Алексей Шубин

Непоседы

…Люди высыпят из вагонов.

Люди, ежели много их,

Не боятся ни чащ зеленых,

Ни медведей, тайга, твоих.

Вл. Соколов

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Знакомит читателя с некоторыми чертами характера Ивана Ильича и содержит краткий трактат о ловле геологов

1.

Иван Ильич наделен замечательной чертой характера, которую я после долгих колебаний решился назвать гордой скромностью.

Уже слышу удивленные, даже возмущенные голоса:

— Позвольте, что за выдумка! Скромность и гордость — качества противоположные, взаимоисключающие друг друга. Смешайте их, и получится черт знает что — гиль, чепуха, бессмыслица вроде горячего льда или белых чернил.

Не горячитесь, дорогие читатели! Разберемся спокойно. Я не шутя утверждаю, что Гордость, настоящая Гордость (с большой буквы) — почтенная черта человеческого характера. Беда в том, что она часто предстает перед нами в окружении своих очень дальних, но назойливых родственников: самодовольного Зазнайства, крикливого Бахвальства, чопорного Самомнения, желчного Тщеславия, хвастливого Чванства и толстопузой Спеси. Предводительствует этой оравой мамаша — болтливая, расфуфыренная, краснощекая Глупость.

Гордость ни на кого из этой семьи не похожа. Вскормленная и воспитанная Чувством собственного достоинства, она, правда, держит голову высоко и при случае сумеет за себя постоять, но привлекать внимание не любит. Больше всего на свете она боится, что ее примут за кого-нибудь из троюродных сестриц или братцев.

Я знавал одного гордого, к тому же храброго товарища, который неизменно поражал меня скромностью. Особенно бросалась она в глаза на многолюдстве — на улице, в автобусах, в фойе театра. Я ни разу не видел, чтобы он толкнул человека, спутал правую сторону с левой или воспользовался входом вместо выхода. Как-то я вызвал его на откровенность, и он объяснил:

— Я не уверен, что это Скромность. Пожалуй, даже, наоборот, — это Гордость. В глубине души я страшно горд. Я горжусь многим, в том числе и тем, что ни разу не слышал свистка милиционера, обращенного по моему адресу.

Вот такой-то скромной гордостью или, если хотите, скромностью от гордости и обладал уполномоченный по организованному набору рабочей силы Иван Ильич Касаткин, слывший за одного из старейших и добросовестнейших работников советского аппарата Чернобыльского района.

Только в товарищеской беседе с глазу на глаз он позволял себе намекнуть на некоторые присущие ему достоинства, неизменно выдвигая на первый план проницательность.

— Пословица есть: «По одежке встречают…» Так, доложу вам, пословица эта — вреднейшая буржуазная отрыжка прошлого и ничего больше. Одежда — мелочь жизни, и разглядеть ее — дело пустое. Ты вот попробуй человека разглядеть да понять! Между тем, в человеке все показательно, начиная с того, как он к твоему столу подходит… Иной идет смело — грудь колесом, голова кверху, взгляд прямой, открытый. Залюбуешься! Горный орел, и только!.. Так оно обычно и оказывается, но только попадаются между этими орлами коршуны-куроцапы и, как ни удивительно, мокрые курицы. Хоть и немного, но попадаются. По моим наблюдениям, на сто орлов — три коршуна и полторы курицы. Может, в других районах — другая статистика, а у нас так… Бывает и обратно: идет человек к столу и, явное дело, робеет: документы роняет, шапку снимает, а что с ней делать — не знает и все время в руках вертит. Такие тоже по сортам делятся. Большинство робеет от непривычки к серьезным учреждениям, другие — от нечистой совести. С этими шапковертельщиками держи ухо востро! Я их всех поначалу ободряю и только потом начинаю разбираться, кто смущается по-честному, кто плутует… Сегодня, например, у меня такой печальный случай произошел: разлетелся ко мне один гражданин орлом, а ушел ощипанной вороной. Минут десять меня на пушку брал, свои трудовые подвиги расписывал. Я слушал и в то же время его документы, не то чтоб просматривал, а так, с места на место перекладывал, вроде машинально… Кончил он рассказывать, я его и огорчил: «А зачем вы, гражданин, в трудовой книжке букву «г» на «а» переделали?..» Посмотрели бы вы, какое превращение получилось! Съежился мой орел, глазенками зарыскал и вовсе нескладное бормотать начал, что, мол, никакого подлога он не делал и что буковка «г» сама от сырости расползлась, в колечко изогнулась и на «а» походить стала… Для вас, может быть, непонятно, в чем дело, так я объясню. Увольнение производится по разным пунктам. Если он уволен по пункту «а», значит, ушел с работы по собственному желанию, ну а если «г» поставлено — его за нехорошие дела прогнали. Понятно?.. Теперь спрашивается, почему это я обнаружил? Как я вам уже сказал, пока он мне баки забивал, я его документы в руках вертел и, конечно, приметил, что он беспокоится, когда я за трудовую книжку берусь. Все время за ней глазами следил. А это довольно верный признак того, что документ не в исправности. Я в нее первым делом заглянул и сразу поправку увидел… Но это дело простое, можно сказать, минутное, с другими так сразу не разберешься. Люди очень разные бывают, и в каждом обязательно хорошее и плохое есть… И очень большую ошибку делают те, кто одно плохое разыскать стараются! Я полагаю, что в нашем деле самое важное — уметь хорошее увидеть… Сказать, что я больше всего в людях ценю? В пожилых — приверженность к профессии, в молодых — смелость и воображение!.. Эти качества редко подводят.

Может, и есть в словах Ивана Ильича доля похвальбы, но против фактов не поспоришь: уже много лет Чернобыльский район Тавровской области пользуется доброй славой и на Севере, и в Сибири, и в далеком Приморье. Куда бы ни поехали чернобыльцы, отовсюду идут вести об их трудовой хватке.

И вот этот-то гордившийся своей проницательностью Иван Ильич ошибся в человеке!.. И не просто ошибся, а был обманут, надут, проведен за нос! И уж не так обидно было бы, если бы сделал это какой-нибудь тертый калач, ловчила, прошедший огонь и воду, и трубы медные, а то девчонка, фитюлька, месяц назад получившая впервые паспорт!

С этого неприятного для Ивана Ильича казуса и начинается наша хотя и не совсем обычная, но вполне правдивая повесть.

2.

Велика матушка Россия. Что ни край, ни область — свой собственный климат. И уж не знаю, где как, а в Тавровской области самый подлый месяц в году февраль. Такой обманщик, что хоть фельетон про него пиши. Посудите сами: солнце во все лопатки светит, с крыш вода льет, воробьи по деревьям скачут и, как оглашенные, чирикают: «Весна пришла, весна!»

Но не вздумайте капели, воробьям и солнцу верить!

Часа не пройдет — потянет ветерок, потом подует ветер, понесутся по небу облака, закружатся белые мухи, и такая завируха начнется, что приходится у шапки уши опускать. К утру, глядишь, опять распогодится, но только по-зимнему: солнце поднимается из-за горизонта распухшее и такое красное, точно ему стыдно за вчерашний обман.

В такое-то морозное февральское утро и заявилась к Ивану Ильичу неожиданная посетительница. Подошла к столу, если не горным орлом, то бойкой синицей, и сразу Ивану Ильичу понравилась: от нее так и веяло морозной свежестью, молодостью и задором. Одета девушка была скромно, почти бедно, но ни толстый грубошерстный платок, ни неуклюжее пальто, ни подшитые валенки не портили первого впечатления. Впрочем, как мы уже знаем, Иван Ильич почитал одежду мелочью жизни…

— Вы набираете рабочую силу? — звонко спросила посетительница.

— Я, — ответил Иван Ильич, с удовольствием разглядывая румяное и курносое девичье лицо.

— Хочу на постоянную работу в Сибирь поехать. Можно?

— Кому можно, а кому нельзя, — по привычке уклонился от прямого ответа Иван Ильич.

— Мне можно! Я здоровая и ничего не боюсь, — уверенно решила посетительница. — Какие есть у вас точки?

— Всякие есть.

— Мне нужна точка с геологией.

— Есть и такие.

— Дайте мне такую, какая поинтереснее.

— Больно скорая… Работать умеешь?

— Нет.

— Зачем же тебе ехать? Может быть, все-таки специальность имеешь?

— Я — интеллигентка.

— Что?!

— Я говорю вам, я ин-ти-ли…

— Вот именно, «ти-ли-ли»! Сколько университетов и академий окончила?

— Восемь классов.

— Сколько тебе лет?

— Девятнадцатый.

— Ну так вот тебе совет: возвращайся в колхоз, поработай как следует годика два-три, тогда потолкуем.

— Я не из колхоза, а со станции Бирюлькино.

— И на станции работа есть.

— Бочки и кадки ворочать?

— Какие кадки?

— Обыкновенные, дубовые. Я и так два года на засолочном пункте работала: бочки и кадки мыла и парила, огурцы и помидоры солила, капусту рубила и квасила… Это-то я умею! Я, товарищ уполномоченный, если нужно, черта изрублю и заквашу. Ужас сколько тонн овощей через мои руки прошло!

— Чего же ты «тилили» разводила и на себя клепала, что работать не умеешь? — умиротворенно проворчал Иван Ильич.

— Так разве это работа? Этак я много чего умею: и обед состряпать, и постирать, и погладить, и полы помыть… Я и обручи на кадки набивать умею. Насмотрелась, как наши бондари работают, и научилась.

— Вот с этого бы и разговор начинала… Только имей в виду, в Сибири не такие, как здесь, тонны ворочать придется. Там тонны тяжелые.

— Вы, товарищ уполномоченный, меня не пугайте, я не пугливая!

В подтверждение своих слов девушка, взметнув длинные ресницы, в упор посмотрела на Ивана Ильича, и он смог разглядеть ее глаза, в которых светились решимость и настойчивость.

Решимость и настойчивость разглядел, а хитрых бесенят, сидевших в глазах посетительницы, и не заметил!

— Что ж? Коли так — весной, в средине мая поедешь…

Хитрые бесенята в карих девичьих глазах так и запрыгали, заплясали от радости.

— Фамилия, имя, отчество? — спросил Иван Ильич, берясь за ручку.

— Пишите: Вертишейка Зоя Александровна.

Кого-кого, а Ивана Ильича фамилией удивить было невозможно. Он только спросил:

— Вертишейка… На конце «о» или «а»?

— Лучше «о».

— Может, и лучше, но как в паспорте?

— В паспорте «а».

— Ну и мы «а» поставим… Но смотри, Зоя Александровна, серьезное дело ты затеяла. Сибирью не шутят, там и заблудиться можно…

И впрямь Зоя затеяла дело, но… серьезное ли?

3.

Выйдя от Ивана Ильича, Зоя побежала на почту, где, сев за залитый чернилами стол, написала трактат… то бишь вовсе не трактат, а письмо подруге. Писала долго, часа полтора, зато и написала!

«Дорогая Тамарка!

Ты изменщица и трусиха, потому что отказалась со мной участвовать. После станешь локти кусать, но я тебя ни чуточки не пожалею. Так тебе, дурочке, и надо.

Я сегодня была в оргнаборе и все устроила. Там сидел лысый дед. Сначала он держал себя со мной строго, и я даже испугалась, но потом оказалось, что он не строгий, а лопоухий охламон, и я в два счета обвела его вокруг пальца. Он дал мне точку с геологией, и в мае я поеду туда на постоянную работу. То есть это он думает, что на постоянную, а на самом деле на временную, пока не поймаю подходящего геолога.

Я уже после тебя еще раз десять была в кино, видела «Семеро отважных» и другие картины и теперь знаю геологов до тонкостей. Они ученые, бесстрашные и всегда имеют много денег, потому что в горах их тратить некуда. Это вместо них делают ихние жены, которые живут в Москве. Геологи очень своих жен любят, наверно потому, что в горах нет настоящих женщин. Говорят, там попадаются снежные бабы, но они совсем некультурные, даже огня зажечь не умеют и едят людей невареными. Хороший геолог на такую не польстится.

Ловить геологов я думаю так. Приеду прямо к ним в горы. Если понадобится, сама на самую высокую гору влезу и неожиданно предстану перед ними в таком туалете, что у них в носу защекочет.

Туалет я собезьянничала у одной гражданки, которая ходила в Таврове около Дома офицеров. Штаны серые в обтяжку, трикотажная зеленая кофта и слева на вороте оранжевый бант, величиной с растянутый баян. Когда я первый раз ее увидела, то обалдела. Городские тоже от нее шарахаются, а она хоть бы что, ходит по проспекту, как магнитная аномалия.

На свой туалет я потратила почти все деньги, которые в прошлом году заработала на засолочном пункте, но их было мало, и я сэкономила: штаны сшила не шерстяные, а репсовые, кофту купила простую и сама покрасила акрихином. Но это все равно, геологи в материале не разбираются, было бы на что посмотреть. К этому туалету модная прическа, которую в Чернобылье парикмахерши зовут «попова борода». Волосы немножко подрезаны и растрепаны. Если раз так причесалась, можно потом никогда не причесываться. Тебе такая прическа очень пошла бы.

Еще беру с собой семь одеколонов, чтобы каждый день по-разному пахнуть. Чтобы не попутать, на каждом флаконе написала: «понедельник», «вторник» и так далее.

Для костюма и другого туалета я купила элегантный чемодан, а на него сшила чехол в голубую полоску с красным кантиком. Кроме чемодана, везу еще мешок с обыкновенными вещами, но делаю это только на случай. Тряпки выбросить недолго, самое главное — туалет сохранить.

Чуть было не забыла! Если надумаешь «попову бороду» делать, остриженные волосы не выбрасывай, а сделай из них сувениры. Собери пучочками, перевяжи ленточками и надуши. Такой сувенир ничего не стоит, а заинтриговать может до смерти.

Кроме красоты и туалета, чтобы поймать хорошего геолога, нужно быть всегда чистой, уметь вести разговор и поставить себя так, чтобы о тебе плохо не думали. Если при тебе станут непонятные ученые слова говорить, лучше сделай вид, что ты их тысячу раз раньше слышала, но самой повторять не нужно, потому что легко оконфузиться. Если подарки дарить станут, брать их не следует. А то может получиться, как с Анькой Петрищевой, когда ей заведующий нефтебазой Полторакин капроновые чулки подарил. Подарил и пристал: «Давай я их на тебя надену». Для девушки очень низко подарки брать.

Некоторые девчата к женатым льнут, но я ничьей разлучницей быть не желаю и подлости себе не позволю. Выберу себе молодого холостяка, не брюнета, не блондина, а среднего, какой покрасивее и повеселее, и сразу же в кулак зажму. Хоть он и ученый геолог, по пусть меня уважает. И его товарищей, если они гуляки и пьяницы, в два счета отошью. Но только и сама буду держаться честно. Пусть он, хоть на пять лет в горы уезжает, изменять не буду, а буду ему часто писать и свои карточки посылать, чтобы он обо мне тосковал. Недавно в кино про моряков показывали, как они по женам тоскуют. Мне это очень понравилось. Только все-таки одна жена оказалась свиньей и спуталась с доктором. Не понимаю, зачем только таких артисток в кино держат.

Но все это я тебе пишу напрасно, потому что ты со мной ехать раздумала. Когда приедешь в гости на мою московскую квартиру, я еще подумаю, пускать ли тебя. Но это я, конечно, шучу. Приезжай, я познакомлю тебя с каким-нибудь холостым мужниным товарищем, и мы погуляем на твоей свадьбе.

Любящая тебя Зойка В.»

Некоторое время Зоя грустно о чем-то раздумывала, потом медленно, но твердо дописала:

«А в Бирюлькино я больше никогда не вернусь, может быть, и совсем о нем позабуду, потому что, кроме школы и кино, мне и вспомнить нечего. Другие не поймут, как я мать бросаю, а она мне вовсе чужая. Ей тридцать девять лет, но она только об одной себе и гулянках думает, обо мне у нее никогда заботы не было. Когда я сказала, что в Сибирь уезжаю, она очень обрадовалась, потому что хочет четвертый раз замуж выходить. Так хорошие матери не делают. Письмо это очень секретное, и ты его никому не показывай, разве одной Дусе. Если ребята узнают, то засмеют нас обеих. Целую много раз.

Зойка»

Секретное письмо получилось такое толстое, что едва пролезло в щель почтового ящика.

4.

Домой Зоя не пошла, а осталась ночевать в Чернобылье у школьной подруги. Постель ей устроили на узком сундучке, но по молодости и от усталости как закрыла глаза, так сразу и уснула. И увидела сон в тысячу раз прекраснее любого полнометражного цветного фильма.

Приснилось ей, что попала она в дикую горную страну. Куда ни глянет, везде скалы, утесы, водопады, ущелья. Только взошла она на гору, ярко засияло солнце и все кругом ожило, засверкало, запело, заиграло. Никогда в жизни не слыхала Зоя такой чудесной музыки. Красота неописуемая, но всего красивее сама Зоя в своем туалете!

То никого в горах не было, а тут откуда-то люди взялись. И все геологи, геологи, геологи… Ужас сколько геологов! Все в полном походном снаряжении: в руках длинные молотки держат, у всех ружья, фотоаппараты, планшеты, а за плечами рюкзаки, битком набитые сторублевками и ордерами на московские квартиры.

Окружили геологи Зою со всех сторон и начинают с нею знакомиться. Подходят к ней по порядку: сначала старшие, потом младшие по званию и должности.

— Разрешите представиться. Действительный академик Горнохребтов!

— Член-корреспондент Бурильский!

— Доктор подземных наук Пропастин!

— Профессор Пластов!

— Начальник экспедиции Скважин!

— Доцент Руднев!

— Старший научный сотрудник Залежнев!

— Завхоз экспедиции Пустопородин!

Зоя со всеми здоровается, всем улыбается, а про себя думает: «Все старшие да старшие, начальники да заведующие, все седые да лысые, мне бы кого помоложе».

Только подумала так — услышала приятный тенор:

— Чрезвычайно рад познакомиться! Младший научный сотрудник Эдуард Алмазов!

Оглянулась она в сторону тенора и едва не ахнула: стоит перед ней не блондин, не брюнет, а в самый раз!

Академики, профессора, доктора наук так и сяк вокруг Зои суетятся, а она от Эдуарда Алмазова глаз отвести не может и от волнения слов не находит. Даже испугалась: «Еще подумает, что я немая или такая неинтеллигентная, что двух слов связать не умею».

В жар бросило Зою от такой мысли.

Набралась она сил и спросила:

— Вы холостой, товарищ Эдуард Алмазов?

— Холостой, — ответил он. — Почему вы этим интересуетесь?

— Потому что вы мне необыкновенно нравитесь.

— А я так прямо ослеплен вашей красотой!

Во сне все возможно. В руках Зои почему-то оказывается веревка, длинная, тонкая, из крепчайшего капрона. На конце веревки петля. Зоя взмахивает рукой и — взик!.. Готово! Никогда не скинуть молодому геологу Эдуарду Алмазову, схватившей его петли. Зоя тянет веревку, и он идет ей навстречу счастливый и улыбающийся… Подходит все ближе, ближе, ближе… Ну, прямо как в кино!.. Потом еще ближе… Так близко, что дальше некуда: грудь к груди, губы к губам… Чмок!

Трах!

Нет ничего легче, как, разметавшись во сне, свалиться на пол с узкого горбатого сундука.

Поднимается Зоя с пола, потирает ушибленное бедро. И досадно ей и весело. Досадно, что оборвалась пестрая лента молодого сна, весело, потому что такой сон непременно исполнится. Недаром, ложась, задумала: «На новом месте, приснись жених невесте!..»

«Батюшки, а горы-то! Горы — к горю, — вспоминает Зоя. — Это каждая старуха скажет!»

Но в восемнадцать лет о горе долго не думается.

— Что будет, то и будет! — успокаивает себя Зоя, осторожно укладывается на горб сундука и снова засыпает.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Почему ахали девчата. Маленькие законы и крупная ссора. Тяжелый случай с барабинскими карасями

1.

В переднем вагоне слышно, как пыхтит паровоз. Колеса под полом приплясывают и сами себе подпевают:

— Далеко, далеко, далеко…

— Завезу! — сиплым баском договаривает паровоз.

И снова:

— Далеко, далеко, далеко…

— Завезу!..

Которые сутки слышит Зоя эту однообразную песенку!

Поезд не из скорых, и это к лучшему. Он останавливается и подолгу стоит на небольших станциях, давая возможность размять ноги и, если не познакомиться с новыми местами, то хоть чуточку оглядеться. Что ни перегон, что ни станция географическое открытие.

Выехали из Таврова поздно вечером, а в пять утра началась тревога. Подняла ее девушка, проснувшаяся раньше всех.

— Ах, девчата, ах, что же это такое?! Ах, проснитесь же! Глядите, ах-ах, земля другая стала! Ах!

Перемена земли — дело серьезное. Даже самые сонливые повскакали, столпились у окон и тоже заахали. И было отчего: земля из черной стала светло-бурой.

Так разахались девчата, что разбудили спавших в другом конце вагона ребят. Оттуда пришел молодой, но бывалый Вася Землепроходец и объяснил:

— По Рязанской области едем. Здесь не чернозем, а суглинки.

— Значит, здесь хлеба мало сеют?

— Много. Если удобрят, суглинок хорошо родит.

— Ах, девушки, глядите, ах!.. Другие глядели, все глаза проглядели, но ничего не заметили. Земля бурая, а поля самые обыкновенные.

— Чего ты еще увидела?

— Я ахаю не оттого, что «увидела», а оттого, что «не увидела». Свеклы здесь нет!

— Не может быть!

Но верно: сколько ни смотрели, так и не нашли знакомой темной и глянцевитой свекольной зелени.

Проехав Москву, перестали удивляться, устали ахать. К тому же успели перезнакомиться и сдружиться. Пошли расспросы, разговоры, рассказы. Зашла речь о платьях, кто что с собой в Сибирь везет. Дошла очередь до Зои.

— Этот нарядный чемодан чей? Твой, Зойка?

— Мой.

— Что везешь?

Зоя себе на уме: «Дудки! Не на таковскую напали, чтобы я свой туалет показывать стала! Засмеют или, хуже того, с меня собезьянничают. Этак и геологов на всех девушек не хватит».

Подумала так, вздохнула и довольно-таки правдиво ответила:

— Ничего в нем хорошего нет. Я бедная. — Опустила ресницы и вздохнула. Ее пожалели.

— Ничего, Зойка, в Сибири наживем!

К вечеру пришли в гости парни. Поначалу сидели скромненько, стеснялись. Девчата их подзадорили:

— Скучные вы, ребята, развлекать не умеете! Даже гармошки ни у кого нет.

— Как нет? Тащи аккордеон, Валька!

Опробовал Валька инструмент. Тряхнул головой.

— Тавровское или сибирское играть?

— Давай сибирское.

Спели про Байкал, про Ермака, про целину. Песни про Москву пели. Потом пошли в ход тавровские припевки.

Из-за припевок и поссорились. Один из парней ввернул нехорошее слово, все ребята виноваты оказались.

— Проваливайте вместе со своим аккордеоном. Чтобы и духу вашего не было!

Один, курчавый, было, к Зое подсел.

— Убирайся! И без твоей папироски душно!

— Уж больно ты нежная…

Не говоря дурного слова, Зоя встала, подняла незадачливого ухажера за воротник и ладошкой в спину вытолкнула в коридор.

— Тоже мне, геолог!

Тут ребята совсем обиделись, ушли в свое отделение и принялись «козла» забивать.

2.

Конечно, на другой день девушки и ребята помирились. Вернее, не помирились, а сделали вид, что забыли о вчерашнем. Ребята снова пришли с аккордеоном, но сквернослова с собой не взяли.

Удивительно быстро умеют наши люди, особенно молодежь, сближаться, срастаться в дружный коллектив! От школьного класса, от пионерского отряда идет эта привычка. Пусть маленький, скрепленный дорожным знакомством коллектив недолговечен, пусть самый факт его существования не подтвержден протоколами, но зародившись в начале пути, он будет жить до последней, станции, по названию Разлука.

Никто не записывает решений этого коллектива, но маленькие законы, которые он издает, требуют исполнения.

У девушек что-то вроде закрытого собрания.

— Слушайте, девчата, нам ехать долго, и нужно установить порядок: пусть ребята приходят в гости, но сидят только до девяти часов.

— Правильно!

— Можно до десяти…

— Хватит до девяти.

— Я знаю, почему Алка о десяти часах заговорила. Ей нравится черненький, который фокусы с веревкой показывал…

— Нужен он мне, как летошний снег! — краснея, оправдывается Алка. — Я за десять часов потому, что сейчас дни длинные…

— Кто за то, чтобы выгонять ребят в девять, поднимите руки!.. Явное большинство!

— И пусть ходят курить в другой конец вагона!

Принимается и это предложение.

Маленькие законы приняты, оглашены, вступают в силу. И попробуй только ослушаться! Правда, вечером ребят удается вытурить лишь в половине десятого, но, как говаривали старинные русские законодатели, «оный указ по обстоятельствам применение имеет». Не обрывать же начатую песню по прихоти часовой стрелки!

Ребята уходят и берутся за домино, а девушки еще долго разговаривают. Кажется, уже обо всем переговорено, ан нет…

— Знаете, девушки, у меня всего сто двадцать рублей осталось.

— Ты еще богачка! У меня восемьдесят семь.

Богаче всех Зоя. У нее сто шестьдесят три рубля.

— Ох, — вздыхает она. — Как мне хотелось бы иметь много, много денег!

— Зачем?

— Хотя бы затем, чтобы о них никогда не думать.

Такая постановка вопроса вызывает долгий и путаный спор.

— Это только при коммунизме у всех будет много денег, — говорит одна из девушек.

— Стыдись, Ленка. Комсомольский значок носишь, а говоришь такую чепуху! Если у всех будет много денег, то они ничего стоить не будут. При коммунизме будет всего много: и продуктов, и одежды, и хороших квартир, и библиотек, и театров. Так много, что всем этим можно будет пользоваться даром. Люди будут жить по потребности, деньги станут ненужны и отомрут.

— Девчата, ведь так оно сейчас и выходит!

— Что выходит?

— Что деньги не нужны!

На бессребреницу сейчас же набросились.

— Ты путаешь еще хуже Ленки!

— Если тебе деньги не нужны, отдай нам…

— Подождите, девушки, я совсем ничего не путаю. Посмотрите, что получается: денег сейчас у всех нас мало, заехали мы очень далеко, туда, где нет ни родных, ни знакомых, но это нас ни чуточки не пугает. Почему? Потому что мы знаем, что будем обеспечены всем необходимым: общежитием, едой, одеждой, обувью… И книги у нас будут, и кино, и школа для взрослых… Все будет! Вот и выходит, что нам сейчас деньги хотя и нужны, но не очень…

Зоя не выдерживает:

— Мне очень нужны!

— Сколько? Ну сколько тебе сейчас нужно денег?

— Чем больше, тем лучше.

— Миллион?

— Хотя бы!

— Что же ты стала бы со своим миллионом делать?

Все с любопытством смотрят на Зою. Она раздумывает недолго:

— Квартиру завела бы в Москве, хорошую, не меньше чем из двух комнат, телевизор заимела бы, в театры и в кино ходила бы, по путевкам ездила бы, шубу цигейковую купила бы, кушанья готовила бы самые вкусные, и соленые, и сладкие, и всякие…

— Подождите, девчата, это интересно… Еще чего ты, Зоя, хочешь?

— Всего хочу! Чтобы занавески тюлевые на окнах…

— Это добро, слава богу, у всех есть.

— У меня нет, вот я и хочу!

Силы спорщиц были неравны. Зоя спорила одна со всеми. К тому же большинство девушек было старше, опытнее и грамотнее ее.

— А учиться и работать хотела бы?

— Мало ли работы при роскошной квартире? Полы мыла бы, ковры чистила, стирала бы, гладила… Читала бы. Я очень люблю книжки про путешествия — про летчиков, моряков, про геологов!

Странное и смешное было у Зои представление о роскошной жизни! Но девушки напали на нее так, будто она и впрямь стала капиталисткой.

— И получилось, что ты сама у себя домашней работницей стала бы.

— И жила бы паразиткой!

— Ты нам мещанский быт описала.

— Ну и зовите меня мещанкой, а я при своем останусь!

— Пойми, Зоя, что ты не по-советски рассуждаешь.

— Пусть не по-советски!

В пылу спора Зоя зарвалась и возвела на себя страшный поклеп. Она поняла это, потому что все девушки сразу замолчали. Только одна сказала:

— Если так, не считай нас своими подругами.

Жестокие это были слова! У Зои на глазах навернулись слезы, но она из упрямства ответила:

— И без вашей дружбы обойдусь.

Девушки больше с Зоей не разговаривали и вели себя так, будто не замечали ее. Это было нестерпимо обидно, но она долго крепилась. И все же наступил момент, когда чаша ее терпения переполнилась. До нее донеслась реплика:

— Интересно, кто ее такую воспитал?

Зоя навзрыд заплакала. Девушки, переглядываясь, замолчали, но нашлась одна, которая сказала:

— Наговорила глупостей, а теперь истерику закатывает.

Истерику? Ну уж нет, пусть ее другие закатывают! Зоя подняла голову и, захлебываясь от слез, заговорила:

— Пусть я, по-вашему, плохая, скверная, глупая, жадная… Почему?.. Вам этого не понять… Вы вот про своих матерей говорили, как они вас любили и баловали… Вы в школу шли, вас завтраками кормили, а я при родной матери хуже беспризорницы жила… Бывало, перед школой сырую морковку съешь и бежишь… Мать уйдет на гулянки, а я целую ночь одна. Печь не топлена, холодно, страшно… Я с девяти лет сама полы мыла и свои обноски на речке в проруби полоскала… Все сама!.. И еще соседка-старушка… Бедная была, а меня подкармливала. Потом померла она… Когда богатая буду, я ей памятник поставлю!.. И еще в начальной школе учительница Анна Петровна меня после уроков ночевать оставляла, ужином кормила…

Так вот чем объяснялась непомерная Зоина жадность! Девушка, та, что назвала Зою мещанкой, подсела к ней и обняла за плечи.

— Успокойся, Зоя, мы ведь не знали… Давай поговорим…

— Говорить нечего! Вы, матерями балованные, не поймете…

— Зоя, а школа? Она тебе должна была помочь!

— Помогала, а потом, когда я большая стала и в десятилетку перешла, я сама ничего никому не говорила: стыдно было — хоть плохая, но все-таки мать… И вам рассказываю это только потому, что далеко теперь… Я в Сибирь за новой жизнью еду!

— Мы все туда за новой жизнью едем.

Мало-помалу Зоя успокоилась, и все как будто осталось по-старому. Когда принесли кипяток (это делали ребята), ее пригласили пить чай:

— Миллионерша, а ты чего чай не пьешь?

— Не хочу.

— Ты, Зойка, не сердись… Поспорили, поссорились и помирились. И мы не правы и ты тоже… Такого наговорила, что повторять стыдно.

Кончилось тем, что Зоя пила чай со всеми и перестала сердиться, когда ее называли миллионершей. Про себя думала: «Пусть дразнятся, сама виновата. Хорошо еще, что про свой туалет и геологов ничего не рассказала».

3.

Мало, совсем мало осталось у девчат денег, а тут подвернулась долгая стоянка на станции Кунгур. Землепроходец Вася загодя оповестил:

— Здесь имеется пещера с тридцатью шестью подземными озерами, гипсовые горы, гипсовый завод, а на самой станции магазин гипсовыми сувенирами торгует.

Побежали девушки «только посмотреть» и попались в ловко расставленную торговую ловушку.

— Ты с ума сошла? — набросились все на подругу, купившую первый «сувенир». — Денег и так мало. И, потом, куда ты это денешь?

— Девочки, да вы посмотрите только, какая очаровательная собачка! Мордочка прямо как у Лайки, которая на втором спутнике летела…

— Сколько заплатила?

— Очень дешево, почти даром, а такая прелесть!

— А еще такие есть?

— И такие и другие. И большие, и маленькие, и сидячие, и лежачие, и белые, и серые, и пегие…

Никогда еще не стояло такой очереди за «Лайками» к кунгурскому сувенирному ларьку!..

Дольше всех колебалась Зоя. И все же не выдержала. Прибежала с покупкой после второго звонка. На удивление всему вагону купила не собачку, а Василия Теркина — веселого солдата с гармошкой. Очень он ей понравился, и она решила: «Как-нибудь сохраню, а когда в Москве жить буду, в столовой на телевизор поставлю».

На другое утро Вася Землепроходец явился ни свет ни заря.

— Здорово, азиатки!

Осмотрели друг друга: лица у всех заспанные, но ничего азиатского в них нет. Дружно напали на Васю.

— Насмешник!

— Невежа!

— Сам верблюд азиатский!

Вася только плечами пожал.

— Кончили ругаться?

— Если мало, можем добавить…

— Ну так вот: во-первых, в слове «азиат» ничего обидного нет, во-вторых, вы в самом деле азиатки, потому что находитесь в Азии. Уже два часа по Сибири едем.

Бросились к окнам. Увидели огромную всхолмленную равнину с бесчисленными березовыми перелесками. И, казалось, нет этой безлюдной равнине ни конца ни края. Прямо как в песне про Москву: «Вот она какая, большая-пребольшая».

Васю недаром Землепроходцем прозвали: не парень, а справочное бюро.

— Вася, миленький, а дальше что будет?

— Будет большая станция Тюмень. Областной центр. Стоянка 23 минуты. Потом Омск. Перед Омском — мост через Иртыш. Потом Барабинские степи пойдут. Я там был, на хлебоуборку с трактором ездил… Хотите моего совета послушать?

— Опять сувениры покупать?

— Нет. Под Барабинском много озер. Дичи там видимо-невидимо…

— Мы не охотники!

— И еще славятся эти озера карасями. Таких карасей нигде в мире нет! В Барабинске на станции их жареными продают. Ох и вкусны!

С самой Тюмени начали поститься, копить аппетит на барабинских карасей. Приехали, повыскакивали из вагона, видят — и впрямь стоит множество лотков с жареной рыбой. Понабрали карасей и, естественно, на них набросились.

— До чего ж, девушки, вкусно. Никогда такой вкусной рыбы не ела.

— Жаль, я только полкилограмма взяла!

Но по, мере утоления голода у девушек начали возникать сомнения.

— Посмотрите, девчата, у моего карася рот кривой.

— А у моего кости какие-то странные и глаза на одном боку.

— Девочки, да ведь это вовсе на караси!!!

— А что?

— Жареная свежемороженая камбала, вот что!

— Ну конечно, самая настоящая камбала!

Потянули к ответу Землепроходца. У него губы и руки в масле. На ходу рыбину доедает и никакой беды не чует.

— Что ты, Вася, ешь?

— Сами видите, карася…

— Сам ты карась!

— Не карась, а карасище!

— Камбала барабинская!

— Карасей я сам под Барабинском ловил, а камбала в море добывается.

— Вот и объясни, как караси в камбалу превратились?

Объяснить этого даже Вася не мог. Тайну превращения знал один барабинский ресторан.

Вот, наконец, и тайга. Долго смотрели на нее, стараясь понять, почему о ней с таким уважением, даже волнением пишут в книгах. Обыкновенный лес, только очень длинный. Решили, что ничего страшного в тайге нет. Даже заблудиться невозможно, если знать, где север, где юг. Оказался на севере — иди на юг и обязательно к железной дороге выйдешь. Вася Землепроходец попробовал было спорить, но ему напомнили барабинских карасей…

4.

Шестая вагонная ночь ознаменовалась происшествием не только ничуть не забавным, но даже трагическим.

В мужском отделении тоже действовали свои маленькие законы, но здесь нашелся человек, не желавший признавать вообще никаких законов, ни самых маленьких, ни самых больших. Направил его в Сибирь не Иван Ильич, а другой уполномоченный, из числа тех, кто видит не человека, а «одежку» и не умеет отличить орла от коршуна.

Из всех ребят, ходивших в простых темных ковбойках, этот парень выделялся щегольством: шелковой рубахой, хромовыми сапогами, золотым кольцом на пальце и заботливо подстриженными усиками.

Попробовали ребята над кольцом и усиками подтрунить, но сразу осеклись. Выслушав насмешки, щеголь обвел всех необычайно спокойным, точно пустым взглядом холодных серых глаз и сказал:

— Эх вы, рабочая сила!

В словах «рабочая сила» ничего оскорбительного, собственно, не было, но пренебрежительная ирония, с которой они были произнесены, глубоко всех обидела.

— А ты сам кто? Не такая же рабочая сила?

— Кто я — про то мои документы знают, и это не ваше собачье дело. Поняли?

Вот и поговори с таким!

По документам усатый парень значился экскаваторщиком Николаем Хохряковым, но многим ребятам не верилось, чтобы он был механизатором.

— Экскаваторщик, а руки, как у бухгалтера, белые…

— Бережет их. Фасон давит.

— Зачем он в Сибирь едет?

— Черт его знает. Может, от алиментов убегает.

Еще в первый день дороги, когда проезжали Мичуринск, двое из ребят вернулись из буфета пьяными и с ними пришлось возиться. Наутро их отругали и тут же вынесли решение: в дороге ни под каким видом не пить. Маленький закон о трезвости тем легче было выполнить, что у ребят с деньгами было еще хуже, чем у расчетливых и некурящих девушек. У всех, кроме Николая Хохрякова. Не водя ни с кем компании, он заходил в буфеты и рестораны, не отказывал себе ни в вине, ни в дорогих закусках. Ребят возмущал не так самый факт выпивки, как неуважение к решению коллектива. Из-за этого и возник разговор:

— Опять от тебя водкой пахнет? Забыл, что договорились не пить?

В ответ тот же пренебрежительный взгляд пустых прищуренных глаз и оскорбительное молчание.

— Если попал в общество, уважать его должен.

— Тоже мне, «общество»! Пошли вы с вашими договорами да приговорами… знаете, куда?

Сила была на стороне ребят, но они ограничились тем, что перестали говорить с Хохряковым. И все же стало ясно, что назревает конфликт куда более серьезный, нежели шумная ссора Зои с ее подругами.

Правда, на следующий день Хохряков сделал шаг к примирению, но так, что вышло еще хуже. Пришел из буфета пьяный со свертками. Развернув их, расставил на столике бутылки и разложил закуски. Ребята сделали вид, что ничего не замечают. Покончив с приготовлениями, Хохряков пригласил.

— Садись, бражка! Жертвую угощение.

Так и сказал: «жертвую»!

— Неси-ка ты, брат, это угощение туда, откуда принес, нам твоих жертв не надо.

Что греха таить? Иные из парней, может быть, и не отказались гульнуть на чужой счет, но перед лицом коллектива сделать это было немыслимо. Тем злее выступили они против затеи Хохрякова.

— Смотри, полетят твои бутылки в окно и ты вместе с ними!

— Брезгуете моим угощением, не желаете со мной гулять?.. Так и запишем…

— Сами пить не будем и тебе не позволим.

— Кто говорит «не позволим»?.. Да ты знаешь, с кем говоришь? Меня на всех дорогах знают, какой я есть!.. Желаете, сейчас тормозным краном поезд остановлю?.. А того, кто мне прекословить захочет, очень свободно уничтожить могу!

Хохряков был пьян, но чувствовалось, что его угрозы не пустая похвальба: он мог остановить поезд, мог сделать что-нибудь и похуже. Поднял бы такой шум кто другой, ребята сразу бы ему укорот дали и водку отняли бы, а самого на полку отсыпаться загнали бы, но Хохряков стоял вне коллектива, к тому же был силен непонятной, отчаянной решимостью. Те, кому доводилось сталкиваться с ним поодиночке, остерегались его.

— Лучше не связываться.

Так никто и не помешал ему сделать по-своему. Выпив назло всем стакан водки, Хохряков влез на среднюю полку и заснул.

Закончив партию в домино в первом часу, ребята стали расходиться по своим местам, когда их окликнул сосед Хохрякова.

— Идите сюда, ребята! Только тише… У кого есть фонарь?

Становясь на нижнюю полку, ребята начали по очереди рассматривать спавшего пьяным сном экскаваторщика. Сняв рубаху, он лежал до пояса голый. Простыня, сбившись к стенке, обнажала его грудь, плечи и руки, сплошь покрытые татуировкой. На груди красовалось подобие клетки для попугая, в которой изнывало фантастическое существо, похожее одновременно на индюка и дикобраза. Впрочем, под клеткой была разъясняющая подпись: «Сежу за ришоткой в тимнице сырой». На правом плече распласталась русалка, вокруг левого — тремя кольцами обвилась змея. Ниже змеи помещались два скрещенных кинжала и надпись: «Манька — сука». На свободных местах размещались рисунки помельче: бутылки с рюмками, черепа со скрещенными костями, карточные тузы и десятки.

Закончив осмотр, ребята сгрудились в курилке возле уборной.

— Теперь ясно, что за птица, из тюрьмы бежал.

— Может, амнистированный?

— Тогда деньги такие у него откуда? Кто честно заработал, на ветер бросать их не будет. Много их у нас?

— Взять бы его да с поезда спустить!

— Сопровождающему и начальнику поезда сказать нужно, пусть проверят — не по краденым ли документам едет?

— Правильно. Чудно что-то: по документам — Николай, а на руке «Игорь» написано…

— Давайте испробуем этого разрисованного, окликнем сонного, на какое имя откликнется?

Испробовали.

— Коля!.. Николай!.. Колька!..

Разрисованный не шелохнулся.

— Игорь!.. Игорек!

— А, что?..

Приподнялся, даже глаза приоткрывать начал, потом снова погрузился в похмельное забытье.

— Видали?

— Позвать начальника поезда!

— Чего торопиться? Теперь он до полудня отлеживаться будет: если сейчас шум поднимем, девчат побеспокоим.

Всем хотелось спать, поэтому совет «не торопиться» понравился.

Во всем разобрались, до всего докопались, но дела до конца не довели! И сделали, конечно, оплошность…

Через час спавший, казалось, непробудным сном человек проснулся. Лежа на спине, нащупал стоявшую в изголовье бутылку и раза три глотнул, пролежал еще минут пять, о чем-то напряженно раздумывая, потом с неожиданной легкостью поднялся и, как был, в одних носках, бесшумно соскользнул на пол.

В поезде настоящей тишины не бывает. Неумолчно выстукивают свою нехитрую песенку колеса, в такт им поскрипывают крепления вагона, храпят убаюканные ласковым покачиванием рессор пассажиры.

Проснувшийся осмотрелся, прислушался.

— Эк, рабочая сила храпит! Ухмыльнулся, сквозь зубы сплюнул:

— Езжайте себе ишачить на здоровье. Мне с вами не по пути, ищите другого экскаваторщика!

Надел рубаху, пиджак, кепку, в левую руку сапоги взял, выглянул в коридор и сразу сжался: проводница не спала, стояла в коридоре около своего отделения. Про себя выругался: «Черт меня дернул вчера напиться, приходится теперь на риск идти. Э, да что будет!.. На крайний случай, нож есть. Не впервой!..»

Только отвернулась проводница — проскользнул в отделение к девчатам и сразу нашел, что искал: спит на нижней полке девушка. Прикрыла глаза длинными ресницами, разметала из-под белой косынки светлые волосы… Но не до девичьей красоты сейчас вору. Слышал он, что девушку прозвали миллионершей, а чемодан у нее новый и самый нарядный. И уж конечно неспроста хозяйка за ним все время приглядывает, на ночь в головах ставит.

Запустил вор ладонь Зое под подушку, вытащил чемодан и плавно подушку опустил.

Спит Зоя крепким сном, не знает ничего, не ведает.

На столике Василий Теркин. Был бы Теркин живой, отбросил бы в сторону гармонь, схватил бы вора за шиворот и тряхнул бы по-фронтовому, так, что и дух вон, но застыл бывалый солдат в гипсовой неподвижности.

На столике лежат яйца. Рассовал вор их по карманам: кто знает, когда теперь удастся до буфета добраться?

Глянул снова в коридор и увидел, что проводница зачем-то в свое отделение зашла… Теперь не зевай!

Сапоги и чемодан — в одной руке, в другой — вагонный ключ. Проскользнул по-змеиному в тамбур, торопливо надел сапоги, открыл наружную дверь, сбросил чемодан и, не раздумывая, сам спрыгнул. Пробежал несколько шагов, упал, скатился под откос и притаился. Не нужно, чтобы с хвоста поезда видели на полотне человека.

Пронеслись мимо огни, прогремели колеса — и сразу воцарилась тишина таежной ночи. Как ни в чем не бывало плыла над тайгой ущербленная луна.

5.

Михайло жил на одном из самых глухих перегонов великой железнодорожной магистрали, но знали и говорили о нем на многие сотни километров вокруг. Однажды даже писали в газете. Находились смельчаки-любители, подбиравшиеся к нему с фотоаппаратами. Ближайшие соседи Михайлом гордились и даже любили его, как местную знаменитость. Это была в высшей степени удобная знаменитость. Михайло никогда не протестовал, когда, рассказывая о нем, добавляли лишнее. Впрочем, клевета не могла ему повредить: местные охотники не только не преследовали, но даже защищали его. Сам же он никогда не рисковал своей огромной бурой шубой.

Читатель, конечно, уже догадался в чем дело. Михайло был медведем, большим, очень страшным на вид медведем, отличавшимся от своих некультурных таежных братьев недюжинной смекалкой, миролюбием и даже, если хотите, известным дипломатическим тактом. Обосновать теоретически идею мирного сосуществования с человеком он, конечно, не мог, но проводил ее в жизнь так последовательно и упорно, что цели своей достиг: люди сделали для него исключение, признав за ним право на жизнь и ее блага.

Но что такое «блага жизни»? Это очень относительное понятие. Из всех благ Михайло пользовался наименьшим: правом собирать отбросы с пассажирских поездов.

Поблизости от железной дороги медведей давно уже не водилось, и откуда явился Михайло, толком никто не знал. Опытные люди полагали, однако, что, будучи медвежонком, он побывал в неволе и, таким образом, несколько привык к людям, которые его кормили и, по-видимому, не очень обижали. Это походило на правду: Михайло избегал людей, но особенного страха перед ними не испытывал. Он не любил, когда его видели, и только. Иной раз, обследуя выбранный им участок, Михайло встречался с ремонтниками-путейцами или связистами. Он старательно их обходил, но далеко в лес не убегал, а прятался поблизости. Через несколько минут после окончания работ он уже обыскивал место стоянки людей, подбирая хлебные корки, рыбьи головы, шкурки от сала.

Путевых обходчиков он знал наперечет и церемонился с ними того меньше. В сырую погоду они часто находили на полотне совсем свежие отпечатки медвежьих лап: Михайло проходил за несколько минут до них, а теперь отсиживался за ближайшей елью. Собаки обходчиков, чуя звериный дух, взъерошивались, скулили и жались к ногам хозяев.

На зиму Михайло уходил далеко в тайгу на потаенную квартиру, чтобы снова вернуться весной похудевшим, взлохмаченным и облезлым. Должно быть, поезда щедро снабжали его продовольствием, потому что через месяц он снова выглядел здоровяком. В выборе блюд Михайло не был привередлив. Он пожирал все, что можно было пожрать: зачерствевшие и зазеленевшие булки, куриные и рыбьи кости, ослизлую колбасу, куски заплесневевших пирогов. Иногда чудаки люди выбрасывали из окон настоящие драгоценности — целую жареную курицу или сверток с котлетами только потому, что они стали малость припахивать, а, на взгляд Михайла, приобретала настоящий вкус. Но больше всего любил он тухлые яйца. Были случаи, когда из-за пахучего яйца он шел на риск быть сфотографированным.

Поездов Михайло не боялся. Он пропускал их, скрывшись за ближайшими деревьями, и оказывался на полотне, как только проходил последний вагон.

Конкурентов по промыслу у него было мало. Крупные хищники боялись запаха железа и нефти, а мелкие исчезали при одном приближении Михайла. На каждой будке были, правда, собаки, но и они не решались отходить далеко от дома. Кого ненавидел Михайло, так это ворон и, особенно, сорок. Они умели выхватывать лакомые куски прямо из-под носа. Мало того, перелетая с дерева на дерево впереди Михайла, они оповещали весь лес о его появлении.

Ходил Михайло по полотну в зависимости от аппетита в любое время суток, но предпочитал ночь и утренние сумерки, когда на полотне лежало много не тронутых птицами отбросов с вечерних и ночных поездов.

Вот и получилось так, что Михайло и спрыгнувший с поезда человек повстречались. Михайло по своему обыкновению спрятался. К его удивлению спрятался от поезда и человек. А потом, когда поезд прошел, человек двинулся не вдоль полотна, как обычно ходили люди, а свернул в лес. За человеком со звериными повадками стоило последить…

Вор был недоволен и самим собой, и всем белым светом. Положительно людям его профессии не стало возможности работать! Счастливым воспоминанием стали те времена, когда можно было орудовать в комфортабельных курортных поездах. И, главное, совершенно неизвестно, что будет дальше. Кража случайного чемодана из бесплацкартного вагона, вынужденное бегство в безлюдном месте — все это было сопряжено с большим риском. Оставалась одна надежда: добраться до шоссе, потом с попутной машиной до большого города и выждать время, затерявшись в многолюдстве. Показываться на небольших станциях, где каждый человек на счету, было немыслимо.

Но прежде всего следовало найти укромное местечко, скрыться и отдохнуть. Такое местечко нашлось довольно близко. Это была гарь, густо поросшая молодым березняком. В одном месте она круто спускалась к маленькой быстрой речушке. Едва заметная тропинка вела к ее берегу. Вор этого не знал, но тропинку протоптал Михайло, так как гарь и речка были его собственностью.

Место самое живописное, но нет людей, менее склонных любить природу, чем воры! Одинокому вору было глубоко ненавистно здесь все: и горы, и покрытые молодой листвой березки, и цветущий багульник, и весенний птичий гомон, и восходящее солнце.

Чего легче скрыться в лесу? Оказавшись в относительной безопасности, человек с повадками зверя приступил к делу. Сорвав с чемодана приметный полосатый чехол, он забросил его в колючие кусты шиповника, затем взялся за взлом замка, что заняло никак не более минуты.

Большой поживы вор, конечно, не ждал, но то, что он нашел в чемодане, привело его в ярость. Уж кто-кто, а он умел безошибочно отличать шерсть от бумаги и знал цену репсу!

— Такое барахло берегла! — негодовал он по адресу Зои. — А дуры-девки миллионершей ее прозвали. Барахла на сотню, да и то никому не нужно!

В поисках чего-либо ценного он еще раз пересмотрел содержимое чемодана и обнаружил «сувениры». Со злостью разбросал во все стороны. Только кружка и флаконы с одеколоном привлекли его внимание. Спустился к самой речке, сел на камень, выложил на верх кепки украденные яйца и соль. Соблюдать порядок дней недели он считал необязательным и начал одинокое пьянство с «пятницы». Не прошло и получаса, как он запел:

Эх, умру я, умру я,

Похоронят меня…

И невдомек ему было, что его смерть, косматая и бурая, скрывается в густом березняке, в каких-нибудь тридцати метрах…

Человек пел долго, нескладно, раскачиваясь всем туловищем, разливал одеколон, снова наливал и пил, блевал и опять пил. Кончилось тем, что он свалился на траву и, как показалось Михайлу, заснул.

Человек спит, можно действовать зверю. Михайло бесшумно двинулся вперед.

Скажем прямо, намерения у Михайла были нечестные. Пассажиры вечерних и ночных поездов особой щедрости в этот день не проявили, а на кепке возле спавшего лежали четыре крупных яйца. Человеку, намеревавшемуся жить по законам тайги, стоило дать урок таежного законоведения… Но затея Михайла удалась наполовину. Когда он пожирал второе яйцо, кусочек скорлупы угодил ему в нос, а если у медведей и есть нежные места, то это их носы. Михайло зафыркал, и человек испуганно приподнялся. Его мутные глаза с ужасом впились в маленькие светящиеся злым желтым огоньком глазки зверя.

Неподвижность была невыносима для обоих. Первым не выдержал Михайло. Приподнявшись на задних лапах, он рывком перебросил тяжелое туловище в другую сторону и с необычайной быстротой исчез в березовых зарослях. Потом поднялся человек. Движения его были бессмысленны и нелепы. Он побежал, спотыкаясь, падая и крича. Алкоголь и испуг породили безумие. Вору казалось, что за ним, ни на шаг не отставая, гналось огромное бурое чудовище с прижатыми ушами и маленькими свирепыми глазками…

Человек бежал к людям, но… уж слишком далеко он от них ушел!

Только через несколько дней неподалеку от мало проезжей дороги был найден труп неизвестного с маленькими усиками и золотым кольцом на пальце.

Кто был он? В карманах и под подкладкой его пиджака нашлись документы на имя студента Титова, агронома Тулумбаева, прораба Климентьева, тракториста Климова. Остальное объяснила тюремная татуировка. Что касается причин смерти, то судебный эксперт без труда определил отравление одеколоном.

Михайла оказался вне подозрений. На другой день он посетил место происшествия, чтобы спокойно доесть оставшиеся яйца.

А Зоин чемодан, как лежал под березкой, так и остался лежать…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Вынужденная остановка на станции Буран. Зоя становится участницей войны с Пургой и Завирухой и поднимает торговлю пирожками на небывалую высоту

1.

Исчезновение того, кого ночью прозвали Разрисованным, заметил раньше других поднявшийся Вася Землепроходец. Он сейчас же разбудил соседей.

— Ребята, а ведь друг-то этот сбежал.

— Не может быть!

Большой чемодан Разрисованного стоял на месте. Были целы две непочатые бутылки водки.

— Может, в уборной?

— Нет его в вагоне.

— Ну, значит, в соседнем едет.

— Или на станции в буфет пошел и отстал…

Судили, рядили, гадали по-всякому, а время шло. Пока догадались проводникам сказать, часы восемь показывали. Проводники тоже обеспокоились. Проводница, что ночью дежурила, никакого происшествия не наблюдала: мимо нее никто не проходил, двери другого тамбура были заперты.

— Заперты?

— Сама запирала.

Пошли проверили: оказалась дверь не заперта, только прихлопнута. Если человек на ходу спрыгнул, прихлопнуть ее за собой не мог. Недоумение разъяснил тот же Вася Землепроходец:

— Это я прихлопнул, когда в тамбур выходил.

Дело становилось серьезным. Ни с того ни с сего человек, хотя бы и пьяный, вряд ли станет на ходу поезда прыгать из вагона.

Пожилой проводник из соседнего вагона дал добрый, но запоздалый совет:

— Чем на его чемодан смотреть, вы бы, ребята, вещи проверили. Поездные жулики частенько так делают: свое оставляют, чужое прихватывают.

Зоя спит себе спокойненько, никак не намилуется с Эдуардом Алмазовым.

— Зоя, Зойка!..

— Чего?

— Чемодан твой полосатый где?

— Здесь, в головах.

— Нет его!

— Ну вас, девушки, спать хочу…

— Эк разоспалась, миллионерша!

— Отстаньте!

— Мы серьезно говорим: твоего чемодана нет.

Тут Зоя поняла, что с ней не шутят, вскочила, глянула: чемодана и впрямь нет!

— Ой, да где же он?

Помутилось у Зои в глазах, подломились ноги, побледнела, на скамью опустилась.

— Что же я теперь, девушки, делать стану?

И в слезы!..

Девушки ее утешают, ребята в коридоре стоят насупившись: чувствуют себя кругом виноватыми. Не так, не так им ночью действовать нужно было! А они, шляпы, даже дежурство наладить не догадались.

Чем больше успокаивают Зою, тем громче она плачет. Девушкам ее горе хорошо понятно, на ее месте каждая заплакала бы. Отправляясь в дальний путь, везли в чемоданах не то чтобы приданое, а так… лучшие свои наряды.

— Все, все пропало! — сквозь слезы жаловалась Зоя. — Ничего теперь у меня нет… Вся надежда моя…

Про надежду Зоя, впрочем, не договаривает, про себя мучается: если и доведется ей встретиться с Эдуардом Алмазовым, разве захочет он смотреть на нее, обыкновенную девушку без туалета? Такими, небось, и в Сибири пруд пруди.

— Скажи хоть, что в чемодане-то у тебя было, что ты нам показывать не хотела?

— Все было! Туалет был…

— Пальто, платья шелковые?

— Вся моя надежда…

Не может объяснить Зоя, что у нее пропало: не чемодан, не кофту со штанами, не бант украл у нее подлый вор. Похитил он у нее самое драгоценное — мечту о счастье.

Вокруг Зои собрались все: и проводники, и начальник поезда, и сопровождающий. Происшествие касается всех, всем неприятно. Ребята между собой переругались, разыскивая того, кто первый сказал «торопиться нечего».

Для проверки открыли незапертый чемодан Разрисованного и нашли в нем мятые газеты, три кирпича, пустую коробку из-под «Казбека» и рваные носки.

Железнодорожники только головами покачали.

— Специалист работал. Теперь такие редко попадаются.

Вася Землепроходец, добрая душа, около Зои.

— Ты, девушка, не плачь. Потеряно, да не все. Нужно слезть на первой большой станции, объявить розыск и подождать, может быть, твой чемодан и найдется. Здесь дорога одна, вору деваться некуда, обязательно попадется…

Железнодорожники тот же совет дают: слезть на станции Буран и подождать. Сопровождающий вручает ей документы.

— Как вернется чемодан, дальше одна поедешь.

Все так уверенно говорят о скором возвращении чемодана, что Зоя сама начинает надеяться и перестает плакать.

А поезд, знай себе, идет и идет по длинным таежным перегонам. Колеса постукивают, паровоз пыхтит:

— Далеко, далеко, далеко… Завез!

На станции Буран Зою провожали все девушки и парни. К оперуполномоченному повел ее начальник поезда. Сюда же доставили доказательства: чемодан с кирпичами и липовые документы на имя экскаваторщика Николая Хохрякова. Дали ребята свои показания и побежали на поезд. Зоя за ними. Только успела девчат перецеловать — сигнал отправления. И Зоя в слезах, и у девчат глаза мокрые.

— Догоняй нас, миллионерша!

— Выручу чемодан и сразу на поезд!..

К оперуполномоченному Зоя вернулась расстроенная, и он долго не мог добиться от нее толку. По ее словам выходило, что чемодан очень дорог, но, когда речь заходила о денежной стоимости пропавших вещей, получалось, что все они вместе с чемоданом стоили не больше трехсот рублей. Из-за такой пропажи, пожалуй, с поезда слезать не стоило…

— Вы, гражданочка, получше вспомните, что еще в чемодане было, — настаивал дежурный.

— Еще бант был…

— Какой бант?

— Шелковый, оранжевый.

— Это мелочь.

Хороша мелочь! Видел бы дежурный бант величиною с растянутый баян, этак не говорил бы.

— Постарайтесь все вспомнить…

— Сувениры были, — сказала Зоя и сейчас же спохватилась, что о сувенирах заговаривать не следовало.

— Какие-нибудь дорогие мелкие вещицы? — обрадовался дежурный.

— Это такие сувениры, которые совсем ничего не стоят, — добросовестно объяснила Зоя. — Вы лучше кружку запишите. Полулитровая, эмалированная. Совсем новая кружка, нигде не отколупнутая… И одеколонов разных семь флаконов, даже нераспечатанных…

— Зачем вы так много одеколона везли?

— Думала, в Сибири может не быть.

— Еще что?.. Постарайтесь все вспомнить.

— Чехол на чемодане. За материал двенадцать рублей семьдесят копеек платила.

Арифметика — наука точная. Насчитал дежурный нанесенного Зое ущерба 328 рублей. Разбитая мечта в опись пропавшего не вошла. Ее за сто миллионов не купишь и за копейку не продашь.

2.

Сидит Зоя в зале ожидания со своим мешком, на руках Василия Теркина держит и ждет неизвестно чего. Людей кругом много, но все чужие и кажутся ей суровыми и неприветливыми. А тут еще дождь пошел и стало совсем серо и безрадостно.

— Вы, молодая гражданка, куда едете?

Стоит перед Зоей пожилой железнодорожник в фуражке с красным верхом. Зоя объяснила, что никуда не едет, никого не ждет.

— Тогда освободите помещение.

На лице у Зои отчаяние: куда денется она под дождем с тяжелым мешком? Стала объяснять дежурному свое положение и заплакала. Тот сразу смягчился.

— Хорошо. Дождь здесь переждите, а потом… Пожалуй, лучше всего вам в Доме колхозника остановиться.

Строгий, строгий, а совет дал неплохой.

Бывает в жизни так. Заедет новый человек в незнакомое место в непогодь, в распутицу или когда у него самого настроение плохое, и останется у него от этого места самое мрачное воспоминание. Как с ним потом ни спорь, он будет на своем стоять:

— Ничего там хорошего нет. Сам был, своими глазами видел.

Пока Зоя шла со станции до Дома колхозника, успела немного поселок рассмотреть, и он ей очень не понравился. Дома хотя и просторные, но деревянные, почерневшие от времени и паровозной копоти. Садов совсем нет, торчат только кое-где ели и понурые березы. А кругом, куда ни глянь, горы, пригорки и лес, лес…

На Зоино счастье нашлась в женской комнате свободная койка. Оставшись в комнате одна, пересчитала неистраченные деньги. Оказалась сто семнадцать рублей.

— На семнадцать жить буду, а сотню на самый крайний случай сберегу! — решила Зоя, как будто не стояла уже перед лицом «самого крайнего случая».

Дождалась вечера, поужинала тарелкой щей и легла. Сначала, прикрывшись одеялом, поплакала немного, потом все же заснула.

Следующий день выдался солнечный и теплый, настоящий сибирский весенний день. Успев накануне выплакаться, Зоя почувствовала прилив жизнедеятельности: собрала все грязное и пошла разыскивать речку. Чтобы ее никто не видел, зашла подальше в лес, разулась, разделась и по камушкам полезла в воду. Замочила ногу и вскрикнула: такой студеной оказалась вода. Другая отказалась бы от затеи, но Зоя себя пересилила. Не только все перестирала, по и выкупалась, и голову вымыла. Вода была на диво мягкая и прозрачная.

Развесила сушить платья, полотенца и прочую амуницию по еловым лапам и пошла посмотреть, что вокруг делается. Зашла метров на пятьдесят в глубь леса и возмутилась. Прославленная тайга поразила ее великой бесхозяйственностью. Валежника и сухостоя столько, что можно все дома Чернобылья сто лет топить, и то еще останется! Лежит добро и гниет. Осматривая дровяные запасы, не заметила, как сучья царапаются и комарики попискивают… Зашла еще немного дальше, и охватила ее такая тишина, что страшно стало. Сверху солнце светит, а в глубине чащи вековая темно-зеленая ночь. И тишина ночная: ни пения птиц, ни шелеста листьев, только тихий, едва уловимый, ни на секунду не прерывающийся гул…

В испуге Зоя стала к берегу выбираться, но не тут-то было! Дорогу ей загородил какой-то нахальный зверь, сам маленький, голова большая. Уселся на ветку, уставился черными глазами в упор на Зою и давай цикать:

— Ци-ци-ци!

Зверек не велик, не больше крысы и на вид нестрашный, с длинными бурыми полосками вдоль спины, но кто знает, что он сделать может? Того и гляди в лицо прыгнет. Махнула Зоя на него рукой, а он перебежал на другую ветку, опять к ней повернулся и еще страшнее зацикал.

— Ну тебя! — сказала Зоя и обошла полосатого забияку стороной.

Выбралась из тайги исцарапанная, испуганная, в волдырях от комариных укусов. Немножко успокоилась, когда услышала птичье пение и увидела, как блестит на солнце вода.

Успокоилась, но настроение у неё лучше не стало.

«И чего только хорошего в этой Сибири? — думала она. — Люди неразговорчивые, сердитые. Тайга сердитая, комары сердитые, звери сердитые, даже вода в речке, и та сердитая».

На самом деле сердита была сама Зоя. Она была голодна, и чем голоднее становилась, тем больше портилось у нее настроение. До обеда (она ограничила его тарелкой щей) оставалось три часа, а есть после купания хотелось невыносимо. Пришла в Дом колхозника и увидела, что вчерашняя дежурная сменилась. Вместо нее сидела молодая с нерусским лицом.

«Наверно, и по-нашему говорить не умеет, — сердилась про себя Зоя. — Китаянка какая-то и тоже, конечно, сердитая».

И ошиблась. Увидев Зою, румяную после купания, с охапкой выстиранного платья, китаянка по-русски всплеснула руками:

— Неужто в речке купалась?

— Купалась.

— Однако ж ты и отчаянная! Ведь вода дюже коляная: в нашу речку никто не лазает.

— А я вот слазила.

— Ну и деваха!

На редкость хорошая оказалась китаянка! Выслушав Зоины рассказы о встрече со зверем, посмеялась и объяснила, что был это бурундучок и обходила Зоя его напрасно. Под конец разговора сама предложила:

— Тебе, верно, погладить надобно? Утюг вон на полке, а угли в ведерке за дверью.

Чтобы убить время и заглушить голод, налегла Зоя на утюг. Перегладила свое, с размаху шесть казенных простынь выгладила. Попались два халата буфетчицы — и их заодно разгладила. И очень хорошо сделала. Буфетчица налила ей двойную порцию щей, а на дне второй тарелки оказался такой шмат свинины, что пришлось его вместе с куском хлеба отложить на ужин.

Тарелка щей, полкилограмма хлеба и плата за койку — расход будто невелик, а деньги тают и тают. Зашла на станцию узнать про чемодан, ничего пока не слышно.

3.

На третью ночь увидела Зоя сон: сидит лысый дед Иван Ильич за столом и грозит ей пальцем:

— Помнишь, я тебе говорил, что в Сибири заблудиться нетрудно? Так оно по-моему и вышло!.. Подожди, подожди, узнаешь еще Кузькину мать!

А Кузькина мать тут как тут! Худая, высокая и очень страшная. Идет и к Зое руку тянет. Зоя от нее — она за ней. Зоя на улицу — Кузькина мать вдогонку. И совсем было догнала, да Зоя успела вбежать в подъезд райкома комсомола.

Проснулась встревоженная. И сейчас же вспомнила, что на станции ей остановку всего на три дня сделали и теперь билет ее стал недействительным… Что теперь делать? Денег у Зои в наличности — сторублевая бумажка и три пятиалтынных. Выбирай, что хочешь: либо бумажку меняй, либо ноги протягивай. Протягивать ноги накануне встречи с Эдуардом Алмазовым было нежелательно, а менять бумажку жаль… Вот, если бы работу временную найти…

Надела Зоя чистое платье, повязалась чистой косынкой и пошла по Бурану судьбы-счастья искать.

Напротив Дома колхозника — Дом культуры, идет в нем кинокартина «Искатели подземных сокровищ», билет стоит два рубля. Соблазн велик, но Зоя не поддалась, решила:

— Скоро даром геологов насмотрюсь!

Вместо этого зашла в хлебный магазин и купила на сорок пять копеек хлеба. Половину съела, другую половину, подумав, в газету завернула, потом еще раз подумала — развернула и доела.

Самое многолюдное место в Буране — Пристанционная площадь. Здесь, напротив Универмага, Зоя нашла то, что искала: стоит столб, на столбе… Ну прямо, как в сказке: стоит столб, на столбе написано…

Глянула Зоя, что написано, и зарябило у нее в глазах от слов «срочно требуется».

Бесчисленным предприятиям огромной области и самого Бурана срочно требовались:

* Арматурщики, акушерки, буровые мастера, бухгалтера главные, старшие и просто бухгалтера, бакенщики, бульдозерщики, буфетчицы, вагранщики, весовщики, водопроводчики, врачи, ветврачи, вахтеры, газоэлектросварщики и грузчики.[1]

* Дизелисты, животноводы, жестянщики, заведующие складами, звероводы, землекопы, зоотехники, заместители директоров по разным частям.

* Инженеры-технологи, инженеры-геологи, инженеры-топографы, инженеры-конструкторы и вообще инженеры всех специальностей, кочегары, кормщики, киномеханики, курьеры, крановщики, кассиры, кровельщики, конопатчики, конюхи, кольщики дров, конструкторы дамской одежды.

* Лебедчики, лоточницы, литейщики, лесорубы, маляры, механики на катера, медсестры, массовики-баянисты, матросы и мороженщицы.

* Наборщики, няни, начальники снабжения, охранники и обойщики.

* Плотники, паркетчики, подсобные рабочие, проводники почтовых вагонов, продавцы, прачки, почтальоны, посудницы, парикмахеры, прорабы, преподаватели рисования, повара, пирожницы и пильщики.

* Рулетчики, рулевые, раздатчицы пищи, театральные реквизиторы, резчики, рыбаки, разнорабочие.

* Сторожа, столяры, слесари, секретари-машинистки, счетоводы, санитарки, сцепщики, сплавщики, строгальщики, суфлеры.

* Телеграфистки, трактористы, техники по безопасности, ученики-штукатуры, уборщицы, упаковщицы в уполномоченные по организации зрителя.

* Фрезеровщики, фасонщики, хлораторщики, худруки хореографических групп, чистильщики стрелок, штукатуры, шкиперы на баржи, швейцары, шоферы.

* Электрики, электросварщики, экскаваторщики, экспедиторы и юрисконсульты.

Зое понадобилось добрых сорок минут, чтобы ознакомиться со всей этой литературой. Некоторые объявления содержали красочные, не лишенные интереса подробности. Например, юрисконсульта работодатели прельщали «близостью культурного областного центра», учеников-штукатуров — «наличием школ для взрослых», подсобных рабочих — «возможностью обучаться на курсах шоферов», а главному бухгалтеру сулили «необъятные охотничьи угодья со множеством дичи и зверя».

Как ни соблазнительны были многие приглашения, но во всех них, на взгляд Зои, был существенный недостаток: они звали на постоянную, а отнюдь не на временную работу. Она собиралась уже перейти к следующему щиту, когда заметила глазастое рукописное объявление, повешенное выше всех других, прямо на столбе. Оно гласило:

Ж.-д. ресторану ст. Буран срочно требуются на временную работу лоточницы для торговли продуктами питания в поездах местного следования.

Раздумывать долго не приходилось. Зоя не раз видела расторопных женщин и девушек, ходивших по вагонам и торговавших булочками, бутербродами и мороженым. Когда была девочкой, даже завидовала их белым курткам и тому, что они могли сколько угодно раскатывать по железной дороге. Сама работа — цеплять на вилку булочки и бутерброды и считать деньги — особенно сложной не представлялась, и Зоя решительно отправилась к станции…

Через какие-нибудь полчаса она шла той же дорогой обратно, прижимая к груди небольшой сверток.

Здесь приходится сделать отступление. Зоя, конечно, этого не знала, но, приняв из рук заведующего рестораном белоснежную спецовку с вышитыми инициалами «С. Б.» (это расшифровывалось как «станция Буран»), она тем самым приняла доспех воина.

Да-да, воина, ибо вот уже несколько лет, как между ресторанами трех соседних станций — Пурги, Бурана и Завирухи — кипела ожесточенная война!

С незапамятных времен, точнее, со дня установления пассажирского движения по великой Сибирской магистрали, повара станции Буран славились никем не превзойденным искусством жарить пирожки с мясом, ливером и особенно с грибами и луком. От Урала до Тихого океана гремела слава этих пирожков, подогревая и без того пламенный патриотизм буранцев. Из поколения в поколение работники ресторана передавали древние легенды про объевшихся и отставших от поездов пассажиров, о машинистах, старавшихся сделать перед Бураном нагон, о стремительных курьерских поездах, остановленных обольстительным запахом жареного теста… И вот эта слава, казавшаяся вечной, начала меркнуть! То ли выведал кто секреты производства, то ли люди дошли своим умом, но только рестораны Пурги и Завирухи также наладили массовое производство пирожков и, что возмутительнее всего, стали продавать их под названием «буранских». Пурга расположена по одну, Завируха — по другую сторону, и получалось так, что, проезжая мимо самого Бурана, сытые пассажиры от пирожков отворачивались.

Не будем описывать всех перипетий войны. Скажем только, что в описываемый период Буран, увеличив на 15 граммов вес фарша в каждом пирожке и приняв на вооружение бумажные салфетки, готовился к наступлению на обоих фронтах. Одна из тактических задач, поставленных директором ресторана, сводилась к захвату поездов местного сообщения, в составе которых не было вагонов-ресторанов. С этой целью и были заказаны красивые лотки с надписью «Настоящие буранские пирожки».

Идея перенести боевые действия за пределы станции и довести пирожки до самых ленивых пассажиров была великолепна, но — увы! — буранские женщины и девушки были заняты работой поважнее, и срочное требование на лоточниц оказалось гласом вопиющего в пустыне.

При таком положении появление молодой, здоровой и бойкой девушки было счастливой находкой. Суровый, не склонный к долгим разговорам сибиряк-директор осведомился у Зои только, «чьих она будет», и посмотрел ее документы.

Документы были в порядке, и он решил:

— Получай спецовку. Придешь завтра в семь.

4.

Сторублевка была цела, но на работу Зоя пришла голодная, а на кухне, где ей отсчитывали пирожки, так вкусно пахло, что она пропустила добрую половину директорских наставлений. Впрочем, главное поняла: чем больше будет продано пирожков, тем лучше для нее и ресторана. Но, гоняясь за количеством, никогда не следовало упускать возможности похвалить качество своего товара, противопоставляя его высокие достоинства многочисленным недостаткам пирожков пургинских и особенно завирухинских.

С полным лотком и трепещущим сердцем Зоя поднялась на площадку первого вагона и в нерешительности остановилась в тамбуре Со стороны торговля пирожками представлялась очень легким занятием, но одно дело наблюдать, другое — торговать самой.

А тут еще невыносимый запах этих противных пирожков!

Размышления перед дверью вагона кончились тем, что Зоя достала пирожок с мясом и съела его. Он исчез так быстро, что она не успела разобрать вкуса. Пришлось попробовать второй. Потом попробовала два пирожка с ливером. Что касается пирожков с груздями и луком, то Зоя их никогда раньше не ела, и, чтобы разобраться в их вкусе и аромате, ей понадобилось четыре штуки.

«Бог ты мой, восемь пирожков слопала! — ужаснулась она. — Вот обжора, вот растратчица!..»

Но мысль о необходимости покрыть растрату из неразменной сторублевки почему-то страшной не показалась. Пирожки с груздями явно обладали волшебной силой вместе с приятной сытостью Зоя почувствовала бурный прилив энергии, смелости, веселья и, как это ни удивительно, бурно-пламенного буранского патриотизма!

Посмотревшись в зеркальце, она поправила косынку, решительно распахнула дверь вагона и, по-тавровски отчеканивая букву «а», оповестила пассажиров:

— Пиражки! Настаящие буранские пиражки с мясам, ливерам и груздями… Каму гарячих пиражков с мясам, ливерам и груздями?.. Настаящие буранские!

В первом же отделении Зою ждало разочарование: пассажиры успели позавтракать на станции Пурга и встретили буранские пирожки без должного, на взгляд Зои, энтузиазма.

— Каму пиражков?

Невнимательное молчание пассажиров нарушил какой-то паренек, сказавший:

— Знаем мы твои пирожки: начинки кот наплакал и черствые. Их о дорогу не расшибешь.

Клевета до глубины души возмутила Зою.

— Это в Завирухе, может быть, такие, а у нас настоящие. Попробуйте, гражданин, сначала, а тогда критикуйте!

Паренек хотел что-то возразить, но поперхнулся. Зоя успела сунуть ему в зубы пирожок. Не ожидая результатов пробы, предупредила:

— Только посмей сказать, что плохой, под поезд столкну!

Говорят, реклама — двигатель торговли. Поставленная на надлежащую высоту, реклама буранских пирожков привела в движение весь вагон. Иные из пассажиров выглядывали в коридор только для того, чтобы посмотреть на Зою, но сейчас же попадались на удочку.

— Вы, гражданин, не на меня смотрите, а на пирожки! Каких вам — с ливером или с груздями?

Один упрямец отказался от покупки, сказав, что съел пять пирожков в Завирухе. Зоя отпарировала:

— Завирухинских больше и не съешь. Вот у нас в ресторане один пассажир сорок штук съел да сотню с собой увез.

— Похоже, сказки рассказываешь?

— На, попробуй!. Сколько возьмешь — пяток или десяток?

Во втором вагоне дело пошло как по маслу. Вернулась в Буран Зоя неожиданно быстро. Сдала выручку, нагрузилась товаром и отправилась в новый рейс…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Встреча с геологами. Международный конфликт. Победа над стаканными ворами

1.

Дежурная по Дому колхозника Валя, которую Зоя приняла за китаянку, оказалась вовсе не китаянкой, а хакаской из далекого горного улуса. В Буране жила она только потому, что училась в медицинском техникуме. После учебы мечтает снова вернуться в Хакассию. Зоя за какую-нибудь неделю подружилась с Валей. Та сама предложила, чтобы Зоя перебралась к ней, в ее маленькую комнатку. И дешевле, и веселее…

Вечерами новые подруги подолгу беседуют. Зоя с увлечением рассказывает о тавровских дубравах, сахарных заводах, донских меловых горах. Валя щедро отплачивает ей заоблачными хребтами Ала-Тау, золотом и соболями. Она же выучила Зою восхитительному искусству грызть душистые кедровые орешки, не раскусывая драгоценного ядрышка. Чем дольше тянется беседа, тем выше становится гора скорлупок. Недаром зовут эти орешки «сибирским разговором».

А чемодан все не возвращается. Надолго, очень надолго задерживается из-за этого Зоина встреча с Эдуардом Алмазовым! Можно было бы начать обзаводиться новым туалетом, но Зоя не торопится, уж очень ей хорошо с Валей, да и война Бурана с Завирухой и Пургой еще не закончена, а Зоя не из таких, чтобы убежать с переднего края. Тем более, что противник уже перешел к обороне.

Однажды, когда Зоя возвращалась в Буран с пустым лотком, к ней, как бы невзначай, подсела незнакомая женщина. Слово за слово — завязалась беседа. Зоя по простоте рассказала о себе. Женщина выслушала и вздохнула:

— Знаю я вашего директора. Черствый человек, бирюком глядит. Одно слово чалдон!.. Он нуждающемуся человеку навстречу никогда не пойдет. Тебе, девушка, в Завирухе лучше было бы. Там иной коленкор: директор ресторана Федосий Михайлович — человек сердечный, уважительный, всегда может поддержку оказать… Он уже и сам о тебе заговаривал: нынче хорошие лоточницы-то в большой цене… Если желаешь, я за тебя словечко замолвлю.

Не нужно было обладать большой житейской мудростью, чтобы понять, в чем дело: Зою переманивали, предлагали изменить Бурану! Не на таковскую напали! Одна мысль о торговле завирухинскими пирожками глубоко ее возмутила.

— Чтобы я вашими недожарками торговать стала, да в жизнь этого не будет! Тоже пирожки называются!.. Все с закалом, на зубах ляскаются, повидло наружу лезет! А директор ваш от жадности задушиться готов, даже бумажных салфеток жалеет. Срамота глядеть, как пассажиры вашими пирожками руки пачкают!

Поняв, что диверсия не удалась, незнакомка очень некстати сказала что-то о трухлявых грибах и исчезла. Впрочем, Зоя успела пустить ей вслед:

— Повидло со щепками!

Рассказала Зоя о происшедшем директору, и через два дня буранская контрразведка дозналась, что завирухинцы подсылали к Зое не кого-нибудь, а жену самого директора.

Так увлекла Зою пирожковая война, что о туалете некогда было думать. А тут новое происшествие!

Поднялась как-то Зоя на площадку первого вагона утреннего поезда, потолковала по обыкновению со знакомой проводницей и услышала от нее, что в пятом купейном вагоне едет, возвращаясь в Красносибирск, геологоразведочная партия.

Идет Зоя по вагонам, продает пирожки, а у самой, чего никогда не бывало, руки трясутся. В четвертом вагоне едва не просчиталась: заплатил пассажир десятку, она сдачу с двадцати пяти рублей сдала. Спасибо народ честный!

Вошла в пятый вагон, остановилась перед прикрытой дверью купе, в котором геологи ехали, и напала на нее нерешительность: заходить или нет? Не в белой спецовке, не в марлевой косынке, не с лотком на плечах мечтала она предстать перед геологами!

А что ехали геологи, в том сомнения не было. Шел в купе негромкий разговор, изобиловавший красивыми учеными словами:

— Ремиз… Мизер… Ренонс… Консоляция…

Так захотелось Зое посмотреть на геологов, что не выдержала, приоткрыла дверь и предложила:

— Пиражков не нужна?.. Настаящие гарячие буран…

Даже не договорила, так поразило ее необычайное зрелище! Сидят в густом табачном чаду семь мужчин: четверо на чемодане в карты играют, остальные на игру смотрят. Все небритые, усталые. На столе бутылки из-под пива, на полу миллион окурков: должно быть, игроки всю ночь не спали. И ничего геологического при них не оказалось: ни молотков, ни ружей, ни рюкзаков, одни зашарпанные чемоданы, видавшие виды плащи и сетки с продуктами.

Один из геологов, самый небритый, должно быть, проигрывал и был не в духе. Обернулся к Зое и сердито буркнул:

— Ну тебя с твоими пирожками!

Кто-кто бы так сказал, но не геолог! Так обиделась Зоя, что не вытерпела:

— Вы, гражданин, на меня, пожалуйста, не нукайте. Я не лошадь, а работница народного питания.

И с треском захлопнула дверь.

Тщетно Зоя утешала себя мыслью, что среди картежников не было Эдуарда Алмазова! Если не рассеялась совсем, то поредела завеса романтики, и открылась перед Зоей маленькая правда, которую упрямо скрывали от нее работники экрана, что геологи такие же люди, как все, что и у них бывают человеческие слабости.

Пусть не вздумают обижаться деятели этой славной профессии на автора, столь неосторожно раскрывшего дверь купе вагона. При случае он, сам автор, не откажется поиграть в преферанс с корректными, знающими дело партнерами, охотно шлепнет козырной семеркой чьего-нибудь считанного туза и запьет такой подвиг стаканом пенистого пива…

2.

После этого случая Зоя еще энергичнее повела наступление на Завируху и, нужно думать, довела бы его до победного конца, если бы не стала участницей… международного конфликта!

Кого искренне ненавидела Зоя, так это пьяниц! Мутноглазые, слюнявые, бестолковые и болтливые, они всегда были ей противны. Избегая грубости, а еще больше навязчивой любезности, она всегда старательно обходила пьяных. Но, если они все-таки приставали к ней, Зоя умела по-свойски их отчистить, не утруждая себя выбором вежливых выражений.

Как ни остерегалась, а однажды нарвалась на большую неприятность. Обслуживая пассажиров бесплацкартного вагона, она заметила дремавшего гражданина в стеганке и кирзовых сапогах, походившего на усталого рабочего человека. Потому-то и подошла к нему: не захочет ли он пирожками подкрепиться? Но гражданин повел себя в высшей степени странно. Очнувшись, он посмотрел на Зою пьяными глазами, потом щелкнул языком и, отрывисто выталкивая из себя слова, произнес:

— Очень хорошая девочка!

Затем схватил Зою за рукав спецовки, облапил ее и ущипнул за грудь.

— Ах ты, мерзавец! Я тебе покажу, как хамничать! — сказала Зоя, оттолкнув пьяного.

— Очень удивительный сервис! — ухмыляясь, заявил тот и снова потянулся к пей, но Зоя увернулась, сказав всего два слова: «скотина» и «хам».

Пьяный обиделся, ткнул себя в грудь и заявил:

— Ты сама хам… А я есть… я есть сэр!

Зоя за словом в карман не полезла:

— Вижу, что сер. Надо бы серее, да уже некуда!

Чего Зоя не учла, так это невероятной длины загребистых рук незнакомца. Он снова схватил ее, на этот раз за руку. Вырвавшись, Зоя перекинула лоток за спину и, получив таким образом свободу действий, ухватила нахала за ворот стеганки и энергично его потрясла.

К счастью, все это происходило в присутствии многих свидетелей, в большинстве рабочих. Они не только обуздали скандалиста, но и потребовали составления протокола. Однако дело оказалось намного сложнее, чем можно было подумать. К немалому удивлению и еще большему негодованию пассажиров пьяный дебошир оказался путешествующим инкогнито влиятельным корреспондентом весьма влиятельной газеты одной из влиятельнейших капиталистических стран. В результате Зое пришлось доехать до самого Красносибирска, где и был составлен длинный акт о неблаговидном и предосудительном поведении представителя западной прессы. Напрасно негодовала Зоя, доказывая, что у нее пропадает рабочий день. Ее отпустили только тогда, когда заблудившийся в Сибири путешественник отбыл на самолете в Москву, с тем чтобы проследовать на родину в том же западном направлении.

В какой мере была права или неправа Зоя, пусть судит читатель. Видавший всякие виды директор Буранского ресторана, выслушав ее рассказ, рассудил так:

— Все правильно, но, однако, поскольку ты такая горячая, есть у меня идея тебя в киоск запереть.

3.

И вот Зоя сидит за стеклом в киоске на перроне станции.

С точки зрения работниц кухни и буфета, это повышение. Работа постоянная, без утомительного хождения по вагонам. Пойдет дождь или поднимется пыль киоскерше горюшка мало. Закроет она окошечко и смотрит из-за стекла, что дальше будет, отсиживается, как улитка в раковине.

Но Зое совсем не по душе сидеть в раковине. Душно и скучно. Работа налетает на нее волнами с приходом поездов. Уйдет поезд, и снова наступит скучное затишье. В такие минуты Зоя закрывает киоск и идет поболтать с соседками. Но и это не весело: остальные киоскерши гораздо старше Зои и очень любят говорить о болезнях.

Кто как, а автор искренне думает, что список человеческих болезней нужно пересмотреть наново. Многие болезни следует переименовать: уж слишком красиво они называются! Такие слова, как «диабет», «энцефалит», «эндокардит», «миома», произносить и повторять одно удовольствие. Выскочит на шее у кого-нибудь поганая шишка, а он ходит и хвастает:

— Вы знаете, у меня на шее появилась атерома!

Автор сам слышал, как одна дама во всеуслышание кокетничала:

— Если б вы знали, как я мучаюсь азеной! У меня ужасная азена!

Автору сдается, что, если бы шишки и желваки именовались бы по-русски, шишками и желваками, а азена по существу, называлась бы вонью из носа, их владельцы не задавались бы.

Но пусть над проблемой наименования хвороб поразмыслит на досуге Академия медицинских наук. Автору остается констатировать, что киоскерши станции Буран были в высшей степени эрудированными особами. Выражения «обмен веществ», «отложение солей», «повышенное давление» не сходили с их языка. Зое в их обществе бывало невыносимо скучно. Если у нее подчас и сосало под ложечкой, то только перед обедом, а на это не пожалуешься.

Беседы о болезнях занимают половину свободного времени киоскерш, остальное уходит на таинственные разговоры о «стаканных ворах».

Кто такие стаканные воры, Зоя узнала в первый же день работы в киоске, когда двое граждан, потребовав бутылку малинового напитка, нахально, прямо на глазах у нее, сперли стакан.

Если бы Зоя была членом правительства, она, не задумываясь, внесла бы предложение сажать в тюрьму всех граждан, носящих в карманах стаканы буфетного образца. Другие киоскерши настроены мягче. Похоже на то, что они склонны рассматривать стаканное воровство и связанное с ним пьянство как неизбежное зло, с которым можно мириться.

Зоя со стаканными ворами мириться никогда не будет! Конечно, стакан стоит копейки, но когда к приходу поезда не хватает стакана, — это подрыв торговли.

— Да ты, дурочка, не кипятись, — уговаривает ее старшая из киоскерш. — Никто за стаканных воров заступаться не думает, однако с ними нужно поступать с разумением. Стаканный вор — тоже человек, и с ним всегда по-хорошему договориться можно. Возьмет он стакан, унесет, сделает что нужно, а потом возвратит и, смотришь, тебе пустую чекушку или поллитровку сует. Вот и доход. Если один стакан пропадет — беда маленькая. А то ведь это какой народ? Откажешь ему в стакане — он тебе стекла побьет.

— Я ему побью!.. Вовсе не хочу, чтобы возле моего киоска пьяницы собирались.

— Как же ты их отучишь?

— Да уж отучу!

— Смотри, неприятности наживешь!

Зоин киоск № 6 стоял на самом конце перрона. Поэтому к ней попадали пассажиры либо головных, либо хвостовых (смотря по направлению поезда) вагонов. Правда, и они обеспечивали неплохой оборот, но Зое дальше других приходилось носить со склада товар. Вечерами же ее киоск так и осаждался стаканными ворами, боявшимися яркого света и милиции.

Скоро пророчество старшей киоскерши сбылось. Воюя с ворами, Зоя нажила неприятность. Один из них, пойманный на месте преступления, вместо того чтобы вернуть украденную посуду, бросил ее в стекло. Происшествие закончилось протоколом…

Полную победу над врагами порядка Зоя одержала только недели через две. К этому времени она уже знала в лицо некоторых наиболее закоренелых стаканных воров, и это подсказало ей мысль, родившуюся в разгар препирательства.

— Я вот расскажу твоей жене, что ты каждый день здесь пьянствуешь! — пообещала она одному из воров.

— Посмей только! — огрызнулся тот.

Однако в тоне ответа Зоя расслышала страх и растерянность.

Другая не пошла бы дальше обещания, но Зоя взяла и в самом деле разыскала жену пьяницы, крепко скроенную и очень суровую сибирячку. Та выслушала ее, гневно сдвинув брови, потом коротко обронила:

— Так вот где они приспособились водку трескать! Ну ладно… Спасибо, что сказала…

Беседа была коротка, но чревата последствиями.

На следующий вечер, когда киоск № 6 обступили тени стаканных воров, из небольшого пристанционного сада вырвался отряд женщин. Попав в окружение разгневанных жен, перепуганные воры сразу потеряли мужество и сейчас же капитулировали. Отобрав водку, жены растащили их по домам. Все это произошло в темноте и почти при полном молчании, если не считать звуков, походивших на плеск водопадов.

В последующие дни у киоска дежурили женские патрули, довершившие разгром тайной корпорации буранских стаканокрадов.

Зоя могла бы торжествовать победу, если бы на ее буйную голову не обрушилась новая напасть.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Читатель знакомится с буранским поэтом Арсением Дыходымовым и присутствует при многих происшествиях. Пострадавшая есть, виновных не находится

1.

С полной силой поэтическое дарование Арсения Ксенофонтовича Дыходымова проявилось в пору организации совнархоза Красносибирского экономического района, ибо работникам этого совнархоза было посвящено первое его произведение, оканчивающееся такими гневными строчками:

Напрасны ваши ухищрения,

Вам не постигнуть наш масштаб!

Огромен наш отдел снабжения,

Он всесоюзного значения,

А не какой-нибудь райснаб!

Сделаем тут же необходимое пояснение. Арсений Ксенофонтович заведовал буранским складом строительных материалов Н-ского металлургического комбината и, таким образом, являлся одним из столпов «огромного отдела снабжения».

Увы, несмотря на поэтический талант, завскладом оказался неважным прорицателем. Работники молодого совнархоза не только «постигли масштаб» отдела снабжения, но и сумели его в несколько раз сократить. Но что правда, то правда: трудно постижимого в дореформенной деятельности снабженцев было много. У работников совнархоза волосы на голове поднимались дыбом, когда они узнавали, что строившийся в тайге комбинат получал штукатурную дрань из Риги, а дверные ручки и оконные шпингалеты закупались по сложившимся рыночным ценам в Сочи и Цхалтубо. Кроме того, комбинат развернул целую сеть складов, точнее говоря, перевалочных пунктов, на станциях железной дороги, расположенных чуть ли не за полтысячи километров от объектов строительства. Игнорируя факт существования больших судоходных рек, снабженцы гробили на глухих таежных дорогах десятки грузовых машин, причем иногда творились настоящие чудеса. Так, однажды бесследно исчез пятитонный грузовик с листовым железом, выехавший со станции Буран. Через несколько дней его водитель был обнаружен в свердловском вытрезвителе, и только через полтора месяца таежным следопытам удалось разыскать машину, стоявшую в густом кедраче на склоне высокой сопки, в добром десятке километров от дороги. Понадобились усилия двух бригад лесорубов и четырех работников автоинспекции, чтобы вызволить ее оттуда. Допустим, что на сопку грузовик затащил леший, но на что понадобилось лешему железо, пропавшее все до последнего листика?

Очень дорого обходился строительству такой способ транспортировки! Немудрено, что расправа с отделом снабжения была крутой и короткой. И все же кое-кого недосократили. По чистой случайности уцелел буранский склад, при новой системе снабжения совершенно ненужный. Тогда-то томимый бездельем и тяжелыми предчувствиями Арсений Ксенофонтович Дыходымов и ушел с головой в поэзию. В этот период ухода от «мрачной действительности» он создал лучшие свои произведения — циклы стихов «Лирика» и «Мечты о прекрасных странах».

Мы не склонны преуменьшать дарования немолодого, но начинающего творческий путь поэта. В частности, мы должны отметить свойственную ему лаконичность и ясность мышления — два качества, которым могли бы позавидовать многие признанные поэты. Но не будем голословны. Вот как коротко и ясно сумел он раскрыть тему преходящей любви и верности.

ЗАБВЕНИЕ

Посвящается второй моей жене Екатерине Дыходымовой

Забудь! О прошлом все забудь!

Декад истекших не вернуть.

Меня обратно не зови,

Я положил конец любви!

Вся глубина этого небольшого, но вполне законченного произведения становится особенно ясна, если мы сопоставим его с другим стихотворением:

ПОСТОЯНСТВО

Посвящается прекрасной незнакомке

Я видел Вас через стекло

Окна купейного вагона,

С тех пор шесть суток истекло,

Но я люблю Вас неуклонно.

Но не следует думать, что тема любви в произведениях Арсения Дыходымова преобладает, отодвигая на задний план тематику производственную, посвященную, так сказать, вопросам современности. Дела доверенного ему склада мучают поэта даже во сне. Нельзя без глубокого волнения читать его стихотворение:

УЖАСНЫЙ СОН

Вчера мне снился страшный сон,

Что месяц простоял вагон,

Что за простой наложен штраф

И что я более не зав.

Зато каким спокойствием и верой в свои силы дышат стихи поэта «О прекрасных странах»! Этому циклу он предпосылает короткое стихотворение, весьма точно определяющее его собственные географические координаты.

Стихотворение это называется:

МОЕ МЕСТОЖИТЕЛЬСТВО

Есть бесконечное количество

Прекрасных городов и стран,

А я имею местожительство

На ж.-д. станции Буран.

Придирчивые критики, пожалуй, скажут, что в этом стихотворении автор только констатирует факт, не определяя своего отношения к месту собственного местожительства. Это, конечно, верно, но зато какова лаконичность! Любой железнодорожный кассир, любой работник почты и телеграфа пришел бы в восторг от такой точности. Нужно же в конце концов считаться с тем, что железнодорожных кассиров и почтовых работников куда больше, нежели литературных критиков!

Что касается стихов «О прекрасных странах», то из них мы приведем только два: «Тореадор» и «Италия».

ТОРЕАДОР

Тореадор я! Полон отваги,

Бросаюсь яростно вперед

И при посредстве острой шпаги

Рогатый забиваю скот!

ИТАЛИЯ

Сегодня вечером решился

В буфете скушать макарон,

И в силу этого мне снился

Чудесный итальянский сон.

Кругом Неаполи, Сорренты,

Пыхтит Везувий вдалеке,

А я читаю документы

На итальянском языке!

Мы могли бы привести множество других произведений, но, думаем, достаточно и этих. Читатель уже имеет представление о некоторых чертах характера и глубине поэтического мышления Арсения Дыходымова.

2.

На географических картах действующие железные дороги обычно обозначаются жирными красными линиями. Не верьте картам! Если изображать точно, железная дорога, пересекающая Сибирь, не шире царапины, сделанной тончайшей иголкой на полу просторного концертного зала. Станция Буран вместе с районным центром на такой правдивой карте выглядела бы не больше булавочной головки. Только здесь перед лицом огромного пространства и непрерывного движения Зоя начинает пони мать, как интересен мир.

Один за другим идут пассажирские поезда. Так, что ничего не успеешь рассмотреть, проносятся экспрессы. Другие поезда останавливаются, и тогда станция на несколько минут наводняется торопливыми незнакомыми людьми мужчинами и женщинами, штатскими и военными, молодыми и старыми, русскими и иностранцами. Куда и зачем они едут? Конечно, у каждого из них есть какое-то большое и необычайно важное дело. Из множества человеческих дел слагается то безмерное, огромное, что называется жизнью страны и жизнью мира. Так кажется Зое. И как обидно ей смотреть на эту жизнь сквозь стекла киоска! Правда, Зоя чисто-начисто их протирает, но глупое стекло остается стеклом — прозрачной стеной, отгородившей от рее весь мир. Особенно скучно делается Зое в минуты затишья, когда нет поездов.

И сны Зое снятся теперь какие-то тоскливые. Однажды приснилось, что сошел с проходящего поезда Эдуард Алмазов и подошел к соседнему киоску. Хотела она его окликнуть, но куда там! Около ее окошка сгрудились покупатели: один хочет пить, другой берет пирожки, третий выбирает плитку шоколада. То ли есть на свете Эдуард Алмазов, то ли нет его, а вот покупатели и план товарооборота существуют наверняка. Пока торговала, поезд двинулся и уехал Эдуард Алмазов. Прозевала Зоя свое счастье!..

Раньше, увидев такой сон, она непременно поплакала бы, но теперь ее глаза остаются сухими. Тоска тоской, но не стало у Зои прежнего чувства, точно дымкой закрылся образ молодого красавца-геолога…

— И почему я должна его искать? — успокаивает себя Зоя. — Если он любит, пусть сам меня ищет…

То думала новый наряд шить, но после этого сна перерешила. Заработанные деньги ушли на новое штапельное платье и часы «Зорьку». Кое-что истратила на мелочи: хоть и стоял на дворе июнь, отнесла в подшивку старые чернобыльские валенки. И сделала правильно: встреча с Алмазовым может не состояться, но сибирская зима состоится обязательно…

Жизнь станции размерена, рассчитана по часам. В назначенный срок приходят и уходят поезда, сменяют один другого дежурные. Вечерами на перроне неизменно появляется Бокс.

Бокс — это пес. Большая умная овчарка. Он приводит с собой на прогулку хозяина — толстого пожилого человечка, всегда прекрасно одетого и, как кажется Зое, очень важного. Поверх светло-серого костюма человек носит дорогое светлое пальто, округлая голова его увенчана зеленой велюровой шляпой. Бокс, водя хозяина, степенно гуляет по перрону. Впрочем, у Зоиного киоска он появляется редко. Похоже на то, что его больше интересуют пассажиры мягких и купейных вагонов, идущих в средине состава. Иногда Бокс устраивает для них настоящие представления: прыгает через забор палисадника, подбирает брошенные хозяином предметы, ложится, беззлобно лает необычайно густым басом.

Однажды Бокс дошел до Зоиного киоска и Зоя бросила ему кусок пирожка с ливером. Он было потянулся к нему, но хозяин строго сказал: «Бокс, фу!» — и Бокс стыдливо отвернулся.

— Позвольте съесть ему пирожок! — попросила Зоя.

— Ах, это вы бросили? — элегантно раскланиваясь, спросил хозяин. — Бокс, возьми!

Бокс проглотил пирожок и, поглядев на Зою, благодарно помахал хвостом.

Так Зоя подружилась с Боксом. После этого он стал ежедневно подходить к ее киоску. Хозяин покупал для него пирожок, Бокс съедал его и показывал Зое несколько номеров своего искусства.

Потом начало твориться нечто очень странное. Как-то, сменив напарницу, Зоя стала вытирать прилавок и нашла небольшую бумажку. Развернула и прочитала глубоко поразившие ее строки:

МЕСТОПРЕБЫВАНИЕ КРАСОТЫ

Не поклоняюсь я мадонне,

И не о ней моя мечта.

В шестом киоске на перроне

Имеет место красота!!!

Не знаю, как читатели, а автор неоднократно замечал, что слово «красота» очень сильно, почти неотразимо действует па молодых девушек. В поисках попавшей в киоск красоты Зоя внимательно осмотрела все его содержимое: бутылки с малиновыми и клюквенными напитками, лежащие под стеклом пирожки и булочки, весы, пустые стаканы, вазы с конфетами и печеньем. Увы, особой красоты она не обнаружила. Но Зоя была догадлива: вытащив зеркальце, она посмотрелась в него. Зеркальце было крохотное, и она разглядела только вздернутый нос, хитрый карий глаз и темную бровь. Нос, глаз и бровь ей понравились, и она поняла, что под «красотой» с тремя восклицательными знаками подразумевалась она сама. Сознавать это было приятно, но сейчас же возник мучительный вопрос об авторе мадригала. Уж не Эдуард ли Алмазов побывал около киоска?

Но стишок о красоте был лишь началом бедствия. В последующие дни на Зою обрушился поток стихов, стишков и стишенят. Они влетали в окно киоска, вползали в щель под дверью, валились сверху. Однажды она нашла «Послание прекрасной киоскерше» в кармане чистой ненадеванной спецовки. Хуже всего было то, что, подозревая незримое присутствие Эдуарда Алмазова, Зоя не хотела посвящать в эту историю ни свою сожительницу Валю, ни товарок по работе. Она стояла одна перед лицом романтической тайны.

Но всему наступает конец. Самые изысканные комплименты, если их поступает слишком много, приедаются. И Зоя начала относиться к ним критически. Когда же нашла в вазе с печеньем стишок «Бюст красавицы», ее охватило негодование. Стишок заканчивался так:

Возьму и скульптора найму,

И срочный дам заказ ему:

Хочу, чтоб радовались взоры,

Ваш бюст поставить средь конторы!

Негодование Зои имело две причины. Во-первых, упоминание о конторе исключало авторство геолога Алмазова. Во-вторых, слово «бюст» Зоя уразумела только в портняжно-анатомическом его значении и очень обиделась.

— Дурак и нахал! — решила Зоя. — Уж и разделаю я этого мерзавца!

Разрешилась вся эта история неожиданно и, благодаря Зоиному характеру, весьма бурно.

В один прекрасный вечер Бокс, ведя за собой на сворке хозяина, появился перед Зоей с букетом цветов в зубах. Он так приветливо размахивал хвостом, что отказаться от подарка было немыслимо. Но достаточно было Зое принять подношение, как из него вывалилось письмо. Разорвав конверт, Зоя увидела надоевший ей почерк и поняла, в чем дело: если у Бокса хватило разума принести букет, то сочинять стихи мог только его хозяин.

На этот раз письмо наполовину состояло из прозы. Оно гласило:

«Прельщенный Вашей красотой и молодостью, а также взвесив все обстоятельства, имею намерение сделать Вам предложение стать вечной спутницей моей жизни. Будучи обладателем собственного дома о двух комнатах с кухней, электричеством и радио, могу обеспечить счастливый семейный быт полным ассортиментом удобств.

Находясь в надлежащем возрасте, т. е. не будучи стариком и в то же время выйдя из поры легкомысленной молодости, гарантирую Вам правильный образ жизни и личное свое долголетие, так как не пью, не курю и придерживаюсь диеты, предотвращающей преждевременное увядание.

Говоря языком поэзии:

Позвольте Вас своей супругой

С сегодняшнего дня считать

И стан Ваш стройный и упругий

Неоднократно обнимать.

Я буду Вам примерным мужем,

Каких еще на свете нет.

На наш запрос нам срочно нужен

Ваш положительный ответ.

Дополнение: К дому предполагаю в этом сезоне сделать пристройку веранды, остекленной бемским стеклом и крытой высокосортным листовым железом марки РПЗ, каковые материалы имеются в избыточном количестве.

До гроба любящий Вас Арсений Дыходымов».

При чтении письма Зою охватил несказанный гнев. Поезда на станции, правда, не было, но погода стояла хорошая, и на платформе было довольно много народа. Дыходымов прогуливался с Боксом неподалеку от киоска. Зоя высунулась из окошка и громко окликнула его:

— Гражданин Дыходымов, вам очень срочно нужен ответ?

Странно, но факт: Бокс почувствовал что-то неладное и сделал попытку оттянуть хозяина подальше от опасного места. Когда это не удалось, он спрятался за его спину.

— Буду глубоко признателен! — грациозно снимая с головы велюровую шляпу и приближаясь к киоску, проговорил Дыходымов.

— Вот вам ответ!

Высунув из окна руку, Зоя показала кукиш и во всеуслышанное сказала:

— Я тебе покажу, толстопузый старикашка, как бюсты в конторе показывать!

Поэты бывают весьма чувствительны к оскорблениям. Лицо Дыходымова густо побагровело, он тяжело задышал, но чувства собственного достоинства не потерял. Он величественно удалился, гордо подняв голову. Бокс плелся за ним удрученный и понурый. Он стыдился идти рядом с хозяином.

Зоя успела остыть, когда прибежавшая из ресторана официантка позвала ее в контору.

— Иди скорее, там на тебя в жалобную книгу невесть что написали.

Директор Николай Иванович сидел над опозоренной книгой очень сердитый. Казус был беспрецедентен.

— Как было дело? — спросил он входившую Зою.

— Очень просто как, — ответила она, на всякий случай всхлипывая. — Он мой бюст в конторе поставить хотел и всякие удобства предлагал, ну я и не вытерпела…

— Какой бюст, какие удобства?

— Почем я знаю? Об этом и говорить стыдно… Если хотите — прочитайте сами.

Она бросила скомканную бумажку.

Сама Зоя, торопясь дать ответ Дыходымову, не дочитала письма до конца, но директор прочитал его внимательно и задумался.

— Не приложу ума, что с тобой делать!.. Как базарная торговка поступила… Взяла бы хоть конца работы дождалась, а то при публике, на рабочем месте… В Завирухе узнают, черт-те что наплетут!..

Зоя поняла, что гроза проходила мимо, стерла пущенную в ход слезинку и сказала:

— Я, Николай Иванович, торгую честно. Сколько раз меня санитарная комиссия обследовала, никогда никаких замечаний не было и, если меня не задевают, я никого не обижаю.

— Однако о вежливости всегда помнить надо. — А если у меня характер такой, что я сдержаться не могу?

— Специально тебя в киоск посадил, чтобы ты сдерживаться научилась.

— Я из киоска не выходила, Николай Иванович.

— Сама не выходила, а кукиш на целый метр выставила и в нос человеку сунула.

— Вот и неправда, Николай Иванович, до носу еще сантиметров пять оставалось! Я понимаю, что в нос тыкать нельзя.

Директор только головой покачал.

— Сейчас московский поезд придет, иди открывай киоск… Однако помни… А письмо мне оставь.

После ухода Зои присутствовавшая при разговоре кассирша, вздохнув, сказала:

— Дыходымов, Николай Иванович, — очень липучий человек. Это многие девушки знают. Он со стихами до тех пор пристает, пока по морде не получит.

Директор надел очки и, открыв жалобную книгу, вписал в графу «Что предпринято по жалобе покупателя» свое решение:

«При расследовании установлено, что поступок продавщицы 3. Вертишейки являлся ответом на сделанное гр. Дыходымовым любовное признание. Поскольку гр. Дыходымов являлся не покупателем, а лицом, мешавшим торговле, считать жест, сделанный продавщицей 3. Вертишейкой, его личным делом. Хотя факт и подтвердился, жалобу оставить без последствий».

Что касается письма Дыходымова, то оно… Впрочем, об этом будет рассказано в свое время в другой главе.

3.

Как ни расстроена, как ни взволнована Зоя, а торговать надо. Перед приходом московского поезда она успевает привести киоск в полный порядок. Хотя в составе поезда идет вагон-ресторан, но уставшие от его услуг пассажиры так и снуют по киоскам.

Зоя умеет быстро работать. Отпуская товар одному покупателю, она выслушивает заказ другого. При этом успевает следить за всем, что происходит на перроне. Делает это она по привычке, оставшейся от дней, когда с трепетом ждала появления Эдуарда Алмазова. Привычка выручает ее: она издали замечает появившуюся на перроне фигуру пожилого гражданина, с любопытством разглядывающего сибирскую станцию. Конечно, этот человек едет здесь первый раз… Но вот он направляется к Зоиному киоску и… Зоя не понимает еще, в чем дело, но фигура незнакомца воскрешает в ее памяти какие-то неясные воспоминания… Еще маленькое усилие — и она узнает Ивана Ильича, лысого деда с Чернобыльского пункта организованного набора рабочей силы!

«Откуда ему здесь взяться? — пробует она себя успокоить. — Вовсе нечего ему в Буране делать. Наверно, просто похожий на него гражданин».

Но незнакомец подходит ближе, и Зою охватывает смятение: может ли быть в природе такое потрясающее сходство?.. Уж не двойник ли? Но, как известно, двойники появляются только в старинных романах и приключенческих повестях. В романах они оказываются привидениями, в повестях — ловкими, но обязательно разоблачающими себя негодяями, чаще всего шпионами. И опять непонятно, зачем шпиону принимать облик Ивана Ильича и появляться в Буране, где Ивана Ильича никто не знает? Привидение — дело другое. У него могут быть личные счеты с Зоей. Не будет ничего удивительного, если оно подойдет, заглянет в окошко и замогильным голосом спросит: «А где, гражданка Вертишейка, твоя точка с геологией? Говорил, что в Сибири заблудиться можно, так подожди, еще не то будет!» Скажет так и на ужас всем присутствующим тут же провалится сквозь землю. И хорошо, если оно одно провалится, а то и Зою вместе с киоском прихватит. От привидения всего ждать можно!

Мнимый Иван Ильич напрямки идет к киоску и, смешавшись с настоящими живыми пассажирами, становится в живую очередь, причем делает вид, будто ничего особенного в его поведении нет. От такой хитрости по Зоиной спине пробегают холодные мурашки. Она продолжает работать, как автомат, только на всякий случай (хотя и известно, что привидение обмануть невозможно!) опускает себе на глаза косынку.

Привидение в порядке очереди подходит к окошку и, к изумлению Зои, требует пачку печенья и сто граммов сухой пастилы… О, верх коварства! Оно притворяется, что занято подсчетом денег и даже не смотрит на Зою и вообще, нужно отдать ему должное, держит себя как подобает порядочному покупателю: за товар расплачивается честной советской мелочью, не утруждая Зою разменом, а получив покупку, сейчас же отходит, вежливо уступая место другому, уже настоящему покупателю… Какое счастье! Оно уходит совсем и исчезает. Исчезает не под землей, а в дверях вагона № 8…

Зоя успокаивается и за множеством дел успевает забыть о происшествии.

Забудем пока о нем и мы.

По уговору с подругой-напарницей Зоя работает в вечерние часы, когда на перроне появляются стаканные воры, привидения и Бокс со своим хозяином. Впрочем, теперь Зоя делает вид, что не замечает ни того ни другого…

Вечера стоят жаркие, душные. Проходящие без остановки экспрессы и товарные эшелоны проносят облака въедливой пыли. Зое приходится по десять раз в смену протирать стекла. За этим занятием и застает ее покупатель.

— Дай попить, хозяйка!

Зоя оглядывается и видит перед собой негра. Он одет в невероятно грязный синий комбинезон, из карманов которого торчат гаечные ключи, отвертки и зубила всех размеров и калибров. Сверкая белками глаз, негр с жадностью пьет клюквенный напиток.

— Откупорь еще одну!

Когда негр поднимает руку, Зоя успевает рассмотреть под обшлагом комбинезона кусочек белой кожи. Негр оказывается фальшивым.

— Ну и грязен ты! — с удивлением, не без доли уважения говорит Зоя.

— Поставить бы тебя на мою работу, посмотрел бы я на тебя через пяток минут.

Зою интересует, что это за работа, на которой можно так выпачкаться. Незнакомец охотно объясняет.

— Кран доставляю. Здесь у меня стоянка получилась, вот я и взялся за чистку механизмов. Пыли и грязи за четыре тысячи километров накопилось, знаешь, сколько?.. Ты бы, гений чистой красоты, еще бутылочку распечатала…

— Ты с красотой ко мне не подъезжай! — сердится Зоя. — Пить — пей, а стихи при себе оставь.

Утолив первую жажду, посетитель пьет не торопясь, весело поглядывая на Зою.

— Сколько в Буране килограмм красной краски стоит? — неожиданно спрашивает он.

— Какой краски?

Незнакомец показывает на Зоины ногти, покрытые густым, цвета крови лаком.

— Тебе она без надобности, ты черной обойдешься.

Расплатившись с Зоей, незнакомец ловко спрыгивает с перрона и шагает по путям в направлении платформ, на которых высятся громоздкие металлические конструкции.

Поздно вечером приходит снова.

— Еще грязнее, чем был! — второй раз изумляется Зоя. — Ты бы по дороге под паровозным краном помылся.

— Нельзя: на меня воды много пойдет, паровозам не на чем работать будет… Чем угостишь на ужин?

— Пирожки есть, бутерброды…

— Давай сюда. Пока здесь стоим, я у тебя столоваться буду.

— Только когда поездов нет, а то всех пассажиров распугаешь. Куда едешь-то?

— Теперь близко. Про мостоотряд слышала?

Из речей железнодорожников и сходивших в Буране пассажиров Зоя знала, что где-то неподалеку идет большое строительство. Даже не одно, а много строительств. То и дело говорилось о строительно-монтажных поездах, о трассе, о мостоотряде.

— Что же ты в мостоотряде делать станешь?

— Ты спросила бы лучше, что мостоотряд без меня делать станет? Кто опоры под мост будет ставить?

— Не все же время твой кран работает!

— Не бойся, на случай остановки у меня дополнительные квалификации есть. На сегодняшний день четыре с половиной квалификации.

— Будто уж и четыре?

— Крановщик — раз, дизелист — два, электросварщик — три, бетонщик — четыре, футболист — четыре с половиной.

— Футболист?

— Вратарь, капитан команды мостоотряда.

— Сколько приврал?

— Врать мне незачем, потому что не один я такой. В нашем отряде иные по шесть строительных специальностей знают. Такие есть специалисты, что я им и в подметки не гожусь. Видишь, возле часов товарищ в голубой рубашке? Это инженер к нам прикомандированный, он начальником взрыва работает.

Зое показалось, что она ослышалась.

— Чего начальником?

— Взрыва.

— Какого взрыва?

— Обыкновенного: трах-тарарах — и вверх тормашками!

Несмотря на обстоятельное объяснение, Зоя недоумевает: как можно быть начальником того, что продолжается одну секунду?

— Смеешься, похоже?

— Вот чудачка! Ты, наверно, думаешь, что взрыв — дело простое: навалил взрывчатки, подпалил — и дело в шляпе? Правильно взрыв произвести — целая наука. Сначала нужно местность исследовать, каменные породы изучить, точно рассчитать, куда сколько взрывчатки положить, чтобы поднятая порода на предназначенное место легла. На том берегу за временным мостом сопка есть, так он ее сносить будет.

— Будто бы целую сопку?

— Чего ж на нее любоваться, если она поперек трассы стала?

— Большая сопка?

— Большая не большая, а в миллион раз больше твоего ларька будет.

— Совсем заврался!

— Не веришь? Подожди, вон начальник взрыва сюда идет. Мы у него и спросим… Антон Владимирович, можно вас на минутку?

Инженер, улыбаясь, подходит к киоску.

— У нас здесь, Антон Владимирович, спор зашел. Сколько, по-вашему, в этом ларьке веса будет, если считать со всем — с товарами и с хозяйкой?

Начальник взрыва внимательно осматривает киоск снаружи, потом заглядывает внутрь, прикидывая на вес Зою и ее товары. Зое от такой деловитости становится не по себе.

— Полтонны, не больше, — определяет инженер.

— И я примерно так полагал… А сколько весит та сопка, которую вы сносить будете?

— Малость побольше, — улыбается инженер. — Ориентировочно намечено выбросить породы шестьсот восемьдесят тысяч тонн.

— Слышишь, хозяйка?.. Шестьсот восемьдесят умножить на два. Выходит, что сопка в миллион триста шестьдесят тысяч раз больше твоего ларька весит. Теперь веришь?

Не верить невозможно: начальник взрыва подтвердил расчет крановщика кивком головы.

После разговора Зое пришлось менять мнение о новом знакомстве. Человек, укладывавший опоры мостов и водивший компанию с начальником взрыва, заслуживал уважения.

4.

Кассирша, назвавшая Дыходымова липучим человеком, оказалась права. Не прошло и недели после инцидента с жалобной книгой, как на двери киоска появилась сделанная мелом стихотворная надпись:

ПРОЩЕНИЕ

Отвергнута любовь поэта,

И он глубоко оскорблен,

Но он прощает Вас за это,

Любить не прекращает он.

Напрасны Ваши оскорбленья,

Он прошлое готов забыть,

За миг любимой лицезренья,

За право издали любить!

Смывая стихи мокрой тряпкой, Зоя плакала от злости. Сидя в киоске, она никому не могла отказать в праве «лицезренья» и в праве «издали любить». Что касается Арсения Дыходымова, то он намерен был пользоваться этим правом в самых широких размерах. Правда, теперь он старался держаться подальше, но программы действий не менял, заставлял Бокса проделывать всевозможные фокусы. Зое было жаль унижавшегося пса, но чем больше она жалела Бокса, тем сильнее становилась ее ненависть к его хозяину. Трудно сказать, какой катастрофой закончилась бы вся эта история при нормальном, так сказать, ходе вещей, но Дыходымов переусердствовал и сам навлек беду на свою голову.

Стоял прекрасный светлый вечер, когда Бокс давал очередное представление. Оба — и он, и хозяин — были в ударе. Они увлеклись настолько, что совсем позабыли об окружающем, забывать же об окружающем не рекомендуется никогда и нигде, а на железнодорожной станции тем более.

В тщетной надежде привлечь внимание Зои, Бокс прыгал, ложился, носил поноски, ходил на задних лапах… Увы, без всякого успеха: Зоя не замечала его усердия. На самом деле Зоя, конечно, прекрасно все видела, но очень искусно (какая девушка не сумеет этого сделать!) выказывала полнейшее пренебрежение к происходившему.

Но у Бокса и Дыходымова были зрители и более впечатлительные. Неподалеку от киоска на куче вещей в ожидании поезда сидела какая-то женщина с трехлетней дочкой. Женщина, по-видимому очень уставшая, то и дело задремывала. Зато девочка глаз не могла оторвать от четвероногого артиста. Чтобы лучше его видеть, она рискнула даже отойти от матери.

В это время, известив о себе гудком, по первому пути проходил резервный паровоз «ФД». Длинная, покрашенная свежей зеленой краской машина шла быстро и почти бесшумно.

— Голос! — скомандовал вошедший в раж и не видевший никого и ничего, кроме Зои, Дыходымов. — Бокс, голос!

Азарт хозяина передался Боксу, и он гавкнул несколько раз так оглушительно, что даже взрослые зрители шарахнулись в сторону, девочка же кинулась бежать не разбирая направления. Из двух зол — очень страшного на вид пса и бесшумно катившегося паровоза — она выбрала то, что казалось ей наименьшим, — паровоз — и побежала к краю перрона. Зоя отчетливо видела, как мелькнуло красное платьишко падавшей на рельсы девочки.

Не только Зоя, но и все присутствующие, кроме одного Дыходымова, оцепенели от ужаса. Огромная машина судорожно затряслась от усилия тормозов, пытавшихся сковать страшную силу инерции. Мать девочки, приведенная в себя лаем Бокса и криками пассажиров, вскочила и бросилась за дочерью, под колеса еще не остановившегося паровоза.

Случай был не таков, чтобы его можно было спокойно наблюдать из-за стеклянной стены! Бросив киоск вместе с товарами на произвол судьбы, Зоя кинулась навстречу событиям (при этом она по чистой случайности задела рукой физиономию попавшегося ей на пути Дыходымова) и вовремя успела схватить и оттащить от края перрона обезумевшую женщину. В следующую секунду они обе — и Зоя, и мать девочки — исчезли в облаке густого пара, выброшенного паровозом…

Зоя была моложе и сильней своей противницы, но ею руководил спокойный рассудок; мать же девочки действовала по велению слепого инстинкта… В Зое она видела в эту минуту самого заклятого, самого непримиримого врага, пытавшегося разлучить ее с дочерью. Зоя только удерживала женщину, та же била ее, царапала ей лицо и пыталась кусать руки.

Но паровозный пар быстро рассеялся, и на глазах у всех произошло чудо. Сзади остановившегося паровоза поднялся небольшой красный комочек. Это была девочка, поставленная на край перрона чьими-то очень грязными, но несомненно сильными и добрыми руками. Эти руки показались Зое знакомыми. Она сразу же отпустила женщину, а та, схватив ревущую девочку, побежала по перрону так быстро, будто им грозила новая опасность.

Кто был виноват во всей этой истории? Многие были виноваты: мать, задремавшая и переставшая следить за девочкой, Бокс, с излишним рвением выполнявший приказания хозяина. Его хозяин. Возможно, в какой-то мере были виноваты машинист паровоза и люди, обязанные следить за порядком. Но все произошло так быстро, что вина машиниста и транспортной милиции была не так уж велика. Они могли вмешаться в ход событий только с опозданием. Машинист, переживший несколько страшных секунд, это и сделал.

— Чья собака? — спросил он, выскакивая из будки, хотя вопрос был излишен: конец сворки находился в руках Дыходымова.

— Вон со станции, негодяй! — неожиданно выкрикнул машинист. — Чтоб духу твоего здесь не было, бездельник!

Это приказание Дыходымовым сразу выполнено не было, возможно, по той причине, что он утратил присутствие духа еще раньше.

Тогда, схватив собаковладельца за шиворот, машинист повернул его лицом к «Выходу в город» и проводил ударом под зад. Обретя таким образом способность двигаться, Арсений Дыходымов рысью побежал в заданном направлении.

Если можно было найти виновников несостоявшегося происшествия, то о людях, сумевших его предотвратить, не могло быть спора. Это была Зоя, удержавшая женщину от намерения броситься под паровоз, и… Но кто же выхватил из-под колес паровоза девочку и затем, когда паровоз прошел, вернул ее на перрон?

Пока судили да рядили, его и след простыл!.. Могла бы сказать по этому поводу кое-что одна Зоя, но она, исцарапанная, окровавленная, с запухшим глазом, горько плакала и не могла ничего выговорить. Продолжала она горько плакать и при перевязке на медпункте, и позже, сидя в темном киоске…

Если вначале Зоя плакала от боли, то потом от обиды и одиночества.

Заходил к ней, правда, директор Николай Иванович, но не сумел ни одного теплого слова сказать, только по обыкновению «однакнул»:

— После такого случая тебе, однако, отдохнуть надо. Иди домой, успокойся, а мы, однако, здесь без тебя обойдемся…

И все так! Все норовят обойтись без нее, никому она не нужна! Пришли было соседки киоскерши. Поговорили две минуты о Зоиных ушибах и царапинах и сразу же перевели разговор на полиартрит…

Уходя, тоже посоветовали пойти домой. И невдомек им было, что и дома Зоя одна-одинешенька. Если бы Валя была — дело другое, но вот уже две недели, как Валя уехала на каникулы в родную Хакассию…

Выплакав все слезы, Зоя притихла. Сидит в темном киоске и видит сквозь стекла, как плавно и спокойно, точно по рельсам, катится, идет обычная вечерняя жизнь.

Как легко можно обойтись без Зои! Нет ее — и никому нет дела. Пассажиры с подошедшего поезда проходят мимо закрытого киоска, как мимо пустого места…

Внезапно на Зою падает тень. Кто-то, приложив ладонь козырьком ко лбу, всматривается через стекло, потом обходит киоск сбоку. Дверь заперта на крючок, но подошедший потихоньку стучится пальцем.

— Хозяйка дома?

Постучался бы кто другой — ни за что не открыла бы дверь настроенная на грустный лад Зоя, но голос знакомый. Тому, кто спас ребенка, Зоя не может не ответить.

— Я здесь, — говорит она, откидывая крючок и чуть-чуть приоткрывая дверь: ей не хочется показывать забинтованную голову и запухший глаз.

— Слышал, не повезло тебе, одна ты пострадавшая оказалась?

В голосе звучит непритворное сочувствие, и Зоя озабоченно спрашивает:

— Ты-то ужинал сегодня?

— Не до того было.

— Пирожки остались. Может, закусишь?..

— Так и решил: либо у тебя ужинать буду, либо голодным останусь.

— А здесь тебя искали, — вспоминает Зоя. — Хотят тебе благодарность вынести.

— Ну их с благодарностью! Я и без благодарности знаю, когда и что делать.

— Ишь ты, какой гордый, — сомневается Зоя. — Будто бы всегда знаешь, что делать надо?

— Всегда. Сейчас мы, например, с тобой в кино пойдем. Как раз на последний сеанс успеем.

— Вот и выходит, что ты глупый! Как же я с забинтованной головой пойду?

— Так и пойдешь, никакого позора в повязке нет. Вот доем пирожки и пойдем. Я для такого случая помылся и галстук нацепил.

— И не стыдно будет тебе со мной в светлом месте показываться?

— Если бы я тебя побил, стыдно было бы…

Разговор идет в потемках, и в Зое просыпается любопытство: хочется посмотреть на вымывшегося крановщика. Проснувшийся хитрый бесенок нашептывает мысль: «Все равно ключи сдавать нужно. Доведу его до ресторана и с черного хода. Там лампочка есть, вот и увижу». Вслух же она говорит:

— Мне еще по делу в ресторан зайти нужно. Если хочешь, проводи…

Затея удается. Она проводит крановщика темными закоулками к черному ходу ресторана, к самой лампочке. Но то ли лампочка слаба, то ли трудно с непривычки глядеть одним глазом, Зоя как следует рассмотреть ничего не может. Одно ясно: парень еще молодой и ростом не обижен. Зоя сама не маленькая, но ему едва до уха достает… И хотя он ни блондин ни брюнет, но ничуть не похож на Эдуарда Алмазова: нос очень курносый. Зато глаза… Даже в потемках видно, что глаза веселые!..

Пока ходила с ключом, рассудив, что царапины на лице — явление кратковременное, надумала все-таки пойти в кино.

— Идем скорее! — поторапливает крановщик и берет ее под руку.

Зоя протестует.

— Не хватайся! Я даже имени твоего не знаю, а ты под руку… Как тебя зовут?

— Приятели Сашкой, начальство Александром Петровичем величает.

— А меня зовут Зоя…

По дороге снова взял под руку, но на этот раз Зоя этого не заметила. Знакомому человеку позволить можно, а Эдуард Алмазов ничего не узнает по той простой причине, что… вовсе нет его, этого Эдуарда Алмазова! Хоть всю Сибирь вверх дном переверни, нигде его не найти… И не было его никогда и не будет, потому что он, Эдуард Алмазов, не что иное, как смешная и глупая Зоина выдумка!..

Первый раз осмелилась так подумать Зоя, и самой стало странно, что не почувствовала при этой мысли ни тоски, ни печали.

5.

Ночь. Затерявшись в мерцании звезд, гудит над тайгой торопливый самолет.

Может быть, выглянувший из окна пассажир заметит разбросанную внизу горсточку электрических искр и подумает: «Что это? Станция, завод, поселок строителей?» Подумает и, не решив вопроса, сейчас же забудет. Мало ли таких горсточек разбросано по темным просторам долгого ночного пути! Никакого дела нет пассажиру до тех, кто в эту минуту возвращается из кино по улицам Бурана.

Проскользнет под крылом поселок — дальше ничего нет, одна огромная темнота. То ли глаза устают у пассажира, то ли на самом деле так, но кажется ему, что внизу мелькает крошечный огонек. Никогда не узнает пассажир, что в эту минуту на глухой таежной дороге, рокоча многосильным мотором, ползет тяжелый и медлительный тягач. Это Вася Землепроходец завершает первый миллион километров своего бесконечного странствия…

Померещилось или впрямь сверкнули внизу огни встречного поезда? Потом снова темень, снова ничего нет. Невдомек пассажиру, что под ним, подняв вверх тяжелую мохнатую голову, всматривается в гудящее звездное небо бывший хозяин тайги Михайло. Давно бы пора ему привыкнуть к непонятным, никогда не спускающимся птицам, а он никак не может. Каждый раз, когда гудит небо, сжимает медвежье сердце тоска и страх перед неотвратимой гибелью древнего звериного мира.

Глухая безлунная ночь. Мерцает слабый свет лампочки в старом двухосном вагоне, загнанном в дальний тупик станции. Сидит там над картами и длинными колонками цифр грозный начальник взрыва, добрейшей души человек, инженер Антон Владимирович. Скоро, теперь уже совсем скоро закончит он свои расчеты, и простоявшая миллионы лет седая сопка разлетится на бесчисленное количество камней и песчинок.

Так будет потому, что через горы и реки, через тайгу и топи идет Советский Человек.

В вагон по приставленной лесенке влезает сосед Антона Владимировича по временному убежищу, молодой крановщик Саша.

— Нагулялся? — спрашивает инженер, улыбаясь и откладывая в сторону бумаги.

— Эх, Антон Владимирович!..

Присмотрелся Антон Владимирович: лицо у парня такое, будто бы он не в кино был, а на похоронах.

— С чего это ты вздыхаешь, Саша?

— Жизнь не радует, Антон Владимирович!

— Вон что! С какого часа она тебя радовать перестала?

— Да вот перестала… Посудите сами, Антон Владимирович, что мы за люди? И я, да и вы тоже… Нет под нами твердого места, вся наша жизнь на колесах проходит… Не люди мы, а сироты бездомные! Непоседы мы, бродяги вечные, скитальцы, странники!.. Шатуны таежные!.. Перекати-поле и ничего более, как дикие кочевники!

— Уж это ты, пожалуй, слишком!.. С чего это на тебя напало?

— С того, что жизни настоящей нет. Уюта хочется, Антон Владимирович!

— Уюта?.. Вон чего захотел!

Сказал так и задумался: уюта не хватало ему самому. Поговорили о своей кочевой судьбе, затем Саша спать лег, а Антон Владимирович снова взялся за свои бумаги.

Когда стал ложиться спать, глянул и увидел: молодой крановщик во сне улыбается. Должно быть, снился ему домашний уют.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Куда может завести гордость. Трудности по Фаренгейту. Перед мостом. На мосту. Другой берег

1.

В середине июня, когда Зоя восстанавливала славу буранских пирожков, в городе Таврове проходило областное совещание уполномоченных по организованному набору рабочей силы. Областная газета, по примеру многих прошлых лет, не уделила этому событию ни одной строчки и, на взгляд автора, сделала ошибку: совещание являло образцовый пример скучнейшего времяпрепровождения.

К концу второго дня выступавшие явно начали выдыхаться от леденящего однообразия собственных речей. Присутствовавший на совещании председатель облисполкома уже намеревался прекратить прения, когда произошло нечто непредвиденное: слово взял Иван Ильич Касаткин. Иван Ильич, собственно, не собирался выступать, но в ходе совещания его скромная гордость не выдержала и превратилась из скромной в гордость самую настоящую, воинствующую…

Уже после первых его слов председатель облисполкома сразу насторожился.

— Здесь все время говорили о выполнении плана, приводилось много цифр, — Иван Ильич. — А о чем идет речь? О торфе, о картофеле, о пушнине? Стыдно было слушать такие бездушные выступления!.. Не к чему нам скромничать, мы с вами не какие-нибудь заготовители, а вершители судеб человеческих. Да, вершители! И нужно здесь громко говорить о том, как мы эти судьбы вершим, потому что за промахи в нагнем деле нужно бить без пощады!.. Вот товарищ Хоботов смотрит на меня и улыбается, а ведь это он направил в Красносибирскую область на ответственнейшее государственное строительство вместо экскаваторщика преступника высшей квалификации, который в дороге пытался разложить всю партию молодежи!.. Из-за него отстала, не доехав до объекта, одна девушка. Где она теперь, что с ней? Не улыбаться, товарищ Хоботов, плакать надо! Девчонка-то какая, не девка — чистое золото!.. Помню, пришла она ко мне и сказала, что делать ничего не умеет, а потом, когда разговорились по душам, оказалось, что даже бондарничать может. Видывал я многое, но чтобы восемнадцатилетняя девчонка бочки и кадки сколачивала — такого не видывал! Не поленился, проверил на пункте переработки овощей, оказалось точно: за что ни возьмется девчонка — всякое дело горит… И вот, шутка сказать, этакая девка в Сибири потерялась!.. Кто виноват? Товарищ Хоботов виноват, потому что не проявил проницательности и бдительности… Дрова вам заготовлять, товарищ Хоботов, а не с молодыми непоседами работать!

Улыбка сбежала с самодовольного лица товарища Хоботова.

Можно было подумать, что, заговорив о бдительности и проницательности, Иван Ильич поскачет на любимом коньке и дальше, но он повернул разговор в другую сторону.

— И еще вопрос: как наших непосед на новом месте встречают?.. Все вы, конечно, знаете, что такое привой и подвой. Привой — черенок, который к дереву приращивают… Наши непоседы — точь-в-точь такие черенки. Слов нет, все мы стараемся для Сибири посылать черенки получше, повыносливее и уж очень обидно получается, когда их, простите за выражение, пробуют к гнилому осиновому пню прирастить!.. Редко так бывает, но все-таки бывает.

— Конкретные факты имеете? — заинтересованно спросил председатель облисполкома.

— Есть и конкретные факты! Возьмем ту же партию непосед, которых в Красносибирскую область отправили. В субботу на той неделе встречаю я в Чернобылье паренька, который с этой партией уезжал. Не скрою, рассердился я маленько и, как потом выяснилось, пожалуй, не совсем прав был… Повел я его к себе, он рассказал, как дело было… Приехала партия непосед на небольшую станцию, откуда нужно было дальше четыреста километров на машинах ехать либо шестьсот километров на пароходе плыть, но ни машин, ни парохода не оказалось. Трое суток непоседы ждали на станции, а потом повезли их на грузовых машинах. Приехали на объект поздно вечером, грязные, голодные, усталые, но их никто не встретил и ничего для них не было приготовлено! Пошли за постельными принадлежностями — оказалось, склад заперт, а заведующий на охоту уехал. Попросились в баню — в бане в этот день начальство мылось и туда не пустили. Пошли в столовую — там на их долю ни обеда, ни ужина не готовили. Попробовали жаловаться, а пьяный комендант на них крикнул, как фельдфебели в свое время на новобранцев кричали: «Вы что, к теще на блины, что ли, приехали?»

Понятно, товарищи, если человек решился ехать на работу в Сибирь, он должен быть готов встретить любые трудности и испытания, но какие же это, к чертовой матери, испытания? Не испытания, а обыкновенное головотяпство и подлейшее неуважение к человеку… И получилось так, что иные из непосед сумели кое-как приспособиться, а другие, вроде моего парнишки, погорячились и, не получив подъемных, обратно кинулись. Одни из них по Сибири разбрелись, а он заработал на станции денег на дорогу и вернулся в Чернобылье… Парнишка впечатлительный, совсем еще молодой, вот и не выдержал… Не прирос черенок!.. Можем мы мимо такого факта пройти?

— Об этом следует сообщить Красносибирским областным организациям, — сказал председатель облисполкома.

— Пустое дело — переписку заводить! — ответил Иван Ильич. — У меня другое практическое предложение: послать на место человека, который распутал бы всю эту историю и постарался бы удержать на месте оставшихся непосед. Конечно, такого человека выбрать нужно, чтобы он в случае нужды дело на принципиальную высоту поставил… Вы скажете, на командировку средств нет, а откуда у государства средства десятки и сотни людей туда и обратно возить?.. Предлагаю записать в решении: командировать по данному поводу в Красносибирскую область… Кого?.. Да вот хотя бы заместителя заведующего областным отделом товарища Прянишникова!

Товарищ Прянишников, собиравшийся после совещания взять отпуск и уехать на рыбалку, даже руками замахал. И вообще вокруг предложения Ивана Ильича загорелся великий спор. Сам заведующий отделом находил командировку делом хотя и желательным, но нереальным…

Дольше всех молчал председатель облисполкома: ему надлежало решить вопрос, следовало ли тавровцам вмешиваться в далекие таежные дела? В свете выступления Ивана Ильича они чужими не выглядели… И разве не был председатель облисполкома к тому же депутатом Верховного Совета Союза? Вспомнилось ему, как на прошлой сессии сидели они рядом с секретарем Красносибирского обкома партии, а в перерыве долго и согласно беседовали. Самое лучшее — написать секретарю обстоятельное вежливое письмо и послать… не по почте послать, а с человеком, болеющим за дело…

Так и решил:

— Предложение товарища Касаткина считаю правильным… Лучше всего будет, по-моему, командировать самого товарища Касаткина. Пусть он вникнет в дело и потолкует по душам со всеми непоседами.

Читатели помнят, конечно, о привидении, посетившем в один из вечеров Зоин киоск. Нет нужды разъяснять, что было то вовсе не привидение и не двойник Ивана Ильича, а самый настоящий Иван Ильич, торопившийся в далекую тайгу к своим непоседам…

2.

Много о Сибири написано книг. С большой любовью рассказывают о своем прекрасном крае сами сибиряки и, нужно отдать им должное, рассказывают хорошо и верно. Но вот наезжие литераторы… Читаешь иную книгу и диву даешься, как трудно живется в Сибири! Если верить авторам, трудности и испытания подстерегают приезжих (почему-то одних приезжих!) на каждом шагу. Читаешь такую книгу, по мысли автора, «мобилизующую на преодоление трудностей», и кажется, что слышишь пыхтение, сопение и зубовный скрежет выведенных в ней героев. Все ополчилось против них: и прославленные сибирские морозы, и знаменитая вечная мерзлота, и не менее знаменитый гнус, и непомерные расстояния, и непроходимые речные пороги, и наводнения, и лесные пожары, и ранние ледоставы на реках, и прочие атрибуты сибирской экзотики.

Дорогие читатели, запомните раз навсегда: Сибирь настолько велика, что не только каждая область и республика, но подчас и их районы имеют свои особенности. Вечная мерзлота пребывает только в отведенной для нес зоне, режим рек для каждого места и времени года точно определен, что же касается морозов, то…

Помню, в юности на меня очень сильное впечатление производили рассказы Джека Лондона с описанием семидесятиградусных морозов. Это были такие морозы, что плевок на лету застывал и со стуком ударялся о твердые предметы!

«Вот бы погулять на таком морозце!» — мечтал я.

Каково же было мое удивление, когда я узнал, что морозы Джека Лондона были 70-градусными по шкале Фаренгейта! Повешенный рядом с градусником Фаренгейта не подверженный панике термометр Цельсия показывал бы примерно на 15 градусов меньше. Мороз тоже почтенный, но мне уже знакомый.

Однажды я нарочно подстерег такой мороз, чтобы полюбоваться «белым безмолвием». Верно, было тихо, но, вопреки Джеку Лондону, до полного безмолвия далековато. Видавшие виды сибирские псы и птицы излишне не суетились, но срочных дел не откладывали. То же относилось и к людям, одетым в приличные случаю шубы и тулупы. Помню, какой-то гражданин, встретив меня, очень выразительно крякнул и, обдав облаком пара, весело сказал:

— Однако, паря, нынче студено! Пьяному и околеть недолго.

Убедившись, что имею дело с настоящим клондайкским морозом, я приступил к опытам над плевками. За какие-нибудь полчаса я израсходовал годовой запас слюны, но, увы, ни один плевок не хотел замерзать в воздухе! Результат эксперимента, прекращенного за недостатком материала, поверг меня в недоумение. Только сидя перед приветливым огнем печки, я дошел до строго научного объяснения неудачи: очевидно, американцы умеют плеваться дальше нашего. Говорят, у них такой спорт есть: плюются, потом подсчитывают, на сколько ярдов один переплюнул другого.

Давнишний и смешной этот случай на всю жизнь внушил мне известный скептицизм. При рассказах о трудностях меня так и подмывает спросить: «Они настоящие или… по Фаренгейту?»

Так обстоит дело с морозами.

Гнус, как таковой, существует, но могу заверить читателей, что большинство сибиряков ни разу в жизни не надевало накомарников. Они нужны только в непроходимых болотах тайги и тундры.

Однажды в одном сибирском городе мне довелось слышать такой разговор. Пришел на пункт оргнабора парень с просьбой послать его на работу. Вручая уполномоченному трудовую книжку, он с похвальной откровенностью сказал:

— Не держусь я на одном месте через проклятую водку. Направьте меня туда, где ее вовсе не имеется…

Почему не уважить дельную просьбу? Подумав, уполномоченный спросил:

— Ноги у тебя здоровые, ходить можешь?

— Это мне — ничто, сто километров в день протопаю.

— Так вот, езжай в тайгу, на подсочку. Будешь ходить и живицу собирать. Заработок хороший, а медвежьи берлоги не ларьки, водкой не торгуют.

— Это все так, да боюсь гнус сожрет…

— Не одолеет! Читал, что в газете писали?.. Заблудилась в тайге пятилетняя девочка, три дня в одном платьишке плутала, пока ее нашли, и ничего с ней не сделалось.

— Ладно, даешь подсочку!..

К рассказанному добавлю, что пожелавшему испытать прелести гнуса вовсе не нужно ехать в сибирский леспромхоз. Хорошую трясину с комарами и мошками можно разыскать неподалеку от Москвы, в лесах Смоленской или Костромской области.

Вообще, достаточно посмотреть на карту, чтобы понять, откуда берутся трудности по Фаренгейту. Ни один, скажем, красноярец, положив руку на сердце, не похвастает, что он знает весь свой край, протянувшийся от студеных тундровых озер Таймыра до цветущих колхозных садов Минусинского района. Не мудрено, что у лиц, изучающих Сибирь с высокой палубы комфортабельного скоростного теплохода «Валерий Чкалов» или через ветровое стекло «Победы», создается, мягко выражаясь, путаное представление о виденном. Некоторые пробуют пополнить свои знания из книг, но где она, литература о Сибири сегодняшнего дня?.. И вот гуляют по страницам произведений традиционные лесные пожары, наводнения и другие стандартные ужасы, пугавшие путешественников до появления пожарной авиации, автотранспорта, мощных теплоходов, радио, лесной охраны, охотничьей инспекции, метеорологической службы. Поэтому, читая книги о Сибири, ни на минуту не следует забывать сложенных сибиряками пословиц: «И в Сибири люди живут да хлеб жуют», «Страшна Сибирь слухом, а люди лучше нашего живут».

— Будто бы уж в Сибири нет трудностей? — спросит живущий «слухом» читатель.

На такой вопрос автор ответит вопросом:

— А где их нет, этих трудностей? Есть они и в Сибири, но воспевать их автор не будет. Самое натуралистическое описание трудностей и опасностей не остановит на полпути нашу жизнерадостную молодежь, а преодолевать трудности лучше всего учит жизнь, тем более, что в разные эпохи возникают разные трудности…

Автор отлично понимает, что длинное отступление для нетерпеливого читателя не очень приятная находка, поэтому он и спрятал его в самую средину книжки. Но сделано это неспроста: автору предстоит рассказать о трудностях, с которыми суждено было встретиться героине нашей повести.

3.

Нелегко, очень нелегко сидеть в жаркую погоду за пыльным стеклом душного маленького киоска. Просила Зоя Николая Ивановича перевести ее снова в лоточницы, но хитрый сибиряк заупрямился, благо на время каникул взялись за торговлю пирожками четыре десятиклассницы. Пункта по засолке овощей в Буране не оказалось: солили здесь одни только грибы, а им еще время не подошло.

Так опостылела Зое торговля, что (хоть и стыдно об этом писать, но из песни слова не выкинешь) стали наблюдаться в киоске № 6 перебои с доставкой такого ходового товара, как клюквенный напиток. Даже на совещании проработали Зою за то, что она не полностью выбирает товары со склада.

Между поездами, когда мало покупателей, Зое нестерпимо скучно. Один раз перед выходным днем даже потихоньку всплакнула — не от горя, не от обиды, а от одной только скуки. Хорошо еще, что успела вовремя глаза высушить. Только высушила слезы — в стенку тук-тук-тук…

Открыла дверь и обрадовалась. Так обрадовалась, что даже сердце в груди затрепыхалось. Стоит перед ней крановщик мостоотряда Саша и держит в руках: в одной — новый футбольный мяч, в другой — большущий ананас с пышным зеленым султаном…

— Саша! А говорил, что совсем уезжаешь…

— Говорил, да вот командировку получил по пятой специальности… Приехал в культмаг за мячом: завтра у нас товарищеская встреча со строительно-монтажным поездом…

— А это что?

— Гостинец. К нам в магазин их много доставили. Штука вкусная, только вот как их есть, не знаем… По-всякому пробовали.

— И я не знаю как… Наверно, чистить надо?

— Пробовали, ничего не получается. Все с ними мучаются. Только вот чего, я еще сегодня не обедал, пирожки есть?

Как пирожкам не быть! За компанию с Сашей поела и сама, потом, пользуясь затишьем, взялась за ананас.

И получилась тут трудность!.. То есть, конечно, не настоящая трудность, по крупное затруднение.

Очень хорошее дело сделали друзья и соседи китайцы, снабдив сибиряков вдосталь вкусными и недорогими ананасами. Только жаль инструкции, как их есть, не приложили! Для тех, кто раньше любовался ананасами на картинках, это лакомство оказалось чем-то вроде ларчика с секретом.

Зоя сначала потянула ананас за султан, но это никакой пользы не принесло. Тогда она помяла его со всех сторон, но и от этого ларчик не открылся. Попробовала содрать шероховатую оболочку, но та слезать не пожелала… Тогда Зоя рассердилась и начала расправляться с ананасом по-свойски. Вымыла под мойкой, отрезала явно ненужный султан и попыталась разрезать упрямый плод вдоль так, как резала родные чернобыльские дыни. Жилистый ананас отчаянно сопротивлялся, но Зоя применила грубую физическую силу и доконала его, раскромсав на части. Тропическое кушанье утратило красоту, но аромат и вкус сохранило, почему и было съедено с большим аппетитом.

Чудак парень этот Сашка! Весь вечер, пока Зоя торговала, простоял у дверей ее киоска. Потом вместе с Зоей относил на склад ящики с пустыми бутылками. За хозяйственными хлопотами опоздали в клуб и поэтому немножко (по станционным часам ровно три с половиной часа!) гуляли по платформе. За интересным разговором не заметили глядевших из-за решетки станции Дыходымова и Бокса.

Увидев Зою, Дыходымов попробовал было проникнуть на перрон, но после памятного случая с девочкой транспортная милиция была начеку. Раздался грозный оклик:

— Гражданин с собакой, вернитесь!

Перед влюбленным поэтом возникла белая гимнастерка сурового сержанта.

— Почему вы мне запрещаете? У меня перронный билет…

— Кобелей на станцию пускать не приказано!

— Нельзя ли говорить потише?

— Гражданин, последний раз предупреждаю: освободите проход!

Обруганный Бокс очень обиделся и, натянув сворку, потащил хозяина от освещенной станции в спасительную темноту.

А в два часа ночи, точно по расписанию, пролетел мимо Бурана экспресс «Москва — Пекин». Он напомнил крановщику Саше, что Зое, пожалуй, пора отдохнуть.

По дороге к дому договорились, что завтра Зоя на весь день поедет в мостоотряд, чтобы посмотреть встречу футбольных команд мостостроителей и строителей путей.

Какое счастье, какое наслаждение целый день и весь вечер не видеть перед собой постылого стекла!

Эта мысль привела Зою в такое хорошее настроение, что, начав снаряжаться в дорогу, она, не раздумывая, надела лучший из своих нарядов — новое штапельное платье. Надела и спохватилась:

— Что же я, глупая, делаю? Жара, пылища, ехать семьдесят километров в грузовой машине, а я расфуфыриваюсь, как артистка…

Свойственный Зое дух Бережливости заставил ее снять платье и надеть другое, старенькое и уже полинявшее, но против этого энергично восстал неизвестно откуда взявшийся дух Кокетства:

— А почему бы и не надеть то, что к лицу? Погода прекрасная, к тому же выходной день…

— В грузовой машине легко испачкать или разорвать платье, — деловито предупредил дух Бережливости, — а много их у тебя? Одно-единственное нарядное платьишко!

— Что из того? — возразил дух Кокетства. — Молодость тоже дается человеку один-единственный раз.

Пока спор носил принципиальный характер, Зоя соглашалась поочередно то с одним, то с другим спорщиком, но дух Бережливости сошел с принципиальной позиции и допустил личный выпад против Зои, сказав:

— Можно подумать, что эта глупая девчонка наряжается, чтобы кому-нибудь понравиться.

Зоя ногой топнула от негодования.

— Во-первых, я вовсе никому не хочу нравиться! — мысленно воскликнула она. — Во-вторых, если даже и так, какое тебе до этого дело, старый скряга?!

Ехидная реплика духа Бережливости решила исход спора: Зоя решительно стала на сторону его противника. Услужливый и галантный дух Кокетства не только помог ей надеть новое платье, но и накинул на ее белокурую голову прозрачную, легкую, как воздух, еще ни разу не надеванную капроновую косынку.

Но, нужно сказать, посрамленный дух Бережливости в какой-то мере был прав: по дороге к мостоотряду пыли оказалось больше чем достаточно.

По неезженной дороге, несмотря на выходной день, в обоих направлениях шли сотни автомобилей. Каких только машин здесь не было! Наряду с ГАЗами-51 и ГАЗами-63 обычного вида мимо Зои проносились машины-экскаваторы, машины с прицепами, машины-краны, машины-цистерны, машины-мастерские, машины-скреперы, машины-бульдозеры, машины-хлебопекарни, машины-канавокопатели, машины-контейнеры, машины-самосвалы и еще множество других машин самого различного вида и назначения. Один раз Зоя даже испугалась: навстречу неслась такая огромная машина (это был двадцатипятитонный МАЗ-204), что ей вспомнился сказочный Всехдавиш. Ища спасения от чудовища, Зоя схватила за руку Сашу-крановщика. Но МАЗ ее не раздавил, а только оглушил ревом многосильного мотора и обдал таким облаком пыли, что пришлось зажмурить глаза.

В серо-зеленом потоке буднично одетых грузовиков кое-где мелькали неведомо откуда взявшиеся щеголеватые городские автобусы, франтихи «Волги», красные аварийные машины.

Машина, на которой ехали Зоя и Саша, была обыкновенным грузовиком с установленными в кузове дощатыми скамейками. В одном месте на дороге произошел какой-то затор, и машина остановилась борт о борт с точно такой же встречной машиной, везшей куда-то большую компанию ребят и девчат. В ней царило непринужденное веселье: молодежь пела под баян. У многих были букеты цветов. За три минуты стоянки пассажиры обоих грузовиков успели познакомиться, даже спеться, составив общий дружный хор. Поехав дальше, повезли с собой песню, захваченную с чужого грузовика… Уже издали какой-то парень бросил Зое букет ромашек.

Ах, как хорош мир, если смотреть на него не сквозь стекло!

Машина долго взбегает на длинный пологий холм, потом перед Зоей сразу открывается такая ширь, что дух захватывает: со всех сторон, куда ни глянь, громоздятся косматые таежные сопки, а впереди река, такая широкая, что переброшенный через нее временный наплавной мост кажется тоненькой ниткой, по которой ползут крошечные букашки-автомашины. Стоящая у берега огромная баржа-самоходка выглядит не больше жука. За рекой, между сопками, видны вышки, ажурные кружева какой-то эстакады и дома. Это городок забравшихся в тайгу непосед-мостостроителей.

На берегу перед мостом огромная толпа машин. По часу, иногда и по два загорают здесь водители. О том, чтобы проскользнуть вне очереди, не может быть и речи. Это твердо усвоили даже начальственные ЗИСы и ЗИЛы. Если пассажир очень торопится, он слезает и идет вперед, разыскивая попутную машину.

— Пойдем по мосту пешком, — предлагает Саша.

4.

Перед Зоей — река, название которой знают ученики начальных школ всего мира. На площади ее бассейна свободно могли бы разместиться две великие державы средних размеров. Зоя видела с поезда немало рек, но такого количества воды поблизости от себя она не видывала никогда. Ветер бередит поверхность реки, по ней ходят пенистые волны. У берега прибой шуршит мелкими гальками. Если бы вода была чище, река походила бы на море, как его изображают на картинах.

— Как же вы будете здесь мост строить? — недоумевает Зоя.

— Дело мастера боится, как-нибудь построим! — весело отвечает Саша.

— Здесь, наверно, очень глубоко, — размышляет вслух Зоя.

— Вон под той сопкой, где мост пройдет, глубина двадцать метров.

Двадцать метров улицы или дороги — небольшое расстояние, но если представить себе двадцатиметровый слой холодной, мутной, быстро текущей воды, делается не по себе.

— Пятиэтажный дом на дне достроить можно, и крыши из воды видно не будет, — наглядно поясняет Саша.

Не хотела бы Зоя жить неуютной русалочьей жизнью в мокром подводном доме!

— Бр!.. — зябко поеживаясь, произносит она. Она не понимает, как можно построить мост через огромную речищу. Кажется, что такая затея превосходит всякие человеческие силы. Но так ей кажется только до тех пор, пока она глядит на реку. Достаточно посмотреть в другую сторону — на движущийся по дороге беспрерывный поток машин и людей, чтобы неверие в мощь человека рассеялось, как дым.

— Где сопка, которую будет взрывать Антон Владимирович? — спрашивает она.

— Видишь ту скалу, правее переправы? Это и начинается сопка. Она не очень высокая, но длинная.

Издали гора выглядит не выше соседних, и Зоя чуть-чуть разочарована…

На мосту людно. При въезде на пего суетятся регулировщики. Тяжелые машины оглушительно тарахтят по толстым и длинным доскам настила. Мост, казавшийся сверху тонкой ниточкой, оказывается огромным и прочным сооружением, лежащим на громоздких и неуклюжих плашкоутах.

Саша несет сумку с какими-то инструментами, а Зоя футбольный мяч. Нарядная девушка с мячом в руках привлекает веселое и доброжелательное внимание водителей и многочисленных пассажиров машин. Дух Кокетства, принудивший ее надеть новое платье, прекрасно знал, что делал! Он и теперь не покидает Зою, заставляя ее задорно отвечать на шутливые замечания и поддразнивать парней, подбрасывая в воздух мяч.

Путники миновали средину реки, когда стряслось очень неприятное происшествие. Зоя даже не поняла, как оно случилось… Подзуженная духом Кокетства, она подбросила мяч немножко выше, чем следовало, и в тот же момент зацепилась носком туфли о приподнявшуюся доску настила. Падавший мяч увернулся от ее рук и, ударившись о перила, спрыгнул в пространство между двумя плашкоутами…

Зоя вскрикнула от ужаса: гибель мяча срывала предстоящую встречу двух футбольных команд!.. Если бы все двадцать два игрока кинулись избивать Зою, это, на ее взгляд, было бы вполне заслуженным наказанием!

Что касается мяча, то, попав «на быстер», он, по-видимому, страшно обрадовался. Весело приплясывая на волнах, он удирал с непостижимым проворством. Его торопливость свидетельствовала о твердом намерении как можно скорее добраться до Ледовитого океана и попасть в лапы белых медведей.

Но ужас Зои еще более увеличился, когда она увидела Сашу-крановщика, раздевавшегося, точнее срывавшего с себя костюм, часы и обувь. Оставшись в одних трусах и майке, Саша крикнул:

— Возьми вещи и иди на берег!

Затем, ловко перепрыгнув через перила, он пробежал по узкому борту плашкоута, стремительным прыжком бросился в реку и исчез под водой.

«Выплывет или нет?»

Эта страшная мысль так потрясла Зою, что она тут же решила:

«Если не выплывет, сама брошусь!»

Секунда шла за секундой, и каждая тянулась невыносимо долго. Зоя начала всерьез подумывать об исполнении своего намерения, когда Сашина голова показалась над водой в изрядном расстоянии от моста. Он быстро плыл по течению, догоняя мяч. Только теперь Зоя вспомнила о его вещах. Собрав их, она торопливо побежала по мосту, потом по берегу…

Догнать мяч Саша сумел в добрых полутора километрах от моста, но во время возни с мячом (его пришлось постепенно подбрасывать к берегу) течение снесло пловца по крайней мере еще на полкилометра. Таким образом, у Зои было время не только осмыслить происшествие, но и подготовиться к предстоящему, как она предполагала, неприятному разговору. Натворив дел, дух Кокетства бросил Зою на произвол судьбы, предоставив ей выпутываться собственными силами. В качестве защиты от упреков или выговора она избрала самое надежное и испытанное средство — слезы.

— Начнет меня ругать — возьму и заплачу…

Рассчитать место, куда пристанет Зоин спутник, было нетрудно. Стоя по пояс в воде, он крикнул:

— Лови!

Зоя поймала ловко брошенный мяч. Через три минуты Саша, одетый и обутый, уже стоял перед ней.

«Сейчас ругать станет», — подумала она и, как никогда, ошиблась…

— Чего ты так расстроилась? — участливо спросил Саша. — Все в полном порядке, а ты, как полотно, бледная.

Случилось нечто очень странное. Когда выяснилось, что приготовленные слезы ненужны, Зоя расплакалась самым настоящим образом. И хотела бы не плакать, но удержаться от слез не могла!.. И, что, пожалуй, еще страннее, эти слезы очень испугали сильного и здорового парня, бестрепетно бросавшегося под паровоз и прыгавшего в ледяную воду грозной реки.

— Не плачь, Зоенька, мяч целехонек…

— Я… не… о мяче… плачу… — всхлипывая, проговорила Зоя. — Я… я боялась… очень боялась, что… ты… ты утонешь!

— Вот глупенькая! Я же умею плавать, и ничего опасного не случилось… Ты знаешь, зачем я в воду прыгнул? Помнишь, когда я грязный к тебе приходил, ты меня под паровозный кран мыться посылала?.. Так вот я и решил для тебя чисто-начисто вымыться.

— Ты шутишь, а я очень боялась… Я… я тоже прыгнуть хотела!

Что скажешь в ответ на такое признание? Саша не нашел, что сказать. Вместо того взял и поцеловал сначала один мокрый Зоин глаз, потом другой. Глаза начали высыхать и засветились лукавством. Но всхлипывать Зоя продолжала. Саша поцеловал ее в губы. Прекратились и всхлипывания.

— А теперь, Заинька-Зоенька, улыбнись…

И Зоя улыбнулась!

Тогда оба, взявшись за руки, пошли в сторону поселка мостостроителей. Шли молча, может быть, потому, что Саша снова утратил храбрость.

Первый вопрос задала Зоя.

— Слушай, Саша, ведь я почти совсем тебя не знаю… Даже фамилии не знаю…

— Видишь, Зоя, сам я барнаульский, а дед мой из России, родом из бывшей Тавровской губернии… Там много чудных и смешных фамилий…

Кому, как не Зое, знать, какие смешные фамилии бывают в Тавровской области!

— У деда была фамилия Некачайголова, ну и ко мне перешла… Не сам я выбрал…

Зоя опешила. Если бы не виноватый Сашин вид, можно было бы подумать, что он над ней смеется.

Однако, подходя к поселку, все же решила, что быть Некачайголовой лучше, чем Вертишейкой. Да и читатель, наверно, согласится, что «Некачайголова» звучит намного солиднее.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

4:1 в пользу голубых маек. Зоя принимает сторону штукатуров. Красивая дорожка

1.

Старая пословица посмеивается над теми, кто «ездит за семь верст киселя хлебать», но футбол — не кисель: иной болельщик ради интересного матча или встречи готов семьдесят семь километров отмахать. На стадионе мостоотряда, помимо своих, собрались зрители из двух строительно-монтажных поездов и одной автоколонны, а за десять минут до начала игры к берегу причалил катер с полновесным грузом болельщиков из леспромхоза. Добрых сто двадцать километров проплыли таежники, чтобы отведать лакомого футбольного киселя. Зое даже страшно стало при мысли о том, какую злую проделку собирался выкинуть хитрый дух Кокетства. Успокоила себя тем, что никто ничего не знает, а Саша добрый, не проболтается…

Болеть Зоя не собиралась, но на всякий случай выбрала местечко поближе к воротам мостостроителей, одетых в белые майки.

Почему автор не обладает талантом Вадима Синявского? С каким наслаждением описал бы он несколько драматических эпизодов, когда мяч приближался то к одним, то к другим воротам и сердца болельщиков трепетали в ожидании решительных событий.

— Мяч на штрафной площадке! — захлебываясь от волнения, восклицал бы автор. — Иванов передает его Сидорову, Сидоров — Петрову, Петров — Осипову!.. Осипов выбивает мяч из-под ног Федорова… Какой прекрасный удар!!! Уф!.. Мяч уходит за пределы поля!..

Увы, автор бессилен описать все перипетии игры, к тому же он обязан следить не так за мячом, как за своими персонажами. Но кое о каких подробностях встречи рассказать он обязан.

На пятнадцатой минуте голубые открыли счет. Впоследствии строймонтажники с самым серьезным видом утверждали, что гол был результатом тонко рассчитанной и энергично проведенной комбинации голубых маек. Белые майки с этим тоже почему-то соглашались, хотя автору показалось, что дело обстояло не совсем так. Он своими глазами видел, как мяч довольно спокойно катился по полю в ворота мостостроителей, в то время как вратарь смотрел в другую сторону — на прозрачную капроновую косынку. Мяч катился, катился и беспрепятственно вкатился в середину ворот…

После первого гола, как водится, поднялся неописуемый рев.

На короткое время белые майки перешли в наступление. Боевой порыв позволил им даже сравнять счет, но в конце тайма с удивительной последовательностью повторилась первая ситуация: несильный удар по мячу, вратарь, засмотревшийся на косынку, — и мяч в сетке.

Но вот начинается второй тайм. Ободренные переменой ворот белые майки стремятся сквитать счет. Это им почти удается, но, увы, мяч на секунду подвертывается под ноги голубого полузащитника, меняет направление и следует уже знакомая комбинация: мяч — косынка — гол…

Автору в эту минуту очень хотелось посоветовать хозяйке косынки снять ее с головы, но не таковы его герои, чтобы беспрекословно слушаться советов, хотя бы и авторских! Зоя ответила бы советчику:

— Отстаньте, пожалуйста, мне не до вас!

При этом она, возможно, забыла бы добавить вежливое «пожалуйста».

Так косынка и осталась на Зоиной голове до конца игры, и мяч с ее помощью еще раз побывал в воротах команды мостоотряда.

На следующий день Буранская районная газета в заметке «Убедительная победа строймонтажников» приписала голубым майкам «выдержку и напористость»…

Гм… Пусть будет так!

Настоящие футболисты и болельщики расходятся только тогда, когда будут детально обсуждены не только все моменты происходившей игры, но и то, что могло бы случиться, если бы игра развивалась иначе: скажем, если бы Петров подал мяч не Сидорову, а Егорову, а последний бы ударил не правой, а левой ногой… Для такого обсуждения требовалось время, и Зоя, считавшая неудобным отвлекать внимание капитана белых маек от столь важных вопросов, прошла к волейбольной площадке, где собралась группа девушек. Здесь выяснилось, что игра не могла начаться из-за отсутствия одной волейболистки. Ее место было предложено Зое, и та, не долго раздумывая, согласилась.

После первых же ударов мяча игра пошла в необычайно быстром темпе, чему в известной мере способствовали темперамент и душевное состояние Зои. Расстроенная поражением футболистов мостоотряда, она готова была поквитаться в схватке о любым противником и проявляла энергию, которой достало бы с лихвой на шесть волейбольных команд. Только после трех партий, проведенных в разгромном стиле, Зоя несколько остыла, Этому способствовал и возникший разговор с девушками. Зоя неожиданно для себя выяснила, что выступала в роли запасного игрока в команде бригады штукатуров, а ее противниками была объединенная команда кухни, медпункта, яслей и детского сада… Существование в мостоотряде детских учреждений удивило Зою.

— Какие могут быть ясли, если все время приходится ездить?

— Чего же здесь удивительного? — объяснила ей одна из девушек. — И ясли, и детсад, и зубоврачебный кабинет, и библиотека, и кино всегда с нами ездят. Вечерняя школа скоро откроется — и она ездить будет. Клуб — так тот декорации и рояль с собою возит…

— А если вы в самую густую тайгу заедете?

— Чудачка! Вот здесь, на этом месте, где мы стоим, полгода назад такая настоящая тайга была, что сохатого видели. Вон и сейчас деревья лежат.

Тут Зоя заметила, что на улицах молодого поселка, состоявшего из двух десятков готовых домов и значительно большего числа домов недостроенных, и впрямь кое-где еще лежали стволы сосен и лиственниц.

— Кто же рубил эти деревья?

— Мы и рубили…

— Так ведь вы штукатуры?

— Что ж из того! Что нужно, то и делаем. Электропилами валить деревья нетрудно.

— Хорошо, а когда домов здесь не было, вы в чем жили?

— Со старого места, где раньше работали, наперед ребята выехали. Они и материал заготовили и палатки разбили, мы за ними на готовое приехали. Теперь в общежитии живем, а к зиме, кроме общежития, будет выстроено триста пятьдесят квартир для семейных. Зоя даже ахнула.

— Кто в них жить будет?

— У нас семейных много, но сейчас еще не все съехались. Монтажников нет, транспортники не все в сборе. Механическая мастерская только третьего дня приехала.

— Подождите, девушки, а когда отсюда уезжать станете, куда дома денутся?

— С собой не повезем. Здесь и водопровод, и канализация, и электричество. Три года, пока мост строится, мы в них жить будем, потом их займут железнодорожники-путейцы. Здесь большая станция и даже, говорят, новый район будет.

В тайге водопровод с канализацией! Таких удобств в самом Чернобылье не было…

— Чего же ты удивляешься? У нас в общежитии не только водопровод, но и душ есть, теплая вода подается.

— Врете!

— Ты прямо как дикарка, ничему верить не хочешь! Идем, сама посмотришь…

2.

В общежитии девушек-штукатуров было восемь комнат. В широком коридоре диван, столик с белой скатертью, никелированный бачок с водой. Около дивана на стене длиннейший ковер… Впрочем, ковром он кажется только издали, на самом деле это огромный лист бумаги, покрытый множеством разноцветных клеточек.

— Что это, девушки?

— Ход соревнования за культуру жилищ.

Сразу стало все понятно: после ежедневного осмотра комнат члены смотровой комиссии ставили против каждого номера заштрихованный квадратик. Если комната в отличном состоянии — красный, в хорошем — синий, в среднем — желтый, в плохом — коричневый. На взгляд Зои, придумано было очень толково.

Одна девушка (она была выборным членом комиссии) пояснила:

— В нашем общежитии ни одна комната коричневых отметок не получала, это нам ребята сводку портят: у них, когда ни войдешь в комнаты, кровати как следует не заправлены, окурки валяются, одежда на ржавых гвоздях развешана. Мы заставили ребят вешалки делать. Для нас они сделали, а для себя и не подумали.

В девичьих комнатах чистота. В каждой четыре постели, большой стол, платяной шкаф, стулья, на окнах цветы в деревянных ящиках. Над кроватями полочки с книгами и флаконами духов, на стенках картины — репродукции из «Огонька», бережно вставленные в застекленные рамки. Кроме того, множество открыток, по которым безошибочно можно узнать вкус хозяйки: одна коллекционирует цветы, другая — артистов кино, третья — пейзажи, четвертая зверей, а у пятой, отличающейся непостоянством натуры, всего понемногу…

Кроме зверей на картинках, есть и живые звери. В каждой комнате ящик с песком и чуть ли не на каждой койке лежит котенок. Масть котят также определяет вкус хозяек.

Зое это понятно. Она берет на руки рыжего котенка, ласкает его и думает: «И я бы завела такого, только серого и попушистее».

Рамки для картин, полочки, ящики для цветов и песка, конечно, заказывались ребятам. Такую эксплуатацию Зоя считает вполне правомерной и советует:

— Вы бы, девчата, им еще и плечики для платьев заказали.

— Верно! Сегодня же возьмем ребят за бока…

Во всех комнатах хорошо, но в третьей комнате Зоя задерживается дольше всего. Здесь через весь пол протянута необычайной красоты пестрая ковровая дорожка.

— Откуда вы такую прелесть взяли?

— Это настоящая китайская. Нам начальник отряда Георгий Федорович подарил. Раз в месяц производится проверка соревнования на лучшую комнату и дорожка дается тем, у кого всего лучше.

«Я бы такой красоты из рук никогда не выпустила!» — соображает Зоя.

В комнате № 6 то же, что и в остальных, но одна кровать стоит ободранная, без постельных принадлежностей.

— Почему эта кровать свободна? — спрашивает Зоя. Девушки, переглядываясь, некоторое время молчат.

— Может быть, какая-нибудь девушка заболела?

Нет, слава богу, в бригаде больных нет…

— Видишь ли, — нехотя объясняет одна из девушек, — это кровать дезертирская…

Зоя поражена. Страшное слово «дезертир» в Советской стране произносится не часто и всегда вызывает неприятное чувство.

— Она одна у нас такая оказалась! — точно оправдывается девушка. — Нас было двадцать две выпускницы строительного училища. По-комсомольски уговорились ехать вместе на государственную стройку. Приехали сюда, а она не захотела здесь жить. Сначала говорила, что получила письмо из дому, будто там неблагополучно, но, когда мы попросили показать письмо, отказалась. Написали мы в наш прежний райком комсомола, оттуда нам ответили, что дома у нее все в порядке и никаких причин для ее возвращения нет… Тогда она такое сделала, что всем стыдно стало… Мы только что хотели себя бригадой коммунистического труда объявить, а она нас опозорила, вслух на собрании сказала, что работать штукатуром и вообще на строительстве не хочет. Мы пробовали ее образумить, тогда она еще хуже сделала: бросила на стол президиума комсомольский билет, ушла и дверью хлопнула. Мы ее исключили из рядов комсомола…

Зоя даже побледнела, слушая этот рассказ. Во-первых, ей вспомнился случай в вагоне, едва не поссоривший ее с подругами-попутчицами. Во-вторых, ее совесть перед комсомолом тоже не была совсем чиста. Из-за хлопот перед отъездом и за два месяца жизни в Буране ни разу не удосужилась она зайти в комсомольскую организацию, чтобы заплатить членские взносы. За четыре месяца членские взносы не плачены! Как ни верти, автоматически выбыла…

Вышла из общежития задумчивая и грустная.

Девушки собрались идти в столовую обедать и Зою от себя не отпустили. Хотя и приходилась она им случайной подругой по волейбольной площадке, но не в обычае сибиряков от обеда гостя провожать.

Столовой в мостоотряде, по правде говоря, не было. Опыт долгой передвижной жизни научил мостостроителей планировать сроки строительства: летом вполне можно было обойтись добротным деревянным навесом. Даже этак и лучше: обедаешь — и все тебе кругом видно, и ветерок тебя обдувает, и аппетит от свежего воздуха становится лучше. А в сентябре, по заведенному порядку, за какие-нибудь две недели около кухни вырастет просторная столовая с большущими печами, около которых так хорошо будет сидеть в зимнюю стужу.

Пока мостостроители обедают по-летнему. И кушанья едят летние. На первое все спрашивают окрошку. Второе — по вкусу. Зоя выбрала вареники с черникой. Съела две порции, потом спохватилась, что язык и губы будут черные. Одно утешение, что с другими девчатами такая же беда.

Вышла из столовой и еще издали увидела несчастного капитана и вратаря команды белых маек. Идет Саша-крановщик и головой во все стороны вертит, кого ищет — догадываться не нужно.

Зоя с хитрецой: не захотела с ним при девушках встречаться.

— До свидания, девушки, — попрощалась она. — Я к вам еще зайду…

Сама бочком, бочком и за дом. Новый дом без ограды. Обошла его кругом и (вот нечаянная встреча!) прямо перед Сашей оказалась.

— А я тебя потерял, — повинился он. — Ребята задержали…

Что за охота у девушек парней мучить! Зоя черные губы надула.

— Я понимаю, что с товарищами интереснее… Только и я не скучала: в волейбол играла, потом у девчат в общежитии была и они меня обедать зазвали…

— Ты уж прости, что так получилось, от ребят скоро не отделаешься, обсуждали все по порядку.

— А чего обсуждать? Ты на меня, Саша, не сердись, но… играл ты… сапожники лучше играют!.. У меня нервы не выдерживали.

Про нервы Зоя от киоскерш слышала, но тут пришлись они как нельзя более кстати. Говорит, а сама думает: «Наверно, так получилось оттого, что он устал, когда по реке за мячом гонялся». И невдомек обоим, что виновница всех зол Зоина косынка. Саша все за чистую монету принимает.

— Сам не пойму, в чем дело: никогда так плохо не играл… Потом еще у нас защита и полузащита слаба была. Вот когда монтажники приедут, мы со всеми соседями потолкуем.

За разговором вышли на площадь, туда, где через год вырастет здание новой станции. Стоят на самом видном месте щиты. На одном «Крокодил-мостостроитель», на другом — разные извещения. Бросилось в глаза одно, очень важное:

«Кто еще не записался в вечернюю школу рабочей молодежи? Будут работать 8, 9, 10-е классы. Запись производится в комитете ВЛКСМ у т. Бекетовой».

Другие объявления звали записываться в кружки кройки и шитья, бальных танцев и фотографический.

У Зои глаза острые и память неплохая. На всякий случай все заметила.

Выходной день в мостоотряде должен был закончиться большим самодеятельным концертом. Жаль Зое было уезжать, не поглядев и не послушав, как поют и пляшут мостостроители, но день идет к вечеру, в семь часов разводится на реке мост, чтобы пропустить суда. До развода моста нужно успеть реку переехать.

Провожает Саша Зою, оба идут молча, куда веселье делось…

— Чего ты молчишь, Саша?

— Эх, Зоя, о многом сказать нужно… В другой раз скажу, еще раз в Буран приеду…

«Там, на берегу, когда я плакала, и слова знал, какие говорить нужно, и целовать умел, а здесь разучился, — думает про себя Зоя. — Зачем сердце бередить было?»

Усадил Саша Зою в попутную машину. И нашлись у них на прощание только самые обычные фразы.

— До свидания!

— До свидания, Саша.

Затарахтел мотор, но машина сразу с места не двинулась. Оба молча смотрели друг на друга и по взглядам поняли, что о многом, об очень многом не договорили…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Торговая неприятность. Самые непоседливые непоседы. Николай Иванович беседует как коммунист. Новоселье Василия Теркина

1.

Директор ресторана Николай Иванович никогда не высказывает целиком того, что думает. Скажет что-нибудь, потом обязательно «однакнет». Получается не то недомолвка, не то хитрая оговорка.

— Против того, что ты в киоске порядок держишь, у меня возражений нет, однако, к покупателям внимательнее нужно быть. Хорошее состояние торговой точки — первая заповедь, однако, всегда нужно помнить, что торговая точка существует для покупателей, а не покупатели для торговой точки…

Разговор возник потому, что торговая точка № 6 снова провинилась. В момент проверки в ней не оказалось расфасованного печенья, конфет «Бон-бон» и папирос «Север».

Упущения невелики, но… не повезет так не повезет!..

Николай Иванович еще не кончил проверки киоска, когда подошел покупатель, потребовавший пирожков с ливером.

У Зои были пирожки с мясом и джемом, но пирожки с ливером давно кончились, а сходить за свежими она поленилась.

Отказать пассажиру — значило получить новую нахлобучку, и Зоя решилась на отчаянное дело — на прямой обман покупателя: взяла и отсчитала пирожки с мясом. Сделала это на авось: покупатель мог, не пробуя, отнести пирожки в вагон, а начав есть, не разобрать вкуса… Но противный пассажир и не думал торопиться в душный вагон, а начал закусывать, стоя у киоска. Через минуту Зоя услышала его скрипучий голос:

— Я у вас, товарищ продавщица, просил пирожков с ливером, а вы мне что дали?

— Я с ливером и дала! — отчаянно солгала Зоя.

— Выходит, я мяса от ливера отличить не могу? — продолжал скрипеть привереда. — Слава богу, вкус понимаю, сам повар.

Что было делать? Покраснев, Зоя созналась, что с ливерными пирожками получился перебой.

После такого признания покупатель проявил запоздавшую покладистость.

— На нет и суда нет, с мясом так с мясом!

Инцидент с покупателем улажен, но Николай Иванович, прекрасно все понявший, хмуро покачал головой.

— Однако, этак никуда не годится! — сердито сказал он и ушел, оставив Зою расстроенной и смущенной.

Не так уж страшны Зоины прегрешения, по что получится, если все киоскерши пойдут по скользкому пути сокращения ассортимента? Зоя понимает, что Николай Иванович прав, но… большого раскаяния не чувствует, не лежит у нее душа к торговле, не хочет она больше сидеть за стеклом в духоте и неподвижности! Если раньше работать в киоске было тяжело, то теперь, после поездки в мостоотряд, совсем невыносимо стало…

Недели через полторы выгадала Зоя свободный день и решила снова съездить в мостоотряд, на этот раз одна, без приглашения. Возможно, потому, что день был будничный, дух Кокетства не протестовал, когда она надевала старое платьишко и повязывалась скромным темным шарфиком.

С бьющимся сердцем переправилась Зоя по мосту, а попав на ту сторону реки, растерялась от шума и грохота начавшихся земляных работ: десятки и сотни огромных машин делали непонятное, но, несомненно, очень важное дело. Одни из них вгрызались в жесткую землю огромными ковшами, другие ее рыхлили и передвигали, третьи давили и утрамбовывали насыпь катками непомерной тяжести. Рабочие части скреперов, бульдозеров, копателей, экскаваторов и катков от соприкосновения с землей сверкали холодным блеском начищенной стали и походили от этого на исполинские хирургические инструменты.

И в поселке не было тишины. Здесь тоже отовсюду несся рокот моторов, звон и скрежет металла. На все голоса завывали электрические пилы, с грохотом опрокидывались тяжелые кузова самосвалов, исполинскими трещотками колотились одна о другую слетавшие с машин длинные и толстые доски. Рядом с высоким остовом железобетонного завода уже поднялась ажурная громада стальной башни. Далеко вверху сверкали голубые огни электросварки. В грохоте и лязге работал над монтажом крана Александр Некачайголова.

Попав в поселок, Зоя разобралась не сразу: ее спутал выросший за полторы недели строй новых домов. Издали они казались совсем законченными, но внутри них шли отделочные работы. Там, стоя на козлах, муравьями суетились одетые в забрызганные раствором комбинезоны проворные девушки. Зоя с трудом узнала некоторых: так мало походили они на веселых и нарядных хохотушек, прыгавших по волейбольной площадке.

Зоя, конечно, не раз видела, как работают штукатуры. Она и раньше знала, что труд этот непрост и нелегок, но сейчас, присмотревшись к работе девушек, она увидела то, что ей очень понравилось. Их руками как бы завершалось строительство, результат их труда сразу бросался в глаза. Зоя затруднилась бы определить это, но ей нравился и самый размах дела, его монументальность.

Бесспорно, оштукатурить целую большую стену было делом тяжелым, требовавшим во много раз больше силы, нежели торговля конфетами, но, если бы Зое предложили на выбор оштукатурить стену или распродать по одной штуке килограмм конфет (что почти вовсе не требовало затраты сил), Зоя несомненно выбрала бы первое. Такое решение предопределялось молодостью, здоровьем, а главное, характером Зои. Вопроса о том, справится ли она с работой штукатура, для нее не возникало: если справлялись другие, могла справиться и она. Эти Зоины размышления решили многое.

Часа полтора понаблюдав издали (любоваться чужим трудом, ничего не делая, Зое всегда было стыдно), она прошла к общежитию девушек. В нем теперь ни души не было, но, заглянув в окна, она убедилась, что перемен не произошло. Чистота, цветы и котята были на местах. Во всю длину третьей комнаты по-прежнему лежала красивая китайская дорожка, а в шестой пустовала койка. На взгляд Зои, все было в порядке. Оставалось только убить время до обеденного перерыва.

Зоя сумела с пользой провести остающийся час: она вышла на будущую пристанционную площадь, разыскала щиты со свежим выпуском «Крокодила» и объявлениями и узнала свежие новости.

«Водитель Дмитрий Сазонов, напившись пьяным, устроил аварию», — с предельной краткостью извещала газета. Под заметкой рисунок: мчащийся грузовик на полном ходу налетает на бутылку величиной с добрый элеватор. Подпись поясняет:

Получилася авария,

Потому что был в угаре я.

Собирался я жениться,

А теперь лежу в больнице.

Герой происшествия представляется Зое в облике матерого стаканного вора, и упоминание о больнице ее ничуть не трогает.

«Порядки в нашей палатке», — гласит следующая надпись. На рисунке лохматый парень, лежащий в спецовке на кровати. В зубах у него папироса, похожая на трубу старинного парохода, дымит черным смоляным дымом. Затейливые завитки дыма постепенно превращаются в очертания букв, из которых складывается полезное изречение: «С папиросою в зубах, на кровати в сапогах — так бывает у нерях».

Следующий рисунок заставляет Зоино сердце усиленно забиться. Здесь в роли действующего лица фигурирует Саша Некачайголова со своим краном. Он пробует поднять с постели лодыря, но ничего не выходит. Подпись-диалог гласит:

«— Саша, хоть бы ты попробовал воздействовать на Метелкина!

— Пробовал. Его и техника не берет».

Саша ничуть на себя не похож, но Зоя долго рассматривает рисунок.

Объявления все те же. Два новых для Зои интереса не представляют. Одно сообщает о собрании охотников, другое гласит:

У кого хороший бас, пусть зайдет к руководителю хорового ансамбля тов. Дыркину (палата № 2).

В самом центре поселка высится большая лохматая сосна. В ее тени на разостланной мешковине сидит по-турецки старичок и, не обращая никакого внимания на великий гул строительства, мастерит рыболовную снасть. Зоя смотрит на него, он — на Зою. Первым заговаривает он.

— Давно к нам?

— Сегодня. Я посмотреть приехала.

— Смотреть сейчас у нас, пожалуй, нечего, а работать есть чего…

Старичок словоохотливый и весь какой-то очень чистый: и побрит чисто-начисто, и парусиновый костюм на нем чистый, и глаза чистые, и морщинки под глазами тщательно промыты.

— Вы кем здесь, дедушка, работаете?

— Восемнадцать лет плотником работал, теперь пенсионер… Однако же не утерпел и сторожем определился.

— Где же вы восемнадцать лет работали?

— На одном месте, в мостоотряде.

Зоя искренне недоумевает:

— Как же на одном месте, если мостоотряд все время ездит?..

— Это точно… Место работы одно, а география вокруг разная. Поездить много пришлось.

— Где же вы бывали, дедушка?

— У тебя на руках сколько пальцев?.. Десять?.. Так тебе никак не сосчитать, где наш отряд побывал. Организовался он в самую войну в Москве, оттуда мы и путь начали: поехали строить мосты в Бессарабию, из Бессарабии в Финляндию… Из Финляндии опять на юг — в Румынию, потом в Ростов, из Ростова в Астрахань, из Астрахани в Гурьев, из Гурьева опять в Ростов… Есть еще пальцы свободные?.. Отсчитывай: Ростов, Краснодар, Майкоп, Днепропетровск, Черкасск, Керчь, Таганрог, Вознесенск, Китай, Караганда, Стрый, Буг… Везде мосты строили… Потом подались мы на целину, в Казахстан. Во скольких местах здесь побывали, сколько мостов построили, запомнить невозможно, но только оттуда мы снова в Китай поехали, на Дорогу Дружбы, а сейчас вот здесь… По плану до 1961 года будем строить.

— Потом снова поедете?

— Это уж само собой. Нашему делу конца не предвидится. Уж кому-кому, а мостостроителям в самый расцвет коммунизма работа найдется.

— И вы дальше поедете?

— От внуков не отстану. У меня два сына здесь работают: старший, Иван, электрик, на работнице здешней бухгалтерии женат; младший, Михаил, — токарь, недавно на лаборантке женился… У обоих, понятно, дети — считай, тоже будущие мостостроители… Есть, понятно, такие, что над нами с бабкой посмеиваются, непоседами зовут. Так оно, конечно, и есть, только я считаю, что в непоседливости дурного нет: иной всю жизнь на одном месте сидит, небо коптит, а настоящего дела не делает…

Зое такая жизнь кажется удивительной.

— Как же вы живете? — спрашивает она.

— Неплохо живем, квартира у нас хорошая. Когда дома отстраивают, жилплощадь мне в первую очередь предоставляют.

— И не жалко вам бывает со старым местом расставаться?

— Когда и жалко, да мечта дальше зовет, не дозволяет заживаться.

— Мечта? — удивилась Зоя.

— Может, и что иное, да я назвать не умею и мечтой зову… Шестьдесят три года мне, и все кажется, что самое главное где-то впереди ждет… Приезжаем мы допустим, сюда или на другое место. Понятно, лишения терпим, потому что ничто как есть не устроено. Вот мы и начинаем мечтать, как бы получше устроиться и зажить Несбыточного в этом ничего нет, и через некоторое время заживаем лучше прежнего… Ну, думаешь, пора к берегу пристать, никуда больше отсюда не двинусь годы на то у меня законные!.. Сколько раз я таким образом зарекался, и все без толку! Начинает работа к концу идти — и уже слушок идет: скоро дальше ехать Вот тут и начинаешь тосковать! Сам не свой ходишь иной раз месяц или два сомневаешься, что делать, ну и, конечно, мечта пересилит: мне, как плотнику, обычно всегда в первом эшелоне ехать приходилось… Да и не я один такой непоседливый, все строители этак, а мостостроители особенно, потому что дело у них очень красивое и гордое.

На взгляд Зои, всякое строительство выглядит красивым и гордым делом. Старичок с этим соглашается, но не полностью:

— Понятно, красивое, но все ж таки не такое. Не видела ты моста, когда он украшенный стоит и по нему первый поезд проходит, сообщение открывает!.. Сколько людей вокруг ни соберется, все волнуются, все переживают, от начальства до поварихи, и у всех на глазах слезы… Говорят еще, высотники своим строительством очень возносятся, но только до нас им далеко!.. Большой мост — это, девушка, не простое сооружение, а преодоление препятствия на пути человечества. В нем сразу мощь видится: вся конструкция снаружи. Красота и только!

Понятие конструктивной красоты, хорошо осознаваемое всеми мостостроителями, в Зоину голову сразу улечься не может, но их труд предстает в новом, романтическом свете. Он выглядит если не лучше, то и не хуже труда геологов. Заставь геолога мост построить — небось, задумается и, чего доброго, не справится… А кому больше ездить приходится, еще вопрос… Из всех виденных Зоей непосед старичок-плотник выглядел самым непоседливым. В то же время из его рассказов вытекало, что мостостроители могли жить прочным семейным бытом. На взгляд Зои, в этом было их несравненное преимущество перед бездомовниками-геологами.

Возможно, старожил отряда рассказал бы еще что-нибудь очень интересное, но сирена возвестила обеденный перерыв, и Зоя поспешила к девушкам-штукатурам.

2.

Внимательный читатель, сумевший понять характер героини, конечно, догадался, что поездка в мостоотряд была предпринята ею не ради прогулки. Впрочем, здесь, в мостоотряде, она и не думала делать секрета из своих намерений.

Она сумела определить их очень просто, в немногих словах, сказав окружившим ее девушкам:

— Вот я и приехала!.. Возьмите, девчата, меня в бригаду!

Разумеется, Зоя могла пройти в отдел кадров и там для нее обязательно нашлась бы какая-нибудь работа, но она предпочла обратиться к полюбившимся ей девушкам через голову начальства. Принять ее на работу они не могли, но какое начальство могло устоять перед напором двадцати девчат?

Только одна предупредила:

— Зоя, ведь мы все разрядницы, специальное училище кончили…

— А я у вас выучусь и тоже разряд получу! Стану работать вместо этой, которая от вас сбежала… Честное комсомольское, выучусь и ни от кого не отстану! Вот увидите, что выучусь!

Сама Зоя, может быть, недопонимала этого, но в таком виде ее просьба переставала быть ее личным делом, делом одного найма. Приняв и обучив специальности девушку, добровольно идущую на трудный участок строительства, бригада восстанавливала не только численность, но и комсомольскую честь.

— Ты понимаешь, что говоришь, Зоя?.. Это не волейбол!.. Если ты сдрейфишь…

— Никогда в жизни не дрейфила! — Зоя даже покраснела от обиды.

— Девчата, предлагаю дать обязательство, что мы обучим ее специальности штукатура!.. И ты дашь нам обязательство, что ею овладеешь.

— Я же сказала!

— Идем!..

Через пять минут было поднято на ноги бюро комсомольской организации. На великий шум вышел из расположенного по соседству кабинета сам начальник отряда Георгий Федорович.

— Чи здесь контора, чи ярмарка невест, чи що?

Начали объяснять начальнику все вместе и такой трам-тарарам подняли, что он за уши схватился. Тогда вперед выступил секретарь комсомольской организации и все объяснил.

Начальник посмотрел на Зою и решил:

— Отдать невесту приказом, а шуметь на свадьбе будем!

Сказал так и ошибся. Много шуму было до свадьбы…

После такого решения начальника Зоя заторопилась в Буран. Ее торопливость имела свою причину — как это ни странно, но ей не хотелось встречаться с крановщиком Александром Некачайголова… Пусть не забивает себе в голову, что это ради него она в мостоотряд поступает!

Таит в себе Зоя девичью обиду: оказалось на поверку, что на берегу реки целовал ее парень не по-настоящему, а как пятилетнюю девчонку, из жалости, утешал, чтобы не плакала…

— И без него проживу! — твердит себе Зоя. — Задается тем, что специальностей у него много. Сама, слава богу, не безрукая и не безголовая… Я ему докажу, какая я жалкая!..

Утешает себя таким образом Зоя, а сама все грустнее и грустнее становится, не верит себе, что сможет без Сашки прожить… Может, и впрямь нехорошо сделала, что хоть издали одним глазком на него не глянула?

3.

Впереди еще серьезное дело: не миновать долгого и можно думать, неприятного разговора с директоров ресторана Николаем Ивановичем. Хоть и ворчит он на Зою и без конца «однакает», но она понимает, что человек он неплохой и ничего, кроме добра, для нее не сделал.

Можно разговор на день-два оттянуть, но что в том проку? Набралась смелости и, выждав, когда Николай Иванович остался один, проскользнула в маленькую каморку с огромной надписью над дверью: «Кабинет директора».

— Гуляла нынче? — приветливо спросил Николай Иванович, не имевший в последние дни никакого повода ворчать на Зою.

— Я сегодня в мостоотряд ездила, Николай Иванович…

Хитрый сибиряк сделал вид, что ничуть не удивлен далекой прогулкой.

— Сибирь посмотреть решила? Хорошее дело…

Говорит так Николай Иванович, а сам прекрасно соображает, в чем дело: не привязать ему Зою к скучной для нее торговой работе. Добрая работница, но разве такую запрешь в киоск? Кипяток, а не девка!..

— Я, Николай Иванович…

Начала и осеклась. Глянув на директора, поняла, что он ее насквозь видит. Он сам помог ей, подсказав:

— Однако ты от нас уйти задумала…

Зоя только головой кивнула. Николай Иванович пристально посмотрел на нее, как будто первый раз видел.

— В столовую или на строительство?

— На строительство, Николай Иванович… Там целая бригада девчат штукатурами работает. Я к ним, мне с ними весело будет.

Не случайно бросил Николай Иванович вопрос: «В столовую или на строительство?» Если Зоя собралась в столовую перейти, с ней еще поспорить можно, ну, а если строительство потянуло, ничего не скажешь, ничего не поделаешь: не с первым таким случаем встречается старый директор ресторана.

Молчит Николай Иванович, и Зоя не знает, что оказать.

— Я, Николай Иванович, понимаю, что нехорошо с вами поступаю… Пришла я к вам первый раз ворсе несчастная… Совсем одна осталась, без помощи, а вы меня поддержали, сразу две сотни пирожков и спецовку доверили… Только не могу я больше за стеклом… Считаю конфеты, а душу воротит…

До слез жаль Зое Бурана, Николая Ивановича, даже противного киоска, и того жаль, но что поделаешь, если впереди новое и — Зоя чувствует это — настоящее счастье замаячило?

И это понятно Николаю Ивановичу. Он говорит:

— Да ты успокойся! Пришла ты ко мне по-хорошему, и я хочу с тобой по-хорошему потолковать… Толковать я могу с тобой двояко. Как директор ресторана обязан я уговаривать тебя на работе остаться, потому что от этого для моего дела польза. Однако я не только директор, но еще и коммунист. И, как коммунист, совсем Другое сказать должен… Ты зачем в Сибирь ехала?

— На геологическую точку. Нас на металлургический комбинат послали… Я вам рассказывала, как в Буран попала.

— Значит, ехала ты на строительство комбината, на большую работу. Правительство везло тебя сюда не пирожками торговать, но дело делать. Однако и получается сейчас, что, уходя в мостоотряд, ты свою линию выправляешь… Как директор ресторана я могу молчать, а как коммунист должен тебе сказать, что твое решение правильное.

Вот тебе и Николай Иванович! Попробуй влезь в сибирскую душу, ну и хитрый народ! У Зои точно груз с плеч свалился, даже весело стало.

Николай Иванович слегка нахмурился.

— Улыбаться, однако, погоди, я еще не все сказал… Приехала ты в Сибирь, а Сибирь — не простая страна. Она и любит и сердится по-настоящему. Для кого роднее матери становится, для кого страшнее врага… Всякие виды Сибирь видывала и не словам верит, а делам. Ты к ней присматриваешься, она — к тебе… Зорко к тебе присматривается, потому что ей хорошие люди вот как нужны! Золото, железо, уголь, дорогие меха, леса — всего у нее вволю. Про нее давно говорили — «страна будущего», а теперь, когда коммунизм виден, ее значение вполне определилось: быть ей главной базой коммунистического строительства! Не руда, не уголь закопаны, счастье человеческое здесь лежит, своего хозяина ждет…

Вот уж чего никогда не ждала Зоя: смахнул директор ресторана с глаза слезинку. Лицо и слова спокойные, а глаза мокрые.

Николай Иванович сам своих слез не замечает, продолжает:

— Не стал бы я с тобой этак говорить, да, однако, из тебя, девушка, добрая сибирячка получиться может: горячая ты и работящая. Горячая даже через меру. Отчего иной раз не погорячиться, но обижать никого не следует…

Вот куда повернул Николай Иванович! У Зои оправдание известное:

— Если меня не обижают, то и я…

— А чем тебя покупатель обидел, что ты ему вместо ливера мясо сунула?.. Ты что думаешь, при коммунизме люди с неполным ассортиментом мириться будут? Был в Буране образцовый ресторан и при коммунизме будет!

— И пирожки будут? — заинтересовалась Зоя.

— Будут! — уверенно ответил Николай Иванович. — Для всех проезжающих бесплатно полный ассортимент. И все самого высшего качества. И полная вежливость обслуживания.

— И сейчас у нас неплохо, Николай Иванович. Разве в пирожки тогда еще больше фаршу класть придется.

Совсем вплотную подошли к коммунизму Николай Иванович и Зоя, но вовремя опомнились, что раньше мост, железную дорогу и комбинат выстроить надо, В самом конце разговора Николай Иванович снова как директор ресторана заговорил:

— Однако, если тебе в отряде чего-нибудь не понравится, обратно возвращайся — работа найдется.

Через два дня Василий Теркин перебрался на новоселье и обосновался в общежитии штукатуров, в комнате № 6 на полочке над кроватью.

В иные часы не допускаются в девичье общежитие мужчины ни старые, ни молодые, ни гражданские, ни военные, но ему, гипсовому, исключение. И то сказать — не сам зашел, хозяйка ему место определила. Он и рад. Делает вид, что играет на гармонии, а сам вниз поглядывает и с лукавой улыбкой мотает на ус секреты девичьих разговоров.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Иван Ильич ведет семейный разговор. В Красносибирске хороший день

1.

Автор не скроет от читателя: получив нежданно-негаданно командировку в Сибирь, Иван Ильич был озадачен, пожалуй, даже испуган. Если он не отказался от нес тут же на совещании, то только из-за гордости. Лишь ночью, лежа на кровати в гостинице «Тавров», сумел он привести в порядок обуревавшие его мысли. В своем выступлении он не раскаивался, и то, что для посылки в столь ответственную командировку была выдвинута не чья-нибудь, а его, Ивана Ильича, кандидатура, представлялось ему (если откинуть ложную скромность!) весьма естественным: для такого дела требовался товарищ опытный и, само собой разумеется, проницательный. Перебирая по очереди всех участников совещания, Иван Ильич должен был признать, что выбор сделан не так уж плохо.

Но успокоить самого себя было четвертью дела: по приезде в Чернобылье предстоял ему трудный семейный разговор. Иван Ильич был вдов, но с ним жила взрослая дочь, особа небольшого роста, с большим характером. Только что закончив физико-математический факультет Тавровского университета, она посвящала себя педагогической деятельности и поэтому смотрела на все в высшей степени серьезно. Ивану Ильичу совсем не хотелось, чтобы она заподозрила его в легкомыслии.

Разговор возник сразу же по приезде. Хорошо подготовившись, Иван Ильич начал его осторожно. Умолчав о собственном выступлении, он обстоятельно обрисовал общий ход совещания и только потом, как бы ненароком, добавил:

— Пожалуй, одно интересное решение приняли: послать в Сибирь на один из важнейших объектов своего представителя… Мы набираем людей, ведем среди них пропаганду… Должны же мы знать, куда направляем своих земляков!.. Как ты смотришь на это, Лида?

Будущая преподавательница сжала губы и, не раздумывая, ответила:

— Крайне отрицательно! В вашем аппарате сидят сплошь бюрократы, а бюрократ там ровно ничего не сделает и ничего оттуда, кроме казенного отчета, не привезет. Ну кто туда поедет?.. Этот, что ли, ваш…

Здесь Лида без всякого почтения назвала фамилию самого заведующего областным отделом. Это было уже слишком!

— Ты, матушка, конечно, можешь критиковать, но, критикуя, все-таки совесть иметь нужно! — возмутился Иван Ильич. — Говорить, что у нас сплошь одни бюрократы сидят, ты никакого права не имеешь.

— Имею! Может быть, для кабинетной работы кое-кто у вас и годится, но ехать в Сибирь!.. Из ваших работников для этого и выбрать некого.

— А вот выбрали!

— Воображаю!..

Всему бывает предел, даже родительскому терпению: Иван Ильич рассердился.

— Воображай сколько хочешь!

— Наверно, выбрали этого самого… Помнишь, один флегматик к нам в Чернобылье приезжал… Прянишников, кажется?

Кандидатуру Прянишникова, как помнит читатель, выдвигал сам Иван Ильич, но он счел за благо об этом умолчать. И вообще разговор пора было кончать.

— Ехать в Сибирь выбрали меня! — отрубил Иван Ильич.

— Тебя!!!

— Меня! Что же в этом удивительного?

— Выбрали… тебя?.. И ты… ты, папа, не отказался?

— С какой стати я стал бы отказываться?

— Но это немыслимо, папа! Ты — и вдруг едешь в Сибирь!

— Ничего удивительного нет: если хочешь, я сам внес предложение.

— И… когда же ты едешь?

— На той неделе. Я уже все обдумал: ты, как было решено раньше, перед поступлением на работу отправишься в поездку по Кавказу и Крыму, а я поеду в Сибирь. Дома у нас месяца полтора подомоседует Марья Ильинична.

Лида выпрямилась перед отцом во весь свой небольшой рост.

— Это мне нравится! — воскликнула она. — Отправляешь меня ползать по Кавказу, а сам едешь в Сибирь!

Иван Ильич был ошеломлен.

— Позволь, почему же «ползать»? Не сама ли ты доказывала, что поездка по Кавказу и Крыму расширит твой кругозор?

— Верно, я так говорила… Но говорила только потому, что не думала в то время о Сибири! А теперь вот взяла и подумала. И как хочешь, папа, но одного тебя в Сибирь я не отпущу! Во-первых, там мой кругозор расширится гораздо больше, во-вторых, ты один можешь попасть в такие дебри, что погибнешь… Нет, ехать тебе одному невозможно, об этом нечего и думать! И с командировкой без помощницы ты можешь не справиться… Тебе безусловно будет нужна помощница!.. И, знаешь, папа, я очень довольна, что для такой командировки выбрали именно тебя: ты все-таки не такой бюрократ, как другие, в тебе почти совсем нет бюрократизма!.. Кроме того, буду помогать я!.. Я буду вести дневник, записывать в него все самое важное: это понадобится и тебе, и мне…

При всей своей проницательности такого оборота дела Иван Ильич не ожидал. Но он также достаточно знал свою дочь: эта двадцатичетырехлетняя особа была склонна воспламеняться молниеносно, но остывала, несмотря на свой малый рост, чрезвычайно медленно. Отговаривать ее было делом не только безнадежным, но и небезопасным. Теперь она могла уехать в Сибирь одна.

— Что ж, едем, — сказал Иван Ильич таким тоном, будто речь шла о поездке-однодневке в соседнее село.

— Ты дашь мне только три дня на подготовку: нужно узнать о Сибири все, что можно узнать.

Отсрочка в три дня, скажем прямо, дала немногое. Читать серьезную сибирскую литературу было некогда, и Лида успела проглотить лишь несколько книжек о Сибири, из числа тех, где воспеваются трудности. Не мудрено, что они возникли еще в Чернобылье.

— Понимаешь, папа, — взволнованно докладывала она. — Нам необходимы накомарники, но нигде не написано, из чего и как они шьются. Хотя бы выкройку достать!..

Как бы то ни было, к отъезду Лида приобрела массу полезных сведений, на дорогу к обеду были приготовлены пельмени.

— В энциклопедии написано, что «пельмени — излюбленное сибирское кушанье», и нам нужно к ним привыкать… Правда, их очень долго и скучно готовить, но что делать? А накомарники мы, папа, купим в Красносибирске, там, наверно, ими на каждом углу торгуют…

Так и уехали без накомарников!

2.

Большими делами Сибирь не удивишь, но то, что происходило в Красносибирске в день приезда Ивана Ильича могло быть названо историческим событием: здесь открывалось региональное совещание по развитию производительных сил области. Не одни красносибирцы готовились к этому дню. Приехали, прилетели, приплыли сюда многие именитые ученые — доктора наук, академики, руководители союзных и республиканских научно-исследовательских институтов.

Долго ждала Сибирь своего дня. И дождалась, заняла самое почетное место в великом Семилетнем плане. Такие задачи стали перед ней, какие ни одной стране не по плечу. Не мудрено, что совещание в Красносибирске началось в обстановке приподнятой, даже торжественной, подобающей народному делу.

Только в девять часов вечера добрался до своего рабочего кабинета секретарь Красносибирского областного комитета партии Андрей Андреевич Ельников. Весь день, начиная с первой минуты своего доклада, открывавшего совещание, Андрей Андреевич радовался и волновался.

Оставшись, наконец, в тишине своего большого полутемного (он зажег одну настольную лампу) кабинета, он продолжал испытывать то же радостное чувство, только смешанное с усталостью от многочасового нервного напряжения.

Его помощник — немолодая, давно знакомая, очень корректная Елена Михайловна — старалась не беспокоить его. Безмолвствовали уставшие от дневной работы телефонные аппараты.

Прошло около получаса, прежде чем Андрей Андреевич сумел сбросить часть огромного груза утомления. Короткий негромкий звонок пригласил Елену Михайловну в кабинет.

— На сегодня все кончено, уезжайте отдыхать, — сказал Андрей Андреевич и сейчас же по привычке спросил: — Нового ничего не было?

Оба прекрасно понимали друг друга: в данном случае под «новым» подразумевалось то, что не могло быть отложено на завтра.

— Ничего, — чуть-чуть кривя совестью, ответила Елена Михайловна.

— Это что за конверт?

Андрей Андреевич кивнул на письмо, прислоненное к мраморному пресс-папье.

— Личное, от председателя Тавровского облисполкома.

Личные письма, поступавшие на имя секретаря обкома, часто оказывались личными только по форме. Иногда в них говорилось о чем-либо имевшем немалое общественное, а иной раз и государственное значение. Как правило, они приносили то, что подходило под категорию «нового». Увидев, что Андрей Андреевич берет письмо, Елена Михайловна пожалела, что упомянула слово «личное».

Но все обстояло благополучно. Лицо Андрея Андреевича, читавшего письмо, было озарено улыбкой, становившейся по мере чтения все веселее и ставшей под конец почти радостной.

— Вот и подарок, Елена Михайловна! — с чувством сказал он. — Мы здесь о больших делах думаем, и, оказывается, другие вместе с нами те же думы думают, нам хотят помочь!.. Здесь написано, что письмо должен был один товарищ передать, вы его видели?

— Он говорил со мной. Я объяснила, что вы на совещании и помогла ему получить номер в гостинице. Сейчас в гостиницах мест нет, а он с дочерью приехал. Я устроила ему бронь за счет не прибывших на совещание.

— Очень хорошо. В какой гостинице?

— «Россия».

— Знаете что?.. Позвоните ему… Здесь совсем близко. Пусть, если не спит и не очень устал, зайдет; очень интересно с ним поговорить…

Справедливость требует сказать, что забота Андрея Андреевича о сне и покое Ивана Ильича до старика не дошла. Дежурная по гостинице, встревоженная поздним звонком, промчалась бегом по двум длинным коридорам и, запыхавшись, сообщила.

— Товарищ приезжий, вас срочно секретарь обкома вызывает!

3.

Попробуй пойми человеческую натуру! При входе в кабинет секретаря Иван Ильич был слегка озабочен тем, что всегда и повсюду называл «мелочью жизни»: небритым подбородком (он брился последний раз на стоянке в Омске), помятым воротничком и запыленными ботинками. Но по сравнению с его спокойной и скромной гордостью все это действительно выглядело мелочью…

— Вы, Елена Михайловна, уезжайте домой! — сказал Андрей Андреевич, усадив гостя. — Мы здесь немного потолкуем…

— Хорошо! — с величайшей готовностью ответила Елена Михайловна и, конечно, не уехала…

Через приоткрытую дверь кабинета ей было слышно, как сразу зашел разговор, негромкий, но очень оживленный. Из отдельных фраз она поняла, что речь шла о плодовых садах: о привое и подвое, о качестве черенков, об умелых и неумелых садоводах… Разговор закончился уже в приемной, куда вышли оба собеседника.

— После поездки обязательно зайдите ко мне, — говорил Андрей Андреевич. — И не забудьте того, о чем я просил: не только фиксируйте факты, но и присматривайтесь — что нужно, что можно сделать? Не со стороны, а по-хозяйски, творчески подходите, как будто в своем саду работаете… Понимаете?.. Да, вот еще… На обратном пути советую проехать на трассу в мостоотряд. Там начальник особый секрет знает, как черенки прививать. Начальник кадров — тоже хороший садовод… Потолкуйте с ними… Желаю успешной поездки!

Спускаясь с Еленой Михайловной по лестнице, Андрей Андреевич подвел итог большому и утомительному дню.

— Хороший день сегодня!

Елена Михайловна знала, что под похвалой дню подразумевается другая мысль: «Сегодня сделано многое». Такой отзыв о своей работе Андрей Андреевич позволял себе редко.

— Этот товарищ из Таврова — садовод? — спросила Елена Михайловна.

— С чего вы взяли? — удивился Андрей Андреевич. — Он коммунист, старый и опытный работник по кадрам.

Иван Ильич, очень довольный беседой, еще не добравшись до номера гостиницы, решил, не теряя времени, ехать по следам непосед.

— Завтра утром берем билеты и едем с автобусом на комбинат! — решительно заявил он дочери.

Лида поморщилась. Успев за день обойти почти весь Красносибирск, она нигде не нашла ни накомарников, ни комаров. Теперь ее постигло новое разочарование: автобусный способ передвижения для Сибири по своей прозаичности представлялся почти унизительным. Она внесла контрпредложение:

— А если мы сядем на теплоход и поплывем от Красносибирска вот до сих пор?..

Перед ней лежала карта области, по которой она показала карандашом долгий и извилистый водный путь. Продемонстрировав его, она продолжала:

— Доплыв до сих пор, мы слезем, здесь сядем на машину и поедем на комбинат.

Следя за карандашом, Иван Ильич обнаружил, что она собиралась слезть с парохода в абсолютно ненаселенной местности.

— Что это за таинственные пункты «Досихпор» и «Здесь»? — осведомился он.

— Здесь прокладывается трасса железной дороги и строится большой мост через реку. Трасса идет отсюда до сих пор. Посмотри, это почти рядом со станцией Буран.

— Но ведь Буран не на реке?

— Но близко от реки: всего восемьдесят или сто километров… Зато от переправы через реку до комбината рукой подать — не больше трехсот пятидесяти километров.

— Длинная у тебя рука!.. Сколько плыть по реке?

— Не больше семисот километров.

— Семьсот плюс сто, плюс триста пятьдесят… Тысяча сто пятьдесят километров, а автобусом пятьсот пятьдесят!

— Что ж из этого? Зато, проплыв по реке, ты приедешь бодрый, посмотришь берега и…

— Это можно сделать на обратном пути, если останется время.

— Папа, поверь, самое лучшее — плыть на теплоходе!

— И все-таки мы поедем на автобусе, я не могу терять трех суток!

— Твой автобус где-нибудь застрянет. Может даже случиться авария…

— Автобус застрять может, но семьсот километров петлять не будет! Нужно ехать на автобусе.

— Нет, нужно плыть па теплоходе!

— По крайней мере, я поеду автотранспортом!

— А я водным!

Последовал оживленный обмен мнениями, но стороны к соглашению не пришли.

На другой день за завтраком спор возобновился, но и на этот раз полная договоренность достигнута не была. К восьми часам остановились на компромиссе: экспедиция Касаткиных делилась на две части. Основная, в лице Ивана Ильича, следовала на комбинат скорым, но рискованным автотранспортом. Вторая — по более медлительному, но надежному водному пути.

— Пиши и телеграфируй мне: п. о. поселок Строителей Н-ского металлургического комбината! — сказал отец.

— Мой адрес: станция Буран, до востребования! — ответила дочь.

4.

Работать на одном предприятии — не миновать встречи. На третий день работы, выходя из столовой, Зоя лицом к лицу столкнулась с Сашей. Увидев ее в комбинезоне, он так опешил, что сразу не узнал: она или нет? Стал столбом и ей вслед смотрит.

«Пусть поломает голову!» — решила Зоя, но не выдержала и оглянулась.

— Зоя!

— Она самая…

— Ты!.. Как ты к нам попала?

— С работы в ресторане прогнали.

По лукавым глазам сразу понял, что неправда.

— Где работаешь?

— В штукатурной бригаде.

— Как так?

— Да вот так!

— Ничего не понимаю…

— Значит, непонятливый.

— Послушай, Зоя!..

— Некогда вашего брата слушать!

— Давай поговорим…

— О чем?

— О…

Бежит к столовой какой-то паренек, на ходу рукой машет, шумит:

— Сашка! Некачайголова!.. Обед отставить!!! Второй трос сорвался!..

Сорвавшийся трос коварной змеей проскользнул между Зоей и Сашей. То Саша о чем-то говорить собирался, а то, слова не сказав, без оглядки кинулся к крану.

Хотела Зоя рассердиться, но не успела: раздалась сирена, возвещавшая конец обеденного перерыва. Пришлось бежать и Зое.

Бежит она, карманы штукатурные гвозди оттягивают. Один подкладку проколол и впился в бедро. Зоя даже не остановилась. Если человек поставил перед собой задачу как можно скорее получить рабочий разряд, на мелочи внимания обращать не приходится.

Зоины подруги довольны ее первыми успехами, но ей не терпится освоить мастерство. Силы и ловкости у нее достаточно, но нет сноровки. А сноровка для штукатура — первое дело.

Если уж говорить по совести, Зое повезло. Широко развернутое скоростное строительство не требует от нее высокой квалификации: внутренние стены небольших жилых домов не ждут сложной и кропотливой декоративной отделки. В ходу простой глиняный раствор с песком, иногда с известью: было бы прочно и гладко!

Штукатурка кладется по деревянным поверхностям, и первое, чему учится Зоя, — обивка стен и потолков драночными щитами и штучной дранью. С вертикальными поверхностями справляться сравнительно нетрудно, но с горизонтальными мука!.. При обивке потолков у Зои то и дело падают гвозди, а каждый упавший гвоздь — две-три секунды задержки. Наверстывая время, Зоя начинает торопиться, но и гвозди от этого падают чаще… Зоя сердится, девчата смеются. Хорошо им смеяться, у них из рук ничего не сыплется!.. По их совету, Зоя решает не торопиться. На три минуты это удается, но потом руки (это происходит вопреки Зоиной воле) начинают двигаться все быстрее и… очередной гвоздь выскальзывает из пальцев…

Успех приходит исподволь, тайком от самой Зои. К концу третьего дня она замечает, что гвозди почему-то перестали падать. Мало того, каждый гвоздь точно попадает в самую середину дранки и прочно пришивает ее к дереву.

«Вот какие славные гвозди попались!» — удивляется Зоя, увлеченная спорой работой, и неожиданно слышит около себя голос соседки.

— Девчата, посмотрите, как Зойка управляется!.. Чего доброго, нас загонит!

Зоя с недоумением рассматривает гвозди: они точно такие же, какими были третьего дня. А вот руки уже не прежние, поумнели.

С непривычки к концу дня Зоя устает больше других, но ее выручают молодость и здоровье. Достаточно скинуть комбинезон, постоять пяток минут под душем и можно бежать на волейбольную площадку. Здесь, в искусстве «гасить свечи», Зоя превосходит всех.

С девушками у Зои отношения прекрасные. Со всеми, кроме Веры Музыченко из третьей комнаты. Зоя никак не возьмет в толк, чего задается эта кривляка. Еще в самом начале, когда Зоя просилась в бригаду, она, одна из всех, заявила:

— Все равно она не сумеет, ведь мы разрядницы, специальное училище кончили и аттестат имеем…

Только положение ученицы заставляет Зою сдерживаться. А сдерживаться, ох как трудно! Достаточно сделать Зое какой-нибудь промах — противная Верка тут как тут. И нет, чтобы совет дать, а подковырнуть норовит:

— Напрасно ты бросила торговлю пирожками! Дались ей эти пирожки!

— По-твоему, торговать пирожками стыдно? — спрашивает ее Зоя.

Вера с ужимкой поводит плечами.

— Очень благородная работа. Пальцы всегда наманикюрены и выручка в кармане застревает.

У Зои выручка никогда не застревала в карманах, но спорить с Верой бессмысленно и противно. За Зою заступаются другие девушки.

Вера щурит глаза и отвечает:

— Еще вы меня учить будете! Я с вами вовсе не собираюсь разговаривать…

Знала бы Вера Зоин характер, поостереглась бы, придержала бы язык за зубами…

В шестой комнате девчата подобрались боевые и на редкость дружные. То, что они сибирячки, а Зоя «российская», дружбе не мешает. С ними можно разговаривать откровенно.

— Знаете, что я вам, девушки, скажу?.. Только по секрету… Давайте отберем у третьей комнаты дорожку!

Легко сказать, трудно сделать! Три месяца подряд держит третья комната переходящий приз «за чистоту и культуру» и в этом месяце все время получает красные квадратики. Правда, последнее время и шестая комната не отстает.

— Как же мы отберем?

— На законном основании!

— Разве они уступят?..

У Зои в глазах хитрые бесенята пляшут.

— Мы их заставим уступить!.. Садитесь, девушки, поближе, я расскажу, что нужно делать… Только следует все держать в полном секрете.

Тайна заговора обеспечена: кроме котят и Василия Теркина, в комнате никого нет. Котята — глупые, ничего не понимают, а Теркин — парень надежный, ему что угодно доверить можно.

И автор умолкает. Предварять события не в его обычае.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Иван Ильич коллекционирует. Потрясающее письмо из Бурана. Бокс остается в одиночестве. Дело кончается «Крокодилом»!

1.

Несмотря на основательную дорожную тряску, Иван Ильич приехал в поселок строителей комбината цел и здрав, о чем сейчас же, не без злорадства, телеграфировал в Буран, до востребования. Однако, переночевав в «комнатах для приезжающих», встал не в духе.

— Вы бы клопов вывели! — посоветовал он заведующей местом своего пристанища.

Кто бы предвидел, что такое невинное пожелание могло кого-либо обидеть!

Заведующая подбоченилась и оглядела Ивана Ильича с ног до головы презрительным и гневным взглядом.

— Вы, гражданин, не на курорт и не в какой-нибудь центр областного значения приехали, а на строительство! — отчеканила она. — Можно только удивляться вашему неуместному замечанию!.. У нас академики и профессора останавливались, но таких необоснованных претензий не предъявляли, потому что они люди с понятием и к нам с собственным пиретрумом ездят.

В управлении строительства Ивана Ильича встретили прохладновато, с тем вежливым пренебрежением, от которого становится горше, нежели от откровенной грубости. Разговоры с ним передоверили второстепенным работникам, никогда не интересовавшимся условиями труда и быта. Лишь в партийном комитете встретил он понимание. Однако оказалось, что секретарь на строительстве человек новый и с его порядками и беспорядками ознакомиться не успел. Тем охотнее согласился он предоставить Ивану Ильичу возможность посетить все многочисленные объекты.

Вечером Иван Ильич от нечего делать прошелся по ближайшим общежитиям. Между прочим, заглянул к транспортникам, рассчитывая застать здесь земляка и приятеля Васю Землепроходца. К своему сожалению, узнал, что уехал Вася за тридевять земель на тридесятый объект: повел туда тракторный поезд с буровым оборудованием. Осмотрев общежитие, Иван Ильич обнаружил там грязь и, несмотря на разгар лета, непомерную сырость. Подушка на Васиной койке была мокрая, вся в желтых потеках.

— Третьего дня дождь был, — объяснил Ивану Ильичу Васин сосед по койке. — Вот подушка и не успела высохнуть. Как сорвало бурей три недели назад с крыши общежития кровельный толь, так и стояло оно раскрытое…

В Красносибирске Ивана Ильича умиляла деликатность многих плакатов. Гуляя по городскому парку, он с удовольствием читал:

Не рвите цветов: они общее достояние.

Не позволяйте портить садовые насаждения вашим малышам!

Было видно, что администрация парка, не в пример многим другим администрациям мест отдыха, благоволила не только к растениям, но и к людям.

В Красносибирской диетической столовой Ивана Ильича до глубины души растрогала небольшая табличка:

Здесь курить не принято!

Иван Ильич никогда в жизни не курил, но ему захотелось немедленно закурить только для того, чтобы потом отказаться от этого порочного наслаждения и, тем самым, сделать удовольствие автору вежливого намека. В конце концов он даже взгрустнул при мысли: как жаль, что кое-кто из тавровцев не осведомлен о вежливости суровых (уж такой эпитет к ним прикреплен!) сибиряков…

Тем более поразило его то, что он увидел в поселках строителей комбината. С каждой стены здесь лаяли, шипели, завывали и рычали окрики и предупреждения:

— Не мусорить! Не курить! Не сорить! Переход запрещен! За загрязнение территории штраф!

В самом управлении над телефоном на столе главного бухгалтера висел список из пяти фамилий и предупреждение:

«Пользоваться только поименованным лицам!»

В комнате для приезжающих над отведенной ему койкой Иван Ильич прочел невыполнимое, но категорическое приказание:

«На койках с ногами не лежать!»

Но все рекорды побил комендант общежития транспортников, предлагавший:

«Посуды на видных местах не держать!»

«Во сне соблюдать тишину!»

«Умываться только в часы работы водопровода!»

Последний шедевр административной мысли, свидетельствующий, кстати сказать, о серьезных коммунальных неполадках, вывел Ивана Ильича из терпения. Достав записную книжку и авторучку, он приступил к коллекционированию комендантских афоризмов, поучений, наставлений и других крупиц мудрости с целью подарить свои записи автору этой повести.

Передвигаясь по огромной территории Н-ского рудно-угольного бассейна, Иван Ильич собрал большое количество примеров головотяпства, глупости и, что хуже всего, явного и скрытого неуважения к людям, приехавшим сюда на работу. В довершение всего ему пришлось выслушать в отделе кадров некую тенденциозную обвинительную речь, в которой тавровские непоседы (так же, впрочем, как и выходцы из других мест) обвинялись в изнеженности, в нежелании работать, в корыстолюбии и, разумеется, прежде всего, в боязни всякого рода трудностей. Правды в этих обвинениях было не больше двадцати процентов, но Иван Ильич счел за благо не протестовать, ибо только таким путем он сумел получить достоверные цифры о непомерно высокой текучести рабочей силы.

Кроме того, здесь, на самом строительстве, Иван Ильич начал понимать и другое: каковы бы ни были ошибки администрации, создание сверхмощного комбината — этой новой огромной промышленной базы — было делом исполинским и величественным. Ошибки и злоупотребления подлежали беспощадной ликвидации, но проблема кадров оставалась: комбинату нужны были люди, люди и еще раз люди! Трагедия заключалась в том, что было мало людей, которые по-настоящему заботились бы о людях…

Что касается даров щедрой сибирской природы, то Иван Ильич встречал их везде и повсюду. На них-то и перенес он проснувшуюся страсть коллекционера, начал собирать образцы руд.

В комнатах для приезжающих жили геологи и инженеры, планировавшие карьерные разработки углей и руд. Возвращаясь из поездок, они неизменно заводили интересные разговоры, иногда бурно и долго спорили. В спорах Иван Ильич не участвовал, но слушал все внимательно и, когда чего-нибудь недопонимал, задавал вопросы.

Геологи оказались на редкость хорошими ребятами. Подметив увлечение Ивана Ильича, они приняли над ним, начинающим коллекционером, нечто вроде шефства. С их помощью Иван Ильич не только в какой-то мере научился (конечно, очень поверхностно) разбираться в собранных им образцах, но и оказался заваленным огромным количеством образцов, представлявших немалый научный интерес. Собираемая по всем правилам геологии, минералогии и петрологии коллекция росла не по дням, а по часам и скоро достигла полутора центнеров веса.

Собирая камешки «на память», Иван Ильич под конец начал представлять себе нечто вроде музея, развернутого в его чернобыльском кабинете и призванного утолять великую любознательность тавровских непосед.

2.

Увлеченный делами, Иван Ильич, говоря по правде, не очень беспокоился о Лиде. Эта самостоятельная особа ограничилась за полторы недели присылкой двух телеграмм, из которых последняя гласила: «Все очень хорошо подробности авиапочтой».

Но, когда авиапочта доставила, наконец, толстенное письмо, отцовское сердце тревожно заныло. И действительно, некоторые подробности оказались столь важными, что автор рекомендует читателям ознакомиться с ними по первоисточнику.

«Дорогой папочка! Неделю назад получила твою телеграмму, но все-таки не поверила тебе, что твоя поездка прошла так благополучно. Убеждена по-прежнему, что тебе лучше было ехать на теплоходе. Сам теплоход — сплошная роскошь, река — сплошное великолепие, горы (их зовут сопками) — сплошная прелесть, а тайга сплошной восторг. Правда, мы простояли несколько часов у наплавного моста и восемнадцать часов сидели на мели, но плыть было очень хорошо.

Пишу тебе из Бурана. Как только сюда приехала, кинулась в универмаг, оказалось, накомарников и здесь нет. Но самих комаров я разыскала: они водятся на торфяном болоте в одиннадцати километрах от Бурана. Только их было мало. Потом узнала, что комаров лучше всего смотреть весной.

Папочка, ты знаешь, я не люблю, когда мне советуют, но на этот раз мне нужен твой совет!

Третьего дня я была в здешней средней школе для обмена опытом с преподавательницей физики и химии. И что же? Она рассказала обо мне в районе, и на другой день утром ко мне пришел заведующий с просьбой остаться в Буранском районе. В мостоотряде открывается школа рабочей молодежи, и туда срочно нужен преподаватель математики и физики. Положение там создалось прямо ужасное. Я сказала, что подумаю. Тогда ко мне приехала целая делегация комсомольцев из мостоотряда, и все стали меня уговаривать остаться. Мне дают в отряде комнату в новом доме и, помимо учебных часов, хотят поручить мне заведование учебной частью. И, ты понимаешь, папа, невозможно было не согласиться! Свое решение я обдумала, и в нем не раскаиваюсь и никогда раскаиваться не буду.

В мостоотряде оказались очень интересные люди. Ещё в Буране я познакомилась за обедом с одним инженером — Антоном Владимировичем (верно, папа, хорошее имя?) Гребенниковым. Если бы ты знал, какой это интересный человек! Он производит взрывные работы и огромный специалист этого дела. За труды по комуляции и за разработку нового метода шнуровых зарядов он уже получил ученую степень кандидата физико-математических наук. Сейчас он делает большую выемку в сопке, и я взялась ему помогать. Расчеты такие сложные, что ему одному трудно справиться. Может быть, тебе станет обидно, что я помогаю не тебе, а Другому человеку, но ты должен согласиться, что его дело в тысячу раз важнее всяких других. Ты представляешь, что мы сделаем, если будем работать вдвоем? Я уже начала изучать метод малокамерных зарядов и при случае произведу взрыв самостоятельно. Я прямо увлечена этим делом!

Теперь опишу самого Антона Владимировича. Ему тридцать пять лет, он носит очки и немного сутулится. Сначала он не кажется красивым, потому что нос у него немного утиный, но в этом человеке чувствуется огромный математический ум, и я им прямо очарована. Если бы он был девушкой, а я — мужчиной, я обязательно сделала бы ему предложение!

Характер у него немного странный, может быть, потому, что он холостяк. Когда я что-нибудь ему советую, он внимательно меня выслушивает, но очень часто делает наоборот. Совершенно не понимаю, почему у него все выходит. По-моему, ему просто везет.

Он говорит, что разъездная жизнь, которую он ведет, его устраивает. Я с ним согласна, но сказала, что ездить лучше вдвоем, чтобы можно было друг другу помогать и обмениваться впечатлениями. Он согласился. Взгляды на брак и семью у нас оказались одинаковые, с той разницей, что я оправдываю ревность, а он ее осуждает. Он говорит даже, что никогда не будет ревновать. Это, конечно, его личное дело, но как-то обидно. Обязательно приезжай в мостоотряд. Я познакомлю тебя с Антоном Владимировичем и покажу тебе свою квартиру.

Учеников в нашу школу записалось уже 127. В этом учебном году будут работать два восьмых и один девятый класс. Сегодня узнала, что мне предстоит командировка в Красносибирск. Поеду туда на грузовике за учебниками и учебными пособиями. Подумай, папа, ведь все приходится организовывать с самого начала! Заодно куплю в Красносибирске кое-что из обстановки: шкаф, обеденный стол. Нам с Антоном нужен также письменный стол, хотя бы один на Двоих.

Не удивляйся, что я называю его Антоном. Дело в том, что я начала писать письмо в субботу, а сегодня уже четверг. За эти дни многое переменилось. Третьего дня мы зарегистрировались в Буранском загсе.

Я очень рада, что поехала с тобой в Сибирь. Вот и все, что пока могу сообщить.

Твоя любящая дочь Лида Гребенникова».

Прочитав письмо с подробностями, Иван Ильич вытер платком вспотевшую лысину и сказал:

— Та-ак!

По мнению автора, ничего другого он сказать и не мог.

3.

Чуть не на тысячу километров пролегла в глубь тайги трасса новой дороги. Растет в глухом горном краю богатырь семилетки — Н-ский металлургический комбинат. Пошло строительство и в самом Буране.

Проснулся как-то утром Николай Иванович и услышал недалекий стук топора. Буранскому старожилу-коммунисту до всего дело. Пошел и выяснил: работает на усадьбе Арсения Дыходымова дикая артель из двух плотников и одного каменщика. Каменщик фундамент под веранду кладет, плотники бревна отесывают и древней продольной пилой на доски пилят. Сам Дыходымов в расстегнутой шелковой пижаме шариком катается по двору, парадом командует.

Удивительное дело! На складе комбината ничего, кроме мусорных гор и зарослей бурьяна, нет, а здесь — и лес, и кирпич, и цемент.

— Однако ж, веранду стеклить и крыть чем-нибудь надо! — соображает про себя Николай Иванович.

Как будто никакого дела нет директору станционного ресторана до частного строительства, но, попав в свой кабинет, Николай Иванович долго роется в бумагах и в конце концов находит адресованное Зое послание влюбленного поэта. Но не любовные чувства Арсения Дыходымова интересуют Николая Ивановича, а хвастливое к нему «дополнение»:

«К дому предполагаю в этом сезоне сделать пристройку веранды, остекленной бемским стеклом и крытой высокосортным листовым железом марки РПЗ, каковые материалы имеются в избыточном количестве».

Перечитав несколько раз эти строки, Николай Иванович прячет «признание» в карман и идет к приятелю-райпрокурору.

— Принес я тебе одну достопримечательность, Митрофан Петрович, — говорит он. — Прочитай, однако, внимательно…

Как читать документы, прокурора учить не надо. Начав читать с усмешкой, к концу послания прокурор помрачнел. Потом позвал следователя и потребовал прекращенное было дело о нашумевшей два года назад пропаже грузовика с листовым железом. И в нем шла речь о марке РПЗ…

Юристы — народ какой? В любой игре случая, в любом совпадении обстоятельств норовят закономерность найти! Приобщается любовное послание к делу о листовом железе…

А Арсений Дыходымов парадом командует. Еще только низ веранды тесом обшивается, а перед его поэтическим взором во всей красоте предстает величественное архитектурное сооружение: веранда с парадным крыльцом на улицу, над крыльцом — башня-шестерик, над шестериком — высокий шатер, увенчанный гордым шпилем.

В ворота усадьбы въезжает воз с сеном. Подводчик знакомый.

— Куда, Арсений Ксенофонтович, сено складывать?

— Вон туда, в сарай…

Сена на возу — козе на три дня, но возу цены нет! Под сеном лежит ящик с бемским стеклом и плотная пачка листов железа марки РПЗ.

А кому нужно, все знают… Приехала таинственная подвода из соседнего села. Подводчик — прокуратуре человек известный: работал на станции кладовщиком и привлекался за кражу… Вечером при обыске нашли у него в старом хлеву под мусором четыре тонны железа, дюжину ящиков стекла, шесть центнеров гвоздей, полтора центнера красок.

— Откуда у вас столько строительных материалов? — бесстрастно интересуется следователь.

— Не мое это!.. Ей-богу, не мое, только на хранение принял! — показывает хозяин склада.

— Кто же вам столько добра доверил?

— Кто?.. Человек один…

— Забыли кто?.. Бросьте голову морочить, — дело ясное: материалы со склада комбината.

Укрыватель краденого облизывает пересохшие губы и, с трудом выталкивая слова, сознается.

— Мне Дыходымов пять тысяч дал, чтобы я сохранил… Машины, прежде чем на объекты ехать, ко мне заезжали… У меня усадьба крайняя, заметить трудно было.

— Грузовик с железом 17 августа 1957 года у вас разгружался?

— У меня. Скользит по бумаге ко всему привыкшее перо следователя… Нависает грозовая туча над головой Арсения Дыходымова.

На следующий день навсегда закрылись широкие ворота буранского склада Н-ского комбината. Навсегда осталась недостроенной веранда с шатром и шпилем! Ругательски ругая неоплатного должника-заказчика, разошлись по домам члены дикой строительной артели. Один из плотников вознамерился было увести с собой беспризорного Бокса, но сильный пес сорвался с привязи и всю ночь провыл под окном дома предварительного заключения.

4.

В самый день ареста Дыходымова по комнатам рабочих общежитий мостоотряда ходила комиссия по проверке хода соревнования за лучшую комнату.

Кандидатами на дорожку оказались комнаты № 3 и № 6 в общежитии девушек-штукатуров. В обеих комнатах уютно и чисто, обе имеют право на приз, в пору нарядную китайскую дорожку пополам резать.

Но на такое решение никто не согласен, и весы начинают клониться в пользу комнаты № 3. Нет никаких оснований отбирать у нее давно заслуженную награду.

Вокруг дорожки разгораются страсти. Больше всех кипятится Вера Музыченко.

— Комиссия должна учесть украшение комнаты, — говорит она. — Вы только посмотрите, сколько у нас картин и открыток!

— Картины и у нас есть. И открытки есть, только мы их решили на стены не приколачивать, чтобы штукатурку не портить. Кроме того, у нас Василий Теркин есть! — отвечает комната № 6.

Под тяжестью Василия Теркина весы слегка отклоняются в другую сторону.

— Зато у нас цветов больше! Цветы ухода требуют, а вашего Теркина ни поливать, ни пересаживать не надо. Пыль с него стереть легче легкого.

Стрелка весов опять наклоняется в сторону комнаты № 3.

Зоя шепчет что-то подругам: наступило время для решительного удара.

— Вы чего шепчетесь? Если заметили что, говорите вслух.

— И скажем! Вы мебель не бережете: посмотрите, у вас ножки стола, стульев и низ шкафа грязью испачканы. Полы моете, а мебель половой тряпкой пачкаете.

— Это у всех так! — волнуется Вера Музыченко. — У вас еще хуже!

— Неправда! Пусть комиссия посмотрит.

Члены комиссии переходят в комнату № 6, и здесь их подстерегает неожиданность: ножки столов и стульев начисто отскоблены и даже покрыты лаком…

— Это вы только вчера или третьего дня сделали, нарочно для комиссии! — кипятится Вера. — Это нечестно, не по-товарищески делать что-нибудь потихоньку! Если бы вы сказали нам, что чистите мебель, мы тоже сделали бы…

— Но ведь додумались мы…

— Да, но зачем вы сделали потихоньку?

Стрелка снова показывает в пользу комнаты № 6, хотя в словах Веры есть какая-то доля правды. Хороший опыт не следовало засекречивать.

— Вы тоже засекречиваете, только то… что вам неприятно! — говорит Зоя. В ее руках появляется неизвестно откуда взявшаяся длинная штукатурная дранка. — Мы настаиваем, чтобы комиссия проверила чистоту в обоих комнатах под шкафами.

Дранка шеборшит под шкафом. Там ничего не оказывается.

— Теперь мы хотим, чтобы комиссия проверила под шкафом и в третьей комнате.

— Я протестую! — почему-то очень волнуется Вера Музыченко. — Этого никогда раньше не делалось!

— Должно делаться! Если комиссия обыскала нас, она обязана обыскать и вас.

Это справедливо. Комиссия возвращается в комнату № 3, и дранка приносит из-под шкафа неожиданный улов: клочья пыли, скорлупу кедровых орешков, бумажки от конфет, сломанную пуговицу, зажим для волос, пряжку от пояса и испорченные канцелярские кнопки.

Дружный хохот всех присутствующих выводит из себя Веру Музыченко, и она пробует остановить ход событий, опорочив противную сторону.

— Это они нам нарочно подсунули!

Клевета очевидна. Даже Верины подруги по комнате восстают против такого утверждения.

— Как тебе, Вера, не стыдно! Нужно сознаться честно: мы виноваты. А бумажки — от «барбарисок». Это твои любимые конфеты.

Стрелка весов больше не хочет качаться: комиссия единогласно признает победу комнаты № 6. Конечно, ее жильцы и не думали ничего подбрасывать под чужой шкаф, секрет Зои заключался в том, что она успела ловко выведать слабые места соперниц.

Но в последний момент, когда все сложилось так удачно, Зоя делает большую ошибку, проявляя суетливое нетерпение: она хватает дорожку и тащит ее из комнаты.

Это выводит из себя Веру Музыченко. Она хватает другой конец дорожки. Обе что есть силы тянут ее в разные стороны.

— Пусти дорожку! — требует Вера.

— Ты сама пусти! Слышала, что решила комиссия?

— А я говорю — отпусти!

— Не отпущу!

Для того чтобы тянуть дорожку, достаточно одной руки. Другой Вера хватает Зою за волосы. Зоя, разумеется, не остается в долгу… И это происходит в присутствии всех членов комиссии и десятка любопытных. Вот вам и культура быта!

— Как вам не стыдно, девушки!

— Бросьте дорожку! Бросьте сейчас же обе!

Вера и Зоя одновременно опускают руки, но сделанного не поправишь: у обеих растрепаны прически. При этом Вера больше походит на пострадавшую. Ее сложенная из кос прическа вся растрепана, Зоиной же «поповой бороде» ничего не сделалось.

Дорожка переходит в комнату № 6. Зоя одержала победу, но какой ценой! На следующий день в «Крокодиле» появляется рисунок: две девушки (они ничуть не похожи на Зою и Веру) свирепо рвут друг у друга ярко-желтые волосы. Подпись под рисунком гласит: «Так комсомолки В. Музыченко и 3. Вертишейка понимают соревнование за культуру и здоровый быт».

Как ни оправдывайся, а факт налицо. Комитет комсомола волынить не любит. Вечером на собрании выносится решение: Вере — выговор, Зое — поставить на вид.

Зою только что восстановили в комсомоле, только что дали ей третий разряд — и вот уже взыскание!

Но это еще полгоря. Самое страшное, что рисунок и заметка обязательно попадутся на глаза Саше Некачайголове. Зоя просит:

— Товарищи, лучше дайте выговор, только снимите заметку.

Но комитет неумолим.

— Выговора давать не стоит, а заметка пусть недельку-другую повисит.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Тайна неподвижного крана. Одним сибиряком больше. Прогулка по Таежной улице

1.

С третьего этажа, из окон приемной секретаря обкома партии, видны соседние дома. За ними в разных местах возвышаются силуэты далеких и близких башенных кранов — пейзаж, знакомый жителям всех без исключения больших городов Советского Союза.

Со своего места (оно неподалеку от окна) Иван Ильич видит одновременно восемь кранов. Самый дальний и самый большой из них, очевидно, установлен на пристани и разгружает баржи. Как и полагается великану, он нетороплив, но точен. Каждые восемь — десять минут его огромная стрела поднимает вверх и, медленно поворачиваясь, проносит по воздуху что-то длинное, издали напоминающее маленькие пучки соломинок. Но дальнозоркий Иван Ильич отчетливо различает, что каждый такой пучок состоит из десятков бревен длиной в двенадцать, а может быть, и больше метров и с диаметром верхнего торца никак не меньше двадцати пяти сантиметров. Что ни пучок соломинок — то добротный дом!

Остальные краны обслуживают городские стройки. Они суетливее старшего брата-богатыря и за большим грузом не гонятся. Висящие на их стрелах контейнеры со строительными материалами громоздкие бетонные блоки походят на детские кубики.

Один кран не работает. Если разобраться, временное бездействие механизма дело естественное, но оно озабочивает Ивана Ильича. Он мысленно перебирает возможные причины его неподвижности, и их оказывается очень много: кран мог быть только еще установлен и не приступал к работе или, наоборот, бездействует после окончания строительства. Могла сломаться какая-нибудь из многочисленных частей сложного механизма. Мог отсутствовать крановщик (что, в свою очередь, можно было объяснить многими обстоятельствами). Не исключались и другие причины, вплоть до нераспорядительности начальника строительства или прораба.

«Дался мне этот кран!» — досадует на себя Иван Ильич и пытается переключить внимание на что-либо другое, но от навязчивой мысли отделаться нелегко. Наблюдательность и жизненный опыт помогают ему отыскивать все новые и новые причины бездействия крана, но не дают права остановиться на какой-нибудь из них, наиболее вероятной.

Разгадка тайны подсказывается неожиданным и странным движением крана-бездельника. Не подняв никакого груза, его стрела плавно описывает в воздухе кривую и потом сейчас же возвращается на место, чтобы застыть в исходном положении.

«Вот оно в чем дело!» — хочется воскликнуть Ивану Ильичу.

Явно бесцельное движение стрелы сказало об очень многом. Кран исправен, крановщик на рабочем месте, но… им нечего делать. Они бездействуют из-за перебоя в доставке материалов!

Иван Ильич живо представляет, что происходит сейчас на стройке. Он видит озабоченного прораба, поглядывающего то на часы, то на дорогу, по которой должны подойти грузовики. Скучают от вынужденного безделья рабочие: ребята, собравшись небольшими группами, курят, более общительные девушки гурьбой сидят в холодке и невесело болтают. Тошнее всего приходится невиноватому виновнику общего простоя — крановщику. Сидя в будке, он изнывает от жары и скуки. Бесцельный размах стрелы крана был чисто человеческим движением, он передавал душевное состояние крановщика — его скуку, досаду, нетерпение. Иван Ильич может даже представить себе слова, которыми механизатор поминает нерасторопных снабженцев или транспортников.

Загадка бездействующего крана не так уж сложна, но для того, чтобы разгадать се и представить себе правдивую картину стройки, нужно иметь и проницательность, и знания, достигнутые опытом жизни, и (пусть совсем небольшой!) талант художника. Иван Ильич решил задачу, но его гордость довольствуется скромной похвалой.

«Что ни говори, а жизнь и людей я немного знаю!» — думает он.

— Товарищ Касаткин, Андрей Андреевич освободился и ждет вас, — говорит ему Елена Михайловна.

Порог секретарского кабинета Иван Ильич перешагивает с не успевшей сбежать улыбкой.

2.

— Как, понравилась Сибирь?

Сибиряки любят задавать приезжим такой вопрос. При этом они спрашивают так, будто речь идет о самом родном и близком для них человеке. Можно подумать, что они сами если не принимали участия в сотворении Сибири, то по меньшей мере были ближайшими товарищами Ермака Тимофеевича. Секретарь Красносибирского обкома партии Андрей Андреевич Ельников отнюдь не был исключением из правила.

— Что ж о Сибири говорить! — вздохнув, сказал Иван Ильич. — Велика, хороша, богата!..

По-видимому, несомненная искренность ответа удовлетворила Андрея Андреевича, потому что он перешел на дружеское «ты».

— Рассказывай по порядку, где был, что видел?.. Меня, признаться, твоя поездка крепко заинтересовала.

Иван Ильич успел узнать и увидеть многое. Если бы целью его поездки была регистрация фактов, он мог бы выложить их целую гору, не заботясь о том, хорошее или плохое произведут они впечатление. Но какой от этого толк? Были важны не сами факты, а выводы и предложения, которые следовало из них сделать. Для того чтобы судить объективно, надлежало пользоваться только фактами характерными. Если Иван Ильич и позволил себе упомянуть об одном преступлении (сам факт преступления был нехарактерен), то только потому, что преступление было поганым цветком, распустившимся на стебле сорного растения — невнимания к быту рабочих комбината. Легче и проще всего было сорвать и затоптать ногами ядовитый цветок, но Иван Ильич охотился не за цветком, а за корнем сорняка и за семенами, которые он мог разбросать вокруг себя.

Читатель, конечно, хорошо помнит горячую речь Ивана Ильича на тавровском совещании работников оргнабора, и это избавляет автора от повторения многих его высказываний. Многое узнав, Иван Ильич только укрепился в своих убеждениях. Больше всего возмущали его всякого рода «трудности», являвшиеся прямым результатом равнодушия к «непоседам», а иногда и порождением излишнего административного усердия. Сила, затрачиваемая непоседами на преодоление таких «трудностей», могла быть с большим успехом использована на самом производстве.

Исчерпав все метафоры садоводческого и ботанического характера, он неожиданно (возможно, причиной тому было письмо дочери) сослался на опыт подрывников.

— Можно, конечно, речные пороги преодолевать, но это имеет смысл, если один раз плыть приходится. Но, если по реке большое плаванье началось, лучше всего всякие пороги раз навсегда к чертовой матери взорвать.

Расход на взрывчатку, по мнению Ивана Ильича, оправдался бы первой навигацией.

К главной теме разговора Иван Ильич подошел исподволь:

— Доводилось мне, Андрей Андреевич, на многих передовых предприятиях бывать, где кадры прочно держатся, и везде я одно и то же видел: производственный патриотизм. Самое место такому патриотизму на комбинате быть, а его, прямо скажу, недостаточно…

— Чем ты это объясняешь?

— Патриотизм — это, Андрей Андреевич, вещь горячая. Про него так и пишут: «горячий» и «пламенный». По природе своей он холода и сырости не терпит. А о какой теплоте может идти речь, если на комбинате настоящей общественной жизни нет? Там она ключом кипеть должна!

— Кто же виноват в этом? — спросил Андрей Андреевич, внимательно следя за лицом Ивана Ильича.

— О виноватых говорить не хочу. Может, и есть они, но правильнее рассуждать так: предприятие молодое, народ туда из разных мест приехал, по-настоящему сплотиться в коллектив не успел, иные не огляделись еще, другие по родине скучают. Приехавшие земляки по большой территории разбросаны… Все ведь это понять надо… Это, так сказать, естественные препятствия для общественной работы. Ну и администрация… Есть такие люди, что только в силу приказов и распоряжений верят. Вот один факт, небольшой, но показательный. Когда на дальнем карьере поселок строили, с размаху всю тайгу свели, ни одного деревца не оставили. Молодежь эту ошибку исправить захотела. Подготовили весной воскресник леса. Как будто в тайге об этом говорить смешно, но так уж вышло… Посадочный материал привезли и начали ямы копать… Тут, откуда ни возьмись, начальство: «В чем дело?.. Кто разрешил, с кем согласовано?..» И началась канитель. К тому времени, пока вопрос согласовывали и утрясали, ребята остыли и разошлись… Тем дело и кончилось. Или вот еще. Первую комсомольскую свадьбу под дождиком праздновали, потому что строительство клуба в прошлом году законсервировали, а помещение столовой предоставить не захотели по санитарным соображениям. И здесь оправдание: «привыкайте к трудностям!»

Поймав себя на том, что выложил подряд два отрицательных факта, Иван Ильич оборвал речь рывком:

— С общественной работы начинать нужно. Душу в дело вдохнуть!

— Какие же формы общественной работы ты рекомендовать можешь?

— Того, что сама молодежь придумает, я не выдумаю. Полагаю, однако, Андрей Андреевич, что не грех чужим хорошим опытом попользоваться: пустить по объектам рейдовые бригады, движение рационализаторов поддержать, для охраны порядка дружины создать, самодеятельности помочь. Спорт во всех видах культивировать. Рабочий контроль над торговлей и общественным питанием наладить. Бытовыми вопросами заняться. И свадьбами пренебрегать не следует.

— Кстати, Иван Ильич, о свадьбах… Рассказали мне, что твоя дочь в Сибири решила остаться. Верно это?

Столь резкий переход от больших неразрешенных вопросов к личным делам самого Ивана Ильича озадачил тавровского уполномоченного. К тому же, — в этом Иван Ильич ошибиться не мог, — вопрос был задан с хитринкой.

— Верно, — ответил он. — Дочь определилась преподавательницей в мостоотряд.

— Тебе до пенсии далеко?

— Пятилетка в запасе осталась.

— Пятилетка — дело большое. Хороший коммунист за пятилетку семилетнее дело сделает… Через два года первая домна комбината первый металл даст. Через четыре — вторая очередь в строй войдет. При хорошем партийном напоре, если общественность свое слово скажет, несколько месяцев выгадать можно.

— На комбинате в комнате для приезжих рядом со мной молодой инженер жил, монтажник по специальности, Павел Федорович Веденеев. Так он точный расчет сделал: если железная дорога в срок проложена будет и комбинат на три с половиной месяца раньше срока в строй войдет, государство досрочно полмиллиона тонн металла получит. Я судить не могу, но другие инженеры его расчет признали правильным. Промеж себя они много об этом толкуют.

Одно это сообщение оправдывало дальнюю поездку Ивана Ильича!

— Почему же они вслух об этом не заговорят?

— Кадры! За полгода ушло пятьсот сорок строителей, горняков и монтажников… Строительство на два месяца от графика отстало.

— Это я знаю. Я и другое, Иван Ильич, знаю, что кадры от кадров зависят. Может, по скромности ты всего не сказал, так я за тебя договорю: заместитель начальника комбината по кадрам с работой не справляется. И я, когда на комбинате был, это заметил, и секретарь парткома сейчас об этом пишет. Перевести несправившегося товарища на другую работу легче легкого, но кого на его место? Для такой работы много нужно: и опыт, и терпение, и большая любовь к людям, а главное — принципиальность. Настоящая коммунистическая принципиальность!.. Ты вот из-за принципиальности в тайгу поехал. Это хорошо… Но что твоя поездка даст? И непоседам ты мало чем помог, и сам, кроме беспокойства, ничего отсюда не увезешь. Правильно я говорю?

Андрей Андреевич говорил не только правильно, он сказал то, о чем с болью в сердце думал сам Иван Ильич.

— Какой же выход?.. — после паузы спросил Андрей Андреевич.

Иван Ильич промолчал.

— Вывод, на мой взгляд, простой: взяться тебе за руководство кадрами комбината… Только не говори, пожалуйста, что не справишься!.. Эти стены не один такой разговор слышали и жалобным словам давно не верят.

За все тридцать два года пребывания в партии Иван Ильич жалобных слов не говорил. Он ответил:

— Я, Андрей Андреевич, не скажу, что не справлюсь, но ты, как коммунист, сам меня понять должен: на мне ответственность за свое дело перед своей партийной организацией лежит.

— Ответственность с тебя я снять не могу, но оставь долю ответственности перед партией и на мою долю. Убежден, что Тавровский обком нас поймет, не осудит и Сибири в просьбе не откажет… Впрочем, сам решай. Приходи завтра в любое время.

В приемную Иван Ильич вышел крайне взволнованный. К удивлению Елены Михайловны, не ушел, а стал возле окна и задумался.

И долго бы он продумал, если бы взгляд его случайно не упал на бездействующий, точнее на ранее бездействовавший кран. Он работал, и еще как работал! Теперь другие краны по сравнению с ним казались медлительными лентяями. Дорвавшись до дела, крановщик явно наверстывал упущенное. Перекатываясь по невидимым рельсам, кран беспрерывно подавал строителям то огромные железобетонные плиты перекрытий, то кубы стенных блоков, то целые заранее смонтированные санитарные узлы. Перед глазами Ивана Ильича сейчас же возникла картина веселого и дружного труда.

Какое отношение имела работа крана к делам Ивана Ильича? Никакого, и в то же время очень большое! Это было странно, но, когда Иван Ильич попытался представить себе работавшего в кабине крановщика, перед ним возник образ молодого инженера-металлурга Павла Веденеева. Он даже восстановил в памяти его голос:

— Я утверждаю, что полмиллиона тонн чугуна могут быть выданы до срока!

Полмиллиона тонн с размаху упали на чашку весов, и вопрос о последней пятилетке Ивана Ильича был решен окончательно и бесповоротно.

— Я только одно слово Андрею Андреевичу скажу! — предупредил он Елену Михайловну и, открыв дверь кабинета, громко и решительно сказал:

— Согласен!

3.

В поселке мостоотряда дома растут, как грибы. Что ни месяц — две новые улицы. Последняя улица подошла к самой тайге, отчего и получила название «Таежная».

Вечерами, возвращаясь с работы, Зоя нарочно проходила мимо длинного строя новых домов. Идет, словно страницы дневника листает: с каждым домом связано какое-то воспоминание, в каждом частица ее труда есть. В конце улицы дома еще не заселены. Они стоят с настежь открытыми дверями и окнами, и низкое предзакатное солнце ярко освещает их свежую внутреннюю штукатурку и блестящие желтые полы. Теплый ветер-сквозняк далеко разносит веселый запах смолистой древесины и масляной краски. Высохнут полы и подоконники — за жильцами дело не станет: каждый день кто-нибудь празднует новоселье.

Особенно хороши квартиры для малосемейных: в каждой — просторная комната о трех окнах, с маленькой кухонькой и отдельным санитарным узлом. Как заманчиво поблескивает белый фаянс раковин умывальников, а краны точно из чистого золота сделаны! Сколько раз уже зарекалась Зоя заглядывать в окна новых квартир, но удержаться от соблазна не может и каждый раз расстраивается. Вместе с мечтой об Эдуарде Алмазове давно развеялась туманная мечта о роскошной московской квартире, но комната с кухонькой на Таежной улице — не туман, а самая что ни на есть реальная действительность. Достаточно крановщику Александру Некачайголове зайти в кабинет начальника отряда и сказать, что он женится его фамилия попадет в список на семейную квартиру. А он, глупый, все еще не решается в любви признаться. Не может же девушка первая о любви заговорить!..

Когда разводится наплавной мост на реке, сразу стихает непрерывный дорожный шум, зато далеко разносятся по тайге звуки песен и музыки. Около клубной палатки играет радиола, и на большом дощатом помосте идут танцы, почти в каждой семейной квартире играют и поют радиоприемники. В субботние вечера обязательно приезжает передвижка, и тогда на пять километров от поселка раздаются сказочно громкие разговоры киногероев. Над берегом, на опушке тайги — излюбленном месте гуляний молодых строителей, — звучат баяны, вздыхают о любви гитары и тихие девичьи голоса поют песни о близком счастье.

Есть в поселке свои обычаи, общепринятые слова. Когда одна из девушек предлагает «пойти на улку», все знают, что их зовут не на улицу, а на берег реки. При предложении «послушать радиолу», все обуваются в туфли на высоких каблуках.

Через всю реку перекинула полная луна колеблющийся серебряный мост.

— Саша, тебе не хочется пройти по нему на ту сторону?

— Пойдем, Зоенька-Заинька, я от тебя не отстану.

Под ногами тихо шуршат мокрые гальки. Зоя делает озорной шаг вперед и чувствует холод воды, замочившей ее босоножки. А Сашка и впрямь не отстает: шагнув вперед вместе с Зоей, он стоит в воде. Чудак, ведь на нем новые желтые туфли!

Холод воды напоминает Зое, что серебряный мост напрямки ведет в пятиэтажный русалочий дом, и это ее пугает, она торопливо отталкивает от воды Сашу. Его полные воды туфли так и чавкают. Промочил из-за ее глупой шутки ноги и молчит, как будто так и надо!

— Идем отсюда, Саша!

И вот они идут окраиной поселка, туда, где чернеет высокая стена безмолвного леса, к новым домам Таежной улицы. Их окна и двери по-прежнему распахнуты, и лунный свет яркими полосами лежит на белых подоконниках и блестящих полах… В неподвижном воздухе тихой ночи запах смолы и краски особенно силен.

— О чем ты думаешь сейчас, Саша?

Саша вздыхает и молчит, только его рука чуть-чуть сильнее сжимает Зоин локоть. У Зои екает сердце: сейчас он скажет то, что решит ее жизнь…

— О чем я думаю? — переспрашивает он. «Ну говори же, говори!» — подсказывает ему стук девичьего сердца, но он молчит, потом нерешительно говорит:

— О многом думаю…

— О чем?

Саша снова вздыхает и (боже мой, как фальшиво звучит его голос!) отвечает:

— Завтра команда Леспромхоза приезжает. Она у сборной Бурана со счетом четыре — ноль выиграла, как бы и нам не проиграть…

Врет же парень! Совсем не о футболе он думал, когда Зоя задавала вопрос. Кто бы знал, что он окажется таким робким и несмышленым? Зое жаль Сашу, и берет на него зло. Если бы она могла, она без промедления отправила бы в Ледовитый океан все футбольные мячи, какие существуют в мире!

Злость — плохой советник. Она подсказывает Зое недобрые слова.

— Если ты будешь так пропускать мячи, как в тот раз, то даже обязательно проиграете. Еще хуже Бурана проиграете! Я даже на вашу игру смотреть не приду.

Конечно, такие слова обижают Сашу, но он и не думает сердиться и смотрит на Зою добрыми ласковыми глазами.

— Чего же ты сердишься, Зоенька-Заинька?

— Потому что тебе футбол всего дороже. И еще твой кран! Кран и футбол, другого разговора у тебя нет. Даже слушать скучно! Ты, когда мы на станции встречались, куда веселее был. Веселее и смелее!

— Тогда я еще так…

«…тебя не любил», — хочется сказать Саше, но он договаривает другое, ненужное:

— …серьезно на вещи не смотрел.

Зоя все понимает и от этого сердится.

— То-то ты стал серьезно на вещи смотреть, если в новых туфлях в воду полез!

— Я за тобой шел…

Взять бы расцеловать парня за эти слова! Но именно потому, что Зое очень хочется это сделать, она говорит:

— Уже поздно, Саша. Идем домой.

Молчат незаселенные дома новой улицы. Загадочно молчит тайга. Молчит луна.

Который раз так или почти так кончаются ежедневные свидания, и Зое требуется немало выдержки, чтобы дома, в разговоре с девушками, казаться веселой.

В этот субботний вечер ей это плохо удается. Она застает подруг сидящими в коридоре на диване. Диван занят, но валик свободен. Свободен, если не считать за очень важную персону усевшегося на нем рыжего котенка Веры Музыченко. Не считаясь с важностью персоны, Зоя садится на валик и сажает котенка себе на колени. Она гладит его, и он мурлычет.

Кто бы подумал, что это могло обидеть его хозяйку, возвратившуюся из умывальной комнаты?

— Зачем ты взяла моего котенка? — спрашивает она Зою.

— Почему мне его не подержать? Я же его не мучаю…

— Все равно. Это мой котенок.

— Какая разница, чей?

— Очень большая. Ты же знаешь, что котята у нас индивидуальные. Я не хочу, чтобы он привыкал к чужим. Заведи своего и гладь сколько хочешь!

Можно же быть такой глупой и мелочной, как эта Верка! Зоя снимает с колен котенка и говорит:

— Завтра же заведу!.. Поеду в Буран и выберу в сто раз лучше твоего!

Решение поехать в Буран пришло к Зое неожиданно, но очень ей понравилось. Во-первых, ей нужно кое-что купить, во-вторых, очень неплохо дать кое-кому почувствовать, что футбол ее не очень интересует…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Победа над страшными бородачами. Снова набедокурила! Чего можно достигнуть при помощи поцелуя

1.

Кто бы мог предвидеть, что Зоина поездка в Буран повлечет за собой столько роковых последствий! Автор затрудняется даже решить, с чего начать описание событий выходного дня, взбудораживших весь поселок и поднявших на ноги решительно всех, вплоть до начальника мостоотряда…

День начался празднично. Задолго до матча стали приезжать гости. К двум часам дня вокруг футбольного поля столпились десятки грузовых и легковых машин, а скамьи зрителей расцветились сотнями розовых, голубых, зеленых и всех цветов радуги зонтов. Один из рейсовых самолетов даже сделал круг, чтобы дать пассажирам возможность полюбоваться видом необычного цветника.

Все население поселка от мала до велика было на стадионе, когда вышли две команды: одетые в белые майки хозяева поля и их противники — в ярко-красных майках. В таком наряде лесокомбинатовцы выглядели, как и подобает лесным жителям, настоящими богатырями. К тому же многие из них по прихоти местной таежной моды носили огромные бороды, что придавало им крайне свирепый вид. Впрочем, и без бород всем было известно, что корректностью в игре команда лесокомбината не отличалась.

К чести мостостроителей (они и сами на хилых младенцев не походили) следует сказать, что ни бороды, ни красные майки, ни грозная слава противников их трепетать не заставили.

За восемь минут до начала игры произошло первое достойное внимания событие: капитан команды хозяев поля не обнаружил среди зрителей знакомой капроновой косынки.

Что бы это значило? Неужели Зоя и впрямь не захотела прийти?

Задетый за живое, Александр Некачайголова спросил об этом первую оказавшуюся по близости девушку из бригады штукатуров. Словно нарочно ему попалась Вера Музыченко, в высшей степени злорадно сообщившая о твердом решении Зои уехать в Буран. При этом не обошлось без ехидного домысла:

— Она нарочно от матча уехала. Сказала, что ей на футболистов смотреть противно, и уехала. Потом же у нее на станции дружок есть.

В существование «дружка» Александр не поверил, но первая часть Вериного сообщения совпадала в какой-то мере с тем, что говорила накануне сама Зоя. Поэтому он решительно сжал зубы, чтобы не разжимать их до самого конца игры. Движимый желанием во что бы то ни стало поднять авторитет команды в целом, а свой собственный в частности, он тут же собрал команду и обратился к ней с классической по суровой простоте и краткости речью;

— Ребята! Хватит перед девчатами срамиться! Зубы вон, ребра в порошок, но не поддаваться!!!

Через минуту по сигналу судьи свирепые бороды ринулись в бурную атаку на ворота мостоотряда, и Александр Некачайголова, высоко подпрыгнув, отбил грудью меткий и сильный удар мяча. Пример самоотверженности, поданный капитаном, не пропал даром: первый тайм закончился со счетом 1:0 в пользу мостостроителей. За эту победу они заплатили ушибленным полузащитником. Красные майки, в свою очередь, потеряли одну из самых грозных бород, удаленную с поля за покушение на членовредительство.

Но это были цветочки. Во втором тайме судье пришлось удалить еще три бороды и, как это ни прискорбно для белых маек, одного тщательно побритого мостостроителя, успевшего перенять у противников их «силовой стиль». В одной из жарких схваток нападающие и защитники совместными усилиями совершили дело, едва ли слыханное в истории футбола: затоптали насмерть совершенно новый мяч. После замены мяча от силового стиля за какие-нибудь десять минут успели пострадать несколько ног игроков, штанга ворот, зонт жены председателя буранского райисполкома, фотоаппарат корреспондента районной газеты, соломенная шляпа Веры Музыченко и очки начальника взрыва Антона Владимировича Гребенникова. Конец бедствиям положил свисток судьи, также оказавшегося пострадавшим. От непрерывного свиста у него распухли губы.

Но каковы бы ни были жертвы, потери и убытки, хозяева поля выиграли со счетом 3:0! Ни одна капроновая косынка не осмелилась бы сейчас сказать, что белые майки играют «как сапожники». Кстати, когда страсти остыли, свирепые лесные бороды оказались на редкость скромными и веселыми ребятами. Их капитан так долго тряс руку Александра Некачайголовы (оба они имели по нескольку синяков и изрядно хромали) и так уговаривал мостостроителей приехать в гости на лесокомбинат, что в искренности радушия не могло быть сомнения. Мостостроители бесстрашно приняли приглашение бородатых обитателей тайги.

2.

Пока Александр Некачайголова совершал подвиги в честь отсутствовавшей дамы сердца, Зоя тоже не теряла зря времени.

Наскоро разделавшись с покупками, она отправилась по Бурану на поиски котенка. Котят находилось множество, но это только затрудняло выбор. Осмотрев добрую дюжину кошачьих семейств, Зоя не нашла ничего, отвечающего требованиям красоты. Ей нужен был котенок, который не только посрамил бы своей наружностью рыжего любимца Веры Музыченко, но и обещал бы стать со временем украшением уютной семейной квартиры.

В конце концов она решила обратиться за помощью к бывшим подругам киоскершам станционного ресторана. Но в тот момент, когда Зоя уже подходила к станции, произошло нечто сразу изменившее ее намерения. Она встретила Бокса.

Признаться, она сначала не узнала его: так мало походил он на прежнего холеного и самодовольного красавца-артиста, снисходительно развлекавшего скучающих пассажиров. Похудевший, понурый и замученный, Бокс робко попрошайничал около хлебного магазина. Только когда он откликнулся на кличку, Зоя убедилась, что это действительно ее старый знакомец.

— Бокс, Боксюша, что это с тобой?

При первых звуках ее голоса Бокс насторожил уши, потом что есть силы замахал хвостом, разрешился звонким радостным лаем и, наконец, впав в недостойное его солидности щенячество, затанцевал вокруг Зои, пытаясь лизнуть ей лицо.

Охладив слишком бурные изъявления собачьего восторга, Зоя предусмотрительно оглянулась вокруг. Убедившись, что Дыходымова поблизости нет и опасность от стихов ей не угрожает, она погладила Бокса. После этого все было кончено! Бокс принял твердое решение следовать за ней куда угодно…

— Отстань, Бокс, ты мне совершенно ненужен! — пробовала протестовать Зоя, но тщетно… Поняв, что его гонят, Бокс опустил хвост, но с непонятным упрямством шел следом за ней. Так дошли они до черного хода в станционный ресторан, где знакомая посудница объяснила, наконец, в чем дело.

Автор согрешил бы против истины, сказав, что Зоя была очень огорчена известиями о Дыходымове, но то, что она услышала о Боксе, повергло ее в печаль. По словам посудницы, потеряв хозяина, Бокс сошел с ума. Чуть ли не половина буранцев предлагали ему приют и питание, однако он не только отвергал самые заманчивые предложения, но и отталкивал своих доброжелателей пренебрежительным к ним отношением. Мало того, страдая приступами меланхолии, он изводил всех тоскливым воем. Его отношение к Зое для работников ресторана представлялось непостижимым.

— Бокс, ложись, я сейчас вернусь! — сказала Зоя. Бокс лег, но, увидев, что Зоя уходит, сейчас же встал и двинулся следом за ней.

— Я сказала тебе «лежать!» — сурово потребовала Зоя, и он снова лег, но в его глазах она прочитала: «Хорошо, хозяйка, я лягу и буду лежать, сколько прикажешь, но дай слово, что обязательно вернешься».

И Зоя не только вернулась, но и принесла Боксу несколько пирожков с ливером. И здесь произошло то, что почти до слез ее растрогало: не дотронувшись до лакомства, он подарил ее взглядом, в котором она прочитала клятву в верности.

— Ешь, Боксенька, ешь!

Бокс съел пирожки и взглядом спросил: «Куда мы пойдем, хозяйка?»

Трудно сказать, что сделала бы на ее месте другая девушка, но Зоя решила:

— Ты поедешь со мной, Бокс!

Автор понимает, что такое решение не было благоразумным, но что может он поделать со своей героиней?

Сама Зоя, связывая свою судьбу с судьбой большого сторожевого пса, догадывалась, что поступает опрометчиво: Бокс был явно неприемлемым жильцом для девичьего общежития в непоседливом лагере мостостроителей, но она упорно хваталась за каждую мысль, в какой-то мере ее оправдывающую.

«Если другие девчата имеют индивидуальных котят, то почему я не могу иметь индивидуального пса? На зло противной Вере привезу! Уж кто-то, а Бокс в миллион раз лучше ее рыжего урода!.. А прокормить его всегда сумею…»

И действительно, в мостоотряде, где не было ни одной собаки, но была столовая с обильным отходом кухонных отбросов, пропасть от голода Боксу было невозможно.

Уговорив себя, что поступает правильно, Зоя зашла в охотничий магазин и, купив сворку, прикрепила ее к кольцу уцелевшего на Боксе ошейника. Во время этой операции Бокс радостно вилял хвостом. Если бы Зоя купила плетку, его восторгу, нужно думать, не было бы предела…

Взятый на сворку Бокс, соблюдая правила хорошего тона, весело зашагал с левой стороны от хозяйки.

3.

Добраться до мостоотряда, хотя бы и с Боксом, для Зои труда не составляло. Машин на стройку трассы шло очень много, а их молодые водители охотно подчинялись движению Зоиной руки. Для Бокса был опущен борт грузовика и он, без понуждения, сам вспрыгнул в кузов.

Только около поселка, уже перейдя мост, Зоя почувствовала беспокойство. Но вначале все благоприятствовало ее затее. Матч еще не окончился. Со стороны стадиона доносился неистовый шум толпы болельщиков и непрерывные судейские свистки, и Зое удалось пробраться по безлюдному поселку до самого общежития никем не замеченной. Открыв комнату, она впустила туда Бокса.

«Что же, здесь очень недурно!» — решил он и, найдя чутьем Зоину кровать, преспокойно улегся около нее на китайской дорожке.

Его взор говорил:

— Все в порядке, хозяйка. Можешь положиться на меня и чувствовать себя в полной безопасности.

Увы, опасность надвигалась. Пытаясь предотвратить ее, Зоя решила, заперев Бокса в комнате, разыскать на стадионе девушек и заранее рассказать им все. С этой целью она уже начала завязывать на голове знакомую читателям косынку, но… время было упущено! Донесшийся со стадиона шум сообщил о конце матча, и, выбежав на крыльцо, Зоя увидела торопившихся домой девушек. Впереди всех, держа в руках помятую соломенную шляпу, шла Вера Музыченко. Она никогда не выглядела доброй, но на этот раз на ее лице от злости выступали красные пятна…

Зоя встретила подруг в коридоре.

— Ты уже приехала, Зойка?!

— Только сейчас вернулась… Послушайте, девушки, я хочу вам рассказать…

Все еще пытаясь управлять ходом событий, Зоя встала спиной к двери, преграждая доступ в комнату.

— Подожди, Зойка! Дай сначала нам рассказать!.. Ты представить не можешь, что здесь было!..

— Ужас и только!

— Невероятное зверство!..

— Все как один с огромными бородами и драчуны!..

— А наши все-таки им набили!!!

— Три — ноль в нашу пользу! Наши ни одного мяча не пропустили…

— Зато им и попало! Ползункову коленную чашечку повредили…

— А у Некачайголовы синяк под глазом и щиколотка распухла!..

— Верке шляпу с головы сбили…

— Ужас что такое! На месте судьи я бы всех — и чужих и своих — с поля прогнала!

Хотя некоторые из новостей (особенно распухшая щиколотка) близко касались Зои, она сделала еще одну попытку овладеть вниманием подруг.

— Дайте же мне сказать, девушки!.. И опять-таки безуспешно! Ее сейчас же закидали вопросами.

— Все купила, что собиралась?

— Пуговицы подходящие нашла?

— Комбинацию привезла?

— Ты же за котенком ездила? Сейчас же покажи…

Одна из девушек попыталась проникнуть в комнату, но Зоя придержала дверь…

— Девушки, я привезла…

— Показывай скорее!..

Под напором девчат Зоя открыла дверь, из которой сейчас же показалась огромная голова Бокса. Вывалив изо рта красный язык, он пыхтел и очень добродушно всех рассматривал. Но от неожиданности девушки не заметили добродушия. Им бросились в глаза только огромная пасть и большие острые зубы! Произошло как раз то, чего Зоя больше всего боялась: девушки шарахнулись во все стороны.

— Подождите, девушки, это Бокс!.. Он очень добрый и…

Ей не дали договорить…

Автор не хочет оправдывать Зою. Потихоньку привести в общежитие, а затем неожиданно показать вместо котенка зубастого, похожего на волка пса — все это выглядело грубой, граничившей с издевательством шуткой. Некоторые девушки были по-настоящему испуганы, другие возмущены, третьи увидели в Боксе смертельную опасность для индивидуального котоводства. Что касается Веры Музыченко, то она усмотрела в Зоином поступке великолепный повод для желанного скандала.

— Как ты посмела привести в общежитие эту гадость!.. Вон, сейчас же вон отсюда!..

— Ты, Вера, не кричи!.. Девушки, послушайте же…

— Я говорю: вон! — неистовствовала Вера. — Вон! Вон! Вон!!!

Было похоже, что это «вон» относилось к самой Зое.

— Убирайся сама, если хочешь!.. Я хотела сказать…

— Слышите? Эта торговка смеет еще повышать на меня голос!..

— Ты сама первая повысила голос!

Кто бы мог предвидеть все последствия этой, в сущности, очень невинной Зоиной реплики? Бокс, пребывавший во время ссоры в состоянии полнейшего недоумения, услышав из уст хозяйки слово «голос», понял его как команду и, выступив на авансцену, с небывалым вдохновением исполнил коронный номер своей артистической программы…

Началось нечто невообразимое. Большинство девушек с ужасным визгом разбежалось по комнатам. Вера же опрометью вылетела на улицу.

— А-а-а!.. — истерически вопила она. — По-мо-ги-те!.. Кусают!.. Бешеная собака!..

Скажем прямо: появление бешеной собаки на улицах людного поселка происшествие из ряда вон выходящее, способное навести ужас даже на людей неробкого десятка. Непонятным образом опережая Веру, страшный слух молнией пронесся по улицам, причем успел обрасти невероятными подробностями.

— Где, где бешеная собака?

— Бегает по улицам!

— Забежала в общежитие штукатуров!

— Говорят, уже кого-то укусила!

— Там же двадцать девчат и у каждой по котенку!

— Девчат искусала, котят проглотила!

— Двадцать девчат!

— Двадцать! Слышали?.. Целых двадцать!!!

— Чего двадцать?

— Двадцать бешеных собак!

— Бог ты мой!

За все время существования отряда не бывало в нем такого переполоха! Однако мужская часть населения поселка панике не поддалась. Через три минуты опустевшими улицами завладели вооруженные двухстволками к одностволками члены общества «Охотник», возглавляемые самим начальником отряда Георгием Федоровичем. Оставляя на перекрестках посты, они цепью охватили предполагаемый очаг бешенства и бесстрашно двинулись на приступ.

Никогда еще жизнь Бокса не подвергалась такой опасности! Несколько ружейных стволов, заряженных картечью, уставились в дверь комнаты № 6. Уставились, но… сейчас же поднялись вверх. Стрелять было невозможно: шею спокойно сидевшего пса крепко обнимала горько плакавшая девушка. Впрочем, слезы не помешали ей очень твердо заявить:

— Бокса не отдам! Если хотите, стреляйте в обоих!..

Тогда, раздвинув охотников, в комнату вошел Георгий Федорович и, сев на стул, спросил:

— Опять набедокурила?.. Як дило було?

При начальнике отряда оружия не было, а золотая звездочка, хотя и внушала уважение, выстрелить не могла. Зоя сейчас же успокоилась и, перестав проливать слезы, довольно толково рассказала обо всем. Повествование о последних страницах трагической биографии Бокса прозвучало правдиво и трогательно.

— Я не знала, что с ним делать, и привела сюда… Не думала, что все так получится.

— Если не знала, что делать, у другого спросила бы. Ко мне бы со своим Боксом пришла.

— Есть вам время о таких вещах думать!

— У меня для всего время есть. Я от людей не прячусь.

Приписывая себе целиком поднявшийся в поселке шум, Зоя искренне считала себя очень виноватой. Поэтому осведомилась:

— Прогоните меня, Георгий Федорович?

При этом вопросе вспомнила о Саше и всхлипнула.

— За что же тебя гнать, глупая ты дивчина?.. Вот с Боксом твоим вопрос решить нужно… Определим-ка мы его к сторожам в помощники? Старичка Афанасия Филипповича знаешь? Он добрый, ему и отдадим…

Через десять минут, к удивлению всех собравшихся у общежития, Георгий Федорович вышел оттуда, ведя за собой Бокса.

— Все до одного ствола разрядить! — сказал он охотникам. — И считать, что ничего не произошло!

Последние слова облетели поселок и сразу всех успокоили.

И получилось так, что ото всей этой истории пострадала одна Вера Музыченко. Никто не мог в толк взять, как это случилось, но к ее имени крепко прицепилось словечко «бешеная». Только начнет она ерепениться — сейчас же послышатся реплики:

— Хватит тебе беситься!

— Что с тобой, бешеной, разговаривать!

Что касается Бокса, то, определившись на должность помощника сторожа, он через три дня беспрепятственно разгуливал по всему поселку.

4.

Но мы забежали вперед. Тревога в поселке не была завершением событий выходного дня. Они закончились во втором часу ночи, когда уже все спали. Все без исключения, кроме сторожей, Саши Некачайголовы и Зои. Сторожа находились на положенных местах, а Саша с Зоей сидели обнявшись на ступеньках крыльца одного из незаселенных домов Таежной улицы и дышали воздухом, напоенным запахом смолы и масляной краски. Должно быть, о многом было переговорено раньше, потому что сейчас речь шла о вопросе деловом, пожалуй, даже прозаическом.

— Вот уж никогда не думала, Сашка, что ты такой трус!.. Чего может быть проще — войти в кабинет и сказать: «Георгий Федорович, я женюсь и прошу дать мне квартиру».

— Не так-то просто… А вдруг он спросит, почему я женюсь?..

— Какой же ты… дурачок, Сашка! Кто же не знает, зачем люди женятся? Женятся, потому что любят. Это только раньше, в романах про старое время, по другим причинам женились.

— И все-таки как-то неловко. Люди дело делают, а человек ни с того ни с сего женится.

По точным Зоиным подсчетам, из-за Сашкиной робости в делах любви пропал уже целый месяц счастья. С подобной расточительностью следовало покончить.

— Целоваться умеешь, а квартиру для этого я должна просить? Девушке это делать стыдно, вроде она сама напрашивается, а парню очень легко… Ты крановщик, механизатор, уже четыре года в отряде…

— Другие дольше работают да не женятся…

— И дураки!.. Можешь и ты оставаться холостяком!

И с этими словами Зоя отодвинулась.

— Ты куда, Зоенька-Заинька?.. Я же не отказываюсь совсем, я пойду…

— Подожди, не лезь целоваться! Дай сначала честное слово, что пойдешь!

— Честное слово, пойду!

— Вот за это я тебя сама поцелую!..

И Саша Некачайголова честно сдержал слово. Правда, зашел в кабинет Георгия Федоровича после всех других посетителей…

— А, капитан!.. Чего хорошего скажешь?

— Я насчет квартиры, Георгий Федорович… По уважительной причине…

— Какая?.. По квартирному вопросу я только одну уважительную причину признаю — свадьбу.

— Она самая, Георгий Федорович…

— Свою берёшь или вчера какая-нибудь гостья опутала?.. Я в таких делах спешки не люблю…

— Три месяца назад познакомились. Еще когда я в Буране с краном стоял…

— Вот оно что!.. Уж не та ли курносая, что вчера набедокурила?.. Губа у тебя, я вижу, не дура… Ну, что ж, в добрый час!

От смущения Саша к дверям попятился. Его остановил сам начальник.

— Куда же ты? Я тебе только доброго часа пожелал, а о квартире мы еще не толковали… Давай поглядим, что сделать можно…

Заглянул Георгий Федорович в какие-то таинственные списки (трудных квартирных дел он никому не доверял), что-то записал, на Пальцах какой-то подсчет сделал.

— Квартира вам через две недели будет. Записывай свой адрес: Лосиная улица, дом четвертый, квартира первая…

Только вышел Саша из конторы, Зоя тут как тут. Сначала опечалилась: Лосиная улица в самую тайгу уходила, через то самое место, где первоприезжие сохатого застали. И сейчас еще там по сути дела никакой улицы не было… Побежала проверить и ахнула: есть уже улица, а на доме № 4 плотники стропила поставили. Внутри дома пол настлан, рамы и двери стоят готовые. Не иначе, что через неделю ей самой этот дом штукатурить придется… Вернулась с Лосиной улицы веселая: дольше своего счастья ждала, две недели невелик срок!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Верная примета множества свадеб. Веселое привидение. Полезные сведения об обращении со взрывчатыми веществами

1.

При первой возможности Иван Ильич воспользовался советом секретаря обкома Андрея Андреевича Ельникова, рекомендовавшего ему познакомиться со знаменитыми садоводами мостоотряда. Энергично побуждал его к этому и родительский долг. Что касается расстояния, то уже первые дни работы излечили Ивана Ильича от излишнего страха перед километрами. Как-никак, а мостоотряд, расположенный в трехстах пятидесяти километрах от строящегося комбината, был его ближайшим соседом Невзрачный на вид, не раз побывавший во всяких переделках на таежных дорогах, но отнюдь не утративший своей бойкости «козлик»-газик покрыл это расстояние за какие-нибудь пять с половиной часов.

Выехав с комбината в шесть часов утра, в полдень Иван Ильич вел задушевный, как и подобает между двумя специалистами-садоводами, разговор с начальником кадров мостостроителей Много хороших способов скорейшей прививки черенков и надлежащего за ними ухода узнал от своего товарища по специальности Иван Ильич.

— Может быть, по поселку пройдем? — предложил радушный хозяин.

О желании похвастаться, а тем более об очковтирательстве не могло, конечно, быть и речи, но какой хозяин утаит самое лучшее? Неудивительно, что обход поселка начался с общежития девушек-штукатуров.

В разгар рабочего дня оно было безлюдно. Только на верхней площадке крыльца дома посетителей встретил большой сторожевой пес. Начальник отдела кадров, заметив легкое удивление гостя, счел нужным объяснить эту странность.

— Девушка одна его в отряд привела, он у нас и прижился: ночью склад стережет, днем — имущество хозяйки… Ну-ка, Бокс, пропусти!

Успевший за несколько дней узнать наперечет все поселковое начальство, Бокс освободил дорогу и даже помахал хвостом, что, по его убеждению, в обращении с начальством было нелишним.

В коридоре общежития Иван Ильич обстоятельно познакомился с красно-сине-желто-коричневым дневником соревнования за лучшее помещение, затем прошел по комнатам. Их чистота и порядок сделали бы честь любому студенческому общежитию. На взгляд Ивана Ильича, репродукции «Огонька» и лица артистов оживляли стены куда больше, нежели комендантские афоризмы Но его поразило обилие котят. Он насчитал их одиннадцать.

— Не многовато? — усомнился Иван Ильич.

— Скоро меньше будет, многие по семейным домам разойдутся, — спокойно объяснил хозяин. — Много котят — к свадьбам. Если девушка котенка завела, верная примета, что скоро замуж выйдет.

Пораженный житейской мудростью и наблюдательностью своего коллеги, Иван Ильич только крякнул. Такие приметы стоило запомнить.

В комнате № 6 произошла задержка Здесь Иван Ильич не без удовольствия выслушал историю китайской дорожки и узнал, как повелся в общежитии обычай чистить и покрывать лаком ножки мебели. Зоина фамилия упомянута не была, но начальник кадров счел нужным пояснить:

— Это той же девушки затея, которая Бокса в отряд привела. Пятнадцать лет на кадрах в отряде сижу, а такой боевой девчонки не видывал!

Пройдя ряд других помещений, садоводы подошли к большой палатке, служившей общежитием ребятам-холостякам.

— Это, прямо скажу, худшее, что у нас есть! — предупредил хозяин.

Войдя в палатку, Иван Ильич только вздохнул. Уюта в ней не было, да и в отношении чистоты можно было желать лучшего (автор должен с печалью констатировать, что именно здесь жил Александр Некачайголова), но на строительстве комбината такое общежитие числилось бы одним из лучших.

— Мы еще сейчас этих ребят немного подтянули, — откровенно сознался начальник кадров. — Раньше куда хуже было. Мы на этих ребят девчат из прачечной и из парикмахерской напустили, чтобы они над палаткой санитарное шефство взяли. Пришли, понимаете ли, эти шефы, провели проверку и тут же сами простыни и наволочки с коек стащили. Одно полотенце не чище портянки оказалось, так они его в редакцию «Крокодила» отнесли, а та под стеклом рядом с газетой повесила с надписью: «Этим полотенцем вытирался Олег Дергачев»… Здорово помогло: вот койка этого Олега Дергачева.

Койка была заправлена лучше других, над ней висело почти совсем чистое полотенце. Опыт санитарно-сатирического шефства, видимо, себя оправдал.

После обхода продолжили кабинетную беседу. Здесь выяснилось, что начальник кадров большие надежды возлагал на открывающуюся школу рабочей молодежи: «хочу учиться» — было наиболее частым поводом для ухода из отряда.

— А со школой у нас большие затруднения возникли, — рассказывал начальник кадров. — Помещение для нее на зиму нужно и жилплощадь для учителей, и, опять-таки, с кадрами получилась заминка. Едва преподавательницу физики и математики разыскали… Случайно в Буране одну заезжую поймали. Молодая, а такая упрямая оказалась!.. Я с комсомольцами ездил ее уламывать. Насилу уломали!

Выслушав это, Иван Ильич сначала вида не подал, что упрямая математичка доводится ему родней. Втайне подивился искусству и таланту уговаривавших: «уломать» Лиду мог не всякий.

— Теперь как она? — бесстрастно осведомился Иван Ильич.

— Теперь ее дело конченное, прочно у нас осела. Уж и замуж вышла за инженера, который на трассе взрывными работами руководит, и за работу очень горячо взялась, а в работе упрямство положительным качеством становится.

— Это моя дочь, — задним числом сознался Иван Ильич.

Начальник кадров слегка смутился, но вывернулся, не сморгнув глазом:

— Вот и хорошо. По соседству работать будете. По Сибири большей близости желать не приходится. Только по-товарищески предупреждаю: когда при комбинате школу открывать будете, заблаговременно о педагогическом составе заботьтесь. Особенно с математиками плохо… Учтите это!..

Подивившись дипломатической ловкости и вежливости, с какой товарищ по специальности отобрал у него родную дочь, Иван Ильич перевел разговор на другую, интересовавшую его тему.

— Вы говорили, что, судя по котятам, свадеб много будет. Как вы свадьбы справляете?

— Это дело, скажу не хвастаясь, у нас хорошо разработано. Вот сейчас, к примеру, через двенадцать дней на воскресенье свадьба намечается. К этому дню в точности квартира будет и плотники мебель изготовят. Чертежи этой мебели сам начальник отряда Георгий Федорович разработал, так что она у нас типовая: стол обеденный, стол кухонный, шкаф, пять стульев, тумбочка, полки. Все простое, однако же для глаз приятное. Дерево у нас не покупное и руки свои. Так что мебель очень дешево обходится. Свадебный вечер для торжественности музыкой открывается. Для этой цели наши клубники две части симфонии Бетховена приспособили. Потом без всякой волокиты приветствия идут. Недлинные и веселые. Потом подарки. На будущей свадьбе молодые от профкома радиоприемник получат. Свой подарок Георгий Федорович всегда от всех до последней минуты в секрете держит, у нас для таких случаев ассортимент имеется… Вам, конечно, по секрету рассказать можно, что молодые, о которых речь идет, получат четыре метра ковровой дорожки, привезенной из Китая, точно такой же, как вы в общежитии видели. Подарок дорогой и сразу в квартире уют делает… После подарков следуют вспышки электричества и магния. Члены фотокружка молодых фотографируют. Момент очень веселый и опять-таки торжественный. Пока концерт идет, карточки печатаются, и по окончании концерта молодые получают альбом, в котором их торжественная дата художником обозначена и их свадебные фотографии наклеены.

— Какая же программа концерта?

— Программой мне поручено заведовать, потому что наш завклубом очень на классику налегает и с ним воевать приходится. Я полагаю, что свадебный концерт лирикой, как каши маслом, не испортишь… И, очень может быть, от этой лирики вслед за первой другая свадьба бывает. Считаю, что за этот сезон свадеб семь-восемь обязательно отпразднуем. Уже некоторые парочки обозначились… Праздновать свадьбы летом в хорошую погоду мы предпочитаем на свежем воздухе, ну а если дождь предвидится, палатку оборудуем.

В мостоотряде предусматривали все, даже погоду свадебного дня!

— Кто же в то воскресенье женится?

— Наш знатный крановщик и капитан футбольной команды Некачайголова Александр Васильевич, двадцати четырех лет отроду, кандидат в члены партии с июня месяца. Женится же он на той самой отчаюге, которая соревнование за быт на высшую ступень подняла и с Боксом историю устроила. Звать ее Вертишейка Зоя Александровна. Незамужняя, девятнадцати лет, комсомолка и штукатур третьего разряда…

Чуть не остолбенел от удивления Иван Ильич!

2.

Зоя штукатурила верхнюю часть стены над окнами. С такой позиции видеть того, кто стоит на улице, невозможно.

— Вертишейка!.. Зоя Александровна!..

Так Зою никто не называл. И уже совсем странно было, что ее окликал незнакомый мужской голос. Зоя откликнулась, но с подмостков не слезла, пока не уложила с соколка раствор. Разровняла слой полутерком и уж только тогда спрыгнула вниз.

— А ну, покажись, тавровская косточка!

При одном упоминании о Таврове сердце забилось, когда же увидела, кто зовет, вовсе обеспокоилась. Стояло перед ней то самое привидение, которое в буранском киоске у нее сухую пастилу покупало. Привидения бывают, как известно, или страшные, или очень скучные, но это, в исключение из всех правил, весело улыбалось. Так весело, что никакого страха не возникло. Привидение явно рассчитывало, что его примут за уполномоченного по оргнабору из Чернобыльского района. Зоя так и сделала.

— Товарищ уполномоченный!.. Товарищ Касаткин!..

— Вспомнила?.. Ну-ка рассказывай, как в Сибири заблудилась и вместо комбината в мостоотряд угодила?

Конечно, мостоотряд не комбинат, но сказать, что Зоя совсем заблудилась, никто не имеет права! Если человек честно живет и хорошо работает, он не заблудился. И вообще заблудиться в Сибири не так-то легко.

У Зои весь комбинезон испачкан раствором. Раствор засох капельками на щеках, на курносом носу, даже на ресницах. Лучшего доказательства ее правоты не придумать.

— Я замуж выхожу, товарищ Касаткин.

— Хорошее дело!

Крепко-накрепко прирос тавровский черенок к сибирскому подвою. Не оторвешь его теперь, не отломишь.

— Ты, помнится, насчет «тилили» чего-то разводила?

Зоя краснеет. Смешное словечко «тилили» напоминает ей об оранжевом банте, об Эдуарде Алмазове, о наивных и глупых, развеявшихся, как дым, мечтах… Неужто Тамарка на пункте оргнабора была и ее письмо показала? На всякий случай Зоя оправдывается.

— Никакими «тилили» я не занимаюсь, товарищ уполномоченный! Имею квалификацию третьего разряда и четвертого добьюсь! И в школу записалась, учиться буду…

— Одобряю. Рад за тебя.

Так приветливо улыбается Иван Ильич, что Зоя решается сама задать вопрос.

— А вы, товарищ Касаткин, как сюда попали?

Иван Ильич почесывает подбородок. От такого вопроса не только подбородок, но и затылок, и поясницу, пожалуй, зачешешь. Ответил правдиво и просто.

— Работать сюда приехал.

— Значит и вы… непоседа, товарищ Касаткин?

— Выходит, так.

— Где же вы устроились? У нас будете работать?

— По соседству, на самом комбинате. Куда ты ехала…

Зоя обрадовалась.

— Когда наших чернобыльских увидите, привет от меня передайте: Васе Землепроходцу и всем остальным ребятам и девчатам… Фамилию мою они, может быть, забыли, так вы им напомните: Зоя миллионерша, которая в Буране от них отстала…

3.

Вечером, оставшись с глазу на глаз со своим зятем, Антоном Владимировичем, Иван Ильич осторожно завел разговор о своей дочери. При этом особенно озабочивали его не работа, не семейное положение, не другие внешние обстоятельства ее судьбы, а некоторые присущие ей черты характера.

— Вот вы, Антон Владимирович, говорите, что живете хорошо, но ведь семейная жизнь во многом от склада характера зависит? Я свою дочь знаю. Плохого о ней сказать ничего не могу, но есть в ней этакая чрезмерная решительность, подобная взрывчатости… И всегда меня эта черта ее характера пугала. То есть не то чтобы очень пугала, но все-таки беспокоила…

Разговаривая, оба пили чай. Прежде чем ответить, Антон Владимирович положил в стакан два куска сахару и начал его размешивать. Ответил не раньше чем когда сахар окончательно растворился.

— Такая черта у Лиды действительно есть, и вы довольно метко определили ее, назвав взрывчатостью… Но что такое взрывчатость, Иван Ильич? Не что иное, как способность к быстрому воспламенению, но способность эта всецело зависит от окружающей среды. Кроме того, взрывом можно управлять, придавая ему направление.

Такое суждение Антона Владимировича Ивану Ильичу слышать было приятно. Сам он не всегда умел давать направление вспышкам Лидиного характера. Очевидно, дело боялось мастера.

Антон Владимирович продолжал:

— К сожалению, очень распространено ходячее мнение, что всякий взрыв является действием стихийным и обязательно влечет за собой катастрофу. Мнение ошибочное и вредное. Управляемый и направляемый взрыв может выполнить большую созидательную работу.

Закончив с популярным объяснением природы взрыва, Антон Владимирович улыбнулся и весело сказал:

— В сущности, мы с вашей дочерью прекрасно сошлись характерами! Сам я способности взрываться лишен. Всякая вспышка может повлечь за собой ошибку или неточность, а в моей работе ошибку красными чернилами не исправишь, после неправильно произведенного взрыва «исправленному верить» не напишешь… Немудрено, что в своих расчетах я засыхать стал. Знакомство с Лидией Ивановной меня взбудоражило и к жизни вернуло.

— В чем это выразилось?

— В интересе к жизни. Вот хотя бы ближайший пример: через четыре дня по приезде в отряд она затеяла отделение Общества по распространению политических и научных знаний организовать. И, конечно, организовала. В результате ее настойчивости в четверг мне предстоит читать лекцию: «Реактивное движение и его применение в авиации и астронавтике». Мы с ней целый цикл лекций наметили.

Разговор начинал приобретать практическое, даже служебное значение. Иван Ильич вытащил записную книжку и спросил:

— Антон Владимирович, не могли бы вы, конечно, при наличии транспорта, прочитать две-три лекции у нас на комбинате?..

Возвращаясь домой, Иван Ильич был погружен в глубокие размышления. Тот факт, что мостоотряд отнял у комбината хорошего штукатура и преподавательницу математики, разумеется, не мог испортить добрососедских отношений, но Иван Ильич начал понимать, что борьбу за кадры следовало вести широко и активно.

Размышления его не остались бесплодными. Через несколько дней с комбината в Чернобылье Тавровской области двинулись малой скоростью тяжелые ящики… Это ехала адресованная школе-десятилетке коллекция полезных ископаемых Сибири. Щедрый дар Ивана Ильича юным землякам-чернобыльцам не был вполне бескорыстен.

Когда через год на комбинат приехало восемнадцать непосед из числа выпускников десятилетки, Иван Ильич встретил это как ответный дар Чернобылья…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

О том, как подшутила над Зоей Сибирь

1.

Исподволь, украдкой подбирается зима. Дед Мороз за лето разленился. Самому лень выходить, так он начал своих внучат на улицу выгонять. Внучата-заморозки бегают по улицам и добрых людей за уши пощипывают.

Посветлело в лиственной тайге. В эту любимую охотниками пору и выдала она одну из своих тайн.

Взял один любитель фотоаппарат с телеобъективом (таких охотников в Сибири вряд ли меньше, чем охотников с ружьями) и отправился в поход на разжиревшего Михайла. Хитрый Михайло от фотоаппарата сбежал, но охотник, блуждая по его владениям, нашел сначала полосатый чехол с чемодана, потом, обследуя место находки, и сам чемодан.

Загудели провода, пошли розыски. То Зоя чемодан искала, то чемодан Зою искать стал. И нашел. Вызвали Зою в Буран, как было сказано в повестке, «на предмет получения похищенного имущества».

Признаться, Зоя долго колебалась: ехать ли? Добрая половина содержимого чемодана состояла из того, что Иван Ильич назвал бы «тилили» и что, на теперешний взгляд Зои, никакой ценности не представляло. Но наравне с явным «тилили» в чемодане лежало и кое-что полезное, вроде почти новых туфель и кружки.

Дух Бережливости и дух Кокетства на этот раз не спорили, а с редким единодушием настаивали на поездке.

— Зачем же зря добру пропадать? — ворчал первый.

— Правильно! — поддакивал второй. — Туфлишки, хоть и чиненые, а на ноге очень красиво сидят.

Спорить с двумя советниками было трудно, Зоя поехала и, как выяснилось, ошибки не сделала. Даже знаменитый оранжевый бант, сохраненный Михайлом и дермантином, оказался пригодным для дела: из него могла получиться нарядная блузка-безрукавка.

Разборкой чемодана Зоя занялась в отсутствие мужа. Репсовые штаны и уцелевшие сувениры выбросила, с флаконов одеколона стерла надписи «вторник» и «понедельник», кружке определила место над умывальником.

Все привела в порядок, когда к ней забежала гостья, бывшая соседка по общежитию. Боксу и Василию Теркину (у Теркина почетная жилплощадь на радиоприемнике) тряпочные дела, конечно, без надобности, но подружка сейчас же заметила, что лежат на постели новые бюстгальтеры.

— Ох, какая прелесть! Из Бурана привезла?

— Из Бурана.

— Отчего же они такие маленькие?

— Вовсе не маленькие. По мерке.

— Не может быть, они на тебя не полезут!

— Спорим!.. Если не полезут, я их тебе подарю.

Снять кофточку недолго. Стала Зоя бюстгальтер надевать, а он и в самом деле не лезет, в плечи и грудь врезается. В общем, на кошку одежка. Всё-таки натянула кое-как, а он трещит и сзади сходиться не хочет.

— Проспорила, проспорила!..

— Подожди, можно надставку сделать: он немного не сходится.

Глянула подружка и расхохоталась.

— На двадцать сантиметров!..

— Не верю. Врешь!

Подружка сантиметром пробел смерила: получилось восемнадцать.

Зоя сердится, а подруга смеется и над ней подшучивает, что она за изяществом погналась и себе удавки купила.

Отделалась Зоя от нее только тем, что ей бюстгальтеры подарила. Подружке они оказались впору, и она от радости к себе побежала.

Стоит Зоя у зеркала и смотрится: не то, чтобы она растолстела, а в плечах раздалась.

Теркин глядит на хозяйку и, что-то понимая, улыбается. А Бокс ровно ничего не понимает, знай одно, по дорожке хвостом колотит, пыль выбивает.

— Бокс, спокойно, а то выгоню!

Бокс прекрасно знает, что из этого дома его никто не выгонит, но из уважения к хозяйке вытягивается, кладет на лапы голову и закрывает глаза.

А Зоя сердится! В сердцах стульями двигает, посудой гремит. А сердиться смешно. Не кто-нибудь, а матушка Сибирь над ней подшутила. Кому на такую большую пожалуешься?

1959

Примечания

1

Читатель, наверно, простит длинный перечень профессий, узнав, что он не плод игривой выдумки автора, а выборка (сделано сокращение за счет повторений и введен алфавитный порядок) из объявлений, висевших в разных местах 27 августа 1958 года в одном из сибирских городов.

Content

Алексей Шубин
Непоседы

ГЛАВА ПЕРВАЯ Знакомит читателя с некоторыми чертами характера Ивана Ильича и содержит краткий трактат о ловле геологов

ГЛАВА ВТОРАЯ Почему ахали девчата. Маленькие законы и крупная ссора. Тяжелый случай с барабинскими карасями

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Вынужденная остановка на станции Буран. Зоя становится участницей войны с Пургой и Завирухой и поднимает торговлю пирожками на небывалую высоту

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Встреча с геологами. Международный конфликт. Победа над стаканными ворами

ГЛАВА ПЯТАЯ Читатель знакомится с буранским поэтом Арсением Дыходымовым и присутствует при многих происшествиях. Пострадавшая есть, виновных не находится

ГЛАВА ШЕСТАЯ Куда может завести гордость. Трудности по Фаренгейту. Перед мостом. На мосту. Другой берег

ГЛАВА СЕДЬМАЯ 4:1 в пользу голубых маек. Зоя принимает сторону штукатуров. Красивая дорожка

ГЛАВА ВОСЬМАЯ Торговая неприятность. Самые непоседливые непоседы. Николай Иванович беседует как коммунист. Новоселье Василия Теркина

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Иван Ильич ведет семейный разговор. В Красносибирске хороший день

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Иван Ильич коллекционирует. Потрясающее письмо из Бурана. Бокс остается в одиночестве. Дело кончается «Крокодилом»!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Тайна неподвижного крана. Одним сибиряком больше. Прогулка по Таежной улице

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Победа над страшными бородачами. Снова набедокурила! Чего можно достигнуть при помощи поцелуя

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ Верная примета множества свадеб. Веселое привидение. Полезные сведения об обращении со взрывчатыми веществами

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ О том, как подшутила над Зоей Сибирь

Примечания