-то добиться были столь же бессмысленны, как если бы мы пытались препятствовать крепчающим ночным заморозкам. Пришлось учиться жить с невыносимым чувством беспомощности.

Здесь мне необходимо сделать небольшое отступление относительно её имени. Конечно, я его никогда не забуду, как и мельчайших черт её внешности (для этого мне не нужны фотографии), но и воспроизвести их на бумаге не смогу. Можете принять это за суеверие, пусть. Должно быть, эта моя особенность как рассказчика вытекает из того, что нам четверым всегда хватало и местоимения, чтобы понять, о ком идёт речь, а порой и оно было лишним. Но вынужден принести свои извинения: это мои проблемы, и, чтобы читателю не пришлось довольствоваться местоимениями, подчас не понимая до конца, идёт ли речь именно о девушке с гнездом или же мне, ведомому всеми прихотливыми ветрами, приспичило порассуждать о ком-то ещё, я готов пойти на компромисс. Пусть будет Заря[112] – не хочу, чтобы пропадало такое сочное имя.

Что Заря значила для каждого из нас? Язык чешется выкатить очередную банальность, а-ля «для каждого нечто совершенно своё», и успокоиться на этом. Очень скоро мы обнаружили, насколько наивным было считать, будто мы в этом безумии утопаем вчетвером. Нет, в этом безумии каждый из нас тонул по отдельности: со временем невидимая поначалу граница въедалась все глубже, пересечений становилось меньше, различий больше, и в конце концов проекции Зари сделались настолько непохожими друга на друга, что, если бы получилось выставить их в линию сравнения ради, посторонний человек (даже очень внимательный) ни за что бы не объединил три эти фигуры в одну. Я говорю три, потому что Егор забыл, а может, намеренно исключил Зарю из своей памяти, у него были на это свои причины.

– Нужно поговорить, выходи срочно, – отрезал Егор, он был очень серьёзен и, ничего не объяснив, бросил трубку.

В тот осенний хмурый день он ещё прекрасно помнил; стоял, вытянув голову слегка вперёд, руки, сжатые в кулаках, держал в карманах чёрных спортивных штанов, зауженных книзу, наподобие галифе (мы все были одеты плюс-минус одинаково – в соответствии с дресс-кодом окраин провинциальных городов). Я заметил его издали. Для обычных встреч всегда использовалась скамейка, спрятанная в тени двух огромных черёмух, она располагалась за подобием детской площадки (вырванная с корнем карусель; ржавая горка, на которую не мочился разве что самый ленивый пьяница; ничем не огороженная клякса песочницы, используемая исключительно для смены кошачьих туалетов). Но для серьёзных встреч нужно было что-то более скрытое от посторонних глаз. Для этих целей нам служил пустырь в пятистах метрах севернее дома, почти на самой вершине пологого холма с огромным почерневшим от времени восьмиконечным крестом посредине (указание на место активных боёв с фашистом), бетонный постамент его был покрыт паутиной трещин и пестрел блеклыми островками лишайников и мха. Я явился последним, скорее всего, они специально встретились раньше и уже успели что-то решить. Паша задумчиво пинал особенно крупные экземпляры гравия, целясь в крест; Егор злобно наблюдал, как я приближаюсь, стараясь в самой моей походке угадать признаки нечистой совести; даже Дима, с чьего лица редко сходила ухмылка, сидел хмуро на корточках неподалёку и бесцветными глазами, как заворожённый, следил за перебранкой ворон, слетевшихся со всей округи. Я остановился на пару мгновений, не дойдя до них тридцати шагов, и тоже посмотрел наверх. Взгляд, миновав свору чёрных птиц, едва поспевал за низкими облаками с завитушками, которые с невероятной скоростью проносились над нами. Я невольно сделал про себя заключение: небо, плоское круглый год, по-настоящему приобретает объём только осенью. Все звуки: оргия птиц, шум ветра, лохматящего головы деревьев, и даже шорох листьев под ногами – всё мною домысливается теперь, ведь тогда я ровным счётом ничего не слышал, будучи полностью поглощённым тем, что меня ожидало.

– Узнаёшь? – протянул мне телефон Егор, готовый с ходу разбить мне морду.

Я понял, к чему идёт, ещё до того, как взял телефон и взглянул на экран.

«Ничего не потеряли?» – гласила надпись на временем изъеденной стене. На полу разбросаны куски красного кирпича, слева от надписи в скруглённом проёме без окон торчат голые корявые ветви, вдали виднеется поле борщевика цвета Нильской воды и точно такое же селёдочное серое небо, что висело в тот день над нами, с той лишь разницей, что облака на фотографии никуда не торопились. Лёгкая дрожь пробежала по всему телу, на мгновение меня отшвырнуло в прошлое, в тот самый момент, с которого всё и началось и которым всё и закончится.

Паша бросился вслед за полетевшим в кусты гнездом. А мы так и остались стоять как вкопанные. Как сейчас помню его истошный плач.

– Нет! Нет гнезда синичкиного! Ты убила их! Зачем!

– Нет.

– Да! Ещё с утра всё было на месте! А теперь нет!

– Отлично. Вообще-то, это ты разворошил гнездо. Мы все это видели, так что нечего притворяться. Слышишь?

– Но я ничего не делал… это ты!

– Делал. Вы же видели? – спросила она у нас.

Мы промолчали, опустив головы. С тех пор наши жизни – сплошь опущенные головы и взгляд себе под ноги.

– Будешь дальше хныкать, нам придётся всё рассказать твоей мамаше, вот она обрадуется, что её сынок – маньяк и убийца. Я своими глазами видела, с какой жестокостью ты размазывал ботинком крошечных птенчиков. Это ужасно, Павлуша! Как ты мог!

Паша наконец попал, и глухой звук удара камня о дерево разлетелся по опушке, несколько раз отразившись эхом от каскадов хмурых сосен. Мы невольно повернули головы в его сторону.

– Я знаю, где это, – тихо сказал он. – Мы поедем туда?

– Мало ли где это может быть. Лучше ответь, кто это выложил?

– Это как раз неважно.

– В любом случае это мог быть только кто-то из нас четверых.

– Даже если предположить, что это она, то как удалось ей выложить фото, не заходя в сеть? – Паша показал нам её страницу, замершую во времени.

Last seen 17 august 2012 – вот уже больше года прошло с её исчезновения.

«Нужно что-то делать, нужно срочно что-то предпринять, нужно бежать, бежать как можно быстрее и неважно куда, главное – дальше», – проносилось в голове, в то время как тело было скованно мелкой дрожью.

– Я поеду, – недолго думая, произнёс Дима.

– Завтра, это заброшенная церковь не доезжая Бежецка.

– А школа? – спросил я, и в этот самый момент мне смачно прилетело под дых со стороны Егора.

Дыхание спёрло, тело невольно сжалось, а взгляд наткнулся на скрученный домиком липовый листочек, зелёная гусеница торопливо искала в нём убежища. «Что ты здесь делаешь, глупая, ведь уже совсем осень?» – подумалось мне. Я наконец почувствовал нехватку воздуха. А холод… холод остался, и ещё осталась обида. В тот день на замёрзшем пруду под яблоней я впервые умер.

•••

Егор забыл первым. Забыл и успокоился. Нельзя сказать, что он с Зарёй был связан меньше остальных. Скорее, ему больше доставалось, ведь она презирала Егора и не пыталась это скрыть.

«Моё маленькое разочарование», – подзывала она его, затем прикладывала большой палец к его пухлым губам с единственной целью – заткнуть, отчего губы пухлели вдвойне, но тем не менее послушно затыкались, не дав очередной глупости пролиться на свет.

С момента её исчезновения мир Егора, до того чрезвычайно подвижный и зыбкий, застыл в статике, сделался понятным и удобным. В короткий срок он набрал вес, озлобленный и глупый, каким-то мистическим образом он утвердился в правоте всех своих поверхностных измышлений, позабыв все пережитые из-за них унижения, но обида, хоть и забилась куда-то глубоко (насколько это возможно в случае с Егором), всё же продолжала безотрывно следовать за ним тенью. Спроси его насчёт источника его страданий, он ни за что не вспомнит, надуется, разозлится и замашет кулаками. Как и его отец, он без особого желания обрюхатил однажды злобную коротконогую девицу – и был таков. Муки совести не грызли Егорово нутро, он всегда отличался крепким сном и теперь продолжал витать в облаках ничтожных развлечений: бесконечная мастурбация, пиво по акции и компьютерные игры. Из-за уровня тестостерона, близкого к нижнему порогу нормы, он был невероятно раздражителен, но по ошибке принимал эту раздражительность за агрессивность и мужественность: как склочная баба, он всегда был горазд сцепиться с усталыми кассирами из-за очереди в три человека, и, что важно, его периодически поддерживали покупатели, таким образом, на волне социального геройства он ко всему прочему преисполнялся уверенности и в своих заблуждениях. В какой-то момент зависимость к склокам довела его до того, что он принялся нарочно выискивать случай поскандалить за свои права, затем без устали строчил объёмные посты на городских форумах, прикладывая в качестве доказательств размытые видео. Всё легко делилось на чёрное и белое, и, с его точки зрения, для достижения всеобщего благоденствия достаточно было расправиться с чёрным: «всё снести к чертям собачьим», «и на урановые шахты», «а что дальше делать, разберёмся». На этом мироустройство его заканчивалось, впереди же за чертой находился обрыв, которому не видать конца, и Егор больше всего на свете боялся свалиться вниз, а потому вынужден был стоять на краю и самоудовлетворяться.

Затем забыл Паша, на самом деле он не забыл, но дал её существованию и исчезновению логическое объяснение: массовое помешательство. Он помнил всё, может быть, даже не хуже меня, но в силу профдеформации не ставил под сомнение тот факт, что Зари никогда не существовало в объективной реальности. Памятник в соцсети не служил для него убедительным доказательством – он считал её историю выдуманной от начала и до конца, хоть и относился с известной степенью почтения и деликатности к нашим с Димой заскокам. Подобное снисхождение могло бы нас задеть, если бы это не был наш Павлуша, знающий всё о каждом гнезде в округе, а теперь по прихоти судьбы с той же доскональностью разбирающийся в свойствах человеческой иллюзорности. Помню, как он весь физически сжимался, когда в нём под гнётом рациональности стали зарождаться сомнения.

– А может… нет… я лишь допускаю, но всё же не стоит отбрасывать версию…

– Какую версию, Паша?

– Мы были детьми, впечатлительными детьми…

– Говори прямо.

– Нет, ничего.

Паша был из тех людей, что от обиды на самого себя мог ткнуть себе в левый глаз, минутой ранее случайно ткнув в правый. В конце концов ему удалось себя окончательно вылечить. Через год он успешно защитил кандидатскую, а ещё через пять – планировал защищать докторскую. Павла Игоревича смело можно отнести к категории, как говорится, достойных людей, которые всего добились упорным трудом. Два раза, отмечая успехи на профессиональном поприще, его приглашали в качестве консультанта для составления психологического профиля громких преступников.

В первый раз речь шла о неизвестном пищевом террористе, отравляющем урожаи бахчевых культур ядом цикуты, которые впоследствии распространялись через сети розничной торговли в нескольких субъектах РФ. От действий преступника пострадали десятки людей. Павел Игоревич описал преступника как маленького, сломленного человека в отчаянном положении, с интеллектом чуть выше среднего, имеющего связь с логистическими компаниями. Позднее он дополнил описание характеристикой преступника как человека, получившего философское (либо же смежное гуманитарное) образование. Но от этого психологического профиля отказались в пользу альтернативной теории, развитой аналитиками СК, предполагавшими, что террорист непосредственно связан с бахчевыми хозяйствами и имеет аграрное или химическое образование. И зря, ведь спустя год во время следующего арбузного сезона с поличным поймали грузчика – последовательного волюнтариста, ранее закончившего филфак и защитившего диплом по античной литературе.

Во второй раз он дал неверную наводку. Ему предложили составить профиль на меня.

С Димой всё обстоит сложнее, Дима и сам сложнее при внешней своей простоте. Его Заря любила, кажется, чуть больше нас с Пашей. Дима от природы был мечтателем, а мне, чтобы приблизиться к Заре, мечтателем пришлось стать целенаправленно. Он помнил и верил, но пристрастие к алкоголю, разочарование и бесплодные угрызения совести заметно подточили и без того не самый крепкий дух.

Дима тоже был дед инсайдом, может, ещё похлеще моего. По жизни после исчезновения Зари никто не хотел приглашать его в свою игру, из-за этого он закономерно решил, что игра сама обходит его стороной. Мне кажется, он был по-настоящему несчастлив, но в то же время стоит признать, в своём несчастье он знал толк; печаль была ему к лицу: вечно улыбающийся человек в однокомнатной каморке на первом этаже, где стены исписаны текстом «Изумрудной скрижали», а на оргалитовом цвета дерьма полу возведён из книг алтарь Изиды, вечерами напролёт валяясь перед которым он мыслил себя угрюмым мальчуганом с дюреровской «Меланхолии»:

Páter éjus est sol, Máter éjus est lúna.

Portávit íllud véntus in véntre súo. Nútrix éjus térra est[113].

Солнце и луна никогда не заглядывали в его окна, выходящие на северную сторону, а сырость из подвала способствовала быстрому распространению чёрной плесени. Так завелось у него и по жизни. Первой и последней радостью была она – его персональная Изида, обожавшая его на зависть остальным, но пришло время, и она оставила его ни с чем, вынудив заполнять образовавшуюся пустоту замысловатыми пентаграммами, изображениями микрокосма и макрокосма, каббалой и спиртовыми парами. Он, я почему-то уверен, многое готов был отдать, лишь бы отыскать в этих ветхих книгах способ исчезнуть вместе с ней.

Сразу после долгой мучительной смерти бабки, воспитавшей его, Димой завладело опасное по меркам современного общества поведение, он, сам до конца не сознавая, дошёл в своих мыслях до того, что человек имеет право не гнаться за успехом и наслаждениями, и даже больше: человек вполне волен быть несчастным по поводу и без, волен рефлексировать столько, сколько ему угодно. В эпоху, когда отовсюду верещат, мол, «всякий должен чувствовать себя прекрасным и нужным», «быть на кураже», «в центре внимания», вот так вот запросто отказаться от мнимого успеха, выплюнув бесхитростные коммерческие наживки, – почти что экстремизм. Дима не был силён или амбициозен, но обладал тонким умом, что помогало ему оставаться счастливым в своей печали.

«А зачем? Зачем обязательно любить себя, зачем ценить? Неужели не заслужил человек за все миллиарды лет эволюции хотя бы чуточку ненависти по отношению к самому себе? Неужели не вправе он бояться самого себя?» – спросил бы он без задней мысли (я отчётливо слышу его наивные интонации), если бы вдруг узнал, как здесь и сейчас, параллельно его скромному быту, без преувеличения миллионы кривых зеркал озабочены тем, чтобы отыскать поскорее да попрямее дорожку к ставшей современным мифом любви к самому себе, а найдя её в среду (или в пятницу), спешат поделиться инструкциями и персоналиями с глухим подобием внешнего мира через посредство социальных сетей. Но для Димы этой прослойки попросту не существовало: однажды в пьяном угаре он разбил свой смартфон о стену и с того момента пользовался исключительно неубиваемым кнопочным кирпичом. Это была лишь мизерная часть удобств, которыми он со рвением готов был пожертвовать, ведь он любил не себя, но Зарю (хоть и пытался это скрыть, избегая неудобных разговоров), притом любил так сильно, что на себя любви попросту не оставалось. Если случалось ему обрадоваться чему-то в убогом окружении, то лишь потому, что он вдруг обнаруживал в случайных предметах и явлениях черты Зари, например, созревшие белые ягоды, то, как они лопаются, или вздыбленную чешую октябрьского неба. Правильно ли это? Не знаю. Я даже не уверен, что это честнее.

Шли годы, надежда найти Зарю таяла, медленно и неторопливо, как куча грязного снега в апрельской подворотне, зубы Димы серели от выкуренных сигарет, но он не сдавался, продолжал искать, да вот незадача:

Она ходит параллельно чёрным кошкам,

Дом ей тёмные углы, крыш косые своды…[114]

Стихи, которые он в какой-то момент начал было записывать на рваных сигаретных пачках огрызком неточеного карандаша, становились тем хуже и печальней, чем ближе их автор оказывался к осознанию того, что это невозможно – найти подругу юности, в которой для него выразилось всё самое ёмкое, непостижимое и вместе с тем опасное в сущности женщины, пока вовсе не иссякли.

и тараканы льнут к человеку, и мухи,

как мелкие заблудшие души,

мечтают сидеть за столом,

как положено: с вилкой и ножом,

и руку, замахнувшуюся над головой,

не замечают.

Дима был невероятно упрям в нежелании улучшать свои бытовые условия. На окнах его болтались дряхлые подобия занавесок, чей изначальный цвет определить ныне было невозможно, в дополнение к которым прилагался тюль в жёлтых разводах. Сквозь выцветшие полотна бумажных обоев, отходящих на каждом стыке, кое-где на голубоватом гипсокартонном листе проступали бесформенные чёрные пятна, от вида которых инстинктивно хотелось как можно реже и поверхностней вздыхать. Скрученный тюфяк ждал своего выхода в углу, без какого-либо намёка на койку; по всей видимости, в нужное время его раскручивали и бросали прямо на пол. В углу располагался облупившийся шкаф, в другом углу – хлипкий секретер, под ножкой которого был подоткнут трижды сложенный спичечный коробок; в открытом состоянии он использовался в качестве рабочего стола и был завален тетрадями, карандашами и циркулями, а компанию им составляла вечная советская лампа. В комнате также можно было обнаружить одну единственную картину, точнее копию, и это была не «Меланхолия», как можно было бы подумать, а «Итальянское утро» Брюллова[115]. Картина когда-то висела на стене, о чём свидетельствовал чуть менее выцветший прямоугольник рядом с выключателем, теперь она вынуждена была венчать собой одну из десятка неустойчивых книжных стопок.

Не только у Диминой квартиры, у всего дома за годы запустения проявилось лицо, чьё выражение беспрепятственно сообщало о метафизических терзаниях; казалось, в нём[116] отражается заразное право на страдание целого народа. Трещины на кирпичном фасаде, поплывшем вслед за фундаментом[117], ширились буквально на глазах, печальные усики телевизионных антенн из последних сил тянулись ввысь, облезшие рамы и погнутые подоконники уныло подмигивали, скрипя на ветерке, а дырявая крыша то и дело выпадала седыми клочками шифера. Создавалось впечатление, будто дом стыдится своего последнего обитателя, дожидаясь момента, когда сможет с чистой совестью отправиться на вечный покой, сровнявшись с землёй. Но Дима не торопился. Он ни за что бы не променял убогую квартирку в рассыпающемся доме даже на самый роскошный особняк на высоком скалистом берегу океана[118], а растянутый серый свитер не обменял бы на золотые одеяния правителей мира[119], ведь именно в этом доме когда-то жила она вместе с ним, из рукава этого свитера выдёргивала по ниточке (каким чудом он его сохранил, непонятно). Где-то в закромах его хранился охровый атласный платок в чёрный узор, который однажды она ему подарила. Спустя двадцать больших банок из-под кофе Pele[120] после её пропажи он с трепетом продемонстрировал платок мне, а Паше и Егору не стал. Я подозреваю, что он отчасти винил себя в её пропаже. И это тоже выходило у него весьма органично: ну а что, запрещено разве человеку винить себя, пусть даже и в том, в чём вины его нет и быть не может? Нет, не запрещено.

Иногда, сидя в Диминой каморке на единственном стуле, в то время как сам он предпочитал располагаться на циновке в позе полного лотоса, можно было услышать нехарактерный для осеннего дождя стук по оцинкованному подоконнику. Торговля спиртом с рук – явление, казалось бы, давным-давно забытое в столице[121], но тут – на окраине N* – вполне себе процветающее. Алхимик Дима, чей magnum opus[122] заканчивался на перегонном кубе, окидывал нас заранее извиняющимся взглядом в поисках осуждения, но, не обнаружив даже малой толики его, отправлялся по делам как будто бы с чистой совестью. Два тёмных типа в капюшонах ловко хватали по двадцатилитровой канистре девяностопятипроцентного спирта, отстёгивали наличкой и были таковы. Чем они разбавляли спирт затем, каким образом реализовывали, Диму не интересовало. Это были небольшие деньги, но всё же больше, чем он получал на ставке учителя в местной школе. Хоть убейте, я не представляю моего товарища просыпающимся по будильнику в половине шестого утра, шесть дней в неделю, чистящим свои серые зубы, достающим из задрипанного шкафа пиджак с лоснящимися локтями, чтобы затем на автобусе добраться до трёхэтажного колодца средней школы. Как бы я ни старался, я просто не могу разглядеть его у доски перед сидящими за партами сколиозниками, не улавливаю его сдержанного тона и учительского юмора.

– Мудак ты, Дима, – заключал Егор безо всякого упрёка.

Зная, что у Димы не на что облокотиться, Егор всегда брал с собой раскладной походный стульчик.

– Если бессмертия души нет, то всё дозволено, – отвечал школьный преподаватель.

Эта ёмкая дерзкая фразочка всюду следовала за ним, оправдывая то грязные следы от ботинок на полу, то немытую посуду в раковине, то вечно капающий кран и даже привычку подкладывать подушку под ноги, а голову покрывать одеялом, которую он подсмотрел у Пеппи[123] (хоть и не признавался в этом).

Жизнь человеческая и до того не часто соотносилась с человеческими идеями, нынче же все принципы и постулаты и подавно сделались заложниками пространства виртуального. Там они, помещённые в холодные неприкасаемые рамки, выносятся на суд праведный: взвешиваются, критикуются, эволюционируют, гнилые – выкорчёвываются, справедливые – поддерживаются и возвышаются; но происходит всё это как бы отдельно от нас – их непосредственных носителей, слишком занятых изнасилованием друг друга, чтобы прислушиваться к самим же себе. «Понимаете? Так что самогон – это далеко не самое худшее, с чем можно столкнуться в действительности», – такими силлогизмами бросался Дима, тыкая в ветхой книге якобы соответствующую его словам строчку. Я бы и хотел найти подтверждение, но, во-первых, чаще всего обнаруживал там латынь, греческий или арамейский, во-вторых, мне заранее казалось странным, что мыслители древности, рассуждая о первичности мира идей и вторичности мира вещей, подразумевали побочные эффекты повсеместной интеграции интернета и суррогатный спирт. Всё это вкупе порождало уверенность, что происходящее не что иное, как воспоминание о минувшем сне, в то время как «настоящая» жизнь течёт «где-то там», – от этого у меня начинали плавиться мозги[124]. К тому же я сомневаюсь, что Дима на самом деле знал эти языки. Подозреваю, что он читал переводы, находил соответствующие отрывки в оригинале при помощи словаря и затем уже заучивал, чтобы теперь, наигранно артикулируя, произносить их перед своими товарищами. Типичный дед инсайд.

– Ты когда уезжаешь? – спросил он после долгой паузы Пашу.

– Завтра, я уже и так задержался, – ответил Паша и тут же сам стушевался из-за своей резкости. – С каких пор ты стал религиозен? – спросил он, указывая на икону в углу.

– А что? Я не выбросил её после смерти ба, рука не поднялась, а теперь вернул её на место. Она обладает даром не задавать вопросы.

Вот потому-то я ему и не верю, нет, даже не из-за книжек на аккадском и древних статуэток. Ощущение ложного присутствия многократно усиливали именно обои: они были наклеены поверх голубоватого гипсокартона, а не на газеты[125], что подло выдавал отогнувшийся промасленный табачными испарениями край, и ещё то, что сами стены в углах сходились неидеально – где-то лезли внахлёст, топорщась, где-то образовывали заметную щель, сквозь которую можно было разглядеть какое-то движение…

– И Стужин тоже мудак. Самозванец и мудак. Кто-нибудь может мне объяснить: зачем он говорит нашими голосами, придумывает наши реплики?

•••

(с чем я, кстати, успешно справлялся)

Возможно, в какой-то мере я несправедлив к своим товарищам. Чтобы понять их и рассудить, по-хорошему, следовало бы прожить свою жизнь до конца, а затем по очереди прожить жизнь каждого. И даже этого будет мало для верной оценки; ради чистоты эксперимента необходимо стирать воспоминания о каждой предыдущей партии, перед началом следующей. И лишь ознакомившись со всеми, нужно ещё постараться разом сорвать все маски. Затем следует поместить воспоминания в предварительно взвешенные на весах[126] керамические чаши и выпарить пробы досуха на водяной бане. Далее чаши вместе с неиспарившимся остатком сушат при температуре 106 ℃ в сухожаровом шкафу в течение 4–5 часов, после чего производят взвешивание чаш с остатком. Далее по разнице масс чаш с остатком и без него расчётным методом определяют величину сухого остатка.

Каждый из нас пытался что-то понять, что-то найти в меру своих сил и возможностей, и каждый оставался при своей правде; мы можем друг другу верить, а можем не верить, а можем верить и не верить одновременно, и если говорить обо мне (раз уж я каждого принялся обличать), то я – я был хорош собой, в смысле, я был красивым ребёнком. Красивым и болтливым, а когда вырос, стал одной из тех душ, которые женщины на словах любят, но никогда не распознают, а даже если и распознают, то всё равно не распознают[127]. А ещё у меня был отличный почерк, девичий, прекрасный, как говорили учителя в школе, заставляя подписывать сотни открыток и плакатов по случаю чуждых мне мероприятий.

Когда развратен дух, а видом ты красив;

Так в гробе ты мертвец, хоть кажешься и жив[128].

Я утратил свою красоту, может, не полностью, но лучшую её часть растерял самым что ни на есть бессмысленным и ничтожным образом – в поиске тебя и себя. По большому счёту, мне нечего вспоминать, а стоило бы озаботиться этим. Ведь жизнь моя достигла того самого магического порога:

Не помню сам, как я вошёл туда,

Настолько сон меня опутал ложью,

Когда я сбился с верного следа[129].

Не один десяток красных банок из-под кофе отправился следом в мусорку, а я всё ещё умудряюсь испытывать какую-то[130] зависть по отношению к Заре. Чёрт бы с ней самой, но как удалось ей стать настолько нужной кому-то[131] в мире, где буквально каждый разве что не испражняется на ближнего своего? Хотел бы я узнать наверняка, были ли мы необходимы ей в той же степени, как и она нам. Думаю, да: Заря бы не выдержала и дня без нас, и если каким-то чудом она сейчас жива (буквально или виртуально), то только благодаря нам и нашему поиску. А ещё думаю: подвернись такая возможность при гарантии безнаказанности, я бы прикончил её, как лжепророка (или как пророка[132]).

•••

Я старался принимать ту форму, что от меня требовалась в тот или иной момент, а мог просто быть (ничто этому не препятствовало, вплоть до того, как меня разрезали). Вот и вся трагедия жизни. Может быть, решение этого бегства от самого себя и очевидно, и со стороны достаточно вскользь окинуть взглядом мою жизнь, чтобы раз и навсегда вынести верный вердикт, но

мне бы быть облицовочной плиткой

на башне,

смотреть в горизонт,

борясь с солнечным светом.

мне бы быть пурпурным цветом,

свинцовым небом,

мне бы быть угодно кем,

но не собой.

Произношу это и невольно задаюсь вопросом: а можно ли жить и не быть мёртвым внутри? Наверное, можно, но знаю ли я хотя бы одного человека в добром здравии, который не был бы дед инсайдом? С этим уже сложнее[133]. Для этого нужно как минимум стать самим собой в мире, в который всюду вплетается необходимость подражать. Здесь бы можно было ехидно подмигнуть: ничто не может быть самим собой.

– Зачем иначе ещё существовать, кроме как для того, чтобы компенсировать внутреннюю мёртвость путём достижения мёртвости внешней? – спросил как-то Дима.

– Логически не придраться.

– Благо логикой одной всё не обходится.

Это же несложно: за праздностью усмотреть пафос внутренней гибели, бедность души принять за поэтическую мёртвость. Нет, не сложно. Сложнее чуть взглянуть сквозь прутья клетки. На самом деле мы[134] не мертвы. Убоги, ничтожны, безыдейны, ранимы, что угодно – да. Мертвы? Пока что нет. Поколение, которое не хочет доживать до старости.

•••

Ниже представлены категории дед инсайдов, которые я обозначил для себя в результате длительного изучения их в естественной среде обитания:

1. По активности:

– деятельные – личности, стремящиеся активными действиями либо исправить текущее состояние своей мёртвости, либо же – его усугубить, вне зависимости от природы активности (под активностью может подразумеваться как физическая деятельность, так и активность в интернете);

– созерцающие;

– не те и не другие.

2. По результативности:

– посредственные – наиболее распространённая группа в силу семантического свойства данного определения;

– выдающиеся – наиболее редкая группа в силу семантического свойства данного определения;

– не те и не другие.

3. По степени осведомлённости:

– осознающие свою мёртвость;

– латентные дед-инсайды;

– не те и не другие.

4. По способности к организации:

– одиночки;

– коллективные;

– не те и не другие.

5. По физической форме:

– сильные – способные подтянуться 30 раз/пробежать марафон без инфаркта (характеризуются низким процентом жира в организме за счёт высокого уровня тестостерона);

– дряблые – не способные подтянуться 30 раз/пробежать марафон (низкий уровень тестостерона, характерный соевый подбородок);

– не те и не другие.

•••

Иногда я встречал настоящих мертвецов. Так уж завелось, что в этой жизни ещё никто не выживал, и нет причин ожидать иного: кто-то умрёт в мучениях и одиночестве, кто-то во сне, если повезёт – в кругу близких или в палисаднике за выращиванием роз, если же очень повезёт – от смеха при виде подавившегося смоковницей осла, а кого-то накроет миной в траншее вдали от дома, кто-то невинный окажется погребённым под развалинами своего. Но, несмотря на это, каждый раз, когда лицом к лицу встречаешь мертвеца, внутри зарождается пугающее эхо вечности, что заставляет взгляд чуть задержаться, с трепетом пробежать по последним постам, по комментариям неравнодушных людей, которые прибавляются ежегодно в один и тот же день под картинкой с изображением свечи либо же под ничего не подозревающей фотографией. В этот момент невольно испытываешь проблеск волнения, без которого ни в чём нет смысла. Одни публикуют сообщения со сбором денег на борьбу со страшным диагнозом, вдохновляющие пожелания скорейшего выздоровления, отчёты о ремиссии, затем они прекращаются, и дальше – лишь скорбящие комментарии живых. Вторые – ничем не выдают настигший их внезапно несчастный случай, а третьи – точно знают, что пишут последний пост в жизни, и потому просят прощения у родных и близких. К числу последних относилась и Зина[135].

Зина была медсестрой, ухаживающей за мной в полевом госпитале в первые недели реабилитации; я пристально наблюдал за её губами, они открывались и закрывались, как если бы она говорила что-то, но я ровным счётом ничего не слышал, да и не видел ничего, кроме самих губ, – всё вокруг кружилось в немом водовороте, из которого у меня не получалось вырваться, как бы я ни старался. Отчего-то эта картина, точнее наши положения на координатах, внушали мне чувство власти над изнеможённой молоденькой девушкой. Губы исчезали, стоило мне сосредоточиться на серости бессонных враждебных глаз, которые в свою очередь исчезали, когда я возвращался к губам. Я складывал их воедино, и получалось что-то взбалмошное из творчества кубистов. Тогда, чтобы отвлечься, я начинал смотреть по сторонам: выпученные одуревшие буркалы, перекошенные пасти кричали о своих мучениях – этим сумасшедшим повезло, как никому в мире, они выкарабкаются, поедут домой, будут им матери взъерошивать волосы, кормить с ложечки. И мне тоже повезло. Задумываешься невольно о тех, кто не вернулся: их ведь могла бы ожидать какая-то иная судьба, здоровая неопределённость, а не смерть с разодранным в клочья брюхом по локти в чужой крови; иные заботы, а не переживания, как бы не сдохнуть в окопе, не повиснуть на колючей проволоке, не оказаться настигнутыми пулей, не сжечь себе лёгкие и глотку раскалённым фосфором. Им бы фотки девчонок разглядывать, сидя в парке на облупленной скамейке, изрядно заляпанной соком стоящей не поодаль липы, пить чёрный кофе, щурясь под утренним солнцем, а не ждать терпеливо, пока чёрная земля сквозь рваные раны проникает в тела, растворяя их в самой себе. Им бы кивать прохожим в шутку, вызывая у них недоумение и негодование, а не пули и штык-ножи всаживать в них же, вызывая недоумение и негодование.

Спустя какое-то время после того, как нас накрыло артой, один из сотен выпущенных снарядов приземлился метрах в двадцати, я лежал, покрытый десятью слоями грязи вперемешку с кровью, убеждая самого себя в том, что умер, и прямо перед моим носом, клянусь, проползла та же самая зелёная гусеница в чёрную горошинку по бокам, она спешила в сложенный листочек вяза, в это время на фоне что-то копошилось, вырастало будто из ничего, а затем, медленно покачиваясь в белом облаке, пёрышком клонилось к земле, звуков уже не было, не знаю зачем, но я взял и съел её – я уже не сомневался, что я не жилец. Я захватил её прямо с землёй и её скромным домиком и долго-долго с усилием жевал, сточив эмаль зубов, изодрав до ошмётков губы и щёки, которые, должно быть, изнывали от боли, но я не чувствовал ничего, кроме вакуума в ушах.

– Эти люди, они же все спят. Окати их водой – они проснутся.

В открытом пространстве полевого госпиталя, оборудованного в спортивном зале сельской школы, раненые без устали пребывали в навязчивом состоянии поиска. Те, что могли, ходили кругами и постоянно оглядывались до тех пор, пока не падали без сил либо пока их не принуждали лечь, но и тогда они не успокаивались, шаркали по тумбочке, вертели глазными яблоками; другие – щупали свои воспалённые культи с явным непониманием, будто грезя наяву. А ведь когда-то у них были заботы и мечты, было какое-то представление о жизни и мире (пусть и наивное, и не всегда верное), для чего оно вдруг покинуло их, не оставив надежды на беспечное старение? Мне было обидно за каждого; может быть, через них я жалел самого себя.

«Мы и не жили-то, но уже успели сдохнуть», – с этими мыслями я бил себя по щекам и возвращался к Зининым чрезмерно картинным чертам. Обезболивающее действовало на меня не совсем правильно: в момент укола или смены капельницы я жаждал поймать и притянуть Зину к себе, пусть бы даже она сопротивлялась, напротив, мне больше всего на свете хотелось, чтобы она сопротивлялась, но постоянное вращение (художественное) не позволяло планам осуществиться. Я впустую размахивал руками, но не мог её нащупать. Переодевая меня дважды в сутки, Зина не могла не обратить внимание на то, чего именно требовала моя плоть, поэтому она и смотрела на меня с вдвойне более выраженным презрением, чем на остальных.

Скорее всего, были и другие медсёстры, но я их почему-то не замечал. Все эти таблетки и ампулы для меня лежали в области паллиативной медицины, куда более действенным лекарством стало бы Зинино молодое тело, скрытое под заношенным сероватым халатом и усталым взглядом. Лишь овладение ею могло бы отсрочить для меня погружение в водоворот пустых возможностей, куда утекали вместе с плотским секретом[136] крупицы моей личности. Пока ещё я был слишком большим, чтобы протиснуться в отверстие, но час от часу становился всё меньше и меньше и в то же время – легче, а значит, должен был настать такой момент, когда я стану достаточно лёгким, чтобы смочь ухватиться за соломинку её тела. Так мне казалось: её кожа станет путеводной звездой, а сопротивление – непогодой в рискованном плавании. Из сложностей: помещение полевого госпиталя было вечно забито до отказа – стонало, гноилось, харкало кровью, а какого-то чётко сформулированного плана, как от точки А перейти к точке Б, у меня не было и не предвещалось; я обходился исключительно инстинктом, и это в конце концов дало свои плоды.

Однажды ночью, после очередного приёма пустышек, стоило яшмовой луне показаться из-за крон деревьев, чей силуэт окутывала лёгкая дымка, передо мной возникла Зина, она прислонила палец к губам и, то и дело оглядываясь, вывезла меня на скрипучей[137] койке-каталке[138] в операционную (хотя вряд ли этим обыденным действием можно было привлечь чьё-то внимание). В небольшом помещении, залитом красноватым светом с вкраплениями различного рода теней, Зина, не проронив ни слова, скинула вымученными движениями халат и пригласила меня встать. Заправский пыл мигом поутих, и даже больше: горький ком вдруг подступил к горлу, я готов был тут же рухнуть на колени перед этой изумительной личностью, что в одиночестве боролась с последствиями мирового безумства. Превозмогая боль и скованность, я подчинился. Казалось, будто каждое мышечное волокно в дрожащем теле живёт своей жизнью. Пока я искал точку равновесия, Зина заняла моё место на кушетке. Под ключицами у неё были набиты две аккуратные симметричные татуировки в виде голубых китов, я с любопытством пытался проследовать по контуру взглядом, не запутавшись в линиях, но всякий раз сбивался и начинал сначала. Она что-то сказала, её губы шевельнулись, затем взяла мои кисти и сомкнула их на своей шее…

На следующий же день комиссия постановила, что моё состояние не попадает в категорию критичных, и вскоре после этого меня перевезли глубже в тыл.

В госпитале в Подмосковье я почти два месяца жил одной лишь мыслью – увидеть её снова в свету дурманящей луны, и потому, как только мне разрешили покинуть его стены, я предпринял попытку разыскать Зину и в нарушение всех инструкций вернулся на фронт.

Официальная версия, не подлежащая оспариванию, гласила, что Зина, не выдержав ужасов войны, повесилась в уборной на ремне. В записях больше места было уделено именно ремню (три абзаца против одного короткого о её личности): откуда он взялся и чем это грозит медицинскому учреждению. Это известие меня нисколько не удивило. Много кто не выдерживал: выжившие, покалеченные и сами санитары. Единственное, что не давало мне покоя, – её особый напряжённый взгляд, направленный на меня. Как будто это я являлся причиной страданий всех этих безруких, безногих, безглазых, одуревших.

А прорубь? Ну, прорубь.

Шестнадцать

– Моя выходка с возвращением на фронт станет последней каплей, и позднее уже на другой комиссии мне предъявят отклонения в психике, в личном деле появится соответствующий штамп. Теперь уж мне не различить, Зина была со мной в ту ночь или же её аккаунт… – Говорю, а под нами семнадцать этажей, шестнадцать из которых, грубо говоря, мне были неведомы; за спиной нарастал жар, и я почти не сомневался, что ни мне, ни Директору живыми отсюда не выбраться, но из чистого принципа продолжал читать с листа громко и с выражением, жестикулируя (это у меня здорово получается); в какой-то момент я так увлёкся, что принялся разыгрывать сценки по ролям, и стоило мне подойти к развязке истории с прорубью, как вдруг удар по голове чего-то тяжёлого и звенящего осадил меня, придав телу тяжесть, а сознанию взамен невероятную ясность; это определённо была бутылка; организм на одно крошечное мгновение вдруг обнаружил слух, которым в повседневности не обладал. Почти что откровением забрезжила в рассудке идея (в тот момент я был далёк от понимания её глубины), предвосхитившая на годы вперёд мой путь: я будто бы лежал на столе для разделки мяса[139] в слепящем свете, и вместе с постепенным познанием своего тела через отсечение то одной, то другой его части я вдруг ощутил, что по факту – не убавляюсь, во мне присутствует нечто такое, что больше плоти и что не получится отделить от меня даже самым тяжёлым топором и бутылью с живой или мёртвой водой не выбить. И правильнее даже не «во мне», а я в нём[140]. Я отчётливо услышал голос: «Проснись», – и тишина. «А я и не думал спать», – хотел было возразить, но вышло лишь беспомощное мычание…

•••

…И ветер снова дует как ненастоящий, город меняет свою привычную плоскость на девяносто градусов, буквально вытряхивая меня из окна. Я не успел ни за что схватиться, и сила притяжения (какого-то неправильного притяжения) устремила моё тело в закат параллельно поверхности земли. Остаётся позади дрожащее здание и туловище, а разум летит себе над проспектом с его перекрёстками, улочками, живущими своей привычной жизнью, по которым слоняются, кто по делу, а кто без, знакомые все лица и, кажется, совсем не замечают изменений законов физики. Вот наш с Зиной носочный дом на площади Капошвара, детская стоматология, от которой пахнет зубной пылью и амальгамой, пыльная дорога вдоль Тьмаки, а вот магазин косметики, возле которого ждала меня Зина, кафе, откуда я за ней следил, затем мост через Волгу, хлебный, шайба, всё быстрее и быстрее, поля, бескрайние леса, озёра, до тех пор, пока не завершаю полный оборот[141] вокруг земли и не возвращаюсь в пылающую башню, и всё с начала: стол, свет, скальпель, муха, немые губы, пальцы сжимаются на шее… Внезапно возникшая тревога заставляет меня бежать сквозь стену огня от этих призраков и далее сломя голову вниз по лестнице без перил[142], все ступени звенят, как будильники, но ещё ведь ночь, темно, значит, можно дальше спать, а в отражении распахнутого окна – луна, за стеклом – красный запрет: «Не курить!», всё переплетено и дышит, я пригибаюсь, чтобы не вписаться в оконную раму и порабощённую ею луну, руки сами тянутся к фотоаппарату, чтобы запечатлеть это сиюминутное единство, но, к сожалению, никак не удаётся подобрать выдержку и диафрагму – у рук ведь нет глаз, верно, от этого быстро наступает смирение, и я вынужден продолжать свой путь, но уже не по лестнице, а среди истлевших воспоминаний и зависших страниц в соцсетях. Перезагрузка не помогает, закрыть тоже не получается, а значит, торопиться некуда: половина пятого, я неспешно волоку своё туловище, ставшее вдруг неподъёмным, по бесконечному мебельному магазину[143] вдоль тускло подсвеченной стрелочки; в душной тишине раздаётся одинокое эхо шагов, один интерьер сменяется другим: там неплохие стулья, тут полки удачно висят над столом, здесь приятные цветовые решения, там удачная расстановка, ценник, плошки-поварёшки. В голове один ремонт, извиняюсь. Между предметами и событиями мне мерещится связь, неуловимая, призрачная, и ещё то, что с помощью этой серебряной нити, пронизывающей без исключения всё вокруг, я смогу оторваться от экрана. Но сколько ни всматриваюсь в их очертания, мне не удаётся обнаружить никаких тайных выражений, а одной лишь поэтической принадлежности их имён к категории предметов быта мне недостаточно. Вместе с невозможностью прикоснуться к мистическому процессу нисхождения идей в материю я утрачиваю веру в их подлинность и тут же ставлю под сомнение подлинность свою. Чтобы никого не обидеть, приходится заключить неудобное перемирие: предметы – это просто предметы: чашки, ложки, туалетные принадлежности, имитации натурального камня, дерева и чего-то ещё – они демонстрируют возможность вести быт и ничего кроме; а я – это просто я: отражение во множестве вилок и ножей, хромированных ручек[144], полированных поверхностей, и насмехающаяся суета – вокруг.

•••

И когда я уже был близок к состоянию, при котором отчаяние, охватившее меня, свелось бы к повседневности, один интерьер неожиданно привлёк моё внимание. Он не был похож на все предыдущие. Передо мной вдруг выросла комната с коврами, один – тёмно-зелёный и истоптанный, как и положено, лежит на полу, он зовётся – палас, второй – на стене, он украшен фрактальным бежевым узором, на тумбочке стоит телевизор «Рекорд» с выпуклым экраном и фанерными торцами, сверху которого бережно уложена сплетённая вручную салфетка-паутинка, под потолком висит пыльный тканевый абажур с бахромой, слева от телевизора – сервант, за стеклом которого расставлены столовые сервизы и хрусталь, а задняя стенка, будучи зеркальной, невольно удваивает скромную коллекцию, в самом углу – знаменитый складной стол по прозвищу Атлант, тяжелее которого не существует ничего на свете. Атлант расправляет плечи лишь в исключительных случаях, когда по праздникам приходят гости, и в шестиметровой кухоньке становится тесно. Тогда он накрывается белой скатертью, заставляется различного рода салатами и закусками, а голова твоя детская треплется охмелевшими дядьками, целуется слюнявыми тётками, которых видишь третий раз в жизни, но не можешь не радоваться гостинцам. В отличие от остальных новеньких интерьеров, представленных в магазине, этот не скрывает следов бывшести в употреблении, и не только её: кажется, что вот-вот – и сюда зайдут усталые люди (чьи-то отцы и матери, бабушки и дедушки) в таких же поношенных тапочках[145], не глядя, шлёпнут рукой по выключателю, зажжётся свет, затем включат щелчком телевизор, тот издаст характерный писк, и когда они усядутся в кресла, что за года эксплуатации переняли формы их ягодиц, сквозь шипение на экране отразится магический внешний мир.

•••

Но не тот, не тот, что я ищу…

По всем каналам одно и то же: война, война, война… а я хочу просто стать собой, «переключи», «не смотри это» – война, на которой мне не хватило смелости или же безумия остаться, «поищи ещё что-нибудь», война – это небо, которое больше не можешь не замечать. Бескрайнее небо, невинное и смертельно опасное, лёжа в окопе, смотришь на стрижей, вздыхаешь: «Всё для чего-то». И стрижи для насекомых, и насекомые для того, чтобы переносить пыльцу с одного растения на другое. Мы-то для чего здесь? Для горизонта? Для того, чтобы вечно стремиться к нему? Не для горизонта, так для интерьера: столов, стульев, шкафов и полочек. Ходим, прикрываем оконности шторностями, запираем дверности на засовности, для надёжности подпираем стульностью, а сами забиваемся под кроватность, пока небо от горизонта к горизонту пронизывают тяжёлые бомбардировщики, юркие истребители, пузатые вертолёты. Волей-неволей начинаешь прислушиваться к каждому шороху. Страх перестаёт быть обособленным чувством, становясь полноценной материальной субстанцией, он вплетается в каждое обыденное действие, будь то чистка зубов, стирка или ночной переход под артиллерией врага. Страх здесь для нас.

•••

Для того, кто живёт вдали от войны, небо видится теми же обоями, только чужими, и потому не требует к себе внимания. Когда окна целы, а снаряды не разрываются ежечасно под зловещий хриплый вой в парках, на детских площадках, в соседних дворах – в твоих дворах, твоих парках; пока отпрыски получают подзатыльники за оценки, которые не удовлетворяют родителей, а не прячутся по сырым подвалам, пока заняты они тем, что вылавливают из супа варёный лук, а не выискивают на полу последние крохи хлеба насущного – легко рассуждать о цифрах на бумаге. В повседневной суете и особенно через экран телефона или телевизора не задумываешься, ведь ничто не может помешать закату не наступить завтра. И если солнце и правда не взойдёт, нам только и останется, что с досадой констатировать иллюзорность нашего опыта. Но пока этого не происходит, наши руки остаются развязанными, и мы с астрономическим рвением чешем носы, приписывая законы тому, что нам не подвластно до конца, в попытке гарантировать детскими правилами ясность завтрашнего дня.

•••

В последних сводках сообщают, что театр военных действий подходит вплотную к границе N-ской губернии, приближается к чьим-то домам, к чьим-то дверям, окнам, стучится, а ты до сих пор не понимаешь, что когда-нибудь и сам

ты взглянешь словно

в последний раз

на чистого неба

искажённую линзу

и сделаешь в спешке

тревожной шаг

навстречу пляскам

бесславной тризны

…а к кому-то не стучится – выбивает дверь плечом, забирает их и их близких, все их привычки, маленькие радости и печали, звонкое пение канарейки и робость по утру. Я стою перед домом – точно такой же невзрачной кирпичной двухэтажкой с шиферной крышей – из каждого выбитого окна которого, шумно хлопая крыльями, вырываются прикованные к карнизам занавески; посредине зияет огромная брешь, снаряд выбил часть фасада, открыв взору внутренности квартиры: ковры на стене, на полу (палас, зелёный), в углу тяжеленный раскладывающийся стол, перед старым советским телевизором на диване – пожилые хозяева, что не успели или просто не захотели, услышав вопли сирены, покинуть своё жилище. Скорее всего, первое время они спускались в подвал, а потом свыклись с такой жизнью. Их позы максимально неестественны, как и ракурс, с которого мне приходилось рассматривать эту картину. Такой ракурс просто не предусмотрен.

•••

Нет смысла говорить о том, как скоро втягиваешься, привыкаешь к гари и громким звукам.

•••

серый страх в глазах и лужах,

приближается война,

среди улиц меркнет стужа,

стыд и совесть без конца.

громогласные приказы

убивать и умирать,

взрослых детские проказы,

нам за это отвечать[146].

•••

Научившись понимать небо, я разучился понимать людей. Наблюдая за ними, я понимал лишь то, что никто не понимает ничего. Даже сейчас, в этот самый момент, глядя на выпуклый экран, я не знаю, идёт ли война. Внутри меня всё перекашивается и трясётся, но я не знаю, правильно ли называть войной то, что со мной случилось. Я не знаю, были ли настоящими те люди, с которыми меня свела судьба, пусть даже и на считаные минуты. Судьба есть: огонь обжигает, выстрелы оглушают, свистят над головой осколки. Но отсчёт времени, который я слышу (три… два… один…), и камеры (мотор!..), которых чуть ли не больше, чем винтовок, сбивают меня с толку. Я не знаю, настоящую ли боль испытывали раненые, искренними ли были их вопли. Я не единожды присутствовал при ампутациях конечностей, но я не был внимателен, я нередко отворачивался, прятал лицо в воротнике шинели – меня могли провести. Я отчётливо помню страх в глазах изнасилованных дочерей, чьи матери были изнасилованы и убиты пятью минутами ранее, они не плакали и не просили пощады, но это, возможно, оттого, что слёз попросту не осталось, как и веры в действительность происходящего. Я обнаруживаю тот же страх в отражениях в чайных ложках. Я видел воочию, как горы трупов засыпали землёй, но я не могу твёрдо заявить, что это не часть представления. Никто даже не разбирал своих и чужих. Это происходило и происходит каждый день. Накануне вечером в прочных конвертах нам выдавали сценарий, в полном соответствии с которым проходил следующий день. Кто в какой мизансцене должен оказаться, в кого нужно стрелять, кого насиловать, куда будут сброшены бомбы, кому будут ампутировать ноги, кому – руки, а кого сбросят в общую могилу. Я не знаю, по-настоящему ли я убивал. Я не понимаю, насколько реальны муки моей совести и все те кошмары, которые периодически вторгаются в мой сон.

Я не понимаю, я виноват или нет? Ведь я не был одним из тех, кто считал войну своим идейным долгом, или тем, кто романтизировал лязганье гусениц и фронтовые письма, из трёх аккордов сочиняя песни под гитару с колоском в зубах; я не считался с чьими-то интересами и уж тем более не состоял в рядах тех безумцев, что были ослеплены уверенностью, будто можно добиться гармонии при помощи человеческого жертвоприношения, лично я искал там не смерти, а скорее – жизни. Был бы я философом чуть дальше заголовков, я смог бы развить мысль, звучащую так: «Война есть».

•••

То ли по чьему-то злому умыслу, то ли по оплошности, с обеих сторон на разных языках раздаются одни и те же возгласы за мир и за свободу. Увлечённые мальчишки и девчонки убивают и калечат друг в друга не за какие-то высшие идеалы, а за самые обычные мечты: кто-то мечтает о мотоцикле (мотоцикл!), кто-то о Венеции (Японии или Патагонии), кто-то о престижном вузе, кто-то об объятиях любимого человека; там были и совсем юнцы, они доблестно сражались за свои игрушечные автомобили, кукол и роботов. Война была, есть и будет, она не прекращается ни на секунду, таится в сокровенных уголках каждой без исключения души. Война, где стороны конфликта – это две неотделимые друг от друга половинки хрустального блюда, и победа одной из сторон над другой достижима лишь падением этого блюда на бетонный пол. Страх и боль есть, и я не в силах отказать им в праве на существование, ведь я не выше и не ниже – я стою с ними в ряд.

•••

Однажды в ходе наступления мы пошли на врага в штыковую; меня тогда повергло в шок то, с какой плавностью лезвие штык-ножа скользит по изначальной целостности туловища, не встречая препятствий со стороны плоти. Инстинктивно по моей спине пробежала дрожь, будто удар током, – это неправильно, это неправда – повторяло зеркало внутри меня, наблюдая за тем, как бутафорская кровь хлещет из раны; противник – темноволосый юноша с выпученными глазами и необычайно густыми ресницами – искусно глотал воздух в агонии, подражая рыбе, выброшенной на берег. Я подмечал малейшие движения его губ и дрожь в руках, одной из которых он старался заткнуть дыру в животе, а второй – как бы подтягивал ко рту кислород. Ведь я мог уже завтра получить похожее ранение, и от меня потребовалось бы так же изображать умирающего. Юноша, конечно, слегка переигрывал, на мой вкус (руки выдавали), но его не моргающий охладевающий взгляд запал мне в душу. Надо иметь талант, чтобы такое выдавать. Отдав должное его игре, я прикончил его ударом в область сердца. На последнем издыхании он благодарно кивнул: теперь он мог вздремнуть с чистой совестью до окончания съёмочного дня.

«Чужая душа – потёмки», – подумал я тогда.

Май, 20

Меня окружали люди без имён, без званий, они представляли собой иные качества, совсем не те, что были когда-то свойственны им вне всепоглощающего грохота, обжигающих вспышек и клубов молочного пара, отдающего резким запахом чеснока. Я искал глазами знакомых людей, но находил лишь знакомый страх, отчаяние и отчуждение. Кто-то что-то истошно выкрикивал, но поручиться за то, что этот вопль принадлежал именно старшему по званию, я не мог: в груди офицера шипела отрава, она прожигала плоть так резво, как если бы та была снегом, в который уронили красный уголёк, по лицу офицера, искажённому секундой ранее нечеловеческим ужасом, стекало крупными смолистыми чёрными каплями что-то, и вместе с этим что-то стекала с лица и сама человечность, а вместе с ней и ужас, боль, усталость, оставляя лишь след мудрого спокойствия, свойственного не живому, но вещи. Кто-то пронзительно кричит, но не офицер, кто-то призывает к спокойствию и трезвости, к рациональным действиям. «Не поддавайтесь панике», – вопят изо всех сил. А я смотрю на густые чёрные капли, и в них почему-то отражается большой арендованный дом в ночном мраке на краю города, в который мы только-только въехали без предварительного осмотра, ничто ещё в нём не отзывается теплотой, шкафчики, кухонная утварь, запахи кажутся чужими; сквозь стеклянную дверь просачивается во мглу рыжеватый даже свет, его надо потушить, чтобы не привлекать внимание, но выключатель (тот, что под рукой) не подходит, и следующий тоже; нам нужно срочно найти выключатель, в крайнем случае придётся выкрутить лампочку, но вот так просто с ходу я не могу понять, что именно является источником сигаретного света. Я не понимаю, произношу ли я это вслух? Я кричу, прошу помощи, но не слышу своего голоса, я костями ощущаю всепроникающую дрожь, бегу на второй этаж, подкрадываюсь к гудящему окну и, чуть отодвинув занавески, всматриваюсь во мглу: расходящаяся трапеция рыжеватого света неспешно ползёт по земле, приоткрывая напряжённым до боли глазам легко узнаваемый рельеф двора, тропинку средь рваных островков серой в ночи травы, песочные проплешины (здесь когда-то была песочница[147]); свет скользит все дальше и дальше, вместе с тем растёт и чувство страха по отношению к тому, что там, – оно выжидает момент… каскады пепельных очертаний деревьев на фоне свинцового неба, едва схваченного полумесяцем на северо-западе, будто вмиг взмывшая в воздух земля от прилетевшего снаряда. Или это оно и есть? Глаза не верят этой статике, глаза – никогда не закрывались, ибо, если они закроются хотя бы на мгновение, земля тут же схлопнется, погребёт под своей многотонной массой всё последнее живое…

– Что они делают? Они спят? Чёрт бы их подрал! – матерится кто-то кроваво-красный, будто облитый в буйной пьянке вином. С безумным, ожесточённым выражением встаёт в полный рост.

– Пригнись, дурак, ляг!

– Нужно погасить свет, срочно! – кричу тоже, внося свою лепту во всеобщее безумие.

– Откуда этот дым?

– Чёрт бы вас всех подрал!

– Откуда бьют?!

– Нечем дышать!

– Он уже мёртв, оставь его.

– Кто это?

– Гасите свет, если хотим жить.

– Сюда!

– Свет!

– Кто это?!

Пошатнувшись, изувеченная фигура медленно падает, театрально заворачиваясь и по инерции взмахивая расслабленной вмиг кистью. Кроваво-красное льётся на чёрное, выплёскивается, и на секунду в промежутке между взрывами становится спокойней – больше никто не кричит, никуда не торопится, больше никто и никогда не кричит. Последующей затем пулемётной очереди не удаётся сразу же выбить меня из этого аномального спокойствия, ибо я знаю, что это неправда. Я знаю: стоит мне встать на ноги, выпрямиться, и кроваво-красное моё точно так же вспышкой ляжет на землю и травяные островки. Я могу стать красной травой в одно лишь мгновение, будь на то моя воля. Я читал в переводе «Красную траву»[148], там играли в кровянку, и набухали чёрные пузырьки на месте ран, а ещё был ёжик и огромный механический куб, а девушка в белом платье лежала в красной траве, освещённая точно таким же бледным поддёрнутым полумесяцем. И я был влюблён в неё, мне было горько от того, что по правилам игры куб в конечном итоге предназначался для меня (куб – это лифт?), и, зайдя в него, я больше никогда не увижу эту девушку с белоснежной кожей, и от меня ничего, ничегошеньки не останется…

Тогда впервые я лицом к лицу столкнулся с чернотой – той самой, что бурлила за декорациями моей беззаботной юности[149], но вечно оставалась незамеченной. И после, где бы я ни очутился, как бы мастерски она ни маскировалась (под классический стиль, сталинский ампир или функционализм), я не мог не замечать просачивающийся через открытые раны купаж лжи, первобытной жестокости, похоти и страха – не замечать крови, что наполняет сосуды человечности, и ещё это нарастающее ощущение сдавленности, будто с каждой вымученной каплей из меня самого выжимают остатки искренности.

Май, 25

Я с улыбкой представлял, как диск с результатами МРТ занимает своё почётное место в папке под именем «Мозг», где до этого скучала в одиночестве лишь давнишняя выписка с результатами РЭГ. МРТ – жемчужина коллекции.

Май, 27

Город был полностью освобождён, последние очаги сопротивления подавлены несколько недель назад, а бóльшая часть мирных жителей вывезена в безопасную зону, так как вероятность контрнаступления и возобновления боёв была довольно высокой по причине стратегической ценности этой территории.

По информации разведки, под улицами города располагались обширные сети катакомб далёких времён империи, в которых мог укрываться враг. Нам было поручено контролировать вход № 327 в одном из переулков старого квартала. Со мной был высокий светловолосый добряк Иннокентий, любитель какао (всюду носил с собой термос с пандой). Он часто смотрел развлекательные ролики в одном наушнике и изредка срывался на глухой смех, пока мы скользили вдоль мрачных силуэтов старинных домов, чьи стены были усыпаны чёрными пробоинами и бороздками, а в воздухе всё ещё стоял запах падали, пороха и жжёной резины. Ставшие вдруг бездомными кошки и собаки шарахались в стороны, когда обходили перевёрнутые вверх дном сгоревшие автомобили. Иные совсем истощённые, напротив, бросались прямо нам под ноги, они с жадностью поедали скромные галеты из сухпайка и остатки консервированной тушёнки, которые давал им Кеша.

– Они всё равно издохнут.

– Да, – отвечал он, разворачивая очередную порцию.

Зато мухам и крысам здесь было раздолье: они гурьбой облепляли трупы животных со вздувшимися животами, не стесняясь нашего присутствия и не реагируя на шаги.

В соответствии с приказом с наступлением темноты мы должны были спускаться в подземелье, чтобы снять данные с датчиков движений и инфракрасных камер (о дистанционной передаче речи быть не могло – стены катакомб глушили всякий радиосигнал начисто). Каждый вечер мы тянули жребий, кому предстоит эта непростая миссия. Темнота там, внизу, была столь глубокой, что свет от наших фонарей рассеивался раньше, чем достигал стен, и пусть мы немало повидали, но эти подвалы отчего-то вызывали иррациональный страх. Будто оттуда нам угрожало нечто неизбежное, неописуемое, неподвластное, более неумолимое, чем пехотная мина или выстрел снайпера. То было смутное предчувствие искупления, и потому отчасти даже желаемое, цена которого – заслуженное наказание. Всякий раз, когда мне не везло и приходилось спускаться во тьму, наступал такой момент: моё душевное состояние приближалось к раскаянию почти вплотную (по крайней мере, так казалось), тело с каждым следующим шагом всё сильнее охватывали усиливающиеся короткие судороги – и вдруг свет фонаря натыкался на витражные узоры. Испуганной – последней живой – моей части сразу становилось вроде и спокойней, та же часть, что жаждала искупления, испытывала разочарование из-за неспособности скинуть с себя изнурительную ношу. Ещё какое-то время я заворожённо рассматривал бледно-голубые плетения трона, на котором восседала в красном платье, развевающемся на ветру, девушка, у чьих ног были разбросаны античные театральные маски, одной рукой она опиралась на массивную палицу.

«в качестве напоминания о неотвратимости судьбы»

В местах, где мозаика осыпалась, на свет проступали очертания отливающего бронзой механизма, который можно обнаружить в старинных часах с боем, если приоткрыть облупившуюся дверцу: мудрёный клубок шестерёнок, спиральных пружинок и небольшой маятник. По форме напоминающие воздушный шар, такие часы стояли у нас дома на серванте – их привёз из деревни мой дед (последний блик феодального прошлого), и они надоедливо сопровождали каждый час моего детства, пока однажды не замолкли навсегда (чинить их никто не взялся бы, впрочем, никто особо и не пытался найти подходящего мастера).

– Чёрт бы их подрал. – Я нашёл устройство, сменил диски и сразу же припустил к выходу, неспособный стряхнуть с шеи дыхание смерти.

•••

На следующий день в городе возобновились бои, а ещё через день в моём сценарии появилась угрожающая красная надпись – «контужен, отправлен». Никаких конвертов с инструкциями я больше не получал. Легко отделался, Иннокентию повезло меньше: в его конверте фигурировали пытки и увечья[150]; в тот вечер он, как всегда, смотрел смешные видосы и похохатывал, будто ничего не изменилось. Я не в состоянии поверить в это: он там, а я здесь…

•••

Взамен смерти, в глубоком сне тыла, в автобусах и магазинах я каждый день встречал простых горожан, озабоченных своим бытом, большинство из них – те, что ради галочки, сидя нога на ногу, почитывают новости и в рабочих чатах любят подискутировать о благодеяниях своей стаи и бесконечной подлости вражеской (или наоборот, какая разница?). Любопытней всего то, что во мне вдруг зародилась уверенность, будто то были другие люди, не те, которых я знал до:

1. Я едва сдерживал порыв смеха, глядя на то, как коленки некоторых дрожат от упоения, а зубы скрежещут, требуя новой крови (это до первой повестки им или их мужьям/сыновьям);

2. Вторые – забившись в угол, всерьёз делают вид, будто они тут ни при чём – да, дорогие мои, конечно, ни при чём;

3. Хитрые, но плоские – откупаются от действительности флажками в профиле, пацифистскими цитатами и напускной ненавистью к себе;

4. Следующие, кажись, и в самом деле пребывают в почти что блаженном неведении (по отношению к ним я невольно испытываю нечто вроде зависти);

5. Есть ещё такие, что не чувствуют почвы под ногами (в своё время за невозможность улыбнуться по команде их назовут предателями (правильно это или нет, судить не возьмусь);

6. Иные скупают препараты с йодом и сидят на чемоданах, ждут какой-то естественной отмашки, в явном виде указывающей на черту, за которой не будет надежды на спасение, – они пока ещё не догадываются, что опоздали;

7. Их ближайшие сородичи – не любители медлить, сразу же решают улизнуть из страны, оставив здесь нерасплетённый клубок долгов, дома и стариков-родителей[151];

8. Пятые, седьмые, десятые…

Порой обнаруживая себя среди них в душном салоне автобуса или метро[152], в состоянии немого одобрения их существования, я не понимал, вправе ли судить их, судить себя, судить, чему учит всех нас война, если всё это с самого начала и до конца – лживая уловка? Это крошечное, казалось бы, недоразумение сводило мои высокопарные размышления на нет. Небо! Не смеши меня: глухой, слепой, немой, трясущийся в агонии в грязи… Да приидет Царствие Твоё, да будет воля Твоя и на земле, как на небе… мы – раздавленные судьбой неоперившиеся птенцы, уродливые птенцы…

Зачем этому быть?

Как это понимать?

Нужно ли это понимать?

Как реагировать?

Хорошо бы этого всего не было.

Ничего лучше не находится, чем во внезапном приступе гнева швырять, крушить, рвать на части всё, до чего дотянутся руки: обои, тысячи бессмысленных комментариев, гардины, нужно найти чёртов выключатель, нужно найти и плевать на плёнку, потерянные взгляды, закаты – всё и так померкнет, смешавшись с горьким масляным дымом, запахом горелой плоти, чеснока. Далее начинается новая волна непонятной кутерьмы, крики, капельницы, стоны, мольбы, выстрелы, разряды дефибриллятора, взрывы совсем близко, кровавые бинты, «Разряд!» – волной срывает декорации, меня отшвыривает в какую-то сиплую глубь, впечатывает в шкафчики и столешницы, ломает, пилит меня пилой. Не успеваю я закричать, как вдруг все прочие звуки заглушает ансамбль пожарных сирен (вроде бы наяву, но на каком по счёту «яву́», не знаю), затянувшаяся сонливость разом уходит на третий план. Директор матерится, я не могу пошевелить конечностями, пытаюсь, но ноги не слушаются. Меня тащат за ногу прямо по ступеням, и голова монотонно ударяется о бетон. Двенадцать раз, затем поворот[153] на лестничной площадке, и снова двенадцать ступеней… двенадцать ударов, и снова разворот.

Семнадцать

Феб.

Сколько себя помню, за мной всюду закреплялась репутация лжеца. Не скажу, что этот ярлык всегда вешался с негативным окрасом или что это было абсолютно не заслуженно, но и слепо соглашаться с ним не собираюсь, и вот почему: все вокруг критяне, а поскольку все критяне, то критян как бы и нет, потому как нет и не критян. Я нахожу подтверждение своим словам, наблюдая за старательными работниками в моём офисе, которые держат пальцы над альт-табом[154], пока ковыряются в новостных ток-шоу с громкими заголовками, кричащими о смене тротуарной плитки в столице, о доблестных бойцах смешанных единоборств, о продвижении войск и об отсутствии жертв среди мирного населения, о поножовщине в Котельниках, – всё это подаётся под душным соусом рекламы элитных апартаментов, роскошных стофутовых яхт, загородных кооперативов и автомобилей президент-класса; пролетарии яростно спорят под постами о необходимости введения комендантского часа, об очередном ложном доносе на изнасилование, об экономических санкциях и пользе голодания. Желая закрыть страницу, случайно тыкаешься во всплывающий баннер, и начинается:

«В рамках последних социологических исследований эксперты пришли к неутешительному выводу: в обществе парик выгодней своих волос на 41,9 %».

Закрыть.

«Из жизни популярных блогеров: Я ему пожаловалась на багаж, а он мне – на свою жизнь».

Закрыть.

«Я не знала, что изнутри нужно крутиться».

Закрыть.

«Завтра вы проснётесь знаменитым: 10 правил, которым нужно следовать».

Закрыть.

«Цель современного общества: низвести личность индивидуума до простых понятных чувств, исключительно гуманных идей».

Закрыть.

«Приходит время изменяться, делать шаг вперёд ради лучшего будущего. Представляем Вашему вниманию “Новую легенду” – современный экологичный квартал с малоэтажной застройкой премиум-класса в сердце заповедного леса. “Новая легенда” – это не просто загородный посёлок, это пространство для Вашего воображения».

Закрыть.

«Концепция комплекса сформировалась на пересечении английского консерватизма, аристократичного духа Георгианской эпохи, современного прагматизма и истинных семейных ценностей. Внутри каждого дома Вас ожидает премиальная дизайнерская отделка, эксклюзивные интерьеры, современные материалы и технологии, включая интегрированную систему “умный дом” с поддержкой распознавания лиц, – всё для исполнения Вашей мечты».

Закрыть.

«В шаговой доступности расположены детские площадки, спортивные и релакс-зоны, парковки с круглосуточным видеонаблюдением, зоны барбекю для встреч с единомышленниками, а закрытая территория гарантирует безопасность и эксклюзивность Вашей собственности, каждая деталь здесь подчёркивает статус владельца, а благоустроенная набережная с велодорожками идеально подходит как для утренних пробежек, так и для неспешных прогулок с семьёй. Владеть недвижимостью в нашем комплексе – не просто привилегия – это подлинное величие. Запишите своё имя в историю, станьте частью “Новой легенды”…»[155]

Закрыть-закрыть-закрыть.

Неужели никто не замечает, что утрата доверия ко всякого рода информационным источникам повсеместна, что она, как отрава, пропитала нас самих с ног до головы? Будь то новости, персональные страницы в соцсетях, реклама, блоги, развлекательные и документальные издания, состав на пачке сушек – всё это воспринимается не иначе как шоу, где достоверность отходит на второй план, уступая место яркости и стремлению увидеть желаемое, а сама возможность обмана – потенциальная подтасовка реальных фактов, потенциальный монтаж – накладывает оттиск недоверия буквально на всё (включая и самого субъекта[156]), придавая повседневности оттенок увлекательной гонки трактовок, где каждая последующая интерпретация в погоне за уникальностью всё больше искажает изначальный смысл. Неужели никого не пугают объёмы скопившейся лжи, что, подобно лезвию гильотины, нависла над нашими шеями? А лжец после этого я…

А природа? Чтобы ненароком не взвалить этот грешок на одни лишь антропологические плечи – природа и сама не прочь при случае слукавить, иногда даже хочется возмутиться: «Ну что за детский сад!» Прекрасные бабочки подразумевают под собой мерзость прожорливых гусениц, всё дышащее испражняется и гниёт, чтобы затем распуститься цветом безвременника, а ведь безвременник и сам не до конца честен.

С другой стороны, верно ли звать грехом, то есть подвергать этической критике, то, что формирует нас в систему, гарантирующую выживание и какую-никакую творческую реализацию:

1. Алхимики – мастерят золото из свинца;

2. Художники – так видят;

3. Ответственные граждане – ваяют справедливую общественную систему;

4. Любовники – влюбляются, услышав обрывок фразы, поймав случайный взгляд;

5. Воины – побеждают, проливая искусственную кровь;

6. Учёные – убеждают, что мир есть и что они познают его;

7. А астронавты верят в то, что однажды достигнут границы.

В конце концов, все мы не прочь оказаться обманутыми. «На выборах в бундестаг впервые за пятнадцать лет победила N*-ая партия Германии», – читаю заголовок из-за деревянного плеча Василия – моего сокамерника на семнадцатом этаже столичной башни. Через минуту линк[157] с этой новостью уже висит в рабочем чате, ещё через минуту последующие рассуждения размывают суть статьи до невероятности: то ли мигрантов в Мюнхене будет в разы больше, и интегрировать кнутом придётся самих немцев, что вызывает ехидное довольство среди нашего брата, то ли въезд мигрантам отныне будет усложнён – так, мол, и надо, и вновь желчь льётся рекой, приплетая собственную далёкую от безупречности миграционную политику. Но столь принципиальный спор довольно быстро затихает на фоне ролика с сибой[158] в свитере, смешно бьющей лапами по клавиатуре: «вылитый игорь», – написала Лана, и шквал скобочек и стикеров хоронит миграционные перспективы германского государства.

Что же вы будете делать без своего офиса, без Директора и без меня?

Восемнадцать

Пифий.

– На ближайшем перекрёстке налево.

– Что-то здесь темновато.

– Ничего, думаю, сориентируешься. Дальше прямо, мы почти на месте.

Уже какое-то время мы ехали мимо полузаброшенных складских помещений, ржавеющих в северной промзоне.

– Как думаешь, почему я пообещал Заре уничтожить родное селение?

– Не могу знать.

– А говорят ещё, будто черти – лучшие знатоки человеческих душ.

– А вы в этом сомневаетесь?

– Друг мой, много лет подряд я засыпал и просыпался с одной-единственной мыслью, что я разорву порочный круг, как только заполучу власть, и я искренне верил, что ничему не под силу изменить моё решение, а как только возможность замаячила на горизонте, я вдруг понял, что нет, просто – нет. Сровнять с землёй – мало, нужно совершить нечто гораздо более отвратительное, например, осквернить землю цивилизацией, построить там какие-нибудь элитные дачи или лесопилку… И вот, когда я, заручившись поддержкой недоверчивых, но в целом безразличных «ин-вес-то-ров», привёл на порог своего отчего дома армию экскаваторов и асфальтоукладчиков (чтоб ты понимал, с моей стороны это был чистой воды суицид, проект был совершенно бесперспективным), тогда произошла совершенно немыслимая вещь: я обнаружил там нефть… Нефть! Прямо на той чёртовой поляне, где росла волшебная морошка! Понимаешь?

– Куда дальше?

– Приехали…

Директорский белый внедорожник, напоминавший гробовоз, притормозил в порту[159]; водить такую машину (кажется, линкольн или лексус), скажу я вам, одно удовольствие. Даже я – далеко не самый опытный водитель – сразу смог оценить плавность хода; такое чувство, будто управляешь линкором на широкой воде. По пути я поцарапал всего пару припаркованных автомобилей, и то потому, что попытался сделать снимок. И ещё слегка зацепил светофор. Единственный минус, который я для себя отметил, – это запах бензина в салоне, видимо, система подачи топлива негерметична, но это придирки – нет предела совершенству.

– Я невольно завещал свою империю дочери, – усмехнулся он. – Единственный нюанс заключается в том, что соткана она по большей части из долгов и лжи. Что-то, конечно, покроет страховка, но… даже всей нефти на планете не хватит, чтобы рассчитаться с ними, а она… она ведь не виновата, понимаешь? – спросил он как-то слишком мягко, даже мечтательно, но тут же взял себя в руки. – Скоро начинаем. Не дрейфь, салага, это не сложнее, чем разбить кокос из супермаркета. Да, его хрен разобьёшь, я пытался несколько раз, будучи уверенным в том, что мне просто не везло, но нет – я изучил три десятка роликов в интернете, и везде было сказано, что сначала надо аккуратно всковырнуть ножом дырочку в основании и слить молоко, но… не тут-то было: я погнул с десяток лучших ножей из древней самурайской коллекции, и каждый раз заканчивалось одним и тем же: я в бешенстве запихивал ненавистный плод в тиски и просто наотмашь колотил кухонным молотком. А знаешь, что происходит, когда наконец его разбиваешь? Всё содержимое выливается на паркет, и хоть на стену лезь от злости, приходится бежать за тряпкой, вытирать, и никакого тебе кокоса… Какой, мать твою, смысл в кокосе без жижи? Слушай сюда, даже если я буду умолять тебя остановиться, ты всё равно убьёшь меня, понял? Рождение в теле – катастрофа души, а смерть для всякого мыслящего Директора – это благо, ибо смерть полнее жизни. И если ты не заберёшь мою жизнь, я заберу твою. Помни это. Когда за тобой придут, отрицай всё и шли куда подальше. У них на нас ничего нет и быть не может, все записи с камер сгорели, бухгалтерия сгорела, тачка левая, в багажнике почти сотня галлонов керосина, сожги её. А вообще, все, кто только можно, куплены, так что прийти не должны. Охота начнётся за моей дочерью. Она пусть и сильная, но ещё не готова. Я не уверен, что могу просить тебя, но…

– Вы просите, чтобы я спас Лизу?

– Как всё закончится, иди к пирсу, там лодка, в лодке инструкция и деньги на первое время. Греби вёслами как можно тише и ни в коем случае не оборачивайся. Я взял пирожных своих любимых, будешь?

– Что я должен знать про неё?

– Как хочешь, а я, пожалуй, поем. Кстати, я не говорил, что её зовут Лиза. Или говорил? Или не говорил? Ладно, не суть. Захочешь пироженку, не стесняйся, бери. Третий раз предлагать не буду, – строго заявил он, жуя бисквит. Из-за копоти мы оба были похожи на шахтёров, чьи волосы и брови прилично опалились. – У тебя, случаем, аллергии на орехи нет? А на клубнику?

– Нет.

– Хорошо.

К этому моменту меня ничто не смогло бы переубедить в том, что он лжёт буквально во всём, но я всё же спросил:

– Что будет, если маска испортится или потеряется?

– Маска?

– Маска из ильма, которая сейчас на мне. Не делайте вид, будто не понимаете, о чём я! Вы сказали, что она не подлежит замене.

– А! Эта… Да ничего особенного, считай, плохая примета. Жениться, хорониться будешь без, – улыбнулся он лукаво. – На самом деле, понятия не имею. Я купил её у какого-то дикаря в джунглях Перу за тысячу солей.

– Неплохо. А мёртвая вода из морошки – и впрямь скверно заваренный чай? – спросил я, на что он лишь пожал плечами.

– Мёртвая вода – это нефть, как можно было не догадаться?

– Тогда у меня будет ещё один вопрос, последний: вы, случаем, не я?

Вместо ответа он захохотал, да так сильно, что пару раз хрюкнул, и крошки посыпались у него изо рта. Он покраснел и раздулся, мне даже стало страшно, не случился бы с ним какой приступ. Вдруг, не прекращая гоготать, он нанёс мне удар с локтя такой силы, что на секунду у меня потемнело в глазах. Пирожные разлетелись по салону, из носа хлынула кровь.

– А ты думал, просто будет? Что? Неужели ты всерьёз мог допустить, что я поддамся? И тем самым лишу тебя удовольствия честной победы? Нет, друг. Ты выиграл в башне, но это ещё не конец. Сними фотоаппарат, нельзя допустить, чтобы на него и пылинка легла. Мы же будем биться на смерть! И если выиграю, я заберу камеру назад, а вместе с ней и твоё место, твою жизнь, твоё тело… и уж поверь, я куда лучший игрок, чем ты.

Июнь, 2

– Всё, хорош.

– Ещё немного, он ещё не подал знак.

– Ещё немного, и он его не подаст.

– Подаст, держим.

– Плохая затея.

– Как и всегда, впрочем.

– Скоро созреет.

– Да он уже, наверное, того.

– Стужин, ты там, случаем, не того? Живой?

– Кулаком грозит, чёрт.

– Всё-всё, не отвлекаем.

– Тише, он всё слышит.

– Сколько уже прошло?

– По часам минута тридцать, а кажется, что целая вечность.

– Космонавт!

– Как до этого вообще дошло?

– В смысле?

– Докатились, в смысле, как? Неужели это реально работает?

– А какая разница?

– Он же себе все мозги застудит.

– Он же Стужин, вот пусть и студит.

– У меня у самого уже рука отваливается от холода.

– Ага, у меня чёт тоже.

– Вот чёрт, я серьёзно, я не чувствую пальцев!

– Тише.

– Почти две минуты.

– Как это вообще возможно?

– Если он сдохнет здесь, нам хана, всем троим.

– Не сдохнет.

– Любой бы сдох!

– А этот не сдохнет.

– Очень на это надеюсь.

– И всё ради чего… напомните?

– Хм, а правда, чего ради?

– Паш, ты не в курсе?

– Нет, я думал, вы знаете.

– Он мне ничего не говорил.

– И мне.

– И мне.

– То есть мы втроём просто так (фактически без причины) топим нашего товарища посреди ночи в проруби? Даже если ледяная вода его не прикончит, всё равно без последствий для здоровья не обойдётся.

– Твою мать, Стужин!

– Не верю.

– Он сможет.

– Да что сможет-то?

– Не знаю!

– Чёрт с ним, ещё чуть-чуть – и руку придётся отрезать…

– Терпи, казак.

– Последний раз мне так холодно было, когда…

– Когда?

– Да неважно.

– И всё же это не просто так.

– Что «не просто так»?

– Не просто так мы убиваем Стужина. Он нас сам попросил.

– Так и скажем его матери и ментам.

– Две с половиной!

– Безумие в чистом виде!

– Хорош сгущать краски. Он предупреждал, что наступит момент, когда захочется выйти из игры[160], найдётся вдруг тысяча причин, но этого делать ни в коем случае нельзя.

– Игры? Ты это сейчас всерьёз?

– Просто стой, где стоишь, и помалкивай.

«Как до этого дошло?» – вполне законный вопрос. Трое подростков топят четвёртого посреди ночи в проруби на пруду на перелеске. Пруд этот и летом не славился своей глубиной, а зимой так и вообще промерзал до самого дна, так что обнаружить в нём воду в связи с неожиданно крепкими декабрьскими морозами было большой удачей. Где-то неподалёку автомобильная трасса делает петлю: сквозь ветви то и дело пробиваются рассеянные блики, растворяясь в холодном свете полной луны. Скоро Новый год – пора, когда стрелка часов, подбираясь к кульминационной точке циферблата, готовится скатиться под гору и нас всех повести за собой. Двенадцать шагов, поворот…

Так уж завелось, я действительно неплохо плавал. Из дальнейшего моего повествования станет ясна причина моего настороженного и даже придирчивого отношения к различного рода спортивным комплексам.

В десятом классе меня направили от школы на региональные соревнования по плаванию. Бассейн находился на улице Вагжанова[161], которая являлась логическим продолжением 1-й Ямской, служившей в своё время пристанищем для ямщиков, обслуживающих почтовый тракт Санкт-Петербург – Москва. Торжественная часть мероприятий была запланирована на второе июня, по этому случаю туда пригласили множество почётных гостей, обещали даже выступление популярной зарубежной рок-группы и фейерверк. У входа в спорткомплекс собралась приличная толпа зевак и журналистов.

Внутреннее пространство комплекса, той его части, что предназначалась для проживания гостей, напоминало скорее убранство загородного дворца: в лабиринте коридоров и залах полы были устланы дорогими коврами, стены обшиты бархатом, декорированы резными элементами из дерева (палисандр, эбен и прочие ценные породы), повсюду висели картины в массивных багетах (в основном репродукции портретов завоевателей: Ермолов, Головин, Раевский, Граббе, Потёмкин), а тысячи свечей в витиеватых бронзовых канделябрах освещали героические профили и барельефы[162]. Оно (пространство, внутреннее) было поделено на три зоны: пурпурная – самая простая, жёлтая – более презентабельная и исключительная – бесцветная, она предназначалась для элиты. Программа соревнований также была разделена по ролям, в соответствии с цветом вытащенного билета. В просторном парадном вестибюле с широкой лестницей, ведущей на второй этаж, всё было забито подростками с огромными рюкзаками и чемоданами на колёсиках, они шумно разбрасывали личные вещи и спортивный инвентарь, кто-то уже тянул жребий и роптал на судьбу из-за пурпурного билета, остальные же пытались понять, что им делать. Я был в числе последних. Ко мне подошёл седой сморщенный мужчина в старом прохудившемся фраке, он протянул мне веер, из которого я вытащил два билета. Оба оказались жёлтыми. На обратной стороне билета имелась скудная ремарка, сообщавшая лишь то, что по роли мне полагалось проплывать рядом с элитой (?). Миловидная девчушка с торчащими косичками подсказала, что с этими билетиками мне необходимо проследовать на регистрационную стойку и предоставить организаторам пакет документов. Сверившись со списком необходимых справок, я обнаружил отсутствие в моём наборе флюорографии.

Решение своей оплошности я решил отложить на потом и отправился на поиски спального места. Я долго слонялся туда-сюда: не мог найти свободной комнаты. Потоки растерянных гостей едва ли успешно распределялись чрезмерно позитивными студентами-волонтёрами в синих футболках. Гости же, мальчишки и девчонки различных школьных возрастов, толпились и испуганно искали поддержки; кто-то искал под ногами, кто-то – в лицах ближних своих.

Меня же не покидало ощущение бутафорности, будто всё происходящее здесь и сейчас является частью какого-то масштабного представления («зарождение протовселенной», повторял я про себя), даже стены и мебель – хлипкие декорации, подобранные с особой тщательностью (за ними же скрыто бурлящее ничто[163]), и мы среди этих декораций существуем, как междометия в разговоре двух малознакомых людей, встретившихся в очереди в кассу. Общих тем для обсуждения нет, как и возможности в это же мгновение улизнуть за угол, сославшись на дела.

В конце тупика стайка говорливых девиц наглейшим образом увела у меня из-под носа единственную пустую комнату, встретившуюся мне за время поисков. Моё внимание привлёк рисунок на чёрной тканевой сумке, вальяжно болтающейся на плече одной из них: белым контуром без отрыва кисти были выведены два лица в профиль, прижатые друг к другу затылками. Комнаты представляли собой небольшие помещения без окон и каких-либо источников освещения, открывая очередную дверь, я обнаруживал там то же, что и за другими: две или три кровати, с которых на меня недоумевающе и даже злобно смотрели те, кого я оторвал от беседы в темноте. Я извинялся и шёл к следующей двери, ибо не хотел жить бок о бок с кем-то посторонним, но чего я ждал, спрашивается? И только тогда меня осенило: по невнимательности я рыскал не в своей жёлтой, а в зоне пурпурного цвета.

Во время перехода мне попадались просторные залы, разбавляющие коридорную рутину, тоже без окон (окон почему-то не было нигде), заполненные двухъярусными кроватями, на которых спали совсем маленькие дети. Кровати были отделены друг от друга плотными шторами с ламбрекенами и декоративными подхватами в виде чешуйчатых тросов с пышными кистями на концах. Так как я потратил много времени на пурпурную зону, все жёлтые комнаты (ещё более тесные, зато одиночные, даже шкаф имелся) тоже оказались заняты. Девушка с косичками крикнула мне вслед, что достаточно цифровой копии флюорографии. Я на неё даже не обернулся, хладнокровно рассчитывая тем самым дать ей понять, что эта проблема для меня второстепенна: я скрупулёзно заглядывал в каждую комнату, но везде на кроватях либо уже лежали вещи, либо кто-то спал. По правде говоря, мне и самому дико хотелось спать.

Вялым шагом я продвигался вглубь лабиринта, коря себя за упрямство и невнимательность, людей становилось всё меньше, суматоха осталась позади, и вскоре я обнаружил себя в полупустых галереях. Но и в этих редких больших комнатах всё было занято вещами (старинными антикварными столами и стульями разных эпох, зеркалами, бережно прикрытыми полотнами ткани), либо же комнаты были совершенно не приспособлены под жильё (лишены дверных ручек, а внутри не раскрашены). В полумраке я порой натыкался на бюсты и вазы, установленные на гипсовые античные колонны, едва успевая их ловить, и ещё на койки, которые стояли прямо в коридорах, но они меня не устраивали банально оттого, что на них не было матрасов и постельного белья. У одной из таких кушеток во флигеле я встретил Валентина (высокий затейливый парнишка, которого в будущем заберёт война), декламирующего стихи («новый стиль», «непротоптанная дорога»), он махал руками и активно артикулировал, выговаривая строчки:

Где хвосты комет виляют,

Как собачьи на морозе,

В пустоте захлопнув двери,

Звук зардеет окаянный,

Превратившись в глыбу льда,

Что похожа на парнишку,

Зашнурившего шнурочки

На своих железных лыжах

И пустившего трамваи

В дальний путь,

Куда не видно

Жахнут пушки,

И кометы превратятся

В горстки пепла, под омелой

Целоваться, сладкой жизнью

Упиваться, нас попросит

Добрый бог, каких не мало,

Потому что нету злого,

Потому что нужно очень

Довести штрихи до кисти

И запомнить навсегда

Те прекрасные мгновенья,

Ибо, если не запомнить,

Пропадут они зазря[164].

Я рассуждал вслух, закрывая рану на его шее грязным рукавом, что ему непременно удастся развить своё уникальное течение в поэзии. Очевидно, звучало это недостаточно убедительно: он не слушал, смотрел куда-то сквозь меня, а мыслями, казалось, был уже далеко-далеко отсюда. Я корю себя до сих пор: по-хорошему, надо было поддержать его ещё во флигеле, но тогда при первой же возможности я улизнул, моментально охладев к рифмам.

Дальше я оказался в полностью белой галерее: белый пол, зачатки белой мебели и люстр, наброски дверей, на белых стенах – пустые полотна без рамок. Никаких окон и источников света там я не обнаружил, но при этом было светло, как если бы не было и источников тьмы. Подогреваемый интересом, я всё ещё не терял надежды найти для себя подходящую спальню, как вдруг за очередным поворотом я очутился в огромной зале, шикарно обставленной. На кровати с роскошным балдахином, к моему разочарованию, уже спал мальчишка в пижаме и колпаке, но от моих шагов он сразу же проснулся.

– Привет!

– А ты кто? – спросил он, потягиваясь спросонья.

– Я приехал на соревнование по плаванию.

– Здорово, значит, ты мой гость.

– Твой?

– Это дом моей семьи, мой дом! А ты пловец или зритель?

– Я пловец.

– Я вот тоже думал поучаствовать, да решил пожалеть вас, – сказал он деловито, хотя ему было лет пять от силы. – В противном случае пришлось бы оставить вас всех без наград, это неправильно с точки зрения гостеприимства. Что написано у тебя на билетах?

Я без задней мысли протянул ему их, он внимательно изучил жёлтые бумажки с обеих сторон, затем вернул.

– Я не умею читать. Пока не умею.

– Там сказано, что я проплыву рядом с элитой. А на втором только знак вопроса.

– Знак вопроса я знаю!

– Петя! – раздалось, как мне показалось, из-за книжного шкафа.

– Там потайная дверь. – Поймав мой взгляд, Петя опередил меня с вопросом.

Следующим логичным ответом на незаданный вопрос могло бы стать пояснение, кто зовёт его оттуда, но мальчишка решил, что с меня достаточно.

– Я сплю! – громко крикнул он, а мне подал знак молчать. – Тсс, тише.

Спустя полминуты он прокрался к книжному шкафу и прислушался.

– Чисто, пошли. – Он вытянул нужную книгу, и шкаф начал медленно отворяться.

Из любопытства я изучил несколько книг, на позолоченных корешках которых не значилось никаких имён. Все они оказались пустыми.

– Я же говорю, что пока не умею читать, – пожал плечами мальчишка. – Я как научусь, заменю настоящими, честное слово.

Мы оказались на мрачной винтовой лестнице, сложенной крупными чёрными валунами, воздух там был промозглый и застоявшийся, откуда-то сверху капала на ступени вода. Петя, как заправский шпион, ловко шмыгнул вниз, прислонившись к ледяной стене. Мрак был жуткий, но ребёнка это нисколько не смущало, я тронулся на ощупь за ним. Каждая следующая ступень отличалась по размеру от предыдущей, к тому же они были скользкими, так что, учитывая резкий наклон, занятие это было весьма и весьма опасное: поскользнёшься – полетишь до самого низу и к тому же мальчонку угробишь.

– Куда мы идём? – спросил я в надежде узнать, ради чего рискую хребтиной.

– Тихо! – раздалось снизу; он прилично обгонял меня.

На секунду мне сделалось страшно от того, что мальчишку я так и не догоню, а развернувшись, не смогу найти выход. Я успел несколько раз матернуться, прежде чем показался спасительный проём в стене без какого-либо намёка на дверь. В ожидании меня мальчишка притаился на четвереньках и наблюдал за тем, что там происходит. Оттуда вместе с тихим потрескиванием поленьев лились во тьму обнадёживающие отблески огня. Я присоединился к мальчишке, аккуратно заглянув в проём. В небольшом по площади, но необъятно высоком помещении в свете камина сидела за мольбертом девушка в кремовом платье, поверх которого был надет парусиновый фартук, и, прикусив кончик языка, что-то прорисовывала на огромном холсте. Петя покинул наблюдательный пост и, поднявшись на пару ступеней, поманил меня за собой.

– Кто она?

– Да никто, служка. Нам надо незаметно проскочить вниз, чтобы она не заметила, иначе бед не оберёмся. Снимай башмак. Я видел этот трюк в кино, нужно отвлечь её.

– Стоит оно того?

– Конечно.

– Тогда держи.

Я отдал мальчишке ботинок. Тот без лишних раздумий швырнул его в комнату служанки и, конечно же, угодил ровно в камин.

– Ай! – вскрикнула девушка и со страху мазнула себе кисточкой по щеке.

– Бежим, бежим!

Мы рванули наверх, но, как можно догадаться, я почти сразу же споткнулся и рассадил колено.

– Растяпа! Теперь мы попались!

Тут же в проёме показалась девушка, она освещала путь моим горящим ботинком на кочерге.

– Стоять! – приказала она. – Петя, ты почему бродишь по дому в таком виде?

– Петя! – передразнил он её. – Петя! Почему ты чумазый? Петя, надень носки! Петя, убери локти со стола! У тебя вообще кроссовка горит под носом.

На её щеке красовалась лазурная масляная полоса, поняв это, она залилась румянцем, но тут же горделиво вздёрнула острый подбородок:

– Не обращайте внимания. Прошу извинить моего брата, он вам досаждает?

– Нет, никоим образом.

– Петя, отстань от гостя. Не видишь? Ты заставляешь его врать нам в лицо из любезности.

– Пойдём отсюда, пока она не прицепилась.

– Вы, кажется, обронили, – сказала она, протягивая мне на кочерге жалкие огарки ботинка, и только тогда заметила мою разбитую коленку. – Вы поранились?

– Пустяки.

– Петя, это твоя вина! Вам нужна помощь, немедленно. Я не настаиваю ни в коей мере, но мало ли какая на этих ступенях водится живность.

– В таком случае…

– Петя, бегом за аптечкой! Но сначала представь своего друга.

– Я не знаю, как его зовут. – Петя лишь пожал плечами и скользнул в темноту.

У меня же пропал вдруг дар речи, я сидел очарованный на ступеньке, приоткрыв рот. Из кармашка на груди торчали бумажки, она, воспользовавшись моим оцепенением, вытащила их и внимательно изучила.

– Первая значит, что вы проплывёте рядом с нашими родителями. А вторая… Ой, простите, прошу вас, проходите в комнату, вам не больно?

– Меня зовут Стужин.

– Приятно, господин Стужин, давайте я вам помогу. – Она протянула свою измазанную в краске ручку, и я не посмел отказаться.

Мы прошли в комнату, и у меня наконец появилась возможность получше рассмотреть её. На полу лежал паркет из морёного дуба, стены были сложены из того же камня, что и лестница, а потолка не было даже видно, отблески камина и свечей не доходили до него. Пахло приятно скипидаром и совсем легко – горящими поленьями хвойной породы. Хозяйка же, усадив меня заботливо на тахту, порхнула к мольберту. Тёмно-русые косы её были сплетены в улитку, позволяя беспрепятственно скользить взглядом по прелестному очертанию её лица от уха до уха с его утомлённой миловидностью; вряд ли она была сильно старше или младше меня, хмурость бровей выдавала в ней вовлеченность, а острые кончики губ – хитрость и даже некоторую суровость.

– Ты разве не удивлён? Часто доводится бывать в тайных подземельях?

– Да не особо…

– Ты же пришёл из белого коридора? Так ведь? Я его ещё не успела доделать.

– Ты строитель? – пошутил я.

– У меня таких много, большинство, – таинственно произнесла она и развернула ко мне полотно лицевой стороной. На нём был изображён коридор, раскрашенный маслом ровно наполовину. – Мой грешок – вечно всё не довожу до ума, но так мне даже больше нравится. Есть в этом что-то от жизни.

Она так и не посчитала нужным представиться в ответ, лишь, ухмыльнувшись, указала рукой на угол, где, прикрытая тканью, располагалась стопка незаконченных картин. Пока это производило на меня впечатление, она сняла холст с мольберта и повесила его на стену. Затем взяла верхнее полотно из стопки и повесила рядом с первым, затем следующее и так далее. Только тогда я обратил внимание на огромное количество заранее приготовленных крючков в каменной кладке. «Концептуально», – подумал. При этом она напевала что-то до жути знакомое. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. На всех картинах красовались статуи и канделябры, амфоры и греческие колонны, это были те самые коридоры, по которым я шёл сюда, обитые пурпурным и жёлтым бархатом, коридоры со множеством дверей, с койками и двухъярусными кроватями, и ещё огромная лестница.

– Впечатляет.

– Я научу тебя та же. Хочешь?

– Зачем это тебе?

– Ты мне не доверяешь.

– А нужно?

– Нет.

– Как тебя зовут? Ты не представилась.

– Разве? Какая я сегодня растяпа. София.

– Хорошо, София. Что означает вторая бумажка?

– Вторая – эта которая со знаком вопроса в скобках?

– Да.

– Понятия не имею.

В какой-то момент ей пришлось поставить стремянку, так как всё пространство на стенах, до которого можно было дотянуться, стоя на цыпочках и вытянув руки, оказалось заполненным. Лишь узенькие щели на стыках полотен выдавали чёрную ледяную стену позади. Холсты были разных форматов и размеров, стыков было очень много – выглядело это неаккуратно. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три – каждое следующее повторение мелодии не приближало к разгадке, но напротив, приносило всё меньше удовлетворения, будто недосказанности становилось больше.

– Я сначала подумала, что это просто пометка для самого себя, наверняка она указывала на то, что вторую фразу нужно придумать и записать, но ты забыл. И кто ещё из нас растяпа? Ничего, я напомню: вместо знака вопроса на твоём билете должна была быть изображена восьмиконечная звезда, внутрь которой вписана окружность, и ещё одна окружность описана снаружи.

Сперва макнув кисть в алую краску, она нарисовала поверх первого попавшегося под руку коридора звезду. Ради этого она ненадолго прервала свой танец с картинами.

– Я… забыл?

– Ну а кто же.

– Что означает этот знак?

– И это тоже запамятовал, ну что же ты, Стужин? Если я сейчас расскажу тебе, в истории можно ставить точку. В смысле «конец» и точку, но это будет некрасиво по отношению к зрителю. Заплыв скоро начнётся.

– Но у меня нет флюорографии…

– Бог с ней. Уж флюорография не проблема.

Вдруг по внутреннему каналу мне передают сквозь помехи, что я здесь не просто так. В доме совершенно убийство. Жертва и преступник приходятся друг другу то ли матерью и дочерью, то ли отцом и сыном – больше о них неизвестно ничего, остальное мне предстоит выяснить. В заключение мне сообщают, что во мне нуждаются как в физике: вокруг радиация, и мне необходимо определить источник и по возможности устранить его. Первый же вопрос, возникший у меня в связи с сообщением, касался самого «внутреннего канала». Я глубоко запихнул палец в ухо, провернул, но ничего не обнаружил.

– Что? Запутался, бедняжка. Хочется убежать? Выдумай какой-нибудь предлог вразумительный, но не банальный, это совсем несложно, – раздалось сверху, к этому моменту она была уже так высоко, что в свете огня я видел лишь её лакированные туфельки. – Иди туда, куда нужно, Стужин, я никому не расскажу. У тебя есть четыре минуты. На портале стоят песочные часы, видишь? Повторю, если ты не расслышал: у тебя осталось уже меньше четырёх минут.

Раз-два-три. Не знаю зачем, но я вдруг и впрямь рванул обратно в спальню.

– И что в таком случае чему подражает: искусство жизни или всё-таки наоборот? – крикнула она мне вслед.

Я же навернулся и рассадил второе колено. В спальне первым делом я обыскал огромный резной шкаф с лиственным орнаментом, затем прикроватные тумбочки и постель. Не найдя никаких зацепок, я по возможности сложил всё на свои места.

«Мать и дочь, о ком может идти речь, и где труп?» – думал я, не отметая вариант с Софией. Я хотел было продолжить поиски улик или хотя бы знаков, способных приблизить меня к ответам, но за потайной дверью вдруг раздались лёгкие шаги. Я в три прыжка очутился у двери, но не той, что вела в белый коридор, – слева была ещё одна дверь, за ней-то я и притаился. Боль в опухших коленях, которую я поначалу не чувствовал, стремительно нарастала.

Зайдя в комнату, девушка прикусила губу, как если бы вдруг почувствовала неладное. Осмотрев каждый угол, она вытянула из-под кровати шкатулку (идиот, не заглянул под кровать) и достала альбом, массивный, в тёмно-зелёном черепаховом переплёте. Быстро пробежав по его страничкам, разглядеть которые у меня не было возможности, она хлопком закрыла его и убрала обратно и только после этого успокоилась и позвонила в колокольчик, покоящийся на тумбочке. На пороге спустя секунд пятнадцать возник, кто бы вы подумали, наш арлекин кисти Бенуа – Пьеро[165]. София ничего ему не сказала, просто отдала альбом, и он направился в мою сторону. Толкнув дверь в спешке, он не заметил меня и рванул вглубь коридора. В одном ботинке, прихрамывая, я припустил за ним в погоню. Раз-два, раз-два – билось моё сердце от страха и непонимания. Чем дольше мы петляли по коридорам, тем реже на пути попадались канделябры со свечами, это был единственный признак того, что мы не ходим по кругу. Вскоре свечи стали встречаться так редко (сотни метров), что в промежутке между ними коридор погружался в полную тьму, и лишь где-то вдали виднелся слабый огонёк одной-единственной свечи. Ещё через сорок минут, а может, и час или даже два, к темноте прибавилась ещё одна напасть: проход становился у́же, потолок опускался, а стены сходились. Пьеро уже полз на четвереньках, вскоре и мне пришлось прибегнуть к этой мере[166]. Дистанция между нами увеличивалась и теперь составляла не меньше двадцати саженей. Как бы я ни старался, у меня не получалось нагнать старика. Его силуэт мелькал на фоне бледного свечения вдали. Всё дальше и дальше; из-за сужения я периодически зацеплялся за канделябры и сносил локтями вазы и бюсты, уменьшившиеся вместе с коридором; пропорционально уменьшались даже язычки пламени и восковые ниточки. Арлекину же это никоим образом не мешало. В какой-то момент он полностью загородил собой следующий огонёк, и мне пришлось ползти в полной темноте, я успел застрять и отчаяться, когда свет вдруг появился снова.

«Наверное, свернул. Вот это прыть», – подумал я и, выдохнув, пополз дальше, хотя едва-едва протискивал плечи, а страх остаться здесь навсегда был настолько велик, что меня трясло (насколько это вообще возможно), как лист берёзы на ветру, которого я, быть может, никогда больше не почувствую.

Сколько бы я ни щупал сужающиеся стены, никаких ответвлений нащупать не удавалось. В то время свеча впереди вела себя очень странно, как если бы и не была свечой вовсе. И правда: вдали виднелся выход. Несмотря на то что продвигаться было практически невозможно и каждый дюйм давался как последний, тело моё само рвалось наружу, сужалось, искажалось, отторгалось и текло до тех пор, пока вдруг не…

– Свобода! Свобода! Свобода! – кричу, и воздух режет лёгкие хуже тупого ножа.

– Пошёл ты, Стужин, пошли вы все, – заявил Паша.

– Тридцать секунд и… и можно ещё!

– Смешно тебе? – спрашивает Егор. – Четыре минуты.

– Ужасно! Просто… – кричу на вдохе, пока Дима трясёт меня за грудки:

– Что ты видел? Ты нашёл её?

Июнь, 7

Дом, который способен многое рассказать о будущем России.

Июнь, 15

Я был кандалами, грязью под ногтями, самой этой боровой пастью, беззубо чавкающей объекты моего тайного вожделения.

Июнь, 19

Пусть слух, в общем и целом, ко мне вернулся, а зрение могло уверенно концентрироваться на близлежащих объектах, не боясь с ходу провалиться в их комплексную плоскость (i), иногда мне всё же мерещилось то, чего быть не должно.

Нас – трёхсотых – перевозили в вагонах, которые лишь издали напоминали обычные плацкартные. Главное отличие заключалось в том, что в наших количество полок было увеличено как минимум вдвое за счёт дополнительного верхнего ряда. В половине четвёртого утра случайному наблюдателю в лице, например, невыспавшегося развозчика хлеба могло почудиться, будто перед ним проскочил передвижной морг или склеп (без дверок). Но мы были живы. И между собой называли эти сколоченные на скорую руку из необработанной смолистой древесины лежбища сотами.

При укладке раненого в отведённую соту его голова и ноги (если таковые обнаруживались) так и норовили ушибиться о борта ячейки, поэтому ограниченных в движениях удобства ради складывали на нижних ярусах, те же, кто мог передвигаться самостоятельно, корячась, карабкались на верхние. Оттуда под убаюкивающий стук железнодорожного сердца мы с упоением наблюдали, как за окном мельтешат на рассвете синеватые раздолья нашей Родины. Нас накачивали крепкими лекарствами, что внушали при достижении необходимой концентрации в крови ощущение синхронности коллективного существа, как если бы физические различия между нами стирались; лучше всего это было заметно в предрассветные часы. Объединённые (помимо всего прочего) превратностью судьбы, мы дышали одним спёртым воздухом вперемешку с запахами смолы, урины и медикаментов – нам виделись одни и те же сны.

Стоило прищуриться, глядя на тусклый дежурный свет, и лампочка тут же перерастала в дрожащую комету, сквозь хвост которой просачивались в вагон чёрно-белые сюжеты и дефекты киноплёнки. Комета, недолго помаячив на горизонте, превращалась в морского ежа из «Андалузского пса»[167], и дальше я почти насильно обращался к твоему образу, выгуливающему на поводке оторванную кисть[168]. Ты стояла посреди оживлённого перекрёстка, автомобили едва не сбивали тебя на огромной скорости, и отчего-то это зрелище вызывало плотское возбуждение, и чем ближе к тебе оказывалась машина, тем оно сильнее завладевало моим телом, и одновременно – меня бесконечно раздражала даже не вся эта заразная несвязанность, а непонимание того, кто есть ты и почему образ из случайного вдруг становился именно твоим. Как и в фильме, сцены моей жизни перетекали одна в другую, начиная с марта, а далее в апрель, май, и вот теперь – июнь, 19, и так по кругу. Иногда плавно, иногда обрывками вспыхивали и гасли чёрно-белые вставки с вкраплениями сцен изнасилований и убийств. Это и есть память, утробная первооснова человека? Я никогда этого не замечал, глядя на закрытую книгу со стороны, а теперь, пробегая большим пальцем по её краешку (Атанесян, 1998), я всякий раз встречаю здесь тебя (или точнее – не встречаю). Пока я возмущаюсь несправедливым захватом моих грёз, киноплёнка с характерным треском рвётся. В бреду я вскакиваю с промокшего насквозь матраса, непременно ударяясь челом о верхнюю полку, и начинаю судорожно ощупывать своё тело: руки, голова, колени и ступни – как и каждый из сотни моих соседей. То тут, то там раздавались резкие хриплые вздохи (какими обычно заканчивается апноэ), затем следовали удары лбами, ощупывания и только затем – выдохи – живы, на месте.

Все раненые почти в унисон погружались в опьяняющее единство коллективной души, затем выныривали из него, и тогда из разных углов вагона слышались стоны тех, кому повезло меньше: к своему кошмару, они обнаруживали на месте конечностей ещё не успевшие затянуться культи. Вновь погружаясь в полудрёму, я в равной мере ощущаю их боль как свою собственную и растерянность – невыносимо, но наваждение это обычно длится недолго: на смену беспомощному вою, полному отчаяния и страха осознания, быстро приходит отрадная мысль – покалеченным закрыта дорога туда. Впереди лишь желанный тыл, может быть, даже пенсия, и можно будет сколько угодно изучать страницы девиц или уйти жить в лес. В лесу неплохо на самом деле.

Строить скромно стены сказок,

Не пеняя на рассудок,

Пол стелить холстом для красок,

Тихо мямлить своды букв…

Однажды посреди ночи я, так до конца и не стряхнув с себя налёт бессодержательного сновидения, приподнялся (насколько это было возможно) на утыканных занозами локтях и в жуткой духоте выглянул в проход. По вагону, из последних сил переваливаясь с ноги на ногу, шёл старик в чёрном смятом фраке и хирургических перчатках, он опирался на клюку, в другой руке нёс заполненный мусорный пакет; он на минуту остановился напротив одного из лежачих бойцов. Откуда он взялся и куда направлялся – так с ходу и не скажешь. Это показалось мне не столь важным. Да и был ли, собственно, дед? Не успел я задаться этим весьма своевременным в данных обстоятельствах вопросом, как поезд резко затормозил, встревожив полусонных своих детей. В окнах заиграли отблески фонарей, похожие на пузырьки в запотевшем бокале шампанского.

– В РЗК[169]… с собаками идут.

– Что им надо? – спросил кто-то.

– Твою-то мать, снова этот дед… – вырвалось у проводника.

– Что за дед?

– Не к добру это, ох, не к добру…

Значит, старик мне не привиделся. Из дальнейшей беседы проводника с неустановленным лицом я уловил следующее: какое-то время назад было замечено, что не все пассажиры, следовавшие спецрейсом, доезжали до конечной точки. Если вначале разницу в два-три человека между отбывшими и прибывшими сочли за человеческую оплошность, а последующие шесть подсчётов, обнаруживающих ту же недостачу, списали на статистическую ошибку, то когда два месяца назад пропало разом тридцать человек, всё руководство поднялось на уши. Весть об этом дошла до самого-самого верха, откуда была дана истеричная отмашка «обнаружить и избавиться от первопричины любой ценой».

Примерно за полгода до первой массовой пропажи руководство столкнулось со свидетельствами пассажиров о некоем старике, что шастает по вагонам без какой-либо цели. Правда, на эти свидетельства, благодаря известному действию всё тех же расчудесных препаратов, успешно не обращали особого внимания. Притом, судя по описаниям, это не всегда был один и тот же дед. Кто-то описывал его в оранжевом замызганном жилете и строительной каске, другие – в растянутой алкоголичке и трениках с провисшими коленями, третьи – в твидовом модном пиджаке, с сачком для охоты на бабочек. Якобы он появлялся после отбоя в самый тёмный час, и те, перед кем он останавливался, пропадали навсегда…

Теперь же[170] поимка злосчастного старика стала идеей фикс.

Для дополнительного контроля, в помощь проводникам, медсёстрам и патрульным, в вагонах были установлены камеры (в том числе инфракрасные), которые, как и ожидалось, ничего не фиксировали. Попытки поймать хотя бы одного деда с поличным не прекращались. Облавы, внедрения агентов к раненым равным образом не давали плодов, в расставленные повсюду капканы и сети попадали лишь несчастные пассажиры, а нередко и сами охотники. Каждый день сыпались шапки чиновников от мала до велика, нагнеталась атмосфера всеобщего недоверия, средства выделялись баснословные, а воз и ныне там.

По моим ощущениям, в пути прошло как минимум семь дней, пассажиров оставалось чуть меньше половины, но сопровождающие как будто не хотели этого замечать. Сколько из них были действительно ранены в боях, а сколько были агентами, я не знал, щурил глаза и следил за кометами-ежами.

Где-то ливнем,

Где-то просто

Покосившиеся брови

Подвергают любопытству

Мой наивный детский ум.

Где-то ветром,

Где-то волей

Я бросаюсь прямо в звёзды,

Так скорей они запомнят

Твой улыбчивый узор.

На картинах где-то в залах,

И без залов вне картин,

Он застенчиво раскроет

Банку северных сардин.

И, смакуя прямо пальцем,

Твой узор скользнёт наверх.

Я прикинусь тем избранцем,

Что пойдёт наверх за ним.

Сядем вместе мы на пони,

Запряжённого в комету,

И не чувствуем мы боли,

Потому что боли нету.

Где-то просто, где-то трудно,

Где-то пусто, где-то нет.

Грустно едет он по кругу,

Тормоша кометы след.

И хвостом её виляя,

Мы бенгальские огни

Зажигаем, понимая,

Что остались мы одни[171].

Девятнадцать

Стоило мне вылиться из отверстия, вложив в последний отчаянный рывок все силы, как меня поразил яркий белый свет. Ещё толком не имея возможности рассмотреть окружающее пространство, я услышал аплодисменты и поздравления – десятки самых разных голосов. Кто-то задорно свистнул, я ощутил плечами дружеские хлопки, меня с лёгкостью оторвали от земли и куда-то понесли, а в нос ударил густой запах карамели, фейерверков и лошадей. За то время, пока я продирался сквозь мрак, мои глаза совершенно отвыкли от избытка света, я усиленно тёр веки, а чьи-то руки аккуратно гладили меня по волосам, ногам и рукам.

– Тише, не пугайте его.

– Стужин, не бойся. Всё хорошо.

– Ты наконец дома.

– Бедняжка. – Кто-то подул на мои разбитые колени.

Постепенно мир начинал прорисовываться, перед лицом хаотично проносились пёстрые пайетки[172], которые спустя минуту приобретали черты развешанных повсюду гирлянд и разноцветных флажков. Ещё спустя минуту я обнаружил себя в окружении различного рода акробатов и паяцев, тут же были лев и тигр, дрессировщик за ненадобностью откинул в сторону горящее кольцо и плеть, были даже волки, именно их горячее дыхание я ощутил коленями. Инстинктивно я дёрнулся и попытался отползти, но меня остановили.

– Не бойся, они хорошие. – Петя весело смеялся и хлопал в ладоши.

Я пригляделся получше: на спине у одного из волков плясала мышка в розовом платьице с крылышками, она виртуозно выделывала па, кувыркалась через голову; один из клоунов, коих здесь было великое множество, тыкал указательным пальцем в красный нос, на что тот реагировал глупым писком; остальные его собратья также не оставались в стороне, выделываясь кто во что горазд: акробаты ходили на руках, с лёгкостью делали сальто, как если бы совсем ничего не весили, а трио восточных принцесс с поразительной синхронностью исполняло пленительный танец, карлики жонглировали ножами, усач в пышном тюрбане извергал струю огня, тут же была и София, успевшая переодеться в муаровое платье цвета послезакатного неба, она румянилась и не могла скрыть нежной улыбки, приглашая меня жестом уложить голову ей на колени. Как загипнотизированный, я подчинился, и она укрыла мои глаза распущенными волосами, в это же мгновение я ощутил прикосновения множества рук на плечах и ногах, с меня заботливо стянули те жалкие обрывки, что остались от моей одежды после узкого коридора. Несколько волшебных голосов каскадом на фоне запели под аккомпанемент сиринги.

– Здесь всегда будут ждать тебя, здесь всегда будет тебя не хватать, – произнесла нежно Петина сестра.

– Что это за чёртов знак? – указал я на развевающиеся знамёна, на которых можно было рассмотреть ранее описанный Софией символ.

– Тихо!.. – Она прикоснулась пальцем к моим губам, и я вдруг стал сомневаться в том, что это мои губы. – Скоро ты всё узнаешь.

– Здесь ты всегда сможешь утолить жажду тела к материнской нежности, – вторили шепчущие отовсюду голоса, переплетаясь с чудной музыкой.

– Милый Стужин, нет тебя!.. – пелось в песне. – И нас нет, но ты нам нужен. Мы не можем без тебя. А ты не можешь без нас.

– Ты хочешь остаться здесь, рядом со мной? – спросила она. – Да или нет?

– Да, я хочу.

– Ты уверен? Этого решения нельзя будет изменить.

– Да…

– Обратной дороги не будет. Помни, ты уже согласился.

– Ты нам нужен, ты нам нужен, а мы нужны тебе… – раздавалось со всех сторон.

– Что от меня требуется?

– Пошли!

София вспорхнула, утянув моё туловище за собой. Толпа послушно расступилась. Взявшись за руки, мы пробирались сквозь тысячи пышных юбок и страусовые перья, сложенные не знающим конца веером, спирали кудряшек, обжигающие брызги накладных ресниц, грозди лиловой смородины, пульсирующие звёзды на иссиня-чёрном горизонте.

– Скорей! Не бойся! – крикнула она. – Они уже начали!

Перед нами вдруг выросла лестница, уходящая бесконечно наверх, по ней ловко карабкались арлекины и карлики. София, смеясь, полезла тоже. И я полез, стараясь не смотреть наверх или вниз, а всё больше – на свои руки и мелькающие перед носом узкие металлические ступеньки.

– Ты как? – раздался её голос, и я невольно поднял голову наверх, а взгляд скользнул по её бёдрам. – Поспеваешь?

– Конечно, – опустив голову, ответил всё ещё обнажённый я.

Следом за мной карабкались восточные принцессы с густым нахальным макияжем. В свою очередь они неприкрыто сверлили глазами меня и хихикали. Из-за этого соседства я смутился и, обнаружив заодно, насколько высоко мы успели взобраться, крепче вцепился в ступеньки. Дальше полз уже не столь вольготно и ни на что не отвлекался.

– Чуть-чуть осталось!

Но осталось не чуть-чуть, мы преодолели ещё как минимум два раза по столько же, прежде чем очутились на небольшой площадке, в пределах которой без намёка на перила теснились десятки различных представителей ярмарочной индустрии. Платформа была сколочена из досок и не производила впечатления надёжной конструкции, но, по всей видимости, никого, кроме меня, это не смущало. Над головой же раскинулся тканевый купол поистине гигантского шатра бледно-ржавого цвета.

– Что дальше? – спросил я, стараясь скрыть свой страх.

– Сейчас будет самое интересное, смотри внимательно! – сказала она.

Народу прибывало, платформа под весом слегка раскачивалась, вселяя в меня откровенный ужас, а в остальных – почти что детскую радость. София, поддавшись этой качке, прильнула к моей груди и рассмеялась. Вся толпа разом вздохнула и выдохнула:

– Ах!

– Эй вы, снизу! – крикнул повелительно огнедышащий тюрбан. – Погодите пока!

– Чего это ещё! – раздалось оттуда в ответ. – Потеснись!

– Да некуда же!

– Тогда вперёд!

– И то верно, – ответили сразу несколько голосов, и снова все загоготали.

– Ах!

– Кто первый?

– Я в прошлый раз был!

Как по щелчку толпа разделилась на две группы, образовав узкий коридор посредине, отчего все те, кто были с краю, вынуждены были приблизиться к нему ещё на один шажок. А значит, ещё на один шаг к падению и неминуемой смерти. От этой мысли у меня защекотало под ложечкой.

– Я! – выкрикнул один из карликов и решительно двинулся вперёд.

Только тогда я заметил натянутый у основания платформы трос, пробежав по нему взглядом, я обнаружил на противоположном его конце вторую такую же платформу. Расстояние между ними было никак не меньше тридцати метров. Циркачи разом замолчали и принялись тихонечко отстукивать ритм, перекатываясь попеременно с пятки на носок, который многократно усиливал почти что наркотическое впечатление от происходящего. Каин – так звали карлика – уверенным шагом ступил на канат и пошёл. Нить под его весом практически не прогибалась, на середине, правда, он слегка пошатнулся, но тут же умело сместил центр тяжести и взмахом руки вернул своё туловище в верное положение.

– Оп!

Стоило Каину коснуться края противоположной платформы, как один за другим по протянутой над пропастью нити двинулись клоуны, танцовщицы, акробаты (кто-то из умельцев проделал этот путь на руках) и даже волки верхом на велосипедах. В суматохе я и не заметил, как прыткий арлекин впихнул альбом мне в руки. Пробежавшись по страничкам, я ничего не обнаружил – альбом был пуст.

– Ничего не понимаю… Что это значит?

– Мы все рано или поздно проходим этот путь, – шепнула София.

– Ты тоже?

– И я, и ты… ты тоже согласился. Помнишь?

– Да, но… неужели и Петя?

– Может, не сегодня, но да, конечно.

– Сегодня! – влез мальчишка.

На платформе нас осталось трое.

– Мы все ждём этого, раз, два, три… – ласково произнесла София и метнулась к краю, и не успел я разинуть рта, как она уже преодолела четверть пути и, едва не свалившись, развернулась, изобразив на лице ужас, затем рассмеялась и с лёгкостью, достойной синицы, добежала до конца, махнув нам оттуда рукой. – Догоняй!

В этот момент Петя двинулся к канату.

– Петя, не надо, это опасно! – закричал я.

– Опасно? Что это значит?

– Ты можешь разбиться!

– Нет!

– Насмерть разбиться…

– Нет-нет-нет! И это я-то читать не умею? – с вызовом спросил Петя, указав при этом на пустой альбом.

– Что? – недоумевал я.

– Посмотри вниз, говорю, что там написано? – Петя стоял на самом краю и, кажется, не понимал, насколько это рискованно.

Тем временем остальные с любопытством наблюдали за нами с платформы напротив. Никто не торопил нас, они лишь отстукивали свой ритм, то ускоряясь, то замедляясь.

«Думай-думай-думай!» – идти по канату невозможно. Но и мысль о том, что придётся спускаться вниз по ржавой лестнице, также вводила меня в ступор. Ситуация складывалась безвыходная. Храбрясь из последних сил, я с трудом проделал два этих шага, отделяющих меня от пропасти. Я едва сдерживался, чтобы не упасть на четвереньки, занять собой как можно большую площадь для лучшего сцепления с поверхностью. Стоило только взглянуть вниз… и вот снова, снова ветер дует…

Двадцать

Допрос Павла Игоревича (расшифровка[173])

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Итак, в соответствии с протоколом, я обязан уведомить вас о ведущейся видео- и аудиозаписи. Ваши показания в виде соответствующих файлов и расшифровок будут приобщены к делу. Если у вас имеются какие-либо возражения, прошу озвучить их.

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Я понял. Не возражаю.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Представьтесь, пожалуйста.

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Павел Игоревич.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Рад приветствовать вас, Павел Игоревич.

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Взаимно.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. В свою очередь ко мне можете обращаться – господин первый следователь. Итак, Павел Игоревич, поведайте же нам, что вынудило вас явиться сюда.

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Я присутствую здесь в качестве профайлера, чтобы, пользуясь компетенциями кандидата психологических наук в области криминалистики, представить психологический портрет преступника, причастного к убийству гражданина Михаила Самойлова, составленный в результате проведения экспертизы следов криминального события с целью сужения круга подозреваемых лиц по делу, а также для прогнозирования поведения…

СЛЕДОВАТЕЛЬ (прерывая). Достаточно, Павел Игоревич, спасибо вам. Клянётесь ли вы говорить правду и только правду? Это для проформы.

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ (сквозь очки и после паузы). Если того требует протокол. Клянусь.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Прекрасно, а теперь к сути.

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Тщательно ознакомившись с материалами дела, я пришёл к выводу, что человек, совершивший данное преступление, мёртв внутри. Там нет буквально ничего. Никакие личные мотивы не двигали преступником. Сей акт, очевидно, никак не связан ни с политической, ни с какой-либо иной деятельностью жертвы, также не прослеживается никаких доводов к серийности. Явных следов получения наживы тоже нет. Преступник действовал спонтанно и не преследовал никакой конкретной цели. Касательно половозрастной и социально-демографической характеристики можно смело утверждать, что перед нами молодой мужчина, около тридцати, психически вполне здоровый, может быть, даже с нотками таланта (не самого большого, но таланта), что мы можем заметить по черепахе. Он стоит на распутье, и ему как никогда важно доказать своё существование – в этом отношении он мало чем отличается от типичных представителей своего возраста. С высокой долей вероятности он работал в крупной фирме на типичной офисной должности, что также обостряло потребность в дифференцировании своей личности относительно окружающих его людей. Велика вероятность, что он являлся сотрудником хедж-фонда господина Самойлова, не обязательно действующим, даже вероятней, что сокращённым в последние полгода. Человек-невидимка, очередной неудачник – опрошенные сотрудники его банально не вспомнили. Он из тех людей, что предпочитают отмалчиваться, когда на них давят, срываются они лишь в своих мыслях, проговаривая десятки, а то и сотни вариантов реплик, их мысленные ответы беспощадны, с ходу осаждают начальников, кишат остротами, вспарывая артерии и связки обидчикам. В мечтах жизнь их интересна и полна героизма, раньше они подпитывались сказаниями о Гильгамеше[174], Байроном[175], теперь их хватает разве что на Патрика Бэйтмана[176], а в жизни… а в жизни… а нет у них никакой жизни, они все мертвы внутри.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. То есть вы отрицаете возможность присутствия некоего религиозного или скорее даже оккультного мотива?

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Абсолютно.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Но почему тогда именно черепаха?

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Это онтологический вопрос, очевидно. Однако осмелюсь заметить, в материалах не единожды подчёркивалось, что мы имеем дело не самой черепахой, а с «как бы черепахой». И отсюда мы получаем, что если не будет «как бы черепахи», то и «как бы нас» не станет… Вы слышали байку о сборном человеке?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Сейчас не лучшее время для баек.

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Подростки распространяют её в интернете. Суть заключается в том, что каждый раз к этой истории нужно пристроить что-то новое или хотя бы заменить какую-нибудь деталь, исказить смысл. Я добавляю от себя пустые глаза…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Павел Игоревич, не выходите за рамки дела. Напомню, вы находитесь под присягой. Каждое сказанное вами слово может быть использовано и против вас.

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Это не тайна для меня, это не тайна ни для кого.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Поймите, мы же друг другу не враги.

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Поймите и вы, товарищ главный следователь, тот человек, с которым мы связались, он вовсе и не человек, по большому счёту он – всё, что о нём подумают, всё, что произнесут вслух. Вы говорите «религиозный мотив», и он появляется и вместе с именем жертвы[177] развивается, укореняется, хотя ещё минуту назад и речи об этом не шло. А скажите, что это заказ неведомого закулисного правительства – и оно тут как тут, через посредство нефти запускает свои щупальца в экономики всех стран мира. Любовь, безумие, мистика? Пожалуйста! Будьте откровенны с собой, чего боитесь лично вы?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Павел Игоревич, вы прям в ударе… но не могли бы вы поподробнее?

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Вот в школе, например, талантливому (не одарённому, но просто талантливому) ученику говорят: «Ты хорош в математике, это твоё» – и ведь он находит подтверждение этому в своём малом успехе, занимается математикой, а от всего остального отворачивается, либо же говорят: «Ты хорош в иностранных языках» – и он их учит один за другим. Зачем? Да кто знает-то. Ему скажут: «Убивай» – он убьёт. Если они рождаются красивыми – их подхватывают и несут вверх, откуда затем им предстоит рухнуть вниз; в противном же случае это ничем не примечательные пустоглазые люди. Пустоглазый человек… Вы таких когда-нибудь встречали, господин главный следователь?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Дерзите… Дерзость – это грех.

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Думается мне, что клиент наш красив. А ещё у него чрезмерно прилежный почерк – это в нём и выдаёт сборного человека. И тут как тут главные спутники мёртвого внутри – одиночество и внутренние конфликты, раздирающие душу буквально на части. Одиночество побуждает его в течение дня при каждом удобном случае замыкаться в мобильнике: во время офисной дремоты, затем полуторачасовая дорога в свою окраину, чтобы дома, трижды проверив замок, наконец включить лэптоп и беспрепятственно бороздить просторы интернета, злоупотребляя кофе; по выходным же и праздникам он наверняка заставляет себя выбираться в ближайший парк, где садится на любимую скамейку, ну знаете, деревья, кусты, свежий воздух – создаёт иллюзию приемлемости и продолжает изучать чужие странички в соцсетях, пропуская через себя тонны лишней информации с одной-единственной целью – заполнить внутреннюю пустоту. Жаль, что превозмочь одиночество таким способом не получится, по крайней мере, никому ещё не удавалось, а вот расшатать психику, получить расстройство сна и заделаться в невротики – вполне. Он, может быть, и хотел бы полноценно сойти с ума, но и это ему не под силу – только и остаётся, что играть, играть, беседовать с немыми собеседниками и ещё раз играть. Найти его и вычислить, перебирая «мóтивы», не выйдет, можете хоть сто лет копаться в грязном исподнем. Нам нужны другие ориентиры. Он – исчезающий, когда на него не смотрят, и появляющийся, когда светят на него фонарём. Он – родившийся на ходу разговор с незнакомцами. Он – солянка из того, что осталось в холодильнике, секрет удачного и неудачного рецепта которой прост донельзя. Он – то, что вы в нём обнаружите и что своей рукой в него положите!

СЛЕДОВАТЕЛЬ. И как же его ловить изволите, если он – солянка? С лимоном и оливками?

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ (самодовольно). Спрашиваете. Женщины. Смотрите на женщин, которые бы привлекли его внимание. Он ищет ту, что в первом же абзаце скажет: «Только что мы были всем, чем-то единым, неотделимым от чьей-то жизни – но вот что-то заставило нас появиться на свет, стать крохотной частичкой бытия, которая будет отныне стремиться к тому, чтобы не попасть в набирающий силу водоворот уничтожения, утвердить себя во всё шире открывающемся перед ней мире, куда она сорвалась из своей переполненности, как в жаждущую поживиться за её счёт пустоту»[178], в ответ которой он сможет бросить, истлевая от чувств:

Гаси мне взор: узреть Тебя смогу.

Замкни мне слух: Твоё услышу Слово.

К Тебе я и безногий побегу,

без языка молиться буду снова.

Сломай мне руки – и тогда Тебя

всем сердцем, словно в кулаке, зажму.

А остановишь сердце – ум воспрянет,

И если ум повергнешь Ты во тьму –

носить Тебя и крови мне достанет[179].

Но вот незадача, находит он не их самих, а тех, кто якобы[180] выглядит так. А у них если что и переполнено – так это галереи на телефонах.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. И?

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Ловить нужно на живца.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вы сейчас имеете в виду что-то конкретное?

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ (очень серьёзно). Создавайте псевдопрофили столько, сколько сможете. Во всех соцсетях, каких только возможно. И ничем другим не занимайтесь: заполняйте, заполняйте, заполняйте. Бесконечное количество страниц, бесконечное их содержание…

•••

Допрос Егора (расшифровка)

ЕГОР. Преступление не было совершено.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Что вы имеете в виду?

ЕГОР (уверенно). Оно было выдумано.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Как это выдумано?

ЕГОР. Просто выдумано. От начала и до конца.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вы подразумеваете, что преступление было сначала выдумано? То есть оно было заранее спланировано?

ЕГОР (уже не так уверенно). Я не так сказал.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вы сказали, это преступление было выдумано. Дословно: выдумано от начала и до конца. И если под действительностью в данном случае мы понимаем реализацию преступления, а под идеей – его план или задумку, то выходит, вы буквально утверждаете, что идея определяет действительность. Здесь вы умело отсылаете нас к знаменитой работе неоплатониста Порфирия[181] «Введения к “Категориям”», а конкретно к постановке вопроса о характере родовых и видовых понятий, из которого в дальнейшем через посредство гения Ансельма[182] вырос многовековой схоластический спор об универсалиях. Верно? Подобно слову посреди хаоса случайностей?

ЕГОР (абсолютно неуверенно). Я не совсем это имел в виду.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. То есть вы не подразумевали извечное существование замысла ante rem[183]? В таком случае, быть может, вы занимаете примиряющую позицию Абеляра[184], пытающегося балансировать на двух стульях – universalia sunt in rebus[185]? Это очень точно по современным меркам. Могу вас понять.

ЕГОР. Мне правда стыдно…

СЛЕДОВАТЕЛЬ (хмуреет на глазах). Значит, вы отказываетесь от своих слов?

ЕГОР. Нет… то есть да. Стоп. Или… нет.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (почти брезгливо). Отрекаясь от мира идей, вы волей-неволей скатываетесь в материализм. Неужели вы слепо склоняетесь к варианту Росцелина[186], в котором, напротив, именно окружающий мир определяет мышление, а идеи возникают post res[187]? Неужели вы не замечаете той опасности, что несёт номинализм вслед за радикальным обеднением души? Однобокая безвкусица.

ЕГОР. Я один ничего не понимаю?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Забавно. То есть теперь, по-вашему, и понимать «что-то» возможно? Этим вы, очевидно, констатируете принципиальную познаваемость бытия. Вы же помните «Первое послание к коринфянам», 8:2?

ЕГОР. Нет.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. «Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего ещё не знает так, как должно знать».

ЕГОР (закрывает лицо ладонями, издаёт громкий вздох, полный отчаяния). Почему так сложно?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А вы, значит, считаете, что всё должно быть проще? Видимо, и проблемы существования внешнего мира пред вами не стоит?

ЕГОР. Ультрасложно!

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Надеюсь, вы обладаете вескими доказательствами ваших весьма смелых утверждений. Хотя это очень даже просто: в вашем случае, как показывает практика, достаточно лишь взглянуть на свою руку.

ЕГОР. При чём здесь мышление? Какую руку? Ты что, мужик, тоже дед инсайд? Я говорю: никакая башня не сгорала на самом деле! Никто не убивал какого-то там «директора» и не похищал его дочку. Зачем вы все ему подыгрываете?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Так и запишем: «Какого-то там директора». Чего ещё «не было», продолжайте, очень интересно. (Достаёт из кармана пиджака карту – шестнадцатый аркан таро и небрежно кидает по центру стола, обтянутого зелёным сукном.)

ЕГОР. Не было… не было никак ядерных взрывов, да и войны-то толком не было.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (заметно встрепенувшись). Так, опустим то, что ваше последнее высказывание – это банальная подлость. Но вот про взрывы никто и не говорил.

ЕГОР. И что?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Что ещё за ядерные взрывы? Поведайте следствию.

ЕГОР. Обычные ядерные взрывы… там уран взрывается, я не знаю… В чём суть вопроса?

СЛЕДОВАТЕЛЬ (напряжённо). Так-так, гибель Урана и рождение из его гениталий Небесной Афродиты, чьим атрибутом, как известно, являлась… кто? Черепаха – символ женского целомудрия. Это какая-то скрытая аллегория на Содом и Гоморру[188]? Или прямая угроза?

ЕГОР. Да никто никому не угрожает… нет, ну кто-то где-то, может, и угрожает кому-то, но это не наш случай. Это же мем про остров в Индийском океане, на котором есть озеро, на котором есть остров…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. То есть, по-вашему, никаких ядерных взрывов на самом деле не было?

ЕГОР. Были, наверное… Как же он назывался? Не напомните? Палау?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Не знаю, что за лингвистические игры вы тут затеяли, но учтите: вам придётся ответить за каждое слово перед судом.

•••

Допрос Иры (расшифровка)

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Представьтесь, пожалуйста.

ИРА. Ира, Ка…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Не ваше имя, а имя профиля, будьте так любезны. Можете не переживать, по правилам в общественном протоколе ваше имя будет скрыто.

ИРА. i*a_k*l*n*.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Добрый день, i*a_k*l*n*. Знаком ли вам пользователь с никнеймом сr*ebrl*e?

ИРА. Да, я её знаю, а к чему это?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вы подписаны друг на друга, так?

ИРА. Верно.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Отлично.

ИРА. А что случилось?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Госпожа i*a_k*l*n*, соблюдайте, пожалуйста, этику допроса. Как часто вы проявляли активность по отношению друг к другу? Я имею в виду, оставляли комментарии, ставили оценки, делали репосты.

ИРА. Достаточно часто, да. Но при чём здесь это?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Напомню ещё раз: я спрашиваю, вы отвечаете. Можно ли заявить, что вы целенаправленно следили за жизнью данного аккаунта? Не пропускали ни одного поста, просматривали все истории?

ИРА. Да, мы же со школы знакомы с Лизой…

СЛЕДОВАТЕЛЬ (раздражённо). Госпожа i*a_k*l*n*, попрошу называть данного пользователя по выбранному им самим имени.

ИРА. Хорошо.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вам известно, где она сейчас?

ИРА. Нет.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Не рекомендую вам выгораживать её туловище.

ИРА. Я никого не выгораживаю!

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Выгораживаете. И тем самым лишь вредите и сr*ebrl*e, и самой себе. Вы ведь ознакомлены с правилами пользовательского соглашения.

ИРА. Я не понимаю, о чём вы.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (кидает на стол договор). А как это называется? Здесь стоит ваша подпись.

ИРА. Что это?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Попрошу обратить внимание на пункт 8 – «Обязанности сторон», в частности на подпункт 8.411 – «Пользователь социальной сети обязан по первому запросу предоставить всю необходимую информацию представителям цифровой администрации о пользователях, на которых подписан».

ИРА. Ничего не пойму, я вижу это впервые.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Прекратите препираться. Неужели сr*ebrl*e и впрямь не доверила бы свои планы столь близкой подруге? У нас есть все основания полагать, что из всех её 484 друзей она больше всего взаимодействовала именно с вами, только за последний год между вами состоялся обмен 334 лайками, 93 комментариями и добрыми полутора тысячами личных сообщений.

ИРА. Это вообще законно?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Госпожа i*a_k*l*n*, наше терпение подходит к концу, или вы будете отвечать сами, или мы вам поможем.

ИРА. Вы меня пугаете.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Иногда мы и сами себя пугаем. Но что поделать, в своё время нам всем воздастся по заслугам. Изучив вашу переписку с госпожой сr*ebrl*e, мы обратили внимание на то, что вы какое-то время назад жаловались на сетевое преследование. Почему вы не обратились в соответствующий орган, а именно сетевую полицию?

ИРА. Какая ещё сетевая полиция?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Госпожа i*a_k*l*n*, это уже тянет на оскорбление представителя сетевой власти.

ИРА. Вы меня в чём-то подозреваете? С Лизой всё в порядке? Она жива? Я ничего вам не скажу без моего адвоката! У меня есть права!

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Ну зачем вы так, мы же не хотели по-плохому…

Июнь, 24

Гребу в ночи вёслами, тихо скользя по глянцевому полотну канала имени Москвы. В пульсирующих бликах на водной ряби угадывается пылающее за спиной пламя над каркасом третьего корабля, пропитанного доброй сотней галлонов керосина. Весло впивается в чёрное, исчезая в его плоти, отдаляя меня от места преступления и одновременно от сакральной точки невозврата. В этот момент я перестаю быть пассивным наблюдателем; опуская вёсла и придавая через посредство своего плечевого аппарата импульс старенькой деревянной посудине, я впервые в жизни становлюсь действующим лицом, и мне страшно. Так страшно не было ещё никогда. Впереди безудержная тьма: сколько крови пролито, а сколько ещё прольётся? Весло впивается в чёрное, исчезает в его плоти и вновь вырастает над ним. Только сейчас, отплыв от берега на достаточное расстояние, я обнаруживаю, что ноги по щиколотку ушли в ледяную воду. Старый мудак продырявил лодку, а вот и штопор, и железная кружка – не лишён чувства юмора. Теперь приходится не только грести, но и вычерпывать чёрное из лодки – сразу подотпустило, стало легче.

«Никто и не говорил, что будет просто, – отзываются в памяти его слова, корпящего над деревянной черепахой; зажигалки и спичек не нашлось, посему пришлось разводить огонь по старинке при помощи трения палочки о доску. – Что хочешь, то и будет правдой, благо выбор есть, в наличии любая правда на любой вкус: освежающая, с ароматом арбуза, из натуральной/искусственной кожи, немецкое качество, без глютена, с характерным подбородком, инклюзивная правда – не допускающая угнетения уязвимых социальных групп, с игривыми стразиками, кошерная, лирическая – оттенков пряного клёна, научная – с кристально чистым звучанием, консервативная – с престолом и перьями, горизонтальная – с консенсусным принятием решений, фрагментированная субполитическая, смолотая в порошок – удобная для ежедневного употребления, в форме мишек и тигров (и прочих гендерно-нейтральных зверюшек), экологически чистая, самодостаточная вегетарианская, благотворительная, с самозатачивающимися лезвиями, бесшовная, изготовленная исключительно из местных продуктов, слепящая (с повышенным содержанием клетчатки), опьяняюще-желанная (без побочных эффектов), откровенно-возбуждающая, отвлечённая от объекта, иначе говоря – первородная, парадоксальная, поставляемая с комплектом зимней резины, не знающая границ, отталкивающая и даже пугающая, в меру разбавленная, ювелирная правда 980-й пробы, трансгуманистическая, с явным национальным подтекстом, высокотехнологичная – весьма меткая, безальтернативная, анонимная (с доставкой на дом), пригодная для посудомойки, тривиальная, с поляризованным стеклом, кипячёная – правда al dente, полностью произведённая из переработанных материалов, конечно же, всегда в наличии безлактозная (на альтернативном молоке), а заодно и без кофеина, перфорированная, способствующая набору мышечной массы, игриво прикусывающая губы, не закупоривающая поры, невесомая, придающая дополнительный объём, повышенной проходимости (высокая подвеска), энергонезависимая, пролонгированного действия – злободневная, дерзкая – из микрофибры, актуальная, феерическая, услужливая, пунктуальная, грамматическая, локальная, чебуречная, начертанная по золотому сечению, по-аджарски, гладкошёрстная (не рекомендуется гладить против шерсти), подходящая для беременных, без ГМО и эффекта красных глаз, быстроразлагающаяся плюс жиросжигающая, ментальная – способствующая сияющей улыбке и здоровью дёсен, правда напрокат, правда для гурманов, экономная (смешные цены), говорящая сама за себя, выдержанная в дубовых бочках, саморазвивающаяся (не вызывает раздражения кожи), не убивающая, но делающая сильнее, пунктуальная (со смывающейся втулкой), предостерегающая от саморазрушения, своевременная, до десяти раз более производительная, антибактериальная, представительского класса, созданная нейросетью, звукопоглощающая, ну и наконец, правда, за которую проливают кровь. Разложены они все по полочкам, развешаны на вешалках, нужно ещё покопаться в их складочках, чтобы найти бирку с ценником. При покупке трёх правд мы оформим фирменную бонусную карту. Для вашего удобства тут же, не отходя от кассы, можно оформить кредит без первого взноса, залога и поручителей, а то, что написано мелким шрифтом, – не нарушает прав человека и принципов свободы, это самое важное. Правда – это ложь, вязкая липкая ложь, раз наступив в которую, не отмыться вовек. Человек – это ложь и жестокость. Всё полотно человеческой истории удачно смонтировано ложью. О, пошла!» Бледное апельсиновое свечение сонливо прошмыгнуло по краю листочка офисной бумаги, затем, как будто пробудившись, вдруг вспорхнуло и съело его разом, перебросилось на остальные ставшие вдруг маловажными отчёты и договоры у основания черепахи.

«Чик».

– Дай, дай скорей ещё бумаги!

По инерции я сунул руку в карман и предал огню большую часть своих записочек. Одну же из бумажек я из любопытства задержал. Это был нераспечатанный бархатный конверт без указания отправителя и адреса, только число – «24.06», смутное чувство тревоги вдруг завладело мной, но на фоне разгорающегося пламени это волнение отдавало чистым фарсом. Отойдя немного в сторону от заливающегося смехом Директора, я вскрыл его. В конверте оказалось письмо, написанное от руки:

«Когда же, когда же, мой милый Стужин? Мы ждём тебя всё в том же месте – на ярмарке, что разбивается за городом, а ты уходишь по дороге дальше и дальше от своей семьи. Арлекины, паяцы, жонглёры и, конечно же, я – нам всем начинает казаться, что ты не воспринимаешь нас всерьёз! Но мы же тоже люди, нам холодно, голодно, тесно на маленькой деревянной платформе, парящей высоко-высоко над землёй под куполом цирка, что за эти годы прилично прохудился. Мы тоже не вечны, мы стареем. Сквозь дыры полотна за нами следит луна, и, как бы это противоестественно ни звучало, нам страшно. Да, нам тоже бывает страшно. Мы были в тот день на арене, мы видели, как падает вниз наш Пьеро, мы видели, что может случиться с каждым из нас, если мы оступимся. Музыка оборвётся, всё, что двигалось, остановится – не сразу, но остановится, раздастся сначала один детский вопль, за ним подтянутся остальные. Так случается: люди падают вниз и перестают быть людьми, от этого не убежишь. Но мы продолжаем и дальше балансировать на нити, это не повод останавливаться, мы продолжаем ждать, когда же, наконец, и ты решишься… Ты помнишь Петю? Петя уже не ребёнок, Пете почти шестнадцать, и хоть он и не подаёт виду – он скучает по тебе. Не проходит и дня, чтобы он не вспоминал тебя.

Но что случилось на этот раз? Ты, как всегда, заработался? Или, может, подвернул ногу? Или рыжего котёнка пришлось снимать со старого тополя? Бывает же! Снова повздорил с кем-то в очереди в магазине? А теперь мысленно мстишь им, что аж скакнуло давление и извилины разбухли от перенапряжения? А может, глаза болят от долгого листания страничек твоих подружек, которые даже и не догадываются о твоём существовании?

А Зина? Её же так зовут? Это не совсем то имя, верно? Я тебя знаю. Ты испытываешь слабость к некоторым женским именам: софия, лиза, заря, слива, а затем прибавилась зина. Что это за имя вообще? Зина – корзина. Но я приняла и этот ярлык, ведь ты сам наградил меня им, пополнив таким образом пантеон виртуальных богинь. Тебе нравится глазами пробегаться по очертаниям звуков, пока ещё не произнесённых вслух, и то чувство, что зарождает внутри их эхо, тебе нравится быть с ними и то, как пальцы неспешно сжимаются на горле этих слов, отсылая твоё внимание прямо к их субстанции, к их плоти, их идее. Тебе нравятся негативы, что висят на прищепках, то, как они блекнут на глазах, и ты не успеваешь поместить их в фотоувеличитель. Но Зина – это уже перебор.

Озаботься, пожалуйста, вдумчивым ответом, дорогой Стужин, и не смей внушать мне снова, будто я манипулирую тобой. Всё вышесказанное вообще не про это. И в то же время обиду я не скрываю, не за себя лично, за Петю и каждого из нас, ведь ты дал нам слово идти с нами до конца.

Пишу шёпотом: мы даже сейчас ждём твоего возвращения».

– При чём тут вообще Зина? – произнёс я вслух озадаченно и поспешил избавиться от письма вместе с оставшимися в кармане бумажками.

•••

Проводив взглядом двух дам в жаккардовых плащах, я рухнул на колени и пополз обратно к Лизиному дому[189] на подозрительно лондонской улице[190], пополз мимо малины, вдоль низкого деревянного забора, мимо ряда гордых слив, колодца, кустика черноплодки, в ботаническом мире зовущейся аронией, пока не упёрся в порог её дома.

– Увези, просто увези меня куда-нибудь в Европу или Америку. А лучше в Австралию. – Лиза бросилась мне на шею с порога. Я испытал смутное чувство надежды от тепла её тела, настоящего живого тела. – Они рядом. Мне страшно.

Спустя три года и двадцать восемь недель (ровно столько потребовалось, чтобы вместить события, описанные и неописанные в моём личном досье, вплоть до кончины Директора) мне представился случай воскресить в памяти возвращение с фронта. При одном лишь визуальном сравнении поезд с дедом внутри по всем пунктам уступал составу, на котором мы с Лизой совершили не оправдавший надежд побег[191] из Москвы за границу.

Глубокой ночью, в полнейшей тьме без каких-либо осветительных приборов на перроне толпились тысячи силуэтов в ожидании загрузки. Если же кто-то позволял себе включить фонарик на телефоне, чтобы отыскать, например, потерянные ключи, на него тут же обрушивался шквал приглушённых цыков. Тьма, широкополые шляпы и медицинские маски были негласным правилом, введённым исключительно из-за репутационных рисков. Силуэты без остановки натыкались на огромные чемоданы, из карманов и сумок у них выпадали с характерным звоном слитки и россыпи драгоценных камней, они шёпотом выругивались – кажется, мы единственные были налегке. Причина же столь деликатного подхода со всеми его неудобствами становилась очевидной, стоило зайти на борт. Вместо изгаженных узких сот пассажиров встречали огромные вагоны-купе, своим последовательным расположением напоминающие дворцовые анфилады XVIII века (лепнина[192], дерево, шёлковые обои), плюс с десяток портье в фирменных ливреях – это вам не ссаные полки с варикозным привидением, а три полноценных тщательно прорисованных уровня, оборудованных ради удобства лифтом с двумя лифтёрами, в чьи обязанности только и входило, что синхронно открывать и закрывать механические двери да нажимать за тебя кнопку нужного этажа.

Я с детским восторгом разглядывал мельчайшие детали: искусно выточенные элементы декора, бронзовые винтажные телефоны с диском, мозаики, фрески – и в то же время не мог отделаться от острого ощущения зацикленности, а может, даже помешанности Софии на эпохе классицизма, к которому моё сердце не лежало, как и к барокко и ампиру[193]. Несмотря на анахроничность, конечно же, нельзя было не отметить уровня мастерства и изящества в исполнении. Часами напролёт изучая один вагон за другим, я обнаруживал то тут, то там, что суть её привязанности составлял не сам даже дворцовый стиль и роскошь, а тоска по сдержанной величественности, что ушла из этого мира вместе со своими витиеватыми золотыми подсвечниками[194]. В интерьерах для Софии содержалась концентрация ушедшего навсегда отношения к прекрасному, столь опасного и радикального для нынешнего общества сетевого ресентимента, к которому относился и я.

Колоннада и пилястры, мрамор, позолоченные рельефы, яхонтовый отлив дерева – наша случайная встреча с Софией в годы юности зародила связь, длящуюся всю дальнейшую сознательную жизнь. Её письма, написанные непременно пером, настигали меня в самых разных точках мира, привнося её легко узнаваемый стиль в мою действительность. То тут, то там посреди живописных гор стареющей Европы и скалистых бухт, в которых угадывались средиземноморские мотивы с сотнями мачт, пронзающих небо, среди небоскрёбов Америки и её прерий я обнаруживал вместе с открытками, нарисованными тушью и акварелью, покрытые патиной бронзовые изделия: портсигары, карманные зеркальца, монокли и просто детали каких-то механизмов, инкрустированных жемчугом. И всякий раз её очередной шедевр возвращал меня к особняку и нераскрытому делу.

На этот раз София превзошла саму себя: поезд был безупречен, но особенно моё внимание привлекла реплика босховского «Поклонения Волхвов», которую она расположила в небольшой проходной зале на третьем этаже. Вместо поиска улик я подолгу стоял напротив полотен, перебирая каждый их квадратный сантиметр; на один лишь город с его башнями и ветряными мельницами, холмами и лесами в центральной части триптиха у меня ушло не менее двух часов, и всё же на следующий день я с ходу наткнулся на новую, ранее не замеченную деталь – одинокий крест на берегу реки. Вдруг неожиданно для себя я перекрестился, испытав при этом нездоровое давящее чувство, ведь, исходя из сюжета (юный Иисус восседал на коленях Богоматери), крест ещё не мог являться символом всепрощения, а значит, был помещён туда только с одной целью – как орудие наказания. Распят ли кто-то на нём или нет, я разглядеть не смог – не хватало разрешения[195].

– Здесь точно кого-то убьют.

– Уже убили, – раздалось по внутреннему каналу связи.

Чувство долга нависло надо мной хмурыми тучами, с другой стороны, на меня давило осознание, что убийца давным-давно известен. Если сначала я ещё сомневался, то теперь знал наверняка – это не я убил Директора. Меня подставили. Ещё этот «внутренний канал связи», что за чертовщина? В надежде избавиться от тревожных мыслей, заставших меня врасплох, я не глядя рванул по винного цвета коридорам и вскоре очутился на антресольном этаже, ограниченном резной балюстрадой.

Сверху мне открылся вид на просторную залу пиано нобиле[196], оформленную в изысканных бирюзовых тонах со множеством позолоченных элементов и мебелью, имитирующей Жоржа Жакоба[197]. Основной свет был погашен, горели только несколько нижних свечных светильников, порождающих гильош теней. Между полуколоннами, что поддерживали куполообразный потолок, были предусмотрены ниши с античными статуэтками менад и декоративными фонтанчиками[198], обвитыми мраморным плющом. Напротив компактной сцены, наглухо запечатанной тяжёлыми бархатными кулисами, по центру были выставлены буквой П столы, сервированные для торжественного ужина и обильно украшенные свежими цветами: васильками, цикорием и чертополохом; за столами неподвижно сидели в абсолютной тишине представители нашей эмигрирующей элиты в великолепных нарядах, сошедшие будто с полотен Джованни Больдини[199]. Лишь мерное покачивание их фигур вразнобой с танцем теней выдавало, что передо мной не восковые фигуры, но живые люди.

– Три! – вдруг хором выкрикнули никак не меньше сотни голосов и вновь затихли; в то же время лица некоторых дам демонстрировали волнение.

Во главе стола была выстроена композиция в два человеческих роста изо льда в форме порхающих лебедей, чьё направление полёта совпадало с направлением движения поезда. Тысячи крошечных язычков пламени отражались в ледяных гранях, что многократно усиливало инфернальное впечатление.

– Два! – снова выкрикнули фигуры.

– Что тут происходит? – поинтересовался я у пробегающего мимо капельдинера с яркими седыми висками.

– Господа ведут обратный отсчёт, – ответил он шёпотом, брезгливо окинув меня с ног до головы.

– Один! – Волнение охватило всех гостей до единого.

– Обратный отсчёт чего?

– Миль, оставшихся до западной границы, – добавил он с явным укором. – Господам кусок в глотку не лезет, пока они здесь.

– Ура-а!

Стоило преодолеть сию невидимую черту, как зажёгся разом весь свет, какой только был, ослепив успевшие привыкнуть к полумраку глаза, со всех сторон раздались радостные возгласы фанфар, загремели хлопушки, зазвенела посуда, затрещали бенгальские огни, что заставило меня незамедлительно принять горизонтальное положение и максимально уменьшиться в объёме.

Ошарашенный, я едва нашёл в себе силы подползти к балюстраде, а снизу уже вовсю разгоралось грандиозное пиршество, многочисленные официанты, наводнившие залу, едва успевали подливать шампанское, подносы их ломились от изысканных яств: омаров, лангустов и осетрины; дивные запахи, от которых кругом шла голова, заполнили пространство; откуда-то даже притащили оленя, запечённого на вертеле целиком, а в качестве закуски – приготовленная особым способом пена из печени медведя, подающаяся на шипящем блюдце с жидким азотом и крыжовником. В момент, когда интенсивность позвякивания бокалов достигла своего апогея, с потолка рухнули с мягким обволакивающим шелестом кулисы, открыв взору собравшихся здесь диссидентов оркестр: две скрипки, виола, пикколо, виолончель и ещё долговязый проныра с начищенными до блеска тарелками. Музыканты будто сорвались с поводка, распространяя среди вагонов лёгкость мазурки, а среброголовый дирижёр с необычайно загорелой кожей то и дело поворачивался в профиль и сиял ослепительной полуулыбкой, как бы спрашивая: «Ну как вам? Я ещё и не так могу!»

Гости учтиво кивали друг другу, демонстративно раскладывая белоснежные салфетки на коленях, они непринуждённо обсуждали последние сплетни и сводки политических событий, но уже применимо не к России, а к тем странам, куда направлялись. То и дело в их утончённых мёд-речах всплывали фразочки на немецком, ирландском или французском, которым непременно предшествовало напускное пощёлкивание пальцами и невозможность припомнить подходящее словцо в русском лексиконе. Подобный приём встречался всеобщим одобрением и подхихикиванием.

Для развлечения чревоугодников и дополнительной услады их органов визуального восприятия в центральной части залы выступали две хрупкие балерины в полупрозрачных пепельно-чёрных пачках. Они эротично вились вокруг друг друга, едва касаясь пола кончиками пальцев, под ласкающую слух музыку, чавканье и непристойные комментарии особо возбуждённых господ, чьи разрумянившиеся барышни испепеляли petites rats[200] взорами, исходили желчью и злорадством.

Всё ещё лёжа (нельзя не отметить чрезвычайно приятных тактильных ощущений от контакта с первосортным кашемировым ковром ручной работы), под грохот своего сердца я с отвращением наблюдал сквозь балясины, как многочисленные бизнесмены, чиновники, артисты эстрады, землевладельцы и религиозные деятели уделывают скатерть пятнами различного происхождения, как они за считаные минуты дуреют под действием спиртного и вседозволенности, глаза их заливаются кровью, а лбы покрываются испариной. Остроты сих благородных господ становились всё менее остроумными, а слюни из разинутых ртов их спутниц разлетались по сторонам всё шире, причёски тем временем вслед за манишками утопали в топлёном жире и оленьих потрохах.

Так вскрывается, точно тёркой, кожура благопристойности – человек не ведает, чего хочет.

К подаче десертов и дижестивов выкрики их и вовсе сделались нечленораздельными. Они рычали, хрюкали, лаяли, кукарекали на манер диких зверей и птиц. Видный чиновник – бывший зам. губернатора одной из сибирских волостей – нашёл занимательным поедать яства без сковывающего посредничества столовых приборов, предпочтя для этой цели более естественную позицию – стоя на четвереньках. Остальные поспешили последовать примеру политического деятеля. Изгваздавшись с ног до головы, заслуженный доктор-окулист не нашёл ничего лучше, чем рывком сорвать с себя одежды, включая исподнее, и пуститься в пляс. Не прошло и мгновения, как вслед за ним похотливые безумцы принялись рывками сдёргивать с туловищ фраки и помпезные наряды, оголяя тела дряблые и совершенные. Вторая ракетка Уимблдона изящно нырнула с разбегу в самую гущу, угодив знаменитому блогеру коленом прямо в нос. Кровь хлынула наружу, раздались душераздирающие вопли, которые тут же были подхвачены скрипкой, жалобно заскулившей со сцены. А спустя полминуты они уже вовсю сношались, подначиваемые набирающей обороты музыкой, сливаясь в единую исступлённую массу, где речи не может идти о делении на личности, – визуально это напоминало мурмурацию. Честное слово, это было уже чересчур. Обступая балерин со всех сторон, масса падала ниц к их ногам и прижималась к полу, как если бы гравитация выросла в разы, а те в свою очередь продолжали свой гипнотический танец как ни в чём не бывало, ступая прямо по ёрзающим тушам. Невозможно было определить, кто первый достал ножницы и отрезал по кусочку ткани от их балетных пачек, те, кто были в первых рядах, тут же включились в новую игру и принялись рвать наряды, царапать на их телах непристойности, самые отвратительные и низкие слова, поднятые со дна колодца их душ, плевать в них, тыкать в них вилками сначала легонько, как бы в шутку, а потом уже не стесняясь; кто-то замахнулся камнем, в то время остальное стадо с неприкрытым интересом наблюдало за человеческим страхом, не прекращая сношений.

Вдруг музыка резко затихла, предоставив чавкающие звуки, остервенелые стоны и рыки самим себе, застыли и юные танцовщицы. Сначала едва-едва, набирая издалека, затем активней вступили барабаны, а главные двери, распахнувшись, явили зале мою обнажённую спутницу; с каждым Лизиным шагом взбудораженная масса, благоговея, расползалась перед ней и смыкалась позади неё. В центре потрёпанные балерины торжественно водрузили на её вьющиеся волосы корону из свежеспиленных рогов марала, облезающих и обильно кровоточащих.

В этот момент Лиза медленно подняла глаза, посмотрела на меня виновато и слегка пожала острыми плечиками, мол, а я чего, я ничего. Пластический хирург, проследив за её взглядом, заметил меня, выплюнув чью-то обвисшую грудь, залился остервенелым лаем; остальные, неохотно отрываясь от своих гедонистических услад, вслед за ним потянули наверх свои раздражённые морды и принялись бесцельно выть.

«Всё ясно, – подумал я, – это проекции».

Человеческая природа и сама тьма внутри всегда извернётся, найдёт способ подстроиться под обличающий свет морали и сознательности. Я попятился ползком обратно в лабиринты винного цвета, не дожидаясь, когда толпа начнёт действовать, но тут же, в коридоре, наткнулся на зловредного капельдинера. Он с надрывом волочил в залу огромную глиняную амфору с оливковым маслом для облегчения трения туловищ. Опередив любую его реакцию, я нанёс прихвостню мощный удар с локтя в область кадыка. Это надо было видеть: даже в падении его содержался жест осуждения моего крайнего невежества, амфора в свою очередь тоже грохнулась, исторгнув из себя значительную часть содержимого. Осознавая последствия, я рванул, тщетно пытаясь на ходу восстановить в памяти маршрут. Тыкаясь то в одно, то в другое купе, я обнаруживал кабинеты с обширными библиотеками, кладовки, откуда на меня тут же сыпались швабры и мётлы, помещения с пустыми клетками неясного назначения. Сколько раз это уже повторялось? Сколько раз мы отрезали себя от родной земли, от родной истории и взамен оказывались ненужными[201], лишними[202], преследуемыми[203]? В полубреду я натыкался на заполненные густым молочным дымом комнаты для игры в винт, в которых битком было лиц с завидными холёными усами в гусарских шинелях, они громко хохотали, переминая полнотелых куртизанок на своих коленях. Я расталкивал всех и бежал дальше, а за окном тем временем вырастали зубоскальными силуэтами предгорья Альп.

Когда же я наконец смог добраться до нужного купе, то с облегчением обнаружил Лизу напряжённо дочитывающей последние страницы «Women in Love» Дэвида Лоуренса в оригинале.

Я запретил ей появляться на публике, фотографировать и выкладывать что-то в интернет, ведь её могли узнать, как-никак она была официальной наследницей компании своего ненаглядного папочки, на чью смерть стянулись какие только возможно падальщики, демонстрирующие готовность приобщиться к куску треснувшей империи.

•••

Я порвал напополам фото Лизы с отцом и выбросил вторую половину в чёрное.

Июль, 6

Не в силах преодолеть отвращения, мною было принято решение сойти с поезда на ближайшей станции, несмотря на глубокую ночь. Даже учитывая то, что билеты из России поглотили добрую половину денежных ресурсов, в нашем распоряжении всё ещё оставалась приличная сумма, которой при рациональном расходовании должно было хватить на годы беззаботной жизни.

Первое, на что наткнулся мой бессонный взор в небольшом тирольском городке, – кровавая с потёками надпись поверх плаката с рекламой молочного шоколада «Suche Frieden und jage ihm nach»[204]. Вместе с нами сошло несколько пристыжённых барышень в компании коротконогого кругляша, что семенил за ними с виноватым видом. Очнувшиеся от опьянения свободой пассажиры испытывали муки совести вперемешку с похмельем. Но это ненадолго, всего-то лишь нужно употреблять больше жидкости, сосредоточиться на неторопливых прогулках, а местный воздух доделает оставшуюся часть работы, и уже к вечеру можно будет поднимать хвалебные тосты за здоровье новой Родины.

•••

Поначалу это были лишь точки, крошечные заусенцы: если изловчиться и потянуть за них, открывались маленькие сочащиеся ранки. В гостиничных номерах и апартаментах я с азартом тёр обои рукавом, но глянцевые нефтяные крапинки не поддавались. В них таился завораживающий объём. Лиза каждый раз с удивлением обнаруживала меня уткнувшимся носом в стену за попыткой раскрыть двуличие её поверхности. Я мог простоять так час или два, не заметив того. Я знал наверняка: это стены, стены убили Директора, стены вынуждают нас без оглядки бежать, стены развязывают войны, точнее, то, что в них скрыто, их непроницаемость. Осталось лишь найти доказательства… Если постараться, в каплях можно было разглядеть перевёрнутый силуэт. В крошечном отражении я внимательно слежу за тем, что зовётся мной, и не могу поверить, мне страшно от того, что это может оказаться правдой. Скованная поза, пустой взгляд, как у мёртвой форели на рыбном прилавке, безыдейная полуулыбка, в то время как буквы, начертанные на второй половине лица, тревожно ищут раскаяния – они мои! И ведь я терпеть не могу в людях мнимую отстранённость, что на деле взывает к жалости, выпрашивает, словно капризное дитя, чтобы чья-нибудь грудь сделалась нежным пристанищем для неприкаянной головы. Знаем мы этих байроновских героев. Разве это я? Жалкий лжец лишь притворяется мной.

Иной раз Лиза не выдерживала и буквально силой вытаскивала меня на прогулку по лесам или магазинам, и для меня почти всегда было откровением наше месторасположение – я вечно терял нить повествования, не обнаруживал в себе ресурса для наблюдения за переездами, ибо в них не содержалось ничего принципиально нового: самолёты, поезда, автобусы, рюкзаки, студии и отели. «Finde den Geist» менялось на «Βρείτε το Πνεύμα», «invenire spiritum», а ран и шрамов на стенах становилось всё больше, и вместе с их числом росло чувство моей личной ответственности перед катящимся в тартарары миром.

В тот же день в начале июля мы арендовали номер в гостинице в горах с завораживающим видом на белоснежные вершины, окаймлённые глубокой изумрудной пеленой. Номер c лёгкой нижней подсветкой был отделан панелями из дерева с присущими альпийскому стилю минимализмом и практичностью и наполнен лаконичной мебелью без какого-либо намёка на лоск и аляпистость – я оценил это с порога. А вот шрам я обнаружил не сразу. Пока Лиза принимала душ, я искал его по характерному запаху нагретого на солнцепёке асфальта, искал минут десять, прежде чем додумался отодвинуть шкаф.

Да, это оно – то самое чёрное, что стекало слезой по щеке командира[205], – я лицезрел квинтэссенцию цивилизации, экономическое чудо, на чьё зарождение в земной утробе ушли миллиарды лет, пока наконец Земля не разродилась достаточно искушённым зрителем, который, будучи мерой всех вещей, способен оценить по достоинству её шедевр. Загвоздка в том, что зритель в какой-то момент возомнил этим шедевром самого себя, впрочем, такое случается даже с самыми опытными и осторожными ценителями театра[206].

– Мы наивно полагаем, что нефть для нас, а не мы для неё! – вопит Директор, пританцовывая, и наблюдает за тем, как облепиховые язычки пламени охватывают вишнёвый панцирь черепахи. – Сколь много нефти мы ни израсходуем, в конце концов мы сами станем ей, и, будто в доказательство, мы делаем всё, чтобы приблизить этот миг. Безрассудно сжигая – мы дышим ею, – тут Директор делает показательно глубокий вдох и закашливается от дыма, – отравляя океаны и почвы продуктами её переработки – мы питаемся ею. Она вберёт нас, как вобрала всех умерших доныне, хоть одна молекула от каждого да останется в ней. Нефть – это буквально мир Теней, это Аид[207], а хочешь – Шеол[208], Диюй[209] – вечно неразрешимая загадка для живого взора, подол одеяний Нюкты[210], инстинктивно пугающих своей непроницаемой структурой. Это единая душа всех когда-либо живших существ, и все мы состоим в её культе: возводим алтари в её честь, ревностно соблюдаем обряды, распространяем её влияние – она движет нами. Всюду нефть и её дары, тварные дары забытой Геи[211]. Нефть сцепляет нас надёжней всяких чувств и рацио; неслучайно именно нефтью пропитывались стены Вавилонской башни в древности, ею же они пропитываются и сейчас. Мы вынуждены извечно строить Башню, но каждый раз она рушится, и мы начинаем сначала, снова и снова, подобно Сизифу. Нефть – величайшая империя в истории, которой неведомы никакие границы…

И, таращась в потрескавшуюся стену ветхого домишки в какой-то «не вылизанной, а настоящей»[212] португальской или исландской деревушке, я невольно продолжаю при помощи угля фиксировать услышанную единожды мысль безумца:

«…мир испорчен, стены насквозь пропитаны смертью, воздух пропитан смертью – не потому ли мы бежим из расколдованного мира, лишённого очарования сказок, в виртуальность? Притом бежим, будто застигнутые врасплох стихийным бедствием, побросав всё нажитое добро, бежим туда, где больше не нужно “быть”, но достаточно лишь “казаться”. И там нас не найти…»

В следующее мгновение я увидел перед собой нескольких бюргеров, посасывающих неторопливо грюнер вельтлинер[213]. Лизина рука тянула меня мимо.

– Подожди, я же не закончил, не успел сфотографировать…

– Порча имущества нам недёшево обойдётся. Откуда у тебя уголь?

– В кармане нашёл.

Многие гостиницы и базы отдыха за последние три года переквалифицировались в «оздоровительные комплексы». После того как некоторые западные страны охватила эпидемия различных неврозов и паранойяльных расстройств, граждане стали получать от врачей рекомендации почаще находиться за городом и пореже читать новости. Отдыхающие проводили нас тревожными взглядами.

«Очень важно напоминать себе, что вы ни при чём. Чтобы ни происходило в мире, вы ни при чём».

«Марсоход “Кьюриосити” проявил странную активность, на Землю поступил сигнал с Красной планеты, который пока не получается расшифровать. Напомним, неделей ранее похожий сигнал поступил с аппарата “Вояджер”, покинувшего пределы Солнечной системы».

«Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём…»

«Они как будто прощаются с нами».

«Вы ни при чём».

«Учёные пришли к сенсационному выводу: любви официально не существует. Споры об этом не утихают более полувека, теперь же на основании исследования, в котором приняли участие более двадцати тысяч человек, можно заключить о полной победе рациональности. Любовь – не более чем патологическая маниакальная реакция на внешний раздражитель, обусловленная выбросом гормонов (в первую очередь дофамина, окситоцина, вазопрессина, половых гормонов – тестостерона и эстрогена), которая впоследствии нередко обращается спадом активности и депрессией. В ближайшем будущем перед учёными стоит цель разработать лекарство для тех, кто не желает сталкиваться с побочными эффектами рудиментарного чувства».

«Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём…»

«Итак, возвращаясь к последним событиям: приоткрылась завеса тайны надписей, появившихся по всему городу за ночь. Таинственный культ Матери-сети приобретает всё более широкий охват, его последователи становятся радикальней».

«Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём…»

«Нужно ехать в горы, подальше ото всего этого, наслаждаться настоящим горным воздухом, слушать дыхание леса и ощущать себя в сравнении с их масштабом совсем крошечной суетливой частичкой. Пред лицом природы и ваши проблемы обернутся чем-то крошечным. Оздоровительный центр Dasein в двадцати минутах езды от Инсбрука дарит вам такую возможность всего за 666 евро за ночь. Также к услугам гостей предоставляется современная баня и открытый подогреваемый бассейн с потрясающим видом».

«Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём. Вы ни при чём…»

Лиза тянет меня выше, чтобы найти выход на крышу, подышать чистым воздухом да обмозговать дальнейшие действия. Вверх указывают стрелки на стене с надписью «désinvolture»[214],[215]. На шестом этаже, на лестничном пролёте, мы чуть не столкнулись лбами с двумя русскими девочками, одетыми в платья образца девятнадцатого века. Та из них, что повыше, с ходу сообщила, что их мама судья, так что нам следует быть осмотрительней, и ещё то, что младшая – безнадёжно больна: у неё в руках соус, который она без остановки рекламирует, даже если рядом никого нет.

– Отборные спелые томаты, лучшие пряности, гималайская соль и никаких консервантов. Попробуйте нашу новинку: отличный безглютеновый соус!

– Видите? Это не лечится.

Ещё выше мы наткнулись на длиннющую очередь – всем вдруг приспичило проветрить мозги. Велика вероятность, что нас застанут врасплох, и тогда пиши-пропало. Мы было развернулись, но сзади уже набежала толпа постояльцев и врачей, проводящих консультации прямо на лестнице; извиняясь и расталкивая их при спуске, мы слышали, как больные жаловались на метафизическое зло, взявшее их в кольцо и готовое вот-вот проникнуть в их дома, на овладевающее ими вследствие этого страха деструктивное поведение и животные признаки: растущие клыки, копыта, гривы, клювы, крысиные хвосты и перья в волосах. Врачи же без какого-либо стеснения признавались, что у них и самих наблюдаются те же симптомы.

– Всё верно: это открытая форма.

– Надежда лишь на нас.

– Но мы же ни при чём.

Двадцать один

«Людьми управляют через мемы! Очнитесб!»

«однажды довелось мне оказаться в анатомическом театре…»

«Мы погружаемся в вечность того состояния, в котором приходим к ней на порог. Мы испытываем только то, что уже испытали, и заканчиваем всегда одинаково»

В течение года после бегства ты была везде, где был я, и наоборот. Я вижу тебя в тех же самых отблесках, в которых вижу себя. Ты была на этом чужом ковре, ты лежала здесь на этом чужом диване, ты видела эти же дырявые обои и чувствовала форсирующую пустоту вокруг, и она тебя нисколько не напрягала. Вот видишь, я собираю невидимые метки, коллекционирую проекции на предметах, и отчасти это наделяет меня способностью не задаваться лишними вопросами.

«ХОРНИ ИЛИ СОФТ?»

«увы, теряем мы средь жизненных волнений

и чувства лучшие, и цвет своих стремлений»[216]

«Айсберг: я, не тая, рассказываю незнакомцам всё, а когда не остаётся ничего, я становлюсь собой»

«милый – разве это не синоним слова скучный?»

«думаешь, это просто – быть для тебя идеальной?»

Когда ничто не препятствует днями напролёт лежать с прекрасной девушкой в ванне, когда сквозь мерно покачивающиеся на сквозняке шторы и приоткрытую дверцу балкона просачивается бирюза Адриатики в резном мраморном обрамлении, лишь одна деталь способна придать совместному времяпрепровождению истинную ценность. Для меня лично это нечто, чего нельзя предугадать наперёд, десертная ложка дёгтя, без которой композиция оказывается незавершённой и до убожества скучной, – это размышление, размыливание мыла по телу изнутри с целью стать чище; пузырёк морской пены лопается: «Хлюп», а я не имею и малейшего понятия, как поведу себя через секунду, как буду выглядеть со стороны, кем буду я и где окажусь, – и это тоже такая своеобразная игра со своими правилами и тонкостями. Бессимптомное безумие способно вылиться в непредсказуемую форму: может, я сейчас возьму и разверзну воду руками, или брошусь пилить сук, на котором сижу, или давай продавать пуговицы, а может, просто встану и уйду: или, или, или… если не ограничиваться лишь способами сгубить отведённое время и никуда не спешить, всегда можно стать пугалом, залезть на шест и пугать ворон. Ты тоже это знаешь и заранее готова принять всё: того требуют правила – уже ставшей и твоей – игры, и только поэтому мы с тобой и способны часами напролёт лежать в ванне да переминать смешные складочки на пальцах рук и ног, ценя каждую секунду, проведённую вместе. Ты можешь стать мной.

«Универсальный рецепт:

1. Нужно разбить собой зеркало

2. Оценить впечатление значимости события

3. Переоценить последствия от действия

4. Разделить то, что ты есть, и то, чем ты себя считаешь

5. Помолиться»

«только камни безлюдных пустынь могут быть самими собой»

«У соседки корова дохнет! Ура!»

Пока вода медленно стынет, а пена опускается, я чувствую, как Лизин подбородок упирается то в ключицу, то в рёбра, то в пах; она стекает незаметно, мистическим способом минуя даже лёгкие звуки колебания воды, оказывается там, где её меньше всего ожидаешь увидеть, приоткрыв ленивые веки. Внушаю: я сам аморфный. Я могу дать ей пощёчину, её щека покраснеет с характерным узором, а она не плачет и не улыбается, смотрит мне прямо в глаза, но не ждёт никаких объяснений, – так любит этот человек. Изучает рельеф дна способности упиваться муками других на примере себя самой в качестве подопытной. Нет, она меня не понимает, да я и не пытаюсь объяснить, иначе бы её не было рядом со мной, но она есть, она пытается не преодолеть молчание, принимая правила, о которых не имеет и малейшего понятия. А может, она просто дура? Я с подозрением наблюдаю за её красными то ли от мыла, то ли от злобы глазами; мы молчим и подолгу смотрим друг на друга, до тех пор, пока на глянцевую поверхность зрачков не всплывут наши собственные отражения.

– Ну, что же ты, моё утреннее cолнце, может, подождёшь ещё чуть-чуть? Дай мне не упустить ничего.

– Давайте притворимся, что ничего нет.

Где-то скрипнула дверь, кто-то куда-то вошёл. Музыка домов – септет из труб, шагов, дверей, окон, лая собак, соседских склок и телевизионного гомона – зарождает подозрения о тайной жизни железобетонного улья; канарейка за стеной не в счёт, она, в отличие от кошек и пёсиков, в золотом плену удерживается насильно, как чаинки в бумажных пакетиках, что завариваются с глухим потрескиванием (за стеной, чуть правее, очевидно, чья-то кухня). Дай им только волю… Свирель канарейки чересчур весело вещает о свободе по ту сторону решётки, отчего журнальные листы на два этажа ниже мечтают сложиться в самолётики или в журавликов оригами и плотными рядами бороздить просторы над тротуарами, а мы – ванна, вода и пена с ароматом морской свежести – мы всегда существуем где-то сбоку, вынесенные за границу понимания, будто бы висим в воздухе, а вокруг нас (за плиткой) чёрная пасть вероятностей.

– Ты думаешь, раз мы вместе, значит, обречены быть кем-то друг другу? И это даже и не из-за нас?.. – говорит кто-то, я глажу её по щеке.

– Я не хочу об этом думать.

– И я.

Знал бы я, что с моим ребёнком обходятся так незаслуженно, моя рука не дрогнула бы. Но я не знаю, а потому этот взгляд только сильнее пробуждает в недрах плоти пещерный страх и гнев, он возбуждает. Но ещё больше возбуждает смутное понимание того, что за слоями кожи, за тонким черепом и кровью у человека скрывается душа или то, что мы по ошибке зовём душой, там прячется жизнь, и каждый следующий её слой скреплён с предыдущим клубком из нервов и сосудов – пищей для изощрённых жертв и их ручных мучителей – клубком, который нам предстоит распутывать до тех пор, пока мы живы и пока мы любим; слой за слоем, начиная с дыхания, мы уверуем в лишения и в человека как он есть, с его способностью чувствовать и магической способностью дарить возможность чувствовать в ответ.

«Вы не поможете страждущим. Вы не поймёте их»

«табачный запах»

«в детстве я влюблялась в каждого человека,

относившегося ко мне с добром»

«направление ветра»

Я нахожусь в пустой ванне с телефоном в руке и, вычленяя образы из памяти, спрашиваю: люблю ли я человека, которого нет передо мной? Как никогда. Глядя в глаза её, которые не могут скрыть боль и уничижение, но которые пытаются это сделать, как бы прося ещё, я спрашиваю снова: можно ли не любить человека, отдавая ему всё? Лиза кусает губы почти до крови и прижимается лбом к коленям, я кладу голову на её затылок, а сверху наша кулебяка накрывается сдобным тестом из глухих всхлипов воды о чугунные стенки ванны.

– Милый Стужин, тебя нет!..

Июль, 13

В 09:11 я кидаю в наш чат историю.

«Недурно, но не хватает целостности», – отвечает через 15 минут Паша.

Остальные пока молчат.

«Как планируешь назвать?»

«Давай что-нибудь на латыни, типа Ave Venues», – включается Дима.

«Ты прочитал?»

«В процессе»

«А правда, как?»

«Не счёл нужным подумать об этом»

Сам отрывок:

«Пусть на календаре чётко значилось 13.07, я давным-давно сбился со счёта к моменту, когда нас занесло вглубь глухих пейзажей Скандинавии наподобие тех, что в своё время удачно описывал Гамсун[217]. Для ночёвки мы выбрали неприметную покосившуюся землянку на отшибе заброшенной северной деревни. Никогда не знаешь, кому принадлежит или принадлежало угодье, чаще всего владельцами оказывались корабельные крысы. В этот раз нам не повезло, мы уверенно шли по холмам по направлению к дому, как вдруг заслышали шаги и какой-то даже вой (не собачий), мы тут же нырнули в баню, сердце ушло в пятки, нас хоть и учуяли, но одуревшие твари не могли сообразить, где именно мы спрятались, они принялись искать нас, дёргая ноздрищами: крупные фигуры в чёрных кожаных куртках с головами овец, голубей, котов, людей.

В бане горела тусклым светом единственная лампочка накаливания (не больше 45 ватт), она болталась над головой на проводах, не погасив её сразу, мы пожалели. В предбаннике кто-то зашевелился, мы едва успели нырнуть в парилку до того, как дверь, издав чудовищный скрип, отворилась. Я аккуратно следил за тварью через замочную скважину: жирная туша откормленной свиньи в кирзачах крутилась на месте, билась об углы; кажется, оно тоже было испугано, подрагивало, заглядывая в маленькое мутное окошко парилки. Криво сшитое из лоскутов – оно было настолько огромным, что ему приходилось нагибаться, чтобы заглянуть сюда. Сердце замирает, мы прячемся под дверью. Вдруг его кто-то окликнул, наш шанс на спасение, он вроде бы собрался выйти, но в уличном проёме ему преградили путь ещё двое, все вместе они забились в тесный предбанник, ругаются, твари, ищут нас. Я вижу сквозь паутиной заросшее пыльное окошко растянутую лысую морду, я готов действовать, и как только оно приоткрывает дверь, я наношу по полотну удар с ноги. Не теряя ни секунды, мы выбегаем на улицу, остальные не успевают даже сообразить. Они бросаются в погоню, мы петляем, изматываем этих неповоротливых уродов, которым каждое движение доставляет мучение, мы прыгаем через гнилой забор, туда-сюда. Наконец проделав финальную обманную петлю, мы выбегаем на скошенное поле, всё ещё колючее, оставляющее ссадины на щиколотках. Мы бежим из последних сил, смеёмся, наслаждаясь свободой. Вдали в поле мы замечаем девушку, которая гуляет с чёрной дворнягой, и мельницу. На всякий случай мы сворачиваем к реке, поперёк туловища которой вылили полосу лунного света».

«Неплохая задумка», – заключает Дима.

«Задумка, да, очень даже. А вот реализация… можно было и лучше. Эти вот чудища – откуда они вообще взялись?»

«Опять начинается! Да какая разница?»

«Нет, есть разница! Получается, это люди в них превратились?»

«Вот до чего доводят соцсети!»

«Соцсети и радиация… И как это оценивать в контексте остальных историй?»

«Положительно!»

«Вообще, это становится пугающе странным», – пишет Егор.

«Находишь?»

«Вот и я про то же»

«Что именно?»

«Теперь мы – сообщения?»

«Хм…»

«Мы-то всё же, наверное, не сами сообщения, а те, кто набирает их»

«Да?»

«Это очевидно, Егор. Как ляпнешь чего»

«Чем докажешь?»

«Что доказать?»

«Докажи, что это ты – Павел Игоревич – набираешь сообщение, а не кто-то другой»

«Забавно»

«Как я, по-твоему, должен это сделать?»

«Фотку хотя бы пришли»

«Тут темно, ничего не разглядеть»

«Даже со вспышкой?»

«Даже со вспышкой… Это плохо, да?»

«Ты ж у нас врач! Скажи!»

«Стоп, в смысле? Это ты врач»

«Я?»

«Ну да. Я – Егор»

«А я – Дима»

«Докажи»

«Сука…»

«Стужин…»

«Переиграл нас!»

Июль, 14

Я выискиваю в небе комету, о которой кричат все заголовки последних дней. Сквозь ситец облаков приходится напрягать глаза, подолгу бродя ими по небосводу; в конце концов я убеждаю себя в том, что вот это пятнышко и есть желанная комета, но оно тут же исчезает – проходит, будто вспышка в поле зрения после яркого света. Облака густеют, истончаются, рассыпаются перьями и вновь сгущаются, но надежда увидеть чудо меня не покидает.

Июль, 19

Я подошёл к своему рабочему месту, на котором почти не осталось моих личных вещей, вокруг, как обычно, шевелилось, переливалось амбициями из пустого в порожнее, внутри же меня всё остановилось. Огромная инертная масса сообщала о своём присутствии несуществующей болью в животе. Она не возникла только что, нет. Она копилась с каждым годом моего пребывания здесь, но стала заметной только сейчас, когда мне нужно было покинуть это место навсегда. На календаре июль, 19. Тошнота подкрадывалась к горлу. Зазвенел рабочий телефон, я по привычке схватился за эту возможность, и тошнота тут же отлегла. Звонили из отдела кадров, насчёт компенсации за жильё, нужно было сообщить некой Ларисе какие-то сведения, я так и не разобрал какие, связь была очень плохой, голос постоянно прерывался. Я положил трубку и в последний раз сел в кресло, скатившись по спинке почти до самого низа. Оттуда я следил, как вокруг суетятся незнакомцы. Василий Е. – работает в отделе экономического планирования, вечно спамит в чат сомнительными роликами политического содержания, но никто на них не отвечает. Девица из канцелярии – не Даша, а Дарьяна, чёрт её дери – с огромными глупыми глазами, как у коровы. Претенциозный хохмач Игорёк (по пятницам по поводу совещания нацепляет чёрный шёлковый платок на шею) – проджект-менеджер. Олег – нервный и рано поседевший мужичок с ревматизмом, он отсеивал совсем бредовые стратегии, матерился, стучал кулаками по столу, расшибал клавиатуры, что только щепки летели в разные стороны (поэтому его поместили в отдельный кабинет, напоминающий скворечник, несколько приподнятый над уровнем пола). Лана (невероятная педантка, типичная Дева), которая досконально перечитывала всю документацию и загоняла в систему. И, конечно же, красавица Карина, личная секретарша Директора…

В таком состоянии я провёл не меньше часа, затем ко мне подошла та самая Лариса из отдела кадров. Женщина около 35 со светло-русыми волосами и круглым лицом, на котором ещё не успели отпечататься морщинки. Она говорила со мной так, будто мы знакомы уже много лет, но я видел её впервые. Формально меня уже тут не было, да и никогда не было. Чешуя сброшена, осталась лишь огромная инертная масса лжи, в которую я не могу заглянуть без последствий, но и та уже начала испаряться.

Сентябрь, 19

Озорной воробышек постучал в окно, я сразу высунулся и покормил его ягодами клюквы и брусники. Я держу их в ладони, пока они не подсохнут, и затем кидаю на подоконник. А воробышек – и сам будто протянутая рука, наспех покрашенная под птичку, и два стёклышка вместо глаз.

Сентябрь, 21

Когда-то я и сам был ветром.

Октябрь, 5

Гневно треплют уши болью

Замороченные стены,

Я совсем ничто не помню;

Все мы явно крайне тленны.

Может, потому, что бедны

Мы душой своей несносной,

Или потому, что первым

Я вступил не с той ноги?

Йодом вату я помазал,

Выпил чаю, скушал кашу,

Да остротами промазал

Мимо серого утра.

Рот мой был слегка заполнен

Выраженьями отчаянья,

И в него они не влезли

Кто они? – Не знаю я.

Вот сижу я на кровати,

С уголка легко свисают

Мои ноги, словом, хватит

Раздражать меня печалью.

Я не встану и не лягу,

Потому что обезьяна,

Жалкий шут, паяц упрямый,

Трала-ла, ла-ла, конец.

Двадцать два

– Не перебивайте меня. Мы сопротивляемся, как будто наши личности есть или хотя бы были – существовали в действительности, но нет. Об этом мы дополнительно сообщаем. Нас нет! Меня – Егора нет в действительности, и его нет (Паши), и его нет (Димы). Мы прикрывали его (Стужина) задницу, и так он нас отблагодарил!

– На правах психотерапевта скажу: в этом нет ничего страшного. Мы часто разговариваем сами с собой.

– Никто и не говорит, что это страшно.

– Что же тогда страшно?

– А то, что его и самого нет и никогда не было.

– Кого не было? Стужина?

– Да. Стужин – это бренд, не больше.

– Бред – хотел сказать?

– Тогда чего ты шёпотом говоришь? Боишься, что услышит?

– Нет.

– Ну нет так нет, тебе-то какая разница. Чего бухтеть?

– Не нужно было его будить.

– Как же вы все достали меня. Помолчите хоть минуту.

– Помолчать? Что ты несёшь? Как ты себе это представляешь? Пустая страница? Или, может, страница из точек с запятыми?

– Никак я себе это не представляю! Я не хочу ничего представлять и слышать вас не хочу.

– Много хочешь.

Заброшенная церковь под Бежецком. Мы стоим перед надписью на стене меж двух оконных проёмов в форме вытянутых узких арок. В церковной архитектуре окнам традиционно отводилась роль символического проводника божественного света в мир материальный. Судя по их количеству, а также восточной ориентации, здесь когда-то располагался алтарь. Прошло, должно быть, не одно десятилетие с того момента, как было разбито последнее стекло, что не могло не сказаться на состоянии кладки, а деревянные рамы так и вовсе превратились в труху. Зато теперь ничто не мешает наблюдать, как каскады борщевика[218] всё ближе и ближе подкрадываются к храму.

«Ничего не потеряли?»

А чуть ниже подписано[219]: «дух».

– Это кровь.

– Краска.

– Нет, кровь. Краска бы так легко не сходила.

– Высохшая…

И снова молчим. Холодно до дрожи, меня знобит, адски болит горло. Верно, простуда или грипп. Из всей этой истории нужно сделать какой-то вывод, и желательно поскорее, но в голову, как назло, ничего не идёт, а потому мы продолжаем втупую таращиться на надпись и мёрзнуть. Наконец Дима прерывает молчание:

– Зачем мы вообще пришли?

– Холодно, – отвечает ему Паша.

Выехав засветло, мы добрались сюда к полудню; ещё в автобусе я почувствовал недомогание. Старый ЛАЗ овальной формы с двумя белыми полосками вдоль обшарпанного голубого борта жутко тарахтел, но дело своё знал – вёз нас всё дальше и дальше от дома. Его окна были заботливо снабжены клетчатыми занавесками с бахромой, а тканевые чехлы поролоновых кресел пропитаны смесью машинного масла с человеческим потом. Когда старик-водитель с беломором в зубах (точнее, в редких коричневых огрызках, что когда-то были ими) без лишних вопросов высадил нас у нужного поворота и нам наконец удалось вдохнуть полной грудью, не боясь захлебнуться едкими парами солярки, я почувствовал сиюминутное облегчение. Но уже спустя час изнурительного пути с небольшим, но всё же подъёмом, который нам пришлось преодолевать под моросящим дождём, состояние моё заметно ухудшилось. До нужного нам села не то что не ходил общественный транспорт, туда вообще ничто не ходило, ни один автомобиль не повстречался нам за все семнадцать километров. Дорога, что была асфальтирована лет пятьдесят-шестьдесят назад, являлась теперь наглядным примером губительного воздействия времени.

Мы почти не разговаривали, лишь изредка кто-нибудь один чертыхался, по щиколотку засадив ногу в выбоину, заполненную рыжей грязью. Сначала мы шли по лесу, который казался совершенно незнакомым, а потому отчуждённым и даже пугающим, но лучше уж пугающий лес, чем то, что ждало нас, когда мы из него выбрались: по обе руки до самого горизонта стеной стояли заросли борщевика; село было давным-давно заброшено. Понатыканные на приличном друг от друга расстоянии полуразрушенные избёнки и хозяйственные постройки доживали свой век, от заборов остались разве что самые крепкие вкопанные столбы. И среди этой забытой богом и людьми земли, поросшей ядовитой травой, высилась надгробием старинная каменная церковь. Откуда прознал про неё Паша, оставалось только гадать. Засмотревшись на кладбище построек, я вдруг ощутил себя зеркалом, в котором по мере приближения отражались их судьбы, начиная от закладки фундамента, вплоть до нынешнего плачевного состояния. Вместе с тем и церковь сама невольно становилась зеркалом, в котором теперь я обнаруживаю свою жизнь и смерть – вас, дорогие читатели.

Это должно было случиться, неминуемо: церковь должна была – не могла не – разрушиться, а я не мог не узреть этого.

Неужели нам пришёл конец?

Неужели это неотвратимо?

Массивные ржавые ворота были распахнуты настежь. Заходить внутрь означало подвергнуться определённой степени риска для жизни, но мы, ни секунды не сомневаясь, перешагнули порог и, не обращая внимания на перекрытия, готовые вот-вот обрушиться нам на головы, и роспись, осыпающуюся буквально на глазах, двинулись вглубь. Сверху капало отовсюду, будто никакой крыши над головой и не было, текло ручейками по щекам, в лужицы собиралось под ногами; стоял несильный, но достаточно настойчивый запах размокшей штукатурки и плесени.

Плесень не могла не появиться. Само собой.

Двадцать три

«О дне же том, или часе, никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец»[220].

Почему именно вторая суббота октября? Почему бы не встречаться с друзьями весной или летом? Или хотя бы на январских выходных. Третья неделя октября ведь совсем никакая, даже можно сказать – мерзкая пора: это и не золотая осень, когда солнце последними тёплыми лучами греет душу, а листья тоскливо опадают с деревьев, шепча об увядающей жизни, и не чистая зимняя пора, когда ледяное покрывало бережно укутывает каждую ветвь, каждую кочку, чтобы жизнь вдоволь отдохнула и, набравшись сил, воспрянула, нет, – это грязь, сырость, слякоть, простуды и беспробудная серость. И чего бы нашей Заре не вздумалось исчезнуть на месяцок-другой раньше или позже.

Каждый год мы собирались на поляне, убирали немногочисленный мусор, красили крест, тщательно вышкурив и прогрунтовав, избавлялись от травы, пробившейся за время нашего отсутствия сквозь слой гранитного щебня. Люди заглядывали сюда крайне редко, разве что случайно, так как ловить здесь было нечего. В последние годы извелись грибы и ягода, только поганки остались да мухоморы, поэтому даже среди любителей тихой охоты это место было не в почёте. Работы было немного, на всё про всё редко уходило больше двух-трёх часов. Лишь однажды, когда крест совсем завалился на спину, мы решили капитально обновить фундамент, углубили яму до полуметра и залили свежим раствором. Пусть крест стал чуть ниже, зато после этого не возникало нужды каждый год выравнивать его. Когда-то давным-давно здесь стояли три скамейки, но наши родители решили демонтировать их, когда мы ещё были детьми, из-за бродяг, облюбовавших укромное местечко.

– Пришли… – сказал Егор, а затем крепко выругался.

Хлопки крыльев сотен одновременно вспорхнувших ввысь птиц, сотни вороньих голосов разлетелись по лесу. Егор шёл чуть впереди, нам потребовалось сделать ещё шагов пятнадцать, прежде чем, отогнув мокрую ветвь боярышника, оказаться на поляне в форме восьмиугольника с гранью в пятнадцать-двадцать метров. Не скажу, что какое-то особое предчувствие поразило меня в тот момент, может быть, стало чуть тише. Паша обернулся на меня на секунду, я по инерции тоже обернулся и, не найдя глазами Диму, поспешил за психотерапевтом.

На кресте покоилось распятое обнажённое тело. Она будто ни на секунду не состарилась, её кожа, черты лица, юная грудь сохранились в точности такими же, какими я их помнил. Ругань Егора спугнула не всех птиц, так, одна чёрная тварь вцепилась в правый сосок и никак не желала его отпускать, вторая – рвала губы, ещё две вились на земле по обе руки. Глаз уже не было. Из каждой ранки текла густая тёмная кровь.

Здесь мной будут предложены три варианта развития событий, каждый из которых в равной мере имеет право на существование[221].

3. Ящик с инструментами с грохотом рухнул вниз. Егор выругался громче, но и это не помогло, тогда он подобрал, не глядя, камень с земли и швырнул в сторону креста.

– Тише, – приказал Павел Игоревич, но не выдержал и выругался сам. – Удали последние записи, удали скорей, – обратился он ко мне, соображая на ходу.

– Это очень плохо[222].

В этот момент из-под намокшей ветви боярышника появился Дима, по всей видимости, что-то подсказало ему, он замер на несколько секунд спиной к кресту, а когда всё же нашёл в себе силы повернуться, лицо его было белее смерти. Глаза заполнились слезами.

– Этого не может быть, – заключил Павел Игоревич. – Это невозможно.

– Кто это? Кто это? – повторял вдруг затрясшийся Егор. – Отвечайте!

– Изида – мать всех фараонов, олицетворение трона, как власти ею дарованной своим детям.

– Что он несёт, какие фараоны? Кто это?

– Невозможно, – повторял Паша.

Сделав несколько шагов по направлению к телу, он застыл как вкопанный, коса выпала у него из рук. Как бы он ни напрягал свои мозги, исправить эту ситуацию и уж тем более уразуметь её было не в его силах.

– Невозможно…

Я и сам не верил своим глазам, едва стоя на ногах. Эта сцена должна была быть иной, чувствовал я, ей должны были сопутствовать иные краски, запахи, иной темп. Этой сцены не должно было случиться.

– Стой, – крикнул отрывисто Дима, но было уже поздно.

С каждым шагом, приближающим меня к цели, я становился меньше, а крест вместе с телом – всё больше и больше. Я не испытывал страха или отвращения, как и в принципе какого-то определённого чувства. Всё менялось на ходу, дрожало, и верхушки сосен раскачивались шумно и невпопад, а небо – серо-селёдочное – пузырилось и бурлило, как ручей ранней весной среди льдов. И я менялся: стал вдруг плоским и холодным – никаким, как чёрные буквы на белом фоне, как пробелы между словами. И больше ничем, кроме них. А рядом скакали запятые, и можно было им верить, а можно – и нет. Всё вдруг разом опустило руки, сдалось и перестало сообщать о происходящем как о некоей действительности – утонуло в абстракции.

Я не выдержал и рассмеялся.

2. Короткий взгляд на меня и на косу. Паша быстро соображает. Не успел я шагу ступить, как ударом со спины меня вырубили, вновь эта бесконечная лестница, душный запах керосина, разлитого повсюду, я и сам в керосине, бью с размаху, но от руки уже почти ничего не осталось. Ещё чуть-чуть – и кокос поддастся, я чувствую, что близок к цели как никогда, нужно только сильнее ударить, ещё разок и ещё, жёсткие нити кокосового волокна впились в мясо моей кисти, я продолжаю наносить удар за ударом, и каждый раз всё сильнее, так мне кажется. Последний удар, до того как упасть без сил, я нанёс лбом, или, точнее, о лоб, прежде подняв орех над головой. Чёртовы кокосы из супермаркета по 90 рублей за штуку, проще голову о них разбить. Зачем они существуют? В чём их смысл? Половина из них вообще пустая. Какая половина – больше! Засушенная и твёрдая, как камень, «мякоть» и испорченные ножи (давно пора обновить кухонные приборы), а где здесь, собственно, зал с кухонной утварью? Я всё время шёл по стрелочке, не мог же я его пропустить? Или мог, засмотревшись на шкафчики и полочки? Всё об одном, где-то у меня был список, где-то же точно был, только вот в этом чёртовом кармане ничего не найти.

1. Короткий взгляд на меня и на косу, затем снова на меня, этого достаточно, чтобы я успел нанести удар ногой в область правой почки своего преуспевающего товарища и завладеть косой. Дальше всё произошло так быстро, что я и опомниться не успел, как голыми руками душил последнего из них. Это был Дима. А чтобы ему было не так обидно, я зачитал его стихотворение, первое, что пришло на ум:

В тихих сенях плачут галки,

Дождь из кофе мочит зонт,

И зачем себя я бросил

В твой полезный рацион?

Ждать, когда я буду съеден,

Под опилками слеза,

Беден тот, кто всем полезен,

Печь спалит его дотла.

Мыло мылит, я как плесень,

Весь зелёный изнутри,

Светит лампа честно, если

К ней шагают мотыльки.

Как выведать у мира что-то выше телесного, что таится за прутьями материальной решётки? Как долго нужно следить за своим отражением, не выпуская его из виду ни на секунду? Ложки, вилки, стаканы, полированные наручные часы и всё, что владеет нашими маленькими отражениями, – суть ключи от дверей, которых мы ещё не нашли, но обязательно найдём, если будем усердны.

0. Жаль, что я не успел, простите меня. И на что я променял вас? Второе блюдо? Жареная картошка с тонной лука (а я до сих пор ненавижу лук в картошке, он портит её природное очарование), который мне приходилось тщательно выковыривать, откладывая на бортик тарелки. Передача про… про кого же была передача? Про тайную связь ламантинов с «Гинденбургом»? Краем уха я выслушивал причитания от бабушки по поводу моей капризности, вместо того чтобы пойти с вами, друзья мои. Я планировал нагнать вас спустя десять-пятнадцать минут, не больше. Этого как раз хватило бы, чтобы не спеша дойти до реки. Но тут началось интервью с припухшим мужичком под пятьдесят в чёрно-красной растянутой олимпийке. Стоя на лестничной площадке, он сообщал, что переехал в город из глуши и намерен больше никогда не бывать в лесу, а всё потому, что однажды поутру, выйдя, как обычно, из своего дома для удовлетворения естественных потребностей, он увидел, как оттуда – из леса – на него смотрит огромный человек. Он сказал, пятнадцать-двадцать метров, что тот, мол, едва не дотягивался макушкой до вершины деревьев. На вопрос, имелся ли у великана на туловище волосяной покров, он отвечал отрицательно. По его словам, гигантский нагой человек постоял так секунд двадцать-тридцать и затем как ни в чём не бывало скрылся в чаще. Из-за этого репортажа я задержался ещё минут на пять, не больше, и ещё пять минут потребовалось мне на то, чтобы одеться, в итоге – полчаса. Пока я натягивал штанины, по телевизору успели рассказать о пальмовом твороге, сделанном из переработанной нефти, о больших кроватях, разрушающих браки, про таксу, которая съедала во время прогулки сыроежки и мухоморы и пьянела, про колесницы, на которых, по замыслу Екатерины Второй, русские войска должны были войти в Константинополь, о таинственных знаках и надписях кровавого цвета, появившихся на всех без исключения остановках общественного транспорта за одну ночь и призывающих горожан найти свой потерянный дух. И только я собрался выходить, как нос к носу столкнулся на пороге с курьером, он передал мне письмо с пометкой «Лично в руки», это заставило меня не на шутку напрячься, ведь я ходил в шестой класс. Конверт без опознавательных знаков был вышит пурпурным бархатом. Там были лишь небольшая карточка, по форме напоминающая визитку, но без указания имени или телефона – лишь выпуклый приятный на ощупь знак – тот самый знак, что нарисовала София. Это отняло ещё пару минут.

Лёд оказался слишком тонким. Кто-то один провалился, остальные бросились его спасать, в итоге все трое ушли под воду, течение было слишком сильным, у них не было шанса спастись. Поиски с привлечением группы водолазов продлились двенадцать суток. С учётом скорости течения и сложного рельефа дна область поиска составила почти четырнадцать квадратных километров. Но они не увенчались успехом. Было принято решение продолжить после схода льда. Ни одно из тел спустя четверть века так и не было обнаружено.

Ноябрь, 11

Вне причин растёт обида,

За утраты платят сном.

И мелькают медно блики

Затуманенным скворцом.

Семя явствует из почвы,

Комары сосут ладонь,

Ну а мысли, ну а мысли?!

Чем питаются? В огонь

Полетят обратно искры,

Потечёт наверх река,

Повезут назад туристов,

Чтобы всем им не туда!

Ну а мысли, ну а мысли,

Растворяясь между снов,

Обретут бессмертья шорох

И свободу от оков!

Где же взять мне чёрный порох,

Сочинив его в муку,

Из коровы сделать творог,

И испечь однажды ту,

Что пойдёт со мною в город,

Из больных моих идей

Где она растопит горе

И сошьёт на небе день[223].

Ноябрь, 22

Аффирмация дня: «Нужно понять, без чего можно существовать. Нужно понять, без чего можно существовать. Нужно понять, без чего можно существовать».

Ноябрь, 24

Я обойду весь свет любой ценой,

Лишь бы только взглянуть в каждое лицо,

И каждую деталь сохранить в памяти,

Однажды я буду барахтаться в этой диораме,

Буду искать руками:

Черты родные, тёплые объятья,

Что мне важнее света,

Глаза твои, ресницами прикрытые,

В которых отразится: немного цвета

И каждый уголочек,

И никак иначе мне не увидеть воли,

Что не моя, но тут же и моя.

А я люблю твой запах дивный пыли,

Библиотеки шумные для чтения

Твоих озёр и берегов,

Как хмурится заря, росою наполняя,

Мои усохшие уста.

Капканы на сердца, не те,

Что вьются у висков печали,

А те, что кровь гоняют в водной выси,

Но не людей и не мечты,

Мы где-то, вечно, с кем-то,

Как-то, снова где-то,

За каждым уголком,

И не хватает слова «но»…

Но мы не видим,

Нам всего, всегда и мало.

Тебе меня, а мне тебя,

И это лишь слова.

Двадцать четыре

Допрос Павла Игоревича (продолжение расшифровки)

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Известно ли вам, Павел Игоревич, где в данный момент находится некий Дмитрий Сергеевич Шельц, преподаватель русского языка и литературы средней школы №** города Твери, уличённый в изготовлении и распространении контрафактного алкоголя, а также в тлетворном воздействии на умы подрастающего поколения и присвоении собственности городской библиотеки?

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Вы переоцениваете наше товарищество, я не проживаю в Твери уже много лет, и за исключением единственной встречи в году я практически не поддерживаю связи с кем бы то ни было.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Допустим, это так. Мы навели справки, так, чисто от нечего делать, не биография у вашего то-ва-ри-ща, а загляденье: прадед – красный комиссар, бабка – фарцовщица, мать – челночница, отец – «романтик» из 90-х, да и сам он по-эт. В связи с этим волей-неволей возникают мысли о неотвратимости судьбы, не находите?

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Дети не отвечают за грехи родителей.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Поговаривают, он нынче где-то на Алтае мёд бортевой выращивает. Совесть заиграла или почуял что?

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Возможно.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А знать могли бы.

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Мог бы, если бы был хорошим другом.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А вы плохой друг?

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Что поделать.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Кстати, а вы, Павел Игоревич, где сами находились в момент совершения преступления? Вы единственный из подозреваемых постоянно проживаете в столице, и даже, если мне не изменяет память, недалеко от места преступления.

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Как и ещё с десяток миллионов человек.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Я ни на что не намекаю. Так, из чистого любопытства интересуюсь, вы не обязаны отвечать. Хотя это несколько бы облегчило вашу участь. Вот вы утверждаете, что вы плохой друг, и мы охотно соглашаемся с этим, а что можно сказать про ваши семейные обязанности? Являетесь ли вы хорошим супругом, отцом? Не утопаете ли вы в работе? Достаточно ли внимания уделяете своему сыну?

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Да как вы смеете?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Как его зовут? Петя[224]?

Павел пытается встать, но обнаруживает, что прикован к столу наручниками.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Прекратите держаться за прошлое, Павел Игоревич. Отпустите его. Ваша супруга – София[225], давно вы покупали ей цветы? Вы даже не в курсе её увлечений, а ведь она могла бы стать художницей, вам приходилось видеть её работы? Наверняка приходилось – картины развешаны у вас дома. И только там. Вспомните, у вас же лёгкая близорукость, а не слепота. А запах масляных красок и разбавителя? Кисточки и мольберт в вашей спальне? Неужели нет? А ведь мир тоже заслуживает любоваться ими каждый божий день, а вы – нет. Это парадоксально, поймите!

•••

Допрос Иры (продолжение расшифровки)

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Госпожа i*a_k*l*n*, что вам известно о пользователе с никнеймом •••?

ИРА. *неразборчивая речь*

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Понятно ли вам описание данного профиля, а именно (я напоминаю): «ZXC 1000, 993, 986, 979…»?

ИРА (в слезах). А должно быть?

СЛЕДОВАТЕЛЬ (едва сдерживается). Нет, это же не допрос, а почти что дружеская беседа. Я задаю вопрос, вы задаёте вопрос. И снова: я задаю вопрос, вы задаёте вопрос. Цирк, да и только. Кстати, по поводу цирка у меня тоже будет к вам пара вопросов. Напомните, если забуду. Уже забыл. Чёрт! Что вы думаете по поводу кота на аватарке? На сколько бы вы оценили оригинальность от 1 до 12?

ИРА. На четыре…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Всего на четыре? Почему так мало? Почему хотя бы не восемь?

ИРА. Восемь за старый мем? Нет уж.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (закашлялся). Да как вы…

ИРА. С вами всё в порядке, господин главный следователь?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Ничего, просто здесь адски душно. Очень душно. Стража! Откройте окно!

Входят двое полицейских, долго копошатся, щупают стены, но в тесной комнатке окон нет, только зеркало Гезелла.

СТРАЖИ (хором). Окон нет!

СЛЕДОВАТЕЛЬ (пожимая плечами). Окон нет. Вернёмся к нашим баранам… Как, по-вашему, с какой целью он изучает страницы пользователей?

ИРА. Не знаю, может, ему одиноко?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. И как же слежка за виртуальными девицами поможет ему?

ИРА. Это не слежка, скорее синдром коллекционирования, что-то про выстраивание стены вокруг самого себя из множества кирпичиков. По факту это вообще не про нас, не про живых людей.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Да-да-да, про это говорила Набережная в своём примитивном блоге. Не соглашусь.

ИРА. Как по мне, он просто жалкий онанист.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Абсурд!

ИРА. Возможно. Честно говоря, мне до него вообще нет дела.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Совершенно исключено! Подумайте, это же глубоко метафорический акт! Действия подозреваемого принудительно отсылают нас к проблеме бегства личности в виртуальное пространство и формированию принципиально новых этических и эстетических инструментов оценки! И, что самое показательное, – это проблема не виртуального мира, но скорее лакмусовая бумажка кризиса действительности!

ИРА. Как скажете…

СЛЕДОВАТЕЛЬ (откашлявшись). Итак, согласно главной версии, госпожа сr*ebrl*e сбежала с господином ***, разорвав в одностороннем порядке пользовательское соглашение в нарушение всех мыслимых и немыслимых правил. Также они подозреваются в совершении как минимум одного убийства, в поджоге и неоднократных попытках накаркать ядерные взрывы.

ИРА (ошарашенно). И это всё?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Всё. В данный момент они оба объявлены в федеральный розыск.

ИРА. Это же бред какой-то.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (обиженно). Почему?

ИРА. Почему?!

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Да. Почему вы такая душная?

ИРА. Вы меня здесь держите из-за ядерных взрывов?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. В том числе. Атомная катастрофа – это не повод для шутеек.

ИРА. Вы в своём уме?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Успокойтесь. У вас сегодня плохое настроение? Кот чёрный дорогу перебежал?

ИРА (истерично). Выпустите меня! Выпустите меня! Выпустите меня!

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Стража!

Ноябрь, 28

О путешествиях и тех, кто не двигается с места. Мне снова и снова снились переплетения железнодорожных путей и потоки поездов: одни везли искалеченных детей с фронта под опеку матерей, другие вывозили из России утомившихся благодетелей прямиком в успевшие стать им вторым домом Канны, Цюрих и Лондон. Везите-везите, наша Родина – изобилующая сокровищница доблести и золота.

•••

– Кто отсутствует?

– Все на месте!

– Спасибо, Илюша.

– Итак, на чём мы с вами остановились?

– На рассказе Гоголя «Нос»!

– Спасибо, Катюша. Итак, «Нос», значит. Ну что, понравился «Нос»? Поняли, о чём?

– Это почти про вас. Только вы потеряли свой Дух!

– Ха-ха-ха, спасибо, Валюша. Конечно-конечно, совсем выпало из головы: на прошлой неделе мы отлично поработали. Всего по городу было нанесено… всего сколько там было, напомните?

– Сто восемьдесят две надписи.

– Целых сто восемьдесят две надписи! И если учесть, что требовалось только сто двадцать, можно сказать, с заданием все справились на отлично, за небольшим исключением.

– Простите, Дмитрий Сергеевич! А можно дослать фото вечером? Я сделала надписи, просто забыла скинуть.

– Так, Смирнова, допустим, это правда. Что же мешает вам сделать это прямо сейчас? Я имею в виду – прислать записи.

– Они у меня дома…

– На другой телефон снимали, верно?

– На планшет…

– На планшет…

– Но это правда! Я всё сделала!

– Боюсь, вынужден буду оставить вашу оценку по русскому языку неудовлетворительной.

– Но, Дмитрий Сергеевич, мне же нельзя будет домой зайти с двойкой…

– Никаких возражений! Остальные – отлично! Спасибо лично каждому из вас за этот нелёгкий труд.

– Ура! – радостно выкрикнули ученики.

Лишь Смирнова уткнула свою рыжую голову в парту и тихонечко, едва заметно потрясывалась.

– А на этой неделе у нас будет новая миссия. Итак, дети, запоминаем, сначала макаем кисть в краску, как и в прошлый раз, желательно отдавать предпочтение индийской красной, но сойдут и иные смежные оттенки тёмно-красного, на крайний случай – пурпурный. – Щуплый преподаватель подошёл к зелёной доске и взял в руку мел. – Пожирнее макаем, так, без отрыва руки рисуем небольшую окружность, затем описываем вокруг два квадрата под углом в сорок пять градусов относительно друг друга, затем по вершинам квадратов описываем ещё одну окружность. Всё по старой схеме, выполнили задание – сфоткали и отправили мне, обязательно с координатами. На этот раз цель – сто восемьдесят рисунков. А это значит, каждый из вас должен нарисовать как минимум по семь. Либо же можно сделать так: все нарисуют, скажем, по пять, а остальные… сколько их там?

– Пятьдесят пять, – с энтузиазмом крикнул сиплый мальчишка, подстриженный под горшок.

– Спасибо, Илюша. – Дмитрий Сергеевич вытер руки о штанины и подмигнул Николай Василичу над доской. – Все нарисуют по пять, а оставшиеся пятьдесят пять вызовется дорисовать Смирнова.

– Да, да, конечно, я всё сделаю!

– Умница! Два круга, два квадрата, ничего сложного. Я в тебя верю! И напоминаю: тот, кто поможет мне отыскать Дух, получит пять по литературе автоматом. И в следующем году тоже. Но если мы его не найдём, эх, лучше об этом даже не думать… Помимо неудовлетворительных оценок за год, я вынужден буду провести децимацию, то есть прикончить каждого десятого[226]. А раз вас двадцать шесть, значит, я заберу ровно две целых шесть десятых жизни, или ноль целых одну десятую от каждого, что бы это ни значило. Буду караулить вас по вечерам и подрезать ахилловы сухожилия, чтобы всю последующую жизнь каждый ваш шаг напоминал об этой вопиющей оплошности. Сделайте, пожалуйста, что я прошу, я совершенно не желаю вам зла, вы же знаете.

Декабрь, 2

В какой-то момент, изо дня в день выполняя рутинную работу в строгом соответствии с предписанием, начинаешь подмечать весьма занимательные вещи:

1. Психи следят за тобой, и даже больше: они тебя именно изучают, подстраиваются под тебя. Они подстраиваются к графикам уборщиц, медсестёр, врачебных обходов точно так же, как подстраиваются к расположению коек, к окнам и дверям.

2. Они ждут от тебя точной повторяемости: ты вдруг становишься функцией, двенадцатичасовым механизмом два через два, в соприкосновении с которым они вынуждены существовать. Мария Дмитриевна – добрая сестра – разносила еду в понедельник и вторник, теперь она ожидается лишь в пятницу и субботу с восьми и до половины девятого, Валентина – чуть менее добрая и совсем не терпеливая – раздаёт лекарства, кому-то делает уколы, за этим пристально наблюдает медбрат Вадим южной наружности (он у нас недавно, к нему психи пока не привыкли, поглядывают с недоверием).

3. Со временем привыкаешь к мысли, будто сумасшедшие, запертые в лечебнице, едва ли не более свободны, чем ты сам и прочий медперсонал.

4. Вдруг случается некоторое маловажное (для здорового человека) событие: пронесётся тень птицы по лицу, или там включится сам собою телевизор, или залает разъярённая собака, за окном начнётся снег с дождём – не суть, что именно, просто что-то. В игровом зале один из пациентов выпалит, смахнув широким жестом фигуры с шахматной доски:

– Моих друзей или родителей сгубила пролетающая птица или собака, или кошка, или телефон, или война, или дурной вкус, или какая-нибудь другая веская причина (подразумевается, что это должно оправдывать нынешнее состояние)!

– Моих тоже… Но я справился с утратой, – ответят ему. – Каждый день я себе повторяю: мы все – едины. И это знание помогает мне. Оно мой свет фонаря в беспробудной кишащей тьме. Друзья, родные, любимые, враги по ту сторону, пролетающие птицы, и пули, и даже песок, и слова, и сама темнота. Всё в мире – одна неделимая сущность.

– И даже мы?

– Каждый из нас? Мы все связаны словом.

– Верно.

– Надо бы поразмыслить над этим.

– Это требует усилия воли.

– Как ты сказал, повтори! Мы – усилие воли?

– Всякое существование – усилие воли, колоссальное усилие и в то же время – воздушное и непринуждённое.

– Но не наше.

– Но не наше?

– Мы – усилие безвольности.

Чтобы их успокоить, достаточно бросить им в ноги пачку бумаги и цветных карандашей.

5. День ото дня обнаруживая себя среди них, перестаёшь чётко видеть границу между ними и собой, и вот ненормальный – уже ты сам, облачён в несвежую робу, играешь в шахматы с Вадимом (классическая обезьянья партия), а они – смеются над тобой.

6. Гляди, до чего доигрались: нарядились в костюмы медбратьев и охраны, хихикают, а сами заряжают лекарство в шприцы, их всё больше и больше, они выжидают.

– Чей ход?

– Последний ход. Конь на g2.

– Я сбился со счёта.

– Шах и мат.

7. Перед каждой пересменкой мы заполняем отчёты строго в соответствии с инструкцией, в заголовке число, дата:

а) какова причина написания отчёта? (правильный ответ – «чтобы не заблудиться»);

б) в чём конкретно заключается крайняя необходимость фиксировать нечто в отчёте? Это не всегда очевидно;

в) какой смысл жизни* в данный момент времени? почему?

* несмотря на то что множество «смыслы» и множество «жизнь» логически не имеют точек соприкосновения, данное выражение продолжает оставаться доступным и понятным в большинстве случаев. Так в момент времени смыслом может оказаться:

– велосипедная езда;

– страховка;

– любимая женщина;

– стакан воды комнатной температуры;

– надёжное укрытие;

– шахматная партия;

– и пр.;

г) справедлив ли мир*?

* данная характеристика сообщает нам больше не о мире, но о воспринимающей его области;

д) оживляющая черта*;

* допустим, вы вдруг оказываетесь в помещении с привлекательным интерьером. Вдруг на ум приходит мысль, что красота – зыбкая. В этот самый момент в поле зрения дети играют в песочнице. Всё;

е) где заканчиваются внешние вещи и начинается личность*?

* физически нетрудно отделить себя от мира, но справедливости ради стоит отметить, что отделённый от мира человек перестаёт существовать: если лишить человека почки, он не потеряет свою личность, в отличие от ситуации, в которой с него снимают шляпу;

ё) какая у мира акустика*?

* описываемый человек – это поперечный срез якобы предопределяющих его качеств, длящихся во времени. Всякие указатели этих качеств исключительно дискретны и относятся лишь к заданному временному интервалу, не отражая при этом общей картины. Они выстроены статистически, а статистика не относится к предопределяющим понятиям, лишь к констатации и наглядности.

Мы как раз заполняли очередную форму (декабрь, 2), как вдруг дверь выбили с ноги – этот звук был знаком каждому обитателю: всё, что покоилось, заходило ходуном, а всё, что не могло найти себе места, успокоилось. Это врач – будто первая вспышка молний в затянутом густыми бурлящими тучами небе:

– Здравствуй, здравствуй, здравствуй! Это я, друзья, доктор Стужин! Лидочка, – крикнул он, стараясь голосом охватить все коридоры непримечательного облупившегося здания, – заряди-ка мне кофе, да позлее! Вот цветок. – Он с размаху швырнул его на пол. – Передай Марине Сановне привет. Валя, ну что вы такая хмурая, ей-богу! – Он достал из рукава ещё один букет подснежников, отправив его тут же следом за первым, что вызвало бурную реакцию у как бы охранников, те дружно захлопали в ладоши, а проходившая мимо Валентина зардела. – Это вам!

– Павел Игоревич, вы нас балуете!

Вчера ещё Валентина была прикована к батарее, Вадим истерично рыдал, размазывая по полу свои испражнения, а сегодня в палате нас трое. Егор, Дима и я. Я у окна справа, если смотреть на дверь моими глазами. Дима слева у окна. Егор – передо мной у двери. Мы считаемся неопасными, не так называемыми буйными, нам даже позволены телефоны, жаль только, что на проверку они оказываются дешёвыми игрушками с наклейкой вместо экрана, статичный заголовок гласил: учёные смогли найти связь между степенью деградации мозга и восприимчивостью к постиронии. А вот буйные – в подвале[227], к ним ведёт винтовая лестница с вывернутыми лампочками, от вида которой у меня ноет колено.

– Это всё Стужин. Это всё Стужин. Это всё Стужин. Это всё Стужин. Это всё Стужин. Это всё Стужин, – повторяет Егор, обняв колени и покачиваясь.

Лечебница была подобна бесконечной галерее; стены её сложены из грубо отёсанного бруса[228] и законопачены обильно сухим мхом, пол – чёрный, просто чёрный без каких-либо стыков[229], из источников освещения имелась лишь развёрнутая по периметру низкого потолка разноцветная гирлянда. В принципе, мне там даже нравилось, была в этом какая-то задумка. Сильная задумка: стены этого здания напоминали огромный скелет, и каждое слагаемое ими помещение являлось тем или иным органом. Нам отводилась черепушка 4 × 5 метров с двумя глазами-окнами, очерченными резными ресницами рам. Кстати, на окнах даже не решётка, а сетка-рабица, а за сеткой (если бы не глаза, выпученные вовнутрь) могла бы быть метель или солнце и голубое небо. Думаю, сетка защищает нас от того, что снаружи, – от сборного человека.

– Это всё Стужин. Это всё Стужин. Это всё Стужин. Это всё Стужин. Это всё Стужин. Это всё Стужин. Он смотрит на нас.

Кто такой сборный человек? Он, нет… он – не кто, а что. Сборный человек – это пакет с пакетами. Он сложен опустевшими формами в одно. Он – всего понемногу. Из-за него в больнице нет зеркал. И ложки все деревянные. И никто не задаётся лишними вопросами. Всем велено держать друг друга в поле зрения. Сборный человек есть в каждом из нас. Главное, не подавать вид, что нам это известно. При встречах желательно ограничиваться разговорами о быте, работе, погоде, телевидении, последних новостях. Для него все двери открыты нараспашку. Коридоры днём и ночью патрулируют слушающие, иногда (по нечётным числам) патрулируем мы и в случае чего докладываем напрямую главному врачу.

– Внимание, соберитесь-ка все на секундочку. У меня будет для вас короткое объявление.

– Это по поводу питания? – Изо всех щелей начали стягиваться взъерошенные морды. – У нас дует сильно. У нас лампочка мигает. У меня локоть чешется, я умираю?

– Тишина. Слушайте! «Прошу покорно читателя об участии в судьбе написавшего эти строки, я взываю к человеческой помощи. Никакими иными способами я не могу достучаться до твоих ушей, иначе попросту дискредитирую себя и не сумею поведать миру о своём существовании. Я здесь не один, нас всех удерживают в заточении и перед отправкой содержимое каждого сообщения проверяют. Возможно, нас куда-то бесконечно везут, и даже если мы в доме, дом – движется, поворачивает куда-то, иногда асфальт гладкий, и движение выдаёт лишь шорох колёс (или это старый патефон), а иногда – как будто бы гравий, и чувствуется каждый камушек…», бла-бла-бла… Кто это написал? – спокойно зачитал с листка доктор. – Я только что обнаружил этот листок под окнами. Нам не составит труда вычислить по почерку, но мы хотим, чтобы написавший эти строки признался сам. Напоминаю, ни родные, ни друзья, ни налоговики, ни работодатели вас не ищут, они не подозревают, что вас похитили, ибо вас попросту подменили. Вы там – это уже не вы, с вашими ролями успешно справляются виртуальные копии. Помните, вы самолично придумали их и взрастили? Нет? Выходит, вы и не заметили того, что они переросли вас. Окружающие же достаточно слепы, чтобы никогда не обнаружить подмены.

Вдруг Егор не выдержал и принялся исписывать лист с сегодняшним отчётом (декабрь, 2) с обратной стороны. Доктор внимательно наблюдал за тем, как в полумраке его ручка то и дело отказывалась исполнять свою функцию, часть послания (НА ПОМОЩЬ НА ПОМОЩЬ SOS) бедолаге пришлось выцарапывать, судорожно оглядываясь на лестницу, в этот момент синие чернила решили обильно исторгнуться, залив бумагу, под приглушённые смешки остальных, затем он сложил этот листок самолётиком и запустил в оконную тьму в смутной надежде, что его кто-нибудь найдёт и прочитает. Никто ему не препятствовал.

– Жаль, но никакого «снаружи» нет.

– Это всё он, как вы не понимаете! Это всё Стужин! Это всё Стужин! Это он сдал нас сюда…

– Да, Егор, всё так: меня и самого сюда сдала директорская дочь, но я же не жалуюсь.

– И мы сдались вместе с ним.

– За компанию, можно сказать.

– Но кто мы?

– Вот сейчас он нам и расскажет.

Доктор Стужин был широко известен как «тот ещё выдумщик» и «умелец на все руки»: и душевные болезни излечит, и зубы выровняет, и реанимировать обучен, и операцию любой сложности проведёт с закрытыми глазами, а главное – человек он скромный, с открытой душой. И пусть доктор Стужин лишь жалкий шарлатан, но сегодня его очередь, и мы ему доверяем, нравится это нам или нет.

Сквозь переплетённые прутья видим небо, нависшее снулой рыбиной в нетерпении сгустившихся перед зарницей туч, или ясное – сбитое в угол оконной рамы, откуда иногда подглядывает луной, а иногда ослепляет солнцем, а мы смотрим и ждём часа, когда придётся меняться одеждой и ролями.

– Пожар!

Двадцать пять

Однажды, будучи школьником, после занятий вместо того, чтобы сразу направиться домой, я взял в ближайшем ларьке чёрный кофе в жестяной банке и, сделав приличную петлю, решил прогуляться мимо прозекторской. Раза три или четыре я уже примечал покрытое сетью трещин здание, теперь же я и сам здесь – развалился на части на секционном столе – не хватает только соломенной шляпы и тропического коктейля в кокосе с маленьким розовым зонтиком и с ананасиком. В тот же пасмурный, но довольно тёплый мартовский денёк я, встав на цыпочки, заглянул в покрытое разводами окно. Моим глазам предстала картина небольшого анатомического театра, как раз в тот момент, когда доктор в строгом классическом костюме приступал к вскрытию. За вскрытием наблюдали из полупустого зала тени в человеческих масках, они по очереди издавали звук, напоминающий шелест асфальта под колёсами.

– Пометьте себе: стены и пол секционного зала облицованы белым кафелем, чтобы после процедур их можно было легко отмыть. Для свободного доступа естественного света в помещении имеются несколько больших окон, помимо которых смонтировано качественное искусственное освещение для исключения теней, и, конечно, особое внимание уделено системе вентилирования. Итак, прямо перед нами секционный стол, возле которого расположен отдельный столик для исследования извлечённого органокомплекса, а также по стенам – шкафы для хранения одежды и инструментов (к списку которых мы обязательно вернёмся), весы, умывальник с двумя отдельными наборами средств гигиены – для рук и для перчаток – и, конечно, масочки. Итак, дамы и господа, перед нами типичное тело мужчины средних лет, но, скажу по секрету, нам совершенно нет дела, кто именно лежит перед нами, ведь сегодня мы будем собирать (простите за тавтологию) сборного человека. А как известно, собирать сборного человека и разбирать его – одно и то же. Такой вот каламбур. Перед вскрытием на секционном столе располагают только те инструменты, без которых обойтись невозможно, а именно:

1. Пинцет Шора с зубчатыми лапками – им мы будем отделять друг от друга душевные порывы от мала до велика. Очень важно при этом не упустить самые юркие и изворотливые и не повредить хрупкие и нежные.

2. Пила. У пилы должны быть такие зубья, чтобы смогли распилить черепную коробку и панцирь напускного равнодушия. Вжик-вжик!

3. Также нам пригодится набор кисточек различного размера и мягкости, чтобы без лишних движений можно было смахнуть налёт реальности со сновидений, что пытаешься вспомнить поутру.

4. И та-дам – гости в первом ряду – ампутационные ножи и хирургический скальпель! Они символизируют проникновенность всепрощения!

5. И-и-и! Ножницы – что-то про отзывчивость деревьев, плюс ими удобней всего кроить.

6. Специальное долото и молоток – мои любимые – лучшее оружие против скованности духа!

7. Небольшой черпак для удаления из полости тела всякой недосказанности и умалчивания.

8. Как вы можете заметить, у стола имеется специальное отверстие, оно располагается в ногах и необходимо для слива скопившейся лжи.

9. Весы для взвешивания органов сборного человека должны, с одной стороны, выдержать муки совести за те грехи, что неминуемо преследуют каждого из нас, с другой – позволить оценить лёгкость каждого мимолётного взгляда и каждой брошенной на ветер улыбки.

10. Нитки для зашивки сборного человека: должны мочь скрепить собой как заурядные воспоминания, так и внезапные вспышки прошлого и даже мечты: невинные детские и самые сокровенные, те, что хранятся подальше от солнечного света и осуждения. Стоит ли говорить, что обычный медицинский капрон на роль связующего звена не годится?

11. Насос – сами понимаете, жизнь сама себя не вдохнёт. Подойдёт как автомобильный, так и велосипедный – у меня такой, я лично не любитель сачковать.

12. И, конечно же, нам нужны спички… угадайте, для чего? Домашнее задание вам.

Так-с, прежде чем оживить сборного человека, нужно вытащить из подготовленного тела все органы. Нужно, чтобы он был совершенно пустым внутри.

Вместо сердца вставим сборному человеку лампочку с нитью накаливания, что светит тёплым янтарным светом.

Вместо лёгких у сборного человека – «Государь» Макиавелли (недочитанный до конца). На самом деле там в стопке куда больше книг, и сверху может оказаться любая, лишь бы дышала непрочитанными страницами. Просто нынче макиавеллизм на виду.

Вместо кишок у сборного человека – берёзовые розги – ими следовало бы отгонять праздность, особенно смутными зимними деньками.

Вместо глаз у сборного человека – пара мутных стоматологических зеркал с оторванными ручками[230].

Вместо мозга у сборного человека – субъективный идеализм, который невозможно преодолеть (разве что во сне).

Вместо печени у сборного человека – безропотная тоска по самому себе, стоящая особняком среди прочих чувств.

Вместо желудка у сборного человека – muscae volitantes[231].

Анатомия сборного человека продиктована желанием спрятаться и притворством.

Жилы сборного человека должны крепчать, сталкиваясь с обособленностью.

Вместо крови – неисчерпаемые возможности на пути отрицания.

Осталось чуть-чуть: пройтись наждачкой по краю таинственной глубины, затереть зазубрины одиночества.

Обратите внимание: руки сборного человека связаны стремлением соответствовать ожиданиям (своим и чужим), а ещё – нетерпением перед тем, что уже случилось.

Язык: сборный человек преисполнен голосами, эхом затерянными в лесу.

Он как подстаканник в поезде дальнего следования, гнездо, свитое птичкой из множества веточек.

Осталось только поместить новоиспечённого сборного человека в корпоративную среду, а также предоставить ему беспрепятственный доступ в интернет, и вот уже пациент скорее жив, чем мёртв! Надеваем масочку, и-и-и готово! Voila! Вопросы?

Из зала раздаются овации, к ногам доктора падают пышные букеты пионовидных роз. Мысль облекается в слова и тут же обрекается быть произнесённой, а значит, законченной и уже на три четверти мёртвой.

Двадцать шесть

Здесь им меня точно не найти. Я затаился в чёрной комнате с одним-единственным окошком около шести дюймов в диагонали. При помощи этого окошка я могу, не боясь быть замеченным, подсматривать наружу, правда, глазам моим, привыкшим к мраку, не под силу сопротивляться синеватому свечению. В отместку оно – будучи камерой-обскурой – проецирует на противоположную стену магические очертания людей. В качестве платы за использование этого надёжного укрытия иногда оттуда мне протягивают негативы снимков в специальных серых тюбиках, а я (это само собой разумеется) должен их проявить. На ощупь я пытаюсь найти выключатель, не с первой попытки, но выходит: красный свет очерчивает полусферу небольшого помещения. Сзади меня – стол с ванночками для химреактивов. Редко из этого выходит что-то путное.

Снимок № 1: несколько небритых рабочих в синих комбинезонах на фоне сваленных горой стройматериалов с сигаретами за ухом трындят вместо того, чтобы пилить доски из вишни[232].

Чаще всего краски не схватываются: выдержав плёнку в проявителе точно указанное в инструкции время, я развешиваю на натянутых нитях фотобумагу, изображения вначале яркие, с каждой секундой становятся бледнее, и не далее чем через минуту исчезают.

Снимок № 2: офисное пространство, запечатлённое из-за приоткрытой двери, в своей привычной будничной суетливости, незнакомые мне люди сидят за рабочими местами, кто-то помешивает кофе в кружке, жакеты развешаны на спинках кресел, бумаги, степлеры и дыроколы разбросаны на столах.

Я слышал где-то, что вместо тиосульфата натрия используют крепкий чёрный чай в качестве фиксатора. Возможно, именно в этом кроется разгадка, почему снимки блекнут на глазах.

Снимок № 3: то же помещение, только пустое, внимание сосредоточено на сизом пейзаже за огромными окнами в пол.

Я запутался. Какая последовательность?

Снимок № 4: скрючившийся на полу мужчина, на вид лет пятидесяти-шестидесяти, он словно стонет от боли, а глаза его переполнены ужасом. От одного его вида становится не по себе.

Да неважно.

Снимок № 5: тот же самый мужчина, присев на корточки, склонился над разгорающимся пламенем, у черепахи, выстроенной из вишнёвого пиломатериала.

Проявитель, антивуалент (бромистый калий), негатив, фиксаж (крепкий чай), зажимки, фотоувеличитель, снова зажимки? Вроде так. Так что, скорее всего, причина всё-таки в чёртовом окошке, из которого сюда проникает синеватый свет, я могу пытаться смотреть туда, но не в моих компетенциях его закрыть – оттуда мне передают всё новые и новые плёнки. Я не успеваю проявить старые, и изображения блекнут на глазах. Затем блекнут люди. Их тени возникают на стене и тут же блекнут.

Для чего же они были сделаны, эти снимки? Не конкретно даже эти, а вообще все. Неужели, чтобы вот так раствориться? Тысячи снимков, тысячи людей. И почему за ними никто не приходит? Никто не протягивает руку оттуда – из окошка. Хоть бы раз кто потребовал вернуть негативы.

Хоть бы разок кто объяснил.

Нет? Ничего.

Снимок № 6: ночь, лестничные проёмы, едва освещённые дежурным светом, в распахнутом окне отражается эфемерный лунный диск, на стене за ним проглядывается фраза «Не курить!», всё переплетено и дышит. Из всей подборки – это единственный снимок, пробуждающий хоть какой-то художественный голод. Проявитель, антивуалент (бромистый калий), негатив, фиксаж (индийский чай со слоном), деревянные зажимки, фотоувеличитель, снова зажимки. На такие в детстве крепилось к натянутым нитям бельё во дворе.

Снимок № 7: приборная панель автомобиля, в размытых очертаниях ночного города угадывается терракотовый скелет моста на проспекте Маршала Жукова.

Ни у кого не висит бельё во дворе.

Снимок № 8: чёрное.

•••

И всё же дело в чае, очередной отвратительный совет – интернет превратился в помойку.

Двадцать семь

На набережной Тежу я попытался написать пару строк в рифму, но ничего не вышло: для середины лета слишком сильно дул ветер со стороны океана. В горах Швейцарии, пока мы учились взаимодействовать с вертикальной составляющей пространства, я шутки ради притворялся слепым, открывая для себя истинную природу человека. В Шотландии моё внимание рассеивалось между сподручными предметами и судьбами, в то время как маяк на горизонте безнадёжно пытался привлечь мои помыслы к себе. Претерпевал метаморфозы – буквально раскладывался веером – в Дублине. На ветреном берегу Бальбека мы собирали из камушков шаткую пирамиду утраченных мгновений прошлого. Выковыривали из векового ила византийские монеты со дна вдруг обмелевшего Босфора. На грани голодного обморока мечтали о стейке из мраморной говядины в Христиании. Вместе с ветром гонялись за женскими юбками в Копенгагене. Искали магический театр, а вместе с ним и язык, способный выразить невыразимое, – в типичном немецком городе. Жили одним днём, из вагона товарного поезда рассматривая звёзды на пути в Биг-Сур с другого конца страны. В Киото предавали огню единственный в своём роде образ совершенства. Рыскали по маленьким городкам Вирджинии в поисках чернильного лабиринта. Меня рвало вместе со всеми (всеми!) пассажирами парома во время качки в Ла-Манше. В Париже мы доверяли судьбе нашу встречу: не сговариваясь, выходили из двух разных точек на карте города и пытались найти друг друга без каких-либо подсказок.

Последующий год тринадцать недель три дня и семнадцать часов мы с Лизой провели в бегах, постоянно меняя место дислокации. Мы то бежали отчего-то рука об руку, то я гнался за ней, затем мы вместе гнались за чем-то забытым, и на каждом шагу нас вели блики.

Россия, звёзды, ночь расстрела и весь в черёмухе овраг[233].

Лиза не страдала по родине, по друзьям, по матери, какие-то мелкие детали, способные напомнить о потерянном доме, наподобие гречки на полках в супермаркете, не погружали её вдруг в томительную ностальгию. Не удивлялась она странным птицам и незнакомым цветам; так, однажды мы очутились в царстве, где вместо воробьёв в зарослях караганы щебечут золотинки от шоколадных конфет. Кто-то полакомился сладостями и тем самым дал птичке жизнь и блеск в лучах солнца. А Лиза и бровью не повела, собрала вещи и уехала.

Впрочем, что удивительного в том, что человек придёт туда, куда идёт? Прикладывающийся к бутылке сопьётся и подохнет в канаве, ветреная девица станет блядью и будет убита ревнивцем на перроне, а мёртвый внутри останется в одиночестве? Удивительно, когда человек шагает в одном направлении, а оказывается совершенно не там!

Рассуждаю: это халатное недоразумение под названием «моя жизнь» должно как-то само собой разрешиться, в идеале – моментально, лёгкой поступью подкравшись во сне, избегнув старости и болезненной беспомощности. Это должно было произойти ещё там, где над головой дни и ночи напролёт свистят пули[234]. А, верно, уже и случилось, только вот я по воле какого-то злого рока этого не заметил, продолжил по инерции сновать по парку, сидеть на скамейке да таращиться в телефон. А может, может, и того раньше? И дело не дошло до наступления, никто не орал «Шашки на гало!», «Пленных не брать!», «Кавалерия! Артиллерия! На позиции! Лучники! Гренадины! На позиции! Построение клином! Запевай! Ура-а-а!», и не ревела шрапнель, и парнишка с густыми бровями не протыкался штык-ножом? Да, верно, так… хорошо, очень хорошо.

Как все уже наверняка поняли, Лиза – это не Лиза, не живой человек, лишь приписанное качество чего-то спрятанного в моём подсознании, которому насильно придана внешность случайного аккаунта – одного из великого множества детей сети, которых та беспощадно изрыгает из своей виртуальной утробы.

«Загадка без разгадки»[235], – читаю я под чьими-то фотографиями.

«Мысль прекрасная, жаль, выразить нечем», – читаю и пролистываю.

Оторвавшись от экрана телефона, я обнаруживаю в свету настольной лампы знакомые до боли очертания комнаты. Шумит монотонно кулер старенького системного блока, за окном – зима. Раздаются в захламлённой комнате клацанья клавиатуры. Ни мышей, ни глаз на стене, ни сборных людей. Никто за мной не гонится, никто меня не ищет. Уже 116 дней.

Декабрь, 31

Ах, мошка-мошечка, зачем бы мне всю жизнь не щуриться заплаканными глазами, выискивая твоё жужжание на фоне абажура? Я лежу у матери на коленях, она читает мне вслух «Котика Летаева», и, глядя на снежные хлопья за окном, я и сам становлюсь котиком: сворачиваюсь клубочком и, мерно покачивая полосатым хвостиком, мурчу. В полудрёме прижимаю к груди заштопанную куклу – лоскутного арлекина Пьеро.

Часом ранее я не удержался и, воспользовавшись тем, что мама отошла по делам, залез под ёлку и открыл свой подарок. На дне коробочном в бумажной стружке лежала пёстрая кукла с пышным батистовым воротником, лежала и вопрошала без слов: «Кто я?» Моё любопытство на этом не остановилось, и я достал её на свет: вишнёвая в чёрный крап, с золотистыми пуговками: ты – Пьеро. Пользуясь случаем, я представил Пьеро стеклянным снегирям, сидящим тут же на ёлочных ветках, те же лишь тревожно закивали на половину шестого часов. И, да, надо было бы убрать Пьеро на место, но я, вновь поддавшись искушению, решил быстренько разыграть одну цирковую партию – под куполом раскинутого меж спинок двух стульев одеяла. Что могло пойти не так? Я зажёг магический фонарь и с нетерпением сделался зрителем: усач в тюрбане выдувал струи пламени, клоуны паясничали как не в себя, акробаты привычно парили на кольцах. Когда в шатёр вступил Пьеро, все артисты разом побросали дела и окружили незнакомца, даже лошади не остались в стороне – приветственно отведали его манжеты на вкус; последней к новичку приблизилась бесшумной походкой Премудрая княжна с лазурным штрихом на щеке (каюсь, мой грешок):

– Здравствуйте, Пьеро. Как вы могли заметить, у нас здесь цирк. Даже оркестровая яма тут имеется. Волки ездят на велосипедах, мышки танцуют балет, силачи поднимают машины. А что умеете делать вы?

Юного арлекина смутил скорее даже не сам вопрос, но пренебрежительный тон лучезарной княжны, и потому он не только не нашёлся сразу, что ответить, но к тому же залился румянцем в цвет своего трико.

– Не говорите только, – усмехнулась она, – что краснеть – это ваш единственный талант.

Со всех сторон раздались смешки.

– Нет, не единственный, – наконец выпалил он. – Я хожу по натянутой нити… над раскрытыми ножницами!

– О, так вы акробат? А по вам и не скажешь!

– Это не так. – Ему вдруг стало жизненно необходимо всем им что-то доказать.

– Тогда, верно, фокусник? – спросил наглого вида клоун.

– Не больше, чем каждый из нас.

– Философ тут имеется, – постучал по заострённой шляпе косоглазый звездочёт в шёлковой мантии, – полезайте-ка на стул и продемонстрируйте нам своё умение.

Делать нечего, пока юный арлекин карабкался, совы умело растянули алую льняную нить над пропастью, а силачи понатаскали ножниц – всяких разных, сколько нашлось в доме. Снизу все уж собрались готовые дыхание задерживать, смотрят, шушукаются:

– Авось, и впрямь сможет?

– Не сможет.

– А я думаю, сможет!

– Что в этом такого, взял да ножками топ-топ! Я бы и на руках сумел!

– Докажи! Ты только трепаться и умеешь!

– С радостью… да вот незадача, только вспомнил, давеча ведь я кисть потянул, жонглируя пушечными ядрами…

– Естественно!

– Расшибётся же, дурак!

– Не сможет, не верю…

Наконец добрался Пьеро до верху, стоит у края – поджилки руками придерживает.

– Вам когда-нибудь доводилось этим заниматься? Это на самом деле очень опасно и вовсе не обязательно, – услышал вдруг арлекин всё такой же надменный голос Премудрой девицы. Приблизившись вплотную к краю, он различил её крошечную фигурку, очаровательно сложившую рупором ладоши перед ртом.

– Доводилось! Каждый день и каждый час! – ответил он.

– Ладно, Пьеро, так и быть, мы вам поверили, – крикнула она куда более мягким тоном. – Вам удалось нас впечатлить, теперь спускайтесь.

Этот снисходительный тон ещё сильней задел его игрушечное нутро, и, оглянувшись на свою короткую пустую жизнь, он решился. Всё произошло неожиданно, кажется, даже сам арлекин до конца не сообразил, как вдруг вскочил на льняную нить, быстро продвинулся по инерции шагов на пять-шесть, но затем потерял равновесие, взмахами рук безуспешно попытался нащупать центр тяжести и, издав короткий и в чём-то даже удивлённый крик (получилось что-то вроде «О!»), свалился прямиком на распахнутые лезвия.

Я в этот момент сидел в первом ряду один-одинёшенек, ничего не видя и не слыша, и – не способный исправить нелепую оплошность судьбы – не знал, как к этому отнестись; в отчаянье детском принялся метаться из стороны в сторону, прямо как муха на фоне пыльного абажура. Укором провожали мои метания угловатые кресла, секретер и сервант, а Пьеро лежал, выставив напоказ свои лоскутовые внутренности; вокруг него молча столпились балерины, жонглёры, предсказатели, мыши… Лишь Премудрая княжна не могла найти сил, чтобы взглянуть на тело несчастного.

– Это случится с каждым из нас, – наконец произнёс кто-то негромко (то ли дрессировщик, то ли лев), а я никак не мог поверить в реальность происходящего, ощущал лишь, как всё – ширится, нарастает в душе чувством многократно превосходящей меня неизбежности… Вдруг хлопнула входная дверь – мама вернулась.

– Это несчастный случай, это несчастный случай: арлекин рухнул с натянутой нитки! У него не было страховки, почему он её не надел?.. – закричал я, закрывая лицо руками.

Снег на маминых сапогах быстро таял; успокоив меня в объятиях, она скинула пальто, надела домашние очки и направилась к месту трагедии, чтобы оценить масштаб бедствия. Я в это время театрально наматывал круги на кухне, поедая себя изнутри и спотыкаясь о мебель. Спустя пару минут её фигура наконец выросла на пороге:

– Ничего страшного, жить будет, – заключила она и потянулась к верхнему ящику, где хранилась шкатулка с волшебными иголками и нитками, при помощи которых хмурыми вечерами она создавала из кусочков отжившей ткани персонажей для моего цирка.

На потрескавшейся и выцветшей крышке едва ли можно было различить склонённый к плечу лик пожилой женщины, укрывшей волосы платком; в этой изъеденной желтизне, казалось, таится застывшее спокойствие прошлого с его пустынными городами и переулками, наводнёнными манекенами, которых неспособно более касаться колыхание стрелок часов.

– Эта шкатулка досталась мне от моей бабушки, твоей прабабки, – произнесла мама ласково, целясь нитью в крошечное ушко.

– Можно эту? – спросил я, виновато протянув ей роковой канат, натянутый над ареной.

– Как пожелаешь.

А потом она запела что-то тихо-тихо, и тревога моя окончательно отступила, отступила даже моя непоколебимая уверенность в том, что подобные травмы несовместимы с жизнью. Зашита, утолена рана, протянувшаяся от бедра до ключицы в моём воображении. Пьеро был слаб и пока не приходил в себя, но, главное, он здесь, с нами, пульс едва, но прощупывается. Я кивнул снегирям – они передадут остальным, чтобы те не волновались.

Вечереет. Я крепче прижимаю к груди арлекина, на чьём кукольном брюхе растянулся огромный алый шов, ввергающий меня в необъяснимую приятную печаль. Сквозь прищур в полусне слежу я за мошкой, что летает кругами у медового света лампочки, так и норовит сесть на стекло, но всякий раз обжигается и вновь принимается летать вокруг.

Двадцать восемь

Продолжение расшифровки

За одним квадратом сидит Следователь, напротив – Егор и Павел Игоревич. Последнее место – занято кокосом, все периодически оглядываются на него.

ЕГОР. Я скажу всё, что вам нужно. Давайте только не будем рвать мне ногти и кидать мне мокрую тряпку на лицо.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Да что вы прикопались к этой тряпке?

ЕГОР. Стужина ведь нет?

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Идиот, мы все это уже поняли.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (листая дело). Да кто такой этот ваш Стужин? Его и правда нет ни в одной бумаге. Слушаю вас, и у меня создаётся впечатление: то ли я дурак, то ли вы…

ЕГОР. Да говорю же, он – никто. Дед инсайд. Нет Стужина. А значит, и вас тоже быть не может. А Дима, он тоже поехавший, как вы, как я, как мы все.

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Знаете, господин главный следователь. Глядя на вас, я вдруг обнаружил ещё одну черту нашего преступника – важнейшую черту, записывайте. Не понарошку, а по-настоящему.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (нервно). Дерзайте.

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Как я уже сказал, в раннем детстве, во время учёбы и позже, во всех коллективах подозреваемый всегда оставался незаметным, как пылинка, но лишь до тех пор, пока она не попадёт в глаз. Я считаю, он бы мог стать успешным строителем или пожарным – тем самым, что вытащил из полыхающего здания бездыханное тело, или врачом-реаниматологом, без особой надежды прижимающим дефибриллятор к обожжённой груди, дефибриллятор дефибриллировал, дефибриллировал да не выдефибриллировал, или патологоанатомом, а ещё… я считаю, ему вполне бы пошло притвориться следователем по своему собственному делу.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Павел Игоревич, кхм-кхм. Я, безусловно, уважаю ваше мнение, но сейчас я вам раздроблю палец молотком.

ЕГОР (воет). Пожалуйста, прошу!

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Войдите в моё положение!

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. И ведь на этом всё не заканчивается, преступник вполне может оказаться и профайлером, случайной девицей из интернета, опустившимся другом детства, да хоть столом, к которому прикованы наши руки, объективом камеры, детской куклой и даже читателем, да? Это очень удобно – иметь под рукой сборного человека. Вы можете сделаться им на часок-другой, чтобы отомстить обидчику, неверной жене, подготовить домашнее задание на завтра или погулять с собакой. Один лишь нюанс: не стоит удивляться, если сборный человек в конце концов займёт ваше место.

•••

Двое стражников правопорядка наблюдают за допросом из-за зеркала, готовые по первому сигналу прийти на помощь господину первому следователю. А пока их не трогают, они спокойно оттирают от крови руки и телескопические дубинки из самого современного углеволокна[236].

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 2 (важно). И что тут у нас в итоге? Вот этот вот хлюпик профессорского содержания и расплывшийся на стуле плакса – они якобы причастны к убийству и ядерным взрывам?

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 1. Всякое может быть.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 2. И девчонка туда же? Глянь на них, какие же это убийцы!

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 1. А вдруг притворяются?

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 2. Тсс, ты всерьёз думаешь, что этот директор отъехал?

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 1. Ага, конечно, взял вот так и помер! Если он и отъехал, то только на Мальту, и кассу свою прихватить не забыл. Такие твари никогда не получают по заслугам.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 2. Тоже так думаю. Если, конечно, наказанием не считать поедание чёрной икры вперемешку с кокаином на сорокаметровой яхте. И чтобы дно у неё было прозрачное – за рыбками следить.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 1 (довольно посмеиваясь). И вертолёт, чтобы мотаться в магазин за пивом. Ты бы, что ли, отказался?

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 2 (вздыхая). Что поделать, все мы падки на грехи.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 1. Ясное дело, сбежал он от ответственности за все те блага, которыми нас одарил. Ты видел его видос, записанный якобы перед смертью? Это же издевательство. Все будто такие идиоты: не увидят, что это подделка? Ясно же, как божий день: инсценировал смерть, подчистил следы, подставил какого-то левого парнишку, которого даже в кадре нет. Снимали небось с командой операторов и режиссёров. На Мальтах таких любят, не то что здесь. Здесь им чересчур завидуют.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 2. Вот! Ещё один грех. У тебя вот тут осталось. (Стирает капельку крови с погона коллеги.)

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 1. Благодарю. А этот следок неплох.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 2. Ещё бы, профессионал.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 1. Перегибает слегонца.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 2. Самую малость если только, но с ними же иначе нельзя.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 1. Это, конечно, настоящее искусство. Действовать нужно не по какой-то единой отработанной схеме, а искать к каждому индивидуальный подход.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 2. Куда без этого.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 1. Да я понимаю. Но как представлю себя на его месте, это же жесть: очень легко промахнуться, миллион деталей нужно держать в поле зрения и моментально принимать решение. А какая ответственность! А если кто откинется?

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 2. Поэтому нужно быть абсолютно уверенным в каждом шаге, это как по канату идти над пропастью.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 1. А ведь ты не можешь быть до конца уверенным, что игра стоит свеч.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 2. Хотел бы я быть как он. Так вот ломать всю эту шваль. Раз, два, три! (Бьёт воздух серией ударов.)

Двадцать девять

Карина.

Всё сгорело, все улики были уничтожены, за исключением одной, казалось бы, невинной мелочи…

Однажды молоденькая секретарша (официально – ассистентка) по имени Карина – та самая, у которой золотые руки, – обнаружила возле своего стола изрядно скомканный клочок исписанной бумаги, и, не дожидаясь уборщицы, она без задней мысли выбросила его в урну. Не прошло и пяти минут, как ровно на том же месте вновь лежал смятый лист, хотя за это время никто мимо неё не проходил. Оглянувшись и не найдя того, кто мог бы целенаправленно мусорить возле её стола, она не без доли возмущения отправила второй листок вслед за первым. Когда же на полу обнаружился третий, сложенный самолётиком, Карина не выдержала и, поднявшись с жёсткого неудобного стула (одобренного девятью ортопедами из десяти), произнесла раздражённо: «Что за шутки!», но никто ей не ответил. Тогда она подняла листок и, расправив, пробежалась по нему глазами: к работе компании, очевидно, эти записи никакого отношения не имели, да и к ней тоже, – пробежалась ещё разок, на сей раз внимательней. Затем достала из урны первые два и изучила их содержание. Сказать, что она была в недоумении – ничего не сказать. Чуть позже она заметила ещё один возле кофемашины, а спустя пару дней ещё несколько – журавлика и розочку – рядом с импровизированным складом стройматериалов (предназначавшихся для моей черепахи). Сначала она лишь из чистого любопытства подбирала их, но спустя какое-то время втянулась в игру, приняв вызов, который ей бросил невидимый «кто-то», и уже не могла остановиться. Спешно кидая очередную находку в ящичек и запирая его на ключ, Карина едва высиживала до конца рабочего дня, чтобы затем, оставшись наедине с огромными окнами в пол и их сизовато-рябым столичным горизонтом, разгладить смятую бумагу, отсканировать её, после чего сложить в специально отведённую для этой цели жёлтую папочку и унести с собой. Никто особо не следил, что она там сканировала или печатала, но таким образом скучающая девушка поддерживала атмосферу таинственности. Неспособная поймать с поличным злоумышленника, она провела собственное расследование, в ходе которого была вынуждена констатировать три факта, не особо приблизивших её к цели:

1. Бумага формата А4 соответствовала той самой, что использовалась в их принтерах;

2. Текст писался от руки обычной чёрной ручкой;

3. Но почерк… почерк был удивительно красивым, можно даже сказать – идеальным, прежде она не встречала в офисе ничего даже близко похожего, хотя через неё проходила большая часть заявлений и служебных записок. На всякий случай она после ухода всех сотрудников аккуратно исследовала бумаги и записки на рабочих местах коллег на предмет совпадения – тщетно. Карина даже захлопала в ладоши от удовольствия.

А фигурно сложенные или же просто скомканные листы так и продолжали появляться в самых разных уголках офиса и, кажется, никого больше не смущали, что не могло не порадовать её.

Поздней ночью Карина ложилась в кровать и подолгу смотрела в окно, откуда сквозь невесомый, дымчатый тюль в её комнатку ежеминутно проникали тысячи бликов, чтобы, потухнув, остаться там навеки. Она ждала момента, когда эти блеклые вспышки укажут ей на второй смысл времени, а привычные предметы перестанут существовать и, растворившись, откроют путь к тому, что спрятано за их плутовской статикой.

И вот сама она тоже готова была раствориться, угаснуть, если этого требовали правила игры. Нужно скинуть с себя абсолютно всё, и даже то, что ты считаешь неотъемлемой частью самой себя, пусть не сразу – по чуть-чуть – по одному тонкому слою за раз, преодолевая сопротивление навязанных извне качеств, даже если для этого придётся содрать с себя кожу, и так до тех пор, пока не останется ничего. Чем будет это ничто? Неуязвимое, неприкасаемое, неразрушимое – то, что невозможно заменить, но так легко потерять к нему дорогу.

Стоило ей взять в руки измятый лист бумаги, как её охватывало смятение и необъяснимая печаль, казалось, вот-вот – и с ней заговорят тени, прячущиеся от света ночника за вещами. Но ощущать эту печаль было сродни счастью в противовес сиюминутным наслаждениям в течение дня: похвала начальника, подарки на день рождения, премия, которую не ждёшь, ужин в приятной компании, секс, путешествия – в сравнении с вечерней тоской, которая заставляла слёзы течь ручьями безо всякой на то причины, эти краткие серотониновые всплески казались прутьями клетки, отвлекающими от скрытой за ними сути. Это как проснуться после долгого болезненного сна: жизнь – она же не о том! Пусть так, но о чём же тогда? Как облечь в слова то, для чего не изобретено слов? И нужно ли пытаться их изобрести? С какой стороны ни подступись, слово это будет вертеться на языке, притворяться знакомым, но никак не сможет изойти в звук, смысл же его одновременно прост донельзя и притягательно громоздок, настолько, что в сравнении с ним все остальные смыслы меркнут без следа, и все прочие слова после него – нечленораздельные, ничего не значащие звуки, бестелесная незавершённость мысли, недомотивированность чувства, недосказанность словоблудия, антисимметрия – в общем, всё то, чего с избытком хватает, с некоторой лишь толикой художественных приукрас, сводящихся на нет своей неуместностью. А слёзы, отчего же они не могут остановиться?

Ближе к утру она открывала свой лэптоп и перепечатывала с листа написанное самым красивым почерком в мире. Какие-то файлы оказывались озаглавлены датами, какие-то – никак (она своевольно обозначала их цифрами, тем самым выстраивая по порядку), а каким-то были присвоены имена. Её коротенькая глава называлась «Карина». И два основных вопроса этой главы должны были звучать так:

1. Сдала ли меня Карина?

2. Смогла ли она не вызвать подозрений и сохранить нашу маленькую тайну?

Но вместо поиска ответов Карина молча лежала в постели и старалась угадать по бликам на своём потолке их источник. А что, если это не мчащиеся по проспекту автомобили, не очертания ветвей, что, подгоняемые ветром, тянутся к окнам, не фонарные столбы и не дорожные знаки? А что, если наоборот?

вырастают из тени

предметы и руки –

корни деревьев,

забытые звуки,

сплетённые в узел

на девичьей шее,

и поцелуи,

которым не веришь,

и безотрадная бледность далёкой

над горизонтом нависшей звезды;

ржавость качелей,

страх перед встречей,

задутые свечи,

голые плечи…

А что, если наоборот? Справа налево протягиваются, чередуясь, светлые и тёмные полосы, буквы незнакомого алфавита и образы, пытающиеся что-то донести нам о смысле случайности. Являются ли они ключом, обладают ли какой-то метафорической глубиной? Или же просто притворяются? Ведь всё существует для чего-то: снегири – чтобы краснеть в мороз на голых ветвях калины, красота – чтобы, старея, её утрачивать, и мечты – чтобы не сбывались полностью. А блики? Ну а что блики? Блики как блики. Пусть хоть они будут не для чего-то, а просто так. Только в такие мгновения приближаешь себя к пониманию, что каждый шаг будет пройден заново бесчисленное множество раз: мороженое с розовой глазурью в жаркий июльский день подло соскользнёт с палочки на пороге магазина, мама сделает замечание, я расстроюсь – и так и останусь расстроенной на веки вечные. Неуклюжие реплики невпопад, случайные встречи и расставания, потерянные от невнимательности вещи, беседы при полной луне и вафли с рябиновым сиропом – бежать некуда, жизнь – то, что дóлжно преодолеть, впереди лишь неминуемое ничего, призрачный лик которого внушает нам истеричный страх, опьяняющую, бездумную ностальгию по упущенным в спешке возможностям и опустошающую беспомощность перед громадиной бездушного механизма, зовущегося человечностью.

А дальше всё по кругу, ещё раз и ещё раз – бесконечная диалектическая лестница Пенроуза. Я – мороженое, я – незаслуженный подзатыльник, я – пустота. Я – вечные муки своих лишений, вечное блаженство своих радостей – возвращение возвращения. Когда я, вмиг раздавленная собственным замыслом, словно в замочную скважину подсматриваю эту рекурсию светотени на потолке и, оглянувшись, представляю, что ждёт меня впереди, сам собою задаётся вопрос: что привношу лично я в контексте бесконечного цикла повторений? Чью роль я отыгрываю, предавая своё тело самым что ни на есть реальным предательством? Больно? Да. Но вместо блужданий среди недорисованных кем-то анфилад неожиданно на душе моей делается легче лёгкого, а с сердца моего спадает тяжкий груз потраченных впустую десятилетий – чужой груз.

«Куда-нибудь мы да придём», – пишешь ты от руки и отправляешь в окно.

«Куда-нибудь мы да придём», – пишешь, складываешь самолётиком и отправляешь в окно.

«Куда-нибудь мы да придём», – пишешь, пока не заканчиваются листы.

Затем удаляешь сканы и все связанные документы с лэптопа.

Скоро совсем рассвет, прозвенит будильник и день закончится, не успев начаться. Чтобы скрыть последствия бессонной ночи, примется контрастный душ, come on, angel, come and save us[237], на веки налепятся силиконовые патчи с улиточной слизью, сделается пятнадцатиминутная растяжка, ещё пятнадцать минут на то, чтобы придать непослушным волосам, остриженным под мальчишку, очаровательно-неряшливый вид; подводкой Bobbi Brown нарисуются с первой попытки идеальные стрелки, свой естественный вишнёвый цвет губ подчеркнётся матовой помадой Rose Ramisé от Hermès, благо молодость позволяет не уделять бледной коже чересчур много внимания, затем наденется на тело – от природы безупречное – бесшовное бельё Wolford, едва заметные колготки одноимённой фирмы, чёрная облегающая миди-юбка с высокой посадкой Off-White, белая шёлковая блузка Sandro со стойкой и чудным чёрным бантиком, отпаренная накануне, а дополнит образ эсхатологический завораживающий аромат A Midnight Stroll от Gucci, последний взгляд в зеркало перед выходом, на лицо натянется улыбка, для надёжности уголки губ зафиксируются едва заметными швейными булавками, pretty girl, put down your pen[238], притянутся к себе чьи-то взгляды, десятки, если не сотни взглядов, все будут ждать от тебя безукоризненной исполнительности, любезности и вовлеченности[239].

Тридцать

Чьё одобрение он вечно хочет заслужить? Всё одобрение мира. И на какой уровень восприятия рассчитывает? По всей видимости, на высокий. Точно на высокий. Взамен-то он что-нибудь даст? А что он может дать? И верно! Ничего! Он напрасно расходует наше время. К тому же он нас убил. Как «убил»?! Утопил в проруби, как собак. А оно нам надо? Мы не должны соглашаться! Мы не можем не соглашаться. Почему? Что будет, если мы не согласимся? Терять нам особо нечего. Куда проще его осудить. Выразить крайнюю степень обеспокоенности. Как называется это отклонение? Раздвоение личности? Тогда уж раcчетверение. Тривиально, фу. Последствия травмы головного мозга, контузии. Не думаю. Почему же? Не думаю, что имела место контузия. Неужели он и здесь соврал? Но зачем он так? Ради пенсии? Два миллиона в год вплоть до полного выздоровления, хм, на полу не валяются. Два миллиона чего? Рублей, конечно. А ты что подумал? Ишь губу раскатал. По-человечески жить можно. Никто и не спорит. А Европа? Зубоскальные Альпы? Резные мраморные берега Адриатики? Мне жаль вас разочаровывать… Ни тебе Европы, ни женщин, ни поездов! Нет, ну что за человек! А как же синдром Мюнхгаузена? Ипохондрия? Амнезия? Неконтролируемые вспышки жестокости. Безупречная память? Деперсонализация! Мания преследования? Паранойя? Синдром самозванца? Эдипов комплекс? Апофения? Ригидность? Эскапизм, доведённый до крайности. Нет, всё не то. Правильнее сказать так – он совершенно здоров. Абсолютно здоров. И если что и терзает его душу, так это ностальгия по тому, что ещё не случилось. Нет, вы только послушайте его! Он меня раздражает. Ты сам-то давно в зеркало смотрелся? Кто? Ты, ты! Заметили? Теперь нас даже не разделяют! Кто это сказал? Я! Товарищи, давайте уважать друг друга. А ты кто? Кто я? Немедленно прекратите балаган. Это уж совсем никуда не годится. Раньше всё было по-другому, проще как-то… Вообще, разделить можно было бы, хотя бы приличия ради. Рано или поздно это должно было произойти… Включите свет! Не смейте включать свет! Плёнка засветится. И тогда нас заметят… Так и было задумано. Все человеки так говорят у себя в голове. Никто та́к не говорит. Я так не говорю. А ты прислушайся получше. И что будет? Тсс. Ну всё, хватит, ничего я не слышу. Значит, все, кроме тебя. Ты хочешь сказать, что я – ненормальный? Исключительный! И ты тоже совершенно здоров. Мы все совершенно здоровы! Все беды от головы. Рыба тухнет с… Давайте только без политики. Друзья… А не значит ли это, что мы все не совсем здоровы? Не начинай, пожалуйста. Только не снова. Всё повторяется? Всё повторяется. И ничего с этим не поделать? И ничего с этим не поделать. А мы всё перепробовали? Да, мы всё перепробовали. Ну тогда дай Бог здоровья и счастья. За здоровье! За здоровье! За здоровье! За здоровье!

•••

Пауза.

Что мы находились именно в порту, а не в какой-то иной заброшенной промышленной локации, приходилось верить на слово, ибо пространство, вырванное из сумрака фарами дальнего света, было загромождено цепями и различного рода металлоломом, ржавеющим под открытым небом. На фоне, метрах в сорока, располагался, по всей видимости, склад, из распахнутых ворот которого зияла тьма. Наконец-то она никуда не пряталась. В голубоватом ксеноновом свете наши растянутые тени пожирались её пастью – это зрелище не давало мне покоя, то и дело заставляя обращать на себя внимание, – тьма была живой, жующей, чавкающей.

Передо мной тот самый Директор, сухожильный, хладнокровный змеиный король, мистер прямая спина, шестерёнка в громадном механизме власти, толкающей страну вперёд, но, кто знает, может, и к пропасти. Он приютил меня в своей башне, позволив выстроить деревянный панцирь прямо посреди офиса, а затем поджёг его. Он то ли я, то ли не я. У него есть имя и фамилия, у него есть история. И вот он лежит передо мной преспокойненько, являя собой картину святой безмятежности, и это со своим-то именем и со своей-то историей, и будто не волнует его вопрос: он ли я или не я?

На экране телефона его лицо теперь скорее напоминало вскрытый плод граната, чьи зёрнышки хаотично рассыпались по асфальту, эдакий багровый кубик Рубика, где все грани одинаковые. Факториал восьми, помноженный на факториал двенадцати, одинаково кровавых комбинаций. И тем не менее он продолжал с выражением играть на камеру, удобства ради подложив руки под голову.

Воспроизвести.

Видео № 3. 02:48

– …Что-то меняется, мир меняется, и притом очень-очень быстро, и пусть вас не вводит в заблуждение преувеличенная инертность громадины; полнота и кардинальность этих изменений пока что скрываются от близоруких глаз где-то в глубине за тоненьким слоем мнимой краткосрочности, вдобавок пользуясь вашей неисчерпаемой надеждой на лучшее. Не переживайте – нагонит ещё как! Большое видится на расстоянье: на этот раз дело обстоит иначе, и даже самый упрямый слепец в полудрёме различит тревожный шёпот над ухом: «Реальность никогда уже не будет прежней, и ты не сможешь на это повлиять». И что-то в этом шёпоте будет особенно настораживать. Это и есть мировое предчувствие. Волки скулят перед бедой, кошки меланхолично улыбаются, оценивая размах обречённости, небо стонет… И когда дети, первые, кто по наивности и чистоте своих чувств заметят неладное, закричат: «Посмотрите, мир, каким бы дурным и противоречивым он ни был, – исчез, и вместе с ним исчезла мебель, одежда, посуда, даже обои ободрали и дверь сняли с петель! Помогите найти! Сделайте хоть что-нибудь! Хватит притворяться!» – в ответ вы будете крутить пальцем у виска и как ни в чём не бывало потребуете, чтобы они продолжили играть в пустом холодном помещении без игрушек и напольного покрытия, не заметите вы и тех теней, что скользят в дверных проёмах и которым ничто не мешает переступить порог. – Директор вещал медленно, мясисто, смакуя каждое словцо и периодически отхаркивая сгустки крови. – Или просто сделаете вид? Люди перестают быть людьми, становятся зверьми в своём порочном изобилии и комфорте, в своём стремлении к экспансии и упорядочиванию. Действительность буквально сдирает с себя кожу, чернота сквозит из щелей на стыках стен и потолка. Кому, как не вам, должно быть известно, что мир никогда не славился постоянством, всегда пребывая в безумной пляске и замирая лишь на секунду, чтобы в следующее мгновение ускориться? Но уже который раз эти короткие передышки видятся вам достигнутым Эдемом, веком чистого, а главное, заслуженного спокойствия… Да? Да? В таком случае дайте себе пощёчину наотмашь и задайте вопрос: отчего же, обретя желанный покой, так чешутся руки и свербит под ложечкой?..

Камера дрогнула. И сам изрядно помятый, я не выдержал этого сумбурного потока и нанёс очередной удар, но из-за того, что кулак не был крепко сжат, он вышел каким-то вялым, пришёлся по касательной, причинив мне больше ущерба, чем Директору.

– И это всё, на что вы способны? – Нефтяной кардинал издал хлюпающий звук, напоминающий нечто среднее между смешком и кашлем, воспользовавшись тем, что я вытирал рукавом пот со лба. – Пришло время понять, что пространство – это тиски, и они сжимаются, а время – молот, который вскроет заново понятия подлости и подвига. Помните, я загадал загадку? Не помните? Что-то про кокос. Ну и ладно, я и сам не помню. Думается, было бы уместно под занавес поведать какую-нибудь страшную тайну, что изменит человеческие жизни за самих людей – вернёт всё на свои места. Верно? Боги прошлого своим присутствием гарантировали[240] человеку нужность и нередко брали на себя ответственность за катастрофы, а теперь, оставшись наедине с самими собой, свалить всё на неведомых духов – непосильная для нас задача: больше некому вставлять нам палки в колёса, всё вокруг нас предстаёт исключительно в человеческих обличьях, обратное попросту не предусмотрено наукой. Благоденствие наступило: шторами нашими шевелит ветер, а знаки на небе – всего лишь свет далёких звёзд и комет. Отчего же тогда мы уносим ноги, если всё – понятно, оценимо, измеримо и предсказуемо? Не оттого ли, что под слоями человеческой пыли и иронии проглядывают очертания руин всё того же необъяснимого мира? Ведомые наивным инстинктом, разрушив одну, мы тут же бросаемся строить следующую Башню, в надежде укрыться от превратностей судьбы; не поэтому ли от интернета и веет затхлостью гробниц? Наши новые помпейские слепки – это двоичный код: нолики и единички, при их скромном, но надёжном посредстве мы бесконечно плодим копии самих себя, фактически отделяя крошечную частичку личности от времени. Но мастерить мы умеем, как известно, только по образу и подобию: интернет – чем не ископаемые порождения психики? Так же как и природная нефть, наша – виртуальная – концентрирует и запечатлевает в своих недрах как отвратительные побочные отложения человеческого быта, так и лёгкие летучие фракции отпечатков благих побуждений и чистого разума – в конечном итоге всё годится для горения…

Ещё не поздно остановиться. Говорю, но мой голос отчего-то не слышно. Да и руки – почему моих рук не видно в кадре? Лишь необъятное чрево на месте того, что звалось когда-то человеческим лицом, и вязкая пульсирующая чернота, неохотно складывающаяся в буквы. Кровь человеческая, кровь мира, сокровененная тайна предметов – разбредается, расползается, проникает…

– Очень хорошо. Вы идёте спиной с закрытыми глазами, вы близки к разгадке, но вы всё ещё не там – куда легче спорить, чем верить. Наверняка истина эта сначала покажется разочаровывающей, а может, и не покажется истиной вовсе, но стоит приглядеться (а отныне вы не сможете не приглядываться), и вы увидите – мир полон знаков, и, лишь сложившись вместе, они укажут на разгадку: всё суть части одной игры…

Я же лишь предполагаюсь. Чёрный каркас букв обозначает мои контуры, наделяет началом и концом, стягивается туго корсетом на моей груди, заключая в рамки так называемых смыслов изобилие изливающихся животных звуков. И вот эти смыслы орфографически, грамматически, логически, в конце концов, нависают пузырём над моей Москвой, над безграничностью моей России, которая на самом деле не плоть, не гимн и не юридический прецедент – но сама идея безграничности.

От меня же требуется не языком чесать, от меня требуется то, что я проделывал уже множество раз: выковырянные ложкой глаза, переломанные пальцы, выдранные ногти и зубы – деконструкция человеческого тела. Театр боевых действий – театр жестокости, осталось перейти рубеж и ступить этот последний шаг вне сцены. Зев мглы, сжавшись на секунду до размера игольного ушка, вдруг раскрывается огромным ядерным грибом, поглощая звуки бессонного города. Приравнивающий всех знаменатель наполняет улицы горьким пеплом, проникая во все мыслимые и немыслимые закоулки нетварным свечением. Ни одна стена, ни один предмет не выдерживают этого давления: всё растворяется ни в чём.

Наконец-то. «Я» замахнулся телефоном, но удар нанести так и не успел. Директор испустил дух. Чернота экрана схлопнулась, поглотив меня навеки.

Конец записи.

•••

ЕГОР. Его там и не было!

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. А как же визитка?

ЕГОР. С самого начала его там не было!

ДИМА. Что ещё за визитка?

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Та самая визитка, из-за которой он не пошёл с нами на реку! Если бы не эта визитка, мы бы были живы!

ДИМА. А может, и он бы утонул вместе с нами.

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ (раздражённо). На груди Директора тот же знак! Не рассказать об этом… Стужин, это как минимум дурной тон.

ЕГОР (в панике). Чьи это голоса? Пусть он немедленно прекратит пародировать нас!

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Ты что, не понимаешь? А вдруг это она её послала?

ДИМА. Не было её.

ЕГОР. Он это всё подстроил!

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Да пошёл ты! А вдруг эта визитка расставила бы всё по местам!

ДИМА. Какая, собственно, разница.

ЕГОР. Фирма-ширма, а на деле шиномонтажка!

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. И не осталось бы больше вопросов…

ЕГОР. Да скажите же ему, мы все знаем, что фирмы никакой не было.

ДИМА. Всё хорошо, Егор, успокойся.

ЕГОР. И убийств не было!

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Так-с. Повторите.

ЛИЗА. От-вра-ще-ни-е…

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Это правда. Мы инсценировали смерть. Мы были вынуждены.

ЕГОР. И войны не было. Не было бессмысленного насилия, пыток, ампутаций. Ничего этого не было. Никогда не было.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Слов нет!

ДИМА. Зато есть свет.

ЕГОР. Эка благодать!

ДИМА. Всё хорошее побеждает, а всё плохое в конечном итоге проигрывает! Это самое важное.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А вы-то что молчите, господин Кокос! Нам всем хотелось бы услышать вашу версию.

(Кокос молчит.)

ДИМА. «Есть» побеждает! «Есть» – это чудо!

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Само собой разумеется.

ДИМА. Впрочем…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Колитесь, господин Кокос! Я не собираюсь играть с вами в хороших и плохих легавых. Сразу перейду к делу.

(Кокос молчит.)

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Зря. Мир, говорят, – это огроменные тиски, и они-де сжимаются! А молоток, если вы не забыли, у меня под рукой.

(Кокос молчит.)

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вам когда-нибудь приходилось смотреть сквозь синичкино гнездо? Да хоть сквозь чьё-нибудь гнездо!

(Кокос молчит.)

ЛИЗА. От-вра-ще-ни-е…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А я о чём! Ничегошеньки не видать: там ветки, мох всякий и перья!

ДИМА. В том-то и мораль.

ЕГОР. Пусть скажет прямо, что просто не справился с задачей.

ДИМА. Прошу, не будем зацикливаться на прошлом.

(Кокос молчит.)

КЛОУН. Он не справился!

АКРОБАТЫ. Сразу было ясно. Зачем он полез туда!

ЕГОР. Он всё испортил! Всегда всё портит!

ЗВЕЗДОЧЁТ. Ужасная трагедия.

ЛИЗА. От-вра-ще-ни-е…

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 1 (тянется за сигаретой). Ещё по одной?

ПОЛИЦЕЙСКИЙ № 2. На этот раз точно последнюю.

СОФИЯ (склонившись над арлекином). Прекратите немедленно. Он что-то шепчет!

КЛОУН. Не может быть!

ВОЛК. Зовите врача! (Звездочёту.) Вы же доктор!

ЗВЕЗДОЧЁТ. Я доктор философии!..

ПЬЕРО (из последних сил). Нас… нет…

СОФИЯ. Что он сказал? Тише!

ПЬЕРО. Простите меня!

ЕГОР. А ты тут при чём! Это всё Стужин! Это всё Стужин!

ДИРЕКТОР. Я и есть жертвенник, понимаете?

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Никто из нас, выходит, не справился. Мы не нашли её.

ДИМА. Нет, не нашли.

ЕГОР. Да кого не нашли-то?!

ИРА (истерично). Выпустите меня! Выпустите меня! Выпустите меня!

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Чего вы вдруг все приуныли? Чёрт бы вас всех побрал…

(Кокос молчит.)

ДИМА. Всё и так ясно. Можно не произносить вслух. Тайный смысл откроется на страницах нотной грамоты.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вот незадача, я не умею читать ноты.

ДИМА. Это совершенно излишне. Просто посмотрите, как живописно ложатся ноты на стан.

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Для этого не нужны ни абсолютный слух, ни глаза с рентгеновским зрением.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Знавал я одного человека с такими глазами, он был учтив и печален от природы.

ЕГОР. И что с ним стряслось? С ним же что-то стряслось?

(Кокос молчит.)

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Стряслось.

ПАВЕЛ ИГОРЕВИЧ. Да, были люди…

ЕГОР. А с достойными всегда что-нибудь случается…

ДИМА. Мир должен сломить их.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Или убить.

ДИМА. Или убить.

(Кокос молчит.)

•••

Это заняло всего одно-единственное мгновение, не оставив шанса осознать, почувствовать, воспрепятствовать. Очередная попытка превратить меня в человека потерпела поражение под натиском отвергаемой иррациональности. Ну ничего, как говорится, «Next time!»[241]

– Чик! – Жаль, телефон такое не возьмёт. А я уже и подпись придумал к чёрному:

«И нет ни Петербурга, ни Кремля –

Одни снега, снега, поля, поля…»[242]

И я ползу там, в строгом пальто, измаравши колени и руки, калитка уже у самого моего носа, но я не решаюсь подняться.

– Ну что, ползём обратно?

На визитке тёмно-пурпурного цвета не было ни имени, ни адреса, ни телефонного номера, там был изображён тот же знак, что и на груди Директора: два квадрата, повёрнутых относительно друг друга на сорок пять градусов, и две окружности. После символических похорон своих друзей я часами разглядывал его, пытаясь разгадать значение линий, спасших меня от неминуемой гибели. Мне казалось, что знак мог быть связан с Вифлеемской звездой, часто изображаемой на иконах в виде октаграммы; с другой стороны, он скорее напоминал мусульманский каллиграфический символ руб аль-хизб, но всё же не был им, так как, в отличие от последнего, был заключён в ещё одну окружность – таким образом восьмиконечная звезда ограничивалась снаружи и изнутри; в нумерологии (не утверждаю) восьмёрка ассоциируется с бесконечностью, на что могли бы намекать обе эти окружности: внешняя, за границей которой раскинулся необъятный макрокосм, и внутренняя, куда вечно утекает от умопостижения бесконечно малое; в течение восьми лет Феб пас овец Адмета, в наказание за убийство предсказателя Пифона; вместе – одна окружность внутри другой – также имели сходство с радужкой и зрачком; затем в ход моих мыслей вплетался лимб, предместье Ада, уготованное для некрещёных младенцев, или Аль-Араф – стена между Джаханнам и Джаннат, или же сотканный из лучей света мост Чинват, прохаживаясь по которому можно наблюдать одновременно обречённых на бесконечные муки по одну руку и наслаждения – по другую. Я не знаю, что из этого выбрать, но обнаруживаю в пересечении этих линий судьбу народа, застрявшего где-то между ностальгией по будущему и туманностью прошлого, а заодно и церкви, ржавеющие индустриальные районы, заброшенные деревни, судьбы свою и своих давно ушедших товарищей. Чем они точно не могли быть, так это просто линиями, в этом я почему-то не сомневался.

«Всё суть части одной игры», – таковы были последние слова Директора – выдуманного человека. Надувной человек улетел, сборный человек улетел.

Взглянув с высоты на цирковую сцену, я увидел тот же знак и, рукой придерживая сырую ветвь боярышника, очутился на поляне перед крестом, на сей раз в полном одиночестве. Меня осенило… Передо мной всё это время было гнездо, то самое, что протягивала нам Заря, сверкая самодовольно глазами. В гнезде с утра ещё пищали птенцы, живые, причудливые, уродливые, они толкались, разинув голодные клювы, в ожидании того, что с неба на них свалится пища, но волею судеб досталась им не пища. Заря смотрит оттуда в эту самую секунду, а мы её не замечаем, как не замечали и раньше, чтобы потом (когда-нибудь после, не в самый удачный момент) ненароком споткнуться и провалиться сквозь ветки, цепляясь за надежду завтрашнего дня, и, раз взглянув оттуда-сюда, мы оказываемся в ловушке пройденных путей и разыгранных сценок, из которой нет выхода. Сколько раз мне приходилось задерживать дыхание, пробегаясь взглядом по написанным строчкам, но никогда ещё, выныривая, вдох не казался мне столь упоительным. У моих коленей лежал расколотый орех, содержимое которого пролилось на кухонный пол, а жёсткое кокосовое волокно, должно быть, больно врезалось в мои опухшие кулаки, но за грёзами боли как таковой не ощущается.

Сдоба[243],[244],[245].

Рекомендуем книги по теме

Салюты на той стороне

Александра Шалашова

Сато

Рагим Джафаров

Страх

Олег Постнов

Отец смотрит на запад

Екатерина Манойло

Сноски

1

Перевод А. Дунаева. – Здесь и далее прим. автора.

2

«Во́яджер» (англ. voyager, буквально – «путешественник») – название двух космических зондов, предназначенных для исследования дальних планет Солнечной системы

3

я строчил их ежедневно, и вскоре их скопилось так много, что они буквально вываливались из карманов

4

который всегда валялся где-то неподалёку

5

когда не обладаешь своим собственным дыханием, эта мелочь становится значимой

6

между прочим, чтобы объявить себе бойкот, мне даже не нужно ставить себя на чьё-то там место

7

капучино, латте, раф, на обычном молоке и на альтернативном, и мой любимый – чёрный

8

включая удалённых работников

9

пятничный халат – бледно-розовый с длинным ворсом, зелёными манжетами, воротником и поясом (на каждый день недели у меня был свой уникальный единственный халат)

10

указание на общность – доктор говорит, что это хорошо

11

никогда раньше не скрипела

12

предположительно

13

мой любимый

14

всемирная организация здравоохранения (иноагент)

15

международная комиссия по организации офисного пространства (иноагент)

16

всероссийская база офисных подпространств

17

европейская рубрика офисных технологий (иноагент)

18

московская профилактическая ассоциация гибких офисов

19

джентрификация – реконструкция пришедших в упадок городских кварталов путём благоустройства и последующего привлечения более состоятельных жителей

20

Георгий Победоносец – христианский святой, великомученик («Википедия»)

21

))

22

без фтора, не беспокойтесь

23

предположительно

24

где-то в этом мире ухмыльнулся один особо острый скальпель

25

в сторону (лат.)

26

фордевинд (нидерл. voor de wind) – ветер, дующий прямо в корму или по курсу судна («Словарь морских терминов, встречающихся в рассказах», К. М. Станюкович)

27

;)

28

Ася Володина, «Протагонист»

29

бушприт – горизонтальное или наклонное дерево, выдающееся с носа судна («Словарь морских терминов, встречающихся в рассказах», К. М. Станюкович)

30

господин директор, зажатый в тиски фабульной системы, не догадывался, что я плевать хотел на хронологический порядок, но у меня и в мыслях не было вступать в открытую конфронтацию с его заблуждениями

31

soffitto – потолок (итал.)

32

метка, содержащая географическое указание

33

кинотеатр

34

см. «Книгу рецептов» Алексея Рыбы

35

перевод А. Михайловского

36

хочешь не хочешь, приходится шифроваться

37

«Охота на Снарка» – поэма Льюиса Кэрролла (если кому интересно, поэма чудесна)

38

ламинат класса 32, плинтуса из ПВХ, хвойная подложка, извините, бетонная стяжка (не поддалась)

39

но это не точно

40

и без тебя, но это не точно (или точно?). кто сможет с полной уверенностью сказать, что происходит в закрытой комнате, не прибегая к помощи замочных скважин, камер и прочих приблуд, искажающих смысл загадки? может, ему известно и содержание закрытых книг?

41

и снова поиск, едва ли мне было двадцать, когда я записался добровольцем и прошёл трёхмесячные курсы

42

«Первомай», «Валентин Стрыкало»

43

которой, как назло, не оказалось на месте, что несколько осложнило ситуацию

44

она напомнила мне «Девушку с котёнком» Генриха Фогелера, только со вьющимися волосами

45

уникальный признак объекта, позволяющий отличать его от других объектов, то есть идентифицировать

46

здесь и далее текст передан с сохранением авторской орфо графии

47

точность цитат сверять лень, верю на слово

48

изначально задумывалось вписать в скобки вид растений, встречающихся на этом лугу, но не срослось

49

«Desert Song», My Chemical Romance

50

про это целая книга написана

51

в зависимости от посещаемого паблика

52

если бы были горазды на что-то, кроме бесплодного трёпа

53

по часовой стрелке

54

rhizome – корневище (фр.)

55

мною лично разработанной

56

Джордж Оруэлл (1903–1950) – знаменитый британский писатель-антиутопист

57

сторис (англ. stories) – распространённый формат миниатюрного репортажа в соцсетях сроком действия в 24 часа

58

мы не будем к нему возвращаться

59

я, может быть, и не рад наличию этой способности, но при всех уродствах и патологиях цифровых отражений я не имею возможности отказать им в элементарном праве на существование

60

очень часто – более 1/10 (более 10 %)

61

а я, вообще, люблю блики, вы могли заметить

62

за ними ничего нет

63

плиток не так много (ободрана), мяты в достатке (самостоятельно выращена на подоконнике (единственное, мне очень досаждают белокрылки, если кто-то знает, как с ними бороться без применения химии, прошу дать автору обратную связь)

64

я её написал?

65

наглая лесть, скажете. ваше право

66

взял себе на заметку гамопилафо

67

компиляция идей далеко не самых авторитетных авторов

68

полностью поддерживаю подобную самоцензуру со стороны родителей

69

а я недолюбливаю лепнину, вы могли заметить

70

ни одна уважающая себя дама не пройдёт мимо

71

взгляд на календарь, минутка арифметики, и совесть моя может спокойно выдохнуть

72

о чём скромно сообщено в посте

73

осуждаю

74

осуждаю

75

я часто находил полезной карьеру своего товарища, советуясь с ним по поводу и без, он, конечно, не гений, иначе бы он не тут был, но за неимением лучшего…

76

возможно, какие-нибудь мелкие подробности будут противоречить друг другу; не исключено, что и какие-то существенные вещи будут противоречить друг другу, прошу заранее прощения

77

на наших болотистых почвах это случалось довольно скоро

78

Ириней Лионский (ок. 130–202 гг.) – один из отцов церкви, знаменитый борьбой с ересями, в особенности с гностиками

79

Псевдо-Дионисий Ареопагит (предп. V – VI вв.) – постиронист

80

это долго не продлится, год-два – ставлю тысячу

81

Сёрен Кьеркегор (1813–1855) – датский философ

82

Эрнст Юнгер (1895–1998) – немецкий писатель

83

Эрих Фромм (1900–1980) – немецкий психоаналитик, социолог

84

Антонен Арто (1896–1948) – французский режиссёр и теоретик театра

85

осуждаю

86

музыкальная драма Рихарда Вагнера

87

изначально данный опус с «возрастом согласия» имел место 18 марта, но по совету Павла Игоревича был убран

88

с каких пор Егор начал обращаться ко мне в третьем лице, не знаю, но так было не всегда

89

Егор, должно быть, забыл, с какой целью мы продолжаем из года в год собираться (будет сообщено дополнительно)

90

любые ваши запросы будут удовлетворены

91

в полутора километрах шоссе вслед за рекой сворачивало, отделяя таким образом сосновый перелесок от лесного массива

92

инфлюенсер (англ. influence – «влияние») – пользователь соцсетей, имеющий обширную лояльную аудиторию

93

личные сообщения

94

вайб (англ. vibe – «вибрация») – эмоциональное состояние, возникающее при контакте с кем-либо или с чем-либо

95

бэкстейдж (англ. backstage) – съёмка из-за кулис

96

таймлапс (англ. timelapse) – видео, созданное из серии фотографий, снятых неподвижной камерой в течение длительного отрезка времени

97

мьют (англ. mute) – функция ограничения доступа

98

что бы это ни значило

99

корявое произношение (англ.)

100

Морис Мерло-Понти (1908–1961) – французский философ, представитель экзистенциальной феноменологии

101

Анри-Луи Бергсон (1859–1941) – французский философ, представитель интуитивизма и философии жизни

102

маскировка под заброшенный кожвендиспансер

103

см. Л. Н. Толстой, «Анна Каренина»

104

очевидно (англ.)

105

по правде говоря, мне уже давным-давно наскучило описывать наш с Директором «диалог», даже погода надоела, и продолжаю я единственно ради того, чтобы позлить самого себя, смочь затем обвинить в неспособности выстроить подобие живого общения

106

история Директора, рассказанная Директором

107

в качестве превентивной меры

108

тем более что клёв там был отличный

109

стоит отметить, что карманы всех моих одежд были забиты исписанными листами

110

мозг

111

стаффаж – второстепенные элементы композиции, создающие фон, окружение, среду для основных фигур и подчёркивающие их значение («Новый энциклопедический словарь изобразительного искусства», В. Г. Власов)

112

надо см. «Утренняя Заря»? – нет

113

«Солнце её отец, Луна её мать. Ветер носил её в своём чреве. Земля её кормилица» (лат.) – см. Гермес Трисмегист, «Изумрудная скрижаль» (перевод Д. В. Страндена)

114

здесь и далее, если не указано обратного, стихи, скорее всего, принадлежат перу Димы

115

на картине изображена девушка, которая умывается у фонтана, обвитого плющом

116

в нём, как и в тысяче подобных ему домов, слагающихся в улицы, районы, города и, в конце концов, страну

117

в наших болотах это довольно скоро случается

118

ему никто и не предлагал ничего подобного

119

осуждаю

120

он был одним из тех редких людей, кому проще измерять время банками, в которых копятся бычки

121

;)

122

процесс получения философского камня, а также достижение просветлённого сознания, слияния духа и материи («Википедия»)

123

Пеппи Длинныйчулок – главный персонаж одноимённой повести шведской писательницы Астрид Линдгрен

124

да ты что! мозги у тебя плавятся!

125

судя по всему, с момента постройки (1974 г.) дома ремонт в квартире у Димы не проводился, а в те года, как известно, обои клеились исключительно поверх газет

126

с точностью до тысячной грамма

127

Фернандо Пессоа, «Книга непокоя»

128

Ангелус Силезиус, «Райские цветы, помещённые в седми цветниках» (перевод не указан)

129

Данте Алигьери, «Божественная комедия» (перевод М. Лозинского)

130

именно «какую-то»

131

именно «кому-то»

132

почему-то и тех и других настигает одинаково мучительная гибель. – (Это отсылка к БК? – Да, это именно она)

133

так и хочется спросить: а знаю ли я вообще хотя бы одного человека? но не буду

134

кто мы, за себя говори

135

осуждаю

136

secretion, discharge (англ.)

137

скрип я не слышал, но предполагал его наличие

138

для удобства вывоза и завоза раненых ко всем койкам были приварены колёсики

139

простите

140

Послание к Римлянам, 11? похоже

141

2π

142

физиологическое преимущество кошачьих (в раннем тексте было что-то про чёрных кошек)

143

И**а, она не откроется

144

handle

145

тапочки могут оказаться и новыми, в таком случае судьба не сулит им ничего, кроме длительного процесса изнашивания до дыр

146

я оказался прав: за этот стих, опубликованный в личной группе, Диму выкинули с работы, в довесок наложили запрет на преподавательскую деятельность в течение трех лет. Тогда он сгрёб все свои накопления и уехал на Алтай восстанавливать ежегодно сокращающуюся популяцию диких пчёл, и больше я о нём не слышал

147

возможно, в неё когда-нибудь тоже высыпали содержимое кошачьих лотков

148

Борис Виан, «Красная трава»

149

см. «Июнь, 2»

150

нам не понаслышке было известно о тех ужасах, что ожидали пленных

151

сам я так вскоре и поступлю

152

Франсиско Гойя, «Паломничество к источнику Сан-Исидро»

153

1π

154

комбинация клавиш, позволяющая быстро переключаться между открытыми окнами

155

слишком много слов

156

здесь подразумевается, естественно, тот субъект, до которого мы в состоянии дотянуться. Другого нет)))

157

ссылка (англ. link)

158

сиба-ину – японская порода собак

159

под портом в данном случае подразумевается территория на набережной канала имени Москвы, где раньше активно грузились песком речные баржи, теперь же лишь валяющийся на земле кран напоминает об этом

160

см. Йохан Хёйзинга, «Homo Ludens»

161

там никогда не было бассейна

162

вот это я понимаю, спорткомплекс, не то что безыдейная алюминиевая коробка

163

именно тогда я впервые допустил наличие неописуемой черноты за внешними принадлежностями предметов, возможно, это подростковое

164

Валентин – «что это значит?..» (02.06)

165

скажите ещё, я не мог знать его в те годы

166

колени мои, колени, сколько вам пришлось претерпеть

167

«Андалузский пёс» (1929, Un chien andalou) – сюрреалистический немой фильм режиссёра Луиса Бунюэля и художника Сальвадора Дали

168

wrist, hand

169

радиационно-защитный костюм

170

я пропустил этот переворотный момент их беседы, задремав, и вновь вернулся к твоему образу, я не могу разглядеть, кто ты, будучи сам перед тобой как на ладони. почему произносишь вслух мои мысли? зачем ты здесь? ради новой грани объёма? напиши, пока я еду в поезде. тема: «до востребования». адрес найти труда не составит

171

«из всего, что угодно, может вырасти всё, что угодно» (19.06)

172

от фр. paillette – «золотая песчинка», «золотинка»

173

данная расшифровка была выполнена автоматически при помощи отечественной нейросети «Допрос и ЖКХ»

174

персонаж многих шумерских сказаний

175

см. «Паломничество Чайльд-Гарольда»

176

см. «Американский психопат»

177

Самаил – падший ангел, пребывающий в вечном противоборстве с архангелом Михаилом

178

Лу Соломе, «Мой Ницше, мой Фрейд» (перевод В. Седельника)

179

Райнер Мария Рильке, «Часослов» (перевод С. Петрова)

180

«якобы» потому, что только на фото и получается, дай бог парой штрихов

181

Порфирий (232/233–304/306) – финикийский философ, ученик Плотина

182

Ансельм Кентерберийский (1033/1034–1109) – католический богослов, архиепископ Кентерберийский («Википедия»)

183

до вещей (лат.)

184

Пьер Абеляр (1079–1142) – средневековый метамодернист

185

универсалии существуют в вещах

186

Иоанн Росцелин (ок. 1050 – ок. 1120) – французский теолог, представитель номинализма

187

после вещей (лат.)

188

см. Быт. 19

189

см. «Март, 18»

190

на этот раз с фотоаппаратом

191

первое время мы существовали на деньги из директорского сейфа, половина которых ушла на билеты

192

я напомню, я не очень люблю лепнину, но тут она была вполне к месту

193

да, я всё ещё о ремонте, и пусть черепахи уже давным-давно нет, но я всё никак не могу извергнуть привычки обращать внимание на отделку помещений

194

жаль только, интриги прихватить с собой не удосужилась

195

definition

196

готов поклясться, что вчера здесь не было ни залы, ни антресоли

197

Жорж Жакоб (1739–1814) – знаменитый мастер-мебельщик эпохи французского неоклассицизма («Википедия»)

198

не функционирующими в данный момент

199

Джованни Больдини (1842–1931) – итальянский живописец-портретист («Википедия»)

200

petites rats (фр. «маленькие мыши») – выражение, употребляемое по отношению к юным ученицам школы балета Парижской национальной оперы

201

в том числе и самим себе

202

в том числе и для себя

203

в том числе и самими собой

204

Ps 34:15, нем. «Ищи мира и следуй за ним»

205

см. «Май, 20»

206

по иронии судьбы спектакль, произведший такой эффект, куда сильней западает в душу

207

Аид – царство мёртвых в греческой мифологии

208

Шеол – царство мёртвых в иудаизме

209

Диюй – царство мёртвых в китайской мифологии

210

Нюкта – богиня ночи в греческой мифологии

211

Гея – сестра Нюкты

212

так её рассудила Лиза

213

автохтонный австрийский сорт винограда

214

непринуждённость (фр.)

215

ради фото на фоне этой надписи Лиза налепила на себя забавную пресерьёзнейшую мину

216

И. В. Гёте, «Фауст» (перевод Н. Холодковского)

217

см. Кнут Гамсун, «Плоды земли»

218

борщевик – растение, культивируемое в качестве силосного в СССР, как впоследствии выяснилось, оно легко дичает и проникает в естественные экосистемы, практически полностью разрушая их

219

как будто мы и сами не в состоянии догадаться

220

Мк 13:32

221

;)

222

в действительности Егор снова выругался

223

«немота наших лиц»

224

Фонс

225

Ютурна

226

см. Дарио Фо, «Не играйте с архангелами»

227

такие, сделавшись послезавтра охранниками, станут наиболее жестокими

228

скорее всего, лиственница

229

красиво, но жутковато, как добиться такого всепоглощающего эффекта, мне невдомёк

230

handle

231

muscae volitantes (лат. «летающие мушки») – мелкие прозрачные образования в поле зрения, перемещающиеся при движении глаз и затем занимающие прежнее положение

232

легко можно угадать по специфическому окрасу: светло-соломенные края и красновато-коричневое ядро

233

Владимир Набоков, «Расстрел»

234

по крайней мере, это было бы логично: свист пуль как залог спокойствия и неги

235

Арсений Тарковский, «Эвридика»

236

«наше углеволокно самое прочное и самое лёгкое, из него хоть стулья, хоть самолёты!»

237

текст песни «Seven Rules» канадской инди-группы Metric

238

слова из песни «Party Girl» Michelle Gurevich

239

осуждаю

240

что делали?

241

в следующий раз (англ.)

242

Георгий Иванов, «Россия счастие»

243

бывает же такое, берёшь новую книгу в руку и сразу тянешься к последней странице, а точнее, к последней строчке (а затем невольно читаешь целиком абзац, но не больше), потом сидишь в деланом недоумении и гадаешь: «а как до этого дошло?»

244

а бывает и нет

245

;)

Content

Рома Декабрев
Гнездо синицы

Рекомендуем книги по теме

Сноски