Наталья Васильевна Соловьева

Однажды ты узнаешь

© Н. Соловьева, текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

…я из воды вынула его.

Ветхий Завет. Исх. 2:10

Они стояли по колено в болоте. Черная вода кругом, холодно, стыло, хоть и лето. Где-то вдалеке слышалась немецкая речь. Их искали. Выйти в деревню, схорониться не было никакой возможности – только замереть и не двигаться. Заморосил дождь. Вода теперь была везде.

Ребенок недовольно морщился и жадно искал грудь. Не найдя молока, отворачивал голову и снова начинал всхлипывать. Она еще крепче прижала его к себе и испуганно взглянула на крупнотелую рябую бабу. Та нажевала хлебных крошек в грязную тряпицу и сунула ребенку: он засосал и на какое-то время успокоился. Время шло. Она чувствовала на себе напряженные взгляды. Баба снова и снова начинала что-то неслышно говорить, но быстро умолкала и отводила глаза. Вскоре ребенок окончательно проснулся и начал кряхтеть. Она понимала – он вот-вот раскричится и, как знать, – удастся ли его быстро успокоить? Вдруг послышалось: «Партизайнен, выходи!»

Ребенок слабо запищал – она крепко прижала его к себе, поплотней укутала в одеяльце и стала трясти. Ребенок не унимался, кряхтел все сильнее и сильнее. Старик, седой, но еще крепкий, жилистый, навис над ней, протянул ручищи:

– Дай покачаю.

Но что-то злобное было в его взгляде.

– Нет! Я сама, сама смогу. Сейчас уснет.

Баба прошептала:

– Дай я возьму, ты ж устала, бедная. У меня успокоится, я большая, теплая.

Дрожащими от напряжения руками она протянула ребенка бабе – на ее большую уютную грудь. Баба быстро глянула на старика и, отвернувшись, наклонилась вниз, к воде.

– Что ты делаешь? Что?

Она хотела броситься к бабе, но старик опередил: схватил и зажал рот крепкой мозолистой рукой, пахнущей тиной:

– Все через него погибнем, дура! Оставь!

Она из последних, непонятно откуда взявшихся, сил оттолкнула старика. В воде, все еще укутанный в тряпки, лежал ребенок. Безжизненное, бледное лицо его было скрыто водой. Она схватила ребенка, перевернула вниз головой и затрясла. Никто не учил ее, она сама знала, чувствовала, как надо.

Глава 1

Мне позвонили не вовремя. Сложно было подобрать более неудачный момент. Я была с Джоном. Он стоял с чемоданом. Уходил навсегда.

– Подождите, я не могу говорить.

Но голос возразил:

– Это не может ждать. Вы должны приехать.

– Что с ней? Она умирает?

– Она умерла.

Хлопнула дверь – Джон ушел. Ба умерла. Я осталась одна.

Я стояла у окна и смотрела, как Джон болтает с нашей соседкой снизу, грузит вещи в машину и, помигав поворотником, уезжает в свою квартиру где-то в Латинском квартале, где его ждет новая жизнь. Все было нереальным. Я не могла поверить, что происходящее со мной – правда. Все во мне вопило: это несправедливо! Мне захотелось завернуться в свое горе. Жалеть и жалеть себя. Никого не видеть. Я в бессилии упала на кровать, которую мы покупали вместе с Джоном, и почувствовала, что не могу больше оставаться здесь, среди воспоминаний о нашей счастливой жизни. Все здесь было связано с Джоном, переполнено им. Постель все еще хранила его запах. Аромат его кожи и геля для душа, который я ему подарила на прошлое Рождество. На тумбочке валялся журнал, который Джон читал еще вчера. Мы уже давно не разговаривали. И еще дольше не занимались любовью. Джон забыл зарядку от телефона. Или оставил ее как ненужную. Как и ненужную меня.

Я схватила ноутбук и парой кликов купила билет в Москву. К Ба. Я не хотела ехать. Она была и навсегда теперь останется чужой. Я не выбирала удобное для меня время вылета (не слишком раннее и не слишком позднее), как это делала обычно. Первый попавшийся рейс, на который я могла успеть.

Чемодан, случайные вещи. Да, нужно взять что-то черное. Рюмка коньяку, чтобы унять нервы, такси. Я совсем не думала о Ба. Все еще надеялась, что Джон позвонит, что мы еще сможем все обсудить и исправить. Звук его чуть хриплого голоса – и, честное слово, я сдала бы билет: Ба все равно уже умерла, а я – живая. Я хочу жить, хочу, чтобы он по-прежнему любил меня.

Паспортный контроль Шарль-де-Голля – и вот уже роскошные бутики в дьюти фри манят своими витринами. Новые коллекции, бездушные манекены. В другой ситуации я бы обязательно побаловала себя новым парфюмом. Тушью, которая увеличивает и удлиняет, очередным тональным кремом в попытке замазать морщины и синие от недосыпа круги. В последний год, когда все рушилось, косметические ухищрения, пусть даже в тесном соседстве с антидепрессантами и снотворным, оказались бесполезными. Покупки переросли в манию. Я транжирила все больше, но становилась все несчастнее.

Мне нет сорока. В глазах других я, несомненно, успешна, работаю в международном рекламном агентстве с офисом на Елисейских Полях, говорю на шести языках, каждые два-три года меня ждет повышение. У меня отдельный кабинет с видом, полеты бизнес-классом, интересные командировки по всему миру. Предсказуемое бизнес-окружение, где все играют по одним и тем же правилам. И если ты их понял, ты – свой и все у тебя будет отлично. Я поняла. Я – умница. Я красива, слежу за собой: три раза в неделю изнуряю себя спортом под придирчивым надзором персонального тренера, регулярные маникюр и эпиляция, массаж, косметолог. И, разумеется, депрессия. Об этом никто не рассказывает, но отчаяние и успешность частенько идут рука об руку. Чем более благополучным кажется человек – тем большая бездна неуверенности в себе и безысходности таится под его сияющей оболочкой. Такое вот «логичное» комбо.

В самолете где-то надрывно кричал младенец, уставшие от полета дети шумно бегали по проходу. Черт вас всех подери! Я стала задыхаться, сделалось нестерпимо душно. Куда лечу? Зачем? Ведь можно было сослаться на срочную работу, да мало ли на что. Я никому там не нужна – она уже умерла!

Стюардессы улыбались, носили еду, предлагали вино. Я ничего не хотела. Старалась следить за дыханием: глубокий вдох – медленный выдох. Это всего лишь паническая атака, Лиза, с тобой ничего не случится, нужно только дышать. Дыши – и скоро все закончится. Я стала судорожно листать журналы, пытаясь хоть как-то отвлечься. Счастливые улыбающиеся люди, наслаждающиеся жизнью, белоснежный песок, безупречно сидящая одежда. И дети. Снова дети. Девочка, похожая на Софию. Не думай сейчас про Софию, дыши, нужно дышать. Глубокий вдох.

Мята! Конечно же. Я достала из сумочки пакетик мятного чая, который всегда носила с собой, и попросила заварить его. Этот запах почему-то всегда успокаивал меня. Не знаю почему – какая-то магия. Джон всегда смеялся над этим. Джон…

Самолет стал заходить на посадку в Шереметьево, показались огни расползающегося во все стороны чужого города, комка энергии, готового поглотить меня. Города, где меня больше никто не ждал.

Я приезжала к ней всего раз, в далеком детстве. Тем летом Маша в очередной раз выходила замуж. Маша – моя мать, я всегда называла ее по имени – ей так нравилось. Мне было, кажется, лет десять – «совок» только что развалился. Мы тогда жили в Тель-Авиве. Машин будущий муж предложил ей провести медовый месяц где-то в Италии, а я, разумеется, в эти планы не входила – у нас с будущим отчимом что-то не складывалось. Впрочем, и с Машей у них не сложилось – он не продержался и пары лет.

Помню, меня удивило, когда Маша заговорила о Москве – она никогда не стремилась на родину и не любила о ней говорить. Маша была безалаберной матерью – мне часто приходилось заботиться о себе самой, особенно когда она не ночевала по несколько дней дома. Ей проще было бы оставить меня одну или спихнуть на кого-то из подруг, но Маша почему-то приняла решение отвезти меня к бабушке. К Ба, как я вскоре стала называть ее.

Помню, как при встрече Ба крепко прижала меня к себе. Мне стало неловко. Я не привыкла к объятиям, особенно чужого человека. Я представляла ее седой старухой с клюкой, а она оказалась худощавой и довольно-таки красивой женщиной. Маша почти не разговаривала с Ба – обменялись новостями про общих знакомых, что да как изменилось в Москве. Говорила в основном Ба, а Маша напряженно молчала, хотя я знала ее всегда веселой, любящей болтать, петь с гостями – этакой фонтанирующей энергией дивой, по-другому и не скажешь. А вот рядом с Ба Маша была совсем другой. Неузнаваемой.

Сели обедать. Ба что-то говорила, вспоминала о приятелях, одноклассниках Маши, спрашивала что-то у меня. А я сидела как окаменелая, ожидая неотвратимого момента, когда Маша уедет. Я боялась Ба – не зря же Маша ее недолюбливала, что-то же произошло между ними?

Маша, не закончив обедать, схватила телефон – и вот уже красила губы в коридоре: приду поздно, не ждите. Я стала умолять: «Можно мне, пожалуйста, с тобой? Пож-а-а-алуйста!» Но Маша небрежно пожала плечами: «Тебе там будет неинтересно – взрослая компания» – и захлопнула дверь. Очередную дверь перед моим носом. Мне бы привыкнуть, но тогда я все еще по-детски надеялась на чудо. Она вернулась, как и обещала, очень поздно, под утро, и в тот же день улетела обратно, выходить замуж. Виноватые глаза – и улыбка, но уже в такси.

А Ба, как выяснилось, спланировала походы по музеям, парки, развлечения. Она говорила и говорила, воодушевленная, словно не замечая моего молчания. Или, может быть, действительно не замечала?

Ей было любопытно все: и как я учусь, и как зовут моих подружек, и что мне нравится делать. Я никогда не чувствовала к себе такого интереса со стороны взрослого, и меня прорвало – я заговорила. Ба серьезно выслушивала все мои рассуждения, жалобы, размышления о школе, пересказы моих ночных кошмаров, ссор с подружками. Узнав, что я люблю рисовать, Ба потащила меня в магазин для художников, где накупила мне кучу всего: коробочек пастели, наборов карандашей, кисточек и акварельных красок. Сейчас я понимаю, что все это тогда стоило целое состояние, но Ба не скупилась. Она восхищалась мной, считала, что у меня настоящий талант.

Каждое утро Ба пекла мне блины (чего никогда не делала Маша, любившая поспать), лепила вареники или пельмени на обед, варила самый вкусный на свете борщ. А на мой день рождения (Маша забыла, кстати, меня поздравить) испекла «Наполеон».

Ба терпеливо учила меня точить карандаши, пришивать пуговицы, делать маникюр, правильно причесывать волосы, чистить зубы – выяснилось, что я ничего этого толком не умела. Все делала тяп-ляп, как беспризорница. Я удивилась: почему же Маша не привозила меня к ней раньше? Но Ба пожала плечами. Я была слишком мала, чтобы спросить: «Что между вами произошло?» Хотя не уверена, что получила бы честный ответ…

Я хорошо говорила по-русски, ведь Маша крутилась в среде русскоязычных эмигрантов, да и моими друзьями были сплошь дети выходцев из СССР. Но читала я все-таки плохо, и словарного запаса мне недоставало – да и откуда ему было взяться. Ба мгновенно подобрала «соответствующую моему развитию литературу», каждый день заставляла читать не менее двадцати страниц и пересказывать содержание. Именно благодаря Ба я сегодня по-настоящему хорошо знаю русский язык, и ей я обязана несколькими карьерными повышениями.

Мне было так хорошо в Москве, что я стала размышлять: зачем возвращаться в Тель-Авив, к Маше, которой я, очевидно, не нужна, если есть Ба, которая меня обожает и так заботится?

Маша вернулась за мной через месяц. Прибежав после встречи с кем-то из своих обогатившихся бандитов-одноклассников подшофе, она паковала в свой клетчатый тряпичный чемодан московские сувениры и щебетала о своем счастливом медовом месяце на Капри. Я помню, что она была незагоревшей, совсем бледной. И мне подумалось, что Маша со своим новым мужем наверняка круглосуточно занималась сексом и не видела никакой Италии, все она привирает. Да, я тогда уже знала о сексе – как не знать при таком количестве Машиных любовников.

Набравшись смелости, я промямлила: «Можно мне остаться с Ба?» Я была уверена, что Маша задохнется от счастья и, конечно же, согласится – ведь она постоянно ныла всем подряд, как ей со мной тяжело (со мной-то? – возмущаюсь я спустя годы, но тогда безоговорочно верила, что была самым ужасным ребенком на свете). Помню, мой вопрос поразил Машу – вскочила, швырнула что-то в чемодан и стала буквально верещать. Что я думаю только о себе, а бабушке вообще-то нужно работать и заниматься собой, а не неблагодарными соплячками, которые ничего не понимают. Что-то в этом роде, я уже не помню дословно. Бросила вещи неупакованными и снова умчалась куда-то, громко хлопнув дверью. Даже губы в тот раз не накрасила.

Машина реакция, такая неожиданная и странная, меня ошеломила. Но я решила все-таки не сдаваться и спросить Ба. Конечно, я должна была сначала пойти к ней, а потом уже договариваться с Машей. Это сейчас, проработав много лет в корпорации, понимаю такие вещи. А тогда, ребенком, была абсолютно, непоколебимо уверена, что и обсуждать нечего: Ба будет только счастлива, если я останусь. И мы с ней ка-а-к заживем! Но и здесь я промахнулась. Ба грустно покачала головой и ответила, что, конечно же, Маша права – в Израиле мне будет лучше и что остаться никак нельзя. Я не могла поверить. Эти слова, несмотря на печаль, которая прозвучала в них, стали для меня ударом. Предательством. Словно Ба сделала мне дорогой подарок, а потом цинично отняла его у меня. Не знаю, словно вручила мне щенка на день рождения и на моих же глазах задушила его. Такое я почувствовала разочарование и горе.

Был аэропорт, слезы. Плакала я, плакала Ба. Маша, накачавшись коньяком, молча кривилась и смотрела на часы.

Почему мы с Ба не общались после? Сложно сказать… Мне ведь было всего десять – что я понимала? Сейчас, на взрослую голову, мне кажется, дело было в Маше – я стала ее сообщницей в неприязни к Ба. Когда что-то было не так, Маша шутила: «Отправлю в Москву – вот там тебе покажут, где раки зимуют!» И смеялась. Я смеялась в ответ лишь затем, чтобы понравиться Маше. Чтобы завоевать наконец ее постоянно ускользающую любовь.

Москва. Современный аэропорт. Совсем не тот, серый, советский, откуда мы с Машей улетали тем летом. Ба с красными от слез глазами провожала нас. Как оказалось – навсегда.

Усталые, безразличные лица таможенников и, наоборот, радостные – встречающих. Вспомнился Трентиньян в «Мужчине и женщине». Скорость, озарение, страсть. А может, все сон – и Джон ждет меня там, среди стоящих с табличками и цветами? Улыбнется, обнимет, мы поговорим. Найдем решение. И все станет как прежде. Конечно, нет. Дура. Какая же я дура.

С облегчением выбралась из толпы встречающих, табличек, зазывал и устало упала в такси:

– «Мариотт» на Арбате.

Я ведь иногда бывала в Москве, приезжала в командировки, но никогда не звонила Ба: Лиза, в Москве у тебя всегда все расписано по минутам – бизнес-партнеры, бизнес-прогулки по центру, аперитивы. А Ленинский проспект, где живет Ба, – так далеко и неудобно, аж за пределами Садового кольца. И если совсем честно, меня так и не покинуло то детское чувство, что меня предали. Ба меня предала.

Думала ли я о Ба? Нечасто. После той поездки в Москву Ба звонила мне раз в месяц. Разговоры были натужными. Да и Маша театрально фыркала, когда я говорила с Ба, и уходила в другую комнату, откуда, я точно знала, подслушивала меня. Постепенно Ба перестала звонить. Я отправляла Ба стандартную открытку на Новый год. Ба поздравляла меня с днем рождения. Помню, на каком-то обеде Маша мимоходом упомянула: «Мать сама справляется. На здоровье не жалуется. Если что-то будет нужно – нам позвонят мои друзья».

Мы договорились переводить деньги на счет. Я, если честно, выдохнула с облегчением, ведь Ба неизменно приписывала «чувствую себя хорошо», «не болею» и «ничего не нужно, пенсия большая». Хотя я все равно продолжала присылать деньги, но чувство вины нет-нет да покусывало меня: Ба ведь тебя все-таки любила, а ты… Последние годы она жила с сиделкой, Маша сообщила мне об этом по электронной почте, – я увеличила переводы, вот, собственно, и все.

Джон появился в моей жизни восемь лет назад. Он не задавал болезненных вопросов и во всем поддерживал. С ним я перестала чувствовать себя одинокой. Мое беспризорное, никому не нужное существование наконец закончилось.

Джон… Случайная встреча в агентстве – он заказывал разработку нового бренда, а я уже тогда была креативным директором. Что-то в нем меня зацепило. Сложно объяснить, но я почему-то сразу почувствовала в нем родственную душу, хотя он ничего особенного не делал и не говорил. Словно мы давно знали друг друга. А может, дело в том, что Джон был полной противоположностью моего мужа. Да, я была замужем. Целых два странных года, когда я была несчастлива, объясняя все усталостью и стрессом. Чем угодно, но только не неправильным, случайным мужчиной в моей жизни.

Джон не пытался казаться лучше, чем был, произвести впечатление. Мы встретились в агентстве еще раз. И еще раз – выпить кофе – уже просто так, после работы: обсудить дальнейшие бизнес-планы. Разговоры обо всем и ни о чем. Было уже за полночь, мы говорили, говорили и никак не могли расстаться. Что-то между нами нарастало. Что-то неуловимое. То, чему мы, как показала жизнь, не смогли противостоять.

Однажды, это произошло через несколько месяцев после нашего знакомства, мы случайно оказались в одном ресторане. Я была со своим мужем, а Джон праздновал там свой день рождения. Я уже поздравила его утром – написала огромное сообщение как можно нейтральнее, – хотя между нами сильно искрило, мы по-прежнему оставались в статусе коллег и не очень близких друзей. Джон приблизился к нашему столику, поздоровался, я познакомила его с мужем и тут же, не выдержав ради приличия паузы, сбежала в туалетную комнату – мне было невыносимо находиться с ними обоими в одном пространстве. Включила воду и смотрела на себя в зеркало, опершись обеими руками о раковину. Мне было плохо. Я ненавидела себя за слабость и навязчивые мысли о Джоне. Говорила себе: дыши, Лиза, дыши, это пройдет, потерпи… Тогда мне еще казалось, что это временно, просто болезнь, которую надо переждать. В этот момент вошел Джон и мягко обнял меня за плечи. Я обернулась и неожиданно для себя поцеловала его. Не знаю, что на меня нашло. Чувства, которые скопились во мне, диктовали, что делать. Мы стояли и целовались, не думая о том, что кто-то мог войти и увидеть нас. Я никогда не изменяла мужу, высокомерно считая, что измены – для людей легкомысленных и слабых, которые слишком зациклены на сексе или которым нечем заняться. Но с тем поцелуем вдруг куда-то испарились, исчезли вопросы морали и табу. Где-то далеко едва заметной строчкой пронеслось «так нельзя», «ты замужем, давала клятву», «это непорядочно, пошло, стыдно». Но я на удивление легко, без тени сомнений, отмахнулась от всего, что казалось таким очевидным. Происходящее между мной и Джоном мне показалось единственно правильным и честным.

Я прошептала Джону «с днем рождения», и он еще крепче прижал меня к себе. Я почувствовала облегчение, словно что-то переключилось во мне. Словно я снова разрешила себе жить.

На следующий день собрала вещи и ушла. Нет, не к Джону. Пожила у друзей, сняла квартирку на улице Аркад, возле площади Мадлен. Начала обставлять ее – диван, рабочий стол, этажерка для книг. И вдруг поняла, что мне стало легче: без всяких антидепрессантов вернулась радость. Я ходила по магазинам, выбирала тарелки – и улыбалась. Покупала новое одеяло – и получала удовольствие. Завела цветы в горшках, хотя никогда не была «хозяюшкой». Мне было важно все сделать самой. Одной. Мне не нужны были новые отношения так скоро, потому что я сомневалась: действительно ли мои чувства к Джону настоящие или это просто повод уйти от нелюбимого мужчины?

Мы по-прежнему переписывались с Джоном, он узнал о том, что я ушла от мужа, предлагал встретиться, но я не торопилась.

Прошел месяц. Время еле тянулось. Я поняла, что откладывать нашу встречу бессмысленно: постоянно думала о Джоне, вновь и вновь перечитывала нашу переписку, рассматривала его фотографии в соцсетях, вспоминала наши разговоры, поцелуй. Это превратилось в наваждение, которое мешало мне жить. Не могла спать, не могла сосредоточиться на работе. Все время представляла Джона, видела его в каждом встречном. Что-то неуловимое произошло со мной – мужчины при виде меня оборачивались на улице, делали комплименты, звали на свидание. Но я могла думать только о Джоне. Тогда я решила: «Пусть разочаруюсь в нем, пусть этот дурман наконец пропадет и я стану свободной». Загадала: «Пусть у него будут шторы в цветочек, пошлые меховые тапочки, крошки на столе – что угодно – и все закончится, я вернусь к своей обычной жизни».

Был летний вечер. Начиналась гроза. Я ехала к Джону по безмятежному солнечному городу, а передо мной на фоне темного неба раскинулась радуга, засверкали молнии на фоне почти чернильных туч. Я вот-вот должна была въехать в грозовой фронт, в потоки стремительной безудержной воды, готовые поглотить меня. Странно, но природа полностью отразила то, что вот-вот должно было случиться между нами.

Я слушала по радио «Prends garde, sous mon sein la grenade…» [1] Я понимала, что это совсем не романтическая песня, скорее наоборот. Но именно так я тогда чувствовала: граната под моей грудью, готовая вот-вот разорваться.

Джон встретил меня под ливнем жалкий и мокрый – полчаса ждал у дома и не вернулся за зонтиком, потому что боялся пропустить меня.

Мы поднялись в его квартиру на маленьком лифте. Таком маленьком, что мне пришлось прижаться к стенке, чтобы случайно не дотронуться до Джона. Мое тело вибрировало. Одно прикосновение – и пути назад не будет.

Не было ни штор в цветочек, ни меховых тапочек, ни крошек на столе… Мы разговаривали о разных глупостях, и это было очень естественно, словно мы давно, много лет, были близки. Или в прошлой жизни были любовниками? Мы расположились на его диване в гостиной, наши тела почти касались друг друга. Перебирали книги, что-то обсуждали. Мне захотелось провести так всю ночь. Всю жизнь, бесконечность – кто знает? Вот так, не двигаясь, ощущая близкое тепло его тела. Потом мы курили одну сигарету на двоих. Я смотрела на его губы, на то, как он задумчиво выдыхает дым, и вспоминала наш поцелуй. Спешить было незачем. Джон по-прежнему сидел на диване, я положила ему подушку на колени, легла на нее, словно я у психотерапевта, и стала рассказывать смешную историю. Это было непринужденно, словно повторялось уже в тысячный раз. Мне было легко с ним. Мой голос дрогнул. Я сказала: «Обними меня». И он обнял. Его рука показалась мне родной. «Своей». Мне не было непривычно или неловко. Я не открывала для себя Джона – я уже откуда-то знала его. Родилась, создалась для него с этим знанием. Все это время я лежала у него на коленях, рассказывала глупости, мы смеялись. Я гладила его ладонь, изучала его кожу. Наши пальцы переплелись – и все стало понятно. В одно мгновение. В тот же вечер мы занимались сексом. И наш первый раз был прекрасен, безупречен. Мы оба безошибочно угадывали, чувствовали, как надо. Мы открывали друг друга не торопясь, не опасаясь, что этот момент исчезнет. Наша близость, наши отношения сделались неотвратимыми. Джон стал моим кислородом, моей зависимостью, моим всем.

Прошел год. Лучший год в моей жизни. Мы с Джоном не расставались. И вот уже выбор кольца, дизайн нашей квартиры в Шестнадцатом округе Парижа. «Как ты считаешь, стены покрасим бежевым или бледно-серым?» И тогда же я сказала ему, что вторая спальня будет кабинетом или комнатой для гостей, но никогда – детской.

«Зачем нам дети? – убеждала я Джона. – Я – зацикленная на себе карьеристка, и это диагноз». Но про себя думала: никогда не смогу стать нормальной матерью – не дано, не те гены. Мой ребенок никогда не получит настоящей материнской любви, потому что я сама не испытала, что это такое. Джон промолчал. Это был наш единственный разговор о детях. Пока не появилась София.

Такси затормозило возле «Мариотта». Широкий проспект, яркие огни – я совсем забыла, что Москва такая. Никогда не спящая, деятельная 24/7. Бритоголовый водитель в черном костюме открыл дверцу, выгрузил мой чемодан и улыбнулся на прощание:

– Надеюсь, вам здесь понравится.

«Конечно, понравится, – чуть не сказала я, – обожаю похороны».

Шикарный отель, просторный номер с видом на Арбат. Совсем не шумно.

– Шампанского?

– Нет, все-таки не по такому поводу!

– Доброй ночи!

– И вам.

Наконец одна. Нет, опять одна. Здесь слишком тихо. Я села на кровать и начала жалеть о том, что приехала. Слишком импульсивно, нетипично для меня. Улетела, даже не заглянув в рабочий календарь.

День выдался ужасный. Я слишком устала – хотелось лечь спать и пробудиться где-нибудь через неделю… А еще лучше не просыпаться никогда. Открыла чемодан, достала полупрозрачную сорочку на бретельках. Нет, это не одежда для сна, а униформа для секса. После встречи с Джоном у меня только такие. Рядом с ним я хотела быть красивой, молодой и веселой. Беспроблемной и оптимистичной. Шелк неприятно холодил – я озябла. Закуталась в махровый отельный халат и забралась под пухлое одеяло. Что я стану делать, когда вернусь? Одна в нашей холодной квартире, где все будет напоминать о Джоне, о его смехе, о горячих ароматных круассанах, которые он приносил по утрам? Нам было хорошо вместе. И больше никогда не будет…

Остановись, Лиза. Вспомни – ты здесь из-за Ба. Я включила телевизор. Какие-то шоу, веселье, новости. Все не то. Везде не то. Прежде всего в моей жизни.

Утром я позвонила и узнала, что похороны, оказывается, состоятся только завтра. Маша тоже прилетела и, что удивительно и неожиданно, уже взяла все заботы на себя, а мне лишь нужно поехать в квартиру на Ленинском, которую Ба завещала почему-то именно мне.

– Простая формальность, – уверил голос по телефону, – можно просто взять ключи и даже не заходить туда, если вам не хочется.

– «Да, мне не хочется», – внутренне согласилась я и тут же соврала этому голосу:

– Нет, что вы – это же моя бабушка.

Пока собиралась, в голову пришла крамольная мысль: интересно, что хуже – похороны Ба или встреча с Машей? Странно, что после стольких лет, что мы не виделись с Машей, у меня все еще так сильно болело. Ни похорон, ни встречи мне не хотелось, и я стала непроизвольно прокручивать малодушные варианты, на которые, я знала заранее, никогда не решусь: например, проспать, заболеть, срочно улететь обратно в Париж…

Мне всегда казалось, что Машино детство, в отличие от моего, было беззаботным и хорошо обустроенным. Счастливым. Из ее кратких рассказов становилось понятно, что Маша ни в чем не нуждалась, всегда была одета с иголочки – и это сразу-то после войны. Ба носилась с ней, как мне и не снилось. Хорошая московская школа. Балет. Блестящие преподаватели. Все это Маша бросила, как и многочисленное остальное, что без усилий возникало в ее жизни после. Маша была чемпионом по начинанию всевозможных дел, которые она оставляла дай бог на середине. Удивительно, как это мне удалось появиться на свет. Я, пожалуй, единственное ее доведенное до конца дело.

После школы Маша кое-как поступила в институт (а может, Ба ее пристроила. Так мне показалось из намеков Машиных друзей). Конечно, ее отчислили. Где-то подрабатывала и, как только появилась возможность, выскочила замуж и эмигрировала в Израиль. Уже через год Маша развелась в первый раз. Больше я толком ничего не знала ни о ее жизни в Москве, ни о ее первом замужестве. Я – единственный поздний ребенок от, по-моему, третьего брака (отца с тех пор и след простыл – и я его где-то даже понимаю).

Маша так и не узнала о Джоне. Мы с ней уже лет десять не разговариваем.

Это случилось в разгар праздничного ужина в честь моего дня рождения. Маша постучала вилкой по бокалу, встала и вдохновенно просветила моих друзей и коллег, какой она была чудесной матерью и каким ужасным ребенком была я. Как многим я ей обязана. Она, смеясь, вещала про испорченные мной сгоревшие кастрюли, про разбитые тарелки, про мой нелепый вечно непричесанный вид, про позорную балетную пачку, которую я сама себе смастерила. Все хохотали над ее историями – Маша была мастерица рассказывать. Я же говорила – дива. Никто и не понял, что все это были промахи предоставленного самому себе ребенка, о котором никто не заботился и который просто пытался выжить. Под конец Маша пожелала мне однажды стать прекрасной матерью и, подмигнув, припечатала: «ведь яйцеклетки не вечны, Лизок».

Та речь стала для меня последней каплей в наших непростых односторонних отношениях, где Маша бесконечно говорила только о себе, а я без устали пыталась ее перекричать: «Посмотри на меня! Я здесь! Я тоже существую!» Что-то зачем-то доказывала ей: «Вот какую шикарную квартиру я купила – похвали меня. Меня повысили – скажи хоть что-нибудь!»

Мне кажется иногда, что все, что я в жизни делала, было для того, чтобы обратить на себя внимание Маши.

Так или иначе, теперь я способна говорить о Маше только в прошедшем времени – в кабинете моего психоаналитика. Больше я никогда и нигде не упоминаю, что у меня вообще есть мать. Может, это покажется жестоким, но для меня это единственная возможность не впадать в отчаяние.

Избавившись от морока, в который меня всегда вводят воспоминания о Маше, я вызвала такси и уже в дороге почувствовала, что проголодалась. Напрочь забыла о завтраке – слишком разволновалась с утра, а теперь желудок сводило. Надо было хотя бы перекусить, но, с другой стороны, хотелось поскорее разделаться с этим простым, казалось бы, делом: взять ключи. Больше сегодня можно ни о чем не думать – утешала себя я. Маленькое, ни к чему не обязывающее действие. Приехать, встретиться с человеком, которого я никогда не увижу снова. Можно даже не отпускать такси. Сразу же отправиться на прогулку в Парк Горького, найти кафе, побродить по набережной. Все, что угодно, лишь бы не думать ни о Ба, ни о Джоне, ни о Маше, ни о Софии. Вообще ни о ком.

Как быть с квартирой, я не знала. Я вообще ничего не понимала в том, что делают в таких случаях. Нужно ехать к нотариусу и что-то оформлять? А потом? Продать как можно скорее? Но, как ни крути, все равно волокита – риелтор, бумаги, так или иначе придется возвращаться в Москву… Или может, бросить как есть, улететь и даже не вспоминать? Но и это не было выходом – вся моя бизнес-сущность противилась такому решению: а документы? А счета? А налоги? Я решила, что не буду об этом думать, по крайней мере сегодня.

И все же, чего, интересно, хотелось бы Ба? Мне подумалось, что, только побывав там, смогу принять правильное решение.

Сидя в такси, я пыталась вспомнить, какой же все-таки была Ба? Заботливой. Очень внимательной ко мне. Сейчас мой психолог, наверное, определил бы это как гиперопеку. Но что за этим стояло на самом деле? Только ли одиночество? И что было лучше для меня тогда? Гиперопека со стороны Ба или Машино равнодушие? Поздно, поздно рассуждать, Лиза…

Вспомнила свои десять лет, лето в Москве, бесприютное детство – и стало жалко себя. Подумала: как ужасно, что рядом нет Джона. Ведь он обещал быть со мной и в горе, и в радости. У меня горе – и я совсем одна в чужой стране, никому не нужная. Я здесь из-за придуманного чувства долга, которого даже не ощущаю, если честно. Что я вообще здесь делаю? Черт, Джон, – это несправедливо!

Я осеклась: несправедливо и то, что ты, Лиза, тоже оказалась неготовой помогать другим в их горе. Не такая уж ты идеальная! Что бы ты из себя ни строила – твоя изнанка сплошь прогнившая. И теперь не только ты об этом знаешь. Голос в моей голове слабо возразил: нет, все не так – я старалась. Я сделала все, что могла, и даже больше.

И все же прошло уже несколько месяцев, но чувства вины и стыда никак не отпускают меня, не уходят, не превращаются в воспоминания, не притупляются. И наверное, так теперь будет всегда – до конца моей жизни я буду знать, что не справилась. Что предала. Что я сука.

История началась чуть больше года назад, когда умер Том, отец Джона. Тогда я сделала все возможное и невозможное, чтобы поддержать Джона, – здесь мне не в чем себя упрекнуть. Ездила с ним в больницу, когда стало очевидно, что дела плохи. Когда Тома не стало, взяла несколько дней на работе, чтобы побыть с Джоном. Следила за тем, чтобы он вовремя ел, достаточно спал. Взвалила на себя все заботы по организации похорон (при наличии обеих жен Тома, бывшей и нынешней, в добром здравии).

Там, на похоронах, я впервые встретила мачеху Джона.

В самом начале наших отношений мы договорились с Джоном никогда не обсуждать наших родственников. Для обоих эта тема была болезненной. Никто из нас не хотел ковыряться в болячках друг друга.

Ахиллесовой пятой Джона был отец: Том на старости лет решил жениться на молоденькой маникюрше. Подробностей я не знала, догадывалась только, что развод был кровавым, потому что с «изменником» никто, кроме Джона, не общался. Даже на нашей свадьбе отец и мать Джона «не замечали» друг друга.

«Маникюрша», как мы втихую называли ее, помахала нам издалека как ни в чем не бывало, будто это были не похороны Тома, а какая-нибудь вечеринка, и подвела к нам белокурую девочку лет десяти. Я догадалась, что это сводная младшая сестра Джона, София.

Испуганная, потерянная. Маникюрша, не обращая на нее внимания, затараторила:

– Ну это… Привет, Джонни и… ах, да, ну… Лиза. Ну, пора нам наконец ну это… как следует познакомиться. При жизни твоего отца, Джонни, ну… пусть земля ему будет пухом, как говорится, мы не общались. Том-то удивлялся: ну зачем вам знакомиться? Ну это… ты же знаешь, Том с твоей матерью так себе расстались. Это … ну… она была против, не иначе… Ну а раз так, теперь… Короче… То и вот, дружок, ну… сестра твоя. Правда, ха… вылитый папочка?

Мне стало жалко девочку с заплаканными глазами. Всего десять лет, а уже потеряла отца. И мать такая у нее – нет слов – подумала я с сочувствием. Что-то в Софии отдаленно напомнило мне саму себя. Я узнала затравленный взгляд, жалкую полуулыбку, одежду не по возрасту, неподходящую для печального повода, но быстро отогнала эту мысль – мне было совсем не до девочки. Потом мы с Джоном, конечно, повздыхали, обсудили, как нам жаль Софию, но быстро оставили разговоры о ней – Джон переживал смерть отца, а я вернулась к работе и ежедневной рутине. А еще мне хотелось организовать путешествие, которое отвлекло бы нас от пережитого. Мне грезились пальмы и белоснежный песок Сен-Барта. Солнцезащитный крем и соломенная широкополая шляпа. Коктейли и закатное солнце. Комфорт, к которому мы привыкли.

Но нашим планам не суждено было сбыться – через месяц Джону позвонила социальная служба. Маникюрша оказалась алкоголичкой. Это стало для нас сюрпризом – Том никогда не говорил, что у него проблемы в новой семье. Нам рассказали, что и до смерти мужа маникюрша потихоньку попивала, а после совсем слетела с катушек. В тот день, когда она напилась и в очередной раз забыла забрать Софию из школы, вскрылось истинное положение дел. Софию спросили, кто у нее еще есть из родственников, и она назвала Джона.

Джон стал часто разговаривать с кем-то по телефону, куда-то ездить. А я… Я была слишком увлечена своей работой. Не замечала, что Джон сильно отдалился, вставал ночью и одиноко курил на кухне – утром я механически смахивала десяток окурков из пепельницы и продолжала выжимать свой апельсиновый сок. Теперь я себя за это презираю. Тогда же была уверена, что Джон переживает из-за смерти отца, и легкомысленно планировала наш долгожданный отпуск, не замечая очевидного, не потрудившись спросить, что происходит.

Однажды я вернулась с работы, Джон уже ждал меня дома. Он сам приготовил ужин – ягненка – и откупорил дорогое вино. Настроение у него было отличное, и я обрадовалась: наконец-то он снова стал самим собой. Мой Джон вернулся. Мы болтали, как это было прежде. Когда дошли до десерта, Джон загадочно улыбнулся и объявил, что у него для меня важная новость. И нет, дело касается не бизнеса, как я подумала: он решил получить опеку над Софией. Дальше было много слов: это его долг, по-другому он не может. Он поступил так, потому что уверен: я не могу быть против. Он говорил так искренне, так убежденно, что у меня не хватило духу возразить. Слова витали над столом, я молча кивала и даже, кажется, улыбалась. Я жутко испугалась, что потеряю его. Сидела и думала: все что угодно, только люби меня, продолжай меня любить. В конце Джон добавил, что хочет, чтобы София жила с нами, буквально как наша дочь, учитывая их разницу в возрасте. После слова «дочь» меня накрыло окончательно. Дело было, конечно, не в девочке, которую я видела всего один раз, а именно в этом слове. Таком коротком, но таком болезненном для меня. Дочь. Я почувствовала себя в ловушке: из любви к Джону я должна была в одночасье стать матерью чужого ребенка. Перед глазами мгновенно пронеслись сцены моего потерянного бесприютного детства. Где я – никому не нужная дочь, а Маша – безразличная мать. Слова «дочь» и «мать» означали для меня боль и ничего другого. Став взрослой, я обходила стороной детские площадки, игнорировала все праздники с шарами и клоунами, куда меня зазывали друзья и коллеги. Я не завидовала. Мне было больно. Мучительно даже видеть детей. И вот Джон произнес «дочь». Мне показалось, что на меня рухнул по меньшей мере шкаф. Нас было двое. Мы были счастливы. Мы обо всем, как мне казалось, договорились и больше не обсуждали детей. Я храбро сражалась с демонами из детства и не спускала их на Джона. Мой хрупкий мир виделся мне таким стабильным. Но все изменилось за одну секунду. Джон так решил. Решил, не спросив меня.

Я не знала, что делать. Запаниковала, но сказала… «да». Конечно, да. Ради Джона. Не посмела произнести даже шепотом «я не могу». Тогда бы он спросил «почему», и мне пришлось бы объяснять, рассказывать про себя и Машу, а это было выше моих сил. Джон, мой идеальный Джон, ничего не должен был знать о той части моей жизни. Она пройдена и забыта. Я смогла выжить и стать другой: успешной, умеющей наслаждаться жизнью. Именно такой меня и полюбил Джон.

В тот день я не могла себе представить, что хрупкая маленькая девочка способна разрушить наш брак.

Вскоре София появилась у нас в доме. Все произошло очень быстро. Слишком быстро. Джон убеждал меня, что каждый день, который она проводит не с нами, а в неблагополучной обстановке, будет вычеркнут из ее жизни. Что мы должны бороться за каждое мгновение ее счастливого детства. Я молчала и ни разу не обмолвилась о своих страхах, которые буквально пожирали меня: я не справлюсь, я не готова и не хочу становиться матерью, я, черт возьми, боюсь этого чужого ребенка!

София выглядела ласковой и нежной девочкой. Не было заметно, что она только что потеряла отца, что ей пришлось разлучиться с матерью. Сразу же, с первых дней она обнимала меня своими худенькими ручками и восхищалась мной: «Привет, Лиза! Какая же ты красивая! Когда вырасту, хочу стать такой же, как ты!» Я улыбалась, но с трудом боролась с раздражением. Она была чужой. Ее запах был запахом чужого человека, пусть и ребенка. София была всюду: следы апельсинового сока на столе, шоколадные отпечатки на обивке кресел, крошки от печенья на ковре. И игрушки, всюду игрушки, которыми ее заваливал Джон. Дело было не в вещах, конечно, – плевать на них, а в небрежности, с которой София относилась и к нам, и к заведенным нами порядкам. Она слушала, мило улыбалась, но продолжала сеять хаос везде, где ни появлялась. Я говорила себе: это адаптация, девочке нужно время, но сердце мое тревожно ныло от предчувствия, что никакое время ничего не решит, что я никогда не смогу ее принять.

Но Джон был счастлив. Он светился, когда София брала его за руку по пути в школу, когда они сидели рядом на диване и смеялись над какими-то комиксами. Она восхищалась им: «У тебя есть на меня время? Тебе правда не скучно?» Он говорил мне, что, засыпая, она бормотала: «Спасибо-спасибо-спасибо, Джон. Ты самый лучший в мире!»

Мы пытались жить так, как, по нашему представлению, должны жить счастливые семьи: катались на каруселях, смотрели детские фильмы, уплетали мороженое. Джон радовался, словно вернулся в детство. И для меня это было главным.

Я изо всех сил подыгрывала им, но мое сердце, мое тело сопротивлялись. Сомнения и чувство вины сводили меня с ума, и я ничего не могла с этим поделать. Я не могла открыться Джону.

Однажды, еще в самом начале, я отвезла Софию в «Галери де Лафайет» и накупила ей кучу новой одежды, о которой только могла мечтать в своем детстве: платьица в цветочек, плиссированные юбочки, мягкие пастельных тонов свитерочки, лакированные туфельки, розовый с крылатыми единорогами рюкзак. Все только лучшее – я не скупилась для девочки. На самом деле, конечно, для Джона – он должен был увидеть, как сильно я стараюсь. И это было искренне. Я все еще надеялась, что однажды во мне что-то перещелкнет и я смогу принять Софию.

Уже на выходе нам попался игрушечный белый пушистый кролик с розовым носиком-сердечком. Всех его собратьев расхватали, а он скучал, одинокий, на стойке, свесив ушки. Что-то трогательное было в нем, и я не смогла пройти мимо: «Смотри, какой милый кролик! Он хочет, чтобы ты его обняла и любила всегда-всегда». София тут же обвила его своими худенькими ручонками и спросила меня: «А ты тоже будешь любить меня всегда-всегда?» И я, улыбнувшись, соврала ей: «Конечно, да!»

С этого кролика все и началось. Вернее, кролик ознаменовал начало конца.

Однажды София пришла из школы не в духе. Что-то было не так. За ужином (а теперь мы с Джоном старались не задерживаться на работе – договорились больше времени проводить вместе) мы стали расспрашивать ее. София ковырялась в тарелке, дулась, долго молчала, а потом призналась: дело в телефоне, который подарили ее новой школьной подружке на день рождения. Я сказала: «Подарки – это здорово, особенно в день рождения, но у тебя уже есть телефон, да и твой день рождения еще не наступил». Но ей хотелось лучшего, последней модели, и прямо сейчас. Она проговорила все это капризным, незнакомым тоном. Словно это была другая девочка. Это испугало меня. Тем не менее мы оба безоговорочно ответили «нет».

В тот же вечер я нашла у нас в постели плюшевого кролика с распоротым брюшком.

Ни я, ни Джон не оказались готовы к тому, что было дальше. Да, мы читали про приемное родительство. Но нам казалось, что это не про нас, ведь София – особенная.

Не хочется и вспоминать… Истерики, украденные из кошелька деньги, порезанные вещи – мои и Джона, початые бутылки виски в баре, и, наконец, София сбежала. Мы вызвали полицию и искали ее два дня, пока не нашли в соседском гараже, куда она отнесла спальный мешок, предварительно запасшись едой. София методично, день за днем, изводила нас. Это длилось месяцами. Ангелочек превратился в демона. Конечно, были примирения, проблески надежды, снова срывы. Постепенно каждый совместный ужин и выходные превратились в пытку – и я стала задерживаться на работе. Джон ходил с вымученной улыбкой и говорил мне: «Все наладится, вот увидишь – это временно, она привыкнет». А я молчала в ответ, хотя мне хотелось ответить: «Я так и знала! Я чувствовала! Ей не удалось обмануть меня!»

Джон искал помощи у психологов: «Спасите! Давайте все починим как можно скорее – и пусть все станет так, как прежде». Мы ходили на эти встречи, где нам рассказывали, как София страдает, говорили о терпении, о сочувствии. О ее травме. Оказалось, что маникюрша сообщила ей точную дату, когда вернется за ней, и приказала не привыкать к нам. София очень скучала по матери, но, боясь расстроить нас, каждый день тайно звонила ей. Хотя мы никогда не запрещали ей этого. Было много разговоров всех со всеми, обещаний постараться и потерпеть. Но я чувствовала: как раньше уже не будет. Однажды Джон тоже перестал убеждать меня, что все наладится. Он сам больше не верил в это. Чем больше гадостей делала София, тем более виноватым и отстраненным становился Джон. А я, как всегда, молчала, хотя все во мне просто вопило: это была глупая идея, Джон! Ты должен был спросить меня.

Нам начали звонить с претензиями из школы. Наконец Джона остановила мать той одноклассницы с телефоном: София украла его и расколотила – это сняли школьные камеры наблюдения.

И тогда я произнесла это: школа-интернат. В тот вечер София была дома с няней. Мы с Джоном оба к тому времени подсели на антидепрессанты, задерживались на работе или ходили на ужины с коллегами, лишь бы не возвращаться домой. Мы почти перестали видеться. Няня вместо одного вечера в неделю, как планировалось изначально (вечер романтических свиданий, чтобы мы могли побыть с Джоном вдвоем), приходила к нам каждый день.

Я пригласила Джона на ужин. Разговор не шел. Мы молча сидели с постными минами и ждали закрытия ресторана. Я сказала:

– Так не может продолжаться. Ей там будет хорошо – отличные условия, внимательные учителя и психологи, которые, в отличие от нас, знают, что делать. Мы будем забирать ее на каникулы, если она сама захочет. Очевидно, так будет лучше для всех.

Я ожидала, что Джон будет спорить, возмутится, закричит, будет предлагать какие-то другие решения. Но он виновато посмотрел на меня и согласился. Больше мы ничего не обсуждали. Через неделю отвезли Софию в интернат. Она не плакала, не расспрашивала нас ни о чем – будто ничего не случилось. Будто так и должно было быть.

Я убрала с глаз игрушки, все, что напоминало о Софии. Перестала заходить в ее комнату, которую мы к ее приезду перекрасили в розовый. Мне не было радостно от того, что она уехала. Мне было больно, я чувствовала себя виноватой. Да что там – настоящей сукой.

Мы наконец съездили в отпуск на Сен-Барт, как планировали. Но ничего не стало как прежде. Между мной и Джоном пролегла глубокая трещина, и я ничего не могла изменить, как ни старалась. Джон ушел. Чувство вины уничтожило его. Я превратилась в сообщницу, свидетельницу его падения и лишнее напоминание. Впрочем, это моя догадка – мы так и не смогли объясниться. Впервые в жизни.

Мои мысли прервались – такси подъехало к Ленинскому. Этот дом я запомнила точно таким же: сталинский, цвета разбавленной охры, с арочными балконами. Посмотрела в заметках телефона подъезд, код, этаж. Ключ мне дал какой-то бабушкин знакомый, который ждал внизу на скамейке. Сказал, пристально глядя мне в глаза, что бабушка умерла в больнице. Я неловко поежилась. Да, действительно, мне было бы тяжелей идти туда, где она умерла.

Я отвыкла от советских домов. В подъездах всегда стоял какой-то особенный запах. Излишне личный, еды и лекарств, старой мебели. Я без труда открыла обитую коричневым потертым дерматином дверь и вошла. Было темно – шторы были задернуты. Как траурно и печально. Я инстинктивно поморщилась, опасаясь старушечьих запахов. Но в квартире было свежо, хоть и немного пустовато. В спальне ютилась аккуратно застеленная клетчатым покрывалом узкая кровать, в углу стояла тумбочка с тремя зеркалами, кажется, Ба называла это трельяж, большой старомодный платяной шкаф с потускневшим зеркалом был здесь главным. Большую часть гостиной занимал диван, покрытый пушистым полосатым покрывалом. Я вспомнила это покрывало. Я любила валяться на нем, когда Ба читала мне сказку «Дикие лебеди». Я была уже слишком взрослой для сказок вслух, но мне почему-то нравилась эта история про онемевшую Элизу.

На тумбочке поблескивал экраном допотопный телевизор. Книжные полки – Ба, хоть и не получившая высшего образования, любила читать. Печатная машинка на столе. Никаких мелочей. Фотографии – моя и Маши. Обе мы на них школьницы. Стопка наших поздравительных открыток, перевязанная лентой. Как стыдно – их могло быть и побольше.

Я прошла на кухню. Такая же нежилая, как и вся остальная квартира. Интересно, Ба готовилась к моему приходу? Специально распорядилась выбросить все лишнее, чтобы мне не пришлось возиться? Глупо, Лиза, она столько лет прожила с сиделкой.

На видном месте, на столе, лежала пухлая папка неопределенного цвета, перевязанная аккуратной бечевкой. На папке от руки было выведено «Лизе» и дата – десять лет назад.

Хм. Фотографии? Документы? Старческие мемуары?

Открыв папку, я ужаснулась количеству печатных листов. Сколько же она их писала? И еще кольнуло: сколько же я их буду читать?

Здесь же было две фотографии, которых я никогда не видела. На первой была запечатлена девочка-подросток, лет, как мне показалось, тринадцати. Темноволосая, с длинной тяжелой косой через плечо. Широкая атласная лента, завязанная в бант. Щечки с ямочками. Кокетливый взгляд из-под длинных ресниц. Эта девочка была явно высокого о себе мнения. Я с трудом узнала в ней юную Ба. На обратной стороне стояла дата – 1938 год. На второй фотокарточке тоже была Ба, но уже совсем другая. Неудачно уложенные волосы до плеч, огромные запавшие глаза. Ни улыбки, ни самодовольства. И совсем другой взгляд. Взгляд взрослого, повидавшего жизнь человека. Я перевернула фотографию – 1946 год. Значит, Ба здесь всего лишь двадцать один год. Что же случилось с ней? Что так сильно изменило ее?

Мне захотелось поскорей избавиться от всех формальностей и отправиться завтракать.

Я решила, что прочту пару листов, стала вспоминать, кто из моих бизнес-знакомых сейчас в Москве, и начала читать:

«Дорогая Лиза,

Мы не были с тобой близки – так уж сложилась жизнь, ничего уж не поделать… Так захотела Маша, а я не посмела возражать – все-таки она твоя мать, и она решала, как тебе, ребенку, жить и с кем общаться. Мы с ней не смогли понять друг друга ни в этом вопросе, ни во многих других. Сейчас я, конечно, жалею. Сильно жалею. Часто вспоминаю то лето, когда ты приезжала. Это, наверное, последнее мое приятное воспоминание.

Сколько мне осталось – никто не знает. Память уже начала подводить меня. Поэтому я решила рассказать тебе о своей жизни, пока еще способна. Моя жизнь не была выдающейся, и я не хочу «оставить след», как говорится. Я хотела бы одного: чтобы ты меня поняла. Не простила даже, а поняла. Да, мне нужно объясниться перед тобой. Ведь все, что со мной произошло, так или иначе повлияло и на Машину жизнь, и на твою. Может, я надеюсь на это, мой рассказ что-то для тебя поменяет. А не захочешь читать старухины бредни – выбросишь, мне уже будет все равно.

Поначалу мне было очень трудно полюбить ее, Машу. Она была такая маленькая, крикливая и совсем некрасивая. Я радовалась, когда кто-то брал ее у меня, качал, пел колыбельные. Не умела этого, ведь я была совсем молодой, когда она родилась, – всего восемнадцать лет. Не интересовалась маленькими детьми – они меня не умиляли, скорей пугали. Помню, зашли с матерью к кому-то, а там был маленький ребенок. Мне сказали: побудь с ним – и ушли. Подошла к кроватке – ребенок сидел и играл погремушкой. Мне почему-то захотелось уложить его: ребенок – значит, пусть спит, а я буду его нянькой. Большой такой был, лобастый мальчик. Уложила его – он тут же поднялся, я снова уложила – он опять поднялся. Как ванька-встанька. Испугался, стал плакать, кричать, покраснел весь. Я поняла, что не знаю, что с ним делать, – совсем была беспомощна. Так и с Машей. Долгое время не знала, что делать, как утешить, как кормить. Страшно признаться – хотела отдать ее кому-то, кто лучше смог бы позаботиться о ней, но не смогла. Память о Розе не дала мне этого сделать. Ты не знаешь, кто это, а ведь в честь нее тебя могли назвать Розой – я просила Машу.

Я не говорила Маше о ее рождении и первых годах жизни – ведь сказать правду было не так-то просто, сложно и сейчас. Ты поймешь почему. Теперь, когда я уже ветхая старуха, когда умерли все свидетели произошедшего, могу наконец позволить себе быть откровенной. Да и если не сейчас, то уж никогда.

Начну с тех событий, с которых, мне кажется, все в моей жизни закрутилось не в ту сторону. С рождения мне, думаю, была предначертана совсем другая судьба: беззаботная, счастливая. Но вот так по крупинкам, опрометчивыми необдуманными поступками я изменила ее.

Надеюсь, ты не осудишь меня. Мне хочется думать, что нет. Я много ошибалась и сама пострадала от этого. И только я сама знаю, каково это было.

Благословляю тебя. Будь счастлива, Лиза.

Нина Трофимова

Твоя Бабушка»

Глава 2

В январе 1941-го холода стояли лютые. До –42 доходило. Помню обездвиженные, примерзшие к обледенелым проводам трамваи, закутанных людей, большими бесформенными тушами бредущих в стужу. Ходили слухи, что из-за недостатка горючего стояли «Красный богатырь» и «Электрозавод». Говорили, что какая-то женщина замерзла на Солянке. Но газеты писали лишь про бедного лебедя, который погиб в зоопарке. Но что точно – на несколько дней закрыли катки (мне тогда пятнадцать лет было – трагедия). С задержками привозили хлеб в булочные (тут уж мать возмущалась). Но все же Москва продолжала жить почти как обычно.

Вечером мы с отцом должны были пойти в консерваторию. У нас было заведено, что каждую неделю, раз или два, отцу доставали билеты. Мы ходили на выставки, пересмотрели театральные постановки и абсолютно все фильмы, которые только показывали в то время.

Утром отец звонил матери с работы и сообщал: передай Нинон, пусть собирается – сегодня идем на «Мадам Бовари». Я возвращалась из школы, а мать мне объявляла: сегодня идешь с отцом в театр. Как я радовалась! Это значило, что отец не задержится на работе до ночи и мне не придется ужинать одной со скучной матерью. Наоборот – весь вечер отец будет умничать, смешить меня, а потом – кормить мороженым. Я наспех обедала и садилась за уроки. Сложнее всего давалась геометрия – сплошные «посы» [2]. Но я не расстраивалась – главное, отец не ругал за них. Так, посадит и журит: «Ну что ж ты, Нинон?»

В тот вечер я нарядилась в светло-голубое шерстяное платье с «вафлями» на груди. Мне очень шло – папа и фасон, и ткань сам выбрал, не оставил матери на откуп: та норовила одевать меня поскромнее. Я надеялась, что отец придет пораньше, посидит со мной, выпьет чаю с моим любимым крыжовенным вареньем. Скажет: «Ну что, Нинон?» А я отвечу: «Папка…» Не было для меня человека честнее и правильнее его. Он был мой детский идеал. Сейчас я думаю по-другому, но тогда…

Отец происходил из обедневших костромских дворян, но успешно скрывал это. Родители его умерли рано, он жил у тетки, потом скитался, голодал. А с революцией все заладилось: пришелся очень к месту. С самого начала в партии: «надежный товарищ», «грамотный партиец». У нас до 37-го на Ульяновской, дом 26, закатывали банкеты: через черный ход заносили корзины с шампанским и деликатесами. Какой запах стоял! Никогда больше не довелось мне сидеть за такими столами. Несмотря на кажущуюся простоту, отец был очень аккуратный, знал, кого пригласить, кому что сказать, с кем о чем пошутить. Поэтому, наверное, уже к сорока пяти годам и стал директором фабрики. А может, и потому, что предыдущего директора отправили в лагеря, а отец оказался в нужное время на нужном месте. Не знаю.

После всего, что со мной случилось, отцовской фотографии у меня не сохранилось, конечно. Внешне не было в нем ничего аристократического: был он коренастый, лысоватый, с оттопыренными ушами и короткими пальцами с круглыми, никотинового оттенка ногтями. Одевался он всегда солидно: летом ходил в бостоновом костюме, зимой – в коверкотовом пальто с каракулевым воротником. До сих пор помню запах мороза и табака, которые отец приносил с улицы.

На голубое платье я приколола брошку. Мне ее отец подарил на пятнадцатилетие. Изящная серебряная стрекоза, а глаза – изумруды. Отец меня так и называл: попрыгунья-стрекоза. Очень я ее любила, ту брошку.

Мать наблюдала за моими сборами и, как обычно, зудела, в этот раз про холод: «Зачем ходить, все себе заморозишь, заболеешь». Она не понимала: я готова была хоть пешком по морозу идти – лишь бы вдвоем с папой.

Мать моя была его второй женой. Младше отца на десять лет. Приехала из белорусской деревни совсем молодой, тоже по партийной линии. Работала у него домработницей да ловко женила на себе, растерянного, сразу после смерти его первой супруги.

Но на этом ее ловкость как-то закончилась. После родов мать располнела, запустила себя. Одевалась модно, были такие возможности, но как-то без особого лоска, будто делала это из необходимости соответствовать отцу. Сейчас я понимаю, что стеснялась ее, мать, больше похожую на домработницу.

С нами она никуда не ходила, ложилась пораньше спать. Отец говорил, что не интересовалась искусством. Если это и было правдой, то только частично. К этому моменту я уже стала подозревать, что мать ему смертельно надоела и отец завел любовницу. Задерживаться стал на работе, я его только и видела, что в эти «театральные дни». Даже на выходных умудрялся уезжать. Говорил: производственная необходимость. Однажды я увидела отца на улице с другой женщиной. Они куда-то торопились, он одной рукой держал ее под локоток, а другой вел маленькую девочку с красным бантом, которая отставала и капризничала. Девочку с таким же вздернутым, как у меня, носиком и широким, как у моего папы, лбом. Я спросила об этом, но папа невозмутимо ответил, что помогал секретарше с ее дочкой, что они совсем не устроены. И тогда же, мне кажется, мы начали ходить в театры. Это было за несколько лет до событий, о которых я хочу тебе рассказать.

Забегая вперед, замечу, что несмотря ни на что, я думаю, что отец мой все-таки любил меня. Был аккуратным, как я написала, сейчас бы скорее подошло слово «дипломатичным». Но в его случае это часто превращалось в нерешительность, боязнь поступить «не так», не угодить. Сложно осуждать – времена тогда были такие. Опасные. Именно поэтому, я думаю, он не уходил от матери, не разводился с ней. Именно поэтому он и предал меня. Но об этом позже.

Часы пробили семь часов вечера, а отца все не было. Мать уже извелась: билеты пропадут, деньги уплочены. Концерт начинался в семь тридцать. Я тоже стала волноваться – неужели не пойдем? В консерватории в тот вечер собирались исполнять Бетховена. Восьмую симфонию, концерт для скрипки и увертюру «Эгмонт».

Тут внизу посигналила машина. Выглянула во двор: точно, папин служебный ГАЗ-А стоял у подъезда. Отец уже топтался по снегу, нетерпеливо курил и, увидев меня в окне, махнул: спускайся! Я накинула пальто, шапку и побежала вниз под крики матери: «Застегнись! Куда, голая?»

Отец всю дорогу был непривычно тихим, задумчивым. Он и раньше не любил при водителе языком молоть: так, о погоде да и только, но тут и вовсе молча клюнул меня в щеку и уткнулся в воротник. Будто и не рад был меня видеть.

Успели ко второму звонку. В антракте, в буфете отца окликнул высокий, лет сорока, брюнет в двубортном твидовом костюме: расслабленный вид, насмешливый взгляд, слегка осоловелые от коньяка глаза. От манеры пить кофе, отхлебывая маленькими глотками, держать блюдце, опершись при этом локтем на столик, веяло небрежной уверенностью в себе. Я не знала тогда, что этот человек сломает мою жизнь. Он широко улыбнулся и проговорил, обращаясь к отцу:

– Не ожидал вас сегодня здесь встретить, Сергей Васильевич. Надеюсь, вы не в обиде на меня за то, что я сказал на собрании, да? Это конструктивно.

Отец весь будто подобрался, завибрировал:

– Ну что вы! Все, так сказать, учтем. Я только за конструктив. Только за него! Как же еще? А вот, так сказать, познакомьтесь. Это моя дочь Нина. Нинон. Это Алексей Петрович Гумеров.

Мне стало неприятно, что отец вдруг принялся так заискивать перед каким-то пижоном. Ну кто это такой, чтобы так себя с ним вести? Я помнила, как отец накануне сухо отчитывал грузчика в магазине, как на прошлой неделе запальчиво спорил с приятелем, дядей Жорой, тот, правда, не был ни большим, ни вообще никаким начальником. Как утром кричал на дворника, в конце концов. Отец всегда был хозяином положения, но не в тот раз. Мне стало стыдно за него.

Алексей Петрович молча взял меня за руку, усмехнулся и поцеловал ее. Я смутилась. Почувствовала, как краснею. Что значила эта усмешка? Он находил меня маленькой? Неловкой? Неуместной? Что?

– Нинон? В каком же классе ты учишься?

Я расстроилась: ну конечно – никак не тяну на свои шестнадцать. И все моя плоская грудь!

– В девятом.

– Хм… Может, к нам, на фабрику подрастает смена? Как вам такой сценарий? – подмигнул отцу. – Стране нужны инженеры!

– Нина очень талантливая девочка. Будущая, мы надеемся, так сказать, журналистка.

Я удивилась. Знала, что отец во мне души не чаял, но назвать меня талантливой? К тому же по поводу журналистики у него были сомнения – такая уж ли надежная профессия? Мы много спорили об этом в последнее время. Интересно, он только Гумерову так сказал или правда переменил мнение?

За спиной послышался низкий женский голос:

– Ой, Алеша… Никак не могла тебя отыскать. В дамской комнате такая очередь…

Я подумала: у владелицы такого контральто обязательно должна быть большая грудь! Оглянулась – и точно. Высокая брюнетка, ростом с Алексея Петровича, разодетая в пух и прах, в модном желтом платье из файдешина, в маленькой затейливой шляпке в тон, едва кивнув, не дав никому возможности ни представиться, ни представить ее, обратилась к моему отцу:

– Как вы находите Рахлина? Мне кажется, он сегодня какой-то… какой-то… не как обычно… Евреи такие нестабильные, нервные…

Я обожала Рахлина. Неловкий застенчивый толстячок – я встретила его как-то на улице, закутанного в какой-то нелепый клетчатый шарф, – на сцене превращался в могучего великана, в яростного льва. Шаткий пюпитр и стулья, стоявшие близко к сцене, тревожно вздрагивали. Лицо Натана Григорьевича с большой родинкой на щеке то перекашивалось, ужасало, то вдруг делалось спокойным, расплывалось в улыбке. А какое соло было сегодня у духовых в «Эгмонте» – я заплакала.

Мне стало обидно, что кто-то сказал про моего Рахлина, будто он «какой-то не такой». Я почувствовала, как краснею, мне так и хотелось ответить этой дамочке какую-нибудь дерзость. Я судорожно соображала, как бы колкость ей сказать, но папа крепко взял меня за локоть:

– Зато Полякин, говорят, сегодня, так сказать, в ударе?

– Ах да, первая скрипка! Не знаю, не тронута, нет… Как-то все… – сомневалась дамочка.

– А девочка моя всплакнула. Правда, Нинон? – засмеялся отец.

Все рассмеялись. И отец, и дамочка, и этот Алексей Петрович. Мне стало неловко и противно. Отец в присутствии чужих неприятных людей обсуждал мои слезы! И зачем? Лишь бы поддержать разговор! Он никогда так раньше не делал.

Прозвенел третий звонок, мы спешно раскланялись и разошлись. Мы с отцом в партер, они – в ложу. Я слушала музыку, но настроение уже было испорчено этой дылдой и ее мужем. Во втором отделении мне казалось, что я чувствую его противный взгляд у себя на шее. После концерта отец засуетился, заторопился домой, не стал покупать мороженого, как обычно. А дома заперся в кабинете, не стал даже чай пить, как привык.

Мать уже легла – она никогда не дожидалась нас. Мне кажется, наши уходы были для нее облегчением. Была и еще одна причина – о ней я скажу позже.

Я была вне себя от обиды. Ушла в комнату, хлопнула дверью и улеглась в чем была на кровать.

Перед сном отец все же зашел пожелать мне спокойной ночи и как обычно выключить свет. Я все еще дулась:

– Никогда так больше не поступай со мной, папа!

Но он сделал вид, что не понял:

– Да что ты выдумываешь, Нинон? Тебе все показалось. – А потом серьезным голосом добавил: – Слушай, Нинон. Алексей Петрович теперь мой начальник. Начальник – это очень большой человек! – Он поднял указательный палец вверх. – Ты уж постарайся, так сказать, понравиться ему и его жене. Не говори ничего такого. Прошу тебя. – И еще раз повторил: – Ты постарайся, ладно?

Я проворчала «ладно» и вскоре уснула, не подозревая, что этот день стал началом конца, когда все в моей жизни рухнуло.

Глава 3

На следующий день я пошла в школу, хотя учиться страх как не хотелось – день был ясный, солнечный, мне не терпелось с одноклассницами, Татой Малышевой и Кирой Головиной, поехать на Чистые пруды на каток. Компания у нас была девичья – мальчишки нас не интересовали. Может, потому что в классе нашем все подобрались какие-то тщедушные и неинтересные – не знаю. Тата была полненькой кудрявенькой блондиночкой, простодушной инфантильной академической дочкой. А Кира – ее противоположностью: резкой, язвительной черноглазой брюнеткой с короткой стрижкой. Кира была дочерью, как я потом поняла, репрессированных.

Последний урок как назло задержали – учили делать перевязки. В те годы военщины было много: тренировались надевать противогаз – сдавали норматив. Изучали оружие, отравляющие вещества. До сих пор помню их названия: газообразных – хлор, хлорпикрин, фосген, дифосген и жидких – иприт, люизит. Как раз шел фильм «Если завтра война…», там немцы применили отравляющие газы, а наш герой погиб, не успев надеть противогаз. После заключения с немцами пакта о ненападении фильм тут же сняли с показа – мне это почему-то запомнилось.

Еще выполняли нормативы ГТО – «Готов к труду и обороне». Попробуй не выполни… Накануне, до сильных морозов, сдавали нормы по лыжам. Норма – 22 минуты, а я прошла за 20. Срезала углы в трех местах, но никто не заметил. Тогда мы не задумывались, нужно – не нужно. Делали – и все. Время было такое. У нас была сандружина – учились переносить «раненых», оказывать первую помощь, собирать санитарную сумку. В начале войны с этими знаниями многие пошли санитарками на фронт.

Мне эта военщина казалась невыносимо скучной. Помню, как крутила в руках размотанный несвежий бинт и вспоминала вчерашний поход в консерваторию, бедного Рахлина. Эту неприятную встречу с папиным начальником и его холеной женой. Начальники в моем представлении были с залысинами, с посеребренными висками, в строгих, часто старомодных костюмах. Только такие приходили к нам в дом. А Гумеров что ж? Молодой франт с женой-дылдой. Почему папа так боялся его? Или мне показалось?

В тот день нас учили делать перевязку головы – такую шапочку из бинтов. А я думала: теперь уж папа разрешит – стану журналисткой, так на что мне эта шапочка? Кровь, гной, бинты… Сказали бы мне тогда, что стану акушеркой, – ни за что бы не поверила.

Наконец зазвенел звонок, и мы подхватились на Чистые пруды. Добежали – а каток оказался закрыт из-за мороза. Что за невезение?

Ну что же – отправились к Тате Малышевой. Жила она на Чаплыгина, в роскошной квартире на третьем этаже. И была у Таты мачеха, почти ровесница, и под стать квартире, такая же роскошная. Высокая, светлые волосы, уложенные замысловатой волной, наманикюренные длинные пальцы, держащие мундштук. Марья Николавна, а попросту Мура, хорошо к нам относилась, угощала папиросами, одежду давала примерять – это и было тогда наше любимое развлечение. А одевалась Мура, на минуточку, в Московском Доме моделей у самой Надежды Макаровой – была до замужества ее любимой манекенщицей. Академик, старше на тридцать лет, оказался тем еще ревнивцем: не выпускал жену из дома, так что висели эти тряпки по большому счету в шкафу. Одинокую, скучающую Муру, я думаю, забавляло покровительствовать нам, учить нас, девчонок.

Она показывала нам, неофитам в женском деле, как правильно ходить, садиться, чтобы мужчины обращали внимание. Чтобы это не выглядело ни вульгарным, ни слишком кокетливым, но оставалось при этом женственным. Учила, как красиво краситься – в нашем распоряжении была вся ее косметика – помады, пудры «ТэЖэ». Особенно запомнилась мне тогда помада «Красный мак» в серебряном тюбике. Мура очень следила за собой в отличие от моей матери.

Напились мы с Кирой чаю с морозу, Мура плеснула нам капельку вина «Абрикони». Мы развалились на диване и принялись курить. Нам тогда казалось страшно важным научиться курить женственно. Я сидела закинув ногу на ногу и старалась держать папиросу манерно, как в кино, дугой выгибая пальцы. Кира сосредоточенно выдыхала дым, пытаясь выпустить колечко. Мура хохотала над нашими с Кирой потугами, как мы старались не кашлять, как слишком часто нервно стряхивали несуществующий пепел в хрустальную вазу. Тата же полулежала в кресле и задумчиво перебирала пухлыми пальчиками страницы нового журнала мод с фотографиями – мы как раз обсуждали, какая прическа подошла бы к ее круглому лицу. Она не курила с нами, говорила, что не нравится вкус табака. Но мы знали: боялась отца. Хоть и академик, а поколачивал ее – не раз мы с Кирой замечали у Таты синяки. А она каждый раз придумывала нелепые объяснения: поскользнулась в ванной, ударилась о шкаф, упала с кровати. Все было понятно без слов. Думаю, медлительная троечница Тата раздражала папашу-академика. Но что поделать – природа.

Наконец Мура предложила переодеваться. Обычно она вела кого-то из нас в хозяйскую спальню, а остальные, зрители, сидели в гостиной на диване и ждали представления. Первой пошла, а вернее побежала, дрожа от нетерпения, я. Мура щедро распахнула плотно забитый нарядами шкаф с невыветриваемым нафталином первой академической жены – можно было брать все что вздумается.

Я задумалась и вспомнила вчерашнюю фифу в файдешине. Как она себя держала! Такая уверенная в себе! Мне захотелось соорудить что-нибудь этакое: я нахлобучила на голову шляпку с перьями, Мура набросила мне на плечи китайский халат, предложила шелковые чулки, пристегнула их к поясу. Как в настоящем борделе! Я видела летом на даче такие фотографии у мальчишек.

Наконец я оценила себя в зеркале: самую малость распахнутый халат, шелковые чулки, папироса в руке. Почувствовала себя неотразимой. Очень взрослой. Сексуальной. Хотя тогда еще не знала этого слова.

И вот я вышла, вихляя бедрами, – а в коридоре стоит папин начальник, усмехается. И тут на меня нашло: не подала виду, что смутилась, а наоборот, азарт взял. Как будто я – не я. А роль такая. И я актриса в театре. По меньшей мере Любовь Орлова. Подумаешь – начальник. Покажу тебе Рахлина! Остановилась, улыбнулась ему и говорю как ни в чем не бывало:

– А, Алексей Петрович! Здравствуйте! Как поживаете?

Он нисколько не смутился, стал подыгрывать мне:

– Чайку не нальете, Нинон?

Что тут началось! Насилу его Мура вытолкала. А потом напустилась на меня:

– Ты что? Он же муж Надьки Гумеровой – живут в нашем доме, у ней папаша зам. наркома! Что он про тебя подумает?

– Да ничего не подумает – тоже мне, – начала оправдываться я.

– А вдруг Надьке расскажет? Ну дела!

Тата от удивления раскрыла рот:

– Неужели ж расскажет?

Мура уже успокоилась, села в кресло и закурила:

– Жалко ее… Надька ведь бездетная. Он ее по молодости заставлял аборты делать, чтобы фигуру не испортила. Зато теперь платья на ней сидят – первый сорт.

– Вот гад, – злобно цыкнула Кира и нервно забарабанила пальцами по подлокотнику – была у нее такая привычка.

– Откуда он появился вообще? Как черт из табакерки, – перебила я их, запахнув халат. Я больше не чувствовала себя неотразимой. Наоборот – нелепой в этой пахнущей чужим телом одежде. Мне было неловко и неприятно обсуждать дылду, к тому же я испугалась, что наши игры с переодеваниями теперь закончатся.

Но Муру, похоже, эта ситуация стала забавлять:

– Надьку искал. Приходит она ко мне поболтать. Наивная – ой, не могу! Любит его безумно. А он, говорит, игнорирует. Все на работе пропадает…

Тут снова вмешалась Кира:

– Нинка тоже хороша так ходить. Даже вообще-то не постеснялась чужого человека.

Я разозлилась. Накинулись на меня, будто одна я виновата.

– Я-то что? Отвернулся бы. Стоит – смотрит. А может, я ему понравилась?

– Да… ну Нинка… – растерянно захлопала глазами Тата.

– Ты ж дитя еще! А такие вещи говоришь! Ну дает! – расхохоталась Мура.

– Тоже мне… Я взрослая.

Кира хмыкнула:

– Взрослая. Ты вообще-то лифчик себе взрослый купи сначала.

Знала, как я переживала по поводу своей плоской груди. Доверилась ей, рассказала зачем-то. Дура…

Засобиралась, ушла. Так и не придумала, что ответить. Настроение у меня было плохое. Спускалась по лестнице и размышляла: почему мы дружим? Вот если разобраться? Никакой особой любви или хотя бы доверия между нами не имелось. Тата с Мурой была ближе, чем с нами. Та перед отцом ее прикрывала, одевала, советы давала, как мальчишкам понравиться. Даже когда Таткина мать померла, ну, пришли мы на похороны, конечно, цветы принесли, постояли. Потом Тата в школу вернулась – стали общаться как ни в чем не бывало: никогда про мать не говорили. Душу Тата нам не раскрывала, даже что отец бил. И когда он сразу мачеху в дом привел – тоже. Даже сблизились мы из-за этих папирос и тряпок, получается, – до этого было скучно с ней, с Татой.

Или взять Киру. Дочь репрессированных. Отреклась, конечно. В детдом отослать хотели, но тетка забрала – договорилась, спасла, перевела в новую школу. Жили трудно. Кира не жаловалась, но понятно стало, когда как-то раз пришли проведать ее – болела долго. Захламленная комнатушка в коммуналке. Спала Кира на каком-то чуть ли не сундуке. Я тогда не понимала своих привилегий, удивилась вслух: «Ты так живешь?» Помню, как Кира выгнала нас тогда – и поделом. Вся страна так жила.

Кира злая была. Вечно девчонок, что послабее духом, доставала. Вот что нас с Кирой объединяло: мы хотели быть первыми, лучшими, самыми умными. Но понимали: невозможно быть первыми везде, поэтому друг другу и помогали. Чтобы не дать победить остальным.

Ты бы видела нас при этом – милые девочки, атласные ленточки в косах. Тогда даже хвостик носить считалось неприличным. Формы не было общей. В нашей школе носили синие халаты с двумя карманами и с белым воротничком, на них не так были заметны пятна от чернил – непроливайки тогда еще не придумали. Мы с Кирой специально эти халаты укорачивали, но не слишком сильно, не придерешься.

Размышляла я обо всем, ругала себя, что не придумала, как Киру отбрить, – а между этажами он курит. Опять Алексей Петрович. Обрадовалась, сердце занялось: произвели все-таки шелковые чулки впечатление. Нет, не зря все, не зря. Может, не такая уж и плоская у меня грудь. А он дым выпустил и снова улыбнулся, насмешливо так:

– Что же не в халате, Нинон? Или холодно?

Меня покоробило, что он так назвал меня. Только папа имел на это право:

– Нина. Не холодно. Готовлюсь нормы ГТО сдавать – в халате несподручно.

– Ну ты даешь… н-да, такой вот сюжет.

– Так я пошла?

– Иди… Только вот что спросить тебя хотел… Хм… Правда, что ли, на журналистику нацелилась?

– А что?

– Ничего. Хорошая профессия. Не пыльная. Хотел предложить… хм… экскурсию. Статью, например, для школьной газеты напишешь. Вот какая тема тебя интересует?

Я растерялась и ляпнула первое, что пришло в голову:

– Ну… про… ударников производства, например.

В то время много про них говорили. Гумеров тут же подхватил:

– Отлично! Очень актуально. Может, и «Комсомолка» возьмет…

Я испугалась: а вдруг не справлюсь? Вот позор будет! Все узнают, как Трофимова провалилась. Аж колени подгибаться стали, от волнения затошнило, но виду не показала:

– Думаете, откажусь? А я возьму да и напишу!

Гумеров посмотрел на меня задумчиво и сказал:

– Ну так приходи ко мне, например, завтра. После уроков. Часа в четыре. На улицу Кирова. Знаешь же где? Спецпропуск тебе закажу. Расскажу, как что устроено на производстве. Про ударников. Договорились?

Я молчала. «Черт-те что. Не заигралась ли я? Он, наверное, думал, что я в стенгазету пишу, что уже печаталась где-то. А я же, кроме школьных сочинений, – ничего. Что ответить? Как правильно? Эх, была не была!»

– Договорились, Алексей Петрович.

– Бывай, Нинон. Нина… Журналистка…

Радостная и одновременно испуганная возвращалась я домой. Про девчонок и думать забыла. «Я – журналистка. Настоящая! Вернее, стану ею. В школе не буду рассказывать – все равно не поверят. А потом принесу газету со своей статьей – все в обморок хлопнутся. Какая Нинка Трофимова молодец! И Кире этой еще придумаю, что ответить. Поплачет она у меня! А папка-то как будет гордиться!»

Вечером рассказала папе – он оказался дома. Выслушав меня, он почему-то не обрадовался, а насторожился:

– Что за блажь? При чем тут, так сказать, заметка? Сама напросилась? Так, что ли, Нинон? К самому Гумерову?

– Не говорила ничего…

Уж не стала признаваться, при каких обстоятельствах я с Гумеровым сегодня встретилась. Папа не знал, чем мы у Муры занимались. Да он, к счастью, и не стал про это расспрашивать.

– Не к добру это все. Ничего от меня не скрываешь? Неужели мной заинтересовались? Черт… Что делать? Как быть?

– Пап… Ну может, я ему просто интересна? Как человек, как личность? Как примерная комсомолка? И он решил именно мне помочь с заметкой? Может, хочет, чтобы я про фабрику написала.

– Ты? Нинон… Да что ты понимаешь? Эх… И главное – что делать, так сказать, непонятно. И не идти ведь ты не можешь. Как бы нам…

– Обещала уже. Договорились же.

Мне стало страшно, что отец запретит. Очень хотела пойти. Было в этом что-то… взрослое. Ведь во всем, что я до этого делала, был папа. Ни одного решения до того дня не приняла сама, ни одного платья не выбрала.

Мать сидела на кухне вялая, помешивала давно остывший чай. Отец пошел к ней советоваться. Я замечала, что как бы он ни хорохорился, а всегда в сложных ситуациях слушал ее мнение. Мать задумалась:

– Так это самое, Сережа. Может, больничный ей взять, а? А вместо Нинки другую корреспондентку послать?

Я испугалась, что сорвется:

– Ну папа! Я же обещала! Он меня ждет!

Отец отмахнулся:

– Все не то… Дайте-ка подумать. Неспроста все это, Нинон. Ох неспроста. Сама понимаешь, времена какие – осторожности требуют, и в делах, и в словах, и в мыслях. Что-то тут не так… Но Гумеров – как не пойти, когда он сам позвал? Деваться некуда.

Что сказать? Я была наивной. Очень наивной избалованной девочкой, не знавшей жизни. Мне казалось, что будущее мое предопределено и беспокоиться не о чем. Я была уверена, что ничего плохого со мной случиться не может. Родители будут жить до старости. Поступлю в институт, выйду замуж, нарожаю детей. А вышло все совсем иначе…

Глава 4

На следующий день после школы я все-таки отправилась к Гумерову. Девчонки не знали – я дулась на них и не разговаривала весь день. Они тоже носы воротили. «Ну и ладно, – решила я, – сами виноваты».

Отец, как мне показалось утром, так и не ложился всю ночь. Объявил мне, что не пойти никак нельзя, раз уж Гумеров сам позвал, время назначил. Отец наказал, что если про него речь зайдет, то отвечать на вопросы уклончиво, все запоминать, чепухи не молоть. Говорил, но было заметно, что страшно волновался. Даже заикаться стал. Мать и вовсе с утра не появилась – слегла. Пришлось завтракать одной чем попало.

На улице Кирова растянулось длинное семиэтажное здание розоватого оттенка со сплошными рядами окон, с сильно выступающими вперед торцами и с прямоугольным крыльцом на двух колоннах. Нелепый чужак на старинной московской улице.

Войдя внутрь, я сразу заблудилась. Колонны из искусственного серого мрамора в огромном вестибюле, ни завитушек, ни украшений – все показалось мне непривычным, пустым и безжизненным. Почувствовала себя маленькой одинокой девочкой, брошенной в сказочное подземелье.

Меня отправили на шестой этаж, объяснили, что надо подняться на специальном лифте, который назывался патерностер. Два ряда кабинок без дверей ехали непрерывно, с одной стороны вверх, с другой – вниз.

Гумеровская секретарша, пожилая дама в очках с толстыми линзами, окинула меня цепким взглядом:

– Ты Нина Трофимова, девочка? Алексей Петрович уже ждет.

Я вошла. Гумеров сидел за столом и читал какие-то отпечатанные на машинке листы из серой папки. Мне он показался каким-то усталым и даже старым. Я запомнила его моложе, каким-то другим. Но заметив меня, он тут же преобразился, на лице его появилась уже знакомая насмешливая улыбка. Он встал из-за стола и пожал мне руку.

– Хм… Чайку?

– Можно кофе, Алексей Петрович?

– А давай кофе. Я тоже… хм… если честно, кофе очень люблю. С молоком?

Он позвал секретаршу, распорядился. И уже минут через пять передо мной дымилась чашка ароматного кофе из гастронома. Тут же были шоколадные конфеты в вазочке.

Приказал секретарше:

– Не беспокоить. Очень важный разговор.

Это мне польстило. Я заметила, что Гумеров придвинулся ближе и стал очень внимательно меня рассматривать:

– Ну что, Нина? Про ударников производства?

– Я тут приготовила эти… вопросы…

– Спрашивай.

Я растерялась и стала мямлить. Если честно, никаких вопросов я толком не успела подготовить: только и размышляла на тему «идти – не идти».

– Хотела понять… как они работают… чтобы стать этими… ударниками.

Стало стыдно: надо же было сморозить такую чушь!

Но Алексей Петрович серьезно посмотрел на меня, словно и не заметил моей глупости:

– Главное – энтузиазм. Понимаешь? Нужно работать с энтузиазмом, верить в то, что ты делаешь! Особенно сейчас, когда фактически только один Советский Союз находится вне… хм… войны. Наше государство предоставляет большие возможности: семидневная рабочая неделя, восьмичасовой рабочий день. Советский человек показал, что может работать больше и даже… хм… лучше. Вот ты. Ты с энтузиазмом учишься, ходишь в школу?

– Если честно, то не очень. Многие предметы откровенно скучные…

– А что же тебя тогда интересует? Чем живешь?

Я смешалась. Взрослый человек впервые задавал мне такие вопросы. Обычно спрашивали, сколько мне лет, как учусь. Но никто и никогда не интересовался, как я живу.

– Ну… театр, кино, ходить на выставки нравится. Папа потому и зовет меня «попрыгунья-стрекоза». Говорит, излишне развлечения люблю. – Тут я испугалась, что сболтнула лишнего.

– Хм… так ты папина дочка?

– Папа меня очень любит – я же у него единственная.

Я подумала, что зря сказала и это. Сейчас начнет про отца расспрашивать.

Гумеров заулыбался, встал и оперся на подлокотник кресла:

– И что же? Доверяешь ему секретики? Рассказываешь подружкины тайны?

– Ну что вы! Как можно? Папа и сам бы слушать не стал! А вообще у нас в семье не принято… секретничать…

Разговор шел явно не туда. Сейчас спросит про какой-нибудь секрет и про папину работу, думала я. Зачем согласилась? Зачем пришла?

– А вот ты, когда что-то с тобой… хм… грустное случается, кому рассказываешь: папе, маме или подружкам?

– Никому не рассказываю. Взрослый самостоятельный человек должен сам справляться со всем грустным. И вообще со всем.

– Ну ладно, ладно… Так ты взрослая, говоришь? – Гумеров заулыбался, потянулся в своем удобном кресле: – А что, если мы с тобой… хм… прокатимся, Нина? Мне пришла пара идей для твоей заметки про ударников.

Я кивнула. Зря я про него подумала, что про отца расспрашивать станет. Он и не собирался. Совсем рехнулась с подозрениями. А все мать с отцом. Поедем на производство. Это же интересно! Я уже побывала на нескольких фабриках, но с классом, еще с отцом пару раз. Приеду с начальником – будут ко мне уважительно относиться, даже завидовать. Как бы только фотографии добыть… Я уже представляла себе первую полосу «Комсомолки».

Мы вышли на улицу. У тротуара стоял ЗИС 101А. Гумеров открыл мне дверцу, галантно подал руку. Сам сел на водительское сиденье.

– Так вы сами за рулем?

Он усмехнулся:

– Да, иногда отпускаю шофера. Люблю сам водить.

Мы тронулись, ехали молча, а спустя какое-то время он добавил:

– Знаешь, а пусть это будет нашей тайной. Мне просто хотелось вот так… хм… поездить.

– Мы не на фабрику? – удивилась я. Рабочий день заканчивался.

Он слегка прикоснулся к моей руке.

– Фабрика успеется. Ты расскажи о себе. Любишь по Москве кататься?

Мне стало неловко. При чем здесь моя рука? Он же случайно? Вроде бы ничего такого, но… как-то странно. Но так приятно, что спросил обо мне, что я люблю. Даже папа никогда этим не интересовался, так, в общих чертах.

– Да я… можно сказать, и не каталась никогда.

– Хм… не возил отец? Почему? У него же машина, шофер, возможности.

– Ну как-то… не принято просто так разъезжать, без дела. Папа не одобряет. Машина все же служебная.

– Тоже мне – без дела! Ну тогда я тебя побалую. Ты смотри, какая Москва красавица.

– Куда же мы едем?

– Да просто. Я тебе одно место покажу.

Мы несколько раз свернули. Я выглянула в окно и увидела Кремль, потом перед глазами пронеслась большая стройка – из земли вырастали большие величественные гиганты на металлических растяжках – строили Дворец Советов.

Мы свернули на Крымский мост, снова ехали по Садовому, а потом я перестала узнавать. Это была совсем другая Москва, незнакомая мне. И вот машина затормозила во дворе, как я потом поняла, где-то возле Сокольнического леса. Мы подошли к черному ходу кирпичного дома.

Алексей Петрович открыл дверь:

– Пойдем. Тут друг у меня живет. Чаю зайдем выпьем. Или кофе, как ты любишь.

– Как-то неудобно, Алексей Петрович, друга вашего тревожить.

– А мы не потревожим – его и дома нет.

– Как нет?

– Да так. Хм… Уехал. Мы ненадолго. Не переживай. Да и время еще раннее, просто стемнело. Зима…

Мне было неловко, я подумала о папе, что он непременно отругает, если пойду. И в то же время откажусь – и что он скажет, Алексей Петрович? Что не нужна такая журналистка? И как же заметка… Как неудобно! Я, обмирая от страха, все-таки пошла за ним. Алексей Петрович – он же папин начальник, он не может сделать ничего плохого.

Мы поднялись на второй этаж, никого не встретив. Алексей Петрович уверенно нащупал выключатель и зажег лампочку на кухне. Квартира была маленькая, с отдельным входом, и, видно по всему, холостяцкая, неприбранная: какая-то тахта в углу, на полу книги.

– Ты присаживайся. Не бойся. Не подумай… хм… ничего такого. Просто хочу поговорить с тобой… в другой обстановке. И не там, в кабинете, где все… хм… давит. И не при твоих подружках. Они другие. Ты знаешь… Я почувствовал… Нет, мне скорее показалось, что ты меня можешь понять. Да, такая драматургия.

Я хотела что-то возразить, но он перебил меня, усадил в кресло:

– Ты не представляешь, как я одинок, Нина. Вся эта жизнь… Можно сяду рядом? Да? Можно возьму тебя за руку? Простое человеческое тепло. Я так хотел почувствовать его. Ты не такая, как твои подруги. Ты – особенная.

Он говорил и говорил, и все его слова отзывались во мне. Я ведь тоже была очень одинокой. И вот этот взрослый человек говорил мне о том, что я сама чувствовала, переживала. Он будто знал, понял меня с первой секунды, он был такой же, как я, – родственная душа.

– Увидел тебя тогда в консерватории, совсем юную. У тебя нежная рука… Так и хочется поцеловать ее. Моя жена была такой же, молодой, красивой. Но вот как-то… Когда это произошло? Все изменилось, понимаешь? И вот я здесь… хм… все суета… И ты такая… От тебя пахнет молодостью…

Он наклонился и поцеловал мои волосы, стал гладить их. Я почувствовала, как колет лоб его легкая щетина, как дурманит его французский одеколон. Его на удивление мягкие, нежные пальцы прикоснулись к моим губам, провели по ним – и вот он уже целовал меня. Я целовала его и думала: интересно, я хорошо целуюсь? Правильно? А вдруг не так? И в этом не было неловкости, ничто во мне не возмутилось – я уже была в его власти.

Потом он стал расстегивать пуговицы моего школьного платья. И я испугалась. Но не того, о чем ты подумала. А того, что у меня некрасивый маленький бюстгальтер. И маленькая грудь. Я так мечтала о кружевном, но мать настояла на этом, мол, рано мне. И вот… Мне стало стыдно, я стала сопротивляться, но он это понял по-своему:

– Я просто хочу поцеловать тебя хм… туда. Просто поцеловать. Твою кожу. Мягкую. Ты пахнешь мылом. Тут ничего плохого нет. Только поцелую…

Вот так все и произошло. Ты думаешь, мы было страшно, стыдно? Нет, я была счастлива. С одной стороны, удивлялась: я наконец понравилась. Моя маленькая грудь, неприметная внешность, оказывается, не были помехой. Другие мысли вились в моей голове: «Вот какая я: соблазнила женатого мужчину! Я теперь женщина! Настоящая женщина! Завидуйте мне все-е-е! И не чета мне его женка в желтом файдешине! Он предпочел меня, меня! Я ль на свете всех милее?» Все во мне пело.

Потом он поцеловал меня и велел помыться, особенно «там». Чтобы от меня, по его словам, не пахло мужчиной. Мне стало не по себе. Что-то смутное стало терзать меня. Я вымылась, оделась и, стараясь не встречаться с Алексеем Петровичем взглядом, вышла из ванной. Потом мы спустились на первый этаж, он так же галантно посадил меня в машину. Всю дорогу я чувствовала у себя на бедре его пальцы. Его голодные, ненасытные пальцы, которым было мало. Они смущали меня, напоминали о том, что только что случилось.

Я поднималась по лестнице и боялась, что родители заметят, что со мной что-то случилось. Что они тогда со мной сделают? Как плохо я знала своих родителей!

Глава 5

Я не догадывалась, какая беда меня ждет. И лучше бы родители узнали сразу, в тот же день. Может, и не было бы таких последствий.

Было поздно, но дома не ужинали, ждали меня. Отец сразу набросился на меня:

– Что ты так долго? Что случилось, Нинон?

Мать сидела вялая, в последнее время часто была такая: все жаловалась, что неможется.

Я соврала:

– Да заговорились просто. Про ударников – зря вы волновались. Ничего про тебя он и не спросил. Успокойся, папка.

И это была правда: я думала, что Гумерова интересовала только я. Моя личность, мои мысли, мое мнение.

Отец пытался еще расспрашивать, но я беспечно разводила руками: мол, добавить нечего. Мать с сомнением рассматривала меня, но ничего не говорила. Наверняка что-то почувствовала, но не сказала.

На следующий день я встала, позавтракала и пошла в школу, виду не подала, что не спала полночи – переживала. И стыдно было, и страшно – что будет дальше? Подумав хорошенько, я засомневалась, что так уж ли «ничего такого не произошло», как уверял Гумеров. Мать со мной о таких вещах не говорила, но все же мораль никто не отменял: ложиться с мужчиной в постель надо после свадьбы. Я уже пожалела о том, что случилось, и стала думать о том, как бы все это забылось, как бы сделать так, чтобы никогда больше не видеть Гумерова? И желание это, надо тебе сказать, сбылось, но не так, как я себе это представляла…

Увидев девчонок, я поняла, что и обида на них, и мои ночные страхи улетучилась: да что эти дети понимают? И грудь у меня какая надо. Что там Кира напридумывала! Алексей Петрович очень даже оценил. Мне захотелось все им рассказать, во всех подробностях. Похвастаться своей взрослостью. Увидеть, как Кира стреляет своими черными глазами, лопается от зависти, как Тата хлопает ресницами, как ей не хватает слов от удивления. Но я не могла… Это была моя тайна. Тайна, которая меня и сгубила.

После школы мы с Татой и Кирой побежали в Третьяковку на выставку лучших произведений советских художников. Я так мечтала попасть сюда, но сейчас брела вслед за подругами и ничего не замечала, думала только о Гумерове и о том, что случилось. Чувства мои снова перемешались. Все во мне горело, будоражило меня. Было и стыдно, и неловко, и страшно. Но в то же время я была немножко горда собой. Я теперь – женщина! Девчонки не могли не заметить моего состояния. Они допытывались: что, Нинка? Что? Что случилось? Чего ты какая-то… стеклянная? Но я отнекивалась. Одна Кира прищурила глаз и покачала головой, словно говоря: так я тебе и поверила. Смотри, Нинка, берегись! Меня несло с моими фантазиями, я заговорила словами Гумерова:

– Вот, например, мы сейчас бьемся, чтобы ткани наши были сродни произведениям искусства. И советская графика – она очень влияет на то, каким будет наш текстиль. Связь очень, я бы даже сказала, явная.

– Ой… ты чего это так заговорила? – Даже Тата заметила, что что-то со мной произошло.

Как в дурмане пролетело несколько недель. Я не верила происходящему. После школы Алексей Петрович ждал меня в соседнем переулке, нетерпеливо постукивая по рулю своими красивыми пальцами, и вез на квартиру. Временно нашу квартиру, как он говорил. По дороге расспрашивал меня обо всем, как я жила эти дни без него, что читала, что запомнилось. Казалось, его интересовало все, даже мое детство, первые воспоминания. Алексей Петрович был таким внимательным ко мне, как никто никогда, даже папка. Спрашивал такое самое сокровенное, о котором никто про меня не догадывался. Он за короткое время всю меня почувствовал и понял. Даже как-то попросил принести мои детские фотографии, очень внимательно их рассматривал. На второе свидание принес мне шелковое белье. Потом я прятала его у себя в комнате и вешала сушиться на батарею под полотенце, чтобы мать не нашла.

Мы поднимались по лестнице, он трясущимися руками отпирал дверь – ключи обязательно несколько раз падали, – а там все развивалось по одному и тому же сценарию. Сначала он просил меня медленно раздеться, рассматривал меня, трогал и даже нюхал. Мне это было странно, всегда хотелось, чтобы это скорее закончилось и началось понятное. Понятное длилось почему-то совсем недолго, Алексей Петрович становился беспокойным, суетливым и вот уже собирался, просил меня поскорее одеться. Ведь у меня не было никакого опыта, я не знала, как все должно быть, а спросить было не у кого. Я боялась признаться себе, но мне нравились именно наши разговоры по дороге в эту квартиру, а не то, что было потом.

Девчонкам в эти дни врала, что надо домой – мать болеет. Она и вправду в последнее время выглядела как-то неважнецки, все отдыхала, но мне не было до этого дела. Я врала ей, что иду к Тате готовиться к контрольной, и тут же убегала. Время бешено неслось. История с заметкой забылась сама собой. По вечерам мы иногда ходили с папой в театр, все, казалось бы, осталось как раньше. Но нет – эти походы уже не доставляли мне былого удовольствия. Я больше не чувствовала себя папиной дочкой: мой секрет разделял нас.

Однажды столкнулись с Гумеровыми в Концертном зале Чайковского на Вагнере. Алексей Петрович нисколько не смутился, вел себя как обычно: снисходительно-насмешливо. И жена его, в этот раз в элегантном платье из синего бархата, отделанном гипюровым воротником, как обычно меня не заметила. Видимо, была уверена, что я еще не вошла в возраст ее потенциальных соперниц. «Ха-ха, – подумала я и тут же спохватилась: – Интересно, так ли он внимателен к ней, как ко мне?» Ревность начала одолевать меня.

Хочу сказать тебе, что много-много лет в случившемся я обвиняла только себя, оправдывала Гумерова. Тебе это может показаться странным, но так оно и было. Я чувствовала себя порочной и была уверена, что именно мои слова и мое поведение тогда в квартире у Муры подтолкнули его, показали ему зеленый свет: с этой можно, она сама виновата – заслужила. Сейчас, в конце жизни, когда я многое перевидала, уже так не думаю. Гумеров был больной, порочный во всех отношениях, страшный человек. И я оказалась всего лишь одной из его жертв. Он не знал раскаяния, он ничего в действительности не боялся: умел управлять своей Надькой и нами, молоденькими дурочками. Отец мой, прошедший Гражданскую, удержавшийся в конце 30-х, боялся Гумерова как огня. Чувствовал в нем беспринципного опасного человека. Зверя.

Через три недели, это была пятница, Алексей Петрович повез меня на квартиру, но по дороге молчал, а я, пытаясь сгладить гнетущую атмосферу, наоборот, болтала, рассказывала шутки про школу и одноклассников, какие они глупые дети. Мне очень хотелось, чтобы он переменился, чтобы мы снова поговорили, как прежде.

Мы вошли, но он не стал раздевать меня еще с порога, как обычно, а усадил в заваленное тряпьем кресло и заговорил чужим учительским тоном:

– Знаешь, Нина, нам надо… хм… расстаться. Вот такая драматургия.

Я растерялась. Никак не ожидала этого.

– Но почему?

– Я все-таки слишком… хм… стар для тебя. Тебе нужен хороший милый мальчик, комсомолец. Понимаешь, чувствую, будто отнимаю у тебя будущее, будто… поступаю… хм… не совсем честно.

– Мне не нужен никакой мальчик! Алексей Петрович, что вы такое говорите? – Я все еще была с ним на «вы» после всего.

Алексей Петрович замахал руками. Как-то даже брезгливо у него получилось. Будто я предлагала ему что-то неприятное.

– Нет, Нина, нет. Не могу так. Не сплю ночами, совесть заела совсем.

– Но я же сама все устроила. Сама! Вы ни в чем не виноваты! Все я. Не бросайте меня, пожалуйста!

– Нина… Я все решил. Не могу. Все. Нет, все. Все кончено. Такой вот финал. Прости.

Я зарыдала. Такого горя не испытывала никогда до этого. Мне показалось, что мир мой рухнул. Что случилось самое плохое в моей жизни. Я просто обезумела и сказала первое, что пришло в голову:

– Ну так я пойду к вашей жене. И скажу, что люблю вас больше, чем она. И пусть отступится.

Гумеров вскочил и нервно зашагал по комнате. Голос его стал каким-то чужим, колючим:

– Никуда ты не пойдешь. Нельзя. Что ты такое говоришь? Какие глупости!

– А вот пойду! – с вызовом бросила я.

Он в ужасе подбежал ко мне и больно схватил за руки:

– Не смей! Мы все погибнем! Как ты не понимаешь? И я, и ты, и твой этот… папка!

Я растерялась:

– Папа? При чем тут папа?

– Ты забыла, что ли, кто отец Надьки? Забыла? Если он узнает – нам всем конец. Кто-то пронюхал про нас. Кто? Ты сказала кому-то? Похвасталась? Нажаловалась?

– Я? Никому. Совсем никому.

– Это уже неважно сейчас. Надька узнала. Эх… Если буду и дальше видеться с тобой, она заставит его… что-то мне сделать. Она мстительная. Дрянь. Ненавижу ее. Вынужден с нею жить. Вынужден. Как она мне противна! Старая. Эти ее толстые ляжки. И как узнала? Кто? Как? Ведь как-то все обходилось.

– Что значит обходилось?

Он растерялся, забормотал:

– Ничего не значит! Понимаешь, Нина. Я ценю… хм… молодость, юность. Я, если хочешь знать, эстет.

– Не понимаю.

– Надька ведь тоже была молоденькой, когда я увидел ее. Заканчивала школу. Острые коленки. Хм… Маленькие грудки. Вылитый цыпленок. Я влюбился, тем более ее папаша…

– Так что же… Как это? Были и другие?

Он, увидев, что я больше не плачу, уселся в кресло напротив и закурил:

– Ну нет, конечно. Как ты могла подумать? Ты – самая-самая. Поверь мне. Просто мне не хватало… хм… молодости. Глотка свободы. Тонкой прозрачной кожи. Округлых, детских таких щечек. Когда ровные гладкие пальчики без этих вен и узлов… – Он гадливо поморщился. – Ты шокирована, Нина? Не надо. Просто все это необходимо закончить прямо здесь и сейчас. Вот такая драматургия. Так будет лучше для всех, поняла?

Он быстро накинул на меня пальто, ловко посадил в машину, привычным маршрутом довез до соседнего с моим домом переулка. Я молчала. В голове звенело. Мне хотелось, чтобы он поцеловал меня. Чтобы сказал, что передумал, что не может без меня. Обнять, почувствовать его запах. И пусть все видят – наплевать! Пусть он только передумает! Но он сказал:

– Мне было хорошо с тобой, моя девочка. Очень жаль, что вот так. Ты не поминай это… лихом, хорошо? И никогда никому не рассказывай. Да. Все равно никто не поверит.

Он практически силой вытолкал меня из машины и уехал, резко тронувшись с места. Я постояла еще на морозе и пошла домой. В душе было пусто. Будто я – яблоко и из меня вынули сердцевину. Ничего не чувствовала.

Мать отшатнулась:

– Ой… заболела, что ли, а?

– Нет, просто полежу.

– Что с тобой? Это самое… Сама не своя. Опять без шапки ходила, а? А я говорила! А панталоны теплые где?

– Ничего. Оставь меня. Не трогай. – Я пошла в комнату, закрыла дверь и легла.

Чувствовала, словно жизнь моя закончилась сейчас и навсегда. Ноги ослабли. Все тело налилось тяжестью. Захотела выпить воды, но не смогла подняться. Вскоре провалилась в сон.

Ни на следующее утро, ни днем позже не смогла подняться в школу. Мать позвала врача – здорова, переутомление. Пусть полежит.

Отец сидел со мной каждый вечер, наконец приходил после работы вовремя, не болтался черт-те где, но говорил не то. Какую-то ерунду про театр. Будто это все еще меня интересовало. А у меня все болело в груди, сжимало так, что трудно было дышать. Не знала, что такое бывает в жизни. Отец что-то продолжал говорить, а я лежала и думала: Алексей Петрович узнает про меня, передумает и придет. Расскажет все отцу, разведется со своей Надькой. Он же сказал: я самая-самая. Он не любит Надьку, он хороший, и все это какое-то наваждение.

Прошла неделя. Я с трудом стала ходить в школу. Но все было не то. Меня не отпускало мое горе. Просыпалась – и оно давило на меня. Шла в школу, но ничто и никто меня не радовал. Кира с Татой пытались расспрашивать, что случилось, но я молчала. Классная оставляла после уроков на разговоры. Я молчала. Не могла никого видеть, не желала ни с кем говорить. Приходила из школы, ложилась в кровать и смотрела в потолок: мне не хотелось жить без Гумерова. Без единственного на свете человека, который меня понимал. И тогда я решила, что должна встретиться с Алексеем Петровичем, все ему объяснить. Ведь он не знал, что я люблю его. Я была уверена, что это любовь, понимаешь? Что это именно она и есть. И что такое на всю жизнь. Мучилась: я наверняка что-то сделала не так, сама все испортила. Поэтому он меня бросил. Если бы он знал, что я люблю его, то не побоялся бы ни своей Надьки, ни ее папаши.

Звонила несколько раз в день, но секретарша раздраженно твердила, что Алексея Петровича нет. А потом сказала: не звони ему, деточка, он очень занят. Не возьмет трубку.

Тогда я пришла к нему на Кировскую, в это стеклянное бездушное здание, но старуха перекрыла дверь своим сухоньким тельцем:

– Нельзя! У него совещание! Там САМ!

Я закричала:

– Алексей Петрович! Мне нужно с вами поговорить!

Он не вышел. Я плелась домой и размышляла: как мне встретить его? Я должна была объясниться, должна! Решила: буду каждый день звонить, ходить к нему. Он выслушает меня! А если встречу в театре – скажу прямо там, при Надьке. И мне не стыдно – я же люблю его.

А вечером он сам позвонил в дверь. Я обмерла от счастья. Он приехал к отцу! Сейчас все выяснится! Он разведется с Надькой и женится на мне!

Они заперлись в кабинете. Я не находила себе места, задыхалась от волнения. Мать тревожилась:

– Что он пришел? Да еще, это самое, домой… Что случилось, а?

– Ах, мать… Не понимаешь. Он из-за меня!

– Из-за тебя? Что ты натворила, а? Что-то не то с той заметкой? Не написала вовремя? Или что?

– Да ничего… Наоборот!

Вскоре позвали меня.

Алексей Петрович сидел в отцовском кресле и курил. Красивый, величественный. Тонкие нервные пальцы сжимали папиросу. У глаз собрались морщинки. А ведь он уже не молод, почему-то подумала я и тут же представила себя рядом с ним в свадебном платье. Отец стоял у окна. На всю жизнь запомнила ужас в его глазах, когда он обернулся. Он прокашлялся и заговорил каким-то чужим, совершенно не своим голосом:

– Понимаешь, Нинон… Тут, так сказать, такое дело. Я понимаю все эти девичьи фантазии. Но не надо больше звонить Алексею Петровичу. Беспокоить его.

– Но папка! Это не фантазии. Я люблю его, а он…

Алексей Петрович поспешно перебил меня:

– Нина, девушки… хм… часто придумывают себе героев. А я совсем не герой. И у меня жена. Твои выдумки могут всем навредить.

– Но вы говорили, что…

– Мало ли что я сказал во время нашей… хм… беседы. Сергей Васильевич, прошу простить, но я же не знал, что у вас такая впечатлительная дочь. К тому же что она начнет рассказывать всякие небылицы обо мне…

– Алексей Петрович, не беспокойтесь. Мы все объясним – мы же с вами обо всем уже договорились. Она, так сказать, все поймет.

Гумеров наклонился вперед и заговорил, чеканя каждое слово:

– Не хотелось бы, Сергей Васильевич, прибегать к каким-то другим мерам. Тогда дело коснется всей семьи. Вы же понимаете? Абсолютно всей. Я пришел сюда и говорю об этом, потому что… хм… не хочу, чтобы вся эта история зашла далеко. Мне это совсем не нужно. Но если я буду вынужден…

Гумеров встал. Почему-то показался мне огромным. Гигантом. И куда делось его насмешливое выражение лица? Его расслабленность? Казалось, это хищник, который готовился к прыжку, чтобы сожрать меня.

Отец миролюбиво залебезил перед ним:

– Ну что вы, что вы. Все понятно. Даже не думайте. Забудьте. Уладим. Нет причин для беспокойства. Ниночка очень, так сказать, послушная, понятливая девочка.

Гумеров, не оборачиваясь, вышел, тяжело проминая кабинетный ковер. Отец засеменил следом.

Я слышала, как в коридоре мать вторила отцу, что-то приговаривала вкрадчивым голосом.

Отец вернулся в кабинет, но не сел в свое привычное кресло. Будто не осмелился, будто там все еще сидел призрак Гумерова. Мы молчали. Отец нерешительно мерил шагами кабинет, то и дело останавливаясь, меняя направление.

Вошла мать:

– Что, Сережа? А?

Отец остановился, словно стряхивая оцепенение:

– А знаешь что? Собирай-ка все Нинкины вещи. В чемодан.

– Папка, ты что?

– Ты, это самое, рехнулся, Сережа? – охнула мать.

– Делай, что тебе говорят! Девку упустила – где шлялась, с кем? Кому звонила? Ты чем здесь все это время занималась? – резко рявкнул на мать незнакомым, каркающим голосом. – А ты, – закричал он на меня, – совсем ум потеряла? Ты кому звонишь? За кем бегаешь?

Никогда не видела его таким.

– Папка… Я звонила, но он же сам… Квартира эта… Его же никто не заставлял!

– Забыла, какие времена? Чтобы ни я и никто другой! Ни про какую квартиру даже слова! Ты поняла? – Он больно схватил меня за плечи и встряхнул. – Ты поняла?

Я закричала:

– Папка-а-а! Да как же так? Почему ты так со мной?

Он схватил меня за руку, оттащил в комнату и толкнул на кровать:

– Замолчи! Заткнись! Я думал, у меня дочь! А у меня – дура! Все сейчас через тебя полягут! Все! – Прошипел матери: – Следи, чтобы не выходила никуда. Поняла? Я скоро.

Мать испуганно перебирала какие-то по большей части случайные вещи и бросала их в большой чемодан на полу:

– Да что ж это? Ай, Нинка… Горе какое!

– Мать, почему он не верит мне? Почему так кричит на меня? Ведь все же правда!

– Может, и верит. Но куда ж деваться-то, а?

– Верит? Не защитил меня? Он же согласился, что все выдумка! А сам учил меня правду говорить. Быть комсомолкой.

Мать остановилась, выпустила вещи и пристально посмотрела на меня, покачала головой:

– И где ж это в комсомоле про взрослых женатых мужиков говорится-то, а? Сейчас все мы через тебя…

Мать бессильно опустилась на кровать. Я села рядом, прижалась к ней, может, впервые в жизни:

– Куда ж он меня отправляет?

– Мне откуда знать? Придет – вались в ноги. «Папочка, прости. Все сделаю, как ты скажешь. Буду слушаться». Поняла? Рыдай, клянись. Может, обойдется.

– Попроси и ты за меня, мама.

– Уж попрошу. Да не послушает – ты ж сама видишь, как он со мной.

– Почему ты так говоришь? Он послушает! Ты жена его!

– Да какая жена? Одно название! Так… ночевать приходит, и то не всегда. Сама видишь – ты же большая девочка. Боится, что развод ему помешает, а так бы давно… А вот тебя он очень любит. Так и сказал: мы с тобой одно, а Нинку не оставлю. Эх, как же тебя угораздило… Ох, Нинка…

Все встало на свои места. Конечно, я давно догадывалась, видела отца с той женщиной и девочкой, но притворялась, что не замечаю:

– Так он из-за тех, других, сейчас волнуется? Или из-за себя? – вырвалось у меня.

– Ты не думай об этом, – стала успокаивать меня мать, – иногда ведь лучше не знать.

Я побежала в прихожую, наспех оделась. Мать бросилась к двери:

– Не глупи, Нинка! Что ты удумала, а?

Я вырвалась. Не то, все не то!

– Я так не могу. Хочу узнать правду.

Глава 6

Я бежала по заснеженным улицам, было жарко, шуба распахнулась на груди, шапка сползла. Редкие для этого часа прохожие оборачивались, но мне не было до них дела. Несколько часов назад я умирала от несчастной любви, превозносила Гумерова, была уверена, что его жена, эта дылда, мешает нам быть вместе. Глупо женился по молодости, попал в ловушку и не может из нее выбраться. Несчастный, но благородный. И если все-таки встанет выбор, он предпочтет любовь, то есть меня. Но пелена спала. Гумеров оказался трусом, последним мерзавцем, который настроил против меня моего папку, оболгал меня. Но я найду свидетеля, который все знает, который расскажет папке, что я не обманщица, а Гумеров – сволочь. Ведь кто-то же рассказал обо мне Надьке. И я думала, что знала, кто это. Хотела убедиться.

Позвонила в дверь. Три звонка. После долгого шарканья открыла заспанная Кира, закутанная в драный шерстяной платок, накинутый на застиранную ночную сорочку:

– Поздно вообще-то. Чего тебе?

– Это ты? Ты все рассказала?

– А?.. – Кира все никак не могла проснуться. – Про что? Что ты несешь? – Она нехотя впустила меня в коридор коммуналки и показала говорить шепотом. – Что стряслось-то?

– К нам Гумеров приходил. К отцу. Теперь меня отправляют куда-то.

Кира наконец очнулась:

– Как… отправляют? Туда? Не может быть. – Она побледнела, задрожала всем телом.

– Не знаю куда. Отец велел чемодан собрать. Это ты рассказала про меня и Гумерова?

– Про Гумерова? При чем тут я?

Я видела, как она дрожит, как испугана, готова заплакать.

– Времени нет! Говори! – Я схватила ее за плечи: – Ну?

– Не знаю я ничего!

– Кира… Кто-то жене его рассказал. Надьке. Ты? Ты видела ее? Говорила с ней?

Она все мотала головой. Куда делись ее резкость, язвительность? Передо мной стояла беззащитная Кира, похожая на маленького ребенка. Ей, дочери репрессированных, и так досталось. Я пожалела, что так сильно испугала ее, поняла, что все равно ничего не скажет.

– Не знаю, когда вернусь. А может… Что ж…

Тогда Кира оглянулась на пустой коридор и зашептала:

– Ну, что ты изменилась – я вообще-то сразу заметила, еще на выставке. Будто подменили. Проследила после школы, видела, как ты в его машину садилась. Все понятно стало.

– Пошла и рассказала Надьке?

– И не видела ее ни разу. Так, намекнула Тате что-то вроде «наша Нинка влюбилась», но вообще-то про Гумерова не говорила. Честное комсомольское. Она ж и не поняла ничего – ты ж ее знаешь. А больше – никому.

– Неужели Тата?

Я стала умолять, чтобы Кира пошла со мной к отцу, все рассказала про Гумерова, про машину, но она испуганно замахала руками:

– Что ты! Ни за что! И ты… молчи, пожалуйста, что говорила со мной, что была здесь. И вообще ничего про меня не рассказывай. Так, учились в одном классе.

Когда прощались, я заплакала, хотела обнять ее, но Кира отшатнулась, закуталась в свой платок и поспешила запереть за мной дверь.

Я побежала на Чаплыгина. По дороге думала про Киру. Всегда считала, что она самая сильная из нас. Несгибаемая. Видела, как она отбривала любые шуточки в свой адрес, как дерзко отшивала парней. Она могла на спор молчать целую неделю или идти без пальто по морозу. Но сейчас все было по-другому. Кира, такая смелая, превратилась в маленькую запуганную девочку. Она мгновенно отказалась от меня, от нашей дружбы, от всего, что с нами было и что нас связывало. И мне показалось, что это было для нее легко. Раз – и закрыла дверь.

Зашла – Тата с Мурой как раз убирали со стола тарелки. Я посмотрела на Тату и поняла – все знает. И даже, может быть, ждала меня.

– Зачем ты это сделала?

Тата с испуганным видом брякнула чашку на блюдце и опустила глаза. Я бросилась к ней, но Мура перехватила меня:

– И что такого, по-твоему, сделала моя Тата?

Я не стала ходить вокруг да около. Времени было в обрез. А если отец вернется домой и не найдет меня там?

Рассказала про Гумерова.

Мура вздохнула:

– Да ты сядь – в ногах-то правды нет. И ты, Тата, тоже.

Мы сели за стол. Я сказала:

– Надька откуда-то узнала…

Мура скривилась:

– Ой, не могу… Никто Надьке не рассказывал. Тоже мне тайна. Будто впервые такое. Надька сама не раз его ловила с малолетками. Вечно он со школьницами путается, извращенец!

Я растерялась:

– Так ты знала?

– Про него-то? Конечно! А чего я, по-твоему, так переполошилась, когда ты тут полуголая перед ним выпендривалась? А оно видишь, так и вышло…

– Папка меня теперь… в ссылку какую-то… – Я не выдержала и заплакала.

Мура пожала плечами:

– А правильно, кстати, делает. Страсти поулягутся. Забудется все. Это мудро.

– Да что ты такое говоришь? – Я никак не могла поверить. – Надо бежать к папе, все рассказать про Гумерова! Абсолютно все, про школьниц этих… Он поймет, что я не вру!

Мура молчала. Вытащила папиросу и закурила, глядя в окно. Я не могла поверить:

– Тебе все равно, что ли? Мы же подруги! – Мура поднялась и стала убирать со стола. – Тата? – Я оглянулась на Тату. Ну если Мура такая бесчувственная, то уж Тата, добросердечная туповатая Тата, другая?

Тата, не поднимая глаз, тихо сказала:

– Какие мы с тобой подруги? Одни тряпки вас с Кирой всегда и интересовали. Никогда вы со мной не дружили.

От удивления и стыда я ни слова не могла сказать. Выходит, Тата догадывалась, что мы к ней относились снисходительно. Это правда, что мы с Кирой считали ее глупее нас, подшучивали. С другой стороны, никому в голову не приходило ее обижать или дружить с ней специально ради шмоток Муры. Но и то правда, что когда эти шмотки появились, мы стали теснее общаться с Татой. Именно тогда и завязалась наша дружба, а не раньше, когда, например, умерла Таткина мать. Получается, я заслужила ее такое ко мне отношение – нечему теперь удивляться. И Тата, может быть, поступила честнее, чем я.

– Это неправда, – наконец прошептала я, сама не веря в то, что говорю.

Мура и Тата молчали, помешивали чай ложечками.

– Так вы пойдете со мной? Расскажете про Гумерова?

Мура открыла дверь и указала мне на нее:

– Никто с тобой не пойдет. А про Гумерова все и так знают. И папка твой тоже. Головой надо было думать. А теперь нечего.

Ничего не оставалось – я побежала домой. Еще утром я умирала от любви к Гумерову, или мне так казалось. Хотела объясняться с Надькой. Готова была, что весь мир узнает о наших отношениях, об этой стыдной квартире. А теперь… Прозрела, что ли? Не знаю, как назвать, но любовь моя к нему в одночасье закончилась. Весь морок спал, как и не было его. Уже не хотела я ни Гумерова, ни его любви, а просто чтобы все стало так, как было раньше. Все вернуть любой ценой.

Отец вернулся часа через два. Мы с матерью молча сидели на кухне. Я все уже ей рассказала. И про квартиру, и как все было. Она хваталась за сердце и плакала.

Чемодан был собран. Отдельно – узел с едой в дорогу: хлеб, ветчина, яйца. Отец тяжело вздохнул, приказал:

– Ну, прощайтесь!

Я, как учила мать, зарыдала:

– Папка-а-а! Я больше не буду! Не отсылай меня никуда! Я исправлюсь! Буду хорошо учиться, стараться! Ты будешь мной гордиться!

Он отодрал мои руки от себя, встряхнул и бросил мне пальто:

– Одевайся, времени мало. В дороге, так сказать, поговорим.

Мать стала уговаривать:

– Ну что ты, Сережа, а? Придумаем что другое? Зачем отсылать ее, а? Все уладится, забудется. Утро вечера же мудренее? Никому скандал-то и не нужен. А Ниночка все, это самое… Зачем палку перегибать-то?

– Уладится – и хорошо. Вернется, значит. А пока уму-разуму наберется. Все на пользу. И будет она и хорошо учиться, и стараться – как она там наговорила. И не будет никому звонить. Все. Пошли.

Мать тихо заскулила. Отец многозначительно взглянул на нее:

– С тобой мы отдельно поговорим, хватит уже… – подхватил мой чемодан, узел с едой и открыл дверь, – иди.

Мать вытерла слезы, обняла меня на прощание и шепнула:

– Все пройдет – перебесится. Я просить буду, молиться Пресвятой Богородице. А нет, так и сама тебя разыщу, верну – не бойся!

Я плакала. Было обидно. Все предатели, притворщики вокруг! Даже отец не поверил мне, не защитил. И мать со своей Пресвятой Богородицей – что это с ней? Никогда верующей не была. Что это значило?

В машине рядом с шофером сидел какой-то невзрачный мужичок в нелепой сдвинутой набок шапке. Отец кивнул на меня:

– Вот, Федотыч.

Мужичок обернулся, мельком взглянул на меня, но ничего не сказал. Ехали молча. Было неловко говорить при посторонних. И отец ведь этого не любил. Я все думала: куда мы едем? На дачу? Переждать несколько дней? Тогда зачем столько вещей?

Машина остановилась. Я выглянула и поняла, что мы на Белорусском вокзале:

– Пап, куда мы едем?

Отец отмахнулся:

– Молчи!

Я не узнавала его. Да, я была виновата, заслужила, чтобы он злился на меня. Еще как! Но хотела объяснения: что меня ждет? Что я могу сделать, чтобы загладить свою вину? И наконец, когда смогу вернуться домой?

Отец молчал. Федотыч побежал куда-то в здание вокзала. Я догадалась: наверное, за билетами. Снова стала умолять отца:

– Папка, миленький, ты прости меня. Я больше не буду! Буду всегда и во всем тебя слушаться! Позволь мне остаться. Буду лучше всех учиться. Скажи, что мне сделать?

Отец сказал:

– Ты уже все, что могла, так сказать, сделала. Погубила меня, всех нас, – и отвернулся.

Я плакала, снова стала каяться, умолять его, но он не обращал на меня внимания. Вернулся Федотыч. Отец отдал ему конверт и кивнул:

– Как договаривались. Глаз не спускай.

Подошел ко мне. Я заметила, как он устал и осунулся. Как постарел за эти несколько часов:

– Веди себя хорошо. Поняла? Там видно будет.

– Но папа… Куда же я… Это же несправедливо.

– Разочаровала ты меня, Нина…

Он не поцеловал, не обнял меня. Все наши папка – Нинон в одно мгновение умерли. Я не могла поверить в это, словно все было наваждением. Я не знала, что пройдут долгие годы, прежде чем снова увижу отца. И не буду рада этой встрече.

Глава 7

Вот так, Лиза, началось мое путешествие, из которого мне суждено было вернуться не скоро и совсем другой, с ребенком на руках. Принято говорить «я ни о чем не жалею», «жизнь прожита, ничего не изменишь». Но я, признаться честно, жалею. Жалею ту глупую девочку, которой я была. Жалею о той жизни, которая была предназначена мне, но которую я не прожила. Если можно было бы вернуться и все изменить – я сделала бы это без трепета и сомнений. Но увы…

И что еще хочу сказать тебе, Лиза. Ничего, девочка моя, не бойся. Ничего. Всякое в жизни может случиться, но бояться не надо. Будь решительной и смелой – вот что я, прожившая жизнь, могу сказать тебе.

Но вернемся к моей истории. Я сидела ни жива ни мертва, поезд тронулся. Федотыч снял свою нелепую шапку, деловито выудил из вещмешка бутылку водки и стакан. Кивнул мне:

– Ну что, доня, а то выпьем?

Я растерялась, дома мне никогда не предлагали спиртного, даже вина.

– Да вы что – я не пью…

– С мужиками шастаешь, а не пьешь, – весело подмигнул Федотыч. – Да ты не бойся – пей. А то пригодится.

Мне стало обидно. Чужой человек, а все уже знал обо мне. Зачем отец рассказал ему? Скрывая смущение, вытащила из узла еду, разложила по-хозяйски на столике. Мать даже соль в газетку закрутила. Не мать, мама… Федотыч ухнул первую и снова мне стакан сует. Ну что ж. Пригубила. Сморщилась, конечно, закашлялась. Гадость. Но что-то в душе у меня отлегло, легче дышать стало. Заплакала. Жалко себя стало. Федотыч снова налил. Выпила – и тут уж проняло меня. Зарыдала, остановиться не могла. В голос выла. А Федотыч обнял меня, прижал к себе:

– Ну ты поплачь-поплачь, доня. А то вредно в себе держать-то. Думаешь, мужик, не понимаю я?

Смотрю на Федотыча – жалко себя, снова плакать хочется. Спрашиваю:

– Мы в Сибирь, что ли, едем?

– Ах ты… Сибирь… Выдумала. Белоруссия! К тетке твоей доставляю. К сестре материной.

Я обомлела:

– Я даже не видела ее ни разу!

– Сама посуди: папка твой напужался страшенно. – Тут Федотыч наклонился ко мне и зашептал: – Предупредили его, чтоб начальника этого не расстраивал. Сховать тебя задумал. Чтоб быстрей улеглось. Ничаво. Посидишь, уму-разуму заодно набересси.

– А… сколько? Сколько сидеть? Когда он меня заберет?

Федотыч замолчал, вздохнул:

– Да кто ж его знает, донюшка?

Увидев, что я снова плачу, добавил:

– Уж поди не век тебе там куковать, чай, не сирота. Ты нос не вешай. Папка в тебе души не чает, сама знаешь, егоза.

Его слова приободрили меня. Ведь действительно, папка не оставит свою Нинон. Позлится да отойдет, пошлет за мной, а то и сам приедет. И будет у нас все по-старому.

– А ты кто ж такой, Федотыч?

– Тю! Да товарищ я.

– Не встречала тебя у нас ни разу.

– Зачем нам встречаться? Я по другим делам товарищ. Тебе того знать не надобно.

Даже не помню, как уснула. Стало тепло, хорошо. А потом в один миг будто электричество кто выключил.

Утром Федотыч растолкал меня:

– Просыпайся, доня, – сходить скоро.

А я боюсь глаза открыть и думаю: пусть мне все приснилось. Пусть бы ничего этого не было. Потом осмелела – всю жизнь так не пролежишь – выглянула в окно: солнце как раз встало, одни березы проносились кругом, припорошенные снегом. «Что им до моей судьбы?» – подумала я. Федотыч выглянул в окно:

– Ну, пошли, подъезжаем уж.

Перрон, на котором мы оказались, мели, синхронно шаркая вениками, два дворника, – ночью, видно, шел снег. Я подняла голову и увидела на двухэтажном каменном здании вокзала название города – Борисов. Я подумала: наверное, был какой-нибудь важный Борис, и в честь него назвали город: «– Это чей?» – «Да Борисов!» И что ты думаешь, так и есть ведь – в честь князя Бориса и назвали, я потом узнала, уже после всего. Все-таки неглупая я была, наивная только.

Пассажиры нашего поезда бежали, прихватив тюки и чемоданы. Сонных детей тащили бойкие бабы. Мы с Федотычем, охваченные общим волнением, поспешили за всеми. Хотя куда уж мне было торопиться, если подумать? Кто меня ждал? Федотыч оставил меня с чемоданом на вокзале и вот уже через полчаса вернулся довольный, потирая руки, – договорился с каким-то мужиком, чтобы тот отвез нас в нужную деревню.

Мы вышли в город, и я удивилась: нас ожидала по-зимнему мохнатая маленькая лошадка, запряженная в старые сани. Рядом суетился какой-то мужичок в латаном-перелатаном кожухе.

– А то давай располагайся, – Федотыч показал мне на укрытые соломой сани.

– Может, на машине быстрее бы доехали? – Мне не нравился ни странный мужичок, ни его лошадь, от которой пахло зоопарком.

– Да какая ж машина, доня? До той деревни ни в жисть не доехаем! В самом лесу стоит. Дорога такая, что… ы-ы-ы… – Федотыч неопределенно махнул и стал устраивать мой чемодан.

– Ты со мной поедешь? Не оставишь меня? – Я вдруг испугалась, что этот чужой человек, на плече которого я плакала вчера, оставит меня одну.

– Не боись! Доставлю до места. Как бандероль.

Мы тронулись. Сани легко скользили по пушистому снегу, оставляя позади два тонких следа от полозьев. И я вспомнила детство, когда папа катал меня на санках. Как весело тогда было: папа хохотал, бежал впереди. А я сидела в шубке, валенках, меховой шапочке, укрытая легким одеяльцем. Сани неслись, как мне казалось, с огромной скоростью. Я пищала от восторга и страха одновременно. Раз – санки наехали на кочку и перевернулись. Помню колючий снег на лице, мне показалось, что задохнусь и умру, помню, как я заорала, а отец подбежал, подхватил меня, стал отряхивать, успокаивать, что-то рассказывать. Он всегда знал, как меня утешить. Папка… Что стало с нами?

Не заметив как, я уснула. Мне снилось что-то теплое, беззаботное. Несколько раз сквозь сон чувствовала, как Федотыч кутал меня и о чем-то переговаривался с возницей. Но я не хотела просыпаться, хотела, чтобы этот сладкий теплый сон длился вечно, – и ныряла в него обратно.

Сани резко дернулись и остановились. Открыла глаза – день был пасмурным, непонятно, утро ли еще или скоро начнет вечереть. Я увидела покосившийся под снегом плетень и маленькую серую избу, унылую, без наличников на окнах. Мелькнула мысль: изба заброшена – тетка умерла, мы сейчас развернемся и поедем обратно, в Москву. Отец простит меня, и все пойдет как ни в чем не бывало. Мы будем сидеть и пить чай, посмеиваясь над Гумеровым. Но тут я заметила маленький дымок, который вился из трубы, и вычищенную узенькую дорожку перед домом. Федотыч сказал:

– Сиди пока! – и пошел в избу.

Залаяла, не вылезая из конуры, собака. Я подумала: тетка не возьмет меня, откажется. На что я ей? И Федотыч вернет меня обратно. Так прошло, может быть, полчаса, которые мне показались вечностью. Судьба моя решалась в этой хате. Я молила, обращаясь к незнакомой мне тетке: «Откажись, откажись, откажись». Федотыч вернулся и деловито схватил чемодан:

– Ну, доня… – и снова полез через сугробы к избе.

Я нехотя поплелась за ним. Снег забивался через мои городские сапожки и противно холодил ноги. Федотыч придержал скрипучую, такую же унылую, как дом, дверь, мы прошли через сени и оказались в комнате. Тут же пахнуло чужим запахом: лежалого сена и печи. В центре единственной, но довольно большой комнаты стояла и смотрела на меня моя тетка. Я никогда не видела ни ее саму, ни ее фотографий, но почему-то сразу узнала. Что-то материно было в ней, что-то неуловимое. Она не двигалась, не сказала ни единого слова, но по ее взгляду я уже угадала, что это она и что мне несдобровать.

– Ох, что люди скажуть… Гэта, что ли? – спросила тетка Федотыча. И, не дожидаясь его ответа, добавила: – Так и думала, что ничо путного ня выйдзе.

Федотыч, не обращая на нее никакого внимания, уже, по-видимому, чувствуя, что дело сделано, поставил мой чемодан у печки и кивнул:

– Тетка твоя. Родная.

– Алеся Ахремавна.

– Ефремовна? – удивилась я. У матери отчество было все-таки Ефремовна.

– Адзин черт! Вумная, як я погляжу.

Тетка говорила чудно, выделяя «ч», гэкая. Это стало неожиданностью – от матери я такого не слышала, наверное потому, что она уехала в Москву совсем молоденькой и успела переучиться. Как я догадалась, это была смесь белорусского с русским. Не все понимала, что говорила тетка, но, что она мне не рада, было очевидно.

Федотыч засобирался:

– Пора мне – лошадь ждет. Успеть бы дотемна…

– А то задержись, – с сомнением предложила тетка.

Я почувствовала, что последняя ниточка, соединявшая меня с домом и отцом, вот-вот оборвется, бросилась к Федотычу на шею, зарыдала:

– Федотыч, родненький, не оставляй меня тут!

Он стал успокаивать:

– Ты чего, доня? Не съест она тебя, не чужая. Поживешь маленько, а папка твой пока разберется, уладит. Не всю жисть тебе тут куковать, стерпи.

Тетка стала возмущаться:

– Як делов каких натворить – так ничога. А тут – носом воротит. Ишь ты!

– А ты и правда не обижай, Алеся, – вмешался Федотыч. – А то тебе Сергей Васильич спасибо-то не скажет.

– Да пропади он пропадом, твой Васильич. Я ему все давно сказала, а он – мне.

– Вот что, Алеся… девка тут ни при чем. Сестру свою хоть пожалей.

Тетка вздохнула:

– Да ехай ты ужо, чорт старый! Не мучай ты мяне!

Я все держала и не могла отпустить Федотыча. Тетка подошла к нам:

– Усе. Будзе! Пусти! Ён чалавек подневольный, яму вертаться надо. Сказали отвезти – отвез. А то и правда оставайся? – Тетка с сомнением посмотрела на Федотыча.

– Не могу, сама знаешь, – ответил он ей и обнял меня как-то тепло, по-отечески: – Ну что ты сердце мне рвешь, доня? Что я сделать могу?

Тетка потянула меня за рукав:

– Усе, давай. Вона кровать твоя. Чемодан свой открывай – вещи у комод положишь. А ты давай, ехай – темнеет рано. Ох, что ж люди-то скажуть?

Я отпустила Федотыча и села на кровать. Ничего не поделать. Он потоптался и, вздохнув, вышел. Слышала, как тетка провожала его до сеней, бубнила что-то, как на улице возница протяжно крикнул «Но-о-о!!!». Вскоре тетка вернулась, завозилась у печи, театрально вздыхая. Я сидела и не могла поверить, что все это происходило со мной. Как же так? Еще вчера я была в Москве, в нашей просторной светлой квартире на Ульяновской. И жизнь мне была не мила из-за несчастной любви. Думала об одном: умереть. Гумеров, Надька, ревность. Как это случилось со мной? Какой же глупой я была! Каким лживым оказался Гумеров, каким обманом заразил все вокруг, включая меня и моего отца! А сейчас что досталось мне за мою глупость? Эта убогая изба, чужая баба, которая приходилась мне теткой, но от этого не становилась родней. Что теперь ждало меня здесь? Не снилось ли мне это все? А может, завтра папка примчится на служебной машине прямо из Москвы, скажет, что Гумерова отовсюду выгнали, что нет его и духу и что он, папка, просит у меня прощения, зовет обратно? И что все будет по-прежнему и даже лучше? И вот это было очень похоже на правду. Не чужая хата, в которой я оказалась, а мечта, что отец со дня на день приедет за мной. Я решила для себя так: все, что меня окружает, – временно. Я просто должна немножко перетерпеть до того счастливого момента, когда приедет папка и увезет меня отсюда в Москву. Эта мысль приободрила меня. Тетка тем временем бесцеремонно открыла мой чемодан и стала брезгливо вытаскивать вещи:

– Ну надо ж. И что с гэтим делать? Як ты так ходишь будешь?

Она цокала языком и по очереди доставала и рассматривала мои красивые платья, трогая их своими заскорузлыми пальцами.

– Вот что. Связу-ка я у город – продам. Ведаю там одно месца. Табе что попроще найду. А то у дярэуне мало ли что люди скажуть. На смех поднимуть. Гэто ж надо – мати твоя додумалася…

Кровь ударила мне в голову. Вещи, которые еще пахли домом, которые выбирал папа, чужая женщина собиралась продать. И у меня не останется совсем ничего. Я вскочила с кровати:

– Знаете что… Алеся… Ахремовна. Вы свои вещи продавайте, а мои не трожьте!

Тетка опешила:

– Ты чаго это? Як лучше ж хотела.

Я подошла и вырвала у нее из рук чемодан:

– Это мое! И не смейте ничего тут трогать.

– Пигалица якая! Буде тут распоряжаться! И что мне тяперь – кормить тебя, поить, а ты вона якая?

– Отец вам на мое содержание денег дал! Да, мне Федотыч сказал! Так что кормить и поить меня будет папа! – Я не знала ничего про деньги, но догадалась, что просто так отец бы меня не отправил.

Тетка покраснела и затопала ногами:

– Зараз у Москву пехам пойдешь!

Я вскинулась: и действительно – что это я сижу и жду чего-то? Пешком пойду до станции! Я начала одеваться. Натянула пальто, стала искать сапоги. Тетка испугалась, подскочила, вцепилась за рукав:

– За что мне это? Жила, горя не знала… Да сними ужо! Садися – обедать будем. Пойде яна… Куды? А мне отвечай! Что люди скажуть?

Я стала вырываться, заплакала:

– Домой хочу! Отпустите вы меня!

– Куды ж ты пойдешь? – повторяла тетка. – Лес кругом, волки, до города далеко. А еще ж снег, стемнеет скоро. Что ты удумала? – Тетка сама чуть не плакала, уговаривала меня.

Я, совсем обессилев, отдала ей пальто и села за стол: как говорила мама – утро вечера мудренее. Тетка молча поставила передо мной чугунок с какой-то массой, затянутой жареной корочкой. Пахло очень аппетитно.

– Что это?

– Бабка.

– Какая бабка?

– Ну… бульба гэта. З салом. Еш!

Я брезговала. Посмотрела на теткины руки, грязные ногти. Как она мыла посуду и мыла ли вообще – водопровода же не было? Мой живот, не обращая на мои сомнения никакого внимания, заурчал от голода: со вчерашнего дня не ела горячего. Схватила ложку и мигом уплела все, что дала тетка: запеченная в печке тертая картошка оказалась очень вкусной. Признаться честно, даже очень. До сих пор помню аромат той «бабки». Пыталась как-то приготовить ее уже здесь, в Москве, – но не получилось. Да и пропал у меня аппетит после войны – все какое-то не такое стало, безвкусное. Не знаю, почему так.

– Ну… прыдзецца нам як-то договариваться, – сказала тетка после ужина. – Сергей Васильич мне письмо передал, слова нашел. Як после такого не пособить? Не чужая ты мне. И деньги опять же ж. И мать твоя мне рубль-другой завсегда посылала. – Увидев мое удивленное лицо, добавила: – А як же? Родная сестра усе ж таки! – Тетка задумалась. – Но обслуживать тебя тут, як в Москве, не буду. Не на курорт приехала. Будешь ты тут и убирать, и по хозяйству помогать. Усе, як у людей.

Я молчала. Тетка продолжила:

– И яду помогать готовить. И можа, корову научу доить.

Увидев мои удивленные глаза, возразила:

– А что ж ты думала? До обеда спать? Научишься! А завтра у школу тябе отвяду.

– В школу? Зачем мне в школу? – всполошилась я. – Папка же скоро, со дня на день, за мной приедет, заберет обратно. Зачем мне ваша школа? Что я там буду делать?

– Ен так написал, чтоб в школу ходила, – ответила тетка. – Ничога, походишь маленько. А там…

Мысли мои путались: выходило, нескоро отец заберет меня отсюда? Но когда? Я снова пристала к тетке, что еще написал отец, но так и не добилась ответа.

Быстро стемнело. Электричества в деревне не было, тетка зажгла допотопную керосинку. Сказала, что пойдет кормить кур и свиней, доить корову. Меня она с собой не звала, а я и не просила. Мне все это было неинтересным. Лишним. Временным. Тоже мне зоопарк! Вот в Москве…

Скрипнула дверь, тетка вернулась, принеся с собой новые запахи (как я поняла позже, так пахли хлев и корова), погасила лампу и, не сказав больше ни слова, не пожелав мне доброй ночи, как это делал папа, легла на кровать. Поворочавшись, тетка быстро захрапела. Я же не могла уснуть. В доме было перетоплено и душно. Непривычно темно. Я крутилась на перине со свалявшимися от времени неразобранными комками. Храп тетки раздражал. Постель пахла чем-то чужим. Я встала выпить воды, подошла к окну и увидела на темном небе яркий месяц. От его света синели тени старых яблонь на чистом снегу. Было тихо. Я поняла, как сильно мне не хватало мамы. Не отца с его развлечениями, а именно ворчливой, но заботливой мамы. Она бы открыла окно, взбила бы мне перину, застелила бы свежей хрустящей простыней. Мама… Мне хотелось тогда чувствовать ее присутствие. Знать, что она, пусть и скучная, и надоедливая, как мне раньше казалось, рядом. Я думала: как она могла меня отпустить? Скучала ли она обо мне в ту ночь? Смотрела ли, как я, на небо? Моя бедная мама! Судьба ее и правда о ней раскрылись мне позже.

Глава 8

Утром, еще затемно, меня разбудила тетка. Я крепко спала и не слышала, как она встала, затопила печь и приготовила на завтрак яичницу.

Я умылась при свете лампы ледяной водой из рукомойника, причесалась, заплела косу и оделась, чтобы пойти в школу. Школьного платья у меня с собой не оказалось – знала ли мама, куда я еду? Думала ли, что мне придется ходить в школу? Вряд ли. Порывшись в чемодане, я надела самое мое скромное выходное платье, фасон которого выбирал, как всегда, папа.

Увидев меня, тетка всплеснула руками и вздохнула:

– Ох, что ж люди-то скажуть? Ну, як хочешь… Я предупредила.

Не было у меня с собой ни учебников, ни тетрадок. Тетка вздохнула и снова что-то забубнила про «что люди скажуть» и «что себе думала Ксана». Но деваться было некуда – мы пошли в школу. Я, честно говоря, не до конца верила, что мне придется учиться там. Скорее решила не сопротивляться тетке – на это у меня просто-напросто не было сил после пережитого накануне. Но жизнь, как ты скоро увидишь, сложилась иначе.

День был пасмурный. С неба сыпался не то снег, не то дождь. Мы шли по узкой дорожке, и я видела лишь теткину спину и ее валенки. Тетка семенила впереди, изредка оглядывалась и всем видом давала понять, что надо торопиться. Наверное, ей хотелось как можно скорее сдать меня в школу, чтобы я была занята и больше не беспокоила ее расспросами про то, когда меня наконец заберут. Тетка, как я поняла, работала дояркой в колхозе, но сегодня специально с утра пораньше куда-то сбегала, пока я спала, и отпросилась с работы, чтобы устроить меня. На душе у меня было тоскливо, не передать словами как, но по дороге стало легче, я смогла отвлечься от мрачных мыслей и рассмотрела деревню: домов сорок, очень низких, одноэтажных. Они, очень похожие друг на друга, с крохотными палисадниками, укрытыми снегом, притулились по обе стороны единственной улицы. Ничего общего с роскошными подмосковными дачами, на которых мне доводилось бывать, не было. Ни резьбы на окнах, ни причудливых крыш. Я и сейчас помню эту деревню именно такой, довоенной, в снегу. Нет ни домов, ни палисадников. Но все по порядку.

Я впервые оказалась в обычной деревне, и все мне здесь было в диковинку: отсутствие фонарных и электрических столбов, асфальтированной дороги. Мне наивно подумалось: как люди могут так жить? Без катков, выставок, театров и даже без водопровода? Всюду, куда ни глянь, был заснеженный лес. Березы и сосны стояли молча, не шелохнув ни единой веткой. Этот лес словно настороженно рассматривал меня, решая, своя я или чужая.

Школой служил большой бревенчатый деревянный дом на низком каменном фундаменте. Такой же неуютный и серый, как теткина хата. Я сразу вспомнила мою школу в московском переулке: светлую, чистую. Брезгливо подумала: «Чему тут могут научить, в этом сарае?» – и ощутила стыд: хорошо, что мои одноклассники меня сейчас не видят.

Пройдя длинный коридор насквозь, мы постучали и оказались в кабинете директора, если, конечно, так можно было назвать небольшую комнату с деревенскими занавесками на окнах. Но по крайней мере именно так было написано на двери – «Директор». Посередине располагался массивный грубоватый стол, заваленный бумагами. К стенам прижимались хлипкие этажерки с книгами и папками.

За столом сидел, по-видимому, директор школы, усатый седой толстяк, скорее напоминавший председателя колхоза, какими их показывали в фильмах. Тетка первой заговорила с ним:

– Добры дзень, Василь Кузьмич… Тут дзело… Пляменница з Москвы приехала…

Директор встал, поздоровался с ней за руку, смерил меня быстрым цепким взглядом.

– Ну, здравствуй, Алеся. Между прочим, середина… считай, конец года. Документы, конечно, привезла?

Тетка замялась:

– Да… потом. Не успели забрать из школы той. Можа, як-то…

– Как, как-то? – Директор строго из-под очков посмотрел на тетку. У директора тоже был говор, но немного меньше, чем у тетки – Из гэтих, что ли? Алеся, ты сама-то разумеешь? – Не дождавшись внятного ответа, кивнул мне:

– Ты выйди-ка в коридор пока, обожди.

Я вышла. Урок еще не начинался. Дети из младших классов бегали по коридору. Дети как дети. Такие же, как в нашей школе, – октябрята, пионеры. Только одетые чудно. Совсем без учета моды. Вещи на них были старые, по-видимому, много раз перешитые. Я отметила про себя, что мальчики были стрижены одинаково, «под горшок», а у девочек были обыкновенные, не атласные ленты в косах. Но особенно их выдавала обувь – все дети бегали в разной степени ношенности катанках. Это были такие самодельные деревенские валенки. А настоящие валенки были белые, их продавали в магазинах. Не увидела я и тени манерности, которая так или иначе проскальзывала в нашей школе. Дети с интересом посматривали на меня, но подходить не решались.

Прозвенел звонок. Дети разошлись по классам. Тетки все не было, но я не волновалась, даже хотела, чтобы эта затея с деревенской школой провалилась. Когда тетка вышла, глаза у нее блестели. Она весело подмигнула мне:

– Ну усе, договорилася. Должен мне будет папка твой. Ты стой тут покамест – директор отведет куды надо. А я побегу. – Тут тетка задержалась. – Тольки вот что… Не болтай лишнего. Разумеешь?

Тетка разъяснила:

– Дярэуйня гэта. – Тетка вздохнула и засобиралась: – Ну, не разумеешь сразу – потым як-небудзь, потым… И так опаздываю – что люди-то скажуть?

При дневном свете я наконец рассмотрела тетку. Она была ширококостной и массивной, такого же маленького роста, как моя мать. Над верхней губой у тетки выделялся темный пушок, который, впрочем, ее не портил. Глаза у нее были юркие и молодые. Я подумала: интересно, почему же тетка не замужем? Ведь, как говорила мать, она когда-то была красавицей, ее звали и не раз. Вот и с директором у нее явно были непростые отношения.

Показался директор. Усмехнулся:

– С документами разберемся. Дюже тетка у тебя настойчивая. Ну Алеся… Ты ж в девятом классе? Эх, ну и дела. Пошли – познакомлю тебя.

Мы вошли в соседнюю дверь. Помню, как меня поразило, что класс оказался совсем маленьким: всего семеро моих ровесников сидели за партами. Парты, правда, были совсем как в моей школе: с откидными крышками, с углублением для чернильниц, с двумя желобками для карандаша и для пера.

При виде директора все встали. Директор показал на меня:

– Дети, к нам приехала девочка из самой столицы нашей родины – Москвы! Комсомолка Нина Трофимова. Дети, я вас прошу ее не обижать и во всем ей помогать. Владимир Михайлович, продолжайте урок.

Я с удовольствием увидела, с каким удивлением смотрели на меня мои новые одноклассники. Услышала шепот, который пронесся по партам: из Москвы!

За учительским столом сидел молодой мужчина: с усиками, в круглых очках и в плохо сидящем на нем костюме-тройке из какой-то странной, не подходящей, на мой взгляд, для костюма ткани. Он явно хотел выглядеть элегантно, но это было немного нелепо в бедной деревенской обстановке. Учитель, если и был удивлен моим появлением, виду не подал:

– Садись, Нина, вот сюда, – и он показал мне на свободное место рядом с темноволосой девушкой. – У нас урок истории.

– Роза. – Девушка приветливо улыбнулась мне. Казалось, что и зелено-желтые глаза ее, удивленные и игривые одновременно, тоже улыбались.

– Очень приятно. Нина.

Историк продолжил урок. С задней парты, которая, впрочем, была непривычно близко, прямо за нами, время от времени слышались перешептывания и смешки.

– Это Владек Лобановский и Сима Фишман. Не обращай внимания, – шепнула Роза. – Ничего хорошего.

Историк вызвал Лешу Синицына. Это был высокий, худоватый парень, темноволосый, с бледным страдальческим лицом и большими глазами. Вылитый Лермонтов, только усиков не хватает – подумала я. Когда он говорил, то смотрел куда-то поверх голов, морща лоб, будто нехотя, словно все это ему было неприятно.

Отвечал Леша очень хорошо. Вскоре мне стало понятно, что он был самым эрудированным в классе, и историк наверняка специально вызвал его, чтобы показать мне, что не только в городе учатся умные.

– Он с нами только несколько лет учится, – шепнула Роза. – Ни с кем толком не общается. А эти, – Роза кивнула в сторону троицы, – его за это ненавидят.

И правда, пока Леша отвечал, задняя парта отпускала чуть слышные комментарии. К ним присоединился еще один голос с соседней парты, как раз с той, где во время урока сидел Леша. Я услышала «урод».

– Это Пашка Чугун. Их дружок. Одна компания.

Я еще вчера решила не обращать внимания на все происходящее, ни во что не вникать, но поняла, что эту тему по истории мы уже проходили. Во мне тут же проснулся инстинкт показать себя умной, особенной. Посоревноваться с этими деревенскими. Показать себя, как я привыкла делать в своей школе. Тут же, недолго думая, подняла руку и даже стала отвечать, внутренне ликуя, нахваливая саму себя, какая я молодец. Но вдруг вспомнила Киру, как некрасиво и высокомерно мы с ней вели себя по отношению к Тате и еще ко многим в классе, и мне стало стыдно, ведь ни к чему хорошему меня это не привело. Осеклась, замолчала, села за парту и больше не тянула руку. С этого, мне кажется, момента что-то во мне перевернулось. Я впервые увидела себя со стороны. Жаль, что это произошло лишь тогда, так поздно.

На перемене все, кроме Леши, вышли в коридор, а он остался что-то повторять к следующему уроку. Слышала, как кто-то из девочек ему сказал «пошли, посмотрим, что там за новенькая», а Леша ответил «ну и иди, а мне неинтересно».

Я стала рассматривать через окно улицу, такую же унылую, как утром, заметенную снегом. Я удивилась: интересно, есть ли тут дворники? Захотелось услышать мерно шаркающую по асфальту дворничью метлу. Родной, знакомый с детства звук, на который перестаешь обращать внимание, свыкаешься с ним. И вот когда его нет, выясняешь, как сильно его не хватает. Какой звенящей и неуютной казалась теперь тишина!

Роза подошла ко мне и спросила:

– А ты надолго к нам, Нина?

– Нет, отец скоро приедет за мной, обратно заберет. – Я сказала это небрежно, так, словно все уже было решено и было лишь вопросом времени. «Я для вас чужая и не собираюсь становиться своей», – всем своим видом демонстрировала я.

Роза разочарованно вздохнула:

– Жалко… Я думала, мы станем подругами.

С Кирой и Татой мы никогда не называли себя подругами. И, как оказалось, на самом деле ими не являлись. Было в этой фразе Розы что-то наивное. Я, как бы плохо мне тогда ни было, обрадовалась:

– Переписываться будем, ты в Москву ко мне в гости приедешь.

– В Москву? Ты шутишь?

– Почему? Сядешь на поезд и приедешь.

«Эх ты… Я думала, ты и правда…» – обиженно пробормотала Роза.

– А что такого? Роза?

– Ты вообще не понимаешь?

– Нет. – Я правда совершенно искренне не понимала. Мне казалось, она должна была обрадоваться моему предложению.

– Даже и не знаю, как объяснить.

– Родители твои мало зарабатывают? Так я у своего папы денег на билет попрошу.

– Ты не понимаешь. Даже не в деньгах дело. Хотя и в них тоже. В колхозе же трудодни. Мать на птичнике работает.

– Трудодни? Я не знала. Что это?

– Ничего вы в городах ваших не знаете! – разозлилась Роза. – Не зарплата в колхозе, а ставят палочки, сколько дней кто отработал. Потом могут зерном заплатить, а могут и не заплатить, если неурожай.

Я растерялась, не знала, что сказать. Она говорила непонятные для меня слова, словно мы жили в разных странах:

– Даже и не знала, что такое может быть.

– И паспортов нет. А без них нельзя. Блажь это, одним словом, – заключила Роза.

К нам подошли еще две одноклассницы. «Это Гражина Криводубская и Оля Дзюба», – успела шепнуть мне Роза.

– Так ты правда из Москвы? – спросила красивая блондинка Оля. Ее широко распахнутые голубые глаза, обрамленные пушистыми ресницами, с недоверием смотрели на меня.

– Правда.

– И Красную площадь видела?

– Видела.

– Ну уж дудки! Не может быть! – Оля нетерпеливо откинула за спину свою длинную роскошную косу.

– А мой папа сказал, что Минск красивее Москвы. Что Москва по сравнению с ним – тьфу! – скривилась Гражина. Высокая, худая, темноволосая, правда, тоже с длинной, как у Оли, косой. Нос с горбинкой, тонкие капризные губы портили ее и без того недовольное, неприятное лицо.

Мне это все было знакомо и неинтересно. Я подумала: неужели эти девочки хотят, чтобы я с ними подралась из-за звания лучшего города на Земле? Я как можно более миролюбиво ответила:

– Значит, ему больше Минск понравился – ну и пусть. У каждого свое мнение.

Девушки разочарованно вздохнули.

– А что за платье на тебе такое странное? Так сейчас в Москве носят? – все еще не теряла надежды поссориться Гражина.

– Портниха мамина сшила. Шерсть.

– Ну уж дудки! Не может быть, чтоб это шерсть была такая тонкая, – Оля с сомнением прикоснулась к моему рукаву.

– А ты модные журналы видела? – заинтересовалась Гражина.

Я вспомнила Тату и Киру. Муру, наши посиделки, переодевание, обсуждение тканей и фасонов. Как же все повернулось… И так стало тоскливо! Но все же я ответила:

– Видела, конечно.

– Правда, что там женщины неприличные? – спросила Роза. – Папа говорит, и смотреть нельзя.

– Почему же неприличные? Просто красивые женщины. Я даже с одной такой была знакома. С бывшей манекенщицей.

– Почему ж была? Умерла она, что ли? – насторожилась Оля.

– Да нет – жива.

Я чувствовала себя невыносимо взрослой с ними. Вспомнила Гумерова, квартиру, на которой мы встречались. То, чем мы с ним занимались. Как я себя с ним вела. Я была такой испорченной по сравнению с этими девочками. Уже столько всего случилось, было пережито мной, о чем они даже догадаться не могли. Я была там чужой и лишней.

Гражина мечтательно заулыбалась и сказала, как мне показалось, заученную фразу:

– А я закончу десять классов, а уж после школы поеду поступать на агронома в академию. Мой папка – здешний агроном в колхозе. И старший брат уже там учится.

– А ты где будешь учиться? – спросила меня Оля.

– Мы с папой решили, что я стану журналисткой. Буду поступать в Московский университет на филологический.

– Работать в газете? Ручки испачкать боишься? – засмеялась Гражина.

– Ничего не боюсь. Надо выучиться сперва.

Мне стало страшно. Как же мои мечты? Надо же задолго начать готовиться к поступлению? Мы говорили с папой про дополнительные занятия с профессором, который подготовил бы меня к экзамену по русскому. Как же теперь? Чтобы отвлечься от своих тревожных мыслей и поддержать разговор, я спросила Розу:

– А ты где будешь учиться?

Роза смутилась:

– В Борисов поеду.

Гражина засмеялась:

– В училище ремесленное.

– Да, в училище. И что? – сверкнула глазами Роза.

Мне было стыдно, что я своим вопросом дала возможность Гражине поиздеваться над Розой, но я не знала, что сказать, и стала лепетать что-то бессвязное:

– Ну… училище это…

В это время к нам подошла троица, которую, как я уже поняла, так не любила Роза: Владек, Сима и Паша. Я видела, как их разбирало любопытство, но они старались скрыть это от меня под напускным безразличием.

– Новенькая, а ты к нам надолго или так, на гастроль? – осклабился Владек. Он был щуплым, волосы ярко-рыжие, ни ресниц, ни бровей. Словно кто-то ластиком прошелся по его лицу.

– Ну ты даешь, Владька! – кокетливо заулыбалась Оля и захлопала своими пушистыми ресницами.

– Хорошенькое дело – Московский цирк, – захохотал Сима. Я узнала его смех. Это он больше всех веселился, когда у доски отвечал Леша. Сима был красавчиком: высокий, стройный, курчавые волосы и пикантная родинка на щеке. Если бы он был посерьезнее, подумала я, все девушки по нему бы страдали. Но нет – судя по всему, даже Оля была к нему равнодушна.

– Не смешно, – вступилась за меня Роза. – Чего вы?

– Вот отец тебе задаст, Розка, – нахмурился Паша. Последний в этой троице, Паша, был, скорее, обыкновенным. Синие глаза какого-то неестественно яркого оттенка – единственное, что отличало его. Чуть полноватые губы. И какой-то понурый, забитый вид.

Зазвенел звонок. После всего, что со мной случилось, глупые шутки детей меня не трогали, но было стыдно перед Розой. В моем классе все прочили себе более или менее успешное будущее, никто не собирался в ремесленное. Я сказала:

– Извини, я не знала про училище.

– Да ладно… Ничего такого тут нет, – ответила хмуро Роза.

Пока шли в класс, я стала допытываться у нее:

– Что этот парень, Паша, сказал? За что отец задаст?

– Да так… Может запретить с тобой дружить.

Я удивилась:

– Это как? Почему?

– Да глупости, – отнекивалась Роза. – У вас в Москве, наверное, такого нет.

– Ну почему нет? У нас тоже могут быть против дружбы. Иногда родители говорят, что кто-то из «так себе» семьи. Но разве я из плохой семьи? Или что со мной не так?

В висках застучало: неужели они уже все знают про меня и Гумерова? Нет, не может быть. Даже тетка не в курсе. Но что будет, если все они узнают?

Роза тем временем успокоила меня:

– Все с тобой так. Это мы другие.

Я шла и думала. Да, конечно, другие. Не такие испорченные, как я.

Так прошла неделя. Я по-прежнему горевала по прошлой жизни, мне не хватало папы, походов в театр, на концерты. Катка на Чистых прудах, наконец. Разговоров с Кирой и Татой, какими бы они ни были. Пусть и не душевными, но все же… Моя обида на них отступила. Все чаще вспоминала я теперь маму. Видела ее смутный образ в движениях тетки, слышала ее интонации в голосе Алеси Ефремовны. Ведь мама по-настоящему заботилась обо мне. Я по-другому видела теперь нашу семью в свете того, что мне стало известно про отца, и жалела мать, несчастную, никому не нужную женщину.

Тетка со мной почти не разговаривала, хотя я знала, что она справлялась обо мне у директора школы: как учусь, нет ли со мной проблем. Знала также, догадалась, что она, вооружившись бутылью самогона и нехитрой снедью, ходила его благодарить. Вернулась хмельная и за полночь. Плакала в сенях.

Я чувствовала себя здесь временной и ждала письма из Москвы, но про меня словно забыли. Не знала, что там происходит: стала думать, что Гумеров мог сгубить отца, добиться для него самого плохого. И тогда мои страдания были мелочью. Выходило, что отец спас меня, отправив к тетке? Или все же я была в ссылке? Сомнения и безвестность угнетали.

К этому моменту я словно невзначай, понемногу расспросила Розу и выяснила, что то, что говорила про деревню тетка, было правдой – нас на многие и многие километры окружали леса и болота, единственная дорога вела в соседнюю, почти такую же глухую, деревню. Выбраться отсюда пешком было невозможно. Оставалось только ждать. Но чего?

В школе все складывалось неплохо. Учителя иногда задавали вопросы, и мне удавалось удачно ответить. При этом я больше не старалась блеснуть, не поднимала руку. Особенно легко мне было на уроке русского. Что интересно: не все мои новые одноклассники хорошо говорили на чистом русском языке. Меня это тогда очень удивило.

В школе преподавали на белорусском и русском, а на переменах звучала смесь и того, и другого – сейчас ее стали называть трасянкой. Впрочем, трасянку, в отличие от чистого белорусского, я научилась понимать довольно быстро.

Скоро мне стало ясно, что самые умные в классе – Леша, Паша и Гражина. Но из них только Паша и Гражина планировали учиться дальше, в Борисове. Паша собирался в педагогический в Минск – денег обещала дать городская родня, они же и жить к себе пускали. Роза рассказала, что он хотел вообще-то в медицинский, но мать с директором школы посоветовалась и отговорила, если не сказать, запретила: побоялась, что не справится с учебой, не сможет закончить.

Гражина Криводубская, как я говорила, целилась в сельскохозяйственную академию по стопам отца. Одноклассники подшучивали: папаша-агроном теплое место готовит. Так, скорее всего, и случилось бы, если бы не война.

Леша, по слухам, мечтал о Белорусском технологическом университете, голова у него здорово в плане точных наук варила. Оле с Симой светило только ФЗО. Они давно б после седьмого класса ушли, да родители не отпустили. «Пестили» – как выразилась тетка.

У Оли Дзюбы никогда ни знаний, ни амбиций ни на что другое и не было – она, как я поняла, хотела замуж, и желательно за Владека. А Сима был просто легкомысленным. Ему было все равно – ФЗО не ФЗО – лишь бы компания подобралась веселая. Роза же изначально собиралась в ремесленное училище – на гособеспечение, но тоже осталась в деревне на несколько лишних лет – мать сильно болела. Владек Лобановский видел себя будущим железнодорожником – деревню он ненавидел, мечтал вырваться и не скрывал этого. Такими были мои новые одноклассники. Впрочем, их жизни сложились совсем иначе, чем они планировали. Я напишу о каждом из них.

Глава 9

В понедельник на перемене ко мне подошла троица. Все это время они посматривали в мою сторону, но ни разу после первого дня так и не заговорили со мной. Владек поправил свою рыжую шевелюру, засунул руки в карманы, осклабился и спросил:

– А что это ты, Трофимова, не пришла на танцы в субботу?

– Какие еще танцы?

– Так в клубе. Мы все туда ходим.

– Кроме Розки, конечно. Аксельрод – не самая подходящая фамилия для танцев, – заржал Сима.

– А Фишман – подходящая? – парировала Розка, которая слушала наш разговор.

– Хорошенькое дело! Ты много не болтай, а то я тебе! – Сима замахнулся на Розу, но Паша его оттолкнул:

– Да брось! Чего уж…

– Так придешь, Трофимова? – снова спросил Владек.

Роза не унималась:

– А ты ждешь уже? Приготовился?

– Тебя не спросили, Аксельрод, – огрызнулся Владек.

Роза снова вскинулась что-то такое сказать, но Паша миролюбиво вмешался:

– Ты, Розка, не лезь.

– Посмотрим, – уклончиво ответила я. Как-то не думалось мне о развлечениях. Я тосковала по дому, по маме, по отцу. Корила себя за глупость, из-за которой сама же пострадала. Было ли честным теперь ходить на танцы?

Леша, который шел мимо и услышал наш разговор, неожиданно вмешался:

– А вообще-то приходи, Трофимова. Нам новую пластинку привезли. «Рио-Рита» называется. Тебе понравится!

Я подумала: надо же – сорок первый год, мы в Москве давно ее слушаем, дома у меня уже есть эта пластинка, а здесь это новинка, и сказала, чтобы поддержать Лешу:

– А я ее знаю и очень люблю, между прочим. Хорошая песня.

Но Леша раздосадованно махнул рукой и пошел дальше:

– Конечно, кто бы сомневался? Любит она…

Меня разозлило, что все время раздражаю его, что бы ни сказала, и я выкрикнула так, чтобы Леша услышал:

– Может, мы и придем с Розой!

Но Роза неожиданно вскипела:

– Да не хожу я на ваши танцы, понимаете? – и в слезах выбежала из класса.

Я поспешила за ней.

– Роза! Роза! Ты чего?

Роза отмахнулась:

– Да ничего.

– Тебя не пускают, что ли? – осенило меня.

Роза остановилась:

– Если попрошу – пустят. Но вообще-то у нас шаббат – особый день. Отец не хочет, чтобы я ходила. Да и мать болеет.

– Я не знала. Никогда про такое не слышала.

– В Москве нет евреев?

Я вспомнила разговоры на кухне, слово «жиды», историю, что они добавляют в специальный хлеб, мацу, кровь христианских младенцев.

Отец, когда рассказывал это, делал страшное лицо и смеялся. Мне стало стыдно:

– Так ты еврейка?

– Ну да. А что такого?

– Нет… ничего… Конечно, у нас есть евреи. Но такие же, как все, ходят на танцы.

– Ты не подумай неправильно, – продолжала Роза, – ничего такого мы не делаем. Так, иногда приходят мужчины помолиться. Дед раввином был. Вот и отец меня строго держит. Только ты никому не говори – это все тайна. Нельзя говорить, что мы верующие, – у нас могут быть очень большие неприятности.

Я удивилась:

– А у нас в семье – атеизм. Папа говорит, что никакого бога нет. Есть такая газета «Безбожник», папа выписывает. Может, твоим родителям ее почитать?

Но Роза еще больше меня обескуражила:

– Они русский не очень хорошо понимают – мы на идише дома говорим. А читать на русском вообще не умеют.

– Ты шутишь, наверное?

– Не шучу! – обиделась Роза. – Даже хотели отправить меня учиться в еврейскую школу в Борисов, но мать болела, нужна была помощь по хозяйству.

Я снова вспомнила про мацу и мне снова стало стыдно. Далась мне эта маца!

– У нас все хорошо говорят по-русски, я поэтому удивилась.

– Странно это, – продолжала Роза. – Вот мы с Симой – евреи, на идише дома говорим. А Владек и Гражина – поляки, дома по-польски разговаривают. Понимаешь? Говорим на языке предков – это же нормально? А русский нам не родной. Кстати, Паша и Леша хорошо учатся еще и потому, что они белорусы – им легче. Хотя Олю, пусть и белоруску, это не спасло… – с усмешкой добавила она.

– Так если Сима – тоже еврей, то почему ему на танцы можно, а тебе – нет?

– Потому что у него семья нерелигиозная. Родители атеисты. И потом он младший, последыш, взрослые дети разъехались кто куда. Вот Фира ему все и разрешает. Он и не учится толком, а все равно в ее глазах гений.

Роза засмеялась, я вслед за ней.

– Ты меня извини. Так чудно все мне у вас. Я просто не привыкла. И поэтому тебе могут запретить со мной дружить? Потому что я не еврейка?

– Ну… понимаешь… не в этом дело. Просто папа думает, что все городские – испорченные. Особенно не еврейки. Такой он человек. Допотопный. Но все-таки папа. Не хочу его расстраивать.

Я подумала: «А ведь прав ее папа. Не знает меня, не видел ни разу, а прав…»

Роза тем временем взяла меня за руку:

– А на танцы ты все-таки сходи. Леша там музыку ставит на патефоне. Он за это ответственный. Он вообще-то хороший в глубине души, а эти…

– Он тебе нравится?

Роза покраснела:

– Кто? Лешка-то? Он даже не еврей!

Мы расхохотались. Мне было хорошо с Розой – такой искренней, настоящей. Я была рада, что встретила ее. И не знала тогда, что Роза навсегда изменит мою жизнь.

Роза замолчала, посерьезнела:

– Вообще-то меня в Борисове жених ждет. Вернее, он в армии сейчас, а осенью вернется.

При этих словах я не заметила ни радости, ни кокетства. Еще школу не окончила, а уже жених. Вот это да! Хотя кто бы говорил – поймала я себя на мысли – после истории-то с Гумеровым.

– Чепуха! Как это? Жених?

– Да так.

– То есть ты оканчиваешь школу и тут же выходишь замуж?

– Ну… почти. Дождемся, когда мне восемнадцать исполнится, – и тогда.

– Не понимаю. Ты так сильно влюблена, что ли?

Я рассуждала уже как бывалая, опытная. Еще недавно больше всего на свете мечтала выскочить замуж, а сейчас уже осуждала новую подругу, готовая убеждать ее, что нечего там делать, замужем, надо сперва узнать человека. Мне стало стыдно.

– Ну… не знаю. Он хороший. Окончу ремесленное училище – вот и поженимся.

– Ты что же – выходишь замуж за незнакомого человека?

– Ну хватит, Нина. В книгах люди хотят чего-то нового, интересного, каких-то приключений. Броситься в жизнь сломя голову и не выходить из нее. Вот и ты такая. А мне этого не надо. Это плохо?

Роза замолчала. Я не могла понять ее и внутренне возмущалась: «Что за крепостное право в XX веке? Как такое может быть?» Это был другой, незнакомый мир, который мне только предстояло узнать.

После ужина я думала о сегодняшнем разговоре в школе. Мое положение, безвестность угнетали меня, но все же молодость взяла свое – мне стало очень интересно побывать на деревенских танцах. Как там танцуют? Подо что? Как одеваются? С другой стороны, это был еще один шаг навстречу деревенской жизни. Корила себя: ведь решила – ничто здесь меня не касается, я здесь временно. Но все равно это манило меня: веселье, танцы, внимание. Молодость – она такая. Легкомысленная.

Спросила тетку – знала, что после ужина она обычно пребывала в приподнятом настроении:

– Алеся Ахремовна, можно мне на танцы?

– Ты – на танцы? У клуб?

– Ну да. Что такого? Одноклассники вон ходят.

Тетка задумалась:

– Не знаю я, что ты у Москве утворила… Но просто так бы тебя отец не отправил… Знаешь – сидела б ты дома.

Слова тетки меня, конечно, задели. Ведь она была вообще-то права. Но и сдаваться мне не хотелось:

– И так я наказана – и что ж теперь, меня на танцы не пускать?

– Мало ли чаво еще утворишь? А мне отвечай, – возразила тетка.

– И так мне тут жизни нет. Хоть повеситься от тоски – никто не пожалеет.

Эта угроза, как я и рассчитывала, тетку испугала. Давно поняла, что она боялась за меня, пеклась, чтобы ничего не случилось. Тетка аж подпрыгнула на месте, но виду постаралась не подать, заговорила спокойно, миролюбиво:

– Что ж я, по-твоему, не разумею? Тоже молодая была, и я любила, и мяне любили.

– А что ж вы замуж не вышли?

– За кого хотела – тот не позвал. А другие мне были не нужные.

– И что с ним стало?

– Ну, что стало? В Москву уехал – и поминай как звали. Вон приезжал – как чужие. Сама видала.

– Федотыч? – изумилась я.

– Ну… Кто ж еще?

– Мне он понравился. Хороший.

– Золотой человек. С отцом твоим с самой революции еще. Но… Бывають люди, которым одним сподручней жить. Як монахи. И Федотыч такой.

– А вы?

– Я? Я – не. Так уж получилося. Без мужика. А может, и к луччему. – Тетка смягчилась: – Ты это… як к одиннадцати вернешься – сходи. Дело молодое. Усе ходят в конце концов. Да и пускай поглядят люди. Ничего плохого не скажут.

В субботу, едва прибежав из школы, я накрутила волосы на тряпочки – тетка дала разрезать несколько носовых платков на полоски. Сначала вымыла голову в тазу, подсушила волосы у печки, потом накручивала каждый локон на тканевую полосочку, аккуратно завязывала, не слишком туго, чтобы не оставалось заломов, и принималась за новый. Потом терпеливо сидела у печки, чтобы волосы успели высохнуть и лежали красивой волной. Ты, конечно, не застала такую методу. Фен, бигуди, лак для волос или что там сейчас у вас. Тогда такого, конечно, не было, но это тем не менее не мешало нам хорошо выглядеть.

Надела свое шерстяное голубое платье. То самое, голубое, что было на мне в консерватории и которое так нравилось папе. Застегивая, заметила брошку – она так и осталась заколотой на платье с того самого вечера, когда я встретила Гумерова. Мать, складывая вещи, видно, не заметила ее. Моя стрекоза. Эх, папка… Обнимешь ли ты когда-нибудь меня? Назовешь ли «моя Нинон»?

Когда стемнело, побежала в клуб. Он находился в конце села на пригорке, недалеко от кладбища. Ну как клуб? Обычная изба. Только над крыльцом висела вывеска, где было выведено черной краской «КЛУБ». Подходя, услышала смех и приглушенный звук патефона: «Но это ро-о-овно ничего не значит, у всех свой путь, мой друг, у всех своя мечта».

И действительно, в большой комнате у окна на столе стоял патефон, точно такой же, как у меня дома в Москве – красная прямоугольная коробка. Рядом лежало несколько пластинок.

Пары толкались в центре, а по стенам жались одиночки, иногда группки молодежи, в основном девушек, которых не пригласили. Среди танцующих я заметила вездесущую троицу одноклассников: Симу, Владека и Пашу. Сима танцевал очень красиво, с горящим взглядом, но, как мне показалось, не слишком интересовался партнершей. Манерничал, выеживался и наслаждался собой. Владек, наоборот, танцуя с девушкой, а это была, конечно, Оля, держался так близко, почти прижимался к ней, что было неприлично. Но Оля ничего – не обращала внимания, как будто так и надо. А Паша был как всегда – ни рыба ни мясо. Вяло переминался с ноги на ногу, девушку выбрал намного старше – я не видела ее у нас в школе. А вот Гражина со скучающим видом стояла у стенки и не танцевала, всем своим видом показывая, что ей это неинтересно, но выглядело это скорее жалко.

Я стала высматривать Лешу. Он тоже был здесь, но не танцевал, а менял пластинки и крутил ручку патефона. Даже в клубе он был таким же гордым и высокомерным, как в школе. Ни с кем не шутил, никому не улыбался. Всем своим видом показывал, что он не такой, как все. Мне сказали уже, что отец его председатель местной партийной ячейки и что это он достал для клуба и патефон, и пластинки. Я помню, как позлорадствовала тогда, что эта так называемая должность – ставить пластинки – досталась Леше не просто так – папочка постарался.

Время от времени кто-то из танцующих подходил к нему и заказывал: «Леш, поставь «Рио-Риту». Тогда Леша либо кивал, либо уклончиво отвечал «посмотрим» – в зависимости от того, кто просил. Мне это не понравилось.

Я обошла парочки, приблизилась к Леше и сказала:

– Думала, в деревнях под гармошку танцуют. А у вас пластинки, и много.

Леша пренебрежительно поджал губы:

– Что, раз деревня, то и гармошка?

– Просто хотела сказать, что… – Я попыталась перекричать музыку, но Леша отошел в сторону и стал что-то говорить танцующим. Я пошла за ним, мне хотелось объяснить, что не хотела его обидеть, наоборот, но он отмахнулся от меня, как от назойливой мухи. И все это видели. Разозлилась страшно, выбежала на улицу.

Владек и Сима как раз курили возле клуба и над чем-то смеялись. Злая на Лешу, я подошла к ним:

– Дадите?

– Ха! Не знали, что ты куришь, – засмеялся Сима и зажег мне папиросу.

– У нас девочки вообще-то не курят, Трофимова, – скосился на меня Владек.

– То у вас. Откуда папиросы, кстати?

– Так ты курить хочешь или допрашивать? – нахмурился Владек.

– Да ладно тебе! – отмахнулся Сима. – Там, сям… А иногда папаша Владкин расщедрится. Что такого?

– А ты здорова́ курить, Трофимова, – заметил Владек. – А вы что в Москве курите?

– Ну… «Казбек», «Беломор», «Кубань» еще.

– А мы чаще всего самокрутки, как денег нет.

Паша, разгоряченный танцами, тоже выскочил и слушал теперь наш разговор. Помялся, потом все же спросил:

– Скажи… а ты…

Вид у него был смущенный и загадочный одновременно. Я испугалась. Снова всплыл страх, что в деревне вдруг откуда-то узнали про Гумерова. Нет, не может быть… А если даже и так, буду все отрицать. Скажу, что сплетни.

Но Паша, помявшись, выдавил:

– Ты… Сталина видела?

Я с облегчением выдохнула и ответила как можно более безразличным тоном:

– Сталина? Ну да. Конечно. Много раз. Приезжал в Большой театр.

– А какой он?

– Ну какой-какой. Как Сталин. Как на портретах.

Я вспомнила, как это было. В тот вечер давали «Ивана Сусанина». Машину нашу не пропустили – пришлось идти пешком. Меня это тогда очень удивило. Но папа сказал: не иначе кто-то из руководства приедет. Была зима, я шла в туфельках по снегу, намочила ноги.

Когда вошли в театр, сразу почувствовала, что все по-другому – очень уж обстановка была нервозная. Поразило большое количество блеклых мужчин в штатском, которые сновали туда-сюда, проверяли документы. В гардеробе папа встретил кого-то из сослуживцев, который шепнул, что сегодня будет САМ.

Места наши были в партере, и я несколько раз оглянулась на царскую ложу, но она пустовала. Где же он? Какой он? Отец легонько тронул меня за колено и глазами показал на ложу, которая находилась над оркестром, справа от сцены. Бархатная портьера там была задернута, видно было лишь нескольких крепких людей в штатском, которые смотрели не на сцену, а в зал. Помню, как это поразило меня: почему же он не в царской ложе? Именно там ему самое место! Почему не видно его? И подумала тогда, что Сталин просто не захотел волновать нас, простых зрителей, не захотел мешать нам смотреть спектакль. Еще больше прониклась к нему за это. Все мы благоговели перед ним.

Я, конечно, не рассказала про портьеру и что это был единственный раз, напустила на себя важный вид – и заметила, что Паша зауважал меня: видела самого Сталина!

– А правда, Трофимова, что папаша твой – нарком? – вмешался Владек. На улице было темно, я буквально чувствовала, что взгляд его прожигал меня. Он хотел понять, насколько я все-таки важная птица. Какое я и моя семья имеют отношение к власти, которую, я уже тогда понимала, он не любил. От этого вопроса, детского по сути, прямого, наивного, но тем не менее злого, мне было не по себе. Я как можно более спокойно ответила:

– Конечно нет!

Владек осклабился:

– Ага… Так я и думал. Но начальник, что ли, важный?

Сима нетерпеливо вмешался:

– Хорошенькое дело! Пошли, что ли, московская? Станцуем?

Я согласилась – танцевать очень хотелось. Мне казалось, что я уже вечность не слушала музыку, хотя на самом деле еще и двух недель не прошло, как покинула дом. Но еще больше мне хотелось уйти от Владека и его неприятных вопросов.

По дороге Сима шепнул, что они поспорили на деньги, с кем из них первым я станцую, те долго собирались, а выходит – зря:

– Надо было сразу, как я. Быка за рога! Ну то есть эту… Ну в общем…

Я предвкушала танцы. Тем более, как я уже знала от Розы, Сима был не только поздним, избалованным сынком своей мамы, но и лучшим танцором и певцом в деревне. Зная это, он стремился туда, где было весело и где имелась публика, способная оценить его талант. При других обстоятельствах поступать бы ему в театральное, но вот так, из деревни, – в то время это было невозможным.

Было жарко. Пахло натопленной печью и потными телами. Я сняла пальто и положила его на подоконник. Начали танцевать. Конечно, «Рио-Риту». Пары расступились. Сима здорово двигался, манерно. И вообще он был яркий, красивый – мне было приятно танцевать с ним. Я наслаждалась всеобщим вниманием. Нет, все-таки в Москве никто на меня так не смотрел, с таким восхищением. А здесь я была одна такая, неповторимая. Интересующая всех и каждого.

Мы танцевали, все расступились и смотрели на нас. И Оля, и Гражина, и Паша с Владеком. Владек – тот буквально пожирал меня глазами. Своими прозрачными маленькими глазками. Я подумала, вдруг он пригласит меня на следующий танец – что делать?

Вдруг музыка остановилась. Кто-то испуганно вскрикнул. Я обернулась. Леша с растерянным и испуганным видом собирал разлетевшуюся на куски пластинку:

– Извините… Извините… Сейчас другую поставлю…

– Ты что?! – все вдруг наперебой закричали. – Такую пластинку сгубил!

Владек сплюнул и грязно выругался.

– Нашли кому доверить, – поддержал его Сима. – А еще комсорг.

Леша стоял бледный и держал в руках куски пластинки:

– Не знаю, как так получилось… куплю… Новую куплю…

– Ага, купит он. Папочка достанет. Пошли, парни, – сказал Владек. Многие неохотно потянулись за ним.

Леша поставил «Не забудь», и оставшиеся пары снова стали танцевать, недовольно поглядывая на него.

Я подошла:

– Со всеми бывает… Вот я однажды…

Но Леша закричал на меня:

– Да уйди же ты наконец! Что нужно тебе? Как приехала – так и уезжай. Катись!

Это было очень неожиданно. Да, я, может, и говорила невпопад. Но не знала, что он до такой степени ненавидит меня.

Вернулся Сима:

– Ты идешь, Трофимова? Мы проводим тебя.

Я злилась на Лешу, поэтому ответила:

– Конечно, иду. Здесь нечего делать.

Троица проводила меня до дома. Они пытались шутить, о чем-то меня спрашивали, но мне хотелось как можно скорее вернуться домой – вечер был испорчен.

Глава 10

На следующий день с Лешей не разговаривали: Владек подговорил всех на бойкот. Пластинка была новая и всем понравилась, к тому же привезли ее аж из района. Вслух больше всего возмущался, понятно, Сима, лучший танцор. Кажется, даже его красивая родинка покраснела от возмущения. Он ходил по классу и театрально воздевал руки к небу:

– Хорошенькое дело! Ему поручили, а он новую пластинку гахнул. Хоть на танцы не ходи! Как теперь танцевать? Пусть возмещает теперь!

– Ну уж дудки – не вернет, – возмущалась Оля.

– Безответственность! Порча общественного имущества! – поддакивала Гражина с первой парты.

Пашка отмалчивался. Когда Роза подошла расспросить, что на самом деле произошло, он отмахнулся:

– А я что? Не знаю ничего. Владека спроси.

Историк заметил, что что-то не так, и, узнав, что произошло, возмутился:

– Это правда? Что вы – звери? Это неправильно! Каждый человек, каждый комсомолец может оступиться. Тем более такое дело – случайность.

Я подумала про историка: интересно, если бы вы узнали, как «оступилась» комсомолка Трофимова, то сказали бы то же самое? Или все потому, что Леха – комсорг, а отец его – партиец?

Я не одобряла бойкоты еще в школе, хотя, по правде говоря, иногда участвовала в них. Почему-то обычно бойкотировали тех, кто мне не нравился. И мне не было их жалко. Но здесь было другое. Мне не нравился Леша с его заносчивостью, но я понимала, что Владек воспользовался случаем, чтобы унизить Лешу, задеть его как можно сильнее. И мне не нравилось быть орудием личной мести в руках Владека. Но, в конце концов, мне ли было не знать, что такое ошибка? И что ждало бы меня в моей школе, если бы все о ней узнали? Скорее всего, что-то гораздо худшее, чем бойкот.

На перемене я вышла к доске и сказала:

– Я против бойкота. Каждого можно за что-то бойкотировать. Потому что кому-то это может быть выгодно. – Я посмотрела на Владека. – Кого-то за разбитую пластинку, кого-то за рыжие волосы, а кого-то за то, что он еврей.

Я сказала так и села за парту. Владек не спеша поднялся и злобно прошипел:

– Тогда и Трофимовой тоже бойкот!

Тут не стерпела и Роза:

– Тогда и мне!

Я заметила, как обрадовались Оля и Гражина – не смогли скрыть своего злорадства. Сима тоже ликовал: начиналась веселая заварушка, как он любил. Один Паша насупился, но не решился перечить Владеку. А Леша посмотрел на нас с Розой укоризненно и молча вышел из класса.

После школы по дороге домой я спросила Розу:

– Зачем ты вмешалась? Я скоро уеду – мне все равно. А тебе здесь враги не нужны. Тем более из-за Леши. С ним и так не разговаривают. Да он и сам не стремится ни с кем дружить.

Роза пожала плечами:

– Тебе не понять.

– Но все же? Он тебе просто нравится, да? Он симпатичный, это правда.

– Он не такой, каким вы все его видите. Все это напускное. А на самом деле он другой.

– С чего ты взяла?

– Ну как сказать… Ведь никто из нас не знает про него ничего, да и я тоже. Он не так давно с нами учится, со всеми общается только по делу, ни с кем не дружит. И вся семья их такая. Не могу объяснить. Но они мои соседи – и как-то, ты знаешь, всегда там тихо. Будто не живет никто. Даже младших Лешиных братьев никогда во дворе не видно. С другой стороны от меня Сима живет – есть с чем сравнить.

Роза замолчала. Я не знала, что сказать. Леша мне не казался странным, скорее надменным, гордым, ничего другого я в нем тогда не видела.

На следующий день меня и Лешу назначили делать стенгазету. Сначала мы сидели молча. Леша деловито, уверенными движениями размечал карандашом буквы, я тоскливо возила кисточкой по бумаге. Эта тишина давила на меня. На Лешу, наверное, тоже, потому что он наконец заговорил со мной:

– Ну и зря, Трофимова, ты вмешалась.

– Захотела – вмешалась. Ты тут ни при чем.

– Ну а чего тогда? – хмыкнул Леша. Он сосредоточенно затачивал карандаш и не смотрел на меня.

– Я против бойкотов – и все.

– Если ты такая принципиальная, зачем дружишь с «этими»? – Леша не уточнил, но и так было понятно, что он имел в виду троицу.

– Я и не дружу. – Я пожала плечами. – Поговорили на танцах. Разве это дружба? – Я все никак не могла понять, что было не так.

– Тогда как это называется? Обжиматься?

От неожиданности я неудачно капнула краской и стала судорожно размазывать ее еще больше.

– Ты о чем? Я ни с кем не обжималась!

Леша остановил меня:

– Не трогай! Дай я. Ну… а с Симой у всех на виду?

– Так это был всего лишь танец…

Леша наконец посмотрел на меня:

– Знаешь, Трофимова, ты уедешь – тебе дела нет. Но все равно зачем пачкаться?

Я молчала. Он рассуждал, как в Средневековье. Мы же просто потанцевали. Это ничего не значило.

– Так когда уезжаешь? – спросил Леша.

Я хотела ответить что-то грубое, вроде «не твое дело», но что-то было в нем такое, он как-то по-особенному это спросил и не производил впечатление болтуна, что мне захотелось ему довериться.

– Ты никому не расскажешь?

– Никому.

– Клянешься?

– Ну клянусь. Честно – никому.

– Ну так я и сама не знаю, когда папка заберет меня отсюда.

– Шутишь! – удивился Леша и отложил в сторону карандаш и линейку.

– Если бы…

– Хм… а как ты вообще тут очутилась? Зачем?

– Не спрашивай. Не могу сказать. Государственная тайна, – соврала я. – Ты вот что скажи… я видела, ты на географии картами интересуешься. Разбираешься.

– А что? – Леша подозрительно посмотрел на меня.

– Ты можешь мне карту нарисовать? Деревня эта и все, что вокруг…

– Могу. Только зачем тебе? Ты не шпионка случайно?

– Ну какая я шпионка? Просто заблудиться боюсь. Гулять люблю пешком, – снова соврала я.

Леша вздохнул.

– Эх… Да я сейчас тебе все объясню. – Он вырвал листок из тетради, достал карандаш и стал чертить. – Понимаешь, тут единственная дорога. Вот видишь – деревня? По дороге только до нее дойти можно, это пять километров… А больше – куда ни пойди – лес и болота, потом озеро начинается.

– А до города далеко?

– Так зачем тебе?

– Ну… я, может… понимаешь… Если отец не приедет, тогда я бы сама…

– Тебе по-хорошему в Борисов надо, на станцию. Но пешком далеко – даже думать забудь.

– Может, кто-нибудь подвезет меня?

Леша покачал головой.

– Машина в колхозе только. Но ни за что не возьмут тебя – даже не пытайся. Не дураки. Только если тетка твоя попросит кого.

– Не попросит…

– Даже не знаю, к кому обратиться… Может, отец твой все-таки приедет? Не бросит же он тебя тут навсегда?

– Может, и приедет… – Я не знала, что сказать. Каждый день представляла, что возвращаюсь из школы – а в доме отец сидит, ждет меня. Или письмо пришло. Или тетка приходит и говорит: «Собирайся, в Москву поедешь». Но так это никогда и не сбылось.

Леша сказал:

– Слушай. У меня тоже секрет. Не расскажешь никому?

– Клянусь. Честное комсомольское.

– Я ведь тоже отсюда выбраться хочу. Не так, как ты, в Москву, но все равно… В военное училище записаться. Но не знает никто – даже отец. Узнает – не отпустит. Убьет.

Я удивилась: встречала его отца – веселый, душа нараспашку человек, партиец. Еще подумала: как повезло с отцом Леше. А тут «не отпустит, убьет». Это было очень странно.

– Почему не отпустит-то?

– У отца брат родной на Финской погиб. И мачеха тоже против. Не хочет далеко отпускать, чтоб на каникулах приезжал, отцу помогал по хозяйству.

– Хм… А может, и согласятся – ты заранее не угадаешь… Не знала, кстати, что у тебя мачеха.

Леша напрягся:

– Ты про это особо не распространяйся, в школе не знают – не их дело. Понимаешь, ничего тут нет, но не люблю я откровенностей.

– Можешь на меня рассчитывать – я болтать не люблю.

– Надеюсь, – заторопился вдруг Леша. – Пора мне. Я тут все расчертил – завтра приду, помогу докрасить. А насчет бойкота ты зря. Уже было такое. Долго они не продержатся, вот увидишь. – Леша махнул рукой и вышел.

Он оказался прав – уже на следующий день все было как раньше, словно ничего не произошло. Во-первых, Леша действительно каким-то образом добыл пластинку, а во‐вторых, как мне кажется, всей троице хотелось потанцевать со мной в клубе. Могу ошибаться, но мне кажется, главная причина была такая.

Но бойкот этот не тревожил меня. Главное, что я поняла, что в одиночку мне не выбраться из этого болота.

Время шло. Дни проносились, похожие один на другой. Только, пожалуй, разговоры с Розой скрашивали мою тоску по дому да клуб, куда я теперь бегала каждую субботу. Эти несколько часов, когда я танцевала как сумасшедшая, позволяли мне забыться, не думать ни о чем. Но на самом деле я сильно скучала, каждую неделю писала по два письма – почта приезжала в деревню всего два раза. Но ответа из Москвы не приходило. Тетка отмалчивалась, все разговоры переводила на другую тему.

Однажды, это было начало апреля, я проснулась и поняла: наступила весна. Природа буквально за одну ночь преобразилась: прошел дождь, окончательно растаял снег, кое-где показалась зеленая трава. Я как-то остро в то утро ощутила ход времени, как оно бежит, как меняется все вокруг. А я по-прежнему была в деревне, понимаешь? Никто не приехал за мной и даже не прислал письма. Я снова пристала к тетке, решила во чтобы то ни стало добиться ответа, когда же меня заберут, – я чувствовала, что тетка что-то знает и скрывает от меня. Я решила, что в этот раз она мне все скажет, даже если ради этого мне придется прыгать с крыши. Все что угодно, лишь бы не эта неизвестность.

– Что вам передал папа? Когда он за мной приедет?

Тетка снова заладила:

– Чаго не знаю – того не знаю. Надо будет – приедет.

Я не отставала:

– Через месяц? Два? После школы?

– Сказали тебя досмотреть – вот и досматриваю. Мое дело – сторона. Як уж там Сергей решит…

– Может, он в том письме написал, а вы не заметили?

– У яким письме? – насторожилась тетка.

– Да которое Федотыч передал. С деньгами.

– Не написал.

– Может, вы не поняли? Дайте я сама почитаю?

– Я яго у печке сожгла.

Я и до этого искала то письмо, пока тетки не было дома, все перерыла – было пусто, только метрику свою нашла. К тому моменту я поняла уже, что тетка, несмотря на свою кажущуюся суровость, была жалостливой, и решила попробовать зайти этой стороны:

– Маме напишу, что вы надо мной тут издеваетесь!

– Пиши! Вось ты якая! Неблагодарная!

– Я для вас чужая! Сироты в детских домах лучше живут! – закричала я.

Тетка схватилась за сердце:

– Да что ты ведаешь про тех сирот? Да я луччий кусок… Сама пораньше… Да чтоб табе лишнюю минутку поспать…

– Мама приедет и заберет меня – она обещала. Она меня любит. А вы… вы ненавидите! Мама поклялась, что найдет меня!

Тетка закричала:

– Не знаю я, кали папка твой прыедзе! Клянуся – не ведаю. А Ксана табе не помощница.

– Почему вы так говорите?

– Ты сама не ведаешь?

– Нет.

– Пьет же она, – сказала тетка и закрыла лицо руками. Плечи у нее затряслись.

Комната поплыла у меня перед глазами, стало трудно дышать. А в голове, наоборот, все встало на свои места: и материны недомогания, и вялость, и уходы в комнату «отдохнуть». Так она не болела!

Я заплакала. Хотела разжалобить тетку, а получилось так, что все мои слезы, которые я сдерживала все это время, сами собой полились по щекам. Оказалось, что мать моя была алкоголичкой, отец знал об этом, даже тетка, находясь на краю света, знала, а я не замечала. Я не замечала ничего, кроме самой себя. Теперь я поняла: мама никогда не приедет за мной, никак не поможет мне. И не потому, что не хочет. Ей это не под силу. Может быть, она читала все мои письма, а может, витала в пьяном угаре. Это ее надо было спасать, а не меня.

Я поняла, что не могу больше ждать. Что сойду с ума. Что должна сама поехать в Москву, лично поговорить с папой. Он поймет, что я ни в чем не виновата, простит. Не выгонит же на улицу – я же его дочь в конце концов! Я должна вернуться! Тетка, сама того не ведая, подтолкнула меня.

Глава 11

Так стал рождаться план. Мне необходимо было найти деньги на билет на поезд из Борисова до Москвы. Но и до Борисова добраться тоже как-то было надо.

Я решилась поделиться своим планом с Розой. Не могла сказать ей все правды – боялась, что она отвернется от меня. Поэтому наврала, что произошло недоразумение и теперь отец не знает, где меня искать. И что адрес в Москве сменился. Я много всего наврала и ни слова не сказала про Гумерова. Роза поверила, конечно, расстроилась, но, подумав хорошенько, вызвалась мне помочь.

Заработать было невозможно, для этого надо было устроиться в колхоз, но сейчас мы ходили в школу. Ничего делать руками я не умела, даже шить. Оставалось только что-то продать.

Тут я вспомнила про брошку, мою зеленоглазую стрекозу. Было жаль расставаться, но другого выхода не было. Но как? Кому? Предложили Гражине, она мялась, видно было, что очень хотела брошку, но в конце концов отказалась – отец денег все же не дал.

Неожиданно выход предложила сама Роза. На Пейсах, 13 апреля, должен был приехать ее дядя из Борисова. По словам Розы, он знал всех ювелиров, портных, сапожников, да и просто состоятельных людей в городе – он был резником, забойщиком скота. Я удивилась, почему это какой-то забойщик знает весь город, но Роза объяснила, что ее дядя – второй по важности после раввина и что его приглашали к себе домой, потому что по еврейской традиции всех животных нужно убивать определенным способом, иначе мясо не будет кошерным и его нельзя будет есть. Но самого дядю просить отвезти меня было невозможно – он бы побоялся и даже со стрекозой бы не помог, если бы понял, зачем нужна ее продажа. Рисковать было нельзя.

На следующий день Розы не было в школе, и я сама пошла к ней. Она жила в доме с необычной крышей в виде пирамиды. К тому моменту я уже знала, что все дома с такими крышами были еврейскими.

Я постучала и вошла – дома была Роза и ее младшие братья, близнецы Гриша и Йося. Роза выпроводила их: «А ну-ка идите погуляйте!»

Единственная комната была чистой, но бедной, как и у тетки. Отец Розы очень плохо видел, работать в колхозе не мог. Был сапожником – чинил обувь, но, как объяснила Роза, дешево брал, оттого и жили они в бедности.

– Ты заболела? – спросила я.

– Нет, просто осталась прибрать после праздника – родители разрешили школу пропустить… А сколько гостей вчера пришло! – Роза была очень довольна.

– И вы… ели мацу?

– Ну да… Это просто пресная лепешка. Хочешь попробовать?

Я с сомнением покачала головой. Мне стало стыдно, что детская страшилка так застряла у меня в голове.

На сундуке я увидела большой подсвечник для девяти свечей.

– А это что? Красиво…

– Ханукия.

– Что?

– Ну… для праздника. А хочешь еще красивое покажу? – Роза полезла в сундук и достала завернутый в полотенце металлический бокал с красивой чеканкой. – Это для кидуша. Серебряный. Еще от прадедушки достался, удалось сохранить. Никому не говори только!

Все это было незнакомым, зловещим и пугало меня. Как себя вести? Вдруг я сделаю что-нибудь, что у них запрещено?

– Роза, а… твой муж обязательно должен быть евреем?

Роза замешкалась:

– Ну не то что бы… Родители расстроятся, конечно.

– И тогда?

– Ничего. Расстроятся. Это не очень у нас. Но не убьют же.

Мы сели за стол, Роза налила нам отвара шиповника.

– А ты можешь не выходить замуж за…?

– Ивана.

– Ивана? Это его имя, твоего жениха?

– Ну да. У нас тоже есть Иваны, Нина. Какая ты дикая!

– Так можешь не выходить?

– Могу, конечно.

Мне нравилось вот так сидеть и болтать с Розой. Было в этом что-то особенное, сокровенное, чего никогда у меня не было с Кирой и Татой.

– А почему же выходишь? Будто торопишься.

– Родители говорят, хороший парень. Сейчас служит в армии. Осенью вернется – познакомимся.

– А если увидишь его и поймешь, что он тебе не нравится?

Роза опешила:

– Почему он должен не понравиться? Папа сказал, что он хороший.

– Не знаю… Некрасивый, например.

– Я тоже некрасивая.

– Ты? – изумилась я. Роза с ее огромными ресницами, волнистыми темными волосами, бездонными зелено-желтыми глазами, хрупкими запястьями считала себя некрасивой. А уж грудь у нее была… Не то что у меня, одним словом. – Ты самая красивая на свете! Что ты говоришь?

– А нос? – усмехнулась Роза.

Я удивилась: нос как нос. Небольшая горбинка, но она нисколько не портила ее. Неужели она переживала из-за этого?

– Не в красоте счастье, Нина. А не понравится – значит, не выйду за него.

– И родители согласятся?

– Ну… согласятся, конечно.

– А ты сама-то чего хочешь?

– Хочу замуж, семью, детей. Чтобы праздники в доме. Печь халу… Разбить тарелку на свадьбе дочери… А ты – разве нет? Не хочешь семью?

– Не знаю. Мне кажется, нет. Хотела любви, страсти, ходить на свидания… Чтобы меня ревновали. А сейчас нет. Одно желание – вернуться домой в Москву, жить, как прежде, учиться. И никаких романов.

– А замуж?

Я задумалась:

– Нет, наверное, не хочу. Точно не хочу. Ну их…

– Да что же я забыла, – спохватилась Роза, – а дядя-то мой сразу деньги за твою стрекозу дал. Смотри! – И дала мне десять пятирублевок с летчиком, серых с одной стороны и с розовыми вкраплениями с другой.

Счастью моему не было предела! Я была богата! Москва была вопросом времени. Все складывалось гладко, как нельзя лучше.

Так же, через дядю, мы выведали расписание поездов до Москвы. Полдела было сделано. Мы с Розой постоянно шептались об этом. Борисов-Борисов-Борисов. Но не знали, как туда попасть.

И тут Розу осенило: дядька Паши работал в колхозе, и Паша пару раз брал у него служебный мотоцикл – ездил с ребятами кататься, но под большим секретом. И вот недавно они хвастались, опять-таки по секрету, что до самого Борисова доехали.

Я подумала: если бы подговорить эту троицу – они довезли бы меня до вокзала или хотя бы до города, а там бы я, имея деньги, как-нибудь уж добралась бы. Отношения мои с ребятами складывались неплохо – в школе они время от времени отпускали какие-нибудь не очень обидные шуточки, порой даже скабрезные, но больше всех от них все равно доставалось Леше. А вот на танцах я была их королевой. Они наперебой приглашали меня, даже ссорились между собой.

Но как подступиться, чтобы не спугнуть их, мы с Розой не знали: если парни почуют, что мне очень нужно в Борисов, не согласятся специально, чтобы помучить.

Мы решили, что ехать надо на спор. Вещи никакие с собой не брать – чтобы не поняли, что я задумала. Только мою метрику, которую я обнаружила в комоде у тетки. На всякий случай.

Последний урок в тот день был военное дело – стреляли из винтовки. Я выстрелила и попала в восьмерку. Очень мне понравилось. А Роза и Оля попали просто в доску.

После уроков было классное собрание. Пашка до него взял со всех денег по две копейки и принес хлеба. Сидели ели. Я подсела к Симе и будто невзначай, шепотом, поинтересовалась:

– Скажи, а ты сможешь достать папиросы?

Сима, конечно, заинтересовался. Его притягивало запрещенное – это я давно заметила. Он словно специально нарушал все мыслимые и немыслимые запреты: когда учитель отворачивался – клал ноги на стол. Мать после танцев бегала, искала его по всей деревне, причитала – все бесполезно, он где-то шлялся еще полночи. На Симу ничего не действовало.

– Хорошенькое дело! А деньги?

– Есть.

– Откуда?

– Не твоего ума забота. Но одна пачка – твоя. Договорились?

Сима обиженно пожал плечами:

– Ну хорошо. Спрошу там.

Я знала, что Сима обязательно все расскажет Пашке и Владеку. Пашка-то был неплохим. Скорее слабым, вечно под влиянием этих двоих. А вот Владек был из них самым злобным, жестким. Я думаю, из-за отца. Тетка рассказала мне, что отца его раскулачила советская власть. После революции Вацлав Лобановский, отец Владека, оказался в городе, учился, завел семью, а в 1928-м его взяли за участие в политическом кружке. Отправили сначала на Соловки, а потом и на Беломорканал. Пять лет ни слуху ни духу не было. Потом он вернулся, семья к тому моменту уже от голода в деревню перебралась. Здесь Вацлав и остался, да не слишком удачно – в отстающих ходил, в стенгазетах его вечно чихвостили. Сейчас понимаю, что в глазах Владека я была советской девочкой из благополучной московской семьи и вызывала жгучую классовую ненависть, которую он не пытался скрывать. Но даже тогда, не понимая еще всей подоплеки, я была уверена: его жажда наживы могла победить любую ненависть. Верилось, что смогу обвести этих парней вокруг пальца и уехать в Москву – поминай как звали.

Как-то после уроков ко мне подошел Леша. Мы толком не общались после того случая с бойкотом. Может быть, он и жалел о своей минутной слабости, когда доверился мне, но все же лед между нами растаял.

– Зачем ты с этой бандой дружишь, Трофимова? В чем логика? Ты же хорошая девчонка, комсомолка.

– Ничего я не дружу.

– Постоянно вижу тебя с ними.

– И что?

– Ничего хорошего не получится. Они же волки. Ты не видишь, что ли?

– Нет. Мы просто разговариваем.

– Знаю я эти разговоры… До добра не доведут. Ты видела, как они смотрят на тебя? Мерзость!

Он осуждал меня. Я и сама знала, что эта троица – компания неподходящая. Но мне нужна была их помощь. Вырваться наконец отсюда! Леша был прав. Я знала, как это выглядело. Еще помнила маслянистые взгляды Гумерова. И мне стало стыдно, что Леша поучает меня, как какую-то несмышленую девчушку. Но я не хотела, чтобы кто-то отговаривал меня от моего плана: я сама знаю, что делаю! Я вспылила:

– Что тебе от меня надо? Зачем мне твои советы? С бандой не дружи. А с кем мне дружить? Тут нет никого, в этой вашей деревне. Только Роза. А эти – так… – Я махнула рукой.

– С кем угодно, только не с ними, – сказал Леша и отвел глаза.

Я подумала: какое ему дело до меня? Он терпеть не может Владека и его, как он сам выразился, банду – и этим все объясняется. Просто мужская ревность. Даже необязательно я этому Леше нравлюсь. Просто он не хочет, чтобы я была рядом с Владеком и его компанией. Я сказала:

– Хороший ты парень, Леша. Но это тебя не касается.

И ушла. Зачем я так с ним? Леша ничем не мог помочь мне. Наоборот. Я чувствовала, что, задержавшись там еще, в той деревне, захочу остаться. Лучше не привязываться, чтобы потом не тосковать, – так я думала тогда.

И вот на перемене подошел Сима и шепнул, что посылка доставлена, а после школы мы уже сидели и курили за клубом мои папиросы. Я и троица. Роза не курила, стояла рядом, но с подветренной стороны, чтобы не пропахнуть табаком.

Припекало апрельское солнце. Я задумалась: наверное, хорошо здесь летом? Запах свежескошенной травы, сладкий аромат цветущей липы… Но тут же отогнала эту мысль: нет, летом меня здесь не будет. Буду качаться в гамаке на даче, читать книжки и лопать яблоки. Мама испечет шарлотку, заварит чай с мятой и медом. Отец будет сидеть в кресле-качалке и читать газеты. Да, все сложится именно так.

Роза заговорила первой:

– А что, мальчики, правда или нет, что в Борисов ездили?

– Конечно, правда, – сразу завелся Сима. – Мы же сказали!

– И что, – не сдавалась Роза, – прям в сам город заехали? И вокзал видели?

– Так. А тебе, Аксельрод, зачем? – насторожился Владек.

Роза по-дурацки заулыбалась:

– Ну… я поезд не видела ни разу. И вот хотела спросить: большой он или как?

Симка заржал:

– Ну ты хлюндра… Зачем тебе поезд? Хорошенькое дело! Поезд…

Я подхватила:

– А что такого? Может же у человека быть такое желание? Может. Какие-то вы… не романтичные, что ли. Московские мальчики бы поняли.

– Так и шуруй к своим московским мальчикам, Трофимова! – огрызнулся Владек.

– Я же не критикую. Рассуждаю. Каждому свое, конечно.

– Ну конечно, может, и глупая у меня мечта, неосуществимая… – стала шмыгать носом Роза.

Я театрально обняла ее:

– Что ты, каждый имеет право на мечту. Скажи, Паша? Вот ты о чем мечтаешь?

Паша пожал плечами:

– Я? Да ни о чем.

Я замечала, что он старался не выделяться на фоне своих дружков. Стеснялся, что хочет окончить десять классов, учиться в институте, – никогда не заговаривал об этом, хотя все знали, что он будет поступать. Сима снова заржал:

– В городе он хочет учиться, подальше отсюда. Он же умный.

– Так. И девок городских щупать, – осклабился Владек.

– Ну и что? Хочу учиться дальше. Что такого? – огрызнулся наконец Паша. – Оценки хорошие, мать отпускает. Что мне – в колхоз трактористом идти?

– А чем плохо? Хорошенькое дело! – всполошился Сима.

Беседа явно пошла не туда. Они могли сейчас рассориться, и тогда нам пришлось бы снова придумывать, как заговорить про Борисов, но это уже было бы подозрительно. Я села между Пашей и Владеком и положила руки им на плечи:

– Погодите. Учеба учебой. Пашке еще поступить надо. Сейчас бы повеселиться! А то скучно живем.

– Да, все одно и то же. Когда будет такая возможность? Всем вместе! – подхватила Роза.

У Симы загорелись глаза:

– А что, если нам скататься в Борисов?

– Ой, правда? – закричала Роза.

– Ты не шутишь? – Я сделала такое умильное лицо, какое только могла.

– А неплохая идея, Аксельрод, – высказался Владек.

– Шустрые вы какие, – с сомнением покачал головой Паша. – Во-первых, там местов всего три, а нас пять. А во‐вторых, одно дело тут кататься, а другое – в Борисов. А ну как милиционер? Вам кататься, а мне отвечать? Ну-ну.

– Ну и что ж такого? – стал уговаривать Сима. – Один раз бывает!

Паша встал и заходил перед нами:

– Тут покатаемся, чтоб недалеко, – может, и сойдет.

– Мужской поступок – не всегда легко, – задумчиво сказала Роза.

– А вдруг и правда никогда больше не представится такой возможности? Как будет обидно! Будем вспоминать всю жизнь и жалеть! – увещевала я.

– Давай, – сказал Владек.

– Ну… попробую… – наконец согласился Паша.

– А когда? – вырвалось у меня.

– Ну… мож, в воскресенье? – с сомнением сказал Паша. – Когда выходной, да пораньше, на рассвете самом чтоб. Тогда, может, и успеем до Борисова доехать и сразу обратно.

– Только чур ты с нами танцуешь в субботу! – заговорил Сима. – Чтоб точно пришла, танцевала с каждым и без отказу? Договорились?

Я обрадовалась: уже в воскресенье! Но виду не подала. Танцы так танцы. Заодно Лешу увижу в последний раз. Сказать ли ему что-нибудь на прощание?

– Конечно, Симочка! Потанцуем!

– А мне нравится, когда меня Симочкой называют. – Он заулыбался.

Бежала домой, не чувствуя ног от радости. Даже тетка, которой, казалось, никогда не было до меня дела, насторожилась: чегой гэта ты развесялилася?

Мне было хорошо: представляла себе, как приеду в Москву, доберусь до дома на Ульяновской, как позвоню в дверь, как удивится мать. Мама. Будет охать, кормить меня, поить чаем. Уговорю ее не звонить отцу, а дождаться его с работы. Как он придет и как будет рад мне. Молча обнимет, прижмет к себе и скажет: «Ну и ну, Нинон. А я как раз собирался посылать за тобой Федотыча». А потом посадит рядом и будет молча смотреть, любоваться. Я скажу: «Папка, я должна все-все рассказать тебе про Гумерова». А он ответит: «Я уже все знаю. Мерзавец человек. Ты прости меня, Нинка. Так уж получилось. Но теперь будем жить как прежде». Я стала думать про Киру с Татой, про Муру, но ничего хорошего не получалось. Уже не могла представить, что после всего мы дружим, как прежде. Теперь, когда я узнала, что такое настоящая дружба с Розой. Я чувствовала вину, что была недостаточно откровенна с ней. Не рассказала всей правды, почему оказалась в деревне, но мне было мучительно стыдно даже думать о том, как я признаюсь Розе про Гумерова и что она на это мне скажет. Чистая, светлая Роза.

Вечером, пока тетка доила корову, я взяла голубое шерстяное платье с вафлями, туфли на каблуке и на следующий день решила отнести их Розе.

Роза как раз собиралась идти в школу, мы встретились в дверях. Я заговорила первой:

– Вот, Роза. Не хочу тетке оставлять – ей ни к чему.

Роза, конечно, отказывалась, но я знала, что эти вещи ей нравятся и точно пригодятся. Убеждала ее:

– Поедешь в Борисов, будешь на свидания ходить.

Под конец Роза сдалась:

– Мне будет очень приятно. Ведь это как память о тебе.

Я так стремилась домой, что совсем не думала о чувствах Розы, о том, что она будет скучать. Вспомнила только про платье, эгоистка! Я поняла, что тоже буду скучать по ней, моей лучшей подруге, и стала мечтать вслух, как мой отец поможет с документами, как вызову ее к себе, в Москву. Будем жить вдвоем в моей комнате, вместе учиться. И с учебой помогу, поступит в институт. Я быстро-быстро убеждала ее и себя и даже сама поверила, что именно так все и будет. Но Роза просто обняла меня:

– Никуда не хочу, пойми. Мне нравится мысль, что отучусь, выйду замуж, нарожаю детей. Я не активистка, как ты. И комсомолка из меня так себе. Ничего такого не надо. Только чтобы все были здоровы, сыты. Ты – другая, яркая. И у тебя обязательно будет необычная жизнь: будешь разъезжать по всей стране, писать заметки. Станешь знаменитой. А мне достаточно и этого.

Я еще больше зауважала Розу за эти слова. Она точно знала, чего хочет. Синицы в руках ей было достаточно – мне это в ней нравилось. Цельность характера, твердость и спокойствие. Она бы точно не поддалась никакому Гумерову, никакие посиделки с Мурой ее бы не прельстили. Такой была Роза. Сейчас, когда ее давно нет, я могу сказать, что она была лучшим человеком, которого я повстречала в своей жизни.

В тот день мне оставалось последнее дело: попрощаться с Лешей. После того как он пришел ко мне поговорить, а я грубо обошлась с ним, он снова закрылся, делал вид, что не замечает меня. Мне не было обидно – я все понимала. Но и он заслуживал объяснения. Попросила его остаться после уроков – якобы не поняла объяснений учителя. Леша равнодушно пожал плечами, но согласился.

– Так что ты хотела, Трофимова?

– Я не по поводу уроков.

– А что? – Зрачки у Леши сузились, глаза стали колючими. Он весь сжался, как перед ударом.

– Ты сказал мне в прошлый раз не дружить с этими…

– Но ты не захотела меня слушать. Забудь.

– Понимаешь… Я бы хотела дружить с тобой.

Леша хотел что-то возразить, но я перебила его:

– Нет, правда. Но…

– Не хочешь ссориться с «этими»?

– Нет, не в этом дело… Они… ну просто так. Просто. Понимаешь, я скоро уеду. В Москву.

Леша помрачнел:

– За тобой отец приезжает? Ты уже знаешь когда?

– Не знаю точно, но скоро.

– Ты получила письмо? Тебе тетка сказала? – настаивал он.

– Не могу тебе сказать, Леша. Просто скоро меня здесь не будет. Если бы все складывалось по-другому, обещаю тебе, клянусь, что мы бы дружили.

– Ну что ж…

– Я надеюсь, ты не расстроился.

– Ты, что ли, расстроилась?

– Ну… мне тяжело будет расставаться.

– Да что ты об этом знаешь? Ты – девочка из столицы, дочь начальника. У тебя все есть. Для тебя все дороги открыты. Что ты знаешь про тяготы?

– Я знаю, Леша.

– А мне кажется, что ничего ты не знаешь. Откуда? А еще ты бесчувственная, как они все.

– Нет, неправда! Зачем ты так говоришь?

– Потому что я правда так думаю. И раз уж собралась уезжать – уезжай. Не понимаю, зачем вообще ты со мной заговорила!

С этими словами Леша вышел из класса. Я села за парту. Все чувства смешались. Что это было? Больше всего на свете мне хотелось уехать, сделать так, чтобы все осталось позади. Но только не люди, которых я здесь встретила. Роза и Леша – они были настоящими. Они переживали из-за предстоящей разлуки со мной. Это было искренне. Никто из моей прошлой жизни не был таким же искренним со мной. Никто не выразил ни малейшего сожаления, ни сочувствия, когда я попала в эту гнусную историю с Гумеровым. Я ощутила, что теряю что-то очень важное в моей жизни. Что-то очень ценное. Моя решимость уехать во чтобы то ни стало пошатнулась. Мне стало невыносимо сидеть в этом классе, думать о Розе, о Леше. И стыдно было, что я не говорила им всей правды. Радости от предстоящего отъезда уже не испытывала: тоска терзала меня. Тоска и предчувствие скорой потери.

Глава 12

На танцы пришла с тяжелым сердцем, поглощенная своими мыслями, воспоминаниями о том, как прощалась с Розой и Лешей.

Леша, как всегда, был в клубе. Он не смотрел на меня, но я чувствовала его обиду. Я понимала, что единственное, что могло исправить отношения между нами, – это если бы я сказала ему правду, что уезжаю прямо завтра. Но я не могла. А зря. Возможно, это спасло бы меня.

Троица уже дожидалась. Пашка как-то особенно счастливо и немного глупо улыбался, Владек изображал спокойствие и даже безразличие, а Сима не мог сдержать своего нетерпения. Мы немного потанцевали, и Сима позвал меня выйти из клуба и уже на улице показал в сторону амбара:

– Сюрприз!

Я подумала: неужели сейчас поедем? В ночь? А где же Роза? Ее не могли отпустить из дома так поздно.

Мы зашли за угол, Владек с таинственным видом вытащил какой-то мешок, запрятанный за изгородью:

– Ну, Трофимова, отметим нашу дружбу!

Я испугалась:

– Пить? Я не пью, вы что, ребята!

– Хорошенькое дело! – возмутился Сима. – Мы специально для тебя! Пашка самогона достал, Владек – сала.

– Да я все равно не пью!

Владек ткнул Пашу в спину, и тот сказал:

– Как же так? Я всем рискую. Завтра мотоцикл, между прочим, беру, катаю.

– А еще Симочкой называла! – надулся Сима.

– Брезгуешь с нами выпить? – осклабился Владек. – Ты лучше нас? Так, что ли?

Я сдалась:

– Хорошо, конечно, выпью. Но чуть-чуть.

Сима обрадованно плеснул мне что-то в стакан из бутылки:

– Другое дело! Мы же друзья?

Я вспомнила Розу и Лешу. Сердце защемило:

– Конечно, друзья.

Выпила. Дыхание перехватило – это было какое-то вонючее горькое пойло. Не вино и не шампанское, которые я пробовала в Москве. Паша тут же подал кусок хлеба с салом. Я зажевала, пытаясь избавиться от этого неприятного вкуса во рту. Голова затуманилась, ноги размякли. Ребята тоже выпили, принялись жевать.

– Молодец, Трофимова! – одобрил Владек. – Я знал, что ты отличная девчонка! Наша!

Паша обнял меня за плечи:

– Как хорошо, что ты к нам приехала!

– Сразу веселей стало, – согласился Сима. – А танцуешь ты лучше всех.

– И вообще ты самая красивая, – заулыбался Паша и снова плеснул мне этого пойла.

Я растрогалась. Сколько чудесных друзей у меня здесь появилось! И эти трое, да, со своими недостатками, но как хорошо ко мне отнеслись. В старой школе никто не ценил меня по-настоящему. Была как все. Ничем не выделялась. Грудь маленькая. А здесь я всем нравилась, всех интересовала. Парни по-особенному смотрели на меня. Пытались ухаживать. Заметив, что мне стало холодно, Паша снял свое пальто и бережно набросил мне на плечи. Я готова была расплакаться. Мне стало стыдно, что собиралась их использовать. Заезжая гастролерша-обманщица. Мне тут же захотелось признаться, рассказать им обо всем. Я была уверена, что, выслушав меня, они скажут: «Ну что ты, Нинка, сразу нам не доверилась? Мы бы давно тебе помогли! Убери свои деньги, как ты вообще такое могла подумать про нас».

– Ребята… Какие вы… Какие же вы все!

Мы выпили еще. Владек обнял меня:

– Что-то ты замерзла, Трофимова, дрожишь. Как бы не заболела? А то давай в амбар зайдем?

Стало моросить. Паша схватил бутыль и закуску. Сима суетливо открыл двери амбара. Владек со словами «осторожно, не упади» увлек меня в темноту. Все это показалось мне естественным – мы просто спрятались от дождя. Я чувствовала, что обо мне заботятся, что я нахожусь в центре внимания. В амбаре было темно и пахло зерном. У меня закружилась голова, я пошатнулась, но меня тут же подхватили чьи-то руки – и вот уже я лежала на каком-то пыльном мешке и кто-то расстегивал на мне пальто. Помню, как сказала:

– Ребята, ну вы что? Я здесь спать не могу – отведите меня к тетке.

Владек хохотнул:

– Какой сон, Трофимова!

– Хорошенькое дело – спать собралась, – хмыкнул Сима.

Помню, как подумала: вот тетка мне задаст, что напилась. Как же меня так угораздило? Вот беда!

Но тут я почувствовала, что кто-то задирает на мне юбку. Я закричала:

– Ребята, вы что? Хватит шутки шутить! Не смешно!

– Мы так не договаривались, Владьк… – испуганно прошептал Пашка.

– Владька, пошутили, и хватит, – пролепетал Сима.

Владек прорычал каким-то не своим, звериным голосом:

– А ну, держите, падлы, я сказал!

Только тогда мне стало страшно. До этого момента я не ощущала угрозы со стороны этой троицы, не придавала значения их скользким шуточкам, намекам. Они для меня были всего лишь орудием для достижения моей цели – оказаться в Москве. И я просчиталась.

Стала дергаться, вырываться, но все напрасно – чьи-то руки держали меня. Другие – зажимали мне рот. Ничего не было видно. Я услышала испуганный голос Симы: «Не смешно уже! Я пойду!» Это он держал мои руки над головой, но так и не ушел. И вот уже на мне затрещали трусы. Помню этот страшный треск до сих пор. Будто одновременно что-то оборвалось во мне: надежда, что все обойдется. Меня вырвало на чьи-то руки. Паша чертыхнулся – вот кто зажимал мне рот.

Я услышала грязные ругательства. Владек. А дальше… Хотела бы рассказать про чудесное спасение, но его не случилось. Я была как в забытьи – и несколько раз теряла сознание.

Мне тяжело вспоминать, но давно надо было рассказать эту историю до конца, всю правду. Так что придется написать и это. Не бойся, я избавлю тебя от подробностей – они ни к чему.

Владек на прощание схватил меня за волосы и прошипел: «Попробуй кому-нибудь расскажи, курва! Все про тебя, падла, знаю! Ты сама нарывалась, сука, хвостом крутила!»

Я лежала в пыльном амбаре и винила себя во всем. Все правда – надо было быть осмотрительней. Не дразнить зверя. Леша предупреждал меня, а я не слушала и кокетничала с каждым из них, не задумываясь о последствиях.

Вскоре у дверей амбара послышался голос. Это был Леша. Он звал меня. Мне было стыдно откликаться, стыдно, что он увидит меня такую. Но в то же время было так больно, так плохо, что больше не могла оставаться там одна. И я отозвалась. Леша вошел, зажег спичку:

– Нинка? Я искал тебя. Никто не видел, как ты уходила. Пропала – и все…

Я заплакала:

– Лешка, миленький, никому не говори…

Он зажег новую спичку, потом еще одну, еще… Я закрыла лицо руками, чтобы не видеть его.

– Кто?

– Ты знаешь кто…

– Да как же так, Нинка! Я же предупреждал! Сейчас милиционера позову, он их…

Я представила, как все это будет. Дознания, разговоры. И про это рано или поздно узнает отец. И все после истории с Гумеровым. Милый папа… Мама… Зачем им такое горе?

Стала умолять Лешу:

– Лешенька, миленький, не надо… Я сама виновата.

– Да что же это? Пусть безнаказанно? В чем логика?

– Не говори… Прошу… Что я папке скажу? Как он переживет?

И где-то в глубине мелькнула страшная мысль: после такого он никогда не заберет меня отсюда.

Леша долго не соглашался, но мне удалось его убедить, что так будет лучше. Он помог мне подняться, застегнуть пальто. Несколько пуговиц было оторвано, и мы не смогли их найти в темноте. Волосы растрепались – я повязала платок. Идти было больно. Леша взял меня под руку и повел к тетке. У калитки сказал:

– Слушай. Ты не думай, что ты для меня теперь какая-то… второй сорт. Ты как была – такой и осталась. Я по-прежнему тебя уважаю. Поняла?

Я всхлипнула:

– Поняла…

– И если ты передумаешь… Чтобы я им в морду надавал. Или чтобы в милицию пошел – ты только скажи.

Я распрощалась с Лешей и потащилась в дом. Как и опасалась, тетка не спала, ждала меня. Зажгла лампу. Увидев, стала ругаться:

– Дак что ж гэта? Усе пальто изодрано, никуда не годное! Подралась, что ли?

– Ничего.

– И пуговиц нету…

– Новые перешью. Отпорю с другого чего и перешью.

Хотела пойти лечь, но тетка все не пускала меня:

– А чего гэта юбка у тябе грязная уся?

– Да так… Упала…

Я сняла платок. Тетка теперь – моя союзница. Если захочет, чтобы я уехала, освободила ее – должна мне помочь.

– Ай что ж гэта? – Тетка в ужасе отскочила от меня.

– Я. Упала. Вы поняли?

Тетка заголосила, прикрывая лицо руками:

– Ай моя ж ты деточка! А кто ж гэта зробил? Ай-ай-ай… А что люди скажуть? Як же ж на глаза кому показаться?

Я молча взяла ведро воды, поставила в печь и принялась ее растапливать: надо было вымыться. Тетка все голосила, как по покойнику, но уже тихо: очевидно, боялась разбудить соседей. Пока печь топилась, я села на кровать. Что же делать дальше?

– Алеся Ахремовна, ничего ваши люди не узнают. Мы им не скажем.

– Як не узнають?

– Те… ну, тот… который… болтать побоится. А я тоже никому не скажу. Но и вы молчать должны. И папе ничего не говорите. Чтоб он не узнал.

– Дак як же ж?

– А узнает, – твердо продолжала я, – головы вам не сносить.

Тетка от неожиданности икнула:

– А что ж я матери твоей скажу? Як в глаза погляжу?

– Не узнает она. Было – и было.

– Ну, девка, можа, ты и права, – вздохнула с облегчением тетка. – Тут уж не исправишь.

– Тем более зачем говорить?

– Но все ж я тябе на танцы эти отпускала.

– Я сама виновата.

– Конечно, сама. Сучка не захочет – кобель не вскочит. Так-то оно так. Но ты мне скажи хоть – кто?

– Не надо вам этого знать.

Тетка сходила в сени и принесла мне стакан парного молока, в котором что-то плавало:

– На-тка, выпей.

– Что это?

– Ну, это… Чтоб последствий не было.

– Молоко?

– Так, с сулемой и порохом.

– Отрава?

– Никто еще не помер, пей! Зато действует.

Я выпила это пойло. Мне было все равно: умру – не умру. Может, и к лучшему. Тетка повздыхала, налила мне горячей воды в корыто, помогла мыться. Увидев мои ноги, снова принялась всхлипывать. Это странно, но тогда я думала: как же так – не отвезли меня до станции? Жалела только об этом. Будто чувства все отшибло, как во сне ходила. Потом, может через неделю, прошибло меня. Тогда уж я поплакала как следует.

В воскресенье утром, еще только рассвело, прибежала Роза, тихонько постучала мне в окно. Я накинула шерстяной платок и вышла к ней в сени.

– Ты почему дома? И где ребята? Никто не пришел. Мы не едем?

Тетка выглянула из хаты:

– Пускай заходит – чаго стоять мерзнуть? А я пока корову подою, свиней покормлю.

Я привела Розу в дом и рассказала ей все, как было, ничего не утаив. Роза обняла меня и слушала, не перебивая. А когда я дошла до того, что случилось в амбаре, она взяла меня за руку и крепко сжала ее. Я говорила, говорила… И знаешь, мне было очень и очень стыдно за себя. Именно стыдно. А троицу я в тот момент не обвиняла. Скорее только за то, что не отвезли меня в Борисов. Странно, правда? Но так оно и было.

Выслушав меня, Роза ни в чем меня не обвинила и тоже сперва предложила идти в милицию, но потом согласилась:

– Милиционер к тому же Олькин папаша. С Пашкиной мамкой погуливает. Не будет толку.

Я была рада, что Роза поддержала меня и ни в чем не упрекнула. Наоборот, сказала:

– Это я должна была предвидеть… Должна была догадаться…

– Откуда же ты знала?

– …но подумала, что и хорошо, что ты им так нравишься. Зато мы их сможем уговорить на Борисов…

– Ты не виновата. Я сама их поощряла.

– Говорил мне отец – будь осторожна с мужчинами. Не танцуй при них, никуда не ходи. Я все думала, глупый он, отсталый, неграмотный, но слушалась из уважения. А теперь вижу: прав он был!

– А мой отец доверял мне. Зря…

– Не зря, Нинка! Это они во всем виноваты! А ты – самая чистая и честная из всех, кого я знаю!

Ах, как тяжело мне было это слышать! И я рассказала Розе про Гумерова. Я увидела, как она вздрогнула, как округлились ее глаза, но, выслушав, она сказала:

– Нет, Нина. Я не поменяла моего мнения о тебе. Каждый может ошибаться, и ты тоже. Никто не услышит от меня твоего секрета, и мы будем дружить, как и прежде.

Не могу передать, как я была благодарна Розе за ее слова. Как бы мне ни было плохо тогда, она меня очень поддержала.

Вернулась тетка – и Роза засобиралась домой. Но тетка, всегда такая неприветливая, вдруг предложила Розе:

– Дак ты посиди еще.

Я поняла, что тетка не хотела оставаться со мной наедине, ей это было тягостно, неловко. Да и мне радости от ее вздохов было мало. Я уговорила Розу задержаться еще немного, и пока она сидела со мной, держала меня за руку, так мне было легче.

В понедельник идти в школу совсем не хотелось. Даже тетка вздыхала: мож, не надо сегодня? Дома посиди. Я решила было сказаться больной, мне и правда было очень плохо, но в последний момент передумала: чего мне бояться? Что они мне теперь сделают? Почему мне должно быть стыдно, а им – нет? Я – Нина Трофимова, девочка из Москвы. А они – деревенская шпана. Им не запугать меня.

Вошла в класс перед самым звонком. Все уже ждали урока на своих местах, только Леша притащил откуда-то парту и сидел теперь один, позади всех. Когда я вошла, он поднялся, хотел что-то сказать, но передумал и вернулся обратно. Глаз у него распух. Эх, Леша…

При виде меня Владек с Симой сделали вид, что разговаривают. Оба взъерошенные, Владек пытался приладить оторванный рукав пиджака, а Сима прижимал к носу тряпицу – у него шла кровь. Паша сидел весь красный, избегая встретиться со мной взглядом. Гражина и Оля испуганно замерли, уставившись в парту. Я поняла, что все всё уже знают.

Роза сидела, закрыв лицо ладонями, плечи ее беззвучно вздрагивали. Она чуть слышно прошептала:

– Голова не варит… Как в доску. Что делать? Все знают. Не знаю откуда. Мне кажется, Владек бахвалиться стал. А теперь вот передрались. Ты бы слышала, что они друг другу наговорили…

Я попыталась успокоить Розу:

– Рано или поздно все равно бы узнали.

Оля обернулась ко мне и зашептала:

– Скажи, что это неправда. Зачем ты на наших мальчиков наговариваешь? Врешь зачем?

Гражина поддержала ее:

– Если ты сама такая, не значит, что и все такие, как ты.

– Ты просто внимания хочешь – все тебе мало, – добавила Оля.

Я молчала. Что было говорить? Гражина пожала плечами и сказала Оле, чтобы все слышали:

– Приличные люди теперь с ней и слова не скажут.

Роза закричала:

– Ты ничего не знаешь! Замолчи! – Она вскочила. – Замолчите вы все!

– Хорошенькое дело – как будто мы виноватые! – возмутился Сима.

Роза размахнулась, чтобы ударить Симу, но я перехватила ее руку:

– Успокойся, не надо… Ты ни при чем.

Вошел учитель истории. Он был взволнован, долго не мог разложить учебники на столе, открыть журнал на нужной странице – руки тряслись. И этот уже в курсе – подумала я. Спросил меня:

– Нина… Мне сказали, ты… заболела? Ты не хочешь пойти домой?

– Нет, Владимир Михайлович, я не заболела. Не надо.

– Ну, хорошо, хорошо.

Он начал урок, но я не слушала. Мне было страшно, что же будет дальше, на перемене. Но перемены не было. Сразу после звонка историк сказал:

– Так. В вашем классе уроков сегодня не будет – идите домой. Нина, задержись ненадолго. Леша Синицын – дождись в коридоре, понял? А вы трое – он показал на «троицу» – к директору.

Все вышли. Я заметила тревожный взгляд Паши и злорадную улыбку Владека. Проходя мимо, он шепнул:

– Ты даже не целка – что теперь комедию ломаешь!

Когда все ушли, историк устало опустился на стул, снял очки и стал тереть переносицу.

– Вот что, Нина. Пошли слухи… Скажи, это правда, что… Ну в общем, это неправда?

Я не знала, что сказать. Внезапно стало жаль тетку. Живет, всего боится. Я же ей сказала, что никто не узнает, а теперь как?

– Так что, Нина? Не молчи.

– Не знаю, что сказать, Владимир Михайлович.

– Ситуация очень непростая. Ты очень недолго учишься в нашей школе, но за то время, что я тебя знаю… Н-да… И мне кажется, что обычно хорошо разбираюсь в людях. Так вот думаю, что ты не способна такое придумать. Скажи мне, я прав?

– Владимир Михайлович, я не хочу об этом говорить. Мне не нужна ваша помощь. Пусть просто оставят меня в покое.

– Н-да, девочка… Что ты собираешься делать?

– Ничего.

– Послушай… Ты, может быть, не привыкла еще здесь. Но пойми – это деревня. Здесь все по-другому. Люди станут говорить. Уже говорят. Это поменяет отношение к тебе. Люди в деревне могут быть очень злыми, поверь мне. Я это точно знаю.

Я упиралась:

– Меня это не волнует. Я здесь все равно временно.

– Но есть же справедливость. Милиция, суд. Зло должно быть наказано. Н-да. Хотя как историку мне, наверное, странно так говорить… Н-да. Ты уедешь, но они, почувствовав свою безнаказанность, кем они станут?

Я не выдержала и закричала:

– Какое мне дело до них?! Да пусть хоть сдохнут все! Хоть в тюрьму всех пересажают – мне все равно. Я не хочу никого видеть, просто хочу покоя!

В дверь постучали. В класс, обмахивая вспотевшее лицо платком, зашел директор.

– Обсуждаете уже? Эх, ситуация…

Историк сказал:

– Милицию не хочет.

Директор развел руками:

– Это, конечно, скандал на всю область, что уж говорить.

– Но решать ей, – вмешался историк.

Директор снова вытер лицо платком:

– Так-то оно так. Но нам что делать? Эти два в комсомоле не состоят – из школы их выгонять перед концом года? А Пашке это вообще волчий билет – куда он поступит? Эх, сломана жизнь у парня. Так ты скажи кто. Хоть нам скажи, а то они молчат. Вон – сидят в моем кабинете.

Я молчала. Что было говорить? Было невыносимо стыдно.

Директор предположил:

– Владек? И запугал остальных, чтоб молчали?

Я ничего не говорила.

– Эх, все равно как соучастники пойдут… – сказал директор и вышел.

Историк помолчал, а потом спросил:

– Скажи, как скоро отец твой приедет? Он же собирается забрать тебя обратно?

– Не знаю… – призналась я.

– Может, дать ему телеграмму? Чтобы приехал за тобой?

Мои чувства смешались. С одной стороны, мне захотелось крикнуть: да! Пусть поскорее заберет меня отсюда! С другой – вот получит он телеграмму, приедет, узнает обо всем. А дальше? Вторая история, да еще какая…

– Нет, ни в коем случае. Папу нельзя беспокоить – у него сердце больное. Ни в коем случае нельзя ему рассказывать! И насчет милиции – не надо ничего. Не зовите вы никого.

– Тут я ничего сказать тебе не могу – не от меня зависит. Ну хочешь… Или вот как… Вот что я могу для тебя сделать: дам тебе все книжки, всем обеспечу – заниматься будешь дома, а в школу придешь только на контрольные? Это я с директором договорюсь сейчас. До испытаний всего ничего. Где надо непонятное объяснить – придешь позаниматься после уроков. Как?

И я подумала: мне не надо будет выходить из дома – какое облегчение. И с радостью, едва сдерживая слезы, согласилась.

Историк улыбнулся:

– Н-да… Так будет лучше. Я надеюсь, по крайней мере.

– А можно я буду приходить к вам домой, не в школу? – Мне было неуютно здесь, я подумала, что все равно могу встретиться здесь с кем-то из троицы.

Но историк нахмурился:

– Понимаешь, Нина. Я ведь живу один. И после того, что случилось, может быть нехорошо… Я же говорил тебе – в деревне свои правила. Одним словом, лучше здесь, в школе. – Он выглянул в коридор. – Синицын, проводи Нину домой!

Глава 13

Мы шли по улице. Ласково грело весеннее солнце. Повсюду желтели одуванчики, у плетней зазеленела молодая крапива. Я вдруг, за всей этой серой пеленой, заметила это. Мне подумалось, что, может быть, пройдет время и все забудется. Будет такая же весна, а я и не вспомню. Я буду идти по Чистым прудам в легком пальто и в туфлях на каблуке. И если в разговоре возникнет что-нибудь про Минск или Белоруссию, я нахмурю лоб: «Что? Белоруссия? Никогда не была». И ничего при этом не почувствую.

Леша сказал:

– Знаешь, Нина. Давай дружить. Я, ты и Роза. Что нам эти придурки!

Я молчала. Что станут говорить в деревне про хорошего мальчика Лешу? Что скажет его партийный папа?

– Нет, правда. Ты хорошая девчонка. Помнишь, я пластинку разбил? Я в ту минуту как раз и понял, что ты мне нравишься.

Я почувствовала, что время для таких разговоров совсем неподходящее. Я этого сейчас не хотела. Ни любви, ни чувств, вообще ничего. Только спокойствия и одиночества.

– Леша…

– Подожди. Я хочу объяснить – послушай логику – про тебя никто и слова плохого не скажет. Не посмеет. Я всем рты позакрываю.

– Леша… Ты очень и очень хороший. Но ты не должен исправлять… Я сама виновата.

– Эти люди – их просто не будет. Как страшный сон. Что они тебе? Я давно понял – что просто надо пережить все это детство, дождаться взрослости, когда все зависит только от тебя, понимаешь? Я никому не говорил никогда. Но, как тебе сказать… В общем, после смерти матери отец оставил меня, не захотел заниматься мной. Я ведь до пяти лет в доме ребенка жил. Это потом он женился, забрал меня.

– Не знала. Тебе было так трудно, наверное…

Но Леша, не слушая меня, продолжал:

– Я все понял тогда, еще в доме ребенка. Можно рассчитывать только на себя. И главное – дождаться, когда не будешь ни от кого зависеть. Когда сам можешь решать. Нам с тобой осталось немного, капельку – и ты увидишь, как все изменится. Не твой отец будет решать, где тебе быть, а ты сама. И люди эти – они просто испарятся из твоей жизни.

Мы подошли к дому тетки. Я беспокоилась за Лешу, не хотела, чтобы его видели со мной. Прощаясь, Леша недолго подержал меня за руку. Его рука была горячей. И я подумала: как и его сердце. Почувствовала, что не осталась одна со своим горем, что Леша всей душой болеет за меня, и мне стало хоть чуточку, но легче.

На другой стороне улицы остановилась машина. Из нее вышли Лешин отец и милиционер Дзюба – Олин отец. Все друг друга, конечно, знали в той деревне.

Лешин отец по-доброму улыбнулся мне:

– Здравствуй, Нина. – И кивнул Леше: – Пойдем, дело одно есть.

Леша, как мне показалось, напрягся и пошел вслед за отцом. Я совсем по-другому теперь отнеслась к Лешиному отцу. И его улыбка не казалась мне такой же искренней и доброй, как раньше.

Старшего Дзюбу я тоже уже встречала: белобрысый толстяк с выпученными влажными глазами. Он вразвалочку, поглаживая усы, подошел ко мне:

– Ну сканда-а-ал. Сканда-а-ал. Баба хвостом мелет, да никто ей не верит. Здесь побалакаем или в хату зайдем? Здесь. Мне тут рассказали… Ну надо ж… Сколько работаю… Как же ж тебя угораздило так? Может, ты что не так сделала, пококетничала там, позаигрывала? Ну, как обычно у вас бывает? А они не поняли? Парни – что с них взять?

Какой же он был противный! Не увидела я в нем сочувствия, лишь интерес: он лопался от праздного любопытства и не мог этого скрыть. Совсем не жажда справедливости двигала им. Я поняла, что, расскажи я хоть что-то, он ухватится за меня, как паук, и будет допытываться о подробностях, смаковать их, прикрываясь своей должностью, а к вечеру вся деревня загудит, как улей, получив новую пищу – свежие сплетни.

Милиционер, подтверждая мои мысли, шепотком доверительно заговорил:

– Ты пойми, мне надо все-все знать. Работа у меня такая. Ты мне все расскажи, как было, и виноватые, гады эти… – тут он потряс кулаком куда-то в сторону, – будут наказаны по всей, можно сказать, строгости!

Я молчала.

– Мне надо все-все знать, – повторил он. – Работа такая. Ты мне скажи. У тебя ж уже были ну… как сказать-то… мужчины? – И, увидев мои удивленные глаза, добавил: – Работа такая у меня. Ты девка видная. Из Москвы. А у вас там черт-те что. Преступники. Не то что у нас. Так в деревне балабонят, что… Ну что и раньше… Так что?

– Я заявление писать не буду, – отрезала я.

Он опешил:

– Как не будешь?

– Не буду, и все.

– Жалеешь кого или боишься, что ли?

Я стояла на своем:

– Просто не хочу. Не было ничего.

– Ты не хочешь, чтобы наказали, что ли? По этому Лобановскому давно, конечно, тюрьма плачет. Да все по возрасту не подходил. А тут дело такое, – он хохотнул, – интимное.

– Не буду писать.

– Слушай. – Он придвинулся ко мне, и от него пахнуло дешевым одеколоном: – Мне и лучше – работы меньше. Но ты мне-то хоть расскажи? Мне ж все равно надо знать. Так сказать, на будущее чтобы. И работа такая у меня.

Я молчала. Мне хотелось сбежать от него, но проклятое воспитание, слова отца, что нельзя грубить взрослым, звучали у меня в ушах. Ты знаешь, Лиза, если человек старше тебя, но ведет себя с тобой без уважения – не терпи. Это я тебе, твоя бабушка, разрешаю. Не повторяй моих ошибок.

А он все продолжал:

– Но ты точно потом не передумаешь? Не будет потом проблем-то у меня?

– Не будет.

Он придвинулся еще ближе:

– Ты мне только скажи, ну просто мне – который? Или все трое? – Он подмигнул.

– Никто, – ответила я.

– А может, и правильно. Разбитого не склеишь, да? Все равно видать. – Он неприятно захохотал и, посвистывая, пошел к машине.

Я вошла в дом. За пустым столом сидела хмурая тетка. Рядом плакала, утираясь платочком, бледная женщина. Уже видела ее – она была продавщицей в магазине. Пашкина мать.

Тетка кивнула мне:

– Садись, разговор есть.

Я, конечно, не думала, что будет легко, но прихода Пашкиной матери не ожидала. Подумала: сейчас начнет обвинять меня.

Женщина повсхлипывала и начала:

– Люди балаболят… А Пашка мой молчит как не знаю кто…

Тетка принесла ей воды и вмешалась:

– Ну будзе, Пелагея.

– Паша у меня вумный. Слабохарактерный только. Ото ж батька-покойник. Как выпить зовут – и нет его. Пьянка и сгубила. Я ж сама Пашку-то ро́стила. Ничего не жалела, последний кусок. Легко ль мне пришлось? Эх, грех… – Пелагея замолчала.

Я спросила тетку:

– Можно я пойду лягу? Зачем это все выслушивать?

Но тетка вздохнула:

– Сядь. Не убудзе. Перад людзьми няудобна.

– Ты ж пойми, девонька, – продолжала Пелагея, – он неплохой же, Пашка мой. Дружки это его. Уж сколько раз я говорила, и кричала, и уговаривала – брось ты их, добра не будет. И что – так и вышло. Все Владек с евреем этим. Поляк этот – черт. Как земля носит? Что он, что батька его.

Я не выдержала:

– Зачем вы мне говорите это?

– Так Пашка-то… Молчит как не знаю кто. Но что ж это? Как ни крути – а институт теперь – тю? Я так понимаю?

Пелагея снова заплакала. Тетка стала утешать:

– Ты, Пелагея, не спеши. Не гони коней-то.

Пелагея помялась и шепотом спросила тетку:

– Как бы она того… не понесла?

Тетка перекрестилась:

– Господь милует. Управимся як-небудзь.

Пелагея вздохнула с облегчением и снова принялась за свое:

– Ты, девонька, тока в милицию не ходи, я тебя прошу. Хочешь – на колени встану. – Наконец Пелагея сказала, ради чего пришла, и вправду собралась упасть на колени, но тетка ее удержала:

– Будзе табе! Не пойдзе яна!

– А то что ж – тюрьма? Что ж я его ро́стила? Один он у меня, Пашка…

– Не пойдзе яна, говорю! – Тетка начала злиться.

Но Пелагее было мало:

– А жениться – так тож где справедливость? Он не один же, Пашка… А все поляк этот подбивал! Он, черт! И жиденыш…

– Ты про что гэта толкуешь? – удивилась тетка.

– Ну так кому из них жениться? Пашке, что ли?

– Ну!

– Так не один же он! А поляк? А жид? Где справедливость?

– Як не один? Не один? – Тетка вскочила и уставилась на меня, прижав руку к сердцу.

– Можно я пойду лягу? – сказала я.

– Так ты не знала? – изумилась Пелагея. – А кто ж тогда разнес?

Тетка запричитала:

– Ай моя ж ты девочка! А что ж я мамке твоей скажу? Ай-ай-ай!

Пелагея, заметив, что тетка ей больше не союзник, деловито заговорила со мной:

– Ты, девонька, главное, в милицию не ходи. Добра не будет. Эх, грех…

– Да не пойду я…

– А насчет женитьбы… Ну на что он тебе, Пашка? Бесхарактерный он как не знаю кто. Тяжело ему будет на свете. И нельзя ему жениться – институт…

– А гэта самое – можно? – разозлилась тетка.

– Да какая женитьба? – не выдержала я.

– Так я и говорю. Еврей не женится – у них вера другая. И Фира ни в жисть не согласится. А Владек – может. Ты бы пошла сама, Алеся, к Лобановским. Глядишь, решили бы чего.

– Ну чего удумала? Мне и к Лобановским идти? – испугалась и перестала плакать тетка.

– Ну не мне ж?

– А кому?

– Дак вы сами промеж собой решите, который…

Этот разговор мне порядком надоел. Женихи, кто пойдет к Лобановскому. И никому не было дела до меня. До того, что со мной случилось. Я встала:

– Вот что. Не нужен мне никто. Не надо жениться. И с чего вы вообще это придумали? Мне шестнадцать лет вообще-то.

– Ну кто-то ж теперь должен? Положено у нас вроде как, – удивилась Пелагея. – Как же ты потом?

– Как-то, – огрызнулась я. – Уж не с Пашкой вашим.

– Странная ты какая… Паша в институт, между прочим…

– Уж какая есть. – Я поняла, что только так можно выставить отсюда Пелагею.

– Паша, может быть, ученым видным станет – так директор сказал.

– Не нужен мне ваш Паша!

– Ну так я пойду? – Пелагея поднялась из-за стола. Но не радостная, а скорее разочарованная. Кто-то посмел не восхититься ее Пашкой.

Тетка стала ее выпроваживать:

– Ты иди, иди, Пелагея. Придумала – к Лобановским мне самой идти.

Уже в дверях Пелагея сказала тетке:

– Не хотела тебе говорить, Алеся, но девка твоя какая-то как будто того… – и покрутила пальцем у виска.

– Что того?

– Не пойму, что надо ей… Странная…

– Ой дак ты иди ужо. Разберемся без тябе, – проворчала тетка.

Закрыв дверь, она села рядом:

– Ох, беда-беда… Что люди скажуть?

Тетка повздыхала и пошла доить корову. Перед сном сказала:

– Ну, утро вечера мудренее. Як-то да уладится. А люди поговорят и перестанут.

– Вы только папе не говорите.

– Ох… Главное, чтоб люди не сказали… Яны такие – злые…

Я не могла заснуть и все думала, так ли это. Злые ли люди? В школе нас этому не учили. Даже наоборот. Партия, комсомол говорили про другое. Русская литература тоже. Благородство. Зло должно быть наказано. Но как же в жизни? Почему папа послушал не меня, а Гумерова? Не выставил его вон. Не защитил меня? В ушах звучали слова милиционера: «Может, ты что не так сделала, пококетничала там, а они не поняли?» Снова я была безоговорочно виновата. Все думали только про свою шкуру. Как же так? Я не нашла ответа. Хотела одного: чтобы все поскорее забылось и меня оставили в покое.

Глава 14

Но на Пелагее мои злоключения не закончились. Утром я проснулась от криков на улице. Выглянула в окно – к нам бежала, потрясая руками, полная женщина с цветастым платком на голове:

– Ах ты ж, ах ты ж…

Тетки уже не было дома. Я заспалась, не встала ее провожать и теперь с ужасом поняла, что дверь не заперта. Женщина без стука забежала в сени и вот уже с грохотом распахнула дверь в хату:

– Их зол вЭйнэн аф дАйнэ [3]! Ах ты ж стерва такая! Ты чего на моего сыночка наговариваешь?

– Я не…

Но женщина не слушала, она, не глядя на меня, заметалась по хате:

– Я, как честная женщина, спросила: «Сима, это правда, что говорят? Ты там был? Скажи маме правду!» И мой Сима, он никогда не обманывает маму, он сказал… он поклялся, что его там даже и не было. И он даже не видел и не слышал ничего…

Я растерялась и не знала, что ей сказать. Я видела, что женщина искренне возмущается и верит в то, что говорит.

– Я…

– Мой Сима… Он хороший мальчик. Очень хороший мальчик – я тебе как мама его говорю. Кто его знает лучше мамы?

– Понимаете, я уже сказала, что мне ничего не нужно. Оставьте меня в покое. Идите домой.

Но женщина никак не могла успокоиться:

– Так что ты хочешь? Чего ты добиваешься? Чтобы еврей женился на русской? Да еще из Москвы?..

– Конечно нет! Почему вы все говорите про какую-то женитьбу? Мне шестнадцать!

Женщина, это была Фира Фишман, наконец чуть успокоилась и села на лавку. На лбу у нее проступила испарина – видно, она бежала от самого дома, а жили Фишманы на другом конце деревни. Глаза у Фиры были выразительные, красивые, поэтому, несмотря на излишнюю пышнотелость, она казалась привлекательной. Она стала внимательно рассматривать меня. По-видимому, какая-то новая мысль осенила ее:

– Так, может, у тебя в твоей Москве все же есть еврейские корни? Я не говорю, что Сима там что-то видел, но чтобы спасти положение… Если папа твой большой начальник… А еще если и чуть-чуть еврей – тогда можно и поговорить?

– Нет, папа не еврей…

Она вздохнула и продолжила разговор, словно забыв, с чего все началось. Почему она вообще здесь оказалась и в чем обвинялся ее Сима.

– А мама? У нас все по маме… Так, может, мама чуть-чуть еврейка? Я не хочу расставаться со своим Симой, с моим хорошим мальчиком. А мой Сима – очень хороший мальчик. Я, как его мама… Но Москва…

– Нет, и мама не еврейка.

– Так, может…

– У нас нет родственников-евреев. И вообще, вы знаете – ваш Сима очень хороший мальчик. Так что вы ни в коем случае с ним не расставайтесь.

Женщина развела руками:

– Ну если совсем нет евреев…

– Совсем. Идите домой. Ничего не надо.

– И Сима такой хороший мальчик…

Мне еле удалось вытолкать Фиру из дома. Стало жаль ее. Хороший мальчик. Знала бы она… Нет, не он был зачинщиком, не он. Но это не уменьшало его вину.

Сейчас, когда жизнь позади, я в чем-то понимаю их, тех матерей. Сама стала матерью, многое пережила. В те дни Фишманы, Чугуны и Лобановские спасали свои семьи. Конечно, я же могла разрушить жизнь их мальчикам. Их светлое будущее, уже вымечтанное, нарисованное в воображении родителями, рушилось. И это было главным. Они не задумывались о том, что именно сделали их прекрасные сыновья, надежда рода. Матери думали только о том, чтобы не было последствий. И думаю, это не только их вина: они все были измученными непосильным трудом, не слишком религиозными (советская власть добралась и сюда), им было не до размышлений о добре и зле и о морали. Животный, материнский инстинкт двигал ими.

Я хотела, чтобы все побыстрее забылось, закончилось. Но с ужасом ожидала прихода Лобановской и в то же время надеялась, что она не придет. Владек наврет с три короба – и дело с концом. Им всем были невыгодны эти разговоры. Но все оказалось гораздо хуже.

Прошло два дня. Время тянулось мучительно долго. Я не могла ничего делать – лежала на кровати и, глядя в потолок, думала, думала. Винила себя, конечно. Было ощущение, что жизнь моя снова провалилась куда-то в пропасть и что на этот раз мне оттуда уже не выбраться. И не было уже наивной надежды, что я все объясню – и справедливость восторжествует. Все уже слишком запуталось. Да и кому было объяснять? Я перестала верить, что вот приедет папка и все станет как прежде. Уже не станет. Я смирилась. Перестала ждать. Можно сказать, «поплыла по течению». Даже возвращения с работы тетки стали приносить мне радость – мне было тягостно с самой собой.

Чтобы хоть как-то отвлечься и помочь тетке, я постирала и вышла во двор вывесить белье. Возле дома затормозил грузовик, из кабины неспешно вылез Вацлав Лобановский – отец Владека. Он работал водителем в колхозе. Издалека увидел меня – и я почувствовала, что не могу бежать, не могу сдвинуться с места.

Про Вацлава говорили, что на Беломорканале он много людей убил. А Роза рассказывала, что он страшно Владека вожжами избивал, за женой своей с топором гонялся. Рыжий такой, глаза рыбьи, бесцветные… Вот в кого пошел Владек. От старшего Лобановского издали веяло опасностью, он был как дикий зверь перед прыжком. И я почувствовала себя его будущей добычей. Он медленно приблизился ко мне и закурил – руки у него были сильно обмороженные, не хватало нескольких пальцев. Оценивающе осмотрел меня, как облапал, и начал без предисловий. Говорил тихо, уверенно:

– Говорить мне с тобой, курва, нечего. Так тебе и надо. Хвостом крутить. А в милицию пойдешь – на нож. Понятно объясняю?

Я кивнула. От страха говорить не могла. Я понимала, что это «на нож» он может сделать со мной прямо сейчас, и никто ему не помешает – он не шутил.

– Понятно или нет?

– Д-да… – еле выдавила я.

– Ну и хорошо, – сказал он. – И нечего из себя целку строить. Все про тебя уже известно. И про этого женатого, и про твои шашни. Дурочка твоя белобрысая, дочка профессорская, все рассказала, даже ничего делать не пришлось. – Увидев мое удивление, он усмехнулся: – А ты что думала? И в Москве у меня дружки найдутся. Меньше надо было языком молоть, и про улицу, и про номер школы. – Он сказал это и ушел вразвалочку к своему грузовику.

Так мне стало понятно, что Владек узнал про Гумерова и откуда. Тата… Но я ее не винила. Если дружки Вацлава выглядели хоть вполовину как он… Я и сама испугалась тогда страшно. И не только за себя – за тетку. К счастью, на этом мои разговоры с родственниками троицы закончились. Так или иначе после того, как испуг от прихода Лобановского прошел, я испытала облегчение – не было уже того тягостного ожидания, что снова надо будет объясняться с кем-то. Что-то опять выслушивать. Я чувствовала, что Лобановский был последний, кто пришел ко мне. И больше плохих вестей уже не будет. Но не тут-то было.

К вечеру тетка вернулась смурная, села молча на лавке, как была, в грязных сапогах. Такого с ней еще не бывало. Я спросила:

– Что? Алеся Ахремовна?

Тетка вдруг заголосила:

– Людзи гаворать… что ты… ой… что в Москве… Что за мушшыну жанатага тебя сюды… А еще что ты сама слух распустила, про парней гэтих, а ничога не было. – Тетка рыдала и не могла остановиться. Все было понятно.

Не только я пострадала от своей глупости, но и тетка. И это было еще обиднее – она была совсем ни при чем. Тетка, которая больше всего на свете боялась, что люди что-то не то про нее скажут, оказалась в гуще самых стыдных разговоров и осуждения. И виновата была снова я.

Я попыталась оправдаться:

– Это неправда, Алеся Ахремовна… Вернее, не все правда. Понимаете…

– На бяду ты мне приехала. Стыдобища какая… – заплакала тетка. Села на лавку и стала повторять: – Як жить? На вулицу не выйти…

Я не знала, куда себя деть. Ни уйти не было никакой возможности, ни слушать тетку. Я вышла во двор и села на лавку возле хлева. Похолодало, но возвращаться в дом мне не хотелось. Все что угодно, лишь бы не слышать причитания тетки. Через несколько часов опухшая, красная от слез тетка позвала меня в дом и охрипшим от рыданий голоса сказала:

– Кто ж теперь что докажа? Их много, свою дуду дудуть. Я немолодая ужо. И скольки ж тут всего было: и знасилования, и забойства. Усе было. Природа такая человеческая. Поговорят люди и забудуть. Забудуть.

Вечером, когда тетка, наплакавшись, уже легла спать, в окно постучал Леша. Я не видела его с тех пор, как он проводил меня из школы домой. И, честно говоря, переживала из-за этого: ведь обещал не оставлять меня, приходить, но почему-то не сдержал слово. Рука у него была закручена в какую-то тряпку. Я испугалась:

– Неужели опять Владек?

Леша грустно улыбнулся:

– Нет, просто палец сломал.

– Как так? На ровном месте?

– Случайно. Работали с отцом.

– Это чем?

– Да просто молотком промахнулся, Нинка! – разозлился Леша.

Я видела, как Леша ловко обращался с молотком, когда надо было что-то починить в школе. И вообще он был рукастый. Я не могла поверить, что он вот так мог сломать палец.

– Это отец, да?

Леша вздохнул:

– Не в первый раз. Это он для остальных такой… понимающий. А с нами, особенно со мной… Ненавидит просто.

– Почему ты не расскажешь никому? Так ведь нельзя!

Леша снова грустно усмехнулся:

– Кому? Не поверит никто ведь – ты же понимаешь.

– Не хочу, чтобы у тебя из-за меня были неприятности. Ты поэтому не приходил, да? Из-за отца?

Леша серьезно посмотрел на меня:

– Я буду приходить, ты не волнуйся. Я не передумаю.

Я помолчала. Не хотела, чтобы между нами остались недоговоренности, и все-таки решилась сказать:

– Почему ты не спросишь меня про Москву? Про то, что люди говорят?

– Потому что я все, что мне надо, про тебя, Нинка, знаю. А людям только слово дай. Все переврут, а на самом деле никому и дела нет.

– Мне есть до тебя дело.

Леша вздохнул:

– Эх, Нинка…

Леша рассказал, что Розе запретили ко мне приходить, отец стал из школы ее забирать после уроков. А еще что было комсомольское собрание, проводил Владимир Михайлович. Говорил про честность, про ответственность за плохие поступки, что нельзя распускать слухи. Но ничего конкретного. Владека с Симой так или иначе не было – их в комсомол не брали. Пашка сидел красный, но и слова не сказал, хотя за последние дни сильно изменился, закрылся в себе, ни с кем не разговаривал, после школы стал сразу уходить домой. Троица как будто распалась. А Оля с Гражиной на том собрании порывались пару раз сказать, что еще не известно, где правда, и что некоторые комсомолки тоже обманщицами бывают, но Роза вступалась и не давала им разойтись в этих гнусных размышлениях вслух. Так обстояли дела в школе.

Леша ушел и обещал заходить время от времени. Я этого не хотела – поняла уже, что любой, кто приблизится ко мне, может пострадать. Как страдала опозоренная тетка. Как Роза, на которую незаслуженно пала тень моей порочности. Так и Леша. Я знала, что дружба со мной ничего хорошего ему принести не могла.

Но история, как ни странно, и правда стала забываться, как предсказывала тетка. Никто из обидчиков к нам больше не приходил. Тетку тоже на ферме перестали донимать с вопросами. Незаметно начался июнь. Я не выходила из дома на улицу без дела, но научилась и стала много помогать тетке по хозяйству: доила корову, кормила свиней, полола и поливала огород. Но выполняла все механически – по существу мне было все равно. Тетка видела это, но не брюзжала, как-то смирилась с моим присутствием. А я привыкла к ней. Она не казалась мне больше грубой и невоспитанной, как раньше. Я увидела в ней одинокого и очень уязвимого человека.

Я много занималась. Историк, как и обещал, передал учебники и некоторые книги по разным предметам, которые не входили в программу. Я догадалась, что это его личные книги – на них не было библиотечных штампов. Через Лешу, который приходил очень поздно, когда было уже темно, передавала домашнюю работу. Началась подготовка к контрольным. Я смирилась, что школу придется заканчивать здесь, что отец не приедет. Какое будущее ждет меня – я уже не знала. Забылись и журналистика, и Кира с Татой. Простила ли я их? Мне кажется, да. Они остались для меня в прошлом. Все это стало казаться каким-то нереальным, давно прошедшим. Лихорадочное ожидание отца отпустило меня. Я словно выздоровела.

Испытания прошли мучительно. Я приходила в класс, видела эти ненавистные лица троицы: ухмылку Владека, ускользающий взгляд Симы, красные уши Паши. Долго не могла сосредоточиться, хотя хорошо знала предмет. Мне вспоминались шорохи амбара, слова, сказанные там, запах пыльного зерна. Словно возвращалась в те события и не могла вырваться из них. Болела голова, начинало тошнить.

Леша на испытаниях сидел бледный и очень напряженный. Он признался потом, что все время переживал, что я упаду в обморок, – такой у меня был вид.

Одно радовало меня: присутствие Розы. Только на контрольных мы и могли увидеться. Родители по-прежнему сторожили ее, говорили: «Бережем тебя для будущего мужа. Если по деревне начнут сплетничать, что ты дружишь с этой, – никто тебя замуж не возьмет. Подумают, что ты такая же».

Я садилась за парту и шепотом спрашивала: «Как ты?» Роза с грустным видом отвечала: «Одни «посы»… скучаю по тебе!» Я шептала в ответ: «Я тоже!»

С ужасом думала: неужели это навсегда? Я уеду, она тоже – и мы больше никогда не сможем поговорить как близкие подруги?

Как ты понимаешь, Лиза, все сложилось совсем иначе: ведь это был июнь 1941 года.

Пытаюсь вспомнить, думали ли мы о войне, чувствовали, что она начнется, или нет. И знаешь – все-таки нет, мы не догадывались, хотя все необходимое для этого уже было в воздухе, витало где-то рядом, просачивалось сквозь строчки газет. Но мы были молоды и слишком заняты собой, своими мечтами и заботами.

Глава 15

День, когда началась война, остался в моей памяти обычным мирным воскресеньем. Это в кино показывают про радио и выступление Молотова. Не было у нас радио. Мы, затерянные среди болот и лесов, ничего не знали.

Завертелось только на следующий день, в понедельник, – кто-то приехал из района. Нашу спокойную флегматичную деревню мгновенно закрутило: заголосили бабы, засобирались мужики. Помню испуганное теткино лицо: ай, что будет? Что будет?

Все сложилось иначе, чем мы только могли предположить. Сначала, как только объявили войну, вместе с другими мужчинами ушли и историк, и Лешкин отец, и милиционер Дзюба, и агроном Криводубский. А Лобановский встретил на дороге скот, который гнали в эвакуацию, и вернул в деревню. Ждал немцев, говорил: закончится бедность под новой властью.

Я словно очнулась: как же я теперь попаду в Москву? Такая первая моя мысль была. Я подумала: только там для меня может быть спасение, а не в окруженной болотами деревеньке. Нет, только в защищенной воинскими частями Москве.

Скоро просочились слухи про беженцев, устремившихся на восток, хотя мы их не видели – деревня была слишком далеко от больших дорог. Тетка предложила сама, что и мне надо ехать, выбираться. Собрали мой чемодан. Помню, как наглаживала свою белоснежную блузку, торжественно, с радостным предвкушением, как на каникулы собиралась. Думала, покажу маме: смотри, как я гладить научилась – твоя дочь не белоручка. Закрутили в узел еду – пирожки, вареные яйца. Стали ждать беженцев: встретить семью с подводой и отправить меня вместе с ними – такой был план. Я уговаривала тетку ехать со мной, но она отказалась: кому я где нужна?

В ожидании беженцев или любой другой возможности уехать мы договорились рыть по ночам в сарае погреб, чтобы спрятать туда кое-какие припасы. По ночам – чтобы даже соседи не знали. Я не верила, что к тому моменту, когда эти припасы понадобятся, все еще буду здесь, но с готовностью согласилась помочь тетке.

Через несколько дней выяснилось, что Пашка записался в добровольцы – сам как-то добрался до ближайшей деревни, где его не знали, приписал себе два года и был таков. Как же убивалась Пелагея – это надо было видеть. Выскочила на улицу и валялась по траве, рвала на себе волосы. Мне все было дико, не было сочувствия к ней. Подумаешь, ушел не спросясь, оторвался от мамкиной юбки – может, мужчиной наконец станет? В тот момент не думалось почему-то, что он может погибнуть. Война тогда казалась какой-то далекой и нереальной. Владек и Сима ходили пришибленные – не ожидали, что Пашка такое отмочит. А он сам решил и сделал, никому не сказав, даже дружкам своим.

Война изменила мое положение в деревне. Я в один миг перестала быть «заразной». Сразу же прибежала Роза, и никто ей и слова не сказал. Мы говорили с Розой про Пашку, и она сказала: «Знаешь, после того случая… ну, с тобой… он другой стал. Молчаливый, придавленный… Перестал с этими якшаться…»

А я это тоже уже поняла. Он пришел вечером, накануне, постучал в окно. Я не хотела выходить: темно, мало ли что. Ученая стала… Открыла окно и шепчу: чего тебе? А он мнет кепку свою и молчит.

Не стала дожидаться – захлопнула окно. Больше не видела его – на следующий день он и ушел. Письмо оставил, скажу по памяти – много раз перечитывала его:

«Нина. Как трудно это писать… ты прости меня, Нина. Тысячу раз готов повторить, но ты не поверишь. Ты меня презираешь и правильно делаешь. Я мразь последняя. И никакого оправдания мне нет. Трус я. Одно хочу сказать – я не знал, что он собирался сделать. А когда понял – побоялся. Черт его знает почему. И он потом распустил слухи, чтобы от себя вину отвести, что и мы с Симой тоже. Ты не думай, что я безнадежный. Я много думал об этом. Я докажу. Я искуплю – вот увидишь. И тогда простишь. Уверен, что простишь. Паша».

Мы мало знали про первые дни войны. Никакой связи с городом у нас не было, ходили в соседнюю деревню – Жортай, там узнавали. Но все-таки как-то донеслось и до нас: немцы бомбили Минск. По-моему, двадцать четвертого это началось.

Для меня Минск был лишь точкой на карте, я никогда там не была, не видела его домов, площадей, проспектов, но все-таки он был наш, советский. Меня это поразило – как его могли бомбить?

К нам с Розой пришел Леша и сказал:

– Говорят, из Минска бегут беженцы. Еще говорят, немцы шесть раз уже налетали на Минск, но были отбиты.

– Так как же отбиты, если говорят, что бомбили? – не понимала я. Отовсюду приходили противоречивые слухи, и мы не знали, чему верить.

Роза, моя добрая хрупкая Роза вдруг встала и сказала:

– Как я ненавижу Гитлера! Готова своими руками его убить! Я бы не побоялась, ни секунды бы не колебалась. Он сам сатана. Я желаю, чтобы он сдох, как собака!

Мы долго в тот день разговаривали с Лешей и Розой и все-таки сошлись во мнении, что даже если и бомбили (если это не слух), то наша авиация это допустила по какому-то недосмотру, случайно. Немцы взяли нашу армию врасплох. Сейчас наши все силы стянут и дадут мощный отпор. Я помню воодушевление Леши, когда он это говорил. И я ему, конечно, верила.

Через несколько дней директор школы собрал нас и сказал:

– Дети, послушайте меня! Немцы – порядочные люди. Да-да! Я это хорошо знаю. Я это помню с империалистической войны. Это культурная, передовая нация, дети. Они обращались с населением очень вежливо, остались самые добрые воспоминания. Самые добрые. Скажу больше – нам есть чему у них поучиться, дети: они пунктуальные, обязательные, основательные. Я думаю, дети, что нам не о чем волноваться.

Мы уважали директора и хотели верить ему. Но не давала покоя мысль: если они порядочные, то как же так – исподтишка нападать?

В тот же день кто-то ходил в Жортай и рассказал, что немцы по всем границам отброшены обратно. На границах идут страшные кровопролитные бои. Красная армия взяла в плен пять тысяч немцев и привела в негодность триста танков, сбила за один вчерашний день шестьдесят пять самолетов. Наши потери – семнадцать самолетов. Все нападения фашистов в Молдавии и на Украине отбиты. Советские войска отвоевали Перемышль, а авиация сожгла румынский порт Констанцу. Немцам приходится трудно. Мы радовались – победа близко. И не придется нам ничему учиться у пунктуальных, обязательных и основательных немцев.

А тридцатого июня над лесом показались самолеты. Сначала один. Летел низко над лесом, словно что-то высматривая. Потом показались еще два. Какой-то мальчишка крикнул:

– Немецкие двухмоторные!

Все стали спорить, что не может быть. Но Лешка возразил:

– А где звездочки у них?

Все замолчали. Вскоре показалась целая армада самолетов. Может быть, сто. Летели рядами, как на параде. А мы все недоумевали: как же их не сбили зенитки на подлете к Минску? Где же наши самолеты?

Через несколько дней стало известно, что Борисов сдан – бои сдвинулись на восток. Какой довольный ходил Лобановский – это надо было видеть! Он уже тогда не скрывался. А мы были растеряны: что делать? Чего ждать?

Как-то утром в окно постучал Лешка:

– Пашку убили!

Оказалось, что ночью к Пелагее приходил какой-то парнишка, по-видимому дезертир, бежавший домой с фронта, и рассказал: Пашку ранило в живот при обороне переправы через Березину. И снова мы слышали крики Пелагеи, женщины ходили обливать ее водой, успокаивали, боялись, что наложит на себя руки.

Еще паренек сказал, что на фронтах с Румынией и Финляндией наши войска уже воюют на их территории, что только вокруг нас бои идут – больше нигде, и что это военная тайна.

Смерть Пашки стала первой. Было сложно в нее поверить. Пашка убит. Казалось, недавно приходил ко мне, и я его ненавидела, прогнала. А теперь его не стало. И звучало так странно: оборона переправы через Березину… Неужели Пашка, этот трусливый, нерешительный Пашка мог что-то оборонять? Наверное, у него было оружие, и он стрелял. И может быть, убил кого-то. Оказалось, что всего за несколько дней Пашка перестал быть тем Пашкой, которого мы знали. Он стал солдатом-добровольцем, сражался, защищал Родину.

Мы ходили подавленные и не знали, что делать с этим потрясением. Все стало нереальным. Мы не видели убитого Пашку, для нас, по сути, ничего не изменилось. Мы жили в безвестности, и с каждым днем нам казалось, что ничего плохого больше не произойдет.

Через десять дней в деревню пришли немцы. Показались на опушке леса, шесть человек с автоматами на мотоциклах. Построили нас. Один из них довольно сносно говорил по-русски. Как я потом узнала, он был поляк, живший на австрийской территории. Тут же хлопотал наш директор школы – в плену кое-как выучил немецкий и теперь с радостью встречал наших завоевателей и пожимал им руки. Я ожидала, что немцы должны были быть какие-то особенные, огромные, чуть ли не с рогами, но нет – они оказались обычными. Так и не скажешь на первый взгляд, что чем-то отличались от наших мужиков. Переодеть их – и все, наши.

Как только все построились, выскочил, оттолкнув директора, Вацлав Лобановский. Я не слышала, что он говорил, но главный немец заулыбался, загоготал «гут, гут» и похлопал Лобановского по плечу. Так Лобановский сделался старостой. Переменился как по мановению волшебной палочки. Будто выше стал, выправка появилась. Он развернулся спиной к немцам и оглядел нас уверенным, хозяйским взглядом, от которого у меня по спине побежали мурашки. Леша, который стоял рядом со мной, как-то почувствовал это и незаметно взял меня за руку.

Никто не стрелял в нас, но страх уже парализовал людей. Страх, что есть сила, которая может внезапно прийти в эту спрятанную ото всех деревеньку и заставить нас делать все что угодно. И эта сила была на стороне таких людей, как Лобановский. Не сами немцы пугали нас, а то, что они давали власть Лобановскому и таким, как он. К тому же мы уже знали, что убили Пашку. Такие, как они, а может быть, и эти – как знать.

Уже нашелся кто-то, кто вслед за директором шептал: не такие уж немцы плохие. Что такого сделали? Ничего. Никого не убили, даже шоколадки детям раздали. Порядки свои наведут, так может, и лучше жить станем. Тут же воспряли те, кто недолюбливал советскую власть и кого в свою очередь не любили колхозники. Такие, как Вацлав, почувствовали, что настал их час. Стали поддакивать. Именно они полушепотом забубнили: что нам советская власть? Голые-босые ходим. А тут церквы пооткрывают. Что плохого-то? А тут трудишься, а толку – шиш. Даже школы платные сделали, не говоря уж про институты. Детям одна только и дорога – в колхоз за трудодни.

В это время, пока рассуждали, жена Лобановского уже прытко метнулась домой, притащила хлеб-соль, чарки. Подавала, наливала и беспрестанно кланялась немцам. Так-так – кивал Лобановский, которому у нас на глазах выдали винтовку. Владек, уменьшенная копия папаши, причесанный на пробор, стоял рядом и заискивающе улыбался. Я никогда не видела, чтобы он так улыбался: обычно лицо его выражало презрение, насмешку, а в тот день он вдруг стал похожим на пятиклассника-отличника. Директор в эйфории крутился рядом, пытался вспомнить немецкие слова и сиял от счастья. Все они словно принимали дорогих гостей и совсем позабыли, что гости эти были незваными.

А тем временем немцы спросили: кто тут у вас евреи? И Лобановский тут же уверенным жестом пригвоздил: а вот эти, эти и вот эти. Аксельроды, Кац и Фишманы. Директор был тут же и радостно соглашался: да-да, это еврейские семьи. Мы еще не знали, что это значило. А немцы сказали: пусть собираются, всех повезем в город – будут с другими евреями жить. Не было криков – люди пожимали плечами и думали только о себе. Ну увезут евреев – что такого? Лишь бы нас не тронули.

Но я помню глаза Розы. Ее испуганные глаза. Моя Роза… Она сразу все поняла. Я попыталась подойти к ней, взять ее за руку, но какой-то немец оттеснил меня – «цурук». И Леша потащил меня назад, в толпу. Еврейские семьи отправились по домам собирать вещи, которые им разрешили взять с собой, а немцы разделились и пошли с ними. Остался только тот, который разговаривал по-русски. Лобановский, посмеиваясь, стоял с ним и уже раскуривал немецкие сигареты. Говорил: «Большевик капут». Мгновенно выучил. Это было несложно: немцы озвучили его давнюю мечту.

Еще я запомнила, как Сима пытался поймать взгляд Владека, все оборачивался, ждал, наверное, какого-то знака. Но Владек и вида не подал, что Сима его друг. Улыбался и заглядывал в рот немцам.

Тем временем мы с теткой вернулись в дом, Леша провожал нас. Я думала только о Розе: куда ее увезут? Сможет ли она писать мне? Смогу ли я ее навестить? А вдруг уеду все-таки в Москву, не узнав ее нового адреса? Вот такая я, Лиза, была наивная – сейчас даже сложно поверить. Наверное, так устроен человек: до последнего не верит, что с ним происходит что-то плохое.

Тетка себе места не находила – она еще помнила империалистическую, жила в прифронтовой зоне, принимала беженцев. Было заметно, что мысли ее смешались, посоветоваться ей было не с кем, и она пыталась уговорить себя: «И так люди жывуць… А Мария, вон, гавориць ничога, не такие уж страшные те немцы… А можа, надо скорей куриц порезать? Кто ж их ведае, тех немцау? Мягка стелют…»

Я мучилась от неизвестности и решила сбегать к Розе. Попрощаться с ней перед отъездом. Еще не верила, что немцы могут что-то с нами сделать.

На улице возле еврейских домов уже стояли подводы – на одну из них Фишманы деловито грузили свои вещи: зимнюю одежду, галоши, какие-то миски, чугунки. Больше всех распоряжалась, суетилась Фира Фишман, покрикивала, грозила кулаком в сторону соседей: «Ничего не оставим, эти гои растащат все за пять минут!» Пристала к немецкому солдату: «Господин офицер, нам дадут отдельную квартиру? Мы в Борисов едем?» Солдат шарахался от нее, а Сима тащил мать за рукав: «Не надо, мама, перестань». Кроме Фишманов и Кацев на улице никого не было – деревня словно вымерла, только вокруг подвод бегали дети и кричали: «Жыды-жыды чэрци, скора вам памерци!» Дети, эти невинные создания, которые еще вчера играли с еврейскими детьми, уже все поняли и за мгновение ока придумали эти страшные слова. Сами ли они или их научил кто? Это удивляет меня до сих пор, когда я вспоминаю тот страшный день, Лиза.

Я подошла к дому Розы. Она и ее семья уже стояли на крыльце. Отец держал, прижимая к груди, свои инструменты и растерянно близоруко озирался, словно пытаясь вспомнить, что забыл взять в дорогу. Мать Розы беззвучно плакала, вытирая слезы кончиком цветастого платка, и держала в руках любимую кошку. Близняшки Гриша и Йося прижались к подолу матери. Роза была неестественно бледная, но спокойная. Она не плакала. Увидев меня, она едва, кончиками губ улыбнулась и махнула мне рукой – уходи. Но я все равно стояла на улице и наблюдала, как они погрузили свой небогатый скарб в подводу и вот уже тронулись в путь в сопровождении немцев. Я крикнула ей: «Пиши мне! Непременно пиши!» И мне до сих пор стыдно, что я побоялась немцев, не подошла обнять ее тогда на прощание. Мне казалось, что все это было временным, что ничего плохого с нами случиться не могло.

Вот уже все подводы выстроились друг за другом и направились по дороге через лес. За ними еще долго бежали дети и все кричали и кричали эти страшные слова: «Памерци, памерци…» А Сима, дерзкий, бесстрашный Сима, который бы давно им намылил голову, сидел, вжав голову в плечи, и смотрел перед собой. Больше мы с ним никогда не встретились, но я расскажу тебе, что стало с ним и с остальными.

На следующее утро все было как всегда. Немцы исчезли. Как и евреи. Казалось, что нет и не было никакой войны.

Некоторые, кто не любил евреев, не скрывали своей радости и воодушевления. Говорили: заживем теперь по-новому. Не скажу, что таких нашлось много, но все же были. Они еще не понимали тогда, что вместе с евреями не стало и сапожников, и портных. Не стало и соседей, у которых можно было занять яиц и соли. Только это выяснилось значительно позже.

Если ты спросишь меня, что я чувствую сейчас к тем людям, то отвечу, что нет у меня к ним ненависти. Люди слабые. Были такими и такими будут. Всегда есть кто-то, кто во всем виноват. Тогда это были евреи. Жиды проклятые. Очень неудобно винить самих себя, не правда ли?

Что война закончится очень скоро, никто не сомневался. Только одни думали, что победят наши и быстро разгромят немцев, а другие чаяли, что немцы уже пришли и никуда не денутся, заведут свои порядки.

Вот так мы жили, немцы больше не появлялись, словно их и не было. Оставили у нас Лобановского старостой, а полицаев назначили в Коршевице из бывших милиционеров. Даже клуб работал, как раньше, только главным там был не Леша.

Колхоз отменили только на словах. Скот, который гнали на эвакуацию, как я говорила, Лобановский перехватил и вернул, поэтому тетка по-прежнему работала на ферме, поговаривала, чтобы и мне устроиться на работу, пока война не закончилась. Председатель колхоза исчез в первые дни войны, всем теперь заведовал Вацлав. Тетка, да и все остальные, даже подойти к нему боялась. Впрочем, все вскоре уладилось само собой: война войной, а рабочие руки были нужны. Вацлав собрал неустроенную молодежь и распорядился. Так я стала птичницей, а Леша – рабочим на лесопилке. Никто еще не знал, что его отец в партизанах, так что Лешу не трогали. Да, ему давали самую тяжелую работу, Владек специально приходил посмотреть и поиздеваться, но дальше оскорблений в тот момент не доходило – Владек еще не почувствовал всю силу своей власти. Озверел не сразу.

Настали тяжелые времена для Гражины. Ее отца-агронома, передовика производства, Вацлав ненавидел. А теперь, когда тот ушел на фронт, семье доставалось. Гражину бросали на самую грязную, тяжелую работу – свинарники чистить. Дружба с Олей у них на этом и закончилась. Оля сразу все смекнула: пощебетала с Владеком и в один миг смогла устроиться счетоводом. Оля с двойкой по арифметике – и счетоводом.

Владек, конечно, на земле не работал – заделался помощником отца. Ходил гоголем с отцовским пистолетом.

Мы с Лешей по-прежнему тайком виделись каждый день. Как два слепых котенка, оставшихся без матери, тыкались друг в друга, пытались утешиться. Нам было страшно. Мы не знали, что делать. Смерть Пашки, немцы в деревне, отъезд Розы, Лобановские у власти, здоровые разумные мужчины на фронте – рассчитывать было не на кого. Мы много говорили, утешая друг друга, держались за руки – и этого нам было достаточно. Может быть, ты удивишься – ведь я, можно сказать, к тому моменту была опытная. И Леша знал об этом. Но нам ничего другого было не надо. Несмотря на войну, на неизвестность, что будет с нами завтра, мы не хотели спешить. Так нам казалось правильно.

И вот я стала чувствовать, что Леша стал скрытным, что-то недоговаривал, куда-то торопился, стал реже появляться. А в конце концов признался, что уходит к партизанам. И что там уже и его отец, и наш историк, и еще несколько односельчан. Все они думали, что уходили на фронт, в действующую армию, но встретили окруженцев. Вот так партизаны у нас в лесу и появились сразу после того, как объявили войну: кто-то не хотел в армию, кто-то не успел, как наши, а кто-то попал в окружение. Лобановские становились день ото дня злее: Леше было опасно оставаться в деревне.

Мне невыносимо тяжело было принять, что и Леша меня покинул, но это было необходимо: Лобановским могли донести про Лешиного отца – уже нескольких человек за помощь партизанам и за родственников-партизан свезли в город в комендатуру, и вестей от них не было.

Знаешь, Лиза, то был период какого-то забытья. Вроде были немцы – и вот их уже и нет. Вроде идет война – но ничего у нас в глухом краю толком и не слышно. Из убитых – Пашка, и то никто не видел его, не плакал над его окровавленным телом. Евреев увезли куда-то в город жить. Эта безвестность как-то заморочила нас. Пришла новая власть – и вот мы очень быстро привыкли и к ней. Много работали, до изнеможения, но мало думали над тем, что на самом деле происходило.

Ночью, в сентябре, пришел Леша. Я не видела его лица, мы обнялись, и я почувствовала, что он дрожит:

– Что, Леша? Ты не заболел?

– Немцы евреев расстреляли.

– Каких евреев? Где? – Я тянула время, лишь бы он не сказал того, что я боялась услышать.

– В Холопеничах, Нина.

– Но ведь… Роза, она же в Борисове, да? Немцы же так сказали?

– Я не знаю.

Я цеплялась за последнюю соломинку:

– Леша, но ведь они же сказали – в город.

– Там были евреи в гетто…

– Гетто?

Леша стал объяснять:

– В каждом городе и поселке немцы район такой устроили, где евреев держали… Им нельзя было оттуда выходить, понимаешь? У нас в отряде несколько таких – из борисовского гетто сбежали.

– Так, может, они видели Розу?

Леша покачал головой:

– Я спрашивал их, Нина. Они не знают ее, не видели. Немцы всех согнали из Зембина и из Холопенич, еще из деревень ближайших…

– Откуда ты знаешь? – Я не могла поверить, я хотела, чтобы он сказал мне хоть что-нибудь, что подкрепило бы мои сомнения, посеяло бы надежду, что все это неправда.

– Партизаны из другого отряда узнали и передали нам.

– Что там случилось? Что?

Леша никак не мог решиться. Он смотрел на меня и отводил глаза. Наконец вздохнул и сказал:

– Немцы… Они согнали всех евреев в клуб. В Холопеничах. Немцев было много, больше ста. Так сказали… Несколько часов людей, тысячу человек, держали в душном клубе, не выпускали никого. А потом колонной повели по дороге. Кто не мог идти – везли на подводах. Недалеко, в Каменном Логе, урочище такое, выкопали большой ров. Там всех и расстреляли. Всех.

Лучше бы он не говорил этого. Не в силах сдерживаться, я закричала на него:

– И партизаны не вмешались? Как же так! У вас… у них же оружие! Надо было стрелять!

Леша обнял меня за плечи и сказал:

– Наверное, не знал никто, Нина.

– Зачем вы все тогда там? Чтобы что?

– Чтобы бить немцев.

– Как же так? Людей убили, а где были вы? В лесу? Сидели у костра и травили анекдоты? Или что вы еще там у себя делаете? Там же могла быть Роза!

– Я не знаю, Нина! – Леша тоже уже кричал на меня.

– Как же теперь узнать? Как быть? А может, Роза в Борисове? Ее надо предупредить, спасти! Леша?!

– Хватит, Нина!

Меня всю трясло. Я не могла остановиться. Мне хотелось бежать, спасать, стрелять, делать хоть что-нибудь. Не могла смириться, мне надо было что-то предпринять. Но Леша обнял меня и держал крепко-крепко, пока я пыталась выплакать мое горе.

Я стала думать. Что делать? Не хотела сидеть сложа руки и стала умолять Лешу взять меня в партизаны. Девушки в партизаны идти не хотели – их называли «сучками». Уж мне, Лиза, пришлось потом «сучкой» стать, но много позже. А тогда Леша убедил меня, что не сейчас, позже – жизнь в отряде тяжелая – и что в деревне я важнее. Я спорила: чем важнее? Миской картошки и кульком муки, которые могла украсть и передать партизанам? Я возмущалась, но понимала, что это правда – в отрядах еды было очень мало и даже тот жалкий кулек имел значение. В сорок первом, уже начиная с сентября, многие партизаны вернулись домой, потому что было голодно, а немцы сулили работу. Никто не понимал еще их истинного лица, верили в их человечность и обещания. А может быть, хотели верить. Сложное время было – в начале войны, когда общая суматоха спала и мы остались в деревне, где все так же не было ни радио, ни газет, мы плохо понимали, что происходило за пределами нашего леса.

Леша тем не менее пообещал поговорить обо мне с командиром. Он ушел, а я осталась ждать его и горевать по Розе. Шли дни – и мне становилось легче. Так, наверное, устроен человек. Даже узнав самое плохое, убеждаешь себя, что это неправда. Так было и с известием про гибель евреев в Холопеничах. Я поплакала, но очень скоро убедила себя, что Розы там быть не могло. Просто не могло. Немцы сказали, что увезут всех в город – не в Холопеничи, – и я цеплялась за эту в общем-то мельком оброненную фразу. Так обычно врут детям, чтобы успокоить их. Я и была ребенком, да еще советским, которого убедили, что обманывать нехорошо. Случай с Гумеровым должен был научить меня, что люди частенько врут, да еще как. Но здесь я и сама была рада обмануться. Я ошиблась и в этот раз, но узнала об этом много позже, в сорок третьем.

А до того момента… Кругом шла война, но мы не видели ее. Время от времени доносились слухи, что партизаны подорвали склад, мост или железную дорогу. Лобановские лютовали, избивали людей, но опять-таки – по слухам. Они ничего тогда пока еще не делали на виду. До одного случая.

Слух про уничтожение гетто разлетелся мигом – так уж все устроено в деревне, как ты уже поняла. Ничего не скрыть, не спрятать. Всех эта новость потрясла, как и меня, но люди, как обычно, смолчали. Все, кроме директора школы.

Директор, потрясая от возмущения руками, прибежал к Лобановским искать правды. Он не мог поверить в то, что евреев расстреляли, и в жестокость, скорее, звериную сущность фашистов. Только так я могу расценить его наивный поступок (хотя кому рассуждать о наивности, уж точно не мне). Это случилось прямо на улице – Вацлав без разговоров, не дрогнув ни единым мускулом, выстрелил директору в голову и спокойно отправился обедать. Владек тоже был там. Равнодушно плюнул на мертвое тело и вразвалочку пошел за отцом. Вот так мы поняли, кто такие Лобановские.

Родственники партизан вскоре сами сбежали в лес, в том числе Лешина мачеха с его младшими братьями. Иначе им было не выжить – Лобановские в любой момент могли узнать, кто из деревенских прятался в лесу, от тех, кто начал возвращаться. Мы ходили полуголодные, трудно было с продуктами: их забирали то немцы (присылали подводы, а уж искали, чем их загрузить, Лобановские), то партизаны, то какие-то странные отряды, скорее всего просто дезертиры, пытавшиеся выжить. Сказать, что все с радостью помогали партизанам, не могу – многие возмущались, прятали, не отдавали еду – всякое было, не надо сейчас никого идеализировать. Люди есть люди.

Но моей главной проблемой, Лиза, стал Владек. Мы с ним после того, что произошло в амбаре, не разговаривали, а встречаясь, избегали смотреть друг другу в глаза. Словно прошлое осталось в прошлом.

В первый раз он пришел на птичник в октябре сорок первого. Стоял, смотрел на меня исподлобья. Я не понимала, что на него нашло. Теперь думаю – просто Оля надоела. Никто и слова не сказал – все женщины, что работали со мной, мигом все поняли, тут же убежали, понаходили другие дела. Оставили меня с ним. Он подошел, как обычно, вразвалочку, стащил с меня косынку и смотрел, прямо глазами своими бесцветными поедал, дышал тяжело. Противно мне стало, да еще самогоном от него несло. Я – уйти, вырваться, но он схватил меня за плечи, больно так, как клешнями, впился и сказал:

– Никуда не денешься. Из-под земли достану и тебя, и вообще всех, кто на моем пути встанет. Сила – за мной! Сама придешь, поняла?

И не было ничего, как назло – ни вил, ни граблей, чтоб мне отбиться. Он одной рукой схватил меня за горло – придушил так, что сознание помутилось. Еще раз прошипел: «Сама придешь» – и ушел.

Никто не вмешался. Но знали все. Вернулись – не смотрят даже. Я уже в сознании была, посидела на том сене – и что ж, работать-то надо. Так и работала. Первая мысль была – пойти домой и руки на себя наложить, таким безнадежным мне все казалось. Никуда не деться, не убежать из этого болота. И никакой надежды ни на Москву, ни на папу, ни на Бога…

Вечером вернулась тетка – я по глазам ее поняла, что знает: стала возиться по хозяйству, да все вздыхает. Порывалась несколько раз сказать мне что-то, но… что тут скажешь? Я подошла к ней, села рядом: «Алеся Ахремовна, не надо ничего. Вы успокойтесь». Тетка отвернулась и заплакала. Так было к лучшему. Она все равно ничем не могла мне помочь. Я и так была и всегда теперь буду перед ней виноватой. Ты узнаешь почему – уже недолго моей истории осталось.

Уснула она, а я пошла в сарай – думала повеситься. Веревку нашла покрепче. Стала лампой светить – где бы закрепить ее. А потом мысль меня пронзила, перетряхнула всю: ну неужели ж все? Неужели они, и Гумеров, и Владек, – победили, взяли верх надо мной? И так мне стало обидно!

Ты знаешь, я, может, глупая, наивная была, но все же никогда не сдавалась. Никогда не теряла надежду и не пускала свою жизнь на самотек. Так и тогда. Я решила убить Владека.

Глава 16

Просто так это было не сделать: Владек к тому моменту полицаем заделался, «бобиком». Приписал себе пару лет, отучился, всегда вооруженный ходил – напоказ, чтоб боялись.

Я знала, уже поняла, что он не отстанет от меня. Так и вышло: назавтра же вечером вернулся с бутылкой самогона и с колбасой. Тетка сразу же без слов сбежала к соседям, оставила меня с ним.

В тот же вечер Владек сделался моим любовником. Я позволила. Переступила через себя, но позволила. Не суди меня, Лиза, за это. Вспоминая об этом сейчас – не жалею. Правильное было решение – спасло много жизней.

Я несколько дней ломала голову: как же мне его прикончить? Что будет со мной после этого – меня совершенно не волновало. Сперва хотела застрелить его из его же пистолета, но как? Из пистолетов мы в школе не стреляли. Я знала, что сперва необходимо снять с предохранителя, но надо было потренироваться, чтобы в нужный момент все получилось быстро и без осечек – другого шанса он бы мне не дал. Но даже возможности рассмотреть пистолет поближе у меня не было – Владек всегда носил оружие с собой, даже в нужник, – всего боялся. Рисковать я не могла. И тогда решила, что с убийством Владека мне должны помочь партизаны.

И вот здесь, как ты понимаешь, возникла дилемма. Леша. Вернее, она возникла сразу же, как снова появился Владек. Я не могла рассказать обо всем Леше – знала, что он не стал бы дожидаться удобного момента, побежал бы к Владеку и наверняка попал бы под его пулю. Нет, я хотела, чтобы Леша жил. Я любила его. И жизнь его была для меня дороже любви.

Леша приходил редко, может быть, от силы раз в неделю и ненадолго. Я передавала через него еду партизанам. Подавала знак – вешала половик на забор, его издалека было видно. В тот вечер Владек, уже натешившись, ушел. Принес колбасы, консервов, которые я собралась передать партизанам. Я вывесила половик – и вскоре постучался Леша. Мы встретились впервые после того, как я сошлась с Владеком. Все сильно изменилось во мне. Я была очень рада видеть Лешу, но одновременно чувствовала себя виноватой, предательницей, ведь только что ублажала другого, пусть и не по своей воле. Мне казалось, что от меня еще пахло Владеком, мне было невыносимо стыдно и я не могла делать вид, что все осталось как прежде. Так что Леша, конечно, почувствовал, что что-то со мной произошло. Я отпиралась:

– Все хорошо, ничего не случилось.

Но Леша настаивал:

– Нина, я же вижу. Что такое?

И тогда я попросила:

– У меня записка к командиру отряда. Обещай, что передашь ее и не будешь читать.

Леша удивился:

– Я так не могу, Нина. Ты должна сказать, что там.

– Там важные для отряда сведения.

– Но тогда ты можешь и мне их сказать, разве нет?

Я крепко сжала его руку:

– Леша, разве я тебя когда-нибудь о чем-нибудь просила?

– Ты хочешь к нам в отряд? Я говорил уже с историком по твоему поводу, поверь. Сейчас не лучшее время, ты должна это понять. Я бы сам при первой возможности…

– Нет, Леша, я не хочу в отряд. Просто передай записку. Ты можешь?

– Это до такой степени важно?

– Да. И ни о чем меня больше не спрашивай.

Леша наконец смирился:

– Хорошо.

– И обещаешь не читать?

– Обещаю, – буркнул Леша.

Я знала, что он сдержит слово. Крепко обняла его, прощаясь. Как в последний раз. Я знала, что между нами больше ничего не будет, как прежде.

В записке было следующее:

«Владимир Михайлович, Вы говорили про справедливость. Владек ходит ко мне. Я хочу его убить. Нужна помощь. Ни в коем случае, прошу Вас, заклинаю, не говорите Леше».

На следующий день историк через парнишку-связного назначил мне встречу в лесу. Идти было страшно – важно было, чтобы никто, особенно Владек, не заметил.

Пришла в условленное место – к счастью, мне, городской, найти было несложно – за деревней свернуть направо и дойти до высокой сосны, которая виднелась с тропинки. На поляне, как мне показалось, никого не было. Стояла тишина, ни одна ветка не хрустнула, лишь вдалеке грустно кричала какая-то беспокойная птица. Я подумала: война, а ведь перелетные птицы уже улетели. Им не до нас – война не война, их ведет природа, что бы ни случилось. А я – как эта одинокая и никому не нужная птица, и зимовать мне здесь.

Вдруг у меня за спиной словно из ниоткуда возник наш историк.

– Нина… Как ты?

Я испугалась, но все равно была очень рада его видеть.

– Владимир Михайлович… я… – Тут я, конечно, расплакалась. Мне было стыдно и тяжело говорить про Владека.

Я плакала – он утешал меня. С ним я почувствовала, что могу быть откровенной, честно рассказать о себе и своих чувствах, чего я не могла себе позволить, к сожалению, с Лешей. Тот был слишком порывистым и уязвимым для этого. Я ненавидела Владека, и мне важно было хоть кому-нибудь открыто рассказать об этом.

– Ну что ж… Нина, война… – говорил историк. – Ты сильная, н-да, я сразу это понял, увидел в тебе.

– Скажите, как мне наверняка побыстрее его убить? – спросила я, утирая слезы.

– Нина, – замялся историк. – Я понимаю, что тебе будет трудно, но… Я попрошу тебя подождать.

– Как подождать? Я не могу…

Я не могла себе представить, что мне нужно будет еще ждать, улыбаться Владеку, ублажать его. Я каждый день представляла, как что-нибудь с ним сделаю, – и только надежда, что все может произойти в любой момент, давала мне силы.

– Понимаешь, он нужен нам, – возразил историк. – У него могут быть важные сведения. Н-да…

– Да какие у него сведения? Он же просто хвастливый чурбан!

– Он мог бы делиться с тобой своими планами, куда он поедет, например. Может, будет где-то встречать немцев. Может быть, даже офицеров, понимаешь? Что-то наверняка он расскажет тебе. Мужчины обычно бывают разговорчивыми, ну… в такие моменты… Это очень ценная для нас информация.

Я не могла поверить:

– А если бы я была вашей дочерью? Вы бы тоже меня об этом попросили? Вы представляете, чего мне это стоит?

Историк молчал, а я не могла успокоиться:

– Вот так лежать под ним каждый день? Терпеть его? Ублажать? Как вы можете?

Я заплакала. Мне стало обидно, что и здесь я не нашла понимания. Историк прижал меня к себе:

– Ш-ш-ш, девочка моя. Моя девочка. Нет другого способа, понимаешь? Ну убьешь ты его… Да даже я, если хочешь, хоть сегодня сам его убью. Что пользы в этом? Они пришлют других вместо Лобановских. Еще более лютых. А ведь именно сейчас у нас появился шанс все знать о них, об их шагах. И речь не о тебе и не обо мне. И даже не о нашем отряде. Это война. Жизни многих людей на кону, понимаешь?

Я и понимала, и не могла представить, что нужно снова терпеть Владека, что нельзя его сразу убить – видит Бог, мне этого очень хотелось.

– Извините, но я не могу.

– Я понимаю, Нина.

– Как мне… убить его? Как это сделать? Чтобы наверняка…

– Вот что… – Историк протянул мне пистолет. – Он заряжен. Вот так снимать с предохранителя, вот так стрелять, видишь?

Я схватила пистолет и прижала его к груди. Мне хотелось бежать, вломиться в хату к сонному Владеку, навести на него ствол и выстрелить!

– Но если можешь… Если только можешь, подожди. Подумай. На всякий случай вот тут камень – его каждый день будет проверять связной в восемь вечера. Если это тебе окажется по силам – подожди. Если нет – никто не осудит. В партизанский отряд для тебя дорога всегда открыта, я лично, Нина, тебе это гарантирую.

Историк так умоляюще смотрел на меня, что сомнения не могли не закрасться в мою душу. Может быть, действительно подождать? Я уже заметила: любое ласковое слово или похвала оказывали на Владека какое-то магическое действие – этот ощетинившийся страшный зверь вмиг превращался в маленького котенка, которому нужна была мамочка. За эти несколько дней он стал называть меня Нинусей, сюсюкать и даже как-то пожаловался на тяжелую работу полицая. Подумала: я ведь действительно могу повернуть слабость Владека в свою пользу. Хитрость какая-то во мне проснулась – Мурины уроки вспомнились.

– А как же Леша?

Историк задумался:

– Леша… Леша… Н-да… Он молодой, горячий. Гордый. Ему нельзя знать про наш разговор, Нина. Никак нельзя, – заключил историк.

– Но он же может узнать про Владека.

– И наверняка узнает – мир не без добрых людей, Нина. И вот тогда он может поступить непредсказуемо.

– Он сам убьет Владека вместо меня!

Историк возразил:

– Или Владек убьет Лешу. Это тоже очень даже вероятно. И другие могут пострадать тоже… Вот что, Нина. Я сам скажу ему.

– Что скажете?

– Что у тебя любовь с Владеком.

– Но это же неправда!

– Неправда. Но все должны в это поверить. И в первую очередь сам Владек.

Я не понимала:

– Но зачем Леше в это верить? Пусть он знает… Пусть он знает, на что мне приходится идти…

– Потому что все знают про ваши чувства с Лешей. Его реакция – лакмусовая бумажка, ты должна это понимать, – рассудил историк.

Я вспыхнула.

– Это ни для кого не секрет. – Он грустно усмехнулся: – В отряде видят, с каким настроением Леша ходит к тебе – как на свидание бежит. Сейчас хоть и война, люди напряжены, но такие вещи естественны. Все всё подмечают. Это ж люди. И во‐первых, если он сам случайно узнает, может натворить глупостей, а это недопустимо в военное время, ты должна это понимать. А во‐вторых, если на секунду предположить, что он узнает о нашем договоре и эту правду вдруг в чувствах или как-нибудь еще скажет – это может так или иначе дойти до Владека. Понимаешь?

– Но как?

Историк говорил так, что мне нечего было возразить:

– А вдруг кто-то из партизан попадется и не смолчит? Ни за кого нельзя ручаться, даже за себя. А вдруг кто-то какому-то родственнику из деревни доверится? Это запрещено, конечно, но люди есть люди. Я не могу гарантировать. Поэтому об этом разговоре должны знать только мы с тобой.

– Я… подумаю, – сказала я.

– Ты нам очень поможешь, Нина, – ответил историк. – Но если откажешься – я все пойму, моя девочка. В любом случае о нашем разговоре никто не узнает. Будет, как ты решишь.

Мы расстались, я отправилась домой прятать пистолет. Чувство, что я могу все закончить в любой момент, грело меня. А также мысль, что я могу быть полезной, отомстить не только за себя, но и за Розу, за ее родителей, за всех остальных. Речь шла уже не только о Владеке, а о фашистах.

Я решила, что нельзя просто жить, как никому не нужное животное, понимаешь? Это было очень важное решение, и я никогда не пожалела о нем.

Владек купился на мою мягкость и податливость. С каждым днем он все больше привязывался ко мне. Стал ласковым, словно всю жизнь только и ждал, чтобы обрушить на меня все накопленные чувства и свое одиночество. Мне даже стало жаль его, этого грозного с виду, но чувствительного в душе, обиженного всеми мальчика. Он начал носить подарки, угощения. Но главное – Владек стал рассказывать про их с отцом подвиги, где были, что делали, а иногда и про планы: «Не жди, Нинуся, – я завтра в Жортай. Немцы будут – важное дело». Я все писала. Оставляла записку под камнем в лесу, а оттуда ее забирал партизанский связной.

Леша пришел не сразу, может, через неделю. Он поверил, что все по-настоящему. Но я его не винила – все верили, забегали замолвить словечко перед Владеком. Даже моя тетка заговорила как-то про свадьбу, глупая, привечала Владека. И не обвинения Лешины были обидными, а то, что он не засомневался. Не захотел узнать правду, не попытался понять меня. Гордый, оскорбленный, он прибежал рассказать, как я обидела его, оказалась совсем не такой, как он ожидал. Падшей. Продалась за банку тушенки. Что мне с самого начала нельзя было верить, как и всем остальным. Что я предала его. И тогда же он сказал, что любил меня, но это уже в прошлом. В первый раз сказал о своей любви, когда она у него уже закончилась. Вот так бывает, Лиза. Поэтому если любишь – надо сразу говорить, не дожидаться подходящего момента. Я ведь уже так и не смогла раскрыться ему.

Леша наговорил мне гадостей и ушел. Я переживала, но понимала, что так было даже лучше – историк оказался прав. Я все приняла. Во многом потому, что и сама чувствовала вину и хотела наказать себя и за Гумерова, и за тот случай в амбаре, и даже за Розу.

А длилось все это, Лиза, аж до сорок третьего года. Сорок третьего года! Как я выжила – не знаю. Свет мне был не мил. Я совру, если скажу, что не жалела тогда о своем решении. Жалела, и не раз. Но каждый день просыпалась и говорила себе: «Я все равно увижу, как этот гад сдохнет». И дождалась.

Глава 17

Сейчас понаписали книг о том, что происходило в Белоруссии в сорок третьем, – я интересовалась, хотела лучше понять, что же произошло тогда, с чего все началось…

Уже известно все, архивы открыты: в районе озера Палик немцы провели операцию «Коттбус». Партизаны в то время полностью контролировали наш район, за исключением, может быть, нескольких деревень. И вот весной сорок третьего фашисты решили покончить с этим. Эту операцию я увидела изнутри, была там… Хочу рассказать тебе, Лиза, как это было: может быть, я последняя, кто остался в живых и еще помнит.

Но сперва скажу, что одной опасности мне все-таки удалось избежать: всех молодых девчонок собрали и в один день угнали в Германию летом сорок второго – списки Вацлав составлял. Гражина была первой в тех списках, а меня Владек оставил, конечно: я была нужна ему. И Олю про запас сохранил. К ней он тоже иногда захаживал по старой памяти, я это знала, но она была только рада в отличие от меня. Вот как устроена жизнь: один любит, а другой – нет. Жил бы он с Олей душа в душу, уж она наверняка была искренней в своих чувствах к Владеку, какой я никогда не могла стать.

Гражина вернулась после войны куда-то в Казахстан. Родила в Германии от немца, но там ребенка усыновили, ей не оставили. А Оля так и жила потом в деревне, вышла замуж, нарожала детей, работала в колхозе. Будто бы никак ее эти события не коснулись. Даже отец ее, милиционер Дзюба, вернулся живым-невредимым.

Но вернемся к главному. Еще в марте историк написал мне: «Немцы злые, жмут нас. Что-то будет. Узнаешь что-нибудь – сразу сообщай».

Тогда же над лесом стали как-то особенно часто летать немецкие самолеты. Было слышно, как сбрасывали бомбы где-то в стороне Домжерицких болот. Работала артиллерия, бои длились часами, иногда ночью – у нас это было хорошо слышно. Так продолжалось долго, дней десять. Мои записки больше никто не забирал. Я думала о партизанах в лесу, о Леше и в тревоге ждала чего-то. Чувствовала, что-то вот-вот должно переломиться, но к лучшему или нет – не знала. Вскоре Владек повеселел: шепнул, что несколько тысяч партизан загнали в болота и со дня на день немцы всех их прикончат. Ждал немцев, чтобы показать им дорогу.

Партизаны действительно укрылись на островах в болоте – это стало ясно позже. Был такой остров и вблизи нашей деревни. Только местные знали, как туда пройти, – на него вела одна узкая незаметная тропа через болото. Лишний шаг в сторону – верная смерть.

Лобановские разбирались, конечно, как попасть на остров, но рассказать уже не успели. Вот как это было.

Утром, задыхаясь, прибежала тетка и с порога заголосила: «Ай, люццы! Партизаны Лобановских схапили!» Я ждала этой развязки каждый день, заранее представляла себе свою радость. Бывали дни, когда я мечтала, как выхвачу пистолет и выстрелю Владеку в голову. Как потечет его кровь, как остекленеют его мерзкие прозрачные глаза, как ослабеет его бледное тело цвета брюха дохлой рыбы. И вот наконец этот день настал. Я, не помня себя от волнения, бросилась на улицу. Улицей, как я уже говорила, ее тяжело было назвать – дорога и четыре десятка домов по обе стороны, а вокруг – лес. На этой дороге увидела я нескольких всадников с красными полосками на шапках. Одним из них был историк. Он сильно изменился, был очень изможден, но я все равно его сразу узнала. Партизаны за ноги привязали обоих кричащих от страха Лобановских к лошадям и потащили по дороге. Я смотрела на окровавленную голову Владека, на его истерзанное тело в разодранной одежде и не могла отвести взгляд. Оцепенение на меня нашло какое-то.

Поравнявшись со мной, историк остановил лошадей, спешился, подошел ко мне и протянул пистолет. Владек и его отец все еще были живы. Лицо старшего Лобановского превратилось в сплошное месиво. Владек хрипел, один глаз у него заплыл, а вторым он с ужасом смотрел на меня. Я могла наконец отомстить моему мучителю – я ведь столько ждала этого момента, так долго, в деталях, его представляла. И вот он – шанс. Но знаешь – не смогла. Это не было слабостью или жалостью – мне стало противно. Я не хотела больше иметь никакого отношения к Владеку. Историк все понял, вскочил на лошадь, подстегнул плеткой и пустился в галоп.

Я видела смерть Владека. Мне кажется, я почувствовала тот момент, когда он испустил дух. Все случилось очень быстро. За мгновение. Я стояла, смотрела и… ничего больше не чувствовала. Не было ни радости, ни торжества, ни злорадства, на которые я рассчитывала. Ничего. Пустота. Только потом, может к вечеру, до меня дошло, что я наконец стала свободной.

Люди выходили на дорогу и плевали вслед мертвым Лобановским, кричали. Тетка моя, которая молча принимала еду у Лобановских, опустив глаза, наливала Владеку стакан самогона и уходила из дома, пока он забавлялся со мной, кричала громче всех: «Собаке собачья смерть!» Люди радовались, почувствовав освобождение. Не знали они, что будет дальше.

А дальше были самые страшные дни в моей жизни, Лиза. Придется мне наконец признаться тебе в том, чего никто не знает, чего я никому никогда еще не рассказывала. Сколько мне Бог отмерил? Успею ли все дописать?

Девятого июня сорок третьего наехали немцы, может, тысяча человек, расположились недалеко от деревни. Нервные ходили, злые. Искали вход на остров, укладывали жерди, связывали проволокой и пытались переводить лошадей. Но ничего не получалось: немцы не знали, где тропа, лошади оступались и тонули в болоте. Страшное было дело – слышать, как они, ни в чем не повинные, тонут.

Два дня сидели мы с теткой в погребе, что вырыли еще в первые дни войны, боялись выйти. Время шло, питье и еда у нас закончились, мы стали спорить: что делать дальше? Но как тут выбрать? И так, и так страшно. Долго сомневались, убеждали друг друга то в одном, то в другом. В итоге тетка осталась в погребе, побоялась выходить. Сказала, что немцы постреляют и уйдут – никому мы не нужны. А я не могла больше сидеть и ждать в неизвестности, решилась бежать в лес – будь что будет. Была ночь. Недалеко от деревни, как раз рядом с высокой сосной, где я виделась с историком, встретила нескольких деревенских баб, которые собирались пробраться через лес и болото на остров. Взяли меня с собой – это и спасло, сама бы я никогда не добралась. Сразу предупредили идти след в след – иначе конец. Идти было не просто страшно – жутко, животный ужас охватывал меня: темная холодная вода, тростник, колышущаяся под ногами зыбь. Ноги вязли в жиже, но останавливаться было нельзя. Каждый шаг давался очень тяжело – только страх утонуть помогал двигаться вперед.

Когда мы добрались до острова, стало понемногу светать. Я осмотрелась. Люди, люди… И из нашей, и, наверное, из соседних деревень – много было незнакомых лиц. Женщины волновались, плакали: что будет?

Вдруг в утреннем зыбком тумане я увидела Розу. Я сперва не поверила, но все-таки это была она, моя Роза. Живая. Я позвала ее: «Роза!» Она обрадовалась, бросилась ко мне, мы обнялись, расцеловались. На руках она держала совсем маленького ребенка, младенца, закутанного в залатанное одеяло. Я удивилась:

– А это кто?

– Дочка моя, – улыбнулась Роза.

Мне очень хотелось обо всем расспросить Розу, как она здесь оказалась, как так получилось, что у нее появился ребенок, и кто его отец – человеческое любопытство неистребимо даже при таких обстоятельствах. Эти вопросы уже вертелись у меня на языке, как вдруг послышалось:

– Наш дом горит! – Какой-то паренек залез на сосну и кричал оттуда. Люди внизу заволновались, заговорили все разом: «Что там? Что там?» А паренек снова закричал:

– Все дома горят!

Плохо мне стало, безнадежность какая-то грудь сдавила. Успела ли тетка моя выбраться? Спаслась ли? Мужчины, женщины – все заголосили: у многих на той стороне болота оставались близкие. Мы все плакали и смотрели туда, где над деревьями уже показался дым. Никто не понимал, что нас ждет и что делать дальше.

Мы с Розой решили прокрасться по тропе, спрятаться в лесу, убедиться, что немцы ушли из деревни, и тогда пойти спасать мою тетку – мы были уверены, что она все еще прячется в погребе. Снова нужно было преодолеть узкую тропу через болото, но в этот раз мне было не так страшно – со мной была Роза.

Мы не понимали еще тогда, что нас там ждет. И я до сих пор жалею, что взяла Розу и ее ребенка с собой, не отговорила. Эта вина на мне, ведь все могло сложиться иначе.

Когда мы подошли к деревне, окончательно рассвело, наступило хмурое утро. Мы с Розой укрылись за деревьями. Деревня пылала, все дома были охвачены огнем, отовсюду шел сильный жар и тянуло гарью, но людей не было видно – улица пустовала. Я думала о тетке: удалось ли ей выбраться? Где она? Я предложила Розе остаться на месте, пока я пробираюсь к дому тетки.

Неожиданно на пригорке показались двое фашистов с автоматами. Они, словно прогуливаясь, шли от догорающего клуба, что-то возбужденно обсуждая. Мы замерли. Немцы добрались до конца улицы, свернули и пошли прямо на нас. Я, мне кажется, перестала дышать и боялась пошевелиться. Немцы, гогоча, прошли мимо, к колодцу. Не заметили нас. Один из них набрал воды и стал мыть руки прямо в ведре. Я стояла и думала: «Все будет хорошо, они сейчас уйдут, все будет хорошо». Но когда немцы уже собрались уходить, внезапно совсем рядом послышался какой-то вой, а потом и заливистый лай. Овчарка. Непонятно откуда взявшаяся собака подскочила, стала кружить вокруг нас, прыгать, лаять, показывая острые зубы, между которыми стекала слюна. Немцы обернулись на голос собаки, увидели нас, вскинули автоматы и стали кричать «партизайнен, партизайнен!». Я до сих пор не понимаю, почему немцы сразу не начали стрелять, ведь они легко могли это сделать. Не знаю… Мы прижались друг к другу, защищая девочку от собаки. Пока я растерянно соображала, что предпринять, Роза сунула ребенка мне в руки: «Держи!»

Собака не унималась. Бежать было бесполезно. Двое немцев, совсем молодых, в форме, припорошенной пеплом, сжимая в руках автоматы, приблизились и наконец взяли собаку на поводок.

– Партизайнен? – с надеждой спросил тот, который был постарше. Рыжий, с квадратной челюстью.

Я, насколько могла приветливо, замахала рукой:

– Найн, битте…

Но по мне и так было видно, что я никакой не партизайнен – легкое платье, сапоги, каким-то чудом удержавшиеся на ногах в этом болоте. И ребенок на руках. Немцы были явно разочарованы. Но Роза… Она стали рассматривать ее и вдруг затараторили.

– Юдэн? Вас юдэн? – стал спрашивать второй, очень худой, с длинным носом.

Я попыталась улыбнуться и снова замахала рукой:

– Найн. Нихт юдэн!

Но немцы не верили, они уже поняли, что Роза еврейка, и наставили оба автомата на нее.

– Вессен кинд? – настаивал длинноносый.

Я открыла было рот, но Роза, как обычно, уже все поняла раньше меня:

– Скажи, что она твоя! – Она стала им показывать попеременно то на ребенка, то на меня: – Это ее, ее ребенок.

Я посмотрела на немцев и сказала как можно более уверенным голосом:

– Даст ист мейнс кинд.

Но немцы не верили, они стали рассматривать девочку, переговариваться между собой.

Роза стала настаивать, нервничать:

– Это ее ребенок! Вы посмотрите сами! Пусть снимут шапочку!

Я стащила с девочки шапочку, показала на ее светлые вьющиеся волосики и упрямо повторила:

– Даст ист мейнс кинд, даст ист ен русишес кинд!

Они с облегчением загоготали:

– Даст ист ен аришес кинд! – Рыжий дал мне шоколадку, хрюкнул от смеха и махнул в сторону леса, мол, иди. Я их больше не интересовала. Но Роза…

Они показали Розе идти перед ними в деревню, в сторону, где догорал клуб. Роза обернулась, печально посмотрела на дочь, потом на меня и тихо сказала: «Береги ее».

Я не могла так просто сдаться. Я не верила, что это конец. Подбежала к немцам, стала снова повторять, просить их:

– Нихт юдэн! Нихт юдэн!

Но длинноносый рявкнул что-то неразборчивое, направил на меня автомат и кивнул в сторону леса. Я видела, что он злился и только внезапное расположение ко мне рыжего не давало ему тут же расстрелять меня. Я до сих пор не знаю, почему они оставили меня в живых – это было чудо, какое-то внезапное затмение, которое нашло на рыжего солдата. Или, как знать, я кого-то ему напомнила?

Роза сказала:

– Хватит, Нинка! Прошу тебя: спаси ее. Прошу…

Я смотрела на Розу и не могла пошевелиться. Неужели я снова прощаюсь с ней и ничего не могу сделать? Не могу спасти ее? Опять! Ярость и отчаяние охватили меня. Должен, должен же быть какой-то выход! Роза с тревогой оглянулась на меня. И я поняла, что самое большее, что могу, и самое правильное – показать Розе, что ее дочь в безопасности, что я позабочусь о ней. Я прижала к себе девочку и изо всех сил побежала с ней в сторону леса. Мелькнула мысль: «Эти гады могут и передумать и выстрелить в ребенка». Я понеслась еще быстрее. Но уже не для себя. Для безымянной девочки, этого еврейского ребенка в немецком тылу. Добежав до деревьев и спрятавшись за ними, я оглянулась: немцы подвели Розу к догорающему клубу. Автоматная очередь. Тишина.

Я еще крепче прижала девочку к себе. Руки дрожали. Меня бил озноб, и сквозь тонкую ткань изодранного платья, в котором я выбежала из теткиной хаты, я почувствовала тепло девочки, она была непривычно мягкая. Как будто из другого мира, где не стреляли автоматы и не взрывались снаряды, где не слышалась чужая речь, где еще помнили ароматный запах хлеба. Вдалеке горела деревня… Девочка еще ничего не знала о войне. Я посмотрела на нее: совсем не похожая на Розу. Светлые волосы, голубые глаза. Славянский ребенок.

Я подумала: теперь ее жизнь целиком зависит от меня. Это испугало меня. Кем я была и что умела? Что я могла сделать для нее? Самое большее, чего я достигла, – лежать под Владеком и молчать, а потом так же молча продолжать жить и не видеть об этом сны, словно ничего и не было. Я злилась и на себя, и на Розу: «Ах, Роза, как ты ошиблась! Я слабая, беспомощная, как и твоя дочь. Это мне нужна защита. Ты выжила, научилась защищать ее. Как ты могла оставить ее со мной? Со мной?» Я шла и повторяла: «Я не имею права погибнуть, я не имею права погибнуть». Мне показалось, что, несмотря на вонь гари, сопровождавшую меня от деревни, я чувствовала, как девочка пахнет молоком и чем-то другим, приятным. Я вспомнила: детством! Так пахла моя детская одежда, которую мать хранила в чемодане. «Мама, где ты теперь?»

Надо было куда-то выбираться. Я подумала: надо идти к партизанам, наверняка в отряде есть женщины, которые знали Розу и смогут позаботиться о ребенке лучше, чем я.

Деревья тревожно шумели вокруг, под ногами трещали сучья – идти тихо не получалось. Я сбилась с пути и снова оказалась в болоте. Не понимала, где я. Вскоре встретила двоих: незнакомого старика и Пелагею – она узнала меня. Они выбирались с острова, но наткнулись на немцев, в панике побежали и теперь не знали, куда идти – солнце было скрыто за тучами, сориентироваться было сложно. Поняв, что я тоже не имею представления, куда идти, старик разочарованно чертыхнулся.

Мы стояли по колено в болоте. Черная вода кругом, холодно, стыло, хоть и лето. Где-то вдалеке слышалась немецкая речь. Их искали. Выйти в деревню, схорониться не было никакой возможности – только замереть и не двигаться. Заморосил дождь. Вода теперь была везде.

Я с ужасом думала, что делать, если проснется ребенок. Об этом беспокоились и остальные – тревожно поглядывали на меня.

Девочка открыла глаза и закряхтела, я стала изо всех сил качать ее, прижимая к себе, все сильнее и сильнее, но она недовольно сморщилась и начала вертеть головой.

– Цыцку шукае, – объяснила Пелагея. Она ловко нажевала каких-то крошек хлеба из кармана, оторвала от платка кусок материи, обернула ею кашицу и сунула в рот девочке.

Девочка мирно засосала, успокоилась, но не уснула. Насколько этого хватит? Я не знала. Вспомнила про немецкую шоколадку, но она выпала куда-то, пока я бежала. Время шло. Я чувствовала на себе напряженные взгляды. Пелагея начинала что-то неслышно говорить, но быстро умолкала и отводила глаза. Старик вздыхал. Вдруг послышалось: «Партизайнен, выходи!»

Ребенок выплюнул тряпицу и слабо запищал – я крепко прижала его к себе, получше укутала в одеялко и снова стала трясти – я не знала, что еще можно было делать. Девочка не унималась, кряхтела все громче. Старик, седой, но еще крепкий, жилистый, навис над ней, протянул ручищи:

– Дай покачаю.

Но что-то злобное было в его взгляде, и я отказалась:

– Нет! Сама, сама смогу. Она сейчас уснет.

Старик снова сказал:

– Дай, у мяне внуки, я знаю як…

Пелагея прошептала:

– Дай я возьму, ты ж устала, бедная. У меня успокоится, я большая, теплая.

Я передала ей ребенка – на ее большую уютную грудь. Пелагея быстро глянула на старика и, отвернувшись, наклонилась вниз, к воде.

Я засипела. Голос от неожиданности пропал:

– Что ты делаешь? Что?

Ужас охватил меня. Такой, какого не было ни до, ни после. Я хотела броситься к бабе, но старик опередил: схватил и зажал рот крепкой мозолистой рукой, пахнущей тиной:

– Все через него погибнем, дура! Оставь!

Я из последних, непонятно откуда взявшихся сил оттолкнула старика. В воде, все еще укутанный в тряпки, лежал ребенок. Безжизненное, бледное лицо его было скрыто водой. Я схватила ребенка, перевернула вниз головой и затрясла. Никто не учил меня, я сама знала, чувствовала, как надо. Девочка ожила. Она кричала на весь лес, и я радовалась ее крику. Как радовалась потом крикам всех младенцев, которых принимала. Каждый из них стал для меня моей маленькой победой, моей девочкой. Я снова и снова возвращалась в тот день, когда спасла ее.

Пелагея и старик бросились от меня прочь, я побежала в другую сторону. Я ждала расправы, слышала голоса и автоматные очереди, но и в тот день мне удалось избежать смерти.

Глава 18

Ночь была страшной. Присесть было некуда – всюду, куда ни глянь, вода. Руки мои отваливались – девочка хоть и была маленькой, но от усталости казалась мне очень тяжелой. Я кое-как примотала ее к себе и привалилась спиной к небольшому дереву, одиноко торчавшему из болота. Скоро стемнело. У меня от изнеможения закрывались глаза, но спать я боялась – опасалась, что ребенок может выпасть, а я не замечу. Ее беспомощное тельце в воде все еще мерещилось мне. Болотные блуждающие огни окружали нас: голубой свет вспыхивал то тут, то там, где-то совсем рядом протяжно мычала выпь, что-то ревело, хохотало и булькало, но мне, если честно, было уже все равно. Не страшнее немцев с их автоматами. Думала об одном: поскорее найти людей и отдать им ребенка, не допустить, чтобы малышка погибла в том проклятом болоте. А что уж со мной будет – все равно. Об этом не думала.

С рассветом двинулась в путь. Дождь уже не шел. Поплутав, совсем обессилев, когда уже думала, что никогда не дойду, я вдруг услышала крики. Голосили женщины. Пошла – и снова каким-то чудом оказалась в деревне. Она, словно магнит, возвращала меня к себе: смотри на меня, смотри. И никогда не забывай, что со мной сделали. Я и не забываю. Даже если бы захотела – не смогла бы. Еще горячие, отдающие жаром пепелища домов напоминали кровоточащие лунки от выдранных зубов. Печные столбы. Яблони с заскорузлыми стволами и обугленными ветками стояли не шелохнувшись – немые свидетели ужаса, который здесь произошел. Я шла, прижав к себе девочку, боясь поднять глаза. Так было легче – не видеть всего целиком. Привыкнуть. Оттянуть время. Смириться. Я смотрела на дорогу, подернутую следами танковых гусениц, на валяющийся брошенный ботинок, пятна крови на траве, гильзы. Немцев уже не было – жители, не опасаясь, бегом возвращались в деревню в надежде найти своих близких. И находили. Немцы заперли всех, кого смогли найти, в клубе. И подожгли.

Я положила ребенка на траву и присела рядом – мои руки гудели, ноги не шли. Мне нужно было отдышаться перед тем, как двигаться дальше. Перед тем, как в последний раз увидеть Розу.

Я услышала, что кто-то зовет меня, и обернулась. Леша, весь чумазый, заросший, с винтовкой на плече, бросился ко мне, обнял. Я не видела его почти два года. Столько длилась наша с ним размолвка. Я даже не знала, жив ли он. Леша заговорил первым:

– Нинка, я так искал тебя! Боялся, что немцы схватили.

Мы обнялись. Я заплакала:

– Где же вы были? Где партизаны? Как же так? Как вы допустили – деревни нет…

Леша стал оправдываться:

– Мы пытались, Нинка. Ты же слышала бои. Большие потери, огромные… Нас зажали в этом проклятом болоте, рассеяли. Думал, в этот раз точно конец.

Тут девочка, завернутая в чумазое одеялко, заплакала.

Леша удивленно вскрикнул:

– Это же Маша! А где же Роза? Ты видела ее? Она же должна была остаться на острове!

– Там. – Я показала рукой на сгоревший клуб.

– Не может быть! Что ты говоришь такое? – не верил Леша.

Я кивнула. Он остолбенел сперва, потом бросился к клубу… Выбежал, снова вернулся… Потом вышел, сел на землю и заплакал:

– Что же они, гады, сделали…

Настал мой черед – прощаться. Роза лежала на траве перед клубом. Она была все такой же красивой, смерть словно не коснулась ее. Оставила только россыпь красных пятен у нее на одежде.

Мы вместе плакали с Лешей, не в силах утешить друг друга. Не было никаких слов, способных сделать это. Пишу – и сейчас ничего не вижу от слез, ни строчки.

Тетку, мою, Алесю Ахремовну, мы нашли в нашем убежище – она задохнулась от дыма.

Мы похоронили Розу и тетку возле сгоревшего дома Аксельродов. В палисаднике, который так любила Роза.

Плач не стихал – уцелевшие жители возвращались в деревню хоронить своих мертвецов. И все-таки жизнь продолжалась: заметив, что у нас ребенок, кто-то принес нам хлеба, кто-то – чудом уцелевшую крынку молока.

Не помню, сколько времени прошло, а Леша все сидел возле могилы и повторял, не слыша меня:

– Что же делать, что же делать…

Мы оба, потрясенные и усталые, не могли сдвинуться с места. Когда девочка снова стала плакать, Леша очнулся:

– Вот что… Надо пробираться в отряд – а дальше видно будет.

Мы вышли из деревни, и сразу стало легче: то, что произошло с нами всеми в те дни, стало превращаться в прошлое. Если не думаешь о чем-то, оно в этот самый миг уже превращается в прошлое, даже если ты этого не хочешь. Такова жизнь, Лиза.

– Командир что-нибудь решит, – стал рассуждать Леша. – Может, на Большую землю тебя отправит. В Москву, как ты и хотела.

Я вздрогнула от этих слов. В Москву. Опять. Впервые в жизни не хотела туда. Я стала другой. И Москва сделалась чужой для меня. Все, что со мной случилось, изменило меня. Я вдруг ясно почувствовала, что морок, это непреодолимое желание вернуться, прошел. Мне больше нечего было там делать. Я освободилась. Я стала другой.

Мы пошли через болото. Оно было повсюду. Нам было не миновать его, и я смирилась. Сейчас это был наш друг, которого боялись немцы. И я чувствовала себя спокойно с Лешей – я была не одна.

Шли долго, передавая девочку друг другу, но наконец, под вечер, оказались в отряде.

Лица у партизан были усталые, осунувшиеся. Кто-то зашивал одежду, кто-то возился с оружием, кто-то спал, прикрыв лицо чем пришлось.

Под одним из деревьев расположился госпиталь – вокруг лежали и сидели раненые, их осматривали врачи. Раненых было много.

Я увидела женщин, которые чистили картошку, – среди них была и мачеха Леши, Миля. Заметив Лешу, она с причитанием бросилась к нему. Он что-то сказал ей, она осела и закрыла лицо руками. Леша взял у меня девочку и отдал ей.

– Пойдем, накормлю тебя. Потом отведу к командиру.

Я подошла к людям, которые сидели кружком возле полевой кухни. Старик и Пелагея с удовольствием, причмокивая, лопали суп. Увидев меня, Пелагея отвернулась. Старик стал бубнить:

– Чуть нас не загубила, а все равно ребенок умер бы тут, в лесу. Есть главный – слушайся, нечего бабские нюни разводить, ты на войне не баба – ты солдат. Чуть весь отряд не загубила из-за лягушонка этого. Еще и неизвестно, от кого он. А может, от немца?

Я подскочить к ним и закричала:

– Гады, гады, да чтоб вас! Да чтоб вас самих…

Леша испуганно схватил меня за руки и стал успокаивать:

– Ты что, Нинка?

Историк, услышав что-то неладное, вышел навстречу:

– Что тут у вас?

– Товарищ командир, разрешите обратиться? – срывающимся голосом заговорил Леша.

– Обращайтесь.

– Это Нина Трофимова. Нашел в деревне.

Я продолжала кричать:

– Слушайте, вы! Да вы не люди. А ребенок этот – невинный. Сволочи вы последние. Зачем живете? Как вы будете жить после такого? Ребенка убить…

– Как… Что ты говоришь? Ребенка? – Леша отпустил меня и стал приближаться к старику.

– Отставить, – жестко приказал ему историк, а мне сказал: – Рассказывай, Нина.

Я рассказала. Историк приказал старику и Пелагее рассказать, как было. Они ни в чем не каялись, наоборот, настаивали, что выхода другого не было. А старик добавил:

– Окажись ребенок в отряде, окруженном немцами, сам бы ты, командир, такой же приказ и отдал.

– Ах ты, мразь, – сказал историк и добавил, обращаясь уже к нам с Лешей: – Судить не за что их, к счастью, жив ребенок. И прогнать сейчас нельзя – немцев в отряд привести могут. Под стражу их пока, потом видно будет.

Партизаны увели куда-то Пелагею и старика, осыпавших меня проклятиями. Я долго думала, что их вскоре отпустили, но так, чтобы ни я, ни Леша не видели. Но потом кто-то в отряде намекнул, что из леса они так и не вышли, «помогли» им. Правда это или нет – не знаю. Ни Пелагею, ни старика я больше никогда не встречала.

В тот вечер после ужина, сидя у костра, Леша сказал мне:

– Спасибо, что спасла мою дочку, мою Машу. Я тебе за нее по гроб жизни буду благодарен.

Слова эти были для меня потрясением. Несмотря на то, что со мной произошло в тот день, как ни странно, я все еще могла чувствовать. Мне стало очень больно. Так больно, что словно искры из глаз посыпались – так ведь говорят? Я думала, просто выражение такое, но это правда, так бывает.

Ведь все это время с Владеком я считала себя порочной, грязной, думала, что нет и не будет мне никакого оправдания. Я думала о Леше как о несбывшейся мечте, об идеале. Как о человеке, который всегда поступает правильно, что бы ни случилось. Да, он не клялся мне в вечной любви, расстались мы с ним плохо, но я все равно верила в наши с ним чувства. И честно говоря, меня поддерживала надежда, что, когда война закончится, мы будем вместе. Поэтому для меня ребенок Леши и Розы стал ударом. Предательством. Стыдно признаться, что несмотря на то, что Роза была мертва, я разозлилась на нее – ведь она знала о моих чувствах к Леше, но все равно стала мне соперницей. Можно было сказать, что «война», «время такое было», но все это отговорки и, по-моему, неправда. Война не может всего списать – это было бы слишком удобно. Ни предательства Леши и Розы, ни моего – с Владеком. Другое дело, что человек – существо слабое, не надо его идеализировать. Ни других, ни себя.

Леша сказал эту пафосную фразу и будто не заметил, как она сделала мне больно. Наверное, к тому моменту его чувства ко мне давно закончились, он уже и забыл о них, ведь столько всего с тех пор произошло в его жизни – Роза, ребенок, и все это во время войны, когда они в любой момент могли погибнуть.

Глава 19

Я осталась жить в отряде – в любом случае мне больше некуда было идти. Надо сказать, все оказалось не так, как я себе представляла: изнуряя себя работой в колхозе, а потом в огороде у тетки, я сильно романтизировала жизнь партизан. Скорее, думала о них как о лесных свободных людях, надежно спрятанных от немцев. Более того, я ведь была очень одинокой в деревне, и партизаны мне казались своего рода братством или мушкетерами. Один за всех и все за одного.

Ведра чищеной картошки до сих пор стоят перед глазами – я работала в кухонной бригаде. Как и все остальные, у кого не было оружия и кто не мог воевать, пилила и рубила дрова, искала в лесу сухостой. После того что я пережила, это не было тяжело. Машу взяла к себе Миля, но без особого желания, скорее чтоб люди не осудили. Каждый раз, встречая меня, она жаловалась, как ей тяжело и как несправедливо с ней обошлась жизнь. Мужа ее к тому моменту не было в живых – его убили полицаи из Зембинского гарнизона год назад. Помня об обещании, данном Розе, я приходила покачать Машу, бралась постирать пеленки, но всего этого было недостаточно – Миля постоянно ворчала, что ей никто не помогает.

Отряд у нас был большой – шестьсот человек. Жили в землянках. Были и баня, и хлебопекарня (металлическая бочка, внутри камни, сверху засыпанная землей), и типография. Были заготовительная служба, медчасть и даже мастерские – портняжная и сапожная.

Отряд был надежно спрятан – кругом тянулись болота, гиблая трясина. Можно было только по мосткам ходить, чтобы не провалиться. Километры этих мостков, скользких, отполированных подошвами. Поначалу все время с мокрыми ногами ходила, но потом ничего, наловчилась, даже бегала. Немца оставили бы там одного – никогда бы не вышел. Мы говорили «дрыгва». От одного слова страшно становилось. Болото было живым: то вдруг ухало что-то, то крик раздавался, словно нечеловеческий. Со временем привыкла и к этому: немцы все же страшнее были, а с болотом как-то мы уживались, даже коров пасли. Мужчины постоянно отправлялись на задания и не всегда возвращались – так что этот «мир лесных свободных людей» был очень хрупким.

И люди были очень разные – никакое не братство. И спорили, и ругались, но всех держал командир – не позволял распускаться, дисциплина была железная.

В июле операцию «Коттбус» немцы свернули. Но затишье длилось недолго. Местные, кто остался и не вернулся сразу восстанавливать деревню, шептались, что каратели сожгли деревню за то, что партизаны убили Лобановских. Были те, что поговаривали, что не прав был командир – не надо было их трогать, может, пожалели бы деревню. А я думаю, понимаю теперь, что все равно бы сожгли – не в Лобановских было дело.

Про Владека все наконец узнали правду – историк перед всем отрядом мне благодарность за мои донесения вынес. Леша наконец рассказал про Розу. В партизанский отряд она попала осенью сорок первого – ее привели из леса худую, в невменяемом состоянии. Прошло несколько недель, прежде чем она смогла рассказать, что с ней случилось.

В тот день, в июле сорок первого, немцы привезли еврейские семьи из нашей деревни в гетто, но не в Борисов, а в Холопеничи. Фира Фишман возмущалась: «Вы нас обманули!» Как ее не убили в первый же день – непонятно. Туда же собрали всех евреев из округи. Другие гетто были в Зембине, в Борисове и, конечно, в Минске. Из тех, о которых мы знали. Так что наши опасения, что Роза оказалась в Холопеничах, подтвердились.

Роза рассказала, что они поверили немцам, что евреев переселят и оставят просто жить на новом месте. В Холопеничах Аксельроды поселились в пустом доме, хозяева которого, видно, успели эвакуироваться. В других домах тоже жили евреи, которых свезли с района. Были и беженцы из других гетто. Сотни семей.

Весь район, а вернее, несколько улиц немцы оцепили колючей проволокой высотой больше двух метров. Посторонним входить запрещалось, как и евреям – покидать гетто. Нескольких человек расстреляли при попытке бегства, чтоб остальным неповадно было. Всех, кто выходил на работы, обязали носить опознавательные нашивки на верхней одежде в виде желтых кругов диаметром десять сантиметров, их называли «заплатами».

Несколько раз полицаи проводили облавы – хватали мужчин и уводили. Никто из них не вернулся. Так исчезли Сима и отец Розы, Лев Аксельрод. Это было пятнадцатого августа сорок первого.

Еще Роза рассказала, что они с Симой перед этим успели подружиться. Фишманы жили рядом, в том же доме. Сима выходил из гетто на работы на кирпичный завод и делился едой с Аксельродами. Это от Симы Роза узнала, что вокруг поселка действуют партизаны – его план был попасть к ним, а осуществить его довелось Розе…

В субботу шестого сентября рано утром пришли немцы и объявили, что евреев переселяют в другое гетто, но несложно было догадаться, что это неправда: вещи приказали оставить.

Немцы проверяли каждый дом в гетто, шарили под каждой кроватью, сбежать было невозможно. Но когда стали выводить за колючую проволоку, через узкий проход, началась паника, людей стали силой выволакивать и сгонять в колонну, чтобы вести дальше. Мать и братьев Розы схватили очень быстро. А Роза заметила, что ворота одного дома, граничащего с гетто, оказались приоткрытыми – и забежала туда. Там был большой двор с разбросанной мебелью и прислоненный к ней матрац – там и спряталась Роза. Никто не заметил в неразберихе – ей просто повезло. Роза просидела там до ночи, а потом пролезла через дыру в заборе в другой двор, задками выбралась из поселка. Несколько дней ходила по лесу, а потом встретила людей: на шапках у них были нашиты красные полоски. Это и были партизаны. Так она оказалась в отряде.

Про судьбу еврейских семей, с которыми мы так легкомысленно простились в июле сорок первого, я уже знала – Каменный Лог стал их могилой.

Время шло, наступила осень. Я чувствовала, что с каждым днем мы с Лешей становились ближе. Медленно, потихоньку. Он чаще приходил ко мне, мы много разговаривали: вспоминали школу, танцы, как все было устроено у нас в деревне до войны. Вспоминалось, конечно, только хорошее. Роза стала появляться в наших рассказах потихоньку, исподволь. «А помнишь, как Роза сказала? А помнишь, как Роза пошутила?» Или «Нет, Роза бы этого не сделала…» Она всегда теперь была нашей незримой третьей.

Мне очень хотелось узнать, что было у Леши с Розой. Как все между ними сложилось? Кто сделал первый шаг и как? Кто первым признался в любви? Он? Она? Или все-таки он? Я не могла этого спросить, да и Леша избегал этой темы. Про Владека он тоже меня не спрашивал – это было слишком болезненным для обоих.

Однажды наше сближение стало заметно и остальным. Миля как-то отозвала меня в сторону и набросилась:

– Что ж ты голову ему морочишь, а? Появилась ты – житья не стало. Все ходишь за ним, ходишь – совести нет. О Розе б вспомнила! Подруге своей. А ты что ж – поиграешь и бросишь, знамо дело. Вернешься в Москву свою. Все ж видно. Ты ж такая… Порченая.

Конечно, мне было обидно. Скоро не только Миля, но и некоторые другие женщины стали смотреть на меня косо. Я не говорила об этом с Лешей, боялась, что он испугается пересудов.

Ближе к зиме историк вдруг вызвал меня к себе в землянку. Сразу, без экивоков, сказал:

– Вот что, Нина. Через час летит самолет на Большую землю. Захватит раненых и тебя с ребенком. Редкая удача! Поедешь в Москву.

– Но я не хочу! – опешила я. – Я не справлюсь! – Конечно, я не хотела из-за Леши, но сказать открыто об этом не могла.

Историк удивленно посмотрел на меня:

– Хм… Надо же… Я думал, ты обрадуешься. Ты же хотела. Отца своего с матерью найдешь.

– Раньше хотела, а теперь мне нечего там делать. Разрешите остаться!

– Послушай, Нина… Девочка тут погибнет, понимаешь? Врач наш так говорит. Тут сыро. Она болеет. Никого другого послать с ней не могу.

– Пошлите Милю – она заботится о Маше. Она знает как… – Я пыталась уговорить его.

– Миля не справится в Москве – только ты. Ты там своя. Поедешь. Это приказ.

Я не хотела, но ослушаться приказа командира было нельзя. Тем более я понимала, что он прав.

Побежала к Леше. Он, услышав эту новость, обрадовался, словно его нисколько не страшило наше расставание. Я хотела поговорить с ним, объясниться, узнать, что он чувствует ко мне, рассказать о своей любви. Но времени не оставалось – самолет улетал совсем скоро, а вокруг, как всегда, сновали люди, которым было не до нас.

Провожая меня к самолету, Леша поцеловал Машу и крепко прижал меня к себе: «Вернусь к вам с Машкой с фронта – заживем!» Все у меня от этих слов перевернулось. «Неужели счастье еще возможно?» – подумала я. С Лешей, с Машей – как одна семья.

Ты, может, думаешь, что я нечестная – забрала Лешу у Розы. Что тут скажешь? Я любила его – по-настоящему любила. Их с Розой история, какой бы она ни была, осталась в прошлом. Надо было жить дальше.

Я вернулась в Москву. Ирония судьбы – была не рада вернуться, душа моя осталась в белорусских болотах, рядом с Лешей.

Нашла комнату, устроилась санитаркой в госпиталь – выручило письмо врача из отряда, он москвичом оказался, попросил своих оформить на работу меня хоть куда. Машу определила в ясли. Потом поступила в медучилище – так и стала акушеркой. Это мое призвание, моя жизнь, а после отъезда Маши сделалось единственным, что имело значение.

Зашла на Ульяновскую, справилась у дворника – в нашей квартире уже жили другие люди. Соседи сказали, что отец с матерью были в эвакуации в Ташкенте, вернулись, но поселились в другом месте – адреса не оставили.

И вот однажды, уже после войны, на бульварах я увидела отца. Состарившегося, обрюзгшего, в сильно поношенном пальто, будто не с его плеча. Он скользнул по мне взглядом, но не узнал. Да и я от неожиданности прошла мимо, хоть сердце от волнения было готово выпрыгнуть из груди. Потом развернулась, конечно, побежала за ним, хотела крикнуть: «Это я, папка, твоя Нинон! Я живая – смотри!» Но не решилась. Проследила до его дома. Все думала: ничего, завтра зайду. Потом снова – завтра.

Так все длилось и длилось. Я сомневалась: поздно что-то менять, что я скажу? Но все же мучила безвестность, съедала меня – спать не могла. На столько вопросов у меня не было ответов… Узнал ли он правду про Гумерова? Искал ли меня? И я пошла. Позвонила в дверь, открыл отец.

– Вам кого?

Я заплакала:

– Это же я, папка!

Он изменился в лице:

– Нина? Ты? Откуда ты здесь?

Мы стояли на пороге, и я уже пожалела, что пришла – было как-то неловко, я не знала, что сказать, и он тоже молчал. Но самое главное – не было заметно, чтобы отец обрадовался мне. Это была не та встреча, о которой я мечтала.

– Ну заходи, – сказал он наконец.

Я вошла. Квартирка была маленькая, неприбранная. Везде были разбросаны какие-то вещи. «Странно, мать бы такого никогда не потерпела», – подумала я. Отец смутился, стал что-то прибирать, суетиться. Проводил меня на кухню. Грязная посуда в раковине, заставленный чем-то стол, кастрюля на плите.

– Чаю? Сейчас Люсенька придет. Принесет, так сказать, чего-нибудь… Ах, ты же не знаешь ее. Или, может, мне в булочную сбегать, а ты посидишь? Она на работе. А Юлька в школе задерживается. Все не то… Не то… Ты хочешь чаю?

Я не знала, хочу ли я чаю. Я ничего не хотела, только поговорить с ним, узнать… Но отец продолжал суетиться, говорить какую-то ерунду.

– Вот видишь, как живем. Зато, так сказать, отдельная квартира. Здесь хорошо, а до этого в Колобовском в коммуналке ютились.

– Пап, ты сядь, посиди, – просила я, но он все что-то перекладывал и без умолку что-то говорил. Я ждала, что он спросит меня о чем-нибудь. Ну хотя бы где я живу или где работаю. Или как я выжила на этой ужасной войне. Хоть о чем-нибудь. Но разговора не получалось. У меня было столько вопросов, но он своей бессмысленной болтовней просто не давал мне возможности их задать.

В дверь позвонили. Отец с облегчением бросился открывать.

– Люсенька!

Я слышала, как они перешептывались в прихожей. Женщина раздражительно выговаривала что-то отцу, а он оправдывался. Я услышала, как он сказал: «А что я мог сделать?»

На кухню вошла та самая женщина, которую я когда-то видела с отцом, его секретарша. Сейчас она стала старше, шире, массивнее. На ней было новое пальто и модная шляпка. Отец семенил следом.

– Вы Нина? – строго спросила женщина. И, не дожидаясь ответа, добавила: – У вашего отца больное сердце. Его нельзя волновать. Нельзя вот так взять и… Вы понимаете? Это безответственно!

Я не стала с ней разговаривать, спросила отца:

– Пап, где мне найти маму? Где она?

Отец побледнел:

– Ты понимаешь, Нина. Тут такое дело…

Снова вмешалась эта женщина:

– Мы не знаем, где ваша мать, Нина.

– Понимаешь, Нина… – начал что-то говорить отец.

– Мы не поддерживаем с ней отношений. Это было бы как-то странно, учитывая обстоятельства. Вы не находите? – требовательно сказала женщина.

– Что ж. Я пойду.

Я понимала, что разговора уже не получится – я зря пришла. Отец не ответит мне ни на один вопрос. Да и бессмысленно было теперь его мучить. Мне стало жаль его.

– Может, все-таки чаю? – робко спросил отец под уничижительным взглядом женщины.

Я отказалась. Отец пошел провожать меня и в коридоре шепнул:

– Она работает где-то вахтером. В газете. В «Московском комсомольце», что ли.

Вот так и закончилась моя встреча с отцом. Больше я его никогда не видела. Написала ему письмо, предложила встретиться где-нибудь вне дома, но он мне не ответил.

Разыскала я и мать. Это было так – пошла к ней на работу, но мне ответили, что она закончила смену и ушла в магазин, сказали в какой. Я побежала туда. Узнала ее сразу, хоть она и очень сильно изменилась: постарела и осунулась. Если бы я просто встретила ее на улице – никогда бы не подумала, что это она.

Мать, увидев меня, так побледнела – словно беса какого встретила, шарахнулась в сторону и собралась бежать. К тому моменту я уже научилась смиряться. Хоть и больно это было очень, я догнала ее, обняла, стала уговаривать, как ребенка:

– Мама, мама, ну что ты? Это же я, Нина. Я тебя нашла, все теперь будет хорошо.

Долго плакали обе. Она никак не могла прийти в себя – такое потрясение с ней случилось.

Отец ее бросил еще в Ташкенте. Перевез туда свою секретаршу с дочкой. Жизнь в эвакуации была невыносимо тяжелой – отец никак не помогал, она чудом выжила, встретила кого-то из старых подруг, стирала белье, шила. После войны мать вернулась, устроилась вахтершей, ютилась в комнатушке в коммуналке в очень плохих условиях. Я забрала ее к себе, но долго она со мной не прожила – здоровье было сильно подорвано.

Про отца мать рассказала, что он еще долго смертельно боялся Гумерова и его влиятельного тестя. Каждый день ожидал, что его снимут или еще что похуже. Писем никаких не писал – запретил даже говорить обо мне дома. Мои же письма почтальон приносил лично ему – мать их никогда не видела. Что было бы, если бы война не началась? Сказать сложно: чужая душа – потемки… Наверное, собирался так и оставить меня у тетки.

Знаешь, легко осудить и сказать «я бы так не поступила». Но это же неправда. Никто из нас до конца сам себя не знает. После всего, что мне довелось пережить во время войны, после всех ошибок, что сама совершила, я перестала осуждать кого бы то ни было. И отца я простила.

Что еще тебе рассказать? Встретила после войны Киру. Случайно – она рожала у меня. Толстый мальчуган у нее получился. Дружили даже долго потом. Вернее, приятельствовали – так правильней сказать. Вот Кира единственная из нас преуспела. Целеустремленная Кира стала адвокатом. А родителей ее после войны реабилитировали посмертно.

Кира мне и рассказала, как сложилась жизнь тех, кто оказался замешан в мою историю.

Тестя Гумерова во время войны за что-то сняли, у него инфаркт сразу случился – помер. Так что Гумеров сразу свою Надю и бросил, в тот же день, – доживала кое-как, полы мыла, сторожила где-то. А самому Гумерову удалось остаться в министерстве, ни во время войны, ни сразу после нее не бедствовал. Живучий оказался, как и его фамилия. Что с ним дальше стало – не знаю, не интересовалась. Жажда справедливости уже не мучила меня – мне стало все равно. Я повзрослела, прошла через потери. У меня появилась Маша, в конце концов. Гумеров и вся та история поблекли.

Мура с академиком эвакуировались в Новосибирск. Академик там и умер. Но Мура не растерялась – взялась за его ближайшего коллегу. Пришлось, правда, повозиться и развести бедолагу с женой, но Мура справилась блестяще, не потеряла сноровку еще. И в целом потом жила неплохо: огромная квартира в Хамовниках, дом отдыха в Крыму. Лет двадцать назад умерла – похоронили на Ваганьковском.

А вот Татой заниматься стало некому, она окончила какое-то захудалое медучилище, выскочила замуж за военного, таскалась с ним по дальним гарнизонам. Муж оказался жестоким. Бил ее – она жаловалась Кире. И дети вышли неудачные. Сын тоже стал военным, но все складывалось еще хуже, чем у отца, – вышел на пенсию прапором, спился и умер. А дочь развелась несколько раз, работала продавщицей всю жизнь. Гены академика нигде не проявились.

Ни с кем из них я больше не виделась, о чем и не жалею. Прошлое осталось в прошлом.

Расскажу теперь тебе про твоего деда. Леша дошел до Берлина, был ранен в последний день войны, умер в госпитале. Так и не случилось у нас с ним любви. «Вернусь к вам с Машкой с фронта – заживем!» И не вернулся… Никогда не вернулся. Это страшное слово «никогда». Ты, может быть, не веришь в него, как и я не верила. Но оно настигает, внезапно. Так мы никогда больше и не встретились. Никогда.

Маша стала спрашивать, когда подросла: где папа? Я говорила: погиб смертью храбрых.

А я осталась на всю жизнь с его фамилией – Синицына. Командир нас фиктивно оформил перед моей отправкой на Большую землю, чтобы у нас с Машей была одна фамилия и вопросов ни у кого не возникало. Нина Синицына – такая ирония судьбы. Мы ведь ни разу и не поцеловались даже.

Я заботилась о Маше, как обещала. И все у нее было. И школа хорошая, и отдельная комната. Так и не смогла ей рассказать про настоящую мать. Все откладывала: вот в школу пойдет, вот, может, пусть еще подрастет… Но так и не решилась. Все эти годы, что бы ни случалось с Машей, я думала о Розе. Хорошее – Роза похвалила бы. А накричу если – мучаюсь, прошу про себя прощения – стыдно. Еще в школе историк рассказывал нам о древних римлянах, которые вешали над столом розу, символ такой – значит, молчать надо было. А потом в Средние века ее на потолках рисовали. И называли это «под розой». Мне крепко запомнилось это почему-то. И вот так провела я свою жизнь с памятью о Розе и в молчании о ее судьбе.

А что было потом – ты уже, Лиза, знаешь. Не дожидаясь окончания школы, Маша сбежала из дома. Стала жить с мальчиком. Ничего я не смогла поделать. Уговаривала ее, просила вернуться, но все изменилось. Она стала чужой. Я, только я во всем виновата.

Когда Маша заговорила про Израиль, я сразу поняла: кровь ее зовет, все правильно, там она и должна жить. Уехала, а с тех пор – редкие письма, звонки. Ты и сама знаешь. Словно освободилась от меня. Что могла ей сказать? Я-то? Мне кажется, что лучшее, что смогла сделать для нее, – это промолчать и позволить распоряжаться своей жизнью самостоятельно.

Только один раз попросила Машу, когда она беременная ходила: будет девочка – назови ее Роза. И что ты думаешь – Лиза. Почему Лиза? Не послушалась меня, как всегда.

Я была так рада, когда она привезла тебя в Москву. Вспомнила обо мне в тяжелое время – перед сложной операцией. Не знаю, призналась ли она тебе в этом, но Маша ведь тогда даже не знала, выживет ли. Придумала сказку про медовый месяц. Не сказала мне, но я сама догадалась. Ей совершенно некому было тебя доверить – тут и я сгодилась. Это мне потом уж подруга ее призналась. Закончилось благополучно – поминай как звали. Я не держу зла, тяжело ей было со мной. Я чувствовала, знала, что ничего не могла сделать. Так и не полюбила она меня. Кровь не обманешь.

Надеюсь, ты понимаешь, почему я тогда не взяла тебя – ты была нужна Маше, без тебя она б совсем погибла. И сейчас ты ей сильно нужна – знай это.

Что еще сказать тебе, Лиза? Расскажу про любовь.

Он нашел меня после войны, историк, Владимир Михайлович. Рассказал, что полюбил меня еще в школе. А я по Леше горевала сильно, поэтому ничего у нас не вышло. Но Володя вернулся еще, а потом еще раз. Поселился в Подольске, чтобы ко мне поближе. Ездил, терпеливо ждал. Помог залечить мои раны, забыть Лешу. Так что любовь у меня все-таки была. Замуж я за Володю так и не вышла, хотя он очень звал. Но именно с ним я была по-настоящему счастлива. Маша к тому времени уже уехала в Израиль, когда мы стали жить вместе, в этой квартире. Это были, пожалуй, самые лучшие годы в моей жизни. Не надо бежать за тем, кому ты не нужна, будь с тем, кто тебя по-настоящему любит. Но отвечай такой же любовью, не используй, не почивай на лаврах. Береги. Так я думаю.

Мы прожили вместе десять лет. Он умер за год до твоего приезда ко мне.

Вот, наверное, и все, что я хотела тебе рассказать, Лиза. Может, и осудишь меня, но мне уже будет все равно. Жизнь прожита, ничего уже не изменить.

Ты, наверное, спросишь, почему я пишу это тебе, а не Маше. После моей смерти Маша получит мое письмо, и я прошу тебя: если можешь, поддержи ее. Она слабая. Ты нужна ей, хоть она в этом не признается.

А теперь иди с Богом, Лиза. И постарайся, за нас за всех постарайся быть счастливой.

Твоя бабушка Нина».

За окном стемнело. Не заметила, как вставала включить свет. Слезы текли по подбородку, но я не обращала внимания. Сердце невыносимо щемило. Мне стало жаль Ба. Обидно, что я не услышала этот рассказ от нее, не смогла обнять ее крепко-крепко и сказать: «Ты не виновата. Отпусти все. Прости себя». Всю жизнь злилась на Ба за то, что она не оставила меня у себя. И вот наконец все встало на свои места.

Тело затекло. Нужно было что-то сделать, не сидеть вот так и не корить себя. Налила в чайник воды и включила его. Открыла шкафчик. Какие-то аккуратно расставленные коробочки. А вот и чай с мятой. Нахлынули детские воспоминания: Ба заваривала мне такой, добавляла в чашку мед, помешивала ложечкой, дула, чтобы мне не было горячо, хотя я была уже большой. Так вот оно что, вот откуда взялась мята и ее волшебное действие…

Ах да, еще был мед в сотах, и кажется, я его любила. Было еще что-то сладкое с творогом. Кажется, сырки… или как-то так Ба их называла. Больше этого не будет… Все это время где-то был человек, который помнил обо мне, который, оказывается, любил меня. И вот теперь его нет. И с этим уже ничего не поделать.

Налила себе чаю, мои пальцы согрелись от прикосновения к горячему гладкому фарфору. Может быть, это ее любимая чашка. И она вот так же грела о нее свои руки. Мне стало легче, словно Ба все еще была со мной, заботилась обо мне. Ба сделала мне большой подарок – развязала узел недоговоренностей, который все это время мучил нас.

Подумала о Софии и о десятилетней себе, ведь именно такой, потерянной и никому не нужной, я приехала к Ба. О Ба, которая, не ощущая себя героиней, вырастила чужого ребенка, просто потому что так было нужно, потому что больше некому было его растить. О Маше, у которой вся жизнь пошла наперекосяк. Снова вспомнила о своих страхах. О Джоне. О нашей любви и моем молчании. Я поняла, что нужно делать.

Взяла телефон и заказала билет в Париж на завтрашний вечер. Нашла номер Джона. Как давно мы не звонили друг другу. Переписка обрывалась его сообщением о том, что он зайдет забрать свои вещи. А до этого – недели молчания, когда нам обоим было невыносимо плохо.

Можно ли все вернуть или я потеряла Джона навсегда? Мне хотелось позвонить ему, рассказать о Ба, о Маше – обо всем, что со мной было, и о том, что узнала сегодня. Откровенно, без прикрас, наконец ничего не умалчивая. Сказать, что я очень люблю его и больше всего на свете хочу, чтобы он вернулся. Мы совершили ошибку, расставшись, и теперь у меня в сердце зияла дыра – пусть это клише, но по-другому и не скажешь. Именно это я чувствовала. Дыру в сердце.

Мне стало страшно, что Джон не захочет разговаривать со мной, повесит трубку. Или скажет что-то вроде «больше никогда мне не звони» или «у меня теперь другая женщина, и я наконец-то счастлив». Нет, такое не обсуждается по телефону. Я не могла рисковать. Должна была увидеть его. Прикоснуться к нему. Я думала о нем, о его гладкой коже на ключицах, о его ладонях, чуть шершавых, и мне хотелось стонать от отчаяния.

Написала сообщение и назначила встречу. Нужно, несмотря ни на что, набраться терпения. Хоть раз. Знала, что, увидев адрес, Джон обязательно придет.

Но был другой человек, которого я торопилась увидеть. Я не могла ждать. Набрала забытый, как мне казалось, номер. Долгие гудки. «Алло» в последний момент, когда я уже с облегчением собралась нажать «отбой».

Маша приехала на такси уже через полчаса. Я открыла дверь – она, едва взглянув на меня, прошла на кухню. Мы не обнялись, но меня это не удивило – мы и в прошлой жизни никогда этого не делали.

Ее руки дрожали. Маша не знала, куда себя деть. Подошла к плите, с третьего раза зажгла конфорку и долго не могла прикурить. «Зажигалку потеряла». Она виновато пожала плечами и наконец посмотрела на меня. Мои чувства смешались. Передо мной стоял чужой, неприятный мне человек. И я впервые призналась себе: я не люблю свою мать.

Ноги не держали меня – я снова села за стол, где лежало послание Ба. Я должна рассказать о нем Маше. Но как? Слова не шли. Я пожалела, что позвонила ей. Надо было сделать копию и переслать ей по почте – это было бы лучшим решением. Я корила себя за свою импульсивность и думала о том, как бы побыстрее избавиться от Маши. Может быть, предложить ей поехать в кафе и там распрощаться? Усталость, перелет…

Маша была одета в аляповатое платье, слишком короткое, не прикрывавшее ставшие дряблыми когда-то красивые колени, которыми она так гордилась. На ее шее пестрела бижутерия: бабочки и сердечки. Волосы были выкрашены в розовый. Чары развеялись. Я вдруг увидела не эгоистичную и равнодушную мать, какой всегда считала Машу, а маленькую девочку. Так никогда и не повзрослевшую, обиженную и хрупкую. Как ни странно, она напомнила мне Софию. Я поразилась – разгадка Машиного отношения ко мне всегда была передо мной. Все было ясно как божий день, но я не видела этого. А Ба знала. Именно поэтому оставила письмо мне, а не Маше. Именно поэтому я должна все рассказать ей, этой маленькой девочке с закрашенной сединой. Сама она не сможет, не справится без меня.

Маша растерянно оглянулась в поисках пепельницы. Ее, конечно же, не было – Ба не курила. Я встала и достала блюдце из кухонного шкафа. Маша вздрогнула – я повела себя по-хозяйски: моя квартира, пепел – сюда, а вообще у меня не курят. В ее глазах я превращалась в Ба. В ту, кто диктует правила, – я считала это в ее испуганном взгляде. Но меня это не тронуло, как было бы раньше, когда я ловила каждый ее взгляд, боялась ее расстроить или разочаровать. Мне стало наплевать на ее чувства. Я даже на мгновение разозлилась на нее: из-за тебя мы не общались с Ба, из-за тебя у меня не было детства! Но в то же время, как ни странно, боль моя стала утихать. Что толку жаловаться на кошку, которая задушила мышь? Это ее инстинкт, она не могла иначе.

Маша долго, чертыхаясь, рылась в сумочке, наконец выудила из нее помаду и подвела губы розовым, не глядя в зеркало. Получилось неаккуратно, неопрятно. Меня передернуло. Маша снова закурила. Я, как и она, не знала, что сказать. С чего начать? И тогда я открыла папку и стала читать вслух. Отрывки, слова. Про Машино рождение и детство. Про Розу. Голос Ба превратился в мой голос, а мой – в ее. Я переворачивала страницы, читала, читала и не могла остановиться.

Маша заплакала. Я впервые увидела, как она плачет. Раньше я ждала этих слез, злилась и мечтала о них. Хотела увидеть, как она страдает. Хотела узнать, что в Маше есть хоть что-нибудь, кроме ее беззаботности и радости, которую она получает от жизни. Но сейчас мне стало жаль ее. Я сказала:

– Никто не виноват. Не плачь, пожалуйста. Не плачь…

Не помню, чтобы мы касались друг друга, по крайней мере в моей сознательной жизни этого не было, но я дотронулась до Машиной руки и погладила ее. Сделать это оказалось не так страшно, как я себе представляла. Маша наконец заговорила.

Было непросто. Маша не могла поверить, что все, что я только что ей прочла, – правда. Ведь не существовало никаких других доказательств, лишь записи пожилой женщины. «Она сошла с ума и все придумала, чтобы наказать меня», – восклицала Маша. Обида на Ба переполняла Машу: «Почему она написала это тебе, а не мне? Почему тебе?»

Обида сменилась торжеством – «я всегда чувствовала, что я еврейка», потом надеждой – «может быть, можно найти кого-то из Аксельродов?», а потом и стыдом – «выходит, я изводила ее, а она так ни разу ничего мне не сказала, даже в сердцах?»

Это длилось и длилось. Вопросы и ответы. Вопросы и ответы. Я разговаривала с Машей как с ребенком. Подбирала слова, глотала свои обиды. Утешала. Никто не виноват, никто не виноват…

Я говорила это искренне, я больше не винила Машу.

Наш мир был слишком шатким, любое неправильно сказанное слово, обвинение – и мы могли навсегда нарушить его. Ба дала нам последний шанс попытаться понять друг друга и прервать многолетнее молчание.

Мы проговорили всю ночь. Про Нину, мою Ба, и, конечно, про Розу, о которой мы ничего не знали до сегодняшнего дня. Маша была ошарашена: ее представление о мире перевернулось. Да и мое тоже.

Я наконец поняла, как сильно старалась Нина, воспитывая Машу, сдержать обещание Розе. Дать только лучшее. Пожертвовать всем ради этого. И как эти добрые намерения завели Нину в ловушку: она буквально «задушила» Машу своей любовью и заботой. А Маше нестерпимо хотелось свободы, прекратить попытки «быть лучшей везде и во всем», избавиться от давящей на нее ответственности «ты должна оправдать». Вот почему Маша сбежала, вот почему меня она растила совсем по-другому: в свободе от себя самой, от условностей, от мужчин. И от ответственности тоже, как следствие.

Рассвет мы встретили хоть немного, но другими. Матерью и дочерью, которые, насколько только могли, попытались понять друг друга. На малость, но мы стали ближе друг другу.

Я совру, если скажу, что полюбила Машу. Но я ее, как могла, простила. Поняла, что мне не за что обижаться на нее. Она дала мне то, что могла дать. А большего для меня у нее просто не было.

В тот же день мы похоронили Ба. Странно, но я не чувствовала горя. Письмо, ее рукопись, примирило меня с ее уходом. Позволило мне внутренне попрощаться с ней без ритуалов и похорон. Я чувствовала скорее печаль по тому, что ушло безвозвратно и что уже никогда не вернуть.

Эпилог

Было хмурое утро, типичное для ноября. Шел дождь. Вода лилась по тротуару, унося с собой последние желтые листья. Мы стояли на крыльце серого здания в элитном пригороде Нейи-сюр-Сен. Слишком рано пришли, до открытия оставался по меньшей мере час.

Мы могли бы пойти в теплое кафе неподалеку, по привычке заказать себе две чашки капучино (Джон бы взял с корицей, а я – без). Я бы разломила только что испеченный круассан и макнула его в горячую ароматную жидкость. Но это было бы неправильно. Я чувствовала, что мы просто обязаны сейчас стоять под дождем. Что должны все решить именно теперь, когда холодно, мокро и неуютно. Не убегать больше ни от проблем, ни от дождя. Да, мне хотелось наказать нас обоих, это правда.

Джон изменился. Его лицо заметно осунулось за те два дня, пока мы не виделись. Было очевидно, что он не спал: воспаленные глаза, усталый взгляд в одну точку. Джон курил одну сигарету за другой, выпуская дым на старый в катышках свитер, который он никогда не надел бы еще год назад. Как же нас изменил этот год! Во что он превратил нас, родных друг другу людей, которые когда-то не могли жить друг без друга?

Мне хотелось, чтобы Джон посмотрел на меня, чтобы обнял, как прежде. Как давно мы не касались друг друга. Я изголодалась по его запаху, причудливой смеси сигарет и ветивера, по ощущению его колкой щетины на моих щеках, по его хриплому низкому голосу, по его особенному смеху. Я смотрела на его руки, на пальцы, которые я знала так же хорошо, как и свои. Вот здесь едва заметный шрам чуть выше большого пальца – порезался осколком стекла в детстве. А вот неправильно сросшийся после перелома мизинец. Джон молчал. Я подумала: «Как мы позволили, чтобы это с нами произошло? И, наконец, почему мы так и не научились откровенно разговаривать друг с другом?»

Я дотронулась до его руки. Она была холодной и чужой. Джон вздрогнул от моего прикосновения. Мне хотелось кричать: «Черт, что происходит? Мы были созданы друг для друга! Ты был частью меня, а я – тебя. Я сейчас как… бездомная собака. Посмотри на меня – я готова на все, лишь бы ты снова обнял меня. На все что угодно». Вместо этого я, как могла спокойно, сказала:

– Нам надо поговорить, Джон.

Он кивнул.

– Мне нужно очень многое рассказать тебе…

Он наконец посмотрел на меня. Пронзительный взгляд, в котором были и страдание, и упрек, и ярость, и вина одновременно. Меня трясло, как наркоманку, так сильно я хотела обнять его. Просунуть руку под его дурацкий мокрый свитер и почувствовать кожу Джона под своей ладонью. Его гладкую кожу. Вдохнуть его запах. Поехать домой. Стащить с себя и с него мокрые вещи и заняться любовью. Страстно и жестко. Как же я истосковалась по нему…

И я, уже не сдерживая слезы, сказала:

– Даже если ты – уже нет, я все еще люблю тебя. Очень люблю. Без тебя я чувствую, будто с меня сняли кожу. Я не могу дышать, не могу плакать, не могу жить. Мне плохо так, как никогда раньше. Я просто умираю, гибну без тебя. Нам нужен еще один шанс. Прошу тебя. Я мало старалась, потому что не верила. Потому что боялась быть честной. Боялась, что ты разлюбишь меня. Прости меня.

Мне было страшно, что все уже потеряно. Что Джон больше не любит меня. Я заслужила это.

Джон, всегда решительный и мужественный, вдруг обнял меня и заплакал. Я никогда не видела, чтобы он плакал, даже на похоронах отца. Джон прижался ко мне, как ребенок, и всхлипывал, содрогаясь всем телом. Наступило облегчение. Он все еще любит меня. Все. Еще. Любит. Меня. Я сделала то, что так хотела сделать все это время – прижалась к Джону всем телом, обняла, повторяя: «Мы вместе. Я не одна и ты больше не один. Мы справимся, вот увидишь – мы справимся. Просто нужно время».

Так мы стояли под дождем. И я сбивчиво, как могла, рассказала ему все. Про детство, про Машу, про Ба. Про мои страхи и сомнения. И, наконец, про все, что узнала о моей семье. Я боялась осуждения. Что Джон не поймет меня, не примет, что я оттолкну его своими откровениями. Но я ошибалась. И вот уже Джон утешает меня, обнимает, вытирает мои слезы. Наверное, до этого дня он и не догадывался, что я умею плакать.

Можно было наконец стать самой собой. Несовершенной. Ранимой. Той, которая совершает ошибки. Ну и что… Вспомнила слова Ба: «Будь счастлива, Лиза». И ответила ей: «Буду, Ба…»

Неужели я имею право на счастье? Оказывается, я сказала это вслух. Джон улыбнулся и еще крепче прижал меня к себе. Пора было наконец вернуться домой. В нашу квартиру, в которой стало так неуютно в последнее время. Мне захотелось приготовить нам завтрак. Чтобы кухня, как в былые времена, наполнилась запахом кофе, яичницы с беконом и вафель. Или блинчиков, да, именно их. Еще лучше. В память о Ба.

Но нам предстояло выяснить еще кое-что. И без этого наше новообретенное счастье и близость были невозможны. Даже пытаться бесполезно. Я это знала, и Джон тоже.

Дверь за моей спиной щелкнула и открылась. Нас встретил усатый толстяк в кашемировом свитере. Джон взял меня за руку – и мне стало спокойнее. Мы вошли в мраморный холл, прошли мимо витой чугунной лестницы с резными перилами. В воздухе витал аромат дорогого парфюма. Вот она – роскошь, которой я хотела откупиться от совести. Бедная наивная я – это невозможно. Тебя не предупреждали? А ведь, по сути, осенило меня, я всегда так делала. Откупалась от Софии дорогими подарками. Переводила деньги Ба. Прятала свою неуверенность за известными брендами. Прикрывала свои обиды цифрами на ценниках. Но это никогда, никогда не работало. Я все это время заблуждалась.

Мы шли, и меня не покидало ощущение нереальности, словно все это уже случалось с нами раньше или я уже видела это во сне. Словно происходило то, что должно было случиться, что было предначертано. Может быть, Ба знала об этом? Пыталась подготовить меня?

Наконец мы оказались в уже знакомом нам кабинете, украшенном старинными гобеленами. Фолианты в кожаных обложках на полках. Дорогой ковер. Она уже была там. София. Маленький дикий зверек. Радость и печаль. Любовь и ненависть. Кровоточащая рана. И всего лишь ребенок. Сидела, насупившись, в огромном кожаном кресле, поджав свои худенькие лодыжки в полосатых носках. В руках у нее был подаренный мной кролик, грубые неумелые стежки стягивали его брюшко. Я подумала: а что, если бы ее никогда не было в нашей жизни? Мы бы просто жили долго и счастливо, занимались любовью и умерли бы в один день? Нет, без нее я бы не узнала, как сильно люблю Джона. Как он дорог мне. Что я на многое готова ради его любви. На что конкретно – мне предстояло выяснить.

Джон был рядом, держал меня за руку. Я почувствовала, как при виде Софии он вздрогнул. Я посмотрела на него и покачала головой: нет, это должна сделать я.

Не скрою, мне было страшно. Как войти в клетку с тигром. Что она скажет? Устроит, как обычно, скандал? Она ненавидит нас за то, что мы сделали? Что ж, имеет право… Никогда не узнаю, если не спрошу.

Но слова не шли. Я смотрела на Софию и вспоминала ее громкие истерики без повода, звонки из школы с бесконечными упреками, неловкие объяснения с полицией. Ярко накрашенные ногти Софии словно кричали мне: я – дочь маникюрши. Я всегда буду изводить тебя, заставлю страдать. Я буду похожей на нее, а не на тебя, что бы ты ни делала. Я – ее дочь, а не твоя. Не твоя!

Мне казалось, что я увижу Софию – и решение возникнет само собой. Правильное, единственно верное решение. Но это не математика, осенило меня, ответа просто-напросто не существует. Это же чертова квантовая физика: как бы мы ни поступили – будет и правильно, и неправильно одновременно. В таком случае что же мучиться?

Я выдохнула и спросила: «Ты вернешься домой? Давай все начнем сначала?»

Тишина стала такой густой, что, казалось, заполнила воздух в комнате, пробралась в наши легкие и выкачала из них кислород. У меня закружилась голова. Я испугалась: она откажется, нам придется вернуться домой одним и как-то учиться жить с этим. Сможем ли мы? Что будет с нами? И еще один голос в моей голове тихонько прошептал: так будет даже лучше, она развяжет вам руки! Вы попытались, у вас не получилось – au revoir!

София кивнула и заплакала: «Я думала, что никогда больше вас не увижу».

И вот Джон обнимает ее. Она плачет навзрыд и шепчет: «Простите меня, простите – я была такой дурой. Я больше так не буду. Я ничего не поняла». А я утешаю: «Как и мы, милая, как и мы…»

Слова, обещания, слезы – все это было, и много раз, ну так что ж?

Я почувствовала облегчение. Настоящее, искреннее. И вдруг подумала: надо их познакомить с Машей – они понравятся друг другу, мои девочки.

Что же, я не наивна и не слепа, я знаю, что всем нам будет еще ой как непросто. Будут и взлеты, и падения. Но я никогда не пожалею об этом решении – это точно. Я не жертвую собой ради Джона или ради Софии, не поступаю так из чувства долга. Я сама этого хочу. Растить эту девочку, дать ей часть своего тепла. Просто потому что могу, как когда-то Ба.

Я больше не чувствую гнетущей пустоты, одиночества и недоверия, которые пожирали меня все эти годы. Словно невидимая дверь, закрывавшая меня от всего мира, наконец распахнулась.

Благодарности

Я хочу поблагодарить всех, кто поддерживал меня и помогал при написании этой книги.

Историка Ивана Ковтуна за помощь в поиске информации об операции «Коттбус».

Леонида Терушкина, заведующего Архивным отделом Научно-просветительного Центра «Холокост», за консультацию и «ловлю блох» в отрывке о жизни белорусских евреев и организации их быта.

Историка Валентина Головина за выявление фактологических ошибок и за ценные замечания.

Хочу отметить, что все оплошности и допущения в книге были сделаны мной лично, без участия моих великодушных консультантов.

Благодарю также:

Сотрудников библиотеки Колодеева в Борисове (Беларусь) за подбор материалов о белорусских партизанах и немецкой операции «Коттбус».

Анну Алистратовну Сковородкину (Лосицкую) за то, что поделилась со мной воспоминаниями о своем детстве в белорусской деревне во время Великой Отечественной войны.

Моего агента Ольгу Аминову за поддержку, содействие в публикации и за профессиональные комментарии по форме и содержанию. Без Ольги эта книга не получилась бы такой, какая она есть.

Редактора «Эксмо» Кристину Горчилину за бережное и внимательное отношение к тексту.

Анну Берсеневу и Ленту. ру за подробные и доброжелательные отзывы на обложку.

Ольгу Антонову, Алсу Гузаирову, Ольгу Боженко, Екатерину Златорунскую и Инну Моисееву за бесценные советы и участие в поиске названия.

Мою маму просто за то, что она есть.

И, конечно, моего сына Мишу и мужа за то, что верите в меня.

Примечания

1

«Берегись, под моей грудью граната».

2

Разговорное сокращение школьной оценки «посредственно», которую ввели в 1935 году вместо «удовлетворительно» и в 1944 году заменили на «3».

3

Чтобы мне тебя оплакать (идиш) – дословно.

Content

Наталья Васильевна Соловьева
Однажды ты узнаешь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Благодарности

Примечания