Е. К. Федоров

Полярные дневники

Светлой памяти Анны Викторовны Гнедич — жены и друга — посвящается

Предисловие

Известный полярный исследователь, академик, Герой Советского Союза, государственный и общественный деятель Е. К. Федоров написал книгу об Арктике, о том, как он в молодые годы работал на высокоширотных труднодоступных береговых станциях, на первой советской дрейфующей станции «Северный полюс-1», и о кратковременных посещениях этих мест и современных дрейфующих станций уже в свои зрелые годы.

Изучение и освоение Арктики является одним из выдающихся достижений Советского государства. Е. К. Федоров был одним из первых, кто активно и сознательно участвовал в этой трудной и порой героической работе.

В своих воспоминаниях автор показывает уровень работ, жизни и исследований в Арктике в тридцатые годы. Это был период создания первых полярных станций и первых комплексных исследований ее природы. Станция в бухте Тихой на Земле Франца-Иосифа, куда Федоров отправился на свою первую зимовку. Молодой геофизик, только что окончивший Ленинградский университет, оказался в коллективе опытных полярных исследователей. Среди них были зоолог Л. И. Леонов — добрейший и уравновешенный человек, который умел все, включая обращение с ездовыми собаками; выдающийся ученый-геофизик Б. Ф. Архангельский, один из первых исследователей ионосферы; охотник-каюр Ф. Н. Зуев; механик А. Шоломоун, чех по национальности, и другие. Все они отдавали молодому исследователю частицу душевной теплоты и своим примером учили жить и работать в необычных условиях. Но особенно много внимания в своих воспоминаниях автор уделяет И. Д. Папанину.

Биографию И. Д. Папанина, личности поистине легендарной, знают все, о нем написаны книги. Однако строки Е. К. Федорова о Папанине, о его роли в освоении Арктики, о его таланте организатора науки читаются с большим интересом. Вероятно, потому, что автор знает И. Д. Папанина по совместной жизни на полярных станциях — они прожили почти девять месяцев в одной палатке на дрейфующей льдине, ели из одной кастрюли, спали рядом, были на глазах друг у друга круглые сутки. Ведь такая близость людей могла породить неприязнь и отчуждение. Но в силу родства душ и общих устремлении возникла дружба и взаимное уважение на всю жизнь, Поэтому освещение фигуры Папанина, как, впрочем, и других его друзей по дрейфу — П. П. Ширшова, Э. Т. Кренкеля, в чисто бытовых ракурсах, «изнутри», кажется особенно достоверным и вызывает еще большее уважение и любовь к этим людям и, естественно, к самому автору.

Долго, десятки лет, лежали дневники Федорова в шкафу или чемодане. У него, вероятно, не хватало времени обработать эти дневники и опубликовать их. Может быть, даже удерживало чувство скромности, свойственное этому большому человеку. Но вот в январе 1977 года в его жизни произошла трагедия — умерла его жена Анна Викторовна Гнедич, с которой он прожил дружно 43 года. Собственно говоря, эта книга и посвящена ее памяти. Он и начинает книгу с воспоминаний о ней, о роли любимой женщины в его трудной и богатой событиями жизни. Эти страницы читаются с особым волнением и показывают нам неизвестную и скрытую от глаз сторону жизни этого внешне сурового и сухого человека. До этого внезапно у них умер взрослый любимый сын. Двойная трагедия. Но она не сломила Федорова, а придала решимости представить широкому читателю эту книгу, может быть, как долг памяти ушедших из жизни близких людей.

Из воспоминаний мы узнаем, что Анна Викторовна вместе с женой И. Д. Папанина была одной из первых женщин-полярниц. Она работала вместе с Е. К. Федоровым на полярной станции Мыс Челюскин в 1934-35 году, проводила там геофизические исследования. Он и в других местах книги часто вспоминает о ней. Она помогла ему выдержать невзгоды и трудности в жизни и, как пишет автор, помогла выдержать «испытание столь рано и внезапно пришедшей славой, известностью, высокими постами».

Я обращаю на это особое внимание: очень важно, чтобы молодые люди — будущие читатели — поняли, что от дружной семьи зависит успех и счастье в жизни.

После Земли Франца-Иосифа Е. К. Федоров провел год на мысе Челюскин. Здесь он совершил большое путешествие по Таймырскому полуострову и в устье реки Таймыры. Описание этого путешествия, представленное впервые, имеет большое географическое и историческое значение, читается с большим интересом. Здесь лишь мне хотелось бы указать на подкупающую скромность и непосредственную откровенность автора. Во время этого путешествия Федоров, наряду с ценными наблюдениями по геомагнетизму, выполнил полуинструментальную маршрутную съемку, затратив на нее много сил и энергии. Но оказалось, что в то же самое время этот район был заснят точной аэрофотосъемкой. Когда Федоров, тщательно обработав материал в Ленинграде, представил свою карту специалистам, они приняли ее равнодушно, «не потому, — как пишет Федоров, — что она была плохо сделана, а потому, что устарела, еще будучи незаконченной, и потому была никому не нужна».

В науке это бывает, и важно не разочароваться, если кто-то сделал лучше тебя и обогнал тебя. Это тоже воспитательный пример для молодых ученых.

Много страниц уделил автор работе на первой дрейфующей станции, после чего он, как и вся четверка «папанинцев», стал фантастически знаменит.

О станции «Северный полюс-1» написано много книг, в том числе и участниками дрейфа И. Д. Папаниным и Э. Т. Кренкелем, но записки Е. К. Федорова публикуются впервые. Они дают новые штрихи о жизни четверки. В свойственной автору спокойной, простой и доверительной манере он освещает события на льдине и черты характера его спутников.

В 1954 году автор оказался рядовым участником высокоширотной воздушной экспедиции. Его впечатления после долгих лет разлуки с Арктикой интересны, и нет необходимости пересказывать их. Я хочу лишь обратить внимание на маленькую деталь, характеризующую Федорова. После многих лет он вновь выполнял комплекс геофизических наблюдений как рядовой наблюдатель. Он по-юношески радуется, что после 15 лет административной работы не потерял навыков в тонких наблюдениях и хорошо справился с этими обязанностями. Он пишет: «Приятно чувствовать, что именно за это, а не за какие-то прошлые заслуги или нынешнее положение меня стали уважать хорошие ребята — члены нашего дружного экипажа старенького Ли-2 и другие сотрудники экспедиции».

В книге много штрихов из богатой биографии автора. Тут и полеты за границу на всемирные форумы в защиту мира, и его работа и заботы как депутата Верховного Совета СССР, его роль как руководителя Гидрометеорологической службы в период войны и в последние годы, работа с И. В. Курчатовым, встречи с кубинским ученым Хименесом, и многое другое.

Но я хочу дать еще несколько «штрихов» биографии этого незаурядного человека, известных, я думаю, немногим из тех, кто будет читать эту книгу.

Е. К. Федоров был депутатом Верховного Совета СССР девятого и десятого созывов, возглавлял Главное управление Гидрометслужбы при Совете Министров СССР: в 1939–1947 и в 1962–1974 годах. В 1939 году, в 29 лет, молодой ученый был избран членом-корреспондентом АН СССР, а в 1960-м стал академиком. За геофизические исследования в Арктике в 1946 году Е. К. Федорову была присуждена Государственная премия, а за разработку физических основ и методологию искусственных воздействий на метеорологические процессы он был удостоен Государственной премии во второй раз.

В 1956 году он организовал Институт прикладной геофизики и стал его первым директором. Академик Е. К. Федоров руководит этим институтом и сегодня.

Заслуги академика Е. К. Федорова отмечены высокими правительственными наградами: Золотая Звезда Героя Советского Союза, пять орденов Ленина, орден Октябрьской Революции, два ордена Трудового Красного Знамени, два ордена Отечественной войны I степени, орден Кутузова II степени и другие ордена и медали Советского Союза.

Имя Е. К. Федорова пользуется широкой известностью в мировых научных кругах. Он — частый участник международных конгрессов, симпозиумов по проблемам физики атмосферы, прикладной геофизики или по научным и социальным аспектам взаимодействия человека и природы. Восемь лет он являлся вице-президентом Всемирной метеорологической организации.

Е. К. Федоров — крупный государственный и общественный деятель. На XXV съезде КПСС он был избран кандидатом в члены ЦК КПСС, был членом Президиума Верховного Совета СССР девятого созыва и 4 марта 1979 года вновь избран членом Президиума Верховного Совета СССР десятого созыва. Евгений Константинович много сил и энергии уделяет борьбе за мир. Он является вице-президентом Всемирного Совета мира и Председателем Советского комитета защиты мира.

И при всей своей фантастической занятости Евгений Константинович успевает писать книги.

Книга, которую читатель держит в руках сейчас, — очень хорошая книга. Она послужит доходчивым воспитательным документом не только для будущих поколений полярных исследователей, но и для молодых людей вообще.

Член-корреспондент АН СССР, Президент Географического общества СССР А. Ф. Трешников

Северный полюс 1977

Встреча была назначена в бухте Тикси 17 апреля. Я вылетел туда накануне из Якутска рейсовым самолетом. Как обычно, в Якутске держал отчет перед городским активом, выступал на предприятиях — кожевенном заводе, теплоэлектростанции, в пригородных совхозах — перед своими избирателями. Рассказывал о последней сессии Верховного Совета СССР, о своей депутатской и другой работе.

Выслушал много наказов избирателей. Пытаюсь сейчас, в полете, привести в систему все вопросы, которые возникли во время этой работы. Почти все наказы касаются строительства в Якутске, прежде всего жилищного, а также строительства культурных и спортивных сооружений.

Действительно, Якутск резко отстает в этом отношении от столиц других автономных республик и от своих собратьев — полярных городов, таких, как Мурманск, Норильск и Магадан. Строить здесь трудно, и пока строительные организации не приобрели опыт и не научились возводить здания на вечной мерзлоте, отпускаемые средства год за годом не осваивались. Финансирование постепенно снижалось. Но это время давно кончилось. Сейчас строители работают хорошо, создали промышленную базу по изготовлению деталей и систематически перевыполняют планы. А денег по-прежнему дают мало.

В городе пока не развертывается крупная промышленность, поэтому жилые и культурные сооружения строятся только за счет бюджета республики.

Здания строятся хорошие. Они стоят на столбах, и между полом здания и почвой остается около метра свободного пространства. Тепло от дома не проникает в почву, и мерзлота отлично держит дом любой этажности. Но строить надо гораздо больше. Много народу еще ютится в старых деревянных домишках, постепенно оседающих в тающую под ними почву.

Я постоянно обращаюсь в Госплан Российской Федерации и в Госплан Союза, поддерживая реальные планы строительства, намеченные Советом Министров, Якутской республики и строительными организациями. Кое-что получается. Но нужно более решительно ломать сложившуюся за последние годы ситуацию. Как бы этого добиться?

Есть еще одна важная для республики проблема — порт Тикси. В ближайшие годы в Якутии на базе открытых за последнее время месторождений руд, нефти и газа широко развернется строительство горнодобывающих и других промышленных предприятий.

К ним и от них пойдут миллионы тонн груза. С другой стороны, быстро растут возможности перевозок Северным морским путем — мощные атомные ледоколы, специально приспособленные для ледового плавания грузовые суда позволили сильно расширить период навигации. Она уже успешно осуществляется с запада в устье Енисея почти 8 месяцев в году. Скоро дойдет очередь до Лены и Колымы. Не так далеко и круглогодичное плавание по всей трассе. А порт Тикси способен сейчас обеспечить чуть больший грузооборот, чем 20–30 лет тому назад. И пока республике не удалось убедить Министерство морского флота СССР в необходимости его расширения. Мы с секретарем Якутского обкома КПСС Гаврилой Иосифовичем Чиряевым и председателем Совета Министров республики Иваном Ивановичем Петровым не раз обсуждали этот вопрос, бывали с Чиряевым у министра Т. Б. Гуженко и в Госплане, но пока еще не добились включения в план серьезного расширения грузооборота порта.

В республике постоянно возникают и другие серьезные вопросы, в решении которых мне следует принимать участие. Быстро, опережая ряд отраслей народного хозяйства — как и следует, по моему мнению, — развивается здесь наука. Строятся новые корпуса институтов филиала Академии наук, возглавляемого академиком Николаем Васильевичем Черским, не одно десятилетие работающим здесь. Но нужно поддержать некоторые исследования, например разработку мер по прогнозированию землетрясений на опасном в сейсмическом отношении участке БАМа и другие.

Когда я начинал работать в Арктике, было создано Главное управление Северного морского пути, своеобразная — не отраслевая, а региональная — организация, призванная заботиться обо всем на огромной территории Севера нашей страны. Почти вся Якутия попадала в район его деятельности. В своем районе — на пространстве в 7 млн кв. км — оно занималось всем: исследованиями и освоением Северного морского пути, геологической разведкой, строительством портов и дорог, созданием поселков и городов, развитием промышленности, транспортом и торговлей, образованием и здравоохранением.

Оно имело права Народного Комиссариата, а по существу, его деятельность была гораздо более многогранной, чем любого из них. Оно должно было не только освоить Северный морской путь, но и дать сильный толчок всестороннему развитию всего Севера.

Центральный комитет Коммунистической партии и Советское правительство справедливо решили, что только сильная и всеобъемлющая организация сможет справиться с такой задачей.

Помню, что Главсевморпуть иногда сравнивали со знаменитыми Ост-Индской компанией и Компанией Гудзонова зализа, созданными Англией в XVII–XVIII веках для эксплуатации богатств Индии и Канады. Но какая между ними разница! Через ГУСМП государство вкладывало большие средства, чтобы обеспечить ускоренное комплексное развитие огромного края, подтянуть его до уровня других районов страны, с тем чтобы в результате этого стало возможным использовать его богатые ресурсы, привлечь их к строительству социализма во всей стране.

Ост-Индская компания и Компания Гудзонова залива имели целью скорейшее извлечение прибыли путем самой бессовестной эксплуатации богатейших природных ресурсов этих колоний и труда их населения. Это был упорядоченный, комплексный грабеж, а не строительство и развитие.

Главсевморпуть выполнил свою задачу. Он развивал край с севера на юг — от Северного морского пути вверх по течению рек, в глубину материка. А с юга шло, несколько медленнее, развитие народного хозяйства в его обычных отраслевых формах.

Через тридцать лет все созданное им разностороннее хозяйство уже не могло вмещаться в рамки одной организации. Поэтому в 60-х годах ГУСМП постепенно ликвидировали, все созданное им распределили между соответствующими отраслями народного хозяйства. Тогда и Гидрометслужба получила Арктический и Антарктический институт, полярные станции и дрейфующие экспедиции и все обязанности по прогнозированию погоды и ледовых условий в Арктике.

Ликвидация Главсевморпути — закономерный этап развития народного хозяйства, но кое-где на Севере стали ощущаться недочеты в координации действий между различными отраслями экономики страны. В этом направлении, по-видимому, прежде всего нужно усиливать деятельность советских организаций, Советов народных депутатов. Президиум Верховного Совета народных депутатов и его председатель — «президент» республики — Александра Яковлевна Овчинникова придают этому вопросу серьезное значение.

Приятно ощущать, что за последние три года я сработался с людьми, ответственными за состояние этой богатейшей по своим ресурсам, имеющей огромную перспективу развития республики, и стал здесь своим.

А сейчас направляюсь в Тикси, чтобы лететь оттуда на дрейфующие станции СП-22 и СП-23.

Не раз в последние годы бывал я на побережье Ледовитого океана, на дрейфующих станциях и каждый раз чувствовал себя счастливым, вновь вдыхая свежий морозный воздух, вновь слушая удивительную полную тишину — «белое безмолвие» Арктики, как выразился Р. Амундсен. И вместе с тем всегда было несколько грустно — и из-за вынужденной краткости пребывания, и от мысли, не в последний ли это раз.

Сейчас поздний вечер 16 апреля. В аэропорту меня встретил начальник Тиксинского управления гидрометеорологической службы Леонид Петрович Ананьев — уже немолодой, полный, весьма энергичный человек, связавший с Арктикой всю свою жизнь. Он начал свою работу в 1954 году на Земле Франца-Иосифа, на острове Рудольфа; ему было тогда 23 года — столько же было и мне, когда я работал там в 1933-м. С секретарём районного комитета партии, председателем райисполкома, знакомыми мне по прошлым визитам в Тикси, мы пошли на квартиру Леонида Петровича — поужинать.

Его жена уехала в Москву, и он сам хозяйничал в своей теплой и уютной двухкомнатной квартире. Долго сидели за большим блюдом жареной курятины, обсуждая тиксинские дела и мой дальнейший путь.

Возвращаться отсюда в Москву я намеревался через Северный полюс — вернее, через дрейфующие станции СП-23, СП-22 и Землю Франца-Иосифа.

Из Ленинграда в Тикси шел большой грузовой самолет Ан-12, заказанный Арктическим и Антарктическим научно-исследовательским институтом для доставки аппаратуры и продовольствия на дрейфующие станции. Он должен был прийти сюда утром 17-го. Там были товарищи, с которыми вместе мне предстояло лететь на дрейфующие станции.

Меня поселили в точно такой же, как у Ананьева, «гостевой» квартире в одном из типовых пятиэтажных домов, составляющих ныне поселок.

Проснувшись утром 17-го, услышал характерный свист ветра и шелест проносящегося снега, а выглянув в окно, убедился, что началась пурга.

Скоро пришел Ананьев и вытряхивая в сенях снег из одежды, сообщил, что аэропорт закрыт по крайней мере до вечера, а ленинградский самолет сел в Хатанге и пока ожидает там.

Ну что же. На то и Арктика. Я заранее был готов где-то пережидать непогоду. Преодолевая крепкий, но и не очень сильный — метров пятнадцать в секунду — ветер, мы с Ананьевым пошли к нему завтракать. Возвращаясь, я зашел в магазин и запасся продуктами. Теперь могу сидеть дома хоть несколько дней. Позвонил в Москву, поговорил с дочкой и сел за работу. Бабушка для таких случаев берет с собой вязание, а я — какую-нибудь рукопись.

Однако к 14 часам ветер ослаб, и сквозь несущийся снег я рассмотрел, что против моего окна вверх по склону метрах в двухстах находится здание детского сада и яслей. Туда уже потянулись папы и мамы с тепло одетыми малышами. А вскоре появились группы пяти — семилетних ребятишек.

Не обращая внимания на все еще значительный — метров десять в секунду — ветер и поземок, они бегали, кувыркались в снегу, скатывались по склону на санках и просто кубарем.

Вот так и живут в Тикси. Я вспомнил, как несколько лет назад в аэропорту Архангельска мне встретилась группа пассажиров, выходивших из самолета, только что прилетевшего из Арктики.

— Мама, смотри, какой здесь снег зеленый! — воскликнул такой же малыш, вероятно в первый раз в жизни увидев траву.

Ветер стихал, и видимость постепенно улучшалась. Следовало прояснить обстановку. Позвонил диспетчеру аэропорта и выяснил, что Ан-12 сесть здесь все еще не может. Он пошел на Якутск. Но Ил-14 мог вылететь отсюда. Поэтому, сговорившись по радио с товарищами, находившимися на борту Ан-12, решил вылететь вечером на Иле в Черский — поселок на Колыме, куда, по новому плану, должен был прийти из Якутска Ан-12. Отсюда всем нам предстояло лететь на СП-23 и дальше.

Войдя в самолет, я сразу почувствовал себя дома. Это была грузовая машина полярной авиации, налетавшая сотни тысяч километров над Ледовитым океаном. Как на всех таких самолетах, передняя часть представляла примитивную кабину для 6–7 пассажиров. В середине этого отсека — надежно закрепленный стол, в правом переднем углу — электрическая плита на две конфорки. Металлические стенки корпуса обтянуты синей байкой. Полотнище из этого же материала отделяет кабину от остальной части фюзеляжа, где укреплен большой желтый бак для дополнительного горючего и располагается груз.

Вскоре после взлета в кабине стало тепло, механик — он же в полете хозяин и, когда нужно, повар — поставил на плиту чайник, выложил на стол кружки, нехитрую снедь — хлеб, масло, консервы, сгущенное молоко — и приветливо пригласил поужинать.

За окном темная безлунная ночь, под нами низкие облака. Ничего не видно, но сейчас везде радиомаяки и другое навигационное оборудование и пилот уверенно ведет машину, частенько передавая управление автоматическим приборам.

До Черского около 5 часов хода. Можно спокойно читать, дремать, думать. И я думаю такие спокойные часы, когда мозг не загружен сутолокой текущих дел, моментально выходят на первый план чуть отступившие куда-то вглубь неизбежные мысли об Анютке.

9 января она умерла. Последние десять лет у нее чаще и чаще повторялись сердечные приступы. Было уже два инфаркта. Не раз «скорая помощь» забирала ее в отделение интенсивного лечения больницы. Поправлялась. Мы все старались побудить ее соблюдать предписанный врачами режим, и в какой-то степени она ему следовала. Но далеко не полностью.

Она никогда не могла сидеть без дела. Много работала в качестве лаборанта в новой для нее области — в геофизике, а когда я вернулся из экспедиции на Северный полюс, поступила на физический факультет Московского университета, чтобы как следует овладеть новой специальностью. Честно выполняла свой долг во время войны — строила убежища, оборонительные сооружения, сбрасывала с крыши зажигательные бомбы.

Закончила университет уже в Свердловске, куда была эвакуирована с семьей. Училась, имея на руках тяжелобольную мать и пятилетнего сынишку. Потом много лет преподавала в Московском университете на кафедре академика Д. В. Скобельцына. Когда подошел срок, ушла на пенсию. Но к этому времени дети стали взрослыми, появились внуки — хлопот ей всегда хватало.

И не жалея себя, она заботилась обо всей семье. Очень любила водить машину и делать любую физическую работу — дома или в саду на даче. Постоянно что-то чинила, чистила, полировала мебель, шила, выпалывала траву около цветов. Очень много читала.

У нее сохранились старые подруги — одни с ранней юности, другие со времени работы в университете. Заботилась и о них — кому-то надо достать лекарство, кого-то порадовать чем-нибудь приятным — купить что-то или просто испечь торт.

Ее дружелюбие, приветливость, очень тонкое и верное понимание людей привлекало к нам многих друзей. Ее любили не только дети и я, но буквально все хорошие люди, которые ее знали. А к плохим — к обманщикам, к лишенным порядочности — она была непримирима.

В сентябре 1975 года внезапно умер Евгений — наш старший сын. Умер от никогда у него не наблюдавшейся сердечной недостаточности, ночью, во сне. Он не проснулся и, видимо, не ощутил своей смерти.

Это было тяжелым ударом для всей нашей семьи, но для Анютки — совершенно непереносимо.

— Почему он? Ведь сейчас была моя очередь, — постоянно твердила она. Она всегда заботилась о нем, делала для него все, что могла, все, что было нужно. Но сейчас ей казалось, что она что-то не досмотрела, что-то упустила, чем-то повинна в его смерти. Она все время держала себя в руках и очень, очень редко я заставал ее в слезах, но эта выдержка давалась ей тяжело.

23 ноября 1976 года мы, как обычно, вместе с ребятами отметили 43-ю годовщину нашей свадьбы. Может быть, доживем и до золотой?

Мы хотели провести январь — время моего отпуска — в подмосковном санатории, как уже привыкли это делать каждую зиму. Впрочем, до 60 лет ни она, ни я в санаториях не бывали. С удовольствием предвкушали этот отдых — и для меня и, в особенности, для нее — от домашних хлопот. Но 24 декабря наступил очередной приступ. И, казалось, не очень сильный. Как всегда в такие моменты, после отъезда «скорой помощи», возникло острое ощущение пустоты и тревоги. Звонок в приемный покой. Доехала благополучно, помещена в палату интенсивного лечения, диагноза пока нет, состояние удовлетворительное.

Утром 25-го уже осмотрел лечащий врач. Возможен небольшой инфаркт, а может быть, всего лишь приступ стенокардии. Режим, на всякий случай, установили, как при инфаркте.

В последующие дни ее состояние постепенно улучшалось. Нас с сыном и дочерью пропустили к ней. Она лежала, но отнюдь не пластом, была оживлена, чувствовала себя хорошо. Надеялась на скорый перевод в обычную палату. Потом в больнице объявили карантин, и мы только переписывались — каждый день. Ее письма становились все более бодрыми. Она давала указания по различным домашним делам.

Два или три раза в день лечащий врач или дежурная сестра неизменно отвечали на наши звонки — состояние понемногу улучшается, 5 января собираемся перевести в обычную палату. Мы все больше надеялись, что и на этот раз все окончится благополучно и она вернется домой. Отпуск и санаторий отложены на март.

Но вечером 5 января сестра не стала отвечать сама, а позвала врача и та сообщила, что состояние очень тяжелое — видимо, только что разразился обширный инфаркт. «Можно прийти?» — «Да, конечно, какой уж тут карантин». И вот мы с сыном и дочкой вновь у ее постели в той же палате. Она в полубессознательном состоянии, но немножко говорит, часто и тяжело дышит.

Я не сразу соображаю, что мы в халатах и масках и ей нелегко нас узнать. Но дочку она определенно узнала. Почему у нее так ярко сверкнули глаза? Потом я догадался, что это были слезы. «Зачем они сейчас? — пробормотала Анютка. — Лучше завтра». Что она думала? Что завтра ей станет лучше или что завтра ее уже не будет совсем?

Ее не стало 9 января вечером. И опять мы с сыном и дочкой стоим в той же палате у той же постели. А ее уже нет. Осталось постепенно холодеющее тело.

Перечитываю ее письмо, написанное вечером 5 января за два часа до последнего приступа. Оно очень бодрое — опять различные советы мне и детям по домашним делам, продиктованные неизменной заботой о наших удобствах. И задорная приписка в конце: «Всем, всем, всем — мне только что сообщили, что завтра в палату поставят телефон, и тогда я буду сама давать вам ценные указания».

Ее нет. Но мы и теперь все время ощущаем ее заботу. Мы находим ее записки на пакетах, на чемоданах с редко употребляемой летней и зимней одеждой, с обозначением, что там находится. Все ее документы и бумаги в полном порядке, вот их перечень. Вот справка о том, когда и куда надо платить за квартиру, свет, как отдавать белье в стирку и т. п.

Она уже давно поняла, что может внезапно умереть, мужественно и спокойно готовилась к этому, и прежде всего стремилась подготовить, объяснить все, что нам может понадобиться без нее.

Конечно, мы прожили не такую уж короткую и, в общем, очень хорошую жизнь.

Были, разумеется, и невзгоды и трудности, но вместе мы держались крепко и они нас особенно не смущали.

Было и большое испытание, которое она помогла мне выдержать, вернее — обеспечила то, что мы вместе с нею его выдержали. Испытание столь рано и внезапно пришедшей славой, известностью, высокими постами.

Сейчас, пожалуй, уже можно сказать, что оно выдержано. А теперь — пусто.

Вновь и вновь возникает в памяти все это. И пусть всегда будет так. Я не имею права и не хочу ничего забывать…

Ровно рокочут моторы. Мы идем на восток — в ночь. «Евгений Константинович, еще чайку». — «Нет, спасибо, не хочу».

Отпуск я провел в марте в том самом санатории. Вскоре туда прибыл Иван Дмитриевич Папанин. Перед этим он около месяца лежал в больнице, лечился от сотрясения мозга — упал дома, открывая форточку. От болезни и долгого лежания сильно ослаб. Инструктор лечебной физкультуры Валентина Андреевна Собко, милейшая пожилая, но бодрая и крепкая женщина, бывшая фронтовичка, держит его за плечи — учит ходить. Он едва переступает ногами, точно так же, как мой младший годовалый внук. Но это не старческая слабость — пока еще не старческая, слабость, а результат долгого лежания в постели. Это пройдет.[1]

— Ну, смелее, Иван Дмитриевич, вот вам палочка, ну, еще — левой, правой.

Он смеется, поругивается и, кренясь из стороны в сторону, продвигается по коридору. Пройти 15–20 метров непросто.

Наши палаты рядом. Я постоянно захожу к нему. Он все чаще и смелее пробирается, держась за стены, ко мне. У нас есть о чем поговорить, что вспомнить. Об ушедших женах. (Галина Кирилловна умерла, после очень длительной и тяжелой болезни, три года тому назад. Они с Иваном Дмитриевичем все-таки отметили золотую свадьбу.) О многих наших друзьях. П. П. Ширшова и Э. Т. Кренкеля тоже нет. Петр Петрович умер совсем молодым (как нам теперь кажется), в 1953 году, ему было 47 лет, а Эрнст Теодорович в конце 1971-го — немного не дожив до семидесяти.

Но не нужно думать, что экспедиция на Северный полюс — основная тема наших разговоров. Конечно, это было важное и очень значительное событие в нашей жизни. Но лишь одно из событий.

Иван Дмитриевич только что закончил интересную книгу воспоминаний о всей своей жизни. Она названа хорошо — верно и красиво: «Лед и пламень».

Сейчас он очень хочет, чтобы книга вышла в этом году — когда исполняется шестидесятилетний юбилей нашей страны и сорокалетний юбилей СП-1.

Она уже вышла — гораздо раньше этих моих записок, и, вероятно, многие читатели успели с нею познакомиться.

О деятельности Папанина до экспедиции на Северный полюс и во время нее я расскажу позже в этой книжке. А теперь мне вспоминаются события его жизни после 1938 года, когда мы возвратились с полюса. Сделано много. Окруженный исключительным вниманием всего народа, Папанин с честью завершил ответственнейшее задание. Может быть, отдохнуть, неторопливо пожиная лавры известности?

Нет.

Экспедиция на Северный полюс отнюдь не стала завершающим этапом его деятельности.

В 1938 году он назначается первым заместителем начальника Главсевморпути, а в 1939-м — начальником этой организации. Тогда, в сущности, только начался настоящий разворот его работы на посту организатора всего освоения Арктики, всей государственной деятельности, всей жизни людей, рассеянных на колоссальном пространстве Советского Заполярья.

На фоне огромной работы, проводимой Папаниным в Главном управлении Северного морского пути, не столь уж заметной представляется возглавлявшаяся им экспедиция на ледоколе «И. Сталин» зимой 1939-40 года. Она была предпринята для того, чтобы вывести ледокольный пароход «Г. Седов» из ледового плена.

А между тем это была очень трудная и серьезная задача. Шел двадцать седьмой месяц дрейфа корабля, захваченного льдами в море Лаптевых. Пока он находился в центральной части океана, оставшийся на нем небольшой экипаж мог чувствовать себя спокойно. Научные сотрудники и моряки вели разнообразные наблюдения и даже в случае гибели корабля имели достаточно материалов и оборудования, чтобы построить на льду домики и жить не хуже, чем жили мы на станции «Северный полюс».

Но наступило время, когда поврежденный льдами корабль вместе с дрейфующим льдом приблизился к Атлантическому океану. Нельзя было допустить, чтобы он вышел на кромку льда: здесь ему угрожали сжатия. Люди также оказались бы в опасности. Папанин должен был на наиболее мощном ледоколе того времени, врубившись в льды, подойти к «Г. Седову» и вместе с ним выйти на чистую воду. Это и было сделано. Тогда правительство наградило Ивана Дмитриевича второй Золотой звездой Героя Советского Союза.

А потом была война. Массовый героизм, невероятная энергия, полная отдача всего себя делу защиты Родины были характерны для всех советских людей в период Великой Отечественной войны. Однако и на этом фоне деятельность Уполномоченного Государственного комитета обороны контр-адмирала Папанина не может не вызывать восхищения.

В горящем Мурманске, под непрерывной бомбежкой гитлеровской авиации военная техника и снаряжение выгружались скорее, чем погружались в хорошо оборудованных и спокойных портах США и Канады.

И здесь, и в Архангельске, и в других местах Папанин, как всегда, умеет находить смелые и удачные решения. Со смехом вспоминает он один из эпизодов.

Несколько десятков танков выгружено с кораблей в Архангельске на правом берегу Северной Двины, для доставки по железной дороге на фронт их нужно переправить на левый берег.

Лед уже стал, паром не ходит, а для тяжелого танка лед пока слаб, хотя трактор пройти может. Как быть? Ждать нарастания льда, говорят специалисты-военные, не губить же танки. Но на фронте дорога каждая неделя.

Папанин приказывает соорудить из бревен платформу, тщательно промеряет толщину льда и, проверив расчеты, дает команду тащить платформы с танками на прицепе у тракторов через реку. Лед гнется и потрескивает, военные специалисты отказываются участвовать в этом деле и уходят. Вся ответственность на Папанине. Танки переправлены и пошли на фронт.

Он всегда берет на себя всю полноту ответственности, наилучшим, как всегда, образом выполняет порученную ему партией задачу.

Победа. Может быть, теперь отдохнуть? Да, Папанин, уже пожилой человек, с часто возобновляющимися сердечными приступами, уходит с поста начальника Главного управления Северного морского пути. На заслуженный отдых. Но ненадолго. Отдых не для него.

Очень скоро он появляется в Академии наук. Он берет на себя руководство совсем маленьким отделом в аппарате Президиума АН СССР — отделом морских экспедиционных работ. Задача отдела — обеспечивать работу морских экспедиций и кораблей Академии наук. А всего-то в Академии — один научно-исследовательский корабль дальнего плавания — «Витязь» да около десятка малых судов для работы в прибрежных водах.

Заведование таким отделом, как кажется, не может доставить больших хлопот.

Однако через несколько лет в Академии наук, а затем и в научно-исследовательских институтах Гидрометслужбы и других ведомств появляются океанские, специально предназначенные для научных исследований корабли. Теперь их десятки в нашей стране — десятки плавучих исследовательских институтов. Их несколько типов. Папанин, без всяких преувеличении, является инициатором и организатором создания наибольшего и наилучшего в мире научно-исследовательского флота Советского Союза.

Небольшой деревянный дом близ села Борок, недалеко от Рыбинска. Он завещан Академии наук ее почетным членом Н. А. Морозовым, известным революционером, долгие годы сидевшим в заключении в Шлиссельбургской крепости. Здесь разместилась крохотная ихтиологическая станция Академии наук. Два-три научных сотрудника неторопливо изучают рыбешек и всякую водяную живность. Как-то Пананину поручили проверить работу этой станции. И вот он берется за руководство станцией по совместительству и без какой-либо дополнительной оплаты. Президиум Академии наук охотно поручает ему эту работу. Почему не удовлетворить желание заслуженного человека? Может быть, и порядка больше будет на станции, и средств на ремонт достанет, и отдохнет во время охоты.

Однако Иван Дмитриевич держит в уме не охотничью избушку.

В стране разворачивается строительство мощных гидроэлектростанций с обширными водохранилищами-морями. Рыбинское уже построено — на берегу его оказался Борок. Каждое такое водохранилище — это суша, ставшая очень большим озером.

Образование подобного озера — не просто заполнение водой пониженных частей рельефа. Начинаются сложные биохимические процессы. Всплывают слои торфа. Грунт, затопленные деревья выделяют в воду различные вещества. Развиваются водоросли, огромные массы водорослей. Все это нужно знать и уметь рассчитывать наперед — иначе нельзя правильно, по-хозяйски использовать озеро-море, населить его подходящей рыбой, рассчитать и организовать новый биоценоз. Нужен институт для таких расчетов. Институт биологии водохранилищ — вот что на уме у бывшего матроса, ставшего государственным деятелем и исследователем.

Через несколько лет старожилы не узнают Борка. Я был там и в начале, и при завершении строительства. Крупные лабораторные корпуса, отличное оборудование, жилые здания, коттеджи, дороги, причал и небольшие суда для исследований. И сотни сотрудников, среди которых много видных биологов — докторов и кандидатов наук. Откуда они взялись?

История первого набора не лишена интереса. Был такой период в истории нашей биологии, когда некоторые руководители научных институтов стремились избавиться от лиц, причисленных к «морганистам» и «менделистам». Вот их-то и пригласил Иван Дмитриевич работать в новом институте. А множество других, в частности научную молодежь, Папанин привлек так же, как и для иных поручаемых ему дел, — умением зажечь интерес к проблеме, заботой об отличном оборудовании и условиях, своим примером, тем, что он есть он.

20 лет Иван Дмитриевич был директором этого института. Все так же — по совместительству с основной работой и без оплаты. Сейчас, когда ему за восемьдесят, годы начинают чувствоваться и он остался «только» на посту руководителя научно-исследовательским флотом АН СССР.

Это очень немногое из того, что можно о нем сказать. Читатели этой книги еще узнают кое-что о его делах в период нашей совместной работы в Арктике.

Я вспоминаю многие годы работы вместе с ним и под его руководством и, имея некоторые почетные, ценимые каждым советским человеком звания, горжусь не менее, чем ими, тем, которое дал нашей четверке народ, — званием «папанинца».

Он и сейчас, хотя и слаб физически, но по-прежнему неугомонен и энергичен…

Полет заканчивается — подходим к Черскому. Здесь уже поздняя ночь. Пора переодеваться в полярное обмундирование. Оно у меня с давних лет — кожаные брюки, унты, теплый свитер. Возясь в кабине, сильно порвал брюки от костюма — задел за какую-то деталь. Ну ничего, нескоро они понадобятся. Показались огни аэродрома. Я не раз бывал здесь много лет назад, был и в прошлом году. Посадочная площадка для Ил-14 протянулась вдоль узкого берега Колымы под невысоким обрывом, а тяжелые самолеты садятся прямо на лед в средней части реки.

Промелькнули огни посадочной полосы, и, подрулив к стоянке, самолет с медленно вращающимися по инерции винтами замер. В распахнутую дверь ворвался свежий морозный воздух. Я спустился по алюминиевой лесенке на землю. Встречают многие знакомые по прошлому году товарищи. Вот секретарь районного комитета партии, командир летного подразделения, начальник авиаметеорологической станции, участники высокоширотной экспедиции нынешнего года.

— Как, Ан-двенадцать прибыл?

— Еще нет. Сейчас как раз подходит — минут через пять пойдет на посадку.

— А нам сколько времени нужно на заправку? — спрашиваю командира нашего Ил-14.

— Около часа.

— Сейчас, как только прибудут ленинградцы, пойдем ужинать, — вмешивается секретарь райкома. — В гостинице стол накрыт.

Ан-12 уже садится. Там, на льду реки, его пассажиров и экипаж ожидают машины. Вот они подъехали. Е. Б. Знаменский, сотрудник отдела науки ЦК КПСС, В. М. Попов, А. Н. Корнилов быстро забросили свои чемоданы и мешки в Ил-14, и вся компания едет в гостиницу ужинать.

Черский. Я помню книжку о путешествии геолога Ивана Дементьевича Черского, совершившего большую экспедицию в Якутию в 1891–1892 годах. Эта книжка послужила одним из мотивов моего выбора Арктики. Экспедиция работала в очень трудных условиях, ее ресурсы были скудными. Выехав летом 1891 года из Петербурга, Черский с вьючным караваном совершил переход из Якутии в Верхне-Колымск и здесь провел зиму, ведя метеорологические наблюдения и обрабатывая коллекции минералов. С ним были жена Мавра Павловна и сын. В июне 1892 года он, уже больной, отправился вместе со своими спутниками вниз по Колыме, миновал Средне-Колымск, а не доходя Нижне-Колымска скончался.

Исследования Черского обнаружили совершенно новую картину геологического строения всей территории Якутии, иное, чем считали ранее, расположение основных горных массивов. Вновь открытый тысячекилометровый хребет, отграничивающий северо-восточную часть Якутии, который с первого взгляда замечаешь на географических картах, носит имя Черского.

Поселок Черский очень стар. В свете фар появляются маленькие бревенчатые вросшие в землю домики, вытянувшиеся в линию вдоль берега Колымы. Но их осталось совсем мало. Районный центр состоит из обычных 4-5-этажных жилых домов городского типа с центральным отоплением и прочими удобствами. Окна темны — сейчас глубокая ночь. Ярко светятся только окна пустого ресторана, куда нас ведут гостеприимные хозяева.

В небольшом зале тепло, чисто. Наставленного в блюдах и тарелках хватило бы для трех-четырехчасового застолья. Но график жесткий, и мы управляемся действительно быстро. Уже через полтора часа снова в воздухе — идем на СП-23.

Станция сейчас на 77° с. ш., 163° в. д. — почти прямо к северу от Черского. Быстро светает. Идя на север, мы вскоре переходим в область сплошного дня.

На северной стороне горизонта показывается солнце. И вновь разворачивается, медленно проплывает под нами так знакомая поверхность Ледовитого океана. Разных размеров и очертаний ледяные поля, некоторые сахарной белизны, другие — сероватые. Гряды торосов: старые — покрытые толстым слоем снега, сглаженных очертаний и свежие — с яркими зелеными и голубыми гранями, острыми изломами нагромоздившихся льдин. Между полями зигзагообразные — образованные отрезками прямых линий — узкие черные трещины или сравнительно широкие — в десятки метров — разводья. Многие успели замерзнуть и затянуты свежим, серым, еще «соленым», тонким и гладким слоем льда. На некоторых снег уже белый. Это значит, что толщина льда больше 20–30 сантиметров. Здесь мог бы сесть легкий самолет на лыжах.

В нашем «пассажирском» отсеке тепло и уютно. Ленинградцы дремлют — они летели через Хатангу и Якутск много часов и почти не спали. На столе чайник с горячим чаем, печенье, масло. Открывается дверь пилотской кабины, к нам заглядывает штурман.

— Товарищи, подходим. Евгений Константинович, не хотите взглянуть на остров?

Конечно, хочу. Сажусь на место штурмана по левому борту у блистера — большого круглого окна, выступающего прозрачным пластмассовым полушарием наружу. Вот он, ледяной остров…

Мы идем на снижение. Вот уже видна станция. Она организована в 1975 году, и сейчас сюда прибывает третья смена.

Еще один круг влево над островом. Самолет кренится на левый борт, и мне прекрасно видна вся станция. Ряды домиков — их две или три группы. В отдалении хорошо расчищенная, длинная и ровная взлетно-посадочная полоса, отграниченная цепочкой черных флажков.

Сбоку около полосы стоит маленький Ан-2, видимо для местных нужд — полетов на недалекие расстояния.

Сюда может сесть на колесах любой самолет. Садимся и мы. Отруливаем к четко обозначенному месту стоянки возле Ан-2. Механик открывает дверь и выбрасывает трап. Легкий ветерок, слегка метет. Подходят встречающие — начальник станции Вячеслав Михайлович Пикусов с несколькими товарищами. Он опытный полярник, уже не первый раз дрейфует на станциях СП. Работает здесь с осени прошлого года, а все остальные нынешние сотрудники станции прибыли только что — за последние две недели.

19 апреля. 06 часов московского. СП-23. Сюда прибыли 18 апреля около 20 часов московского. Механик самолета и «начальник аэропорта» быстро подкатывают к самолету несколько бочек с горючим. Из фюзеляжа вытягивают шланг, суют конец в горловину бочки, и часто тарахтящий моторчик на борту самолета засасывает бензин в баки. Ил-14 должен сейчас же уйти обратно в Черский за грузом.

Наш маршрут велик, а времени немного, поэтому мы прежде всего определяем срок вылета отсюда на СП-22. Вылетим 19 апреля в 17 часов. Самолет придет с Черского в 15 часов.

Условившись об этом, начинаем осмотр станции. Ее поселок представляет собою, в сущности, три «хутора». Первый, но не самый большой — собственно дрейфующая станция СП-23. Здесь круглый год ведутся основные метеорологические, гидрологические, магнитные и другие наблюдения. Живет и работает 15 человек. Помещения — стандартные домики, собранные из деревянных с различными утепляющими прокладками щитов. Каждый домик — «ящик» площадью приблизительно 4×2,5 метра и высотой около 2 метров. Чаще всего пара таких домиков находится внутри одного большого «ящика», сколоченного из обычных досок. Так теплее, а излишек места служит складом.

В каждом домике маленькая печка. Это замечательная вещь. Представьте чугунный цилиндр высотой около 80 и диаметром около 30 сантиметров. Сверху в центре — конфорка, на нее можно поставить чайник или кастрюлю. Сбоку вверху отходит труба — она через крышу домика выведена наружу. Снаружи же к стене домика подвешен бак для горючего — солярки. Его хватает на неделю непрерывного горения. Рукоятка регулировки поступления горючего позволяет автоматически поддерживать любую температуру в домике.

В потолке небольшой плафон, на столике лампа. Две койки друг над другом. На оставшейся свободной площади стен — книжные полки. Динамик радиоузла станции. В углу — умывальник, зеркальце.

В центре поселка большая постройка — кают-компания и примыкающая к ней кухня. Они собраны из тех же щитов, что и типовые домики. Площадь кают-компании около 30 кв. м, здесь столики ресторанного типа, по стенам шкафы с книгами. На одной стене экран. Штабель коробок с 16-миллиметровыми фильмами я видел снаружи. Под экраном динамики. Они же используются для магнитофона и радиолы.

Замечаю, что все домики возвышаются над поверхностью поля — под ними как бы ледовые постаменты. Такое бывает в конце лета, когда лед под домами, защищенный ими от солнца, остается, а кругом — стаивает. Но почему сейчас?

— Мы большую часть осени и зимы находились в области антициклона — как и все северное побережье Якутии, — объясняет Вячеслав Михайлович, — осадков было очень мало — вот и остались с лета эти фундаменты. Думаем на следующей неделе передвинуть все дома на новые места, почистить и прибрать всю территорию.

Приборы размещены преимущественно в тех же домиках, где живут специалисты. Вот спаренный домик метеорологов и радистов. Датчики метеорологических приборов размещены, естественно, снаружи, а индикаторы и регистраторы — внутри, так что здесь можно отсчитать и записать значение температуры воздуха, скорость ветра, влажность, высоту нижней границы облачности и другие элементы. Выходить наружу в срок наблюдений нужно только для того, чтобы отметить форму облаков, характер осадков и некоторые другие визуальные характеристики погоды.

На специальной установке наблюдатели считывают значения метеорологических элементов, записанные на бумажной ленте регистрирующими приборами, набивают перфоленту, которую передают через дверь на радиостанцию. Там лента втягивается в так называемый трансмиттер и автоматически с большой скоростью включается в радиопередачу. Радист ключом не работает.

Неплохо, но все же и эта процедура теперь несколько отсталая.

— Почему здесь не установлена полуавтоматическая метеостанция — М-106 или КРАМС? — Я называю приборы, давно выпущенные в опытных сериях. — Ведь они сами выдавали бы готовую перфоленту.

— Это верно, но Арктический институт пока еще нас не снабдил.

Радиозонды в атмосферу не запускаются — СП-23 еще сравнительно недалеко от ближайшей аэрологической станции на острове Жохова.

Дальше домик гидрологов. Опять жилье и лаборатория, где анализируют воду, добытую с различных глубин. А лунка расположена поодаль под «берегом» острова, на припас, толщина которого около трех метров. Иначе нельзя — не пробивать же насквозь двадцатикетровую толщу айсберга. Над лункой теплая палатка, и открытая поверхность воды здесь не покрывается льдом. В ярком свете сильной лампы хорошо видны ровные зеленые стенки квадратного колодца, а дальше свет теряется в темной глубине океана.

— Нерпы заглядывают?

— Да, бывает, но в последнее время что-то редко. Гидрологам всегда приятно, когда в лунке появляется любопытная усатая морда с большими круглыми глазами.

Две моторные лебедки надежно укреплены по краям лунки. Они лишь изредка используются для контрольных измерений глубины — глубина регистрируется эхолотом, но в толщу океана постоянно опускаются различные приборы.

Некоторые достигают дна и берут образцы донного грунта, батометры забирают пробы воды с различных глубин, измеряется температура. Наряду со стандартными регулярными наблюдениями здесь специально изучается обмен теплом между океаном и атмосферой — важный элемент глобального процесса взаимодействия океана и атмосферы.

Именно для этого на различных глубинах в верхней 100-метровом слое океана постоянно висят прикрепленные к тросику электротермометры. Значения температуры регистрируются. Вместе с точными измерениями температуры воздуха надо льдом эти данные позволяют оценить поток тепла, идущий от моря в атмосферу через ледяной покров.

Осмотрев основную станцию СП-23, едем на волокуше, прицепленной к трактору, на второй «хутор» — он в нескольких километрах, у края айсберга. Здесь народу побольше — это экспедиция Арктического института, специально изучающая движущийся ледяной покров океана — механику сжатия и торошения, изменение свойств льда со временем и т. п. Здесь и сейсмографы, регистрирующие толчки и «дрожание» ледяного покрова при торошениях, установки для точных измерений «сжимания» или «растягивания» ледяного поля и целый ряд других устройств. С удовольствием обсуждаю с молодыми бородатыми ребятами последние полученные ими подробные данные о волнах, проходящих по поверхности льда, — тех самых, которые я когда-то отмечал, а может быть, и «открыл», по движению пузырьков чувствительных уровней гравитационного прибора.

19 апреля. 21 час московского. В самолете. Продолжаю. Вернувшись в основной поселок, мы — гости — поспали часа три-четыре. Потом отправились в кают-компанию. Отличным обедом угощал повар, пожилой человек, опытный полярник. Он не раз работал на дрейфующих станциях, участвовал вместе с А. Ф. Трешниковым во Второй антарктической экспедиции. Все «дрейфуны» им очень довольны. После обеда общая беседа. Начальник нынешней высокоширотной экспедиции «Север-29» Красноперов рассказывает сотрудникам станции о делах различных отрядов экспедиции, разбросанных на всем огромном пространстве Ледовитого океана.

Завоз основных грузов — продовольствия, снаряжения, аппаратуры — на дрейфующие станции подходит к концу. Сейчас начинается смена персонала. Красноперов уточняет сроки смены различных групп станции СП-23.

О всей работе Гидрометслужбы на океанах и в полярных областях рассказывает начальник Морского, арктического и антарктического управления ГУГМС В. М. Попов, заместитель директора ААНИИ информирует о делах института. Поделились своими соображениями Е. Б. Знаменский и я.

По окончании собрания Пикусов преподнес мне сувенир — фигуру медведя с флагом. Медведь своего рода символ СП-23. Один давно живет здесь, на острове. Какой-то странный зверь. Молодой — видимо, около года, людей и собак не боится. Возможно, был воспитан на какой-то полярной станции. Обычно крутится около помойки. Я его тут и заснял кинокамерой. Говорят, что иногда шкодит — ломает ящики с продуктами. Есть слух, что в связи с этим на него «списали» два ящика коньяка. И прогнать невозможно, и убить нельзя — уже несколько лет как охота на белых медведей запрещена.

Подошло время прощаться. Отправляемся в «аэропорт» — это и есть третий хутор: три домика, бочки с горючим и разное другое аэродромное хозяйство.

Мне предлагают проехать на «Буране» — снежном мотоцикле на гусеничном ходу. Идет хорошо, быстро и по ровному снегу, и по небольшим ропакам.

В домике у летчиков, как и везде, тепло, но тесновато — четыре койки в два яруса. Они здесь отдыхают короткое время. Одна из верхних коек задернута занавеской. Кажется, что там кто-то спит. Но что это? На гвоздике у койки висит… бюстгальтер. Любят ребята посмеяться.

Наш самолет, как и было условлено, пришел в 15 часов с Черского. Заправились горючим и вылетели в 17 часов.

Попов и Корнилов остались на СП-23 — они пойдут на восток. Сейчас летим в такой компании — Знаменский, я и два аквалангиста, Буклев и Кагачичев, — они помогали гидрологам устанавливать подо льдом различные приборы, исследовали нижнюю поверхность ледяных полей. Показывают интересные подводные фотографии.

Еще летит Стругацкий — молодой парень, корреспондент ленинградской комсомольской газеты «Смена». Газета часто печатает материалы о полярниках, и ее корреспондента здесь уважают.

Аквалангистам и Стругацкому разрешено выполнить «особое задание». Прошел слух, что сам знаменитый Кусто намеревается в этом году опуститься под лед на Северном полюсе. Ну как же не опередить его! Ребята собираются завтра вылететь с СП-22 на полюс на стареньком Ли-2, который долетывает свои последние часы, и захватить первенство для советских аквалангистов. А Стругацкий все это опишет.

В нашей кабине тепло, уютно. На столе горячий чайник, кружки, печенье, сыр. Под нами белый океанский лед. Гряды торосов, тонкие черные зигзагообразные линии трещин. Широких разводий нет. Дремлем.

20 апреля. 10 часов. СП-22. Прибыли сюда вчера, 19 апреля, в 22 часа московского времени. За временем надо следить аккуратно. Мы в западном полушарии, на 81°31′ с. ш. — то есть далеко за полюсом, примерно на продолжении московского меридиана. Ближайшая земля — побережье Канады, всего в 200 километрах к югу.

В прошлом году, проходя недалеко от полюса, СП-22 попала в кольцевой дрейф и сейчас идет по американской стороне Северного Ледовитого океана. Здесь живут по времени, отличающемуся от московского на 12 часов.

Станция так же, как и СП-23, на ледяном острове — большом плоском айсберге. Также три «хутора»: «аэропорт» — длинная и очень хорошая взлетно-посадочная полоса, поселок СП-22 и поселок экспедиции ААНИИ, которая прибыла сюда в марте и отправится домой в мае.

В «аэропорту» несколько вертолетов, самолеты Ан-2, старый Ли-2 и даже большой Ил-18.

На СП-22 сейчас заканчивает работу старая смена. Часть ее уже улетела. Остальные собираются в ближайшие дни отправляться на этом Ил-18 с посадкой на Земле Франца-Иосифа прямо в Ленинград. Большинство полярников из Ленинграда — поэтому их так и отправляют. Они этим очень довольны. Начальник, Виноградов Николай Дмитриевич, разместил меня и Знаменского в домике, недавно покинутом сотрудниками старой смены.

Сейчас же после прибытия предложили баню. Мы с удовольствием согласились. Баня — часть большой постройки, составленной из многих домиков; тут кухня, кают-компания, силовая станция, в которой два дизеля, помещение начальника и врача.

Баня устроена по всем правилам. Горячая и холодная вода в изобилии. Подогрев воды, кстати говоря, осуществляется радиатором дизеля. Евгений Борисович полез на полок — париться. И свежий веник березовый нашелся для такого дела.

Зашел Николай Дмитриевич и повел показать поселок.

— Посмотрите на этот колодец.

Недалеко от кухни уходил метров на шесть в толщу айсберга колодец около метра в диаметре. Его устроили — протаяли электрическими грелками — для хранения свежего мяса и других продуктов.

— Ну что же, колодец хороший, видимо, солнечные лучи на такую глубину не проникают и мясо не портится.

— Не в этом дело. Это был объект основного интереса канадских гостей.

И Виноградов рассказывает, что в начале марта на СП-22 прилетел небольшой самолет с канадскими опознавательными знаками. Был принят на ВПП. Из самолета вышли несколько человек с кинокамерой и отрекомендовались представителями телевизионных компаний и журналистами из США и Канады.

Оказывается, когда СП-22 в своем дрейфе приблизилась примерно на 200 километров к канадскому побережью, в печати США и Канады возникла дискуссия: не представляет ли эта станция «опасности для Канады». Вот им и поручено осмотреть станцию. Наши полярники показали гостям все свое хозяйство, лаборатории, приборы. Попался на дороге и этот колодец. Им гости заинтересовались больше всего — заглядывали в него, измеряли глубину и диаметр.

Было ясно, что они подозревают — не подготовлен ли он для запуска ракет. Убедившись в мирном назначении колодца, гости хорошо пообедали и, довольные, отбыли восвояси. К концу пребывания на станции один из них весьма прилично заговорил по-русски.

Этот визит имел хорошие последствия. В газетах США и Канады появилась заметка о том, что осмотренная журналистами станция представляет собой вполне мирный объект.

Вот какие вопросы возникают сейчас в Арктике!

Объем наблюдений здесь шире, чем на СП-23: радиозондирование — четыре раза в сутки, ионосферные и магнитные измерения. В последние мне пришлось вмешаться. Оказалось, что их собираются свернуть и магнитолог готовится к вылету домой со всей аппаратурой.

А станция сейчас ближе, чем какая-либо другая, к Северному магнитному полюсу. Магнитные наблюдения здесь особенно интересны. Сговорился с Корниловым и попросил Трешникова срочно подыскать замену здешнему магнитологу — до последнего рейса сюда не так много времени.

Осмотр станции и беседы с сотрудниками продолжались до 06 часов — потом мы с Евгением Борисовичем забрались на койки немного поспать. Сейчас 10 часов. Я встал и пишу, Евгений Борисович поднимается. В 13 часов будем вылетать на Землю Франца-Иосифа.

20 апреля 14 часов 15 минут. В самолете. Вылетели с СП-22, как и рассчитывали, в 13 часов. В кабине свободно, пассажиров теперь только трое: Знаменский, Стругацкий и я. Пока мы осматривали станцию, Стругацкий с аквалангистами успел слетать на Северный полюс.

Там подыскали подходящее разводье. Аквалангисты спустились под воду. Стругацкий снял их и описал все событие. Все это было сегодня утром. Сейчас он пролетит через Северный полюс второй раз за один день. В полете будем часов шесть — путь около 1800 километров. С 82° с. ш. у канадских берегов, через полюс на 81° с. ш. в нашем секторе — на Землю Франца-Иосифа.

Вновь уютная обстановка экспедиционного самолета. Механик накрыл стол двумя чистыми полотенцами, поставил горячий чайник, выложил хлеб, сыр, масло, печенье, открыл банку мясных консервов и томатов.

Покончив с аквалангистами, Стругацкий взялся за меня — учиняет форменный допрос, затем принимается за Знаменского. Всем нам хочется спать, и механик соорудил мягкие и теплые постели из шкур, спальных мешков, чехлов для моторов и прочего добра.

21 апреля. 12 часов 30 минут. В полете. Остров Хейса — Амдерма. Вчера, когда мы подошли к мысу Флигели — крайней северной точке острова Рудольфа, я почему-то думал, что пилот далее пройдет над бухтой Теплиц, где и сейчас существует полярная станция, но не сказал ему об этом, а он повел самолет, как и следовало по маршруту, на остров Хейса, прямо через купол острова Рудольфа. Бухта Теплиц осталась справа, а я примостился с кинокамерой у блистера, что с левого борта. Так и не увидел один из памятных мне пунктов Земли Франца-Иосифа. А дальше шли известные знакомые места.

Вот они — черные скалы, торчащие из плавных склонов ледниковых куполов. Зеленоватые обрывы ледников. Айсберги, застывшие в ровном льду проливов. Именно здесь я проходил точно 44 года тому назад.

В 19 часов 20 апреля подошли к острову Хейса.

Сделали два круга над станцией. Ее домики расположены почти точно кольцом по берегу круглого пресного озера диаметром около 300 метров. Тогда, проходя здесь в первый раз, я принял это озеро, отделенное от моря узким перешейком, за лагуну.

Взлетно-посадочная полоса — в четырех километрах от поселка. Нас встретил начальник обсерватории им. Э. Т. Кренкеля Григорий Петрович Кучеренко с несколькими товарищами на двух вездеходах. Раскачиваясь на неровностях дороги, машины быстро добежали до поселка и остановились около большого нового здания кают-компании. Это здание, как и два других, построено только что по типу, принятому для Антарктиды, — собрано из панелей, крытых алюминием, стоит на сваях, чтобы снег продувало под домом и не накапливались сугробы. Остальные здания старые — деревянные, построены лет 10–12 тому назад. Скоро и они уступят место новым.

Как оказалось, только что окончился ужин и все сотрудники обсерватории — около 80 человек — сидели в большом красиво оформленном местными художниками зале и ожидали нас — гостей. Мне пришлось прямо с ходу держать речь и потом подписывать различные книжки, фотографии, конверты. И здесь сильна мода на собирание автографов.

У одной из стен зала — витрина с портретом Э. Т. Кренкеля. Здесь же его часы и некоторые другие принадлежавшие ему вещи.

После собрания нас и экипаж самолета покормили ужином. В здании отличная кухня с электрическими плитами и самой современной кухонной аппаратурой.

С другой стороны зала — библиотека, читальня и парткабинет.

Около 23 часов нас развели по местам ночлега. Я оказался в одном из домиков поселка, в чистой теплой комнате. Договорился с Григорием Петровичем, что он зайдет ко мне в 05 часов, чтобы к 08 часам закончить осмотр обсерватории и в 09–10 часов вылететь. Работа обсерватории хорошо знакома мне и по прошлому визиту — 5 лет назад, и по рассказам сотрудников нашего института, которые часто ведут здесь исследования.

Интересует только то, что изменилось за последние годы. Кое-что изменилось. Только что закончено здание для подготовки к запуску ракет. Их два типа: М-100 — легкая, предназначенная для зондирования атмосферы до высоты около 100 километров, и М-12 — более крупная, способная поднять большее количество различных приборов на высоту 180–200 километров. Два просторных теплых и светлых зала предназначены для комплектования ракет — установки приборов в их головных частях и проверки всех механизмов.

Отсюда подготовленные ракеты, лежащие на специальных тележках, выкатываются через широкие двери по длинному коридору к месту запуска. Здесь решетчатая труба на специальном лафете. Тело ракеты вводится в трубу при горизонтальном ее положении, затем моторы поворачивают трубу, направляя ее почти вертикально. Крыша здания в это время раскрывается. Все участники запуска отходят на безопасное расстояние, и на весь поселок раздается громкий предупреждающий сигнал.

На пульте управления проверяют готовность следящих и приемных устройств и нажимают кнопку пуска.

Масштаб всей операции, конечно, не тот, что на Байконуре при старте космических кораблей, но все же внушает уважение. И требует порядка.

— Вот в этом секторе падают отработавшие двигатели ракет, — объясняет мне руководитель ракетной группы, — видите, пусковое устройство чуть наклонено в его сторону.

— А что там за пятнышко виднеется? Склад?

— Нет, там пункт радиолокационных наблюдений за ветром в ионосфере по метеорным следам[2].

— И что же, там люди работают?

— Да, — и двое молодых бородачей принимаются объяснять мне, используя все тонкости баллистических расчетов, сколь мала вероятность попадания падающих частей ракеты именно в этот домик.

Приходится напомнить известную историю о том, что один-единственный слон в Ленинграде был убит во время войны прямым попаданием небольшой авиабомбы. Требую немедленно ввести правило вывода всех наблюдателей радиолокационного пункта на время пуска, а в дальнейшем — переноса всего этого устройства.

Кучеренко, несколько пристыженный таким вопиющим нарушением правил безопасности, учиняет разнос ракетчикам.

Во всех лабораториях прибавилось число автоматических устройств. Научные сотрудники с нетерпением ждут давно обещанную ЭВМ.

В общем работа идет хорошо и комфорта достаточно. Почти каждый месяц, за исключением летнего периода, приходят самолеты с Большой Земли. Привозят письма, газеты, свежие продукты. Прилетают и улетают научные сотрудники. Между домами бродят упитанные, рослые собаки. Они полностью безработные. Лишь изредка кто-нибудь для развлечения прицепляется к такому псу, и тот с радостью буксирует лыжника. И все же Арктика дает себя знать, не пропускает никакой беспечности.

В сентябре прошлого года одну из сотрудниц обсерватории вот здесь, в поселке, задрал медведь. Привыкнув к спокойной жизни, она, как это делали и все остальные, шла одна и не имела при себе даже ракетницы — отличного средства для отпугивания медведя.

В 08 часов закончили осмотр. Напоследок Кучеренко показал теплицу — она построена кренкелевцами сверх всяких планов, в свободное время. Отличная теплица. Зреют огурцы, помидоры. Почему-то именно здесь, в отличие от ракетного комплекса, висят на видных местах листы с каллиграфически выведенными правилами техники безопасности и соблюдения порядка — в теплице!

После завтрака Кучеренко еще раз на короткое время собрал весь коллектив обсерватории, мы со Знаменским поделились своими впечатлениями и в 10 часов вылетели.

21 апреля 15 часов. В полете. Остров Хейса — Амдерма. Земля Франца-Иосифа далеко позади. Когда пролетали над архипелагом, остров Гукера только мелькнул издали в прорывах облаков. Еще раз вспомнилось время, когда мы с Анюткой плавали в шлюпчонке в бухте Тихой возле Рубини-Рок.

Сейчас идем над Карским морем, видимо, проходим траверс Маточкина Шара. Я вспомнил, что именно здесь 40 лет назад, по пути на полюс, у командира корабля — Анатолия Дмитриевича Алексеева — возникло сомнение, что под нами — Карское или Баренцево море.

Сейчас мы идем обратным курсом. Впереди Амдерма.

22 апреля. 06 часов. Амдерма. Гостиница. Пришли в Амдерму вчера в 17 часов. Это уже почти Большая Земля. Знаменский и я распростились с экипажем старенького Ил-14, на котором за четыре дня вперед и назад пересекли весь Ледовитый океан, побывал на обоих СП и на Земле Франца-Иосифа.

Мы успели за это время подружиться с экипажем — командиром Юрием Ивановичем Клепиковым, пилотом-инструктором Анатолием Михайловичем Матюхиным, флаг-штурманом отряда Виктором Ивановичем Кривошея, старшим бортмехаником — «хозяином» самолета Георгием Николаевичем Новосельцевым и молодым бортрадистом Ильей Гавриловичем Малолетковым. Мы отсюда полетим в Москву обычным рейсом Аэрофлота, а экипаж Клепикова уйдет на восток, чтобы еще не раз пересечь Ледовитый океан, выполняя задания нынешней высокоширотной экспедиции «Север-29».

В Амдерме температура +2°, низкая облачность, дождик. Встретил нас начальник Амдерминского управления Гидрометслужбы Артур Чилингаров. Он не раз работал на СП, успел поработать и в Антарктиде. Был начальником первой смены на СП-19, когда ледяной остров, на котором была организована станция, неожиданно и против всяких правил раскололся в районе станции на две части. Правда, для этого была уважительная причина — айсберг сел на мель в море Лаптевых.

Артур поместил Знаменского и меня в комфортабельный номер гостиницы и дал нам два часа на отдых, после чего пригласил ужинать.

Ужинали с Чилингаровым и другими руководителями Амдерминского управления Гидрометслужбы в столовой Управления, где обеспечено трехразовое питание всем желающим сотрудникам УГМС.

Несколько служебных и жилых зданий Управления образуют особый поселок на окраине Амдермы. Я давно был наслышан о большой энергии, настойчивости и организаторских способностях Чилингарова. Это находило подтверждение и в самом первом взгляде на общий вид поселка. Два строящихся дома — жилой и служебный, чистота, хорошо организованная столовая.

Вернувшись с ужина, позвонил в Москву дочке и завалился спать. Скоро поедем со Знаменским в аэропорт — хотим слетать вместе с Чилингаровым на одну из станций его Управления — Болванский Нос.

23 апреля. 12 часов. Амдерма. Гостиница. Собирался вылететь сегодня в Москву в 11 часов, но самолет — проходящий — где-то задержался и вылет отложен до ночи. Вчера слетали на вертолете на Болванский Нос — это к северу от Амдермы, на северном побережье острова Вайгач. Типичная полярная гидрометеорологическая станция. Работает 6 человек — начальник с женой, еще одна супружеская пара и два молодых парня. Три жилых комнаты, хорошая кают-компания, кухня, комната для аппаратуры, радиостанция.

Тепло, чисто. Метеоплощадка в порядке. Радиосвязь с Амдермой надежная.

Привезли «болванцам» свежее продовольствие. Со станции в Амдерму захватили врача и лаборанта из медицинского отдела Арктического и Антарктического института. Они кочуют по станциям, исследуют влияние на психику своеобразных условий жизни на полярной станции. Врач, по национальности ненка, окончила Медицинский институт в Ленинграде. Сама-то она выросла уже в обычных условиях, но ее родители еще жили в чуме, кочевали с оленьим стадом.

По возвращении осмотрел Бюро погоды, узел связи и другие отделы Управления. Артур показал очень интересные материалы, связанные с зимним плаванием атомного ледокола «Арктика» с грузовыми судами к побережью Ямала, Группа гидрологов и метеорологов под руководством Чилингарова провела интересные исследования для обеспечения этой исключительной операции. Вот когда становятся отчетливо ясными результаты огромной работы, десятилетиями проводившейся на полярных станциях, в отрядах гидрологов, отправлявшихся в зимнюю стужу далеко на морской лед, чтобы измерить его толщину. Наблюдения гидрологов — разведчиков льда с самолетов полярной авиации. Фотографии ледяного покрова, полученные со спутников.

На основе этих данных, собиравшихся долгие годы сотнями полярников, был сделан расчет наиболее выгодной трассы и места выгрузки по прежним данным, а затем на основе непрерывных детальных наблюдений в районе действия давались справки и прогнозы, позволяющие оценивать и предвидеть ледовую обстановку. Особенность операции заключалась в том, что громоздкое и тяжелое оборудование для бурения разведочных скважин предстояло выгрузить у берега Ямала на припай и дальше тащить мощными тягачами к берегу. Нужно было выбрать место, куда ледокол, а особенно следующие за ним грузовые суда, могут пробиться и где в то же время лед достаточно прочен, чтобы выдержать тяжелые машины.

Операция прошла отлично и интересно, что, несмотря на большую стоимость каждых суток эксплуатации атомного ледокола, она обошлась дешевле, чем если бы ее проводить летом без ледокола. Выгрузка громоздкого и тяжелого оборудования с корабля на баржи, устройство временных причалов для барж у чрезвычайно отмелых берегов, перегрузка на наземный транспорт и доставка грузов по летней тундре к месту использования потребовала бы очень длительного времени и гораздо больших средств.

Сотрудники Амдерминского управления Гидрометслужбы справедливо гордятся своим участием в этом деле. Об этом говорилось на беседе с активом Управления, который мы с Чилингаровым и Знаменским собрали после осмотра.

Вечером сделал доклад на собрании городского актива в клубе поселка. Сегодня распрощался со Знаменским, который остается в Амдерме еще на два дня, и собрался в аэропорт.

Я улетел из Амдермы 24 апреля в 01 час и на рассвете прибыл в Москву. Так закончился мой последний к настоящему времени визит в Арктику, Хотелось бы, чтобы он не был последним вообще.[3]

Группа магнитологов — выпускников геофизического отделения физического факультета ЛГУ (1932 г.).

Сидят — слева направо: проф. Н. М. Трубятинский, проф. Н. В. Розе; стоят: Маринин, Гаврилова, Копылов, Федоров

А. В. Гнедич (1934 г.).

В пору первой моей полярной зимы. (Бухта Тихая, 1932-33 г.).

Вся наша зимовка в сборе. За новогодним столом. (Бухта Тихая.).

…Примерно раз в неделю каждому нужно было несколько часов подежурить по кухне — натаскать снега в котел для воды… Сейчас наша с Шольцем очередь (Бухта Тихая)

Геодезический знак экспедиции Вилькицкого на мысе Могильном. Невдалеке похоронены лейтенант Жохов и кочегар Ладоничев. (Весна 1935 г.)

Импровизированная парикмахерская (Таймыр, июнь 1935 г.)

Нам с Яшей предстоит пеший переход с полуострова Короля Оскара на мыс Челюскин. Вася Латыгин и Виктор Сторожко остаются ждать самолета. Слева направо: Е. Федоров, Я. Либин, В. Сторожко, В. Латыгин (Таймыр, июль 1935 г.)

Папанинцы в редакции газеты «Правда» (Зима 1937 г.)

Перед стартом. Центральный аэродром (Март 1937 г.)

Самолеты переобувают (Холмогоры, март 1937 г.)

Подходим к полюсу. Беру высоту солнца.

Самолет Водопьянова только что сел на полюсе. Спирин и я принимаемся за астрономические измерения (21 мая 1937 г.)

Шмидт и Кренкель советуются, как скорее наладить связь (21 мая 1937 г.)

Тем временем работа идет своим чередом. Установили палатки. Поставили метеобудку (21 мая 1937 г.)

Долбим лунку. Скоро Ширшов опустит в нее свои приборы, и наука получит первую информацию о структуре водной толщи Ледовитого океана (6 июня 1937 г.)

СП-1 готова.

Лето в разгаре. На нашей льдине образовались большие пресные озера (Конец июля 1937 г.)

Папанин налаживает гидрологическую лебедку (Август 1937 г.)

В эфир уходит последняя радиограмма. Станция СП-1 свою работу закончила (18 марта 1938 г.)

…Две тысячи пятьсот километров прошел на льдине советский флаг от Северного полюса, чтобы здесь, между Гренландией и Ян-Майеном, встретиться с двумя другими флагами, развевающимися на мачтах советских кораблей… (18 марта 1938 г.)

Мы с Веселым у трапа корабля (18 марта 1938 г.)

Встреча на Комсомольской площади в Москве (Март 1938 г.)

М. И. Калинин вручает ордена (Март 1938 г.)

…В марте мы с Ширшовым докладывали о научных результатах экспедиции на общем собрании Академии наук. Этот снимок сделан после

На сессии Верховного Совета СССР первого созыва, проходившей летом 1938 г.

Снова в Арктике. Мы с М. Е. Острекиным на одной из баз «прыгающей» экспедиции (Апрель 1954 г.)

«Прыгуны» на точке. У магнитного вариометра (Апрель 1954 г.)

После посещения станций СП-3 и СП-4 к себе в отряд вернулся, как домой (Май 1954 г.)

Флаг Кубы на СП-19. У флага — слева направо: Давид, Хименес, Сидоренко, Федоров (Апрель 1972 г.)

Последнее по времени посещение Арктики. На СП-22. Справа — Е. Б. Знаменский (Апрель 1977 г.)

По следам

Шаг на лед

Чувство неуверенности и даже страха — смогу ли выдержать в Арктике — появилось почему-то однажды поздним январским вечером 1932 года, когда, приехав на пригородном поезде из Ленинграда, я спешил со станции Павловск в Главную геофизическую обсерваторию.

Было темно, в легкой поземке струился через дорогу снег, задерживаясь на неровностях и формируя маленькие сугробы. Слабые огоньки поселка виднелись далеко впереди. Редкие, раскачиваемые ветром фонари едва-едва освещали дорогу.

Снежное поле, темнота, ветер, мороз. Но там снег и лед будут на тысячи километров вокруг, темнота много месяцев подряд, ветер и мороз совсем не те, что здесь. И никуда от них не уйти. Выдержу ли?

А в моих намерениях было сразу же по окончании университета работать в Арктике, и именно на самой северной в то время геофизической обсерватории — на Земле Франца-Иосифа. Теперь я готовился к этой первой полярной экспедиции, к зимовке на далеких, закованных в вечный лед островах. Здесь, в Павловске, шла поверка приборов и практическая подготовка к различным геофизическим наблюдениям.

И вот на этой пустынной дороге, в самый обычный зимний вечер стало страшно от того, что будет впереди. На какое-то время я заколебался — правильно ли выбран путь, не провалюсь ли, смогу ли выдержать? С трудом я переборол этот страх. Почему он возник? Не могу объяснить, но так было. Было в первый и последний раз.

А вообще в то время я был очень доволен — сбывались мои давние мечты. Через три месяца мне предстояло закончить геофизическое отделение физического факультета Ленинградского университета. Это сулило впереди интереснейшую исследовательскую работу — приложение физики, физических понятий и расчетов к явлениям природы и возможность, нет, более того — необходимость бывать и жить в разных далеких и интересных местах, еще не освоенных и диких, где все может случиться, где все делается заново.

И я не случайно выбрал в 1928 году физический факультет и затем геофизическую специальность. А вот в 1927 году, только что окончив школу в Горьком и очень смутно разбираясь в характере работы, связанной с разными специальностями, я умудрился держать вступительные экзамены сразу в три ленинградских института — в Политехнический, Инженеров путей сообщения и Электротехнический.

Почему именно в эти институты? Было два мотива, которыми я, может быть и не вполне сознательно, руководствовался. Во-первых, профессия инженера. В то время — когда страна готовилась к первой пятилетке, твердо намереваясь преодолеть техническую отсталость, — эта профессия представлялась и наиболее необходимой, и почетной. И я сам в последние школьные годы очень интересовался техникой — был радиолюбителем.

А с другой стороны, мне казалось, что прокладка железных дорог, строительство линий электропередач, радиостанций позволит мне жить и работать среди нетронутой природы. Это меня интересовало не меньше, в школе я был активным юным натуралистом.

Но в каждом из этих институтов я провалился по одному из разных предметов. Несколько удрученный этим, я случайно забрел по окончании экзаменационной сессии в здание университета. Надо сказать, что я, как и многие мои товарищи, несколько скептически относился к университетам. Казалось, что здесь готовятся ученые, которым всю жизнь предстоит сидеть в кабинетах и лабораториях, вдали от живого дела, от практической работы. Но в знаменитом длиннейшем коридоре я случайно наткнулся на доску объявлений, адресованных в основном студентам, возвращающимся с практических работ.

Студентам геофизикам, географам, геологам — участникам экспедиций в Якутию, на Дальний Восток, на Памир — предлагалось сдать полевое обмундирование и аппаратуру. Объявлялось о семинарах, посвященных результатам полевых работ.

Тут же висели расписания занятий, из которых можно было узнать о курсах физики, математики, электронной теории, которые читались физикам и геофизикам. До меня дошло, что это как раз то, что мне нужно. Именно здесь лежит цель, к которой я стремился — сочетание точной науки с работой на природе. Было над чем подумать. Уже твердо зная, чего хочу, я поступил на следующий год в университет.

А год проработал техником, в самом первом магазине радиотоваров в Горьком (он тогда носил старинное название — Нижний Новгород): ездил по области, устанавливал радиоприемники в избах-читальнях — первых очагах культуры на селе. В то время шла радиофикация всей страны. «Газета без бумаги и без расстояния», как и предсказывал В. И. Ленин, становилась действительно «великим делом».

Долгими часами трясся я на телеге, заботливо оберегая от толчков катодные лампы — наиболее деликатные части приемника. Приемник — большой деревянный ящик с несколькими ручками, черный лакированный громкоговоритель, с изогнутым в форме лебединой шеи рупором, тяжелые и громоздкие батареи — анодная и для накала ламп, соединительные провода, длинный бронзовый канатик антенны, изоляторы и многое другое составляли в то время комплект приемной радиоустановки.

Много часов, а то и несколько дней нужно было возиться на глазах большой группы добровольных помощников и отпускающих ехидные замечания критиков, пока все привезенное громоздкое хозяйство не начинало работать. Но наконец наступал замечательный момент, когда из рупора после воя и свиста вырывался четкий голос диктора, музыка, песня. Это было праздником.

И так приятно было своими руками его создавать. Разумеется, я присоединился к Нижегородскому обществу радиолюбителей. Нижегородская радиолаборатория была не только первым очагом современной радиотехники в нашей стране, но, объединяя около себя молодых людей и мальчишек, стала также первой базой радиолюбительского движения. Мне нет по средствам было завести себе настоящий радиопередатчик, но ламповый приемник я собрал и, переключая его на генерацию, робко выпускал свои неуверенные точки и тире в эфир, не подозревая, что через несколько лет мне придется дублировать знаменитого радиста Кренкеля.

И учил английский язык на вечерних курсах. Зачем? Просто так, из интереса, не имея никакой определенной цели и не подозревая, что он мне будет очень полезен на протяжении многих, многих лет…

Геофизическое отделение не пользовалось большим авторитетом у студентов физического факультета. И после второго курса, когда надо было выбирать специальность, большинство моих товарищей стремилось дальше совершенствовать свои знания в теоретической или экспериментальной физике у известных ученых, читавших в то время лекции на факультете, таких, как блестящий физик-теоретик, впоследствии академик, Фок, физики Лукирский, Фриш, математики Кочин и Делоне и другие, являвшиеся уже тогда гордостью советской науки.

А я выбрал геофизику, хотя многих это и удивило — парень учится неплохо, с чего же идет на такое несерьезное дело.

Но тут мое решение было вполне осмысленным и твердым. Именно здесь находится то самое применение точных наук к природным явлениям, именно отсюда открывается путь в экспедиции, в неосвоенные далекие места нашей страны.

Жизнь показала, что этот выбор, как и ряд других, впоследствии, был верным. Показала, что в выборе пути, работы надо исходить из искреннего убеждения и подлинного интереса, а не из мнения окружающих или материальных соображений.

Нас, геофизиков, было немного. Нам уже не было места в казавшемся тогда таким большим, прекрасным и новым здании физического факультета — мы приютились в нескольких небольших комнатах нижнего этажа старинного здания Двенадцати петровских коллегий.

Но там мы слушали не только лекции. В маленькой комнате, из которой двери вели в две скромные аудитории, усевшись на старом продавленном диване, мы ловили каждое слово из рассказов старших товарищей, бывалых людей, участников многих и разнообразных экспедиций. Они не раз прерывали учебу и уходили работать в тайгу, в горы, на еще немногие в то время полярные станции.

После третьего курса и мне довелось участвовать в полевых работах. Это был мой первый опыт совершенно самостоятельной и достаточно серьезной работы — поэтому позволю себе рассказать о ней.

В 1930 году по инициативе профессора Н. В. Розе, руководившего кафедрой земного магнетизма на нашем отделении и одновременно директора Института земного магнетизма, в стране началась Генеральная магнитная съемка. Она позволяла составить общую карту магнитного поля, необходимую для воздушной навигации (пилоты самолетов в то время ориентировались главным образом по магнитному компасу), обнаружить крупные аномалии земного магнитного поля, многие из которых были связаны с месторождениями полезных ископаемых.

Наша промышленность в ту пору еще не выпускала магнитных теодолитов и другой аппаратуры, необходимой для полевых работ. Поэтому для съемки собрали разнообразные приборы, имевшиеся в обсерваториях, университетских лабораториях и даже в музеях.

Были мобилизованы и все наличные, кадры магнитологов — немногочисленные сотрудники Института земного магнетизма, преподаватели университетов и мы, студенты-геофизики.

Мне поручили самостоятельную полевую партию, правда, в составе всего трех человек — рабочего, наблюдателя и меня. На должность наблюдателя я пригласил своего сверстника и приятеля — Всеволода Корочаровского, с которым вместе учился в вечернем художественном техникуме. Рабочего мы предполагали пригласить на месте.

Нам предстояло работать на Среднем Урале в районе к северу от Свердловска, простиравшемся примерно на 400 километров с юга на север и на 200 километров с запада на восток.

Мне дали карту с отметками мест, где следовало провести измерения, и документы.

Шла первая пятилетка. Повсюду с невиданным размахом строились первые крупные современные предприятия. В перспективе намечался широкий разворот всего народного хозяйства. Для правильного его планирования срочно требовались данные о природных ресурсах — месторождениях полезных ископаемых, режиме рек, количестве и качестве леса в различных районах и многие другие — и, наконец, основа всякого планирования — точные карты.

Во все уголки страны направлялись различные поисковые экспедиции и топографические отряды.

Генеральная магнитная съемка была частью этой обширной программы. Правительство уделяло очень большое внимание всем этим работам и всячески им помогало. Вот почему и наша крохотная партия была наделена большими полномочиями. Нам дали весьма серьезные, как тогда говорили, мандаты, и документы.

Один из них предписывал всем органам Советской власти оказывать нашей полевой партии всевозможное содействие, в частности выделять транспорт. Разумеется, речь шла о лошадях и подводах — автомобили были в то время еще редкостью. Другой, подписанный, как помню, заместителем наркома путей сообщения, поручал всем железнодорожникам отправлять нас без очереди на любых поездах — даже на товарных платформах.

Получен первый аванс — большие, по моим понятиям, деньги. Я тут же купил кожаную куртку и краги, плохонький одноствольный дробовичок и патроны к нему и почувствовал себя в полной готовности.

Вначале мы с Всеволодом направились в Свердловск, чтобы здесь, в Магнитной обсерватории, сравнить свои приборы со стандартными. Такую же сверку нам следовало произвести к по окончании работы.

В одном из пригородных колхозов, только что организовавшихся, нам выделили подводу с лошадью и Петра Дмитриевича Фролова — в качестве «водителя». Сеть дорог в южной части нашего района позволяла добраться на колесах до всех намеченных пунктов наблюдений.

И мы отправились в путь. Неизгладимое впечатление осталось от прекрасной природы Среднего Урала. Невысокие лесистые горы. Огромные сосны и густой подлесок, пронизанные яркими солнечными лучами. Быстро бегущие по каменистым ложам кристально чистые ручьи.

К вечеру мы старались добраться до какого-либо небольшого городка, села или лесного кордона, а очень часто ночевали в лесу под навесом скалы, укладываясь на упругий, толстый слой мха.

В памяти Петра Дмитриевича, как и других встречавшихся нам крестьян или лесников, были еще свежи эпизоды гражданской войны, длительное время бушевавшей в этих местах. Но главной темой разговоров был крутой перелом в жизни села и вообще всей жизни этого еще совсем недавно глухого края. В селе завершалась коллективизация. Во многих местах прямо среди леса, в горах вблизи богатейших рудных залежей разворачивались огромные стройки новых заводов.

Не раз перед нами открывалась их внушительная панорама. Но она была совсем не такая, как сейчас. Не было там ни столь привычных для нас мощных экскаваторов, ни бульдозеров, скреперов, кранов. Передовые по своей технологии и нередко самые мощные в мире предприятия сооружались примитивными дедовскими методами.

Но тачка, грабарка, лопата и мотыга в руках энтузиастов первой пятилетки делали чудеса и заложили тот фундамент, на котором развивается ныне все наше народное хозяйство.

Дедовской была и техника магнитных измерений. Конечно, данная мне карта была лишь примерной схемой. При выборе мест для наблюдений следовало учитывать местные условия. Однако, не имея достаточного опыта, я считал необходимым в точности следовать этой схеме и порою устанавливал приборы на крутом склоне горы или в болотной местности.

Прежде всего устанавливались две основательные треноги. На одной из них крепился магнитный теодолит, на другой — гальванометр. Теодолит позволял проводить также астрономические определения: всегда требовалось определить направление истинного меридиана, а иной раз, когда карта оказывалась неточной, — и координаты, то есть широту и долготу места. Затем в центре теодолита укреплялась коробка с магнитом, висящим на длинной тонкой шелковой нити. Он устанавливался по направлению магнитного меридиана, отклонение которого от истинного и требовалось определить. Следовало учитывать, что от изменения влажности и по другим причинам нить могла закручиваться и отклонять магнит в сторону. Это требовало специальной проверки.

Для определения величины горизонтальной составляющей вектора магнитного поля к теодолиту крепился второй магнит, который отклонял магнит, висящий на нити, на некоторый угол от направления магнитного меридиана.

Для определения «наклонения» вектора магнитного поля — его угла с вертикалью — в центр теодолита помещалась вращающаяся рамка с обмоткой. Ее вращение в магнитном поле Земли создавало в ее обмотке ток, измеряемый гальванометром. Наклоняя рамку и отмечая минимум и максимум гока, мы определяли «наклонение».

Нетрудно представить себе, насколько канительной была вся эта процедура, в особенности при ветре или дожде, под непрочным кровом палатки или в жару, когда внутри палатки температура поднималась до 30–40° и, припав глазом к окуляру, регулируя обеими руками винты прибора, я не мог отмахиваться от слепней и комаров.

Упоминаю о таких подробностях потому, что с этого начиналась моя профессиональная работа геофизика-магнитолога. Магнитные теодолиты стали для меня основным инструментом на многие годы.

За две недели мы закончили маршрут в южной части района и замкнули его, повторив измерения в исходном пункте.

Западная граница района проходила по реке Чусовой, и мы решили опуститься вниз по ее течению. Распрощавшись с Петром Дмитриевичем, купили небольшую лодку и, погрузив в нее все наше имущество, отправились в плавание. Теперь это один из наиболее известных туристских маршрутов, но тогда эта изумительная по красоте река была пустынной. И тут нас подстерегла беда.

Тихим и теплым вечером третьего дня плавания мы расположились на ночлег на берегу у самой воды. Лодка почти со всем имуществом, полувытащенная на берег и привязанная к колу, находилась в нескольких метрах от нас. Утром она исчезла. В отчаянии я побежал берегом вниз по течению, надеясь на то, что она унесена поднявшейся водой. Всеволод пошел за помощью в ближайшую деревню, которую мы миновали в конце вчерашнего дня. Вскоре я увидел лодку, застрявшую на каменистом перекате. Бросился к ней вброд и вплавь.

Большая часть нашего нехитрого походного имущества осталась нетронутой, а вот магнитный теодолит — похищен. Кому он мог понадобиться? По глухим деревням в этих местах ходили слухи, что геологи ищут золото, и скорее всего кто-то посчитал, что с этим прибором можно найти золото, а может быть, золото есть и в нем самом.

Пригнав лодку к месту нашего лагеря, поспешил в деревню. Председатель сельсовета и участковый милиционер помогли организовать поиски пропавшего имущества, прочесывая лес цепью вдоль берега. И через некоторое время я нашел один ящик с частями теодолита. Другого найти не смогли.

Тут участковый заподозрил, что все это я нарочно проделал, с тем чтобы поскорее прекратить работу, и на всякий случай посадил меня в камеру предварительного заключения.

Это был первый и, надеюсь, последний случай моего пребывания в заключении. Вскоре, разумеется, ситуация разъяснилась и претензии ко мне отпали. Однако теодолита все же не было, и работа, выполненная примерно наполовину, срывалась.

Ближайший городок, где был телеграф и куда нам должны были перевести из Ленинграда очередную сумму денег, находился примерно в 60 километрах. Я отправился туда пешком и на вторые сутки добрался. Деньги уже пришли, а через трое суток я получил ответную телеграмму от милейшего профессора Б. П. Вайнберга, остававшегося в это летнее время старшим в Институте земного магнетизма. Мне предлагалось сейчас же выехать в Ленинград и получить другой прибор для продолжения работы. Читатель может представить, с каким чувством облегчения и радости воспринял я это доверие к себе — в сущности, мальчишке-ротозею, не сумевшему сохранить ценную аппаратуру. Помчался всеми способами в Ленинград.

Вот когда пригодилось письмо заместителя народного комиссара путей сообщения.

Выделенный мне второй прибор был действительно музейным экспонатом — изготовленный еще в прошлом столетии громоздкий и тяжелый магнитный теодолит Гильдебранта. После проверки и наладки я отправился с ним обратно в ту деревню на Чусовой, где прервалась наша работа и где меня поджидал Всеволод. Мы продолжили плавание по Чусовой до Чусовского Завода (теперь город Чусовой). Однако лучшее летнее время было потеряно.

Частенько шли дожди, похолодало. Наиболее трудным был маршрут в северной части района. Здесь даже грунтовые дороги были редкими и нужно было двигаться вьючным караваном. Один из колхозов выделил нам пять лошадей и рабочего. Вот когда пригодились навыки, приобретенные во время краткой военной подготовки в артиллерийской части. Ее орудия передвигались конной тягой, и я, городской парень, научился там основам верховой езды и ухода за лошадьми.

Мы прошли около тысячи километров по глухим местам, часто переваливая через отроги Уральского хребта. Стало совсем холодно, и иногда в горах настигала метель.

Хотя и с некоторым запозданием против намеченных сроков, мы закончили работу, выполнив измерения на всех намеченных пунктах. Обнаружили несколько магнитных аномалий, которые представляли интерес для геологической разведки. Работа была признана хорошей. В обширном, примерно на 50 страниц, отчете я описал все наши приключения и был несколько обескуражен, когда профессор Н. В. Розе с улыбкой сказал, что для Бюллетеня Генеральной магнитной съемки следует изложить основную информацию на 2–3 страницах. Такой и стала моя первая научная публикация.

На четвертом — последнем в то время курсе — я, как и все мои товарищи, много думал о том, где работать после окончания университета. Можно было выбирать из многих и различных вариантов.

Продолжать Генеральную магнитную съемку? Я уже приобрел необходимый опыт и сноровку и мог направиться в любой район страны. Или пойти в одну из полевых партий, проводивших детальные магнитные съемки для целей геологической разведки?

А может быть, попроситься в аспирантуру? Все было доступно.

Но в этот последний год учебы меня привлекло другое — полярные экспедиции. Повлияли рассказы старших товарищей, учившихся на геофизическом отделении, — Михаила Емельяновича Острекина, Алексея Петровича Никольского — о работе на полярных станциях, о плаваниях в арктических морях.

Повлиял образ Нансена, приезжавшего в Ленинград в 1930 году, — мальчишкой я читал и перечитывал его прекрасные книги о дрейфе «Фрама».

А разве можно было без затаенного волнения видеть профессора В. Г. Богораза-Тана, этнографа, который провел долгие годы царской ссылки на Крайнем северо-востоке страны, изучая быт, язык, фольклор и даже технику шаманства чукчей и эскимосов? Зимой он выходил из здания университета, одетый в оленью, чукотского покроя кухлянку, и не с портфелем, а с рюкзаком за плечами.

До сих пор у меня хранится его книга, изданная в те годы, — «Чукчи», где подведены итоги многолетней работы ученого. А сейчас, читая последний роман известного чукотского писателя Рытхэу — «Конец вечной мерзлоты», действие которого относится к периоду становления Советской власти на Чукотке, я вновь встретился с его образом. Чукчи и эскимосы помнили в то время о справедливом и мудром Вэипе, сосланном за великое дерзновение — попытку свергнуть царя.

На семинарских занятиях я жадно слушал доклады о полярных экспедициях, которые проводились тогда нашими учеными. Например, рассказ участника экспедиции Г, Я. Седова художника Пинегина об итогах его последней экспедиции на Новосибирские острова. Экспедиции, которая месяцами в карбасах по Лене, а затем многие сотни километров на оленях только добиралась до места, где она построила в 1928 году полярную станцию.

Арктика тогда еще не имела той известности, которую приобрела позже — во второй половине тридцатых годов. Но тем более романтичным выглядел труд полярников — плавания на небольших шхунах среди льдов, долгие зимовки на Новой Земле, Вайгаче, Диксоне, встречи с белыми медведями, моржами. Айсберги и крутые обрывы ледников.

Специальность геофизика-магнитолога как нельзя лучше подходила для участия в полярных исследованиях — Руал Амундсен специально овладел ею, чтобы его поход Северо-Западным проходом на крохотной яхте «Йоа» и плавание на шхуне «Мод» с расчетом повторить дрейф «Фрама» принесли больше научных результатов.

Видимо, все это вместе взятое и определило мой выбор.

И вот теперь все, что виделось далеко впереди, приблизилось вплотную.

В тот самый зимний вечер произошло событие, предопределившее другой, не менее важный выбор, повлиявший на весь характер моей дальнейшей жизни, — первая встреча с Аней, А. В. Гнедич, ставшей менее чем через два года моей женой.

Она — лаборантка Главной геофизической обсерватории — вела с нами практические занятия по измерениям радиоактивности воздуха и наблюдениям за явлениями атмосферного электричества.

Закончив годом ранее Педагогический институт им. Герцена в Ленинграде, она не стала преподавателем литературы, а увлеклась работой в экспедициях и превратилась в хорошего геофизика-практика.

В помещении лаборатории профессора А. Б. Вериго, где за стеклянными дверцами громоздких шкафов виднелись многочисленные приборы, меня встретила девушка в потертом рабочем халатике. Когда я, осмотревшись, спросил, где нее тот научный сотрудник, который будет вести практические занятия, она с несколько озорной улыбкой ответила, что именно она и есть тот самый, хотя и не очень «научный», сотрудник. Полюбил ли я ее с первого взгляда? Нет. Но она мне очень понравилась и я с большим удовольствием приходил на практические занятия, которые и продолжались-то в общей сложности лишь несколько часов.

Мы все ее очень уважали и даже называли Анной Викторовной — вероятно, за отличное знание своего дела, за уменье втолковать в короткий срок все, что требовалось, за милый вид и за чувство юмора, с которым она относилась к своей роли наставника. Нам нравилась и ее подруга — быстрая, энергичная и решительная Надежда Владимировна Пабо, обучавшая вместе со своим медлительным и добродушным мужем Николаем Ивановичем Леушиным технике измерений атмосферного электричества.

Но к чему же нас готовили в Обсерватории?

1932–1933 годы были особым периодом в истории изучения Арктики. Международным объединением научных союзов этот период был объявлен Вторым Международным полярным годом. Первый состоялся в 1882-83 году.

Все участвующие в этом мероприятии страны обязывались построить дополнительные полярные станции, расширить программу работ существующих, организовать экспедиции в различных районах арктической области, для того чтобы одновременно, по согласованной программе, зафиксировать изменения погоды, колебания магнитного поля, полярные сияния, движение льдов в океане и другие геофизические явления. Наша страна принимала в этой программе активное участие и даже предоставляла ученым других стран возможность работать на наших полярных станциях.

Потребовалось быстро подготовить значительное число квалифицированных наблюдателей. Студенты старших курсов Гидрометеорологического института в Москве, специалисты физики и, естественно, геофизики приглашались для работы на полярных станциях.

Моя квалификация и специальность магнитолога позволили с полным правом войти в эту группу.

Здесь я встретил двух парней: Якова Либина — серьезного и энергичного, отличного организатора и вместе с тем предельно добросовестного исполнителя, имевшего к тому времени большой опыт комсомольской работы, и Виктора Сторожко — добродушного и веселого украинца, мастера на все руки. Оба они, соблазненные перспективой работы в Арктике, получили двухгодичный отпуск в Лесотехнической академии, студентами которой были. Отсюда началась дружба, связывающая нас троих (а теперь только двоих, Либина давно уже нет) на протяжении многих десятков лет.

Виктор Степанович Сторожко ныне старший инженер Института экспериментальной метеорологии в Обнинске под Москвой. На мой взгляд (и, вероятно, это только на мой взгляд), он по внешнему виду почти совсем не изменился, хотя ему, как и мне, уже под семьдесят. Не изменился и по своим человеческим качествам. Такой же работящий, изобретательный и такой же скромный.

Всю войну он прошел рядовым в пехоте, хотя достаточно было обратиться ко мне и он был бы переведен на службу по специальности — метеорологом. Лишь в самом конце войны удалось его разыскать, и последние месяцы он служил в отрядах, восстанавливавших метеорологические станции вслед за продвижением фронта.

…Здесь готовились аэролог Исай Гутерман и актинометрист Андрей Касаткин — студенты Московского гидрометеорологического института, также получившие отпуска для участия в программе Международного полярного года. Все мы четверо были назначены, как этого и хотели, на обсерваторию, что находилась на далекой Земле Франца-Иосифа.

И скоро состоялась встреча с нашим начальником. Не без некоторого трепета мы вошли в кабинет директора Арктического института — Р. Л. Самойловича. В старинном дворце — «памятнике старины» — эта комната была обтянута по стенам красным штофом. У стен стояли мягкие кресла и стулья. Выдавался вперед отделанный темным мрамором огромный камин. И громадный письменный стол с бронзовыми приборами. Мы скромно расселись на краешках старинных стульев. В кабинет вошел Папанин.

Небольшого роста, плотный, крепко сбитый, быстрый на ходу, простоватый на вид, но чрезвычайно внимательный, обладающий мгновенной реакцией, — недаром он был избран из многих кандидатов в начальники наиболее трудной и ответственной в ту пору полярной обсерватории — на Земле Франца-Иосифа.

Иван Дмитриевич сначала строго оглядел нас, затем дружески улыбнулся и попросту, с характерным украинским акцентом, шутливо, но придирчиво, стал расспрашивать каждого о его специальности, о прошлой жизни и работе.

— Все вы, ребятки, специалисты, много учились, но имейте в виду — делать будем все. И грузить, и строить, и бревна ворочать. Кормить будем вволю, но чтоб работали все как один. Кто боится — лучше уходи сейчас… И чтоб каждый знал свое дело. Наши профессора, вот уважаемый Владимир Юльевич, он сейчас расскажет — какие большие дела Арктический институт и его директор, Рудольф Лазаревич Самойлович, нам поручают. Чтоб наука у нас не страдала. Я сам буду вам помогать…

«Чтоб наука не страдала» — здесь в первый раз я услышал это выражение Ивана Дмитриевича. Этот его любимый лозунг. Он не только часто повторял его, но и со всей серьезностью, настойчиво, в любых условиях и обстоятельствах проводил в жизнь.

В разговор вступил Владимир Юльевич Визе — профессор, заместитель директора Арктического института, знаменитый, лучше сказать — легендарный человек, ведь он был одним из двух ученых, участвовавших в экспедиции Г. Я. Седова в 1912–1914 годах. Неизменно спокойный, предельно вежливый, мягкий и доброжелательный, он подробно пояснил нам задачи обсерватории.

Полярная станция в бухте Тихой на острове Гукера — одном из южных островов архипелага — была построена в 1929 году. Не только научные, но и политические соображения принимались при этом в расчет. Принадлежащие нашей стране крайние северо-западные острова в Ледовитом океане, так же как и лежащий на крайнем северо-востоке остров Врангеля, давно уже были объектом интереса многих государств.

И вслед за организацией в 1926 году советской колонии во главе с Г. А. Ушаковым на острове Врангеля, откуда, кстати сказать, пришлось выдворить группу непрошеных гостей, нужно было физически закрепить за нашей страной и Землю Франца-Иосифа.

Теперь на базе небольшой полярной станции, проводившей простейшие метеорологические и гидрологические наблюдения, предстояло, исходя уже из чисто научных интересов, построить крупную геофизическую обсерваторию — один из опорных пунктов Международного полярного года.

И еще одно сообщил нам В. Ю. Визе: с нами будет работать Иоахим Шольц из известной Потсдамской обсерватории — немецкий ученый, специалист по атмосферному электричеству.

Германия в то время не имела возможности сама построить полярные станции, и ее Wissеnschaftlichе Gеzеlеschaft, по-нашему Академия наук, просило принять двух ученых в советские экспедиции. Один из них, гляциолог К. Вёлькен, направлялся на станцию Русская Гавань на Новой Земле, другой, И. Шольц, — к нам на Землю Франца-Иосифа.

Я встретил его через несколько дней в воскресенье — для членов папанинской экспедиции в это горячее время не существовало выходных дней. Он в замешательстве стоял у запертой парадной двери Арктического института, безуспешно стуча в нее и нажимая кнопку звонка.

— Arе you Mr. Sholz? — спросил я его, применив первый раз в жизни для практического дела свои небольшие познания в английском языке.

— Yеs, yеs, I am, — радостно ответил он.

Так начался наш разговор на английском языке, продолжавшийся полтора года, вплоть до его отъезда в Германию.

Примерно полгода я был переводчиком, а потом он овладел русским языком в достаточной степени, чтобы общаться со всеми товарищами.

А я научился свободно, хотя и примитивно, с плохим произношением, объясняться на английском.

Иоахиму Шольцу было около 30 лет. Он уже сложился как ученый, опубликовал ряд исследований и имел несколько изобретений. Счетчик ядер конденсации Шольца приобрел известность в лабораториях многих стран мира. Крупного роста, голубоглазый блондин, добродушный и общительный, здоровый и физически крепкий, охотно бравшийся за любую работу, он быстро «вписался» в наш коллектив.

В Архангельске состоялась первая проба сил и сплоченности этого коллектива. Весь наш огромный груз — дома, ангар для самолета, продовольствие, аппаратуру и прочее — предстояло доставить на Землю Франца-Иосифа в два рейса ледокольного парохода «Малыгин».

В первый рейс следовало выйти как можно раньше. Поэтому весь состав будущей полярной станции во главе с Папаниным принялся за погрузку корабля. Конечно, Иван Дмитриевич имел при этом и другую цель — посмотреть, как относятся люди к тяжелой и неприятной работе, нет ли среди нас лодырей, белоручек, «сачков». Как я полагаю, он был совершенно удовлетворен этим испытанием. Наравне со всеми трудился и Шольц.

Белое и южную часть Баренцева моря «Малыгин» прошел быстро, пользуясь хорошей погодой. На 77–78° широты появились льды.

Первые для меня полярные льды. Белые или чуть-чуть сероватые, огромные по площади, но не толстые ледяные поля и зигзагообразные черные полосы разводий между ними расстилались вокруг на всем видимом пространстве.

Временами нас окутывал плотный туман. Тогда корабль останавливался. А вот и первый медведь. Белая с желтоватым отливом косматая шерсть. Неторопливая, очень плавная походка. Он, казалось, не боялся корабля и оказался в нескольких десятках метров от нас. Тогда с палубы загремели выстрелы. Зверь, видимо легко раненный, пустился наутек и быстро скрылся из глаз.

Двое суток «Малыгин» медленно продвигался во льдах, потом вышел на открытую воду, а еще через два дня показались острова Земли Франца-Иосифа. Много островов в архипелаге. В плане их формы причудливы и разнообразны. Но в вертикальном сечении они сходны. Каждый покрыт гладким, плавных очертаний ледниковым куполом. Его высшая точка находится где-то в центре острова в 500-1000 метров над уровнем моря. Ледник полого спускается к берегам, которые круто обрываются в море скалистыми мысами высотой 100–200 метров. Между обрывами мысов — долины, по которым в море сползают ледники.

Языки ледников изгибаются, перед тем как войти в воду, — здесь они изборождены поперечными трещинами. Кран ледников — отвесная зеленовато-голубая стена высотой в несколько десятков метров над уровнем воды. Временами от него с шумом, похожим на пушечную пальбу, откалываются айсберги. Кое-где береговой склон пологий — здесь может причалить лодка, можно построить дома. Есть и низкие острова, также прикрытые ледником толщиною в десятки метров. Летом в проливах между островами плавают мелкие льдины и большие ледяные поля, плавают или стоят на мели айсберги. Ветер перегоняет их с места на место.

Отдохнув за время плавания, мы, сотрудники полярной станции, стояли у бортов, с восхищением наблюдая разворачивающуюся перед глазами панораму неповторимых своей суровой красотой островов.

Мы видели тучи птиц — больших бургомистров и малых чаек, черных кайр, маленьких забавных люриков и чистиков, черных с белыми грудками, вьющихся у своих коллективных гнездовий — птичьих базаров, расположенных на обрывах скал. Их крики сливались в один сплошной гул.

В то лето 1932 года льда в районе Земли Франца-Иосифа было мало и бухта Тихая на южном берегу острова Гукера, где стояла полярная станция, почти все время оставалась свободной ото льда. Припая — полосы льда, примыкающей к берегу, — не было.

Выгружаться предстояло на лодках. У берега плотники соорудили небольшой причал. Два больших карбаса было на полярной станции, мы также привезли с собой крупную лодку с мотором — японскую «Кавасаки» — и несколько карбасов. Две пары карбасов превратили в два катамарана, настелив на них общие помосты — для крупногабаритных грузов, — и работа началась. В короткий срок предстояло сделать очень много — нужно было как можно раньше отправить корабль за второй порцией нашего груза.

Прежде всего дома. Мы выгрузили их в первую очередь. Они, собственно, уже были построены в Архангельске, затем разобраны. Пронумерованные бревна и брусья вновь собирались на берегу. Этим были заняты бригада плотников и печники.

Один из наших метеорологов в течение круглых суток вел метеорологические наблюдения. Все остальные, в том числе и сменяемый нами состав сотрудников станции, разбившись на три бригады, разгружали корабль. Восемь часов работы, восемь отдыха, и так сутки за сутками. Солнце все время было на небе, мы потеряли ощущение дня и ночи, потеряли счет дням. Научные работники, механики, студенты довольно быстро, а главное — охотно осваивали новое дело.

Попробуйте, стоя на раскачивающейся и толкающейся о борт корабля шаланде, принять и разместить на помосте спускаемую сверху лебедкой ошалевшую от страха брыкающуюся корову, пяток оглушительно визжащих свиней или такую легкую, но громадную, относимую ветром деликатную штуку, как запасное крыло, самолета. «Вира! Майна помалу!» — орали мы с полным пониманием этих терминов. Демонстрируя моряцкую лихость, мы сдабривали команды крепкими словами, что считали совершенно необходимым для пользы дела. Иной раз теряли равновесие и валились за борт в ледяную воду, но это нас нисколько не смущало.

За несколько суток корабль был разгружен и ушел в Архангельск. Напряжение в работе спало. Теперь наступило время отделки новых помещений, прежде всего лабораторий, установки и монтажа аппаратуры. Основное положение Ивана Дмитриевича: «Чтоб наука не страдала» — выразилось, в частности, и в том, что новые дома позволяли свободно и со всеми возможными удобствами разместить шесть лабораторий. Кроме того, для научных целей были построены, наряду с уже существовавшим магнитным павильоном, специальные домики — А. Касаткину для актинометрическнх измерений и И. Шольцу для наблюдений за элементами атмосферного электричества.

Жили мы по два человека в небольших комнатах, где койки располагались одна над другой. Мы с Шольцем поселились вместе.

Строительство продолжалось. На берегу у самой воды сооружался большой ангар для двух самолетов — известного и сейчас По-2 и маленькой амфибии Ша-2, которые должны были прийти вторым рейсом, строился склад. Собирался ветряк мощностью около 5 киловатт, который должен был обеспечивать энергией радиостанцию и лабораторные помещения. Его монтировал студент-юрист Петя Кудрявцев, упросивший Папанина взять его в плавание. (Теперь уже много лет Петр Иванович Кудрявцев один из руководителей прокуратуры СССР.)

Мы с Виктором Сторожко, не отрываясь от общей работы, все ж выкраивали время, чтобы вести наблюдения за магнитными бурями и самые необходимые контрольные измерения в магнитном павильоне.

Постепенно авральная работа шла на убыль, появилось немного свободного времени. Мы осмотрелись кругом.

Домики станции располагались на береговой террасе на высоте нескольких метров над уровнем моря. Далее шел сначала пологий, а затем крутой склон, поднимавшийся на высоту около 150 метров. Он переходил в каменистое плато, которое вдали постепенно поднималось и в нескольких километрах по направлению к центру острова уходило под ледник, поверхность которого плавно поднималась далее, образуя обычный для островов архипелага купол.

Здешней достопримечательностью был высокий крест на могиле Зандера, механика шхуны «Святой Фока» — корабля экспедиции Г. Я. Седова. Он располагался примерно в 100 метрах от домиков станции.

Осенью 1913-года «Святой Фока» вошел сюда, в бухту Тихую. Седов вышел из Архангельска в 1912 году, но не смог в одно лето добраться до Земли Франца-Иосифа, которую рассматривал в качестве базы для похода к полюсу по льдам океана.

Ему пришлось перезимовать на западном побережье Новой Земли. И к приходу на Землю Франца-Иосифа все члены экспедиции были порядком утомлены, запасы поистрачены, многие, в том числе и сам Седов, были нездоровы. Маленький корабль Седова стал на зимовку как раз там, где теперь был наш лодочный причал. Тяжелая это была зимовка. Появилась цинга — страшный бич полярных исследователей тех времен. Умер механик судна Зандер. Серьезно заболел Седов.

Как известно, Г. Я. Седов, отличный гидрограф, энергичный и мужественный человек, побуждаемый интересами пауки и чувством патриотизма, долгое время добивался выделения средств для снаряжения экспедиции к полюсу. Он безуспешно обращался к царскому правительству, к частным предпринимателям, к издателям газет. В конце концов он получил деньги от одного из издателей, однако совершенно недостаточные.

И все же он купил старую шхуну и подобрал участников экспедиции. Почти все они оказались хорошими и честными товарищами. Во время вынужденной зимовки на Новой Земле Седов пересек остров и определил его поперечный профиль. Большой материал по метеорологии, гидрологии, географии собрал В. Ю. Визе. Это были очень интересные в научном отношении результаты. Аналогичные и еще более ценные материалы можно было собрать на Земле Франца-Иосифа. Но Седов понимал, что деньги ему даны для достижения полюса, что широкая публика только в этом видит назначение экспедиции и что ему не будет прощения, если полюс останется недостигнутым. Отправляясь в поход к полюсу, он, по-видимому, сознательно шел на смерть, лишь бы не вернуться униженным.

На берегу бухты Тихой осталась могила Зандера, под скалами острова Рудольфа Линник и Пустошный похоронили Седова. Остальные с огромным трудом, сжигая в топках палубные надстройки, переборки кают и все, что было можно, вернулись в Архангельск осенью 1914 года. Шла мировая война. Никому до них не было дела.

Именно с целью сравнения метеорологических и других условий 1913–1914 годов и 30-х годов, изучения изменений климата в Арктике В. Ю. Визе выбрал это место для организации первой советской полярной станции на Земле Франца-Иосифа.

В 1930 году станция начала работать. Наша смена здесь была третьей. Моим предшественником — магнитологом — был тот самый А. П. Никольский, рассказы которого побудили меня к работе в полярных экспедициях. Как и все участники его смены, он с нетерпением ждал отправки домой — со вторым рейсом «Малыгина», был весел и доволен, то и дело поглаживал окладистую рыжую бороду, отращенную за зиму.

Весной он подобрал маленького медвежонка, оставшегося после убитой матери. Сейчас это был уже порядочный зверь. Смирный и ласковый, он бегал по пятам за Алексеем Петровичем, наводя страх на новичков.

Во второй половине сентября «Малыгин» второй раз вошел в бухту Тихую. Это был своеобразный рейс. Значительную часть расходов по нему оплатил «Интурист», имея в виду привлечь нескольких иностранных туристов.

Их было всего двое. Оба немца — командир одного из больших жестких дирижаблей-цеппелинов, бывших в ходу в то время, Вальтер Брунс, офицер в штатском облачении, и Йозеф Юдезис, юрист, человек сугубо гражданский.

Еще до прихода «Малыгина», узнав о присутствии на борту Брунса, Иван Дмитриевич рассказал нам о прошлогоднем посещении воздушным кораблем «Граф Цеппелин» Земли Франца-Иосифа. Как ему помнилось, Брунс участвовал в этом рейсе, хотя и не командовал дирижаблем.

В программу полета входил спуск на поверхность океана. Это и было намечено осуществить здесь, в бухте Тихой.

В составе международной экспедиции на борту дирижабля находились советские участники: известные ученые В. Ю. Визе, А. П. Молчанов, Р. Л. Самойлович, инженер-воздухоплаватель Ф. Ф. Ассберг и бортрадист Э. Т. Кренкель. На встречу с дирижаблем сюда же пришел «Малыгин».

Значительная часть расходов по рейсу цеппелина покрывалась продажей марок и конвертов, посвященных этому событию. Обмен почтой дирижабля с кораблем и гашение марок входили в задачу специального почтового отделения, организованного Народным комиссариатом почт и телеграфа СССР на борту «Малыгина». Заведовал этим отделением И. Д. Папанин, впервые тогда попавший в Арктику и «заболевший» ею. 27 июля 1931 года «Граф Цеппелин» спустился в бухте Тихой. Моторная шлюпка с «Малыгина» быстро подошла к люку, открытому в кабине дирижабля. Папанин из болтающейся на волнах шлюпки и Э. Т. Кренкель из кабины медленно колеблющейся громадины воздушного корабля быстро передали друг другу увесистые мешки с почтой.

Затем дирижабль взмыл в воздух и пошел, производя аэрофотосъемку и различные исследования, над Землей Франца-Иосифа, затем к Северной Земле, которая была закрыта туманом, далее прошел с севера на юг над всей Новой Землей и 31 июля вернулся на свою стоянку во Фридрихсхафене.

Аэрофотосъемка малоисследованных районов Советской Арктики была наиболее ценным по тому времени результатом воздушной экспедиции, но советским участникам было заявлено, что вся пленка испортилась.

Что же до плавания «Малыгина», то оно было и очередным экспедиционным рейсом, организованным Арктическим институтом. В нем приняли участие ученые — профессор А. Б. Вериго, специалист по атмосферному электричеству и радиоактивности, и биолог Ю. Презент, два корреспондента — П. Ф. Юдин от «Правды» и М. Ромм от «Известий». Возглавлял весь этот пестрый коллектив художник-полярник Н. Ф. Пинегин — он принимал участие еще в экспедиции Г. Я. Седова.

Бухта была в этот день полностью свободна ото льда. Корабль плавно подходил к берегу по спокойной воде. Дав приветственные гудки, он остановился и с грохотом отдал якорь. Довольно быстро с корабля спустили одну шлюпку, а затем и другую. До берега было всего около 300 метров, и гостям не потребовалось много времени, чтобы подойти к причалу, где их ожидал Иван Дмитриевич.

Мы, молодежь, столпились поодаль, с любопытством наблюдая за прибывающими, — там были заметны две или три женские фигуры.

— Ребята, смотрите, Анна Викторовна!

И верно, это она выбиралась из шлюпки. Оказывается, она шла в этой экспедиции вместе с профессором Вериго как для наблюдений в пути, так и для помощи нам в организации лаборатории. Мне было определенно приятно встретиться с нею. Конечно, не в последнюю очередь и потому, что я смогу показать ей, каким лихим парнем я тут стал — не в научной работе, разумеется, а в разгрузке, строительстве, во всякой тяжелой, подлинно мужской работе.

Опять возобновился аврал. Опять восемь часов работы, восемь — отдыха, сутки за сутками. Но теперь мне нужно было выкраивать время, чтобы показать Ане и лабораторию, и все вокруг. Иногда, сменившись с работы, я брал самую маленькую, с одной парой весел, шлюпочку — «тузик», подгребал к кораблю, Аня спускалась по шторм-трапу, и я легко гонял шлюпку по бухте. Мы подходили к противоположному берегу, где высился огромный мыс Рубини-Рок, обрывающийся в море почти отвесными стенами. Здесь стоял неумолчный гул громадного птичьего базара. Подплывали к зеленовато-голубым ледниковым стенам. Аня помнила массу стихов, и было приятно их слушать в этой своеобразной обстановке.

Она рассказывала и о своих первых шагах в геофизике. В прошлом году девчонку, только что окончившую Педагогический институт, приняли на работу в одну из исследовательских партий по геофизическим, методам поисков и разведки некоторых рудных месторождений.

На нее возложили ответственность за имущество экспедиции и послали вперед, в Душанбе, принять груз, организовать в нужном месте полевой лагерь и подготовить все к приезду научных сотрудников. Немало пришлось, потрудиться, прежде чем она справилась с этой первой своей хлопотной задачей.

Спускалась с приборами в глубокие шурфы и заброшенные шахты. Много позже я узнал от ее товарищей по этой работе, что она быстро завоевала уважение и доверие. И тем, что безукоризненно проводила все нужные наблюдения, и потому, что не пряталась под кровать, как иные сотрудники, при «басмаческой тревоге». В то время остатки басмаческих шаек еще бродили в окрестных ущельях.

Мы очень подружились за эти несколько дней, хотя ни я, ни тем более она не подумывали о том, что эта дружба может перерасти в какие-то другие отношения.

Как-то мы вернулись с очередной прогулки — на этот раз мы поднимались на склон над поселком и выходили на каменистое плато острова.

— Ну что же вы делали, что видели? — с некоторым ехидством спросил корреспондент «Правды» П. Ф. Юдин.

— Мы встретили горного моржа. Вы знаете, это такое редкое животное, по существу вымирающее.

Подыгрывая друг другу, мы подробно описали зверя. Юдин исчез.

Потом Аня рассказала, как серьезный, пожилой капитан «Малыгина» Чертков ругал каких-то папанинских ребят-брехунов (Юдин нас не выдал), по вине которых глупейшая телеграмма чуть не попала в «Правду».

Много, много лет спустя мы не раз смеялись, вспоминая этот эпизод с академиком П. Ф. Юдиным, крупным советским философом.

Окончился и этот аврал. Окончился и сплошной день. Солнце днем шло низко по небосклону, а ночью уходило неглубоко под горизонт. Начиналась пора сумерек. Опять гудки, на этот раз прощальные, и корабль, расталкивая редкие и небольшие льдины, направился к выходу из бухты.

Все мы — оставшиеся на острове — выстроились на берегу, дали прощальный залп из винтовок и невольно оглянулись друг на друга. Мы, и только мы одни, будем теперь жить и работать здесь целый год. Но опасений у нас не было.

Тяжелая неустанная работа последнего месяца дала хорошие результаты. Мы в изобилии обеспечены всем необходимым. В лабораториях установлены разнообразные и во многом оригинальные приборы. Весь коллектив сдружился в общей работе, и мы с удовлетворением убедились, что подбор кадров, как сказали бы сейчас, был отличным. При всем разнообразии характеров, настроений, знаний, специальностей каждый хорошо знал и любил свое дело, полностью отсутствовали лодыри и болтуны.

Мы уже проверили на опыте и были твердо убеждены, что никто не подведет товарища, что каждый готов помочь любому.

Мы присмотрелись и к Галине Кирилловне — жене Папанина, единственной женщине на зимовке.

Ей было тогда около 30 лет. Небольшого роста, тоненькая, как девочка, очень милая и необычайно скромная женщина быстро завоевала нашу общую симпатию и уважение. Она сумела установить со всеми хорошие дружеские отношения, но при этом все ее поведение, отнюдь не специально выработанное, а, видимо, вполне естественное, делало невозможным не только какие-либо фривольные попытки, но даже и помыслы о них со стороны каждого из нас — двадцати двух молодых парней.

Сейчас женщины на полярных станциях обычны, но в то время это был редчайший случай. И, кстати сказать, все подобные прецеденты кончались трагически. Все бывалые и авторитетные люди отговаривали Ивана Дмитриевича, но он был твердо уверен и в своей жене, и в своих товарищах и никого не послушал.

Он оказался прав.

У себя в лаборатории на гвоздике на стене я повесил варежку, обычную байковую серую лыжную рукавичку — ее забыла Аня. Это все, что мне от нее осталось.

День стал совсем коротким. Наступала полярная ночь.

Первая ночь

Тогда, осенью 1932 года, казалось, что после ухода «Малыгина» наши контакты с внешним миром кончились. Но «Малыгин» был у нас не последним кораблем. Пользуясь благоприятной ледовой обстановкой, в архипелаге крейсировала шхуна «Смольный», промышляя моржей, в изобилии водившихся тогда на островах. С убитых моржей снималась шкура вместе с толстым слоем жира — только это шло в дело, а туши бросали на месте.

Иван Дмитриевич быстро сообразил, что моржовое мясо будет гораздо лучшим кормом для нескольких десятков наших собак, чем классический пеммикан или вяленая рыба, и попросил капитана шхуны подобрать и привезти нам 30–40 моржовых туш.

И как-то в сентябре, уже в сумерках, эта небольшая шхуна около 500 тонн водоизмещением бросила якорь в бухте Тихой. Промышленники, крепкие, рослые и добродушные парни, моряки и охотники, в большинстве поморы, с нашей помощью быстро переправили моржовые туши и сложили их на берегу. Капитан «Смольного» рассчитывал еще несколько дней походить в архипелаге. И тут Иван Дмитриевич обратился к нему со второй просьбой — доставить кое-какое дополнительное продовольствие и снаряжение на только что организованную маленькую полярную станцию на острове Рудольфа — самом северном в архипелаге Земли Франца-Иосифа, где на зимовку оставались четыре человека во главе с Ф. И. Балабиным — пожилым человеком, вышедшим в отставку армейским командиром, охотником и любителем природы.

Прознав об этом, я сейчас же попросил Ивана Дмитриевича разрешить мне сходить на шхуне на остров Рудольфа, чтобы произвести там магнитные измерения и оценить вековой ход магнитного поля Земли в этом районе. Бухта Теплиц острова Рудольфа предоставляла для этого исключительные возможности, так как в самом конце прошлого века и в начале нынешнего там базировались многие экспедиции, стремившиеся достичь полюса. Некоторые из них производили магнитные измерения.

Иван Дмитриевич согласился и поручил мне заодно проверить аппаратуру для метеорологических наблюдений.

И вот я на шхуне. Лежу на свободной койке в кубрике. Слегка покачиваясь, шхуна пробирается в разреженном — мелкобитом — льду на север. Стучит двигатель, скрипит деревянный корпус. Иногда слышатся глухие удары и ощущаются толчки. Это форштевень судна наталкивается на льдину. В этом — носовом — кубрике по бортам двенадцать коек, расположенных в два яруса.

Почти все небольшое пространство между ними занимает деревянный хорошо выскобленный стол. Над ним в потолке укреплена неяркая лампа.

Вверх на палубу уходит крутой трап. Часть коек занята спящими моряками. Некоторые похрапывают. Остальные на вахте. Кое-где на бортах у изголовья коек — вырезанные из журналов картинки, в основном красивые девушки, у других — фотографии жен, детей.

Уютно и необычно. И в то же время я с волнением ощущаю, что все это мне почему-то знакомо, кажется, когда-то я уже бывал в такой обстановке — в тесном кубрике маленькой деревянной шхуны. Кручусь на койке, стараюсь вспомнить. Ну, конечно. Это же шхуна из известного романа Джека Лондона «Морской волк». Только вместо страха и взаимной ненависти здесь дружелюбная обстановка, складывающаяся в компании сильных и спокойных людей, занятых совместным нелегким трудом.

— Ну-ка, парень, поднимайся. Подходим к Рудольфу, — легонько толкает меня в плечо улыбающийся промышленник в толстом сером свитере. Это хозяин койки, на которой я спал. Он уже давно сменился с вахты, но пристроился где-то в другом месте, чтобы меня не будить.

С мостика хорошо видна разворачивающаяся перед нами панорама западного берега острова Рудольфа.

Вот высокий темный обрыв мыса Бророк — крайней юго-западной точки острова. Где-то под его скалами, как можно судить по рассказам Линника и Пустошного, они похоронили Георгия Седова. Как давно это было — казалось мне тогда, хотя с весны 1914 года до осени 1932 года прошло всего 18 с половиной лет. И какими близкими, совсем недавними кажутся мне сейчас все события этой первой моей полярной экспедиции, о которых я здесь пишу, хотя они происходили 45 лет тому назад!

За Бророком медленно уходит на юг еще более темный и мрачный мыс Аук. Над скалами не видно птиц, не слышно гомона их базаров: все они — кайры, чистики, люрики — улетели на юг. Уплыл на Большую Землю и мой «люрик» — так прозвали Анютку на «Малыгине».

Впереди открывается северный берег бухты Теплиц. На нем виден маленький аккуратный домик, желтеющий свежими, еще не успевшими потемнеть досками обшивки на фоне черных камней и белых пятен снега. А справа от него — какие-то странные сооружения: деревянные каркасы, приземистые хижины, груды ящиков — остатки строений и имущества прежних экспедиций. — Ты поторопись со своей наукой, — говорит мне штурман, — из Тихой Папанин сообщает, что вдали на западе появился лед, надо успеть доставить тебя обратно. Простоим здесь не более двух часов.

И я тороплюсь. Наскоро поздоровавшись с Балабиным и его товарищами, я тащу ящики с магнитным теодолитом к старым хижинам.

Ну, вот он — пункт астрономических и магнитных наблюдений американской экспедиции Циглера — Фиала, зимовавшей здесь в 1902–1903 годах. Он подробно описан в отчете ее ученых. Это хорошо укрепленный в грунте деревянный столб с медной позеленевшей табличкой на нем — там можно разобрать английскую надпись.

Вокруг него сохранился легкий деревянный каркас — видимо, в свое время он был обтянут парусиной для защиты от ветра.

Низко расположенное на небе солнце лишь изредка просматривается в медленно двигающихся серых облаках, но мне этого достаточно, чтобы определить направление истинного меридиана. Провожу полную серию магнитных наблюдений — едва хватает времени. Заканчиваю работу уже под нетерпеливые гудки сирены «Смольного». Так и не зайдя в домик, спешу в шлюпку — и вот уже опять на шхуне, поднимающей якорь, чтобы скорее уйти на юг.

Хотя дело, ради которого я сюда шел, выполнено, но обидно было не побывать в доме, не порыться в грудах имущества экспедиций прошлого. Я еще не знал, что весной следующего года вновь приду сюда и проживу здесь больше трех месяцев. Авралы в бухте Тихой кончились. Весь коллектив освоился с режимом жизни полярной станции и втянулся в работу. Хорошие, теплые и достаточно просторные, чтобы вместить всю сложную аппаратуру лаборатории, комфортабельные — и не только по полярным меркам — жилые комнаты, уютная кают-компания, как на всех полярных станциях называют столовую, — все это создавало отличные условия для работы. Приятно было сознавать, что многое из этого было сделано нашими собственными руками.

День неуклонно сокращался, но несколько часов светлого времени в течение суток еще оставалось. Мы пользовались им и для того, чтобы закончить различные наружные работы, и для развлечений.

Иногда я встречаю Андрея Михайловича Касаткина — полного, лысого, солидного, сотрудника одного из научно-исследовательских институтов Академии наук СССР, и не могу не вспомнить о его влечении и способностях к самым неожиданным экспериментам. Это он придумал стирать белье в морском прибое. Пара рубашек, привязанных на 10-15-метровом шнуре, конец которого закреплялся на берегу, выбрасывались в море, болтались в волнах прибоя, терлись о песок, и действительно, через 10–15 часов становились совершенно чистыми — если, оторвавшись, не уплывали в море. Это он отправился купаться в герметическом костюме, предназначенном для работы с гидросамолетом у берега. Костюм с плотно затягивающимся воротником оставлял снаружи только голову. Андрей старался держать голову над водой, но воздух в штанах не посчитался с его усилиями и над водой оказались ноги. Зрители с трудом извлекли полузахлебнувшегося товарища из морских волн.

В свободное время все мы, молодые научные сотрудники, любили заходить в мастерские. И не потому, что понимали необходимость для каждого экспериментатора владеть простейшими рабочими инструментами, — этого мы еще не сознавали, а просто потому, что было приятно мастерить. Мы делали ножи с наборными рукоятками, разные домашние вещи.

С благодарностью вспоминаю о механике А. Шаломоуне — чехе, служившем во время войны в австро-венгерской армии и после плена оставшемся в России. Отличный мастер, добродушный, даже благодушный человек, он оборудовал слесарную мастерскую, в которой выполнял любой заказ научных сотрудников.

Он же учил нас основам слесарного дела, ругался, когда кто-либо, обрубая металл зубилом, недостаточно энергично и смело бил молотком, смотрел не на режущий край зубила, а на его пятку, боясь попасть по руке.

Столь же отличный мастер, но совсем иного склада и облика человек — столяр и вместе с тем профессиональный охотник-егерь, дядя Федя, как мы его называли, — Федор Никифорович Зуев учил нас столярному ремеслу.

Основной же работой для нас были наблюдения. Наблюдения над различными геофизическими явлениями. Два метеоролога, дежуря по суткам, каждые четыре часа фиксировали погоду и передавали кодированное сообщение на Большую Землю. Мы с Виктором Сторожко вели регистрацию элементов магнитного поля. Три прибора для регистрации горизонтальной и вертикальной составляющих, вектора магнитного поля и склонения — угла между плоскостью магнитного и географического меридианов, неподвижно стояли в темной комнате — в средней части магнитного павильона. Их основу составляли магниты, подвешенные на упругих кварцевых нитях. Зеркальца, укрепленные на магнитах, отбрасывали тонкий луч света от специальных фонариков на широкую полосу фотобумаги. Помещенная на медленно вращающемся барабане, она после проявления позволяла видеть кривые — следы от световых зайчиков, — точно фиксирующие движения магнитов.

Хотя мы старались поддерживать одну и ту же температуру в помещении самописцев, но неизбежные небольшие ее колебания, как и некоторые другие явления, несколько изменяли характеристики приборов. Для контроля приборов мы делали так называемые абсолютные наблюдения магнитного поля с помощью магнитного теодолита, установленного в соседней комнате павильона, — так же, как это приходилось мне делать во время Генеральной магнитной съемки.

Каждые сутки мы меняли фотобумагу на регистрирующем аппарате, проявляли ее и рассчитывали колебания земного магнитного поля. Очень часто спокойный ход поля нарушался — наступала магнитная буря и следы световых зайчиков метались по всей ширине бумажной полосы. Для того чтобы изучить поведение поля во время таких возмущений, мы значительно увеличивали скорость вращения барабана — до двенадцати оборотов в сутки. Это делалось по программе Международного полярного года одновременно на всех магнитных обсерваториях Земли, с тем чтобы позже разобраться в сложных и быстро протекающих вариациях. Сравнивая записи на различных обсерваториях, ученые убеждались в том, что некоторые бури обнаруживаются сразу на всех станциях, другие распространяются постепенно, охватывая кольцом Арктическую область.

На нас же были возложены наблюдения за полярными сияниями. Эти явления трудно описать. Фантастические переливы красок огромного — во все небо — четко очерченного непрерывно волнующегося занавеса, который через минуту свертывается в веер, разбрасывающий потоки огня из одного центра в разные стороны. Оно бледнеет, превращаясь в мутное диффузное свечение, и затихает, чтобы через несколько секунд вновь вспыхнуть лучами, протягивающимися через все небо от горизонта до горизонта. Оно длится часами.

Но мы не только любовались. Нужно было фиксировать основные формы — занавес, полосы, мутное рассеянное свечение и другие; отмечать расположение на небосводе, яркость. К тому времени основные свойства полярного сияния были уже известны.

Норвежский ученый Штормер сумел определить его положение на небе и оценить размеры. Нижняя граница свечения, как оказалось, чаще всего находится на высоте около 100 километров, а верхняя достигает 500-1000 километров. Своим нашумевшим опытом с «тереллой» Штормер наглядно показал и основные черты механизма полярных сияний.

Поместив намагниченный, подобно Земле, железный шарик — «тереллу» — в большую вакуумную камеру с разреженным газом, Штормер облучал его, как тогда говорили, «катодными лучами», то есть электронами. Подходя к шарику, электроны отклонялись его магнитным полем таким образом, что сосредоточивались в кольцах, окружающих северную и южную полярные области.

Так стало известно, что полярные сияния, как и магнитные бури, возникают при вторжении в атмосферу Земли потоков атомных частиц, распространяющихся от Солнца.

Андрей Касаткин использовал каждый час быстро сокращающегося светлого времени, чтобы определить все составляющие баланса солнечной энергии у земной поверхности. Он измерял и регистрировал приходящий от Солнца поток света, часть его, отражаемую обратно снежным покровом, тепловое излучение земной поверхности, энергию света, рассеиваемого атмосферой. Такой полный комплекс актинометрических измерений в Арктике производился впервые.

Не довольствуясь этим, он по своей инициативе начал фотографировать снежинки. Для этого ему пришлось сконструировать специальную установку. В результате длительной и нелегкой работы — он использовал почти каждый снегопад — был составлен отличный атлас всех видов и форм снежинок. Формы снежинок, хотя и имеют в основе одну и ту же неизменную шестилучевую звездочку, отнюдь не случайны — они свидетельствуют о процессах формирования и выпадения осадков из различных типов облаков.

В то время это был, по-видимому, первый такой атлас в мировой науке.

Исая Гутермана всегда можно было застать в лаборатории за наладкой радиозондов. Сейчас только на территории СССР более двухсот аэрологических станций ежесуточно выпускают по нескольку радиозондов. Сложные, сходные с радиолокаторами установки следят за полетом прибора в атмосфере, автоматически регистрируют его траекторию, сигналы и тут же печатают телеграммы с полученными данными для отправки в Бюро погоды. Десятки тысяч радиозондов производятся ежегодно на специализированном заводе.

А тогда маленькие мастерские Главной геофизической обсерватории с огромным напряжением изготовили несколько сот этих первых — еще экспериментальных приборов специально для Международного полярного года. Исай самым тщательным образом проверял и налаживал каждый экземпляр прибора, готовясь к выпуску.

Ему приходилось наполнять водородом и связывать в гирлянду несколько маленьких резиновых оболочек, большие — специально для радиозондов — еще не производились. Запуск радиозонда был для нас событием. В тихую погоду это было красизое зрелище. Слегка покачиваясь, поднималась вверх длинная цепочка воздушных шаров. Исай прицеплял к концу шнура прибор, укреплял на нем провод антенны и осторожно отпускал. Все зыбкое сооружение поднималось к небу, чтобы добраться до огромных, по тогдашним понятиям, высот — 10–15 километров — и проникнуть в таинственную стратосферу.

Но так бывало сравнительно редко. Гораздо чаще сильный ветер пригибал цепь шаров к земле. Гутерман, напрягшись, держал прибор и, уловив подходящий порыв, быстро бежал сотню метров по ветру, пока шары, поднявшись при этом, не подхватывали прибор вверх. А иногда следующий порыв разбивал ценный прибор о скалы. Вместе с Исаем мы переживали его горе. Ведь радиозондов запускалось на всей Земле в то время меньше, чем сейчас спутников. И вместе с ним радовались, когда еще и еще раз получали сигналы прямо из стратосферы.

О том, что прибор вошел в эту область, свидетельствовало постоянство температуры воздуха: там она перестает понижаться с высотой. Но граница эта не постоянна — нужно было определить ее расположение в разное время года, ночью и днем, уловить ее колебания.

В большой лаборатории Бориса Федоровича Архангельского на стеллажах по стенам стояли десятки радиоприемников. Одновременно принималось множество радиостанций планеты. Из некоторых слышалась приглушенная речь, музыка или писк телеграфа. Но никто не интересовался содержанием передач. Специальные приборы регистрировали силу приходящего сигнала. Она менялась. Прежде чем попасть сюда, радиоволны проходили много тысяч километров.

Длинные волны шли в атмосфере вдоль земной поверхности, короткие — многократно отражались от слоев ионосферы, расположенных на высотах в одиу-две сотни километров. На разных трассах складывались различные условия распространения радиоволн. Изучение этих условий, влияние магнитного поля Земли, солнечной активности на ионосферу составляло задачу Бориса Федоровича. Ему помогал в качестве техника Яша Либин — секретарь комсомольской организации Земли Франца-Иосифа.

Мы часто сопоставляли данные магнитных измерении, записи игры полярных сияний и кривые, вычерченные регистраторами приема радиосигналов. Радовались, находя одновременные изменения этих различных явлений, пытались вникнуть в их общую причину. Уже тогда было ясно, что ею является солнечная деятельность.

Пятна, протуберанцы и другие события на Солнце как-то влияют на состояние ионосферы, магнитное поле. Связанные с ними выбросы потоков заряженных частиц возбуждают полярные сияния. И сейчас еще далеко не все понятно в сложном механизме этих явлений. В то время лишь, начиналось их изучение.

Борису Федоровичу было тогда около сорока лет. Нам он казался пожилым человеком. Крупный специалист в своей области, обладавший широким кругозором во всех областях геофизики, он с большим интересом относился ко всем работам, проводимым на станции, и частенько давал мне и другим молодым специалистам дельные советы.

Жилой дом, доставшийся нам от старой смены, и новый — лабораторный — корпус располагались в одну линию вдоль берега в расстоянии нескольких десятков метров от воды. К востоку, далее в глубину бухты, у самой воды стоял построенный нами ангар, за отсутствием самолетов превращенный в склад, а еще дальше — примерно в 150 метрах и на большем удалении от берега — магнитный павильон.

Поднимаясь от жилого дома по береговому склону, вы попадали в здание радиостанции. В нем же размещалась силовая установка — бензиновые двигатели и динамомашины, большая аккумуляторная батарея и мастерские.

А еще дальше вверх по склону, метрах в ста, светилось окошко маленького домика-лаборатории Иоахима Шольца.

В него вел утепленный тамбур с плотно закрывающимися дверями. Рабочая комната имела площадь всего 8-10 м^2. На полках вдоль стен стояли регистрирующие части многочисленных приборов. Их приемные элементы, как сейчас принято говорить, «датчики», располагались снаружи. Электрическое поле, концентрация и виды ионов, электрическая проводимость атмосферы чрезвычайно изменчивы. Их состояние определяют как процессы огромного Масштаба, охватывающие весь земной шар, так и чисто местные явления — например туман, облачность и даже дым из печных труб. Именно для того, чтобы избежать влияния местных условий, Шольц и расположил свою лабораторию подальше от поселка. И отапливалась она не печкой, а электрической грелкой.

Но в сильный ветер тепла не хватало и Иоахим работал в шубе, не выпуская изо рта большой сигары. Он проводил здесь не менее половины суток.

Результаты его работы показали, в частности, что здесь, хотя это и суша, суточный ход напряжения электрического поля имеет океанский, а не континентальный тип. Это синусоида, максимум и минимум которой в самых различных пунктах в океане приходятся на одни и те же моменты общего — мирового — времени. Суточный ход на континентах более сложен. На общемировую — океанскую — синусоиду накладываются зависящие от местного времени изменения, связанные с концентрацией различных частиц — например, пыли — в атмосфере. Соответственно — по местному времени — изменяется и проводимость атмосферы.

Тогда уже высказывались гипотезы о том, что суточный ход океанского типа вызывается суммарным эффектом грозовой деятельности на всей планете. Грозовая деятельность — являющаяся в свою очередь результатом вертикальных потоков воздуха — меняется в каждом конкретном районе в соответствии с местным временем суток. Однако неравномерное распределение материков и океанов (а на материках восходящие потоки гораздо более интенсивны) приводит к тому, что в некоторые периоды суток, отсчитываемые по единому мировому времени, гроз в целом на всей планете больше, а в другие — меньше. Восходящие потоки воздуха, вызываемые нагревом земной поверхности, в силу довольно сложных явлений разделяют ионы разных знаков, что приводит к росту зарядов в ионосфере и на темной поверхности, а следовательно и к росту потенциала электрического поля в атмосфере. Такое представление об этих явлениях сохраняется и в наше время.

Шольц, изучая состав ионов, характерный для чистого воздуха Арктики, и другие явления, получил много новых и интересных сведений.

Из сказанного видно, что основная задача обсерватории заключалась в исследовании геофизических явлений.

Несколько особняком стояла работа биолога — Леонида Ивановича Леонова. Он наблюдал за жизнью всего окружающего животного и растительного мира. Собирал образчики скудной растительности — множество видов мха и немногих трав, фиксировал появление и отлет различных видов птиц, следил за моржами, тюленями и белыми медведями. Отличный охотник, он добывал птиц и других животных, еще не имевшихся в коллекциях зоологических научно-исследовательских институтов. И вместе с тем сам Леонид Иванович — «Леоныч», как мы его называли, относившийся, так же как и Архангельский, к «старшему поколению», в обсерватории был общепризнанным центром научного коллектива, пользовался всеобщим уважением и любовью.

Он не раз участвовал в арктических экспедициях, был весьма опытен во всех вопросах жизни и работы на Севере, и его авторитет был абсолютным. Чрезвычайно добрый и мягкий человек, тонкий психолог, он умело и активно, избегая сколько-нибудь резкого и тем более грубого вмешательства, помогал Папанину поддерживать ровные, дружеские отношения во всем коллективе. Каждый из нас шел к нему со своими тревогами, а иногда и с обидами и неизменно получал добрый совет.

В маленьких коллективах складываются своеобразные отношения. Сейчас ими занимается специальная наука о «совместимости». Пустяковая причина — может быть, манера разговаривать или смеяться одного — способна иной раз вызвать раздражение, прогрессивно нарастающее раздражение другого и привести к раздору и ссоре. Леоныч, как никто другой, мог предотвратить раздор, превратить все в шутку.

Леониду Ивановичу помогал «промышленник» Володя Кунашев — крепкий, энергичный и умный ленинградский парень. Пройдя службу в пограничных войсках на Чукотке, он стал отличным стрелком и умелым охотником.

Только Леонов и он знали, как обращаться с ездовыми собаками, как определить на глаз свойства льда, как найти лучший путь среди торосов. В ведение Кунашева поступило все наше походное снаряжение. На него же была возложена забота о собаках.

Всем же прочим — очень солидным по тому времени — хозяйством обсерватории ведал помощник Ивана Дмитриевича Папанина Иван Андреевич Жердев. Он был и завхозом, и бухгалтером, и вместе с тем парторгом обсерватории. Доктор И. И. Новодережкин, радист А. А. Голубев, повар Вася Курбаткин, его помощник, хлебопек и единственный рабочий в нашем составе Ханан Теплицкий — вот и весь наш состав.

Положение, высказанное Иваном Дмитриевичем при самой первой с ним встрече: «Чтоб наука не страдала», — решительно воплощалось в жизнь в самых разнообразных формах. Сам он не имел какого-либо систематического образования. Однако, постоянно заходя во все лаборатории и систематически беседуя с каждым из нас, быстро разобрался в основных задачах и в смысле проводимых в обсерватории исследований. Он не стремился вникать в детали, но, будучи от природы умным и проницательным человеком, прежде всего хотел понять — насколько каждый специалист квалифицирован, интересуется своим делом и предан ему. Убедившись, что все находящиеся под его началом научные работники — и пожилые, и молодые — сами стараются выполнить свои задачи как можно лучше, он уже не считал нужным вмешиваться в их работу, не пытался командовать, а обратил все свое внимание на помощь им. Слесарная и столярная мастерские быстро выполняли наши заказы на всевозможные приспособления: строились различные устройства и будки для размещения датчиков приборов, удобные полки и крепления в лабораториях.

Наряду с основной работой все без исключения сотрудники, и Папанин здесь первым подавал пример, выполняли кое-какие обязанности по хозяйству.

Примерно раз в неделю каждому нужно было потратить несколько часов, чтобы помочь повару на кухне, — напилить снег и натаскать крепкие сахарно-белые блоки в котел для воды, почистить картошку, наносить угля для печей, вымыть посуду после еды, а иногда вычистить выгребные ямы уборных. Каждый должен был держать в порядке и чистоте свою лабораторию и, разумеется, свое жилье. После сильной пурги, а они бывали нередко, нужно было расчищать входы в дома и дорожки между домами — скоро они, прорываемые в огромных и плотных сугробах, стали похожи на ходы сообщения.

Стол был общим, только положенный по нормам снабжения шоколад выдавался каждому на руки — по несколько плиток ежемесячно. Примечательно, что в кают-компании в буфете всегда стояли два больших графина — один с разведенным спиртом, другой с коньяком, — доступные для всех желающих. Такое не было в обычае на полярных станциях того времени. Однако никто из нас не злоупотреблял спиртным. Конечно, мы выпивали иногда — по праздникам, за торжественно убранным столом. Иногда при этом кое-кто и превосходил свою меру. Помню, как один из нас к концу такого торжественного ужина полез с веником на крышу бани, желая попариться.

Кстати о бане. Русская баня была устроена в отдельном здании по всем правилам — с каменкой и полками для любителей париться, с обилием горячей и холодной воды. Еженедельно двое дежурных готовили ее для всего коллектива.

Обычно дежурные при этом стирали свое накопившееся грязное белье.

В середине зимы состоялась радиоперекличка. Все полярные станции с нетерпением ожидали этого большого события. Для каждой выделялось свое, и немалое, время — полтора-два часа.

Отцы, матери, жены и дети полярников собирались в радиоцентры городов, где жили. (Радиоцентры в 30-е годы были уже хорошо связаны между собой.) И каждому давалось время, пусть небольшое — две-три минуты, — сказать что-то своему любимому.

Каждый говорил прямо в эфир — магнитные записи в те поры еще не практиковались. А любимые, тесно сгрудившись в кают-компании, напряженно слушали, ловили каждое слово. На лицах расплывались улыбки. Молчали — боясь пропустить то, что говорят тебе, опасаясь помешать товарищу.

В один из вечеров пришел и наш черед. Вначале выступали москвичи — и пожилые люди, и молодые. Конечно, все нервничали. Малыши тогда только начали высказывать ставшую затем классической просьбу: «Папа, привези мне, пожалуйста, белого медведя».

Включили Нижний Новгород. Там жили мои родители и отец Бориса Федоровича Архангельского.

Вот подходит к микрофону мой отец — скромный счетовод Верхне-Волжского речного пароходства. Когда-то судьба закинула молодого русского офицера родом с Волги в город — по существу, большое село — Бендеры, что под Кишиневом в Молдавии.

Там он женился на местной девушке, там и я родился. Но прожили там очень недолго. Отца перевели во Владивосток, затем он воевал, а мы с матерью скитались по прифронтовым городам. После нескольких ранений в конце 1916 года его перевели в тыл — в город Нижний Новгород, в запасные части. Тут наша семья встретила Великую Октябрьскую Социалистическую революцию. До конца гражданской войны отец, уже командир Красной Армии, готовил пополнение для ее фронтов.

Мать в 1918 году поступила на одну из швейных фабрик и проработала на ней около сорока лет. Из скудного бюджета она всегда выкраивала 30–40 рублей в месяц, чтобы послать их в Ленинград мне — студенту. Со своей первой экспедиции — с 1930 года — я начал им помогать, а сейчас из полярной экспедиции посылал достаточно, чтобы матери не было необходимости работать. Но она любила свою работу, своих товарок на фабрике и никак не хотела их бросать. Слушая ее, я понимал, что она сейчас гордится мной, что гордится мной и вся ее фабрика. Ну и чем может закончить мать свое обращение к сыну, как не словами: «Береги себя!»

Затем выступил отец Архангельского. Как-то позже Борис Федорович сказал мне, что это был, видимо, первый случай выступления по радио… священника! Да, отец Бориса Федоровича был «отцом» не только в прямом смысле.

Включили Ленинград, среди прочих слово предоставили Ане, которая выступала от имени коллектива Главной геофизической обсерватории, где готовилось большинство наших научных сотрудников. Мне было очень приятно ее слушать и вместе с тем обижало, что она никак не обратилась лично ко мне. Всего лишь на расстоянии каких-то трех тысяч километров она не могла понять, что я начинаю ее любить, а еще говорят о телепатии!

Большим сюрпризом для Шольца было выступление его матери, передававшееся через советскую радиостанцию из Берлина. Об этом специально позаботился Иван Дмитриевич.

Слушали перекличку вместе, а потом быстро расходились. Каждый хотел еще раз в уединении пережить, продумать эту удивительную встречу.

В декабре 1932 года здесь, на Земле Франца-Иосифа, я вступил в комсомол. Почему не вступил раньше? Трудно объяснить. 3 школе был пионером, но в комсомол как-то не успел вступить. В то время «комсомольский возраст» начинался несколько позже, чем сейчас, — чаще всего с 17–18 лет. А школу я окончил в 17 лет.

В университете начиная с третьего курса — а только к этому времени я успел познакомиться с товарищами по курсу и товарищи со мной — я оказался в небольшой группе на геофизическом отделении. Все в этой группе были значительно старше меня — некоторые были уже членами партии, комсомольцев почти не было.

И не приглашал никто меня в комсомол, и сам я инициативы не проявлял.

Иначе сложилась обстановка на нашей станции. Большинство молодых сотрудников были комсомольцами. Они сейчас же создали комсомольскую организацию, и ее секретарь Яша Либин не раз толковал со мной о вступлении в комсомол.

— Не поздно ли, Яша? Ведь мне уже двадцать два года?

— Совсем не поздно. Это даже хорошо, что ты идешь в комсомольскую организацию не зеленым юнцом, а уже имея высшее образование, имея специальность, имея некоторый опыт в работе. Тебе и о партии следует подумать.

Долго уговаривать меня не пришлось.

И партийная, и комсомольская организации в бухте Тихой работали так же регулярно, как и на Большой Земле, и основной своей задачей ставили, наряду с повышением уровня политических знаний своих членов, обеспечение сплоченности коллектива, справедливо рассматривая это как условие успешного выполнения производственного плана.

В общем жизнь и работа на полярной обсерватории после того, как все было построено и налажено, текла мирно и без серьезных трудностей.

Но нам этого было недостаточно. Мы находились на земле, открытой всего шестьдесят лет назад. На островах огромного архипелага побывало за все это время не так уж много людей. Здесь базировались экспедиции, стремившиеся достичь полюса. Это не удалось никому, но небольшие группы смелых исследователей проходили разными маршрутами между островами и нанесли их на карту. Предшествующая смена организовала поход примерно на 100 километров к северо-востоку от острова Гукера. Они открыли и нанесли на карту ранее неизвестную группу небольших островов в Австрийском проливе и назвали их Комсомольскими. Так появилось первое советское название среди множества австрийских, английских, американских, итальянских и норвежских, пестревших на карте архипелага.

А мы что же? Так и будем сидеть в тепле и уюте своих домов?

Мы также намеревались весной выйти в походы. И самый большой маршрут предстоял мне — для проведения магнитных измерений и попутного уточнения карты.

Я не потому собирался в поход, что должен был выполнить эти измерения. Я взял на себя такие задачи именно для того, чтобы иметь серьезную причину, научное основание для полевых работ. Папанин всячески поддерживал это намерение и побуждал остальных научных сотрудников к проведению экспедиционных работ.

Но все мы понимали, что походы на десятки и сотни километров — дело нешуточное. Надо научиться многому. Как запрягать, когда, чем и как кормить собак. Рассчитать, сколько провизии для людей и собак нужно брать на тот или иной путь. Каков лед в проливах — идти придется именно по льду проливов вдоль побережья островов. Удобна ли наша одежда. Эти и множество других вопросов стояли перед нами.

Собаки. Мы привезли с собой двух хороших ездовых собак. Крупные, черной масти, с широкой белой грудью и торчащими ушами камчатские лайки. Как и полагается ездовым собакам, они не лаяли — от них можно бьло услышать только вой или рычанье — и были совершенно равнодушны к диким зверям. Но и из этих псов ни один не был передовым, знающим команды: вперед, стой, вправо, влево. А остальные? Привезенные предыдущими сменами десятка два собак — в основном «дворняжки», наловленные в Архангельске.

Это были веселые и добродушные псы — большие и маленькие, лохматые и короткошерстые. Они путались в упряжке, схватывались друг с другом, бросались всей сворой на любого зверя, причем некоторые имели достаточно смелости, чтобы хватать за «штаны» и самого белого медведя.

Собак предстояло обучить. За это взялся Кунашев. Были у нас и парты. Одни — норвежские, видимо купленные для первой смены, узкие, длинные, на низких копыльях. Легкие и гибкие, но, наверное, неудобные в торосистых грядах. Несколько ненецких, предназначенных для оленьих упряжек. Короткие, широкие, на высоких копыльях, они были явно тяжелы.

На складе лежало несколько десятков спальных мешков. Они были сшиты из овчины, крытой толстым тяжелым сукном — бобриком. Каждый весил несколько килограммов и казался очень теплым и крепким. Была и одежда — кухлянки из оленьих шкур: просторные и длинные шубы с капюшонами без разреза, надеваемые, как рубашки, через голову.

Были еще брезентовые куртки и брюки, пропитанные каким-то черным смолистым веществом, — видимо, для того, чтобы не промокали. На морозе они становились жесткими и при ходьбе гремели, как латы.

Зато палатки были какими-то несерьезными — уж очень легкими и миниатюрными: тонкий шелк, пропитанный чем-то водонепроницаемым. Много позже я увидел такие в снаряжении альпинистов. Пол в них был сшит со стенками, а ко входному отверстию пришит рукав, который можно было наглухо затянуть шнурком. Впрочем, имелись и две старые обычные палатки армейского типа.

Лыж — и длинных, беговых, и более широких и коротких, туристских, — было достаточно.

Выслушав критические замечания опытных полярников — Леоныча и Кунашева — обо всем этом снаряжении, Папанин решил сейчас же, несмотря на уже начавшуюся ночь, провести один-два пробных похода, чтобы все испытать и иметь достаточно времени для подготовки к весне.

Недалекие походы были необходимы и мне, чтобы оценить изменчивость магнитного поля и соответственно подготовить измерительные приборы.

В первый раз мы вышли в конце октября. Было решено пересечь бухту Тихую — прямо на юг, миновать мыс Рубини-Рок и далее пройти вдоль берега к югу — до мыса Медвежьего. Там переночевать, провести магнитные измерения и вернуться тем же путем.

Лед в бухте Тихой еще не встал. Ледяные поля, покрывавшие почти всю бухту, двигались под воздействием ветра и течений. Мы могли встретиться с разводьями. Поэтому на нарты — мы выбрали узкие, норвежские, — была погружена лодка.

Дождавшись полной луны, мы вышли вчетвером — Папанин, Кунашев, Зуев и я. Трое тащили нарты, один выбирал путь через торосы. Иногда приходилось спускать лодку на воду и в несколько приемов переправляться через разводья. Попадался и тонкий, недавно образовавшийся лед — он прогибался под ногами, но мы шли очень осторожно и никто не искупался.

Несколько часов тяжелого труда потребовалось, чтобы пересечь бухту. Затем мы выбрались на припай и почувствовали себя гораздо увереннее. Примерно через десять часов хода, пройдя около 10 километров, остановились на берегу совершенно измученные. Торбаса из оленьего меха на ногах мы промочили, переправляясь через разводья. Кухлянки же увлажнились от пота.

Пока товарищи устанавливали палатку, я оттащил ящик с магнитным теодолитом в сторону — метров на пятьдесят — и проделал всю серию измерений, а также определил широту и долготу пункта по звездам: здесь нельзя было доверять примитивной карте — скорее схеме острова, да и привязаться к местным ориентирам в неверном свете луны было невозможно.

Когда закончил работу, в палатке уже стало уютно и даже тепло от громко гудевшего примуса. Рисовая каша была сварена, а чайник кипел. Поев и забравшись, в мешки — в них было действительно тепло, мы, хотя и очень устали, долго не засыпали, оживленно и горячо обсуждая, как лучше приспособить все снаряжение к походам.

В ноябре Папанин, Кунашев и я отправились во второй поход. На этот раз мы пошли к северу, сначала вдоль западного берега острова Гукера, затем через пролив к ближайшему на севере острову Кетлиц. Предстояло пройти около 30 километров. Взяли ненецкие нарты. Лед в проливах встал, и в лодке не было надобности. Выбрали двух собак из числа наиболее способных, пристегнули их алычки (ременная петля для упряжки, надеваемая на ездовую собаку через плечо) к нартам — может быть, хоть немного помогут — и пошли. Большая группа товарищей провожала нас, волоча нарты на протяжении пяти-шести километров. Затем впряглись сами. Скоро убедились, что от собак проку нет. По гладкому, покрытому плотным снегом льду пролива тянуть нарты было не так трудно. Но каждые три-четыре километра приходилось пересекать гряду торосов, образовавшихся от первых подвижек свежего, еще не толстого льда. Они еще не успели вырасти и были сравнительно невелики, но на преодоление каждой из них (а всего-то 100–200 метров ширины) уходило час-два.

Пройдя около половины пути, остановились на ночлег. На следующие сутки достигли южного берега острова Кетлиц. Была прекрасная погода. И сейчас отлично помню эту совершенно ясную лунную ночь. Полный штиль и абсолютная тишина. Над гладкой поверхностью льда кое-где возвышаются небольшие, причудливых форм айсберги, залитые лунным светом. Несильный мороз — около 20°. Палатку мы поставили на припае у самого берега, а магнитный теодолит я установил метрах в ста от нее на берегу.

Сделав часть наблюдений, пошел к товарищам отдохнуть. У задней стенки палатки при свете «летучей мыши» (были в то время такие керосиновые фонари, которые хорошо горели даже на ветру) Иван Дмитриевич, наполовину забравшись в мешок, неторопливо очищал от смазочного масла детали разобранного «маузера». Вчера в пути масло загустело настолько, что пистолет не действовал.

— Бот, черт его возьми, ведь, кажется, знал по опыту в Якутии, что такая смазка мерзнет, — надо керосин употреблять, а вот забыл, теперь возись, — ворчал Папанин, перетирая детали.

Володя Кунашев зашивал порвавшуюся кухлянку, что-то мурлыкая. Примус хорошо нагрел палатку и был погашен. Послышался какой-то шорох у задней стенки.

— Ишь, лодыри, не работали, так и не спится им.

Иван Дмитриевич имел в виду собак, которые зарылись в снег где-то у палатки.

Мне было пора идти продолжать наблюдения. Я осторожно вылез, стараясь не откидывать целиком полотнище у входа, чтобы не терять тепло. Неторопливо повернулся лицом к палатке и обомлел. Вплотную к задней стенке в двух метрах от меня стоял медведь. Две-три секунды мы смотрели друг на друга.

— Медведь! — вскрикнул я.

— Где?

— Тут, рядом!

Иван Дмитриевич и Володя завозились, вылезая из мешков. Медведь по-прежнему неподвижно стоял, вытянув шею над палаткой и с любопытством взирая на меня. И тут я заорал на него, пуская в ход весь известный мне моряцкий лексикон. Зверь еще несколько секунд постоял, послушал, затем не спеша повернулся и пошел прочь.

Тут проснулись и выскочили из-под снега обе собаки и закружились около медведя, делая вид, что собираются его схватить. Выскочили и мои товарищи. У Ивана Дмитриевича в руке был нож, у Володи маленький топорик — колоть лед для чая, не помню как у меня в руках оказалась лыжная палка.

Медведь отбегал от собак. А мы в идиотском азарте — с ножом, топориком и палкой, — ругаясь во всю мочь, бросились за ним.

Зверь пустился наутек и быстро скрылся из глаз, преследуемый собаками. Мы, пробежав пару сотен метров, успокоились и возвратились в палатку. Собаки, тяжело дыша, вернулись через полчаса. Так произошла у меня первая встреча с медведем «нос к носу». Мы долго смеялись сами над собой, вновь и вновь припоминая каждую деталь этой нелепой погони.

— Ну, ладно, братки, не мешайте. Надо все-таки собрать этот окаянный пистолет, — сказал Иван Дмитриевич.

Я пошел продолжать наблюдения. По-прежнему в ярком свете луны сверкали грани айсбергов. По-прежнему, казалось, звенела абсолютная тишина полярной ночи.

Обратный путь мы, втянувшись в работу, одолевали легче. Но все же последние километры до обсерватории были очень тяжелыми. Мы попали в область сильного торошения: гряды торосов занимали не менее половины пути. Поэтому с огромной радостью мы увидели километрах в семи от станции огоньки факелов и фонарей — товарищи шли навстречу, на помощь.

Каждый из нас потерял за четверо суток похода по несколько килограммов веса, но мы получили большой опыт.

Наблюдения, проведенные мною в двух пунктах, показали, что магнитное поле значительно отличается даже в сравнительно близких местах. Результаты измерений позволили соответственно отрегулировать приборы для дальнейших походов. Этим занялись мы с Виктором.

Выяснились серьезные недостатки снаряжения. Так, оказалось, что мешки хороши только одну-две ночевки. Плотная овчина и сукно не пропускали влагу и от испарений тела промерзали насквозь. Мешок становился жестким, грел плохо и тяжелел с каждым днем. Кухлянки были хороши для отдыха в палатке или для наблюдений с приборами, но идти в них, таща нарты, или делать иную тяжелую работу было совершенно невозможно.

Нарты тяжелы, и с ними трудно маневрировать в торосах. Оленьи торбаса сбиваются при долгой ходьбе и быстро промокают на недавно образовавшемся в разводьях сыром льду, скользят.

Теперь все мы вместе, а особенно Иван Дмитриевич, Леоныч и Володя Кунашев, обсуждали каждый предмет снаряжения для будущих экспедиций.

Как-то я застал Леоныча в коридоре за странным занятием. Положив концы длинной беговой лыжи на чурбаки, он становился на ее середину и, покачиваясь, сильно прогибал лыжу всем своим стокилограммовым весом.

— Видишь?

— Что видеть?

— А то, что гнется и не ломается.

— Ну и что?

— Нарты будут, вот что!

— Действительно, вскоре по его эскизу были изготовлены совершенно оригинальные нарты. Их полозьями служили две лыжи. Две такие же лыжи, перевернутые скользящей поверхностью вверх, служили основой для площадки, куда умещалась поклажа. Все четыре лыжи скреплялись между собой в средней своей части легкой металлической конструкцией. Передние концы каждой пары лыж соединялись изогнутой, как рессора, упругой полосой стали. Сзади был укреплен легкий поручень, чтобы, держась за него, идти или катиться на лыжах. На несущую поверхность лыжи можно было надевать съемный металлический полоз из тонкой стали. В зависимости от характера снега иногда лучшее скольжение обеспечивает металл, иногда — дерево. Нарты получились весьма прочными и вместе с тем очень гибкими и легкими. Они оказались очень удобными.

Несколько человек каждый вечер садились за шитье. Нужно было заново изготовить очень многое.

Спальные мешки мы сшили из оленьих шкур — Папанин запас их в большом количестве. Они были легкими, теплыми и не отсыревали. Ходить решили в башмаках типа горных и в теплых шерстяных свитерах, поверх которых надевались брезентовые костюмы для защиты от ветра.

Отмачивая и многократно отстирывая непромокаемую брезентовую робу, мы удалили водонепроницаемую пропитку и сделали куртки и брюки мягкими и удобными в ходьбе. Оленьи торбаса и кухлянки намеревались употреблять лишь во время отдыха. Сшили простые прочные полотняные палатки.

Кунашев изготовил упряжь и приучил к ней всех собак. Они уже не сбрасывали алычков, но команд ни одна из них не усвоила. Однако они охотно бежали за человеком, и мы примирились с тем, что в походе кто-то всегда должен будет идти впереди упряжки.

Все это потребовало много времени и труда, но зато к марту мы подготовили все необходимое снаряжение и несколько собачьих упряжек, для того чтобы одновременно отправить на полевые работы 3–4 группы.

Многие в свободное время ходили на лыжах. Я и раньше любил лыжи. Теперь с удовольствием тренировался в различных условиях. Осваивал ходьбу в пургу. При скорости ветра 15–20 метров в секунду идти трудновато, при 30–40 метрах двигаться против ветра очень трудно, на лыжах приходится идти «елочкой», как в крутую гору, — нагнувшись вперед. Зато по ветру — идти не нужно: тебя быстро несет, только держи равновесие. Ничего не видно — находишься в сплошном потоке горизонтально летящих снежинок или больших хлопьев.

От могилы Зандера до магнитного павильона — крайних точек нашего поселка — около 300 метров. Я был доволен, когда точно выходил на одну из них и быстро пролетал к другой, ориентируясь по хорошо знакомому рельефу местности и по направлению самого ветра, — за короткое время оно существенно не изменится.

Иногда, правда, выслушивал замечания Ивана Дмитриевича за такие упражнения.

Значительным событием был каждый приход медведей. В то время они в изобилии населяли Землю Франца-Иосифа и подходили к обсерватории поодиночке или небольшими группами, по двое — по трое, раза два в месяц. Нам они были нужны для пополнения запасов свежего мяса, а кроме того, каждому из нас, естественно, хотелось увезти домой шкуру.

Отчаянный лай находящихся на привязи собак был сигналом о подходе зверя. Медведи всегда шли со стороны бухты. Почти все население обсерватории выбегало на берег и старалось разглядеть в сумеречном свете плавно и неторопливо двигающуюся белую фигуру. Спускали с привязи 4–5 собак, и они с громким лаем окружали зверя, подскакивая к нему и тотчас отпрыгивая на безопасное расстояние. К занятому собаками медведю можно было спокойно подойти на 20–30 метров и уложить его из винтовки. Самое главное и трудное при этом было не убить собаку. Поэтому, несмотря на то, что винтовки и револьверы были почти у каждого, кому приходилось систематически выходить на те или иные наблюдения, удаляясь от дома, Иван Дмитриевич ввел строгий порядок охоты. Стрелять разрешалось только трем-четырем хорошим стрелкам.

Разделать зверя было гораздо труднее, чем убить. Тяжелую тушу волокли в баню, где возможно быстрее снимали шкуру. Лучшие куски мяса шли на кухню, остальные — собакам. Шкуру нужно было тщательно очистить от сала, присыпать солью и повесить на воздухе для просушки. После такой обработки она могла храниться несколько месяцев, до возвращения на Большую Землю, где уже выделывалась окончательно.

Иногда мы намеренно подманивали медведей к обсерватории, бросая в печку кусок моржового жира. Его запах звери чувствовали на расстоянии нескольких километров.

В общем научные и хозяйственные работы заполняли наше время целиком. Скучать было некогда. И вместе с тем мы жили не только интересами своего коллектива — радиопередачи станции имени Коминтерна, наиболее мощной в то время Московской радиостанции, сообщали нам о жизни на Родине и во всем мире.

С особенным интересом, естественно, мы следили за тем, что делается в Арктике. А здесь происходили важные события с далеко идущими последствиями.

В дни, когда мы авралили, разгружая «Малыгин», пришедший вторым рейсом в бухту Тихую, заканчивалась работа замечательных советских полярников — Г. А. Ушакова, Н. Н. Урванцева, С. Н. Журавлева и В. В. Ходова на Северной Земле. В 1930 году ледокольный пароход «Г. Седов» высадил их на маленьком островке, названном Домашним, у западных берегов Северной Земли. Тяжелые льды не позволили кораблю пробиться к берегам самой этой, неведомой тогда, земли.

Юго-восточную оконечность и южное побережье какого-то большого острова, лежащего к северу от Таймырского полуострова, обнаружила и описала экспедиция русского гидрографа Вилькицкого, в 1913-14 году впервые прошедшая вдоль северных берегов Сибири с востока на запад.

Теперь четыре человека должны были обследовать всю эту землю, начиная с ее западных берегов. Никто не знал — насколько она велика, куда простирается, один ли это остров или большой архипелаг.

Они поселились в быстро построенном маленьком, но теплом и удобном домике. У них были три хороших упряжки собак, нарты, пеммикан для собак, достаточно продовольствия и все необходимое снаряжение для топографической съемки, геологических и географических исследований. Трое из них были опытные полярники, уже не молодые, но полные сил и энергии люди. Георгий Алексеевич Ушаков, недавно вернувшийся с острова Врангеля, где он основал первое советское поселение эскимосов и полярную станцию. Николай Николаевич Урванцев — геолог, обследовавший Западный сектор Советской Арктики, открывший залежи ценнейших руд, на базе которых уже много лет работает один из наиболее крупных промышленных комплексов страны — Норильский комбинат. В большом заполярном городе Норильске до сих пор сохранился «памятник старины» — избушка, в которой жил Урванцев в конце 20-х годов, проводя геологические исследования. Сергей Никифорович Журавлев — помор, из опытнейших охотников, каюр, знающий все тонкости долгих походов на собаках. И Вася Ходов — совсем молодой паренек, радист и радиолюбитель, поклонник Кренкеля.

Их снаряжение и методы работы были, если позволительно так выразиться, «классическими» — применявшимися еще в прошлом веке всеми путешественниками и великими путешественниками в том числе. Именно так и были сделаны все основные географические открытия на суше в течение двух последних столетий.

Я вернусь к этой методике ниже.

Они ходили месяцами и в крепкий мороз, и летом по раскисшему тающему льду, они до последнего выматывали собак и выкладывались сами. В результате на карту лег обширный архипелаг — большие и малые острова, проливы, горные хребты, долины, ледники.

Были отмечены признаки различных полезных ископаемых. Впервые на карте Арктики появились советские наименования крупных географических объектов: Острова Октябрьской Революции, Большевик, Пионер, Комсомолец, пролив Красной Армии и другие.

Этот подлинный подвиг навсегда останется в истории освоения Советской Арктики.

Осенью 1932 года — когда мы заканчивали устройство обсерватории в бухте Тихой — экспедиция на ледокольном пароходе «Сибиряков» под руководством О. Ю. Шмидта прошла весь Северный морской путь за одну навигацию. Пароход, обломав о лед винты, под парусом вышел в Берингов пролив. Плавание оказалось чрезвычайно трудным, но дело было сделано: было показано, что Северо-Восточный проход, так долго манивший смелых исследователей всего мира, может стать Северным морским путем, советским путем, связывающим запад и восток нашей страны.

Мы думали тогда, что программа Второго Международного полярного, года, в выполнении которой мы участвовали, является исключительным событием в изучении Арктики и что после ее завершения неизбежно наступит некоторое затишье. Но дело обстояло не так.

Зимой 1932-33 года мы услышали известие о создании совершенно новой крупной государственной организации — Главного управления Северного морского пути при СНК Союза ССР. Главной целью этой организации как раз и было превращение выдающегося достижения экспедиции на ледокольном пароходе «Сибиряков» в нормальное повседневное дело, превращение Северо-Восточного прохода в Северный морской путь.

Этой организации, во главе которой Правительство поставило крупного ученого О. Ю. Шмидта, передавались Арктический институт, полярные станции и обсерватории, ледоколы и корабли, предназначенные для обеспечения работы Северного морского пути, арктические порты, радиостанции — в общем, все, что было нужно для осуществления поставленной задачи.

Нам был в общем понятен этот государственный замысел, но, конечно, мы не могли отсюда, издали, представить себе всю грандиозность и смелость замысла и темпы, которые сразу же приняло все дело.

Не могли мы представить и того, что уже через 4–5 лет десятки кораблей будут ежегодно проходить этим путем, завозя с севера, с моря, грузы, необходимые для развития огромной заполярной территории нашей страны, а через 40–50 лет мощные атомные ледоколы пойдут в океан напролом вплоть до полюса и навигация здесь станет круглогодичной, — сначала на западном участке магистрали, а потом и на всем ее протяжении.

И все это станет возможным не только в результате создания кораблестроителями мощных ледоколов и грузовых судов, но и в результате знаний о природе Ледовитого океана и полярных морей, в накоплении которых деятельно участвовали и мы, молодые тогда ребята.

В феврале день стал заметным — несколько часов длились сумерки, а в марте светлое время дошло уже почти до десяти часов. Наступала пора полевых работ.

Самый большой поход — для магнитных измерений и проверки карты — следовало выполнить мне и Кунашеву. После обстоятельного обсуждения И. Д. Папанин утвердил нам маршрут через наименее изученную — восточную — часть архипелага с выходом на полярную станцию на острове Рудольфа.

Я еще и еще раз вчитывался в отчеты экспедиций начала века, чтобы точно опознать места, где ими производились магнитные наблюдения, и, повторив измерения, определить вековой ход.

Два пункта можно было определить достаточно уверенно — на острове Рудольфа, где я уже работал осенью, и на острове Альджер, который лежал на нашем маршруте.

Нам предстояло сделать несколько точных измерений всех элементов земного магнитного поля, с астрономическими определениями широты и долготы каждого пункта. Учитывая уже обнаруженную из измерений на мысе Медвежьем и на острове Кетлиц значительную неоднородность магнитного поля в архипелаге, я решил дополнительно по пути выполнить ряд измерений склонения — наиболее необходимого для практических целей элемента земного магнетизма. Я подготовил буссоль, которая позволяла определять направление магнитного меридиана с точностью до нескольких минут дуги.

Для того чтобы отметить место каждого пункта на маршруте, нужно было вести непрерывное счисление пути — то есть учитывать направление движения и измерять расстояние между всеми поворотами. Для измерения расстояний мы сделали одометр — укрепленное в вилке велосипедное колесо, свободно катившееся за нартами и соединенное со счетчиком оборотов. Проверив его в обсерватории на тщательно измеренной дистанции, мы могли следить за пройденным путем.

Таким образом, весь наш маршрут, опирающийся на астрономические определения, можно было нанести на координатную сетку карты независимо от очертаний береговых линий островов и других местных предметов. Наоборот, мы «привязывали» окружающую местность к своему маршруту.

Для этого в каждой точке измерения склонения я рисовал панораму окружающей местности, наводил визир буссоли на характерные мысы островов, вершины скал и другие предметы и отмечал направления на них. Такие засечки с двух или более точек маршрута позволяли нанести места этих предметов на картографическую сетку. Так мы проверяли карту архипелага.

Вся эта процедура называется полуинструментальной съемкой. Теперь, разумеется, никто ее не использует. Точнейшие карты составляют по фотографиям со спутников или с самолетов, даже не ступая на местность. Но в течение двух сотен лет путешественники наносили на карты вновь открываемые области земного шара именно таким образом. И в тридцатых годах подобные съемки еще производились для изучения последних белых пятен планеты.

Как упоминалось выше, поистине героическая работа по первой съемке архипелага Северная Земля была выполнена в эти же годы Г. А. Ушаковым и его товарищами таким вот образом.

На две наши нарты мы не могли погрузить продовольствие, корм для собак и снаряжение, необходимые для всего маршрута. Поэтому были организованы два склада: один — примерно в 50 километрах от обсерватории, туда сходили Кунашев и Зуев, другой — в 50 километрах от острова Рудольфа, его создали Балабин и Соловьев с полярной станции на Рудольфе.

Корма для собак мы взяли лишь на три — четыре дня, не брали и мяса для себя, твердо рассчитывая на белых медведей.

14 апреля мы отправились в путь с двумя нартами, в каждую из которых запрягли по 6 собак. На протяжении первых нескольких десятков километров нас провожали И. А. Жердев и Ф. Н. Зуев с одной упряжкой собак.

В походе

Передо мной старый, пожелтевший от времени большой лист: «Карта Земли Франца-Иосифа. Составлена по данным экспедиций: Пайера, Ли Смита, Джексона, Нансена, Уэльмана, герцога Абруццкого, Циглера и Седова. Дополнена И. М. Ивановым по материалам экспедиций Всесоюзного Арктического института. Под редакцией В. Ю. Визе и Р. Л. Самойловича. Масштаб 1: 500 000. 1932 г.»

На ней жирным синим пунктиром нанесены маршруты: бухта Тихая — мыс Медвежий, бухта Тихая — мыс Троих (о-в Кетлиц) и самый длинный — бухта Тихая — о-в Рудольфа. Красным карандашом исправлены очертания Земли Вильчека, острова Ла-Ронсьер и нанесены маленькие островки Октябрята. Вероятно, эта карта служила для иллюстрации моего отчета на общем собрании Обсерватории.

И тетрадь. Толстая тетрадь с переплетом, оклеенным куском самой обычной столовой клеенки. Ее сделал мне Виктор Сторожко перед походом.

На первые страницы вклеены листки астрономического ежегодника на 1933 год с таблицами склонения и прямого восхождения солнца, необходимые для расчетов координат, и какие-то мои таблицы — для упрощения астрономических расчетов.

Далее вписан текст телеграммы Ф. И. Балабина о том, что в устроенном им для нас складе на острове Райнера, в северной его части, находится: пеммикана 40 килограммов, супа горохового 1 килограмм, мясных консервов из экспедиции Фиала 12 банок, жареной медвежатины 2 килограмма, молока сгущенного 10 банок, керосина 10 литров и всякого другого добра в количестве около 100 килограммов.

А затем идет текст походного дневника.

Многие страницы заняты рисунками. На каждом изображена панорама местности, открывающаяся с тех точек маршрута, где производилась ориентировка. На приметных мысах, скалах, обрывах ледника обозначены азимуты — направления, под которыми они видны с этой точки. На каждой последующей остановке приметные места засекаются второй, а часто третий и четвертый раз. Этими засечками они привязываются к маршруту, который, в свою очередь, опирается на астрономические определения и счисление пути между ними.

14 апреля. Остров Джеффресона. Вышли из бухты Тихой в 11 часов 20 минут. Пришли на остров Джеффресона в 20 часов 40 минут. В пути определил склонение буссолью на льду в нескольких точках. От бухты Тихой до мыса Маркхэма лед покрыт мягким снегом 10–20 сантиметров толщиной. Часто встречаются места с выступившим на поверхность рассолом. От мыса Маркхэма до острова Джеффресона сухой жесткий, слегка соленый снег. Собаки шли шагом.

Часто требовалось подталкивать нарты. Володя, идя впереди, выбирал дорогу. Все сильно устали на этом первом девятичасовом переходе.

15 апреля. Остров Матильды. Встали сегодня в 9 часов. На завтрак приготовили какао, чай, съели немного сала. Температура снаружи −11°, внутри палатки -5°. Пасмурно. Тихо. Юго-восточная окраина острова Джеффресона, у которой мы остановились, представляет собой скалы и отделившиеся от них глыбы базальта. На скалах красный и серый лишай, и местами в углублениях, где есть немного почвы, заметны пучки травы под снегом. В кустиках травы появляются первые зеленые листочки. На скалах, наверху, — большой птичий базар.

Вышли с острога Джеффресона в 13.40. Собаки скачала рванулись сильно, потом шли почти всю дорогу ровно, быстрым шагом. Видели в проливе двух-трех нерп на льду. Следов медведей нет, как и вчера. Все время пасмурно. Небо на юге между островами Мак-Клинтока и Ли-Смита темное, видимо, там открытая вода.

В одном километре от острова Матильды попали на рассол. Собаки едва тянули нарту с нашей помощью. Пришли сюда, на Матильду, в 21.30. Склад медвежьего мяса, оставленный предыдущей вспомогательной группой, цел. Мы с Володей едим медвежатину, сырую и вареную, а Иван Андреевич и дядя Федя предпочитают консервы. Псы хорошо накормлены, вполне сыты. Засыпаем в 01 час 30 минут. За день прошли 30 километров и сделали несколько пунктов наблюдений склонения.

16 апреля. Остров Альджер. В хижине экспедиции Болдуина. Пришли на остров Альджер в 15 часов. Переход от Матильды скачала тяжелый, рассол около 1 километра, затем хороший сухой плотный снег. Все время пасмурно. Придя к хижине экспедиции Болдуина, сейчас же стал искать пункт астрономических и магнитных наблюдений. Он расположен на небольшой отмели, примерно в километре от гор.

Странно, что на астрономическом пункте нет никакой надписи, хотя характер всего устройства говорит определенно о производившихся здесь астрономических и магнитных наблюдениях — столбы скреплены деревянными шипами.

Сразу же поставили здесь палатку, и я начал наблюдения, а остальные устраивались в хижине. До вечера — к 23 часам — удалось измерить только горизонтальную составляющую. Работа все время прерывалась сильными магнитными возмущениями. Сделано несколько измерений. Магнитное поле, по-видимому, близко по значению к тому, что в обсерватории на острове Гукера.

17 апреля. 12 часов. В хижине экспедиции Болдуина. Ночью пытался делать измерения склонения, но поле по-прежнему сильно возмущенное. Погода меняется — около 5 часов был восточный ветер, а в 9 часов уже западный и юго-западный. Слегка пуржит. Температура −12°. В 10 часов вновь принялся за магнитные измерения. Закончив их, осмотрелся. Вокруг хижины валяются разбитые ящики, банки с консервами, какие-то бутылки. Видимо, когда-то люди покидали хижину второпях да и медведи похозяйничали.

У этого лагеря большая история.

Остров Альджер был обнаружен американской экспедицией Уэльмана в августе 1899 года при ее возвращении на корабле «Капелла» на родину. Эта экспедиция прибыла на Землю Франца-Иосифа летом предыдущего года, рассчитывая, как и многие другие, достичь отсюда полюса. Она организовала свою базу на мысе Тегеттгоф, что расположен на южном берегу острова Галля в южной части архипелага.

Внутри дощатого сарая, служившего жильем для состава экспедиции, температура зимой держалась около −10°, стены и потолок были постоянно покрыты инеем.

Еще осенью участники экспедиции вышли к северу и, отойдя примерно на 80 километров от базы, устроили склад продовольствия на западном берегу острова Земля Вильчека, у мыса Галля. Оставили здесь двух человек в убогой хижине, чтобы «сторожить» склад. Мы еще побываем на этом месте.

В экспедиции Уэльмана был научный сотрудник-метеоролог Болдуин. Поход его группы в восточную часть архипелага был более удачным — он открыл там большой остров Греэм-Белл.

Этот же Болдуин в 1901 году возглавил одну из следующих экспедиций, побывавших на Земле Франца-Иосифа также с целью достичь полюса. Она была снаряжена на средства американского капиталиста Циглера. Циглер не пожалел для нее миллиона долларов. В экспедиции участвовало сорок пять американцев и норвежцев и шестеро остяков из России, взятых для ухода за собаками.

Собак было 425 и в дополнение к ним 15 пони. База экспедиции была устроена здесь, на южном берегу острова Альджер. Участники экспедиции совершили весной и летом 1902 года несколько походов по островам архипелага Земля Франца-Иосифа, но никаких серьезных научных результатов не получили, главным образом — как можно судить по скудным сообщениям в печати того времени — из-за раздоров между американскими и норвежскими участниками.

Несмотря на неудачу Болдуина, Циглер в 1903 году финансировал вторую, еще более богато снаряженную экспедицию под началом одного из сотрудников Болдуина — офицера-кавалериста и фотографа Фиала.

Фиала решил базироваться на острове Рудольфа — мы еще встретимся с его следами. К зиме 1904-05 года экспедиция Фиала разбрелась по всему архипелагу. Часть ее находилась на острове Рудольфа, часть на острове Эльмвуд — на юге архипелага, а часть здесь, на острове Альджер. Летом 1905 года все участники сосредоточились на острове Альджер, откуда и были вывезены на родину. Хотя основная цель экспедиции Циглера — Фиала и не была достигнута, участвовавшие в ней ученые Петере и Портер провели серьезные исследования и составили наиболее точную по тому времени карту архипелага.

В этом лагере они определили точный астрономический пункт и измерили элементы магнитного поля.

Так в течение нескольких лет в начале века в этой хижине жили и работали, надеялись на успех и отчаивались, ссорились и мирились люди разных наций и специальностей, моряки и ученые, стремившиеся к полюсу. Миллионы Циглера не помогли достичь полюса, но его имя все же увековечено. На карте в северной части архипелага Земля Франца-Иосифа вы легко найдете остров Циглера.

А теперь мы сидим в этой хижине на Альджере. Жуем американский шоколад «Беккер», свои галеты и мясо недавно убитого молодого медведя. Дядя Федя роется во льду, выуживая старые жестянки со всякой консервированной снедью. На банках, пачках наивные многоречивые рекламы тридцатилетней давности. Такая, например: «Среди всех национальных блюд жидкая пища занимает почетное место, но она хороша тогда, когда сделана качественно и легко усваивается желудком. Консервированные супы фирмы „Беккер“ удовлетворяют всем этим требованиям».

Сейчас иногда проглядывает солнце. После еды попробую взять высоты для определения поправки хронометра и измерить азимут.

Похоже, что остров Блисс нужно повернуть примерно на 20° вокруг северной оконечности, затем нужно или повернуть северо-западную оконечность острова Альджер к северо-востоку, или переставить остров Матильды к западу примерно на 2 километра.

17 апреля. 21 час. В хижине экспедиции Болдуина. Сегодня около 15 часов наступило затишье. Вышло солнце. Я быстро качал работать. По окончании астрономических наблюдений снял палатку и промерил азимуты на многие точки.

Володя около 18 часов поднимался на гору, что на западе от лагеря, — смотреть дорогу. Говорит, что безымянный островок виден значительно западнее по отношению к острову Хейса, чем следует по карте, остальное, кажется, в порядке.

Сегодня здорово повезло с погодой, да и магнитные возмущения тоже протекают не очень сильно. Сейчас Федор Никифорович и Иван Андреевич отдыхают, я вычисляю склонение, а Володя жарит медвежье мясо.

Очень приятно, что он оказался отличным помощником — прекрасно соображает и разбирается во всех наблюдениях и измерениях.

19 апреля. На льду. Вчера, 18 апреля, вышли из лагеря Болдуина в 12 часов. Перед уходом еще раз определил склонение около хижины — то есть в нескольких десятках метров от астрономического пункта, — чтобы оценить пространственную неоднородность магнитного поля.

По пути от острова Альджер до безымянного островка встретили медвежьи следы, которые шли с юго-востока к северо-западу: следы медведицы с двумя маленькими медвежатами.

По дороге Володя увидел нерпу, лежащую на льду возле своей лунки, и попробовал ее застрелить, но не вышло — она быстро нырнула в лунку. В 16.30 достигли безымянного островка. На юго-восточной оконечности его, в возвышенной части, определил склонение.

В 17 часов двинулись дальше, держа курс на юго-западную оконечность острова Хейса. Дорога от Альджера все время хорошая. Сухой крепкий снег. Собаки идут быстрым шагом и бегут. На лыжах едва поспеваем. Остановились здесь, на льду в проливе, в 19 часов. Сейчас же взял высоты и азимуты солнца и начал магнитные наблюдения. Поле сильно возмущенное. Возился до 2 часов 19-го, но так и не завершил работу. Решил немного отдохнуть. В 6 часов вновь начал и быстро закончил магнитные измерения. Работать при −20, − 15°, как сегодня, ничего, но при −25°, как вчера, очень скверно. Прибор индевеет, электрические контакты нарушаются, стекла леденеют.

Сегодня в полдень взял высоты солнца для определения широты. Сейчас поели. Пробовали пеммикан. Есть можно, но без нужды не стоит, вкус препротивный. Сейчас еще раз возьму высоту солнца, затем двинемся на остров Хейса и далее на Комсомольские острова.

20 апреля. На льду, вблизи Комсомольских островов. Вчера, 19-го, вышли в 14.20 в направлении на юго-восточную оконечность острова Хейса. Дорога приличная. Идем в виду причудливых гор острова Чамп. Подходим ближе к Хейсу. Недалеко от юго-восточного мыса сделал измерение склонения буссолью. Подойдя к мысу, останавливаемся у берега, закрепляем собак, ставим палатку и поднимаемся наверх — на плоскую возвышенность. На ней находим два места, которые визировали ранее издали, и отсюда определяем направления на ряд приметных точек по всему горизонту и измеряем склонение.

Здорово мерзнем. Ветер при температуре −25°.

Закончив наблюдения и поставив каменный гурий, вышли с острова Хейса в 19 часов. Шли на северо-восток. Лед торосистый, но ехать нетрудно, снег хороший. В этой части Австрийского пролива много айсбергов. Остановились на ночлег в 22.20 у одного из айсбергов. Видимость была плохая, Комсомольских островов не нашли, хотя они должны быть где-то близко. У места ночлега определил склонение.

Сейчас — около 15 часов 20 апреля — окончили завтрак. Укладываемся и прощаемся с провожавшими нас товарищами — И. А. Жердевым и Ф. Н. Зуевым. Они пойдут обратно с одной упряжкой собак, а мы пойдем вдвоем с двумя упряжками. Видимость сегодня хорошая. Комсомольские острова видны ясно. Мы с Володей пойдем на северную скалу Комсомольских островов и затем на мыс Геллер Земли Вильчека.

Мы вышли в Австрийский пролив. Он назван так австрийской экспедицией Ю. Пайера и К. Вейпрехта — первой увидевшей Землю Франца-Иосифа шестьдесят лет тому назад. Эта экспедиция, снаряженная на деньги нескольких богачей, в том числе графа Вильчека, вышла в плавание летом 1872 года, чтобы обследовать Баренцево море к северо-востоку от Новой Земли.

Ледовая обстановка в этом районе в тот год была тяжелой, и «Тегеттгоф» не смог подойти к Новой Земле. Его затерло льдами и понесло в северо-западном направлении.

Летом 1873 года дрейф корабля со льдом продолжался, не суля ничего хорошего впереди. Но в августе путешественники заметили невдалеке на севере скалистые берега.

Так была открыта эта земля, названная австрийцами Землей Франца-Иосифа. Но Пайер и Вейпрехт не знали, что ее существование задолго до них предположил русский ученый-моряк Н. Г. Шиллинг. Проанализировав имевшиеся в то время сведения о течениях и дрейфе льдов в Баренцевом и других морях Северного Ледовитого океана, он пришел к выводу о том, что между Шпицбергеном и Новой Землей должна находиться суша, препятствующая выносу льда из центральной части океана в Баренцево море. Он высказал это в своей статье, опубликованной в «Морском сборнике» в 1865 году[4].

Интересно, что тот же Шиллинг высказал предположение о наличии крупных островов к северу от мыса Челюскин — впоследствии открытой Северной Земли.

…Однако вступить на обнаруженную землю австрийцам удалось нескоро — льды вновь приблизились к ней лишь в октябре. 1 ноября 1873 года Пайер и Вейпрехт добрались по льду до ближайшего острова, который они назвали именем Вильчека. Уже наступала полярная ночь, и исследования пришлось отложить до весны. Всю зиму «Тегеттгоф» простоял невдалеке от острова Вильчека. Люди болели цингой, один из членов экспедиции умер.

Весной, в марте, Пайер и Вейпрехт осмотрели соседние острова, а затем вышли в пролив, который они и назвали Австрийским. Таким образом, 59 лет тому назад они, идя на север, были примерно тут, где мы находимся теперь. К востоку лежала какая-то большая земля, которой они вновь дали имя Вильчека, видимо, считая, что одного — первого увиденного ими небольшого острова — будет недостаточно для увековечения имени графа. Острова, образующие западное побережье пролива, они считали одной большой землей. Пройдя Австрийский пролив, санная экспедиция добралась до острова Рудольфа, вышла на его северную оконечность — мыс Флигели — и далее отметила дальше к северу еще какую-то землю, которая была названа Землей Петермана. В мае Пайер и Вейпрехт вернулись на корабль. Не видя никакой перспективы освобождения судна изо льда, экспедиция покинула корабль и, таща на санях шлюпки, двинулась по льду на юг — к открытому морю. Это был страшный труд. Они шли к югу, а дрейф льда относил их 8 северу.

Только в августе им удалось дойти до открытого моря и направиться на веслах к Новой Земле, а затем, вдоль ее восточных берегов, к югу. В конце августа им удалось добраться до русских промысловых шхун, которые и доставили дошедших до полного изнеможения австрийцев в Вардё.

21 апреля. На льду. Вышли вчера в 16 часов. Порядочно повозились с перепряжкой собак. Сначала один из нас шел впереди, а другому приходилось управляться с двумя нартами. Это оказалось очень трудно. В конце концов мы соединили собак в одну упряжку и прицепили вторые нарты к первым на буксире. Так ничего, трудно только трогаться с места. Собаки не могут, да и не хотят сдергивать карты рывком. Здесь им нужно помочь — подтолкнуть, а потом уже они тянут. Пришлось приспособиться одному сталкивать одновременно обе нарты.

В 19 часов подошли к северной оконечности большего — южного — Комсомольского острова и с него веяли засечки на разные ориентиры. Островок по типу похож на Безымянный, что к норд-осту от Альджера. Такой же пологий, с равномерно падающими склонами. Очертания островков согласуются с картой открывшего их в прошлом году Иванычука, но с местом их расположения что-то неладно. Так, с одной из точек, где мы ориентировались, у мыса острова Хейса виден левый мыс Альджера, чего по карте не должно быть. Вообще около Хейса какая-то неурядица с картой. Это заметно по нескольким нашим ориентировкам.

От большого Комсомольского острова пошли на мыс Геллер Земли Вильчека. Отметили, что на пути до места нашего теперешнего лагеря айсбергов и ропаков нет. Это означает, что здесь глубины более 20–30 метров. Часто встречались следы песцов в разных направлениях. Остановились мы здесь потому, что недалеко отсюда встретили свежий след медведицы, и скоро увидели ее саму.

Решили взять ее и везти мясо на мыс Геллер на тот случай, если застрянем на Земле Вильчека на обратном пути. Да и сейчас не мешает покормить собак, пеммикан они не хотят есть, как и мы. Отцепили Сову и Юшара, укрепили нарты палками, воткнутыми в снег, и пошли. Когда подошли, медведица пыталась удрать, но собаки ей помешали. С 15–20 метров стреляли. Разделали мясо, поставили палатку. Я определил склонение в точке стоянки. Заснули в 05 часов 21-го. Погода все время тихая, ясная. Солнце светит вовсю. Мороз.

Около 7 часов разбудил отчаянный лай. Задевая за туго натянутые оттяжки, палатку обнюхивал здоровенный зверюга, возможно, супруг медведицы. На ярком солнце он был виден достаточно хорошо сквозь полотно. Оружие наше, чтобы не заиндевело в тепле, было оставлено на нартах в пяти метрах от палатки. Хочешь не хочешь, нужно выходить наружу. Я быстро вывинтил насосик из примуса — в случае чего суну медведю в нос стерженек, пахнущий керосином, — слегка раздвинул вход и выглядываю. Володя с ножом в руке готовится выскочить под заднюю стенку. Однако мишка немного отошел от палатки. Тут сорвался с привязи Юшар и подскочил к нему. Как только медведь отошел, мы оба выскочили. Схватили винтовку и наган и, улучив момент, открыли стрельбу. Зверь был здоровый, долго метался. Чуть не задрал Юшара. Покончив с ним, мы опять легли. Собаки долго не давали уснуть. Все время лаяли, вспоминая всю сцену и, видимо, хвастаясь друг перед другом.

Жаль, упустили прекрасный снимок. Мне давно хотелось сфотографировать медведя вблизи. Надо сказать, что мы здорово нервничали, когда старик обнюхивал палатку, и слишком поторопились его пристрелить.

Сейчас 15 часов. Ясно. Тихо.

Горы перед ледником острова Винер-Нейштадт отсюда кажутся принадлежащими этому же острову (Винеру). А с предыдущего пункта ориентировки мы сочли их за горы на острове Грили. Вершина на Земле Вильчека отсюда не видна, несмотря на отличную видимость. Очевидно, скрыта выпуклостью склона ледника. Так же не видно из-за изгиба береговой линии Вильчека гор юго-западной оконечности этой земли, которые мы видели раньше.

22 апреля. 20 часов. Мыс Геллер. Вчера вышли из лагеря в 20 часов 15 минут, ободрав и разделав тушу большого медведя. Все добытое мясо оставили пока на месте. Мыс Геллер при приближении к нему раздвоился. Оказалось, что на его месте находится бухта, образованная двумя мысами. Поворот береговой линии Земли Вильчека к востоку начинается с северного мыса. Южный же мыс несколько меньше и имеет длинную, вытянутую к западу косу с бугром на ней.

Я ожидал найти на Геллере остатки склада экспедиции Уэльмана и могилу умершего здесь в 1899 году члена экспедиции Бентсена. Черт знает зачем Уэльману понадобилось оставить здесь на зимовку двух норвежцев — Бьервига и Бентсена — в убогой хижине стеречь склад, названный «Форт Мак-Кинли». Бентсен — опытный полярник, матрос корабля «Фрам», прошедший вместе с Нансеном знаменитый дрейф через весь Ледовитый океан, умер. Бьервиг остался в одиночестве.

Когда прошла полярная ночь, Уэльман на своем пути к северу пришел в «Форт Мак-Кинли». Вот как описывается последующая сцена в отчете экспедиции[5]:

«У входа в хижину Уэльман встретил Бьервига, который сообщил ему, что Бентсен еще в ноябре занемог и скончался в начале января. Затем Бьервиг пригласил Уэльмана в хижину, где стал приготовлять горячий кофе. Внимание Уэльмана привлекли два спальных мешка. Один из них показался ему занятым чем-то.

— Где вы похоронили Бентсена?

— Я его вовсе не хоронил, он лежит вот здесь, — и Бьервиг указал на один из спальных мешков.

Когда Уэльман подошел к мешку, он мог убедиться, что там действительно находится труп Бентсена. Вместе с мешком он смерзся в одно целое и был тверд как камень. Бьервиг рассказал, что его товарищ, чувствуя приближение смерти, просил не хоронить его во время полярной ночи, опасаясь, как бы труп его, недостаточно хорошо зарытый, не сделался достоянием песцов и медведей. Бьервиг исполнил эту просьбу и в течение двух месяцев в одиночестве полярной ночи лежал рядом с телом умершего друга. По словам Уэльмана, тяжелая обстановка, в которой пришлось жить Бьервигу, почти не повлияла на него. „Он был здоров, любезен и казался почти нормальным. Только нервничал немного и жаловался на бессонницу“.

На следующий день тело Бентсена общими усилиями было похоронено. Мороз стоял зверский — термометр Цельсия показывал 42 градуса ниже нуля, — и с ледника дул резкий ветер.

При такой погоде устройство могилы представляло нелегкий труд. Но Бьервига это не смущало. Когда все уже ушли в хижину, считая тяжелый долг исполненным, Бьервиг еще долго возился около могилы, обкладывая ее камнями.

— Я обещал ему, что медведям и песцам он не достанется».

Да, бывали тяжелые ситуации в Арктике. Одни в связи с трудными природными условиями, другие из-за непомерного тщеславия, неопытности и просто глупости людей, озабоченных прежде всего победой в «гонках к полюсу», которые развернулись на рубеже нашего века.

Приближаясь к этому историческому месту, я шел и бежал впереди собак, Володя — за нартами. Подходя к косе, заметил какой-то одинокий колышек, чернеющий на снегу. Принял за крест над могилой. Подойдя поближе, разглядел в двух десятках шагов от колышка остатки каменной кладки. Колышек торчал из снега на 30 сантиметров. Это, вероятно, был обломок шлюпочного весла или руля, побелевший от времени. В верхний обломанный конец его вставлена отверстием вниз позеленевшая гильза от револьверного патрона. В ней пусто. Каким образом она попала сюда? На колышке следы дроби. Возможно, он служил мишенью. Остатки хижины представлял угол стены, сложенной из выветрившегося сланца без всякой прокладки. Заметны отверстия окон и двери. В середине торчит деревянный столб, побелевший, источенный, вероятно, из плавникового леса, около 10 сантиметров диаметром. В него сбоку всажен медный гвоздь с широкой шляпкой. Такой же, как в хижине Болдуина на острове Альджер.

23 апреля. 00 часов. Там же. Придя на мыс, сбросили груз с нарт. Я начал делать наблюдения, а Володя поехал за мясом, что мы оставили на месте прежнего лагеря — примерно в 8 километрах.

Поле сильно возмущенное, и магнитные измерения не вышли. Астрономические измерения тоже пришлось прервать — облака закрыли солнце.

В 3 часа вернулся Володя с мясом. В 5 часов заскули. В 9 часов встал. Погода улучшилась, и магнитное поле значительно спокойнее. Сделал полную серию магнитных и астрономических измерений. Наблюдать было хорошо. Ясно. Тихо. Володя сфотографировал панораму окрестностей мыса Геллер с двух точек. Расстояние между ними — 450 метров — промерили шнуром. Это позволит использовать фотограмметрический метод для проверки карты. Со всем этим делом провозились до 17 часов. Тогда поели — медвежатины мы уплетаем огромные порции, — и взялись за хижину и склад. Подробно обследовали колышек. Колышек действительно остаток креста. На обращенной к югу его части вырезаны инициалы Бентсена и дата смерти — 2 января 1899 года. Разрыли юго-восточный угол хижины — скорее это была пристройка к ней — до пола. Там нашли ржавые жестянки из-под какао и консервов и какую-то ткань, вероятно, палатку, слежавшуюся и гнилую. Я ее принял вначале за труп. И больше ничего. В вырытую яму заложили шкуру медведицы, затем мясо и поверх шкуру старого медведя. Всего там 150–200 килограммов мяса.

25 апреля. 21 час. Мыс Ганна. 23-го вышли с мыса Геллер только в 19.30. Долго искали Ыркина, который сорвался с привязи и убежал. Найдя, пошли вдоль берега. Было пасмурно, видимость плохая. От мыса Геллер (точнее, от северного мыса Геллер) до мыса Шмарда из ледника выступает ряд небольших мысов, не отмеченных на карте. Дорога здесь скверная, торосистая. Мы сильно вымотались. Трудно управляться одному с двумя нартами в торосах. Мыс Шмарда, которого мы достигли в 22 часа, большой и высокий.

Здесь, как мы заметили, начинается какая-то путаница на карте. По карте береговая линия Земли Вильчека от мыса Шмарда идет к северо-востоку. А вместо этого от мыса Шмарда до мыса Ганна берег, выгибаясь к югу, уходит на восток, так что от Ганны виден мыс Шмарда, а все промежуточные мысы — Фербенкс, Форакен и другие — расположены внутри этого залива. За мысом Ганна начинается ледник, который выступает на северо-западе и является оконечностью Земли Вильчека в этом направлении. За ледником уже после поворота берега на восток высится мыс Виллас. Над Вилласом и к югу от него и к востоку от мыса Ганна находится купол ледника высотой 200–300 метров с пологим склоном.

Пришли на мыс Ганна в 7.30 24-го, пройдя без остановок более 10 часов. Здорово устали. Дальше к северо-западу берега кет, ледник обрывается прямо в море. У мыса Ганна выдается на запад гряда, вероятно, боковая морена ледника. Поверхность ее — ряд куч сильно разрушенных пород, щебенки, осколки каких-то сланцев.

Гряда удобна для наблюдений и является хорошим местом для склада. Поэтому остановились здесь, у юго-западного подножья гряды, на льду. Магнитные измерения решил делать на западной оконечности гряды, откуда хороший обзор во все стороны. В нескольких шагах к востоку от пункта поставили гурий в рост человека. Он должен быть хорошо заметен. Сейчас же по приходе затащил приборы на место наблюдений и около 8.30 измерил высоты солнца и азимут. Затем поели медвежатины. К 11 часам опять промерил близмеридиональные высоты солнца. После этого лег спать. В 18 часов вновь взял высоты и азимут. Затем решили сходить на возвышенность ледника, что закрывала нам горизонт на северо-восток и восток, и осмотреть оттуда окружающую местность. Казалось, дело займет 20–30 минут. Пошли. По мере подъема становилось видно, что склон поднимается все выше и выше. В результате с трудом взошли на купол ледника, что выше и южнее мыса Виллас. Главное идиотство в том, что мы не взяли ни буссоли, ни анероида. Поэтому не могли точно определить ни высоты, ни направления. Только осмотрелись.

Был хорошо виден остров Греэм-Белл. Его берег у пролива Моргана пологий, и пролив кажется мелким. Лед там ровный, вероятно, недавний. Такой же лед между мысом Ганна и островом Ла-Ронсьер. Дальше на восточном конце пролива Моргана на Греэм-Белле видны горы. На север и северо-восток видимость плохая. Возможно, что на северо-северо-востоке видна Белая Земля — там какая-то смутная тень, а быть может, и туча. Остров Гофмана не виден. Ла-Ронсьер выглядит, как каравай хлеба. Хорошо видны острова Винера, Грили, Кэн и плохо Гедж. Обратно приплелись в 5 часов 25-го. По-прежнему тихо, ясно. Пригревает солнышко.

Сейчас же взялся за магнитные наблюдения и закончил их к 11 часам. Поле возмущенное, и измерения делать было трудно. В 11 часов опять взял высоты солнца. Сильно устал. В 13 часов легли спать. В 19.30 встали и поели. До выхода отсюда еще много дела — мы решили создать здесь склад. С собой берем провизии на пять суток и керосина на трое суток.

Сейчас стало пасмурно и прохладно. Оставляю здесь в гурии записку, как и на мысе Геллер: опись пункта, склада и сведения о нашем маршруте.

27 апреля. 12 часов. На льду возле северного берега острова Ла-Ронсьер. Вышли от мыса Ганна 26-го в 8.40. Легкий попутный ветер. В проливе Вандербильта лед большей частью ровный, гладкий, недавний. Покрыт соленым снегом. Иногда гряды небольших торосов. Попробовали поднять на нартах парус. Это существенно помогло нам двигаться. Собаки шли ровно. Видимость неважная. Южная сторона горизонта постоянно закрывается волнами тумана.

В 12 часов оказались в створе мыса Шмарда с восточной оконечностью острова Ла-Ронсьер. Остановились для ориентировки. Что это выходит из-за северо-западного края Ла-Ронсьера? Мы давно уже видим эту землю. Неужели это мыс Ла-Ронсьера? Ла-Ронсьер — округлая ледниковая лепешка, а видимая земля — скорее часть небольшого плоскогорья. Может быть, это остров, лежащий за Ла-Ронсьером, например сбившийся с места остров Гофмана? Около 13 часов показалось солнце. Делаем остановку для очередной ориентировки. В этом месте в створе с Ла-Ронсьером оказался «кривой» мыс на побережье Земли Вильчека.

28 апреля. 02 часа. Там же. Убедившись, что подозрительная земля впереди справа является мысом Ла-Ронсьера, остановились в сильно торосистом льду с северной стороны острова в 17 часов. Не спавши сутки, крепко заснули и встали только в 12 часов 27-го. Было тихо. Тепло. Туман. Легкий ветер. Слабый снегопад.

Пока Володя стряпал, а я писал, собаки — они на этот раз не были привязаны, а бродили свободно — где-то невдалеке обнаружили и окружили медведя. Решили взять его, ибо собачьего корма у нас в обрез. Медведь забрался на айсберг и оборонялся, отмахиваясь от собак. Вот уж теперь мы не торопились, и я сделал то, что давно хотелось: подготовил аппарат и сфотографировал медведя с расстояния 10–15 метров. Но вряд ли получится хорошо, ибо пасмурно, видимость слабая, а аппарат приходилось целить, держа на вытянутых руках.

Читатель должен учитывать, что в то время первая модель ФЭДа еще только разрабатывалась. У меня был популярный тогда «Фотокор» (9×12) с раздвижным мехом, матовым стеклом и кассетами с пластинками.

Перед каждым снимком требовалось отрегулировать фокусное расстояние по матовому стеклу, затем вставить взамен стекла кассету, открыть ее заслонку и только тогда нажать на спуск. Медведь тем временем мог прыгнуть на нас. Но Володя — отличный стрелок — страховал меня, стоя рядом с наведенной на зверя винтовкой.

Покончили со зверем — это оказалась медведица — в 15 часов. Собаки успели наесться мяса, а на сытый желудок они идти не хотят, поэтому пришлось выжидать. Поставили обе нарты на металлические полозья, и в 18 часов легли досыпать.

30 апреля. 12 часов. На льду около острова Гофмана. 28-го числа вышли из последнего лагеря в 07 часов по направлению на конец мыса Хит острова Ла-Ронсьер. На месте лагеря оставили весь собачий пеммикан — три банки — и жир для собак, взяв вместо этого собакам на пять суток медвежатины. Это почти тот же вес. Шкуру медведицы бросили на айсберге, хотя она очень хорошая.

Температура −10°. Небольшие гряды торосов и трещины режут ровные большие поля.

В 10 часов 30 минут прошли мыс Хит. Опять подошел туман. Островов не видно. Держим курс на остров Гофмана, ориентируясь по пятну солнца, просвечивающего сквозь туман.

В 12.35 слегка изменили курс, взяв на 5–6° ближе к северу, и шли таким образом по ровному полю до 15.30, оставаясь в створе мыса Виллас и мыса Хит. Немного раньше видели на севере и на северо-западе большие разводья. Там много нерп на льду. Володя разобрал в бинокль плавающих лахтаков.

Около мыса Хит в северном направлении видели трех медведей сразу. По пути попалось пять медвежьих следов. Один из них — очень крупного зверя.

В 15 часов 30 минут стало пасмурно, видимость ухудшилась. Остров Гофмана по-прежнему не виден. Другие острова тоже заволакивает туманом. Задул ветер с востока и пошел снег. Решили искать место для ночлега. Свернули к югу ближе к торосам. Остановились здесь в 17 часов и легли спать.

Закончил магнитные наблюдения к 20 часам 29-го. Солнца все еще нет, а нужно еще раз взять азимут и долготу. Только к 8 часам 30-го немного прояснилось и я успел взять высоты и азимут солнца. Сейчас 13 часов. Зарисовал панораму и взял направления на различные приметные места.

По створам, хотя они и не совпадают как следует друг другом, мы сейчас находимся в 6–8 километрах к юго-востоку от центра острова Гофмана.

На севере виден какой-то пологий купол. Его мы видели и на пути сюда. Как будто там должна быть Белая Земля. Во всяком случае этот купол значительно дальше 10–15 километров.

В 14 часов возьму еще раз высоту солнца, и тогда двинемся сначала километров на шесть-семь к северо-западу, чтобы попасть все-таки на остров Гофмана, а затем пойдем на остров Райнера к складу Балабина.

4 мая. Остров Райнера. Склад Балабина. 30 апреля вышли в 18 часов. Прошли 4–5 километров, и заметили, что видимая впереди земля, которую мы считали островом Райнера, начинает створить с островом Беккера. Пора сворачивать к югу. Идем почти все время по ровным ледяным полям, лишь изредка попадаются гряды торосов и айсберги. Никакого острова пока нет.

Повернув, пошли на восточный конец ближайшей земли, ибо заметили там каменистую гряду и предположили, что это может быть мыс Бауэрмана на острове Райнера, где склад Балабина. По-прежнему тянулись обширные ровные, как стол, поля с отдельными резко торчащими айсбергами.

В 23.30 подошли к северо-восточной оконечности какого-то острова. Это низкий, очень пологий купол. Мы посчитали, что вершину купола не видно из-за тумана. На северном побережье в широтном направлении протянулась вереница холмов. Они лучше заметны на северо-восточном краю, где кончаются двумя-тремя грядами с голыми верхушками. Высоты их около 20 метров.

Приняв ряд этих холмов за косу, которая, по описанию Балабина, отходит от северо-восточной оконечности острова Райнера, мы начали искать склад. На второй и первой возвышенностях ничего нет. Пошли дальше по кромке берега к западу. Нарты шли по береговому снегу очень тяжело. Нам удалось пройти лишь около 5 километров. Остановились на побережье.

Легли спать около 02 часов 1 мая. В 12 часов встали, пошли в разведку по берегу опять на запад. Залезли на западный склон купола острова и огляделись. Далее на западе был пролив. Мы находились, таким образом, на острове, имеющем 10–15 километров с запада на восток и несколько меньше с севера на юг. У него очень пологий низкий купол и описанная ранее вереница холмов на северном берегу. А дальше к западу лежал большой остров, имеющий на своем северо-восточном краю что-то вроде мыса или группу маленьких островков вблизи берега. Видно опять плохо. На северо-западе и на севере видимость лучше, и там хорошо различимы острова Гогенлоэ и Рудольфа.

Решили, что мы или на острове Райнера, или на островке (какой тут островок — целый большой остров!), указанном Балабиным к востоку от Райнера. Если на Райнера, то мысом Бауэрмана должна быть восточная оконечность вереницы холмов.

Вернулись в лагерь к 18 часам. Поели. Володя пошел выяснить окончательно, здесь ли склад. Я начал в 19 часов наблюдения на верхушке ближайшего холма. Едва успел взять высоты солнца, как неожиданно подошел густой туман. На всех металлических частях выступил толстый слой инея, и продолжать наблюдения было нельзя.

В 22 часа пришел Володя. Склада здесь нет.

Ясно, что мы на острове, который, как указывал Балабин, лежит к востоку от Райнера. Только улс больно велик по сравнению с его описанием. И так же очевидно, что это и есть остров Гофмана, правда, стоящий не там, где указано, на карте, а южнее. На сколько? Выясним позже.

2 мая поднялся в 5 часов. Сделал магнитные наблюдения. Взял азимут и вторую серию высот солнца. Потом собрались, и в 11 часов вышли, направляясь на смутно виднеющийся мыс на острове, что к западу. Опять ровные поля и редкие гряды торосов. Теперь масса медвежьих следов всех размеров и аллюров. Часто видны нерпы на льду. Собаки бросаются от одной к другой, несутся галопом. Карты на подмороженных деревянных полозьях идут легко. Да и пустые они. Снежная пыль летит из-под лыж, только держись.

Подходим ближе к мысу. Гляжу во все глаза. На фоне обрыва ледника выступает какая-то каменистая гряда, но расположена она скорее по направлению север — юг, нежели восток — запад. Что за черт? Только когда в 16 часов подошли вплотную, стало видно, что мы находимся внутри широко открытого залива, а перед нами небольшой каменистый островок. А к северу, как и следует по телеграмме Балабина: «…северо-восточная часть Райнера представляет собой…» и так далее.

Все правильно. Живем. Значит, мы были на Гофмане. Значит, есть путаница на карте, и, значит, есть жратва под носом. Держим курс на западную сопку. Скоро видна и палка над складом. Масса медвежьих следов.

Пришли в 17 часов. Сейчас же поставил приборы на верхушке сопки и взял высоты солнца и азимут. Затем устроили шикарный ужин за счет Балабина и залегли спать.

Опять наступил туман и все покрылось инеем.

3-го встали в 10 часов. В 11 взял высоты солнца, начал магнитные наблюдения. Благодать. Ясно. Тихо. Во время измерений собаки заметили медведя, который подходил с севера к нашей сопке, и загнали его ка айсберг. Это был здоровый медведь. Видимо, плотно наевшийся, он тяжело дышал и устало отмахивался от псов.

Освещение прекрасное. Сделал два снимка, установив аппарат на штативе. Во время второго снимка зверюга сделал вид, что прыгает на нас. Был он в 10–12 метрах прямо над нами на айсберге. Поскольку мяса у нас достаточно, стрелять его не стали, ушли в лагерь. Собаки еще долго галдели, орали на зверя.

Я возобновил наблюдения и закончил их в 20 часов. Поставили гурий. Сделал дополнительные измерения склонения в 200 метрах к югу от основного пункта, на отлогой отмели. Лег в 23 часа. В 04 часа встали, и сейчас готовимся к отходу на остров Гогенлоэ и далее — на Рудольф.

6 мая. 21 час. Остров Рудольфа. Наконец сидим в гостях у Филиппа Ивановича. Благодать. Опишу подробнее последние переходы.

Вышли с мыса Бауэрмана в 11.30. Ясно. Тихо. Идем прямо на северо-восточный конец острова Гогенлоэ. Ровные поля. Изредка гряды торосов.

В 12 часов 16 минут остановились для очередной ориентировки. Дальше, ближе к северо-восточной оконечности Гогенлоэ, лед оказался очень тонким, часты полыньи, небольшие трещины. Иногда лед под нами прогибался. Пришлось обходить это место, забирая к востоку. У южного берега Гогенлоэ видны разводья.

Собаки идут тяжело. Снег сырой, соленый. Постепенно дорога улучшается — небольшие торосы, крепкий снег, собаки бегут хорошо. Идем на мыс Габермана, что на южном берегу острова Рудольфа. Там виден пологий склон, спускающийся к востоку. Может быть, придется использовать его для подъема на ледник острова Рудольфа. Перед нами разворачивается южная, а затем восточная оконечность острова Гогенлсэ. Почему-то кажется, что между ним и островом Рудольфа нет пролива. Видны какие-то каменистые гряды. Вдруг на северо-востоке от курса показалась близкая земля. Какие-то россыпи. Неужели так далеко выступает коса от мыса Габермана? Нет. Ей-ей, новый остров! Подходим ближе. Останавливаем собак. Берем буссоль, идем на верхушку. Да. Остров, низменный, с несколькими изгибами. В общем вытянут с юго-запада на северо-восток. Вдоль него тянется гряда, как бы хребет. На северо-восточном конце гряда расширяется в площадку. На площадке провели ориентировку. От гряды в обе стороны полого опускается отмель, особенно большая к югу. Далее к северо-востоку от площадки продолжается гряда.

Идем дальше по этой гряде. Через 1200 метров еще раз произвожу ориентировку. Остров сложен из обломков базальта, больших скал нет. К северу виден еще остров, гораздо больший, покрытый ледником. Восточный конец его представляет каменистую отмель. Остров в высоту не более 20–30 метров, но обрыв ледника большой, около 10 метров. Размер этого острова 6–8 километров с запада на восток.

Покончив с первым островком, пошли на восточную отмель большого. Перешли через нее. Становилось уже пасмурно. Определяться там не стал. Грубо остров засечен с малого, а чтобы сделать точную съемку, нужно прийти сюда специально. Отсюда к северо-востоку виден еще один маленький островок. Но видимость плохая — детали разобрать трудно. Потом выясним. Теперь идем на середину южного побережья Рудольфа.

Здесь дорога хорошая, крепкая. Идем быстро. Однако скоро врезаемся в торосы. Долго путаемся в торосах, постепенно пробираясь к северу. Наконец вновь выходим на чистое поле и здесь поворачиваем к северо-западу — идем на крайний юго-западный мыс Рудольфа. Над ним возвышается купол. Очевидно, это мыс Бророк. Под ним останавливаемся. Шли — вместе с остановками для ориентировок и обследования островков — 11 часов. По карте выходит около 40 километров. Это странно. Чистого хода у нас было 9,5-10 часов. Очевидно, расстояние несколько меньше.

Засыпаем в 01 час 5-го числа. Ну, теперь Рудольф под нами.

Встали в 13 часов. Ясно. Легкий ветер с северо-северо-востока. Лезу на купол Бророка посмотреть предстоящую дорогу. Вышел в 15 часов. Залез на верхушку скалистого обрыва мыса Бророк в 16.30. Здесь оставил лыжи и полез дальше на крутой в этом месте склон купола. Страшновато. Правда, снежный покров еще не совершенно обледенел и край ботинок немного врезается, но если сорваться, то не удержишься. Внизу, далеко внизу, голубеют айсберги.

Дальше склон положе. Иду на север, торопясь увидеть, подходит ли открытая вода моря Виктории к берегу — можно ли пройти по бухте Теплиц. Вода не подходит. Все дальше и дальше видно, как тянется береговая кромка. Вот наконец виден весь западный берег. Везде есть лед. Из-под выпуклости ближайшего между мысами Бророк и Аук ледника выступает далеко отсюда мыс Столбовой, еще дальше на севере, кажется, еще один мыс. Но там плохо видно.

К западу от бухты Теплиц большое разводье — оно тянется к югу до горизонта. Край его проходит в нескольких километрах от острова Карла-Александра. Дальше на юг оно пропадает в тумане. Кромка льда вдоль берега бухты Теплиц шириной от 500 метров до 1 километра. Этого вполне достаточно. От мыса Аук дальше к северу много торосов. Ну ничего, в торосах как-нибудь пролезем.

Беру ориентиры, и сейчас же обратно. Ветер стал сильнее, от воды поднимается туман.

Пришел к лыжам. С Бророка скатился по ущелью быстро, всего за 15–20 минут.

Выступили в 19.30. У мыса Аук действительно попали в большие торосы, но самые зверские были в бухте Теплиц. В 01 час 6-го оставили одни нарты на берегу под мысом Аук у начала ледника и, прицепив всю упряжку к одним нартам, только в 07 часов доползли до Филиппа Ивановича.

Походы на Земле Франца-Иосифа в 1932-33 году.

Отдохнули. За оставленными нартами вызвались пойти метеоролог Рудольфа Петя и радист Костя, но сейчас пуржит. Ничего особо важного там нет. Аппаратура и записи здесь.

Отправили рапорт в бухту Тихую Папалину и в Арктический институт Визе.

«Прибыли Рудольф 6 мая, пройдя маршрутом: Гукер — Альджер — Комсомольский — Геллер — Ганна — Гофман — Райнер — Рудольф. Магнитные и астрономические определения сделали семи пунктах. Определено склонение точностью полградуса 30 ориентированных точек маршрута. Карте архипелага много ошибок. На Геллере нашли остатки каменной хижины Уэльмана и могилы. В юго-восточном углу хижины сложили 150 килограммов мяса, две шкуры. На мысу Ганны на западной оконечности небольшой гряды около гурия положен ящик с провизией, 10 литров керосина. Между мысом Шреттер Гогенлоэ и мысом Габермана Рудольфа открыты два небольших острова. Погода дорога благоприятствовали. Помогала охота. Предварительные результаты измерений сообщу. Аппаратура снаряжение в порядке. Свора и личный состав здоровы. Шлют привет».

Быстро получили ответ:

«Дорогие товарищи!

В день 1 мая, подытоживая девятимесячную работу коллектива зимовщиков, мысленно были с вами, находящимися в походе. С великой радостью встретили сегодня сообщение о благополучном успешном завершении первой половины важнейшей и нелегкой работы. Ваш успех есть наш общий успех, воодушевляющий весь коллектив на успешное завершение поставленных перед нами задач. Товарищеский привет и поздравления с 1 мая и пожелание успешного завершения начатого вами дела.

По поручению товарищей — треугольник».

На этом кончается дневник похода. Кончился и сам поход — быстро наступившая весна вызвала подвижку льда в проливах. Появились большие разводья, и путь назад был отрезан.

Но мы не сразу это поняли.

Лето в музее

Мы имели в виду отдохнуть с неделю, провести несколько серий магнитных определений на пункте экспедиции Циглера — Фиала и направиться в дальнейший путь. Прежде всего пройти к островам Белой Земли, лежащим в 70 километрах на восток от острова Рудольфа.

Белую Землю впервые увидел и нанес на карту Ф. Нансен, заканчивая вместе с X. Иогансеном неимоверно тяжелый путь по льдам Центральной Арктики.

Это была первая, смелая, но хорошо рассчитанная попытка использовать дрейф ледяного покрова океана для того, чтобы проникнуть в неисследованные районы. Расчеты Нансена в основном оправдались. Но скоро он понял, что дрейф идет значительно южнее, чем предполагалось, и не сможет занести корабль в район полюса. Убедившись за полтора года дрейфа, что корабль прочен и никакой серьезной опасности для участников экспедиции не предвидится, Нансен, хотя и не без колебаний, решил оставить корабль и с одним спутником — он выбрал лейтенанта Иогансена — попытаться достичь полюса.

Он справедливо учитывал, что никто из его предшественников, стремившихся к полюсу, не имел столь близкой исходной базы, какую представлял «Фрам», находившийся тогда на широте 84°05′ и долготе 101°35′ восточной.

Однако путь по торосистым льдам Центральной Арктики оказался более трудным, чем рассчитывал Нансен. Израсходовав более половины продовольствия и, главное, времени на достижение рекордной для того периода широты 86° 14′, путники были вынуждены повернуть к югу с расчетом (учитывая направленный на запад дрейф льда) выйти на острова Земли Франца-Иосифа, находившейся на юго-западе.

Преодолевая невероятные трудности, не раз рискуя жизнью, они достигли этой цели.

Подходя к Земле Франца-Иосифа с северо-востока, они и обнаружили ранее неизвестные острова Белой Земли и отметили их на карте. Крайне измученные, стремясь до наступления зимы пройти как можно дальше на юг, к мысу Флора, где, по их сведениям, могла находиться английская экспедиция Джексона, они не имели возможности обследовать острова. С тех пор там никто не был.

Как хотелось нам с Володей туда попасть, пошатать по этой таинственной Белой Земле! Мы рассчитывали далее пойти к югу вдоль берега острова Греэм-Белл, тоже, по существу, неизученного, повторить магнитные определения, сделанные мною на одном из пунктов северного побережья Земли Вильчека, пересечь Австрийский пролив и вернуться домой, проходя между островами, лежащими вдоль его западной стороны.

Таковы были наши планы. Но мы еще не знали, что уже наступило знаменитое потепление Арктики тридцатых годов, что лето начнется раньше, что раньше зашевелится лед в проливах и, покрывшись сетью трещин, распадется на отдельные ледяные поля, разделенные широкими разводьями. Подходя к острову Рудольфа, мы уже видели открытое море на западе — оно было совсем близко к бухте Теплиц. Теперь мы заметили движение льда в самой бухте. Того же следовало ожидать и с восточной стороны острова.

Конечно, можно идти и по дрейфующим ледяным полям, как делали наши предшественники, оставившие свои следы на этой земле, мы сами уже чуть-чуть попробовали это — на протяжении нескольких километров — осенью прошлого года.

Но где взять лодку? Нужен каяк — байдарка легкая и прочная. Ни одна из имевшихся на станции двух шлюпок для этого не годилась.

Володя видел на Чукотке подобные байдарки, сделанные из моржовых шкур на деревянном каркасе, и мог бы сконструировать нечто подобное. Но шкура пока что облекала тело моржа, который нам еще не попался.

Медведей здесь было сколько угодно. И до нашего прихода четверо обитателей острова набили их около двух десятков, а с нами вместе еще более десяти — их шкуры, колеблемые ветром, висели на тросах, натянутых между строениями.

А вот моржей не было. На острове вообще не было моржовых лежбищ. Оставалось надеяться на то, что зверь случайно окажется в бухте Теплиц.

Он действительно появился здесь — уже в конце лета. Его занесло в бухту на одной из больших льдин. Крупный старый морж. Володя пристрелил его.

Мы сняли с него шкуру и разделали тушу, запасая мясо для собак.

Шкуру-то мы добыли, но был уже август и вскоре всем нам предстояло покинуть остров Рудольфа на корабле. Так и не ступили мы на Белую Землю.

Но и здесь, на Рудольфе, дел хватало. Нужно было помочь маленькому коллективу этой полярной станции и в наблюдениях, и во всех хозяйственных делах.

Я вновь и вновь повторял магнитные измерения, чтобы избежать ошибки от возмущения магнитного поля во время бурь, измерил буссолью магнитное склонение в нескольких окрестных точках, чтобы иметь представление о пространственных неоднородностях поля, а выполнив все это, занялся обследованием острова.

Взяв буссоль, наган и плитку шоколада, я уходил на лыжах на весь день, чтобы попасть на мыс Габермана или мыс Бророк. Поднимаясь на ледяной купол, обходил вогнутый склон ледника в месте его выхода с берега в море. Здесь, на перегибе ледовой массы, уже издали были видны многочисленные трещины. Выше по склону они также иногда попадались. Осторожно приближаясь к краю трещины, я заглядывал вниз — на несколько десятков метров вглубь были видны изогнутые, изломанные ее стены. Иногда приходилось пересекать трещины по снежным мостам. Не имея представления об элементарных приемах слалома, скатывался с крутых склонов верхом на палке.

Лишь двадцать лет спустя я понял, что по неопытности нарушал все основные правила альпинизма. В 1949–1951 годах, уже в сорокалетнем возрасте, мне пришлось работать в Эльбрусской научно-исследовательской экспедиции Академии наук. И здесь, на склонах и у вершин Эльбруса, Александр Михайлович Сидоренко, Николай Афанасьевич Гусак, опытные мастера альпинизма, втолковали мне эти правила — показали, как надо и как нельзя ходить по ледникам, научили простейшим приемам спуска на лыжах по крутым склонам.

Но, видимо, мне везло и никаких происшествий со мной не приключилось.

Дважды я осторожно спускался по круто спадающим ущельям к береговой кромке у подножия мыса Бророк в надежде найти могилу Седова.

2 марта 1914 года Линник и Пустотный остановились на ночлег в проливе на льду в нескольких километрах к юго-востоку от этого мыса. Седов, которого они в последние дни везли на нартах в спальном мешке, был в очень тяжелом состоянии. Только временами он приходил в сознание. Скалы острова Рудольфа были близки. Они уже хорошо просматривались, и матросы надеялись добраться до северного берега бухты Теплиц, где рассчитывали найти продовольствие и керосин среди имущества прежних экспедиций.

Но 3 марта началась пурга, продолжавшаяся три дня. Скорчившись в тесной палатке, Линник и Пустотный непрерывно жгли примус, чтобы как-то согреть своего командира. 5 марта его не стало. 6-го, когда окончилась пурга, они, напрягая последние силы, поволокли нарты с телом Седова на север — в бухту Теплиц.

Выйдя на западный берег острова Рудольфа, увидели, что бухта свободна ото льда и вдоль берега к ее северной стороне им не пройти. Долг не позволил им бросить тело командира, а подняться с ним на ледник и пересечь остров не хватало сил. Тогда они решили похоронить Седова здесь, на берегу, и идти обратно на юг — в бухту Тихую, где стоял «Святой Фока».

Согласно описанию матросов, считалось, что могила Седова находится у подножия мыса Бророк.

Я тщательно осматривал каждый квадратный метр берега, но могилы не обнаружил. Я не знал тогда, что она была в нескольких километрах севернее — под обрывом мыса Аук. Летом 1937 года полярники станции на острове Рудольфа нашли там древко с обрывком русского флага и несколько вещей, несомненно принадлежавших Г. Я. Седову. Линник и Пустотный немного ошиблись в описании места. Это можно было понять. Можно было и мне сообразить, что только от мыса Аук, но не от Бророка открывается вид на бухту Теплиц, только здесь Линник и Пустотный могли увидеть, что ледяного покрова в бухте нет.

Так у этого мрачного берега закончился путь Г. Я. Седова, начальника первой русской экспедиции к Северному полюсу.

А несколько позже — 13 апреля этого же года — штурман другой русской экспедиции В. И. Альбанов покинул шхуну «Святая Анна», которая уже второй год дрейфовала в Ледовитом океане и находилась в это время в 120 километрах к северу от острова Рудольфа. Целью экспедиции, организованной и руководимой смелым русским моряком Г. Л. Брусиловым, было пройти Северо-Восточным проходом.

Однако осенью 1912 года в Карском море, у западных берегов Ямала, ледяные поля зажали корабль. Выписывая много — численные петли и зигзаги, дрейф упорно вел шхуну на север примерно вдоль 75° в. д. Через год — осенью 1913 года — ее пронесло мимо Земли Франца-Иосифа — восточнее, в 100–150 километрах.

В начале 1914 года, обогнув Землю Франца-Иосифа, дрейф повернул к северо-западу.

К этому времени весь состав экспедиции был измучен многомесячным пребыванием на тесном судне. Многие болели цингой.

Тогда штурман Альбанов решил отправиться пешком по льду на юг, с тем чтобы выйти на остров Рудольфа. К нему присоединились 10 матросов. 13 человек во главе с Брусиловым — в том числе одна женщина, фельдшер, — остались на корабле. Альбанов и его спутники готовились к походу три месяца — сами сделали из подручных материалов нарты и парусиновые байдарки-каяки. Казалось, что до острова Рудольфа дойти будет не так трудно — он лежал немногим более 100 километров к югу. Но людям, уже больным, приходилось с огромным трудом пробиваться через гряды торосов, волоча за собой тяжелые нарты, часто переправляться через разводья. Неожиданно для них ускорившийся дрейф все время относил их к западу. Долготу они могли определять лишь с большим приближением. Эти определения опираются на точные данные о времени, а часы их были сверены в последний раз около двух лет тому назад. Совершенно измученные и потерявшие надежду найти острова Земли Франца-Иосифа, через два месяца после ухода с корабля они вышли на крайнюю юго-западную оконечность архипелага — на мыс Мэри Гармсуорт. Они имели при себе в это время всего 2 килограмма сухарей, 200 граммов сушеного мяса и 1 килограмм соли — на всех одиннадцать человек. Отдохнув на земле, набрав яиц на птичьих базарах и настреляв птиц, они двинулись дальше — на восток, к мысу Флора, где находились постройки и кое-какое имущество прежних экспедиций.

Часть группы шла пешком по берегу, часть — с Альбановым морем, вдоль берега на каяках. И вот на этом, казалось бы самом легком, участке перехода измученные люди стали умирать один за другим. До мыса Флора добрались только двое — Альбанов и матрос Конрад.

Здесь-то их и подобрала осиротевшая экспедиция Седова, возвращавшаяся на «Святом Фоке» на Большую Землю. Так закончилась и эта смелая и столь же бедно снаряженная русская экспедиция. Что было дальше со «Святой Анной», никому неизвестно.

…По мере таяния снега на темном каменистом берегу бухты Теплиц постепенно показывались на свет остатки построек, ящики, какие-то истлевшие ткани. Это были следы нескольких иностранных экспедиций, начинавших отсюда свой путь к полюсу.

Вот легкий, связанный из тонких, побелевших от времени деревянных брусьев каркас большой палатки, в которой зимой 1899–1900 года жила итальянская экспедиция герцога Абруццкого. Он снарядил экспедицию за свой счет и сам ее возглавлял. Хорошая, построенная в Норвегии шхуна, которую итальянцы назвали «Stеlla Polarе», в июне 1899 года пришла в Архангельск, где на борт взяли часть продовольствия и 121 собаку. Экспедиция собиралась базироваться на Земле Петермана, которую усмотрели к северу от острова Рудольфа и обозначили на карте еще Пайер и Вайпрехт. Не найдя этой земли, шхуна вошла сюда, в бухту Теплиц.

Итальянцы рассчитывали жить на судне, но уже в сентябре 1899 года льды повредили шхуну и затащили ее на отмель у берега.

Тогда экспедиция и построила эту большую палатку. Внутри нее были расположены две меньшие. В общем изоляция оказалась неплохой, и с помощью небольших печурок удавалось поддерживать тепло в этом жилье.

Зимой герцог отморозил пальцы на руке, и поэтому партию, вышедшую на полюс, возглавил капитан Каньи. С ним шел большой караван — десять человек с тринадцатью нартами, в которые была запряжена сотня собак. Две группы по три человека в каждой были вспомогательными — они должны были пройти часть пути и вернуться домой. Одна из них действительно вернулась. Другая в составе лейтенанта Кверини, машиниста Стеккена и альпиниста Олльера пропала без вести на обратном пути.

Каньи с тремя спутниками упорно продвигался на север. Но путь был очень труден. Теперь мы знаем, что в полосе между 84 и 87° широты в связи со структурой морских течений торошение льда происходит особенно сильно. Огромные валы торосов преградили путь Нансену на широте 86°. Они же заставили отступить и Каньи. Все же, напрягая все силы, он прошел на несколько миль севернее, чем Нансен, достигнув 25 апреля 1900 года широты 86°34′. В то время это считалось очень важным, да и действительно, в какой-то степени отражало уровень выносливости людей и всей организации экспедиции.

Два месяца потребовалось группе Каньи, чтобы добраться обратно — сначала до небольшого острова Оммани, что к юго-западу от острова Рудольфа, а затем и до бухты Теплиц. Дрейф все время очень быстро относил их к западу. Хотя они, в отличие от Альбанова, могли достаточно точно следить за долготой, но физически не успевали преодолевать этот снос. Еще немного — и они вообще не вышли бы на Землю Франца-Иосифа.

Летом 1900 года итальянцы починили корабль и вернулись на родину.

Мы осматриваем остов итальянской палатки, какие-то обломки, обрывки ткани, ящики.

Нам было понятно, сколько мужества, выдержки, силы воли и спортивного азарта проявили те, кто выходил отсюда в неведомый тогда Ледовитый океан. Они твердо знали одно — что путь будет неимоверно тяжел, что каждая его миля грозит смертью и что многие обратно не вернутся и никто не узнает об их участи, что помощи ждать неоткуда. Они не рассчитывали, да и не могли проводить там, в океане, сколько-нибудь серьезные исследования. Главное было — достичь полюса…

Недалеко от каркаса палатки итальянцев виден низенький барак экспедиции Циглера — Фиала. О ней уже упоминалось раньше. Это была вторая экспедиция, снаряженная на средства американского миллионера Циглера. И здесь была ее основная база.

Несмотря на печальный опыт герцога Абруццкого, Фиала в конце лета 1903 года также поставил свое парусно-моторное судно «Amеrica» у берега бухты Теплиц. Осенью оно вмерзло в лед. Но ближайший сильный шторм привел в движение ледяной покров и корабль, сжатый льдами, едва уцелел. Тогда американцы спешно выгрузили все свое имущество на берег и сколотили вот этот барак. И вовремя, так как в период одного из следующих штормов корабль исчез.

Барак стоял с открытыми дверями и окнами, и набившийся за десятилетия снег образовал ледник, заполнявший теперь более половины помещения.

Мы залезали внутрь и с интересом рассматривали жилье своих предшественников. Здесь можно было обнаружить коридор, несколько небольших комнаток — в них, видимо, размещались руководители экспедиции — и общие помещения. Дом был явно мал, тесен и неудобен для многочисленного состава экспедиции, но во всем остальном она была снаряжена очень богато. Чего только там не было! Мы нашли даже маленький типографский станок, на котором печатался небольшим тиражом журнал экспедиции, — до более простой стенгазеты американцы не додумались. И флаги. Множество небольших американских флагов. Мы вырубили изо льда одну пачку, в которой было несколько дюжин, а таких пачек было много. Видимо, Фиала подготовился к открытию множества неведомых земель.

Взяв один из флагов на память, я подарил его в 1945 году своему тогдашнему коллеге — начальнику метеорологической службы США доктору Рейхельдерферу, который приехал сразу после войны с визитом к нам в Советский Союз. Он с волнением и признательностью принял этот подарок. Совсем недавно он, уже глубокий старик, написал мне, что передал флаг в один из музеев США. Вероятно, этот флаг был единственным из числа всех бывших в экспедиции Фиала, который в конце концов нашел достойное применение.

Запасы продовольствия находились в ящиках, уложенных в штабеля и просто разбросанных вокруг. Нашли несколько растрепанных книжек. До сих пор у меня хранится руководство по практической астрономии, принадлежавшее одному из ученых экспедиции, Петерсу, с его подписью.

Два года провела экспедиция на Земле Франца-Иосифа. Ее отряды во главе с учеными Петерсом и Портером ходили по всему архипелагу и значительно пополнили его карту. В бухте Теплиц проводилась широкая программа метеорологических и магнитных наблюдений. Но основная цель — покорение полюса — не была достигнута. Как мне кажется, для этого даже не было предпринято сколько-нибудь серьезных попыток.

Видимо, не хватило у ее участников силы воли и мужества, чтобы выйти в Ледовитый океан. Тяжелобольной Седов с двумя матросами, имея одну упряжку собак, прошел около 300 километров от острова Гукера до острова Рудольфа, и только смерть помешала ему идти дальше. Капитан Каньи ушел с острова Рудольфа в океан на север почти на 500 километров. Неоднократные же выходы Фиала со многими упряжками собак и пони, при обилии всего, что требовала техника походов того времени, заканчивались у первых же торосистых гряд, не далее чем в 20–30 километрах от бухты Теплиц.

Многие экспедиции оставили здесь свои следы. В сущности, это музей. Музей, экспонаты которого рассказывают о гонках к полюсу в конце девятнадцатого — начале двадцатого столетий. Его еще предстоит прибрать, привести в порядок.

Тогда я не знал, что всего через четыре года и мне доведется участвовать в создании последних экспонатов этого музея, демонстрирующих окончательное завоевание Северного полюса советскими людьми. Об этом, естественно, я не мог думать. А вот об Ане думал все больше и серьезнее. И это были не просто размышления парня, угревшегося на летнем солнышке и не очень загруженного работой.

Я решил на ней жениться. Твердо решил. И частенько представлял себе будущую нашу совместную жизнь.

И как-то мне пришла в голову мысль, не лишенная здравого смысла. Я-то решил, а она? Ей-то я ничего не говорил. Я здесь, а она в Ленинграде, где около нее безусловно крутится достаточно молодых людей. Что делать?

В уютной и теплой единственной жилой комнате нашего домика (были еще кухня и сени) Костя Расщепкин ведет очередной сеанс связи с бухтой Тихой. Ярко светит солнце, в окне привычный черно-белый пейзаж. Костя, глядя в журнал, отбивает ключом свои точки и тире. Я быстро пишу и сую ему под локоть листок с текстом: «Ленинград А. В. Гнедич тчк Отвечай немедленно зпт определенно согласна ли быть моей женой тчк Евгений».

Он прочел, обернулся и уставился на меня, рука осталась на ключе, и передатчик непрерывно пищал.

— Ты что?

— Работай, Костя, знай свое дело.

Покрутив головой, Костя передал — не вести же со мной дискуссию во время сеанса связи.

Сейчас телеграммы, сунутые в трансмиттер, многократно сжимаются, кратко пискнув, выстреливаются в эфир и, перескакивая из автомата в автомат, только в конечном почтовом отделении среди тысяч других приобретают вид общепонятного текста. Никому нет дела до их содержания.

Тогда было не так. Мое категорическое предложение пошло по цепочке полярных станций с севера на юг. Оно было передано в бухту Тихую, потом на мыс Желания, затем на Маточкин Шар, далее на остров Диксон и только оттуда в Архангельск, где попало в огромный поток телеграмм на пути в Ленинград.

На каждой станции работали геофизики, в большинстве мои товарищи, вместе со мной проходившие подготовку к Международному полярному году и знавшие и меня, и Аню. Радисты также знали друг друга и дополняли служебную связь разговорами о всяких интересных происшествиях.

В общем, на следующий день об этой телеграмме узнал брат Ани — Игорь Гнедич, работавший, так же как и я, геофизиком на крайнем востоке Советской Арктики — в обсерватории Уэлен, что на берегу Берингова пролива.

Не будет преувеличением сказать, что вся наша Арктика замерла в ожидании ответа. Говорят, кое-где заключали пари.

Также по цепочке был передан ответ:

«Заочно решать не могу тчк Приедешь обсудим тчк Аня».

Я и не ожидал другого. Для меня главное было — сделать заявку. Теперь можно и обождать. Теперь уже до моего приезда она никуда не денется.

Вся немногочисленная тогда Арктика знала об этих телеграммах. Знали и мои товарищи здесь, на Рудольфе, и те, что жили в бухте Тихой и на других полярных станциях. Те, кто были близко, иной раз дружески пошучивали, хлопая меня по плечу, но никто и нигде ни прямо, ни косвенно не сказал ничего грубого или обидного. Хорошие ребята были тогда в Арктике. Они и сейчас там такие же.

Из всего времени работы в Арктике этот период представляется мне как бы пребыванием в доме отдыха. Но не нужно думать, что мы уж вовсе бездельничали. Я повторял, как это и полагается, все вычисления, сделанные в походе, проложил на карте маршрут и привязал к нему всю местность просмотренной нами части архипелага. Еще и еще раз повторял наблюдения на магнитном пункте прежних экспедиций — чтобы избежать ошибки за счет возмущений магнитного поля, помогал Пете в метеорологических наблюдениях.

Филипп Иванович Балабин и Володя вели наблюдения за прилетом и поведением птиц, добывали экземпляры вновь появившихся на острове видов, обрабатывали шкурки для чучел, которые со временем пополнят музейные коллекции. Володя и единственный рабочий полярной станции Александр Павлович Соловьев, мастер на все руки, — повар, хлебопек, каюр и промышленник — обрабатывали шкуры нескольких десятков медведей, убитых зимой и весной. Медведи подходили и сейчас. Я их несколько раз фотографировал с близкого расстояния, а однажды попробовал осуществить свое давнее намерение — убить зверя из револьвера.

В истории нашей экспедиции уже был такой случай. В сумерках осенью прошлого года Володя убил медведя из нагана. Это был небольшой молодой зверь. Когда он, отбиваясь от собак, встал на дыбы, Володя подошел, почти обнял его (как оказалось позже — ее) и выстрелил из револьвера в ухо в упор. С тех пор мне не терпелось повторить такую операцию.

Как-то я заметил медведя, подходившего к станции по береговому припаю. При мне были и наган, и винтовка. Побежал навстречу. Приблизившись на 30–40 шагов, остановился и разглядел, что это здоровенный старый зверь, который, встав на задние ноги, будет много выше меня — до его ушей не дотянуться. В общем я струсил, отставил наган и выстрелил из винтовки.

Заревев, медведь осел на задние лапы — по-видимому, у него был поврежден позвоночник. Тут я осмелел и решил добить его из нагана. Подойдя на 5–6 метров, разрядил в голову все патроны, бывшие в барабане револьвера. Но пули скользили по крепким костям покатой лобной части черепа и только злили зверюгу. Плохо бы мне пришлось без винтовки.

На истершейся и местами порванной шкуре этого медведя сейчас кувыркается мой младший внук.

В начале лета мы ходили на птичьи базары, чтобы набрать яиц. Нужно было использовать небольшой период, когда яйца уже отложены в гнезда, но еще не насижены.

До гнезд кайр, люриков и чистиков добраться было практически невозможно — они примащивались на маленьких неровностях, уступах и в расщелинах вертикальных склонов. Но мы были вполне удовлетворены гнездами чаек, расположенных на горизонтальных площадках верхушек скал. Многие сотни птиц поднимали отчаянный галдеж и десятками пикировали на нас, защищая свои гнезда. Но мы не разбойничали и никогда не забирали всех яиц из гнезда, а лишь одно из двух-трех. Чайки невелики — размером тела не более сороки, но их яйца, зеленые, с серыми крапинками, не меньше куриных. Разумеется, чайки не ставили штампа с датой на каждом яйце, поэтому многие оказывались изрядно насиженными.

В конце лета, в августе, в водах Земли Франца-Иосифа первой появилась та же зверобойная шхуна «Смольный» с капитаном Апполоновым, которая прошлой осенью последней их покинула.

Иван Дмитриевич попросил Апполонова перевезти нас с Володей и весь состав полярной станции Ф. И. Балабина в бухту Тихую. По окончании Международного полярного года станцию на острове Рудольфа предполагалось временно законсервировать.

Апполонов согласился, и мы спешно начали готовиться к отправке. Личное имущество было невелико, а неиспользованное продовольствие, горючее, основную аппаратуру, радиостанцию и сам домик нужно было подготовить к консервации так, чтобы он не превратился в подобие барака Фиала, а был готов в любое время принять новую смену.

В солнечный погожий день мы заметили на юго-западе шхуну, огибающую остров Карла-Александра. Она не могла подойти к берегу у самой станции — на протяжении полукилометра от берега поверхность воды была забита крупными льдинами, принесенными ветром. Поэтому Балабин послал меня встретить судно примерно в километре к западу от станции, где чистая вода подходила к припаю.

С волнением смотрел я на плавно приближающееся судно. Оттуда раздавались приветственные возгласы, гудела сирена, кто-то из промышленников узнал меня. Махали шапками. Вот забурлила вода у кормы — шхуна дала задний ход, чтобы погасить инерцию, и остановилась, покачиваясь на слабой волне, в 10–15 метрах. Между нами колыхалось несколько небольших льдин.

— Держи конец, парень, закрепишь на берегу.

Тонкий линь с грузом на конце полетел ко мне, Но не долетев, упал на одну из льдин.

— Погоди, еще раз брошу.

— Не надо — возьму.

Примерившись, прыгнул на одну льдину, потом на другую, — она резко накренилась, и с размаху я ухнул в воду. Отфыркиваясь, поплыл к шхуне. Уцепился за быстро сброшенный штормтрап и вскарабкался на борт. Смущенный такой нелепой встречи с первыми людьми, прибывшими с Большой Земли, обильно поливая палубу вытекающей из одежды водой, но стараясь показать, что все это дело плевое, я начал толковать капитану, как мы собираемся грузиться.

— Да ну тебя к лешему, сообразим. Ребята, тащи его вниз, переоденьте, пусть сушится.

С хохотом и прибаутками моряки потянули меня в кубрик, помогли скинуть одежду, дали полотенце.

— Держи — глотни и запей, — кто-то протянул стакан спирту и стакан с водой.

Но тут я не оправдал ожидания — вылил спирт на себя и начал крепко растираться.

— Ты что добро портишь!

— Ничего, он правильно делает, давай еще. Сто грамм тебе хватит?

— Хватит.

Протянули еще полстакана. Выпив и одев чье-то сухое белье, я завалился на койку и крепко уснул. Погрузка прошла без меня.

Приятно было после продолжительного отсутствия вернуться домой и встретиться с товарищами в бухте Тихой. Начались взаимные рассказы.

Иван Дмитриевич поручил мне сделать доклад о работе, проделанной в походе и на острове Рудольфа. Я узнал, что и другие наши сотрудники — Леоныч, Иван Дмитриевич с Шольцем и даже Б. Ф. Архангельский — выходили на полевые работы. Леонид Иванович обследовал птичьи базары на нескольких соседних островах, собрал образцы мхов и иной скудной растительности. Борис Федорович провел контрольный прием нескольких радиостанций на льду вдали от островов, чтобы установить, не влияют ли местные условия — рельеф, горные породы — на прием радиоволн разных диапазонов. Шольцу необходимо было установить степень идентичности подмеченного им в бухте Тихой «океанского» характера суточных вариаций градиента электрического поля в атмосфере тому, что наблюдается на льду вдали от островов.

Иван Дмитриевич принимал участие в некоторых походах и, естественно, не мог не сопровождать Шольца, чувствуя за него особую ответственность.

Надо сказать, что нам было интересно следить за изменениями и развитием взглядов немецкого ученого. Поначалу он, войдя в наш коллектив, полностью разделял его большие труды, маленькие радости и развлечения, но вместе с тем подчеркивал свою решительную непричастность к каким-либо политическим течениям и избегал разговоров на политические темы. Иван Дмитриевич предупредил всех, чтобы и мы ни в коем случае не пытались навязывать Шольцу свои взгляды.

Далее Шольца, видимо, всерьез заинтересовало положение науки в нашей стране, отношение Советской власти к науке и к ученым. Огромное уважение и доверие к науке и ее представителям, поддержка и помощь им со стороны партии и правительства, о чем он, по-видимому, слышал и раньше, но, скорее всего, считал просто коммунистической пропагандой — все это конкретно проявлялось на его глазах. Он понимал, конечно, что Папанин не только начальник полярной станции, но значительный уже и в ту пору партийный работник и государственный деятель. Иоахим все чаще стал сам затрагивать вопросы политического характера, интересовался государственным руководством экономикой страны, планированием народного хозяйства, развитием науки.

И вот в этот процесс постепенного политического воспитания Шольца ворвался фашистский переворот и захват власти Гитлером в Германии. Никто не мешал Иоахиму слушать немецкие радиостанции, и, естественно, он жадно внимал всем известиям со своей родины.

Радиоволны разносили геббельсовскую пропаганду по всему миру: Германия вновь становится сильной державой, порван унижавший ее Версальский договор, разворачиваются какие-то грандиозные работы, создается армия — и все это в интересах простых людей! Шольц был патриотом Германии и не мог видеть отсюда того, что там действительно происходило.

Пропаганда, и прежде всего ее псевдопатриотический, великогерманский аспект, явно действовала на него. Складывающаяся в стране ситуация, как ее представляла гитлеровская радиопропаганда, начинала ему нравиться. Он понимал также всю глубину противоречий между коммунизмом и фашизмом, всю глубину пропасти, разделившей сейчас наши страны. Это было ему неприятно. Он всячески старался показать, что, несмотря ни на что, он наш друг и товарищ в этом маленьком мирке обсерватории.

И опять же мы, следуя советам Ивана Дмитриевича, хотя и не скрывали своего отрицательного мнения о фашизме, никак не персонифицировали его в Иоахиме, поддерживали с ним прежние дружеские отношения.

Так было до прихода корабля. За нами пришел «Таймыр» — прославленный ледокольный пароход, прошедший еще в 1913–1915 годах вместе с однотипным судном «Вайгач» Северо-Восточный проход — нынешний Северный морской путь — с востока на запад в экспедиции Вилькицкого.

Мы с радостью читали письма родных и товарищей, газеты и журналы, с удовольствием предвкушали возвращение на Большую Землю. Все, за исключением Шольца.

Просмотрев кипу присланных ему немецких газет и журналов и огромное число писем от друзей и знакомых, он в течение суток совершенно изменился.

Вместо скрытого удовлетворения его лицо выражало полное недоумение и растерянность. Он начинал, только еще начинал понимать, что происходит в Германии в действительности.

«Оставайся, Иоахим, у нас, жену тебе найдем (Шольц не был женат), вот такую дивчину», — Папанин обрисовывал руками формы, которые должны были соблазнить немца. Шутки шутками, но Иван Дмитриевич всерьез советовал ему остаться в Советском Союзе. Он брал на себя все связанные с этим хлопоты. Шольц заколебался.

Он колебался и в Ленинграде, куда мы прибыли, чтобы отчитаться в Арктическом институте. И наконец решил: «Я должен поехать домой и повидать мать. Попробую уговорить ее переехать сюда. Если она согласится, то обязательно вернусь в СССР с нею. Если нет — пока не могу сказать, как поступлю.» Так он сказал Ивану Дмитриевичу.

Папанин признал его решение вполне резонным. Шольц уехал.

Одно за другим Арктический институт слал письма Шольцу в Потсдамскую обсерваторию, что под Берлином, с просьбой прислать статью о результатах исследований на Земле Франца-Иосифа для напечатания в Трудах института. Примерно через год рукопись пришла, без всякого письма. А потом, в 1935 или 1936 году, не помню точно, в Арктический институт пришла краткая открытка от имени того самого Wissеntschaftlichе Gеsеlschaft, которое в свое время просило предоставить немецкому ученому место для работы на Земле Франца-Иосифа. Ее содержание я помню хорошо:

«Сообщаем Вам, что д-р Иоахим Шольц умер в результате увечий, полученных им на Земле Франца-Иосифа».

Вот так.

Вспоминаю еще один день — 10 мая 1945 года. Вчера я был в Берлине, в Берлине еще горящем, дымящемся. Объятия, поцелуи, веселый шум, стрельба в воздух из всех видов оружия.

Вот он, Рейхстаг, на колоннах которого пишут, по праву пишут, свои имена наши солдаты и офицеры. Вот здание канцелярии, огромный кабинет Гитлера со знаменитым глобусом в углу. Не буду продолжать. День Победы в Берлине описан крупнейшими нашими писателями, и не мне добавлять что-нибудь к этому.

А сегодня нахожусь в Потсдаме, в известной всему миру Потсдамской геофизической обсерватории. Мне, начальнику Гидрометеорологической службы Советской Армии, надлежит как можно скорее восстановить работу метеорологических станций на занятой нашими войсками территории Германии. Это нужно и для наших частей, и для функционирования германской экономики. Нам же придется помогать ее восстановлению.

Здесь центр немецкой Wеttеrdiеnstе — службы погоды. В зале собраны перепуганные, растерянные сотрудники обсерватории во главе с директором — престарелым профессором Зюрингом. Конечно, не все. Кто-то уже успел убежать — в зону оккупации западных войск или вообще куда глаза глядят.

Объясняю, что бояться им нечего. Мы будем выявлять и наказывать только военных преступников, а никого другого не обидим. Предлагаю работать вместе с нашей воинской метеорологической службой. Объясняю, какая наша часть позаботится о снабжении их продовольствием. Все согласны, все кивают головами.

— Господин директор, не знаете ли, где находится аппаратура наших Одесской и Керченской метеорологических обсерваторий, увезенная гитлеровскими войсками?

— Нет, нет, не знаю.

Через несколько часов жалкие остатки этой аппаратуры наши ребята нашли в одном из складов. Ну ладно, это мелочь.

Теперь нужно прояснить судьбу Шольца.

— Есть здесь господин Альбрехт? — Это друг и коллега Шольца, о котором я знаю по рассказам Иоахима.

— Я здесь, — подходит человек лет сорока с рукой на перевязи.

— Ранены?

— Ранен, в последние дни боев, был мобилизован в ополчение.

— Что знаете о Шольце?

— Он уехал куда-то отсюда в 1934 году, с тех пор я его не видел.

— А мать?

— Умерла вскоре после его отъезда.

Все ясно. Погиб Иоахим в каком-нибудь концлагере. Сказалось на нем наше воспитание.

— Будете с нами работать?

— Буду.

Дальше он объясняет, над чем работал в последнее время и чем интересуется. Я знаю по его статьям, что он квалифицированный специалист.

Обманул он нас — убежал через полгода в западную зону оккупации. Потом скитался по разным странам. В 1969 году я случайно нашел его следы в Австралии, где он работал последние годы своей жизни в одной из лабораторий на очень скромном посту. В ГДР ему наверняка было бы много лучше.

Ну, а со мною что же было дальше — осенью 1933 года? Конечно, в первый же вечер после приезда я позвонил Ане, и вскоре мы встретились у одного из мостов через канал Грибоедова, где в аналогичных ситуациях встречались десятки тысяч подобных пар.

Не помню, было ли у меня приличное пальто вообще или просто я хотел пофорсить (хотя первые «хиппи», у которых я мог бы найти понимание, появились только через тридцать лет), но на мне была брезентовая куртка, та самая, которую я носил в походах и на работе на Земле Франца-Иосифа.

А примерно через три недели справили свадьбу. Она выглядела совсем не так, как принято сейчас. Не было никакого обширного, вообще никакого застолья, не было хлопанья пробок и криков «горько». В то время в среде нашей молодежи считалось, что брак — дело сугубо личное и выставлять его напоказ десяткам людей просто неприлично.

Зашел я за Аней в комнату в коммунальной квартире, где она жила со своей мамой (с нею мы уже познакомились и понравились друг другу), взял небольшой чемодан, — в котором уместились все ее вещи и приданое (не шутите — там была одна настоящая серебряная столовая ложка), и поехали мы на трамвае ко мне — в комнату площадью ровно восемь квадратных метров также в коммунальной квартире. Даже не пришло в голову такси взять (а они уже были), хотя деньги у меня (уже у нас) после зимовки имелись очень немалые, — просто не в обычае это для нас было. В этой комнате и прожили — очень хорошо прожили — около четырех лет.

А наука? Наука также не страдала. Уладив эти свои первоочередные дела, взялся за науку. Основным результатом наших с Виктором Сторожко работ были туго зажатые между хорошо выструганными досками кипы широких полос фотобумаги, на которой фиксировались вариации магнитного поля. И разные таблицы и записи, необходимые для их корректировки и использования.

Но это была лишь маленькая частица огромного материала, необходимого для исследования свойств переменного магнитного поля Земли. Для анализа надо было иметь данные всех обсерваторий. Поэтому эти ленты были сфотографированы на кинопленке и пошли по всем научным институтам мира, в обмен на подобные же материалы с их стороны. В сущности, ради этого и был организован Международный полярный год.

Получив полный набор всех материалов, многие ученые в различных странах в течение долгих лет проводили исследования, в результате которых выяснялся механизм колебаний магнитного поля, свойства магнитных бурь, их связь с явлениями на Солнце и многое другое. У нас этими исследованиями занялись мои старшие товарищи — А. П. Никольский, М. Е. Острекин, Н. В. Пушков, С. И. Исаев и многие другие. Меня такая работа не прельщала. Я занялся приведением в порядок и анализом тех измерений, которые сделал дополнительно по своей инициативе во время походов.

Астрономические измерения координат, и полуинструментальная съемка, проводимая в походах, позволили внести исправления в карту архипелага Земли Франца-Иосифа. После проверки в картографическом отделе Арктического института они были признаны заслуживающими внимания, и заведующий отделом профессор Константин Алексеевич Салищев (и ныне здравствующий) посоветовал подготовить статью для публикации в изданиях института. Это была моя первая полностью самостоятельная научная работа. На схемах были показаны изменения в очертаниях Земли Вильчека и других островов. Открытые нами островки Октябрята впервые заняли свое место на карте, перечень астрономических пунктов с описаниями мест их расположения должен был послужить дальнейшему изучению архипелага.

Магнитные определения послужили темой второй статьи. Они дали неплохое представление о магнитном поле этого района. Измерения склонения послужили для практических целей — в то время не только суда, но и самолеты ориентировались по магнитному компасу. Основной научный интерес представляло сопоставление данных наших измерений с измерениями, проведенными предыдущими экспедициями. Они позволяли рассчитать «вековой ход» — постепенные изменения магнитного поля, по-разному протекающие в различных районах Земли.

Эту статью представил в печать мой руководитель еще по университету известный магнитолог профессор Николай Владимирович Розе.

Разумеется, я очень гордился этими статьями. Еще бы — нашел («открыл!») какие-то острова, сравнил свои наблюдения с наблюдениями известных ученых. Визе и Федоров, Каньи и Федоров, Петерс и Федоров — как же не гордиться этим!

А тут подошла весна 1934 года и вновь открылись дороги к берегам арктических морей, по следам великих путешественников, по нехоженым путям.

Пролив Вилькицкого

На темном, полированного дерева обеденном столе в кают-компании ледокольного парохода «А. Сибиряков» Аня раскатывает скалкой, выравнивает тонкие листы свинца, как тесто для лапши. Я режу его большими ножницами на узкие полоски. Тут же прохаживается Юрий Константинович Хлебников — молодой сухощавый энергичный человек. Он совсем недавно назначен капитаном этого корабля — раньше несколько лет плавал старшим помощником у знаменитого полярного капитана В. И. Воронина.

Он явно не одобряет нашего занятия. Разве можно тащить в уют и строгую чистоту кают-компании этот металл, которому место в мастерской?

— А из запасных листов обшивки нашего парохода вам не понадобится такую же лапшу делать?

— Что вы, Юрий Константинович, мы же очень осторожно, мы картон подложили, а другого такого удобного места на корабле нет. Женя, не зацепи полировку, — это я кладу очередной рулон свинца на стол.

Капитану неудобно спорить с молодой женщиной (меня он в данном случае игнорирует), да и Папанин вечно твердит: «Чтоб наука не страдала». И Юрий Константинович смиряется.

Разгар лета, солнце ярко светит, тихо, корабль неподвижен — он в очередной раз застрял во льду в Карском море, но ненадолго. Лед не такой уж мощный, и мы постепенно продвигаемся к проливу Вилькицкого. Скоро подойдем к мысу Челюскин, тогда начнется аврал — выгрузка, строительство и будет не до свинца. А высоковольтную батарею хотелось бы иметь скорее. Ее-то мы и делаем.

В журнале «Радиолюбитель» (был такой в 30-х годах) был описан способ изготовления анодной батареи для радиоприемников. Ряд пробирок укреплен вертикально в стойке. Согнутая пополам тонкая полоска свинца опускается концами в две соседние пробирки. Заливается раствор серной кислоты, и теперь остается только «формовать» — заряжать и разряжать этот аккумулятор. Постепенно пластинки приобретают нужные свойства и емкость аккумулятора возрастает. Нам достаточно совсем небольшой емкости, ток мы потреблять не будем. Нам нужно стабильное напряжение в 2000 вольт. Его мы подадим на проволоку, подвешенную на изоляторах на небольшой высоте над землей. К ней будут притягиваться ионы, в частности заряженные молекулы радона — газа, называемого также эманацией радия — одного из продуктов его распада. Он постоянно образуется в земле и поступает через почву в воздух. Концентрация радона в воздухе зависит от содержания радиоактивных веществ в поверхностном слое Земли в данном районе и меняется в связи с метеорологическими условиями.

Изучение этого явления — часть нашей с Аней программы работ. В общем программа сходна с той, которую мы с Виктором Сторожко проводили на Земле Франца-Иосифа.

Магнитные наблюдения здесь начнутся впервые. Нам предстоит построить магнитный павильон — его брусчатые стены, медные гвозди и скобы, как и детали других домов, идут на ледоколе «Ермак» и грузовом судне «Байкал» вслед за нами — «Сибиряков» не может поднять всего груза. Конечно, я взялся и за дополнительную работу — магнитную съемку на Таймырском полуострове и надеюсь попутно исправить карты. Наблюдения за полярными сияниями тоже являются нашим делом.

В целом намеченная работа обсерватории, которую мы будем создавать на мысе Челюскин, шире, чем на Земле Франца-Иосифа. Та была сформирована исходя главным образом из чисто научных, познавательных соображений, представляя собой часть программы Второго Международного полярного года. Здесь основной целью является изучение района пролива Вилькицкого — середины и самой узкой, в прямом и переносном смысле, части Северного морского пути. Здесь дольше всего держится лед, и от того, каков он, зависит пропускная способность всей трассы. Нам предстоит серьезное изучение этого пролива, прежде всего его гидрологического режима, течений, распределения температур, свойств льда. Для этого в наш состав включен гидролог В. П. Мелешко. Ему будет помогать Яша Либин. Виктор Сторожко тоже здесь, но он не у меня, а в штате мастерской, он — механик.

Программа метеорологических наблюдений и радиозондирования та же, что и на Земле Франца-Иосифа. Уже наладилось промышленное производство радиозондов, и наш аэролог Саша Томашевич не так дрожит над каждым прибором, как дрожал Исай Гутерман. Его сейчас нет с нами, он и А. Касаткин продолжают учебу в Московском гидрометеорологическом институте. Нет и Шольца. Исследования явлений атмосферного электричества будет вести Виктор Иванович Герасименко — из Главной геофизической обсерватории.

Нет с нами Леоныча и Володи Кунашева. А вот Федор Никифорович — дядя Федя — здесь. Здесь и Александр Павлович Соловьев — мы с ним прожили три месяца на острове Рудольфа.

Всего нас 32 человека. Ситуация сходная с той, что была на Земле Франца-Иосифа. На месте небольшой построенной два года назад полярной станции нам предстоит организовать крупную обсерваторию с мощным радиоцентром.

На кораблях к нам идут два самолета: двухместный биплан Р-5, на колесах, которые могут быть заменены лыжами или поплавками, и два маленьких У-2 (позже их стали называть По-2). Этот тип самолета, как известно, существовал рекордно долгое время, с успехом участвовал в Великой Отечественной войне и, проработав около 30 лет, лишь в 50-х годах был снят с вооружения. В наш коллектив вошел целый летный отряд — два летчика: Воробьев и Прахов, инженер Шипов, штурман Ковалев и два механика, Вася Латыгин и Ваня Ожогин.

И еще одна новинка — на палубе, прикрытые брезентом, крепко принайтовлены два небольших танка-амфибии на гусеничном ходу. Вооружение, разумеется, снято. Папанин выпросил их в армии — хочет попробовать в арктических условиях в качестве вездеходов.

Есть и танкист — опытный механик и водитель танков Николай Мартынов, молодой крепкий парень. Его также сманил в экспедицию Папанин, выпросив разрешение у военного начальства. Николай очень доволен — ему хочется посмотреть новые места, попробовать свою технику в новых условиях.

В общем технически мы значительно богаче, чем были два года тому назад, и это неслучайно. Еще не прошло и полутора лет со времени Постановления Совета Народных Комиссаров СССР о создании Главного управления Северного морского пути, а деятельность этой организации проявляется во многом. Спешно расширяется старый порт на острове Диксон, в котором мы недавно побывали, — строятся причалы, монтируются краны. Мощность радиостанции Диксона значительно увеличена, поставлена новая аппаратура. Поднялись новые высокие мачты. Северо-Восточный проход на наших глазах превращается в Северный морской путь. 13 февраля этого, 1934-го, года у выхода в Берингов пролив затонул раздавленный льдами пароход «Челюскин» — это была вторая попытка пройти Северный морской путь в одну навигацию. На этот раз не специальным ледокольным кораблем, а обычным грузовым судном.

Но эта катастрофа не отпугнула советских полярников. Невольный дрейф высадившихся на лед экипажа и пассажиров корабля во главе с О. Ю. Шмидтом, их спасение летчиками — ставшими первыми семью Героями Советского Союза, — вошли героической страницей в историю освоения Арктики, да и в историю нашей страны в целом. А сейчас, летом того же, 1934-го года, уже несколько кораблей идет Северным морским путем и с запада на восток, и с востока на запад. Идут ледокольные пароходы, идут грузовые суда с усиленным креплением корпуса. Идут первые грузы — с запада в бухту Тикси в устье Лены, с востока в Колыму, Яну и Индигирку.

Этим летом на островах и по берегу материка строится несколько полярных станций.

Наш «А. Сибиряков» к середине августа пробил себе путь во льду к мысу Челюскин. Он знаком всем по карте — этот мыс, находящийся на северной оконечности Таймырского полуострова. Береговая линия Евразийского континента здесь как бы перегибается — с западной стороны она шла к мысу Челюскин в общем на северо-восток, а подойдя к этой самой северной своей точке, меняет общее направление на юго-восточное.

Вот он, мыс, нанесенный на карту штурманом Семеном Челюскиным, помощником начальника одного из отрядов Великой Северной экспедиции Харитона Лаптева. Небольшой выступ невысокого каменистого берега. Снег обтаял на черных камнях мыса.

9 мая 1742 года Семен Челюскин вышел сюда с востока после трудного похода вдоль восточного берега Таймырского полуострова. «Здесь берег высоты средней, приярый. Около оного льды гладкие и торосов нет. Здесь именован мною оный мыс „Восточный Северный мыс“», — так записал он в свой бортжурнал. Дальше, как отметил Челюскин, берег поворачивает «от запада к югу».

Сейчас на мысе Челюскин виден каменный гурий, сложенный участниками экспедиции Амундсена на «Мод», проходившей здесь в 1919 году.

К востоку от мыса Челюскин открывается небольшой залив, в средней его части на берегу видны два домика полярной станции, мачты антенны. Берег постепенно повышается в сторону материка, и где-то вдали едва заметны невысокие горы.

Мы с И. Д. Папаниным, Ю. К. Хлебниковым и В. П. Мелешко стоим на мостике корабля.

Корабль продвигается, расталкивая плавающие льдины. Но от суши нас отделяет широкое — около километра — пространство льда, удерживаемого стоящей на мели «стамухой» — небольшим айсбергом.

— Припай нам не прорубить, Иван Дмитриевич, — говорит Хлебников. — Может быть, подождем несколько дней? Обещают ветер с юга, он оторвет и вынесет лед.

— Нам ждать нельзя, Юрий Константинович. Василий Павлович, — обращается Папанин к гидрологу, — возьми Яшу Либина и еще несколько ребят и сейчас же на лед — долбите лунки, измеряйте толщину, ищите дорогу получше: будем выгружаться на припай. Так даже проще будет, чем в шлюпки.

— А если во время выгрузки оторвет?

— Ничего! Смотреть будем. Конечно, сразу отвозить надо все на берег, на льду не оставлять, сани сделаем.

Через несколько часов дорога проверена, лед толстый — около метра. Через две трещины налажены мосты. Плотники сколачивают грубые тяжелые сани.

Весь наш состав разбит на три смены — 8 часов работы, 8 отдыха. Женщины — Аня и Галина Кирилловна — отправлены на кухню, помогать поварам. Живем пока на корабле.

Выгрузка идет споро. На льду вырастают штабеля досок, ящиков. Но до берега километр. Тракторов в то время на полярных станциях еще не было. Ребята с грустью поглядывают на быстро накапливающийся груз.

— Не горюй, братва, — Коля-танкист принимает на лед опускаемый на двух стрелах первый танк. — Сейчас заведу, потащит.

Действительно, завел, прицепил на крюк сани и поволок сразу тонны две груза к берегу.

— Женя, собирай бригаду — разгружать на берегу, смотри укладывай аккуратно — чтоб под снегом не потерять, одно к одному.

Пошел, закрутился обычный аврал. Два авиамеханика, один летчик и танкист Попеременно садились за рычаги машин, и на руках нам почти ничего таскать не приходилось. Ну, а разгрузки, погрузки и строительных работ хватало с лихвой на всех. Штабеля ящиков вырастали на берегу у существующего и будущего складов. А бревна и доски оттаскивали сразу к местам построек.

Строились два жилых дома, радиостанция с мастерской, большой склад и магнитный павильон. Павильон, как и полагается, во избежание помех воздвигался в 300 метрах к востоку от поселка.

Строители кострами прогревали верхний слой каменистой почвы, выкапывали неглубокие ямы и складывали в них кирпичные столбики — опору под балки, на которых держалось здание. Между полом здания и поверхностью почвы оставляли свободное пространство, чтобы тепло от дома не прогревало вечной мерзлоты.

Быстро складывали сруб из заранее подогнанных и пронумерованных бревен и конопатили его снаружи. А изнутри конопатили мы сами — будущие жильцы домов. Понимали, что хорошая конопатка сохранит тепло зимой.

Со свойственным ему размахом и стремлением как можно лучше обеспечить научную работу Иван Дмитриевич добился того, что нашей обсерватории выделили достаточное количество материалов. Старый дощатый домик, построенный предыдущей сменой, мы превратили в столовую с большим залом. Там же размещались большая и удобная кухня, а в маленьких отдельных комнатах жили повар, рабочий и завхоз. Новые дома получились просторные, удобные, теплые. Широкий коридор по оси дома — по сторонам жилые комнаты и лаборатории. Пол застлан линолеумом. Топки печек выходят в коридор. По обоим торцам дома тамбуры, выходы и уборные.

Было достаточно места и для лабораторий, и для жилья. Люди жили по двое в просторных комнатах. У нас с Аней была жилая комната и рядом лаборатория, где размещалась аппаратура для измерения радиоактивности воздуха, вместе с той самой аккумуляторной батареей на 2000 вольт, походные магнитные приборы, справочники, приспособления для обработки лент магнитографов и т. п.

Кроме того, у нас был магнитный павильон. «Павильон» не очень подходящее название — оно ассоциируется с каким-то легким сооружением вроде беседки. Здесь было построено точно такое же основательное бревенчатое здание, как и на Земле Франца-Иосифа. И конопатку его стен, и всю внутреннюю отделку выполнили мы с Аней сами. Около входа была устроена дощатая загородка без крыши, куда свалили несколько тонн угля — запас на весь год. Мы сами поддерживали по возможности ровную температуру в павильоне, где размещались регистраторы магнитного поля и приборы для контрольных измерений.

Поглощенные тяжелой работой, мы обращали мало внимания на окружающее. Я не заметил, например, прихода «Литке». А этот ледорез (в отличие от ледокола он не наползает на лед, давя его своей тяжестью, а, обладая очень крепким форштевнем, раскалывает льдины и раздвигает их) совершал замечательный рейс — первый проход по Северному морскому пути с востока на запад в течение одной навигации.

Он подошел к нам 22 августа и пробыл у мыса Челюскин несколько часов. Руководитель экспедиции В. Ю. Визе и некоторые сотрудники, в том числе П. П. Ширшов, заходили на нашу станцию, виделись с И. Д. Папаниным, но я так с ними и не встретился.

Наконец к октябрю основные строительные работы были закончены. «А. Сибиряков» с бригадой сезонных рабочих ушел. Мы с Аней и другие научные сотрудники в основном занимались внутренним оборудованием лабораторий, выверкой приборов.

Летчики выбрали место для взлетно-посадочной полосы с западной стороны образовавшегося поселка — для наших самолетов полоса требовалась совсем небольшая — и начали сборку самолетов.

Появилось время осмотреть окрестности. Наиболее заметной точкой в районе станции был, естественно, сам мыс Челюскин и каменный гурий, поставленный на его оконечности экспедицией Амундсена.

Мы не раз подходили к нему. Повернувшись к югу и припоминая карту, начинаешь как-то физически ощущать огромное пространство простирающегося почти до экватора колоссального Евроазиатского материка. А на севере, за проливом Вилькицкого, нависает обширный, доходящий до 83° с. ш. архипелаг Северная Земля, только что обследованный экспедицией Г. А. Ушакова.

И снова вспоминается малоизвестная героическая работа Великой Северной экспедиции. Двести лет тому назад ее восемь отрядов прошли многие тысячи километров по побережью Северного Ледовитого океана, описали впадающие в него реки, собрали первый достоверный материал о природе огромнейшего края.

Начиная с Петра I, многие дальновидные государственные деятели России неоднократно рассматривали проекты такой экспедиции. Она была утверждена в 1732 году во главе с В. Берингом, помощниками которого были А. И. Чириков и М. П. Шпанберг.

В страшный для русского народа период царствования немки Анны Иоанновны — видимо, наиболее вздорной, жестокой и глупой бабы среди всех российских императриц, — огромный, растянувшийся на сотни верст обоз Великой Северной экспедиции тронулся из Петербурга в Москву и далее — в Сибирь.

Вряд ли справедливо, что столь большая честь приписывается ее начальнику Витусу Берингу, жестокому, сухому и, по-видимому, не очень способному руководителю, именем которого названы море, пролив и остров, где он нашел свою могилу.

Но в составе экспедиции, насчитывавшей 977 человек, было множество талантливых молодых флотских офицеров, воспитанных еще на петровских традициях.

Вероятно, с большой радостью уезжали они в неведомые края из постылой столицы с ее беспутным императорским двором, взаимными доносами, пытками, полным пренебрежением государственными интересами. Дмитрий Овцын, Дмитрий и Харитон Лаптевы, Семен Челюскин, Василий Прончищев с женой Марьюшкой, Минин, Стерлегов и многие-многие другие храбрые, способные и умелые парни.

Из восьми отрядов пять работали на северном побережье и три на берегах Дальнего Востока.

Многие месяцы проходили, пока отряды — сначала на лошадях, затем сплавом по рекам, на оленях — лишь добирались к исходным пунктам своей работы. Из устьев великих сибирских рек они выходили на утлых суденышках в океан. Прокладывали на картах очертания берега. Искали путь из одной реки в другую — от Печоры до Оби, от Оби до Енисея, между Енисеем и Леной, из Лены в Колыму и т. д.

Самым тяжелым участком были здешние места — северная часть Таймырского полуострова. С запада от устья Енисея сюда стремился штурман Ф. А. Минин на боте «Обь-Почталион». В 1738 году он добрался до мыса Двухмедвежьего — на западном берегу Таймырского полуострова на широте 73°14′. Пройти морем дальше он так и не смог.

С востока к Таймыру продвигался Ленско-Хатангский отряд Великой Северной экспедиции — его начальником был лейтенант Василий Прончищев; в отряде состояли штурман Семен Челюскин, лейтенант Дмитрий Лаптев и 50 человек команды. С ними была и жена Василия — Мария Прончищева.

В их распоряжении было судно «Якутск» длиною 21 метр, шириною 4,6 метра и осадкой 2,1 метра — я привожу эти данные для того, чтобы показать, с какими средствами наши предшественники выполняли огромную, поистине героическую работу.

Летом 1736 года «Якутск», выйдя из Оленека, добрался до Хатанги и далее пошел вдоль восточного берега Хатангского залива на север. Ему удалось пройти до 77°29′. Северная оконечность Таймырского полуострова, как мы теперь знаем, была уже совсем близка, но льды не позволили двигаться дальше. В экипаже судна было много больных, в числе их и сам Прончищев. 19 августа 1736 года корабль повернул на юг. На этом обратном пути скончался В. Прончищев, а через несколько дней умерла и его жена М. Прончищева.

Начальником отряда был назначен Харитон Лаптев. В 1739 году на том же боте «Якутск» он пошел вдоль восточного берега Таймыра и, с большими трудностями достигнув острова Самуила, прошел проливом между этим островом и материком. Этот пролив ныне носит имя Харитона Лаптева.

Крайней северной точки материка достиг отряд С. Челюскина. В апреле 1742 года с двумя солдатами и тремя каюрами-тавгийцами он отправился вдоль восточного берега Таймырского полуострова к северу. По пути он встретил много пустовавших охотничьих избушек и стойбищ. Значит, люди здесь промышляли издавна. 6 мая Челюскин достиг мыса, который сейчас называется мыс Зари, — на северном побережье Таймыра.

Вероятно, Челюскин предположил, что этот красивый обрывистый мыс и является крайней северной точкой континента. Именно здесь он определил астрономический пункт. Начиналась пурга, и окрестности видны были плохо. Но когда пурга закончилась, он разглядел, что в нескольких километрах к северо-западу берег выступает в море еще одним мысом.

Челюскин с товарищами сейчас же отправились туда и обнаружили, что именно здесь находится самая северная точка континента (около 77°43′). Здесь они и поставили свой деревянный знак. Отсюда вся группа, уже сильно измученная, пошла на юго-запад в Усть-Таймырское зимовье.

Таким образом, потребовалось шесть лет — с 1736 по 1742 — упорной работы двух отрядов Великой Северной экспедиции, чтобы ценою многих жертв и лишений положить на карту весь Таймырский полуостров и найти его северную оконечность.

А это была лишь небольшая часть работы всей экспедиции. Она развернулась по всему северному и восточному побережью России. Такие же небольшие отряды и группы, возглавляемые молодыми флотскими офицерами, скудно снаряженные, упорно преодолевая колоссальные трудности, шли вперед и вперед, составляя карту и собирая первые достоверные сведения о природе огромной, едва ведомой в то время территории северо-востока Азии и значительной территории Северо-Западной Америки.

История географии знает немало великих открытий — достижение Америки Колумбом, плавание Магеллана, путешествия Ливингстона в Африке или Пржевальского в Азии. Походы к полюсу. Но все это были отдельные, пусть и крупные, экспедиции.

Великая Северная экспедиция была огромным комплексом исследований, организованным по единому плану государственным делом, обеспечившим быстрое — в течение 10 лет — обследование огромнейшего пространства. Оно было необходимо для того, чтобы реально представить себе облик земель, недавно присоединенных к России в результате смелых походов казаков, купцов, переселявшихся в новые свободные края крестьян.

Великая Северная экспедиция ждет еще своего воплощения в литературе.

После Челюскина мыс его имени долго не посещался исследователями, хотя охотники из местных племен, вероятно, не раз подходили к нему.

Лишь в 1878 году к мысу Челюскин подошли пароходы «Вега» и «Лена» шведско-русской экспедиции Норденшельда.

Часто эту экспедицию, без достаточных к тому оснований, считают только шведской. Между тем она была предпринята при поддержке русского правительства, и в ее организации активно участвовали представители торговых и научных кругов России. Средства на экспедицию были предоставлены А. М. Сибиряковым, шведским предпринимателем О. Диксоном и шведским королем Оскаром. В состав экспедиции был включен русский ученый и офицер О. Нордквист.

Целью экспедиции было выяснить возможности плавания Северным морским путем в устья сибирских рек и насквозь — от Скандинавии до Берингова пролива.

Корабли экспедиции уже 7 августа подошли к устью Енисея, 19 августа прошли мыс Челюскин, а 28 августа достигли устья Лены. Далее ледовые условия оказались трудными, и 29 сентября 1878 года в 200 километрах от Берингова пролива, вблизи Колючинской губы, «Вега» встала на зимовку. На следующий год — 18 июля — она освободилась ото льда и уже через два дня по чистой воде прошла Берингов пролив.

Экспедиция Норденшельда выполнила большой объем исследований и значительно исправила карту побережья. Как и можно было предполагать, основные исправления заключались в передвижке береговых линий к востоку или к западу. Участникам Великой Северной экспедиции, с неимоверными лишениями пробиравшимся в эти места, было гораздо труднее определить долготу, чем членам экспедиции Норденшельда, совсем недавно проверившим свои хронометры и содержавшим их в спокойных условиях плавания на благоустроенном судне. И все-таки самого главного в этом районе Норденшельд не заметил. Он прошел морем мимо мыса Челюскин, но не понял, что проходит проливом. Высокий гористый южный берег Северной Земли был в тумане.

Русское правительство высоко оценило заслуги Норденшельда, наградило его орденами, но не спешило использовать практически результаты его плавания.

Прошло более 20 лет, прежде чем следующее судно появилось у мыса Челюскин. Это была яхта «Заря» русской полярной научной экспедиции под командой Э. В. Толля. В отличие от многих других русских полярных экспедиций, она была снаряжена хорошо. Яхта, переделанная из китобойного судна, имела водоизмещение свыше 400 тонн и наряду с парусным вооружением обладала двигателем, имевшим мощность более 200 л. с.

Экспедицию поддержали Академия наук и многие известные ученые и общественные деятели того времени.

Толль мечтал найти и обследовать Землю Санникова. В то время — в конце прошлого и начале нынешнего века — в Ледовитом океане числилось несколько виденных кем-то издали, но необследованных земель: Земля Петермана — к северу от острова Рудольфа Земли Франца-Иосифа, Земля Санникова — к северу от Новосибирских островов и Земля Андреева — к северу от острова Врангеля.

Их видели серьезные и заслуживающие уважения люди, а в конце концов на их месте находили только море. Теперь мы знаем, что в Ледовитом океане дрейфуют так называемые ледяные острова — большие плоские айсберги поперечником несколько километров. Возможно, что они и обманывали некоторых путешественников.

Толль твердо верил в существование Земли Санникова и намеревался ее достичь. Вместе с этим в программу экспедиции было включено изучение еще очень плохо обследованного Таймырского полуострова.

Летом 1900 года «Заря» прошла Карское море, миновала остров Диксон и стала на свою первую зимовку у западного берега Таймырского полуострова, в бухте Колин Арчер, на 76°08′ с. ш. и 95° в. д. Осенью 1900 года участники экспедиции обследовали берег в этом районе, прошли до Гафнер-фиорда.

…«Вышел», «пошел» — как легко это писать. И как трудно себе представить сейчас — чем были в действительности такие походы по дрейфующим льдам.

…В августе 1901 года «Заря» освободилась ото льда и пошла на восток. 19 августа остановилась у мыса Челюскин, затем пошла в море Лаптевых. Мечтая найти гипотетическую Землю Санникова, Толль, так же как и Норденшельд, не заметил, что проходит проливом, что в нескольких десятках километров слева лежит огромный архипелаг, открытие которого полностью оправдало бы всю его экспедицию и принесло ей мировую известность.

Еще одну зимовку «Заря» провела у Новосибирских островов. Отсюда, отчаявшись пробиться к северу на судне, Толль летом 1902 года вышел с небольшой группой по льду на остров Беннетта, чтобы оттуда попытаться пройти к Земле Санникова. Однако выйти с острова Беннетта на север уже не хватало сил. Толль пошел обратно на Новосибирские острова и в октябре 1902 года погиб в пути.

Шесть-семь человек волокут на себе тяжелые сани, на которых укреплены лодки. В лодках палатки, продовольствие, все необходимое в пути. Через 10–15 километров, а то и чаще им встречаются разводья. Нужно спускать лодки, грузить на них сани, переплывать разводья и вновь вытаскивать лодки на лед, вновь перегружать все имущество, вновь тянуть сани через гряды торосов, проваливаясь в трещины, попадая в воду. И так день за днем, неделя за неделей.

Люди шли, стремясь к выбранной цели, а дрейф льда тащил их в сторону или обратно, и не раз, проведя очередные астрономические измерения, они убеждались в том, что труд нескольких дней напрасен и все нужно повторить сначала. И никто о них ничего не знал, никто ничем не мог им помочь.

Когда шли, спасаясь от верной гибели, шли к земле, к людям — это был очень тяжелый и опасный труд, который был по плечу только смелым, мужественным людям. А когда шли вперед, в неизвестный простор океана, ради научных исследований — это был подвиг. Я прошел так с товарищами не больше 50 километров, но понимаю, что значит пройти 500 или 1000.

Сейчас группы молодых ребят — например экспедиция Шпаро — ходят так, таща груз на себе. И это требует большого мужества и выносливости. Но у них радиосвязь, они знают, что им всегда будет оказана помощь…

Следующие корабли появились у мыса Челюскин в 1913 году — это были русские корабли, однотипные ледокольные пароходы «Таймыр» и «Вайгач», специально построенные для организованной в 1910 году Гидрографической экспедиции Северного Ледовитого океана. Не столько призывы ученых и промышленников, сколько разгром японцами эскадры адмирала Рождественского побудил царское правительство всерьез взяться за изучение Северного морского пути с целью использования его для переброски русских военных кораблей вдоль своего побережья между западным и восточным театрами военных действий.

Базой экспедиции был определен Владивосток.

Не скорейший проход Северным морским путем, а тщательная опись берега, установка гидрографических знаков, определение глубин и другие гидрографические исследования составляли задачу экспедиции.

В первое плавание «Таймыр» и «Вайгач» отправились летом 1913 года под командой Б. П. Вилькицкого. 19 августа суда подошли с востока к мысу Челюскин, но тут наткнулись на непроходимый лед. Тогда они решили попытаться обойти этот ледовый массив и продвинулись на север. Здесь они открыли остров Малый Таймыр, а 21 августа увидели красивый гористый берег какой-то земли. 22 августа высадились на землю — это, как оказалось впоследствии, была юго-восточная оконечность большого острова Северной Земли (Большевик).

Суда Вилькицкого прошли на север, описывая восточный берег неведомой земли, до широты 81°07′. Здесь лед опять преградил им путь. Корабли вернулись на юг и нашли небольшой остров, названный по имени увидевшего его врача экспедиции — Старокадомского.

Теперь стало ясно, что мыс Челюскин находится на южном берегу пролива — которому было присвоено имя Вилькицкого. Северный берег пролива образован вновь открытой землей.

Лед все еще преграждал путь в пролив, и экспедиция вернулась обратно.

В следующем, 1914-м, году «Таймыр» и «Вайгач» вновь отправились в плавание. На этот раз они обошли с севера Новосибирские острова, миновали мыс Челюскин и в сентябре достигли залива Толля — на северо-западном побережье Таймырского полуострова. Здесь им пришлось стать на зимовку. При этом они оказались на расстоянии около 15 километров друг от друга. На кораблях уже были радиостанции, и они сообщались друг с другом, а однажды установили связь с зимовавшим примерно в 300 километрах от них судном «Эклипс», а через него с мощной радиостанцией в Югорском Шаре и дальше — с Петербургом.

Зимой 1914-15 года умерли двое участников экспедиции — лейтенант Жохов и кочегар Ладоничев. Их похоронили на вершине высокого мыса, названного Могильным. Тут же поставили железный геодезический знак. У подножия мыса лейтенант Евгенов — впоследствии известный советский полярный исследователь — соорудил склад продовольствия, уложив консервы, галеты, муку, керосин и прочее в большой ящик из-под гидросамолета, который имелся в экспедиции (самолет сломался еще при первой пробе в водах Дальнего Востока). Весной 1915 года участники экспедиции обследовали ближайшие участки берега и, в частности, впервые нанесли на карту Гафнер-фиорд на всем его протяжении. Мы еще пройдем по их следам.

В июле 1915 года суда высвободились изо льда и 3 сентября прибыли в Архангельск.

8 сентября 1918 года мыс Челюскин миновала норвежская шхуна «Мод», построенная по типу нансеновского «Фрама». На ней шла экспедиция под руководством Амундсена. Он хотел повторить дрейф «Фрама», но так, чтобы пройти через район полюса. Он считал, что для этого ему нужно войти в паковый лед восточнее того места, где вошел Нансен.

В 20 километрах к востоку от мыса Челюскин, там, где берег начинает уходить на юго-восток, Амундсен был вынужден остановиться на зимовку в небольшой бухте, названной им бухтой Мод. Все члены экспедиции жили на судне, однако на берегу была построена примитивная хижина, поставлен столб, отметивший пункт астрономических и магнитных наблюдений, и устроена метеоплощадка.

Весной 1919 года норвежцы совершили несколько недалеких поездок — пересекли пролив Вилькицкого и вышли на остров Малый Таймыр, посетили остров Старокадомского, где провели измерения земного магнитного поля, и, конечно, побывали на мысе Челюскин.

Амундсен приобрел вполне заслуженную славу и уважение во всем мире, но нельзя считать разумным и правильным разрушение им знаков, оставленных предыдущими экспедициями. Он пишет, что «старый испытанный обычай полярных путешественников сообщаться между собою извещениями, вложенными в специально построенные для этой цели знаки, очевидно, не соблюдался русскими… поэтому я отдал распоряжение впредь разобранные знаки, в которых не обнаружилось каких-либо записок, не восстанавливать…» Так норвежцы разрушили каменные гурии, поставленные на мысе Челюскин экспедициями Толля и Вилькицкого.

Норвежцы соорудили на мысе Челюскин тот знак, который и сейчас стоит там. Наверху его был укреплен медный шар с запиской. Шар находится сейчас в Музее Арктики и Антарктики в Ленинграде.

Походом «Мод» можно закончить историю первого этапа исследования Северо-Восточного прохода.

Полтора века прошло между походом к мысу Челюскин первых русских, пока неведомых, мореходов и открытиями Великой Северной экспедиции. Более века отделяет подвиг Семена Челюскина от последующих походов к мысу его имени.

А потом все чаще и чаще проходили здесь экспедиции — в большинстве русские. В тяжелых, иногда неимоверно тяжелых условиях работали наши предшественники на севере Таймыра. Рисковали жизнью и нередко погибали. Их дела вошли в историю. Их героическим трудом добыты первые достоверные сведения об этом крае. Мы еще будем находить их следы. Но теперь сюда идут уже не редкие путешественники.

С первых же лет своего существования Советское правительство обратило серьезное внимание на изучение и освоение северных окраин и вовлечение живущих там небольших народностей в общую жизнь страны. Наступление на Север шло и с материка — по рекам — и с моря. В конце 20-х годов начали систематическую работу специальные экспедиции — и с запада, и с востока.

Западная — Карская — экспедиция вела освоение морского пути с запада на восток, обеспечивая транспортировку грузов в Обь и Енисей. Восточная — от Берингова пролива, на Колыму и Лену.

В период Второго Международного полярного года несколько экспедиций одновременно работало по всей трассе Северного морского пути. Были построены новые полярные станции.

«Сибиряков», совершая в 1932 году первое сквозное плавание Северным морским путем в течение одной навигации, прошел гораздо севернее мыса Челюскин, впервые обогнув Северную Землю с севера. В этом же году ледокольный пароход «Русанов» привез на мыс Челюскин первую смену полярной станции. В период строительства станции экспедиция, возглавлившаяся профессором Р. Л. Самойловичем, провела гидрологические исследования в проливе Вилькицкого. В это же время другая экспедиция на историческом «Таймыре» вела опись берегов Западного Таймыра и гидрографические исследования в восточной части Карского моря.

С 1933 года Советский Союз широко развернул работы по изучению и освоению Северного морского пути.

Жизнь закипела по всему побережью. И в 1933, и 1934 годах все имеющиеся ледокольные пароходы работали в арктических морях. Вновь организованное Гидрографическое управление Главного управления Северного морского пути оборудовало небольшие промысловые суда, приспособленные для плавания во льдах, для работ по обследованию и нанесению на карту береговой линии, промеров глубин, поисков удобных фарватеров и мест для стоянок, установки маяков и створных знаков. Кое-где уже начиналась аэрофотосъемка с самолетов.

Теперь уже только в специальных исторических исследованиях, которые были опубликованы через несколько лет, да в служебных отчетах организаций Главсевморпути можно найти сведения о работе каждой из этого множества экспедиций, поисковых партий, о перелетах самолетов только что родившейся полярной авиации.

Мы были третьей сменой на мысе Челюскин и оказались здесь как раз в начале бурного развития исследовательской деятельности по всему побережью. На нас возлагалась немаловажная доля в этой общей работе.

С тех пор как было установлено, что море у мыса Челюскин — неширокий пролив, стало ясно, что здесь находится один из наиболее трудных участков Северного морского пути — может быть, и самый критический. Гидрологические исследования в проливе в летнее время уже были начаты экспедиционными кораблями.

Нам предстояло провести их в течение всего года, предстояло собрать достоверные данные о явлениях в атмосфере, о дрейфе и характере льда, о магнитных явлениях, о прохождении радиоволн — обо всем комплексе развертывающихся здесь геофизических процессов. Наша мощная радиостанция входила в организуемую систему радиолиний, обеспечивающих весь Север. Главная тянулась вдоль побережья, от нее отходили ответвления на юг — к Свердловску, Красноярску, Якутску и Иркутску, Хабаровску.

К концу сентября основные строительные работы были завершены и у нас, и на других станциях. Закончилась работа летних экспедиций, и корабли ушли со всей трассы Северного морского пути. Лишь огоньки полярных станций, редкой цепью протянувшихся через громадное пространство Советской Арктики, показывали, что жизнь здесь не замерла, что научный дозор внимательно следит за всеми явлениями природы.

Тяжелое происшествие

В начале октября закончилась наладка и корректировка приборов, все наблюдения были развернуты по полной программе. Аня хорошо освоила новые для нее магнитные наблюдения и могла сама выполнять все стандартные измерения, входившие в наши обязанности. Тогда я стал подумывать о походе. Основываясь на опыте работы в бухте Тихой, я просил Папанина организовать хотя бы небольшой — километров на пятьдесят — выход на несколько дней, чтобы опробовать экспедиционную технику и оценить пространственную неоднородность магнитного поля.

— Аню не боишься оставить?

— Что вы, Иван Дмитриевич, работой она овладела, со всеми товарищами отношения хорошие, в магнитный павильон собаки провожают.

— Да я шучу — она у тебя молодец, такой можно гордиться.

Действительно, я был очень доволен и горд Анюткой. Умная и тактичная, она, как и Галина Кирилловна, сразу нашла верный товарищеский тон в отношениях со всем — гораздо более пестрым, чем на Земле Франца-Иосифа, — коллективом станции. Все относились к ней дружелюбно, уважали за то, что знает свое дело, не белоручка, никогда не капризничает, всегда готова помочь товарищу. Ухаживать сколько-нибудь серьезно — никто не пытался. «Мы же знаем, — сказал ей в порыве откровенности один из товарищей, — что Женя вам все равно больше всех нравится — что же нам тут делать».

Ну, а с Яковом Либиным, Виктором Сторожко, Иваном Дмитриевичем и Галиной Кирилловной нас связывала уже старая дружба.

Я не зря сказал Ивану Дмитриевичу о собаках. Ходить в магнитный павильон ночью — примерно за 300 метров — небезопасно. Медведей в то время в этом районе было вполне достаточно.

Ане часто приходилось ходить одной. Конечно, наган всегда был при ней и стрелять из него она уже научилась. Но гораздо более верную охрану обеспечивали собаки. Аня никогда не боялась собак и всегда обращалась с ними по-хорошему, дружила с ними. И они это отлично поняли и оценили. Обычно они сидели на привязи. Уходя от дома, Аня отцепляла двух-трех псов, и те с радостным визгом и лаем провожали ее в павильон или в любое другое место и терпеливо дежурили там, пока она не пойдет обратно. Это была самая лучшая и надежная охрана. Собаки полностью исключали неожиданное нападение медведя.

Мы с Иваном Дмитриевичем рассудили, что первый выход стоит сделать на вездеходе-танке — тундра уже замерзла, озера покрылись достаточно толстым льдом, а слой снега был еще невелик.

Решили пойти километров на пятьдесят — семьдесят к юго-западу.

— Вот погоди, летчики закончат подготовку самолетов, посмотрим с воздуха, а потом пойдем.

А на следующий день возле столовой мне повстречался командир нашего летного отряда В. М. Воробьев:

— Ну, Женя, собирайся — сейчас пойдем посмотрим маршрут. Папанин велел тебя взять.

Мне лететь! Это же первый полет в моей жизни. Конечно, я понимал, что самолеты сюда привезли именно для того, чтобы на них летать, и что когда-то и мне доведется полететь.

Но сейчас это было так неожиданно, что я буквально обалдел от радости. Воробьев — небольшого роста, коренастый человек. Он уже пожилой, по нашим понятиям, — ему лет 40 с лишним. Это один из первых советских летчиков — летал еще в гражданскую войну. В своем отряде, да и во всем нашем коллективе он пользуется огромным уважением за отличное знание своего дела, за доброту и спокойствие, за неизменно доброжелательное отношение к людям. Он прекрасно понимает мое состояние.

— Когда полетим? — постарался я спросить по возможности спокойным голосом.

— Да если можешь, то сейчас — минут через десять. Ты оденься потеплее, чтобы не продуло. Вот возьми шлем и очки, я тебе захватил, — Воробьев добродушно смотрит на меня, ободряюще улыбается.

Я мигом помчался домой одеться и захватить карту. В дверях столкнулся с Аней и Галиной Кирилловной.

— Ты что?

— Да вот, в воздух пойду — маршрут посмотреть, — я опять старался выглядеть спокойным, и опять это не вышло. Обе женщины улыбнулись.

Треск мотора и стремительный обжигающий ветер. Маленький козырек хорошо защищает, но за ним ничего не видно, высовываюсь за борт, черт с ним с ветром, смотрю во все глаза.

Круто кренится площадка станции. Мы набираем над ней высоту — около 500 метров и, помахав крыльями, уходим на юго-запад. Справа в нескольких километрах — берег моря, но мне надо фиксировать то, что под нами. А что под нами? Представление о масштабах утеряно. То ли это холмы, то ли пригорки. Прикрытые снегом ложа ручьев или речек? Постепенно, очень постепенно начинаю соображать и как-то ориентироваться.

И все же местность проходит подо мной слишком быстро, чтобы я успевал отметить на карте примечательные пункты. Убедился лишь в одном — на нашем будущем маршруте нет крупных оврагов и больших холмов. Озера и лагуны замерзли и покрыты чистым белым снегом. На тонком льду снег сероватый.

Минут через сорок садимся. Все еще волнуясь, я докладываю Ивану Дмитриевичу, что серьезных препятствий по пути нет.

— Э, да ты, видно, в первый раз летал, значит, «воздушное крещение», с тебя приходится, — весело шумят ребята летного отряда, оттаскивая самолет к месту крепления.

Только к вечеру я очухался от всех ощущений, связанных с полетом, и рассказал Ане, как это хорошо, удобно и просто, как это замечательно — летать. А на следующий день мы с Иваном Дмитриевичем и водителем-танкистом Николаем уходим по маршруту. Захватили с собой одного пса. Это громадная, кудлатая кавказская овчарка Чуркин.

Сначала он бежит по гусеничной колее, проложенной гудящим танком, затем устает, просится на борт. Здесь тоже все время крутится — не хочет сидеть на холодном металле. Подстелили ему чехол — успокоился.

Николай сидит за рычагами — местность ему видна только в узкое окошечко. А мы с Иваном Дмитриевичем в кухлянках стоим на сидениях, высунувшись по пояс из люка. Танк бежит, по нашим понятиям, очень быстро — километров двадцать пять — тридцать в час, покачивается на неровностях. Но недолго. Попав на незаметную ложбинку, куда нанесло много снега, ложится на брюхо. Гусеницы буксуют. Узковаты они, чтобы по снегу ходить. Приходится брать лопаты, выгребать из-под танка снег. Катимся дальше, осторожнее выбираем путь. Но все же через каждые 5–6 километров попадаем на глубокий снег и копаем.

А вот большое озеро. Снега на льду почти нет. Мчимся по озеру во весь дух, о возможных проталинах не думаем.

Отойдя примерно на 20 километров, останавливаемся. Я делаю магнитные измерения. Сейчас я не применяю магнитного теодолита — слишком он тяжел и громоздок да и работать с ним долго, а точность в здешних условиях излишняя. Взял два прибора: морской котелок и прибор, предназначенный для грубых измерений в районах сильных магнитных аномалий, — магнитометр Тиберг — Таллена. Сейчас пробую оба.

«Котелок» сконструирован на основе чувствительного и точного корабельного компаса. Картушка устанавливается по направлению магнитного меридиана. Специальный визир позволяет определить направление на солнце, азимут которого нужно рассчитать. Горизонтальная и вертикальная составляющие магнитного поля определяются по отклонению картушки под действием постоянного магнита, укрепляемого на специальной рейке возле котелка. Горизонтальная — по отклонению от меридиана всей картушки, вертикальная — по отклонению специальных магнитиков, могущих поворачиваться в картушке на вертикальной оси.

Магнитометр Тиберг — Таллена — по существу, горный компас. Его можно ставить и горизонтально, и вертикально. Его стрелка показывает в этих позициях соответственно направление магнитного меридиана и направление вектора магнитного поля в вертикальной плоскости, то есть наклонение.

Горизонтальная составляющая поля определяется также по отклонению стрелки от меридиана под действием специального дополнительного магнита.

Оба прибора я приспособил к установке на одной и той же треноге. Работать с ними гораздо проще, чем с магнитным теодолитом. На измерения обоими хватает 20–25 минут. Наблюдения на этом маршруте должны показать, достаточно ли они чувствительны и точны для работы в здешних условиях.

Останавливаемся на ночлег примерно в 50 километрах от станции. Разбиваем палатку, на пол стелим оленьи шкуры. Громко гудит примус. Варим кашу, разогреваем мясные котлеты, взятые в дорогу с кухни.

Но Николаю приходится ночевать в танке и время от времени запускать мотор, чтобы он не остыл. Охлаждение мотора водяное, и слить воду мы не решаемся — на разогрев воды утром и запуск холодного мотора уйдет много времени.

За ужином обсуждаем первый опыт применения своего нового «вездехода». Осенью, пока нет глубокого снега, на нем ездить можно, хотя и сейчас он частенько увязает. А зимой и весной не пойдет. Летом по тундре тоже не пойдет — хотя он может плавать, но гусеницы для болотистой топкой местности узковаты. Придется ограничиться использованием его для местных перевозок. На разгрузке и строительстве обе машины оправдали себя полностью.

На следующий день прошли еще около 20 километров к юго-западу, затем повернули обратно, но не по прежней дороге, а примерно в 10 километрах восточнее. По пути сделали несколько магнитных измерений. Нашел, что котелок является вполне подходящим прибором, а магнитометр Тиберг — Таллена слишком груб.

Вечером остановились на возвышенности — примерно в 15 километрах от станции. Решили переночевать здесь, чтобы не являться на станцию ночью. Только что начали готовить ужин, как послышался треск мотора — с востока шел наш маленький самолет У-2. Мы замахали ему руками, вышли все трое, чтобы показать, что все у нас в порядке. Но самолет, сделав над нами два круга на малой высоте, вдруг снизился, коснулся лыжами земли и, пробежав около ста метров, подпрыгивая на неровностях снега, остановился. Тут из него вылезла одна фигура в кухлянке.

— Да это Шипов, ребята, — действительно это был бортинженер.

Удерживая самолет за крыло, он помог Воробьеву развернуться и подрулить к палатке. Воробьев перевел мотор на малые обороты, вылез сам, и вот оба они, довольные, обнимаются с нами.

— Мы вылетели посмотреть, в порядке ли вы, сразу заметили ваш лагерь и вот — явились в гости. Хочешь, Дмитрич, возьму тебя или Женю, а здесь оставлю Шилова?

— Нет, Женя у нас путь прокладывает, а я тоже не хочу с братками разлучаться, к обеду завтра придем, а вы, ребята, кофейку выпейте да двигайтесь домой, чтобы засветло успеть.

— Ну ладно, коли так, кофейку выпьем, а обратно тут лететь минут семь-восемь — дорога знакомая, так что ты, Дмитрич, не беспокойся.

Оба, не снимая толстых кухлянок, заползают в палатку, выпивают по чашке кофе и снова вместе залезают в самолет.

Я впервые чувствую доступность нашей маленькой авиации, ее пригодность для повседневного участия в экспедиционных работах. Сейчас Воробьев вылетел, разыскал наш лагерь, чтобы снабдить всем, чем нужно, забрать кого нужно и через считанные минуты или часы — дома. Вот он — совсем домашний, маленький темно-зеленый биплан, кажущийся почти черным на фоне красного закатного неба. Воробьев дал газ посильнее, мы с Николаем развернули машину за крылья, поставили в нужном направлении, пробежали несколько шагов. Включив полные обороты и обдав нас стремительным вихрем снежной пыли, Воробьев круто поднимает самолет в небо и быстро скрывается в направлении станции.

Мы долго обсуждали этот визит; прикидывали, насколько упростится теперь наша экспедиционная работа, как далеко мы протянем свои весенние маршруты.

Заснули и хорошо выспались…

…— А где Воробьев и Шипов? — тревожно спрашивают собравшиеся вокруг товарищи.

— Что, разве они не вернулись?

— Нет. Мы думали, — может быть, Воробьев сел у вас да не смог мотора завести или лыжу повредил.

Сделав небольшой переход, мы только что съехали на танке в середину поселка в самом лучшем настроении. Погода отличная — ясно, тихо, легкий морозец. И вот такая новость.

— Беда, ребята, искать надо — видимо, вчера Воробьев в сумерках станцию пролетел, сел где-нибудь, может быть, повредил машину при посадке. Где Прахов?

— Здесь я, Иван Дмитриевич, — говорит второй летчик. — Р-пять с утра готовим, еще полчаса — и можно будет вылетать.

— Ладно, готовься, Константиныч, — полетишь с Праховым на поиски.

— Не беспокойтесь, Иван Дмитриевич, — продолжает Прахов. — У-два такой самолет — где угодно сядет, самое большее лыжу может о какой-нибудь ропак повредить. Воробьев — летчик опытный.

— Ладно, увидим.

Наскоро поев, передаю Анютке приборы и записи, целую ее, встревоженную, одеваюсь потеплее — и быстро на полосу.

Прахов разогревает мотор — дает большие обороты, пропеллер ревет, несколько человек с трудом удерживают самолет за крылья (в то время самолеты тормозов не имели).

Это уже, по тогдашним понятиям, большая машина. Р-5 — в гражданском варианте почтовый самолет, в военном — разведчик и даже средний бомбардировщик! Скорость более 200 км/час — примерно вдвое против У-2. Самолет открытый, двухместный. Я на втором месте — летчика-наблюдателя. Через козырек вижу затылок Прахова. Говорить друг с другом мы не можем. Только записку могу сунуть через отверстие в стенке между нашими кабинами.

Мы договорились так — сначала летим к месту нашей вчерашней стоянки, затем обратно к станции, потом пойдем расширяющимися кругами, имея станцию в центре.

Опять взревел мотор, товарищи, держа за крылья, выводят самолет на полосу и отбегают. Мы взлетаем. Прахов действует по намеченному плану.

Сходили на место вчерашней стоянки, вернулись, прошли первый круг, идем по второму — километрах в пятнадцати от станции. Это мой второй полет в жизни. Еще очень трудно ориентироваться, скорость кажется огромной, но гляжу во все глаза. Вдруг Прахов качает самолет и протягивает руку, показывая что-то впереди справа. Темное пятнышко. Оно на небольшом плоскогорье. На высоте около 100–150 метров над морем к юго-востоку от станции. Вокруг холмы. Снижаясь, подходим. Да, это он — наш У-2.

Крутыми виражами на небольшой высоте ходит Прахов вокруг У-2. Все видно отчетливо. Конечно, никакой попытки посадки здесь не было. Самолет стоит на передних ребрах крыльев — крылья смяты, но полностью не разрушены. Хвост задран вверх и скошен. А передняя часть? Ее нет. То ли врезалась в снег по вторую кабину, то ли размозжена, вокруг разбросано немного небольших обломков. Людей — ни живых, ни мертвых — не видно, вероятно, они там, внутри.

Еще и еще раз проходим виражами над местом катастрофы. Когда идем низко, горизонт закрывают гряды холмов. Когда поднялись метров на триста — видно станцию. Кажется, она недалеко — километров пятнадцать.

Между У-2 и станцией гряды холмов, увалы.

Направление! Мне нужно направление. Но самолет все время ходит кругами, соответственно и картушка компаса плавно, но быстро поворачивается. Я пытаюсь оценить направление, ориентируясь по береговой линии.

Пошли обратно. И тут Прахов идет не по прямой на станцию, а почти с места закладывает кривую, чтобы скорее выйти на линию снижения к посадочной полосе. Он прав — надо скорее сообщить о виденном.

Садимся.

— Ну что?

— Плохо, Иван Дмитриевич, погибли оба, самолет, по всей видимости, вошел в землю с работающим мотором. Скорее всего Воробьев, считая, что идет над морем и имеет достаточный запас высоты, пробивал облачность.

Кто-то вспоминает, что, действительно, вчера вечером над станцией появилась на короткое время легкая облачность.

— А сесть там можно было?

— Камней многовато, но У-два, вероятно, мог бы сесть, а я не решился.

— Надо посылать партию на нартах. Как, ребята, готовитесь?

— Все готово, Иван Дмитриевич, можно хоть сейчас выходить.

— Ну и хорошо, через полчаса трогайтесь. Константиныч — тебе идти, показывать путь.

Опять я на несколько минут забежал домой, Аня, плача, собрала походную одежду, и вот, во второй половине все еще того же самого длинного и тяжелого дня, наша группа вышла на двух собачьих упряжках.

Я никогда не забуду эти вечер и ночь. Мы быстро шли, держась заданного направления. Пересекали гряды невысоких холмов, обходили крутые выступы скал. По расчету времени к темноте должны были выйти к месту катастрофы. Но я не смог найти самолет.

Мы отвернули влево, затем вправо, возвращались на исходное направление, но все было напрасно. Я знал, что направление засечено мною недостаточно точно, но полагал, что, придя в район катастрофы, мы найдем какую-нибудь горку, откуда будет видно хотя бы на 2–3 километра вокруг. Но не тут-то было. Проклятые низкие гряды холмов окружали нас со всех сторон, все похожие одна на другую, все закрывали горизонт. Ни одной высокой точки, откуда можно было бы осмотреться вокруг.

С приходом темноты остановились, раскинули две палатки — нас было шестеро, — молча прилегли отдохнуть. Всем было тяжело. Но я особенно мучился. Что если Воробьев и Шипов не погибли сразу, а вот сейчас умирают, не дождавшись нашей помощи? Это мой долг — их найти. А я не справился, заплутался среди этих чертовых холмов.

Утром решили вернуться, чтобы еще раз отметить место катастрофы с самолета. Так и сделали. Прахов снова вылетел, и когда он кружился над У-2, я тщательно засек направление с площадки на крыше дома. Новая партия вышла с собаками.

Я чувствовал себя опозоренным, почти ответственным за гибель людей. Но Иван Дмитриевич и все товарищи, отлично понимая мое состояние, не упрекнули меня ни одним словом.

К ночи группа вернулась.

Мелешко и Ковалев пришли раньше. Неверными шагами — только что сойдя с лыж, — Василий ступал по гладкому линолеуму коридора. У своей двери он стащил через голову верхнюю брезентовую рубашку и, слегка потрусив, нацепил на гвоздь. Снег, вытрушенный на пол, быстро таял. Печи громко гудели — ветер крепчал, и тяга была хорошая.

— Ну как, сразу? — кочергой я распахнул раскаленную дверцу печи — оттуда пахнуло жаром. Скривив лицо от боли, Василий выдергивал из бороды ледяные кусочки. Он с силой бросил сосульку на пол.

— Конечно. Ты знаешь — эти тросики, черт бы их драл, замучили нас. Ничего их не берет, едва перепилили. Хвост-то нужно было отнять, чтобы туда добраться. Воробьева едва собрали, а Шипов разбил голову о переднюю кромку кабины — он почти цел.

Скрипнув дверью, вышел из комнаты Саша Томашевич. Заложив руки за спину, прислонился спиной к печке — слушал.

Я присел на корточки, бил кочергой жаркую груду спекшегося шлака.

— Далеко они?

— Нет, мы ушли вперед от бухты. Темнеет, не видно ни черта, надо им отсюда сигналы давать. Минут через двадцать будут.

Торопливые шаги в тамбуре. В расстегнутом полушубке, слегка заснеженный, быстро входит Иван Дмитриевич, за ним — длинная фигура Ковалева.

— Сейчас дам, обожди, — это он Ковалеву. — Товарищи, — громко окликает Иван Дмитриевич, чтобы было слышно во всех комнатах, — одевайтесь, выходите, будем встречать тела. Василий Павлович, дернешь с дороги рюмку?

— Ладно.

— Ну, пошли, — быстро ныряет в дверь за начальником Ковалев, неторопливо идет Мелешко.

— Что же, Саша, будем собираться, — короткой лопаткой я подцепил в ящике, бросил в топку новую порцию угля и поднялся.

В нашей комнате полумрак. Лампа под абажуром освещает только стол. Аня торопливыми движениями натягивает полушубок. Когда она поднимает голову, чтобы заправить под воротник длинные уши шапки, видно, как блестят мокрые глаза.

Молча мы одеваемся. Выходим. От нашего дома к магнитному павильону тянутся провода освещения. При ветре они вибрируют, их унылый гул слышен везде.

Визжит пружина входной двери, хлопает дверь, один за другим выходят люди наружу. Яркий электрический фонарь с крыши хорошо освещает площадку перед домом. Снег уже сгладил неровный каменистый грунт. Шелестя ползут струйки поземки, откладывая миниатюрные сугробы. Рядом желтоватый ствол радиомачты уходит высоко вверх, часто шлепает по нему фал.

— Построиться, — командует Иван Дмитриевич. Медленно вытягивается длинная шеренга людей перед стеной дома, Замирает. Громко гудят оттяжки мачт. У Латыгина и Иванова факелы — консервные банки на палках. В банках горит керосин. Ветер треплет, обрывает коптящее пламя. Отсветы мечутся по снегу.

Из домика радиостанции выбежал человек — кажется, это Виктор. Подняв вверх руку с большим пистолетом, он стреляет ракетой. Высоко в черное безлунное небо взлетает зеленый огонь. Обождав минуту, Виктор снова стреляет. Опадая красиво рассыпаются цветные брызги.

— Женя, зачем это?

— Чтобы те не плутали.

Снова и снова налетают порывы ветра. Люди переминаются с ноги на ногу, отворачивают лица в сторону от ветра, молчат.

— Смотрите! — Из-за холма с юго-востока взлетает ответный огонек.

Упряжки быстро подходят. Собаки, шестью парами впряженные в длинный цуг, изо всех сил натягивают алычки, они почуяли дом. Уже слышно отрывистое тявканье. Они прошли по долинке, ограничивающей поселок с востока, и сейчас поднимаются по склону сюда.

— Подь, подь! — хрипло, надсаживаясь кричит Соловьев. — Колдун, Черныш, ну!..

Нарты застряли. Я, еще кто-то срываемся из строя, бежим навстречу. Внизу в темноте под уклоном сгрудились собаки. С силой дергает тяжелые нарты, кричит на собак уставший Соловьев. Сзади подходит вторая упряжка.

Хватаю за ошейник передового, «подь, подь» — мы втроем втягиваем упряжку наверх.

Вторые нарты с хода выбираются сами.

— Смирно!

Неподвижны перед строем две нарты. Тяжело дышат загнанные псы, некоторые ложатся.

Туго притянуты к саням тщательно завернутые в перкаль длинные предметы. Метель забивает снежной пылью складки материи.

Воробьев и Шипов вернулись на станцию…

На следующий день мы их хоронили.

До земли приминая гусеницами снег, медленно ползет танк-вездеход. На прицепе за ним громыхает по выступающим камням большая телега. На ее дощатом помосте укреплены два гроба, покрытые красным полотнищем. По четыре в ряд мы идем за телегой.

Проходим мимо взлетно-посадочной полосы, где стоят два самолета — Р-5 и оставшийся У-2, идем к западу на мыс Челюскин.

Здесь уже подготовлена — взрывом выбита в окаменевшей мерзлоте — могила. Небольшой траурный митинг. Залп. Вот и появились первые жертвы освоения Таймырского полуострова в наше время…

Тяжело началась для нас зима. Мы искренне любили и уважали обоих погибших товарищей, и вместе с тем мы понимали, что Арктика преподала нам еще один урок, показала, что шутить с ней нельзя. Понимали и то, что теперь возможности нашего летного отряда сильно убавились. Летчик остался один, и страховать его некому.

Но дело не стояло. Все сотрудники нашей станции напряженно трудились. Те из нас, кто работал раньше с Иваном Дмитриевичем Папаниным, не могли себе представить иного положения дел. Новые товарищи постепенно подчинились этому ритму.

Коллектив у нас был в общем хороший, но все же не тот, что на Земле Франца-Иосифа. В столовой уже не стояли графины с коньяком и водкой. Спиртное держалось под строгой охраной и помимо праздничных дней выдавалось в особых случаях Иваном Дмитриевичем.

И все потому, что в коллективе оказался один алкоголик. Это был отличный парень, добрый и мужественный, крепкий физически, охотно бравшийся за любую работу. Но его всегда тянуло выпить, а начав, он не мог остановиться, пил до потери сознания.

— Анна Викторовна, нет ли у вас одеколона? Побриться хочу, — обращался он к Ане. Та, на первых порах ничего не подозревая, охотно давала ему флакон. А через пару часов он мог полезть в драку или стрелял из винтовки вдоль коридора в доме. И отнюдь не со зла, не желая причинить кому-либо вред, а просто так — спьяну.

Были и другие озорные ребята.

Однажды повар проснулся ночью от крика в соседней комнате, где жил кухонный рабочий Василий Дмитриевич, интереснейший человек. Ему было тогда около шестидесяти лет. Маленького роста, крепкий, плотно сбитый. Старый моряк, он избороздил все моря и океаны, плавал много лет на судах российского торгового флота.

Вбежав в комнату Василия Дмитриевича и включив свет, повар обнаружил, что железная койка вместе с обитателем комнаты находится высоко под потолком на кровле русской печи, выходившей тыльной частью в эту комнату.

Василий Дмитриевич, проснувшись и спустив ноги с койки, обнаружил, в полной темноте, пустое пространство.

А затащили его во сне на печь вместе с койкой молодые ребята, чтобы добраться до кадки с заквашенным тестом, которое они решили употребить вместо браги, — все-таки бродит и спиртом попахивает.

Василий Дмитриевич отделался легким испугом, а ребята сильной резью в животах.

Но это были лишь мелочи.

Иван Дмитриевич не терпел праздно болтающихся людей, справедливо полагая, что именно праздность чаще всего является причиной ссор, склок и других недоразумений. И он умело создавал такую атмосферу, что любой сотрудник, не имевший в данное время своего прямого дела, сам искал какую-то работу, чтобы не выглядеть бездельником в глазах товарищей.

После того как самолеты были законсервированы на зиму, авиамеханики Вася Латыгин и Ваня полностью включились в работу механической мастерской, а летчик Прахов — как оказалось, работавший когда-то в швейной мастерской — стал умелым закройщиком и старшим мастером в швальне.

В комнате отдыха, там же был и красный уголок, каждый вечер собирались 8-10 человек в свободное от основной работы время и шили экспедиционное снаряжение. Как и на Земле Франца-Иосифа, здесь не было готовых хороших палаток, одежды, спальных мешков — их еще не умела делать и не выпускала наша промышленность.

Все необходимое мы изготовляли сами.

Тут же рассказывались воспоминания, шли дискуссии, обсуждалось то, что делается на Родине, шла просто всякая болтовня.

Аня и Галина Кирилловна, конечно, работали вместе с нами, и само их присутствие обеспечивало пристойное содержание и тон бесед. Вообще нужно сказать, что участие женщин в экспедициях и на зимовках создает хорошую атмосферу, подтягивает ребят, не дает им распускаться — ни в разговорах, ни в быту. Конечно, при том условии, если сами женщины умные и порядочные.

Так и протекала полярная ночь, сходным, в общем, образом, с уже испытанной на Земле Франца-Иосифа. Сходная для всех, но не для меня.

Мы были здесь с Анюткой, и это было для меня, да и для нее, большим счастьем — работать вместе, вместе думать, вместе переживать. Конечно, мы понимали, что являемся предметом зависти для многих других. Однако товарищи наши были действительно хорошими людьми. Завидовать-то завидовали, но дружеских чувств к нам не теряли.

В большом зале столовой каждую неделю проводились беседы на научные темы — выступали поочередно все научные сотрудники и рассказывали о существе и целях исследований, которые они проводят. И шли нормальные политические занятия, которыми руководили секретарь партийной организации В. П. Мелешко и секретарь комсомольской организации Я. С. Либин. Регулярно собирались партийная и комсомольская организации. Киноаппаратов ни у нас, ни на других полярных станциях и в то время еще не было. И никаких особых развлечений не устраивали — разве что торжественные ужины по праздникам.

С ноября круглые сутки солнце ходило уже под горизонтом. В декабре и январе не было даже сумерек, которые обозначали бы полдень. Однако я никогда не испытывал какого-либо угнетения или иного неприятного чувства во время полярной ночи. И не наблюдал его у товарищей. Мы жили в уютных теплых домах, света везде достаточно.

Погулять на воздухе? При луне достаточно светло. Если в тихую погоду отойти на несколько сот метров от поселка за холмы, так, чтобы его не было видно, то оказываешься в какой-то сказочной обстановке.

Невысокие черные скалы. Над ними нависли тяжелые, перегибающиеся через край снежные козырьки, блестит крепкий снег, изборожденный волнами заструг. В лунном свете он имеет сиреневый оттенок. Полная, абсолютная тишина.

А по всему небу полыхает полярное сияние. Понимаешь, что это светится разреженный газ под напором мощного потока атомных частиц, примчавшихся за несколько десятков часов от Солнца. Магнитное поле Земли захватывает этот поток, сначала постепенно поворачивает его, а затем все быстрее и быстрее крутит заряженные частицы вокруг своих силовых линий и затягивает их, как щепочки в водовороте, все ниже и ниже, в атмосферу Арктики и Антарктики, сюда, где силовые линии почти вертикально упираются в области геомагнитных полюсов.

Я знаю, что это колышущееся в небе полотнище имеет гигантские размеры — сотни километров в высоту, тысячи в длину, за несколько секунд оно сворачивается и разворачивается, меняет цвет и форму. Кажется, что в этом колоссальном процессе затрачивается немыслимая энергия. Но это не так.

Там, на высоте в сотни километров, очень мало вещества, и все, что там делается, связано с ничтожной энергией — ничтожной по сравнению с энергией обычного солнечного света. Изумительные по красоте переливающиеся яркие полотнища — призрачны. Через сорок лет орбитальные станции и космические корабли будут свободно, без всякого сопротивления проходить через эти завесы света и перед космонавтами предстанет еще более удивительная, видимая с того же уровня картина их игры.

Многим казалось, что полярное сияние звучит. И действительно, трудно представить себе, что это грандиозное явление, так быстро возбуждающее свечение атмосферы на протяжении тысяч километров, протекает совершенно беззвучно. Однако это так. Полярное сияние не звучит.

Сияния необычайно красивы. Но для нас с Аней это объект наблюдений. На крыше дома устроена площадка, на нее ведет лестница. Между площадкой и нашей лабораторией — телефон. Поочередно один из нас наблюдает и диктует в телефон. Другой записывает:

— Яркая дуга. Левый край азимут 250°, высота 10°, середина азимут 15°, высота верхней границы 35°, нижней 10°, правый край азимут 70°, до горизонта. Цвет — зеленый. Яркость 3 балла.

И так каждые 10 минут. Конечно, не каждый день. Мы вели такое круглосуточное дежурство раз в пять дней. В остальное время подробно описывали сияния только во время сроков метеорологических наблюдений — 4 раза в сутки.

А иногда приходилось работать одному. При ветре лучше то и дело бегать наверх, чем все время стоять на площадке. Как-то Аня сбегала вниз, а Чуркин — тот самый здоровый пес — бросился к ней с самыми лучшими намерениями — приласкаться, но сбил ее с ног и оба покатились по обледенелому склону большого сугроба.

Дня три она старательно прятала от чужих взоров распухший, красный нос.

Интересные результаты дают измерения радиоактивности воздуха, ради которых мы с Аней мастерили аккумулятор на 2000 вольт. В тихую погоду мы замечаем и суточный ход величины радиоактивности воздуха, и связь ее с происхождением находящейся у нас воздушной массы. У той, что пришла с материка, содержание радиоактивных веществ явно больше, чем у пришедшей с моря.

В том, откуда пришла воздушная масса, нам помогают разобраться метеорологи и аэролог. Но во время сильного ветра и метели мы получаем самые невероятные значения радиоактивности. Постепенно, вместе с Виктором Ивановичем Герасименко, разобрались, в чем дело. Во время метели снежинки и мелкая снежная пыль сильно электризуются от взаимного трения частиц. Очень сильно заряженные мельчайшие частицы раздробленных снежинок набирают на себя ионы, в том числе и ионы радона, и вместе с ними оседают на нашу проволоку. Результатам, полученным во время поземки, доверять нельзя.

У Ани в запасе есть еще одна, контрольная, методика определения радона, она более сложная и медленная. Атмосферный воздух просачивается через воду, в которую переходит радон. Вода выпаривается, и измеряется радиоактивность получившегося осадка.

Порядочное время отнимают заботы о магнитных измерениях — не только сами измерения, но и непрерывное поддержание по возможности стабильной температуры в магнитном павильоне.

Так же заняты и другие научные работники.

Хозяйственных работ у нас здесь меньше, чем на Земле Франца-Иосифа, — есть двое специальных «разнорабочих» для помощи повару. Ну, а забота о чистоте, включая и чистку уборных, отопление — конечно, общее дело. В общем, никто не скучает.

Нередко приходят медведи. И каждый раз это событие долго и оживленно обсуждается. А сама охота — точно такая же, как и на Земле Франца-Иосифа. Первым сигналом служит отчаянный лай сидящих на привязи собак. Некоторые срываются с привязи сами, других отвязываем, стараясь, чтобы на зверя бросились не более 4–5 собак. Они с громким лаем несутся вниз на берег, за ними несколько человек, выделенных для стрельбы, и остальные — зрители. В неверном сумеречном свете, часто сквозь снегопад или легкую метель, начинаем различать одну-две белых фигуры, медленно двигающихся к нам.

Собаки кружатся вокруг них, бросаются, отскакивают. Медведь крутится на месте.

Самое главное и трудное — не убить собак, для этого нужны меткость и выдержка. Ими в полной мере обладают лишь двое в нашем коллективе — Иван Дмитриевич и Федор Никифорович (дядя Федя). Но как удержать еще двух-трех ярых стрелков? В одну из таких охот вместе с медведем был убит Чуркин. Этот громадный и храбрый пес не просто делал вид, что бросается на медведя, как другие, но действительно вцепился зверю в загривок и повис на нем.

Всем было жалко пса, а Аня не удержалась от слез — это был ее любимец.

И всю зиму мы готовились к весенним походам. Не раз обсуждали намечаемые маршруты.

Основные походы предстоит совершить мне — для магнитной съемки, определения векового хода земного магнетизма и попутно для уточнения карты — и нашим гидрологам — Мелешко и Либину — для изучения ледового режима пролива Вилькицкого.

Судя по отчетам предыдущих экспедиций, надежно отмечены на местности наблюдения, произведенные экспедицией Амундсена и экспедицией Вилькицкого. На мысе Челюскин сам Семен Челюскин определил склонение и кто-то из экспедиции Норденшельда делал магнитные измерения. Но я уже успел выяснить, что там большая магнитная аномалия местного характера. Поле сильно различается в пунктах, отстоящих друг от друга на десятки метров. А где точно устанавливали приборы эти экспедиции — неизвестно.

Этими обстоятельствами определяются мои первые маршруты — к бухте Мод, где зимовала экспедиция Амундсена, это недалеко, километров тридцать к востоку, затем на остров Старокадомского, где эта же экспедиция сделала магнитные измерения у отмеченного гурием места.

Далее надо пройти по восточному берегу до мыса Могильного, где зимовала экспедиция Вилькицкого и также проводила магнитные наблюдения.

Нужно пересечь несколько раз внутреннюю часть Таймырского полуострова — для целей Генеральной магнитной съемки.

Мелешко и Либину нужно пробить лунки во льду в нескольких местах в проливе Вилькицкого, чтобы измерить толщину льда, глубину, скорость и направление течений в разное время суток. В нескольких пунктах у берегов им предстоит систематически измерять уровень воды, с тем чтобы определить характер приливов и приливных течений.

Все это в пределах возможности.

А еще нас всех привлекает то, что лежит на пределе наших возможностей, — река Таймыра и Таймырское озеро.

В марте день стал уже достаточно большим, морозы несколько ослабли. Пришло время походов.

Санный путь

Днем 10 марта мы с Федором Никифоровичем Зуевым подходим к берегу, где пятнадцать лет назад зимовала шхуна «Мод» экспедиции Амундсена. Мы уже вошли в бухту Мод. Но где же избушка, построенная норвежцами на берегу? Внимательно смотрим. Ага, вот она — из-за мыса показался деревянный шест с черным фанерным кругом наверху, он торчит из какой-то кучи камней.

Подходим вплотную, и останавливаем обе свои упряжки.

— Долго здесь будем?

— Дня два-три, дядя Федя. Давай все снимать с нарт — и в избу.

— Ладно, тогда я собак привяжу.

Это скорее землянка. Она углублена в каменистый грунт примерно на полтора метра. Стены сложены из плоских камней, проложены мхом. Коньком крыши служит толстое бревно плавника. Крыша дощатая, сверху тоже лежат камни и мох. Хорошая плотная дверь. Маленькое оконце под крышей против двери. Все сделано аккуратно. Дверь снаружи была крепко приперта. Снега внутри нет. Пол дощатый. По бокам две широкие койки. У задней, торцевой, стены — лавка. Посредине стол, его столешница из толстых досок чисто выскоблена.

Хотя в последние годы здесь побывали участники многих экспедиций, обстановка сохранилась в основном та, что была при норвежцах. Маленькая керосиновая лампочка — в ее резервуаре осталось немного керосина. Несколько плотничьих инструментов, принадлежащих плотнику Тессему.

А вот и записка от нашего соседа Шерешевского — начальника маленькой полярной станции на островах Комсомольской Правды, примерно в 100 километрах на юго-восток от мыса Челюскин, — она лежит на столе:

«Был здесь, вас не нашел. Сейчас нахожусь в домике, который мы выстроили на мысе Прончищева. До него отсюда примерно два часа езды по хорошей дороге. Приезжайте в гости; есть компот и свежая медвежатина».

Сегодня не поедем. Уже поздно, и мы устали. Завтра сам приедет — собаки у него хорошие.

Он попросил Папанина переслать с нами термометр и некоторые детали для радиостанции. Нужен был и доктор — помочь заболевшему. Мы предлагали нашему доктору, пожилому, грузному человеку, идти с нами, но он не захотел и предпочел самолет. Но… «пароход хорошо, самолет хорошо, а собачки лучше!..» Доктор добрался туда примерно через две недели.

Мы вышли со станции вчера, 9 марта, утром, на двух упряжках. Передовых обученных псов у нас нет, и одному из нас приходится идти впереди. Сюда всего около двадцати километров, но это был первый поход, он всегда очень труден, только дня через два втягиваешься…

Вечером при свете старой лампочки хорошо поужинали. Я рассказал Федору Никифоровичу о печальной судьбе живших здесь осенью 1919 года двух матросов. Они решили уйти домой, не захотели дольше оставаться на шхуне, которой предстояло пробыть в Ледовитом океане еще два-три года. Амундсен согласился их отпустить и передал с ними почту. Тессем и Кнутсен прожили здесь после ухода «Мод» до октября, ждали, пока замерзнут в тундре реки и озера, а в море установится лед. Тогда вышли на юго-запад, чтобы достичь Диксона, где была полярная станция. Путь был очень нелегким — пешком, при начинающейся полярной ночи.

Лучше было бы им подождать весны. Кнутсен умер в дороге, а Тессем не дошел до полярной станции на Диксоне всего несколько километров.

Утром я занялся магнитными измерениями. Амундсен сделал четыре пункта измерений в бухте Мод. Два на берегу возле избушки и два на небольших островках в бухте — на острове Локвуда (там норвежцы поставили гурий) и на острове Фрама. Один столб, недалеко от избушки, мы нашли. Другого не было — придется ставить прибор наугад, а для этого нужно будет сделать определения в нескольких местах, чтобы учесть пространственную неоднородность поля.

Начал с островков. Нашел остров Локвуда — он примерно в 7 километрах.

— Давай, дядя Федя, попробуем поехать туда на собаках, налегке.

— Давай.

После нескольких попыток собаки поняли, что нам нужен островок, темневший вдали, и быстро домчали нас туда по сравнительно гладкому льду. Около 2000 километров прошел я с собаками по проливам Земли Франца-Иосифа и по Таймырской тундре, но ехал на собаках только эти 20 километров — к островам и обратно.

На обоих островках сделал определения в нескольких точках. Федор Никифорович обнаружил следы песцов, медведей и, к нашему общему удивлению, — заячьи следы. До сих пор зайцы нам в здешних местах не попадались.

К вечеру вернулись в избушку. Неугомонный сосед опять побывал здесь. Забрал то, что было ему предназначено, и опять звал в гости.

Но было уже поздно.

На следующее утро Федор Никифорович отправился к соседям, а я провел все наблюдения в районе избушки.

Вечером, когда начало смеркаться и я кончал готовить ужин, послышался лай. Выйдя, увидел быстро мчавшуюся отличную упряжку соседей. Она едва успела затормозить перед избушкой, все собаки спутались, и не менее получаса мы их разбирали.

Приехал Шерешевский с двумя товарищами и вернулся Федор Никифорович, Ужин у меня был готов, и долго мы сидели при слабом свете амундсеновской лампочки, рассказывая друг другу о планах наших экспедиций, об охоте, о собаках.

Обратный путь мы с Федором Никифоровичем сделали в один переход.

Этот первый поход показал, что все наше снаряжение подготовлено неплохо. Можно было планировать и более дальние маршруты.

И вскоре я вышел во второй поход — к острову Старокадомского, лежащему у юго-восточной оконечности Северной Земли. Там также есть пункт наблюдений экспедиции Амундсена — использую его для определения векового хода и сделаю несколько пунктов в проливе и на острове. На этот раз со мной пойдет Виктор Сторожко — его сейчас отпускают из мастерской. Пойдет по этому же маршруту и гидрологическая группа — Василий Мелешко, Яша Либин и Александр Павлович Соловьев. Они будут работать в нескольких точках пролива, измеряя температуру воды и течения на разных глубинах.

В проливе Вилькицкого наверняка много торосов. Хорошо бы с воздуха выбрать наивыгоднейший путь. Мы просим Ивана Дмитриевича послать Прахова в разведку.

Сейчас около −35°, и подготовить самолет не так-то просто. Механики разогревают масло и наливают в застывший мотор, греют мотор снаружи специальными бензиновыми горелками. Прахову предстоит неподвижно сидеть в открытой машине, может быть, два-три часа, и он соответственно одевается — скорее, облачается. Меховая рубаха и штаны, две пары меховых чулок, меховые унты. Поверх всего тяжелая овчинная шуба, подпоясанная ремнем. На лице меховая маска с маленькими отверстиями для глаз. Глаза прикрыты очками-консервами. На руках меховые рукавицы с длинными крагами. Он едва помещается в кабину У-2. Наконец мотор затрещал. Мы качаем самолет за крылья, чтобы стронуть лыжи с места, и, поднимая сверкающую снежную пыль, Прахов взлетает. Через два с половиной часа он возвращается.

Физиономия довольная, хотя и докрасна обожженная, несмотря на маску, морозным ветром.

— Ну как, пройдем на собаках?

— На ягнятах пройдете, — смеется летчик. — Идем в дом. Я пересек пролив два раза и нашел то, что вам нужно. Вот, смотрите, — показывает он карту.

Действительно, как будто по заказу сделанная, тянется полоса ровного льда прямо от нас к юго-восточной оконечности Северной Земли. Видимо, при очередной подвижке льда здесь образовалась трещина, затем лед слегка — на 200–300 метров разошелся, вода замерзла, и пока эта полоса стоит нетронутой.

28 марта мы все пятеро выходим с двумя упряжками вдоль по этой полосе.

На первой остановке я делаю астрономические и магнитные измерения, а тем временем все остальные начинают трудиться над лункой. Толщина льда около полутора метров — долбить нам всем приходится около двух часов, нет пока еще и привычки.

За ужином Соловьев заявляет:

— Больше лунок пробивать не будем, ребята.

— А как?

— Секрет, завтра поймете.

На следующей стоянке, пока мы возились с установкой палаток, он ушел, взяв с собой пару собак. Вернулся через полчаса.

— Ну вот, товарищи, одна готовая лунка есть в полукилометре от нас, другая — в километре, выбирай, Вася, любую.

— Откуда?

— Про нерп вы забыли?

Верно, собаки легко находят отдыхающих на льду нерп и спугивают их. Нерпичья лунка на поверхности льда невелика — сантиметров сорок в диаметре, но ниже расширяется.

Расширить входное отверстие — пустое дело. Все гидрологические приборы отлично туда проходят. Трос, отклоняемый течением, не заклинивается благодаря расширению лунки книзу.

— Ну молодец! Ценное рацпредложение. Больше мы лунок не долбили.

На третий день достигли острова Старокадомского. Округлый, низкий, очертания ровные. Быстро обнаружили наверху гурий, поставленный экспедицией Амундсена. Он находился как раз на юго-западной стороне острова, к которой мы и подходили. Гидрологи остались у берега, а мы с Виктором направились к гурию.

Я расставил приборы, привязал к двум воткнутым в крепкий снег лыжам полотнище, чтобы как-то защититься от ветра, и начал наблюдения. Виктор разобрал верхушку гурия.

— Женя! Жестянка.

— Так и должно быть — значит, до нас туда никто не лазал. Вынимай, добывай записку.

Запечатанный конверт, находившийся внутри жестянки, хорошо сохранился. С волнением мы держали его в руках. Это уже историческая реликвия. Тем не менее вскрываем. В конверте письмо Амундсена с краткими сведениями о состоянии экспедиции на «Мод» и ее дальнейших планах, о местах, где экспедицией поставлены другие знаки, и т. п. На оборотной стороне письма сотрудник экспедиции, побывавший здесь, приписал карандашом, что он и его спутник в порядке, что здесь сделаны магнитные наблюдения и что далее их группа возвращается на судно.

Мы изъяли письмо Амундсена (теперь оно в Музее Арктики и Антарктики в Ленинграде), вложили в жестянку свою записку, и Виктор заделал верхушку гурия.

Пошли по берегу в обход острова, ведя полуинструментальную съемку. Видим, что-то неладно. Северо-восточная часть острова гораздо обширнее, чем показана на карте. Это большая низина, плавно уходящая в море. Берег, видимо, отмелый — часто мы не понимаем, что под снегом — лед или грунт, тогда роем яму в снегу и смотрим.

За двое суток обходим остров и выходим к гидрологам. Они сидят на месте и измеряют приливные течения.

Обратный путь через пролив занимает у нас два перехода. Дорога, найденная Праховым, пока сохраняется. Обстановка спокойная, сильного ветра не было. Не было и подвижек льда.

10 апреля были дома.

Раз за разом наши маршруты становятся протяженнее и труднее, но постепенно накапливается опыт, укрепляются мускулы, мы втягиваемся в эту нелегкую работу.

Теперь мы задумали вместе с гидрологами сложную и трудную операцию, которую выполним в два похода. Ее цели — съемка и попутное обследование всего западного берега Таймырского полуострова — от мыса Челюскин до устья реки Таймыры; сплошная магнитная съемка во внутренней части полуострова, обследование нижнего течения реки Таймыр и проведение там гидрологических наблюдений в период вскрытия и паводка.

В первый поход, к Гафнер-фиорду, мы выходим 16 апреля с Сашей Болдиным.

Саша — строитель, печник и вообще мастер на все руки. Крепкий и веселый украинец, в любой ситуации сохраняет чувство юмора, надежный и хороший товарищ.

Первый переход мы идем вместе с гидрологами. Затем они остаются на берегу и опять начинают длительные измерения приливных течений. Мы идем дальше. Сейчас я веду полуинструментальную съемку берега и нахожу немало ошибок в карте.

Температура уже выше — около −20°, идти приятно, работать с приборами нетрудно — руки к металлу не примерзают. Собаки не хуже нас втянулись в работу и честно налегают на лямки.

Дорога неплохая — идем либо по низкому отмелому берегу, либо по припаю. Торосов почти нет, иногда беспокоят заструги — как застывшие волны, они вытягиваются поперек пути или под углом. Нарты колотятся, застревают.

Перед нами день за днем разворачивается панорама пустынного берега. Ослепительно сверкает снег. В долинах голубые тени. Кое-где склоны заканчиваются у берега черными скалистыми обрывами. И никого и ничего.

На пятый день мы подходим к мысу, за которым берег уходит влево — к югу, в сторону материка. Начинается залив Дика. Чуть дальше на северном берегу залива должен быть мыс Могильный, где знак экспедиции Вилькицкого. «Таймыр» и «Вайгач» провели здесь зиму 1914-15 года.

Но мы не можем найти мыса Могильного. Началась пурга, и надо спешно развертывать лагерь. Ну что же, пурга так пурга, она нас не пугает. Это отдых, хотя и вынужденный.

Хорошо ощущать свою способность переносить любые путевые условия, свою обеспеченность всем необходимым. Быстро ставим палатку. Мы знаем, что она вполне надежна. Никакой ветер ее не сорвет — сами делали. На пол — подстилку, затем оленьи шкуры, затем мешки. По раз навсегда заведенному порядку в левом переднем углу ставится ящик с расходной провизией и кухонными принадлежностями. Затем кормим собак — они уже сидят полукругом, смотрят жадными глазами, тявкают.

Каждой бросаем по куску мяса. Они схватывают на лету, быстро съедают и зарываются в снег. Теперь будут там лежать до конца пурги. А нам можно лезть в палатку, где уже гудит примус. Скидываем походную одежду, башмаки, надеваем теплые мягкие кухлянки, торбаса. Все снятое развешиваем на шесте, который держит кровлю, просушить. Одежда свисает, загромождая палатку, но внизу у пола все же остается немного свободного места.

Ветер крепчает, туго натянутое полотно звенит, по нему шелестит снег. Теперь торопиться не к чему.

Медленно готовим еду, не торопясь едим, болтаем, пьем горячий чай. Ну и в мешки. Спи сколько сможешь, а потом опять спи — сутки, может быть, двое, и ни о чем не беспокойся. Если все сделано правильно, то никаких неприятностей не будет. Около палатки нанесет сугроб. Он только лучше будет защищать от ветра. А вот если что-то недоделал, плохо закрепил палатку, не уложил как надо снаряжение — тогда не миновать беды.

Но мы уже опытные. Делаем все надежно, и спим спокойно. Пусть звенят оттяжки, шелестит снежный поток по стенкам, пусть воет ветер — бояться нам нечего.

На этот раз пурга продолжается более 30 часов. Поднялись и приступили к поискам. Отойдя немного в сторону моря, сейчас же увидели выступивший из-за выпуклости холма геодезический знак экспедиции Вилькицкого — башню из углового железа около 15 метров высотой. Ее верхнюю часть немного согнули ураганы. Невдалеке два креста. Мы знали, что здесь похоронены два члена экспедиции — лейтенант Жохов и кочегар Ладоничев.

В небольшом овражке под мысом нашли склад. Слегка накренившись, стоял большой ящик, почти домик. Я знал, что это ящик от гидросамолета, бывшего в экспедиции Вилькицкого. Его крыло было сломано еще в Тихом океане в самом начале пути, но корпус с мотором и пропеллером механики «Вайгача» поставили на полозья и превратили в аэросани — они и бегали здесь по льду между кораблями, стоявшими на изрядном расстоянии друг от друга.

На складе должны были быть консервы и, может быть, бензин.

Мы с Сашей разбили лагерь у склада. Привязали собак, и затем, взяв приборы, сразу же поднялись на верхушку мыса — к знаку, чтобы сделать определения, пока ветер слабый и солнечно.

Вот она, плоская вершина мыса. Знак, в креплениях которого слегка посвистывает ветер. Две могилы и столб, на котором производились астрономические и магнитные измерения.

На кресте, что у могилы Жохова, бронзовая дощечка и на ней стихи. Строчки вполне четкие. Читаем:

Под глыбой ледяной холодного Таймыра,

где лаем сумрачным испуганный песец

один лишь говорит о тусклой жизни мира,

нашел покой измученный певец.

Не брызнет золотом луч утренней Авроры

на лиру чудную угасшего певца.

Могила глубока, как бездна Тускароры,

как милой женщины любимые глаза.

Ах, если б смог на них молиться снова,

смотреть на них хотя б издалека,

тогда бы жизнь была не так сурова

и не казалась так могила глубока.

Эти стихи написал сам Жохов перед смертью.

На другом кресте простая надпись: «Кочегар Ладоничев». Мы стоим и помалкиваем. Посвистывает ветер. Яркое солнце освещает застывшую землю.

На севере — льды пролива Вилькицкого, изборожденные торосистыми грядами, за ними в дымке чуть проглядывают горы Северной Земли. От северо-востока на восток и юг до юго-запада простирается земля — «ледяная глыба холодного Таймыра». Гряды пологих холмов, долины, снова холмы — куда только видит глаз. На востоке чуть заметны невысокие вершины — это отроги хребта Бырранга. Кое-где из склонов холмов торчат черные скалы.

И никого и ничего вокруг. Опять и опять проникаешься уважением к нашим предшественникам, смелым и мужественным людям, на годы уходившим сюда для исследования этих отдаленных суровых мест. И сейчас пока еще только редкая цепочка полярных станций протянулась по берегу. Ближайшие от нас — Мыс Челюскин — в 150 километрах к северо-востоку и Остров Диксон — около 700 километров на юго-запад. А в сторону материка — не менее 500–700 километров до первых кочевых стойбищ оленеводов.

Но летом все меняется. Теперь уже десятки исследовательских и грузовых кораблей курсируют по Северному морскому пути. Исследовательские партии ходят по всем берегам. Геологические экспедиции пробираются в тундру.

Пока я веду наблюдения, Саша, спустившись вниз, обследует склад. Через два часа я присоединяюсь к нему.

— Ну, что нашел?

— Консервов много, для собак хватит. Посмотри, чего только там, в ящике, ребята не понаписали.

Действительно, внутри на стенках склада-ящика много надписей.

Группа матросов Таймырской гидрографической экспедиции, видимо, была задержана здесь штормом. Вот их вирши:

Здесь задержала буря нас злая, и пришлось нам ночевать.

Ветер бушует по бурному морю, на «Таймыр» мы не можем попасть…

А кто-то, видимо, их командир, написал:

«Консервы опробованы Таймырской гидрографической экспедицией 1932 г.».

Другая надпись:

«Здесь мы убили медведя, песца и зайца».

Еще одна:

«Здесь — летчик Линдель и начальник Первой Ленской экспедиции Лавров[6] создали базу горючего для расширения радиуса действия самолета У-2».

Эта «база» — не емкость на тысячу тонн, нет — вот они стоят, два бидона с горючим.

Консервов тут несколько ящиков. Изготовлены в 1910 году. Одна и та же фирма: «Братья Вихаревы в Санкт-Петербурге. Заготовка для армии». Тут «Щи с кашею», «Борщ с мясом», «Суп рисовый». Банки крупные — видимо, по 2 фунта.

Даем собакам попробовать — те уплетают с удовольствием. Берем пару банок для себя.

На следующий день трогаемся дальше. Идем по морскому льду, срезая часть залива Дика. Лед хороший, ровный, торосов мало. Съемку берега ведем, как с корабля.

Останавливаемся на ночлег у берега. На следующий день ищем вход в Гафнер-фиорд.

По карте было видно, что вход в него узкий. Но мы не ожидали, что он так эффектен. Делая неглубокие извилины, тянется невысокий — метров двадцать — тридцать — береговой обрыв, и вдруг между двух темных скал, как ножом, прорезаны ворота, около 300 метров шириной, и за ними расстилается широкий и далеко уходящий в материк фиорд. Как будто заглядываешь в огромный двор через узкие ворота. Мы входим в эти ворота и дальше идем около 40 километров по ровному, лишь изредка всторошенному льду.

Видно, что в фиорд впадает какая-то речка. Останавливаемся на отдых на южном берегу фиорда, в самом его конце. Берега здесь крутые, четко выраженные, но не скалистые. Высота около 20 метров.

Делаю наверху магнитные и астрономические наблюдения. Тут же сооружаем склад. В фанерный ящик укладываем продукты — крупу, муку, молоко сгущенное, масло и пр.; это для летней экспедиции. Поверх ящика ставим два бидона с керосином. Все скрепляем проволокой, с боков наваливаем куски мерзлой земли и кладем пару запасных лыж.

Разгребая снег, видим крохотные кустики стелющейся ивы. Не думал, что так далеко на север забирается древесная растительность. Видимо, это ее северная граница в здешнем районе.

Обратно идем налегке, и в два перехода достигаем мыса Могильного 27 апреля.

Отсюда на станцию нам предстоит идти не прежним путем — вдоль берега, а тундрой, в расстоянии около 30 километров от береговой черты — таким образом мы более равномерно расставим пункты магнитных измерений на местности. Этот путь чуть короче, но местность будет, безусловно, пересеченная — мы пойдем через отроги невысоких гор, основная цепь которых тянется правее нашего маршрута. Горы пунктиром намечены на карте. Вероятно, встретим и переправимся через несколько небольших речек — нам предстоит нанести их на карту.

Нам хочется попасть домой 30 апреля к ночи или хотя бы 1 мая утром — чтобы принять участие в первомайском празднике. Саша немного нервничает — не то чтобы он не доверяет моей прокладке маршрута, но боится, что если мы хотя бы немного отклонимся от правильного пути, то не поспеем вовремя к празднику.

— Не опасайся, Саша. На ста пятидесяти километрах мы можем отклониться в сторону не более чем на десять километров. Но когда подойдем к станции на десять — пятнадцать километров, то там нам с тобой местность знакомая. Только нужно на 1 мая оставить совсем немного пути и одолеть сто тридцать километров за три перехода.

— Это сможем, груза-то нет.

Нарты у нас действительно почти пустые. Сажаем на них Махно — заслуженного старого пса. Он прибыл к нам, как и некоторые другие ездовые собаки, с Северной Земли, ходил во все маршруты с Ушаковым, Урванцевым, Журавлевым. И у нас работал честно, но сбил лапы по твердому снегу и переутомился — старый уже.

Устанавливаем для себя норму — по 40 километров в день. Я иду на лыжах впереди, а Саша за нартами. Снег крепкий, иногда встречаются заструги, но их немного, и в общем идти хорошо.

Когда одометр показывает, что прошли 20 километров, Саша кричит мне. Останавливаемся, отдыхаем около часа, но палатку не разбиваем. Съедаем по плитке шоколада. Я делаю магнитные измерения — и опять в путь. Погода стоит хорошая.

Каждый переход занимал у нас 12 часов. На отдых в пути, сборку и разборку лагеря, измерения, кормление собак уходило около 4 часов, 8 часов спали.

До чего приятно было после хорошего перехода забраться в теплый мешок, вытянуть ноги, распрямить спину.

30 апреля вечером мы остановились, по расчету, примерно в 15 километрах от станции. В начале следующего дня мы должны были выйти в район видимости станции и имели достаточно времени, чтобы поспеть к праздничному обеду. Довольные, забрались мы с Сашей в мешки.

Но утром 1 мая нас ожидал неприятный сюрприз. Мы проснулись от воя ветра и хлопанья стенок палатки. Разыгралась пурга, метель, видимость 50–60 метров. При такой погоде идти вообще-то не полагается. Но не сидеть же сутки или двое в 15 километрах от станции, представляя себе, как товарищи сидят за праздничным столом.

— Как, Саша, рискнем?

— Конечно.

Стали сворачивать лагерь. Это непросто. Ветер рвет из рук палатку, хлещет острыми снежными крупинками в лицо. Собак вытаскиваем за ошейники из снежных нор, они жмутся в кучку, отворачивают морды от ветра, идти не хотят. Хорошо еще, что ветер не встречный.

Наконец собрались, погнали собак. Нарты легкие. Я иду впереди не далее чем в 5–6 метрах от передовой пары псов. Потерять друг друга из виду нам никак нельзя. Тщательно ориентируемся по компасу. Если пройдем мимо станции, то обязательно выйдем на берег моря, и там, надо полагать, сообразим, с какой стороны от поселка находимся. Очень трудно идти в пургу. Но мы были вознаграждены — через четыре часа сквозь метель проступили мачты станции, послышался лай собак.

Теперь наша упряжка сама рванула вперед. Расчет оказался правильным.

Навстречу выбежали товарищи. Они уже сели за стол, были в костюмах. Анютка и Галина Кирилловна даже платья надели по случаю праздника (обычно ходили в ватниках, как и все). Ребята, как были в костюмах, стали разгружать нарты и прибирать наше имущество, а мы с Сашей побежали по домам вымыться и переодеться.

Через полчаса первомайское застолье продолжилось.

13 мая к нам в гости приехал Сергей Прокопьевич Журавлев — участник экспедиции Ушакова, которая за два года обследовала и положила на карту архипелаг Северная Земля. Он был уважаемым человеком во всей Арктике. Опытный промышленник, «настоящий полярный волк», как сказал о нем Г, А, Ушаков, Журавлев работал в то время на полярной станции в бухте Марии Прончищевой — на расстоянии примерно 500 километров к юго-востоку от нас. 500 километров — не расстояние для такого бывалого человека. Палатка, примус, пельмени и чай для себя, моржовое и нерпичье мясо для собак — и пошел!

Он погостил у нас несколько дней, съездил с Иваном Дмитриевичем в пролив — поохотиться на медведей, вернулся и 16 мая собрался обратно.

А мы с Виктором Сторожко собирались в давно задуманный маршрут на реку Таймыру. Первые переходы были нам по пути с Журавлевым, и мы вышли вместе вечером 16 мая, около 19 часов, держа курс на юго-восток.

В первый раз я видел, как человек действительно едет на собаках. Журавлев сидел на нартах в кухлянке, командовал своей упряжкой голосом и подгонял длинным шестом — хореем — нерадивых собак. Собаки были запряжены веером — каждая на своей постромке.

Мы с Виктором катились на лыжах за двумя своими нартами — наши собаки бежали за промышленником.

Погода была неважная — видимость плохая, снег рыхлый, рассыпчатый.

И настроение у меня неважное.

Этот поход был причиной первой серьезной размолвки с Аней. Она не возражала против маршрутов, в которые я уходил весной. Они длились не более 10–15 дней. На нартах и собаках туда и обратно. Она убедилась в моей способности пройти на лыжах с собаками 200–300 километров, в уменье найти верный путь, в нашей способности обеспечить собак и себя мясом за счет охоты. Если не вернусь в срок — самолет разыщет на заранее известном маршруте, сядет и выручит либо наведет вспомогательную партию.

Теперь же план был иной.

Мы с Виктором собирались выйти с двумя упряжками собак — сначала на юго-восток, чтобы достичь восточного берега Таймыра, затем пересечь полуостров и выйти к Гафнер-фиорду, где мы с Сашей Болдиным в конце апреля сложили кое-какие припасы, дальше идти в устье реки Таймыры. Туда к этому же времени должен был подойти Яша Либин с товарищами. Где-то в нижнем течении Таймыры мы должны были переждать таяние снега. Организовать гидрологические наблюдения в период вскрытия реки и весеннего паводка, а затем пробираться вверх по реке — пешком и на клипер-боте — утлой надувной резиновой лодочке — по возможности до Таймырского озера. Затем спуститься вниз по реке и каким-то образом — скорее всего пешком — идти по берегу около 200 километров домой. Весь поход должен был занять около трех месяцев. Мы были обеспечены, учитывая заготовленный в Гафнере склад, всем, кроме мяса, — и для себя, и для собак.

Надежды на самолет было мало — невозможно было указать точно время нашего нахождения в том или ином пункте, а в летний период — до вскрытия бухты — наш самолет попросту не мог подняться у мыса Челюскин — ни на колесах, ни на лыжах, ни на поплавках.

Портативных радиостанций в то время не было, и никакой связи со станцией мы, естественно, не имели.

Конечно, известный риск во всем этом замысле был. Но нам, участникам похода, он казался небольшим, оправданным и разумным, и Иван Дмитриевич был с нами согласен. Магнитная съемка северной части Таймырского полуострова и гидрологические наблюдения — первые на Таймыре — были безусловно нужным делом.

После весенних маршрутов мы были, как говорят спортсмены, в отличной форме, уже познакомились с местностью, где проходила большая часть пути, и освоились в тундре. Ну а провалиться в трещину, покалечиться или испытать иную непредвиденную неприятность можно было в любом, самом коротком походе.

Ане, которой не пришлось побывать в походах, все это представлялось в ином, гораздо более мрачном свете. Действовала, вероятно, и недавняя гибель Воробьева и Шилова. Какая-то ничтожная ошибка, оплошность опытного и разумного человека, мастера своего дела, в простых условиях привела к тяжелой катастрофе. Долго и настойчиво она отговаривала меня от этого маршрута, а когда увидела, что это не дает результата, не в шутку обиделась.

Риск, которому она сама подвергалась несколько лет назад на работе в Средней Азии, лазая в старые, готовые обвалиться шурфы или разбивая лагерь в районах, где еще действовали басмаческие банды, казался ей совершенно иным, ничтожным. Вероятно, это общее свойство каждого — считать свою работу гораздо менее трудной и опасной, нежели она представляется другим.

Она недопонимала и того, что все мы — те, кто ходил и намеревался дальше участвовать в походах, — сами стремились именно к трудной работе.

Мы видели перед собой пример наших предшественников, русских людей, прошедших этими же местами в куда более тяжелых условиях. Мы видели наших современников, трудившихся тогда на переднем крае географической науки, — тех же Ушакова, Урванцева, вот этого Сергея Журавлева и Васю Ходова.

И нам — здоровым, крепким и уже опытным парням — хотелось также подойти ближе к переднему краю, попробовать свои силы, свое уменье в настоящем деле.

Все это так. Но ее обида остается, а я на нее обижаться не могу — понимаю, что это с ее стороны не каприз, а лишь проявление любви ко мне.

Сейчас тяжело переступаем лыжами по рыхлому снегу, подталкиваем нарты. Мы вышли вечером, после целого дня хлопот, и все устали.

— Становимся на отдых, ребята! — кричит Сергей Прокопьевич. — Чаю попьем.

Быстро разбили палатку, собаки сейчас же улеглись, вытоптав ямки в снегу.

Пьем чай, рассуждая о способах упряжки собак. Журавлев, как это принято в Западной Арктике, решительно отстаивает веер.

— Тут каждого пса видишь — как работает, если нужно, сунешь хореем в спину, а в цуге как? Не дотянешься.

Мы с Виктором решили завтра тоже попробовать веерную запряжку — может быть, и лучше получится.

Отдыхали не более четырех часов. Рано утром 17 мая вышли с лагеря, и в 15.30 остановились на ночлег. Облака разошлись, и видно солнце. Я сейчас же начал делать астрономические наблюдения. Виктор и Сергей Прокопьевич поставили палатку и готовят ужин.

Утром 19 мая становимся на ночлег на берегу бухты Терезы Клавенес — мы вышли в намеченный пункт на восточном побережье Таймырского полуострова. Эта бухта глубоко вдается в сушу, четко ограничивая с восточной стороны северную часть Таймырского полуострова. Порядок дня у нас сбился — 18-го встали в 15 часов. Это потому, что мы вышли со станции вечером. Но и вообще в походе, в условиях непрерывного полярного дня, почему-то постепенно сбиваешься со дня на ночь и только на длительной стоянке оказывается возможным вернуться к нормальному расписанию работы.

Встаем 19 мая в 15 часов — завтракаем. Отсюда наши с Журавлевым пути расходятся. Он пойдет дальше на юго-восток, придерживаясь береговой линии, а мы с Виктором — на юго-запад, в глубь полуострова.

В 19 часов начинаю делать астрономические наблюдения. Отсюда мы поведем полуинструментальную съемку. Она будет опираться на астрономические определения координат некоторых пунктов и на счисление пути между ними с помощью одометра и буссоли. Точно так же, как я работал на Земле Франца-Иосифа.

Отмечаем, что полетела куропатка. Она еще белая, линять не начала.

20 мая. Вечер. На реке Клязьме. Сегодня утром, то есть около 11 часов, встали почти не спавши. Сделал наблюдения с котелком. Потом теодолитом взял третью серию высот солнца. Долго собирались — хотели попробовать ехать на собаках. Однако ничего не вышло. Собаки сами не идут. Опять одному нужно идти вперед, а другому управляться с обеими нартами. Составили из двух упряжек одну, а нарты сцепили вместе. Вышли около 16 часоз.

В 21 час становимся на ночлег в русле речки Клязьмы, в очень красивом месте, где река пробивается через гранит. На правом берегу делаю магнитные наблюдения. Сейчас прибегал песец. Собаки его отпугнули. Виктор чинит лыжи — Обалдуй объел на них ремни. Буду вычислять третью серию высот, взятых на месте прошлого лагеря.

23 мая. День. У подножия горы Кельха. Вышли с прошлого лагеря 21 мая в 15 часов. Сначала шли по руслу реки Клязьмы, которая делает частые изгибы. Далее сошли с него, так как русло идет вправо от нужного нам курса. Подошли к склону горы. Начали подъем и стали на ночлег на высоте около 150 метров.

22-го с утра пурга. Сильный ветер, 15–18 метров в секунду, дует с севера. Поэтому не пошли, а сидим на месте. Перевычислил координаты прошлого астрономического определения. Получил гораздо лучшую сходимость после третьей серии высот. Остальное время стараюсь спать. Все еще не прошло неприятное ощущение от размолвки с Аней.

Сегодня ветер утих. Виктор сходил по склону вверх по предстоящему нам пути с анероидом и буссолью, сделал засечки на окружающие предметы. Я сделал магнитные наблюдения. Поели. Укладываемся. Барометр сильно поднялся.

24 мая. Вечер. На горе Кельха. Вчера вышли поздно, около 20 часов. Поднялись на гору курсом около 50° от юга к западу. На горе снег твердый, сухой. Дорога очень хорошая. Подойдя через 22 километра пути к водоразделу, откуда начал открываться горизонт на юго-запад, остановились на небольшой отдых. Сейчас ясная тихая погода. Сделал магнитные определения.

Около 5 часов 24-го двинулись дальше и скоро попали на очень пологий уклон. Неожиданно наступивший туман скрыл все, и мы шли, проверяя курс по солнцу, которое временами просвечивало сквозь туман, и компасу. Дорога сделалась хуже. Снег рыхлый, покрыт корочкой, которая не только под нами, но и под собаками, проваливается. В 9 часов остановились, пройдя после привала 16 километров. Поставили палатку и легли спать.

25 мая. 4.30. В горах. Сейчас остановились отдохнуть и сделать магнитные измерения.

Вчера вышли с места ночевки около 23 часов все еще в тумане. Держали курс на юг. Дорога приличная. Идем вниз по склону. Постепенно туман рассеялся, оставшись лишь в юго-западной части горизонта, очевидно над морем. В той стороне ничего не видно. Ниже встретили свежие песцовые следы и следы леммингов.

В тундре множество леммингов. Об их массовых переселениях все слышали. Но вряд ли читателю известно, какой это храбрый, мужественный зверек.

Я не раз забавлялся тем, что на лыжах настигал его, бегущего по снегу. Он удирает до последней возможности, но когда видит, что удрать невозможно, то оборачивается, встает на задние лапки и с грозным писком идет на вас в бой. Если стоять неподвижно, то он успокаивается и вновь семенит по своим делам.

Так же смело он оборачивается к догоняющему его псу, который хватает и съедает этого мышонка на ходу.

27 мая. Гафнер-фиорд. У базы. 25-го сделали очень удачный переход. От места отдыха шли курсом на юг. Вскоре открылся вид на юго-запад. Показался конец Гафнер-фиорда. Я его сначала не узнал — принял за озеро или просто долину. Постепенно спускаясь, подходили ближе, и я убедился, что это Гафнер-фиорд.

Спускаясь к берегу, увидели совершенно свежие оленьи следы, а на самом берегу перед спуском на лед слева в трехстах метрах на пригорке показалось стадо в 9-10 голов. Ветер дул на нас, и они только с любопытством наблюдали за нами, несмотря на собачьи вопли.

Вся упряжка тотчас же ринулась к ним. Я крепко воткнул хорей в снег между копыльями нарт и затормозил их. Собаки рвались из постромок, все перепутались, орали.

Когда долго идешь с десятком собак, то хорошо узнаешь характер каждой и отношение к работе. Есть работяги, честно, в полную силу тянущие нарты, есть лодыри. Есть независимые гордые псы, есть трусы и подхалимы. Есть веселые, есть суровые.

Узнавая характер псов, начинаешь по-настоящему уважать многих из них. Но когда появляется зверь, эта неглупая и хорошая компания превращается в ошалевшее стадо. Всякое уважение пропадает. Я прыгаю, валюсь прямо в гущу перепутанных, орущих псов, бью их кулаками куда попало, и это действует. Собаки стихают.

Виктор в это время подкрадывается по долинке к оленям. Стадо, видимо, увидело его и побежало. Выстрелами вдогонку он убил одного оленя, а другого легко ранил.

В это время я разглядел на противоположном — южном — берегу Гафнер-фиорда мысок, на котором мы с Сашей Болдиным в конце апреля оставили склад. Забрали оленя, и пошли к базе. Везде много песцовых следов. Попадаются следы лемминга. На льду Гафнер-фиорда видел свежий волчий след.

Придя к складу, взял высоту солнца. Вскоре прилетели две куропатки, сели в 50 метрах. Виктор убил обеих из малокалиберной винтовки. Выстрелов они не боятся, сидят спокойно. Оказались самец и самка. Обе белые. Лишь на хвостах есть черные перышки, у самца красные бровки. Все до сих пор виденные нами куропатки тоже белые. Часто попадаются парами.

26-го встали около 5 часов. Взял высоту солнца. Поели. Стащили вниз склад. На пригорке, где он был, снег стаял. Почва местами подсохла, местами еще мокрая. Много кустиков ползучей ивы. То же видели и на противоположном берегу фиорда, где был убит олень. Виктор нашел даже какую-то гусеницу, большую и мохнатую. Опять взял высоты солнца.

После астрономических наблюдений повторил магнитные на старом пункте, где делал в апреле. У берега укрепили остающееся на складе добро в ящике.

Сегодня — 27-го — встали в 11 часов. Сейчас вычислил результаты астрономических наблюдений. Получилось 76°19′ с. ш., 102°25′ в., д., среднее из счислений нынешнего и прошлого маршрутов. Это показывает, что счисление пути в обоих случаях хорошее.

Обнаружили, что одна из наших собак, Пуночка, была беременна. Сегодня ночью она родила троих щенков. Все они замерзли. Потому-то она так плохо и везла.

28 мая. Вечер. На полуострове Короля Оскара. Вчера вышли из Гафнер-фиорда в 16.40. Шли курсом 40–45° от юга к западу по очень сильно пересеченной местности. Все верхушки и горбинки уже обтаяли. Приходится все время крутиться, чтобы их обходить. На пригорках прошлогодняя трава и немного, сравнительно с травой, мхов. Масса оленьих следов. На пути мы видим несколько раз одно стадо — около 13 голов. Оно идет почти параллельно нашему курсу. Очень много песцовых следов, совсем свежих. Куропаток за переход попалось пар десять. Похоже, что они токуют. Самцы трещат, ходят, распустив хвосты.

Во время привала Пуночка родила еще двоих щенков. Печально, но никак ей помочь нельзя. Нарты сильно нагружены, посадить ее негде. Приходится ей тихо идти в упряжке. Щенков бросаем. Идем по правой стороне долины очень извилистой речки. Она, как видно, сильно размывает берега. Почва мягкая.

В 06 часов 28 мая становимся здесь на ночлег, пройдя около 10 часов.

31 мая. Вечер. У избы. Вышли 28-го в 20 часов. Пересекли множество холмов и оврагов и наконец, около 0 часов 29 числа, увидели перед собой большую долину, которую сочли вначале за Таймырскую губу. Спустились в нее и в 03 часа остановились на отдых. Сделал магнитные определения, но без склонения: солнца нет.

Большая долина, в которую мы попали, все же не Таймырская губа — нет выхода в море, нет льда под снегом.

В 07 часов 29-го отправились дальше, скоро вышли из большой долины и стали постепенно подниматься вверх по холмистой, пересеченной оврагами местности. Встречаем очень много проталин. В 13 часов, пройдя около 10 километров, становимся на ночлег на одной из горок. Таймырской губы все еще не видим.

В 04 часа 30 мая выходим, надеясь на этот раз добраться до губы. Расчет пути показывает, что мы находимся не далее чем в 6-10 километрах от ее берега.

В 06 часов, взобравшись на очередную возвышенность, увидели наконец Таймырскую губу и в 07 часов 20 минут спустились на ее берег, который в этом месте выражен нечетко, он очень пологий и извилистый. Вправо от нас к северо-западу виднелся просвет — возможно, выход в море. Решил пройти вдоль берега к северо-западу до места, где берег делается вполне определенным.

Пройдя около 8 километров, добрались до ясно выраженной береговой линии. Подошли к мысу. На полпути грунт сменился льдом. Снегу на нем около 60 сантиметров. У мыса встали на отдых. В 11 часов сделал полные магнитные определения. На этот раз солнце было. Куда-то в этот район должна прийти партия Либина. Чтобы привлечь ее внимание, поставили на верху мыса шест и оставили записку. Пожертвовали хореем. Дальше вряд ли он понадобится.

Погода испортилась. Появился туман, и началась легкая метель. Мы зашли в проход между островом и мысом, где, судя по ряду признаков, проходит главное русло. Завернули за мыс от ветра и остановились для ночлега в 23 часа. Поставили палатку, поели. Спали до 14 часов 31 мая. Погода по-прежнему скверная, стоит туман. Сидим в палатке, я начал обрабатывать материал. Вдруг заорали собаки — к нам подходит партия Либина — он, Соловьев, Зуев, Латыгин.

Они 23 мая вышли со станции и быстро двигались сюда вдоль берега. Пересекли полуостров Короля Оскара и вышли в Таймырскую губу севернее нашего сигнала в 7–8 километрах. Найдя сигнал, пошли за нами.

Может показаться неправдоподобным, что обе группы встретились так легко, не тратя много времени на поиски. Ведь мы не могли назвать точно место встречи. А губа реки Таймыры протянулась на 30 километров в длину и на 5–6 в ширину. Но дело в том, что путник, имеющий некоторый опыт походов, идет не любым путем и останавливается не в любом месте.

Характер местности подсказывает и то, и другое. Помогает выбрать те сопки, мысы, пригорки, которые наверняка будут замечены на пути. Это облегчает встречи, облегчает поиски путей прежних экспедиций…

Перед приходом ребят мы сделали неожиданное открытие: на берегу в 20–30 метрах от нашей палатки оказались остатки человеческого жилья. Это также подтверждает, что мы выбрали место лагеря не случайно. Оно понравилось и какому-то нашему давнему предшественнику. Нашел его Витя, возвращаясь с неудачной охоты на оленя.

…Позже я узнал кое-что об этой избе. Здесь в 18 веке жил «крещенный самоед» Фома, принимавший некоторое участие в Великой Северной экспедиции. Вот что написал в своем дневнике Эдуард Толль — видимо, последний побывавший здесь перед нами, 28 июля 1901 года!

«Несколько дальше я увидел в бинокль в восточном направлении что-то похожее на остатки хижины. Я поспешил в ту сторону и действительно увидел перед собой небольшой разрушенный дом, сложенный из бревен и каменных глыб.

От него остались лишь нижние венцы, остальные обвалились во внутрь; двери лежали также внутри дома. Рядом с хижиной находилось корыто для кормежки ездовых собак. Как известно, при помощи собачьих упряжек Фомы был осуществлен первый объезд северной оконечности Азии и было произведено картирование»…

Когда прибывшие товарищи отдохнули и наговорились, мы решили посвятить вечер осмотру ближайшей местности, так как плохая видимость не позволяла двигаться по основному курсу — на юг, к устью реки. Разбившись на две партии, повели глазомерную съемку острова, лежащего к югу.

За ужином обсудили дальнейший план действий. Решили всем вместе войти в устье Таймыры и продвинуться вверх по течению на несколько километров. Там устроить гидрологический пост, где Яша и Вася будут вести наблюдения за состоянием реки в период ее вскрытия. Мы с Виктором выйдем пешком или на клипер-боте вверх по реке и постараемся, ведя съемку, добраться до Таймырского озера. Затем вернемся в лагерь Либина и все вместе выйдем в обратный путь — вниз по реке, вдоль берега губы, затем вдоль морского берега — домой. Федор Никифорович и Александр Павлович — вспомогательная партия для группы Либина — должны будут сейчас же после организации гидрологического поста выйти обратно, чтобы успеть добраться вдоль берега моря зимним путем до станции.

5 июня. Вечер. На реке Таймыре. 1 июня встали в 14 часов. Я сделал магнитные определения около остатков избы. Описал имевшуюся там утварь. Витя сфотографировал все интересное, затем в 18 часов вышли дальше к устью. Виктор и Вася пошли в обход острова с запада, чтобы поискать оленей, остальные — по восточной стороне острова, что был к югу от нас. Перед уходом сложили гурий около избы.

В 09 часов 2 июня пошли дальше на юг, придерживаясь западного берега. В 15 часов встали на ночлег в месте, где губа сузилась и река обозначается отчетливо. Это и есть устье. Было очень тепло, +4°. Снег лип к лыжам. Шли с трудом.

3 июня все время делал астрономические определения. Для устья Таймыры получилось 75°48′ с. ш., 99°47′ в. д.

Нам нужно заготовить побольше мяса для собак, поэтому вчера Вася, Федор Никифорович и Александр Павлович ходили за оленями и одного убили. Птиц появляется все больше. Пролетела стайка гусей из пяти штук. Видел одного кулика и каких-то мелких птичек.

4 июня в 7 часов вышли от устья вверх по реке. Поверх льда на реке промокший снег. Идти тяжело. Собаки вязнут. Лыжи проваливаются. Пройдя около 16 километров, остановились в 16 часов на правом берегу, на высоком мысе. В этом месте река суживается до 700-1000 метров.

После отдыха, около 5 часов, Федор Никифорович и Александр Павлович уезжают обратно на станцию. Даем им почту на станцию. У себя оставили 8 собак.

В 07 часов мы расходимся для осмотра местности. Я иду вверх по реке, Виктор и Вася — в тундру. Яша остается. Он готовил к отъезду Соловьева и Зуева и почти не спал.

Я прошел около 10 километров вверх по реке. Там она еще более узкая — 200–300 метров. Берега крутые. Часто в обрывах берегов торчат скалы. Течение во время половодья, видимо, сильнее, так как на берегах, в 3–4 метрах выше льда, навалены гряды обкатанных булыжников и щебня.

Вернулся в 14 часов. Дорога по реке очень тяжелая, жидкий снег и вода. Виктор и Вася вернулись около 12 часов. Все легли спать. Около 22 часов встали, поели. Яша пошел выбрать место для гидрологического поста. Нашел удобное в 3 километрах выше по течению на западном берегу.

7 июня. Вечер. Гидрологический пост. Вчера с большими трудностями перебросили груз на левый берег к месту гидрологического поста. На реке жидкий снег, часто выше колен. Собаки тонут. Нарты плывут. Пока перевозились, сильно промокли. Очевидно, нам с Виктором сейчас идти вверх нельзя — придется переждать период таяния здесь.

Сегодня встали в 06 часов. Мы с Виктором привезли за 8 километров оленя, которого он убил вчера. Яша с Васей установили метеоприборы, устроили временный футшток для отсчета уровней воды в реке и установили все прочее оборудование. Похолодало. Ветер. Мокрый снег.

8 июня. Вечер. Гидрологический пост. Ходил к астрономическому пункту в устье, где делал наблюдения 3 июня, — чтобы привязать к нему получше гидрологический пост. До него около 20 километров. Шел на лыжах вдоль берега. Но, пройдя 15 километров, вернулся — очень тяжело было идти. Видел двух полярных сов. Пролетало много гусей и чаек-бургомистров. Всего ходил 13 часов. Вернулся сильно уставший. Олени через реку уже не ходят. Санный путь кончился.

Таймыр-река

Вот ты и на Таймыр-реке, о которой мечтали зимой. Осуществлена первая половина интересного, большого маршрута.

Таймырское озеро, из которого вытекает эта река, находится где-то к юго-западу от нас, за хорошо видными горами. Почему нам хотелось сюда попасть? Конечно, были веские деловые — научные — соображения. Мы замкнем с юга магнитную съемку северной части Таймырского полуострова, определим элементы гидрологического режима реки в период паводка — все это делается впервые. Вероятно, уточним карту.

Но не только это. Мы еще не знали, что сюда заходили русские люди три, а может быть и четыре, века тому назад. Мы не ворошили остатков имущества в избе, понимая, что это должны сделать специалисты-археологи. Но мы знали, что здесь два века тому назад скрещивались пути многих отрядов Великой Северной экспедиции. Отсюда, из устья реки, не раз выходили маленькие группы, возглавляемые офицерами русского флота — такими же молодыми парнями, как и мы. Они стремились достичь отсюда крайней северной точки материка.

Многие погибали.

А мы пришли сюда оттуда — с мыса Семена Челюскина, пришли, пользуясь их трудом, их глазомерной съемкой, впервые выявившей очертания берега, горных хребтов и рек, пришли, пользуясь, в сущности, той же самой «техникой» (нарты, собаки, лыжи) и той же выносливостью и сноровкой, что и они. Сюда с юга на лодке спустился почти сто лет назад академик Миддендорф, а недавно — знаменитый геолог Урванцев.

Как и они, мы пришли сюда для дела. Конечно, оно было далеко не столь важным, как первые открытия Великой Северной экспедиции или исследования Урванцева, но все же существенным. Это был наш вклад в науку, в освоение Арктики, пусть и ничтожный сравнительно с их вкладом.

И это было для нас очень важно.

Наступала весна. Весна в тундре. Я не раз читал о том, как быстро она здесь развивается, но пока еще этого не видел. Теперь она проходила на глазах. А я валялся в спальном мешке.

9 июня с утра я почувствовал себя плохо. Измерил температуру. Медицинского термометра мы не взяли, пришлось воспользоваться максимальным термометром из запасного комплекта метеопоста, он здоровенный — около 40 сантиметров длиной. Оказалось 38,3. Вероятно, сказались купание 6-го и поход 8-го. Улегся в мешок. Высокая температура — иногда выше 40° — держалась несколько дней. Затем быстро спала. Прекратилась боль в горле, постепенно прошли какие-то болячки во рту, которые не давали есть. Питался супом, его варил Виктор из какой-то утки, пахнувшей рыбой.

За десять дней тундра совершенно преобразилась. Снег начисто сошел. Остался лишь на горах, что на севере, и в ложбинах. Снег с речного льда тоже сошел, обнажив его сероватую, бугристую, сухую поверхность. Вдоль берега тянутся две узкие, в три-четыре метра шириной, промоины, как бы каналы, по которым стекает вода, попадающая в русло реки.

Масса птиц — крупные гуси, чайки-бургомистры, утки различных пород, кулики и всякая мелочь. Они летают попарно и небольшими группами. Садятся у многочисленных озер и луж. Местные жители тоже меняются, самки куропаток уже совсем посерели. У самцов начинают проглядывать серые перышки. Быстро растет, зеленеет трава. Распускаются какие-то маленькие желтые цветы. Листья их толстые и мохнатые.

Скоро мы отправимся с Виктором вверх по реке. Собак с собой не возьмем. Их будет очень трудно переправлять каждый день через прибрежные каналы. После вскрытия реки, вероятно, придется на клипер-боте плыть. Собак туда не погрузишь. Они сейчас полностью обеспечены олениной — пусть отдыхают.

22 июня. Вечер. На островке. Вчера в 17.30 мы с Виктором вышли из лагеря по льду, таща с собой нарты с 16-дневным запасом продовольствия, горючего, с приборами и снаряжением. Все переправили на клипер-боте через береговую промоину, затем, погрузив клипер-бот на нарты, пошли. Груза около 140 килограммов. Под ногами сухой шероховатый лед, и нарты тянуть по нему легко. Но местами во льду ямы с водой или жидким снегом, там нарты застревают, часто кувыркаются.

Провожавший нас Вася, пройдя около 8 километров, ушел домой. Постепенно дорога становилась все хуже и хуже. На тринадцатом километре подошли к месту, где река сильно суживается и течет в скалах. Посредине реки перед нами оказался островок. С большим трудом добрались до него. Вниз по течению от островка отходила песчаная коса. На скалистой возвышенной части островка сидело десятка два чаек-бургомистров и бродил песец. Очевидно, шарил по гнездам. Бургомистры гоняли песца, налетали на него. У песца ляжки и лопатки черные, морда грязная. Когда мы переправились на островок, он удрал по льдинам.

Устроили лагерь на возвышенной части островка — в 3–4 метрах от уровня воды. Осмотрели гнезда бургомистров. Их около 20, но лишь в двух нашли яйца. Ясно, что гнезда до нас обобрал песец. Яйца собрали и съели. Они оказались слегка насижены. Легли спать около 04 часов 22 июня.

Встали сегодня в 13 часов. Поели. В 15 часов налегке отправились по реке на разведку. Еще вчера было видно, что дальше на нартах идти нельзя. Лед разломан на отдельные поля и небольшие куски, между которыми много чистой воды. Поплыли на клипер-боте вдоль западного берега реки. Примерно в 3 километрах выше островка с запада впадает солидная река, в устье ширина ее около 300 метров, а в километре выше по течению 70-100 метров. Лед всплывает с шумом, большими кусками.

В устье этой речки торчит небольшой островок-скала, похожий на наш. На нем около десяти гнезд бургомистров. На этом островке нашли остатки сухой анодной батареи, несколько маленьких элементиков. Кто-то там был.

Здесь был, как выяснилось позже, Н. Н. Урванцев — он спускался по реке Таймыре на лодке. То, что мы посчитали притоком, и была река Таймыра. А мы уходили в ее неисследованный, нанесенный пунктиром на карту приток Траутфеттер.

Он в месте впадения был гораздо шире Таймыры.

Вышли на западный берег Таймыры (т. е. Траутфеттера), к югу от притока. Нашли здесь мамонтовую кость.

Я поднялся на горку, что находилась на берегу. Встретил оленя. Одинокий бык подбежал ко мне метров на сто пятьдесят, отбежал под ветер и удрал. Мы часто видим оленей, но всегда долго следим за их бегом. Дикие олени бегут быстро, большими скачками, но так плавно и изящно, что кажутся выполняющими медленный танец. Как будто летят в воздухе, лишь едва прикасаясь копытцами к земле.

24 июня. 18 часов. На втором островке. Вышли 23-го около 16 часов. Долго грузились. Положили в клипер-бот все. Однако, переплыв полоску воды между островом и льдом, мы увидели, что весь груз для клипер-бота слишком велик. Лодка напрягалась и была неустойчивой — слишком высоко приходился центр тяжести. С трудом выгрузились на лед. Затем в три приема перетащили груз и лодку на другую сторону льда на расстояние около 100 метров. Затем в два приема перевезли все на западный берег реки. Тут на высоте около 10 метров над водой аккуратно сложили нарты, малокалиберную винтовку, лыжи, лопату, топор, планшетку и кое-какую мелочь, которая нам дальше не понадобится. Остальное погрузили в клипер-бот и двинулись вверх по реке. Виктор греб в клипер-боте, а я шел, ведя съемку, по берегу.

Так добрались до притока (то есть до впадения Траутфеттера в Таймыру). В одном месте пришлось потянуть лодку лямкой из-за быстрого течения. Раз сломалось весло, но Виктор быстро сделал новую ручку. В устье я тоже сел в клипер-бот, и мы поплыли ко второму островку, где решили заночевать.

На самом высоком месте островка, около 5 метров над уровнем воды, раскинули палатку и подтащили к ней весь груз. Отметили уровень воды. Пока располагались на ночлег, из притока сильно пошел лед.

Вот тут нам можно было сообразить, что это не приток, а река Таймыра — она течет с юга и более полноводна, поэтому на ней ледоход и начался раньше. Однако, обращая внимание лишь на ширину и общий внешний вид, мы продолжали считать главную реку притоком.

Лед шел всю ночь, и к утру наш островок оказался окружен мелкобитым льдом, который не может пока пройти к низу, вероятно, там затор. Идти по такому льду никак нельзя, и нам приходится сегодня сидеть здесь.

Вода с 24 часов 23 июня до 15 часов 24-го прибыла всего на 2 сантиметра.

На палатку часто садится пуночка и кричит во всю глотку, раздражает Витькин слух. Недавно с какой-то стати метрах в шести от палатки сели два гуся, но быстро испугались и взлетели. Нанес вчерашнюю съемку на карту. Виктор варит кашу.

25 июня. 12 часов. Там же. В ночь с 24 на 25-е лед от островка ушел куда-то вниз. Сейчас можно переехать в лодке на оба берега. Что делается на самой реке выше, видно плохо. Кажется, есть промоины по краям ледяного покрова. Сейчас поедим и пойдем на разведку.

От 15 часов 24-го до 12 часов 25-го вода прибыла всего на 6 сантиметров. Ночью был дождь и ветер с востока. Ветрено и сейчас.

26 июня. 13 часов. На западном берегу реки выше притока. Вчера перебрались с островка сюда в два приема. Русло реки выше притока было подо льдом, а промоины у берегов очень узкие и часто тоже загромождены льдинами. Решили подождать вскрытия русла реки. А приток (то есть река Таймыра) был чист, поэтому мы налегке отправились на клипер-боте вверх по нему. Прошли около 5 километров вверх. Здесь он течет в крутых берегах, образующих скалистые обрывы высотой 30–40 метров.

Скалы очень часто причудливой формы — торчат шпилями. Это результат выветривания. На обратном пути вышли на северный берег у ручья, который образует красивый водопад, стекающий с высоты около 2 метров. Этот ручей выносит куски черного окаменевшего дерева, или молодого каменного угля. Оно в воде тонет. Взяли образчик.

Вернулись в лагерь в 02 часа 26 июня и легли спать. Ночью, около 04 часов, тронулся лед по основному руслу, и сейчас в пределах видимости река чистая.

27 июня. 15 часов. На западном берегу реки. Вчера свернули лагерь и вышли около 17 часов. Я шел по восточному берегу, ведя съемку, Виктор с грузом плыл вдоль берега. Встретил песца белого, много гусей, зайцев. Прошли около 4 километров. Затем путь преградил ледяной затор. Переправили груз и клипер-бот по берегу. Пошли дальше. В 2 километрах выше опять затор. За ним еще один. Через 2–3 километра выше снова видим затор, очень большой. Поэтому мы остановились в 24 часа 26 июня на западном берегу. Течение здесь слабее, чем в притоке (то есть в Таймыре). Поели, отдохнули. Сейчас измерили уровень воды. Он тот же, что и в 01 час ночи. С 04 часов опять пошел лед. Ближайшие заторы прорвались, и теперь по реке идут отдельные льдины. Собираемся выходить дальше.

28 июня. 01 час 30 минут. На западном берегу реки у впадения маленькой речки. Вышли вчера в 18 часов. Я шел по берегу со съемкой, Виктор вел клипер-бот по реке. На пути примерно на два часа задержала подвижка льда. Переждав ее, пошли дальше. Встретил волка.

Я шел налегке по бровке высокого берега, как всегда, считая шаги. Имел в руках только буссоль и легкую деревянную треногу для нее — от фотоаппарата. Берег высокий, но скалы торчат только в береговом обрыве, а здесь, наверху, их нет, плавные склоны неглубоких поперечных долинок. Почва подсохла, погода хорошая, идти легко. Впереди справа, подальше от берега, заметил округлый холм.

Решил пойти на него и оттуда засечь направления на разные приметные точки. Тут увидел, что справа на расстоянии 100 метров неторопливо идет параллельным курсом крупный полярный волк.

Когда я свернул к холму, он вышел вперед и улегся на моем пути. Подхожу ближе — не уходит. Драться мне с ним нечем. Взял немного левее — мимо него на край холма. Зверь поднялся, пробежал вперед и снова лег мне на пути.

Теперь я сообразил, что он (или она) охраняет свою нору, расположенную, видимо, у холма. Ничего не поделаешь. Свернул обратно к берегу. Убедившись, что я не иду к холму, волк встал и неторопливо пошел туда сам…

Остановились перед следующим ледяным затором в 01 час, пройдя всего лишь около 6 километров.

29 июня. 19 часов 30 минут. На левом берегу реки. Встали вчера в 15 часов. Нанес на карту вчерашнюю съемку. Виктор сготовил еду. Поели. Сейчас собираемся выйти. Ледяной затор перед нами пронесло, а тот, что рядом, ниже нас, пока еще стоит.

Вышли в 19.40. Льда впереди не было. Как обычно, я шел по берегу и вел съемку. Берега пошли более отлогие. Скал уже нет. Река делает большие излучины, откладывает песчаные островки.

Много гусей летают и сидят стайками по 6-10 штук. Встретили больших куликов.

Встали сегодня в 16 часов. У нас мясо кончается, поэтому Виктор ушел за гусями. Я стал делать магнитные определения. Теперь буду прокладывать съемку. Варю обед.

Вода прибывает — примерно 30 сантиметров за сутки.

30 июня. 16 часов. Там же. Вчера Виктор вернулся с охоты в 20 часов. Безуспешно. Я кончил чертить. Поднялся изрядный ветер, 12–15 м/сек, с юга. Плыть было невозможно. Решили, что я пройду вперед осмотреть пойму, а Виктор опять пойдет охотиться.

Прошел к востоку 7 километров. Пересек пойму, вышел на возвышенный берег.

Серые гуси летают стайками по 5-10 штук, иногда парами. Гнезд еще не видно. Утки с большими шишками на носу встречаются на пойме группами по две-пять штук. Самцов гораздо больше, чем самок, может быть, те уже сидят на гнездах. Повсюду кричат всякие птицы, мелкие и крупные.

На возвышенном берегу вдали видел оленей, стадо в четыре-пять штук. Вернулся в 04 часа. Виктор уже пришел. Убил какую-то птицу величиной с крупную утку. Лапы перепончатые, посажены так, что, по-видимому, птица сидит почти вертикально на хвосте. Клюв острый, крупный, без крючка, как у чаек, а скорее напоминает клюв кулика, только короткий. Питается растениями.

Сейчас солнце. Тепло, +15°. Вода в мелких озерах теплая, + 14°, в ней развиваются какие-то водоросли. Порядочный ветер. Вода сильно прибывает — за сутки повысилась на 70 сантиметров, вероятно, с озера гонит ветер.

Это не ветер, это показывает, что развивается половодье на Траутфеттере, по которому мы идем. Его бассейн лежит севернее, чем бассейн Таймыры…

Сейчас поедим и двинемся дальше. Вчера сделал съемку вперед по маршруту. Теперь придется заняться буксировкой. Здесь течение сильное и ветер встречный, грести трудно.

1 июля. 16 часов. На левом берегу реки у впадения ручья.

Вчера вышли в 20 часов. Переплыли на остров, затем я поволок клипер-бот против течения и ветра. Было довольно трудно идти, хотя берег был удобный. Остров слоистый: слой мха, слой песка. Очевидно, сложен из наносов, откладывающихся во время ежегодных половодий. Видно, что когда-то здесь были высокие подъемы воды и очень сильное течение. Галечные гряды по берегам, иногда даже гряды булыжника.

Погода постепенно портилась. Ветер крепчал, пошел дождь. Мы пробирались с острова на остров вверх по течению. Наконец добрались до точки, засеченной во время вчерашней съемки. Здесь суживается вся большая пойма, а с левого берега впадает большой ручей. Дальше долина реки идет на север, а потом, кажется, поворачивает к востоку. С трудом перебрались, царапая резиновым дном нашего тонкого суденышка каменистую гряду, через мелкий, но стремительный ручей на другой его берег, и остановились. Раскинули лагерь на возвышенном берегу около 01 часа 1 июля. Сейчас же поставили сеть на слабом течении под защитой мыска. Как только поставили палатку, увидели, что поплавки частью утонули, хотя сеть стояла всего 15 минут. Решили посмотреть. Выудили хорошую рыбу, около 40 сантиметров длиной, кажется, омуль. Сварили его и съели. Самец до икрометания — есть молоки.

Сегодня встали в 15 часов. Продолжается сильный ветер. Двигаться нельзя. Вытащили на берег сеть, простоявшую всю ночь. Там много рыбы — штук десять. Одна здоровая, с полметра, толстая, рот зубастый, чешуя мелкая, мясо красное, по бокам розовые пятнышки. Ее сейчас съели, остальные сидят в мешке.

2 июля. 12 часов. Около того же места. Вчера решили перебраться на сухое место. Перенесли лагерь примерно на 750 метров вверх по реке. Затратили на это 3 часа. Вода вечером 1 июля и ночью продолжала прибывать — за 7 часов уровень повысился на 50 сантиметров. Ветер продолжался всю ночь. Температура ночью была +5°.

Сейчас ветер тише. Солнышко. Тепло: +16° в воздухе, на почве +17 и на мху +20°. Вода сегодня утром начала убывать. Сейчас двинемся дальше.

3 июля. 20 часов. На правом берегу реки. Вышли 2 июля в 15 часов. И через 5 часов остановились, так как пошел сильный дождь и вновь начался ветер. Мы очень промокли.

Этот вчерашний переход дал нам очень мало. Обошли излучину и продвинулись по прямой линии всего лишь на 5–6 километров. Течение очень быстрое. У излучин здесь мели не песчаные, а галечные. Больше половины пути тащил лодку на буксире.

Остановились на правом берегу у впадения ручья. Река дальше идет на восток.

Вода быстро спадает, прямо-таки на глазах. За время нашего пути уровень снизился примерно на 50 сантиметров, судя по остаткам пены. В излучине клипер-бот вспугнул здоровенную рыбину, во всяком случае не меньше метра. На пойме сидели и паслись гуси.

Встали на ночлег в 21 час 2 июля. Вода снова начала прибывать. Всю ночь сильный ветер полоскал палатку. Барабанил дождь. Максимум воды был около 10–12 часов 3 июля, затем началась убыль. Мы долго не могли заснуть, привыкли ложиться в 4–5 часов, а сейчас время изменили.

Проснулись около 12 часов. По-прежнему ветер, дождь. Около 15 часов поели яичницы. Опять залегли. Теперь погода немного улучшилась. Ветер ослаб. Дождя нет. Возможно, прояснится. Готовим пищу и сушим куртки, затем, если будет можно, пойдем дальше. Провизию мы можем растянуть, пользуясь рыбой и мясом, числа до 10-го.

5 июля. 10 часов. На правом берегу реки. Вышли с прошлой стоянки 3 июля в 23 часа 30 минут. Погода прояснилась, ветер был попутным. Но сильное течение не позволяло выгребать, и почти всю дорогу я тянул клипер-бот на себе. Река уходила, делая петли, в общем к северо-востоку и никак не хотела сделать давно ожидаемого поворота на юг. Вода очень мутная. Грязь чувствуется даже на ощупь. Отмели и косы сложены из плохо обкатанного, лишь чуть сглаженного щебня и довольно крупных обломков, до 3–5 сантиметров.

Берега здесь отлого подходят к реке, а у самой воды или обрываются — на наружных дугах излучины обрывы высотой 3-10 метров, или сходят на нет на внутренних дугах. Почва песчаная или глинистая. Здесь в тундре травы больше, чем мха. Она разных сортов — и злаковая, и вроде маленькой осоки, и с овальными листиками, похожая на щавель. Все зеленеет. Почва не пропускает воду, и на берегах постоянно встречаются озерки, уровень которых выше реки на 3–4 метра. В тех, которые побольше, много птиц: разные утки, кулики. Гусей встречали стаями в 20–30 штук. Они очень осторожны. Попадаются и парами. С криком летают, гоняются друг за другом. Опять видели вдали 5–6 оленей.

Используя хорошую погоду, шли 16 часов. Совершенно замучились. Прошли по реке 12 километров, а по прямой — всего 7. Остановились перед большой поймой.

Разбили лагерь и легли спать в 17 часов 4 июля, съев пару рыб и утку. Положение у нас неважное. Мы забрались настолько к северо-востоку, что озеро от нас теперь никак не ближе 50–60 километров к югу, если оно хоть мало-мальски верно нарисовано на карте.

Конечно, это не Таймыра, а скорее всего тот ее приток, Траутфеттер, что пунктиром отмечен на карте. Он совершенно не обследован, и с этой стороны неплохо, что мы сюда попали. Так или иначе, времени у нас уже не остается. К 10–11 июля нужно вернуться в лагерь Либина, чтобы быть готовыми к обратному пути. Да и провизии у нас хватит, с небольшой натяжкой, только до 10 числа. Решаем сделать еще один переход вперед, затем постараемся залезть на какую-нибудь гору повыше, посмотреть оттуда, сделать астрономический пункт и возвращаться.

Сегодня встали в 02 часа. Начал прокладывать вчерашнюю съемку. Это заняло очень много времени, так как почти все точки держатся только на углах (то есть на засечках, опирающихся на одну и ту же измеренную базу). В должности бурлака шагов не считаю — они очень мелкие. Затем сделал магнитные определения, после чего полез с теодолитом на гору, что высилась недалеко, в полутора километрах. Оттуда хорошо видны все горные вершины вокруг. Засек их и измерил высоты. Покончил со всем этим к 09 часам. Виктор готовит обед, затем двинемся в последний переход. Сейчас ветер, но не сильный. Солнышко, +13°. Подсохли.

7 июля. 06 часов. На правом берегу. 5 июля вышли около 15 часов все еще вверх по течению с попутным ветром. Виктор даже попробовал приладить парус, но толку не получилось. Зайдя в большую пойму, увидели, что слева, с северо-запада, в нее впадает порядочный приток, очень быстрый и мутный. Это он и мутит воду ниже по течению. Река выше него чистая. Вода зеленоватая и теплая. В северном конце поймы +9°. Это и чистота воды говорит за то, что река течет из какого-то озера и что лед в том озере растаял. Но, конечно, это не Таймырское озеро.

Остановились около 01 часа 6 июля на правом берегу.

По приходе сейчас же поставили сеть и через час осмотрели. Там сидели небольшая 30-сантиметровая горбушка и здоровый таймень около 80 сантиметров, килограммов на пять-шесть. Последнего посадили на кукан и пустили гулять. Сеть опять поставили. Поели, легли спать около 06 часов.

Встали в 16 часов 6 июля. Было солнце, но облака часто закрывали его. Осмотрели сеть. Там было два тайменя, 60 и 70 сантиметров, самец и самка. Икра крупная, примерно как гречневая крупа, у самца по бокам розовые и голубые пятнышки, у самки — белые. Кроме того, пара горбуш.

Около 18 часов удалось взять серию высот солнца. Погода быстро испортилась. Небо сплошь заволокло. Пошел сильный дождь. Ветер переменился — в последнее время дул с юго-запада, а теперь с северо-востока. Вода убывает. Около 22 часов поели и залегли. Ни идти, ни плыть нельзя.

В 18 часов смерил температуру. В воде +11, в воздухе + 16°. С началом ветра похолодало.

Сейчас утро 7 июля. Дождь. Ветер. Приходится пережидать погоду. Керосина нам осталось еще на четверо суток, всякой провизии — сахара, соли, крупы, галет, исключая мясо, — примерно на трое суток. Как только прояснится, Виктор отправится на юго-восток, километров на пятнадцать, по возможности повыше, чтобы посмотреть, не видно ли озера. А я кончу астрономические наблюдения. Затем будем возвращаться.

7 июля. 23 часа 30 минут. Там же. Сегодня около 14 часов дождь прекратился. Ветер по-прежнему с северо-востока, сильный — 8-10 метров. В 15 часов поели, затем осмотрели сеть. Там было 5 горбуш и 2 тайменя. Большие, около 60 сантиметров. В 16 часов Виктор отправился в путь. Я остался в надежде поймать солнце. Провожу последнюю съемку.

Солнца нет и нет. Высокие слоистые облака быстро проходят с востока.

8 июля. 08 часов. Там же. С 3 часов повезло. Показалось солнце. Взял высоту в 03, в 04 и в 06 часов. Виктор пришел в 07 часов совершенно замученный. Видел, между прочим, стадо оленей в 5–6 штук, среди них два черных. Сейчас поели. Возьму еще раз высоту солнца, и будем спать. Вода спадает.

8 июля. 19 часов. Там же. Ну, теперь все сделано. Сделали промеры глубины. Река неглубокая, 1–2 метра. В 18 часов взял последнюю серию высот солнца. Затем стало пасмурно. Пошел дождь. Сейчас собираемся в обратный путь.

10 июля. 05 часов. На большой пойме. Вышли с последней стоянки в 0 часов 9 июля. Спускались по течению сначала быстро, а под конец пути очень мешал сильный встречный ветер, так что пришлось мне вернуться к старому испытанному способу — надеть лямку. По дороге встретили начавших линять гусей. Они не могли летать, а удирали по берегу при нашем приближении. Троих мы убили палкой. Но это не так-то просто. Гусь, вытянув шею низко над землей, улепетывает так быстро, что приходится бежать за ним около километра, пока не устанет. Видели два стада оленей. В одном месте нашли выход угля. Пласт выходит прямо в обрыв на реку. Рядом с его выходом валяется много кусков окаменевшего дерева черного и коричневого цвета.

Добрались до поймы в 14 часов 9 июля и встали на ночлег на левом берегу крайнего левого рукава, поближе к горе. Река сильно обмелела по сравнению с тем, как было при прошлой нашей стоянке здесь. Уровень упал метра на полтора. Появилось много новых островов, часты перекаты, где наибольшая глубина 40 и даже 20 сантиметров.

Сейчас встали, позавтракали, около 7 часов пойдем на гору, затем поплывем дальше.

10 июля. 23 часа. Там же. В 22 часа пришли с горы. Ходили больше тринадцати часов. Здорово устали. Ветер стих, и было жарко. С горы видна наша река, второй приток, что ближе к нам, и, кажется, первый приток (то есть Таймыра). На юге и юго-западе большие горы. Озеро где-то за ними, его не видно. Высота горы над рекой по анероиду 150 метров.

13 июля. 07 часов. На островке. Вышли с последней стоянки в 14 часов 12 июля. Ветер ослаб. Вид реки в пойме и ниже ее почти прежний, уровень упал на 40–50 сантиметров. Сейчас же ниже поймы попытались измерить течение. Ветер не дал возможности измерить, гнал поплавок вверх. Во всяком случае течение там очень слабое. Двигались частью волоком, частью на веслах. Видели большие стада гусей, в 100–200 штук, два раза стадо оленей в 5–6 голов. Трех гусей убили.

Перед впадением первого притока опять промерили глубину. Ветер к этому времени стих. Здесь глубины оказались громадные, в середине около 25 метров. Так все время от начала сужения. Течение в этой части реки неравномерное, много водоворотов.

В 06 часов прибыли на наш памятный островок — «курятник». По дороге обобрали одну скалу с чаечьими гнездами. Живем. Вот галеты у нас кончились и Виктор страдает от недостатка хлеба. Придумал сделать оладьи из риса, а получился какой-то пудинг.

13 июля. 18 часов. Там же. Встали сегодня в 15 часов. Поставили сеть. Сейчас поедим и сходим вверх по притоку (то есть по Таймыре) налегке для промера. Затем отправимся вниз к Яше. Здесь никаких следов ребят нет. Очевидно, разыскивать нас они еще не начинали.

14 июля. 17 часов. Лагерь Либина. Вчера около 20 часов вышли в приток для промера. Поднялись на 3 километра. Сделали промер. Глубины большие — 15–20 метров. Вернулись в 3 часа 14 июля. Поели. Вынули из сети всего трех горбуш. Собрались. В 7 часов 14 июля отплыли вниз. По пути опять много гусей, однако убить ни одного не удалось. Приплыли в лагерь к ребятам в 12 часов. Наговорились, наелись, отдохнули. По дороге обобрали первый «курятник» — около 70 штук яиц, сильно насиженные.

17 июля. 16 часов. Там же. 15-го делали промер скорости течений и глубин у водомерного поста. Провозились весь день. С солнцем не везло. Все время облака.

Яша решил пройти вверх по течению до первого притока и спуститься оттуда на клипер-боте, делая промер фарватера. Ввиду явно больших глубин и спешки мы промеров там не делали.

Ребята довольно долго собирались и вышли около 17 часов 16 июля. Предполагали вернуться к 13 часам 17-го. Вернулись раньше — в 08 часов, когда мы завтракали. Вперед шли хорошо — 14 километров за 4 часа с грузом около 18 килограммов на каждого. Но когда поплыли вниз, сильный ветер сдувал в сторону. Они оставили клипер-бот на берегу и пришли пешком. Теперь придется идти за клипер-ботом. Это еще оттягивает наше возвращение. Меня это очень беспокоит.

Погода скверная: +1°, мокрый снег, ветер. Сейчас Вася и Яша спят. Виктор кончает готовить обед. 15-го Виктор поставил сеть. Через 8 часов он выудил из нее около 20 килограммов рыбы, в том числе одного здорового тайменя и около 10 штук горбуш. 16-го в сеть попалось еще около 35 килограммов — 17 горбуш и один экземпляр какой-то рыбы, похожей на сома.

А сеть-то наша — полоса около восьми метров в длину и около метра в высоту. Один ее конец закрепляем за какой-нибудь камень на берегу, на верхнюю часть другого конца привязываем поплавок, а на нижнюю камень и выбрасываем на 5–6 метров от берега. Рыбины спокойно остаются в сети, если зацепятся за нее зубом или просунут в ячейку голову.

18 июля. 20 часов. Лагерь Либина. Вчера Виктор с Яшей отправились наверх и благополучно спустились по течению, делая промеры. Глубины большие.

Я сделал повторные магнитные определения. Сейчас через реку на нас переплывало стадо оленей. Виктор залег за кучу гравия. Убил при выходе на берег одного. Остальные в панике развернулись и уплыли обратно. Сейчас Вася строит знак. Виктор и Яша обдирают тушу. Нам нужен собачий корм.

Нужен и транспорт для собак. Мы со всем необходимым имуществом уложимся в два клипер-бота. Однако собак туда не возьмешь. Могут бежать за нами по берегу? Но им придется не раз пересекать притоки, а несколько раз и Таймыру. Отстанут.

И Вася делает еще одну лодку. У нас есть большой кусок перкаля — непромокаемой ткани. Вася обтягивает им нарты. Получается что-то вроде лодки. Она достаточно вместительна. В ней мы и попробуем везти собак.

22 июля. 3 часа. Устье реки Таймыры. У астрономического пункта, сделанного в июне. В 5 часов 19 июля мы окончательно собрались, закончили знак, все уложили, оставили записку. Сложили вещи, которые оставляем, к знаку, и принялись грузиться. В последнюю очередь стали грузить собак в Васину лодку. Их тесно привязали. Они загрузили посудину довольно сильно. Как только отплыли от берега на несколько метров, собаки забеспокоились, стали возиться, кренили свою лодочку. Она черпала воду. Собаки еще сильнее барахтаются. Черныш и Вайгач отрываются, выскакивают и вплавь удирают.

Дело худо. Высаживаем всех собак на берег, и пока отпускаем. Клипер-боты отчаливают в 6 часов 30 минут. Впереди Вася и Яша делают промер. Сзади Виктор с Васиной лодкой на буксире. Попробую идти по берегу и звать собак за собой. Перед отходом мы очищаем лагерь от остатков мяса, чтобы собак тут ничего не привлекало. Однако невозможно прибрать все мелкие косточки, жестянки и все барахло. Псы с жадностью роются везде, облизывают, подчищают. Со мной никто из них не хочет идти, хотя я приманиваю их мясом. Наконец Степка, Нерпа, Челюскин поняли, что идти со мной выгоднее, чем копошиться в остатках лагеря, и побежали. Черныш и Вайгач где-то далеко. Казак, Первый, Обалдуй с остервенением роются в остатках. Ну ладно, поведу троих. Остальные должны побежать по следам, когда подчистят все. Теперь вопрос: будут ли переплывать ручьи и мелкие речки. На первой же речке все стопорится. Выбираю узкое место, подманиваю собак. Переезжаю на клипер-боте, маню о другого берега. Все трое хотят перейти, но боятся воды. Нерпа и Челюскин еще залезают в воду, но не плывут, а Степка и лап не мочит. К тому же они не голодны. Надеясь перевезти собак в лодке, мы перед отъездом хорошо их покормили.

В тундре масса леммингов, птичьих гнезд. Псы бегают, нюхают, роются, что-то хватают. Конечно, эту тройку можно было бы перевезти, но считаю более целесообразным проложить им след до остановки и подождать там. Проголодаются — придут, а если не придут — черт с ними. Все равно весь путь возиться с ними, перетаскивать через речки, ловить — мы не сможем.

Иду дальше, срезая излучины реки. Выйдя к берегу, вижу: на противоположном — правом — берегу оба клипер-бота стоят. Что с ними? Вероятно, ждут меня. Кричу. Ребята тоже что-то кричат, не пойму. Они уходят в какой-то овражек, затем тащат оттуда лодку. Вот дела! Немного возятся с лодкой и спускают на воду. Привязывают, затем Вася с Яшей уплывают на одном клипер-боте вперед, а Виктор переезжает ко мне. Оказывается, заметили около берега лодку. Очевидно, оставленную какой-то экспедицией.

Это была та же экспедиция Н. Н. Урванцева, остатки батареи которой мы с Виктором нашли на островке.

Лодка достаточно велика для всего нашего груза, включая собак, и требует лишь небольшого ремонта.

К 14 часам спускаемся в клипер-ботах к астрономическому пункту. Но высаживаемся против него, на правом берегу. Здесь я делаю астрономические измерения. В 04 часа 20 июля выходим пешком по берегу за лодкой. Вперед Вася и Виктор, за ними через два часа мы с Яшей, приготовив обед. До лодки два часа хода. Временами накрапывает дождь.

Вася и Виктор немного починили суденышко. Пережидаем под ним большой дождь и отплываем вверх к старому лагерю — что у гидрологического поста. Через три часа подходим к лагерю. Там только пять собак: Челюскин, Нерпа, Обалдуй, Первый и Казак. Остальных нет, но и то хорошо, хотя псов жаль. Виктор стреляет несколько раз, может быть, подойдут на выстрелы. Обедаем. Суп из консервов Вилькицкого. Собираем все пригодное снаряжение, которое было оставлено, и уплываем вниз по реке. За несколько минут до отхода явился Черныш. Километрах в трех ниже увидели на берегу труп оленя и около него объевшихся Степку и Вайгача. Теперь все в сборе. Олень выкинут рекой, тот, которого несколько дней назад ранил Яша.

Через три с половиной часа подходим к нашему последнему лагерю против астропункта. По дороге я и Виктор убиваем по одному гусю.

В 3 часа 21 июля едим и ложимся. Спим до 13 часов. Теперь нужно окончательно отремонтировать лодку и выбрать дальнейший путь. Дальше река разбивается на рукава. Нам нужно найти главный фарватер. Виктор и Вася чинят лодку, а мы с Яшей уходим искать фарватер.

25 июля. 8 часов. На правом берегу в дельте Таймыры. Около 9 часов 22-го вышли от астрономического пункта. Была волна, встречный ветер. С трудом пробирались вперед. Лодка начала сильно набирать воду. Мы уложились так, что откачивать на ходу было неудобно, надеялись на качество своего ремонта. Собаки забеспокоились, пришлось идти к берегу. Однако до берега дойти нельзя. Мелко. Пришлось на клипер-боте перевезти собак и часть груза. Подтянули облегченную лодку. Выгрузились. Я пошел осмотреться на вершину. Оказалось, что мы на острове. Поставили палатку. Виктор готовит еду. Вася и Яша пошли на клипер-боте посмотреть фарватер. Нашли глубины около 7–8 метров. Дальше не пошли. Река здесь очень широкая. Волнение сильное.

Я пересек остров. Вышел на восточную сторону, и там определился. Считаю протокой то, что за островом, так как основное течение, судя по направлению отмелей на реке, — в западном рукаве. Восточная протока неглубокая. На ней порядочно мелей. Вернулся. Через некоторое время пришли ребята. Поели, погрузились. Часть багажа переложили в клипер-бот, чтобы тянуть его на буксире. Лодка пошла легче. Устроились так, что было можно отливать воду на ходу.

В 14 часов добрались до острова с поставленным нами в июне гурием. Пройти немного дальше, до избы, не хватило духу. По пути видели на воде большие стада гусей, в 200–300 голов. Сейчас у гусей вывелись птенцы. Мы наблюдали, как птенцы со всего стада собираются в две-три группы, штук по тридцать каждая, под присмотром двух-трех взрослых. Остальные родители свободны. Чем не детский сад?

К востоку от острова расстилается обширная пойма. Возвышенный берег далеко, он едва виден. Основной рукав к западу от острова, он очень глубок. Течение в нем 1–2 м/сек.

Легли спать 23 июля около 18 часов. Встали 24 июля в 6 часов. Я пошел на гору. Вася с Яшей поплыли с разрезом глубин через рукав. Виктор готовит обед. На горе засек все отметки и получил вид вперед и назад. Впереди опять пойма, уже налево, с западной стороны. Как будто там впадает река.

Вернулся с работы около 12 часов… Поели…

В 16 часов вышли опять. Солнечно, но ветер порядочный и соответственно волна. Течение помогало. К 19 часам добрались до избы. Я повторил здесь магнитные наблюдения, доели гуся, и в 21 час пошли дальше.

В гурии, что возле избы, оставили вторую записку. Обнаружили, что Зуев и Соловьев на своем обратном пути сюда не заходили и записки не оставляли. Вели промеры глубин, держась правого берега, здесь, по-видимому, проходит фарватер глубиной около 10 метров. Около 04 часов 25 июля подошли к мысу, за которым коренной берег, делая широкую излучину, уходит далеко к востоку. Внутри излучины пойма. Где-то на этом берегу одна из наших баз, оставленных в конце мая.

Останавливаемся на ночлег 25 июля в 06 часов. Завтра я пойду по берегу, разыщу эту базу и проведу съемку.

28 июля. 11 часов. Остров Бэра. Встали 25 июля в 18 часов. В 21 час я вышел в обход поймы по коренному берегу. Виктор и Яша поплыли на лодке с промером глубин, а Вася пошел проводить меня, показать место их ночевки 30 мая. Около 23 часов мы с ним подошли к точке, откуда видно это место. Тогда Вася повернул обратно, а я пошел дальше, ведя съемку.

На пойме, что оставалась левее меня, много озерков, луж и большие стада линялых гусей — по 200–300 штук, на коренном берегу, правее меня, ходят олени — в одиночку или небольшими группами.

Встретил куропаток, таких выше по реке мы не видели. Здесь они серые, держатся группками по 3–4 штуки.

Перешел вброд три больших ручья, один оказался глубоким — около метра. Я здесь вымок. Поэтому, выйдя на берег выжал портянки, носки, штаны — разложил сушиться на солнышке. Заметил молоденького песца, он серо-зеленый, под цвет тундры. Пушистый, как котенок. Поймал его, подержал на коленях и выпустил.

Около 06 часов 26-го закончил обход поймы и вышел на крутой берег в ее северной оконечности.

Здесь нашел склад. Он был на верхушке высокого мыса у остатков какого-то старого знака, сооруженного из консервного ящика, куска вагонки (похоже, что от склада Вилькицкого) и дерна. Тут в беспорядке валялось 20 банок консервов экспедиции Вилькицкого (куда только их не растащили!) — все испорченные, несколько банок мясных консервов, похожих на современные, тоже испорченные, раскупоренная жестянка с сухими фруктами, большая часть которых заплесневела, несколько пустых жестянок и бидон, наполовину залитый керосином.

Здесь Зуев и Соловьев оставили записку, что они были тут 8 июня, предположили, что здесь астрономический пункт, и взяли отсюда 15 банок консервов Вилькицкого. Чье же остальное?

Вероятно, здесь побывала не так давно какая-то, пока неизвестная нам экспедиция.

Часть фруктов годилась в пищу, и я решил сварить компот — вот обрадуются ребята.

Я уже видел лодку. Она ушла далеко к левому берегу, очевидно отыскивая фарватер, и затем скрылась за островом. Скоро весь левый берег и острова затянуло туманом. Туман надвигался и на меня. Ну, теперь придется мне тут куковать, пока не прояснится. Ветер и порядочное волнение вместе с туманом, конечно, заставят ребят где-нибудь пристать и выждать погоду. Я развел костер, перепробовал все консервы. Нашел только одну годную банку, сварил ее и съел. Дальше время потянулось очень нудно. Я перенес свой лагерь вниз к воде в защищенное от ветра место. Прошелся по берегу, пытался спать, но больше 20–30 минут не мог, мерз, несмотря на костер.

Просидел здесь сутки. Только в 9 часов 27 июля, пользуясь небольшим прояснением, приехал Виктор на клипер-боте с полным снаряжением, палаткой и прочим, я как раз варил себе кофе в консервной банке. Мы разбили палатку, передохнули и поехали на остров к Яше. Туман ослабел, ветер утих.

Виктор перед отъездом с пункта прошлой ночевки 25 июля нашел в километре выше поваленный столб с надписью: «Астрономический пункт № 11. Т.Э.К.Г.» По-видимому, астрономический пункт экспедиции Толя, а чей же знак у стоянки, где сухофрукты?

28 июля. 22 часа. На моем ночлеге. Сегодня в 14 часов снялись с места при ветре и тумане. Спешили перебраться с острова на берег, чтобы быть более независимыми от погоды.

Переплыли к мысу с остатками знака, где я сидел, и легли отдыхать. Отдохнувши, поели. Удивил Яшу и Васю компотом. Сейчас поставил хороший знак. Двигаемся дальше. Туман. Ветер стих.

31 июля. 23 часа. Полуостров Короля Оскара. От места моего ночлега тронулись в 0 часов 29 июля вдоль правого берега губы. Был сильный туман. Видно всего на 300–400 метров. Так и шли, держась берега. Километрах в восьми от стоянки увидели развалины избы. Остатки стен. Внутри какая-то утварь, металлические предметы. Мы ее сфотографировали, зарисовали, но ничего не трогали. Оказывается, хозяин первой избы не один был здесь.

Через 7 часов гребли берег стал поворачиваться к северу, а затем к востоку. Ясно, что мы выходили в море. Вскоре туман рассеялся и перед нами оказался лед. Ничего не попишешь. Пришлось вылезать на берег. Тут стояли развалины еще одной избы — сравнительно хорошо сохранившиеся. Скорее всего она сложена отрядами Великой Северной экспедиции. Выгрузились. Втащили лодку на берег.

Мы были близ северо-западной оконечности полуострова Короля Оскара. Для проверки сходил на ближайший мыс к северо-северо-западу. Оттуда берег, действительно, уходит на северо-восток.

Поели. Втащили лодку и все хозяйство, которое нужно было оставлять, еще выше — за линию прибоя. Отдохнули и стали думать, как быть дальше. Нам нужно было выбирать — либо ждать неизвестно сколько времени, пока лед отойдет от берега, и двигаться с удобствами на лодке, либо идти пешком с рюкзаками. Стали подсчитывать груз. Выходило около 30 килограммов на человека, если брать приборы. Тяжеловато. Сможем проходить лишь 10–12 километров в день.

В 18 часов сделал астрономические наблюдения, а в 18.15 мы увидели самолет. Он был не из отряда нашей станции. Большая летающая лодка пересекла конец полуострова Короля Оскара, вылетела в губу Таймыры, покружилась там в 15 километрах от нас и ушла в глубину губы. Через 2 часа оттуда вернулась и ушла на северо-восток. Мы жгли костер, вертели клипер-ботом, выложили «Т» и все, что было можно. Несмотря на все старания, нас не заметили.

Было очень обидно. Посадка перед лагерем для летающей лодки была прекрасной. Хотя бы приборы взял от нас. Мы снова задумались, как быть дальше. В конце концов решили сделать так. Двоим налегке, без приборов, двигаться скорее на станцию и достичь ее за 10–12 суток. Двоим остаться и дожидаться присылки самолета со станции. Если же ничего не выйдет, то 21 августа также двигаться в лодке — если отойдет лед — или пешком, уже не торопясь. Это давало некоторые преимущества. Если самолет еще раз прилетит и найдет лагерь, ушедшая партия оказывается все же в лучшем положении, чем если бы шли все четверо, так как идет с меньшим грузом. Если самолет не прилетит совершенно, то оставшаяся партия имеет много шансов быть снятой самолетом или судном после прихода первой партии на станцию. В конце же концов оставшейся партии — на худой случай, если лед сохранится, — придется сделать такой же переход пешком с грузом, большим, чем у первой партии, лишь на 10 килограммов на обоих. Продуктов у остающихся было на 30 дней.

Идти нужно было мне и кому-либо из ребят. Васе следовало остаться для возможного ремонта самолета, если прилетит и сядет. Хотел остаться и Яша, чтобы провести кое-какие гидрологические работы. Но Виктор попросился остаться, так как его стертая нога дает себя чувствовать.

Мы с Яшей собрались к вечеру 30 июля. Я проделал астрономические и магнитные определения. Подготовили груз. Берем с собой клипер-бот, кусок меха для подстилки, кусок Клеенки, меховые рубашки, кожаные брюки, брезентовые куртки, белье, провизии на трое суток, до Гафнер-фиорда, где находится база Вилькицкого, примус, котелок, кружки и всякую потребную мелочь.

Это составляет два вьюка весом около 25 килограммов каждый.

Вышли из лагеря 30 июля в 22 часа. Взяли с собой одну собаку — Нерпу. Виктор провожал нас пять часов. Сначала было очень тяжело, в особенности давил большой рюкзак. Потом переложили, подогнали, пошли легче.

Погода все время была хорошая. Ясно. Ветерок. Легли спать в клипер-боте в 12 часов. Встали в 22 часа. Сейчас пойдем дальше морем — лед здесь от берега в нескольких километрах.

2 августа. 17 часов 40 минут. Гафнер-фиорд. 1 августа вышли с места первого привала в 02 часа. Плыли и волокли на лямке клипер-бот против ветра больше четырех часов. В 07 часов встали на ночлег на песчаной косе, за которой большая лагуна. Ветер был сильный. По пути Нерпа изловила нам гуся — вот и оправдала свое присутствие. Сварили его кое-как. В тундре по берегу встречается ягель. Лед от берега в 15–20 километрах.

Проснулись в 18 часов 1 августа. В 21 час тронулись пешком. С большими трудностями выбрались из топкой лагуны. Пришлось идти пешком, так как берег был очень отмелый и ветер навстречу сильный. Шли четыре с лишним часа и здорово устали. Когда ветер стих, вышли на берег, отдохнули и поплыли дальше на клипер-боте.

Скоро пошел ровный приглубый берег. Было хорошо буксировать, и неожиданно быстро, в 07 часов 2 августа, мы добрались до входа в Гафнер-фиорд. Погода прекрасная: тепло, ясно. Только ветер порядочный. Здесь была база, оставленная группой Либина. Вскупорили ее. Взяли 2 банки молока, 3 плитки шоколада, 100 граммов кофе, немного чая, сахара, соли, одну банку бобов. Тут же было 20 банок консервов Вилькицкого. Взяли из них 8 банок. Хорошо покормили Нерпу.

Пересекли на клипер-боте ворота фиорда. Для этого мы и тащили клипер-бот на себе. Обходить Гафнер-фиорд — значит, сделать пешком лишних 90 километров. Из фиорда шло сильное, примерно 6 км/час, отливное течение.

На северном берегу Гафнер-фиорда отдохнули. Наелись вволю, и сейчас двинемся дальше. Ясно. Тепло. Но ветер с востока все еще сильный, около 8 метров.

3 августа. У базы Вилькицкого. Около 19 часов 2 августа вышли от Гафнер-фиорда на клипер-боте. Все время приходилось усердно грести при довольно сильном встречном восточном ветре.

Через 7 часов непрерывной гребли наше утлое суденышко пришло к устью реки Фонтанки. Там много островков и отмелей. Немного отдохнули, и пошли через залив Дика напрямик к мысу Могильному. Через 5 часов гребли прибыли туда. Вскупорили здешнюю базу, также оставленную Либиным. Она оказалась беднее, чем ожидали, — ни риса, ни масла там не было. Котлеты пропали, скисли и заплесневели. Испортилась часть галет. Взяли галет четыре пачки, одну банку консервов бобовых, одну банку молока. Поели рисового супа из консервов Вилькицкого. Он неважен. Сильно устали и быстро улеглись спать.

6 августа. Бухта Палландера. В 0 часов 4 августа вышли пешком с базы Вилькицкого через тундру напрямик к южному мысу первой большой лагуны. Клипер-бот дальше нам не понадобится. Оставили его на базе.

В тундре много ягеля, как будто плесенью подернута почва. Много оленей. За 5 часов перехода Нерпа вспугнула совсем рядом 4–5 групп оленей по нескольку штук. Песцовых следов меньше, чем в районе Таймырской губы. Леммингов здесь также гораздо меньше, чем на Таймыре. Там Нерпа через каждую сотню шагов совала нос в землю, а здесь редко.

Погода благоприятная, прохладно. Солнце. Вот только ветер надоел — уже давно некуда от него спрятаться.

В 05 часов были у южного мыса бухты Палландера. Остановились отдохнуть и поесть.

В 07 часов тронулись опять в обход бухты. Вскоре наткнулись на широкую дельту какой-то речки. Переходя первый рукав, сняли только башмаки, но замочили штаны. Оказалось, глубоко. Потом сняли и штаны. И прошли так, без штанов, всю дельту, шириной километра в три, пересекая множество рукавов. Холодно. Ветер около 10 метров. Температура + 5°.

В глубине бухты на мысе заметили знак. Раньше его здесь не было. Подошли. Написано на доске: «Встречаем вас в восточной части бухты. Телега и 10 собак. Зуев, Соловьев. Спешите». Здорово. По восточная часть бухты очень обширна. Бухта вытянута с севера на юг. Вот, халдеи, не могли написать точнее, где сидят. Искали по берегу около четырех часов, устали. Остановились на берегу. Я стал готовить еду. Яша налегке отправился еще поискать. Пропал надолго. Я приготовил отличную кашу. Съел половину. Улегся спать. Солнышко немножко пригрело. Яша долго не возвращался, вероятно, нашел лагерь и разговорился там. Так и было.

На берегу вдали с северной стороны показался человек. По походке напоминал Федора Никифоровича. Действительно — это был он. Скоро пришел и Соловьев. Взвалили они наши ноши на себя, а я пошел налегке. Их лагерь был в 5 километрах к северу, в северной части бухты.

Откуда же телега? Сделана аккуратно. Площадка примерно 1,5×2,0 метра. Передняя ось поворачивается — все как полагается. Оси с колесами — запасные от самолета У-2, на резиновых шинах. Только что без рессор.

— Кто же придумал?

— Да мы собирались пешком идти вас встречать, а Дмитрич говорит — бери, дядя Федя, две оси от У-два и мастери телегу — тундра подсохла, отлично пойдет. И верно — идет хорошо.

Действительно, собаки тянут ее легко. Что по мокрой тундре на нартах ездят — слышал, но чтобы на телеге — такого еще не бывало. До Папанина, разумеется. Это здорово.

Встали после отдыха около 3 часов 5 августа. Опять поели, вернее, налопались. У ребят было много провизии, и мы с Яшей наверстывали упущенное.

Пошел сделать невдалеке магнитные наблюдения. В это время товарищи уже вышли из лагеря, с тем чтобы я их догонял. Через час нагнал. Они меня поджидали. Яша чувствовал себя неважно после очень обильного обеда.

Остановились в 22 часа в северной части бухты Палландера. Выспались. Хорошо поели. Сейчас 10 часов 6 августа.

Нам осталось до дому около 50 километров, за два перехода дойдем.

8 августа мы пришли домой. На рейде уже стоял «Сибиряков», разгружавший нашу смену. Сейчас же прошу Ивана Дмитриевича поднять самолет и посмотреть, где Виктор и Вася, — может быть, надо им помочь, может быть, привезти их сюда.

Посадочная полоса подсохла, и 9 августа мы с Праховым взлетаем на колесах на У-2. Идем к юго-западу вдоль трижды пройденного мною и зимой, и летом берега.

Полоса чистой воды шириной 5-10 километров тянется вдоль берега. Проходят мимо знакомые мысы, бухты, лагуны. Ну вот и лодка! Примерно в 60 километрах от станции ходко движется наша лодка, Виктор и Вася машут руками — показывают, что у них все в порядке. Делаем над ними пару кругов и, успокоенные, возвращаемся. Будут дома завтра или послезавтра.

Так закончился наиболее ответственный и трудный для меня в ту пору поход. Трудный физически и ответственный морально. Ведь всего предусмотреть было невозможно. Но нам удалось провести его четко, по расписанию, без каких-либо потерь.

Закончилась работа на мысе Челюскин. Наши с Аней результаты — кипы фотобумаги с записями колебаний магнитного поля, журналы контрольных наблюдений, журналы наблюдений за полярными сияниями и измерений радиоактивности воздуха. В них содержатся ценные научные данные, но чтобы разобраться в них, нужны годы камеральной обработки, сопоставления с наблюдениями многих других обсерваторий наших и зарубежных.

Только тогда станут яснее особенности магнитных бурь, связь их с полярными сияниями и деятельностью Солнца, станут более понятными процессы в ближнем космосе, которые в настоящее время приобрели столь большую актуальность. Все это очень интересно, но это не для меня.

Мне не терпится скорее завершить ту дополнительную, «инициативную», как сейчас говорят, работу, которую я выполнял вместе со своими товарищами в походах, — магнитную съемку и проверку карты.

Сейчас при выгрузке новой смены аврала почти нет. Никаких новых домов строить не нужно. Только уголь и продовольствие — это пустяки. И я начинаю обработку полевых наблюдений сейчас же. Аня уже сменила гнев на милость. Она еще до моего прихода закончила все отчеты по обсерваторской работе, подготовила к передаче сменяющим нас товарищам всю аппаратуру. Теперь она помогает мне считает «во вторую руку» результаты астрономических и магнитных измерений. Вводит в магнитные измерения поправки, основанные на учете колебаний магнитного поля, зафиксированных в обсерватории.

Но только я могу вести чистовую прокладку маршрутов (вчерне я делал это в пути), связывать в одну схему все те мысы, изгибы берега, повороты русла реки, горы, на которые я тысячи раз наводил визир буссоли или трубу теодолита. Они увязаны между собой измерениями расстояний на маршрутах, многократными засечками тех же приметных мест с разных точек пути. Они зарисованы на сотнях панорамных схем, иногда мерзнущей рукой, иногда под дождем, и только я могу разобраться, что есть что. На всех маршрутах есть повторные точки, их сходимость демонстрирует качество и точность всей работы.

Я заканчиваю ее уже дома, в Ленинграде. Закрываю почти весь пол нашей маленькой комнаты рулонами ватмана и кальки.

Походы на полуострове Таймыр в 1935 году.

Сначала на координатную сетку наносятся астрономические пункты, затем между ними прокладывается, и при этом корректируется, линия маршрута. После этого наносятся пункты магнитных измерений. Сейчас они приобрели географические координаты, независимо от карты. С магнитной съемкой все.

А карта? Я помню, с каким интересом в Арктическом институте встретили в 1933 году результаты полуинструментальной съемки, проделанной мною в походах по Земле Франца-Иосифа.

Там было много проще — на плоскости морского льда лежали острова. Важнее всего было уточнить их очертания и расположение в горизонтальной плоскости. Съемка была двумерной.

Здесь мы шли по пересеченной местности, подымались на горы, постоянно меняли высоту. Съемка становилась трехмерной. Я повторял засечки на одни и те же горы и другие местные предметы на разных маршрутах. Мы видели множество неправильностей в нанесенных на карте очертаниях береговой линии. А во внутренней части полуострова многое наносили на карту впервые — отроги гор Бырранга, реку Траутфеттер. Все это потребовало большого труда.

Труднее всего было обработать результаты полуинструментальной съемки последних маршрутов — в Гафнер-фиорд и на реку Таймыру. Но мне казалось, что они будут полезными, и я трудился не отрываясь несколько недель.

И вот я тащу в Гидрографическое управление Главсевморпути большой рулон ватмана, где в крупном масштабе нанесена вся северная часть Таймырского полуострова от мыса Челюскин до реки Таймыры.

Там обозначены очертания местности, нанесенные по старым картам, которые имелись в моем распоряжении, и новые — по нашей съемке. Кое-где расхождения очень существенны.

С. С. Рузов, один из руководителей Гидрографического управления, вежливо принял этот материал и поблагодарил меня, но очень скоро я понял, что вся наша работа никому не нужна.

Не потому, что она была плохо сделана, а потому, что устарела, еще не будучи законченной. Я понимал, разумеется в общем, огромный размах и высокие темпы, которые придала наша партия работе по освоению Северного морского пути. Но не заметил конкретного выражения этого именно в той области, которой взялся заниматься попутно.

Еще в 1930–1932 годах полуинструментальная съемка в Арктике использовалась широко и весьма успешно, например Ушаковым и Урванцевым в экспедиции на Северной Земле, в 1933 году она была еще уместной, но в 1934 году уже устарела. Летом 1934 года вышли первые гидрографические суда Главсевморпути и первые сухопутные геофизические и топографические отряды. Планом их работ была охвачена вся прибрежная Арктическая зона. В 1935 году они уже начали давать результаты. Началась аэрофотосъемка. Кстати, тот самолет, который крутился над нами в Таймырской губе, как раз и вел аэрофотосъемку.

В этих условиях наша полуинструментальная съемка оказалась просто-напросто лишней. Эта методика исследований ушла в прошлое, именно сейчас — в этом году. В ходе советского освоения Арктики счет шел не на десятилетия, а на месяцы.

Целиной

Долгий путь

Джасасын Сталин! Джасасын Кызыл Киргизстан! Джасасын джолдоштор Папанин, Кренкель, Федоров, Ширшов!

Эти приветствия выкрикивает множество людей, тесно стоящих и идущих вдоль дороги, так что мы едем на конях Шагом среди них, как по коридору, — секретарь Иски-Наукатского районного комитета партии, председатель Райисполкома, несколько почтенных пожилых аксакалов и я.

Жгучее солнце, вблизи зеленые холмы, поля табака, вдали рыжие горы. Совсем вдалеке сверкают снежные вершины. Большинство мужчин в темных, часто в зеленых полосатых халатах, подпоясанных цветными платками, на головах войлочные шляпы, напоминающие старинные треуголки или тюбетейки. Женщины в цветных широких платьях, на головах яркие платки. Многие держат на палках полотнища, с теми же приветствиями на киргизском и русском языках. Все в радостном оживлении. Машут руками.

Ведь это меня встречают жители Иски-Наукатского района Ошской области Киргизской республики — депутата, избранного ими в Верховный Совет СССР. Хотя я здесь уже второй раз и за полтора года несколько освоился с положением известного человека, но все нее чувствую себя неловко.

И мы — на конях, и все встречающие направляемся на митинг. Он собрался на площади небольшого городка — районного центра. Поднимаемся на трибуну. Собравшиеся — их около двух тысяч человек — затихают. А я очень волнуюсь — сейчас мне предстоит публичный экзамен.

Собрание открывает председатель Райисполкома, пожилой киргиз. Молодой парень переводит его слова на русский язык — для меня. А потом слово мне — для отчета о сессии Верховного Совета, о моей работе. Я докладываю, как и в прошлом году, на русском языке, и присутствующие терпеливо ждут перевода.

Ну а теперь, отстранив переводчика, начинаю читать свой доклад на киргизском языке. При первых словах вижу удивление на лицах, а потом слушают спокойно, лица невозмутимы. Пять, десять, пятнадцать минут я говорю и не вижу, не могу сообразить — понимают меня или нет. Едва помня себя от волнения — заканчиваю. И вот вознагражден возгласами одобрения, аплодисментами.

Чем я мог отплатить своим избирателям за их доверие, гостеприимство, за их дружеские чувства? Конечно, выполнял их наказы, помог кое-чем развитию района, но хотелось сделать что-то приятное им лично.

Была и другая причина. В то время в селах и маленьких городках республики русского языка никто не знал. А в некоторых районах, в том числе и в Иски-Наукатском, секретари были русские. И в прошлый приезд я упрекал секретаря в том, что он, не утруждая себя изучением языка, по существу, целиком находится в руках переводчика. Он отговаривался трудностью языка, недостатком времени и т. п. Вот тогда я и вызвал его на соревнование — заявил, что в Ленинграде подготовлюсь к тому, чтобы вести на киргизском языке хотя бы самые элементарные беседы. Одолел.

Неповторимая красота природы, смелость, большое чувство собственного достоинства, радушие и гостеприимство людей — дехкан в цветущих долинах, пастухов в горах, углекопов в копях Кизил-Кия — киргизов, украинцев, русских, узбеков, — населяющих горы и долины. Замечательное озеро-море Иссык-Куль — высоко в горах. И я тут не турист, а один из избранников этого народа в верховном органе Советской власти.

Высоко же оценила партия и народ нашу работу на Северном полюсе!

Мне вспоминается рапорт, который торжественно произнес начальник экспедиции на «Таймыре» Остальцев, подойдя впереди большой группы моряков к нашему лагерю. Рапорт о том, что прибывшие сюда корабли «Таймыр» и «Мурман» «предоставляются в Ваше распоряжение». Почему рапорт, а не просто указание — собираться, готовиться к посадке? Ах да, ведь мы тут самые старшие — депутаты Верховного Совета СССР, представители Советской власти.

Митинг в Ленинградском порту. На причалах просторно, и с мостика «Ермака» мы видим много-много тысяч человек. Здесь мне в первый раз в жизни приходится выступать на огромном публичном митинге, а в сущности, перед всей страной — микрофоны включены и работают все радиостанции Советского Союза. Говорю, и лишь порядочно времени спустя понимаю, насколько ответственным является каждое слово каждого из нас.

Мы всей душой ощущаем искренность, теплоту и, если можно так выразиться, — колоссальный объем дружеских чувств, идущих к нам от всего народа и от каждого из встречающих в отдельности.

Еще оглушенные встречей в Ленинграде, прямо с поезда въезжаем в Кремль, входим в сверкающий Георгиевский зал, где из-за столов встают многие сотни самых выдающихся людей страны, а навстречу нам идут члены Политбюро во главе со Сталиным. Люди, которых я видел до этого только на портретах, сидят вместе с нами за одним столом, дружески расспрашивают нас все еще очумелых — о работе, о жизни на льдине, о наших семьях.

В марте мы с Петей докладываем о научных результатах экспедиции на общем собрании Академии наук.

Большой зал Дома Ученых полон. Но не в этом дело, я уже попривык выступать перед большой аудиторией: здесь нам с Петей — экзамен. Из присутствующих ученых нас знают только Шмидт и, может быть, еще один-два человека. И мы прекрасно понимаем, что все думают — герои-то герои, наблюдения кое-какие они, разумеется, провели, но чего стоят в науке эти парни, на каком уровне вели они там свои исследования?

И тут мы с Петей определенно не подкачали. Несмотря на нехватку времени, несовершенство многих приборов, трудные, иногда очень трудные условия, несмотря на некоторую собственную неорганизованность, наша экспедиция собрала действительно большой и ценный материал. Действительно много открытий. И у нас хватило знаний и ума, чтобы не только изложить, но и в определенной степени обобщить собранный материал. Это тонкое дело — степень обобщения.

Мы не торопились строить какие-то глобальные теории, но, многократно и тщательно обдумав свою информацию, мы представили ее в виде цельных элементов, а не россыпью отдельных фактов.

Нам не было стыдно ни перед крупными учеными страны, ни перед своими товарищами — Иваном Дмитриевичем Папаниным и Эрнстом Кренкелем, которые так много сделали, «чтобы наука не страдала», так верили в наши знания.

И еще многие и многие встречи, митинги, приветствия, вручение орденов и Золотых Звезд, все новые и новые выражения дружеских чувств, любви, теплоты со стороны советских людей во всех уголках нашей Родины.

Конечно, мы и мечтать не могли о таком отношении к порученному нам делу, о такой оценке его результатов. Но в одном мы четверо были твердо убеждены — это не только и не столько награда за прошлое, сколько аванс на будущее. И всей своей дальнейшей жизнью мы обязаны оправдать доверие Родины…

А начиналось все очень буднично.

Я узнал об экспедиции на Северный полюс зимой 1935-35 года от Ивана Дмитриевича, который был намечен ее начальником. Он, в свою очередь, предложил мне участвовать в экспедиции в качестве геофизика — одного из двух ученых.

Решение о проведении такой экспедиции было вполне закономерным. Оно диктовалось не желанием удивить мир или поставить какой-то рекорд. Каждый полярник понимал, что это очередной этап советского исследования Арктики. Плавание Северным морским путем и все освоение полярных районов нашей страны требовало все большей информации о Северном Ледовитом океане.

Сейчас, когда географическое описание нашей планеты, по существу, завершено и исследование оставшихся кое-где на континентах «белых пятен» вряд ли внесет что-либо принципиально новое в науки о Земле, трудно представить, что в тридцатые годы мы не располагали достоверными данными о природе Арктической и Антарктической областей Земли.

Знаменитые полярные путешественники начала нашего века — Пири, Скотт, Амундсен — уже побывали к тому времени и на Северном, и на Южном полюсах. Бэрд, а затем Амундсен, Нобиле и Элсуорт пролетели над Северным полюсом, позднее Бэрд пролетел и над Южным полюсом.

Однако это были скорее спортивные, чем научные, предприятия.

Природа же Центральной Арктики оставалась объектом многочисленных, нередко противоречащих друг другу гипотез, основанных большей частью на косвенных данных. Надо было найти новый метод работы, обеспечивающий длительное планомерное и комплексное изучение Центральной части Ледовитого океана.

Предложения о такой экспедиции — о высадке на дрейфующий лед группы ученых, имеющей разнообразную научную аппаратуру и располагающей достаточным временем, — выдвигались не раз. Фритьоф Нансен посвятил последние годы своей жизни деятельности международного научного общества «Аэроарктика», в программе которого предполагалась высадка научной станции на несколько недель на дрейфующий лед с помощью крупного дирижабля. Дирижабль — «Граф Цеппелин» — обещало предоставить правительство Германии. Уже был совершен первый пробный полет «Цеппелина» в Арктику с участием советских ученых и радиста Эрнста Кренкеля.

После фашистского переворота в Германии деятельность «Аэроарктики» прекратилась, но идеи остались. Они разрабатывались, в частности, профессором В. Ю. Визе в Арктическом институте. Участники Челюскинской экспедиции — и среди них П. П. Ширшов и Э. Т. Кренкель — не раз, основываясь на собственном опыте, обсуждали с О. Ю. Шмидтом не только идею, но и практические возможности организации научной дрейфующей станции в Ледовитом океане.

Как раз тогда же советские авиаторы ставили один за другим мировые рекорды, осуществляя далекие перелеты. А. Н. Туполевым был создан самолет «АНТ-25», способный пролететь дальше всех. И был на примете хороший маршрут — из Москвы в Америку кратчайшим путем через Северный полюс. Выдающиеся советские летчики В. П. Чкалов, М. М. Громов и другие мечтали его проложить. Но для этого нужно было знать погоду где-то в середине пути через безлюдное пустое пространство — в районе Северного полюса. В то время самолеты не могли подниматься выше любых облаков, в холодных облаках — покрывались льдом, теряли скорость при встречном ветре. Летать было трудно.

Конструкторское бюро Туполева создало и тяжелый самолет «ТБ-3», поднимавший несколько тонн полезного груза и обладавший небольшой посадочной скоростью, — пригодный для доставки оборудования станции в центр Арктики и посадки на лед. Это был военный бомбардировщик. Его приспособили для научной работы в Арктике — расширили помещения для груза в фюзеляже и крыльях, моторы приспособили для заправки на холоде, установили дополнительные баки для горючего, поставили новейшее по тем временам навигационное оборудование, усилили радиостанцию и т. д.

Кое-какой опыт посадок на лед был накоплен. Уже во время спасения экипажа дирижабля «Италия», потерпевшего катастрофу в Арктике в 1928 году, М. С. Бабушкин и Б. Г. Чухновский благополучно садились на ледяные поля, выбирая подходящие места с воздуха, и затем взлетали. Садились на лед и взлетали летчики, спасавшие экипаж раздавленного льдами «Челюскина» в 1934 году. По мнению этих и других полярных пилотов, в любом районе Ледовитого океана можно было разыскать подходящие для посадки тяжелых машин ледяные поля. Это и было принято в расчет при планировании экспедиции.

Таковы были предпосылки к тому, чтобы правительство приняло предложение полярников, ученых и летчиков об организации научной станции на полюсе. Обязанности начальника дрейфующей станции были возложены на И. Д. Папанина.

Всей своей жизнью он заслужил эту честь. Родившись в 1894 году в семье матроса в Севастополе, на Корабельной стороне, он начал свою трудовую жизнь 14 лет учеником токаря в мастерских Севастопольского военного порта. В 1915 году он был призван на военную службу в Черноморский флот.

После Октябрьской революции матрос Иван Папанин сражается в первых отрядах Красной гвардии. Преданный революции, находчивый и изобретательный, он стал талантливым командиром Красной Армии, принимал участие в многочисленных боевых операциях на Украине и в Крыму. По окончании гражданской войны, демобилизовавшись, Папанин работает в Наркомате связи. Он берется за строительство крупной радиостанции в одном из самых глухих мест страны — на реке Алдан в Якутии, где еще бродили остатки белогвардейских банд, — и с честью выполняет эту задачу.

В 1930 году он впервые попадает в Арктику, как рассказывалось выше, для обмена почтой между советским кораблем и немецким дирижаблем, — и, представив масштабы государственных задач, которые предстоит, решить советским полярникам, Папанин решительно становится в их ряды.

На Земле Франца-Иосифа, где ему было поручено создать крупную геофизическую обсерваторию, и на мысе Челюскин в совместной работе на протяжении четырех лет — и на разгрузке кораблей, и на строительстве домов, и в научных наблюдениях, и в походах — сложилась, выросла и окрепла наша с Иваном Дмитриевичем дружба, продолжающаяся вот уже более сорока пяти лет.

И тогда, в 1936 году, я с большой радостью и гордостью узнал, что для И. Д. Папанина моя кандидатура в экспедицию на Северный полюс в качестве астронома и геофизика была очевидной.

Еще меньше сомнений у кого бы то ни было могла вызывать кандидатура Э. Т. Кренкеля. Он имел ббльший, чем каждый из нас, опыт и стаж работы в Арктике. И не просто работы. Это ему принадлежит инициатива применения на полярных станциях радиосвязи на коротких волнах. В 1936 году Кренкель имел уже огромный опыт обеспечения радиосвязи в самых различных условиях — на полярных станциях, на кораблях и даже на дирижаблях.

Если читатель еще не знаком с отличной книжкой Эрнста Теодоровича «RAEM — мои позывные», пусть прочтет ее. Она позволит составить представление об ее авторе лучше, чем любое другое описание.

Петр Петрович Ширшов — гидробиолог и гидролог — также не случайно был приглашен в экспедицию на полюс. Окончив биологический факультет университета, он сразу же отправился в северные моря. «На шхуне „Ломоносов“ нас было семь матросов…» — так начиналась шуточная песенка, сочиненная участниками первой для Петра Петровича полярной экспедиции. Теперь ученые-океанологи выходят в океан на отлично оборудованных больших кораблях, специально предназначенных для научных исследований. Тогда же экспедиции проводились на маленьких деревянных судах — чаще всего это были моторно-парусные шхуны водоизмещением 200–500 тонн, построенные для промысла тюленей. Все участники плавания, естественно, были и матросами тогдашних «кораблей науки».

Зарекомендовав себя отличным специалистом, мужественным и доброжелательным человеком, охотно выполняющим любую нужную работу, П. П. Ширшов был взят О. Ю. Шмидтом в рейс «Сибирякова», — впервые прошедшего Северный морской путь в одну навигацию. Он, как и Э. Т. Кренкель, принял участие и в рейсе «Челюскина». В ледовом лагере О. Ю. Шмидта Ширшов продолжал вести возможные в тех условиях гидробиологические исследования, а также возглавлял «аэродромную бригаду», выполнявшую наиболее тяжелую и ответственную работу — подготовку взлетно-посадочной полосы для самолетов, на которых затем все обитатели ледового лагеря были вывезены на Большую Землю.

На дрейфующей станции каждый работал в нескольких областях, но, кроме того, И. Д. Папанин считал необходимым, чтобы жизненно важные для нас действия дублировались. Так, наряду со мной астрономические определения мог выполнять Кренкель, метеорологические наблюдения — Кренкель и Папанин, дублером Кренкеля в радиосвязи был я. Ширшову предстояло освоить специальность врача. Папанин справедливо считал, что биолог подойдет для этого более, чем кто-либо другой. И Петр Петрович с полной ответственностью взялся за это дело. Почти год наряду с другими обязанностями по подготовке экспедиции он работал в клинике, осваивая простейшие медицинские приемы.

Основная тяжесть подготовки лежала на Иване Дмитриевиче. Все необходимое можно было разделить на три группы: научная аппаратура, средства связи и источники энергии, продовольствие и, как сейчас сказали бы, — оборудование жизнеобеспечения: жилье, обогрев, одежда и прочее. Главная трудность — необходимость уложиться в малый вес. Он строго лимитировался грузоподъемностью самолетов. 10 тонн и ни килограмма больше. Поэтому почти все разрабатывалось и делалось заново: радиостанция, жилая палатка, научная аппаратура, продовольственные концентраты.

Опытный администратор, Иван Дмитриевич начал с того, что «отделился» от Главного управления Северного морского пути. Он добился самостоятельной организации. Свой счет в банке, свой — пусть очень маленький — штат сотрудников, свое помещение.

Мы с Ширшовым жили в то время в Ленинграде и готовили научную аппаратуру. Одна из ленинградских радиолабораторий разрабатывала специальную радиостанцию. Все остальное лежало на Иване Дмитриевиче.

Есть в Москве Рыбный переулок — он расположен между улицей Куйбышева и улицей Разина. По его южной стороне — угрюмые старые здания торговых помещений. На первом этаже в дореволюционное время располагались, очевидно, склады или магазины, а на втором — их конторы.

Как-то приехав по вызову Ивана Дмитриевича в Москву, я пробирался по тесным неудобным переходам этого старого здания в наше помещение. Это одна комната с низким потолком и большим полукруглым окном, начинающимся прямо от пола.

Еще не войдя в жиденькую, крашеную зеленой краской дверь, слышу громкий смех. Давясь от смеха, здороваются со мной Ольга Тимофеевна, высокая и полная дама, — наша бухгалтерша и худенькая маленькая Мария Георгиевна — машинистка.

Иван Дмитриевич с озабоченным лицом приседает на корточки. Поверх обычного костюма на нем натянут меховой комбинезон — брюки вместе с безрукавкой. Приседая и поднимаясь, он проверяет — достаточно ли удобен задний клапан этой комбинации на все случаи жизни.

Портной стоит рядом — улыбается.

— Здорово, Константиныч, видишь, что черти сделали: когда садишься — тянет. Они, наши красавицы, смеются, небось, не приходилось им на пурге устраиваться, а мы с тобой, как никто, это знаем.

— Товарищ Папанин, — вмешивается портной, — мы тут клинья вставим — между этими швами.

— Ну да, я и говорю расширить — пару клинышков, только давайте в момент. Поднакачай там своих братков — сам понимаешь, какое дело — все готово, моторы ревут, а как мы без штанов улетим? Ну, давай.

Сев прямо на пол, Папанин стаскивает с себя комбинезон. К его костюму прилипло множество оленьих волосков. Гудит телефон.

— Да, да. Иван Дмитриевич, вас. Перешагнув через груду шкур, он берет трубку.

— Евгений Константинович, хотите чаю? Мы только что пили. Я сейчас подогрею.

— Погодите, Мария Георгиевна, — может быть, спешное дело, — я киваю на Папанина, который внимательно слушает.

В нашей маленькой комнатке, как обычно, — сумбур. Огромный низкий подоконник завален всевозможными предметами: стопки алюминиевых кастрюль, вложенных одна в другую, несколько примусов, какая-то хитроумная заграничная керосинка, взятая на пробу. На большой жестяной коробке, где находится стандартный запас концентрированной провизии на 10 дней, высится гигантский валенок — только во сне может присниться такое чудище. Он специально сделан таким, чтобы надевать на толстый меховой чулок. На валенок натянута не менее солидная черная глубокая калоша. Небольшие тючки с гагачьим пухом, откуда вылезают нежные серые пушинки, — они носятся в воздухе. Везде оленья шерсть — она от пухлой груды спальных мешков, громоздящейся в углу.

— Ты Алексеев, ты наш дорогой товарищ, ты нас режешь. Пока сдашь на склад, пока проведут по книгам — неделя пройдет, а у меня тут специально приехал из Ленинграда наш астроном товарищ Федоров. Сейчас я его заброшу к тебе на машине, пусть забирает… Оформишь потом… Пошли их к черту… Ответственность я на себя беру…

Я настораживаюсь. Очевидно, пришел астрономический теодолит, специально реконструированный по нашему заказу. Мы его давно ждем.

— Мария Георгиевна, печатайте доверенность. Женя, диктуй — поедешь за теодолитом, забирай его сейчас же, а то пойдет по складам на неделю.

Тяжелое топанье слышно на коридора — что-то несут. Дверка распахивается, в комнату пятится задом маленькая фигурка в черной флотской шинели. Это наш завхоз, агент и в общем универсальный сотрудник, изумительно работоспособный милейший Александр Федорович Шпиц. Он держит один конец туго набитого мешка, с трудом пролезающего в дверь. С другой стороны мешок энергично пихает Ромаша, здоровый парень — водитель папанинской машины. Пропихнув, оба отдуваются.

— Иван Дмитриевич, все в порядке — валенки получил, вот накладная.

— Какой порядок, в эмочке такое возить — просто зверство, — прихлебывая горячий чай, говорит шофер. — Вы сказали несколько пар, а тут надо было грузовик послать — там еще такой же мешок да меха по пути взяли, скоро совсем лопнет машина. (Машина — личная Ивана Дмитриевича, что было в ту пору величайшей редкостью. Он получил ее в премию за работу в Арктике.)

— Ну и черт с ней, для такого дела жалеть не будем. Ты действуй, Ромаша, сейчас поедешь с Константинычем за прибором.

Через полчаса я торжественно вношу сюда теодолит. Распаковываю не торопясь, внимательно рассматриваю каждую деталь.

— Привет всем, — большая фигура Эрнста пробирается между грудами вещей, лежащих на полу. — Женя, это что — тот самый, что у тебя в печенках сидит?

— Он.

— My хорошо, рад за тебя…

Так Шла, складываясь из мелочей, наша работа. Иван Дмитриевич мог заставить большой завод сделать и не раз переделать какой-нибудь предмет нашего снаряжения. Завод «Каучук» сконструировал и сделал наше жилье. Всесоюзный институт питания разработал продовольственные концентраты. Все они были хороши и нам понравились, кроме изобретенного пищевиками шоколада, смешанного с куриным мясом. Впрочем, и его ели.

Проверяли приборы.

…Высокий просторный зал Пулковской обсерватории. Его стены выкрашены в синий цвет, и от этого он кажется еще холоднее. Большой бетонный фундамент в середине зала. Именно в этой точке точнейшим образом определено значение силы тяжести, и здесь проверяются все гравитационные приборы. Поскольку придется работать на морозе, я и для проверки выбираю наиболее холодные дни. В тишине особенно громким кажется тикание часов, укрепленных в шкафчике, вделанном в стенку. Большая секундная стрелка рывками движется по циферблату.

В то время основным средством определения силы тяжести был маятник. Один и тот же маятник будет качаться быстрее в том месте, где сила тяжести больше. Вся хитрость в том, чтобы измерять период качания маятника с точностью до десятимиллионной доли секунды.

Измеряя силу тяжести в Центральной Арктике, мы им получали данные для определения «сплющенности» нашей планеты.

В Астрономическом институте под руководством профессора Ивана Даниловича Жонголовича мне изготовили специальный сильно облегченный маятниковый прибор. В нем четыре маятника, каждый из которых имеет период около полсекунды. Нехитрая оптическая система, связанная с контактным хронометром, прерывающим ток каждые полсекунды, позволяет измерять разницу в периоде маятника и хода хронометра. Чтобы обеспечить требуемую точность, нужно вести измерения серией в течение десяти часов, припав глазом к окуляру оптической системы, по 30 минут в течение каждого часа. Для одного пункта измерений требуется провести три таких серии. А хронометр следует проверять перед и после каждой серии по специальным высокоточным сигналам времени, передаваемым некоторыми радиостанциями.

Прибор должен стоять неподвижно. Многие специалисты считали такие измерения на дрейфующем льду вообще невозможными. Однако мне не раз приходилось делать астрономические и магнитные измерения на льду, в частности на дрейфующем. Обычно удавалось отнивелировать теодолит с большой точностью и движение льдины не отражалось на измерениях.

Поэтому было решено рискнуть, так как экспериментальных данных о сжатии земного шара у полюсов в то время не было. Вот я и хожу в получасовых перерывах по синему тускло освещенному залу и мерзну. Почему-то в Ленинграде та же самая температура переносится тяжелее, чем в Арктике. Это я уже заметил. Подобрав под себя поли пальто, в очередной раз сажусь к прибору…

Не первый раз я собирался в экспедицию, но никогда подготовка не была столь многообразной и ответственной. И отработка личных навыков в новых делах — у меня радиосвязь, у Петра — медицина (и уровня фельдшера не так просто достичь!). И заказы на снаряжение — много сотен заказов. Особые нарты, мягкие — из специальной резины — мешки для горючего. И ветродвигатель, который должен весить — с опорой, динамомашиной и всем прочим — не более 50 килограммов. И специально рассчитанные графики и таблицы для упрощения расчета широты и долготы по наблюдениям солнца и звезд, и т. д. и т. п.

Одежду шили на каждого, и ее часто приходилось приносить домой. Большой кучей она громоздилась в нашей маленькой комнате.

«Ой, да вы прямо на Северный полюс собираетесь!» — воскликнула соседка по квартире, заглянув как-то в нашу комнату. Не знаю — вспомнила ли она об этих своих словах, когда через три Месяца услышала о нашей экспедиции.

Подготовка велась в закрытом порядке. Было решено объявить об экспедиции только по достижении ею полюса. Однако тысячи людей неизбежно знали о ней — и те, кто трудился над снаряжением дрейфующей станции, и те, кто готовил самолеты, и многие другие. Как сейчас бы показалось, у нас не было никакого порядка в соблюдении секретности — ни прошитых, с сургучными печатями, тетрадей, ни сейфов. Бумаги шли без каких-либо грифов. Только предупреждали — об этом деле пока не говорите. И никто не проговорился, ничего не проникло ни в нашу, ни в зарубежную печать.

В феврале 1937 года мы провели последнее испытание. По Большой Калужской улице (ныне Ленинский проспект) едет обычная грузовая «полуторка». Папанин в кабине, мы трое — в кузове на вещах. Минуем Калужскую заставу, справа остается развороченная глина, чуть вышедшие на поверхность стены строящегося здания ВЦСПС. Сворачиваем влево на дорогу — ныне Профсоюзную улицу и останавливаемся в Теплом Стане. Там и сейчас расположен радиоцентр, тогда он принадлежал Главсевморпути.

На отгороженной территории выбираем полянку и разворачиваем свбе хозяйство. Поставили палатку, мачты антенны. Установили некоторую научную аппаратуру и радиостанцию. Зажгли в сумерках керосиновую лампу — «молнию» — это и для света, и для тепла. Вскупорили одну коробку с продовольствием. И начали жить. Я усердно определял координаты Москвы, а Эрнст держал радиосвязь… на сотню метров. Впрочем, он, используя свои личные позывные, связывался отсюда и с радиолюбителями во многих точках земного шара.

Прожили несколько дней. Приняли и угостили обедом О. Ю. Шмидта, Г. А. Ушакова и других руководителей Главсевморпути. Все оказалось в норме.

Теперь готовимся к отлету. Он состоялся 22 марта. И только 2 апреля я смог сделать первую запись в своем дневнике.

2 апреля. Нарьян-Мар. Вылетели из Москвы 22 марта и только 29-го прибыли сюда.

В Москве перед вылетом масса хлопот, суетня. 21-го вечером стало известно, что вылет назначен назавтра. Нужно было торопиться. Ранняя весна наседала на нас. Из Москвы самолеты вылетали на колесах, но снег на аэродроме начал таять и взлетать трудно. В последний момент часть нашего груза сняли с самолетов. Нам нужно было отправить его в Архангельск поездом. Ночью мы погрузили в вагон на товарной станции Северного вокзала около двух тонн аппаратуры и снаряжения. Прицепили его к пассажирскому поезду. Затем нужно было закончить денежные расчеты. Всю ночь занимались этим с нашей бухгалтершей. Только в 01 час 22-го вернулся в гостиницу.

Отец и мать, которые приехали из Горького меня провожать, пока не спали. Аня осталась в Ленинграде. Примерно через два месяца ей предстоит родить нашего первого ребенка. Она и так очень волновалась и переживала мой отлет, опять очень боялась за меня. Мы решили, что лучше ей сюда не ехать.

Вытащил из Петиной комнаты свой рюкзак, примерил и подогнал одежду. Тут пришел мой старый приятель, журналист Евгений Рябчиков. Он рассказывал о разных интересных вещах. Около трех разошлись спать, а уже в 5.30 разбудил телефонный звонок. Шпиц сообщил, что нужно приготовиться, скоро должна заехать машина. Привел себя в полярный вид. Мы с отцом и матерью вышли в вестибюль гостиницы «Москва». Здесь уже было много нашей публики.

Около 6 часов прибыли на аэродром. Обрадовались, что слегка подморозило. Но старт оттягивался, копались механики. Почему-то не заводились моторы, чего-то не хватало, да и погода на пути была что называется — на пределе. Провожающие и мы, «пассажиры», толкались без дела в томительном ожидании. Всем хотелось спать. А тем временем теплело и снег постепенно совсем раскис. Наконец, около 12 часов, объявили, что старт все-таки состоится. Разошлись к машинам. Один за другим заводились моторы. Оглушительные хлопки, учащаясь, переходили в мощный рев. Водопьяновская машина сдернулась с места, побежала на старт. Мы четверо отцеловались с провожающими и залезли в свою машину, которую вел Алексеев. Сбились в середине фюзеляжа. Корабль долго не мог оторваться от снега, два раза повторял разбег, а когда поднялся, то сейчас же попал в сильную болтанку.

Летели, низко прижатые облаками, часто попадая в мокрый снег. Для посадки нам отвели большое поле возле села Холмогоры — родины Ломоносова. На нем укатали полосу, достаточно твердую, чтобы можно было сесть на колесах. Здесь предстояло «переобуть» самолеты — поставить на лыжи. Лыжи подвозили к машинам, прицепляя каждую из них к лошади.

Через два-три дня все самолеты стояли на лыжах, но погода испортилась и лететь дальше было нельзя. А весна и здесь нас настигала, заставляла торопиться. Того и гляди снег растает и на лыжах не поднимешься. Только 29-го удалось перелететь в Нарьян-Мар. Здесь сели на лед широкой Печоры. Места для разбега достаточно.

Здесь я впервые увидел домашних оленей. Запряженные в нарты, они быстро домчали всех нас в школу, отведенную для жилья. Надеялись пробыть один-два дня, а из-за погоды сидим уже пятый день. Свободного времени много. Понемногу знакомлюсь со всем большим коллективом экспедиции.

4 апреля. Нарьян-Мар. Вчера было партсобрание. Интересно выступал Шмидт. Он предупреждал о возможных неприятностях будущего пути.

— Наш коллектив, конечно, крепок, — говорил он, — пока мы вместе. Это не удивительно. Но нужно, чтобы стойкость и бодрость не покинули нас и в том случае, когда один из кораблей будет вынужден отстать или потерпит аварию…

Аварийный корабль, говорил он, будет сейчас же рассекречен и привлечет к себе внимание всей страны, превратившись в самостоятельную экспедицию. На этом он останавливался неоднократно.

Эти разговоры о возможных авариях, длительная возня экипажей самолетов, особенно — механиков, перед каждым вылетом сейчас могут показаться странными. Надо учитывать, что в то время не только скорости, размеры, грузоподъемность, но и надежность самолетов были много меньшими. К тому же наши машины были не стандартными. Тяжелый бомбардировщик ТБ-3, сконструированный А. Н. Туполевым, был сильно переделан для нашей экспедиции.

Экспедиция шла на четырех машинах ТБ-3, которые вели М. В. Водопьянов, В. С. Молоков, А. Д. Алексеев и И. Т. Мазурук. Кроме того, был меньший самолет, для разведки — ТБ-2 с пилотом П. Головиным и старый, но также переделанный, снабженный полностью закрытой кабиной Р-5, на котором летел Крузе.

Вся эта разнокалиберная новая и очень сложная по тому времени техника требовала постоянной проверки, налаживания. Часто приходилось Чинить выходящие из строя части. И недопустим никакой риск — экспедиция во что бы то ни стало должна выполнить свою задачу. Вот и приходилось подолгу возиться с механизмами. Ожидать хорошую погоду…

Шмидт очень мягко остановился на всех наших неурядицах. Вообще он, по-видимому, старается смягчить все острые углы, в частности, объединить летный состав и «пассажиров» в один коллектив. Кстати, «пассажиров» много. Представитель завода — инженер Кутовский, по-видимому, толковый человек, специалисты по радиооборудованию и по другим устройствам, начальник Управления полярной авиации М. И. Шевелев, помощник Шмидта по авиачасти, парторг экспедиции Догмаров, кинооператор Марк Трояновский, Еронтман — спецкор «Правды» и Виленский, спецкор «Известий». Последний добился участия в экспедиции уже здесь, в Нарьян-Маре. Отто Юльевич разрешил ему лететь в награду за его настойчивость.

44 человека идет ка всех машинах. Всех экипажей я еще не знаю. Очень нравится мне Спирин, штурман флагманского корабля. Простой, умный, прекрасно знающий свое дело человек. Необычайно скромен Василий Сергеевич Молоков. Везет груза больше всех, садится и взлетает лучше всех и всегда держится в тени.

Интересны механики. На нашем и молоковском кораблях они одинаковы. Старшие бортмеханики — старички, с осторожностью относящиеся к новшествам, необычайно работящие, дрожащие за каждый винтик. У нас Константин Николаевич Сугробов. Он постоянно ворчит, добродушно ругается с командиром и до последней возможности что-то подкручивает, проверяет, налаживает свое сложное хозяйство. Его помощники, два молодых парня, беспрекословно его слушаются. По-видимому, таков и Ивашина, старший механик Молокова. Он вылетел из Москвы с температурой 39,3°, никому не говоря об этом. Только здесь у него стал проходить грипп и он сознался. В последнем перелете он, с большим риском выпасть, вылезал из хвостового люка налаживать какие-то неполадки в руле высоты. Сегодня он, по-видимому немножко подвыпив, укорял Бронтмана в отсутствии интереса к ним, «кочегарам» воздушных кораблей.

Действительно, бортмеханики выполняют самую большую долю работы сравнительно с другими членами экипажа. Раньше всех они едут на аэродром и позже всех возвращаются. Трудно им возиться на морозе в запутанном металлическом хозяйстве. Они мало заметны, но сами себя считают той основой, которая все вывозит. Что пилот, штурман — пришли на готовое и лети, а вот подготовить материальную часть — это и есть самое тяжелое.

Бассейн, молодой механик Водопьянова, — изобретательный умный парень. Он предложил целый ряд дельных усовершенствований по основным специфическим проблемам эксплуатации самолетов в нашем полете: как заводить моторы, как стронуть самолет с места и т. д.

8 апреля. Нарьян-Мар. Собирались вылетать вчера. Поднялись в 6 утра. Перевезли все на аэродром. Но по последним синоптическим данным оказалось, что погода по пути и на Рудольфе скверная. Отставили. Ночью шторм на Рудольфе достиг 11 баллов.

Сегодня утром также были наготове. Сейчас на совещаниях, регулярно проводимых Шмидтом, начался спор, как лететь. Алексеев, Козлов, Мазурук стоят за короткие перелеты — предлагают сейчас идти на Маточкин Шар. Водопьянов считает лучшим пройти до Рудольфа в один перелет. Молоков молчит.

Не решили, что делать с колесами. До Рудольфа везти нельзя, машины перегружены. Если же лететь поэтапно, то их можно взять за счет меньшего количества горючего. Оставлять здесь опасно. Едва ли зимний аэродром еще сохранится здесь, когда полетят обратно.

Последние три дня сильно потеплело. Тает.

11 апреля. Нарьян-Мар. Сегодня был неудачный старт. Погода по пути предполагалась приличной. На Рудольфе было совсем хорошо. Ясно, прекрасная видимость, тихо.

В 9.35 поднялся Головин. Ушел вперед. Через полтора часа должны были вылетать остальные. В 10.40 начали запускать моторы. В 10.50 побежал и взлетел Водопьянов.

Дальше пошли неурядицы. Задержался со взлетом Молоков. Отказал один мотор и у Мазурука. Он, высунувшись из кабины, махал Алексееву, чтобы тот поднимался, не дожидаясь его. Я вижу, как провожающие вереницей побежали к машине Молокова, чтобы раскачать ей хвост. Моторы там завелись, но не хватало сил, чтобы сдернуть ее с места. Наши моторы уже ревели вовсю. Я сидел в штурманской рубке, держа на коленях хронометры. Жуков, высунувшись в люк, наблюдал за взлетом и оживленно разговаривал с Водопьяновым, уже набиравшим высоту.

— Головин вернулся! — кричит Ванюша-механик, который забежал к нам в штурманскую, чтобы отсюда взглянуть на моторы. Мы с Жуковым выглядываем в окно. Действительно, Головин идет на посадку. Жуков вызывает Водопьянова: «Алло, алло, флагман, флагман. Я 172, 172. Головин вернулся, Головин вернулся в Нарьян-Мар».

Тем временем Головин сел. У его машины собирается публика.

Оказывается, он вернулся из-за плохой видимости. Поднявшись на 750 метров и пройдя около 20 миль слепым полетом в облаках, решил вернуться. Радист Стромилов передает это так:

— Я, понимаешь, принимаю метео, слышу неважно. Напрягаюсь. Вдруг механик тычет мне в нос сложенную бумажку, телеграмму. Я ему эдак рожу свирепую делаю, отстань, мол. Принял метео, передал телеграмму. Это было сообщение Головина о его возвращении.

Телеграмма не сразу попала к Коле. Головин сам не может написать записку. Для этого ему пришлось бы бросить управление. Решив идти обратно, он ткнул впереди сидящего штурмана Волкова и знаками показал ему, что дело дрянь. Тот, догадавшись об этом, пишет телеграмму и передает ее назад через механика. Порыв ветра уносит бумажку. Снова Головин толкает его в бок. Новая телеграмма. На этот раз она благополучно доходит до Стромилова. Стромилов запрятан в фюзеляже так, что ничего не видит. Летит, как кот в мешке. И поэтому не может догадаться о положении вещей.

Головин вернулся обратно, не дождавшись разрешения командира, и этим спутал все дело. Водопьянов, забравшись на 1700 метров, нашел отличную погоду. Все сводки на трассе были вполне благоприятными. Мы вполне смогли бы долететь до Рудольфа. Телеграмма о возвращении Головина пришла лишь за несколько минут до того, как он показался над аэродромом. Водопьянов в это время был уже в воздухе. Ему пришлось с большим риском сажать тяжело нагруженную, с полным запасом горючего машину. Командиры собрались у Отто Юльевича, который крепко продраил Головина.

15 апреля. Маточкин Шар. Улетели из Нарьян-Мара на следующий день — 12 апреля. Головин поднялся около 7 часов. Все были уверены, что теперь-то он не вернется. Около 9 часов наши корабли закрутили винтами. Скрюченные в неистовом ветре люди, поджавшись под стабилизатор, раскачивают хвост Н-70. Сначала медленно, плавно, затем быстрее и быстрее несется в вихре снега тяжелая машина по широкой реке. Напряженно вглядываясь, все стараются уловить момент отрыва. Этот момент не наступил. Раз, другой и третий стартует Водопьянов, выбирая различные направления, но все напрасно. Полный штиль и рыхлый снег не дают возможности развить нужную скорость. С затихающим ревом ползет корабль на место. Пилоты собираются у Отто Юльевича. Решено слить бензин для облегчения кораблей и идти на Маточкин Шар. Слили быстро, и в 10.30 успешно стартуем. Наш корабль взлетает последним. Остальные машины, набирая высоту, в это время уже уходят в облака. Понемногу лезем вверх. На 1400 метрах выходим из облаков. Других кораблей не видно. Ложимся на курс.

Ярко светит солнце. Под нами волнистая поверхность пухлого, белого облачного слоя. Примерно через час полета в облаках заметны прорывы, видно море, мелкобитый лед. Ровно грохочут моторы. Жизнь на корабле идет своим чередом. Догмаров, завернувшись в малицу, спит. Петя выглядывает в окно около механика. У Жукова что-то не ладится с пеленгатором. Он нервно крутит рамку радиокомпаса.

— Не взять ли высоту солнца? — спрашиваю я его.

— Нет. Пока не требуется, — отвечает.

Солнце сейчас еще сзади, для наблюдений нужно высовываться через верхний люк. Проходит еще час. Солнце уже можно увидеть в боковое окно. Облака поредели. Под нами море. Хорошо видны гряды торосов по кромкам полей. Замечаю какую-то нервозность штурмана. Я решил попробовать для практики измерить высоту солнца. Настраиваю пузырек секстанта, устраиваюсь. В штурманскую заходит Алексеев.

— Вы собираетесь взять высоту?

— Да.

— Пожалуйста, посчитайте скорее.

Я начинаю понимать, что ориентировка не в порядке. Измеряю, рассчитываю. Жуков тоже измеряет. Алексеев, выражаясь, как всегда, четкими и законченными фразами, добивается подтверждения с нашей стороны того, что под нами Карское, а не Баренцево море. Ну, в этом-то я уверен.

— Значит, земля от нас влево, градусов на девяносто?

— Да, так.

— Тогда мы сворачиваем круто влево, а вы повторите наблюдения.

Немного погодя Жукову удается взять пеленг радиостанции Маточкин Шар. Острота положения пропадает. Еще минут через пятнадцать показывается земля. Замечательно красивы сверху высокие берега пролива. Проходим над маленькой избушкой на мысе Выходном. Вот и радиостанция Маточкин Шар. Возле берега стоят все остальные машины. Садимся в 16 часов. Группа зимовщиков откапывает бочки с горючим. По бочке на нарты — и семь псов тащат их к машине. Мы всем экипажем решили полностью заправить самолет сегодня же. До 22 часов дружно работали, закачивая ручным насосом бензин из бочек в баки самолета. На Маточкином Шаре нам пришлось переждать сильную пургу, длившуюся несколько дней, и лишь 20 апреля вечером мы смогли вылететь на остров Рудольфа…

Пять машин шли цепочкой над суровыми горными вершинами хребта, протянувшегося вдоль Новой Земли. На ледниках красноватые отблески закатных сумерек. Потом море — ледяные поля и разводья. И вот они — знакомые острова Земли Франца-Иосифа. Мы идем вдоль западных берегов Австрийского пролива, того самого, по льду которого Володя Кунашев и я бежали на лыжах с собачьими упряжками всего четыре года назад.

И наконец Рудольф. Черные скалы обрывистых берегов подпирают огромный плавно очерченный ледниковый купол.

Снижаемся.

— Смотри, да тут все как положено — и «Т», и граница посадочной полосы обозначена, как в настоящем аэропорту! — восклицает Жуков.

Ну, а как может быть иначе — ведь начальник здесь Либин. Яша Либин, который все, что ему доверяют, делает только отлично.

Вот и он сам. Четко докладывает Шмидту и Папанину о том, что авиабаза полностью подготовлена для обслуживания всех машин. Вася Латыгин командует трактористами, растаскивающими самолеты по местам стоянок. Доктор Новодережкин с повязкой Красного Креста на рукаве полушубка осведомляется, нет ли больных.

Весь наш летний состав восхищен: «Это тебе не Нарьян-Мар, не Холмогоры — здесь не хуже, чем в Центральном аэропорту».

Растащив по местам самолеты, тракторы впрягаются в огромные сани, куда забираются все прилетевшие, и волокут их в поселок. Тут откуда-то стремительно, как метеор, на меня налетает Виктор Сторожко: — Идем скорей в дом, давай на лыжах.

Мы с ним быстро скатываемся с купола — поселок внизу, примерно в четырех километрах.

Мне попало за этот спуск от Шмидта.

— Отто Юльевич, да я здесь десятки раз скатывался, а теперь и дорога тракторами проложена.

— Вы не подумали, что можете совершенно случайно сломать руку или ногу, — что тогда прикажете делать?

Я еще не привык к мысли, что основная задача экспедиции — доставить нас четверых на полюс в целости и сохранности. Дублеры в то время еще не практиковались.

Здесь много моих друзей по предыдущим зимовкам. Отобраны лучшие из папанинских коллективов. Федор Никифорович Зуев, повар Вася Курбаткин, метеоролог Миша Каменецкий, Вася Латыгин и многие другие.

Мне понятно, какой огромный труд они выполнили, чтобы за несколько месяцев создать хорошую авиабазу, радиоцентр с маяком, образцовый поселок. Жить здесь было хотя и тесновато, но очень приятно. Вся экспедиция отдыхала. Но сколько можно отдыхать? Через несколько дней техника проверена, все гайки подтянуты, летный состав готов.

Теперь все смотрят на синоптика. Борис Львович Дзердзеевский — один из опытнейших специалистов. Он, конечно, не знает, какая погода в районе полюса, но оценивает ее по ряду косвенных признаков, тщательно анализируя метеосводки, поступающие со всего северного полушария и особенно с полярных станций. И он, и Отто Юльевич предельно осторожны.

Нам никак нельзя потерпеть неудачу на этом самом ответственном этапе. А к погоде требования очень серьезные. Мы не можем, например, долго лететь в облаках. В районе полюса допустима лишь небольшая, отнюдь не сплошная облачность. При подходе к полюсу солнце должно быть спереди или сзади — направление нам укажет радиомаяк, а расстояние нужно проверять с помощью астрономических наблюдений и т. д.

Вот и ждем — дни, недели. И опять опасаемся весны — ведь и здесь потеплеет. Тогда снег размягчится и взлететь будет трудно.

Спокойная и, в общем, монотонная жизнь на Рудольфе иногда прерывалась заметными, памятными событиями.

Спирин решил проверить — направлен ли луч радиомаяка точно по меридиану. Для этого нужно удалиться вдоль луча от маяка на 50-100 километров и провести там астрономические определения. И вот радист из экипажа Водопьянова — Сима, Иванов и я, одетые в малицы, с трудом умещаемся в одноместной второй кабине маленького У-2. В первую садится Спирин, и мы вылетаем на юг, руководствуясь сигналами радиомаяка.

Прошли над островом Карла-Александра и садимся на лед в проливе к югу от него. Мотор приходится глушить — для надежного определения координат мне нужно около четырех часов. Быстро делаю первую серию измерений.

Подхожу к самолету. Иванов с унылой физиономией докладывает Спирину, что после того, как он сообщил на Рудольф о нашей посадке — радиостанция вышла из строя. Иван Сергеевич, человек хладнокровный и спокойный, ограничивается неодобрительным замечанием. Достаем бутерброды и термос с горячим чаем закусываем.

Каждый час я делаю измерения. Постепенно небо затягивается облаками, но солнце пока еще видно. Ну, вот и последняя серия.

— Через 15 минут кончу! — кричу я Спирину. — Можно готовиться к вылету.

— Контакт!

— Есть контакт!

Обычная в те времена процедура запуска мотора. Сима проворачивает пропеллер, а Иван Сергеевич в кабине включает зажигание. Но ничего не получается. Мотор остыл и не заводится.

— Женя, бери амортизатор (толстый резиновый шнур) — натягивайте вместе с Симой.

Натягиваем на пропеллер, пробуем запускать. Опять ничего не получается. Явно не хватает сил для хорошего рывка. Так возимся часа полтора. Мы с Симой умаялись. А погода портится — небо затянули сплошные облака, начался снегопад, ветер крепчает. По всему видно, скоро будет пурга. Нас уже давно ждут на базе, и, конечно, тревожатся. А мы ничего не можем сообщить.

— Ребята, надо закрепить шнур за что-нибудь и натягивать втроем — может, так получится.

— Попробуем, Иван Сергеевич, только за что крепить?

— Придется тащить машину вон к тому ропаку — может быть, за него сможем зацепиться.

Потащили. Хоть У-2 и легкий самолет, но передвинуть его на сто метров оказалось не так просто. На это ушло еще около двух часов. Погода совсем испортилась.

Облака спустились низко и полностью закрыли купол острова Карла-Александра. Ветер уже около 15 метров. Все-таки добрались до ропака, закрепили шнур, натянули его изо всех сил втроем на пропеллер, и со второго раза мотор затарахтел. Однако лететь никак нельзя теперь из-за погоды. Ждем, Спирин время от времени прогревает мотор. Хорошо бы поесть. Но ничего нет — мы налегке. До меня доходит сознание собственной глупости. Я забыл о том, что в Арктике идешь на час — бери запас на неделю. Что нам стоило взять палатку, примус, продовольствие? Хотя в этом полете старший Спирин, но я-то бывалый полярник и должен был об этом подумать.

Сидим, скорчившись, у самолета. Хорошо еще, что малицы теплые.

На наше счастье, погода чуть улучшилась — сквозь продолжающийся снегопад замечаем просвет над ледниковым куполом. Сейчас же взлетаем — и через сорок минут дома.

Тревожились о нас сильно. Сторожко и Латыгин уже ушли с собачьей упряжкой на помощь. На поиски у них уйдет несколько суток.

5 мая разведчик Паша Головин на двухмоторном АНТ-2 слетал на полюс. Это было уже серьезное достижение по тому времени. Только три экспедиции — Бэрд на самолете и Амундсен и Нобиле на дирижаблях — прошли раньше над полюсом. Собственно, ему было разрешено лететь только до 88° с. ш. — дальше могло не хватить горючего. Но, достигнув 88-го градуса и оценив оставшийся запас, он, с большим риском, решил идти до полюса. Шмидт, Шевелев и все остальные сильно беспокоились — сможет ли он вернуться. Обратно он шел, постепенно снижаясь, и сел на полосу вблизи поселка. Горючего в баках больше не было. А сообщение его было радостным — в районе полюса оказалось достаточно больших ровных ледяных полей.

18 мая у меня родился сын. Телеграмму об этом я получил 20-го. Понимал, конечно, что это большое и серьезное событие в нашей с Аней жизни. Очень радовался, что все прошло нормально, — и она, и ребенок здоровы. Однако ощутить этого как следует не мог. И потому, что не видел ребенка, и потому, что на 21-е был наконец назначен старт на полюс.

Наш синоптик Дзердзеевский несколько дней назад вылетел на самолете Р-5 с Крузе и сел примерно на полдороге — около 84° с. ш. Это давало ему возможность лучше судить о погоде на полюсе. И он выбрал подходящий день.

После долгих обсуждений было решено, что сначала пойдет один самолет — Водопьянов со Шмидтом, нашей четверкой и Трояновским. Остальные вылетят позже, когда мы осмотримся на месте.

Поздравительные телеграммы по поводу рождения сына я получал уже там. Ане не давали покоя корреспонденты. Они в особенности обыгрывали то, что в свидетельстве о рождении Евгения было написано: «Место работы отца — Северный полюс».

Тяжелая, перегруженная машина Водопьянова не могла набрать нужной скорости на ровном месте, и ему пришлось бежать по склону вниз. Так и взлетел — ничего иного и не оставалось.

В застекленной со всех сторон штурманской кабине работаем мы со Спириным. Он ведет все счисление пути. Шмидт сидит в пилотской кабине — она выше и сзади штурманской. Я часто иду через нее, чтобы высунуться с секстантом в верхний люк. Прохожу между пилотами. Михаил Васильевич Водопьянов и Михаил Сергеевич Бабушкин неподвижно и как будто торжественно застыли в своих креслах.

Время вылета было выбрано правильно, и на подходе к полюсу «линии положения», получающиеся из измерения высот солнца, ложатся, как и требовалось, поперек курса. Проходим 89-й градус. Мы с Иваном Сергеевичем начинаем волноваться: не прозевать бы, еще и еще раз рассчитываем и объявляем: «Сейчас полюс».

Под нами сквозь разрывы в нетолстых слоистых облаках просматриваются большие ледяные поля. Теперь все зависит от мастерства Михаила Васильевича.

Он сильно накреняет машину, разворачиваясь уходит вниз, под облака, и внимательно вглядывается в ледяную поверхность. Минут через десять находит подходящую льдину. Она немного дальше и «левее» полюса на западных меридианах. Огромная машина раз за разом с оглушительным ревом низко проносится над ледяным полем.

Вниз кувыркаясь летит дымовая шашка — шлейф дыма указывает направление ветра. Командир выбрал и решился. Идем на посадку. Я уперся ногами и локтями в крепления кресла, держу в руках на весу ящик с хронометрами — наиболее чувствительную часть нашего снаряжения.

Лыжи коснулись поверхности. Бежим, резко накреняясь и вздрагивая на неровностях. Сзади раздается хлопок парашюта. Он надулся и тормозит самолет — это изобретение Водопьянова. Вот и стали. Все в порядке. Цель достигнута. Путь сюда из Москвы занял 65 дней. Механики открывают люк в полу и выбрасывают легкую алюминиевую лесенку. Трояновский с камерой в руке — «Я не в счет» — скатывается вниз. Шмидт и все мы торопливо сходим на лед.

Кто-то выносит и втыкает в снег шест с флагом. Бутылка коньяка розлита в тринадцать кружек. Всем по глотку. «Ура!»

Огляделись. Громадный ярко-оранжевый самолет застыл на большом ледяном поле поперечником в несколько километров. По краям льдины высокие, метров в пять-семь, гряды торосов. Ветер около 10 метров в секунду, легкий поземок. Температура −13°.

На поверхности поля неровности — это оттаявшие, сглаженные за много лет мощные торосистые нагромождения. На ограничивающих льдину торосах изломы льда еще свежие, не занесены снегом, не обтаяли — они сверкают всевозможными оттенками голубого и зеленого цветов.

По небу быстро бегут серые клочья низких рваных облаков. В просветы видно солнце.

Спирин и я принимаемся за астрономические измерения. Все остальные разгружают самолет, выбирают место для лагеря.

Радист Иванов подходит к Шмидту:

— Отто Юльевич, при посадке сгорела обмотка умформера, радиостанция вышла из строя.

— Что успели передать?

— Передал, что идем на посадку.

— Плохо. Эрнст Теодорович, когда развернете свою аппаратуру?

— Примерно через час.

— Ладно, действуйте.

Мы представляем, какая сейчас тревога на Рудольфе. Кренкель быстро собирает свою радиостанцию, поставил антенну, включил приемник — Стромилов на Рудольфе вызывает нас, слушает, вновь вызывает, вновь слушает. Эрнст включил передатчик. Умформер зажужжал и сразу стих. Это еще что такое?

Через несколько минут выяснилось — сели аккумуляторы. Они были хорошо заряжены на Рудольфе — сразу после прилета, но за месяц ожидания разрядились.

Теперь надо заводить бензиновый движок и заряжать — это потребует несколько часов.

Шмидт внешне держится спокойно, но мы все понимаем, как глубоко он переживает эту задержку. Шевелев на Рудольфе уже обязан сообщить и, конечно, сообщил в Москву. С каждым часом нарастает тревога в Политбюро, в правительстве.

Кренкель слышит телеграмму Шевелева в Москву о мерах, которые намечено предпринять для розысков нашего самолета и нашего спасения. Сейчас вылетать с Рудольфа нельзя — погода испортилась, но самолеты готовят.

Тем временем устройство лагеря завершается. Наша основная палатка, как и большая часть оборудования, еще на Рудольфе. Установили парусиновые палатки, одной накрыли Эрнста с его аппаратурой, которую он вначале развернул под открытым небом. Поставили будку для метеоприборов, Иван Дмитриевич и механики из экипажа Водопьянова готовят обед. Марк Трояновский перебегает с места на место — снимает первые часы работы на полюсе.

Со времени посадки прошло уже около десяти часов. Наконец аккумуляторы заряжены и Кренкель может выйти в эфир. Вызывает Стромилов, и вот наконец получает радостный ответ:

— Ну и радость тут… Где вы? Давай сообщение.

Пока Шмидт пишет первую телеграмму о достижении полюса, Кренкель передает:

«Все живы, самолет цел. У Симы перегорела его основная машинка. У меня садится аккумулятор. Пишем радиограмму: лед — мировой…».

Стромилов сообщает, как тяжело прошел для рудольфовцев этот день. Как беспокоится Москва. Как сбежались сейчас сюда люди из всех домиков, вскочив с коек, кто в белье, кто босиком…

Шмидт написал и передает Эрнсту листок:

«В 11 часов 10 минут самолет СССР-Н-170 под управлением Водопьянова, Бабушкина, Спирина, старшего механика Бассейна пролетел над Северным полюсом.

Для страховки прошли еще несколько дальше. Затем Водопьянов снизился с 1750 метров до 200. Пробив облачность, стали искать льдину для посадки и устройства научной станции.

В 11 часов 35 минут Водопьянов блестяще совершил посадку. К сожалению, при отправке телеграммы о достижении полюса внезапно произошло короткое замыкание. Выбыл умформер рации, прекратилась радиосвязь, возобновившаяся только сейчас, после установки рации на новой полярной станции.

Льдина, на которой мы находимся, расположена примерно в 20 километрах за полюсом по ту сторону и несколько на запад от меридиана Рудольфа. Положение уточним. Льдина вполне годится для научной станции, остающейся в дрейфе в центре Полярного бассейна. Здесь можно сделать прекрасный аэродром для приемки остальных самолетов с грузом станции.

Чувствуем, что перерывом связи невольно причинили вам много беспокойства. Очень жалеем. Сердечный привет.

Прошу доложить Партии и правительству о выполнении первой части задания.

Начальник экспедиции Шмидт».

Через день Эрнст получает телеграмму, которую громко читает Шмидт, собрав всех жителей полюса:

«Правительственная № 2768 106 сл. 23.V. 20 ч. 12 м.

Начальнику экспедиции на Северный полюс товарищу О. Ю. Шмидту. Командиру летного отряда товарищу М. В, Водопьянову. Всем участникам экспедиции на Северный полюс.

Партия и Правительство горячо приветствуют славных участников полярной экспедиции на Северный полюс и поздравляют их с выполнением намеченной задачи — завоевания Северного полюса.

Эта победа советской авиации и науки подводит итог блестящему периоду работы по освоению Арктики и северных путей, столь необходимых для Советского Союза.

Первый этап пройден, преодолены величайшие трудности. Мы уверены, что героические зимовщики, остающиеся на Северном полюсе, с честью выполнят порученную им задачу по изучению Северного полюса.

Большевистский привет отважным завоевателям Северного полюса!

И. Сталин, В. Молотов, К. Ворошилов, Л. Каганович, М. Калинин, А. Микоян, А. Андреев, А. Жданов».

По всей вероятности, для Шмидта, Папанина, может быть и еще кого-либо постарше и опытней, эта телеграмма не была неожиданностью, но я только сейчас начал понимать — какой важности дело нам, и в частности вот лично мне, доверили. С этого момента и до самого конца экспедиции меня не покидала мысль о том, что я чего-то не доделываю, что-то упускаю, в чем-то оказываюсь недостаточно компетентным — в общем, чем-то «не соответствую занимаемой должности». Но это же ощущение все время подтягивало.

В эти первые же дни на нас потоком неслась интереснейшая информация — и метеорологические условия, и само движение льдины, ее толщина и структура, и сейчас же измеренные мною элементы земного магнетизма, и то, что в лагере оказалась пуночка — птичка чуть больше воробья, часто встречающаяся на севере. Мы спорили — прилетела ли она с нами, забившись в какую-то щель корабля, или водится здесь — тогда есть жизнь в Центральной Арктике, а ведь об этом в то время шли дискуссии не менее острые, чем сейчас о жизни на Марсе, и т. д. и т. п. Все новое, все впервые, везде открытия.

И много тревожного. Самолеты, вылетев к нам вместе, по дороге по ряду причин рассеялись. Молоков со своим замечательным штурманом Алешей Ритсляндом вышел точно на полюс, развернулся на наш меридиан и сел в лагерь. Алексеев и Мазурук нас сразу не нашли и, боясь потратить горючее, — его было в обрез, — сели в разных точках вблизи полюса, с тем чтобы точно определиться и пойти к нам. При этом экипажу Мазурука пришлось потратить несколько дней тяжелого труда, для того чтобы расчистить площадку для взлета.

В результате все собрались у нас только 5 июня. С Мазуруком прибыл и пятый член нашей экспедиции — пес Веселый. Более двух недель в районе полюса жило несколько десятков человек. Конечно, они нам сильно помогли в устройстве лагеря. Но до прилета Мазурука у нас не было всего комплекта аппаратуры, невозможно было полностью развернуть программу наблюдений. Хуже всего, что не было гидрологической лебедки! Пользуясь запасным рулоном тросика, Петя соорудил кустарное приспособление и с помощью Трояновского и Шмидта опустил свои приборы на глубину тысячи метров, и наука получила первую информацию о структуре водной толщи океана — так было обнаружено, что теплая, но более соленая и тяжелая вода Атлантического океана доходит сюда на глубине в несколько сот метров. Но какова глубина океана, где дно? А дрейф тем временем быстро влек нас к югу. Льдина хотя и выписывала петли, но уже не заходила выше 89°30′.

Нарастающей лавиной шли приветствия. Отовсюду. Мы видели огромный интерес, и не угасающий со временем, а нарастающий, и любовь к себе со стороны всего советского народа. Поздравления слали академики и школьники, рабочие, целые заводы и коллективы колхозов. Откликнулись и заграницей. Везде, кроме фашистской Германии, покорение полюса широко освещалось в печати и рассматривалось как крупное достижение Советской страны, достижение всей мировой науки.

Оно таким и было.

Здесь говорилось о вынужденных посадках, о несовершенстве методов навигации, о тех или иных отказах, как говорят в авиации, «материальной части». Сейчас все это считалось бы совершенно недопустимым.

Но не надо забывать, что в то время мы действовали на пределе наших знаний и технических возможностей. И было показано, что этот наш предел выше, пожалуй — много выше, чем у любой другой страны.

Великий полярник Амундсен считал, что посадка самолета на дрейфующие льдины океана невозможна, он был убежден в этом своим опытом.

Наши огромные воздушные корабли много раз успешно совершали такие посадки, выбирая место с воздуха.

Международное научное общество «Аэроарктика», руководимое Ф. Нансеном, считало, что только большой дирижабль — «Цеппелин» — сможет высадить на дрейфующий лед научную группу, обеспеченную на 2–3 недели. Мы имели все необходимое на два года. Все это хорошо понимали и за рубежом, понимали, что показаны могущество советской техники, прежде всего авиационной, и высокий уровень советской науки. А ведь Советской власти не исполнилось и 20 лет…

6 июня в 02 часа состоялось торжественное открытие дрейфующей станции. Все выстроились в линию у флага. Сказал краткую речь Шмидт, ответное слово Папанин, залп из винтовок и револьверов и — по самолетам.

Попрощались. Одна за другой грузные машины пробегали мимо нас и, взлетев, ходили по кругу. А когда поднялся последний, Мазурук, — выстроились в цепочку и в 3 часа 45 минут ушли за горизонт.

Теперь мы одни отвечаем за все.

Центральная Арктика

7 июля. Сегодня в 3 часа 40 минут все улетели. Мы отоспались и начали нормальную работу. Прежде всего измерение глубины. С волнением смотрим, как все дальше и дальше уходит в воду тросик.

Лебедка подторможена — как только груз коснется дна, она остановится.

Дно! 4290 метров, на грузе — серовато-зеленый ил. Некоторые из ученых считали, что Северный Ледовитый океан неглубок — примерно как Средиземное море. Действительно, со стороны нашего континента шельф простирается на сотни километров. Но, оказывается, здесь настоящий глубокий океан.

На тросе укреплены батометры — они возьмут пробы воды и зафиксируют температуру. Теплая вода Атлантического океана обнаружена здесь на порядочной глубине. Но каковы наши координаты? Все мы тайно надеемся, что дувший сутки подряд юго-западный ветер должен нести нас по крайней мере не к югу. Я уже измерил две высоты солнца. Координаты оказались неплохие — 88°54′ и 21° Wеst.

Закончил установку палатки для магнитных измерений. Сделал очередные магнитные наблюдения, но все наше внимание сегодня посвящено гидрологии. Опускаем и поднимаем различные Петины приборы. Крутили лебедку до изнеможения.

К вечеру погода испортилась — тепло, — 2°, мокрый снег, пасмурно.

С Рудольфа передали, что три самолета вернулись, а Алексеев сел из-за недостатка горючего, как и было условлено, на 85°с. ш. Он ждет сброса бензина.

11 июня. 21 час. 9 июня устроили небольшой аврал: рассортировали все наше имущество, которое пока лежало в разных местах — там, где его сгрузили с самолетов, — и уже заносилось снегом, по трем базам. На каждой уложили продовольствие, горючее, запасную одежду, резиновые лодки. Базы расположены по треугольнику в расстоянии около 600–700 метров друг от друга. Наше жилье — в его центре. Если одну или даже две базы оторвет от лагеря, мы не пропадем.

Убедились, что на собранные из отдельных привезенных деталей нарты можно грузить до 500 килограммов, хотя тащить такую тяжесть даже вчетвером тяжело.

Устройство баз заняло почти весь день. Во время работы заметили чайку, кружившуюся над лагерем. Это очень важно. По-видимому, и пуночку, что появилась в первые дни, мы не привезли с собой.

На следующий день получили важное и очень обрадовавшее нас известие. Чкалов полетит из Москвы через полюс в Соединенные Штаты. Вот это здорово! Мы знали, что этот маршрут был задуман еще два года тому назад, но правительство отложило его до устройства нашей станции. Сведения о погоде отсюда были очень существенны — можно сказать, имели решающее значение для выбора времени полета. В связи с этим введен «Экватор» — такой порядок, когда работа всей радиосвязи и все метеонаблюдения полярных станций подчинены задаче обслуживания полета. Для этого введено специальное расписание. Вся прочая переписка сокращена до минимума. Нам предстоит непрерывно следить за самолетом — держать радиосвязь и давать метео начиная с двадцатого часа его полета.

Снег начинает таять. В снежном доме, который мы построили для радиостанции, на полу проступает вода. Нужно ее переносить в какое-то сухое место. Начинают оплывать снежные стенки кухни.

12 июня. 02 часа. Ложусь спать. Тихо. По горизонту везде туман, как над водой. Петя сейчас ходил к трещине на юго-востоке. Говорит, что там заметна подвижка. Надо как можно скорее сделать съемку льдины. Сейчас пришло в голову, что можно вместо дальномера использовать сетку бинокля, взяв за базу ветряк или что-нибудь другое в лагере.

В последние дни все плохо спят, мешает разбитое из-за «Экватора» расписание. Эрнста мучает нарыв на спине.

Иван Дмитриевич начал вести регулярный дневник. В последнее время он сделал окно в кухне, ледник, бак для расходного керосина с удобным краном и многие другие приспособления, улучшающие нашу жизнь. Я покончил с вычислениями магнитных наблюдений и обработал первый интервал гравитационных измерений.

13 июня. 02.30. Ложусь. Сегодня весь день обрабатывал гравитационные измерения. Погода скверная. Туман. Снег. Легкая метель. Ветер опять северо-западный, это значит — идем на юг, однако хорошо, что он достаточно сильный для того, чтобы ветряк заряжал аккумуляторы.

Либин сообщил, что Мазурук со всем экипажем и самолетом остается у них на зимовку, чтобы вылететь к нам — если потребуется. Петя плотно засел за анализы добытых проб воды. Эрнст, пользуясь полученной порцией энергии, связался с одним радиолюбителем.

14 июня. 02.30. Получил только сейчас телеграмму от Анютки от 5 июня. Сообщает, что переезжает на дачу. Окончательно разделался с гравитационными измерениями и отослал отчетную телеграмму с данными о первом и втором пунктах.

Петя строил снежный дом вокруг лебедки. Сегодня мы видели чайку-глупыша — еще одно подтверждение жизни в этих местах. Она низко кружилась над лагерем, внимательно его рассматривая.

Весь день слабая метель и туман, ветер вновь юго-западный. Сегодняшнее определение дало 88°51, и 7° з. д. Слежу за поворотами льдины. Пока они не выходят за пределы одного-двух градусов.

В последние дни на северной половине горизонта упорно держатся низкие облака у горизонта. Там же чаще всего туман. Очевидно, где-то близко в этом направлении открытая вода.

Настроение у всех нас, как обычно, хорошее. Дружно празднуем излечение Эрнстова нарыва.

14 июня. 16 часов. Сегодня с утра — у меня утро начинается с 12 часов — поставил палатку для магнитных вариационных и гравитационных приборов. Затем пошел попробовать съемку льдины. День ясный, временами находит легкий туман. Прошел в северо-восточный угол нашего поля, затем к северному концу и оттуда вернулся в лагерь к обеду. Отправил в «Комсомольскую правду», корреспондентом которой состою, такую телеграмму:

«Сегодня ясный тихий денек. Папанин, Ширшов закончили снежный дом, укрывающий прорубь и гидрологическую лебедку. Кренкель после срока радиосвязи сварил отличный обед: гороховый суп с грудинкой, рисовую кашу, клюквенный кисель.

Я начал съемку нашего поля, с целью дальнейшего детального изучения его передвижения среди соседних полей. Пограничные трещины разошлись до 10 метров. С радостью отмечаем юго-западный ветер, хочется поработать возможно дальше на севере».

16 июня. 06 часов. Это у меня момент между ночью и днем, 6-часовой срок метеонаблюдений. Сейчас, против обыкновения, все спят. Вчера Петя проводил суточную гидрологическую станцию, а я сделал серию магнитных определений. Разместил в обсерватории все свое хозяйство. Получил телеграмму из Горького от родителей, о том, что они были в Ленинграде у Ани. Сообщают, что «видели моржонка». Очевидно, моржонок — это мой сын.

Надо кончать съемку льдины, да все некогда. Скорее бы уж Чкалов летел, перейдем тогда на два срока связи, и будет легче. Наши самолеты улетели с Рудольфа вчера днем. Хотят сразу добраться до Амдермы.

17 июня. 02 часа. Сегодня хороший день — солнце, высокая облачность, легкий ветерок. Вторично определил склонение и отправил телеграмму с результатами магнитных измерений. Устроился в палатке с гравитационными приборами и магнитными вариометрами. Оставил приборы на ночь, для того чтобы они приняли нужную температуру.

С Рудольфа сообщили, что самолеты благополучно добрались до Амдермы. Завтра, видимо, будут в Москве, — представляю, какое настроение у наших товарищей.

Петя гонит дистиллированную воду. Иван Дмитриевич сделал полку для проб воды под столом в палатке. Настроение у всех прекрасное. Только вот ветер никак не подталкивает нас на север, все время к востоку или западу. А всем нам очень хочется как можно больше пожить севернее.

18 июня. 03 часа. Ложусь. Получил от Анютки уже негодующую телеграмму: «Чего молчишь?»

Видимо, не получила несколько моих. Сообщает, что нашла наконец няньку для мальчишки. Сегодня будет месяц нашему сыну. Очень быстро идет время. Кажется, так и мелькают страницы метеокнижки, а Эрнст чуть ли не каждый час пишет в радиожурнале: полночь, за такое-то число.

20 июня. 03 часа. 19-го в Об часов с большим волнением услышали продолжавшийся около 3 минут шум мотора чкаловского самолета. Самолета не видели. Он находился за низкими облаками и туманом. Кончился напряженный день чкаловского перелета. После непрерывного 36-часового дежурства Эрнст лег спать.

С гравитационными измерениями у меня получилось неважно. Первый интервал прокачал благополучно, но во время второго прибор перекосился, видимо, подтаял фундамент. Так что пришлось бросить наблюдения на пятой серии, остальное время возился, устанавливая прибор заново.

20 июня. 22 часа. Кончили гидрологическую станцию с глубоководными измерениями. Глубина оказалась 4370 метров. Затем вычислил координаты. Жаль, что не наоборот. Нас отнесло назад. Мы всего в 15 милях от прошлой гидрологической станции. Готовимся завтра торжественно отпраздновать месяц дрейфа. Быстро же он прошел. Сегодня подмерзло, — 3°. Солнышко. Легкие облака. Приятный день. Написал телеграмму в «Комсомольскую правду» о Чкалове.

«С каким бы удовольствием перенесли мы сегодняшнюю ясную погоду на вчерашний день, когда низкая облачность и туман мешали увидеть самолет Чкалова, гудевший над нами!

36 часов дежурил Кренкель, следя за героическим экипажем, дерзко прокладывавшим заветный путь. Наша станция была последней точкой советской земли на этом маршруте.

Исследовательская работа идет своим порядком. Сегодня второй раз измерили глубину моря, которая оказалась равной четырем с лишним километрам. Вчера закончил измерения силы тяжести, и уже в трех местах сделали магнитные определения. Месяц дрейфа пролетел очень быстро в интенсивной работе.

Ветер, течения носят нас вместе с колоссальными массами льда, позволяя проникнуть во все новые и новые места неисследованного океана.

Что может быть прекраснее этого?».

21 июня. 03 часа. Вот и месяц. Целая куча юбилеев. Месяц дрейфа. Три месяца с вылета из Москвы. Сегодня мы с Иваном Дмитриевичем брились и мылись. Когда редко моешься, получаешь большое удовольствие.

23 июня. 01 час. Вчера перестроили кухню-столовую. Поставили просторную белую палатку, и стало замечательно — светло, просторно, удобно, даже столик на ножках, совсем как настоящий, и сидим за ним вроде как на стульях.

Перенесли также радиостанцию ка новое место — в жилую палатку, и вовремя. Только что вынесли аппаратуру, как нависшая снежная стена начала обваливаться большими кусками.

Перетащил в жилье и ящик с метеоприборами.

Завтра предстоит небольшой аврал. Нужно будет перетащить ветряк. Ветер повернул через восток к югу. Сейчас он очень слабый, 1–2 метра в секунду. Моросит. Легкий туман. Тихо. Серо-голубые гряды торосов. Белесое небо. Кое-где у горизонта темные массы испарений над разводьями.

Эрнст проводит второй срок радиосвязи дома. Ему благодать. Принимает какую-то большую телеграмму. С переходом в палатку слышимость всех радиостанций у нас и кашей радиостанции на Рудольфе резко увеличилась. Мы слышны R-9, и это при 20 ваттах!

Что-то там Эрнст принимает? Уж очень большое. Иван Дмитриевич ерзает, не терпится узнать. Он сидит в синем колпаке подо мной, тоже пишет дневник. Ему трудно приступить к писанию, зато когда начинает, то получается хорошо. Входит Петя. Курьезный у нас вид в этих огромных валенках.

— Женя, Петя, как ветер? — спрашивает Иван Дмитриевич.

— Тихо.

— Вот, черт его задери. Не подвел бы нас ветерок. Давно уже тихо. Петя, ты уже ложишься?

— Да.

Иван Дмитриевич прямо в белье выскочил на двор, не утерпел сам посмотреть обстановку. Петя неторопливо раздевается.

25 июня. 0 часов 30 минут. Пишу, против обыкновения, за столом. Тогда, 23 июня, телеграмма была действительно интересная. Оказывается, через нас в США собирается лететь Громов. Над нами он поворачивает, и ему нужна заверка. Янсон из ОСОАВИАХИМа назначил меня здешним спортивным комиссаром. Во какая честь.

Прислали форму акта. Мы всполошились, чуем письма и газеты. Уж если летчикам надо быть у нас заверенными, то найдут. Разговариваем главным образом об этом. Доходят известия о Чкалове. Большая ему честь и у нас, и в Америке, и по делам.

23-го же выдолбили новые анкера для ветряка и перетащили всю машину.

Вчера ночью Эрнст связался таки с одним радиолюбителем-норвежцем из Олесунда. Тот слышит его очень хорошо, наверно, совсем обалдел от радости.

Утром 24-го штормило. Густо валил мокрый снег. Кое-что засыпал. Мне в палатку надуло снега из-под задней стенки, засыпаны магнитные вариометры и книжки для наблюдений.

Сидим больше дома. Мы с Петром возимся с записями. Эрнст гоняется за радиолюбителями. Иван Дмитриевич чинит будильник. Он отказался работать, и из-за этого второй раз мы с Эрнстом просыпаем на полчаса.

Прикидываю расчеты гравитационных измерений. Если ввести температурный коэффициент около 40×10-7 на 1°, о котором сообщил мне профессор Жонголович из Астрономического института, то результаты второго и третьего пункта хорошо сходятся. Получаются почти одинаковые значения, так и следовало ожидать.

Пишу в «Комсомолку»:

«Третий день низко над головой идут серые тучи. Определиться нельзя. Тем временем ветер, постепенно перейдя от северо-восточного к юго-западному, вероятно, вновь погнал нас к востоку. Эти дни мы спасались от летней теплоты. 21-го остатки тающих кухонных стен были окончательно разрушены, и на их месте Папанин и Кренкель поставили просторную белую палатку — камбуз-столовую. 22-го перенесли радиостанцию. Быстро и надежно установили на ранее приготовленные Папаниным и Кренкелем крепления легкие мачты. В следующий срок умформер весело жужжал в жилой палатке и высохшая радиоаппаратура сразу показала большую слышимость. Теперь Кренкель может работать, при желании, не вылезая из мешка.

23-го осторожно перенесли драгоценный ветряк, который сейчас же закрутился, подгоняемый крепнущим ветром. Ночью несколько раз грохотал его автоматический стопор. Порывы ветра доходили до 16 метров. Пришлось выключить.

Мокрой метелью встретило нас сегодняшнее утро. Были слегка потрепаны базы, засыпаны некоторые палатки. Исправив важнейшие повреждения, занялись домашними делами, вычислениями, починкой, удобно разместились на мягких чистых шкурах нашего жилья, куда строго воспрещается вход в обуви.

Из высохшего репродуктора звучит музыка, которую дает Кренкель в интервалы охоты за радиолюбителями. Вчера он разговаривал с норвежцем из Олесунда. С нетерпением ждем связи с нашими советскими любителями».

1 июля. 15 часов. Сижу в своей обсерватории, измеряю вариации. Вторые сутки чудесная погода. Ясно. Почти штиль. На востоке у горизонта легкие облака. Они меня немножко смущают. Я настроил электрометр — хочу получить чистый суточный ход потенциала атмосферного электричества, что возможно при ясной погоде. Здесь градиент около 100 вольт на метр. Пока идет плавно. Я верчусь буквально как белка. 40 минут каждого часа сижу за магнитными вариометрами, в остальные 20 минут делаю две группы отсчетов на электрометре, кроме того, время от времени делаю астрономические определения. Слежу за азимутом. Нужно еще выставить магнитный вариометр.

Магнитное поле также спокойное. Лишь бы льдина сейчас не крутилась.

Иван Дмитриевич и Эрнст возятся с кухонной палаткой. Крепления оттаяли и ослабли. Они настелили дощатый пол, ставят заново. Мне слышен их разговор. Крепят оттяжки.

— Ну, давай, ту, заднюю кормовую.

Иван Дмитриевич подает оттяжку, с кряканьем отбрасывает лопатой тяжелый мокрый снег.

— Вот вода, гляди. Вон сколько.

Везде под снегом на льду вода. Иван Дмитриевич еще копает, очистил от снега, ударил пешней об лед. Вода хлюпает. Присев, изогнувшись, он вычерпывает воду из ямы. Эрнст смеется.

— Эту воду, Дмитрич, не вычерпаешь.

— А мы давай колодец сделаем, пусть стекает.

— Ты попробуй, вода пресная? — Пресная.

— Красота. Это нам большая экономия горючего будет. Не нужно снег таять.

— Ну да. Готовая вода, — покряхтывая, Иван Дмитриевич долбит еще. — Вон, брат, погода-то наступила.

Сверкают на ярком солнце гряды торосов, ограничивающие наше поле. Тишина. Постукивают шестерни Петиной лебедки. Он сейчас делает суточную гидрологическую станцию.

Мы все еще переживаем известие, полученное 28-го, — о нашем неожиданном награждении. Конечно, видя огромное внимание к нам со стороны правительства, ЦК партии и всего народа, мы предполагали, что получим правительственные награды — если все наше дело завершится успешно. Все, что было до сих пор, — сделали в основном полярные летчики. Награждение их и руководителей экспедиции после возвращения в Москву — было понятно.

Но мы получили высшие награды сейчас — в самом начале своей работы, еще, по существу, ничего не сделав! Иван Дмитриевич получил звание Героя Советского Союза, а все мы остальные — ордена Ленина. Долго говорили мы об этом и решили, что это можно понимать только как аванс.

4 июля. 22 часа. Сегодня возился в своей «обсерватории»-палатке. Слушали передачу Рудольфа по телефону. Они рассказывали нам о Парижской выставке. Погода плохая — туман, морось. Громов собирается скоро лететь, поэтому ввели передачи метеорологических сводок каждые три часа.

Сейчас попробовали ответить Рудольфу тоже по телефону Эрнст включил микрофон прямо в антенну, и получилось — Стромилов нас слышит.

8 июля. 22 часа. Сегодня пробивалось солнце. Измерил координаты. Обнаружили тонкую трещину — как шнурок под снегом. Это дало мне повод обойти поле. Опять прошел восточной его части и потом на северную и на западную юго-восточном углу никаких изменений пока нет. Ходить тяжело, очень мокрый снег, по существу, мокрая каша. С острова Рудольфа Коля Стромилов прочел хорошую статью Кассиля о Кренкеле, а Эрнст чего-то недоволен, ворчит. Иван Дмитриевич гонит дистиллированную воду.

14 июля. 20 часов. Сегодня сделали гидрологическую станцию и опустили груз. Лебедку, зидимо, затормозили слишком сильно. Толчок был ложный, груз не дошел до дна, и пробы ила не получили.

Анютка и родители получили письма, которые были отправлены с обратными самолетами.

Вчера утром Громов пролетел в Америку, минуя нас. Вот как я написал об этом в «Комсомольскую правду»:

«Целый день 12-го числа выводили на снегу громадный желтый круг, чтобы сделать более заметным наш лагерь с самолета. По пояс проваливаясь в жидком снегу, тащили на нарте бидон с краской, усердно разбрызгивали ее вениками. Однако условия погоды в нашем районе помешали самолету завернуть сюда. С глубоким удовлетворением узнали о завоевании экипажем Громова двух мировых рекордов для нашей страны.

Теперь погода хорошая. Термометры держатся ниже 0. Лужи замерзают. Надеемся, пришел конец водяному засилию. В доме приятно пахнет луком. Иван Дмитриевич перебирает, сортирует прорастающие головки. Сейчас штиль. Ясно. Идеальная погода для наблюдений.

Второй день качаю маятники для определения силы тяжести. Этой работе мешает теплота. Приходится часто выверять прибор, который перекашивается на подтаивающем фундаменте. Внутри палатки солнце поддерживает положительную температуру.

Ширшов без устали крутит лебедку, поднимая и опуская вертушку для измерения течений в толще океана. Завтра будем измерять глубину».

19 июля. 22 часа. Решили оставлять в воде на глубине около 1000 метров вертушку Экмана, определяющую скорость течения. Движение нашей льдины таково, что вертушка сможет его измерить, — это было бы хорошим контролем пути между астрономическими наблюдениями.

Сегодня, после серьезного обсуждения, решились на героическое действие — гнать спирт из коньяка. Дело в том, что весь немалый запас нашего спирта в связи с чьей-то ошибкой при погрузке самолетов остался на Рудольфе.

У нас был небольшой — на 12 литров — бочонок хорошего коньяка, подаренного армянскими друзьями. И это все.

Спиртом мы предполагали обтираться — вместо умывания, но это еще полбеды. Только в спирте можно было фиксировать всякую мелкую водяную живность, которую во все больших количествах Петя вылавливал в море.

И мы решились. Иван Дмитриевич сделал нехитрый самогонный аппарат, и мы с грустью смотрели, как в жертву науке приносился отличный коньяк. Из трех литров коньяка, как и полагается, выходило около двух литров спирта.

На восточном и юго-восточном краях нашего поля растут гряды торосов. Дрейф продвигается как-то скачками — ветер есть, а дрейфа иногда не бывает или очень слаб, и наоборот.

Всех нас очень огорчило известие о смерти жены О. Ю. Шмидта — Веры Федоровны. Я ее не встречал, но Петя и Эрнст хорошо знали, говорят, очень славная была женщина.

23 июля. 22 часа. Пасмурно и тихо. Координат определить не могу. Долго уже нет ветра, и Эрнст экономит радиосвязь. Вычислял результаты наблюдений.

В одну из наших жестяных коробок с продовольствием — запас на 10 дней — попало немного керосина. Видимо, сверху лежал мягкий баллон с горючим. Но не выбрасывать же добро, пытаемся есть. Особенно настаивает на этом Иван Дмитриевич.

Сегодня Эрнст состряпал суп с керосиновым запахом. Иван Дмитриевич, для того чтобы отбить запах, подлил в суп коньяку, но есть все же не смог. Сдался, разрешил выбросить. Все развеселились по этому поводу.

25 июля. 22 часа. Опять тепло, морось, туман. Вычислял накопившиеся раньше измерения. Петя с Иваном Дмитриевичем делали глубоководную гидрологическую станцию. Таяние продолжается.

28 июля. Опять задул ветер. Барометр быстро пошел вниз. Ветряк работает, аккумуляторы заряжены. Можно написать корреспонденцию.

«После семидневного простоя ветер вновь принялся заряжать аккумуляторы, обеспечивая интересы прессы. Третий день солнце скрывается за облаками, не позволяя определиться. Полуметровый слой снега почти целиком стаял. И лед тает, распадаясь на отдельные крупные красивые кристаллы, разъедаемые солнцем. На льдине образовались большие пресные озера. Они питают ручей, который, извиваясь между палатками, бурно стремится в гидрологическую лунку.

Мы опробовали на образовавшихся озерах весь наш резиновый флот — клипер-боты и легкую байдарку.

В день 2-месячного юбилея дрейфа все капитально вымылись, побрились, крутили патефон, отдыхали. В последние дни занимались обработкой научных результатов, добытых за истекший месяц. Они немалые. В нескольких пунктах определена сила тяжести, сделаны гидрологические станции, магнитные определения, удалось зафиксировать несколько магнитных бурь, выловлено много представителей планктона — всякой водяной живности. Следующий месяц предполагаем пробыть на 87° с. ш.».

31 июля. 19 часов. Кончается июль. Третьего дня выпал снег, первый, который не растаял сразу. Он припудрил серую мякоть. Ручей уже почти не течет. Бурное таяние прекратилось.

Иван Дмитриевич залпом проглотил «Петра Первого» Алексея Толстого. Сейчас запоем читает «Что делать?» Чернышевского. Опущенная на глубину вертушка дала результаты, и мы с Петей рассчитываем дрейф вместе: он — на основании измерений гидрологической вертушки, а я — по астрономическим определениям. Нашли постоянное течение, которое несет нас независимо от ветра. Оно оказалось равным около 1,5 мили в сутки и направлено на юго-восток. Это как раз предельная скорость для того, чтобы ее можно было определять вертушкой. Меньшую она не чувствует. «Комсомольская правда» просит дать заметку о нашей радиостанции. Даю:

«Наше радио

В апреле 1936 года начальник одного из конструкторских бюро Ленинграда Гаухман принял заказ Папанина на изготовление радиостанции для нашей экспедиции.

В феврале 1937 года Кренкель получил небольшие тщательно заделанные ящики, отмеченные маркой „Дрейф“.

Все работники КБ прекрасно понимали, что эта аппаратура — не только средство связи, но и главное ручательство благополучного исхода экспедиции. Компактно и прочно смонтированный передатчик — приемник необычайно широкого диапазона волн. Они питаются тремя источниками энергии — ветряк, бензодвигатель или, в крайнем случае, так называемый „солдат-мотор“.

Именно этой аппаратурой Кренкель передал первую несть о завоевании Северного полюса. В дальнейшем станция работает исключительно надежно. Не довольствуясь умеренной связью с Рудольфом на самом маломощном варианте, Кренкель установил запасные линии связи с мысом Желания, мысом Челюскин, Шпицбергеном, далеко перекрывая проектную дальность. 4 июля Кренкель присоединил к передатчику микрофон и Рудольф ясно услышал наш голос.

В дни, когда ветер наполняет энергией аккумуляторы, в свободный час, Эрнст настраивает передатчик на волну 20 метров и начинает, по выражению Ивана Дмитриевича, „цмыкать“.

— Всем, всем. Это советская экспедиция на полюсе. Слушайте, отвечайте.

Слушают и отвечают. Не говоря о советских любителях, у нас имеются болельщики во всех концах света. Мистер Тромс в Гонолулу, зная из газет о наших делах, беспокоится, хватит ли снега подсыпать под палатку. Голландец сообщает последние новости. Шлют приветы, восхищаются победами Советской страны американцы, австралийцы. Кренкель весь уходит в слух. Изредка радостно-возбужденно восклицает:

— Норвегия, Гавайи, Австралия! Он разговаривает со всем миром».

1 августа. Сегодня день начался с охоты. В 03 часа дежурный Эрнст крикнул в палатку:

— Три медведя!

Все моментально выскочили из теплых мешков. Пока одевались, Эрнст открыл стрельбу. Медведица с двумя медвежатами быстро уходила, испугавшись ветряка, собаки и человека. Эрнст и Иван Дмитриевич побежали вдогонку, затем Петя и я на лыжах. Мы с Петей быстро догнали Ивана Дмитриевича и Эрнста. Однако медведи скрылись в тумане за ропаками на северо-западе. Они оттуда же и пришли. Медведи на 88° — факт примечательный. Постепенно выявляется вся тоненькая, но непрерывная линия жизни в Центральной Арктике: водоросли, планктон, птицы, тюлени, медведи.

На обратном пути Эрнст упал в «озеро» и сильно промок. Мы успокоились, но наш пес Веселый все еще лает, переживает охоту. Сейчас крупный дождь барабанит по палатке. От Анютки давно нет телеграмм. Это меня тревожит.

8 августа. 21 час. Опять большой пропуск в записях. Некогда. Днем очень много дела, и к ночи так устаешь, что хочется сейчас же спать. Сегодня, как и вчера, весь день вычислял. Погода унылая. Мокрый снег. Туман. 0°. Лужи понемногу замерзают. На ручье появились забереги. Отправил в «Комсомольскую правду» очередную телеграмму — о дрейфе:

«Как мы движемся

Наши координаты беспрерывно меняются. Лед дрейфует. Каким законам подчиняется дрейф? Осветить их является одной из главных задач нашей экспедиции. Первое время казалось, что мы движемся исключительно в зависимости от ветра. И, действительно, стоило ветру подуть с другой стороны, как направление движения льда менялось. Различной скорости ветра соответствовала различная скорость дрейфа. При этом мы учитывали отклоняющее действие вращения Земли: каждое тело, движущееся по земной поверхности в северном полушарии, стремится отклониться вправо от первоначального направления своего движения.

В нашем районе дрейфующий лед должен отклоняться от направления ветра вправо на 30–40°. Однако по мере накопления наблюдений выяснилось, что дрейф нашей льдины нельзя объяснить только действием ветра и отклоняющего действия вращения Земли. Особенно ясным это сделалось, когда мы начертили рядом на карте действительный путь нашей льдины, известный по астрономическим определениям, и тот путь, который проделала бы льдина, если бы она целиком подчинялась действию ветра.

Этот второй путь мы можем построить, так как знаем скорость и направление ветра в любое время. И тот, и другой путь представляли собой петлистые зигзагообразные линии. Если бы льдина двигалась только под действием ветра, то первый путь представлял бы уменьшенную копию второго, так как вследствие трения о воду льдина двигается гораздо медленнее ветра. Однако они значительно отличались друг от друга. Это говорит о существовании еще и других причин движения льда.

Наши расчеты показали, что помимо ветра лед увлекается постоянным течением, направляющимся к юго-востоку со скоростью полутора миль в сутки. Если исключить действие этого течения, подобие линий восстанавливается. Ветер же в соединении с отклоняющим действием вращения Земли гонит ее со скоростью, приблизительно в 100 раз меньшей своей скорости.

Насколько постоянно найденное нами течение — пока сказать нельзя. Мы знаем ветер и дрейф только в одной точке большого океана. Однако на дрейф всего ледяного покрова должно оказывать влияние общее распределение ветров в Центральной Арктике.

Вполне вероятно, что это течение вызвано таким, общим за истекшее время, режимом ветра. Нам предстоит выяснить все закономерности дрейфа. Так, весьма важно узнать, какой слой воды движется вместе со льдом. Как скоро изменяется направление движения льда при перемене ветра и т. д.

Счетчиком, отмечающим детали движения льдины, служит гидрологическая вертушка, опущенная в глубину моря. Она позволяет проследить взаимное перемещение всех слоев воды друг относительно друга, точно установить направление и скорость движения льда.

В результате изучения всех этих элементов мы надеемся распутать сложную картину дрейфа льда».

10 августа. 21 час. Сильная пурга. Прекратил гравитационные наблюдения. У Ивана Дмитриевича чуть не взорвался примус. Сложил обе палатки-обсерватории. Ветром унесло клипер-бот. Трос опущенных в воду гидрологических приборов в связи с быстрым ходом льдины сильно отклонился и врезался в лед.

18 августа. 02 часа. Сижу за вариометрами. Много событий было за эти дни.

12-го, направляясь в США через Арктику, вылетел на четырехмоторном самолете Леваневский. 13-го он пропал. До сих пор длится напряженное прослушивание эфира. Настроение у нас подавленное. Возможно, что спасательная экспедиция будет базироваться у нас. Если так, то за нее страшно. Самолеты с трудом будут находить нас после разведочных полетов — сейчас очень часты туманы.

Уже были запросы о возможности посадки здесь тяжелых самолетов. Спрашивали также, что нужно нам привезти.

14, 15 и 16-е были прекрасными днями. Тихо. Ясно. Мы обследовали места для возможных посадок самолетов. Сейчас Иван Дмитриевич возится на одном из них, выравнивая поле.

19 августа. 07 часов. Отоспался после длительного дежурства у магнитных приборов. Сейчас удалось послушать Москву — в последние два дня слышимость пропадала.

О спасательной экспедиции в нашу сторону пока молчат. В восточном секторе Арктики ледокол «Красин» уже идет к мысу Барроу. Вчера с Эрнстом смотрели сжатие, начавшееся в юго-восточной части нашего поля. На глазах лед медленно вспучивался и громоздился.

Сейчас туман. Моросит слабый дождь. Температура около 0°. Восточный ветер понемногу стихает. За четыре хороших дня, с 14 по 18-е, собрал очень много материала — три интервала гравитационных наблюдений, несколько магнитных определений и измерений магнитных вариаций. Сейчас начну обработку. Погода этому благоприятствует.

15 и 16-го основной темой наших разговоров было — снимут нас отсюда или нет. С одной стороны, если уж будут здесь самолеты, то нас разумно снять, ибо к тому времени мы спустимся еще на градус к югу. А снимать ночью ледоколом, что может оказаться необходимым, — дело тяжелое. С другой стороны, такое раннее снятие нас, в особенности учитывая катастрофу Леваневского, произвело бы неблагоприятное впечатление. Нам никак не хочется уходить отсюда.

Мы с Петром выдвигаем предложение в таком случае перебросить нас дальше за полюс, на восточные меридианы. Нам был бы обеспечен спокойный дрейф до самого лета и новая область научных исследований; и на страну это произвело бы хорошее впечатление. Но на это едва ли пойдут. Впрочем, мне кажется, вообще-то самолеты сюда сейчас не прилетят.

На наше настроение несколько влияет погода. В такую мокреть все раздражительнее. Иван Дмитриевич и Петя плохо спят. Они никак не могут войти в расписание. Эрнста и меня вынуждают соблюдать строгий регламент сроки метеорологических наблюдений. Это очень хорошо. Спим, в общем, достаточно: 7–8 часов, — и из мешка выскакиваем быстро. 14 августа Иван Дмитриевич, Петя и я по требованию Шмидта быстро осмотрели свою льдину для отбора подходящих посадочных полос. 15-го вечером, уже детально посмотрев, выбрали четыре площадки. Обмерили их. Расстояние промеряли биноклем. День был замечательный. Легкий морозец, около −4°. Ясно. Твердая поверхность льда чуть присыпана свежим снегом. Лужи замерзли. Мы с удовольствием бежали на лыжах.

Безветрие в эти дни заставило 16-го запустить мотор. Однако к вечеру 17-го ветер усилился до 10 метров. Это сильно мешало моим наблюдениям. Выпучивающаяся под ветром стенка палатки несколько раз задевала прибор.

17-го восстановилась обычная летняя погода. Температура поднялась до 0°. Туман. Облаков не видно. Морось или дождь. Как скверно должно быть экипажу Леваневского, если они еще живы. Не зная их координат, искать их будет очень тяжело.

Дождь стучит по крыше. Дрожат оттяжки мачт. Туман. Сколько этого тумана? Крепкий ветер гонит и гонит эти нескончаемые тучи над оттаявшими ропаками, над черными зазубринами трещин, над синими лужами, над грудами ледяных обломков, которые даже в пасмурную погоду просвечивают нежным синим цветом.

Ветер усиливается. Вышел посмотреть обстановку. Проснувшись, поднялся, затарахтел цепью, завозился Веселый. Вдруг жалобно заскулил. Что с ним? Оказывается, запутал свою ногу в цепочку, которую умудрился продеть под нарты. Пес натягивал цепь и скулил от боли. Высвободил ему лапу. Тихонько повизгивая и благодарно помахивая хвостом, собака улеглась. Это глуповатый, но в то же время хитрущий пес. Недели три тому назад он, сорвавшись с цепочки, обворовал мясной склад. Причем бежал туда не прямо от лагеря, а сделав большой круг, обходным путем. По мнению Ивана Дмитриевича, это обнаруживало в собаке понимание геометрии. Чтобы развить его далее, он отводил пса к складу уже прямым путем и обучал его на месте веревкой. Понурый, с плачем, Веселый плелся домой. После трех уроков он запомнил, что на склад лазить нельзя.

В 10 часов я разбудил Петю. Неохота человеку вылезать из мешка.

20 августа. 19 часов. Опять туман. Морось. Изредка дождь. Утром ходили с Иваном Дмитриевичем к трещине. Она задвинута. Местами молодой лед толщиной 8-10 сантиметров большими пластами выдвинут на поверхность поля. Был полный штиль. Туман навис серой пленкой. Абсолютная, полнейшая тишина. Синие отсветы в ледяных грудах.

Я весь день обрабатывал гравитационные измерения. Петя рассчитывает обратные течения. Со времени потери Леваневского у нас осталась связь лишь по «Экватору», то есть обычные телеграммы переслать практически невозможно. Сейчас принял сообщение Шевелева из Москвы:

«Наш вылет задерживается заводом. Полагаем вылететь 22-го».

Это идет речь о вылете отряда тяжелых самолетов на Землю Франца-Иосифа и потом, возможно, к нам на поиски Леваневского. Завтра, очевидно, будем продолжать работать на «аэродромах», расчищать полосы. И все-таки я не думаю, что самолетам удастся к нам прилететь.

26 августа. 08. Дождь. Ветер. Туман. Все последние дни возились с посадочными площадками. Наш первый осмотр площадок оказался очень поверхностным. Лучшее из отобранных тогда мест при ближайшем рассмотрении оказалось неважным. Все же закончили одну из полос в юго-западной части поля размером 500×60 метров.

В хорошую погоду 24-го самым внимательным образом осмотрели ближайшую к лагерю площадку, буквально исполосовали ее лыжными следами. Только после этого приступили к работе. Вчера работали там целый день. Это примерно на месте старого аэродрома, где садились самолеты в мае. Там еще работы по крайней мере на сутки.

Сегодня к вечеру небо приняло мрачный вид. На юго-востоке наползла темная сизая туча. На ее фоне резко обрисовывался зубчатый горизонт. Зелеными блестящими пятнами сверкали замерзшие лужи. Потом пошел сильный дождь. Дальше, очевидно, работать не будем. Поэтому я не бужу Ивана Дмитриевича и Петю, пускай поспят.

22-го получил телеграммы от двух Ань. Анютка сообщает, что квартира еще не готова. А в Павловске становится уже тоскливо. Бедная ты моя. Другая телеграмма весьма странная. Некая Аня заключила пари с кем-то, отвечу я ей или нет. Если отвечу, выиграет пари, а если нет, то провалит испытания. Какая Аня? Какие испытания? Адрес где-то потерялся по дороге.

Вздрагивают пузырьки на столе. Порывы ветра обсыпают палатку крупными дождевыми каплями. Вчера мы оставили брезентовые плащи на нартах, и в них набился снег. Они стали тяжелые от пропитавшего их дождя. Вытрясли, повесили в тамбуре.

Вчера, как сообщили «Последние известия», отряд Шевелева перелетел из Москвы в Архангельск. Они везут нам, Рудольфу и Тихой даже говорящие письма. Хоть бы простые довезли. Вряд ли они полетят к нам. Это проскользнуло в речи Алексеева на банкете в Кремле, когда встречали Громова. Информацию об этом передавали 23-го. Он предложил лететь с Рудольфа прямо в Америку. Безусловно, это наиболее целесообразный путь. Горючего, очевидно, хватит. Делать разведки от нас с возвращением к нам дело тяжелое. Нас будет очень трудно отыскать с воздуха. На днях американец Уилкинс, участвующий в поисках Леваневского, летал из Аляски до 78°. Летал за облаками и повернул обратно, так как обнаружилась неисправность в моторе.

28 августа. 08 часов. Четвертый день пурга. Нанесло изрядные сугробы. Снег идет и идет. Отдыхаем от аэродромных работ. Обрабатываю старые наблюдения. Стало уже заметно темнее. Сейчас в аккумуляторах много энергии. Эрнст предложил мне отправить корреспонденцию в «Комсомольскую правду». Я отправил:

«В последнее время наша деятельность целиком подчинена задаче спасения Леваневского.

Ведутся лишь самые необходимые научные наблюдения и радиовахты. Остальное время упорно работаем на аэродроме, расчищаем площадки на случай посадки самолетов на нашей станции. Старые площадки сильно испорчены, везде ямы, бугры. Мы уже приготовили две полосы для посадки самолетов. Большую часть восемьдесят седьмого градуса продрейфовали очень быстро, покрыв 50 миль за 8 дней.

С 16 по 24 августа держались около 87°10′, а последние три дня крепкий северный ветер опять гонит к югу. Метель заносит сугробами нового снега все летние проталины…».

Так кончилось лето. Понемногу угасает и день. Мы уже вышли из района Северного полюса. Прожили эти три с половиной месяца очень хорошо. Льдина, петляя, в общем, быстро, быстрее, чем рассчитывали, уходила на юг. Но шла спокойно, не только не ломаясь — мы этого опасались более всего, — но и без больших толчков, почти не поворачиваясь. Собрано много совершенно новой необычайно интересной научной информации.

Очень приятно было помочь подвигам экипажей Чкалова и Громова, которые, как писал Ломоносов, «презрев угрюмый рок», меж льдами путь проложили на восток и ими «досягнула в Америку» наша держава.

Очень горько было переживать потерю Леваневского.

…Нет, ни стихия, ни морозы, ни опасность разлома льдины, ни трудная работа не доставили нам в те беспокойные дни столько тяжелых переживаний, сколько гибель Леваневского.

Но переживания — переживаниями, а работа — работой.

Солнце опустилось низко к самому горизонту. Его путь на небе был очень пологим — в полдень чуть выше, в полночь чуть ниже. Оно как бы постепенно завинчивалось за горизонт. Наступал длинный, длинный вечер…

Вечер

5 сентября. 31 августа, 1 и 2 сентября делал гравитационные наблюдения. Со 2-го установилась прекрасная погода. Ясная, тихая. 2-го вечером делали промер. Кончили в 02 часа 3-го. 3 сентября с 06 часов начал магнитные вариации. Весь день 3-го Иван Дмитриевич и Эрнст лепили стены кухни. Они размешивали снег в проруби, на бывшем ручье, и лопатами накидывали мокрое месиво между двух щитов, как цемент. Получается очень хорошо. Мороз в эти дни 12–15°.

7 сентября. 08 часов. Вчера ходили с Петром на северо-восток. Вышли в 10.15. Было пасмурно, но видимость хорошая. Лыжи легко скользили. Следующее за нашей трещиной поле имело иной характер. Ровных площадок не было. Складки, слегка сглаженные бугры и гряды виднелись всюду. Новых торосистых образований не было заметно. Примерно через час ходьбы наткнулись на озеро. Большое пресное озеро, поверхностью около 200×400 метров, покрыто совершенно ровным льдом. На всей поверхности этого катка сидят кустики из нежных тонких пластинок инея, будто мириады бабочек. Несколькими выстрелами пробили три лунки во льду. Его толщина 15–20 сантиметров. Глубина озера в средней части была до 2,5 метра. Интересно, соединяется ли оно с морем.

Обследовав озеро, пошли дальше. Пройдя около 10 километров, зашли в сильно торосистую область. Небольшие поля разделены свежими, только что замерзшими трещинами. Повсюду гряды мощных торосов, высотой от 5 до 10 метров. Это совсем не то, что на трещине, окружающей наше поле. Местами видны плиты толщиною до 3 метров, надвинутые на поверхность поля. Хаос. Снег еще не успел замести причудливые, острые, зеленые изломы. Местами идти очень трудно. Жить здесь было бы неуютно. А самолет, пытаясь сесть, — разбился бы вдребезги.

Надо еще и еще ходить, иначе мы будем думать, что лед такой же спокойный, как вблизи лагеря. Интересно, далеко ли ближайшая такая же площадка, как у нас?

К 16 часам вернулись. Эрнст и Иван Дмитриевич укладывали стенки ледяного склада. Увидя наше приближение, бросились в кухонную палатку готовить обед. В 17 часов пообедали. С 19 до 21-го выкрутили на «солдат-моторе» большую телеграмму Ивана Дмитриевича. Он дорабатывается до сильной усталости и тогда неважно себя чувствует. Плохо спит.

Ночью усилился ветер. Ветряк исправно крутится. В пасмурную погоду, как сейчас, только несколько меньшее освещение, чем летом, дает ощущение осени. Не то, когда ясно.

Ясные дни 2, 3, 4 сентября были сплошным вечером. Солнце ходит низко, у самого горизонта. Небо около него желтоватое. На снегу длинные лиловые тени от торосов поворачиваются кругом. От обилия этих теней снег уже не искрится, как сахар. Он стал серовато-лиловым. Такой вечер тянется неделя за неделей. Необычная, несколько мрачная красота. Настроение у всех отличное. Решили не стесняться с корреспонденциями. Артель «Свой труд» выкрутит что угодно в любое время, поэтому написал в «Комсомольскую правду» о вчерашнем походе.

9 сентября. 10 часов. Вчерашний ясный тихий день потратили на переоборудование палатки. Оно заняло не так много времени.

Работали быстро. Вытащили все барахло на нарты, на брезент, разостланный на снегу. Выкинули шкуры, фанерные листы, стойки кроватей, отодрали пол. В крепко утрамбованном снегу обозначилось углубление под Эрнстом. «Выходит, ты самый тяжелый или самый горячий». — «Так ведь я курю, дополнительно греюсь». Выровняли снег под полом. Вновь поставили каркас, натянули белую внутреннюю, а затем две шелковые пуховые покрышки. Замечательно яркой выглядела голубая шелковая стеганая оболочка на серо-лиловатом фоне снега и сизых туч, расположенных у самого горизонта. Эрнст снимал все это кинокамерой.

Сейчас встанут Иван Дмитриевич и Петя. Протирает глаза Эрнст. Ночью во время своего дежурства он напек коржей.

11 сентября. 10 часов. 9-го Иван Дмитриевич, Петя и я заканчивали кухню. Настлали переплет крыши, вморозив доски в ледяные стены, покрыли его парусиной, притянув ее края к вмороженным в стенки петлям. Сшили парусину крыши с палаткой и тамбуром. Кухня получилась замечательная, просторная, удобная. Вчера Иван Дмитриевич закончил внутреннее оборудование. В углу пристроил верстачок, разложил инструменты, наделал полок, крючков, развесил кастрюли. Ну, прямо красота.

Я весь день лепил стены будущей обсерватории и вывел стены наполовину. Товарищи утверждают, что получается хорошо.

Самолеты Шевелева прилетели вчера на остров Райнера. Сидят там. Купол Рудольфа был закрыт облаками. Со стороны Американского побережья в поисках Леваневского летает известный полярный исследователь Уилкинс. Он достигал 84°. Мы все этому радуемся.

Нашему восточному поисковому отряду не везет. Вчера сломался гидросамолет Зубкова — его раздавило льдом.

Прилетят ли к нам? Анютка пишет, что получила отпуск в университете, жалеет, что не послала посылки, ну куда уж, хорошо хотя бы письма получить.

Сыпет мелкий густой снег, слабый поземок. Серое небо. Сероватый снег. Чуть курятся торосы. В палатке горит лампа. Стало гораздо теплее — ночью +7°, это при крепком ветре. Погода напоминает момент высадки с самолета, только тогда было светлее. Приводим в порядок все осветительные средства. Пурга заровняла неровности льда. Нанесла сугробы около построек. С нетерпением ждем следующей ясной погоды, вероятно, слабый свет солнца уже позволит наблюдать звезды. Тогда можно будет делать астрономические определения точнее и быстрее.

14 сентября. 9.30. 11 и 12-го спешно заканчивал свой ледяной дом. 13-го с утра перенес приборы и начал наблюдения. Около 18 часов в лунке у Пети колебалась вода. Амплитуда от 2 до 5 сантиметров, период около 1 секунды. Побежал к теодолиту посмотреть уровни. Абсолютно неподвижны. Таким образом, это колеблется вода при относительно спокойном, неподвижном ледяном поле. А во время гравитационных наблюдений обнаружил, что маятники изменили колебания. Это свидетельствует о каком-то толчке ледяного поля.

В новой ледяной обсерватории работать хорошо, просторно, удобно сидеть. Донимала изморось на маятнике, приходилось долго ждать, чтобы успела высохнуть. Поэтому для второго интервала, который делаю сейчас, маятники подвесил еще вчера.

Вчера с 19 до 22-х выкручивали лебедку, глубина 3760 метров. Уже большое изменение глубины. Вчера Иван Дмитриевич наладил двухламповое сооружение. Вечером зажгли. Температура в палатке поднялась до +27°. Я чуть жив остался наверху, очень жарко и душно, в дальнейшем будем скромнее.

После гидрологических измерений пили чай в палатке при температуре +20.

Толчки льда наводят на мысль, что неплохо было бы иметь что-то вроде сейсмографа.

17 сентября. 13.80. Сейчас закончил большую серию измерений и готовлюсь отдыхать. 13, 14 и 15-го качал маятники. 16-го начал и сейчас кончил серию наблюдений за вариациями магнитного поля. 15-го сделал очередные магнитные измерения. Устал здорово.

15-го получил от Анютки «молнию». Перебралась. Очень рад за нее. Раздольно будет мальчишке лазать по просторной квартире.

Вчера ночью самолеты Шевелева пришли на Рудольф. Он рассказал нам о своих планах — рассчитывают сделать по крайней мере один полет. Вчера начала портиться погода. Сегодня пурга. Ночью на горизонте под сизыми облаками оставалась узенькая полоска чистого неба. Солнце, идущее чуть ниже горизонта, окрасило ее в багровый цвет.

18 сентября. 09 часов. Отоспался. Пурга стихает. Намело большие сугробы.

Отправил корреспонденцию в «Комсомольскую правду».

«Пурга стихает. Яркие краски непрерывной зари пробиваются сквозь серый снежный вихрь. Под нажимом крепкого ветра мчимся к юго-западу со скоростью 700 м/час. В последние дни ежедневно слушаем по телефону с Рудольфатов. Шевелева, рассказывающего о планах своей экспедиции по розыскам Леваневского. Слушали последние новости из Москвы. Вчера послушали присланные нам говорящие письма. Следующая ясная погода будет решающим этапом в розысках Леваневского с западной стороны. Последние затишья с успехом использовали для всех научных наблюдений. Сегодня кинооператор Роман Кармен, участвующий в экспедиции Шевелева, рассказывал нам о войне в Испании. Он недавно оттуда. На льдине постепенно вырастает целая улица ледяных домиков, куда мы перевели из растрепанных палаток обсерваторию, склады и все свои другие сооружения».

22 сентября. 08 часов. 19, 20-го на Рудольфе была хорошая погода, но отряд не мог вылететь, так как общая обстановка в океане плохая. 20-го Мазурук вылетал и, дойдя до 84°, встретил фронт. У нас 19 и 20-го была небольшая облачность, но с юга по ветру быстро надвигался туман. 20-го утром была красивая двойная заря. На северо-востоке у горизонта ярко-оранжевый диск солнца на желтом небе, а против него, на юго-западе, также низко блестящий серебристый диск полной луны. Небо около него мутно-багровое. Точно, как написал Лонгфелло в «Гайавате»:

Заходило в небе Солнце,

поджигая тучи в небе,

как вожди сжигают степи,

отступая пред врагами,

а Луна, ночное Солнце,

выходила из засады

и преследовать пустилась

по следам его кровавым

в ярком зареве пожара.

Вчера соорудил горизонтальный маятник, для фиксирования толчков льда. Надо пристроить к нему запись.

Очевидно, у Шевелева на снабжении наши концентраты. Вчера запрашивал, как их готовить. Ответили, чтоб добавил на бидон по три кило сухарей, четыре кило масла, один килограмм сахара, тогда получится шестьдесят хороших дневных порций на человека.

Сейчас сходил пристроил к сейсмометру примитивную запись, подложил закопченную бумажку.

Иван Дмитриевич через Эрнста просил разбудить себя в 9. Бужу. Начало десятого. «Ага. Как погода?» — «Пасмурно, слабый снег». — «Мороз?» — «Тринадцать градусов». — «Ага». Засыпает опять. Трудно вылезать из мешка. Погода — это к тому, что работать на улице нельзя, одежду вымочишь, сушить пока нам негде. Ну, следовательно, можно и поспать.

Ивану Дмитриевичу постоянно кажется, что он меньше других работает, и поэтому он как-то стесняется спать во время полагающегося ему отдыха. Работает же очень много, в особенности, когда нужно помочь в наблюдениях, что-нибудь исправить или наладить по хозяйству.

28 сентября. 09 часов. 22-го ходили с Петей к юго-западу. Вышли в 13 часов. Было облачно, но видимость в начале пути была приличная. Перейдя нашу трещину, пошли почти вдоль нее. Прошли около 15 километров. Пересекли четыре трещины. По трещинам везде валы торосов. Попадаются значительные нагромождения, до четырех метров высоты. В двух местах видели выдвинутые на поверхность глыбы льда толщиною до трех метров.

Здесь характер льда иной, нежели мы встретили на первом маршруте. Большие, сравнительно ровные, не считая старых пологих бугров поля и длинные трещины. По краям трещин большие валы, но беспорядка нет. Шли против ветра. Видимость была неважная, лыжи скользили скверно. Веселый проваливался в рыхлом снегу по брюхо. Каждый раз, когда мы останавливались для проверки курса, он поворачивался, готовясь бежать обратно. Потом с грустью поглядывал на нас — неужели еще дальше пойдут? Однако, когда мы шли дальше — бежал впереди. Пройдя 15 километров, остановились. Сняв лыжи, уселись на них, под защитой тороса. Отдыхали. Ели шоколад. В серовато-голубой мутной дали едва проступали гряды торосов. Отчетливо, как нарисованный тушью силуэт, выделялся черный пес.

23 и 24-го измерял вариации земного магнетизма, затем с 25-го начал гравитационные наблюдения. Вечером 25-го измерили глубину моря. Досталось тяжело, очень мешал быстрый дрейф, сильно отклоняющий трос. Отгоняли Ивана Дмитриевича от лебедки, он чувствовал себя неважно, что-то болело сердце. Глубина увеличилась — 4030 метров, а мы, по правде говоря, рассчитывали, что дно будет в этом направлении подниматься.

25-го с утра проглянуло солнце. Начал измерения магнитных вариаций. Унылое это дело. Сидишь перед приборами в ледяном доме, потихоньку мерзнешь, в перерывах с удовольствием бежишь домой греться. Но в общем-то устроился очень хорошо. Нажимом кнопки зажигаю лампочку у вариометров под чехлами. Записывать без света было бы неудобно — уже стемнело. Все-таки замечательно в ледяном домике, не то что в палатке. Приборы стоят непоколебимо, приморожены к фундаменту. Все магнитные вариометры работают хорошо, систематического смещения незаметно. Ветер теперь не страшен. Наблюдения кончил только в 13 часов 24-го.

28 сентября. 09 часов. Сегодня, как обычно, Кренкель, передавая дежурство, разбудил меня в 6 часов утра. «Ночью было минус двадцать шесть», — сообщает он, усаживаясь к передатчику. Наклонившись к ящику с метеоприборами, отсчитываю анероиды, быстро выхожу наружу. По пути в тамбуре залезаю в валенки. Метель глушит и без того слабый сумеречный свет. Дует свежий южный ветер. Однако нечего надеяться с его помощью продвинуться к северу. В последнее время южный дрейф все более устойчив и быстр.

Отметив показания приборов у будки и переменив ленту термографа, возвращаюсь в дом. Здесь непрерывно горящая керосиновая лампа поддерживает температуру около +10°. Пока Эрнст передает метеосводку, ставлю на кухне чайник я настраиваю гравитационный прибор в своей ледяной обсерватории. Завтракали против обыкновения втроем, Ширшов еще не ложился. Сегодня ночью он с Кренкелем брал пробу воды с большой глубины, торопясь приурочить эту работу к промеру глубины, который был сделан общими усилиями вчера вечером. На столе чай, сухари, масло, икра.

Сейчас по нашему распорядку утро, но все спят. Эрнст сменился с дежурства, Петя всю ночь работал у лебедки. Иван Дмитриевич лег вчера очень поздно. Вчера вечером удалось поймать низкое солнце и яркую луну в прорыве облаков. Как и следовало ожидать, широта уменьшилась. Уже 12 часов. Встал Иван Дмитриевич. Пора делать следующий срок. Написал корреспонденцию о нашей палатке:

«Крепкий юго-западный ветер пронесся тысячу километров над выпуклым гладким ледниковым панцирем Гренландии. Вздул снежные вихри в извилистых фиордах северного берега и сотню за сотней километров мчался над океанским льдом, пока добрался к нам. Он поднимает в воздух недавно выпавший рыхлый снег и гонит тучи снежной пыли над старыми бугристыми полями, над зеленым прозрачным льдом в извилистых разводьях, над высокими валами ледяных обломков, нагроможденных по краям полей. Перескочив через ближайший ледяной барьер, он треплет парусиновую крышу кухни и шелестит снегом по брезентовым бокам нашего дома. Ветер не может проникнуть внутрь, унести дорогостоящее тепло или насыпать тончайшую снежную пыль. Тонкий брезент надежно противостоит ему. И стремительный воздушный поток, свистя в оттяжках мачт, уносится дальше в океан.

Немало хлопот доставил Иван Дмитриевич заводу „Каучук“ заказом нашей жилой палатки. Кроили брезент, сшивали, примеряли хитро сконструированные оболочки на алюминиевый каркас. Требования были серьезные. Дом должен быть теплым, прочным, быстро собираться и разбираться и настолько легким, чтобы четверо человек могли его быстро перенести в собранном виде. Много раз переделывали палатку, пока Иван Дмитриевич не был удовлетворен. Последним добавлением были многочисленные карманы по внутренним стенкам, ибо всякий полярник знает, сколько всякой нужной мелочи образуется из ничего, и тамбур, где можно снять обувь. Дом вышел замечательный. Продолжавшиеся два месяца летние дожди не могли промочить наружной оболочки, пропитанной особой краской. Черный цвет ее заставлял солнце хорошо прогревать палатку. Сейчас морозы доходят до 26°, но внутри температура держится около +10° за счет одной керосиновой лампы. Тепловым изолятором служат два пуховых стеганых чехла, помещающихся между наружным брезентом и внутренним парусиновым чехлом. Все оболочки крепко зашнурованы, но достаточно нескольких взмахов ножа, чтобы их освободить. На полу поверх прорезиненной материи и фанеры лежат оленьи шкуры. Тепло и уютно. Почти все внутреннее пространство занято. В палатке размещаются четыре койки, радиостанция с аккумулятором, похожая на буфет гидрохимическая лаборатория, метеоприборы, с потолка свисает изобретенная Иваном Дмитриевичем двухместная лампа, дающая яркий свет и тепло. Ходить нельзя. Следует, осторожно изгибаясь, пролезть между препятствиями, раздвигая головой висящие для просушки чулки, рукавицы, рубашки и т. п. Это доставляет массу веселых моментов. Конечно, можно прожить и в ледяной хижине, и в простой палатке. Однако наш теплый уютный дом позволяет хорошо отдохнуть, сберечь силы для работы. Теснота и сидение на полу нас не смущают. Быть может, позже, на материке, будем по привычке садиться на пол, придя в гости.

С благодарностью вспоминаем всех товарищей, которые помогли нам устроить прекрасное жилье».

30 сентября. 23 часа. Сегодня начали жить по новому расписанию. Я ложусь в 0 часов после срока метеонаблюдений. Сижу со всеми, болтаю и буду спать до 08. Шестичасовой срок делает Кренкель и ложится. В 12 часов мне передавать метео в эфир. Сегодня передать-то передал, а принять не смог. А телеграмма была как раз мне, от Анютки. Около 15 Иван Дмитриевич позвал на улицу. «Смотрите, ребята, скорей! Как красиво». Ветер с утра прекратился. Снег умяло пургой, везде плотные заструги. Сероватый, без теней, снег, серое небо, на самом горизонте ползет ярко-оранжевый диск солнца, наполовину выступая над линией горизонта. На его фоне проступают зубцы торосов.

9 октября. 11 часов. Совершенно некогда было писать. Эта декада была какой-то несуразной. Во время промера оторвался конец троса с батометрами и щупом.

6 и 7-го делал магнитные и 8-го начал гравитационные измерения. Работу портили толчки льда. Пришлось прекратить. Обрабатывал. 7-го слышались шорохи, скрип торошения. Ночью показались большие полыньи на северо-востоке. Вечером мы с Петром и Иваном Дмитриевичем ходили туда и осмотрели их.

12 октября. 00 часов. Сегодня закончил гравитационные измерения. Начался сильный ветер, весь день крутился ветряк. В палатке тепло и уютно. Только что измерил высоты нескольких звезд в разрывах облаков. Вчера выступал Яша, да я понять, что на Рудольфе явное перенаселение. Составляют разные планы. Сегодня Коля Стромилов сообщил: «Записали в экипаж Алексеева, давайте поручения». Видимо, готовится к обратному пути. Сейчас громко гудит ветер. Темно. Пуржит.

13 октября. 00 часов. А сегодня тихо. Туман. Весь день вычисляю. Петя титрует. Иван Дмитриевич возится в кухне у своего верстака с очень трудной деталью — коробочкой от гидрологической вертушки, по существу, делает ее заново, а в ней масса мелких деталей. Требуется точная подгонка. Для этого использует какой-то случайно найденный стальной штифт. Мерзнет, заходит погреться.

— Я увезу этот штифтик, повешу его дома на стенке, напишу — самая необходимая вещь на Северном полюсе. Он стальной, может быть, еще и пригодится сделать какую-нибудь деталь. — И совсем о другом: — Ты, Петя, очень раскладываешься на своем столе, некуда лампу утром поставить.

— Да вот, коробки некуда девать с лекарствами и бинтами.

— А вот сюда убери бинты. Я освобожусь, сделаю полочку, будешь складывать книги и все, что тебе нужно. Хорошо, что хоть лампу есть куда ставить. Женя вот придумал вешать. Я послушался, а потом на карачках под ней лазали. Теперь хоть ходить можно.

— Да. Много мы сюда товару натащили. Все углы заняты.

— Ну, это еще ерунда, какая там теснота. Еще несколько полок можно распихать по углам. Сюда еще можно вселить женщину с ребенком, пианино поставить.

— Ну вот, биллиарда только не хватает.

— Вот интересно, Будапешт всегда одну и ту же музыку заводит. Прямо без настройки могу сказать, что он. Завывающая такая музыка.

Щелкает, свистит генерация. Какой-то новый голос пробивается в репродуктор. Иван Дмитриевич бросил дневник, что-то сумрачен.

— Что-то с животом у меня плохо.

— А что у тебя?

— А черт его знает что. Мутит что-то, я думаю соды принять. Теодорыч, достаточно? — Наливает в красную эмалированную кружку воды, взяв в рот щепотку соды, запивает ее водой.

Эрнст:

— Смотрите, к себе зазывает Рейкьявик. Поворачивайте, мол, братки, сюда. Всегда горячая колбаса. Звучно поет радио.

— Интересно, неужели Чан Кай-ши действительно ориентируется на Красную Армию?

Из репродуктора мерный фокстрот. Чуть слышно шипит лампа. Эрнст лениво крутит ручку приемника, переходя с одной радиостанции на другую.

— Однако, ребята, нужно спать…

15 октября. 00 часов. Вечер. Эрнст принимает.

— Петя, тебе телеграмма, — не отрываясь от приемника. Тот читает.

— Иван Дмитриевич, вот видишь, я говорил, наши бабки писать не умеют.

— Да, а вот Эрнстову половину надо премировать, хорошо пишет. Понимает, что интересуют всякие домашние мелочи.

— Ну вот, еще держи: из Москвы — Папанину, Кренкелю… Из «Правды»: «12-го обнародовано Постановление о дне выборов. Ждем ваших откликов».

— Что же, редактор «Правды» не получил, что ли, нашей телеграммы?

— Из Москвы от Ширшовой: «Милый Петруша!..» — это от матери. А вот, смотрите, Первый кинотеатр приглашает нас в гости, когда приедем.

Иван Дмитриевич сегодня немножко скис. Простыл на кухне, изготовляя деталь вертушки. Перед обедом залез в мешок, смерил температуру. Повышенная. Болит горло. Застудил, видимо, голову. Сейчас он в мешке. Петя положил ему на голову пузырь с горячей водой.

— Это у меня первое средство. Как простыл на охоте, дома сейчас же Володя льет на голову воду, чтобы едва терпел.

— Послушайте-ка, нехристи, богослужение. Медленные звуки органа из репродуктора.

— Нет, скучная. Давай что-нибудь повеселее.

— А это что? Неужели финны нашу песню поют? Смотри. Действительно, знакомый мотив «Родины» из «Цирка».

— Нет, ребята, это Париж.

— Да, тоже, значит, отмечают двадцатилетие Советской власти. Неплохо.

Иван Дмитриевич вылезает из мешка.

— Дмитрич, зря ты выходишь сейчас. Сидел бы в мешке сегодня.

— Да ничего. Пока не кончу эту проклятую коробку, все равно не успокоюсь.

Сегодня мы с Петей ходили к северо-востоку. Теплые испарения клубились над горизонтом, указывали на открытую воду. Отряхнув, выколотив заиндевевшие лыжи, пошли. Сначала лыжи скользили плохо по сухому промерзшему плотному снегу. Потом разошлись, обтерлись. Медленно, медленно тускнела заря. Тусклый красный свет от горизонта выше переходил в желтый, зеленоватый и в густо-синий. Все остальное небо темно-синее. Проступают звезды. Четким причудливым силуэтом выделяются на оранжевом фоне зари плоские полоски облаков у самого горизонта.

Мы движемся к темному дыму. Веселый прыгает, крутится, убегает вперед. Вот и подошли к трещине. Поля расходятся. Разорван молодой лед. Узкая полоска воды в этом разрыве курится. Зеленое небо отсвечивает в воде. Слабые темные дымы, чуть отклоняемые ветром, поднимаются к небу. На серо-голубоватом снегу плавные тени от обдутых ветром гладких ропаков.

16 октября. 22 часа. Вчера и сегодня строил снежный дом для магнитного теодолита. Вчера было хорошо. Ветер не больше 5 метров. Ночью Петя брал станцию на глубину до 1000 метров. Говорит, увеличился верхний слой холодной воды. Объясняет это тем, что мы попали в такой район, где летом были большие разводья. Лед сильно таял, вода охлаждалась. Сегодня с утра — пурга с северо-востока. Ветер 10–12 метров. Сильная метель. Я строю, несмотря на пургу.

Вчера утром, собственно, пошел взглянуть — примериться строить дом: каков снег и прочее. Пошел, попробовал лопатой снег — хороший плотный снег, да и начал. Сначала пренебрег эскимосскими приемами, клал куски рядами, затем исправил, стал укладывать винтом, как полагается делать эскимосское иглу. После второго оборота дело пошло трудно. Куски валились, увлекали соседние, а ветер тем временем усиливался, начало мести. Косматые облака шли по небу. Сегодня пурга сильнее. Свистит, воет ветер, треплет парусину на входе в нашу палатку. Утром долепил свое «иглу». Вылил пару ведер воды наверх. Воду брал в гидрологической лунке у Петра. Он накануне ее прочистил. После обеда прогрел домик паяльной лампой изнутри. Поставил треногу, приморозил теодолит. Все получилось хорошо. Перед обедом помогал Эрнсту ремонтировать антенну. Она оборвалась как раз во время связи в 12 часов. Пришлось снимать мачту у основания, она глубоко и прочно вошла в лед.

В радиогазете сообщают о положении кораблей на Северном морском пути. Положение скверное. Несколько пароходов и все ледоколы замерзли в море Лаптевых. «Красин» с трудом пробирается туда с востока, везет им уголь.

Хорошо все-таки у нас по вечерам. Сидим все вместе, отдыхаем, болтаем. Петя и я сейчас пишем. Иван Дмитриевич тоже пишет. Поскрипывает стол с Петиным оборудованием, звенят пузырьки. Ряды одинаковых пузырьков с пробами воды на столе.

20 октября. 12 часов. 17-го утром хотел наладить магнитные измерения в новом доме, но с горем обнаружил, что за ночь ветром совершенно разъело заднюю наветренную стенку моей хижины. Она едва держалась на передней стенке и оставшихся столбиках. Пурга дула с полным напором. Ругаясь засыпал дыру, навалил большую кучу снега с той стороны. Пришлось отложить измерения вариаций. Вся эта возня на сильном ветру заняла много времени.

18-го начал и 19-го кончил очередную утомительную серию измерений магнитных вариаций. Начал поздно, в 14 часов, пришлось долго налаживать магнитный теодолит. Приводил в порядок его освещение — там оборвался какой-то паршивый проводишко. Долго ковырялся с ним, сдирая изоляцию зубами. Наконец все наладил, начал отсчитывать. Метель стихла. Ночью почти ясное небо. Ярко светит полная луна. В одном из перерывов взял звезды — отсчеты принимал в палатке по телефону Иван Дмитриевич. Он поздно засиделся над статьей для Литературного агентства.

Магнитные вариации шли странно — плавно и в одну сторону. Вертикальная составляющая часто колебалась. Возможно, что некоторые колебания объясняются толчками льда, обычно появляющимися в такое спокойное время после сильного ветра.

20 октября. 18 часов. Сейчас сделали гидрологическую станцию. Подняли гидрологические приборы с большой глубины. Боялись, что они оторвутся, — начал усиливаться северо-западный ветер и трос поджимало к краю лунки. Однако успели вытащить приборы до того, как трос заклинило. Глубина оказалась 3680 метров. Грунта сейчас не было. Щуп для грунта утонул в прошлый раз.

23 октября. 16 часов. Тихо. Утром работали на улице. Откопали палатку. Иван Дмитриевич заново укладывал склады. Пришло много запросов из газет на материал в праздничные номера. Сейчас сидим дома. Петя рассказывает о всей цепочке жизни в океане.

— Одноклеточные водоросли размножаются летом. Зимой клеточкам не хватает света, они превращаются в споры и так перезимовывают.

— А не поднимаются они ко льду? Там бурый налет.

— Нет. Они плавают во всей массе воды. На литр приходится одна-две штуки. А летом лед делается тоньше, свету больше. Клеточки начинают быстро размножаться. Один месяц интенсивно живет фитопланктон. Он является базой всей прочей жизни. Им питаются мелкие рачки, рачками рыба, рыбой тюлени и так далее.

Ивану Дмитриевичу неохота идти на кухню. Сидит и рассказывает, как жена будет пороть его по приезде, почему он плохо пишет, как Веселый прыгает, как будем в праздничные номера газет писать.

— Я представляю, как мы приедем, ребята. Корреспонденты будут прямо ловить, хоть ставь четверть водки на стол, закуску. Ну, братки, подходи! Дерни, закуси. Как поживаешь? Хорошо. Ну, дуй дальше. Давай следующего. Сколько времени? Половина четвертого? Ну, в четыре начну примуса чинить — горелки прожгу, прочищу и заверну. Гудеть будут.

У меня сейчас отказал третий интервал гравитационных наблюдений. Почему-то не качался как следует один маятник. Вероятно, залезла какая-нибудь волосинка. Перевесил его, теперь качается как следует. Пришлось отложить на завтра всю серию наблюдений.

А сейчас нужно писать в «Комсомолку».

«Пришла ночь. Сутки за сутками ходит по небу круглая яркая луна. Вытянулись плотные матово-белые заструги.

Когда отходят друг от друга большие ледяные поля, разрывается молодой лед в трещинах и от черной блестящей воды медленно поднимаются темные дымы испарений. Стоит отойти на километр — и уже не видно лагеря. Ветряк, торчащие дыбом нарты, шесты и темное пятно палатки пропадают в неверном свете луны среди резких теней от сугробов. Только тонкие мачты проступают на зеленоватом небе над зубчатой грядой торосов. Ветер стих. Изредка от мороза гулко треснет старое ледяное поле или звонко захрустит ломающийся молодой лед в трещинах.

Чуть шелестят тонкие кристаллы инея, осыпаясь с мохнатых гроздей, осевших на проводах. Не верится, что в этой глубокой тишине, в изумительном спокойствии вся окружающая белая равнина быстро движется к югу в громадном потоке полярного льда.

Ярким желтым пятном светится круглое окно обледеневшей палатки. Громкий смех рвет окружающее безмолвие. От 10 до 12 вечера у нас время споров, анекдотов, веселое время ужина. Когда все в сборе, работа окончена — приятно посидеть у горячего чайника при ярких лампах.

Заканчиваю вычисление координат.

— По такому ветру, ребята, мы должны потерять восемь миль широты, — не дождавшись конца вычислений, заявляет Иван Дмитриевич.

— Стой! — кричит Эрнст. — Чем ручаешься за свои координаты? Ставь плитку шоколада.

Валютная единица шлепается на бланк карты.

— 84°36, широты и 3°30′ восточной долготы, — говорю.

— Как раз восемь миль и отъехали.

— Восемь миль, да не туда, — пропал твой шоколад, Дмитрич.

Новый адрес включен в сводку и послан в Москву. Завтра он вернется к нам в ночном выпуске „Последних известий“. Мы регулярно слушаем этот выпуск. Слышим горячие речи на предвыборных собраниях, взволнованные голоса, говорящие о Родине, о великом подъеме всего советского народа.

Мы переносимся мысленно в залы собраний, вместе с ними выдвигаем в Верховный Совет лучших людей страны. Тысячи километров льда, моря и тундры протянулись между нами и родной страной. Но отсюда мы приветствуем вас, ровесники Октября, вас, чья молодость совпала с молодостью и бурным развитием освобожденного народа.

Мы счастливы тем, что в торжественный момент праздника будем нести свою вахту в ледяной пустыне полярного океана. Ослепительными ракетами отгоним холодную темноту арктической ночи. Красное полотнище развернется на тонкой мачте, и дружный залп разорвет вековую тишину. Нас четверо на тысячи километров льда, моря и ночи. Но мы не чувствуем себя одинокими, ибо живем вместе с Великим Советским Народом, ибо всегда чувствуем теплую заботу и внимание партии, заботу всех советских людей.

В тот час, когда поднимутся в воздух вражеские эскадрильи, когда подползут к нашим границам фашистские банды, мы, как и все советские граждане, будем так же крепко и уверенно работать на том посту, который доверит нам страна».

25 октября. 18 часов. Теперь нужно еще написать популярную статью о наблюдениях земного магнетизма. Ее давно у меня просят.

«Арктика — сквернее место для магнитного компаса. Здесь слабее всего та сила, которая заставляет ориентироваться в определенном направлении магнитную стрелку и тем самым дает возможность правильно держать курс штурману морского или воздушного корабля. Да и сама ориентировка магнитной стрелки почти неизвестна. Никто не измерял до сих пор склонение в центральной части Ледовитого океана. То есть тот угол, на который отклоняется магнитная стрелка от направления истинного меридиана. Склонение же здесь меняется очень резко. Здесь, вблизи географического и магнитного полюсов, особенно сильно чувствуется разница в направлении географических и магнитных меридианов. Поэтому штурманы воздушных кораблей, пересекающих Арктику, должны обращаться к более сложным приемам ориентировки, таким, как гироскопические и радиоуказатели курса.

Магнитные карты Арктики составлялись на основании различных предположений о том или ином распределении магнитной силы по земной поверхности. Те экспедиции, которые добирались до Северного полюса, не делали магнитных определений.

Наша экспедиция регулярно через каждые 30–40 миль измеряет все элементы магнитной силы. Ее ориентировку в горизонтальной и вертикальной плоскости, углы склонения и наклонения, величину ее горизонтальной составляющей, той самой, которая заставляет работать стрелку компаса.

Эти измерения послужат началом для составления надежной магнитной карты Полярного бассейна.

При магнитных измерениях в Арктике приходится сталкиваться с сильным влиянием магнитных возмущений. На всей Земле магнитное поле не остается неизменным: оно непрерывно колеблется — отчасти правильно, периодически повторяя свои значения, иногда же испытывая резкие отклонения, называемые магнитными бурями.

Почти все эти колебания обязаны действию некоторых солнечных излучений на верхние слои земной атмосферы. Внедряющиеся в атмосферу потоки солнечных излучений вызывают там электрические токи, в результате которых колеблется магнитное поле Земли. Большая часть этих солнечных агентов, будучи электрически заряженными, отклоняются магнитным полем земного шара и затягиваются им в районы магнитных полюсов.

Поэтому в полярных областях магнитное поле никогда не бывает спокойным.

Склонение, например, может часто отклоняться от своей средней величины на 5-10°, что имеет серьезное значение для сохранения точности полетов.

Таким образом, при составлении магнитной карты нужно отделить случайные колебания значений магнитных элементов от их среднего состояния. Для этого делают измерения долго, например в течение суток, с помощью специальных приборов, как это делается на магнитных обсерваториях.

За сутки различные колебания скомпенсируют друг друга и получится величина, более правильно отражающая действительное распределение магнитного поля. Сопоставив колебания магнитного поля, происходящие у нас, с теми, которые одновременно записываются магнитными обсерваториями, расположенными по окраине Полярного бассейна, можно будет в дальнейшем с большей уверенностью пользоваться магнитными картами Арктики.

Сделанные нами измерения показывают, что магнитное поле не имеет здесь местных аномалий, то есть резко выраженных неравномерностей, распределенных в небольшом районе. При нашем движении к югу величины магнитных элементов меняются постепенно, плавно. Склонение вблизи полюса было 40° к западу относительно Гринвичского меридиана.

Теперь оно постепенно изменилось до 25–26°. Горизонтальная составляющая выросла от 3000 до 5000 гамм. Наклонение уменьшилось от 86,5 до 84°. Плавное и ровное движение нашей льдины от полюса до границ Северного Ледовитого океана дает редкую возможность производить точные магнитные измерения, первые на громадном необследованном пространстве».

…Вечер заканчивается. Солнце глубже погрузилось за горизонт. Наступила ночь. Заметно изменился и генеральный курс нашей льдины. В Центральной Арктике она шла в юго-восточном направлении и, теряя широту, к сентябрю вышла на меридиан Гринвича. Весь сентябрь и октябрь дрейф, все ускоряясь, увлекал нас на юг, в сторону Атлантического океана, лишь недалеко уходя по временам к востоку или западу от этого меридиана.

С первых чисел ноября мы пошли на юго-юго-запад, прямо на мыс Северо-Восточный Гренландии.

Мыс Северо-Восточный

Нас очень интересовал этот мыс. Мы представляли себе круто обрывающиеся с высоты нескольких сот метров в море черные скалы и над ними — постепенно поднимающийся купол мощного, трехкилометровой толщины, ледникового щита Гренландии. Мы понимали, что в ближайшие один-два месяца станет ясным дальнейшее направление дрейфа.

Может быть, наш путь пойдет вправо — вдоль северных берегов Гренландии, может быть, отклоняясь влево, опять примет прежнее направление — в Атлантический океан. А возможно, наше поле попадет именно в ту струю ледяного потока, которая упрется прямо в берег и, нагромождая валы торосов, застрянет, примкнув к береговому припаю. Все это произойдет ночью.

А сейчас на нашем участке советской территории шли такие же предпраздничные хлопоты, как и по всей стране.

4 ноября. 22 часа. Ну вот, праздничные телеграммы отправлены. Можно жить спокойно. Дмитричу идут телеграммы из Петрозаводска, где его выдвинули кандидатом в депутаты в Совет Национальностей, а какое-то местечко Всековичи в Белоруссии выдвинуло его кандидатом в Совет Союза. Он это сильно, по-хорошему переживает. Вчера отправил ответную телеграмму в Петрозаводск.

На днях я умудрился заболеть. 1-го сидел дома. Покалывало в левом боку. Петя ставил мне на бок банки, которые держались плохо на моем худом туловище. При всеобщей заинтересованности и добрых советах — «Мешок побереги, не сожги». «Кожа-то зарастет, а мешок где возьмешь?» — Петя совал в банку клок горящей ваты и, обжигая мне шкуру, лепил склянки одну за другой.

Эрнст сейчас «цмыкает». Зацепил какого-то аляскинца из Гудсонбея, тот поздравляет с наступающим праздником. Какой сознательный американец!

Иван Дмитриевич трудится над очередным ответом коллективу петрозаводских печатников. Петя спит. У него неудача, стал спускать груз для промера, но начавшийся около 14 часов сильный дрейф зажал трос, все затормозилось.

7 ноября. 17 часов. Вчера стихла пурга. К ночи небо открылось. Взял звезды. Оказывается, дувший три дня восточный ветер толкнул нас немного к северу. Прошли 15 миль на северо-запад и оказались на 84°03′ и 0°49′. Это было нам подарком к празднику.

9 ноября. 14 часов. 7-го штиль. В полнейшей тишине ночи вышли со знаменами к торосам. Иван Дмитриевич вскарабкался на торос и произнес небольшую речь. Потом зажгли ракету. Она свалилась в снег, и ярко из-под снега загудело мощное яркое пламя. Сделали несколько снимков. Слушали передачу с Красной площади.

Вечером делали очередной промер. Для этого Пете надо было высвободить вмерзший в лед тросик. Мы с ним занимались этим днем. Трудная у него работа. Вымазана машинным маслом лебедка, коптит «летучая мышь», тросик врезался где-то внизу в стенку длинного колодца проруби. Четырехметровой обледеневшей алюминиевой трубкой Петя шарит в лунке, тыкает в лед, схвативший тросик, со стен палатки сыпется за шиворот иней.

— Нет, ничего не выходит. Придется снаружи пробивать. Часть лунки находится снаружи палатки.

— Так давай.

Я вылезаю из палатки и обхожу ее. Высокий сугроб надуло сзади. Начинаю копать.

— Женя, ты, кажется, не там роешь, не надо так широко. Погоди. Я покажу.

Петя вылезает. Поочередно разбиваем пешней плотно смерзшийся снег со льдом и отшвыриваем его лопатой. Из палатки сквозь дыру освещает нашу работу фонарь. Добрались до воды и высвободили трос. Оставляю Петю, и ухожу делать метеонаблюдения.

В этот срок Эрнст спит, и мне нужно вести связь. Написал телеграмму Анютке. Прошу отодвинуться Ивана Дмитриевича и включаю приемник. Громко орут многочисленные в этом диапазоне станции. Рудольф, как часто бывает, запаздывает. Начинаю нервничать. Наконец он вылез. Позывные дает медленно — это для меня. Как водится, первых его слов не понял. Даю метео, затем телеграмму. Пару слов приходится повторить. Обмениваемся приветствиями и расходимся.

— Ну, как? — спрашивает Иван Дмитриевич. — Ничего. Все в порядке.

— Ну, молодец.

Вечером делаем промер. Глубина оказалась 2380 метров, а всего лишь в 15 милях к северо-востоку была 3200. Выкрутили с этой глубины очень быстро. В 03 часа попили чай и залегли, а Петя продолжал гидрологическую станцию. Он работает до сих пор. Я отдыхаю. Дрейф на север дал мне запас времени, поэтому буду писать сейчас в «Комсомолку» отчет о празднике.

«6-го гудели примуса на кухне. Иван Дмитриевич и Эрнст трудились над праздничным обедом. Оладьи, ликер из коньяка дополнили борщ и молочную рисовую кашу. Готовилась вода для мытья. Вечером клубы пара наполнили палатку. Друг за другом мы подставляли обритые лица, подстриженные головы под восхитительную горячую струю воды. Вы, которые моетесь каждый день, не можете оценить блаженства мытья.

Утром 7-го начали слушать передачу с Красной площади. Спокойная уверенная речь Ворошилова наполнила гордостью за нашу могучую Родину. С волнением услышали его упоминание о нашей работе. Прошел военный парад. Микрофон включается то в одном, то в другом пункте страны, показывая великий подъем всего советского народа. Мы здесь, в ледяной пустыне, слышали, как шли колонны демонстрантов, как гремели приветствия правительству и партии. В едином порыве шла, пела, ликовала вся страна.

Мы тоже вышли под звездное небо. Накануне стихла пурга, и чуть заметный ветерок шевелил красный шелк флагов. Иван Дмитриевич с тороса сказал краткую речь. Мы стояли заиндевелые. Троекратный винтовочный залп приветствовал великую годовщину. Ослепительно затрещала магниевая ракета. Сверкали белые грани торосов. Сгустившаяся темнота отступила на сотню метров.

Вернулись в палатку. Приемник доносил песни демонстрантов, раздававшиеся по всей стране. Вечером Иван Дмитриевич поделился с нами своими воспоминаниями о трудных днях гражданской войны.

8-го рудольфовцы устроили для нас передачу телефоком. С удовольствием мы слушали наших товарищей, делились с ними планами на будущее. Вечером сделали очередной промер глубины. Работа пошла нормальным порядком».

10 ноября. 22 часа. Длится пурга. Сейчас пробовал взять звезды. Не вышло. Что-то не ладилось с микрофоном, пока наладил, облака вновь закрыли небо. Это нехорошо. Завтра надо начинать магнитные наблюдения, а координат нет. Когда крутится ветряк, ярко горит его лампочка, освещая палатку и все пространство около нее. У палатки намело большой сугроб. Седые вихри снега несутся мимо нее. Из стороны в сторону поворачивается длинный хвост ветряка. Шлепают провода по крыше.

Сегодня после обеда Эрнст опять ловил радиолюбителей, поймал пару шведов. Не так давно ему удалось связаться с Новой Зеландией.

— Кач, кач, — смеется Иван Дмитриевич.

Кач, кач — это призывный крик селезня, летящего на приманку — подсадную утку. Так и Эрнст вылавливает радиолюбителей. Сейчас он спит. Мы сидим за дневниками. Болтаем. Несколько разленились. Лампы горят хорошо. В палатке тепло. Ветер всегда обеспечивает вентиляцию. Когда ветра нет, лампам не хватает кислорода. Они светят маленьким красным огоньком и не греют. Мы не замечаем недостатка кислорода, привыкли.

Петя мурлычет на кухне, разогревая чайник.

18 ноября. 22 часа. Закончил сегодня гравитационные наблюдения. Вчера началась было пурга, но быстро стихла. Газеты просят написать об Иване Дмитриевиче, в связи с выборами его в Верховный Совет. Пишу.

«Наш кандидат

Он не идет по нашему избирательному округу, Иван Дмитриевич Папанин. Рабочие Петрозаводска выдвинули его своим депутатом. Но мы отсюда, от берегов Гренландии, хотим сказать вам о нем несколько слов.

Целый год мы тщательно готовились к работе, которая сейчас стала такой известной. Нам не с кого было брать пример. Нужно было придумать и сделать все наше хозяйство — от примусных иголок до точнейших приборов — так, чтобы на месте не пришлось горько раскаиваться.

Папанин недолго перелистывал труды полярных исследователей. По-новому, смело он конструировал сложное снаряжение экспедиции. С неисчерпаемой энергией он изобретал и претворял в жизнь тысячи больших и малых дел, от которых зависел успех нашего предприятия. Он умел заставить громадный завод сделать и переделать десять раз одну пару калош, сделать так, чтобы они стали совершенными.

Теперь мы чувствуем результат этой кипучей деятельности. На полюсе созданы условия для работы, о которых не могли и мечтать прежние исследователи. Здесь мы близко узнали этого человека. Вечерами в непогоду, когда громко гудят оттяжки мачт и снежные вихри шелестят по бокам палатки, мы часто слушаем его рассказы.

В дни, когда зашаталась Российская империя, когда началась гражданская война, Папанин сражался в первых отрядах Красной Гвардии. Преданный революции, находчивый и изобретательный, он сделался талантливым командиром Красной Армии.

В тяжелое лето 1919 года, когда красные войска отступают с Украины, командование 12-й Армии поручает Папанину наладить искалеченные, разбитые бронепоезда. Удерживая отступающие отряды, Папанин организует на заброшенной станции целый завод, и скоро катятся на фронт стальные составы.

Когда последняя ставка белогвардейщины, Крым, ощетинилась казалось бы неприступными укреплениями, командование Южного фронта посылает Папанина организовать партизанское движение в тылу у Врангеля. На маленьком катере, с горсточкой бойцов, он высаживается на скалы крымского берега. Через месяц отряды партизан начинают крепко беспокоить войска барона.

С непередаваемым комизмом рассказывает Иван Дмитриевич о своих опасных приключениях в Турции на пути из врангелевского тыла в Советскую Россию.

Окончилась гражданская война. Папанин строит в глухих лесах Алдана мощную радиостанцию. Одно за другим выполняет он задания партии на Земле Франца-Иосифа, в тундре Таймыра и, наконец, здесь на льду.

Мы гордимся тем, что наш Иван Дмитриевич выставлен вами кандидатом в Верховный Совет. Мы уверены в том, что он с честью оправдает ваше доверие, так же как исполнял до сих пор все, что поручала ему Партия.

Горячий привет избирателям».

19 ноября. 20 часов. В последние дни много беспокойства доставило гидрологическое хозяйство. 13-го числа Петя начал делать гидрологическую станцию до глубины 1000 метров. Сделал. После этого стал опускать груз для измерения глубины. Понемногу усиливался ветер, и дрейф ускорялся. Прошлая глубина была всего 2400 метров, поэтому Петя пустил лебедку медленным ходом, каждую минуту рассчитывая встретить дно. Оттянутый дрейфом трос терся о стенку трехметрового колодца, ставшего теперь очень узким. Несколько раз застревал. В промежутках между своими наблюдениями я заглядывал к Пете в палатку. При тусклом свете коптящей «летучей мыши», согнувшись у отверстия, Петя мерз, следя за медленно идущим вниз тросом. Неторопливо взмахивая ручками, крутился барабан лебедки. Иван Дмитриевич и Эрнст ждали, когда можно будет приступить к подъему.

Ждали долго — с вечера 13 ноября до утра 14 ноября. Тросик постоянно застревал — ни вперед, ни назад. К 12 часам Петя, отчаявшись, остановил спуск, вытравив 3200 метров. Глубина здесь, очевидно, больше. Иван Дмитриевич и Эрнст пошли отдыхать. Я продолжал наблюдения. В 15 часов пошли выручать Петю, который совершенно измучился, перемазался в масле и саже, имел совсем жалкий вид. Начали поднимать приборы, и к 19 часам осталось 550 метров. Тут очередной сросток троса окончательно застрял — вмерз в лед. Приборы так и не подняли.

16-го окончательно решили ликвидировать старую, измучившую всех, лунку. Начали делать новую. Наметили прорубить широкое отверстие — 2×3 метра. Тогда и при трехметровой толщине льда будет достаточно места для уклоняющегося при дрейфе троса. Мы долбили дыру в две смены, Петя и Иван Дмитриевич утром, мы с Эрнстом с обеда. Погода была отличной — ясно, тихо, ярко светила полная луна 16-го к вечеру ушли в лед на глубину полутора метров, а 17 утром в шахте показалась вода. Конечно, это не означало, что мы прорубили лед насквозь, просто попали на какую-то трещину. Вся работа пошла впустую. Тогда Петя с Иваном Дмитриевичем отправились осмотреть разводья между нашим и ближайшим полем. Иван Дмитриевич решил перевести все гидрологическое хозяйство на границу поля и поставить его у берега на разводье, где лед около 40 сантиметров толщиной. Конечно, есть некоторый риск — до лебедки будет с полкилометра.

18-го сняли гидрологическую палатку и вытащили лебедку, а сегодня перетащили все на новое место. Сейчас Иван Дмитриевич зашивает порванную палатку. Петя спит — ночью ему начинать тысячеметровую станцию. Туман расходится, появляются звезды. Нужно провести измерения, да некому записывать. Подожду, когда встанет Иван Дмитриевич.

21 ноября. 14 часов. Сегодня утром Петя кончил станцию. Вчера вечером выкручивали приборы, добывая пробы ила с глубины, втроем — Петя, Эрнст и я. Иван Дмитриевич сидел дома. Он жаловался на горло. По-видимому, простудился. Замечательный был вечер. Яркая луна заливала зеленоватым светом недвижные поля. Воздух был совершенно спокоен. Мороз 35° совсем не чувствуется.

Вытащили быстро — 3400 метров за два часа. Когда окончили, мы с Эрнстом залезли на торос — оглядеться. Петя возился с батометром. Яркое пламя поднималось у нашей палатки — испуганные, мы быстро пошли к лагерю. Подходя, заметили черную фигурку, бегающую на фоне пламени. Неужели пожар? Только что, сидя на нартах, мы с Эрнстом размышляли о том, как, в сущности, спокойно здесь жить. Теперь в голове бежали аварийные мысли. Подойдя, успокоились — пламя гасло и все имело нормальный вид. Неугомонный И. Д. выспался за день, вылез из мешка и стал пробовать что-то варить с помощью паяльной лампы — чтобы было скорее. Она-то и дала такое яркое пламя. Из кухни выходило облако пара. Оказалось, варил молочную кашу. Прослушали известия. Я быстро сделал метеонаблюдения и полез в мешок.

Ночью сквозь сон слышал — Петя ушел опускать батометры для измерений на двадцатипятиметровой глубине. Эрнст прилег, попросил И. Д. разбудить его, чтобы пойти помочь Пете. И. Д. не разбудил Эрнста, а сам побежал к Пете — это в отместку за аналогичный обман со стороны Эрнста. Пришел, отдуваясь, около четырех часов — только тогда толкнул Эрнста. Тот ворчал. К девяти Петя окончил. Сейчас только я бодрствую. Перед очередными наблюдениями ходил прогуляться. Погода начала портиться. Подул западный ветер. Барометр бежит вниз.

Ходил на восток, вдоль трещины. Рядом бежал Веселый. Невероятно живой пес — вечно прыгает, кувыркается, играет. Он отрастил хорошую шубу и наел изрядный слой жира, поэтому плюет на мороз и перестал проситься на кухню. Когда возвращались назад, ветер сильно жег лицо. Примерно в полукилометре от дома наткнулся на лист фанеры — тот, что месяц назад унесло со склада, где запасное имущество радиостанции. Притащил его. Потребую с Эрнста премию.

Сегодня у нас праздник — полгода на льду. Нам дают концерт — будем слушать в 20 часов. На концерт отвели час. Приветствий много…

Хорошая телеграмма от «Комсомольской правды». Несколько подзуживают меня очерком Эрнста — действительно, очень хорошо у него получилось в прошлый раз. Должны выступать жены. Сможет ли выступать Анютка? Неужели не свяжутся с Ленинградом? Скоро узнаем.

В палатке холодно. Пишу и мерзну — минус три. Понемногу крепчает ветер. Пускал ветряк — крутился, но не хватало силы, чтобы заряжать аккумуляторы. Остановил. Легкие облака кое-где по небу. Луна убывает. Если погода сегодня не испортится, надо будет завтра или послезавтра начать магнитные наблюдения.

Что-то почувствовал тоску по дому — хочется увидеть Анютку, малыша. Такая тоска выступает на сцену, когда холодно и неуютно.

Завидую Пете — он окончил свою тяжелую работу и сейчас отсыпается, а у меня она впереди — поэтому, наверное, и настроение недостаточно веселое.

Спят орлы боевые — Петя во сне по обыкновению энергично крутится.

На острове Рудольфа все в сборе[7]. Третьего дня прилетел Чухновский. Прилетели с места вынужденной посадки самолеты отряда Бабушкина. Поиски Леваневского продолжаются.

Удивительное дело, сидишь на Северном полюсе и чувствуешь себя дураком: все время кажется — что-то недоделал, что-то не использовал. Надо и наблюдения текущие делать, и как-то подниматься над мелочами, и схватывать основную суть нашей жизни, чтобы уметь ее оценить и передать другим. Это у меня пока не выходит…

«Комсомольская правда» просит дать отчет о сегодняшнем дне — ветер, кажется, позволит это сделать. Я хотел, признаться, дать хороший очерк, но что-то не выходит. Нет «наития» сегодня.

Опять пустил ветряк, но крутится он впустую — тока пока не дает. А впрочем, может быть, контактное кольцо на дикамомашине засорилось.

Заиндевела наша палатка. Потихоньку, незаметно увеличиваясь, вырос слой инея на стенках. Теперь они покрыты сплошной толстой белой корой. Если потеплеет — все это потечет.

Много у меня дела, а работать неохота — распустился. Часто думаю — как Анютка живет, как мальчишка растет. Вот не учится она. Да и какая у нее может быть возможность сейчас учиться — тут малыш, новая и первая в нашей жизни квартира. Дел полно…

22 ноября. 12 часов. Вот и прошел полугодовой юбилей — много приветствий.

Исключительно хорошо устроила для нас передачу редакция «Последних известий». К 20 часам мы пообедали, сидели, разговаривали. Объявили, что передача посвящается Ивану Дмитриевичу, которого выдвинули кандидатом в депутаты Верховного Совета. Начал говорить Вс. Вишневский — он читал свой прекрасный биографический очерк об И. Д. Затем дали Петрозаводск — выступали доверенные лица участков, выдвинувших И. Д., зачитали ответ И. Д. избирателям. Пустили жен. Хорошо говорила Галина Кирилловна. Уделила внимание избирательной агитации, в общем, держалась хорошо. Говорила Клепа — младшая сестра Галины Кирилловны, которая у Папаниных считается дочкой. Как всегда, обстоятельно и хорошо рассказала о своей жизни Наталия Петровна[8]. Исключительно спокойно говорила Надежда Дмитриевна[9]. И, наконец, мне радость. Микрофон переключился на Ленинград — слышна милая моя Анютка. Нервничала, бедная, говорила, в общем, хорошо, но мало, голос дрожал.

Начался концерт — московский радиокомитет исполнил все песни о полюсе, затем опять включили Ленинград, выступает Утесов, теплое выступление, прекрасный концерт. Наконец опять Москва. «Мы с большим удовольствием проводили эту передачу, до свидания, дорогие», — заканчивает дикторша. Мы все глубоко взволнованы.

Эрнст уже передал ответную телеграмму. Мы несколько минут делимся своими переживаниями, потом мы с Эрнстом направились варить на кухню, он — особый кофейный ликер, я — чай.

Подходят «Последние известия» — там, между прочим, подробнее рассказано о нашей передаче. Телеграмму уже получили, зачитали.

Выкрутили на «солдат-моторе» (ветра настоящего все еще нет, и аккумуляторы разряжены) телеграммы женам и Утесову. Пили чай, пили ликер, разговаривали по-хорошему о наших делах и залегли спать.

Проспали в мешках до 12. Утром Эрнст написал в «Правду» очерк об И. Д. — хорошо получилось. Но, пожалуй, я дал в «Комсомолку» тоже неплохой. В 14 начали выступать товарищи с острова Рудольфа — Яша[10] и другие. Выступали уверенно Бабушкин, Шевелев — оказывается, самолеты еще сидят на месте. («За будкой» — как сказал Яша.) «Ермак» в 60 милях от островов Земли Франца-Иосифа. С летчиками пришли на Рудольф письма, читали мне и Эрнсту письма от жен. Письмо Анютки производит какое-то нервное впечатление — «брожу по пустым комнатам большой квартиры». Скучно моей хорошей. Некоторые места письма Яша выпустил. Рассказал, что Аня им с Витей[11] прислала письмо с фотографиями своих знакомых девушек, предлагает им жен на выбор. Хорошие они ребята. В общем, письмо и выступление Анютки навели на меня некоторую грусть.

Сегодня пасмурно. Потеплело. Ветер окреп и заряжает аккумуляторы. Он с востока — это не совсем приятно: не загнал бы нас на мыс Северо-Восточный Гренландии. Вообще ни к чему подходить к неуютным гренландским берегам.

Пора делать метеонаблюдения — уже 18 часов.

24 ноября. 17 часов. Сегодня опять пасмурно. Вчера облачность прорвалась, и удалось определиться. Было 83°28′ и 355°50′ — унесло сравнительно недалеко.

Сегодня утром было темно. Однако мы заметили, что на общем темно-сером фоне выделяется черная полоска над северной частью горизонта. Очевидно, там где-то вода. Мы подумали, не разошлась ли трещина, отделяющая наше поле от соседнего. После метеонаблюдений мы с Петей пошли проверить. Заодно решили посмотреть гидрологическое хозяйство. Взяв направление по отношению к ветру, пошли. Через пару сотен метров окно палатки и лампочка на крутящемся ветряке пропали из виду. Шли, постоянно спотыкаясь на невидимых неровностях. Минут через пятнадцать ходьбы должна встретиться трещина, а черное небо еще далеко, очевидно, это не над нашей трещиной. Вот начали попадаться старые торосы — это мы проходим внутренний барьер ледяного поля. Ни черта не видно. Снова ровно, и скоро новый ряд торосов — внешний барьер, за ним уже должна быть трещина. Воды не видно — мы спускаемся с торосистого вала на свежий лед, затянувший трещину. На нем сырой рассол — все в порядке. Выходим обратно на наше поле. Теперь предстоит совершить сложный маневр — взять в темноте направление на палатку, где стоит гидрологическая лебедка над новой, недавно пробитой лункой и, пройдя около полутора километров, обнаружить ее.

Хотя ветер крепкий, но пурги нет — тепло, и сырой снег лежит плотно.

Спотыкаясь, идем. Отметив, что мы идем не на станцию, Веселый позорно бросает нас и быстро удирает в сторону дома по старому следу. Он очень неохотно шел с нами против ветра — останавливался, нюхал воздух, очевидно, дальше впереди действительно есть вода и оттуда неслись новые для него запахи. Мы идем, часто проверяя направление. Невольно сбиваемся в сторону дома. Вот справа показался огонек — это лампочка ветряка, она видна с этой стороны. Оцениваем свое место и быстро находим гидрологическую палатку. Здесь все в порядке. Торошения здесь нет. Гордые своими навигационными способностями, идем домой.

Сегодня подсчитал вчерашние определения азимута. Оказалось, нас повернуло за несколько суток на 70° — вычислил несколько последних азимутов. Видно, что нас все время разворачивает по часовой стрелке градусов на 13–14 каждые сутки. Пошел и повернул указатель ветра на 70° — до этого он соответствовал установке горизонтального круга теодолита. Петя гонит дистиллированную воду, И. Д. сходил к границе нашего поля на востоке.

Там пока тоже нового торошения нет. Крепкий ветер с севера. Быстро крутится ветряк. Шипят, заряжаясь, аккумуляторы. Петя что-то пишет, изредка заглядывая на кухню, к своему перегонному аппарату.

И. Д. начал варить обед. Часто слышны гулкие удары льда. В палатке все толчки слышны лучше, чем на открытом воздухе, — очевидно, она резонирует.

В последние дни мы все более озабочены состоянием льда и нервно отзываемся на всякие толчки.

Мыс Северо-Восточный Гренландии в двухстах километрах от нас. Очевидно, ближайший месяц будет критическим в отношении пути нашей льдины — пойдет ли она к северным берегам Гренландии или направится в Атлантический океан.

В последнее время мы сильно смещаемся к западу, нас гонит на Гренландию.

25 ноября. 13 часов. Сильная пурга. Еще в мешке слышал, как ругался Эрнст, не мог коченеющими руками укрепить завязки двери. И. Д. крутился в мешке: «Вот увидишь, как стихнет, такую дверь сделаю!» Выполз из мешка в 10 часов, оделся и пошел в обход лагеря. Это мы вчера постановили — в любую погоду делать обход по внешней границе лагеря.

Эрнст разогревал на кухне завтрак «Ты куда? Я недавно ходил». — «Когда?» — «После срока метеонаблюдений». — «Ну, тогда сейчас как раз пора». — «Ну пойди, пройдись.» Выхожу.

Стремительный снежный поток, должно быть, метров четырнадцать. И снегопад, и поземка. Пошел против ветра на север. Скоро попалась первая база — все в порядке. Иду на вторую — есть и она. Теперь по ветру на третью, мимо моей «термитной кучи» — как окрестили ледяную хижину для магнитного теодолита. Хижина в порядке. Показалась мачта — согнувшись под тяжестью антенны, дрожит от ветра алюминиевая трубка. На сером фоне метели, в лучах фонаря виднеются вибрирующие оттяжки. Иду дальше. Вот и третья база. Теперь обратно — по направлению, где должен быть дом. Дома нет. Слева выступают торосы. Ошибся. Круто вправо и вниз — в вихревую трубу возле палатки. «Скорее, Женя, — доносится из жилья, пока я отряхиваюсь на кухне. — Стынет».

Облепленную снегом рубашку оставляю на кухне — чтобы не таяло. На столе сковородка, на ней немного каши с мясным порошком — моя порция.

— Мы тут ждали, пока придешь, — не начинали интересный рассказ.

Эрнст рассказывает, как они с И. Д. плутали утром, возвращаясь с трещины.

— Я поставил батарею на зарядку, пустил ветряк, он, конечно, сразу сложился, — светить не хочет[12]. Ну, ладно, решили обойтись без маяка — пошли. Идем, эдак, культурно, один фонарик жгем, другой — погасили, бережем. Топаем рядышком. Вот и трещина, но тут ничего особенного нет. И шума и треска нисколько не слышно.

— Да, наша палатка сильно резонирует, дома гораздо сильнее слышно.

— Небольшой вал молодого льда зашел на наше поле. И от нашего большие куски отломились и края пригнуты, — И. Д., сидя наполовину в мешке, показывает руками, как пригнулись края нашего поля.

— Ну да, пригнуло, но дыбом лед не стоит.

— Трехметровый лед не торчит, — соглашается И. Д. — Так это и летом было — под напором соседних льдин прогибались края нашего поля.

— Да, в общем ничего особенного. У трещины мы походили вдоль нее — вперед и назад — и решили вернуться. Поискали след — разумеется, пропал. Покрутили головами — там палатка? Там. Ну и пошли. Дмитрич сразу взял вправо, а я держусь левее. Скоро мы разошлись метров на пятьдесят. Темень — ни черта не видно, а прошли уже изрядно. Сошлись. Решили вернуться к трещине и опять от печки танцевать. Тут Дмитрич на какой-то торос наткнулся и стал под ним снег разгребать — для опознания.

— А, я помню — тут был один такой, похожий — возле него еще чье-то кладбище[13] было.

— Ну и как? Нашел? — все заливаются смехом.

— Нет, не то.

— Крутились, крутились, а потом погасили фонарик, попривыкли к темноте и разглядели невдалеке палатку.

Обсудили меры предосторожности: на случай, если кто не явится домой вовремя, начнет блуждать — решили приготовить факелы, а если не поможет, то и ракету большую зажечь. И. Д. снова завертывается в мешок. Мы советуем ему поспать сейчас, чтобы не портить ночь.

— Одни только хорошие сутки и бывают — сразу после гидрологической станции, а потом уже приходится думать о следующей, — говорит Петя.

У него больше всего неприятной работы с мокрыми, обледеневающими гидрологическими приборами. А сейчас дрейф ускорился и все наблюдения приходится делать чаще. Петя ложится. Просит разбудить его через полтора часа. Засыпает и Эрнст. Сейчас моя очередь дежурить… Подходит срок наблюдений. Выхожу в тамбур. Сюда залез Веселый — сидит скромно в уголке. Ну, шут с тобой — не выгоняю. Пока вожусь с наружной дверью, роняю дощечку для записи. Показания приборов запоминаю. Вернувшись, спешно шифрую метеотелеграмму — пока отряхивался, ушло много времени. Тороплюсь включить приемник. Остров Рудольфа уже вылез в эфир. «У меня искры, пурга, слышу плохо», — передает он. Включаю передатчик и даю метео. Он не слышит. Снова передаю. Теперь он поймал, но не сначала. Повторяю. На этот раз все в порядке. Хотелось передать ему свою телеграмму в «Комсомольскую правду», но время уже вышло…

Еще раз обошел лагерь. Все в порядке. Буду будить Петю.

26 ноября. 15 часов. Спросонья слышу, как ворчит Эрнст. После того как он отсчитал показания термометров в метеобудке и сменил ленту у самописца, у него руки замерзли и коченеющими пальцами он не может застегнуть наружную дверь. Отогревает руки в палатке и вновь уходит в тамбур.

Потолок приходится в десяти сантиметрах от моего носа, высунутого из мешка. Приятно охватывает тело пушистый теплый волчий мех. По брезенту крыши и стенок шелестит снежный вихрь, что-то поскрипывает, шлепают провода. Пурга.

— Браточки, вставайте, чай готов. Ну, орлы, веселее! — кричит Эрнст.

Петя, потягиваясь, мурчит что-то из мешка.

— Как погода, Теодорыч? — деловито осведомляется Иван Дмитриевич и переворачивается на спину.

— Метет вовсю.

— Ветер откуда? — запрашиваю я.

— А по-старому — вест, а сейчас, видимо, норд-норд-вест.

— Да.

Еще 200 километров от нас до ближайших берегов Гренландии, но суша уже чувствуется. Ледяной поток, стремящийся из Полярного бассейна в Атлантический океан, трется своим правым флангом о Гренландию. Правые края ледяных полей тормозятся. Эта задержка передается от одной льдины к другой, и в результате каждая медленно поворачивается по часовой стрелке.

Пять месяцев мы привыкали к мало меняющейся ориентировке льдины, а теперь страны света поползли кругом.

Одевшись, беру фонарик и выхожу в тамбур. Эрнст в кухне разогревает завтрак. Сейчас моя очередь обойти лагерь. Приближаясь к Гренландии, мы становимся осторожнее и тщательнее смотрим за льдами. Пурга действительно крепкая. Все кругом струится. Слабыми темными силуэтами проступают на мутном сером фоне хорошо знакомые предметы.

Тщательно ориентируясь по ветру, спотыкаясь иду от одной базы к другой. Вот, напряженно согнутая, гудит под напором ветра мачта. Компактно уложенный склад хорошо обтекается воздушным потоком, за ним не вырастает сугроб. База в порядке. Трещин на льду нет. Закрывая лицо рукавицей, нагнувшись, пробираюсь против ветра к дому. В пургу в палатке особенно приятно. Лампа ярко светит и хорошо греет. Долго вытряхиваю забившийся в складки одежды снег.

Стол уже накрыт, ложки шаркают по сковородке, подбирая горячую кашу. Разговариваем о том, какие меры будем принимать в случае, если кто-нибудь заплутается возле лагеря. Нас мало здесь, и мы ведем себя осторожнее, чем старые бабушки, переходящие оживленный перекресток.

27 ноября. 17 часов. Вчера пурга пошла на убыль и сейчас совсем стихла. Третьего дня отъехали на юго-юго-запад на 11 миль, а вчера на 14. Здорово! Крутится льдина сильно. Поэтому ликвидировал наблюдения магнитных вариаций. Оно и легче теперь будет.

Сегодня утром опять была передача с Рудольфа. Спросонья слышал Яшины высказывания. Выступал Шевелев, просил меня дать склонение. Собираются все-таки летать на поиски Леваневского.

Вчера сделал магнитные определения, а сегодня их повторил. Сейчас настроил маятниковый прибор. Завтра начну качать маятники.

Сегодня тихо, и мы возимся на дворе. Я работаю в своем просвечивающем насквозь снежном домике. Иван Дмитриевич прилаживает дверь палатки, а Петя перематывает трос. Он меняет около 2000 метров троса и сейчас будет приращивать новый конец. В палатке на уровне пола холодно, −10°, на уровне стола −5°, а в воздухе −32°. Скоро срок метеонаблюдений. Буду сам передавать метео и ответ Шевелеву. Вот замучаю Куксина — радиста на Рудольфе.

30 ноября. 22 часа. Вчера измерили глубину. Петя вытравил все, что было. Спускали 8 часов и все же не достали дна, значит, глубина больше 4200. Пока поднимали приборы — все замучились. Сейчас помогаю Пете брать станцию до глубины 1500 метров. Эрнст спит. Иван. Дмитриевич дремлет. Буду писать о Пете его избирателям в днепропетровскую газету.

«Палатка покрыта толстым слоем копоти и во многих местах прорвана. Ветер треплет потемневшую парусину. Мигает тускло коптящий фонарь. Длинной дюралюминиевой трубой Ширшов прочищает лунку. Где-то внизу замерз трехметровый ледяной колодец, и тросик лебедки застрял. Мокрый металл жжет руки. Каждая гидрологическая станция — это сорок часов непрерывной нудной утомительной работы для Ширшова. Многие давно бросили бы мучительную возню, но не зря гидрологом нашей экспедиции является Петр Петрович. Километр за километром поднимается из глубины тонкий тросик. Принесенные в приборах пробы воды, измерения температуры и солености на различных глубинах раскрывают талантливому ученому тайны Полярного океана.

— Я опоздал родиться на три года, — часто жалуется наш Петя.

Мальчишкой он мог лишь толкаться среди бойцов да расколачивать кирпичом ручные гранаты. Много раз переходил из рук в руки Екатеринослав. И было достаточно эпизодов, которые дали сыну рабочего-печатника наглядные уроки классовой борьбы. Хорошо запомнилось ему, как раскачивались на деревьях в скверах тела коммунистов, а были там и знакомые отца. Острую ненависть к врагам революции вынес мальчик с гражданской войны. Окончил вуз. Молодой гидробиолог недолго изучает водоросли на родном Днепре. Энергичную натуру тянет хмурый Север. На маленьком боте плавает Ширшов у скалистых берегов Новой Земли, изучает мелких водяных животных — кормовую базу промысловой рыбы.

Все шире разворачивается человек. Ученому на Севере нужно уметь хорошо крепить концы, смело вести суденышко в шторм и быть человеком, на которого в решительную минуту могут положиться товарищи. Здесь по душе Ширшову. Он становится полярником.

За работу во время исторического дрейфа „Сибирякова“ он получает свой первый орден. Погиб „Челюскин“. 100 человек устраиваются жить на льдине. Здесь Ширшов один из тех, кто своей находчивостью, примером, энергичной работой и всегдашней бодростью сплачивает большой коллектив, облегчает тяжелые условия жизни. Он первый бригадир и прораб аэродромных работ.

Когда планировалась дрейфующая экспедиция, Отто Юльевич Шмидт с удовольствием включает в ее состав горящего нетерпением Ширшова. Год готовится наша экспедиция. Нужно иметь исключительную работоспособность, чтобы после целого дня беготни по заводам идти учиться в клинику в анатомический зал, ибо он должен быть нашим врачом, а ночью заканчивать научные труды — результат прежних экспедиций.

У нас здесь все здоровы, но если случится кому-нибудь сломать руку или ногу в торосах, если обожжет взорвавшийся примус или одолеет мороз, без малейшего колебания ляжет каждый из нас под нож Ширшова. Действуй, Петя, как умеешь, мы в тебя верим.

Мы гордимся тем, что наш товарищ выдвинут своими земляками кандидатом в депутаты Верховного Совета. И убеждены в том, что он с честью оправдает их доверие».

4 декабря. Вот и декабрь. Вчера в 00.00 часов получили телеграммы от Центральной избирательной комиссии о выдвижении Эрнста по Уфимскому избирательному округу и меня — по Иски-Наукатскому округу Киргизии. Вот здорово. Вряд ли выберут, но и быть кандидатом большое дело.

Долго мы не спали, рассуждая о грандиозном нашем выдвижении. Сейчас обрабатываю наблюдения.

Сейчас все спят. Пасмурно. За стеной скребется и поет Веселый, укладываясь спать.

5 декабря. 19 часов. Утром, то есть в 13 часов, прояснилось. Перевезли лебедку к новой лунке. Сделал магнитные наблюдения.

В 12 часов получили телеграммы из местных газет — я от «Советской Киргизии», Эрнст от уфимских газет.

10 декабря. 23 часа. 8-го делали очередной промер. Вчера начал 14-й пункт гравитационных наблюдений, но он не вышел. Все время уходил в сторону третий маятник и толкался лед. Сегодня гравитационные измерения шли благополучно, хотя было много пропусков.

Вчера вечером было исключительно высокое давление — 784. Барограф дошел до кромки ленты, начал падать.

Сегодня обсуждаем вопрос о подводном плавании через полюс.

Сейчас Иван Дмитриевич возится на кухне, наводит там порядок. Очередной бидон с продовольствием подмок.

12 декабря. 20 часов 30 минут. Вчера была изрядная пурга. К вечеру немножко стихла, а сегодня вновь началась. Сегодня все побрились — выборы. Написал Анютке телеграмму, что-то она молчит.

Кончил гравитационные наблюдения. Они прошли благополучно. Интересно — берег уже близко, а лед дрейфует спокойно.

15 декабря. 22 часа. Иван Дмитриевич вчера пропорол себе руку напильником. Я ставил ему компресс. Сегодня утром отвозил Петино имущество вместе с ним к гидрологической лунке.

Сегодня получил просьбу послать письмо избирателям. Отвечаю:

«Дорогие товарищи! 12 декабря, когда вся наша Родина выбирала в Верховный Совет своих достойных сограждан, вы отдали свои голоса мне, комсомольцу-полярнику, работающему в нескольких тысячах километров от вас. Для меня, как и для всякого советского гражданина, нет больше чести, нежели быть избранным нашим советским народом. Ваше доверие есть и будет для меня самым дорогим, самым ценным. Обещаю вам всегда помнить о нем. И, не жалея своей жизни, быть достойным его.

Имея перед глазами примеры лучших людей человечества, обещаю вам непрерывно расти и развиваться как общественник и ученый, чтобы как можно больше пользы приносить народам нашей страны. Я уверен, что постоянная связь с вами удесятерит мои силы для выполнения любых заданий, которые поручит мне Родина.

Клянусь вам быть до конца преданным делу социализма, Коммунистической партии, нашему советскому народу».

15 декабря, когда до мыса Северо-Восточного оставалось около 30 миль — при нынешней скорости дрейфа 5–6 суток пути, — наша льдина резко отвернула на востоко-северо-восток и, пересекая границу Северного Ледовитого и Атлантического океанов, вышла в Гренландское море.

Гренландское море

Планируя экспедицию, мы никак не предполагали, что нам придется работать в Гренландском море. Этого никто не предполагал. Считалось, что средняя скорость дрейфа в направлении Атлантического океана будет 1–2 мили в сутки и через 10–12 месяцев — весною 1938 года — мы отойдем к югу примерно до 83–81°с. ш. Здесь нас и снимут самолеты.

Такая скорость действительно наблюдалась в Центральной Арктике. Но по мере продвижения к югу постоянная составляющая дрейфа быстро возрастала. Между 90 и 85° с. ш. она имела 1,4 мили в сутки, между 85 и 83° — 2,2, а сейчас, в декабре, на широте около 83–82°, достигла 3,3 мили в сутки. Вместе с этим местные ветры, непосредственно действующие на льдину, значительно усилились и почти постоянно дули с северной половины горизонта. Интересно также, что их действие на льдину становилось все более эффективным — как будто на льдине парусов прибавили. В Центральной Арктике местный ветер гнал льдину со скоростью, составлявшей около 0,017 от скорости ветра, а теперь этот коэффициент превысил 0,020.

Гренландское море уже не белое пятно. Здесь не раз бывали экспедиции. Тем не менее некоторые наши работы представляли большую ценность. Во-первых, здесь никто не бывал зимой. Гравитационные и точные гидрологические наблюдения здесь также не велись.

Мы это хорошо понимали и стремились собрать как можно больше материалов. Ускоряющийся дрейф заставлял работать быстрее.

16 декабря. 21 час. Сегодня полнолуние, и кругом светло, как днем. Узнали, что, пользуясь этим, Мазурук собирается лететь с Рудольфа домой. Эрнст только что получил сообщение от своих избирателей. Теперь все мы избраны депутатами Верховного Совета СССР. По кружке коньяка по этому поводу мы, конечно, выпили, друг друга поздравили, и, естественно, очень рады. Вместе с тем это нас смущает. Мы много рассуждаем о Верховном Совете и депутатах, но плохо себе представляем, что и как будем делать в этом качестве.

Завтра льдина пересечет широту острова Рудольфа. Там наша база, наши друзья, которые вложили много сил в обеспечение успеха экспедиции, так искренне заботятся о нас.

В связи с этим написал и отправил посвященный им очерк.

«На северном берегу бухты Теплиц снег каждое лето стаивает. И тогда появляются на свет полуистлевшие ящики с английскими и норвежскими надписями. Ржавые консервные банки в изобилии разбросаны среди больших камней. Это остатки старых экспедиций. Остров, лежащий почти на 82° северной широты, не раз намечался базой для достижения полюса. В первые годы нашего столетия поздним летом в бухту Теплиц заходили корабли. На берегу возводилась нехитрая постройка, и долгой ночью вновь и вновь продумывались планы похода.

Весной на мысе Флигели те, кто уходил в океан, на север, торжественно прощались с товарищами, остающимися на базе. Национальные флаги развевались на палках, привязанных к нартам. Лаяли, выли десятки собак, ожиревших за зиму. Никому не удалось отсюда достичь полюса. Некоторым не удалось вернуться. Могильные кресты и памятники пропавшим оставались на острове.

Под осыпающимися черными скалами угрюмого мыса Аук Лииник и Пустотный в 1914 году похоронили Георгия Седова, последнего из смельчаков, уходивших на полюс пешком.

Осенью 1936 года ледокольный пароход „Русанов“ упрямо пробирался через тяжелые льды Британского канала. Остров Рудольфа вновь намечался базой для достижения полюса. На этот раз полного и окончательного. Легко было бы выгрузиться на одном из южных островов Земли Франца-Иосифа. Но начальник рейса Папанин упорно вел судно к Рудольфу. Продвинуть базу на полсотни километров к северу значило обеспечить переброску лишних полтонны груза на полюс.

Вновь и вновь „Русанов“ ломал толстый лед и наконец остановился в двух километрах от берега. Был конец сентября. Торопливо выгружали большое хозяйство будущей авиабазы: жилые дома, радиомаяк, аэродромное оборудование. Мощные тракторы, упираясь тяжелыми гусеницами, волокли грузы по льду на берег. Работали непрерывно, в две смены. Штабели ящиков вырастали на берегу. Бочки с бензином для будущих крылатых гостей выкатывались на крутой подъем. Быстро собирались дома.

Тринадцать дней работали строители. Затем „Русанов“ ушел. Зимовщики остались одни. Это был тщательно подобранный молодой коллектив. Начальник, комсомолец Яша Либин, был истинным учеником Папанина. После ухода корабля работа не ослабевала. Строители — Зуев, Лебедев, Кудрявцев — заканчивали вчерне собранный дом. Радисты — Богданов, Бобков, Кузнецов — установили и пустили в ход сложную аппаратуру радиомаяка. Механики — Фадеев, Сторожко — установили моторы и протягивали электросеть. Мартынов, Воинов готовили к весне вездеходы и тракторы. Единственный метеоролог Митя Каменецкий нес всю работу на метеостанции. Авиамеханики Мельников и Латыгин подготавливали аэродромное хозяйство. Замечательный повар Курбатов со своим помощником старейшим полярником Пурменцовым до отвала кормили все население острова.

Всегда веселый каюр Саша Болдин руководил тремя десятками псов и большим скотным двором зимовки. Один человек на острове не имел своего прямого дела, доктор Новодережкин. По молодости отпустивший бороду, он был отдан в распоряжение Болдина, ибо никто не хотел ни болеть, ни доить.

Долгая ночь прошла очень быстро. Либин первый поднимался по утрам и будил остальных. К прилету экспедиции хотелось сделать многое, а времени было мало. 80 тонн бензина перевезли с берега на купол ледника. Целый домик был перетащен тракторами на аэродром на куполе. В марте все было готово.

22 апреля аэродром под 82° северной широты принимал самолеты. Пропеллеры воздушных кораблей еще вертелись по инерции, когда пыхтящие тракторы оттаскивали их на заранее приготовленные позиции к креплениям. Эти крепления, лестницы для осмотра моторов и вся до мелочей продуманная подготовка восхищали пилотов. Повязка Красного Креста на рукаве полушубка молодого бородатого доктора была заключительным штрихом.

Все помещения блестели идеальной чистотой, и чучело медведя у входа протягивало ключ от полюса. Этот ключ подошел.

21 мая ушел на север наш самолет, и до самого полюса заботливо гудели сигналы радиомаяка, указывая направление полета.

6 месяцев мы жили севернее всех на земном шаре. Ближайшим к югу был Рудольф. Через него шли наши телеграммы на материк. На Рудольф с пароходами и самолетами шли письма и газеты для нас. Часто однообразный писк телеграфа сменялся живым голосом, и мы слушали по телефону письма и газетные статьи, слушали товарищей, прилетевших с Большой Земли.

Теперь мы плывем у берегов Гренландии. Будь день, мы Видели бы в хорошую погоду высокие горы берега. Рудольф к востоку от нас, за Шпицбергеном.

Мы всегда благодарны дружному коллективу Рудольфа за его неизменную внимательность к нам. Теперь они вновь стали самыми северными жителями нашей планеты».

19 декабря. 23 часа. Пасмурно. Тихо. Сегодня вел гравитационные измерения. Получил поздравительную телеграмму от Анютки. В Арктическом выпуске «Последних известий» читали наши письма к избирателям. Сообщили, что начата подготовка к снятию нас со льдины. Обсуждаются различные проекты.

А здесь нас одолевает сырость. Я высушил свой отсыревший спальный мешок на воздухе и сейчас приволок его со двора. Он действительно высох. Иван Дмитриевич читает Нансена.

20 декабря. 11 часов. Довольно тепло, — 23°, и ветер. Пасмурно. Снегопад. Луна все же дает достаточно света.

В нашем доме тепло, иней, которым обросла палатка изнутри, — тает. Везде капает. Вчера довольно хорошо изолировал свою койку перкалем со всех сторон, а сегодня утром обнаружил, что с моей койки капает на Ивана Дмитриевича.

Петя и Эрнст играют в шахматы. Иван Дмитриевич налаживает лампу — фитиль подгоняет, пыхтит, горелки под его руками скрипят. Вероятно, северный ветер опять отогнал нас далеко на юг. Определиться нельзя уже вторые сутки.

Эрнст прочел нам свой новогодний очерк и сейчас передает его на Рудольф. Иван Дмитриевич обрабатывает свое сочинение — он пишет статью о дрейфе. Ох, тяжелы муки творчества!

Я сижу в своей обсерватории по 30 минут, а в промежутках между интервалами гравитационных измерений прихожу домой и тоже сочиняю. Именно об этих муках.

«Пять газет и ТАСС имеют своих специальных корреспондентов на дрейфующей льдине. А нас тут всего четверо. Неграмотного Веселого в расчет принимать нельзя. Некоторые издательства уже сейчас заготовляют на корню наши предполагаемые книги. А приветствия? Вы знаете, сколько приветствий, ответов, поздравлений мы посылаем различным организациям? 5000 слов в месяц! Ведь это тоже литературная работа. Вот и пришлось нам открыть здесь непризнанный, но очень плодовитый филиал Союза советских писателей.

Ученые тревожатся — так вот чем они занимаются! Не беспокойтесь, научная работа идет своим ходом. Дрейф сейчас настолько быстр, что нам приходится делать все измерения гораздо чаще, чем раньше. Мы не успеваем обрабатывать добытый материал, поэтому и не даем пока научных отчетов.

Творим урывками. Хотите заглянуть в творческую лабораторию? Сейчас удобный момент.

Во-первых, пурга. Пурга — полный заряд в аккумуляторах — первое условие литературного творчества.

Во-вторых, близится Новый год. Каждый хочет дать материалы своей газете. Сидим, поджав ноги, на шкурах и сочиняем.

Вы видите разные фазы этого тяжелого дела.

Справа от меня Иван Дмитриевич нахмурившись обдумывает серьезную тему о ближайших перспективах дрейфа. Почесывая карандашом небритую щеку, он подсчитывает нашу скорость за последние недели.

Ширшов сегодня титрует. В большую рюмку наливает по каплям какие-то растворы и старательно толчет воду стеклянной палочкой. Сейчас в ожидании, пока реактивы нагреются, он выправляет написанную вчера заметку. Вечером мы слушали ее и уличили автора в плагиате и неправильной концепции. Напрасно Петя, перелистывая замусоленные страницы радиожурнала, уверял, что аналогичное описание лунной ночи имеет уже двухмесячную давность. Пришлось переделывать. Он сидит на полу в ногах у Эрнста. У его плеч и за спиной тянутся многочисленные провода радиостанции.

На жестяной коробке из-под продовольствия уложен мягким свертком запасной спальный мешок. Строго вытянувшись, помещается на нем длинная фигура Кренкеля. Перед его неподвижным и бесстрастным лицом развернуты страницы журнала. Нажимая ключ, он буква за буквой перегоняет очередную тысячу слов на Рудольф. Монотонно гудит моторчик. Видно, как буквы выскакивают в мировой эфир, — в антенном проводе мигает лампочка.

Неожиданно раздается легкий треск и пахнет гарью. Величавое спокойствие Эрнста мигом нарушено, он рычит. Левой рукой резко выключает передатчик. А дело в том, что в поисках вдохновения Петя медленно поднял глаза к потолку. На минуту взгляд его задержался на раскрытом буфете гидрохимической лаборатории, где между трубочками и пипетками укреплен портрет очаровательной девушки. В этот момент его затылок прижал какой-то провод к металлической стойке и через изоляцию поскакали синие искры. Всему виной сырость. Вы знаете, что в ветреную погоду у нас тепло. Толстый белый слой изморози на потолке и стенах оплывает ледяными сосульками. Отовсюду капает. Пользуясь влагой, электричество от Эрнста расползается по всей палатке и даже спальный мешок иногда искрит.

— Минуточку, Теодорыч, — Иван Дмитриевич быстро вытаскивает из-под себя длинный грязный шерстяной чулок и, протянув руку через Петину голову, обматывает им провод. Авария исправлена, и вновь жужжит моторчик.

У меня сегодня гравитационные измерения. 30 минут каждого часа я греюсь в палатке, а остальное время провожу в обсерватории. Там качаются маятники. Полчаса считаю секунды, глядя в трубку на мелькающие блики, а затем возвращаюсь домой. Регулярный снежный душ освежает мое творчество.

Выглянув очередной раз из ледяной хаты, замечаю, что облака немножко разошлись. Это замечательно. Уже четверо суток мы не знаем своего места, а крепкий северный ветер, по-видимому, отогнал нас далеко на юг.

Узнав, что показались звезды, все торопливо помогают наладить астрономическое хозяйство. Астроном вооружен новейшей техникой — телефонная линия идет от теодолита в палатку, где Иван Дмитриевич или Петя, сидя у хронометра, записывают отсчеты и моменты времени. Микрофон От холода или по другой причине иногда бастует — не слышно отсчетов, и ассистент из палатки выключает мне освещение. Долго ору я в эбонитовый рожок, тру его, бью кулаком по никелированной чашечке, чтобы вызвать свет в теодолите. Снова приходится ловить на черные нити яркую крупинку звезды. Наблюдения закончены. Все нетерпеливо ждут результатов.

81°07′ широты. Здорово, 37 миль на юг за четверо суток. Итак, мы благополучно миновали тревоживший нас мыс Северо-Восточный — ближайшую оконечность Гренландии. Подгоняемые крепким ветром, в пурге, мы быстро прошли к югу, оставляя в 30 милях справа берег, на который, с грохотом ломаясь, громоздятся ледяные поля. Прощай, Ледовитый океан. „Северный полюс“ выходит на просторы Атлантики. Прощай, 1937 год, в котором мы так много получили от Родины, что боимся, хватит ли остальных лет жизни, чтобы оправдать ее доверие.

Там, под горизонтом, солнце уже начинает подниматься. Идя к югу, мы скоро встретимся с ним».

28 декабря. 13 часов. Вчера вечером ветер стих и установилась ясная погода. «Последние известия» сообщили о мерах, принимаемых для нашего возвращения. «Ермак» срочно ремонтируется и будет готов к 1 апреля, тогда пойдет в Баренцбург. Патрульное судно «Муромец» в феврале начнет крейсировать у кромки возле нас. Этот план нам нравится.

Приятно было узнать, что в Испании началось наступление правительственных войск. Взят Тэруэл.

24 декабря. 11 часов. Сегодня празднуем день рождения Эрнста. Поздравили, послушали рассказы о его первых приключениях в Арктике.

Вчера легко сделали гидрологическую станцию на уже небольшой глубине — всего 1300 метров. Это подъем к порогу Нансена — подводной гряде между Гренландией и Шпицбергеном. Сейчас Иван Дмитриевич жалуется на хруст в ногах и суставах. Все-таки сырость у нас большая, и это способствует разным ревматическим явлениям.

27 декабря. 13 часов. Ночью опять началась пурга. Сейчас мы уже на широте 80°32′. Скоро кончатся мои астрономические графики, которые облегчают вычисления. Придется координаты вычислять обычным путем, как на кораблях. Очень следовало бы вчера сделать магнитные определения, но не успел.

Болтаем на новогодние темы. Вчера утром после суточного перерыва в связи Эрнст принял 20 телеграмм. Анютка сообщила, что одна наша приятельница вышла замуж, — понимаю, что писала не без ехидства, знала, что я раньше немного ухаживал за этой девушкой. Настроение у всех очень хорошее. Ночью Петя начал очередную гидрологическую станцию. Глубина оказалась всего лишь 235 метров — вот он, порог Нансена. Однако из-за быстрого дрейфа провозились с измерениями долго.

28 декабря. 22 часа. Сегодня около 15 облака разошлись. Света уже много. По горизонту яркая заря. Вчера вечером мы прошли широту 80°20′. Мою магнитную обсерваторию окончательно засыпало.

Сейчас Петя титрует. Иван Дмитриевич что-то ладит у ветряка. Он крутится, однако динамка работает плохо, стрелка амперметра все время скачет. Вероятно, опять нарушен контакт в проводах.

Выглядывал сейчас — нет ли звезд? Очень неприятно брать их после метеосрока — так спать хочется, а тут они как раз и появились. Ничего не поделаешь, тащусь к теодолиту. Второй уже раз отрываю его из снега и хочу переставить на новое место, но пока не успеваю. А его снова засыпает. Сейчас приходится вести наблюдения чуть ли не лежа. Барометр второй день идет вверх, а ветер только сейчас начинает стихать.

31 декабря. 15 часов. 29 и 30-го было тихо. Сделал магнитные определения, открыл свою яйцеобразную магнитную обсерваторию. Нацепил на нее матерчатый полог. Мы уже спустились на 79°, и кончились мои астрономические графики. Вчера впервые вычислял обычным путем, с таблицами. Ночью опять началась пурга, хорошо, что с юго-юго-востока. Может быть, подзадержит дрейф. Температура всего — 6°. Петя утром ушел посмотреть свою палатку. Я после срока наблюдений присоединился к нему, помог крепить.

Вчера после обеда отбивал лед от стенок около кровати. Срубил с нашей стороны килограммов пятнадцать. Теперь не будет капать. Перкаль протащил за кровать. Телеграммы, поздравления идут потоком. Сейчас мы с Петей брились и мылись. Приятно было надеть чистое белье. Иван Дмитриевич готовит особо вкусный обед. Ветер стих. Барометр пошел ровно. Вечером Иван Дмитриевич увидел низко на самом горизонте огонек. Все небо было затянуто облаками, ни одной звезды не было видно.

— Ребята, фонарь! — Иван Дмитриевич помахал «летучей мышью», и, казалось, в ответ мигает и двигается огонек.

— Петя, Женя! — мы вылезли. — Смотрите, как будто шевелится.

— Посмотрю в теодолит.

Посмотрел — звезда, облака быстро ее закрыли. У Ивана Дмитриевича, да и у Пети еще не пропала надежда, что может прийти к нам уцелевший Леваневский.

— Так и думал: вот идут братки. Вот было бы счастье!

5 января. 15 часов. Уже прошли 79°. Заря большая, похожа на день. С вечера ветер. Сейчас метет. Но облака не сплошные — проглядывают три-четыре звезды.

Новый год встретили хорошо, дружно. Мы с Петей крепили палатку и только-только успели к праздничному ужину. Все хорошо помылись. До сих пор тянутся поздравительные телеграммы. Сегодня Анютка прислала мне кое-какие сведения о Киргизии, где находится мой избирательный округ.

Дрейф очень ускорился — по 10–12 миль в сутки. За декабрь прошли три градуса широты.

7 января. 23 часа. Вчера и сегодня делал магнитные наблюдения. Опять большая заря. Настроил гравитационные приборы для измерений на завтра.

В последнее время донимает ветер. Дует очень часто, передохнет дня два и опять зарядит на неделю.

12 января. 22 часа. 8, 9 и 10-го делал 18-й пункт гравитационных наблюдений. 10-го после окончания сделал магнитные определения, 11-го повторил их. 10-го вечером были интересные новости. Я не застал начала этой радиопередачи. Вечером работал, и только к 24 часам окончил измерения и пришел домой.

Поставил ящик с аккумуляторами в кухне. Не снимая малицы, пролез к метеоящику. Товарищи слушали известия. Слегка парил чайник. Пока отсчитывал анероиды, радиопередача кончилась.

— Ну, кто будет Жене докладывать?

— Обожди. Он сейчас уши заткнул.

— Верно, обожди. Кончу метео, приду, разденусь, послушаю со вкусом.

— Мы пока подразним: «В беседе с нашим корреспондентом Отто Юльевич сказал…» и точка. «Ввиду быстрого дрейфа…» точка. «Начальником экспедиции назначен…» точка.

Действительно, новости интересные. К нам выходит «Таймыр» с самолетом Р-5 на борту. Кроме того, Спирин гонит два новых самолета ЦКБ-26 в Мурманск, чтобы оттуда в случае чего лететь прямо к нам. «Ермак», видимо, отпадает, — его ремонт закончится только 1 апреля. Маленький бот «Мурманец» вышел 11 января.

13 января. 21 час. Сегодня опять задул ветер с норд-норд-веста. Сильный снег.

Идет сессия Верховного Совета СССР. Жадно слушаем все сведения о ней. Сейчас в арктическом выпуске слышали приветствие, посланное нам группой депутатов. Оно очень теплое. Вчера на сессии говорили об отсутствующих депутатах. Иван Дмитриевич поставил в честь сессии флаги. Целый день они трепещут.

Нас совсем занесло. Крыша палатки сравнялась с уровнем снега. Заходить в дом приходится через лаз, как в нору.

Появился и быстро нарастает день, вернее, сумерки, — солнце еще под горизонтом. Неудивительно. Мы съезжаем к югу за сутки около 10 миль. А солнце прибавляет полуденную высоту на 7 минут. Для нас же получается более четверти градуса в сутки.

Мы выходим в область глубин, измеренных разными экспедициями. Белое пятно кончается.

14 января. 15 часов. Делаю очередные гравитационные измерения. Пуржит. Ветер около 8 метров. Все еще пасмурно, поэтому пока не знаем своего места. Норвежцы предлагают услуги своих станций. Оказывается, ближайшая станция — в Мюкбухте, на широте 77°29′. Это недалеко от нас. На нашей карте эта станция не обозначена.

18 января. 01 час. Опять пурга. Ночью и утром 16-го ветер около 16 м/сек. Начал было гравитационные измерения, но в обсерваторию занесло много снега. Выкидывал снег, а его вновь задувает. Попробовал замуровать снегом, тоже не вышло.

В палатке шахматы. Иван Дмитриевич играет с Петей, а Эрнст на очереди. Иван Дмитриевич делает в шахматах большие успехи. Играет пока что с фором. Прошлую партию Петрович сдал честно. Эрнст подает замечание.

— Ты что же две фигуры зеваешь, Дмитрич?

— А как?

— Туру сдал бы, а коня и офицера взял. Шах королю и гарде.

— Нет, пропал к черту, хоть сдавайся.

— Зачем паникуешь? Если Пете скажешь гарде, у него аж поджилки затрясутся.

— Ну все равно, пропал к черту.

Вчера утром поволновались. Около 5 часов Эрнст завязал связь со станцией на острове Ян-Майен. Долго разговаривал. Норвежцы сообщили, что горизонт у них чист и льда не видно, а мы собираемся быть у Ян-Майена в начале марта. Часом позже получил телеграмму с «Мурманца». Он на 76°23′ с. ш. и 5°30′ в. д. У него чистая вода, температура −1°. Выходит, чистая вода не так уж далеко. Сначала это нас взволновало, а потом успокоились. Иван Дмитриевич пришел даже в веселое настроение.

— Черт с ним. Накачаем клипер-боты. Поставим на них мачты, протянем антенну, будем себе цмыкать. Пойдем флотилией.

— Ну, уж связи тогда не будет. — Эрнст помрачнел. Мне пришло в голову, что станция на Ян-Майене, наверное, расположена с южной стороны. Естественно, лед оттуда отнесло. Все время дует норд-норд-вест. Кстати, волны там тоже нет. А это говорит о том, что лед накопился с северной стороны острова, а на юге его и не должно быть. Сегодня мы это выясним. «Мурманец» тоже гораздо дальше от нас, чем показалось вначале. Градусы долготы здесь уже длинные стали. От него до нас еще 400 километров.

В последние дни обнаружил, что наше ледяное поле качается. Впервые отметил это 14 вечером, нивелируя прибор после гравитационных измерений. Увидел, что уровни колеблются. Не поверил. Утром 15-го во время астрономических наблюдений ясно видел, как ходили уровни теодолита. Они показывали, что лед колеблется в направлении с востока на запад, с амплитудой около двух делений уровня и с периодом 10–12 секунд. В направлении север — юг на одно деление с тем же периодом. Ветер при этом был незначителен, около 2 метров.

В 15 часов 15-го еще раз смотрел на уровни. Колебания ослабли. Качал маятник с 15 до 23 часов. Затем делал магнитные наблюдения. Опять подул сильный ветер, но уровни были спокойные.

19 января. 01 час. Вечером замечательная тихая погода. Полный штиль. Ясно. Температура −44°. Возился с аппаратурой. Все время слышался отдаленный треск и гул торошения. Часто отказывает связь. Только сегодня в 18 часов Эрнст передал метеосводки за 17-е число. Наступило непрохождение коротких волн. В палатке прохладно. Пробовали зажечь керосиновые лампы — погасли, без ветра вентиляция плохая. Нехватает кислорода.

Сейчас Петя пришел. Сначала в дверь влетела пара меховых рукавиц, потом было слышно, как он хлещет метелкой по рубашке, выбивая снег. Влетела рубашка. Снова хлестки — по торбасам и, наконец, вошел сам. Петя пристраивает рукавицы у потолка.

— Промокли? Зачем их носишь?

— Руки мерзнут.

Смотрит на свои закоченевшие кисти. Они слегка опухли. На тыльной стороне кисти шишки — сверху ознобление, а кончики пальцев отморожены.

Эрнст сидит хмурый.

— Теодорыч, что грустный?

— Рудольф не отвечает. Короткие волны ожили, а он по-прежнему просит на длинных. А тут разряды сильные — вот и не слышит.

— Эх, горемыки.

— Радисты на «Мурманце» и в Баренцбурге тоже не имеют связи с материком.

Петя держит кружку в обеих руках. Греется. Жадно пьет горячий чай.

— Что-то Веселый бдительность потерял. Не лает и не лает.

— А он на луну весь свой заряд истратил, загоняя ее за горизонт.

20 января. 12 часов 30 минут. Вчера продолжался штиль. Было ясно. Вдали опять трещал лед. День разгорелся настолько ярко, что осталось видно всего 4–5 звезд. Связи все еще не было. Рудольф нас не слышит. «Мурманец» не слышит, Баренцбург не слышит. Эрнст слышит всех их и разговаривает с Ян-Майеном — он совсем близко, да и радист там молодец.

Иван Дмитриевич долго не спал. Они с Эрнстом посчитали, что «Мурманец» очень близко. Сегодня ночью он таки связался с Эрнстом и сообщил свои координаты — 76°42′ с. ш. и 5° з. д. Привыкнув к долготной мелкоте на севере, они и оценили это как очень близкую к нам позицию. Иван Дмитриевич разговорился, как «Мурманец» подойдет на 20 миль и мы тогда будем возить все хозяйство на собаках. В действительности до «Мурманца» еще 200 километров.

А сегодня потеплело, — 21°, и опять пурга. Ветер 12 метров, с севера. Со стен капает.

22 января. 22 часа. Вчера был большой день. Утром ветер стих. В прорывах облаков проглянули на короткое время звезды. На воздухе было тепло. Приятно отдыхали лицо и руки после мороза. Нужно было начать магнитные и гравитационные измерения.

Подходил туман. Темные пятна отсвечивали на низких облаках, по-видимому расходились трещины. Шум торошения доносился с востока. Петя пошел проведать гидрологическую палатку, а Иван Дмитриевич и Эрнст принялись жарить колбасу. Только что я расположился начать магнитные наблюдения, как пришел Петя. Оказывается, трещину развело. Палатка с гидрологической лебедкой и всем хозяйством оказалась на противоположном берегу стометрового разводья. Она стояла, как было видно, у самого края и это было опасно. Посоветовались. Решено было нам с Петей плыть на байдарке туда и оттащить все гидрологическое хозяйство подальше от края поля.

Без труда откопали байдарку. Вчетвером на нарте отвезли ее к трещине в ближайшем от лагеря месте. Здесь спуститься на воду было нельзя, везде в воде плавал толстый слой снежуры. Потащили вдоль трещины и метрах в двухстах нашли удобный спуск.

Спустили байдарку, поплыли. Приятно было ощущать воду. Эрнст и Иван Дмитриевич ушли домой, оставив на берегу торчком карты и два зажженных фонаря, для того чтобы мы не заблудились. Был густой туман, и очертания берегов различались плохо.

Все имущество гидрологического хутора оказалось в порядке. Раскопали нарты. Оттащили в два приема лебедку и палатку метров на сто от края разводья. Немного походили взад и вперед и отправились обратно. Было видно, что развело южную и восточную трещины. Вытащили байдарку из воды, приволокли в лагерь.

23 января. 21 час. Сегодня сделал магнитные и гравитационные наблюдения. Мою обсерваторию засыпало так, что трудно было обнаружить. Втроем — я, Петя и Иван Дмитриевич — сделали за несколько часов подземный ход из кухни прямо в обсерваторию. Вышло хорошо. Сегодня небо уже желтеет, день все больше прибавляется. Вчера было красное свечение на небе перед зарей. Вероятно, это высокие облака, освещенные солнцем. Скоро и оно само покажется.

28 января. 0 часов. Все еще тихо. Медленно проходят облака. А совсем недалеко — на Ян-Майене и у «Мурманца», который на 75°27, с. ш. и 6°30′ з. д., — сильный шторм. Сегодня сделал очередной пункт гравитационных наблюдений. С утра уровни немножко шевелились, но все же начал. Кажется, благополучно. Ходил в свою гравитационную лабораторию по новому подснежному коридору. Очень удобно. Петя делает суточную серию измерений течений на разных глубинах. Кончит сегодня утром. Просит отложить ветер. Эрнст, наоборот, просит ветра, так как заряд аккумуляторов истощился. Сейчас он сел к передатчику. Рудольф сообщил, что там пурга. Длинные волны проходят, а на коротких все еще непрохождение. Сегодня связь у нас была только с «Мурманцем». Ян-Майен тоже из-за штормовых разрядов не действует.

Вечером Дмитрич зашивал суконную рубашку, рукав болтался совсем на ниточке.

— Вот чертова выкройка. Лишний лоскуток получился, а рубаха, как дамская кофта с проймами. Смотри.

Дмитрич вытягивает продукцию. Действительно, рукава короткие, в складочку.

— Ты, может, с другого конца пришил?

— Нет. Он еще болтался на ниточке. Видно было. Ах, черт, иголка пропала.

Иголка упала на пол. Долго мы тормошили шкуры, ковырялись в слое слежавшихся старых носков, лоскутьев шерсти. Нет ничего.

— Вот стерва. Ты, Женя, прыгаешь, что козел, сверху. Еще войдет в пятку. Я знаю, мне раз вошла, так едва вытащили.

Сегодня интересный арктический выпуск «Последних известий». Слушал один Иван Дмитриевич. Плохо было слышно — он прямо-таки влез в приемник. Потом рассказывал, весело смакуя: Шмидт вынес «Мурманцу» благодарность. Ледоколы «Сталин» и другие должны участвовать в навигации. «Таймыр» спешит выйти к нам.

28 января. 17 часов. Вчера метель. Делал следующий пункт гравитационных наблюдений. Я стараюсь делать эти измерения как можно чаще. В этом районе они не производились. А другие измерения не так уж важны — их делали и прежние экспедиции. Не перестаю наслаждаться коридором. Ходишь, как в квартире, и почему не догадался раньше сделать! Сегодня тоже метель. Сегодня после двухсуточной непрерывной работы лежал в мешке до 11. Утром Эрнст сделал кофе с коржиками, и я изволил пить его в мешке. Блаженствовал.

Связь с «Мурманцем» кое-как состоялась. Рудольф нас не слышит. Ян-Майен взял от нас метеосводку, несмотря на сильный треск в антенне.

Когда подошел срок делать очередные метеонаблюдения, надел вторую рубашку. Откинул занавеску входа. Плотной стеной стоял убитый ветром снег. Иван Дмитриевич копался у верстака, доканчивая исправление деталей гидрологической вертушки. Я расковырял лопатой снежную стену. В тамбур посыпались рыхлые куски. В образовавшуюся дыру хлестнул снежный вихрь. Выполз, выставив вперед все свое хозяйство — анемометр, дощечку для записи. Стремительный снежный поток несся через лагерь. Дрожала и выла мачта. Мутный серый свет пробивался сквозь облака. Метеобудка, как всегда, была забита снегом полностью. Вынув термометры, очистил. Термограф стоял, лампочка не горела. Пустил анемометр. Он зажужжал, быстро вращаясь. На указателе ветра — те же 170°. Вернулся.

Иван Дмитриевич помог отряхнуться. Убрал, выкинул насыпанный в тамбуре снег. Хорошо в жилье в пургу. Тепло, светло. Сейчас Эрнст и Иван Дмитриевич играют. Шахматы стали у них лучшим отдыхом. Иван Дмитриевич, Петя и Эрнст играют в любое время. Я держусь пока. Чувствую, если присоединюсь к ним, то окончательно заброшу и описание, и обработку.

Третий день нет настоящей связи. Ничего от Рудольфа не получаем, а там, вероятно, есть телеграммы.

1 февраля. 01 час. Вчера продолжалась пурга. Ветер зашел к востоку. Связь была только с «Мурманцем» и Ян-Майеном. 30-го в 18 часов Ян-Майен сказал, что, может быть, идущие к нам самолеты будут базироваться там. Это разумно.

Сегодня вечером рассказывал Пете и Ивану Дмитриевичу о гравитационных измерениях и о значении их для уточнения формы нашей планеты. Эрнст спал. Мы его не будили.

Черт знает куда нас несет. Вероятно, сильно поджало к берегу Гренландии, так как направление ветра уже 230°.

Вчера вечером состоялась связь с «Мурманцем» и Ян-Майеном. Протянули провод антенны в коридоре под снегом. Пробовали слушать на него. Шума почти нет, но слышимость очень слабая.

Вчера около 16 часов Петя и Иван Дмитриевич пошли к гидрологической палатке, но, дойдя до трещины, повернули обратно. Поверх льда на трещине выступила вода. У Ивана Дмитриевича снег насыпался в дыры покрышки комбинезона. Он, придя, содрал покрышку со штанов.

— Ты как офицер екатерининских времен в лосинах, Дмитрич.

— Да, черт бы его брал, все промокло. Пол у нас намок почти весь.

Сделал очередной пункт гравитационных наблюдений. При отсчетах амплитуд хорошо было видно, как качается лед все с тем же периодом около 12 секунд и амплитудой около одного деления шкалы уровня. Иван Дмитриевич полчаса назад лег спать. Он совершенно промок. Эрнст спит.

Петя поставил в кухне чайник на примус. Вернулся. Я пишу. Вдруг резкий толчок, удар и скрипучий шорох. Мы встрепенулись.

— Треснуло где-то близко.

Выскакиваем на кухню, в коридор. Казалось, что ударило под палаткой. Ничего не заметно. По-прежнему свистит ветер, трепещет, хлопает парусина.

— Накрывай на стол пока, а я посмотрю.

— Не стоит, Петя. Через полчаса я пойду на срок, посмотрю трещину. — Через лагерь недавно прошла трещина.

— Ладно.

Клубы пара наполнили кухню. Чайник вскипел. Петя бросил в него кусочки прессованной плитки чая. Скинув валенки, залез в жилье. Иван Дмитриевич поднял голову.

— Был толчок?

— Да, только что.

Петя накрывает на стол. Коробка с сухарями. Круглая коробочка с сыром. Грязная банка с маслом. Просыпается Эрнст.

— Не стихло?

— Нет. Так же.

— Толкается опять. Теодорыч, только что мы с Петровичем ходили. Трещина. Думали, только в снегу. Так нет, лопата туда уходит.

Колебания льда идут с юга на север. Так что трещина, вероятно, согласуется с протяжением волн. Так и должно быть.

— Трещина проходит примерно через большой надув.

— Какой?

— Который ближе сюда. Словом, если порвет, то от нас отойдет южная половина аэродрома и гидрологическая лебедка.

— Что же вы хотите, полторы тысячи километров проехали, как в санях. Пора льду шевелиться. Разводья должны быть. Как на семьдесят четвертый выйдем — должно разводить.

— Смотря на какой долготе будем. Нас сильно поджимает к берегу, а там полоса льда тянется дальше.

— Не желал бы я, чтобы этот ветер был западным или юго-западным.

— Да, дней за десять вышли бы в море. Лови «Таймыр». Пора идти на наблюдения.

— Посмотри, Женя, трещину у хозяйственного склада. — Обязательно.

Напяливаю намокшую, пропитанную снегом рубаху. Заворачиваю внутрь длиннющий чулок. Делаю лаз. Выхожу. На воздухе теплее, чем в кухне. Ветер заметно стих, метров пятнадцать, не больше. Идет густой снег. Большие хлопья проносятся потоком белых искр в свете фонаря. У меня большой запас времени. Осматриваю трещину. Ничего не заметно. Она не расширилась. За последние часы заметно выросли сугробы. Метеобудка уже мне по плечо. Иду к ветряку. Вчера я заблудился, идя к нему от метеобудки. Сейчас пурга слабее. Отсчитываю термометры. Больше делать нечего. Вылезая из норы, я весь оказался в снегу. Связи все равно нет, и спешить некуда. Палатки не видно. Чуть заметным бугорком обрисовывается крыша. Черная дыра лаза не больше волчьей норы. Съезжаю туда на спине. Минут пятнадцать тщательно выколачиваю из одежды снег. В жилье как обычно шахматы. Докладываю погоду: барограф идет ровно вверх, ветер тише, может быть, стихнет. Пора — уже пять суток пурга усердствует и куда-то нас быстро тащит.

Петя и Эрнст играют в шахматы. Иван Дмитриевич, сидя по пояс в мешке, пишет дневник. Он не может утерпеть, постоянно отрывается, смотрит на доску. «Тут всякое писание забудешь, самое интересное место». Тетрадь в сторону. Перегнулся, уставился, нервничает, а игроки спокойны.

— Шах? Уходит. Вот дьявол.

5 февраля. 13 часов. Эти пять дней было не до дневника. Через 4 часа после прошлой записи было так. Петя спал. Я тоже, часто просыпаясь. Иван Дмитриевич и Эрнст сидели, играли в шахматы, курили. Часто ощущались толчки. Слышались отдаленные глухие удары, скрип. Все это тревожило их обоих. Часа в четыре я проснулся. Слышу:

— Не разбудить ли ребят?

— Погоди немножко. Я выходил же сейчас, ничего не видно. По-прежнему шумит ветер.

Немного погодя они решили нас разбудить.

— Петя, Женя, лучше вставайте, одевайтесь. Верно, торосит. В такое время лучше быть одетым.

— А что там?

— Так вот слышишь? — Скрип.

— Надо посмотреть, может быть, трещина?

— Теодорыч смотрел.

— Я смотрел. Ничего нет.

— Возможно, это снег скрипит, оседая на крышу. Лед качается, изгибается, и снег ломается.

— Какой снег? Вся кухня ходуном ходит, трещит. Около 5 часов Петя быстро одевается и выходит. Свистит, шумит ветер. Шуршат снежные струи по крыше. Временами глухой скрип. Минут через пятнадцать вернулся Петя.

— Ну, вот. Есть трещина. Она проходит вплотную к хозяйственному складу, от него к метеобудке, обходит ее, уходит в торосы. Сейчас узкая, но живет. Шевелится.

— Так что же, будем убирать склад?

— Лучше подождем до рассвета. Если не будет расширяться, тогда удобнее будет. Ведь такие у нас уже были.

— Верно. Пока подождем. Только нужно следить.

Я оделся, прошел по коридору в гравитационную обсерваторию. Вынул маятник из прибора. Повесил уровни. Ходуном ходили пузырьки уровней, показывая, что ледяное поле ритмично колеблется. Все свернул. Беспощадно резал ножом провода. Работа здесь кончилась. Поставил приборы на постаменте, чтобы можно было достать, пробив крышу. Вернулся домой. Петя укладывал свои приборы. Иван Дмитриевич и Эрнст ходили у трещины. Смотрели. Вернулся, уложил метеоприборы. Прилег. Петя снова пошел смотреть трещины.

— Выходите все. Расходится!

Мы выскочили наверх. Рассвет еще не наступил. Мела сильная, хотя и постепенно стихающая пурга. Быстро вытащили из дома научную аппаратуру и все нужные вещи.

Мы работали торопливо, но старались захватить все до последней нитки, чтобы ничего не оставить льдам. Еще раньше на всякий случай почти все ценное имущество было погружено на нарты.

Вчетвером, напрягая все силы, упираясь в снег, мы оттащили тяжело нагруженные нарты под антенну. Нам казалось, что это место — центр осколка ледяного поля, который еще оставался в нашем владении. Проворно сложили привезенное имущество в кучу.

В этот момент мне пришлось оставить эту работу, надо было приступить к исполнению обязанностей астронома. Снег прекратился, над нами быстро мчались низкие разорванные облака. Временами в просветах проглядывали звезды. Наконец-то мы видим звезды! Шесть дней не удавалось определить своих координат. Звезды — это лучший подарок в такой тяжелый день.

Я быстро включил свет в теодолите и, как всегда, измерил высоту трех звезд. Никогда, кажется, мы не ждали результатов вычислений с таким нетерпением.

— Ну как, Женя? — торопили меня друзья.

Я был смущен. Трудно было поверить полученным цифрам. Неужели это верно? Я повторил расчет. Сомнений не было. За эти шесть суток нас отнесло более чем на сто двадцать миль к юго-юго-западу. Двадцать миль в сутки! Вот это темпы!

— Семьдесят четыре градуса шестнадцать минут норд, шестнадцать градусов двадцать четыре минуты вест!..

Два раза пришлось повторить Кренкелю эти координаты, прежде чем он решился передать их в эфир.

Наш парусиновый дом, несмотря на всю свою привлекательность, уже ненадежен. Того и гляди льдина под ним разойдется. Поэтому было решено немедленно строить новый жилой дом из снега.

Пурга понемногу стихла. Но движение льдов не прекращалось. И вдруг мы заметили еще одну предательскую черную змейку на нашей льдине. Извиваясь, она шла от метеобудки и до стены кухни, примыкавшей к жилой палатке. Здесь змейка прерывалась, уходя под палатку. С другой стороны палатки она возникала вновь и шла по направлению к ветряку. Сомнений больше не было; льдина треснула прямо под палаткой.

Не дожидаясь окончания постройки снежного дома, мы решили тут же вынести радиостанцию и другое имущество, поставить легкие шелковые палатки и пока что разместиться в них. Шелковые палатки оставили нам летчики, покидая Северный полюс. Мы разбили их около дальней мачты. В одной сложили одежду и спальные мешки, в другой разместилась радиостанция.

Днем 1 февраля трещины быстро расширились. Метеобудка уже стояла на самом краю образующегося разводья. На противоположном «берегу» указатель ветра то подходил к нам, то отходил от нас. С наступлением темноты мы легли спать, оставив одного дежурного. Сон был тревожным.

На другой день льды продолжали трещать и ломаться. К вечеру мы очутились на льдине размером тридцать на семьдесят метров.

Утром 2 февраля наступила ясная и тихая погода. Мы обозревали «окрестности». Насколько хватало глаз, всюду виднелся мелко разбитый лед. На нашем обломке льдины обнаружились новые трещины, еще больше сократившие ее размер. Одна из трещин отрезала от нас дальнюю мачту антенны вместе с палатками, которые мы накануне поставили.

Ничего не поделаешь, надо еще раз менять квартиру. Хотелось возможно дольше пользоваться ветряком — источником энергии аккумуляторов: без них мы очень скоро лишились бы связи, и поэтому, быстро собрав все имущество, перетащили его поближе к ветряку.

После завтрака мы вдвоем с Ширшовым отправились на поиски больших льдин. Перепрыгивая через трещины, пошли к северу. Забираемся на торосы, внимательно осматриваемся вокруг. Ничего хорошего: все наше огромное поле, на котором восемь месяцев назад совершили посадку многомоторные воздушные корабли, раскололось на небольшие осколки. При всем желании невозможно было найти льдину протяжением более ста метров. Теперь здесь не мог бы сесть даже легкий учебный самолет.

По возвращении в лагерь нас ждала приятная неожиданность: одна из наши баз, ранее оторвавшаяся от лагеря, теперь дрейфовала почти рядом. Мы взяли оттуда мешки с меховой одеждой, клипер-бот, погрузили все это на нарту и потащили в лагерь.

Путь был не из легких. Окружающие нас льдины медленно перемещались. Менялись знакомые окрестности лагеря. Однако мы закончили свой рейс вполне благополучно и к пятнадцати часам вернулись домой.

Кренкель наладил радиостанцию на новом месте и возобновил связь с «Мурманцем». Передав радиограмму, он запустил ветряк, чтобы зарядить аккумуляторы.

Ширшов, движимый желанием собрать с дрейфующих в разных направлениях баз как можно больше имущества, вскарабкался на высокий торос, который торчал на соседней льдине. Ему удалось обнаружить невдалеке две базы с продовольствием и горючим. К сожалению, добраться к ним было невозможно: эти базы отделились от нас широкими трещинами.

Наутро, однако, льдины немного сблизились. Тут же мы воспользовались этим и поспешили к складам. Прежде всего, конечно, перетащили запасы продовольствия. Не удалось отыскать только гидрологическую лебедку, которая так честно прослужила нам столько времени.

А льды все двигаются и двигаются. Ближайшие дни не сулят нам ничего хорошего…

Ивану Дмитриевичу пришла в голову хорошая идея — уложить все необходимое имущество на нарты и быть готовыми в любую минуту переменить место жительства. Две карты лежали в километре от нас, у гидрологической палатки, которая теперь дрейфовала вполне самостоятельно. Ширшов и я оправились туда.

К палатке шли мы довольно долго. Этот километр дался нелегко: часто приходилось совершать большие обходы, так как льдины соприкасались лишь в редких местах, перебираться через широкие трещины. Разводья увеличивались буквально на глазах.

Наконец мы добрались до гидрологического хутора, как прозвали палатку в те времена, когда она находилась на нашем ледяном поле. Палатка оказалась разорванной, ее растерзал шторм. Мы разрезали ее, выдернули палки — в нашем хозяйстве и палки пригодятся, — выкопали из снега нарты и отправились домой.

О нартами двигаться было легче. Перебираясь через разводья, мы использовали их как мостки. Обратный путь прошел вполне благополучно.

В ночь на 3 февраля мне удалось «поймать» сквозь разрывы в облаках Полярную звезду, Капеллу, Бегу и Арктур. К моему удивлению, звезды смещались не слева направо, как обычно, а в обратном направлении. Ясно, наша льдина быстро вращалась по часовой стрелке. Однако неестественное Движение светил не влияло на их высоту, и мне удалось достаточно точно определить наши координаты. Нас отнесло еще дальше к югу, и сегодня нам предстояло увидеть солнце. До сих пор мы называли днем сумерки, продолжающиеся несколько часов. Теперь же должен наступить настоящий день.

И он действительно наступил. У самого горизонта, просвечивая сквозь туман, показался долгожданный красный диск. На оранжевом фоне яркой зари резко выделялись зубчатые гряды торосов.

5 февраля. 17.30. Сейчас мы сидим в старой, еще недавно такой уютной палатке. Шумит ветер. Здесь грязно. На полу перкаль поверх хлюпающих шкур. Кричит патефон. Пьем чай. На радиостоле примус. По-прежнему горят лампы. Койки голые, на нижних лужи воды. Сидим в калошах, в торбасах. Висят обрывки проводов. На полу кое-как стоит чайник. Кухня полна водой на 80 сантиметров. Водой полон коридор. Валяются на полу разные книжки. Толстый пакет клипер-бота лежит на полу — отогревается.

— Свернуть тебе цигарку, Дмитрич?

— Хорошо бы.

— Слюна хозяйская?

— Хозяйская.

Мы пьем чай. Крутится пластинка на патефоне. «Я не сер-жу-у-у-сь… ш-ш-ш», — на пластинке тоже разводья.

— Теперь придется на латинскую транскрипцию переходить. Бедный Ян-Майен, ему приходится и по-немецки, и по-английски разговаривать.

Поет патефон.

— Эх, браточки, теперь бы в театр с благоверной. Духами пахнет. Публика рассаживается.

Громыхает ветряк. Иван Дмитриевич в малице забрался на верхнюю койку, лежит животом вверх, изо рта торчит папироса — наслаждается.

— Как ветер — не стихает? Прислушиваемся.

— Нет, так же.

— Что же, сейчас, можно считать, лед — семь баллов. Вы, ребята, ночью когда ходите, к краю льдины не подходите. Теодорыч вчера чуть не навернулся. Если кто из вас пропадет, считайте — я тоже, как мне тогда возвращаться?

— Ну, а нам как? Скажут — поели братков, анализ желудка будут делать, отпечатки пальцев искать.

— А что же, помните — в двадцать восьмом в «Diе Wochе» так и было написано про Цаппи и Мариано — портреты их и подпись: «Mеnschfrеssеr».

— Перево-о-з держа-а-а-ла, — поет патефон.

— Вот бы нам ее сюда — через трещины возить… Скоро 18-часовой срок наблюдений. Выхожу. Туман. На воде — снежура. Снег. Ветер понемногу стихает.

6 февраля. Началось новое торошение. Льдины со скрипом терлись одна о другую. По краям нашего крохотного обломка уже выросли ледяные валы. Правда, пока что они состоят из кусков снега и тонкого льда, образовавшегося в трещинах. Наш обломок еще цел.

Ближайший вал поднялся совсем рядом, в семи — десяти метрах от палатки. Кренкель при каждом обходе внимательно осматривал края нашего осколка. Мы опасались, что дальнейшее сжатие может его окончательно разломать. К счастью, в 16 часов торошение прекратилось. Трещины между движущимися льдинами вновь расширились. Мы наблюдали интересное зрелище: отдельные части нашего бывшего лагеря то подходили к нам, то отходили. Мы видели, как недалеко от нас передвигаются базы продовольствия, отрезанные от нашего осколка полыньями. Одно время к нам на расстояние полукилометра подошла гидрологическая лебедка, которую мы совсем было потеряли из виду. Хотели взять ее, но не успели: лебедку опять унесло в сторону. Зато удалось с одной из баз взять керосин.

7 февраля. 19 часов. Сегодня опять пурга началась. Утром после дежурства вычислял координаты вчерашнего определения; 73°3′ с. ш. и 18°36′ з. д. Прошли за сутки 17 миль к югу при очень слабом ветре. Ночь началась хорошо. Ясно. Луна. Тихо. К утру небо заволокло облаками. Начался ветер с запада, перешел к норд-норд-осту и теперь дует 12–14 метров. Лед не торосится, но сплочен. Подошла одна из баз. Перенесли с Петей оттуда три бидона провизии. Подходила очень близко и лебедка. За ней сходить не успели. Льдины перемещаются быстро.

Сейчас Иван Дмитриевич варит обед. Эрнст ловит радиолюбителей. В палатке очень мокро. Ходим в калошах. Неуютно. Хлюпает под ногами вода. «Таймыр» лежит в дрейфе на долготе 21° восточной. Далеко от нас. Штормует. «Мурманец» застрял где-то около Ян-Майена в тяжелых льдах. Барометр быстро пошел вниз. Когда же бывает здесь тихая погода?

— Я думаю, радиостанцию надо погрузить на нарты и так и работать, а то ее складывать и раскладывать — с концами запутаешься, а кругом стенки сделаем.

— Какие стенки, снежные?

— Ну, да. Слепим снежный дом.

— Это хорошо. Нужен тихий денек для всего этого. Грохочет ветряк. Зыби почти нет. Но повороты льдины часты. Однако она идет плавно и астрономические определения получаются не так плохо — сходимость линий положения в пределах мили. Позавчера наладил секстант, а вчера его пробовал. Поправка с уровнем около +30′, а если при естественном горизонте — около 0′.

Перетащили кое-что с ближайшей базы, переправляясь на клипер-боте с нартой через трещины. Решили, что не мешает потренироваться нам в этом занятии. Если придется лагерь перетаскивать, навыки потребуются.

Эрнст что-то не возвращается из своего домика. Может быть, удалось услышать Москву, хотя сегодня слышимость скверная. Сейчас должен быть арктический выпуск «Последних известий». Он нас очень интересует.

Сегодня мне дежурить с 21 до 01 часа. Затем залягу спать до 11. Крепчает ветер. Нас всегда тревожит ночь. В темноте все кажется опаснее — и ветер, и торошение. Если б совсем не было дня, то мы нервничали бы гораздо сильнее.

10 февраля. 20 часов 30 минут. В ночь с 7 на 8-е сильная пурга. От дежурства к дежурству ветер крепчал, рвало палатки. Вчера, когда дежурил Эрнст, сломало палатку с радиостанцией. Он разбудил всех, впрочем, только я спал. Ревел шторм. Мы с Иваном Дмитриевичем держали руками палатку, пока Эрнст укладывал аппаратуру. Палатку свалили. Было это около 9 часов. Иван Дмитриевич и Эрнст после этого пошли дремать в старую палатку. Петя остался дежурить. Я пытался заснуть, скорчившись в малице в шелковой палатке, но не выходило. Мерз. Около 11 часов пошел в старую. Залез в свою малицу. В 12 часов отсчитал термометр в будке.

С рассветом мы с Петей начали строить снежную стену, защищающую шелковую палатку, но увидели, что толку не будет. Ветер хотя и утихает, но шелк явно не выдержит до вечера. Поставил чайник. Сползли с коек Иван Дмитриевич и Эрнст. Попили чай и начали строить дом. Ветер шел на убыль. Через пять часов дом был готов. Вышел очень хороший, просторный, удобный. Легкие облака на небе позволяли взять высоту луны. Пурга около 18 часов стихла, и мы в первый раз ясно увидели на западе берега Гренландии.

В 22 часа, возвращаясь с дежурства, различил в сумерках трех медведей. Они ковырялись в каком-то мусоре недалеко от дома.

— Вылезайте, медведи тут! — крикнул я внутрь дома. Эрнст недоверчиво отозвался:

— Ладно, чай стынет, заходи скорее.

— Честное слово — медведи!

Иван Дмитриевич быстро выскочил — одна нога в валенке, другая в чулке, в руке винтовка.

Тем временем медведи направились к нам. Дмитрич быстро застрелил всех троих. Небольшая медведица и два рослых медвежонка. Очень жирные. Около трех часов обдирали мы их с Иваном Дмитриевичем.

Лег. Встал в 5 часов. Взял высоту луны. Было почти ясно. Лед спокоен. Трещины начали смерзаться. В 10 часов 9-го разбудил Петю, а сам лег. Спал до 17 часов. Была прекрасная погода. Ясно обрисовывался берег. Привезли с Петей еще пару бидонов продовольствия с ближайшей базы. Она теперь рядом. Перевезли нарту с одеждой. Она валялась опрокинутая ветром. Петя и Эрнст укрепили всю радиостанцию на карте. В 18 часов Эрнст установил связь.

Сегодня ясный и тихий день. Строили домик для радиостанции. Туда входят нарты с радиоаппаратурой в собранном виде.

На заходе солнца сделал магнитные измерения.

Сейчас 20 часов 30 минут, Иван Дмитриевич кончает варить обед. Мы сидим на лежанке голодные.

12 февраля. 01 час. 11-го мы с Петей ходили — искали посадочную площадку. «Таймыр» уже близко. Он вошел в лед и собирается, подыскав ровное поле, выгрузить самолеты. Так как поблизости от лагеря самолету сесть негде, мы решили осмотреть окрестности. Пошли к юго-западу на лыжах.

Лед в трещинах уже окреп настолько, что свободно выдерживал нашу тяжесть. Подвижек льда незаметно. Через каждые полкилометра мы влезали на высокий торос и все кругом осматривали.

Пройдя около двух километров, заметили у высокой гряды ровную площадку. Матово-белая плоскость отчетливо выделялась среди взъерошенной, переломанной ледовой поверхности, отражающей в бесчисленных изломах и гранях ледяных плит миллионы солнечных бликов.

— Что-то подходящее, Петя?

— Давай посмотрим.

Через пятнадцать минут мы осматривали площадку. Вероятно, это большое разводье, недавно затянутое молодым, сравнительно тонким льдом. Ни один снежный заструг не нарушил идеально ровной поверхности. Как показывали обломки, нагроможденные по краям площадки, толщина льда здесь уже достигла не менее 30 сантиметров. Самолеты, имеющиеся на «Таймыре», могли бы легко сесть на этот импровизированный аэродром. Обрадованные, мы вышли на середину поля и измерили его шагами. Оказалось, здесь вполне выкраивался ровный четырехугольник размерами 300 на 400 метров. Кроме того, с торосов, окаймлявших поле, хорошо просматривался наш лагерь.

Обратно пошли обходным путем, чтобы подойти к лагерю с востока, вдруг удастся найти «аэродром» поближе! Однако лучшего поля так и не кашли.

Забравшись в дом, мы рассказали Ивану Дмитриевичу и Эрнсту о результатах обхода. То-то таймырцы обрадуются!

Они уже подыскивают аэродром для старта, горят нетерпением быстрее прилететь к нам. Что ж, в два-три приема можно будет увезти все необходимое. Три-четыре нарты мы, пожалуй, сможем перетащить на аэродром за день.

12 февраля. Утром Эрнст поднял всех в девять часов.

— Огонь на горизонте! — воскликнул он.

Мы усомнились, но все же вылезли из мешков. Дело в том, что такие «огни на горизонте» смущали нас уже три раза. И каждый раз это были близкие к горизонту звезды, случайно проглянувшие сквозь прорывы в облаках.

— Женя, не могут же звезды сидеть полтора часа на одном месте! — убеждал меня Эрнст. — Я этот огонь давно уже вижу, да все сомневался, не хотел будить вас.

Когда мы выбрались наружу, все действительно увидели огонек на востоке. Наведя на него теодолит, я убедился, что этот огонек не может быть звездой. Мутный отблеск и неподвижность доказывали его земное происхождение…

До сих пор мы представляли себе корабли, идущие к нам, лишь точками на карте. Как приятно было теперь увидеть воочию свет прожекторов.

Днем опять пошли искать «аэродромы». На этот раз к северу. Отошли на три-четыре километра, но ничего подходящего не отыскали. На обратном пути, забравшись на высокий торос, заметили на востоке дымок. Трудно передать, как мы обрадовались этому приветствию Большой Земли!

Ночью по радио мы условились об обмене сигналами с «Таймыром»: таймырцы — прожектором, мы — ракетами. В 10 часов на горизонте мелькнул свет. К этому времени мы укрепили на высокой палке ракету и теперь дернули шнурок. Запылал магний. Ракета болталась на шнурке, привязанном к шесту. Иван Дмитриевич крутил шестом над головой. Невероятно яркое пламя, гудя, рассыпало потоки искр.

«Таймыр» видел нас хорошо…

13 февраля. 22 часа. Сегодня потеплело. Сейчас облака среднего яруса. Над Гренландией, как обычно, просвет. Виден красивый, но суровый гористый берег. Лед спокоен. «Таймыр» нашел подходящую площадку и распаковывает самолеты. Завтра вероятны полеты. Однако барометр быстро падает.

В старой палатке пол замерз. Стало сухо. Иногда готовим там еду. Иван Дмитриевич ходит в огромных валенках, косматые лапы торчат из малицы. Эрнст как в подряснике, а Петя выглядит совершенным хитрованцем.

Я сегодня дежурю до 1 часа и затем сплю до 12. Пасмурно. Звезд брать не надо. Около 18 часов осмотрел уровни теодолита. Они почти спокойны. Если так дело пойдет, начну гравитационные наблюдения.

Маленькая наша льдина в изобилии утыкана палками, щитами. Торчат мачты, стоят нагруженные увязанные нарты. Кругом валяется всякое ненужное барахло — старые чулки, рукавицы, окаменевшие рубахи. Несмотря на холод, мы все гораздо лучше себя чувствуем. Вероятно, сказывалось отравление продуктами горения ламп. В доме в стене вырыли полочки. У Пети на полочке Блок, Анна Зегерс, патроны и зеркальце. У Эрнста пепельница. У Ивана Дмитриевича фотоаппарат, сумка и «чепец». Иван Дмитриевич сейчас сидит на корточках на лежанке и пишет. Думаем о заключительном рапорте Правительству. Сейчас еще раз прочли телеграмму Политбюро, присланную нам на Северный полюс.

17 февраля. 0 часов. Остальцев 14-го просил нас приготовить аэродром к приему самолета. Пошли Петя, Иван Дмитриевич и я с нартой и инструментами. Однако полет не состоялся. Оказалось, лед начало разводить и «Таймыр» подобрал самолеты на борт, чтобы придвинуться к нам поближе. В ночь с 14 на 15-е сюда подошел второй ледокольный пароход — «Мурман». Узнали об этом из «Последних известий» и видели огонь, вероятно, его. 15-го вновь ожидали полета. Петя, Иван Дмитриевич и я опять пошли на аэродром. На этот раз налегке. Пришли на площадку и увидели, что Эрнст поднял флаг — дал сигнал, что самолет вылетел. Затем мы видели, как одну за другой он жег банки с бензином, давал дым. Погода была приличная, но самолет не пришел. Петя и Иван Дмитриевич два раза слышали отдаленный шум мотора. Иван Дмитриевич пошел домой узнать. Погода ухудшалась — начался снег. Облака снизились, когда около 19 часов перестал быть видным флаг — мы с Петей пошли домой. Оказалось нехорошо. Летал Власов, нас не нашел, вернулся к «Мурману» вместо «Таймыра». С «Мурмана» дважды вылетал Черевичный, со второго полета не вернулся.

16-го с утра погода тоже была скверная, но быстро улучшалась. Около 15 часов установилась хорошая видимость. Было совсем тепло — около 0°. Мы с Петей предложили идти посмотреть Черевичного. Вышли в 16 часов к востоку. Солнце было за облаками, резких теней от торосов не было и всякие посторонние предметы были видны хорошо. Увидели слева какое-то темное пятно, и пошли на него. По дороге услышали шум мотора, и в 18.40 увидели самолет У-2 — он шел на лагерь. Проследили, как он кружил над лагерем, над аэродромом. Наконец сел. Мы продолжали путь к черному пятну. Это оказалась лебедка.

Пошли обратно. Видели, как поднялся самолет. Через полтора часа добрались до дома. Как мы и думали, это летал Власов, отыскивая Черевичного. Увидел лагерь, сел на наш аэродром, повстречался с Иваном Дмитриевичем и взлетел, продолжая поиски.

Иван Дмитриевич, желая сделать нам сюрприз, скрыл привезенный Власовым подарок — ящик с пивом и сорок штук мандаринов. Был очень вкусный обед: соус, суп из медвежатины, шоколад, кисель, пиво и мандарины.

Дрейф станции «Северный полюс-1»

Иван Дмитриевич решительно заявил Власову, что, пока Черевичный не найден, мы уходить из лагеря не будем. 15-го вечером он отправил Остальцеву и Котцеву такую же телеграмму.

В 22 часа 16-го был разговор с Остальцевым. Иван Дмитриевич опять сказал, что, пока не будет найден Черевичный, мы из лагеря не уйдем.

17 февраля. 20 часов. Продолжаем искать Черевичного. На этот раз ходили к юго-западу. Было пасмурно. Отойдя примерно на пять километров, встретили большие ровные поля протяжением километр-полтора. Около двух часов ходили по этим полям, взбирались для осмотра окрестностей на валы торосов. Однако вокруг ничего не было видно. Решили идти домой. Погода ухудшалась. Как и 15-го числа (день, когда пропал Черевичный), с севера быстро надвигались туман и снегопад.

Вернувшись, мы увидели, что Иван Дмитриевич и Эрнст сильно взволнованы. Целый час в районе лагеря не было видимости, они боялись, что мы можем заблудиться.

— Ну, какие новости? — был наш первый вопрос.

— Все в порядке. Черевичный найден.

Оказалось, что, когда Черевичный 15-го был во втором полете на Ша-2, «Мурман» закрыло туманом, и пилот произвел вынужденную посадку в 20 километрах северо-западнее корабля, где и заночевал. 16-го при подогреве мотора испортилась паяльная лампа. У Власова, прилетевшего к месту посадки, лампы не оказалось, и он, забрав с собой второго летчика, Карабанова, должен был привезти к Ша-2 бортмеханика, две паяльные лампы и горячего моторного масла. Но на «Мурмане» решили на ночь вывезти на корабль и Черевичного, а на следующий день перегнать Ша-2 на корабль или подойти к самолету кораблем. Власов вернулся на Ша-2 и забрал Черевичного.

— Вот молодец Власов! Погода-то неважная сегодня, а летал он долго.

— Кроме поисков, он еще и ледовую разведку дал «Таймыру».

Обрадованные и успокоенные, мы с аппетитом принялись за обед.

В ночь с 18 на 19 февраля. Около 1 часа. Рассвет принес неожиданный сюрприз. Южным ветром разредило льды, и примерно в двух километрах от лагеря открылась чистая вода. С нетерпением ждали мы двенадцатичасовой связи, чтобы сообщить об этом на «Таймыр» и «Мурман». Позже увидели, что и к югу от нас развело льды, отрезало «аэродром».

Томительно тянулось время. Наконец примерно в 16 часов показался пароход. На этот раз уже не огонек, не слабый столб дыма, а настоящий корабль — с мачтами, трубой, даже корпус его был хорошо виден! Забравшись на торос, с волнением разглядывали его в бинокль. Трое из нас хорошо знали «Таймыр». Нет, это не он. Значит, к нам подходил «Мурман».

Прежде чем попасть в наши разводья, он должен был преодолеть еще полосу льда шириной в четыре-пять километров. Весь вечер наблюдали, как «Мурман» искал проход, пробиваясь к нам через ледяной пояс.

К двадцати часам сюда же пришел «Таймыр». Суда сблизились, светя прожекторами и вместе прокладывая себе дорогу. В 23 часа я вновь сделал астрономические наблюдения. Вычисление дало 70°48′ с. ш. и 19°48′ з. д. Возможно, что это будут наши последние координаты.

Запеленговал корабли теодолитом. Полчаса назад с ними был разговор. Как мы и предполагали, корабли остановились на ночь, с тем чтобы утром продолжать поиски дороги через полосу льда. По всем данным, Остальцев и Котцев[14] предполагают быть у нас завтра. Если так, то сегодняшняя ночь — последняя в лагере. Мы с Петей на всякий случай побрились. Дмитрич и Эрнст решили это сделать завтра.

Много раз в течение зимы мы говорили об этом дне. И вот он наступил. Еще раз прочитали и окончательно отредактировали свой рапорт Партии и Правительству. Это будет последняя телеграмма Родине от нашей станции. Две тысячи пятьсот километров прошел на льдине советский флаг от Северного полюса, чтобы здесь, между Гренландией и Ян-Майеном, встретиться с двумя другими флагами, развевающимися на мачтах советских кораблей.

Идет двести семьдесят четвертая ночь на льдине. Неподвижно стоят, светясь многочисленными огоньками, «Таймыр» и «Мурман». Хочется мысленно проследить весь наш путь и как-то подытожить его. Ведь завтра вся наша месяцами налаженная жизнь сразу изменится! Мы снимем ставшую привычной меховую одежду, хорошенько вымоемся, увидим газеты, увидим людей — сразу много людей, которые с таким упорством стремились на помощь к нам. Странно подумать, что сейчас я, вероятно, в последний раз залезу в спальный мешок!

По-видимому, у всех такое же «итоговое» настроение. Молчаливые, мы немного нервничаем, стараясь скрыть это друг от друга, и занимаемся многочисленными мелкими делами. Связываем пачки тетрадей с ценными записями, тщательно укладываем их в рюкзаки. В черные мешки завернуты отснятые фотопленки. Уложено почти все необходимое. Лишь метеоприборы стоят на своих местах: утром мы пошлем еще одну сводку. Кастрюля полна борща с медвежатиной. Ее хватило бы дня на четыре. Может быть, завтра нам в первый раз придется без сожаления вылить хороший борщ…

Лишь Веселый невозмутим. Он ничего не понимает в назревающих событиях. Полаяв для порядка на огоньки корабля, он, потягиваясь, побрел к медвежьим тушам, лениво потеребил мясо и принялся готовить себе постель. Как обычно, пес утоптал в снегу ямку и долго возился в ней, примеряясь и тихонько поскуливая, пока не затих.

Изредка налетает шквалистый ветер. Редкие рваные облака проходят над нами. В снежном доме тепло. Сижу, пишу. Наши неутомимые шахматисты Эрнст и Дмитрич, склонясь над доской, молча переставляют фигуры. Никому не хочется спать.

Визиты

Прыгающий отряд

— Все это правильно, Игорь Васильевич, — говорил я академику Курчатову, упрекавшему меня в намерении улететь с экспедицией в Ледовитый океан в период, когда лаборатория готовилась к ответственным полевым работам. — Однако дело налажено, сотрудники надежные, а отсутствовать я буду не более полутора месяцев. И поймите меня — я все же хотя и бывший, но полярник.

— Это говорится так — на полтора месяца, а заберетесь на Северный полюс — вас оттуда не вытащишь, ну уж ладно, я вас понимаю — поезжайте, прогуляйтесь.

Конечно, мне было неловко, но в сотрудниках я действительно был уверен, а отказаться от соблазна поработать в Арктике, где не был 16 лет, не мог.

Искусителем явился старый знакомый Михаил Емельянович Острекин, тогда — заместитель директора Арктического института, появившийся в Москве в январе 1954 года. «Слушай, у меня дело к тебе есть», — позвонил он, а потом зашел.

— В марте — апреле мы будем проводить очень большие работы в Центральной Арктике. Наблюдения дрейфующей станции СП-2 показали сложный рельеф дна Ледовитого океана. Это подтвердили промеры глубин, сделанные при кратковременных посадках на лед наших ученых во многих точках. Сейчас мы намерены оконтурить подводный хребет, который обнаружен в океане, и провести исследования всех основных геофизических параметров в нескольких десятках точек на льду. Будут измеряться глубины, температура воды на разных горизонтах, элементы магнитного поля, характер дрейфа и т. д. Организуем сразу две дрейфующие станции — СП-3 и СП-4.

Оторвался ты от Арктики — наверное, не представляешь современные методы нашей работы?

— Слышал кое-что, но ты расскажи подробнее.

— Помнишь, конечно, как в 1940 году мы с Либиным и Черевичным сделали три короткие посадки на лед в районе полюса относительной недоступности?

— Разумеется, помню. Еще во время дрейфа мы мечтали о таких работах. Ведь самолеты нашей экспедиции восемнадцать раз вполне благополучно садились на лед, выбирая площадку с воздуха.

— Вот, в этом вся соль. Сейчас летчики полярной авиации очень хорошо научились выбирать с воздуха место для посадки, Ли-два на лыжах сажают в любом районе. Но они выбирают не старое, толстое ледяное поле — как у вас делали Водопьянов, Молоков и другие, — сейчас они ищут недавно замерзшее разводье. Лед наверняка гладкий. Все дело в том, чтобы правильно оценить его толщину. Так что ваши мечты осуществились. Сам увидишь, как это делается.

— То есть как — сам увижу?

— Так. Дело-то мое к тебе в том, чтобы передать приглашение нашего директора — Фролова, а также и начальника Главсевморпути — Бурханова участвовать в экспедиции. Неужели не соблазнишься?

— Уже соблазнился, но вряд ли смогу. Скоро предстоят мне очень ответственные дела.

— Так ведь ненадолго. Вся экспедиция займет месяца полтора, а если нужно будет, то и раньше отправим тебя обратно. Самолеты будут часто ходить.

Вот с этим и пришел я к Курчатову. Я лишь начинал тогда работать с ним, но уже искренне преклонялся перед этим человеком — большим ученым и замечательным организатором сложнейших исследований. Организация любого производства — сложное и трудное дело. Но организовать научные исследования — так, чтобы десятки институтов и лабораторий, многие тысячи ученых работали согласованно, по единому плану, — задача невероятно трудная. Курчатов был и остается, с моей точки зрения, непревзойденным мастером такой организации.

Он никогда никого не подавлял своим огромным авторитетом. Он умел заинтересовать людей так, что каждый ученый считал свою задачу в общей работе — главным делом своей жизни. Обаятельный человек — доброжелательный, веселый и вместе с тем требовательный и строгий в работе.

«Борода», как шутливо и уважительно называли его сотрудники, ввел во всем своем огромном коллективе своеобразный стиль общения — непринужденный и, казалось бы, вольный.

— Ну как, рукребята (руководящие «ребята»), подготовили писдокумент (письменный документ)? — мог обратиться он к группе министров и академиков. Но горе тому, кто понял бы это как попустительство небрежности или легкому отношению к делу.

Видя его неистощимую энергию, заражаясь его чувством юмора, никто не мог бы предположить (сам Игорь Васильевич и его друзья хорошо это знали), что он тяжело и неизлечимо болен и может умереть в любой момент. Он и умер внезапно, за беседой, приехав навестить своего друга академика Харитона в подмосковном санатории, в 1960 году. Каждый, кто работал под его руководством, может этим гордиться…

Когда выяснилось, что я смогу принять участие в экспедиции, Острекин предложил мне выбрать:

— Начальник экспедиции Бурханов был бы рад иметь тебя в составе своего штаба — эта небольшая группа будет все время находиться на самолете Ил-12, перелетая с места на место — посещая все отряды экспедиции и некоторые полярные станции. Далее мы организуем три временные базы на льду, где будет проводиться обычная программа наблюдений дрейфующих станций. Ты можешь руководить научными работами на одной из них. Сюда же будет доставляться горючее для «прыгающих отрядов». В экипажи самолетов-«прыгунов» включаются два научных работника — гидролог и геофизик-астроном. Они вылетают с баз в кольцевые маршруты и делают несколько посадок для научных наблюдений. На каждой посадке проводятся, естественно, определения координат, гидрологические и магнитные измерения. Вот, смотри, на этой карте — места трех баз и точки посадок — их намечено сделать шестьдесят три. На каждый самолет-«прыгун» придется пятнадцать — двадцать точек.

— Записывай в «прыгуны» — никакой «руководящей» работой я заниматься не хочу.

— Я, признаться, так и думал. Не забыл еще, как астрономические и магнитные определения делать?

— Не беспокойся, управлюсь. Так я стал «прыгуном».

Насколько тяжело переживала Анютка мое участие в первой экспедиции на полюсе в 1937 году, настолько легко и охотно отпускала меня сейчас. Понимала, что теперь нет никакой серьезной опасности, понимала, что эта работа будет для меня своеобразным отдыхом от беспокойных, ответственных и сложных дел в Москве.

30 марта вылетел вместе с группой участников экспедиции из Ленинграда в Архангельск, затем в Амдерму, на Диксон, и 4 апреля вечером наш самолет, совершив промежуточную посадку у полярной станции Мыс Желания, подходил к островам Земли Франца-Иосифа. Третий раз я на этой, запомнившейся на всю жизнь земле.

Как и в 1937 году, мы подлетали к островам в то время суток, когда там, позади, на юге, солнце село, а здесь оно уже не заходит. И получается так, что для нас заря возникает на севере. Низкое красное солнце прямо перед нами. Красные отблески на гладких ледниковых куполах знакомых островов.

Будем садиться в бухте Нагурская — это в западной части архипелага. Бухта названа именем русского летчика, который первым, еще в 1913 году, летал в Арктике — в районе Новой Земли, разыскивая экспедицию Георгия Седова.

8 апреля 1954 года. Нагурская. Сидим здесь уже второй день. Вчера опробовал астрономический теодолит. Все благополучно. Опробовал и магнитные приборы. Магнитные теодолиты сейчас не употребляются. Склонение определяется буссолью, устанавливаемой на астрономический теодолит, а горизонтальная и вертикальная составляющие вектора магнитного поля — так называемыми «весами», прибором, созданным для детальных съемок в районах магнитных аномалий. Постоянный магнит, помещенный в вертикальном и горизонтальном положении, качается, как коромысло весов, на агатовых призмах.

Компенсируя большую часть действия земного магнитного поля другим постоянным магнитом, получаем небольшой угол наклона качающегося магнита. По нему рассчитываются составляющие вектора поля.

Этот прибор имеет вполне достаточную точность, а измерения с ним выполняются очень быстро — за 3–5 минут. В условиях сравнительно кратковременной экспедиции характеристики магнитов не успевают измениться.

Здесь полярная станция. Поселок выстроен несколько беспорядочно. Помещения грязноваты, правда, народу скопилось сейчас очень много. Теснота. Мы живем пока втроем в одной комнате — Острекин, Гаккель и я. Ожидаем к себе еще Черевичного и Падалка.

Сейчас большая разница во всем между так называемым летно-подъемным составом и приравненными к нему экспедиционными работниками и полярниками — сотрудниками полярной станции. Это заметно и в зарплате, и в пайке, и в прочем. В общем полярники как-то обветшали. Похоже, что народу и на станции, и в нашей экспедиции слишком много. Возможно, что это следствие сниженных условий оплаты и вознаграждений для станции, а в экспедиции результат обратного положения.

Ну ладно. Это все пока к лешему. Кажется, в первый раз за много лет нахожусь в таком положении, когда такие вопросы меня не касаются. И вмешиваться пока что явно не стоит. По крайней мере сейчас, пока еще нет опыта работы в современных условиях.

Вчера некоторое время боялся, что, не имея долгое время практики, буду копаться и ошибаться в расчетах координат. Однако все подсчитал быстро.

7 апреля. Нагурская. Из Нагурской мы должны вылетать для организации ближайшей базы, откуда мы могли бы начать свои «прыжки». Однако и сегодня не вылетели, хотя самолеты были готовы.

На севере пасмурная погода, а без прямого солнечного света и отчетливых теней от ропаков первую посадку делать трудно. Синоптическая карта сейчас богатая — метеостанций много. И уже открытые базы дают сводки, и самолеты нашей экспедиции, пересекающие океан в различных направлениях, сообщают погоду. Не то что в 1937 году.

Вчера летали с Острекиным в бухту Тихую на маленьком самолете Ан-2. Садились у станции на лед бухты. С волнением поднимался на берег к поселку обсерватории, где началась моя работа в Арктике 19 лет тому назад.

Изменений не так много. Дополнительно построены два-три небольших бревенчатых дома. Они уже успели обветшать.

Ангар, построенный еще нашей сменой, служит, как и у нас, складом. (Впрочем, с 1934 по 1937 год здесь были маленькие самолеты.) Ветряка уже нет, но его вышка осталась — торчит эдакая пирамида, собранная из углового железа.

Полярники показали нам все свое хозяйство. Заглянул в магнитный павильон, на метеоплощадку, в комнату, где жили мы с Шольцем. В помещениях, мне показалось, не так чисто и благоустроено, как было при нас, но значительно лучше, чем в Нагурской.

Собрались в столовой — той самой «кают-компании», — поговорили с сотрудниками. Из этой беседы и осмотра стало ясно, что все текущие наблюдения ведутся хорошо, но научно-исследовательских работ никто не ведет. Это обидно — около трети состава специалисты с высшим образованием.

Вся аппаратура в порядке, но уж очень мало она отличается от той, что была во время Второго Международного полярного года. Создается впечатление какого-то застоя в методах геофизических измерений.

Посетить бухту Тихую было очень интересно, и вместе с тем грустное впечатление вызвал контраст между хорошо памятным мне нашим энергичным, инициативным коллективом молодых научных работников и нынешним составом — добросовестно, но как-то вяло выполняющим рутинную работу. А может быть, это только мне так кажется?

Вернувшись, встретили только что прилетевшего Черевичного. Погода ухудшается.

8 апреля. 06 часов. Вчера много спал днем, и все же исправно проспал ночь. Сейчас ветер слабее, чем вчера, метров 10–12. Поземок. В нашей комнате народ еще спит, а я попытаюсь через полчаса получить поверку времени и заведу хронометр. Он у меня стоит на холоде у склада.

Не зря я писал Анютке с дороги о том, что эта работа для меня вреде отпуска. Здесь действительно отключаешься от всех московских дел, просто потому, что практически невозможно никак на них повлиять.

Не верится, что со времени последнего пребывания в Арктике прошло 16 лет. Кажется, будто все это было года два-три назад.

9 апреля. 07 часов. Сегодня опять сомнительная погода. Наш синоптик Чуканин рисует на синоптической карте целую серию циклонов, выходящих из Гренландского моря к полюсу.

Сегодня нет и нашей дальней разведки погоды. По-видимому, опять придется сидеть. Черевичный уже начинает нервничать. Мы, пожалуй, могли бы лететь 6-го. Тогда было лучше. Впрочем, как мне кажется, синоптические данные о Центральной Арктике сомнительны и сейчас.

Много сплю, отсыпаюсь. В остальное время вся наша компания болтает. В комнате тесно, как в четырехместном купе. Почти весь пол загроможден объемистыми рюкзаками, лежат скинутые с ног унты.

Я лежу на одной из верхних коек. Тепло, уютно. На маленьком столике в эмалированных кружках крепкий горячки чай, а то и коньячок. Чаще всего слушаем Черевичного — он отличный рассказчик.

Я не могу и пытаться передать его образную, живую речь, но приведу здесь содержание истории о выговоре, полученном Черевичным от Папанина в приказе по Главсевморпути, не помню — в 1948 или 1949 году.

Война окончилась, начала отходить в прошлое. Арктика вновь стала привлекать общественное внимание. Одна из московских опереточных трупп кочевала по полярным станциям и добралась до мыса Шмидта. Здесь базировался экипаж Черевичного, который на большой летающей лодке вел ледовую разведку. Этот самолет имел небольшую, даже по тому времени, скорость, но огромную дальность полета. Он держался в воздухе около 26 часов и отлично подходил для стратегической ледовой разведки в океане.

Естественно, что встреча московских летчиков и артистов московской оперетты была ознаменована товарищеским ужином, который начался на берегу — в гостинице, а закончился на борту стоявшего у причала самолета. Тут почти вся труппа и полегла в объемистом фюзеляже самолета на спальных мешках, чехлах и всякой мягкой рухляди. Когда артисты проснулись, самолет уже много часов летел над Ледовитым океаном. «Я пожалел их будить, а план полетов для нас — закон», — говорил Иван Иванович. Артисты реагировали по-разному. Большинство с интересом разглядывали океанский лед, некоторые ворчали, а кое-кто откровенно трусил.

Мы вспоминали с Иваном Ивановичем о его работе в Гидрометеорологической службе Красной Армии во время войны. Метеосводок с территории, оккупированной противником, не было. А они совершенно необходимы для прогноза погоды в зоне фронта — воздушные массы в основном движутся с запада. С огромным трудом мы получали отрывочные сведения о погоде от партизанских отрядов, от наших разведчиков, но этого было мало. Тогда организовали авиаполк разведки погоды.

Черевичный служил в этом полку. Он выполнил первый и немало других смелых полетов в глубокий тыл врага для наблюдений за погодой.

Но основной темой наших разговоров был остров. Иван Иванович утверждал, что в прошлом году в одном из полетов он ясно видел небольшой островок в районе полюса (к югу от полюса, примерно по меридиану 150° в. д.).

Он утверждал, что это был не дрейфующий ледяной остров, о существовании которых недавно стало известно, а самая настоящая земля, со скалами и небольшой речкой. К сожалению, штурман зафиксировал координаты лишь приблизительно.

Некоторые основания к тому, чтобы здесь мог существовать остров, имелись. Наша работа на СП-1 установила, что в районе полюса и к югу по пути дрейфа — в сторону Гренландии — океан глубок и дно сравнительно ровное. Но уже во время организации и работы следующей дрейфующей станции, СП-2, выяснилось, что совсем недалеко «за полюсом», в сторону Аляски, имеется резкий подъем дна. Огромный подводный хребет пересекал океан от Новосибирских островов до восточной части Арктического побережья Канады — ему впоследствии дали имя Ломоносова.

Отмечались глубины 200–300 метров. Поэтому мог быть и остров.

Нынешней экспедиции предстоит окончательно решить этот вопрос.

А снаружи пурга. Все мы не первый раз в Арктике и такие задержки переносим спокойно, отдыхаем.

11 апреля. 05 часов. На льду. Вчера наконец смогли вылететь около 10 часов и сели на эту точку около 15 часов. Ее называем «база Каминского». Сделали все нужные наблюдения и отдыхали. Сегодня поднялись рано, в 4. 30. Облачно, слабый снег. Сидим. Не торопясь позавтракали. Геннадий, второй пилот, отлично сготовил завтрак. Сейчас в прорывы облаков взял одну высоту солнца. Обработаю и буду спать.

12 апреля. 09 часов. База Каминского. С утра опять пасмурно. Облачность более мощная, чем вчера. Слабый снег. Черевичный собирается вылететь на разведку. Можно ожидать, что на нужном месте посадки гораздо лучшая погода, чем здесь. Мы будем наготове. Где-то на востоке в воздухе Бурханов со своим штабом. Вероятно, прилетит к нам.

Дно здесь очень неровное. Вчера глубина оказалась 4250, а всего в двух милях к северо-западу лежит точка нашего первого измерения, которое показало глубину 3750 метров.

12 апреля. 17.30. База Каминского. Только что вернулся из полета Черевичный. Он летал «правее» полюса — то есть около меридиана 150° в. д. (все ищет свой остров!). Данные неутешительные. В районе полюса лед 8–9 баллов, мелкие поля. Сесть там трудно. Дальше в нужном нам районе лучше. Однако облачность мощная и поэтому пока приходится ждать здесь. Появляются тонкие трещины у края нашего поля. Вот уже третий день сидим в одной точке.

Никак не ожидал, что будет здесь столько свободного времени. Давно сделали магнитные определения. Ловлю при всякой возможности солнце, а больше и делать нечего. Расчет координат отнимает немного времени. Занялся расчетом прибора для измерения спектра ионов в атмосфере — это, конечно, впрок, для «Большой Земли».

Вчера переселился к своему экипажу, с которым будем «прыгать» в течение всей экспедиции. Ребята очень славные. Живем в одной палатке. Это типовая, принятая сейчас в высокоширотных экспедициях палатка системы Шапошникова. Она очень хорошая. Черный двухслойный купол. Ставится на легком жестком металлическом каркасе за 30–40 минут. Никакой ветер ее не опрокинет. Внутри тепло. Горит газовая плитка. В крышке отверстие для вентиляции. На одной горелке стоит бак с водой. Другая горелка только греет воздух.

Утром механики в метеорологической палатке развели жару, нагрели много воды, хорошо помылся до пояса, голову вымыл.

Командир нашего экипажа Виктор Миронович Перов — опытный полярный летчик. Сейчас он спит похрапывая. Спит штурман Жуков. Тот самый, что летал в свое время в экипаже А. Д. Алексеева на Северный полюс с нашей экспедицией. Залман Матвеевич Гудкович, гидролог, почитывает что-то. Надо было взять с собой какую-нибудь работу, хотя бы ту, которой занимаюсь в последнее время, — об осадках. Сейчас вошел радист, протянул провода с радиостанции самолета, поставил динамик. Хорошо, послушаем «Последние известия».

13 апреля. 18 часов. База Каминского. Весь день было пасмурно. Но к вечеру температура начала падать, сейчас около −24. Давление поднимается, и на западе виден просвет. Появилась некоторая надежда на возможность вылета завтра. Пока делать нечего. Сейчас сидим после обеда, болтаем. В 17 часов Залман Матвеевич опускал термометры. Самый нижний, который был на глубине 4000 метров, смят. Долго размышляли, какое морское чудо могло его надкусить.

18 апреля. 08 часов. База Каминского. Вот теперь работаем вовсю. 14-го с утра погода хорошая — высокие облака и немножко низких. В облаках большие прорывы и солнца хватает, холодно — температура −25,5 и порядочный ветер. Измерил координаты базы.

Около 10 часов Черевичный ушел на разведку, а наш экипаж изготовился к полету. Около 12 часов вылетели с базы Каминского на точку, где организуется станция СП-4. Здесь у нас была назначена встреча с Бурхановым и всем штабом экспедиции.

14-го в 20 часов я вылетел с Черевичным в разведку по нашему первому маршруту — проверить, найдутся ли места для посадок. Тщательно осмотрели весь район работ и вернулись в 04 часа 15-го, проведя в воздухе 8 часов. Поспал 4 часа. Затем прилетел Бурханов. С ним — в штабе экспедиции — летают академик Щербаков и мой старый знакомый Марк Трояновский. Он руководит большой группой кинооператоров, находящихся в разных отрядах экспедиции.

Днем 15-го Бурханов провел совещание всего научного и летного состава экспедиции, а вечером 15-го я вылетел со своим экипажем в первый маршрут — садились и работали по нескольку часов в четырех заранее намеченных пунктах, по существу, не отдыхая. В 12 часов 17-го вернулись на базу Каминского.

За четыре дня база продрейфовала около 16 миль, а глубина изменилась с 2000 до 3000 метров. Сильно меняются глубины. Этим, вероятно, объясняется значительная аномалия вертикальной составляющей магнитного поля.

В маршруте, который только что выполнили, имел полную возможность убедиться в том, каким эффективным средством исследований стала полярная авиация. Помню, как мы с И. Д. Папаниным, имея в 1934 году на мысе Челюскин три маленьких самолета, мечтали о такого рода работе.

Но тогда это было не по силам. Теперь наши летчики не только пересекают океан по всем направлениям, но и садятся где нужно и когда нужно. И это не маленький У-2 или старый Р-5. Это большие Ли-2, в фюзеляжи которых можно погрузить все, что нужно. Единственным ограничением полетов являются здравый смысл и опыт командиров отрядов.

Сейчас собираемся на две долговременные точки, на каждой из которых будем работать около суток.

18 апреля. 20 часов. На льду. Вылетели сегодня на первую долговременную станцию в 10 часов. Сели почти точно в намеченное место. Глубина оказалась 2500 метров. С тех пор трудимся.

Нам предстоит в течение суток измерять все основные явления, происходящие в толще океана, — изменения температуры, течений, солености воды на разных горизонтах; этим будет заниматься гидролог. Мне нужно тщательно вести астрономические наблюдения для учета дрейфа и часто производить магнитные измерения.

Механики наладили отопление самолета на стоянке газовыми плитами. Поэтому жилой палатки не ставим, хотя сидеть будем долго. В машине тепло. Прибрались. Стоит стол. Здесь же обедаем. Если бы не косой пол, было бы совсем хорошо. В заднем отсеке фюзеляжа горит газовая плитка. Здесь кухня и вся стряпня. В пилотской кабине салон. Посредине столовая.

Сейчас истекает 10-й час нашей станции, но этого не замечаем. Время идет очень быстро. Залман трудится над лункой. У него в палатке неплохо. Тепло. Когда нужно поднимать приборы из воды, тарахтит мотоциклетный моторчик лебедки и быстро выкручивает трос.

Такую моторную лебедку можно было, разумеется, изготовить и для нашей первой экспедиции, но кто же думал, что океан здесь такой глубокий!

Вот и приходилось посменно, часов шесть — восемь, поднимать вручную приборы с морского дна.

19 апреля. 20 часов. Сегодня утром закончили работу на первой долговременной станции и вылетели на место второй. Однако когда сели и измерили глубину, то оказалось всего 1300 метров. Это нам не подходит, нужна более значительная глубина на восточной стороне хребта Ломоносова. Отдохнули 6 часов, потом перелетели к точке, где, как предполагалось, мог находиться гипотетический «остров» Черевичного. И попали на глубину 2500 метров. Делаем долговременную станцию. Я уже взял две высоты солнца, сделал магнитные определения и сейчас занимаюсь обработкой.

Температура −28°. Небольшой ветерок.

21 апреля. 06 часов. На льду. Утром 20-го закончили вторую долговременную станцию, начатую 19-го. Все получилось правильно — тихоокеанская вода по одну сторону хребта и атлантическая — по другую.

Вернулись на базу в 08 часов. Сюда прилетели с востока Жгун и Козлов с Аккуратовым. Эти последние тоже старые знакомые. М. Козлов был вторым пилотом в экипаже Молокова, а Аккуратов — штурманом у Мазурука. Хотели быстро лететь на новый маршрут, но Острекин просил задержаться. Поспали четыре часа, затем посовещались относительно следующего маршрута, взяли на борт Аккуратова и кинооператора Юру. Вылетели сюда около 21 часа.

Залман опускает в море и поднимает различные приборы. В самолете трещит движок. Тепло. Старший механик Макарыч не выдержал стука и улегся спать в мешке на открытом воздухе на оленьих шкурах прямо на снегу. Я с удовольствием тоже поспал бы. Но через два часа делать измерения координат. Магнитные измерения уже сделал. Магнитное поле одинаковое здесь, на базе и на прошлой точке.

Мы находимся где-то неподалеку от точки моего первого магнитного определения, сделанного в 1937 году.

23 апреля. 11 часов. База Жгуна. В прошлый маршрут с 20 по 22 апреля сделали шесть коротких станций и 22-го днем прилетели сюда и встретились с Черевичным. Отсюда собирались вылететь на три следующие точки сегодня, 23-го, утром, но испортилась погода. Сейчас пасмурно, солнце едва просвечивает мутным пятном. Координаты взять нельзя. Ветер метров шесть — восемь. Слабый снег. Потеплело. Всего −21°. Похоже, что началась непогода. Черевичный сейчас пытался вылететь, но вернулся. Видимость плохая, и место для посадки выбрать нельзя.

Занимаюсь обработкой.

27 апреля. 12 часов. База Жгуна. Все еще сидим здесь. Много спим. Днем в нашу палатку постоянно заходят гости. У нас хорошая гостеприимная компания.

Я вычислил результаты магнитных измерений. Сделал почти все. Сегодня закончу. Сейчас только что встал. Остальные еще спят. Погода все еще плохая.

28 апреля. 15 часов. База Жгуна. Сегодня утром была хорошая погода. Она началась еще вчера с ночи. Мы собрались вылетать. Черевичный вылетел около 10 часов. Около 12 ожидали его сигнала и мы, чтобы идти на место его посадки и от него дальше для детального прощупывания района минимальных глубин. Однако хорошая погода была очень кратковременной и с 13. 30 у нас небо затянуло облачностью Черевичный тем временем сел и делает промеры. Вероятно, вернется сюда.

29 апреля. 18.30. База Жгуна. Вчера все-таки слетали на одну станцию. Пошли к Черевичному, но его накрыл туман и сесть там было нельзя. Сели около одной из намеченных точек. Глубина здесь оказалась 1123 метра. Провели программу наблюдений и вернулись на базу Жгуна уже в тумане сегодня около 1 часа.

Погода опять плохая. Около 17 прилетел Сорокин с Гаккелем. Гаккель привез мне письмо от Анютки от 7 апреля. Прислала яблоки, апельсины. Едим, полеживаем. Сейчас туман, солнце едва просвечивает. Видимость неважная. Даже концов нашей взлетно-посадочной полосы не видно с ее середины. В тумане застыли на полосе четыре слегка заиндевевших самолета.

30 апреля. 09 часов. База Жгуна. Сейчас наступила хорошая погода, но мы пока сидим, ожидаем Бурханова со штабом, который находится где-то у полюса и идет к нам.

2 мая. 23.30. СП-4. 30-го к нам прилетел Бурханов со всем своим штабом. Академик Щербаков привез мне еще несколько писем из дому. Во вторую половину дня организовали первомайский митинг. Затем каждый экипаж устроил торжественный обед в своей палатке. В нашей перебывал в гостях почти весь лагерь.

Первого мая поднялись в 06 часов. Послушали приветствие Климента Ефремовича Ворошилова.

Бурханов пригласил меня посмотреть только что созданные дрейфующие станции — СП-3 и СП-4. Я, разумеется, согласился и, распростившись не без сожаления на несколько дней с дружной компанией экипажа Перова, потащил свой спальный мешок в штабной самолет. В 09 часов вылетел на СП-4. При выруливании на взлет заметил, что посадочное «Т» в начале полосы выложено из бутылок от шампанского, выпитого в лагере накануне вечером.

Бурханов со штабом летает на Ил-12 — это более скоростная машина и дальность полета побольше.

Весь штаб так и живет в самолете, за исключением редких остановок в береговых аэропортах. И стенгазета, которую выпускает Марк Трояновский, так и называется — «Наш дом — самолет».

Поскольку самолет на стоянке опирается на переднее колесо — пол прямой и жить в фюзеляже удобнее, чем в Ли-2, но на этой машине первую посадку на лед не сделаешь. Нужна подготовленная взлетно-посадочная полоса.

Начальники СП-4 и СП-3 А. Ф. Трешников и Е. И. Толстиков еще молодые ребята — третьего поколения советских полярников (себя я отношу ко второму), но люди бывалые — по нескольку лет работали на полярных станциях и в экспедициях.

С огромным интересом ожидаю прибытия на СП.

Приближаемся. Вижу взлетно-посадочную полосу. На ней вертолет с вертящимся винтом, два Ли-2 и три-четыре черные куполообразные палатки. Что же это — все?

Нет, это только аэродром. Если нашу СП-1 уподобить маленькой охотничьей избушке в лесу, то СП-4 — поселок городского типа. Ну и аэропорт, естественно, в отдалении. Он на сравнительно тонком ровном льду, а для станции выбрано толстое, бугристое поле.

Не успел наш самолет отрулить к стоянке, как вертолет подкатился поближе и замер. Вся компания перебралась в него и минут через десять прибыла в поселок СП-4.

Здесь десятка полтора деревянных сборных домиков, часть — жилые, в других размещены лаборатории. Много черных экспедиционных палаток — в них размещены запасное оборудование и временные жильцы. Осмотреть по порядку я ничего не успеваю, но объем и размах работ ясен. Вон видны спиральные антенны радиозондового локатора, а вот трактор волочит один из домиков — они все на полозьях, чтобы можно было оттащить на другое место в случае чего.

Электростанция с тремя дизелями, один из которых непрерывно работает, снабжает поселок энергией. Протянуты телефонные провода. Состав самой СП-4, видимо, около 30 человек, но кроме них здесь еще несколько десятков человек экспедиционных работников, летчиков, корреспондентов. Станции придан вертолет и небольшой самолет Ан-2 для работ в окрестностях.

Если у нас все имущество и запасы весили около 10 тонн, то здесь на каждого человека приходится по крайней мере столько же.

И все притащено сюда самолетами. Выполнен колоссальный труд. Но и результат научных исследований будет серьезен. Конечно, нашим преемникам гораздо удобнее жить и работать. Однако как тяжело и опасно будет перетаскивать, пусть и с помощью трактора, все это громадное хозяйство, когда трещина в ледяном поле пройдет через лагерь, а это когда-то обязательно случится.

Проводим митинг, посвященный Первому мая, а затем Алексей Федорович приглашает гостей к столу. Для этого стола построен большой снежный дом. У входа торчат две медвежьи головы. На столе свежие фрукты и все, что полагается для торжественного обеда.

Сразу после обеда — обратно в самолет и дальше на восток — на СП-3 к Е. И. Толстикову. Прибываем туда вечером первого числа. Вся процедура повторяется.

Утром 2 мая Бурханов предложил мне либо лететь с ним, посещая другие отряды и береговые станции, с расчетом попасть обратно к себе на базу около 5-го числа, либо лететь с одним из самолетов обратно на СП-4, а оттуда на Ан-2 или вертолете в свой отряд.

Я выбрал последнее и к 15 часам 2-го был вновь у Трешникова. Однако здесь застрял. Прежде всего выяснилось, что вертолет для такого дальнего рейса требует специальной подготовки, а Ан-2 ремонтируется. Узнав об этом, Бурханов дал указание Жгуну прибыть сюда и перевезти на нашу базу меня, гидролога Пархоменко и лебедку.

4 мая. 13 часов. База Жгуна. 3-го прилетел за мной Жгун. Около 06 часов вылетели от Трешникова с гидрологом Пархоменко, забрали с собой лебедку. В 8.30 подошли к базе, но ее накрыл туман и не было возможности сесть. Пошли назад через полюс по восточным меридианам. За полюсом погода была хорошей, и около 10 часов, найдя удобную площадку, сели, чтобы переждать непогоду на базе. Когда измерил координаты, то оказалось, что мы сидим в пункте 89°11′ с. ш., 145° в. д., а это вблизи от одной из намеченных по плану точек наблюдений. Решил сделать здесь промер. Собрали лебедку, измерили глубину — оказалось 2260 метров. Сделали магнитные наблюдения. Провели здесь в общей сложности около 5 часов.

Решили закусить, но обнаружили, что по чьей-то рассеянности на самолете провизии много, а никакой посуды — ни кастрюли, ни ложек, ни вилок — нет. Сварили в каком-то ведре пельмени, и ели их на китайский манер деревянными палочками.

В 14 часов погода прояснилась, и мы перелетели на базу. Здесь экипаж летчика Воробьева ждал нас с обедом. Мой экипаж — Перова — летал по маршруту, и на базе была лишь одна палатка, поэтому спали плохо, в большой тесноте. Сейчас ожидаем прилета всего отряда с долговременной станции. Отдыхаем.

6 мая. 05 часов. На льду. В конце дня 4 мая на базу прилетели Сорокин, Перов, а затем и Черевичный. Очень хорошо встретился со своим экипажем, я уже сжился с ними, и было приятно, что и они радовались моему возвращению.

Довольно быстро сговорились о дальнейшем плане работ в Гренландском секторе, и поздно вечером 4-го мы вылетели на самую дальнюю точку — в сторону Гренландии. Здесь ледовая обстановка неожиданно для нас оказалась весьма сложной. Лед, видимо, быстро движется, много торосов, и буквально негде сесть. Крутились около часа, и в конце концов решили уходить на следующую ближайшую точку. Вскоре встретили подходящие льдины, и в 05 часов 5 мая сели.

Как всегда, первыми выскакивают на лед механик и гидролог с буром. Моторы не выключаются, чтобы самолет быстро отрулить на другое место, если лед слишком тонок.

Пробурили отверстие, измерили, оказалось — толщина 47 сантиметров, хотя сверху лед казался толще — видимо, снегу на нем много. Предельная толщина 40 сантиметров. Решили разгружаться и работать.

Во избежание недоразумений стал проверять — не прогибается ли лед под машиной. После первой серии астрономических измерений навел теодолит на одну из деталей самолета. Через час оказалось, что лед осел под машиной на 1 сантиметр. Тогда Виктор Миронович отыскал невдалеке участок более толстого — около 60 сантиметров — льда и перерулил на него.

Работали в этом пункте около 10 часов — до 15 часов 5 мая. Спать никому не пришлось — лед тонковат и все были наготове. Стояла изумительная погода. Такая, когда в океане или в тундре хочется идти и идти, работать и работать.

Полный штиль. Абсолютная тишина. Яркое солнце. Слепящая ледяная пустыня.

Закончив измерения, перелетели в другую плановую точку. Сели в 16.50. Глубина здесь оказалась большой, как и на предыдущем пункте. Стало ясно, что мы ушли со склона подводного хребта и находимся над океанской впадиной. Поработали здесь до 23 часов 5 мая и пошли на следующую точку. Здесь закончили работу к 04 часам 6 мая. Работали около двух суток без перерыва, и сейчас все легли спать. Мне осталось взять еще одну высоту солнца в 05 часов, и после этого тоже улягусь.

7 мая. 01.30. На льду. Спал на прошлом пункте до 12 часов. Около 14 часов вылетели на следующую точку. Сели в 16 часов. Здесь долговременная станция. Погода держится отличная, ясно, −10, −15°. Хорошо.

Не хотелось ютиться в тесноте самолета, поэтому вытащили стол на двор. Позавтракали. Я поспал часа два в мешке перед обедом на воздухе. Пообедали под крылом самолета за столом. Солнце пригревает, и с самолета капает, хотя температура −15°.

9 мая. 14 часов. База Каминского. Вчера очень тревожный день.

Мы вернулись на базу вечером 7 мая. Здесь получил записку Острекина с предложением послать Гудковича с Каминским сделать дополнительный промер в районе недавно найденного большого разводья, а если там плохая погода, то послать нашего «базового» магнитолога П. К. Сенько с Каминским для особо точных магнитных измерений в точке, где делаются ежегодно повторные измерения для определения векового хода магнитного поля. Каминский засиделся на базе и очень хотел лететь куда угодно. Обсудив, решили, что вначале Каминский полетит на полынью с Залманом и Пономаренко, ибо один наш Залман устал и замучается.

Вылетели на Ан-2, но примерно через час Каминский вернулся. Оказалось, что в районе полыньи туман и сесть нельзя. По его словам, на северо-востоке, там, где нужно определять вековой ход, погода более хорошая. Стащили Залмана с самолета со всем его хозяйством. Сел Сенько. Я передал ему свой теодолит, буссоль и горизонтальные магнитные весы.

Они вылетели, а мы легли спать в 21 час 7-го. По сообщению было видно, что они сели и сделали весь комплекс измерений в одной точке, а затем пошли на другую.

В 01 час 55 минут 8-го сообщили, что нашли подходящее место для посадки, и в 01 час 58 минут сказали — «садимся». На этом связь кончилась.

Около 5 часов Перов начал беспокоиться. Разбудил меня. Решили, что дело неладно. Сообщили Черевичному. И предложили Сорокину, что был на базе, подготовиться к вылету на поиски. К 7 часам Сорокин изготовился. Однако Черевичный был уверен, что беды нет, не торопился и не давал разрешения приступать к поискам. Сам же продолжал работу на станции.

Мы с Перовым, надо сказать, сильно возмущались такой медлительностью. Слали телеграммы. Только вечером 8-го Черевичный прибыл к нам. Взял часть груза с базы и пошел сам на поиски.

Он объяснял свои действия плохой погодой, которая не позволила бы ничего увидеть. Погода действительно неважная. Облачность 10 баллов, высота 100–200 метров, видимость 2–3 километра. Он вылетел с базы в 21.00. Около 23 часов сообщил, что видит Каминского, и затребовал в его район Сорокина. Сорокин вылетел, сел около Каминского и сообщил, что самолет сгорел, а все люди живы и здоровы.

Ночью где-то близко, поверх низких облаков летали американцы. Похоже, что один или несколько самолетов искали локаторами наши базы — видимо, считали самолеты, а с берега их наводили по пеленгам.

11 мая. 11 часов. База Жгуна. Прилетели сюда 9-го вечером. По дороге свернули к Канадскому побережью, около которого сейчас находится Т-3 — так назвали американцы свою первую дрейфующую станцию, располагавшуюся на ледяном острове — большом плоском айсберге, оторвавшемся когда-то от ледников Гренландии или Канады.

Она существовала несколько месяцев в 1952 году. С ее начальником — известным американским полярником Флетчером — мне предстояло познакомиться через 20 лет.

Мы снизились и несколько раз прошли над островом на высоте около 100 метров. Были хорошо различимы занесенные снегом домики. Мачта с анемометром. Какая-то вышка — возможно, от ветряка. Видно, что здесь давно никого не было.

Прибыв на базу, естественно, накинулись на погорельцев. Они здесь. Здоровые, если не считать нескольких ушибов и незначительных ожогов. «Ну, что с вами случилось?» — «Реверс подвел». Авария была очень редкая.

Самолет Ан-2, на котором они летали, был в экспериментальном порядке оборудован так называемым реверсом — устройством, поворачивающим лопасти винта в положение заднего хода. Это для того, чтобы тормозить после посадки, сокращая пробег.

Идя на посадку, чуть раньше, чем лыжи коснулись снега, пилот скомандовал механику: «Реверс!» И вдруг заметил впереди бугор. Взял ручку на себя, вздернул самолет к верху и, забыв о реверсе, дал газ. Подскочившая метра на полтора и резко заторможенная в воздухе машина рухнула и загорелась. Экипаж не растерялся, успел выкинуть спальные мешки, кое-какое продовольствие. Истинное геройство проявил мой коллега — магнитолог и астроном Павел Кононович Сенько. Он трижды залезал в горящий самолет, пока не вытащил все приборы и записи.

И вовремя. Через несколько секунд бензин взорвался. В общем, хорошо то, что хорошо кончается. Все мы рады, что товарищи целы и невредимы.

А погода ухудшилась. Потемнело, пасмурно, идет снег, и, кажется, начинается пурга. Видимо, будем отдыхать несколько дней.

Выйдя из палатки, сидишь — на просторной льдине, окаймленной грядами торосов, стоят четыре самолета. Моторы прикрыты чехлами. У некоторых поставлены ветровые щиты. От моторов до земли самолет как будто в штанах. Под крыльями машин — черные куполообразные палатки. Оттуда слышен говор, смех. В каждой палатке свое устройство, свой быт. Он зависит от характера командира корабля и всего экипажа. У нас, пожалуй, наиболее размеренная и упорядоченная жизнь. Мы очень сдружились. Не обращаем внимания на постоянные изменения долготы своего расположения и, благо солнце светит круглые сутки, живем по одному и тому же московскому времени, едим регулярно, два-три раза в сутки. Дежурный готовит нормальный обед. Сегодня как раз моя очередь. Взял три больших замороженных нельмы. Из голов сварил уху, рыб зажарил. Ребята похваливали — гости заходили. В нашей палатке есть стол, стулья. Можно даже заниматься умственным трудом. Держим свой дом в чистоте и порядке.

15 мая. 20 часов. На льду. На старой базе прожили еще три дня. Все время было пасмурно, ветер, слабая пурга. Уже начали изнывать от безделья. Только вчера погода улучшилась, в 6 часов мы вылетели по маршруту на четыре свои последние точки. Летали с четырьмя посадками с 6 часов 14-го до 12 часов 15-го без отдыха, и сели в конце концов здесь, на 87° 30′ с. ш., 149° в. д. Вся работа нашего экипажа выполнена. Канадский сектор остался позади. Теперь кажется, что мы уже далеко на юге, на дороге к дому. Немного отдохнули, и сейчас готовимся к приему двух других самолетов.

18 мая. 12 часов. В полете. На прошлом пункте мы сидели три дня — выполняли роль базы. По маршрутам ходили другие экипажи. В ночь на сегодня все вернулись, закончив работу. Утром мы на трех машинах вылетели на Средний, оттуда на Диксон, Архангельск, и через сутки-двое будем в Москве.

Сижу, как обычно, на откидном сиденье между двумя нашими пилотами — Перовым и Денежкиным. Механик Макарыч сгоняет меня отсюда только на взлете и посадке. Под нами искрящаяся ледяная пустыня, наверху белесое, в легких высоких облаках небо.

Вот и кончилась экспедиция. Я не просто доволен, а счастлив. Очень приятно было снова поработать в Центральной Арктике, увидеть своими глазами, насколько реальный размах и темпы изучения и освоения Ледовитого океана превзошли самые смелые наши предположения, о которых мы горячо спорили, сидя у чадящей керосиновой лампы в своей единственной черной палатке на дрейфующей станции СП-1. Было приятно сознавать, что несмотря на 15 лет организационной, административной работы я не потерял навыков и неплохо управился с конкретными обязанностями рядового научного сотрудника этой ответственной экспедиции. Приятно чувствовать, что именно за это, а не за какие-то прошлые заслуги или нынешнее положение меня стали уважать хорошие ребята — члены нашего дружного экипажа старенького Ли-2 и другие сотрудники экспедиции.

— Что это, Виктор Миронович, мыс Северный?

— Да, там развернемся и пойдем на юго-запад на Средний.

Впереди в белой мгле вырисовывается берег. Мыс Северный действительно самая северная точка нашей страны и всей суши вообще. Далеко, далеко отсюда на юге северная оконечность Евразийского материка — мыс Челюскин, где я работал двадцать лет тому назад.

А сейчас кажется, что мы уже входим во двор своего дома. И соответственно отступают назад все тревоги и радости, все дела только что законченной экспедиции и на первый план выступает будущее, ожидающее меня в Москве.

Не обманул ли я Игоря Васильевича? Управятся ли вовремя сотрудники лаборатории? Она только что организована, наша лаборатория, — в ней более ста человек, но лишь один из них, Роман Моисеевич Коган, кроме меня, — с ученой степенью. Остальные — молодые ребята, только что пришедшие из вузов. Я искал и находил их в разных институтах и университетах. Вот и в этом году специально съездил в Ташкент, чтобы не избалованных москвичей, а тамошних лучших выпускников взять к себе. Шесть человек рекомендовали в Среднеазиатском университете. «Присмотритесь-ка к тому высокому парню — Юре Израэлю, — говорил декан физико-математического факультета Алексей Александрович Скворцов. — Отлично учится, спортсмен-альпинист, и ко всему имеет хорошие организаторские способности». Он действительно сразу начал хорошо работать.[15] Да и вся молодежь у нас хорошая, а главное, работает с большим интересом, понимает важность и ответственность дела. Роман Моисеевич — человек надежный. Можно надеяться, что все будет в порядке.

Хорошая компания

К Гаване самолет подходил поздним вечером. Я здесь бывал несколько раз и всегда испытывал большое удовольствие от встреч с многочисленными кубинскими друзьями. Но сейчас Гавана была лишь одной из промежуточных посадок на очень длинном пути. Большая группа членов Бюро Всемирного Совета Мира летела из Москвы в столицу Венесуэлы Каракас, где предстояло провести очередное заседание Бюро.

Мы вылетели из Москвы в 16 часов 5 декабря 1976 г. Садились во Франкфурте-на-Майне, затем в Лиссабоне. В Москве уже утро шестого, но для нас все еще продолжается пятое — мы лишь немного отстали от солнца. Дальше мы полетим в Лиму, откуда на самолете Венесуэльской авиакомпании будем добираться до Каракаса.

За двенадцать часов полета мы обжили салон, удобно устроившись в домашней одежде, туфлях, со всем необходимым под рукой. Долго обсуждали с Ромешем Чандрой — президентом Всемирного Совета Мира, который сидит рядом со мной, различные дела нашего Движения.

Бюро Всемирного Совета Мира образовано сравнительно недавно, оно собирается лишь второй раз, но уже видно, что в нем найдена правильная форма организации руководства ВСМ. Президиум, насчитывающий более 70 человек, трудно собирать достаточно часто. Бюро, малочисленное по составу, способно проводить свои заседания два-три раза в год в самых различных местах земного шара. Конечно, мы летим в Каракас не для того лишь, чтобы обсуждать текущие дела Движения. На заседание приглашены представители общественных организаций, как входящих в Движение сторонников мира, так и многих других — из всех стран Латинской Америки. Некоторые — из стран, где господствует фашистский режим и участие в Движении сторонников мира запрещено, — проберутся в Каракас кружными путями, нелегально. Мы рассмотрим вместе с ними практические задачи и условия борьбы за мир и неразрывно связанной с нею борьбы против фашизма и реакции, господствующих в Чили и Парагвае, за экономическую независимость, против попыток США сорвать прогрессивные мероприятия, осуществляемые в некоторых латиноамериканских странах, например в Панаме, Перу, Гайане.

Борьба за мир, поддерживаемая сотнями миллионов людей во всех странах, сейчас приобрела всеобщее признание. К движению сторонников мира все время присоединяются новые организации, оно все более успешно сотрудничает с другими миролюбивыми силами, его признают и к нему относятся с уважением правительства большинства стран.

Вот и нынешнее заседание Бюро Всемирного Совета Мира проводится в Каракасе по приглашению правительства Венесуэлы. Мы ожидаем, что на заседании выступит один из руководящих деятелей страны.

Ромеш дремлет. Это сухощавый человек среднего роста, черноволосый, как и все индийцы. Лицо утомленное. И немудрено — в Москву он прилетел за несколько часов до нашего отправления издалека — из Индии. Он дьявольски энергичен.

В успехах Движения сторонников мира за последние десять лет его личный вклад имеет существенное значение. Всемирный Совет Мира не имеет права оставаться безразличным ни к одному конфликту, ни к одному проявлению агрессии, апартеида, социальной несправедливости. Мобилизация общественного мнения на борьбу с ними, на борьбу за разрядку и сотрудничество — наше дело. Чуть не каждую неделю в каком-либо конце света ради этого организуются конференции, семинары, совещания представителей общественных организаций, собираются массовые митинги и манифестации, развиваются кампании протеста.

Вот и носится наш президент по всему миру. Не менее половины своей жизни он проводит в пути.

Ну а сейчас Гавана. «Ромеш, пора», — трогаю я его за плечо. Он выпрямляется в кресле.

Самолет разворачивается на посадку. За окном под разными углами встает плоскость с тысячами огоньков, обрисовывающих знакомые очертания города. Яркая плавно изгибающаяся цепочка огней отделяет светящийся город от черного пространства моря. Это фонари длинной и очень красивой набережной.

Коснулись бетона. Быстро замелькали, а потом медленно поплыли сбоку огни посадочной полосы. Ил-62 подрулил к аэровокзалу.

«Мы совершили посадку в аэропорту Гаваны. Температура воздуха плюс 23 градуса, стоянка полтора часа», — объявила стюардесса.

Через раскрытую дверь салон заполняется теплым влажным воздухом кубинской ночи. У трапа нас встречают друзья из Кубинского комитета защиты мира, ну и, конечно, мой старый приятель Рамирес Родригес — директор Института метеорологии Академии наук Кубы, начальник метеорологической службы страны. С ним дочка Сильвия — она проходила аспирантуру в Москве и хорошо знакома с нашей семьей. Я так и думал, что Родригес возьмет ее с собой, и держу наготове в кармане сверточек.

— Сильвиетта, вот, это Иришка просила тебе передать.

— Спасибо, — она разворачивает обертку. — О, какая красивая брошка.

Родригес — пожилой человек, высокий, с бритой головой.

Он, офицер военно-морского флота, был единственным специалистом-метеорологом, примкнувшим к Фиделю Кастро. И в течение немногих лет он один подготовил много молодых специалистов и буквально заново создал на Кубе метеорологическую службу. Она сейчас безусловно лучшая, чем в любой другой стране Латинской Америки.

— Ты летишь дальше?

— Да, но на обратном пути я задержусь у вас на сутки или дзое — мне нужно обсудить с тобой и товарищами из вашей Гражданской авиации некоторые вопросы.

— Будешь возвращаться обратно этим же рейсом?

— Нет, из Каракаса я полечу в Гайану, но, кажется, есть кубинский рейс из Джорджтауна в Гавану? Он бы мне подошел.

Мы наводим справки и убеждаемся, что рейс есть и как раз в нужное время — к концу нашей работы в Джорджтауне. Туда после заседания в Каракасе направится небольшая группа членов Бюро — Чандра, Гордон Шафер из Англии, представитель Кубинского комитета защиты мира и я. Мы приглашены Комитетом мира Гайаны и гайанским правительством, для того чтобы обсудить вопросы развития нашего движения в этой стране.

Выяснив все это, спускаемся в зал, где собрались пассажиры нашего рейса и кубинские друзья. Гудит разноязычный говор, возгласы дружеских приветствий.

Но кто это, сидя за столиком, поворачивает ко мне смеющееся бородатое лицо с веселыми живыми глазами? Ну, конечно, это Антонио Нуньес Хименес, мой старый знакомый, известный географ, в прошлом президент Академии наук Кубы, а сейчас — посол Кубы в Перу.

Мы дружески обнимаемся.

— Ты встречаешь кого-нибудь?

— Нет, я был здесь в командировке, а сейчас возвращаюсь в Лиму этим рейсом вместе с вами.

— Вот хорошо, значит, потолкуем в полете.

— Обязательно.

После взлета мы усаживаемся вместе и долго разговариваем. Нуньес — интересный человек. Он, в то время молодой ученый-географ, сражался вместе с Фиделем Кастро за свободу кубинского народа, а после победы был назначен директором Института аграрной реформы. Его основной обязанностью было практическое осуществление аграрной реформы, объявленной Революционным правительством. Изъятие земель и плантаций у помещиков и справедливое распределение их между крестьянами и крестьянскими коллективами.

Нетрудно понять, насколько серьезной и ответственной была эта задача. Нуньес отлично с ней справился и вернулся к научной работе. И тут он был утвержден президентом вновь организованной Академии наук Кубы.

Сейчас он рассказывает о сложной политической обстановке, создавшейся в Перу, но постепенно мы переходим к другой теме и получается так, что в то время, когда самолет пересекает экватор, мы вспоминаем о нашей прошлой встрече, о том, как почти пять лет тому назад — в апреле 1972 года — мы вместе летали на Северный полюс.

Хорошая тогда подобралась компания…

9 апреля 1972 года. Диксон. Вчера я заехал за Хименесом и его спутником, директором Института физики Земли АН Кубы Давидом, в гостиницу рано утром — в 07.30. Оба уже сидели в вестибюле в новых, только что выданных им кожаных костюмах. На ногах теплые, собачьего меха, унты, рядом на полу большие рюкзаки со спальными мешками и всяким добром, на них лежат летные куртки на меху и брюки, теплые шапки-ушанки. В общем, всем видно, что к полету на полюс они изготовились.

Вылетели из Быково на Ил-14 полярной авиации, который повезет нас по всему маршруту.

Нуньес давно хотел побывать в Арктике. «Дело нехитрое, — говорил я ему, — прилетай в Москву в марте или апреле, и отправим тебя в Арктику, а то и вместе слетаем». И вот летим. Побываем на нескольких полярных станциях, обсерваториях и на СП-19 — она сейчас как раз в районе полюса.

Захотел повидать Арктику и Александр Васильевич Сидоренко — министр геологии СССР, с которым я давно знаком — еще по работе в Академии наук. Ему надо побывать в Воркуте и на Ямале, а в Центральную Арктику тянет интерес давнего путешественника. Председатель Совета Министров внял его просьбам и отпустил на неделю.

Нынешний «хозяин» Арктики — директор Арктического и антарктического научно-исследовательского института Гидрометслужбы А. Ф. Трешников — отправил с нами своего заместителя В. И. Сердюкова. До Диксона с нами идет также Марк Иванович Шевелев.

Сейчас вся компания расположилась на нескольких креслах в передней части — пассажирском отсеке — фюзеляжа, отгороженной занавеской. Здесь тепло. За занавеской дополнительные баки с горючим и различный груз.

На столе грудой лежат фотоаппараты, кинокамеры — у Нуньеса и Давида их по нескольку штук, стоят горячий чайник и кружки. Наполовину выпитая бутылка коньяка.

— Зачем столько камер, Нуньес?

— Да знаешь ли, многие товарищи, — Нуньес называет фамилии некоторых видных партийных и государственных деятелей республики, — просили сделать фото- и киноснимки в Арктике именно их аппаратами.

Нуньес о помощью Давида, который учился у нас и говорит по-русски, выспрашивает Александра Васильевича об организации геологической разведки в Советском Союзе, о методах скоростного бурения, о поисках нефти и газа в Северо-Западной Сибири.

Мы с Марком Ивановичем и Сердюковым обсуждаем ситуацию, складывающуюся в связи с ликвидацией Управления полярной авиации и передачей ее отрядов в территориальные управления Министерства гражданской авиации. Обсуждаем, как лучше распределить обеспечение экспедиций и дрейфующих станций Гидрометеорологической службы между этими территориальными управлениями.

Совершив короткую посадку в Сыктывкаре, к 17 часам приходим в Воркуту. Здесь Александра Васильевича уже ждет большая группа геологов — специалистов-угольщиков, работающих в Воркуте, и разведчиков нефти и газа, прилетевших сюда с Ямала и низовья Оби. У них масса вопросов к своему министру, и он ведет совещание в течение двух часов, дольше невозможно — нам надо к вечеру добраться до Диксона.

В 20 часов московского времени мы прибываем на Диксон. Здесь уже глубокая ночь, однако встречающие — начальник Диксонского управления Гидрометслужбы Мироненко и секретарь районного комитета партии — считают, что спать еще рано, и усаживают нас за обильный стол.

Сегодня встали поздно — по диксонскому времени около 12 часов. Вместе с Мироненко осмотрели его хозяйство. Радиоцентр только что построен, очень хорош. Приемная часть, расположенная в отдалении, на краю поселка, совершенно закончена. На передающем центре с большим набором мощных передатчиков заканчивается отделка. Хорошо выглядит Бюро погоды. Сведения со всей нашей Арктики поступают сюда быстро.

Но все это так и должно быть, а гордится Мироненко больше всего построенными в самое последнее время детскими яслями и садом.

Чистенькое и снаружи и, разумеется, внутри одноэтажное зданьице, просторные комнаты — спальни, комнаты для игр, полные разнообразных игрушек, столовые.

Улицы в поселке пока еще не очищают от снега, и в средней части каждой остается неширокий проезд для тяжелых грузовиков, тракторов и вездеходов.

Люди идут по тропкам, а ребятишек возят в ясли в крытых санках-«лимузинах» — наподобие крохотных аэросаней, — сработанных родителями, каждым семейством ка свой вкус, пестро раскрашенных и разрисованных. Это практично. Ребенка можно доставлять из дома в ясли в любую пургу.

Осмотрев все хозяйство, собираем актив Радиометеоцентра. Сейчас начинается напряженный период в его жизни. В полном разгаре воздушная навигация — идет смена персонала на полярных станциях, расположенных на отдаленных островах, и ка дрейфующих станциях. На всей акватории Ледовитого океана, на дрейфующих льдинах ведут исследования группы ученых — их доставляют туда легкие самолеты и вертолеты.

По всем направлениям пересекают океан самолеты стратегической ледовитой разведки — ее задача следить за движением ледяного покрова океана. Он отнюдь не однороден — гидрологи давно выявили основные массивы льда, перемещающиеся в соответствии с расположением барических областей и господствующими ветрами.

Сейчас в Арктическом и антарктическом научно-исследовательском институте в Ленинграде уже составляются ледовые прогнозы для всей трассы Северного морского пути. Ученым надо все время следить за ледяным покровом, уточнять прогнозы — ведь они служат основанием для того, чтобы правильно расположить ледоколы на трассе, определить наиболее благоприятное время прохода различных ее участков кораблями.

Однако позже, летом, когда начнется движение кораблей, работы будет еще больше. Ледовая разведка станет тактической — для определения наиболее выгодных маршрутов караванов судов, ведомых ледоколами.

Об этом докладывает Мироненко.

Затем выступают руководители подразделений Центра. Они высказывают и некоторые критические замечания о своей работе и, как всегда, обращаются с просьбами о помощи. Не мешало бы дать вездеходы нового выпуска — нынешние «М-47» прошли несколько ремонтов, ненадежны. Штаты увеличить, выделить больше средств на жилые дома и т. п. В общем, идет обычное производственное совещание.

Интересно наблюдать за Хименесом. Это собрание его чрезвычайно интересует. Он внимательно слушает перевод Давида, часто переспрашивает, просит уточнить. Участники совещания чувствуют его интерес, это их подтягивает, выступления становятся серьезнее, предложения более продуманными, деловыми.

В конце совещания он выступает — вероятно, впервые на Диксоне звучит испанская речь. Он взволнованно говорит о том, как интересно ему все, с чем он здесь встретился. И природа этого острова, и то, что здесь сделано советскими людьми, и вот это собрание — это обсуждение текущих дел, столь привычное для нас, но новое для него — представителя молодой социалистической страны.

Дежурный синоптик подходит к Мироненко и что-то тихо ему говорит, тот ко мне: «Средний открыт, самолет подготовлен, можно лететь», — это следующий пункт нашего перелета. Заканчиваем совещание, захватываем вещи в гостинице, и вездеход, спустившись на лед бухты, где расположен аэродром, быстро бежит к самолету, который ревет, прогревая двигатели на полных оборотах.

9 апреля. В полете. Остров Средний — СП-19. Остров Средний — один из группы небольших островков у западного берега Северной Земли. Недалеко от него к юго-востоку — остров Домашний, где сорок лет назад жила группа Ушакова, выполнившая героическую работу в этих краях. Там до сих пор стоит их домик. Он покинут.

Нам предстоит выждать на Среднем несколько часов, и мы едем на вездеходе на расположенную невдалеке полярную станцию.

Старенький вездеход «М-47» напоминает катер, он и в действительности может при нужде плавать. Металлический кузов с брезентовым верхом. Внутри по бокам скамьи. Широкие гусеницы позволяют идти по крепкому снегу даже целиной. А сейчас он быстро бежит по протоптанной им нее самим дороге, сильно качаясь на ухабах. Вспоминаю, как около 40 лет тому назад мы с И. Д. Папаниным впервые катили на танке-амфибии по Таймырской тундре, часто проваливаясь в глубоком снегу и выгребая снег из-под брюха машины.

Вот и станция. Типичная полярная станция — она расположена на берегу моря. Одноэтажный дом, в котором размещены метеорологическая и гидрологическая лаборатории, столовая, кухня и жилые комнаты.

Рядом «силовая» — домик, где стоят два дизеля: один работает, другой в запасе. Большая аккумуляторная батарея — на всякий случай. В 100 метрах метеорологическая площадка. Нас радушно встречает весь коллектив станции — 11 человек: три уже немолодые супружеские пары, давно работающие в Арктике, три молодые девушки и два парня. Угощают чаем, приглашают обедать, но нам некогда. Проведя около часа на станции, возвращаемся к самолету, и вот уже третий час летим над Ледовитым океаном.

На Среднем к нам сел Красноперов — заместитель начальника нынешней высокоширотной экспедиции. Это на его ответственности лежит проведение различных исследований в океане летными отрядами и снабжение дрейфующих станций. Сейчас он курит здоровенную сигару, которой его угостил Хименес. Александр Васильевич дремлет.

Идем на высоте около 3000 метров. Выше нас небольшая облачность верхнего яруса, внизу привычная для меня картина океана — ледяные поля, окаймленные грядами торосов, отделены друг от друга узкими трещинами или неширокими разводьями. Местами от черной воды поднимаются испарения. Картина, знакомая мне и другим нашим полярникам, но совершенно новая для Хименеса и его спутника.

Взволнованные, с радостными возбужденными лицами, они перебегают от одного борта к другому, смотрят, вжимаясь в иллюминаторы, спрашивают — что это виднеется там или там, вдали, фотографируют.

Штурман, видя это, приглашает Хименеса на свое место у широкого блистера. Здесь у Нуньеса отличный обзор, и он немного успокаивается. В 20 часов московского времени 9 апреля мы подходим к полюсу — дрейфующая станция СП-19 сейчас как раз в его районе.

9 апреля. 22 часа. Станция СП-19. Мы сели на СП-19 в 20.30. Вперед выпускаем Хименеса — пусть он первый станет на лед на Северном полюсе. Нас встречают несколько человек — полярники СП-19 и дежурный по аэродрому. Выгружаем привезенное имущество. Командир самолета Яков Яковлевич Дмитриев собирается сейчас же лететь обратно. За нами он прилетит завтра, 10 апреля, около 14 часов. «Яков, скажи штурману, пусть держит курс на Средний, а то опять полетишь в Америку», — смеясь говорит командиру самолета начальник дрейфующей станции. Дмитриев немного смущен, но отшучивается.

Был с ним на днях досадный случай. Возвращаясь с СП-19, он, естественно, пошел на юг — от полюса других направлений нет. Но не на Средний, а по тому же меридиану в обратную сторону. Только через два с половиной часа штурман сообразил, что они летят в Канаду. Развернулись, и едва дотянули до СП-18 — садились на последних каплях горючего.

Ребята разбирают рюкзаки, и мы идем на станцию. Снег крепкий — уплотнен ветрами, нога не проваливается.

Везде заструги, только на взлетно-посадочной полосе они срезаны бульдозером, а снег выровнен и уплотнен тяжелой волокушей, которую время от времени протаскивает по полосе трактор.

Ледяной остров — новинка и для меня. Лишь один раз, в 1954 году, я пролетал над подобным островом, рассматривая остатки брошенной американцами дрейфующей станции. Хотя это большой плоский айсберг, отколовшийся когда-то от ледника, но его края не похожи на вертикальные сине-зеленые ледяные стены береговых обрывов ледников, сползающих в море.

За время долгого плавания в океане обрывы обтаяли, обломались, и сейчас «берега» острова полого спускаются к морю — только гряда торосов очерчивает их контур.

Остров, уходящий под воду на глубину 25–30 метров, движется с иной скоростью, чем окружающий лед. Издали он кажется большим округлым блином, выделяющимся своей сравнительно ровной и однородной поверхностью на фоне исчерченного темными линиями разводий и трещин океанского льда. Его поперечник 5–6 километров.

У одного из концов взлетно-посадочной полосы пара домиков, мачта радиостанции и десяток бочек с горючим. А примерно в километре — поселок дрейфующей станции: около десятка таких же домиков и еще какие-то сооружения.

Мы туда и идем. Черная борода Нуньеса заиндевела. Не так уж холодно — около −35°, и ветра нет, но для кубинцев это страшный мороз. Однако они одеты тепло и держатся молодцами.

— Кинокамера замерзает, — жалуется Нуньес.

— А ты сунь ее под шубу, — показываю ему, как я прячу свою камеру на груди под теплым кожаным пальто.

Сейчас, хотя солнышко и светит и даже греет, время позднее. Поэтому мы только обошли поселок и устроились в отведенных нам домиках. А теперь пойдем ужинать в кают-компанию — большой дом, составленный из четырех стандартных.

10 апреля. 10 часов. СП-19. Сегодня встали в 03 часа и после завтрака прошли по всем лабораториям станции. Первое, что бросилось в глаза, — абсолютная чистота. На снежной поверхности ни малейшего мусора — как будто несколько дней люди здесь живут. А существует СП-19 уже четвертый год. Четыре раза менялся ее состав. Сейчас тоже происходит его смена — новый состав прибыл, а старый только начинает улетать, так что на станции два почти полных комплекта сотрудников. Однако теснота не ощущается.

В общем бытовые условия значительно улучшились — не только по сравнению с СП-1, но и с СП-3, СП-4, на которых мне приходилось бывать. Типовые домики быстро собираются из щитов, скрепляются болтами. В каждом небольшой тамбур и одна комната площадью около 10 кв. м. Две койки друг над другом. Столик. Печка.

Раньше употребляли газовые печки, теперь переходят на жидкое горючее — солярку. Везде электричество, телефон. На силовой станции стоят два или три дизеля. Один из них работает, остальные в запасе.

Есть хорошая баня с парилкой. Кают-компания тоже собрана из щитов. Ее площадь около 40 кв. м. К ней примыкает кухня.

Научная аппаратура, разумеется, много совершеннее, чем была у нас на СП-1, но недалеко ушла за 20 лет, прошедшие со времени моего посещения СП-3 и СП-4.

Хорошие моторные лебедки позволяют быстро спускать в океан и выбирать батометры, вертушки для измерения течений и другие приборы, но сами эти приборы мало изменились. Метеорологические приборы также старые — «классического» типа.

Очень хорошая магнитная обсерватория. Это, в сущности, большой ящик с хорошей тепловой изоляцией и термостатом, поддерживающим постоянную температуру. Внутри очень маленькие магнитные вариометры — они регистрируют изменения магнитного поля на медленно протягиваемой кинопленке.

Хименес с огромным интересом и вниманием знакомится с работой станции, ему хочется знать все подробности. Давид замучился, переводи ему. Иногда я помогаю на английском языке.

К 08 часам заканчиваем осмотр станции и проводим торжественную церемонию. Весь состав собирается у мачты с флагом. Вместе с советским флагом поднимается флаг Республики Куба. Это полотнище вручил Хименесу Фидель Кастро. На флаге — его подпись. Все мы испытываем дружеские чувства к кубинскому народу, они уже привычны для нас, но здесь маленькая группа советских полярников как-то особенно отчетливо сознает близость наших стран, несмотря на разделяющее их огромное пространство. Мог ли я в 1937 году представить эту встречу на полюсе с представителем социалистической Кубы, мог ли представить ее Нуньес, штурмуя вместе с Фиделем казарму в Монкадо?

Потом мы собираемся в кают-компании на производственное совещание. Ребята высказывают очень дельные предложения по развитию исследований в Арктике. Например, о ледяных островах. Размещение дрейфующей станции на таком острове практически снимает опасность разлома льдины. Правда, именно этот остров и раскололся в 1970 году, сев на мель в Восточном секторе Арктики. Но это редчайший случай. Нужно организовать специальный поиск островов, например используя фотографии со спутников, взять ка учет и размещать дрейфующие станции только на них.

Это правильно. (Дальнейшие станции и помещались только на ледяных островах.) Делают замечания о приборах — все понимают, что очень многие приборы устарели.

Едва успели закончить совещание, как началась очередная радиоперекличка — выступления родственников полярников из различных городов страны. Начальник станции СП-19 Еремин и другие сотрудники с волнением слушали выступления своих ясен и ребятишек.

В 10 часов — торжественный обед. Одно блюдо — шкварки из поросячьей кожи — приготовил Нуньес, он, оказывается, тайком вез эту шкурку от самой Кубы. Говорит — это одно из национальных кубинских блюд.

После обеда Хименес опять бродил по поселку и фотографировал. Александр Васильевич с Давидом пошли в баню.

Самолет Дмитриева должен прибыть за нами около 14 часов.

11 апреля. 08 часов. Остров Хейса. Яков Яковлевич действительно прилетел в 14 часов, и мы вылетели обратно ка остров Средний. Там пересели на Ли-2 и около 22 часов 10 апреля прибыли на остров Хейса. Это четвертое мое посещение Земли Франца-Иосифа. С волнением я вглядывался в хорошо знакомые очертания островов юго-восточной части архипелага, над которыми проходил наш маршрут. На остров Хейса я заходил весной 1933 года во время своего первого похода на остров Рудольфа.

Сейчас здесь крупная научно-исследовательская геофизическая обсерватория — главная в архипелаге и самая северная в мире.

От посадочной полосы до обсерватории около трех километров — поехали на вездеходах. Поселок обсерватории расположен кольцом по берегу круглого озера. Нас подвезли к домику начальника, где уже был накрыт стол для ужина. Все устали, поэтому закончили ужин быстро и потащили свои мешки по местам ночлега. Нам с Александром Васильевичем отвели чистую теплую комнату, хозяин которой, видимо, спешно выселился к кому-то из товарищей.

Выспались хорошо. Сейчас пойдем завтракать, а потом приступим к осмотру обсерватории.

12 апреля. 11 часов. В самолете. Только что поднялись с Хейса. Проходим над островом Галля. Слева уходят назад округлые, с плавными очертаниями, купола острова Вильчека. Вот и кончилась Земля Франца-Иосифа.

Вчера начальник обсерватории Уханов показал нам свое хозяйство. Особенно интересным было снаряжение и запуск геофизической ракеты. Ее, длинное — пятиметровое — тело прокатили на специальной тележке по рельсам, проложенным в коридоре, соединяющем монтажный зал с пусковой установкой. Там ракета вошла в горизонтально расположенную трубу, которая затем повернулась и приняла почти вертикальное положение. Крыша над нею раздвинулась. Затем все отошли на безопасное расстояние и оператор в лаборатории нажал кнопку пуска.

Ракета показалась в клубах дыма над крышей пусковой установки, какую-то долю секунды как бы висела в воздухе и далее с быстро нарастающей скоростью унеслась вверх, оставляя за собой белый дымовой след на фоне яркого светло-голубого неба. Она достигнет 200 километров.

Хименес, Давид и мы с Александром Васильевичем пытаемся сфотографировать всю эту картину. А теперь в лабораторию.

Головная часть ракеты начинена различными приборами. Их информация — о плотности и температуре воздуха, об интенсивности различного рода излучений в стратосфере — передается на приемное устройство.

Чаша параболической антенны локатора, медленно поворачиваясь, автоматически следит за полетом ракеты. На наших глазах самописцы вычерчивают линии, показывающие ее траекторию и значения измеренных величин.

Мне вспоминается, как в 1932-33 году мы получали здесь Земле Франца-Иосифа — первые сведения о стратосфере, с трудом запуская в воздух примитивные, но первые в мире (!) радиозонды.

Осматриваем магнитный павильон, сейсмографы, метеорологические и аэрологические приборы, гидрологический пост.

Потом собрание. Оно особое — это собрание. В конце прошлого, 1971-го, года, немного не дожив до 70 лет, умер Э. Т. Кренкель. Его именем назвали научно-исследовательский корабль и вот эту обсерваторию. Собрание посвящено принятию обсерваторией имени Эрнста.

Он прожил замечательную, богатую и красивую жизнь. Его вклад в любую область деятельности, которой он касался, очень велик, и то, что он сделал в каждой из них, принесло бы честь любому человеку, оправдало бы любую жизнь, вызвало бы справедливое уважение и признательность.

Кренкель первым — в двадцатых годах — применил для практической радиосвязи короткие волны, ранее считавшиеся непригодными для серьезной работы и отданные в распоряжение любителей. Он был радистом в экипажах многих кораблей и первых, утлых и еще ненадежных наших дирижаблей. Не раз попадал в аварийные ситуации и всегда подавал пример мужества и хладнокровия своим товарищам.

В последние десятилетия своей жизни он — талантливый конструктор-радиотехник — руководил научно-исследовательским институтом, разрабатывающим новую аппаратуру для метеорологических исследований, для изучения рек и океанов.

Неоднократно на него возлагалась большая ответственность и крупные государственные обязанности.

Но всего дороже для нас, полярников, да и для всего нашего народа — это то, что он сделал для освоения Арктики.

В двадцатых годах молодой парень, только что получивший квалификацию радиста и намеревавшийся стать моряком, отправился в плавание — однако не в дальние моря, а на Новую Землю. Он решил попробовать свои силы в Арктике, поработать радистом на одной из немногих в то время полярных станций в проливе Маточкин Шар.

В то время Арктика еще не считалась ареной героических действий. Жизнь и работа полярника была заурядной, столь же как жизнь любого моряка. Не сулила она ни славы, ни известности, ни большого заработка. И люди, которые шли туда в то время, они-то и сделали Арктику той, что она есть сейчас. Шли туда энтузиасты, для которых это была возможность выйти на передовой рубеж освоения природы человеком, на передовой рубеж науки. Так началась полярная Одиссея и Эрнста Теодоровича.

Слава и известность пришли к нему потом. Они были заслужены, завоеваны буквально в поте лица. Ему было тяжело и трудно работать в то давнее время, так же как и всем его товарищам. Уже зная, что ему предстоит отправиться в экспедицию на Северный полюс, он, начальник небольшой — всего лишь из четырех человек — станции на Северной Земле, предложил перелететь с одним из своих товарищей на законсервированную тогда станцию на острове Домашнем, чтобы добавить еще одну точку метеорологических наблюдений на синоптические карты Севера. Это было очень трудное дело. Эрнст заболел цингой и — что для него было всего тяжелее — рисковал не попасть в нашу экспедицию на полюс. И он сознательно шел на этот риск ради дела.

Он подавал пример в труде и во всем своем поведении на отдаленных полярных станциях, в маленьких коллективах, о которых никто ничего не знал.

И также подавал всем пример в том, как следует советскому гражданину, коммунисту нести ответственность за славу известного всей стране человека.

И при этом до самых последних дней он оставался неисправимым мечтателем. Совсем недавно он убеждал меня — вот есть англичанин Чичестер, старик, который проплыл на своей яхточке вокруг света и показал пример мужества и доблести. «Знаешь, — говорил он, — давай найдем какой-нибудь островишко в Ледовитом океане, построим там маленькую станцию, и пусть мне доверят одному поработать там — вести все наблюдения и держать радиосвязь. Не сомневайся — я справлюсь».

Уже пожилым человеком, уже приближаясь к старости, он хотел еще раз схватиться с Арктикой, не в относительном комфорте современных полярных станций, не в сильном коллективе нынешних дрейфующих экспедиций, а вот так, по-старому, один на один, чтобы показать молодежи пример мужества и уменья в таком одиночном бою.

Очень трудно было отговорить его от этого. Я многому научился у Эрнста и многим ему обязан в своей жизни, так же как все те, кто с ним работал и дружил. Что же то главное, что нам нужно у него унаследовать?

Это главное, как мне кажется, — чувство долга, с которым он прожил всю свою жизнь. Он был воплощением долга в любом коллективе, где находился, он выполнял свой долг коммуниста в любом поручении, которое ему давалось, на любом посту, в любой момент своей жизни. И неизменные хладнокровие, выдержка и чувство юмора.

«Привет пилоту», — шутливо обратился он к водителю, когда его на носилках вкатывали в машину скорой помощи, и тут же скончался.

Обо всем этом я рассказываю собравшимся полярникам. Только начальник, Уханов, встречался с Эрнстом Теодоровичем. Остальные его никогда не видели. Но все знают и глубоко уважают. Они молча встают, чтобы почтить его память. А потом принимают на хранение портрет Э. Т. Кренкеля, его трудовую книжку и часы. Я хорошо помню эти часы. Эрнст Теодорович пользовался ими на Северном полюсе и потом много-много лет.

Начальник обсерватории устанавливает портрет и часы в специально приготовленный застекленный шкафчик — теперь он всегда будет стоять здесь, в кают-компании Обсерватории имени Э. Т. Кренкеля.

Хименес, как всегда, очень внимательно слушает все выступления и даже записывает их на портативный магнитофон. А потом выступает сам. Он рассказывает о том, как в детстве слышал об экспедиции, отправленной на Северный полюс из невообразимо далекой России.

Вот и выполнена эта торжественная и вместе с тем тягостная для меня процедура — не думал никогда, что придется мне отдавать приказ о присвоении имени Эрнста чему-нибудь…

…Уже далеко позади Земля Франца-Иосифа. Мы проходим где-то на траверзе Маточкина Шара — там, где началась полярная работа Эрнста.

13 апреля. 14 часов 30 минут. Диксон. Вчера прибыли сюда со Среднего. Сегодня с утра погода неважная — ветер 21 м/сек, пурга. Сейчас вылететь можно было бы, но наш самолет вчера ушел на Средний — отвезти туда группу полярников, и теперь находится там, а сюда прилететь не может — садиться в такую погоду ему нельзя. Придется ждать. Первая задержка на нашем пути. Я привык к таким явлениям — на то и Арктика, а вот Александр Васильевич немного нервничает — ему жалко терять время. Хименес и Давид спокойны. Часами разговаривают с Мартыненко и другими сотрудниками Диксонского радиометцентра — все им ново и интересно, часто выходят наружу посмотреть — что такое пурга. Возвращаются заиндевелые, но довольные, вытряхивают снег из одежды. Нуньес, смеясь, выдирает кусочки льда из обмерзшей черной бороды…

15 апреля мы вернулись в Москву. Нуньес улетел домой, а вскоре я узнал, что он назначен послом Кубы в Перу.

А сейчас мы летим над океаном в виду берегов этой страны. Синее море внизу, рыжие горы вблизи. Вдали на востоке в глубине страны сверкают снежные вершины Анд. Пока мы с Нуньесом вспоминали полет на полюс — наступило утро. Утро 6 декабря. Очень долго тянулся вчерашний день. Подошли к большому городу. Это, в сущности, два города, слившихся вместе: столица Перу — Лима и рядом главный порт страны — Кальяо. Лима тоже на берегу, но здесь открытый океан — бухты нет.

Посадка. Прощаюсь с Нуньесом. Где и когда мы встретимся в следующий раз?

8 декабря. В полете: Лима — Каракас. А встретились на следующий день. Мы не улетели седьмого утром, как предполагалось. Произошла какая-то путаница с бронированием мест. Смогли отправиться лишь сегодня — из-за этого, по-видимому, опоздаем в Каракас к открытию заседания часа на два. Сейчас вновь пересекаем экватор — с юга на север. Мы где-то над Эквадором. Но я не жалею о задержке. Несколько часов всей группой — сотрудник Советского комитета защиты мира В. Н. Орел, переводчик Т. М. Домрачева, наш консультант-международник, крупный специалист по Латинской Америке С. А. Микоян (да, младший сын А. И. Микояна — очень славный и скромный человек) — походили по улицам Лимы. Она производит впечатление несколько запущенного города — на улицах порядочно мусора. Многие крупные здания в центре явно нуждаются в ремонте, покраске. В основном этот огромный город (около двух миллионов жителей), не считая немногих небоскребов в центре, состоит из одно — и двухэтажных домов. Есть и очень красивые уголки, бульвары, целые кварталы небольших домов — вилл, окруженных садами. Но в общем зелени очень мало — не хватает воды. Наши специалисты пробивают сейчас туннель в Андах для снабжения города водой.

Вышли на бульвар, протянувшийся по берегу. Широчайший простор океана расстилается прямо отсюда. Его не загораживают причалы, портовые склады, краны, корабли. Океан суров и неприветлив, вода холодная, хотя сейчас здесь разгар лета. Но что это на береговой террасе ниже бульвара?

Типичный старый среднеазиатский кишлак — группа глинобитных хижин, какие-то сарайчики. Это фавелла — скопище жилищ бедноты. Здесь нет водопровода, электричества, канализации, ни одного кустика рядом с хижинами.

Фавеллы со всех сторон подступают к городу, а вот эта расположилась прямо в центре.

Мы заходим на базар. Масса лавочек, в которых продаются сувениры — и грошовые аляповатые поделки, имитирующие скульптуры и барельефы древних инков, и действительно красивые и оригинальные изделия народных умельцев.

Обедаем у председателя Комитета защиты мира Перу — Мендоса. Сюда пришел председатель Компартии Перу — тов. Хорхе. Он подробно рассказывает о положении в стране, о политике и деятельности партии. Это для нас очень интересно и важно.

В конце дня зашел к нашему послу. Он, бедняга, только что перенес какую-то сложную зуболечебную операцию — весь рот болит. Есть не может. Позвонил Нуньесу — проститься, но он заявил, что так не отпустит — хочет встретиться вечером. Он приезжает за мной и С. А. Микояном, также его старым другом, и везет нас в ресторан. Нуньес ведет машину быстро, ловко маневрируя в густом потоке автомобилей на узких улицах.

На нем темный, хорошо сшитый костюм, рубашка с галстуком — чаще я видел его в обычной одежде кубинских государственных и партийных работников — военной форме с пистолетом на поясе.

— А это зачем, Нуньес? — между нами на полу машины лежит боевой автомат.

— Ну знаешь, тут всякое бывает! — смеется посол. — А меня уж во всяком случае не украдут.

В большом зале ресторана полутьма, только свечи горят на столиках. На эстраде народные танцы — медленно и плавно кружатся несколько пар. Мужчины в темных жилетах поверх белых рубашек и длинных брюках. Женщины в широких и длинных сборчатых юбках. На всех плоские соломенные шляпы. В одеждах преобладают черный, зеленый и белый цвета.

Негромкая, мелодичная, несколько странная для нас музыка. И вновь мы вспоминаем полет на полюс, наперебой рассказываем Серго Микояну о всех его перипетиях.

— А ведь хорошая тогда у нас подобралась компания, верно, Нуньес?

— Да, я всю жизнь буду вспоминать об этом.

В 1977 году атомный ледокол «Арктика» достиг Северного полюса, а в 1978 году однотипный корабль «Сибирь» прошел с грузовым судном прямо по высоким широтам Ледовитого океана с запада на восток. Уже не первый год атомные ледоколы в зимнее время проводят корабли с грузами для нефтяников Обского Севера. Задача круглогодичной навигации во всем Ледовитом океане и его морях безусловно будет решена нашей страной в ближайшие годы.

Так наступает завершающий этап огромной работы советских людей, изучавших и осваивавших Арктику в течение нескольких десятилетий.

Мне довелось участвовать в этой работе на первых ее стадиях — когда еще не было Северного Морского пути, а существовал Северо-Восточный проход, пройденный несколькими экспедициями, каждая из которых отмечена в истории географии. Прерывая свой путь зимой, они с великим трудом пробирались вдоль северных берегов Сибири. Еще предстояло открыть новые обширные земли и острова.

И мы с товарищами, начиная свою работу, шли по следам, проложенным в 18, 19 и начале 20-го века всемирно известными путешественниками, пользуясь той же техникой, что и они, — нарты с собаками, буссоль, глазомерная и полуинструментальная топографическая съемка.

Но положение быстро менялось. За освоение Арктики взялся советский народ со свойственными ему темпами. И мне выпала великая честь быть в числе советских первопроходцев, заполнявших чистые листы географической карты.

Долгое время полярники были на переднем крае познания окружающего мира — на границе, отделяющей известное от неведомого. Их усилиями эта граница сомкнулась сначала на Северном, а затем на Южном полюсе. Здесь она оторвалась от Земли и ушла в космос.

Недолго пришлось мне быть в Арктике. Шесть лет подряд в тридцатых годах — работать и несколько раз за все последующие десятилетия бывать с короткими визитами.

В это время мне довелось встречаться, жить и работать со многими очень хорошими людьми — советскими полярниками нескольких поколений. С одними судьба свела на несколько десятилетий, с другими — на годы, встречи с некоторыми продолжались лишь несколько часов.

Это разные люди: ученые и рабочие, радисты и промышленники, летчики и моряки. Но есть у них, у всех тех, кто не случайно попал в Арктику, а сознательно посвятил ей годы своего труда, некоторые характерные и хорошие общие черты. Может быть, эта книжка в какой-то мере показала их читателю. Я очень ценю свою принадлежность к этому коллективу. Работа в нем дала мне многое, сильнейшим образом повлияла на всю дальнейшую жизнь. Об этом мне хотелось рассказать читателю. Большая часть того, что содержится в этой книжке, было написано очень давно — в редкие свободные минуты в палатках во время походов и в дрейфе на СП-1.

Читатель понял и другое. Все, о чем здесь сказано, было пережито, продумано и прочувствовано вместе с моим другом и женой — Аней, А. В. Гнедич. С мыслями о ней и в ее память написана эта книжка.

…Но до прилета Мазурука у нас не было всего комплекса аппаратуры, невозможно было полностью развернуть программу наблюдений. Хуже всего, что не было гидрологической лебедки! Пользуясь запасным рулоном тросика, Петя с помощью Трояновского и Шмидта опустил свои приборы на глубину тысячи метров, и наука получила первую информацию о структуре водной толщи океана — так было обнаружено, что теплая, но более соленая и тяжелая вода Атлантического океана доходит сюда на глубине в несколько сот метров. Но какова глубина океана, где дно?..

Примечания

1

И это действительно скоро прошло, и сейчас он вновь в строю — на работе.

2

Метеориты, даже самые мелкие, падающие на землю сотнями в сутки, сгорая на высоте около 100 километров, оставляют облачко ионизированных частиц. Наблюдая локатором движение такого облачка, можно определить направление и скорость ветра на этой высоте.

3

Курсивом выделены внутритекстовые комментарии автора к дневникам. В печатном издании они отличаются шрифтом другого начертания и ширины. — Прим. книгодела.

4

Это предположение позже повторил известный ученый и революционер П. А. Кропоткин в своих «Записках революционера», изданных в 1902 году.

5

Цитирую по книге проф. В. Ю. Визе «Моря Советской Арктики», Изд. 2-е, Изд-во Главсевморпути, Л., 1939, с. 227–228.

6

А. М. Лавров — видный советский гидрограф. Руководил несколькими Карскими экспедициями, проводившими корабли на Обь и Енисей, и Первой Ленской экспедицией — караваном грузовых кораблей, шедших с запада в устье Лены.

7

В это время на острове собрались авиаотряды Водопьянова, Чухновского, Бабушкина для поисков Леваневского.

8

Жена Э. Т. Кренкеля.

9

Жена П. П. Ширшова.

10

Я. С. Либин — начальник авиабазы на острове Рудольфа.

11

В. С. Сторожко — инженер авиабазы.

12

При очень сильном ветре автоматическое устройство складывало крылья и хвост ветряка и ставило его таким образом по ветру, чтобы не сломало ветром. На мачте ветряка была укреплена лампочка, которая горела, когда машина давала ток.

13

Так мы называли места, отведенные для туалетных надобностей.

14

Н. Ф. Котцев — капитан «Мурмана».

15

Ю. А. Израэль ныне председатель Государственного комитета СССР по гидрометеорологии и контролю природной среды. Министр СССР.

Content

Е. К. Федоров
Полярные дневники

Предисловие

Северный полюс 1977

По следам

Шаг на лед

Первая ночь

В походе

Лето в музее

Пролив Вилькицкого

Тяжелое происшествие

Санный путь

Таймыр-река

Целиной

Долгий путь

Центральная Арктика

Вечер

Мыс Северо-Восточный

Гренландское море

Визиты

Прыгающий отряд

Хорошая компания

Примечания