Алексей Шубин

Жили по соседству

Повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Автомобильный человек и его родные

1.

Погожим весенним днем по шоссейной дороге из Москвы на юг неслась новая темно-зеленая машина «Москвич».

Сам по себе факт непримечательный. Зеленые, серые, синие и прочих цветов машины в великом множестве снуют по большим и малым дорогам Советского Союза, но этот «Москвич» по многим причинам достоин внимания читателя.

Тот, кому доводилось много ездить на машинах, не мог не заметить, что все они ходят неодинаково. Одна, старательно объезжая малейшие рытвины, делает хитрые зигзаги, другая идет более прямолинейно, пренебрегая солидными колдобинами, а третья носится себе чертометом, не считаясь ни с ухабами, ни с дорожными знаками, и будет так носиться до тех пор, пока автоинспекция не возьмет за шиворот лихача-шофера. Короче говоря, у каждого водителя свой почерк.

У водителя темно-зеленого «Москвича», если так можно выразиться, был почерк каллиграфический. Самый привередливый работник автоинспекции не нашел бы, к чему придраться, и в то же время любой седок сразу определил бы, что машину ведет новичок, сдающий экзамен автодорожного чистописания.

Так оно и было на самом деле. И водитель был молод, и документ на право вождения не успел помяться в его кармане. В минуты появления дорожных знаков живое и веселое лицо молодого автомобилиста становилось крайне сосредоточенным и серьезным, зато, когда впереди виднелся участок прямого и гладкого пути и представлялась законная возможность «газануть», молодой водитель газовал с наслаждением. И вообще он, по-видимому, был очень счастлив, потому что пел. Пел для самого себя, ибо, кроме него, в машине никого не было. Пел непрерывно, от Москвы почти до самого города Ефремова.

Звали этого счастливого путешественника Леонидом Карасевым, а темно-зеленый «Москвич» был его только что приобретенной собственностью. Ведя его, Леонид Карасев переживал то, что должен был переживать герой волшебной сказки, первый раз взлетевший на ковре-самолете.

— Мы люди… большого полета… — запел он очередную песню, но сразу смолк: на бровке дороги, несмело подняв руку, стояла пожилая колхозница.

Мягко сработал новый тормоз, и машина остановилась.

— Садись, бабушка, подвезу!

Старушка была приятно удивлена. Печально, но факт: легковые машины редко останавливаются перед бабушками.

Дальше случилось нечто совершенно малоправдоподобное. Как всем известно, лучшее в легковых машинах место (справа от шофера) по неписаным правилам всегда бронируется за женами начальников. Старушка попала на такое место и испугалась.

— Да как же я с тобой, милок, расплачусь?

В ее руках оказалась новенькая пятирублевка. Скомкав бумажку, она конфузливо сунула ее в карман водителя. Леонид Карасев вытащил хрустящий комочек и вернул старушке.

— Мне, бабушка, твои деньги не нужны.

— Задаром везешь? — ахнула старушка.

— Задаром. Ты, бабушка, куда едешь?

— В самый город Ефремов, у меня там дочка в роддоме. Зять телеграмму дал, вот я и поторапливаюсь… Машина-то у тебя чья?

— Моя.

— Понятно, твоя, коль ею управляешь. Я про то спрашиваю: какой организации?

— Никакой, моя собственная.

— Сам купил?

— Сам, бабушка, за свои деньги.

Старушка внимательно посмотрела сначала на большие и сильные руки, крепко державшие руль машины, потом на молодое и веселое лицо Карасева. Должно быть, и то и другое ей понравилось, потому что, помолчав, она с хитрецой повернула разговор в другую сторону.

— Видать, зарабатываешь, если автомобильным человеком стал.

— Я, бабушка, на заводе «Сельмаш» работаю, заработок у меня достаточный.

— Вон что…

Снова поглядела старушка на соседа, и он ей понравился еще больше. Молодой, здоровый, видный, приветливый и, по всему, непьющий. Вот бы Дашке жениха такого!

Мысль о любимице-внучке так ее обеспокоила, что она повела разговор почти напрямик.

— Женатый или холостой?

— Холостой. Мне, бабуся, всего двадцать три года.

— Вовсе молодой. При твоих обстоятельствах вполне можно о невесте подумать… Девушку на примете имеешь?

Бабкин вопрос заставил Леонида Карасева слегка покраснеть Дорога впереди была прямая и гладкая, но лицо у него стало такое, будто он вел машину по краю пропасти. Ответил серьезно и честно:

— Имею, бабушка. Очень хорошая девушка.

Старушка вздохнула, но, подумав, сказала:

— Ежели есть по сердцу, то ладно. Только не прошибись. Нынче они разные бывают, невесты-то.

За разговором незаметно подъехали к Ефремову. Когда началась первая городская улица, старушка хотела сойти, но Леонид Карасев, наведя справки и сделав крюк по незнакомому городу, с почетом доставил ее к подъезду роддома.

Вылезая из кабины, довольная пассажирка предложила:

— Может, возьмешь все-таки?

В руке у нее зашуршала злосчастная пятерка.

Карасев даже рассердился:

— Ну тебя, бабушка!

— Как знаешь… Благодарствую за доставку.

Старушка уже с крыльца оглянулась на отъезжавшую машину и в глубоком раздумье покачала головой. «Не мне бы, старой, а Дашутке в машине рядом с таким парнем сидеть».

Легко было Леониду Карасеву отказаться от бабкиной пятерки, но, говоря по правде, и рубль не был бы для него лишним! Выехав на проезжую улицу города, он остановил машину у киоска с газированными водами, тщательно обшарил карманы и нашел в них одиннадцать копеек.

— Два стакана газировки без сиропа! — заказал он, щедро выбрасывая на мокрый прилавок весь наличный капитал.

Пообедав таким образом, он для большей сытости прибег к средству, известному со дня изобретения первого пояса, — затянул потуже живот. Средство это, по-видимому, себя оправдало, потому что, выбравшись на широкое шоссе и пустив машину на полный газ, он снова запел. На этот раз о том, как зацветает в поле лен и как по полю ходит девчонка с такими косами, что в них можно влюбиться.

Кроме степного ветра, Леонида Карасева никто слышать не мог, но автор повести готов поклясться, что Карасев пел именно эту песню.

2.

Быстро ездят по хорошим дорогам новые автомашины, но есть скорости во много раз большие, и ничто не может помешать автору и читателю оказаться в рабочем поселке под областным городом Тавровом на несколько часов раньше темно-зеленого «Москвича». За это время мы успеем кое с кем познакомиться. Прежде всего с Наташей Карасевой, младшей сестрой нашего героя.

В то самое время, когда он обедал газированной водой, Наташа сидела на крыльце небольшого домика Карасевых и с ожесточением зубрила химию. Не учила, а именно зубрила, по сто раз твердя одно и то же.

— Газ метан це аш четыре… Имеет большое применение как топливо и сырье для ряда отраслей химической промышленности… Метан… це аш… имеет значение, как применение… Нет не так!.. Имеет сырье, как применение… Опять не так! Удивительно противный газ!

Чего только не делала Наташа, чтобы усвоить качества коварного метана! Она морщила лоб, сжимала указательными пальцами виски, щипала себя за подбородок все напрасно! Наконец она решила, что химию лучше всего усваивать босиком. Чулки и чувяки полетели в сторону, но и это не помогло. Даже стало хуже: вместо метана в белокурую Наташину голову полезла несусветная чушь:

— Метан, металл, метка, метание…

Рядом с Наташей, блаженствуя под солнечными лучами, сидел толстый рыжий кот. Наташа постучала карандашом по его лбу. Он прижал уши, недовольно задергал кончиком хвоста, нехотя приоткрыл светлые глаза с узкими черточками зрачков и лениво потянулся.

— Слушай, Хап, только очень внимательно слушай, — обратилась к нему Наташа. — Формула метана — це аш четыре. Это означает, что молекула метана состоит из одного атома углерода и четырех атомов водорода… Ты, Хап, пожалуйста, не щурься, а слушай внимательно! Газ метан находит применение в химической промышленности и используется как топливо. Понял, Хап?

Хап, может быть, кое-что и понимал, но предпочел скрыть свои познания. Он зевнул, и глаза его слиплись.

— Лентяй и тупица! — сердито сказала Наташа, и в ее голову снова полезла ерунда: — Метан, метла, отметка, сметана…

Услышав последнее слово, Хап снова приоткрыл глаза, и стало ясно, что его интересовали преимущественно сложные химические соединения, особенно жиры и белки животного происхождения.

— Обжора! — пристыдила его Наташа и, решительно отложив в сторону учебники и тетради с записями, отправилась на кухню, где готовила обед хозяйка дома Анна Степановна.

— Мама! — решительно заявила Наташа. — Послезавтра я провалюсь на экзамене по химии.

— Не болтай чепухи, — спокойно ответила Анна Степановна, не прерывая работы над гестом.

— Говорю совершенно серьезно, — повторила Наташа. — Я провалюсь по химии и притом с ужасным треском и громом!

В доказательство того, что ужасный громовой провал — дело твердо решенное, Наташа стукнула кулаком по филенке двери.

Анна Степановна слегка обеспокоилась.

— Меньше четверок не получала и вдруг провалишься? — недоверчиво спросила она.

— Обязательно! И виноват в этом будет мой братец Леонид Федорович со своей машиной! Не мог подождать с покупкой до конца экзаменов!

— Не нарочно же он так сделал. Подошла очередь получать машину, вот взял отпуск и поехал.

Но успокоить человека, который собрался провалиться на экзамене по химии, не так-то легко.

— А эта нелепая телеграмма, которую он прислал из Москвы!

Злосчастная телеграмма, посланная Леонидом при выезде из Москвы, гласила: «Купил еду собственным ходом ждите вечером».

Бесспорно, самый короткий телеграфный текст можно рассматривать как литературное произведение, а таковое, как известно, подлежит критике. Но можно поручиться, что ни один многотомный роман не был раскритикован так, как сумела раскритиковать телеграмму брата Наташа Карасева.

— Во-первых, ему стало жаль рубля, и он не поставил ни одного знака препинания, — кипятилась она. — Это не экономия, а неуважение к адресатам! Во-вторых, что, собственно, он купил?.. Можно только догадываться, что речь идет о машине, но о какой? Я говорила ему, чтобы он брал машину цвета кофе или, в крайнем случае, бежевую, и вот, пожалуйста, ни полсловечка о цвете!.. А выражение «еду собственным ходом»? Даже неграмотно: «ехать ходом» — нельзя! И, наконец, что значит «ждите вечером»? Вечер — понятие растяжимое: шесть часов вечер и десять часов — тоже вечер… Кстати, мама, он отправил телеграмму в пять утра, наверное, перед выездом. Если он едет со скоростью сорок километров, то скоро должен приехать. Я побегу к проходной, встречу Зину и скажу, чтобы она обязательно приходила к нам. Верно, хорошо получится?

— А химия? — улыбаясь, спросила Анна Степановна.

— Химию за меня пусть сдает Хап! Он знает, что молекула сметаны, то есть не сметаны, а метана, состоит из атома углерода и четырех атомов водорода или наоборот. Хап решительно все знает, только не сознается Неужели сегодня вечером у нас будет своя машина?!

— Вот легкомысленная девчонка! — скажет иной читатель.

Что ж, пожалуй и так! Но что поделаешь? Стопроцентно изжить легкомыслие или, как говорят журналисты, «вырвать его с корнем» пока еще не удалось. И хотя автор признает, что легкомыслие принадлежит к числу отрицательных человеческих качеств, выдергивать его нужно умеючи, чтобы не выдернуть заодно здоровых ростков непосредственности, молодого задора и веселья.

3

До 1930 года на том месте, где расположился рабочий поселок, стояла деревушка Церковная, такая малолюдная и тихая, что зимними ночами на ее улицы забредали степные волки. Жители Церковной по малоземелью хлебопашеством не занимались, а, пользуясь близостью города, промышлял сбытом овощей и молока. От великой бедности велся в Церковной женский кустарный промысел — шитье тряпичных кукол. Из старых, собранных в городе тряпок сошьют подобие маленького человечка, размалюют ему лицо и обрядят в лоскуток пестрого ситца. Продавали этих кукол в базарные дни приезжавшим в город крестьянам по гривеннику, а то и по двугривенному. Иная семья тем и жила.

Но близилось иное время. В годы первой пятилетки началось в городе Таврове новое промышленное строительство, да такое, что земли не хватало, и потянулся город через реку Тавру в степь, в сторону Церковной. Стремительна и тверда была его каменная поступь! Далеко в степь выбежали серые полотнища мостовых будущих улиц, длинными шеренгами зашагали столбы электропередач и уличных фонарей. Потом появились красные корпуса новостроек, вокруг них зазвенели молодые парки, а еще дальше, в самой степи, выросли исполинские цехи красавца завода сельскохозяйственного машиностроения.

Старожилы вспоминают:

— Легли спать в деревне, проснулись в городе.

Но это они приукрашивают: строительство завода и нового района было делом тяжелым и трудным.

Молодым колхозам страны нужны были сотни тысяч мощных машин, и партия не жалела ни забот, ни сил, чтобы их создать.

По ее зову в числе нескольких ленинградцев приехал на новый завод для монтажа оборудования молодой путиловец, штамповщик Федор Иванович Карасев.

Разместились приезжие во временных бараках, по частным квартирам: думали не об удобствах, а как скорее и лучше выполнить партийное поручение.

И получилось, что, сами о том не ведая, привезли они с собой в Церковную нечто никогда здесь не виданное и небывалое. Как-то, возвращаясь поздним вечером с работы, Федор Иванович услышал отрывок разговора двух хозяек.

— Даже не поймешь, что за люди. Идет на работу — бреется, спецовка на нем чтобы всегда была чистая, с работы придет — вымоется, оденется в костюм и за книжку берется, а то в кино идет.

— Мой-то что учудил! С клопами и тараканами войну затеял! Порошка какого-то добыл и давай сыпать. Кровать на двор вынес и кипятком ошпарил. Умора!.. И уж больно вежливый: всегда «вы» да «вы». Намедни мой мужик сбасурманничал, а он за меня обиделся: «Не имеет, — говорит, — права при женщине скверные слова говорить».

Услышав такой разговор, Федор Иванович усмехнулся, но вечером за шахматной партией до ссоры поспорил с одним из товарищей-ленинградцев.

— Скорее бы с монтажом развязаться да к Исаакию! — вздохнул тот.

— Неплохо бы! — вырвалось у Федора Ивановича, но, подумав, он сказал: — Оборудование мы смонтируем, а на кого оставим?

— Это уж не наша забота. О кадрах пусть другие думают.

— Для такого завода высокая производственная культура нужна.

— Тебе-то что? На Путиловском культуры хватит.

— А здесь что будет?

— Нас это не касается. Наше дело — временная командировка. Сказать по правде, надоела мне эта Церковная хуже горькой редьки!

— И завод?

— Плевать я хотел на Церковную!

— И на завод плевать?

— Если он в Церковной, то и…

— То и на него? Так!

Оставив партию шахмат недоигранной, Федор Иванович поднялся и молча вышел, хлопнув за собой дверью.

С этого дня у него появился интерес к Церковной и к окружавшей его жизни.

Бескультурья вокруг и впрямь хватало. Водилось оно и в избах старожилов, и в бараках строительных рабочих, и даже в новом, только что выстроенном клубе.

Раньше с квартирной хозяйкой и ее детьми Федор Иванович почти не разговаривал: был вежлив, приносил ребятам гостинцы — и только. Теперь его заинтересовал быт семьи… Как-то вечером он разговорился с молоденькой дочерью хозяйки Анютой.

Она сидела на кухне и проворно шила. Свет небольшой керосиновой лампы блестками рассыпался по ее белокурым волосам.

— Что это вы мастерите? — спросил Федор Иванович. — Всегда я вас за шитьем вижу.

Девушка смутилась и спрятала под стол работу.

— Так, Федор Иванович, пустяки…

— Секрет?

— Не секрет, а просто вам смешным покажется.

— Работа смешной не бывает.

— Ваша работа, конечно, не смешная, а очень даже серьезная, а моя вовсе глупая… Даже сказать стыдно: куклу шью… У нас многие женщины и девушки этим занимаются. И бабушка шила, и мама…

— Почему же вы думаете, что это пустяк? Сделать игрушку для ребенка хорошее дело.

Взяв со стола ножницы, Федор Иванович машинально повертел их в руках. Это были старинные ножницы фирмы Зингер, тупые, разболтавшиеся в шарнире. Предложил:

— Давайте я их вам починю.

На другой день принес ножницы. Остро наточенные, скрепленные, отшлифованные, они сверкали, как новые.

— Большое вам спасибо, Федор Иванович!

На этот раз, беседуя с Анютой, Федор Иванович успел рассмотреть не только ее пышные волосы, но и глаза, большие, карие и, как показалось ему, грустные. Вспомнил: и песни Анюта пела всегда печальные. Чаще всего про бедную девушку.

Хороша я, хороша,

Да плохо одета.

Никто замуж не берет

Девушку за это.

Грустная и вместе с тем глупая песня. Грустное редко бывает глупым, а тут так. Не оттого ли, что звучала в этой песне отжившая свой век, ставшая нелепостью правда?

— Завтра в клубе кино будет. Пойдемте со мной, Анюта?

— Ой, что вы!..

— Не хотите со мной идти?

На личике у Анюты румянец, на глазах слезы.

— Хочу, но… как же я пойду?.. Нет, не пойду!

— Почему?

— Вы вон по-городски одеты, а мне одеться не во что. Как есть деревенская, юбка, кофтенка да маринетка[1] старенькая.

— Вот беда! Зато у вас душа хорошая.

— Какая у меня душа! Я ведь вовсе малограмотная…

— Грамоте научиться недолго.

— Кто же меня учить станет?

— Я!

Это «я» вырвалось у Федора Ивановича само собой. Но не было потом в его жизни случая, чтобы он о том пожалел.

И еще было…

В самый день пуска завода, когда Федор Иванович вечером возвращался домой с торжественного собрания, он рассмотрел в темноте стоявшую у калитки девушку.

— Пустили, Анюта! — весело сообщил он. — Теперь нам, монтажникам, делать больше нечего.

— В Ленинград уедете? — тихо спросила она. Стояла пора, когда отцветали яблони. Темное южное небо, усеянное частыми мерцающими звездами, казалось совсем близким. С полей веяло пряным запахом весенних трав. И напоминало это Федору Ивановичу совсем другое, далекое: белые ленинградские ночи, застывшую широкую гладь Невы, бесчисленные огни великого города… Где лучше — сказать невозможно, но не в том главное: где счастье искать? Анюта всхлипнула.

— Завод пустили, а… наш дом сносить будут!

— Тут школу поселковую станут строить, — объяснил Федор Иванович. — За дом заплатят, а участок под застройку выше отведут, там, где семейным рабочим дома строят…

Неожиданно девушка заплакала горько и неудержимо, прижавшись лицом к рукаву Федора Ивановича. Совсем не о доме плакала она! Понял это Федор Иванович и утешил Анюту как мог: расцеловал ее мокрые глаза и щеки.

— Никуда я от тебя, Анюта, не уеду… Дорогая моя, любимая!.. Сам сказать об этом собирался, да как начать, не знал…

Куда слезы делись! Застыла Анюта в объятиях Федора Ивановича, и слышно ему стало, как сильно и быстро бьется девичье сердце.

Так вот оно где, счастье!

Но стоит ли так долго старину вспоминать? Не давнему прошлому, а сегодняшнему дню посвящена эта повесть, и если автор позволил себе такое отступление, то только потому, что темно-зеленый «Москвич» Леонида Карасева не успел еще домчаться до дома.

4.

Вернувшись с работы, Федор Иванович прочитал телеграмму сына и, как будто ничего особенного из нее не вычитал, взялся за обычные дела. Вымылся, надел свежий парусиновый костюм и вышел к обеду. Посыпая перцем щи, спросил Наташу:

— Ну, как у тебя, птица-синица, с химией?

Наташа, скромница скромницей, опустила глаза в тарелку.

— Думаю, как-нибудь выдержу…

Отец — не мать: ему не скажешь, что экзамен по химии поручено сдавать Хапу. Не то чтобы Федор Иванович не любил шуток, но на шутки умел отвечать шутками, а их Наташа имела основание побаиваться.

— «Как-нибудь» — это значит на тройку, — прокомментировал ответ дочери Федор Иванович. — Не жирно планируете, Наталья Федоровна.

— Дело в том, папа, что мне ужасно мешает заниматься Ленькина машина. Учу, а сама все время про нее думаю.

— А ты на время про нее забудь.

— Пробовала, но ничего не выходит… Со мной происходит в точности то же, что со Львом Толстым…

— Не так плохо! Какую главу «Войны и мира» дописываешь?

— Ты смеешься, папа, а я говорю серьезно. Когда Лев Толстой был маленький, он играл со своими братьями «в белого медведя». Нужно было стать в угол и не думать о белом медведе, а у него ничего не получалось, потому что он все время думал о том, что нельзя думать о белом медведе, и, значит, все-таки думал о нем. Понимаешь?.. Так и я думаю о Ленькиной машине…

Федор Иванович улыбнулся.

— Хочешь, совет дам? После обеда стань в угол и думай о том, что тебе нельзя думать о химии.

— Вот ты опять шутишь, а мне не до шуток!

После обеда Федор Иванович по обыкновению прошел в сад.

Маленькая усадьба Карасевых и состояла из одного сада, причем плодоводством заведовал Федор Иванович, а декоративным цветоводством — Наташа. Деревья плодоносили, а цветы цвели на славу. Что касается животноводства, то оно велось Карасевыми крайне своеобразно И, как говорится, себе в убыток. Живность, населявшая их усадьбу, смело могла быть отнесена к категории мелкого безрогого и совершенно непродуктивного скота.

Белая с черным пятном на носу собачонка Клякса была заведена в качестве сторожа, но за короткое время пребывания у Карасевых разъелась и впала в такое благодушие, что разучилась лаять. Ее благодушие заходило столь далеко, что, когда в карасевский сад через забор наведывались соседские ребята (делали они это в пору созревания яблок и отнюдь не для юннатских наблюдений), она, приветливо посалютовав им хвостом, спокойно свертывалась колечком и делала вид, что спит. Если бы не Ивана Ивановна, добровольно взявшая на себя обязанности сторожа, худо пришлось бы яблоням и грушам!

Что касается Иваны Ивановны, то странным прозвищем и самим существованием она была всецело обязана Наташе. Несколько лет назад, придя в гости к одной из своих подруг-соклассниц, Наташа увидела большое гусиное семейство, в стороне от которого жался хилый и забитый птенец. На Наташин вопрос, почему он такой, хозяйка дома сердито ответила: «Такой уродился. Давно его добить надо, да все руки не доходят». Наташе стало жаль заморыша, и она выпросила его себе. И что же? Через каких-нибудь три месяца на вольных карасевских кормах при заботливом Наташином уходе жалкий комочек пуха превратился в крупного, удивительно умного гуся. Тогда-то на семейном совете ему в честь известного персонажа «Каштанки» и была присвоена кличка «Иван Иванович». К кличке все привыкли, но ко всеобщему конфузу скоро выяснилось, что Иван Иванович… гусыня! Возник было спор о новой кличке, но Наташа сразу его прекратила, заявив:

— Совсем ничего менять не надо! Только раньше мы звали его… то есть ее, Иваном Ивановичем, а теперь будем звать Иваной Ивановной.

По хозяйственным расчетам Анны Степановны прожорливую Ивану Ивановну следовало зарезать если не к Октябрьским праздникам, то к Новому году, но против этого дружно восстали остальные Карасевы во главе с Наташей. Решающее слово принадлежало Федору Ивановичу, сказавшему:

— Птица ручная, мы к ней привыкли, пусть живет. А битых гусей на базаре достаточно.

С годами Ивана Ивановна выровнялась в большую, жирную гусыню с отвратительнейшим характером. Из всего человечества она признавала Карасевых, почтальоншу и часто приходившую Зину. Плохо было тем, кто не внимал ее предупреждающему шипу! Приятель Леонида Семен Голованов, получив от Иваны Ивановны огромнейший синяк, шутя посоветовал:

— Добрые люди предупреждают, когда держат во дворе злую собаку, и вам следовало бы написать на калитке: «Без звонка не входить. Во дворе гусь-людоед».

Не в пример чревоугоднику Хапу и заболевшей благодушием Кляксе, Ивана Ивановна приносила хозяйству известную пользу. Встретившись с ней несколько раз, соседские ребятишки утратили всякий интерес к карасевским яблокам.

А яблоки и впрямь были хороши. Навсегда оставшись в поселке, Федор Иванович заложил сад еще в год постройки дома, а потом так увлекся садоводством, что прослыл на улице Строительной заправским мичуринцем. Заболеет у кого деревцо или захочет кто новый сорт привить, зовут консультантом и хирургом Федора Ивановича.

Впрочем в тот самый день с Федором Ивановичем происходило почти то же, что и с Наташей. Обманывая себя, он только делал вид, что осматривает сад, мысли же его неотступно вертелись вокруг другого.

Покупка машины не была уж таким удивительным событием. Многие инженеры, мастера и старые кадровики завода успели обзавестись автомобилями раньше, но эта покупка наглядно свидетельствовала о том, как быстро и твердо стал на ноги Леонид. Над этим стоило поразмыслить.

Лет семь назад, при переходе в девятый класс, Леонид получил две двойки. К великому удивлению Анны Степановны Федор Иванович отнесся к этому вполне спокойно, но разговор с сыном у него получился серьезный.

— Либо учиться, либо работать, — сказал он ему. — Зря место в школе занимать нечего!

Из дверей, где стояла Анна Степановна, сцена разговора очень напоминала известную картину художника Ге «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе» с той разницей, что Леонид держался куда смелее и увереннее царевича.

— Я, папа, на завод хочу! — решительно, молодым баском ответил он.

Анна Степановна всплеснула руками, но Федор Иванович не был этим ответом ни рассержен, ни обескуражен. Некоторое время он молча разглядывал высокую фигуру сына, дивясь, как быстро возмужал парень.

— На заводе, брат, тоже учиться и работать нужно, — ответил он. — Там в цехах голубей не гоняют, в футбол не играют, мороженого не едят.

— Знаю, папа.

— Какой же ты для себя цех облюбовал?

— Сборочный, а еще лучше токарно-механический… Туда станки новые ставят — ДИП-200 и ДИП-300. Знаешь: «Догоним и перегоним»?

— Как не знать! Губа у тебя не дура!.. Только вот беда: к новым станкам ветрогонов и сорванцов не подпускают…

— Небось, если ты попросишь…

Здесь-то Федор Иванович рассердился! Так рассердился, что изо всей силы бахнул кулаком по столешнице.

— Такого дела, чтобы я за тебя просил, не было и не будет! На всю жизнь на носу заруби! Дома я тебе отец, на заводе — однофамилец. Понял? И в отдел кадров с заявлением сам пойдешь… Но запомни, если ты на производстве нашу фамилию осрамишь, то… — Федор Иванович подумал и рубанул: — Своими руками голову оторву!

Здесь произошло то, чего художник Ге не предусмотрел бы: подсудимый улыбнулся.

— Ты, папа, как-то странно говоришь: то мы с тобой однофамильцы, то, если я твою фамилию осрамлю ты голову оторвешь? И если я в отдел кадров приду, то Николай Петрович первым делом спросит: «А тебе отец позволил?»

Федор Иванович сообразил, что действительно был не совсем последователен.

— Николаю Петровичу скажешь, что позволил… Но об этом еще завтра утром поговорим, утро вечера мудренее…

Когда Леонид после треволнений дня заснул крепким сном юности, Федор Иванович завел не менее серьезный разговор с опечаленной Анной Степановной.

— Знаю, мать, о чем горюешь. Мечтала, что сын профессором будет, а он вон к станку просится…

Это была правда: мечтала Анна Степановна для своего сына о многом. И больше всего удивляло ее сейчас спокойствие мужа — человека, которому она безгранично верила.

— Сядь, Анюта, рядом… Расскажу тебе, о чем думаю… Перво-наперво ответь: кем я был, когда ты за меня шла?

Анна Степановна с ответом не торопилась, да Федор Иванович на нем и не настаивал. Ответил сам:

— Был я, Анюта, простым рабочим. И отец мой рабочим был, и дед, и прадед… Мы, Карасевы, из рода в род рабочие-путиловцы. И прямо тебе скажу: хочу, чтобы мой сын по этой дороге пошел. О почете мечтаешь… так где он, почет? Хорошая работа — вот почет! Мало ли больших деятелей по прямой дороге от станка шло?.. Уважаешь ты Петра Тихоновича?

Пример был убедителен. Старинный друг Карасевых, Петр Тихонович Нестеренко, мастер инструментального цеха, был отозван на большую работу в Москву: министр — не министр, а около того. Впрочем, Анна Степановна знала другой пример, более близкий. Сам Федор Иванович, пришедший на завод штамповщиком, давно уже работал сменным мастером, был членом бюро заводской партийной организации и депутатом областного Совета. Имел он и награды и, что главнее всего, пользовался общим уважением. Вспомнив обо всем этом, Анна Степановна улыбнулась:

— Ладно уж, знаю, что ты уговаривать умеешь.

На другое утро Леонид стал учеником токарного цеха. Время показало, что ни отец, ни сын не ошиблись. Через четыре года Леонид Карасев числился одним из лучших токарей, а в пору, когда цех переходил на скоростное резание металла, оказался в ряду новаторов.

Редко бывают долговечными номера торопливых газет, но все-таки бывают. Заботливо, на самое дно заветной укладки, спрятала Анна Степановна номер «Тавровской правды» с портретом сына. Портрет был невелик и не слишком схож, но кому из матерей не свойственна маленькая гордость?

5.

В тот момент, когда Федор Иванович, сидя на скамейке в саду, размышлял о судьбе сына, а Наташа доказывала самой себе, что ни белых медведей, ни «Москвичей» в природе не существует, издали донесся долгий и веселый сигнал легковой машины. Сразу забыв про химию, медведей и даже про чувяки, Наташа опрометью кинулась на улицу.

— Папа, мама! Ленька приехал!

Выскочив из машины, Леонид по-мужски, троекратно расцеловался с отцом (при этом Федор Иванович сделал вид, что приезд сына на собственной автомашине дело обыкновенное), а затем загреб в свои широкие объятия мать и сестру. Он так крепко сжал их, что Наташа закричала:

— Что ты делаешь?! Ты так маму задавишь!

Железное кольцо разомкнулось, и Леонид заявил:

— Мамочка, родная, хочу есть, как семьдесят семь тысяч голодных волков! Ни маковой росинки сегодня во рту не было.

Анна Степановна всполошилась:

— Как же так? Неужели без завтрака выехал?

— Не до того было. Выезжал рано.

— Так по дороге закусил бы. Чай, столовые по дороге попадались?

— Выпил в Ефремове газировки, на большее финансов не хватило.

— Да ведь денег ты брал с запасом!.. На плохой конец, у тети Лизы занял бы…

— И запас растратил, и у тети занял — и все растратил. Запасные части брал, книг много купил. Последний раз стал расплачиваться — сорока копеек не нашел, пришлось одну книжку отложить.

— Ох, как же это так — целый день не евши!..

Через несколько минут Леонид сидел на веранде перед сковородкой с яичницей. Он только принялся за еду, как перед ним предстала Наташа.

— Почему она такая? — гневно спросила она.

— Кто «такая»? Яичница?

— Не яичница, а машина. Почему она такого невозможного зеленого цвета?

— Представь себе, Натка, с точно таким вопросом я обратился к одному специалисту, и знаешь, что он мне ответил? Он ответил: «Она зеленая потому, что ее покрасили зеленой краской».

— Это я и без твоего специалиста знаю. Но неужели не было машин другого цвета?

— Были всякие, даже черные…

— Фу!

— Коричневые…

— Фи!

— Серые, мышиного цвета…

— Бр…

— Были еще такие… Ну как тебе сказать?.. Как твой зимний халатик.

— Цвета какао с молоком?

— Примерно.

— Да отстань ты от него! — прикрикнула на Наташу Анна Степановна. — Человек с голоду помирает, а ты к нему пристаешь.

Но остановить Наташу было не легко.

— Полюбуйтесь на него! Были машины цвета какао с молоком, а он выбрал лягушачьего!

— Не лягушачьего, а болотного.

— Не болотного, а самого что ни на есть пре-раз-лягушачьего! Я всегда говорила, что у тебя нет вкуса!

Спор с сестрой не помешал Леониду расправиться сначала с яичницей, а потом с тарелкой щей и изрядной порцией солянки. Запив эту благодать стаканом холодною молока, Леонид поспешил к машине, где застал вооруженного складным метром отца.

О постройке гаража или о сооружении временного навеса для машины Карасевы думали и раньше, но дело это сулило большие неприятности и под благовидным предлогом уточнения габаритов «Москвича» все время оттягивалось.

— Придется отодвинуть калитку на метр сорок и расширить на полметра, поделился Федор Иванович своими расчетами. — Я уже размерял: вот здесь будет проезд, а гараж вон там.

Он показал в глубину сада, на красивую двадцатилетнюю грушу, в темной зелени которой светились огоньки мелких завязей.

Ознакомившись с планом отца, Леонид понял, что вместе с грушей должны будут погибнуть клумба с Наташиными георгинами и большой куст сирени. Это был наименьший ущерб, вызванный вселением «Москвича» на густо озелененную усадьбу.

— Жаль, папа, такое дерево валить.

Жаль? Леониду и впрямь было жаль рубить красивое, молодое, плодоносящее дерево, но слова его прозвучали как-то очень спокойно, и Федору Ивановичу показалось, что настоящая жалость бывает не такая.

«Старое и новое… Непреложный закон диалектики», — подумал Федор Иванович и тотчас почувствовал, что где-то в тайниках души у него возникла ничем не объяснимая неприязнь к вторгнувшемуся в его быт «Москвичу». Про себя усмехнулся: «Стар становлюсь. Антимеханизаторское настроение».

Молодость бывает эгоистична. Не заметив грустной задумчивости отца, Леонид принес топор, пилу и лопату.

— Я калиткой займусь, а уж грушу ты сам… — сказал Федор Иванович.

Когда топор первый раз ударил по корню дрогнувшего и испуганно зашумевшего дерева, Федор Иванович отвернулся и едва не крикнул: «Подожди!»

Как ни силен был первый удар, раненое дерево еще можно было вылечить. Но Федор Иванович промолчал.

6.

Строительство навеса было в полном разгаре, когда появились первые гости товарищи Леонида по комсомольской бригаде: весельчак и шутник Семен Голованов, кудрявый красавец Игорь Куликовский и белокурый великан Иван Татарчук. После осмотра обновки они включились в работу Карасевых, и с ней было покончено засветло.

Взявшись за топор, Татарчук заодно покончил с поваленной грушей. На время этой работы Федор Иванович уходил в глубь сада. Вернувшись, увидел груду дров и хвороста. Прямой полутораметровый штамб дерева (как тщательно Федор Иванович обмазывал его известью этой весной!) был ошкурен и стоял прислоненный к стене сарая.

— Такое бревнышко в хозяйстве пригодится, — весело сказал Татарчук Федору Ивановичу. — Груша — дерево крепкое.

«Дерево, в конце концов, на то и дерево, чтобы служить человеку живым и мертвым», — подумал Федор Иванович, но эта рассудочная мысль не успокоила его, не рассеяла грусти.

На ступеньках веранды между Наташей и Анной Степановной сидела Зина Пилипенко, любимица семьи Карасевых и всего заводского коллектива. Немного выше среднего роста, румяная и пышная, она на первый взгляд могла показаться слишком полной, если бы ее полноте не сопутствовало обаяние здоровья и молодости. И уже совсем не замечалась эта полнота, когда, одетая в расшитое русское платье, с косами, небрежно переброшенными через плечи, Зина подходила к ярко освещенной рампе сцены и, солируя, вела за собой многоголосый заводской хор.

Увидев Зину, Леонид по-товарищески предоставил друзьям завершение строительства и поспешил к крыльцу.

— Сегодня же повезу всех кататься! — щедро пообещал он.

— Отдохнул бы лучше: ведь из Москвы приехал — не шутка! — сказала Анна Степановна.

— Я уже отдохнул, мама!.. Машина, не считая водителя, поднимает троих. С первым рейсом поедешь ты, папа и…

Леонид посмотрел на Наташу и Зину и выбрал:

— И Зина.

— А я? — тоном обиженного, готового заплакать ребенка спросила Наташа.

— Ты — со вторым рейсом. Ты, Семка и…

— Зиночка! — сделав невиннейшее лицо, подсказала Наташа.

— И Зина! — согласился Леонид. — Третьим рейсом поедут: Ваня, Игорь и…

— Зин-зи-зинчик! — снова подсказала Наташа, сделав на этот раз такую хитрую гримасу, что Леонид покраснел.

— Довольно тебе, Натка! — проговорила Зина, плавным движением рук поправляя концы пестрой шелковой косынки.

— Язык у тебя без костей, только бы насмешничать, — в свою очередь пожурила дочь Анна Степановна. — Однако, ежели на машине ехать, чай, приодеться надо…

С этими словами Анна Степановна приподнялась. В ту же секунду Наташа воскликнула:

— К нам Тыкмаревы идут!

К дому Карасевых, наискось пересекая улицу, уверенно и неторопливо двигался высокий и статный пожилой человек, одетый в чесучовый костюм. Рядом с ним легкой походкой шла стройная молодая девушка.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Может быть, вначале и скучноватая, но совершенно необходимая

1.

Здесь читатели, если хотят, могут посетовать на автора: начал рассказывать об одном, так об одном и рассказывай, в сторону не сворачивай.

Ох, и нетерпеливый народ эти читатели, особенно молодежь!

Помню, ехал я в поезде и наблюдал, как читала книжку одна девушка. Читала, что называется, запоем. Так увлеклась, что обо всем на свете забыла: то хмурится, то улыбается, то вздыхает, — одним словом, переживает. И вот вижу, лицо ее неожиданно становится скучным, она зевает и начинает торопливо перелистывать книжку. Забежала вперед страниц на десять… и снова увлеклась.

Книжка была у нее не моя, совсем другого автора, но мне все-таки стало обидно, и я спросил:

— Чем объяснить, что вы хорошую книгу с пятого на десятое читаете?

Она посмотрела на меня и ответила:

— Книжка, верно, неплохая, но только чрезвычайно бестолковая: все время речь о любви идет, но местами автор от сивки-бурки плести начинает: в воспоминания, в рассуждения, в описания какие-то пускается. Совсем это лишнее. Я сейчас такое скучное место пропустила, а дальше опять хорошо пошло.

— Про любовь?

Девушка так увлеклась чтением, что только головой кивнула и ответила междометием:

— Угу!

Все это я вспомнил для того, чтобы и у меня не случилось недоразумения с читателями. В этом месте повествования писательский долг велит мне свернуть немного в сторону и даже вернуться назад. Хотите — читайте эту главу, хотите не читайте, но запомните: пропустите ее — жалеть будете!

2.

Прежде чем рассказать, кто такие Тыкмаревы, нам придется снова вернуться ко временам Церковной.

Казалось бы, что постройка огромного завода должна была в самое короткое время стереть с лица земли порожденный нищетой кустарный кукольный промысел, но он оказался неожиданно очень живучим. Живучесть его, в сущности, объяснялась просто: Советской стране нужны были усовершенствованные сельскохозяйственные машины, но это вовсе не значило, что советская детвора перестанет играть в куклы. Даже наоборот получилось: неуклонно возрастал спрос на машины и параллельно с этим, без всякой видимой связи (эх, плоховато еще у нас с кадрами товароведов-экономистов!), возрастал спрос на игрушки.

Кукольный промысел пережил своеобразный кризис, но потом оправился и возродился для нового расцвета.

В начале тридцатых годов он был на краю гибели. Неуклюжие, сшитые из старых тряпок куклы стали никому не нужны. Смешно вспомнить, а бывало так: нашьет иная кустарка целую дюжину кукол, распродаст их за бесценок на базаре уцелевшим единоличникам и бежит в игрушечный магазин покупать на вырученные деньги хорошего, настоящего кукленка для дочери или внучки.

Куда дальше идти? Совсем пришел конец промыслу, но спасли его бабка Тыкмариха и ее сын Сергей Семенович Тыкмарев. Одна из лучших мастериц-кукольщиц, бабка Тыкмариха, смекнула, что работать по-старому нельзя, и пустила в ход «праздничный товар» (бывало, и раньше мастерицы баловали своих внучат тщательно сработанными и нарядными куклами). Когда в городе открылась очередная выставка народного искусства, бабка принесла на нее образцы своего художества. Сшитые из нового материала, разряженные в цветастые накрахмаленные платья, куклы свидетельствовали о немалом художественном таланте мастерицы и имели большой успех.

Секретарь обкома партии, побывав на выставке, вслух укорил председателя облкустпромсоюза:

— Под самым городом такое сокровище находится, а ты не видишь! Где же твоя инициатива?

Председатель сразу прозрел, и на следующий день в Церковную выехал заведующий оргинструкторским отделом союза.

Но и здесь, пожалуй, ничего бы не вышло, если бы умная бабка Тыкмариха не поручила деловых разговоров сыну, Обойдя поселок, молодой Тыкмарев сумел организовать довольно многолюдное собрание мастериц: собралось человек сорок старух и несколько девушек. Скрывать нечего: из молодежи пришли хроменькие, глухие, горбатые, которым работать на строительстве завода было не под силу. Но собрание состоялось, и на нем решено было организовать артель. Председателем избрали престарелого партизана, бывшего председателя сельсовета. Когда же возник трудный вопрос о хозяйственном и техническом руководстве, его снова разрешила Тыкмариха. Поднявшись и низко поклонившись собравшимся, она сказала:

— Товарищи и подружки мои! Одно дело — куклы гандобить, другое — артельное хозяйство вести. Здесь грамотность и большое разумение требуются. Говорили, чтоб меня в правление выбрать, а какая я правительница, ежели подписаться не умею? Совет же такой даю: вместо меня моего сына выбрать. Он грамотный, всякие порядки знает и в нашем промысле разбирается. Пускай нам послужит. Может, неладно делаю, что сына хвалю, так не обессудьте… Как скажете, так тому и быть!

После речи Тыкмарихи Сергей Семенович Тыкмарев единогласно был избран в правление артели. Уже в то время занимал он немаловажную по Церковной должность счетовода сельпо, и многим показалось странным, что он без колебания сменил ее на ненадежное место заведующего производством маленькой артели «Мягкая игрушка». Немало молодому красивому парню пришлось выслушать насмешек, что взялся он за тряпочное бабье дело, но Сергей Семенович либо отмалчивался, либо коротко отвечал:

— Там посмотрим, что будет.

И доказал свою правоту. Сумев добыть щедрые кредиты, он сразу поставил производство на широкую ногу. Умер первый председатель правления, был снят за нехорошие дела второй, ушел, получив повышение, третий, уехал учиться четвертый, а Сергей Семенович как был, так и оставался заведующим производством. И не мудрено: энергичный, инициативный, привыкший ладить с людьми, он знал дело и не боялся риска, связанного с нововведениями.

Еще в пору, когда артель переживала первые организационные трудности, он привез из города две штуки коричневой фланели и купленного за дорогую цену, но очень красивого игрушечного медведя. Не погнушавшись «бабьим делом», сам распорол игрушку, сделал по споркам выкройки и роздал лучшим мастерицам-надомницам. Те взялись за новую работу нехотя, с сомнением. И впрямь — чуть ли не половину сшитых мишек пришлось забраковать, зато вторая половина (мишки в то время входили в большую моду) оправдала расходы. Да и забракованные не погибли. Распоров их и соответственно браку уменьшив заготовки, Сергей Семенович выбросил к Новому году нестандартных по размеру, но недорогих медвежат. Артель получила внеплановый доход, а заработок мастериц увеличился на целых тридцать процентов. За медведями пошли в ход пёсики, котики, слоники.

По настоянию Тыкмарева крепко ставшая на ноги артель пригласила специалиста-закройщика, а потом и художника. Через пять лет она обзавелась пошивочным цехом с машинами, работавшими от электромоторов.

Умерла, сделав свое немаловажное дело, мудрая бабка Тыкмариха, умерли или ослепли ее подружки, а дело росло. После войны Тыкмарев сумел не только его восстановить, но и расширить, добившись включения фабрики в систему местной промышленности.

Так рядом с гигантом-заводом прочно обосновалось другое промышленное предприятие, пусть небольшое, но нужное — теперь уже фабрика «Плюшевая игрушка». И снова предоставив удобное директорское кресло другому, Тыкмарев удовольствовался должностью его заместителя по производственной и хозяйственной части.

Давно смолкли насмешки над «бабьим делом». Если по подъездной ветке с завода «Сельмаш» ежедневно уходили десятки платформ, груженных машинами, предназначенными подчас для самых далеких стран, то чего-нибудь стоили и емкие контейнеры с продукцией фабрики «Плюшевая игрушка». От Мурманска до Еревана знали ее марку магазины детских товаров.

Не зря, значит, уходил с должности счетовода Сергей Семенович Тыкмарев, не зря отдал двадцать семь лет жизни хлопотливому делу!

С годами Сергей Семенович хотя и отяжелел, обрюзг и жаловался частенько на сердце, но все еще был бодр и деятелен. Только личная жизнь ему не удалась. Женился он, к великой обиде многих девушек-мастериц, где-то в другом, далеком городе, будучи в командировке. Зато и привез такую красавицу, каких в Церковной не видывали, разве в песнях пели:

Лицо белое, очи черные,

А уж глянет, как рублем одарит.

Крепко любил ее Сергей Семенович, но непрочно оказалось его семейное счастье. Родив мертвым второго ребенка, мальчика, красавица жена умерла, оставив молодому вдовцу (был в то время Сергей Семенович в самом расцвете сил) двухлетнюю девочку. Тяжело пережив горе, на нее-то и перенес он свою великую любовь. Может быть, из-за нее и не женился второй раз, взяв в дом для ведения хозяйства одинокую родственницу.

Умен был Сергей Семенович, но любовь словно ослепила его: выбрал он дочери имя Лилиан. Для заграничного романа оно сошло бы, но, как хотите, а Лилиан Сергеевна да еще Тыкмарева звучит нескладно. Одно оправдание — в то время было в моде давать несуразные имена.

Однако не в имени дело. Каждый, кто видел Лилиан, не смеялся, а задумывался. Она была хороша малюткой, восхитительна девочкой-подростком и красива девушкой.

Не скудна наша земля красавицами, а хорошенькими хоть пруд пруди. И то сказать: не та красавица, что на весь мир славится, а та, что сердцу нравится. Но красота Лилиан не только нравилась, но и удивляла. Посмотрит на нее человек и задумается: бывают ли впрямь такие красавицы?

Начнут, бывало, хвалить какую-нибудь красотку и обязательно вспомнят о Лилиан. Один вспомнит, другой отзовется:

— Что о той говорить!.. Может быть, из миллиона одна…

Чуть выше среднего роста, стройная, с простой гладкой прической каштановых волос, Лилиан обладала правильными и в то же время мягкими чертами лица, такими, что… впрочем, пусть каждый себе представит настоящую красавицу.

Один пожилой и талантливый художник, писавший на заводе портрет знаменитого литейщика, встретив Лилиан на улице поселка, проводил ее долгим восторженным взглядом.

— Вот это натура! — воскликнул его спутник, тоже художник, но более молодой и менее талантливый. Старик покачал головой.

— Может быть, но не для меня. Я не Антонис Ван-Дейк, не Бартоломе Мурильо, даже не Жан Батист Грёз…

Художники молча стояли до тех пор, пока Лилиан не скрылась из вида.

— Девушка-элегия, — определил старший. — Не советую никогда связываться с такой натурой: лучший способ проявить ограниченность своего таланта.

Знала ли сама Лилиан о своей красоте? Конечно, знала и, зная, никогда ничем ее не подчеркивала. Сергей Семенович часто упрекал ее за скромность выбранных фасонов платья. Заглядывая в журналы мод, он иногда находил что-нибудь нарядное и предлагал ей. Лилиан в ответ говорила:

— Не надо этого, папа! Как ты не понимаешь, что это мне не подходит.

Когда она появлялась в перворазрядном городском ателье, неизменно происходило одно и то же: в зеркальной примерочной комнате собирались закройщицы, мастерицы, иногда досужие клиентки. Сверкая матовой белизной голых плеч, Лилиан торопливо надевала готовое платье и, расправив его, без тени кокетства поворачивалась перед зеркалом. Скромное по фасону платье выглядело королевским нарядом и, что удивительнее всего, всегда прекрасно сидело. Не давая полюбоваться перешептывавшимся зрительницам, Лилиан торопливо снимала обновку.

Однажды пожилая, но очень нарядная клиентка, жена профессора, попросила Лилиан пройтись в новом платье по залу ателье. Лилиан посмотрела на нее и резко ответила:

— Я обыкновенная, живая девушка, а не кукла.

Лилиан ушла, а профессорша долго переживала происшедшее.

— Дерзкая девчонка!.. Совершенно невоспитанная девчонка!

Немного остыв, профессорша добавила:

— Но хороша! И… кажется, неглупа!

3.

Тыкмарев приходился Анне Степановне троюродным братом, но родственных, даже близких, добрососедских отношений между семьями Карасевых и Тыкмаревых не было, несмотря на то, что их дома разделяли какие-нибудь сто метров. Трудно сказать, что было причиной такой отчужденности, вернее всего — несходство характеров Федора Ивановича и Сергея Семеновича. В детстве Лилиан часто играла с Леонидом и Наташей (она была младше первого и старше второй), но дружбы так и не возникло. Больше того, с некоторых пор Наташа невзлюбила Лилиан. Случилось это, когда Лилиан, закончив строительный техникум, под предлогом болезни отца отказалась ехать на предназначенную для нее работу.

Этим и объясняется, что, увидев подходящих к дому Тыкмаревых, Наташа сделала гримасу.

— Сейчас опять начнутся разговоры, — шепнула она Зине. И они начались.

— Молодец, племянник! — сказал Сергей Семенович Леониду. — Одобрить можно… Снилось ли тебе, Анна Степановна, что будем мы на собственных машинах раскатывать?

К оценке покупки Тыкмарев подошел по-деловому, расспросив Леонида о ее технических показателях. Осмотр машины занял чуть не час.

Подошла Доротея Георгиевна Уткина. Так, Доротеей Георгиевной, мы будем именовать ее и в дальнейшем, хотя по паспорту она значилась Дарьей Егоровной. Приход ее сразу вызвал бурное оживление. Дальняя родственница Карасевых и Тыкмаревых, она не походила ни на кого. Старая дева, ибо счет ее годам давно остановился на тридцати пяти, Доротея Георгиевна нимало не тяготилась одиночеством, возмещая отсутствие семейного очага самой широкой общительностью. Развитию этого качества способствовала ее профессия. Она работала маникюршей в поселковой парикмахерской, а кому неизвестно, что парикмахерские являются своего рода клубами? К этому следует добавить, что Доротея Георгиевна была ужасающе эксцентрична. Каждую появившуюся у нее мысль она высказывала в любом обществе немедленно, в самой откровенной форме, выбирая сильные эпитеты и очень громко. Делалось это, впрочем, без злого умысла.

Что касается наружности, то, чтобы не обидеть эту почтенную особу, скажем коротко: ее внешность была прямой противоположностью внешности Лилиан. Даже несмотря на то, что Доротея Георгиевна очень часто подражала ей в выборе фасонов платья. Вдобавок ко всему она постоянно пользовалась духами самого неопределенного, но пронзительного запаха.

— Это мне нравится! — с разбегу обрушилась она на Леонида. — Племянник покупает машину, а я узнаю об этом последней! Услышала такую новость и чувствую — буквально не могу работать: в голове головокружение, сердце бьется, руки трясутся, в глазах всякие звезды и планеты. Бросила все и убежала. А клиентки, как назло, самые нетактичные: видят, что человек взволнован, последних чувств лишается, а все-таки к нему с грязными ногтями лезут… Ах, Леон, вы и представить себе не можете, как я рада!

— Чему вы, собственно рады, Дарья Егоровна? — спросил Семен Голованов, любивший подтрунивать над Доротеей Георгиевной.

— Удивительно невежливый юноша! — ответила она и снова повернулась к Леониду. — Вы, Леон, открыли нам бездну, полную наслаждения!

— Закрой ее сейчас же, Ленька! — сделав нарочито испуганное лицо, посоветовал Голованов. Доротея Георгиевна даже не заметила этой реплики.

— Ах, если бы только вы знали, Леон, как я обожаю высшие скорости! — воскликнула она. — Когда я езжу на высших скоростях, у меня кружится голова и появляются страстные мысли. Надеюсь, вы не откажетесь немного меня покатать?

— Разумеется, Доротея Георгиевна… — проговорил ошеломленный Леонид.

— Я всегда знала вашу вежливость! И знаете что? Мы будем газовать! Пожалуйста, не жалейте эту самую — как ее называют? — коробку со скоростями…

Здесь в разговор вмешался персонаж, на которого до сих пор никто не обращал внимания, а именно Ивана Ивановна.

Предусмотрительно загнанная Наташей в палисадник, она, хотя и была возмущена происходящим, на ее взгляд, беспорядком, но держалась спокойно до тех пор, пока увлеченная автомобилизмом Доротея Георгиевна не подошла вплотную к изгороди палисадника. Тогда, просунув сквозь решетку голову и длинную шею, хитрая гусыня и нанесла ей предательский удар сзади.

Доротея Георгиевна взвизгнула и замахала зонтиком, но Ивана Ивановна и не подумала отступать.

— Когда вы, наконец, зарежете эту отвратительную гусыню? — спросила Доротея Георгиевна, потирая скрытый под множеством одежд синяк.

— Ко-го? — точно не доверяя своему слуху, скрипуче спросила Ивана Ивановна. — Ко-го?..

— Тебя!

Ивана Ивановна так завертела головой и так зашипела, что всем стало ясно: она, в свою очередь, мечтает видеть зажаренной Доротею Георгиевну.

Давясь от смеха, Наташа схватила веник и отогнала рассвирепевшую птицу. Ивана Ивановна удалилась с поля боя, громко хлопая крыльями и победоносно гогоча.

— А ты чему смеешься, негодная девчонка? — обрушилась Доротея Георгиевна на Наташу. — Только приди ко мне маникюр делать, я тебе пальцы обкарнаю!

— Доротея Георгиевна, миленькая! Не сердитесь, но я, право, не могу…

И Наташа залилась хохотом, заразившим всех, а в конце концов и Доротею Георгиевну.

Совсем разрядил обстановку Федор Иванович, предложивший Леониду покатать гостей.

Построенные полчаса назад диспетчерские расчеты были принесены в жертву вежливости и гостеприимству.

В машину сели Доротея Георгиевна и Тыкмарев. Переднее место после всех неторопливо и неохотно заняла Лилиан, сказавшая:

— Мне, папа, не хочется ехать, но если едешь ты, поеду и я…

4.

— Это прямо-таки возмутительно! — кипятилась Наташа, провожая глазами убегающее облачко пыли. — Спрашивается, почему поехали Тыкмаревы?.. Я этого Леньке никогда не прощу! Во-первых, я ни за что не буду ездить на его противной лягушке, во-вторых, после экзаменов он будет обязан выучить меня управлять машиной… И терпеть не могу эту Лильку! Подумаешь, «мне не хочется ехать»… Воображает, что делает одолжение!

Слова Наташи последовательностью не отличались, но ее почти никто не слушал.

— Да будет тебе, Натка! — сказала, наконец, Зина, все время спокойно сидевшая на ступеньке крыльца.

— А на твоем месте я задала бы Леньке как следует!

Принарядившаяся для прогулки Анна Степановна отозвалась:

— Вернется скоро, наше от нас не уйдет.

Федор Иванович, стоя у калитки, разговаривал с товарищами сына. Говорили о заводских делах. В другое время Федор Иванович не остался бы равнодушным к цеховым новостям, но на этот раз в коротких его репликах можно было уловить что-то похожее на усталость и задумчивость.

— Так, так… — говорил он. — Это хорошо, что со Станкостроя пригласили… Делиться хорошим опытом надо… Это хорошо…

Первым понял настроение Федора Ивановича Семен Голованов и, глянув на ручные часы, сказал:

— Пошли, ребята, до дому. Ленька устал и от нас со своей машиной никуда не денется. Пусть проведет вечер по-семейному.

Вместе с ребятами ушла, несмотря на Наташины уговоры, Зина. Уходя, по обыкновению расцеловалась с Анной Степановной и Наташей.

Сумерки быстро сгущались. Все же, пройдя по саду, Федор Иванович успел еще раз оценить и пережить происшедшие перемены: пустоту широкого проезда и холодный простор неба на месте густой кроны дерева. Около сарая белело ошкуренное бревно. На ощупь оно было влажным: древесина еще жила.

«Место дерева заняла машина: закон диалектики, — снова подумал Федор Иванович, садясь на скамейку. — И живуч же, должно быть, инстинкт собственника, если я этак о каком-то деревце тоскую!»

Обнаружив в себе чувство собственника, Федор Иванович глубоко заблуждался. С деловой стороны срубленная груша большой ценности не представляла — в саду были деревья куда более ценные и интересные с точки зрения садоводства, но такого красивого дерева больше не было. Вот этой-то погибшей красоты и было жаль Федору Ивановичу. О ней-то и грустил он весь вечер, а может быть, и гораздо дольше…

5.

Промчавшись по высокому мосту над рекой, машина въехала в город и через несколько минут плавно катилась по асфальту центральных улиц Таврова.

— Куда везти? — тоном профессионального шофера спросил Леонид.

— Ах, куда угодно, только, пожалуйста, стремительно! — воскликнула Доротея Георгиевна.

— Далеко не поедем, — отозвался в свою очередь Сергей Семенович. — Доедем до парка я обратно.

Машина подъехала к широким воротам парка.

— Дальше немного, вон туда… — Сергей Семенович указал на огни ресторана, маячившие в зелени каштанов и акаций.

— Подъезжай сюда. Так… Стоп! Запри машину.

— Зачем, дядя?

— Затем, что ты, умница, хорошую покупку сделал, и я тебя с ней поздравить желаю. Обмоем, чтобы колеса лучше вертелись.

— Я пить не буду, Сергей Семенович, — довольно решительно сказал Леонид. — Мне, как водителю, нельзя.

— Пить тебя я не заставлю, а губы помочить можно.

— Обожаю холодное шампанское! — заявила Доротея Георгиевна.

Заняли столик на веранде, и Тыкмарев подозвал официантку. Заказ, судя по тому, как долго она записывала, был сложен и не во всем выполним. Тыкмарев остался недоволен, сказав:

— Бедно живете! Скажи Александру Митрофановичу: приезжал, мол, Сергей Семенович и остался в претензии.

Запутавшиеся в листве фонари еще не светили, но веранда была освещена настолько ярко, что Леонид невольно подумал: «Точно в витрине магазина сидим».

По-видимому, такую же стеснительность испытывала и Лилиан, севшая спиной к зрячей темноте.

Зато Доротея Георгиевна чувствовала себя как рыба в воде. Она поминутно оглядывалась вокруг, вслух сообщая о своих наблюдениях.

За столиком справа сидели трое мужчин. Футляры со скрипкой, кларнетом и гобоем изобличали их профессию.

— Рядом сидят музыканты! — сказала Доротея Георгиевна. — Адски обожаю музыку! Она всегда навевает на меня безумное настроение. Только не понимаю, почему эти нахалы так на меня лупятся!

Автор очень хорошо относится к Доротее Георгиевне и склонен (заметьте, совершенно искренне!) считать ее замечательной женщиной, но правда для него дороже всего, и он должен констатировать, что музыканты смотрели мимо Доротеи Георгиевны, стремясь разглядеть сидевшую с опущенной головой Лилиан.

Официантка, очевидно давно знавшая Тыкмарева за тароватого клиента, быстро сервировала стол.

Наполнив шампанским (его было принесено две бутылки) фужеры Доротеи Георгиевны и Лилиан, Тыкмарев потянулся к стопке Леонида с графином коричневой жидкости.

Ожегшись коньяком, Леонид торопливо закусил ломтиком апельсина.

— Больше не буду пить.

— И не надо. Ты закусывай как следует… Икорки съешь, потом сардинки.

После двух рюмок, Тыкмарев покраснел и оживился.

— Должен прямо тебе сказать, племянник, одобряю? Одобряю тебя за то, что ты приобрел вещь!

«Вещь» в понимании Леонида была предметом. Ему вспомнились надписи на вокзале и в бане: «Сдавайте вещи в камеру хранения», «Часы и ценные вещи сдавайте на хранение банщице». И английская булавка, и хомутик от ремешка тоже вещи. Но назвать вещью машину!

Леонид только что собрался возразить Сергею Семеновичу, но в это время из парка донеслись звуки музыки: на эстраде исполняли в высшей степени минорный вальс, и он показался Леониду необыкновенно красивым. Понравился вальс и Доротее Георгиевне.

— Какая очаровательная музыка! — воскликнула она. — Я могла бы вечно слушать такую музыку.

— Долго слушать — спать захочется, — ответил Сергей Семенович.

— Ах, нет! Я хотела бы умереть под звуки прекрасной мелодии! — во всеуслышание заявила Доротея Георгиевна, оглядываясь на музыкантов.

Как всегда бывает у здоровых людей при слабом опьянении, чувства захмелевшего Леонида обострились. Он стал замечать то, чего не замечал раньше: его внимание привлекло странное разлапистое пятно на скатерти, очень что-то напоминавшее. Напряг память и вспомнил: пятно было похоже на остров Целебес, изображенный на школьной карте восточного полушария.

Через два столика, слева, сидела еще одна компания: группа молодых людей. Все они были острижены одинаково, «под бокс». Походило на то, что перед приходом в ресторан они наскоро подстриглись в одной парикмахерской. Пили, видимо, долго: стол был густо уставлен пивными бутылками. Один из парней, хорошо сложенный брюнет (лицо его показалось Леониду знакомым), был трезвее товарищей. Он упорно смотрел на Лилиан, втолковывая что-то соседу. Тот тоже посмотрел и громко сказал:

— Есть взять на мушку!

— Не шухари, балда!

Разговор этот не понравился Леониду, и, передвинув стул, он закрыл Лилиан своей достаточно широкой спиной.

Она, опершись на стол левой рукой, ела пломбир и тихо говорила с отцом. Тот ей возражал. Донеслась его фраза:

— Докторов слушать, так и дышать вредно… — Лилиан покачала головой.

Давно знакомая красота девушки никогда не поражала Леонида, но сегодня он залюбовался ею и сказал:

— Ты такая красивая, Лиля, что все на тебя смотрят.

— Очень жаль, — ответила она и негромко, очень просто сказала: — Прошу тебя, Леня, уедем отсюда… Доктора совсем запретили папе пить, а он их не слушается. И ведь тебя дома ждут… Смотри, уже совсем темно.

Как он забыл, что дома его ждут? И кто: мать, отец, Зина, Наташа, самые близкие товарищи!.. Впрочем, нет! Он хорошо все время помнил об этом, но неудобно было торопить других, а потом… потом… эта музыка!..

— Сергей Семенович, поедем? — спросил он. Еще раз взглянув на дочь, Сергей Семенович тяжело поднялся.

6.

На обратном пути Леонид развез по домам восхищенную поездкой Доротею Георгиевну и Тыкмаревых. Подъехав к своему дому, он застал неожиданную тишину. Только одна Анна Степановна ждала его на веранде.

— Мама, где же Зина и ребята?

— Ушли.

— И Зина?

Зина могла бы подождать, должна была подождать!..

— А папа? Натка?

— Наташа на кухне химию учит, отец в саду.

Открыв калитку и поставив машину под навес, Леонид пошел в сад, где едва можно было рассмотреть белевший парусиновый костюм отца. Присел рядом, ожидая, что отец заговорит первым, но Федор Иванович молчал. Тогда сказал сам.

— Мы, папа, завтра поедем. Хорошо?

Федор Иванович отодвинулся от Леонида.

— Не знаю. Может быть, и поедем, если от тебя вином не будет вонять.

— Это, папа, Сергей Семенович…

— До Сергея Семеновича мне дела нет, а до Леонида Федоровича есть! И пьяные машины не водят.

— Я совсем не пьян, папа, только…

— Пока от тебя пахнет, не хочу с тобой говорить!

Федор Иванович резко поднялся и пошел по дорожке, но не домой, а на улицу. Прислонившись к стояку ограды палисадника, задумался, удивляясь собственной вспыльчивости.

От утреннего счастливого состояния не осталось и следа. Улегшись в постель, Леонид не мог уснуть: необъятный по количеству впечатлений и воспоминаний день, казалось, все еще продолжался, не давая покоя утомленной мысли. Второстепенное мешалось с большим и важным. Леонид попробовал закрыть глаза, и ему сейчас же представилась бесконечная, несущаяся навстречу дорога, и не было той дороге ни конца, ни края… Потом почему-то очень отчетливо вспомнилась старушка-попутчица и смешной обед в Ефремове.

«Почему так рассердился отец? Конечно, получилось нехорошо, но ведь я был трезв, почти совсем трезв… Во всяком случае, так говорить отец не должен был… И Зина… Она знала, не могла не знать, как я хотел встречи с ней, и все-таки ушла…»

Над поселком стояла теплая ночь. Совсем близко, в конце сада, запел соловей. Первые колена песни прозвучали неуверенно, потом голос певца окреп и, славя любовь и весну, он рассыпался долгой и громкой трелью. Пение оборвалось так же неожиданно, как началось: возможно, соловья вспугнул Хап, подходивший к вокальному искусству с гастрономической точки зрения.

В саду и в доме Карасевых все стихло.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Плохой конец хорошего дня

1.

В ночь перед экзаменом по химии Наташа видела вещий сон: ей приснился свирепый белый медведь. Особенно страшно стало Наташе, когда медведь, став на задние лапы, заговорил человеческим голосом, задавая ей вопросы по химии. Наташа так испугалась, что не могла ничего ответить, и мохнатый экзаменатор поставил ей совершенно небывалую отметку — «Мо», что, как известно из периодической системы элементов, означает сокращенное название металла молибдена — и ничего более.

Многозначительный, но загадочный Наташин сон стал предметом обсуждения за завтраком. Федор Иванович утверждал, что Наташе приснилась ерунда, но сама Наташа, в далекое от экзаменов время не верившая никаким снам, доказывала, что ее сон все-таки что-нибудь значит. В поисках веских аргументов она по обыкновению обратилась к классической литературе и привела разительный пример:

— В «Евгении Онегине» Татьяна тоже медведя видела.

— Ну и что же?

— То, что после этого случилась ужасная гадость: Онегин застрелил Ленского.

На всякий случай перечитав о молибдене все, что было написано о нем в учебнике химии, Наташа убежала в школу. Вернулась с экзамена не очень довольная, но и не слишком расстроенная. Медведь оказался шутником: на экзамене о молибдене и речи не зашло. Наташе пришлось иметь дело с серой, серной и сернистой кислотами, причем произошла кое-какая путаница.

— Нужно было написать H_2SO_4, а я написала H_2SO_3, — объяснила она Анне Степановне. — Александра Ивановна придралась. Я говорю, что это почти одно и то же, а она мне целую лекцию прочитала, что если я на бутылке с H_2SO_4 напишу H_2SO_3, то может случиться целая авария и люди сожгутся.

Правда, при ответе на следующие вопросы Наташе удалось несколько поправить дело, но в аттестате появилась четвертая по счету четверка.

После обеда она успокоилась окончательно и заявила Федору Ивановичу:

— Конечно, папа, четверка меньше пятерки, но все-таки больше тройки.

Федор Иванович сделал удивленное лицо.

— Как? Четверка меньше пятерки, но больше тройки?.. Ты это из высшей математики узнала или своим умом дошла?

— И всегда-то ты смеешься надо мной, папа! — Наташа надула было губы, но через минуту уже обнимала Леонида. — Ленечка, миленький, покатаемся!.. Заедем за Зинзинзинчиком, возьмем и ее с собой…

Наташин план соответствовал желаниям самого Леонида. Накануне он уже заезжал к Зине, но оказалось, она уехала в город.

На этот раз за Зиной на ее квартиру зашла Наташа. Вернулась быстро и одна.

— Она опять уехала в город, даже домой с работы не заходила… Знаешь, Леня, я думаю, Зина в тот вечер рассердилась и теперь тебя нарочно мучает.

На следующий день Леонид узнал поразившую его новость: Зина взяла отпуск и уехала на десять дней к родственникам в Брянскую область. Почему перед отъездом она не захотела увидеться с ним? И разве не он должен был отвезти ее на вокзал и проститься с ней на перроне?..

Только через полторы недели Зина вернулась. Первой ее встретила на улице Наташа.

— Она прекрасно выглядит, и, знаешь, Леня, я уговорила ее поехать завтра с нами на прогулку… Вот будет хорошо!

На взгляд Леонида, все складывалось не так хорошо.

— Она не собиралась зайти сегодня к нам?

— Я ее звала… Она говорит — некогда.

— Потом ты сказала, что «уговорила» ее поехать с нами. Значит, она отказывалась и согласилась неохотно?

Наташа замялась.

— Нет, очень охотно, только… не сразу. Она готовится к какому-то выступлению.

Зина и раньше готовилась к концертным выступлениям в клубе, но это не мешало ей проводить с Леонидом целые вечера.

— Она любит тебя, Леня, — попробовала Наташа утешить задумавшегося брата. — Только, наверно, она все еще сердится за то, что ты уехал тогда с Тыкмаревыми. Может быть, даже ревнует к Лильке. Попроси у нее завтра прощания. Скажи: «Зина, прости меня. Больше никогда в жизни не случится ничего подобного!» Ручаюсь, что она сразу простит. Я на ее месте моментально бы простила.

Вообще в семье Карасевых друг на друга долго не сердились. После гневной вспышки Федора Ивановича в памятный нам вечер отец и сын помирились на другое же утро. Догадывался ли Федор Иванович теперь о состоянии сына или нет, но только спросил:

— Что, молодец, невесел, головушку повесил?

— Так, папа…

— Ой, так ли?

2.

За широким поясом огородов, километрах в шести от поселка, начинается вековой широколиственный лес, длинной полосой протянувшийся вниз по течению Тавры. Места здесь — одно красивее другого. Посмотришь — так кажется, ничего лучше не сыщешь, а пройдешь по берегу полкилометра — снова ахнешь. На утренних и вечерних зорях и в будни рекою и ее берегами владеют пенсионеры-рыболовы да ребята школьники, отдыхающие от премудростей арифметик, алгебр и синтаксисов, зато в выходные дни приезжает, приплывает и приходит сюда народу тьма-тьмущая… Рабочие и работницы завода «Сельмаш» и фабрики «Плюшевая игрушка» приезжают организованно — с буфетами, радиолами, а «Сельмаш» иной раз и с духовым оркестром. В дни массовых гуляний от поселка до леса с утра курсируют заводские автобусы и оборудованные скамейками грузовики. У кого есть собственный транспорт, приезжает на нем. Куда ни глянешь, прячутся под деревьями «Победы», «Москвичи», мотоциклы, а сколько лежит на траве велосипедов — не счесть! Приехав, все устраиваются по собственному вкусу: одни собираются компаниями, другие отдыхают в семейном кругу, молодежь теснится около танцевальных и спортивных площадок.

Любителям тишины и птичьего пения приходится забираться в лес подальше и поглубже: чуть ли не на пять километров по берегам Тавры звучит музыка, раздается стройное и нестройное пение, слышатся крики купающихся и шлепанье по мячам.

Карасевы расположились неподалеку от реки на уютной площадке, затененной кружевной зеленью дубов и кленов. Оставив «Москвича» под надзором Федора Ивановича и Анны Степановны, Леонид, Наташа и Зина пошли в глубину леса. Впрочем, Наташа скоро ушла, по ее словам, для того, чтобы посмотреть, как играют в волейбол команды механического и сборного цехов.

Оставшись вдвоем, Зина и Леонид некоторое время молчали.

— Здесь хорошо. Верно, Зина? — сказал, наконец, Леонид и взял ее за руку. — Я хотел поговорить с тобой, Зина. Что с тобой случилось? Почему ты не заходишь к нам и стала такая… холодная?

Рука Зины была неподвижна.

— С чего ты это взял?

Спросила медленно, лениво, без волнения. «Разговаривает так, точно отвязаться от меня хочет», — подумал Леонид.

— Молчишь все время, точно думаешь о чем-то, чего сказать не хочешь. Раньше ты мне обо всем говорила.

— Какая была, такая и осталась.

— Нет… Помнишь, когда я собирался ехать за машиной, мы мечтали о прогулках, о поездках? О том, что побываем в Москве, на Кавказе… Ты сама предлагала заехать куда-нибудь далеко-далеко в лес и там, у реки, прожить вдвоем целую неделю Ты не забыла? Помнишь?

— Помню… Ребячество все это…

Мягкая рука Зины по-прежнему неподвижна и, может быть поэтому, кажется холодной. Леонид отпустил ее. Так и есть: Зина почувствовала облегчение.

— Ребячество! — повторила она. — Несерьезно, скучно, глупо… Ну, прожили бы неделю, а дальше?

Леонид не скоро нашелся.

— Эту неделю мы были бы счастливы, а потом… потом о ней осталась бы память на всю жизнь.

— И только?

— Чего же ты хочешь от жизни, Зина? Что нужно для того, чтобы ты была счастлива?

— Не знаю.

Леонид заметил, что Зина старается не встречаться с ним глазами. Помолчав, сказал:

— Ты очень переменилась и… больше не любишь меня.

— С чего ты взял? Ты мне по-прежнему нравишься…

— Но…

— Почему «но»?

— Я чувствую по твоему тону. Ты хотела сказать: «Ты мне нравишься, но…»

Глаза Зины впервые встретились со взглядом Леонида, и она тотчас же их опустила.

— Ты выдумываешь, я не собиралась говорить никакого «но», но если ты хочешь, скажу… Последнее время я много думала и решила, что до сих пор мы были очень глупыми. Мы мечтали, не зная, о чем мечтаем…

— Я прекрасно знал: я мечтал о тебе.

Зина пожала плечами.

— Опять одно и то же! Я говорю о жизни, о том, как построить жизнь.

— Разве мы не можем ее хорошо построить?

— Конечно, можем! Ты будешь, как вол, работать в цехе, я тоже буду работать, а придя домой, стирать…

В голосе Зины прозвучала нескрываемая ирония.

— Подожди… А Дворец культуры, а хор?.. Отец у меня умный и добрый, и мать очень добрая. И товарищи…

Зина пожала плечами.

— И все завод да завод: резание металла, расточка, сверление, нарезка, шлифовка, выполнение норм. Боже, как все это надоело!.. И будем мы с тобой жить «по утренней смене, по первой сирене»… А ты, наверно, про меня думаешь: «…но девушки краше, чем в Сормове нашем, ему никогда и нигде не найти».

Отрывки песни Зина пропела, насмешливо их пародируя.

— Зина!

— Ты возмущён? Я и забыла, что Федор Иванович и ты — пламенные патриоты завода!.. Послушай, Леня: неужели тебе не нравится никакая другая девушка, кроме меня? Такая, которая согласилась бы ездить и целоваться с тобой в машине? Думаю, что охотниц нашлось бы порядочно. Тем более, что у вас свой дом, ты хорошо зарабатываешь…

Даже не смысл, а холодный, циничный тон Зининых слов испугал Леонида. Мелькнула мысль: Зина — артистка, может быть, притворяется? За этой мыслью другая: Зина ли идет рядом с ним? В поисках разгадки заглянул ей в лицо, но ответного взгляда не встретил.

— Ты подумай об этом, Леня. Серьезно подумай.

— Зина!

— Да, я — Зина! — И, проведя полной рукой по пышным белокурым волосам, Зина сказала холодно и спокойно: — Наша любовь — детская глупость. Не будем больше о ней говорить.

Леонид остановился, Зина прошла несколько шагов вперед и повернулась к нему.

— Я пойду туда, — сказала она, показывая рукой в сторону, откуда неслись звуки музыки. — А ты… ты подумай…

3.

Некоторое время Леонид, ни о чем не размышляя, шел по лесу. Куда шел — сам не знал. Ему хотелось уйти от людей, но люди были повсюду. На первой же лужайке он наткнулся на компанию из нескольких человек — молодых ребят-строителей, живших в общежитии. Расстелив на траве чей-то плащ, они играли на нем в карты. Под деревом стояли бутылки, консервные банки, вокруг валялись комки промасленных газет. Слышалось шлепанье карт и приглушенные возгласы, пересыпанные руганью.

Леонид круто свернул в сторону и зашел в густую заросль орешника. Через двадцать метров увидел лежащего на земле парня в расшитой рубашке-украинке. Кто он — узнать было невозможно: лицо скрывала соломенная шляпа. Рядом с ним, поджав под себя ноги, сидела девушка — мастерица «Плюшевой игрушки» и, тихонько трогая струны гитары, подбирала песенку из «Верных друзей».

Забравшись еще глубже в лес, через полсотни шагов Леонид попал во владения новой компании, мирно беседовавшей вокруг богато накрытой клеенки. Хотел обойти, но его окликнули. На низкой лесной траве сидели и лежали несколько мужчин уже далеко не молодого возраста. Некоторых из них — главного бухгалтера, закройщика, художника и кладовщика фабрики «Плюшевая игрушка» Леонид встречал на улицах поселка раньше.

Центром группы был Сергей Семенович Тыкмарев. Он полулежал, скинув рубашку, и его белое брюзглое тело рельефно выделялось на темной зелени подлеска.

— Подойди сюда, племянник!.. Рекомендую: сын троюродной сестры, передовик производства и, между прочим, автомобильный человек… Он рассказывал, что так его одна старушенция назвала, потому что он собственную машину имеет.

Леониду пришлось поздороваться со всеми.

— Ты, Леня, присаживайся по-свойски.

— Тороплюсь, Сергей Семенович.

— Сюда торопиться не ездят. Скоростничество на заводе осталось. Присаживайся, выпей да закуси как следует. И мы по единой пропустим.

— Не буду пить, дядя… А впрочем… — согласился он, немного погодя.

— Правильно, действуй по-рабочему, — сказал Тыкмарев, наливая полный стакан. — За молодежь!

Леонид залпом выпил. В голове его точно просветлело. То, чего он не понимал, сразу стало простым и понятным.

«Все вздор, — решил он. — Зина хорошая девушка. Просто у нее такое настроение сегодня. А может быть, притворялась, меня испытывала… Но все это чепуха. Я еще раз встречусь с нею и все устроится…»

Повернувшись в сторону какого-то неизвестного Леониду толстяка («Должно быть, из города», — догадался Леонид), Серей Семенович сказал, по-видимому продолжая прерванный разговор:

— Ты, Юрий Валерьянович, хоть и адвокат, и юрисконсульт, а такой штуки, которую я сделал, хоть всю жизнь думай, не сделаешь… Отводит в 1954 году горисполком заводу «Сельмаш» участок под жилой дом. Участок этот у нас под боком, и мы планировали на нем склад и столовую строить. Получился у нас спор, но с «Сельмашем» спорить, конечно, трудно: кто они и кто мы? Наш директор уже было лапки кверху поднял… А я говорю: стоп! Потому что имеется зацепка: в 1941 году, накануне войны, горисполком эту землю за нами закрепил, и мы даже котлован копать там начали. Кинулся в областной архив: точно, есть постановление.

— Теперь грош ему цена! — махнул юрист рукой. — Во-первых, давность, во-вторых, новое постановление…

— Э, брат! В новом об отмене старого не сказано. Понял? Да и не в том дело: есть бумажка, можно в арбитраж идти и ждать, когда разберется… А мы тем временем пригнали на участок экскаватор и машин тридцать бутового камня и кирпича сгрузили. А «Сельмаш» шляпит: его директор что выдумал — повел дело по партийной линии! Вызывают нашего директора в горком ко второму секретарю. Тут бы все пропало, если бы он поехал, да я уговорил его заболеть и вместо себя меня послать. Я беспартийный, меня разговором о партийной дисциплине не проймешь. Приезжаю. Секретарь давай мне доказывать: «Сельмаш», мол, предприятие всесоюзного значения и прочее… Я выслушал и отвечаю: это все правильно, но только старое решение не отменено, и мы уже на этом участке строительство начали. «Как строительство начали?» — «Начали, и идет полным ходом». — «Не может быть!» — «Совершенно точно. Не верите: машина внизу стоит, можете своими глазами убедиться». Попался он на удочку. «Что ж, поедем». Приехали, а на участке разгар работы. Экскаватор гремит, машины ездят, и уже кладка идет. Прораб руками размахивает, шестьдесят рабочих вовсю стараются…

— Где вы шестьдесят строителей взяли? — усомнился сидевший рядом с Тыкмаревым юрист.

— Настоящих строителей четыре человека было. Остальные наши девчата.

— Ловко!

— Привез я секретаря и одного боюсь: ну-ка он из машины вылезет и спросит, когда строительство началось: постановление горисполкома вынесено одиннадцатого, а мы за дело взялись семнадцатого… Подзываю прораба: как, мол, дела? Тот по моей звукозаписи: «На сегодняшний день земляные работы кончены. Уложены плиты фундамента. План строительства выполнен на 11,37 процента». Покачал секретарь головой: «Да, — говорит, — вижу, что-то не то получается»… Теперь «Сельмаш» сам в арбитраж обратился… Да поздно! В этот самый день в газете статья «Ценный почин работниц фабрики «Плюшевая игрушка», и в ней полное описание воскресника на строительстве столовой…

— Дальше что было?

— Дальше мы строительство свернули. Через два года только с ним справились… Вот и говорите: «законное основание», «срок давности»… Наш брат, практик, тоже что-нибудь смыслит!

Посмотрев на племянника, Сергей Семенович спохватился, что, пожалуй, зря при нем расхвастался, но Леонид был погружен в свои мысли.

Когда все молча закусывали, Леонид громко и невпопад сказал:

— А ведь я, Сергей Семенович, скоро женюсь!

4.

Прочитав привезенные газеты и номер «Огонька» (самое интересное он читал Анне Степановне вслух), Федор Иванович уютно прикорнул в тени дуба. Погода стояла замечательная, и чувствовал он себя прекрасно Сообщение прибегавшей Наташи о том, что Леонид и Зина гуляют вдвоем по лесу, старших Карасевых не обеспокоило, Анна Степановна даже оказала:

— Пусть себе гуляют, их дело такое…

Наташа достала из машины полотенце и, сказав, что идет на речку купаться, улетучилась.

Запах леса, влажное дыхание близкой реки, легкий шум листьев так подействовали на Федора Ивановича, что он задремал.

«Умаялся за неделю, — подумала Анна Степановна, вглядываясь в поседевшие виски заснувшего мужа. — И то сказать: дело не молодое, да и работа — то в цехе, то на заседаниях».

Прикрыв лицо Федора Ивановича от мух носовым платком, она поудобнее устроилась у него в ногах и, чтобы не заснуть самой, достала из корзины протершиеся носки Леонида, иголку, клубок штопки. Тут ей захотелось пить. Бутылка с водой была под боком, и Анна Степановна всласть попила, глотая воду прямо из горлышка.

За этим занятием и застал ее Семен Голованов. Подкравшись поближе, он прицелился фотоаппаратом и, только щелкнув затвором, сказал:

— Добрый день, Анна Степановна!

— А, Сеня!.. Что это ты? Неужто меня с бутылкой снял?

— И вас с бутылкой и Федора Ивановича.

— Некрасиво этак-то?

— Очень красиво! Наклею в альбом и сделаю подпись: «Прогульщик и лодырь Федор Иванович Карасев и его жена, горькая пьяница Анна Степановна». Попробуйте докажите, что не так!

— Ох ты и выдумщик!

Карасевы понимали и любили шутку. У Наташи хранился целый альбом снимков, сделанных Головановым в самые неожиданные моменты. Помимо членов семьи и товарищей, в альбоме были увековечены Клякса, Хап, даже свирепая Ивана Ивановна.

— А Ленька где? — спросил Голованов, пряча в футляр аппарат.

— Где-то с Зиной гуляет, — объяснила Анна Степановна.

— Закономерно!

— А Наташа купаться побежала.

— Тоже закономерно!.. Когда придут, скажите, что мы их около танцевалки ждем.

— Передам… Ты, Сеня, закусить не желаешь ли?

— Перед танцами совершенно невозможно: боюсь потерять изящество и грацию.

— Небось, от бутерброда с котлеткой не потеряешь!

— Гм!..

По опыту зная, какие котлеты умеет жарить Анна Степановна, Голованов облизнулся.

— Соглашаюсь, чтобы сделать вам приятное, но не думайте, что откупитесь такой жалкой взяткой: пленка будет проявлена, снимок отпечатан и передан куда следует, по назначению.

— Да уж и то в альбоме места не осталось…

Таким образом, и Федор Иванович, и Анна Степановна, и Голованов, и оповещенные им товарищи Леонида были спокойны.

5.

По неписаному закону одно из лучших мест на Тавре в выходные дни переходило в полное владение женщин и детворы. Длинный песчаный пляж, пологое неглубокое дно гарантировали здесь безопасность и удобство купания, а густая тень ветел и дубов защищала купающихся от лишнего усердия солнца.

На своем любимом месте Наташа застала Лилиан. Выбрав тенистый уголок под кустом ивняка, Лилиан (на ней был купальный костюм) сидела и вышивала. Рядом стояла открытая сумка, из которой выглядывали бесконечные мотки разноцветного шелка.

— Ты и здесь вышиваешь, Лилиан? — удивилась Наташа.

— Как видишь, — улыбнулась Лилиан. Скинув платье, Наташа подсела к ней.

— Покажи, Лиля.

Лилиан передала Наташе кусок полотна, вдоль края которого тянулась длинная гирлянда цветов.

— Опять сама узор выдумала: какая ты фантазерка! Почему у этой гвоздики одного лепестка нет?

— У цветов лепестки опадают.

Наташа сама смыслила в цветоводстве.

— Конечно, опадают, но зачем это изображать? Цветок должен быть как цветок: у яблони пять лепестков, у сирени и жасмина — по четыре. И это красиво.

— Может быть, но я думаю иначе. У меня есть вышивка: цветы отцветающей груши. Знаешь, когда розовинка внутри становится гуще. На одном из цветков уцелело только три лепестка, два летят по ветру. Внутри венчика пчела.

— И ты вышила все это?

— Да. Хочешь, зайди посмотри.

— Ты прекрасно вышиваешь, Лиля, но рисунков твоих я как-то не понимаю. И вот сейчас: ты сделала набросок на полотне, а вышиваешь не так.

— Отступаю от контуров?

— Да.

— Я поправляю рисунок.

— И портишь его! Когда я кладу фрукты на вазу, я всегда укладываю их, чтобы они выглядели красивее.

— Прячешь пятнышки и червоточины?

— Конечно, не показываю.

Лилиан улыбнулась, потом задумалась.

— И я так делаю… иногда…

К девушкам подошла Зина Пилипенко.

— Это ты? Где же Ленька? — удивленно спросила Наташа.

— Наверное, пошел к ребятам: они его ищут.

— Я думала, что вы будете гулять дольше.

Зина, не отвечая, начала снимать платье. Оно было длинное, узкое, из упругого липкого шелка. Наташа помогла ей.

Рядом со стройной, загоревшей Лилиан Зина казалась толстой и рыхлой.

Наташа ущипнула ее за складку на боку.

— Какая ты толстушка, Зина! Как поросеночек.

— Уж не такая толстая.

— Что же ты не лезешь в воду?

— Нужно сначала отдохнуть и обсохнуть. Вода теплая?

— Не очень: говорят, где-то град выпал… А я еще выкупаюсь. Пойдем, Лиля?

Лилиан сложила вышивку в сумку и легко поднялась. Обе девушки побежали по горячему песку к реке. Вбежав в воду, Наташа вскрикнула, окунулась и медленно поплыла, часто и сильно бултыхая ногами. Лилиан зашла далеко в воду и нырнула. Через несколько секунд ее пестрая косынка показалась на середине реки. Плыла она свободно и быстро по направлению к другому берегу, густо заросшему лозняком. Здесь, под глинистым обрывом, били ключи, и внизу вода была особенно холодна. Держась за ветки, Лилиан вскарабкалась на берег, и ее косынка, удаляясь, замелькала в кустах. Там, совсем близко, находилась заросшая тростником, стрелолистом и аиром старица реки. Посредине заводи плавали округлые листья и молодые, только еще зацветающие цветы белых кувшинок. Лилиан поплыла за ними.

— Лиля! Лилиан! — кричала ей Наташа. — Лилька!..

Противоположный берег безмолвствовал.

— Эта Лилька прямо сумасшедшая! — сказала Наташа Зине. — Она когда-нибудь утонет!.. А ты все еще сидишь? Иди же купаться!

Зина поднялась и пошла к реке. Входила в воду нерешительно, зябко поеживаясь.

Наташа не выдержала и начала кидать в нее пригоршнями сверкающей воды.

— Что ты делаешь? — с испугом закричала Зина и тяжело бултыхнулась. — Ай!

— Теперь плыви!

Но Зина не поплыла. Сидя на мелком песчаном дне, она обливалась водой.

— Ну хоть зайди поглубже и окунись!.. А вот и Лилиан плывет. Посмотри, сколько она кувшинок нарвала!

Лилиан плыла через реку наискось, против течения, держа в одной руке охапку белых цветов. Когда глубина позволила стать на ноги, она пошла к берегу. Наташа кинулась ей навстречу.

— Лиля, милая, дай цветочек!

Мокрые, освеженные купанием девушки снова расположились на берегу. Лилиан задумчиво рассматривала цветы кувшинок, а Наташа плела венки.

— Сделаю венки себе и вам, опущу в воду, чтобы они не завяли, и пойдем в них на танцплощадку.

Увлеченная окружающим, купанием и цветами, Наташа все забывала спросить Зину о чем-то важном и нужном, но наконец, вспомнила.

— Почему вы все-таки так быстро расстались с Леонидом? Я думала, вы весь день вместе гулять будете.

Зина пожала плечами.

— Зачем? Наташа, может быть, и была легкомысленна, но в наблюдательности отказать ей было нельзя.

— Вообще ты какая-то чудная стала. И к нам не заходишь, и ничто тебя не интересует… И так уже давно. Когда Ленька приехал и я тебе пошла сказать, ты даже не обрадовалась, а если обрадовалась, то самую чуточку.

Зина сидела, опершись локтями о колени и покусывая нижнюю губу.

— И такой противной манеры молчать и кусать губы у тебя не было, — продолжала Наташа. — Ну скажи откровенно, почему вы расстались?

— Стало скучно, и расстались.

— Тебе… тебе стало скучно с Леонидом?!

— Да.

— Но ведь ты его… Я была уверена, что вы друг друга любите. И мама… Даже папа так думал!..

— Я и любила… немного.

— Только «немного»? Что ты говоришь, Зина! Немного любила, а теперь разлюбила совсем?

— Может быть, не совсем… Но ты этого не поймешь, Ната!

Наташа действительно ничего не понимала.

— Я, Ната, ухожу с завода и уезжаю.

— Ты уходишь с завода?!

— Да, уже подала заявление.

— Неправда! — воскликнула Наташа, хотя поняла, что Зина говорит правду.

— Да, я подала заявление об уходе с завода. Меня пригласили солисткой в областной народный хор, и я согласилась. В городе мне предоставляют квартиру…

— Ты согласилась?! А заводской хор? Кто же будет выступать на вечерах самодеятельности? Ты… Ты подумала об этом?

— Я же говорила, что ты меня не поймешь… Ты думаешь о заводе, о Леониде, а я — о другом. У меня хороший голос. Я могу стать артисткой.

— И хорошо! Но разве артистки не могут любить, быть женами?

— Могут. Но быть женой Леонида я не могу.

— Почему?

— У Леонида своя дорога, у меня — своя.

— Потому что он простой рабочий-станочник, а ты — артистка?

Зина пожала плечами.

— Наш областной хор имеет большой успех. Он выступает в Москве, в Киеве, в Ленинграде… Скоро поедет в Польшу, Чехословакию, Венгрию. Возможно, и в капиталистические страны поедет. Как же я могу быть женой человека, который…

— Который тебе не пара?

— Который прочно прикреплен к какому-то поселку и живет только его интересами…

— Какая же ты есть после этого!

Зина прикусила губу и отвернулась:

— Суди как хочешь…

— Ты же любишь Леонида?

— Не настолько, чтобы связать себя на всю жизнь с поселком. Есть места получше, и… люди получше встречаются.

Наташа вскочила; Глаза ее засверкали гневом.

— Какая ты гадкая оказалась, Зина! Гадкая, себялюбка, эгоистка!.. После этого тебя… тебя нужно выгнать из комсомола!

Зина оставалась спокойной. Пожав плечами, сказала:

— Причем здесь комсомол? Да и почему я не могу быть комсомолкой? Потому что лучше других пою и хочу стать артисткой?

— Потому что…

Наташа негодовала: было что-то очень нехорошее, даже порочное в расчетливом решении Зины уйти на поиски лучших мест и особенно в той легкости, с которой она жертвовала любовью. Но это было делом ее совести.

— Хорошо, оставайся в комсомоле! — разрешила Наташа. — Но… не смей больше приходить к нам! Слышишь? Не смей! Я тебя видеть не хочу.

— Последнее время я и не ходила, избегала встречи с Леонидом. Ты сама приставала ко мне, чтобы я согласилась поехать с вами сюда… Может быть, ты и на этом пляже мне сидеть не позволишь?

— Я утопила бы тебя сейчас!

— Дурочка!

— И… натягивай платье на свою свиную тушу сама, как знаешь!

Во время этой ссоры снова взявшаяся за вышивание Лилиан не проронила ни слова.

— Слушай, Лиля! — обратилась к ней торопливо одевавшаяся Наташа. — Ты поступила бы так на ее месте?

— Я никого не любила, но не уехала бы от отца… Его многие не любят, но он не пережил бы моего ухода. И я не могу и, пожалуй, не хотела бы быть артисткой…

6.

По дороге к стоянке «Москвича» Наташа не остыла, только ее горячий и немного смешной гнев успел смениться другим, горшим чувством — обидой. Она заплакала.

Слезы дочери всполошили Анну Степановну и обеспокоили Федора Ивановича. Понять что-либо из сбивчивого, прерываемого всхлипываниями рассказа Наташи было нелегко.

— Да успокойся ты, дочка! — говорил Федор Иванович, держа, ее за плечи. — Есть о чем плакать…

— Посуди сам, папа: она… она сказала, что будет искать места и людей «получше»… Я никогда, никогда, никогда не ожидала, что она окажется такой гадкой и подлой.

— Ну и что ж из этого, что она так сказала? — успокаивал дочь помрачневший Федор Иванович. — От ее слов мы ни хуже, ни лучше не станем. И завод сквозь землю не провалится, и хоровой кружок немногим пострадает.

— Я никогда не думала, что она окажется такая…

— Не одна ты, все мы обманывались… И хорошо, что, наконец, ее узнали.

— Но Леонид ее любит! Папа, мама, поговорите с ним, чтобы он ее разлюбил.

— У Леонида своя голова на плечах. Правда, не очень еще умная, но варить все-таки может.

— Где он сейчас, Леня-то? — спохватилась Анна Степановна.

— Они с Зиной уже очень давно разошлись, — все еще всхлипывая, сказала Наташа.

«Куда он в самом деле ушел? Развлекаться с товарищами? Так не такое у него сейчас настроение», — подумал Федор Иванович и, покривив душой, спокойно сказал:

— Придет. Не маленький, не потеряется.

— Я бы его сразу разыскала, но куда я пойду, такая заплаканная?.. — Наташа всхлипнула. — И ни за что не хочу с Зинкой встречаться: еще подумает, что я из-за нее ревела…

В грустном молчании сидели Карасевы в лесу, оглашенном звуками чужого веселья. Прошло часа полтора, и солнце успело опуститься довольно низко, когда, наконец, раздалось близкое шуршание листьев и хруст сучьев. Леонид шел под руку с Иваном Татарчуком. На ногах он держался твердо, но был бледен и странно разговорчив.

— Понимаешь, папа, — сказал он, тяжело опускаясь на траву рядом с Федором Ивановичем. — У меня с Зиной произошло… маленькое недоразумение, но… оно будет… лик-ви-ди-ровано… Она говорит: «Не надо машины»… Я с ней согласен: не надо, так не надо!.. И навес для нее напрасно строили… Мы, папа, на то место снова грушу посадим… Ту самую, которую я срубил.

Федор Иванович все понял. Татарчук успел пояснить:

— Я его в лесу, далеко отсюда нашел. Шли так, чтобы никто не видел.

— Ты, Ваня, машину до дома довести сможешь?

— Думаю, справлюсь, Федор Иванович.

Через несколько минут выбравшаяся из леса машина плавно катилась мимо огородов, возвращаясь в поселок.

Ночью, как в достопамятный день приезда Леонида, отец и сын встретились в саду. Только на этот раз Федор Иванович подсел к Леониду. Помолчав, тепло и просто сказал:

— Жизнь, брат, штука мудреная… И человек мудрено устроен: не скоро раскусишь. Иной вроде бы и первого сорта, а копнись поглубже, гниль… Бывает и так: был человек первого сорта, стал третьего… И наоборот случается: считаешь человека ничем, а он лучше многих оказался.

Федор Иванович говорил обобщенно, но было ясно, о чем, вернее, о ком идет речь. Помолчав, он без видимой связи добавил:

— А вином, брат, горя не зальешь! От горя, как от врага, прятаться не надо: встречай в открытую и стой твердо.

— Зачем, папа, она обманывала меня и всех нас?

— Никого она не обманывала, сами мы обманулись… Только всего и было сказано.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В которой повествуется о ряде чрезвычайных происшествий

1.

Велик завод «Сельмаш»: от токарно-механического до малярного цеха добрых полкилометра, до транспортного — вдвое дальше. Вот и бывает, что новости доходят не до всех сразу.

Приятелей у Леонида Карасева не счесть: с кем подружился на производстве, с кем раньше — в школе и пионерских лагерях, а иных помнит по детскому саду.

Около проходной веселая толкотня.

— Здорово, Карасище! Слыхать было, отпуск отгулял?

— Отгулял.

— Говорят, из Москвы машину пригнал?

— Пригнал.

— Покатаемся, стало быть?

В разговор вмешивается другой приятель.

— Держи карман шире, нужен ты ему! Он теперь с Зиночкой Пилипенко раскатывать будет. Довольно им пешком гулять.

— Фью, хватился! Зина Пилипенко ушла из токарного.

— В заводское управление?

— Нет, брат, хватай выше и то не достанешь! В артистки подалась. В областной хор. Третьего дня расчет получила.

— Этак и Ленька за ней удерет?

— Верно, Карасев, и ты бы хору предложил: не требуется ли, мол, баритональный токарь седьмого разряда?

И без злобы сказанная шутка может разбередить свежую рану. Карасев отстает от группы приятелей.

Как все знакомо ему на заводском дворе! По асфальтовой дорожке, которая ведет к механическому цеху, извиваются трещины: давно изученный нехитрый узор.

По-прошлогоднему подняли вверх свои еще не зажегшиеся свечи разлапистые каштаны. На клумбах в черных влажных ямках зеленеют неокрепшие высадки цветов-однолеток. Одни торопливые анютины глазки и маргаритки уже цветут желтым, фиолетовым, розовым бархатом.

Незаметно подошел к токарно-механическому цеху.

Длинный, почти весь стеклянный, он походит на огромную оранжерею. Сходство увеличивается тем, что кое-где сквозь окна выглядывает зелень фикусов, китайских роз и пальм. У завода есть свое садоводство, и, нужно сказать, «зеленый цех» работает на славу. Вот водопроводчики — те подкачали; небольшой фонтан против фасада цеха бездействует третий год. Его трубка забита почерневшей от времени деревянной втулкой. Этакий заводище, а фонтанного дела не освоил!

Дверь цеха открыта. Перед Леонидом — залитый солнцем простор бесконечно длинного и высокого помещения. Сотни машин размещаются здесь свободно. Иной станок, хоть и весит полсотни тонн, издали смахивает на швейную машину.

Карасев идет к своему станку по полысевшей, но чистой ковровой дорожке. Веснушчатая, в синем халатике Валя Тарасенко катит навстречу ему большой, похожий на упрямое животное пылесос.

— Здравствуй, Валюточка!

Это славная девушка: добрая, веселая, на редкость трудолюбивая и, если не обращать внимания на веснушки, хорошенькая. Она весело улыбается Леониду белозубой приветливой улыбкой и, приложив руку к груди, а затем очертив ею вокруг себя, показывает, как она и весь цех соскучились по Леониду.

Валя немая. Она потеряла дар речи, когда только начинала его обретать. Это произошло в 1942 году, после взрыва фашистской бомбы. Но, если бы Валя могла говорить, она, наверно, рассказала бы, как любит этот цех, в котором чувствует себя маленькой хозяйкой. Однажды, когда неряха Виктор Житков намусорил подсолнечной шелухой, она немедленно обнаружила непорядок, обличила виновника и сделала ему выговор. Самый настоящий выговор! Взяла за рукав, притащила на место преступления, показала на вещественные доказательства и несколько раз ткнула ему пальцем в лоб.

После этой экзекуции Житков предстал перед смеющимися товарищами крайне сконфуженным. Больше Виктор не мусорил.

Вот и станок. Леонид осматривает его: все в порядке. Порядок и в инструментальном шкафе. Заготовленные Леонидом резцы дожидаются хозяина. Первый день не обещает быть трудным: на станок идет знакомая деталь Е-17.

— Не разучился, Карасев? — посмеивается, подходя к станку, мастер Ордынцев.

— Соскучился, Дмитрий Федотович! — вполне искренне отвечает Леонид Карасев.

Да, он соскучился по цеху, по товарищам, по станку, по работе. Но есть где-то в глубине души большая тоска. Не скоро рассеется эта тоска: никогда не подойдет теперь к его станку Зина, одетая в привычный черный халат, с пышными волосами, собранными под тугой голубой косынкой.

Придет, бывало, одарит взглядом голубых глаз, спокойной улыбкой и приветливым словом.

— Эх!..

Резец касается металла, и вот уже раздается привычный звук — шелест набегающей стружки. Восемьсот оборотов. Для начала хватит…

Урвав минуту, к станку подходит Татарчук.

— Слышал новость? К нам корреспондент из «Молодого рабочего» приезжает. Он уже на днях был, да мы уговорили его до твоего приезда подождать. Новость, по правде говоря, не из приятных. Дни больших успехов молодых скоростников завода, когда внимание печати волновало, ушли в прошлое. Рассказывать о том, что было два года назад, — скучно, да и стыдновато.

— Почему вы с Головановым не объяснили ему, что бородой трясти не стоит?

— Да парнишка славный… Такой любопытный, во все вникает, всем интересуется… Очерк хочет написать.

— Ну их с очерками!..

Попасть в очерк было совсем досадно. Не то чтобы приезжающие на завод журналисты неверно писали (попадались среди них люди, добросовестно вникавшие в производство), но уж очень они любили приукрашивать! И почти у всех была манера вкладывать в чужие уста собственные слова и мысли.

Как-то комсомольцам довелось беседовать с журналистом, приехавшим из самой Москвы. Через несколько дней пришла газета с очерком.

Первое, что услышал Леонид, придя в цех, было:

— Здорово, мастер скоростного резания металла!

— Да я не мастер! — не понимая, в чем дело, возразил Леонид.

— По штату — не мастер, а вот по скачкам мастер.

— По каким еще скачкам?

— На, слушай… «Молодой мастер скоростного резания металла Леонид Карасев говорит: «Мне удалось добиться резкого скачка путем умелого сочетания ускорения оборотов и усиления подачи. Изготовление такой детали, как Ж-34, на обработку которой требовалось раньше 3–4 часа, теперь занимает 15 минут. Старикам такие темпы и не снились. Но и это еще не предел: при творческом отношении к делу я и мои товарищи можем добиться…» И хвастун же ты, Ленька!

Ребята хохотали, Леонид сердился. Факты были верны, но зачем понадобились корреспонденту «резкий скачок», «умелое сочетание», «творческое отношение» и бедные старички, которым чего-то «не снилось»? Сам Карасев ничего подобного не говорил. И еще досаднее было, что о главном — о креплении деталей, о заточке резцов — было сказано скороговоркой. И опровергать нечего, и радоваться нечему!

Услышав о появлении нового корреспондента, Карасев только вздохнул.

Еще до отъезда Леонида по заводу прошел слух, что скоро прибудут новые станки. Слух обернулся правдой: приходила в цех не то чтобы комиссия, а все заводское начальство — директор, главный инженер, инженер по безопасности, начальник бюро новой техники, в общей сложности инженеров двенадцать. Часа два толковали и спорили, осматривая станки и что-то маракуя.

Нехитрое дело старую машину в мартен отправить, чтобы для новой место освободить, но и не такое легкое. Иной старик-станок три жизни прожил, тридцать три раза модернизирован, не счесть, сколько в него труда и смекалки вложено, — вот и реши, как с ним поступать? На ином фабричной марки не осталось, а он все еще верой-правдой служит… Тут еще другой вопрос: что новые машины принесут? И кому достанется честь и слава новый механизм осваивать, поднимать стальную целину?

Легко было сказочникам тянуть: «Скоро, мол, сказка сказывается, да не скоро дело делается». Оговорятся таким манером и начнут по три, а то и по семь раз одно и то же пересказывать. Современному писателю куда труднее: только написал «глава вторая», а жизнь шестую дописывает. Вот и приходится современному советскому писателю в сапогах-скороходах бегать. Он бежит, впереди него несутся читатели, позади — критики. Читатели кричат: «Догоняй!», а критики злорадствуют: «Отстал, отстал, отстал!»

При таких темпах писателю спать нельзя. Вот он и попал на обширную территорию завода «Сельмаш» в часы, для литературы не положенные: ночью, когда закончилась вторая смена.

И угодил как раз вовремя, когда Карасев, Голованов и Татарчук выходили из цеха. Пошли они к проходной и видят на подъездных путях изо всех сил старается паровозик-кукушка. Только вот что странно им показалось: обычно кукушка вывозила со двора готовые машины, а на этот раз тащила машины на двор. Хоть машины в ящиках, но чутье машиностроителя здесь не ошибется.

Когда кукушка протаскивала платформы мимо фонаря, успели рассмотреть на ящиках марку завода «Станкострой».

— Похоже, к нам приехали! — сказал Татарчук.

— Случайно не завезут, адресом не ошибутся! — ответил Голованов. — Теперь, ребята, держись, чтобы нам из первых последними не стать…

О том, чтобы не стать последним, по-своему думал и Игорь Куликовский, работавший в этот день в дневной смене… С этой мыслью он и отправился вечером в кино, где шла картина с интригующим, но не слишком мудрым заголовком: «Она — дочь своей матери».

Но о Куликовском расскажем потом. А сейчас проводим до дома (если только сумеем это сделать!) трех друзей: Карасева, Татарчука и Голованова.

Рассуждая о содержимом привезенных на завод ящиков, они благополучно миновали ярко освещенные кварталы около завода и свернули на улицу Строителей.

Шли они не по тротуарам, а как полагается старожилам, срезая углы и тем самым предельно сокращая расстояние. Совсем неподалеку от улицы Строителей, пересекая наискось темную площадку законсервированной стройки, они услышали женский крик:

— Помогите!.. Товарищи, помогите!..

Все трое, не обменявшись ни одним словом, ринулись на зов.

2.

Сказать, что в поселке царили тишь да гладь, значило бы согрешить против истины. При великом многолюдстве бывало всякое. Затеют, скажем, ребятишки на улице игру и разобьют стекло, или соседская кошка полакомится чужим цыпленком, или какой-нибудь именинник выругается во всеуслышание на людной улице, или просто две домохозяйки не поладят из-за бельевой веревки — вот и поднимется шум. В девяносто девяти случаях из ста такие ссоры без услуг милиции заканчивались добрым миром: не в характере русского человека долго сердиться, портить нервы по мелочам.

Но с некоторых пор в поселке стало неспокойно.

Ранней весной произошло настоящее «чепе». Возвращаясь из Дворца культуры после затянувшейся шахматной партии, начальник конструкторского бюро пожилой инженер Александр Александрович Ляликов был остановлен около своего дома четырьмя ребятами. Показав ему ножи (в темноте они представились ему особенно длинными), ребята сняли с него пальто, отняли часы и портфель. Толстый инженер без ропота расстался с собственным имуществом, но попросил оставить содержимое портфеля. В ответ на просьбу последовала ругань.

На другое утро Ляликов пришел в бюро в драповом пальто, без портфеля… В полдень исчезнувшие чертежи и записки были найдены в одной из урн, изорванные, испачканные, оскверненные похабными надписями. Это граничащее с вредительством издевательство над творческой мыслью возмутило всех едва ли не больше, чем сам грабеж. Немало было сетований по адресу милиции, не сумевшей разыскать преступников!

Потом все успокоилось, и население поселка свободно вздохнуло, решив: «Не наши орудовали, а приезжие».

Прошло еще несколько месяцев, когда случилось новое, чрезвычайное происшествие, на этот раз уже из ряда вон выходящее. Ранним утром возле дамбы, ведущей в город, был найден труп молодой работницы фабрики «Плюшевая игрушка». Глубокая колотая рана под левой лопаткой свидетельствовала о силе и хладнокровии убийцы.

Трагическая смерть девушки возмутила и взволновала все население поселка. Иные женщины еще долго побаивались ходить по отдаленным улицам, но время взяло свое, и все вошло в нормальную колею.

Меньше всех уголовные дела волновали Лилиан Тыкмареву. Она не была трусихой, а может быть, окончательно успокоил ее рассказ об убийстве в своеобразном изложении Доротеи Георгиевны Уткиной.

— Какой кошмар! — восклицала Доротея Георгиевна. — И подумать только, что третьего дня я собственноручно делала покойнице маникюр! В этом есть что-то сверхъестественное!

— Но ведь третьего дня она покойницей не была? — улыбаясь, возразила Лилиан.

— Все равно! Она была обречена и предчувствовала это.

— Почему вы так думаете?

— Когда я взялась за ножницы, покойница сказала: «Только поосторожнее, Доротея Георгиевна, я боюсь, что вы меня уколете или порежете…» Так и сказала: «я боюсь» и «порежете»! Совершенно очевидное предчувствие!.. У меня до сих пор по спине мурашки бегают…

Почему-то Доротея Георгиевна предполагала, что преступление было совершено на романтической почве, и она «даже могла представить», как оно произошло.

— Это ужасно! Он хотел, чтобы она любила его, а она этого не хотела и любила другого. Тогда он решил, что она не должна любить никого… Взмах кинжала, и… все кончено!.. Я беседовала об этом с одним железнодорожником. Он говорит, что мужчины из-за любви бывают способны на злодейство. Но какой кошмар! Если бы я увидела занесенный над собой кинжал, я упала бы в обморок.

И она закатила глаза, наглядно демонстрируя, сколь безропотно приняла бы смерть от руки влюбленного злодея.

Лилиан, улыбаясь, слушала эту болтовню, нимало не подозревая, что скоро ей самой придется увидеть занесенный над собою нож.

В один из июльских вечеров она отправилась на последний сеанс в кино во Дворец культуры. Картина закончилась поздно. На улице, за ярко освещенным подъездом дворца, ее подстерегала теплая, безлунная и, казалось, безмятежно спокойная ночь.

У кого-кого, а у Лилиан недостатка в желающих ее провожать не было. Еще перед началом сеанса она успела поклониться Игорю Куликовскому, и при выходе из зала он оказался около нее.

Многие работницы «Плюшевой игрушки» вздыхали по красивому токарю, но Лилиан видела в нем только одноклассника по школе, а теперь попутчика до дома. Что касается Игоря, то… то какому парню не лестно постоять в фойе театра, а потом пройтись в обществе красавицы?

Благополучно миновав людные кварталы, Лилиан и Куликовский свернули в темный переулок, ведущий на улицу Строителей, когда заметили две догонявшие их фигуры. На улице Строителей возникли еще две фигуры и сейчас же, точно из земли, еще две — на этот раз по бокам.

Потом события развернулись с умопомрачительной быстротой. Куликовский почувствовал сильный удар в спину и отлетел в сторону, получив негромкое, но грозное предупреждение:

— Не шухари, а то потроха вон!..

Около него стояло трое парней. Трое других сгрудились вокруг Лилиан. Один вырвал у нее из рук сумочку. В руках другого она рассмотрела какой-то длинный и узкий предмет.

— Снимай часы!.. Ну!..

Это было страшно, но Лилиан не растерялась, даже не очень испугалась. Она прекрасно поняла, что от нее требуют: ей нужно было снять с руки золотой браслет с часами. Браслет был массивный и расстегивался с трудом. Лилиан пыталась его снять, но сразу сделать этого не могла.

— Сейчас сниму, — довольно спокойно сказала она. Опустив нож, грабитель грубо схватил и до боли сжал ее руку.

— Тебе говорят, снимай… До пяти считаю!

Угроза сопровождалась руганью.

Лилиан никогда не испытывала насилия и не слышала обращенной к ней ругани. Она могла, не пожалев, отдать часы, но подчиниться насилию — никогда. Чувство протеста восторжествовало в ней над чувством самосохранения, и она с неожиданной для самой себя силой ударила кулаком грабителя в лицо. Удар, пришедшийся по глазу, был неожидан и болезнен настолько, что парень пошатнулся и отпустил руку Лилиан. Она кинулась бежать по направлению освещенных окон ближайшего дома и закричала:

— Помогите!..

Лилиан бежала очень быстро, но погоня ее настигала. В нескольких шагах за собой она слышала тяжелый топот.

Потом все так же быстро переменилось. Хлопнула дверь, совсем близко раздался грозный лай овчарки и задребезжала долгая, прерывистая трель свистка. Погоня прекратилась. Добежав до забора, обессилевшая Лилиан остановилась в темноте под свесившимся через забор деревом. Неподалеку от нее происходила какая-то возня, в смысле которой разобраться было нелегко. Людей стало больше. Они бегали друг за другом, сбивались в кучи. Некоторые вырывались из кучи и пробегали мимо Лилиан.

Донесся голос Татарчука.

— Ножом, сволочь?.. Убью гада!

Затем два тяжелых удара по чему-то мягкому, кряхтение, падение тела, стук по доскам забора, треск поломанной ограды палисадника, снова свистки и лай всполошенных собак.

— Ленька, не дай этому уйти!.. Он меня ножом в бедро ткнул.

— Держу… не вырвется!

Народу собиралось все больше. Забегали лучи карманных фонарей, замелькали белые гимнастерки милиционеров.

Лилиан была испугана, пережила величайшее напряжение сил, но сознания ни на минуту не теряла. Не быстрота ног, не темнота дерева защищали ее теперь, а люди, добрые, отзывчивые. Она была в безопасности.

— Лилиан!.. Лилиан!.. Здесь кричала Лилиан… Где она?

В лучах вспыхивающих фонарей Лилиан увидела отца.

Жалкий, растерянный, запыхавшийся, в нелепой полосатой пижаме, Сергей Семенович метался по полотну улицы.

— Папа! Я здесь, папа!.. Успокойся, папа!.. Я жива и невредима, папа…

— Идем домой… Сейчас же домой…

— Подожди, папа!..

— Что с тобой сделали?

— Ничего. Схватили за руку и выругали.

Вокруг народ. В центре большой группы лежащий человек. Его пробуют поднять, он с усилием поднимается, но, сделав ловкое движение, вырывается и бросается бежать. Безнадежная попытка! Его схватывают: за одну руку милиционер, за другую Леонид Карасев. На лицо и грудь притворщика падает несколько фонарных лучей. Лилиан узнает человека, грозившего ей ножом.

— Они меня хотели ограбить, — отчетливо произносит Лилиан. — Этот был с ножом и держал меня за руку…

— Врешь, шкура!

Пойманный грабитель делает бросок. Даже теперь он мог бы одним ударом убить Лилиан, но милиционер и Леонид Карасев крепко его держат. Обезвреженный грабитель хрипит от ненависти.

Гудя, подъезжает милицейская машина. При свете ее фар приехавший лейтенант быстро распутывает ход событий. Показания Лилиан совпадают с показаниями комсомольцев. Налицо и «трофейное оружие» — три самодельных, остро отточенных кинжала.

Постепенно трагическое начинает мешаться с комическим. Выясняется, что шестой грабитель исчез. Его ищут и… вытаскивают из большой гончарной трубы, забракованной при прокладке канализации. Потом приводят… седьмого!

— Хитер! — говорит один из доставивших. — Сломал изгородь да через цветы ко мне на усадьбу… Заперся в нужнике и сидит… Я думаю: чего собака на отхожее брешет?.. Кинулся туда, а там заперто на крючок. Сорвали крюк, вытащил его, а он объясняет: «Я, — говорит, — не грабитель, а пострадавший».

— Сейчас разберемся! — говорит лейтенант. Могучий свет фар падает на предполагаемого грабителя, и он оказывается… Игорем Куликовским! Но каким! От недавнего франтовства и следа не осталось: волосы растрепаны, лицо поцарапано, галстук съехал набок.

— Отпустите его! — просит Лилиан. — Он меня провожал.

— Этот парень из нашей бригады, — подтверждает Леонид.

— Наш, комсомолец! — поддерживает Голованов. — Только не понимаю, как его через забор в чужой сортир занесло? Шел провожать, а вместо этого…

— Что же я один против шестерых сделал бы? — объясняет Куликовский. — У них ножи…

— Так мы же, когда Лилиан крикнула, сразу прибежали. Ты хоть бы нам помог, а ты…

— Вижу: все в разные стороны бегут…

— И ты за ними драла? Эх, друг!

3.

В доме Карасевых бессонная ночь. Леонид вместе с товарищами отправился в милицию в качестве свидетеля. Анна Степановна изболелась душой.

— Зачем ему-то было вмешиваться? Теперь, чего доброго, мстить станут. С этакими бандитами воевать — дело милиции, ей на то оружие дано.

— Милиция милицией, — отвечает Федор Иванович. — Но одной ей везде не поспеть. Ребята правильно сделали: не комсомольское дело, скрестя руки, смотреть, как людей грабят.

— Так их и самих порезать могли! Вот Татарчука в бедро пырнули. Я его перевязываю, а кровь так и льет… Едва пол оттерла… А кабы Леньке в живот угодили?..

Федор Иванович понимает переживания Анны Степановны и старается возражать как можно мягче.

— Это кто как думает… Куликовский вон в отхожем месте спасался. Хорошо это? Трусам почет невелик. Если б Леонид этак сделал, я первый его бы поднял на смех.

Страшно Анне Степановне за сына, но понимает она и то, что иначе поступить он не мог: не по-карасевски получилось бы. И, переменив фронт атаки, она набрасывается на самого Федора Ивановича.

— Ты и сам хорош! Свалка идет, хулиганы ножами машут, и тебя туда же понесло… На шестой десяток человеку пошло, а он с живорезами схватился. Ленька еще так-сяк: парень молодой, сильный, ты-то куда лез?

— Папа тоже помогал, — вступилась за отца Наташа. — Когда один вскочил и бежать кинулся, папа первый его за ворот схватил.

Лучше бы она не говорила этого! Весь гнев матери обрушился на нее.

— Уж кто-кто, а ты бы помалкивала! Девичье ли это дело ночью на улицу выскакивать да у драчунов под ногами болтаться? Чтобы я тебя теперь вечером за околицу выпустила!.. Ни в жизнь этого не будет!

— Я, мама, тогда уже вышла, когда милиция подоспела.

— Ты-то сама не милиция, чтобы в этакие дела мешаться.

— Почему я не милиция? — вскипятилась в свою очередь Наташа. — В милиции и девушки служат, и ничего в этом плохого нет! Возьму и поступлю в милицию… Я на днях женщину в форме лейтенанта видела.

Анна Степановна всплеснула руками, но Федор Иванович, вмешавшись, самым неожиданным образом погасил спор, сказав:

— Ты, милиция, вместо того чтобы мать расстраивать, чайку бы согрела… А ты, мать, не беспокойся, теперь эту дрянь далеко уберут.

Пришел Леонид только поздним утром с новостью: начальник областного управления милиции объявил ему, Татарчуку и Голованову благодарность за задержание опасных хулиганов.

— Кто они такие — хулиганы-то эти? — спросила Анна Степановна.

— Числились строителями, только последнее время не работали. Главарь их по подложным документам жил. Его давно искали, он из исправительной колонии убежал. Убийство на дамбе — его работа.

4.

Иной разговор происходил в доме Тыкмаревых.

После бессонной ночи Сергей Семенович первый раз за много лет не пошел на фабрику: дало знать себя больное сердце.

Он лежал на диване в просторной нарядной комнате, служившей столовой и гостиной. Лилиан сидела рядом с ним и вышивала. Это была одна из бесчисленных ее работ, требовавших бесконечного количества шелков самых различных оттенков. Как богато ни обставлял свой дом Тыкмарев, но вышивки Лилиан были лучшим его украшением.

Разговор между отцом и дочерью начался так, будто был продолжением многих предшествующих разговоров.

— Сидишь рядом и скучаешь, небось? — спросил Сергей Семенович. — Понимаю, что скучно со старым отцом-ворчуном сидеть… О том и не думаешь, что, если бы ночью с тобой чего-нибудь плохое случилось, я и дня не прожил бы… Для тебя живу, дочка… Сначала для матери твоей, жил, теперь — для тебя.

Тоненькая иголка маленькой частой молнией поблескивала в проворных пальцах Лилиан.

— Успокойся, папа! — ласково сказала она. — Ведь ничего не случилось…

— Не случилось, да… Но дай мне слово, что впредь будешь осторожна. Не верь людям… ни в чем, никогда, ни одному человеку не верь!..

Слова отца прозвучали так странно, даже страшно, что Лилиан отложила в сторону работу.

— Что ты говоришь, папа! Разве можно жить, никому не веря?.. Вот Карасевы, например… сам Федор Иванович, Леонид и его товарищи вчера заступились за меня… Они были совсем безоружные и рисковали жизнью…

— Глупая! Разве они за тебя заступились? Карасевы прежде всего коммунисты… Они свой порядок утверждают.

Лилиан сразу недопоняла:

— Леонид еще комсомолец, папа.

— Сегодня — комсомолец, завтра — коммунист… Они за свой порядок борются. Если бы ты и не кричала «помогите», они все равно ввязались бы. И Леонид, и его товарищи… Ради порядка.

Лилиан улыбнулась.

— Наверняка, папа! Но чем плох порядок, когда защищают слабых людей?.. Ты и представить себе не можешь, папа, как тяжело чувствовать себя беспомощной. Я это испытала. Правда, всего несколько секунд, но поняла, как страшно быть бессильной… И я очень благодарна всем, кто пришел мне на помощь, — Леониду, его товарищам, соседям, милиции.

— И я им благодарен… за тебя… Слушай, там в шкафу лежит серый отрез на летний костюм. Покажи его.

Лилиан достала сверток. Сергей Семенович пощупал мягкую добротную ткань.

— Хороший материал! Подари Леониду… В благодарность…

— Что ты, папа! Ведь они меня просто прогонят с таким подарком. Даже подумать стыдно.

— Думаешь, такие принципиальные?

— Убеждена, что такой подарок оскорбил бы их…

Сергей Семенович задумался, потом ответил:

— Пожалуй, ты права…

После довольно долгого молчания разговор возобновила Лилиан.

— Вот чего я не понимаю, папа: почему Карасевы — и не только они одни, но и многие — нас не любят?

— Не любят? Ну и пусть себе не любят…

Вопрос Лилиан как будто не удивил Сергея Семеновича.

— Но за что?

— Завидуют.

— Помнишь, папа, когда Леонид из Москвы на машине приехал и мы к ним пошли? Все — и Карасевы, и их гости — разговаривали и смеялись, а пришли мы, все точно замерли.

— Это тебе показалось…

— Так было, папа! Мы им весь вечер испортили.

— Выдумываешь, дочка.

Снова последовало молчание. Сергей Семенович долго и пристально глядел на дочь. Потом медленно проговорил:

— Тяжело тебе будет, дочка, когда я умру… Одна останешься. Уж хоть скорее бы замуж выходила.

— Папа, не думай и не говори об этом.

— Никто не вечен, а тебе жить. Такая красота, как у тебя, для большого счастья дается…

Снова взявшись за иголку, Лилиан ничего не ответила: она не была счастлива, но не хотела говорить об этом.

— Тебя большое счастье ждет! — повторил Сергей Семенович. — Только никогда, ни в чем, ни одному человеку не верь.

— Ни одному? — спросила Лилиан.

— Ни одному, — твердо ответил Сергей Семенович.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Содержит рассказ о появлении таинственного незнакомца, о том, как паук вместо мухи поймал осу, и о другом, столь же правдивом

1.

На главной улице поселка появился незнакомец в шляпе, сером костюме, с самопишущей ручкой в нагрудном кармане пиджака. Уже по одному тому, как незнакомец следил за вывесками, нетрудно было догадаться, что в поселке он впервые. Впрочем, ориентировался незнакомец легко и быстро. Так, увидев вывеску «Парикмахерская. Мужской зал», он незамедлительно перешел улицу, свернул в гостеприимно открытую дверь и, повесив на вешалку шляпу, непринужденно занял свободное кресло. На вопрос мастерицы, что с ним делать, незнакомец во всеуслышание потребовал:

— Верните мне былую молодость и красоту.

Все шесть мастериц-парикмахерш и маникюрша (это была Доротея Георгиевна), как по команде, повернули головы в сторону небывалого клиента. Общеизвестно, что работницы парикмахерских за словом в карман не лазят.

— Постричь и побрить могу, — ответила мастерица. — Но если у вас нос курносый, то ничто не поможет.

— Жаль. А мне хотелось завить его книзу. Один виток его не испортил бы.

— Это только у слонов хобот завивается… Затылок машинкой снять?

— Пройдитесь комбайном. Стерню оставьте повыше и постарайтесь не повредить затылочной кости, она мне очень нужна.

Давая понять, что на производстве шутки неуместны, мастерица так свирепо охомутала незнакомца салфеткой, что едва не свернула ему шею. Но и это не помогло. Заглянув в зеркало, он осведомился:

— Откуда вы взяли это замечательное трюмо?

— На фабрике заказывали.

— Вот как? А я думал, из комнаты смеха. Я до сих пор не знал, что у меня целых шесть щек.

Мастерица, которую давно подмывало расхохотаться, фыркнула, но быстро овладела собой.

— Я работаю, а вы мне под руку подговариваете! Отрежу ухо, кто будет отвечать?

— Вы.

— Нет, вы сами ответите! Людей, занятых на производстве, смешить нельзя.

— Кто вам это сказал?

— Производственная дисциплина.

— Это кто такая?

— Самая главная начальница.

— Будто она говорит, что смеяться нельзя?

— У нас заведующий был, так такую установку давал: «Разговоры и смех с клиентами — отцы брака»… Виски прямые носите?

— Прямые. А ваш бывший заведующий — порядочный остолоп.

— Он недавно повышение получил: снабжением всей артели заведует.

— Да ну?

— Честное слово!

— А я не знал! Вы уж ему не говорите, что я его остолопом назвал, боюсь, рассердится.

— Товарищ клиент, я вас брею. Могу допустить брак!

Мастерица на этот раз была права: на производстве, действительно, бывают минуты, когда смех неуместен.

Я знавал одного забубенного весельчака, который до слез рассмешил мастерицу-парикмахершу, когда она водила бритвой по его кадыку. Шутка закончилась трагически: мастерица отложила в сторону бритву и категорически отказалась его добривать. Ему пришлось уйти недобритым.

Но в данном случае все обошлось благополучно. Когда дверь за клиентом закрылась, он и его поведение стали предметом долгого и оживленного обмена мнениями. Последнее и самое веское суждение принадлежало Доротее Георгиевне.

— Легкомысленный, но приятный молодой человек и, несомненно, артист! Сегодня во Дворце культуры концерт артистов эстрады, так кто-нибудь из ихних… Обожаю артистов!

Продолжая путь по проспекту, предполагаемый артист посетил заводскую столовую, где сумел рассмешить видавших виды официанток. Он осмеял «фигурный овощной суп» — шедевр изобретательской мысли шеф-повара. Правда, он с большой похвалой отозвался о его вкусе, но, когда в тарелке попалась внушительная по размерам сделанная из моркови шестерня, он откровенно высказал вслух мысль о совершенстве холодной обработки овощей и назвал фигурный суп «супом с деталями».

Забежав вперед, можем сказать: когда незнакомцу через некоторое время снова довелось приехать в Тавров и зайти в столовую, первое, что он услышал, был возглас:

— На первое давай суп с деталями!

Проследовав далее, незнакомец добрался до Дворца культуры. Полюбовавшись его колоннадой коринфско-тавровского ордера, он зашел внутрь и взял в кассе билет на картину «Она, моя любимая». Однако, поднявшись на второй этаж, он раздумал идти в зрительный зал. Дело в том, что в фойе он увидел две гипсовые статуи в полтора раза выше нормального человеческого роста — «Физкультурника» и «Физкультурницу». Физкультурник бездумно замахивался на посетителей диском, Физкультурница выбирала, кого бы хватить ядром. По мнению тавровского товарищества «Художник», фигуры эти должны были олицетворять силу, здоровье и красоту. Силы — той, которая была затрачена на втаскивание статуй по лестнице, — было израсходовано порядком, но и только! Несмотря на чудовищные шеи и гипертрофированные бицепсы, атлеты, поставленные у входа в зрительный зал, судя по открытым местам рук я ног, были больны какой-то злокачественной гипсовой болезнью: их кожа (если у статуи может быть кожа) была сплошь покрыта подозрительными волдырями и пупырышками.

— Ну и монстры! — определил незнакомец, сокрушенно покачав головой, и в поисках других диковин прошел дальше, пока не заметил дверь с надписью: «Комната шахматно-шашечной секции».

Первое, что он увидел, войдя в нее, была монументальная фигура толстяка, начальника заводского конструкторского бюро инженера Ляликова. На многих досках шла игра, но Ляликов сидел перед столиком над расставленными фигурами одиноко, в позе паука, подстерегающего неосторожную муху. Подстеречь же ее было не так-то легко. Шахматисты завода отлично знали, что в руки Ляликова попадаться нельзя: мало того, что обязательно обыграет, но и ехиднейшим образом посмеется над жертвой.

Незнакомец, естественно, этого не знал, а Ляликов, увидев неизвестное лицо, возмечтал о пролитии крови и приветливым движением руки указал На стул против себя.

— Легонькую партию? — невиннейшим тоном предложил он, прищуривая и без того маленькие, заплывшие жиром глазки.

Незнакомец занял место. Играть белыми выпало ему, и он, не раздумывая, выдвинул вперед пешку, коротко осведомившись, как играет противник.

— Неквалифицированный любитель, — еще более прищурившись, ответил Ляликов. — Играю в силу третьей категории.

— Вот и я примерно так, — ответил незнакомец. В течение первых двенадцати ходов партия развивалась быстро, но наступил момент, когда Ляликов задумался: незнакомец не сделал в дебюте ни одной ошибки и прочно удерживал инициативу. Только переведя игру в миттельшпиль, Ляликов несколько облегчил свое положение, но удивительно: стоило ему построить какой-нибудь план атаки, сейчас же возникала контругроза. На двадцать четвертом ходу между противниками произошел многозначительный разговор.

— Так вы, ягодка, утверждаете, что играете в силу третьей категории? — спросил Ляликов. — Этакий вы плутишка, товарищ!

Незнакомец был много моложе Ляликова и из уважения к его возрасту ответил вежливо:

— Приоритет по части плутовства за вами! Я с первых ходов заметил, что вы — первокатегорник и знаете теорию дебютов.

— Допустим! — проворчал Ляликов. — А вы?

— Я — мастер.

Ляликов крякнул. Положение осложнялось тем, что столик, за которым шла игра, стал центром внимания всех любителей, моментально побросавших свои партии и превратившихся в свирепых болельщиков. Некоторые из чувства заводского патриотизма болели за Ляликова, но большинство (уж очень он всем насолил!) явно благоволило к незнакомцу. В этот вечер инженер Ляликов пожинал то, что сеял в течение многих лет.

После сорока восьми ходов «легонькая» партия перешла в сложнейший эндшпиль с малозаметным позиционным преимуществом у незнакомца.

— Предлагаю ничью! — сказал Ляликов.

— Согласиться на ничью мы успеем, — возразил противник. — У меня преимущество на ферзевом фланге.

— Правильно, но оно нейтрализовано моей проходной пешкой «с».

— Ее можно заблокировать.

— Попробуйте!

Партия, к великому удовольствию болельщиков, продолжалась и закончилась на восемьдесят втором ходу, когда незнакомец, заблокировав пешку, начал планомерный разгром шаткой позиции Ляликова на ферзевом фланге.

— Сдаюсь! — заблаговременно заявил Ляликов, любивший «присобачивать маты» другим, но вовсе не хотевший видеть своего короля в положении загнанной собаки.

Аудитория встретила его заявление гулом одобрения. Но вполне болельщики удовлетворены все-таки не были: им не терпелось узнать, кто победил непобедимого Ляликова. Тот же вопрос интересовал и самого начальника конструкторского бюро.

— Теперь, дорогой мой ягодка, нам необходимо познакомиться… Александр Александрович Ляликов, начальник конструкторского бюро.

Пожимая руку недавнего партнера, незнакомец отрекомендовался:

— Петр Борисович Назаров, старший научный сотрудник…

И он назвал научно-исследовательский экспериментальный институт станкостроения с таким заковыристым названием, что все присутствующие рты разинули. Не растерялся один Ляликов, быстро спросивший:

— Это ваша была статья о конструкции ДЧМ-3174?

— Моя.

— Дельно написано. В наши края зачем, не секрет?

— Ни малейшего. У вас на заводе устанавливаются станки нашей конструкции, и я хотел бы ознакомиться с процессом их освоения. Кроме того, меня интересует опыт передовиков-станочников. У нас есть своя база — экспериментальный завод, но, признаться, тесновато там, да и обстановка тепличная.

— Ну уж у нас-то, ягодка, вы полный простор найдете! Целина!.. И климат довольно суровый… Рабочий, Знаете ли, климат… Долго пробыть думаете?

— До конца освоения.

— Вот и великолепно: будем встречаться. Поучите меня играть.

Язык Ляликова говорил одно, глаза — другое. В них нетрудно было прочитать жажду реванша.

Что касается последующего разговора двух конструкторов, то он завел бы автора в такие дебри технологии машиностроения, что он предпочитает сознаться в невежестве. Тем более, что главное он сделал: познакомил читателей с двумя новыми персонажами повести.

2.

После пережитой тревожной ночи Игорь Куликовский испытывал некий душевный кризис. При всей своей трусости, доказанной столь наглядно, он был болезненно самолюбив. Чем больше доходило до него насмешек (а недостатка в насмешниках и особенно в насмешницах не было), тем более он озлоблялся, причем озлобленность эта странным образом смешивалась с ненавистью и завистью к Голованову, Татарчуку и Карасеву. Особенно к последнему. Сам Леонид Карасев, узнав об этом, был бы очень удивлен: он меньше других смеялся над Куликовским и искренне продолжал считать его приятелем.

Происходило это от великой разницы характеров. Карасев легко и быстро забывал маленькие неприятности, Куликовский старательно, почти любовно хранил о них память. Не мудрено, что со временем они разрастались в его представлении до исполинских размеров. Особенно памятен был ему случай трехлетней давности, когда Карасев, освоив резание керамическими резцами, впервые переключил станок на большее число оборотов. Вышло чисто случайно, что Карасев довел число оборотов до 1100 в то время, когда около его станка стоял Куликовский. Все произошло молниеносно: от станка дохнуло жарким масляным ветром, стружка побежала с удвоенной быстротой, звук резания стал выше… Куликовскому показалось, что станок разлетается вдребезги. Неведомая сила так и отбросила его в сторону. Карасев улыбаясь, сказал:

— Тебе, Горька, только по технике безопасности работать.

С тех пор Карасев сделал много новых технических экспериментов, иногда удачных, иногда неудачных, а Куликовский шел издали по его следам, сзади Татарчука и Голованова. Частенько его опережали совсем молодые ребята, вышедшие из фабрично-заводского училища. Было обидно, но на собраниях Куликовский всегда оправдывался тем, что план перевыполняет, а за большим заработком не гонится. Не мог же он, комсомолец, сказать, что боится новаторства?

Покупку машины Карасевым Куликовский принял как личное для себя оскорбление. Конечно, и он мог купить машину, а вот не вышло… Как-то (в отсутствие Леонида и Голованова) попробовал пустить слух: ему, мол, Карасеву, отец деньги на покупку дал… Получилось конфузно: все хорошо знали, что иной месяц Леонид зарабатывал больше самого Федора Ивановича.

Только в одном Куликовский без труда превосходил товарищей по бригаде — по части франтовства и успеха у иных работниц «Плюшевой игрушки». Дурочки на слово верили красивому парню, что он всегда и во всем на первом месте. И вот, пожалуйста, на весь поселок прошел слух: пока Леонид Карасев задерживал и обезоруживал отчаянных хулиганов, он, Куликовский, сбежав от товарищей, отсиживался черт знает где! Другую насмешку можно мимо ушей пропустить (мало ли что треплют!), но на этот раз о поведении Куликовского говорилось (хотя, конечно, и вскользь) на суде. Встретил он как-то на Рабочем проспекте знакомых девушек с фабрики, хотел к ним подойти, а они в разные стороны. Визжат: «Ой, пахнет!» Одна из насмешниц даже нос зажала. Вот уж подлинно — кому венок, кому веник!

Окончательно возненавидев Карасева, Куликовский был готов подстроить ему любую каверзу. Другой его целью было возвеличить собственную особу. Но каким образом? Как помнит читатель, в предыдущей главе мы уже говорили, что установка новых станков цеха заинтересовала Куликовского. Было ясно, что честь освоения новых машин достанется лучшим станочникам из числа опытных токарей и молодых новаторов. Куликовский не был в их ряду, но разве человечество не знавало случаев, когда недостойные проскакивали впереди достойных?

Однажды, когда приезжий инженер Назаров, в силу своего характера быстро превратившийся из таинственного незнакомца в личность самую популярную, вошел в заводскую столовую, следом за ним прошмыгнул Куликовский. Свободных мест было много, но он облюбовал стул по соседству с Назаровым.

— Разрешите? — вежливо осведомился он.

— Конечно, — приветливо ответил инженер, успевший запомнить молодого красивого токаря, не раз интересовавшегося новыми станками.

О природе этой заинтересованности Назаров даже не задумывался, благодушно приписывая ее вековечному влечению молодежи к новой технике. Не было ничего особенного и в том, что разговор сразу зашел о монтаже станков. Сделав несколько дельных замечаний, Куликовский, неожиданно понизив голос, обронил:

— К этим станкам да настоящих токарей — чудеса бы делали!

— За хорошими токарями у вас дело не станет! — весело ответил Назаров, с аппетитом отправляя в рот очередную ложку с морковными и петрушечными деталями. — Мало ли у вас в цехе золотых рук? Костромин, Сысоев, Коваленко, Федоров, Карасев, Примаков, Татарчук, Голованов… Я, на что новый человек, и то с полсотни насчитаю.

— Токари, действительно, хорошие, — отозвался Куликовский, несколько удивленный осведомленностью и памятью недавно приехавшего инженера. — Слов нет, очень хорошие, но… только, товарищ Назаров, не каждый человек с новым делом справится. Костромин — тот, конечно, в полной силе, а вот Сысоев и Федоров — староваты. Сысоев — слепой, а Федорову вовсе на пенсию пора… Коваленко справится, Татарчук тоже, может быть, справится, а Карасев — не знаю…

— Лучший и способнейший из молодых токарей, — ответил Назаров.

— Так оно считается. Не спорю: токарь хороший, но только…

— Что «только»?

— Рекордсмен.

— Я слышал другое.

— Это про новаторство? Что он первый скоростное и силовое резание применил и пневматическое крепление деталей усовершенствовал?.. Так это все раньше его выдумано было… И перевыполнение норм у него ненастоящее.

— Ненастоящее?

Инженер Назаров с аппетитом обедал, что, однако, не мешало ему внимательно слушать собеседника. Куликовский был хитер, даже по-своему неглуп, но не проницателен. Внимание Назарова показалось ему хорошим признаком.

— Как понять «ненастоящее» перевыполнение норм? — с любопытством переспросил тот.

Куликовский оглянулся вокруг (этот трусливый жест не укрылся от внимания конструктора) и, наклонившись к своей тарелке, шепотом ответил:

— Блат у него могучий.

Как уже заметил читатель, Назаров был не только инженером и конструктором, но и человеком, как говорится, с живинкой. Сама его идея изучать работу новых станков не «в теплице», а на рядовом машиностроительном заводе была достаточно хороша. Вопрос о том, кто станет у новых станков, должен был решаться администрацией, партийной и общественными организациями завода, но он не мог не интересовать конструктора. Назаров хотел знать судьбу станков. Только поэтому он остался внешне спокоен и так же тихо спросил:

— Кто же Карасеву… потворствует?

— Отец! — сообщил Куликовский. — Он на заводе мастером штамповочного цеха работает и член партийного бюро. Понятно?

— Понятно.

— Когда керамику вводили, ни для кого пластин не было, а для Леонида Карасева всегда сколько угодно.

— Верно?

Назаров вытащил записную книжку, авторучку и быстро записал: «NB. Обяз. узнать, какими резцами пользовался Карасев. Марка, геометрия заточки, державка, крепление».

Истолковав факт появления записной книжки как благоприятный для него признак, Куликовский продолжал:

— Я, товарищ Назаров, рекордсменства не признаю. Работать нужно, понятно, с перевыполнением, но аккуратно, чтобы и станок и инструмент всегда в порядке были…

Как видно, подсаживаясь к Назарову и затевая с ним якобы случайный разговор, Куликовский, выражаясь языком дипломатов, преследовал «далеко идущие цели». При этом у него хватило ума, опорочивая лучших токарей и косвенно восхваляя себя, не удаляться далеко от истины: Сысоев слеп не был, но действительно обладал слабым зрением, «старику» Федорову было 55 лет. Даже сводя счеты с Карасевым, Куликовский допустил (помимо прямой клеветы на Федора Ивановича) только одну «неточность»: Карасев, первым взявшийся за освоение керамики, получал «сколько угодно» пластин только в самые первые дни, когда все остальные токаря, побаиваясь хлопотливого нововведения, упорно держались за твердосплавные резцы…

Но даже эта осторожность не ввела в заблуждение инженера. Берясь за стакан с компотом, он неожиданно для Куликовского повернул разговор в другую сторону.

— Гляжу я на ваш поселок и не нарадуюсь: дома красивые, зелени много, молодежь нарядная, особенно девчата…

Наблюдение было сделано верно. В часы отдыха центр поселка походил на живой цветник. Работницы «Плюшевой игрушки», большие мастерицы швейного дела, умели и любили хорошо одеваться. Глядя на них, не скупилась на наряды и заводская молодежь.

«Девчатами интересуется, — по-своему истолковал слова Назарова Куликовский. — А что если…»

И здесь он изобрел такую подхалимскую подлость, что…

Впрочем, об этом изобретении Куликовского мы расскажем в другое время, в другом месте.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Наташа воюет со щитовкой. Гроза и пиво. Что слышали гипсовые статуи

1.

Лето выдалось знойное. Ради спасительных сквозняков дом Карасевых до глубокой ночи стоял с распахнутыми настежь дверями и окнами.

В глубине сада Федор Иванович устроил душ, под которым поочередно обливались все обитатели усадьбы. Только один Хап отказывался от водных процедур. Зато Ивану Ивановну от душа нельзя было отогнать. Кто бы ни пошел освежиться холодной водой, она уже тут как тут. Наташа не шутя рассказывала, что однажды сильная гусыня вытолкнула ее из-под душа и при этом прогоготала: «Моя вода, моя вода!»

Когда Федор Иванович усомнился в возможности такого происшествия, Наташа заспорила:

— Ничего удивительного нет, папа: говорят же скворцы и попугаи! Правда, Ивана Ивановна пришепетывает и картавит, но понять ее можно. Она очень умная.

— Это хорошо, что умная и что ее понять можно. Вот бы ты и посоветовалась с ней, что после школы делать будешь?

Наташа надула губы.

— Ты только и знаешь надо мной смеяться!

Пошутив над Наташей, Федор Иванович, как говорится, наступил ей на больное место: она никак не могла разрешить трудного вопроса о выборе жизненного пути. Кем только Наташа не мечтала быть! И врачом, и лейтенантом милиции, и экономистом, и… Как-то вечером она озадачила отца самым последним, а потому и «самым твердым» решением поступить на курсы иностранных языков.

— Это ничего, что у меня по немецкому четверка. Я стану изучать языки: китайский и испанский.

— Что же ты с ними делать будешь? По фестивалям разъезжать?

— Хотя бы! Зная испанский язык, можно жить в Аргентине.

— Можно. Только беда в том, что штатных туристов ни в одном учреждении не держат.

— Переводчицы нужны везде, даже на нашем заводе. А потом, когда я буду очень хорошо знать языки, поступлю на работу в Министерство иностранных дел.

— Вот оно что!.. В дипломаты податься думаешь?

— Почему бы и нет? Разве девушки не могут быть дипломатами? Для этого нужно иметь патриотизм, знать языки, уметь одеваться и разговаривать.

— И царя в голове, — дополнил Федор Иванович.

— По-твоему, у меня царя в голове нет? — сердито спросила Наташа.

— Может быть, и есть царишка, только маленький, да и тот пока спит.

За шутками Федора Ивановича скрывалось его желание дать Наташе отдохнуть от школы и строгих экзаменов.

«Пусть ее попрыгает. Аттестат — налицо, а зрелости пока не видно. Придет время — сама за ум возьмется».

Но здесь Федор Иванович оказался не совсем прав. У Наташи, кроме головы, склонной к фантазиям, была пара хороших карасевских рук, умевших и любивших работать. Этим рукам и суждено было определить ее судьбу.

После экзаменов Наташа под руководством Леонида легко и быстро научилась править машиной. Но увлечение автомобилизмом ничуть не мешало ей заниматься цветоводством. Никогда эта отрасль земледелия не поднималась на усадьбе Карасевых на такую недосягаемую высоту! Исчерпав все возможности небольшой территории своих клумб, Наташа перенесла кипучую деятельность в «зеленый цех» завода, где ее знали еще юннаткой.

Пришла оттуда взволнованная, рассерженная и с места в карьер набросилась на Федора Ивановича.

— Не понимаю, папа, куда ваша парторганизация смотрит!

— Чем она тебе не угодила?

— Парторганизация должна все знать, всех критиковать, а ваше бюро ни разу не удосужилось заслушать доклад Дмитрия Федотовича.

— Есть дела поважнее.

— Если дело, то всегда важное! Представь себе: все пальмы на заводе заражены подлой плющевой щитовкой!

Любовь к растениям досталась Наташе по наследству от самого Федора Ивановича, и он озаботился:

— Как же это Дмитрий Федотович допустил? Сильно заражены?

— Сплошь. А пальмы большие и красивые. Я посоветовала лечить их эмульсией — знаешь, как мы делали? — мыльный раствор с керосином… Я уже две пальмы обработала и других никому не доверю! Обтирать нужно очень тщательно.

Начатая Наташей в общезаводском масштабе война с подлой щитовкой и вывела ее на правильный путь. Узнав, что в кабинете директора завода стоят две пальмы, она, подговорив знакомую секретаршу, проникла в это святилище в отсутствие хозяина и рьяно взялась за дело. И нужно же было случиться так, что директор прервал обход цехов раньше положенного времени! Вернувшись в кабинет (ему потребовалось срочно поругаться по телефону с директором смежного завода), он прежде всего почувствовал резкий запах керосина.

— В чем дело? — грозно спросил он стоявшую на лестнице-стремянке девушку.

Директор был крутоват характером, и многие его побаивались, но у Наташи на права и обязанности администраторов был свой взгляд.

— Дело в том, — без обиняков заявила она, — что вам, Владислав Яковлевич, из подхалимства поставили в кабинет самые лучшие и красивые пальмы. Входить в ваш кабинет все боятся, а пальмы больны щитовкой и могут погибнуть.

— Гм! — озадаченно почесав затылок, сказал директор. (По множеству важных дел он не замечал ни красоты пальм, ни утонченного подхалимажа начальника административно-хозяйственного отдела.) — Вы, собственно, кто?.. Работница оранжереи?

— Я Наталья Федоровна Карасева! — звонко отрекомендовалась Наташа.

— Федора Ивановича дочь?

— Его.

— А что это за штука такая — щитовка?

— Мелкое насекомое, паразитирующее на растениях. Вот посмотрите… Крохотное, но ужасная гадость!

Директор посмотрел и согласился. Беседа о паразитах обещала перерасти в лекцию, но ее довольно скоро прервал телефонный звонок.

И здесь Наташе довелось стать свидетельницей поучительного разговора, из которого выяснилось, что даже такие ответственные товарищи, как директора больших заводов, не застрахованы от личных неприятностей. Сняв трубку, директор некоторое время молча слушал, причем лицо его приняло скучающее, потом сердитое выражение.

— Ты говоришь: звонила шесть раз? — наконец сказал он собеседнице. — Могла бы совсем не звонить, хоть на работе оставила бы меня в покое!.. Что?.. Захар Маркович советовал? Так он известный свинья и пролаза… Но послушай: тройки по математике, а теперь и по немецкому — непреложный факт, и доказывать, что черное — не черное, а белое, я не стану, ни в какой институт не поеду и никого просить не буду!.. Понятно?.. Что?.. Аллочка плачет?.. Ничего, поплачет и успокоится… Причем здесь бессердечие? Просто здравый смысл и уважение к себе… Ну, матушка, это уж ни в какие этические ворота не лезет!.. Не понимаешь?.. Поговорим дома… Что?.. К черту!

Трубка сердито громыхнула о рычаги аппарата. Директор так расстроился, что забыл о Наташе, и был озадачен, услышав донесшуюся со стремянки реплику:

— Пр-р-равильно, Владислав Яковлевич!

— Что правильно? — повернулся он.

— Что ваша Аллочка поплачет и успокоится… Я это понимаю: сама едва не ревела, когда по химии четвертую четверку схватила. В школе строго экзаменовали, а в институте… И сунуться туда страшно!

И Наташа поделилась с директором сокровенной мечтой:

— Вот если бы заранее знать, какие темы по литературе давать будут, тогда можно было бы попробовать…

— Тоже об институте тоскуете?

— О лесохозяйственном, — простодушно ответила Наташа, не расслышав в вопросе нотки ехидства. — Я ботаником хочу стать, Владислав Яковлевич.

— За «зелеными друзьями» ухаживать?

— Я очень это дело люблю. Обязательно стану ботаником!

— Станете, а потом замуж, и диплом под вышитую скатерку? Знаю я вас!

— Это только директорские дочери так делают.

К чести Наташи нужно сказать, она сейчас же спохватилась, что в директорском кабинете так пренебрежительно о директорских дочерях отзываться, пожалуй, не следовало, и поправилась:

— Не все, конечно, а некоторые. У нас девушка соседка есть, очень красивая. Она, правда, не директора, а замдиректора дочь (он на «Плюшевой игрушке» работает), так она строительный техникум окончила, а работать не стала, отец не позволил.

— Ну и подлость!

— А виноват отец!

Впервые присмотревшись к Наташе, директор заметил то, что его удивило и смягчило. Несмотря на жаркий спор, Наташины руки ни на минуту не переставали быстро и удивительно ловко работать. Подумав, он сказал:

— В сущности, если вы хотите поступить в лесохозяйственный институт — это дело осуществимое. Поработайте годика два-три на производстве… ну хотя бы в нашем «зеленом цехе» и… если не передумаете, ступайте в институт.

Смоченная эмульсией губка выпала из рук девушки.

— И верно! — воскликнула она. — Как же я, дурочка, раньше не сообразила!

Начиная понимать, что разговор с Наташей дает ему крупный козырь для предстоящего домашнего спора, директор решил довести дело до конца. По его звонку в кабинет вошла взволнованная секретарша, имевшая основание побаиваться выговора за вторжение в кабинет «постороннего лица». Однако директор улыбался.

— Попрошу вас, Галина Владимировна, поговорить с Николаем Петровичем насчет определения Наталии Федоровны Карасевой в наш «зеленый цех»… Туда, знаете, неплохо молодой закваски добавить… И потом распорядитесь от моего имени перенести эти пальмы… куда?

— В верхнее фойе клуба! — решила за директора Наташа. — Там окна выходят на юго-восток, запрещено курить, и получится красиво.

— Пусть будет так! — утвердил директор.

Выслушав торопливый, но обстоятельный рассказ Наташи, Федор Иванович по обыкновению подтрунил над ней:

— Птице-синице в самый раз пристало в лесу с ветки на ветку прыгать. Вот только как Министерство иностранных дел и милиция без тебя с работой справятся?

После поступления на завод у Наташи прибыло чувства собственного достоинства и солидности.

— Пожалуйста, без насмешек! С завтрашнего дня я штатная работница завода. Конечно, ты недоволен, что я буду работать в «зеленом цехе», а не на самом производстве, но и наш цех — часть завода… и не смей больше считать меня девчонкой!

Сделав серьезное лицо (улыбались одни глаза), Федор Иванович погладил Наташу по голове и не без торжественности произнес:

— Хорошо, Наташа. А что мать скажет?

Анна Степановна только вздохнула:

— Хорошо хоть не в горячий цех, ее и на это хватило бы.

2.

Леонид читал, лежа на раскладушке, установленной под тенью яблонь, когда Федор Иванович, как бы невзначай, подошел к нему.

— Душно! — сказал он, присаживаясь на край раскладушки.

— Душно! — подтвердил Леонид, не отрываясь от книги. Это был изрядно потрепанный том «Графа Монте-Кристо».

— И охота тебе этакое чтиво пережевывать, — заметил Федор Иванович, помнивший, как лет десять назад из-за романтического графа Леонид схватил вовсе не романтическую двойку по алгебре.

— Занятно, папа…

— По первому разу, может, занятно, а перечитывать стоит ли? Ума от того не прибудет… Отдохнуть хочешь, — так на машине покатался бы, все интереснее.

Отложив книгу, Леонид зевнул.

— Зачем?

— Да посмотрел бы хоть, что вокруг делается. Сейчас в городе строительство идет: новых домов столько, что иных улиц, не узнать. И на то интересно глянуть.

— Не хочется.

Федор Иванович только головой покачал.

— В клуб пошел бы.

— Скучно.

«Парню двадцать три года — самый цвет жизни, а он, как старик, ничем не интересуется», — подумал Федор Иванович и вслух спросил:

— Что у тебя с корреспондентом случилось? Зачем человека обидел?

О неприятном инциденте в токарно-механическом цехе Федор Иванович знал во всех подробностях, но хотел услышать, что скажет о нем сам Леонид.

— Обижать его я не думал, а если обидно для него вышло, так сам виноват…

— Ты по порядку расскажи.

— Подводит к станку наш мастер Дмитрий Федотович Ордынцев товарища и объясняет, что он из газеты и хочет беседовать со мной о новаторстве. Я напрямик сказал, что беседовать мне не о чем, вот и все…

— А кого ты к чертовой матери послал?

— Не его, а свой станок и плавного инженера.

— Час от часу не легче!

— Да ты выслушай, папа!.. Я ему вежливо объяснил, что мое новаторство давно седой бородой обросло, что о нем уже писано-переписано. Другой бы на его месте ушел, а он пристал: «Вы, — говорит, — проявили себя как новатор, и не может быть, чтобы у вас сейчас каких-нибудь новых творческих замыслов и идей не зрело». Отвечаю, что нет у меня никаких ни идей, ни замыслов. Все ясно? Так нет, он опять свое: «Тогда расскажите, о чем вы мечтаете». Тут уж я рассердился и на вопрос вопросом: «Что ж, — говорю, — нет дела, так вы о мечтах писать будете?» — «Буду», — говорит.

Федор Иванович усмехнулся.

— Тогда, говорю, записывайте… Видите мой станок? Вот на нем немецкая марка стоит, а на ней год обозначен: «1928». Этот станок на пять лет меня старше и, значит, не для меня делан. Понятно? И сейчас я мечтаю о том, чтобы это старье вместе с маркой к чертовой матери в мартен послать… Записали?.. Пока этот разговор шел, я деталь крепил и, чего никогда не было, оплошку сделал. Пустил станок и запорол заготовку. Заготовке — грош цена, дело в факте: не было б разговора и брака не было бы. Я и сказал: «Уйди от рабочего места, товарищ!» — «У меня, — говорит, — на посещение цеха и беседу со скоростниками разрешение главного инженера есть». А я отвечаю: «Прошу мне не мешать. Если ко мне сейчас сам главный инженер с глупостями приставать станет, то и он к чертовой матери полетит».

— Вот, выходит, и нагрубил, — оценил рассказ сына Федор Иванович.

— Сам знаю, что нехорошо вышло, но и он виноват.

— И его не оправдываю: не очень умно подошел.

Столкновение Леонида с корреспондентом газеты, по мнению всех, начиная с косвенного его виновника, главного инженера, было пустяком: помешали человеку работать, он и вспылил. Сам Федор Иванович не придавал этому большого значения. Затевая разговор, он хотел узнать другое, о чем заговорить сразу считал невозможным. Теперь почва была подготовлена.

— Я, как знаешь, не журналист, в газетах не пишу — со мной можно толковать откровенно, — сказал он. — Скажи мне по честной совести — неужто у тебя в самом деле никаких мечтаний и желаний не стало?

— О чем мне мечтать, папа?

— Выходит, всем доволен, ничего не желаешь, ничто тебя не мучает?

Леонид пожал плечами. Раньше такого жеста у него не было.

— Не хуже других живу. Нечестных поступков не делаю, работаю — сам знаешь как, комсомольские поручения выполняю.

— И только?

— Чего же еще?

Слова сына поставили Федора Ивановича в тупик. Хуже всего, что он не мог понять, с чем имеет дело, — с душевной ленью или со скрытностью. Разрешить этот вопрос помог ему сам Леонид. Избегая продолжения разговора, он взялся за книгу.

«Скрывает, говорить не хочет», — решил Федор Иванович, поднимаясь с раскладушки. Хотел уйти, но раздумал и неожиданно для самого себя спросил:

— Неужто все о том… о ней думаешь?

Леонид резко поднялся, книга полетела чуть не через весь сад в кусты смородины.

— Не смей говорить о ней, папа!.. С этим все кончено!

О Зине Пилипенко Карасевы вслух не вспоминали никогда. Федор Иванович разбередил глубокую, еще не зажившую рану.

— Прости, Леня, не думал, что ты этак переживаешь… Я понимаю, что обидел тебя…

Леонид сейчас же остыл.

— Я, папа, сам не знаю, что со мной делается…

— Понять можно: горе — вроде болезни, им переболеть надо…

Уходил Федор Иванович со смешанным чувством. И досадовал на свою мелочность («Экое дело — к графу Монте-Кристо придрался!»), и был доволен, что тяжелое настроение сына объяснилось так просто и естественно. Думал: «Встряхнуть бы сейчас парня. Но чем и как?»

До чего не мог додуматься Федор Иванович, до того додумалась тароватая на злые проделки жизнь.

3

Старожилы не помнили такого знойного и грозового лета. Повешенный Федором Ивановичем на веранде барометр ровно ничего не мог предсказать: его синяя стрелка растерянно металась вокруг «переменно», не зная, радоваться ли ей яркому солнцу или тосковать по случаю приближения бури. В один особенно знойный вечер Леонид домоседовал один, лежа на полу веранды. Книга давно вывалилась у него из рук. Репродуктор беспрерывно трещал грозовыми разрядами, но встать и выключить его Леониду было лень.

На поселок наползали душные сумерки, когда хлопнула калитка. Приподняв взлохмаченную и отяжелевшую от духоты голову, Леонид увидел Сергея Семеновича Тыкмарева. Что бывало с ним редко, Сергей Семенович торопился и, видимо, был озабочен.

— Один дома, Леня?

— Один.

— Хорошо, тебя застал: ты мне и нужен. Большая к тебе просьба: наша машина на ремонт стала, а в город поехать до зарезу требуется, чемодан одному человеку отвезти. Тебе дела на полчаса, дом за это время не убежит.

— Нездоровится мне, Сергей Семенович.

— От жары морит. И мне тяжело.

И впрямь — от жары или после недавней тревожной ночи — выглядел Сергей Семенович неважно, был отечен и желт.

Очень не хотелось Леониду ехать, но и отказать в просьбе было невозможно. Правда, Леонид слышал, что последние ливни попортили дамбу, но препятствием для новой легковой машины это быть не могло.

— Что ж, поедем…

Как лежал на разостланном коврике, так и сел за руль: растрепанный, в смятой расстегнутой рубахе, в чувяках на босу ногу. Торопясь обогнать надвигавшуюся тучу, повел машину с предельной скоростью. Большой чемодан Сергея Семеновича так и прыгал по заднему отделению кабины.

Происшествия начались сразу после моста, в километре от поселка. По дамбе прокладывался газопровод, и с нее сняли асфальтовое покрытие, временно закрыв проезд. Леонид развернул машину и, спустившись с дамбы, поехал в объезд по испорченной дождями грунтовой дороге. Незадолго до его «Москвича» здесь пробивался тяжелый грузовик. По глубоким отпечаткам двойных покрышек было видно, с каким трудом вылезал он из последней колдобины, забросанной множеством жердей. Зная, что придется возвращаться в потемках, Леонид постарался запомнить опасное место. Дальше шли благоустроенные улицы города. Путь «Москвича» закончился на противоположной окраине Таврова, около новенького частновладельческого домика. Сумерки еще не совсем сгустились, и Леонид сумел разобрать на номерном знаке фамилию хозяина: Сироткин.

— До дождя успели! — сказал, вылезая, Сергей Семенович. — Зайдем на пять минут.

— Я здесь подожду.

— Экий дикарь, боишься с добрыми людьми познакомиться!

В кабине стоявшей машины было невыносимо душно, и это заставило Леонида вылезти.

Не в пример Карасевым «добрые люди» Сироткины жили замкнуто. За высоким забором с протянутой над ним колючей проволокой остервенело бесновалась овчарка. Калитку открыли не скоро: брали на цепь пса, потом ходили за ключом.

Впрочем, хозяин, маленький плешивый человек в чрезмерно пестрой пижаме, встретил гостей с хлопотливой до подобострастия приветливостью и настоял, чтобы они прошли в дом.

Как ни безразлично относился Леонид к окружающему, обстановка в доме Сироткиных не могла не поразить его своей необычайностью. В основном она состояла из шкафов. Шкафы загромождали прихожую, толпились в столовой, выглядывали из спальни. Шкафы — дубовые и отделанные под красное дерево, двойные, тройные и одинарные, глухие, зеркальные и остекленные — полновластно завладели жилплощадью, вытеснив из дома все, что не могло служить целям скопидомства и стяжательства. В их царстве не было места ни для картин, ни для цветов, ни для книг. Единственный предмет культурного обихода — отрывной календарь висел на дверном косяке, и вид у него был такой взъерошенный и испуганный, точно он был готов в любую минуту сорваться с гвоздя и бежать без оглядки. От шкафов исходил удушливый запах нафталина.

«И могут же люди так жить, — удивился про себя Леонид. — А ведь живут, и довольны!»

И верно: лицо хозяйки, дебелой блондинки, куда более солидной, чем ее щуплый муж, так и светилось самодовольством. Распахнув дверцы буфета, она звенела посудой.

— Нам ехать нужно, — сказал Сергей Семенович, заметив хозяйственные приготовления Сироткиных.

— Успеете доехать, не пешком пойдете. Без угощения гостей отпустить — не мой обычай, — говорил хозяин, хлопотливо помогая жене. — Да и погоду лучше переждать.

Заглянув в окно, Леонид увидел, что начинается очередная гроза.

— Трудно будет назад добираться, — сказал он Сергею Семеновичу.

Сироткин словно обрадовался:

— Ночевать останетесь! Не в обиде будете — жестко не положу. Дождь, по всему видно, долго лить будет.

Точно в подтверждение его слов, по стеклам окон забарабанили крупные капли.

Тем временем хозяйка накрывала на стол. Сироткин разлил из графина настоенную на лимонной корке водку.

— Прошу, гостечки… Едет чижик в лодочке в генеральском чине. Не выпить ли водочки по такой причине?

Сергей Семенович и Сироткин выпили. Леонид пить не стал.

— Что ж ты?

— Не хочется. Ехать надо, дядя.

— Всегда ты этак: «ехать, ехать»! Поедем, когда дождь пройдет, здесь над нами не каплет.

В висках у Леонида стучало от духоты, тесноты комнаты и противного запаха нафталина. Очень хотелось пить, но попросить хозяйку дать стакан воды он стеснялся.

— Едет чижик под дугой, не выпить ли по другой?

Веселье Сироткина, сыпавшего присказками, казалось Леониду неискренним. Что-то фальшивое и натянутое слышалось в громком смехе хозяйки. Он со злобой выпил стоявшую перед ним стопку водки. Жажды, конечно, не утолил, но заслужил похвалу Сироткина.

— Вот дело! Да вы кушайте, не стесняйтесь.

— Я есть не хочу, вот пить очень хочется.

— Пить хотел, а молчал! Анечка, принеси, скорее бутылочек пять пива. Оно в холодильнике.

Пиво оказалось такое холодное, что стакан запотел, Леонид с жадностью выпил один за другим несколько стаканов.

— Едет чижик в карете…

Чижик мог ехать до бесконечности.

— Дядя, да поедем же! У нас дома никого нет.

— Как никого нет? А Ивана Ивановна?

— Едет чижик в мундире, те выпить ли четыре?

— Сергей Семенович, Лилиан, наверно, беспокоится.

При упоминании имени дочери Тыкмарев поднял голову.

— Лилиан? Что с Лилиан?

— Я говорю, Лилиан ждет и беспокоится.

Походило на то, что Сергей Семенович сразу протрезвел. Озабоченно потерев рукой лоб, он резко поднялся, ударившись спиной о ближайший шкаф.

— Едет чижик в халате, не выпить ли…

— Едем, Леня!

— Позвольте, гостечки, а чижик?

— Ну тебя с чижиком!.. Так ты не забудь, половину передашь Виноградову.

— Будьте благонадежны, Сергей Семенович, не первый год работаем… Но уж «посошок» на дорожку обязательно выпить надо!.. Ехал чижик через лог, пора вы пить посошок… Уважьте хозяина, а то пути не будет.

Держа в руках стопки, Сироткин загораживал гостям узкий проход между шкафами, и им пришлось уступить. Но хоть и выпили посошок, а пути не вышло.

4.

Гроза или пиво было тому виной, но проскочить опасное место под дамбой Леониду не удалось. Заехав в разлившуюся после нового ливня лужу, машина потеряла разгон и остановилась, осев на задние колеса.

В таких случаях для водителя самое главное — не терять выдержки и терпения. Хватит выдержки и терпения — выход обязательно найдется. Но Леонид погорячился. Понимая, что Тыкмарев, которого в машине окончательно развезло, помочь ему ничем не может, он решил приподнять заднюю порожнюю часть легковой машины рычагом, благо под руками оказалась лежавшая в грязи толстая и длинная жердина. На вид она была вполне надежна. Подведя ее под задний мост, Леонид напряг все силы, стараясь приподнять и вытолкнуть машину. Такая затея была бы непосильна даже для самого Татарчука. Вдобавок жердь оказалась надломленной проехавшим по ней грузовиком! При вторичной попытке Леонида она с сухим треском разлетелась надвое, и Леонид упал вперед так неудачно, что попал ладонью левой руки на острый и неровный торец обломка жердины. Выбираясь из лужи, он не сразу осознал, что произошло. Боль пришла через несколько минут. Прижимая раненую руку к груди. Леонид стал карабкаться на дамбу, где аварийная бригада газопроводчиков откачивала воду из залитой траншеи.

Жители больших городов удивляются редко, и едва ли кто-нибудь из прохожих на освещенных улицах Таврова задумался о том, зачем промчалась в темноту грозовой ночи темно-синяя с красной полосой милицейская машина, а следом за ней белая машина скорой помощи.

Люди бессонных профессий, которым всегда приходится торопиться, экономят слова. Они выработали свой язык, до предела лаконичный и точный, — язык протоколов и историй болезней. Он ничуть не смешон и не жалок — этот суровый язык прямолинейной жизненной правды! Завтра на досуге врач скорой помощи или дежуривший по отделению лейтенант милиции найдут ласковые, может быть, красивые слова для близких им людей, но сегодня они дежурят, от их точности может зависеть чья-то жизнь, и они вынуждены говорить лапидарным языком фактов.

— Да, — отвечает телефонная трубка. — Карасев Леонид, 23 года. Поступил в 22.45. Тяжелая инфицированная рана кисти левой руки в результате аварии. Отравление алкоголем. Больной направлен в клинику госпитальной хирургии.

Все ясно. Бережно повесив трубку, Федор Иванович выходит из будки телефона-автомата и, обдумывая, что сказать Анне Степановне, идет домой. Он расстроен и очень сердит.

Досаднее всего, что Федор Иванович то и дело ловит себя на отцовской, требующей какого-то снисхождения мысли: «Ведь не на производстве, а на стороне, в нерабочее время… И то нужно учесть, что человек горе пережил».

Поймав себя на родственном мягкосердечии, Федор Иванович сердится еще больше. Нет уж! Кому-кому, а сыну поблажки он не даст.

У калитки дома Федора Ивановича дожидается Анна Степановна, Заговорил сам, не дожидаясь вопросов:

— Узнал. Страшного ничего нет. Поранил кисть руки и попал в хирургическую клинику. Завтра съездишь туда, поговоришь с врачом, да и самого, наверно, увидишь.

Об аварии и «отравлении алкоголем» Федор Иванович молчит, но по его слишком спокойному голосу Анна Степановна понимает, что стряслась беда. Раны бывают разные: с пустяком в больницу не положат. По лицу Анны Степановны текут слезы. Они немного смягчают Федора Ивановича, и он добавляет:

— Руку и на производстве повредить можно.

— Скажут еще — отрезать нужно…

Сам Федор Иванович успел продумать такую возможность, но кривя совестью, отвечает:

— Если бы нужно было, уже отрезали бы, а то в клинику отправили: значит, лечить думают.

Маленькая хитрость немного успокаивает Анну Степановну.

— Поди, пока ходил, ноги промочил?

После случившегося, на взгляд Федора Ивановича, промоченные ноги — сущая чепуха, но, чтобы отвлечь Анну Степановну (пусть похлопочет о сухих носках!), он говорит:

— Основательно промочил.

Но как ни хитрил Федор Иванович, а ночь получилась бессонная…

Утром молодой сержант милиции, сотрудник автоинспекции, пригнал «Москвича». Добросовестно обмытая из брандспойта, машина была в полной сохранности.

Сержант отбыл дежурство, и разговаривать с Анной Степановной на деловом языке у него нужды не было.

— Разве это авария! — доказывал он ей. — Настоящие аварии, знаете, какие бывают: не скоро разберешь, где колеса, где руки, где голова! А это вполне обыкновенный несчастный случай по поводу стихийной погоды, к тому же на аварийном месте. Я считаю, что и протокола составлять не стоило. И сын ваш во вполне нормальном состоянии был: сам в машину поднялся и поехал, не лежа, а сидя.

Со своей профессиональной точки зрения сержант, может быть, был и прав, но ему не удалось до конца успокоить растревоженное материнское сердце.

5.

Вечерняя гроза, ставшая причиной несчастья Леонида Карасева, нимало не обеспокоила тех, кто отдыхал во Дворце культуры. Несмотря на жару, киносеансы шли при переполненном зале, а трескучие раскаты грома ничуть не влияли на исход бескровных шахматных битв. Очередная партия Ляликова с Назаровым закончилась классической гроссмейстерской ничьей, что устроило первого и не омрачило настроения второго.

В момент, когда Назаров выходил из шахматной комнаты, из-за статуи Физкультурника вынырнул Игорь Куликовский.

— Можно вас на минуточку, Петр Борисович?

— Пожалуйста. Вы хотите мне что-то сказать?

— Отойдемте вон туда…

Отозвав инженера Назарова в тихий уголок за статуей атлетки, толкающей ядро, Куликовский спросил:

— Хотите, Петр Борисович, я вас с красивой девушкой познакомлю?

Читатель, конечно, помнит, какой находчивостью обладал инженер Назаров, но вопрос Куликовского заставил его растеряться.

— Вы… познакомите меня с красивой девушкой? — переспросил он. — Но позвольте…

— С писаной красавицей!.. Посмотрите и обомлеете, — пообещал Куликовский. — Самая красивая девушка у нас в поселке.

Назаров начал понимать, в чем дело, и его живое лицо отразило непритворное негодование.

— Какую гадость вы говорите, Куликовский! — воскликнул он. — Как вам только не стыдно обращаться ко мне с таким предложением!

— Что же здесь особенного? Вы — человек приезжий, почему бы вам и не…

Самое интересное в этом разговоре было то, что Куликовский действительно не понимал гнусности своего предложения. Он судил о людях по самому себе.

Между тем инженер Назаров полностью обрел утраченный на время дар слова.

— Я считал вас за хорошего комсомольца и порядочного человека, а вы, Куликовский, оказались пошляком из пошляков, чтобы не сказать хуже! Нужно было иметь трусливую изворотливость и наглую хитрость Игоря Куликовского, чтобы найти выход из положения.

— Вы, Петр Борисович, кажется, не так меня поняли и черт-те что подумали!.. Я совсем в другом смысле говорил: она очень порядочная девушка и хочет познакомиться с вами для… делового разговора по технике.

— Причем тогда ее красота? И почему она не подошла ко мне сама?

— Красота к слову пришлась, а подойти она по скромности стесняется…

Куликовский заврался так, что его в пот бросило, но остановиться уже не мог. В конце концов Назаров подумал: «Может, я и в самом деле его не понял и зря назвал пошляком?»

— Если ваша красавица хочет говорить по делу, давайте ее сюда, — решил он.

— Тогда подождите здесь, Петр Борисович, я ее сейчас пришлю. Вы ее сразу узнаете: на ней чесучовое платье с красной отделкой.

Самой красивой девушкой в поселке бесспорно была Лилиан Тыкмарева. Ее-то и имел в виду Куликовский. Захочет ли она познакомиться с ученым московским инженером — для него вопроса не возникало. Вращаясь в обществе десятка пошленьких стиляг с фабрики «Плюшевая игрушка», он прикладывал их моральный уровень ко всем девушкам.

Успев выследить Лилиан, Куликовский знал, что она стоит с подругами в вестибюле, и поспешил туда.

— Лилиан, идем наверх!

Лилиан удивленно на него посмотрела.

— Зачем?

— Видишь ли, к нам на завод приехал из Москвы инженер, кандидат технических наук и прочее… Такой, что часто за границей бывает…

— И что же?

— Он хочет с тобой познакомиться…

— С какой стати? И как он узнал обо мне?

— Я сказал ему, что ты самая красивая девушка в поселке.

— Какая глупость! Кто тебя просил?

— Это очень долго объяснять… Я очень тебя прошу: пойди и поговори с ним.

— Ни за что!

Куликовский пришел в отчаяние.

— Слушай, Лиля, выручи как старого школьного товарища! Дело в том, что он может для меня кое-что сделать… Меня в цехе затирают, а он скажет слово — и все… Хоть пять минут с ним поговори…

Лилиан сама не знала, как была хороша в минуту гнева!

— В школе ты был глуп, — отчетливо и громко сказала она. — Но что ты станешь таким дураком и подлецом, я никогда не думала!

— Ну чего тебе стоит, Лилиан?.. У меня на тебя вся надежда.

В глазах Лилиан появилось что-то такое, что заставило Куликовского вспомнить об ударе, который она нанесла вооруженному ножом налетчику. Он попятился.

— Дурак, подлец и… трус! — отчеканила Лилиан и отвернулась.

Бежать из клуба? Но что тогда подумает о нем Назаров, как встретятся они в цехе? Нет, бежать невозможно!.. Но что объяснить тогда ожидающему наверху инженеру? Что он не нашел девушки, что она ушла?..

Куликовский помчался наверх, но, поднявшись по лестнице, остолбенел от ужаса: к инженеру Назарову решительно направлялась Доротея Георгиевна Уткина. Да, не кто иной, а Доротея Георгиевна Уткина, одетая в чесучовое платье с красной отделкой! Худшего издевательства нельзя было выдумать!

Куликовский опрометью слетел вниз и, несмотря на дождь, выскочил на улицу.

Хотя последующий разговор озадаченного инженера Назарова с Доротеей Георгиевной Уткиной имеет самое отдаленное отношение к так называемому стержневому сюжету повести (кто только таких слов навыдумывал!), автору очень хочется рассказать и о нем.

Прежде всего необходимо объяснить, как произошло такое, на первый взгляд, невероятное стечение обстоятельств. Уверяю тебя, товарищ читатель, что никакой натяжки (это слово тоже критики выдумали!) здесь нет. Если ты был достаточно внимателен, то, конечно, запомнил, что Доротея Георгиевна была особой на редкость общительной и почитала за добрых знакомых всех клиентов парикмахерской. Отчего же ей было не подойти к инженеру Назарову? С платьем и того проще: еще в первой главе писалось, что Доротея Георгиевна частенько копировала костюмы Лилиан…

— Ужасно кошмарная погода! — сказала Доротея Георгиевна, грациозно обмахиваясь платком. — Определенно с климатом что-то происходит: в нем стало очень много электричества.

— Да, электричества многовато! — согласился Назаров, на всякий случай отодвигаясь от развевающегося платка.

— Здесь еще ничего, но в парикмахерской — кошмар! — продолжала Доротея Георгиевна. — И, представьте, какой ужас: у меня перестал вертеться вентилятор! Сижу и чувствую, что обмираю, халат под мышками совершенно мокрый… За сегодняшний день я потеряла ведро пота.

Инженер Назаров выразил Доротее Георгиевне соболезнование по поводу столь тяжелой потери.

— И все-таки я чувствую, что погибну от электричества! — продолжала Доротея Георгиевна. — В меня ударит какая-нибудь молния. Я хотела бы умереть так!

— Это редко кому удается, — усомнился Назаров.

— Красивая, моментальная смерть! Я помню, когда здесь была Церковная, однажды убило корову.

— Гм… Это было красиво?.. Кстати, что это за запах?

Вопрос Назарова прозвучал тревожно. И не без основания.

— Запах? Это аромат духов «Букет Доротеи Уткиной», — с интригующим кокетством сообщила Доротея Георгиевна.

— Как?

— Меня зовут Доротеей Уткиной…

— Тогда понятно! Могу вас поздравить, вы изобрели парфюмерный феномен.

— Ах, как вы хорошо определили! Каждый раз, когда я делаю маникюр нашим мастерицам (я делаю его бесплатно), они отливают мне в бутылку одеколона. Одна — «сирени», другая — «гвоздики», третья — «ландыша», вот и получается феноменал!

— Я назвал бы эти духи «Тайна Доротеи».

— Вы ужасный шутник! Я прекрасно понимаю, на что вы намекаете…

В эту критическую для инженера Назарова минуту громкий звонок пригласил зрителей на очередной киносеанс, и Доротея Георгиевна исчезла, оставив после себя феноменальный аромат.

В фойе было безлюдно, когда мимо Физкультурника и Физкультурницы прошли два весьма ответственных работника. Около самых статуй они задержались для короткого, но важного разговора.

— А с тем дело как?

— С излишками в ларьке? К сожалению, подтверждается. Прокуратура начинает следствие… Нить ведет к «Плюшевой игрушке»…

Вот и все интересное, что услышали в течение вечера Физкультурник и Физкультурница. Правда, им довелось кроме того, стать свидетелями четырех объяснений в любви и одной сцены ревности, но это давно уже перестало их удивлять.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Какой бывает дружба?

1.

Целую неделю перед зданием Дворца культуры красуется громадная афиша с начертанным на ней исполинскими буквами словом «Дружба». Величина, разнообразие шрифтов и красок делают ее неотразимо привлекательной: читать ее одно удовольствие.

Внимательно ознакомившись с ней, мы узнаем, что в 19 часов 23 августа в Малом зале дворца состоится лекция на тему «Дружба в прошлом, настоящем и будущем» и что лекцию эту прочтет действительный член Общества по распространению политических и научных знаний, кандидат педагогических наук А. Д. Парусный, личность, судя по шрифту, которым выделена его фамилия, в высшей степени почтенная.

После этого сообщения следует значительный (мы сказали бы, даже многозначительный) интервал, нижа которого, в виде короткого извещения, доводится до всеобщего сведения, что в 20 часов в другом зале дворца (не в Малом, а в Большом) начнется вечер танцев. Так как на танцы можно было пройти по билетам, взятым на лекцию, напрашивалась мысль о том, что составитель афиши этому легкомысленному мероприятию никакого значения не придавал.

— Ну что же, хорошая афиша! — скажет читатель. — Выполнена художественно, составлена грамотно, знаки препинания на местах.

Все это так! Но ты, дорогой читатель, вглядись в афишу получше, обрати внимание на игру шрифтов и особенно на интервал между первой, велеречивой ее частью и второй, до предела лаконичной. Лично сам автор ничуть не удивился бы, увидев в этом интервале слова: «Потерпите часок, ребята! Зато потом…» По глубокому убеждению автора, составить такую афишу мог только сангвиник, каковых вообще и следует назначать на многотрудную должность директоров дворцов культуры и клубов.

Валентин Осипович Шустров был, если можно так выразиться, прирожденным клубным работником. За двенадцать лет директорства никто ни разу не видел его раздраженным, расстроенным, обескураженным или просто долго над чем-либо раздумывающим. Диапазон его деятельности был необъятен: с легкостью, недоступной простому смертному, он решал все технические вопросы: от работы насоса в котельной до раскроя пачек для хореографического кружка включительно.

В достопамятный день лекции товарищ Шустров успел устыдить нерадивого полотера, самолично продемонстрировав, как следует натирать полы; проконсультировать юных авиамоделистов; показать декоратору, как можно море превратить в горы, а горы в лес («Фанера, товарищ, тоже денег стоит!»), сделать заказ художникам на портреты передовиков производства («Только белил поменьше, товарищи!») и совершить множество других административно-хозяйственных дел, когда был атакован смиреннейшей в обычное время заведующей детской библиотекой Марией Игнатьевной. Застигнув Шустрова на лестнице, она вцепилась в его рукав с яростью разъяренной орлицы.

— Что это значит? — сверкая очками и потрясая какой-то бумажкой, спросила она.

— Что «это»?

— Ваш поход за снижение культурного и материального уровня пионеров и школьников!

— Поход за снижение?.. А, вы, наверное, говорите о том, что в этом квартале вместо 600 рублей на детскую литературу отпущено только 450?

— На каком основании?!

— Дражайшая Мария Игнатьевна, клянусь: никакого похода! Все обстоит прекрасно… Зайдемте в кабинет, я вам объясню…

— Мне нужны не объяснения, а деньги!

— Понимаю… Присаживайтесь и успокойтесь… Говорю с вами конфиденциально, как культработник с культработником… Дело в том, что, помимо нас, культработников, существуют бухгалтеры, финорганы и всякие контролеры. Поверьте, я (только это между нами!) ненавижу их всеми фибрами души… От одного вида конторских счетов мне становится не по себе. Но я вынужден мириться. Финорганы и бухгалтеры меня режут, кромсают, рассекают на части, а я мирюсь… Они правы: деньги нужно экономить!.. Но, с другой стороны, на работу нужны деньги, и чем больше, тем лучше… Как же быть?

— Я бы протестовала!

— Я никогда не протестую… Разговаривать с финансистами бесполезно! Я соглашаюсь с ними, а потом вожу их за нос… В данном случае мы с вами, Мария Игнатьевна, очень ловко проведем всех за нос…

— Я… проведу за нос? — ужаснулась Мария Игнатьевна.

— Ну, не вы, а я… В этом квартале вы получите на детскую литературу не 450, а целых 1450 рублей.

— Тысячу четыреста пятьдесят! — воскликнула Мария Игнатьевна. — Вы не шутите, Валентин Осипович? Повторите, пожалуйста!

— И не думаю шутить. Если не удалось в одном месте, нужно наверстывать в другом. Когда завком обсуждал вопрос о пионерских лагерях, я настоял, чтобы там была организована библиотека-полупередвижка.

— Но ведь то лагери!.. — разочарованно протянула Мария Игнатьевна. — И что такое библиотека-полупередвижка? Я даже не представляю себе, что это такое.

— Новая форма библиотечной работы! Я ее там же, на заседании завкома, изобрел. Делается это так: мы получаем от завкома тысячу рублей на ее организацию, покупаем детскую литературу, классифицируем по десятичной системе и таблицам Кеттера и инвентаризируем: ставим свои номера. После этого вы, по примеру прежних лет, подбираете для лагерей библиотеку — все, что для ребят нужно: литературу по биологии, по минералогии, по следопытству, путешествия…

— Это я сумею! — твердо сказала Мария Игнатьевна. — Я поручу передвижку надежной пионервожатой и даже буду выезжать туда сама.

— Прекрасно! Тогда и ребята будут сыты — я подразумеваю духовную пищу, — и книги целы!

Из кабинета директора Мария Игнатьевна ушла, улыбаясь, но на полпути к библиотеке ею овладели сомнения. Она вернулась и, приоткрыв дверь, осведомилась:

— А нам не попадет, Валентин Осипович?

— За что?

— За то, что мы… водим за нос?

— Ни в коем разе! Не родился еще человек, который обвинил бы детскую библиотеку в присвоении детских книг.

— Ну, а в будущем году… тоже проведем? — разохотилась Мария Игнатьевна.

— Всенепременнейше! Идите в завком и получайте тысячу рублей.

Осчастливив Марию Игнатьевну, товарищ Шустров, пригласив завхоза и декоратора, занялся отмериванием розового и белого шелка для портьер на парадные окна фасада. Он отмеривал сам, орудуя метром со сноровкой заправского продавца.

— Отпускаю с запасом, — говорил он. — Портьеры должны опускаться крупными тяжелыми складками, а не раздуваться, как паруса на старорежимном бриге. Понятно?

В результате отмера остался излишек белого шелка в шесть метров, Шустров заботливо завернул его в бумагу.

— А это куда? — спросил завхоз, видя, что директор откладывает сверток в сторону.

— Вы получили семьдесят два метра? Пишите расписку. Готовые портьеры проведите по инвентарю. Понятно?

Через несколько минут перед товарищем Шустровым стояла вызванная с репетиции хореографического кружка молоденькая инструментальщица Зоя Федорова.

— Твердо решено, что Джульетту будете исполнять вы! — говорил ей товарищ Шустров. — По классу исполнения равняйтесь на Уланову. Если заткнете Уланову за пояс, будете молодцом. Естественно, для этого нужно платье не из марли. Джульетта особенной кокеткой не была, но… одеваться умела. Она ходила в платьях… Здесь я, правда, плохо разбираюсь: имена итальянские, пьеса английская, трактовка наша, но… нужно платье простое и красивое в стиле… этакого скромного Ренессанса! А в общем, посмотрите журналы и выясните, в чем выступала Уланова. В кружке кройки и шитья состоите? Вот и хорошо!.. Джульетта тоже… была скромная девушка. Пишите расписку: шесть метров белого шелка для пошива платья получила… Исполняющая роль Джульетты З. Федорова… Число, месяц, год… Так! И подтяните как следует Ромео, чтобы он не безобразничал. Я договорился, чтобы его в дневную смену перевели, а он вчера снова на репетицию опоздал.

В эту минуту в кабинет вошел товарищ Парусный.

— А, Андрей Данилович!.. Узнаю вас: появляется как часы!

Пунктуальность товарища Парусного была одним из многих его положительных качеств. Другими положительными качествами были: искренняя любовь к лекционному делу, отзывчивость на любые темы (он считал себя специалистом по вопросам этики) и бескорыстие. В минуты откровенности Шустров говаривал:

— Не человек, а клад! Скучноват, но удобен!

Скучноватость лекций товарища Парусного проистекала отнюдь не от недостатка эрудиции, а скорее от ее избытка, от его тесного знакомства с литературой и периодической печатью. Побывав у него на квартире, мы могли бы увидеть огромный стеллаж, уставленный небольшими фанерными ящиками для хранения цитат и вырезок на такие, например, темы: «Любовь. Какой она должна и какой не должна быть», «Социалистическая вежливость», «Быть честным в любом положении», «Красота внешняя и внутренняя» и т. д. Содержимым этих ящиков он щедро делился со своей аудиторией.

2.

Но пока товарищ Парусный в ожидании девятнадцати часов прохаживается по директорскому кабинету и, покашливая, прочищает голос, мы успеем побывать еще кое-где и увидеть вещи, также имеющие кое-какое отношение к великой теме дружбы.

Прибежав из парикмахерской, чтобы переодеться, Семен Голованов застал в своей комнате Ивана Татарчука. Сидя на кровати, Татарчук пытался натянуть на ноги новые туфли приятеля. Туфли трещали по всем швам, но огромные пятки богатыря упрямо не хотели влезать в жесткие задники. Татарчук даже покраснел от натуги. Модный галстук (он также был заимствован из гардероба Голованова), туго затянутый на его шее, придавал ему вид удавленника.

Вдосталь полюбовавшись на это зрелище, Голованов сказал:

— Нет, Ванька, ты окончательно обалдел. Ведь ты носишь сорок третий номер, а у меня сороковой.

— То-то и смотрю, что не лезут! — с грустью проговорил Татарчук. Придется, видно, в своих идти.

И он со вздохом поглядел на огромные, довольно-таки поношенные «скороходы» на резиновом ходу.

— Опять объясняться идешь?

— Обязательно! Сегодня уж непременно. Достань, Сенька, где-нибудь рублей двадцать!.. На представительство: на всякое там мороженое, пирожное, ситро…

— Где же я возьму?

— Достань! Я и так тебе сто двадцать должен…

Довод был силен, но Голованов покачал головой.

— Сам в долгу, как в шелку… У Сережки не просил?

— Просил. Пусто. Ведь перед зарплатой.

— Понятно! А у Славки?

— И у него ни бум-бум. У Куликовского просил: показал трешку, говорит последняя.

— Врет. Напрасно у него просил!

— Понятно, напрасно.

— Знаешь, у кого всегда деньги есть? У Анны Степановны Карасевой.

— Неловко просить, я ей уже полсотни должен. Слушай, а у твоей квартирной хозяйки?

— Я сам у нее вчера последние взял.

— Все равно достань где-нибудь!

— Беда с тобой, Ванька! Придется мне к Анне Степановне идти.

— Только не говори, что для меня берешь!

Голованов исчез. Вернулся неожиданно быстро с двадцатипятирублевкой в кулаке.

— На, жених!

— Уф! — с облегчением вздохнул Татарчук. — У кого взял?

— Какое тебе дело?

— Все-таки?

— Только вышел на улицу — идет знакомая девушка из нашего цеха. Я у нее и попросил.

— Какая девушка?

— Говорю, знакомая…

— Кто?

— Ну, Люба…

Татарчук ужаснулся.

— Стой! Какая Люба?

— Ты что, Любу не знаешь?

— Она?! И ты… ты у нее занял?!

— Почему бы нет? Она охотно одолжила. Двадцати у нее не было, дала двадцать пять.

— И это ее деньги! — простонал Татарчук. — Как же я буду угощать ее за ее же деньги?

— Чудак ты, Ванька! Она дала деньги мне, значит, они мои. Я отдаю тебе, и они становятся твоими.

— А вдруг, когда я за мороженое платить стану, она свои деньги узнает?

— Чепуха! Бумажки все одинаковы.

— Не скажи! У девчат деньги всегда аккуратно сложены и оттого, что лежат в сумочках, духами пахнут. И у каждой обязательно по-разному.

Татарчук обнюхал бумажку.

— Так и есть — «Вечерняя Москва!» Она всегда этими духами душится. Уж лучше я этот четвертной разменяю.

— Разменяй. Мало ли по дороге киосков?

Бедственное положение Татарчука, причинявшее столько хлопот его многочисленным друзьям, проистекало не от малого его заработка и не от наклонности к мотовству, а от рокового стечения обстоятельств. Он истратил уйму денег на постройку моторной лодки с мощным стационарным двигателем. Затеянное в широких масштабах судостроительство выбило его из бюджета, а тут нежданно-негаданно приспела любовь к новому электрику цеха, черноокой и чернобровой Любочке Пономаревой. Не обращавший до той поры никакого внимания на свою наружность Татарчук почувствовал потребность приобрести жениховскую внешность, которая тоже чего-нибудь да стоит.

— Только ты, Ванька, действуй решительно! — наказывал ему Голованов. — Даже смешно: пятый раз собираешься объясниться. Никогда не думал, что ты такой трус!

— Не трушу, а обязательно всегда кто-нибудь мешает. Последний раз я совсем было решился, даже о цветах разговор завел, а тут директор дворца Шустров схватил меня за рукав и потащил. «Там, — говорит, — пьяный ворвался, нужно помочь его вывести». Только он еще хуже сказал: «Тебе, — говорит, — Татарчук, достаточно показаться, каждый испугается». Это при ней-то! Неужели я в самом деле такой страхолюда?

— Не страхолюда, а здоров очень. Рост сто девяносто сантиметров, да в плечах восемьдесят.

— В том-то и толк! Верзила да еще конопатый… И фамилия какая-то несуразная — Татарчук. Может быть, ей, Любе, противно Татарчуком быть?

Глядя в настольное зеркало, Татарчук впадал все в больший пессимизм.

— И ко всему этому еще злостный банкрот!

— Кто?!

— Злостный банкрот. Я в одном романе читал, что раньше таких, как я, в яму сажали.

Схватившись за живот, Голованов расхохотался:

— Тебя в яму?! Разве что экскаватором такую ямищу выкопаешь.

— Вот видишь: даже ты смеешься!

— Смеюсь, потому что чепуху мелешь. Идем!

3.

В 19.00, с точностью службы времени, над трибуной лекционного зала поднялась очкастая, начиненная этическими проблемами голова товарища Парусного.

В чем, в чем, а в обстоятельности отказать ему было невозможно! В самом начале товарищ Парусный сообщил, что дружба известна со времен доисторических. Этот тезис он подтвердил цитатами из «Илиады». Воспетую в ней дружбу Ахиллеса и Патрокла лектор уверенно относил к разряду фронтовой дружбы, поскольку она окрепла и закалилась в боях на Троянском направлении. Остановившись потом на дружбе Ореста и Пилада, хотя эта дружба имела менее героический характер, он с похвалой отозвался и о ней. Далее последовали примеры дружбы более поздних времен и эпох. Особенного расцвета дружба, по мнению товарища Парусного, достигла в социалистическом обществе.

Никто из присутствующих в этом не сомневался, но лектор обвел аудиторию строгим взглядом.

— Но, к сожалению, — сказал он, — некоторые товарищи понимают дружбу превратно, превращая ее в потакательство отвратительным пережиткам в сознании друзей. Такая дружба приносит вред и государству, и обществу, и, в конечном итоге, самим друзьям.

Против этого тоже никто не спорил. Товарищ Парусный посмотрел на часы.

— Сейчас начнет про А и Б рассказывать, — зевая, сказал Голованов. — А и Б сидели на трубе. А упало, Б пропало — что осталось?

— Какой должна быть настоящая дружба между молодыми людьми? — спросил товарищ Парусный и сам себе ответил: — Это лучше всего постигается на конкретном примере. И я такой пример знаю. В одном из рабочих общежитии нашего города живут два молодых человека. Одного из них мы назовем А, другого — Б. Обоим им вместе 44 года…

Товарищ Парусный полагал, что лекцию нужно оживлять известной долей юмора. Подождав смеха или хотя бы улыбок слушателей и не дождавшись их, он остановился на характеристике А и Б. А он выдал характеристику в высшей степени положительную, Б — сомнительную. Б, по его словам, был в общем неплохим парнем, но, не обладая надлежащей сознательностью и волей, то и дело подвергался соблазнам и скатывался в бездну пороков. В школе не пренебрегал шпаргалками. Начав работать, он иногда ленился, потихоньку курил и даже изредка выпивал. К счастью, А искренно любил Б и, любя, неутомимо разоблачал, иногда вынося его грехи на обсуждение комсомольского собрания.

Для большей доходчивости в наиболее патетических местах лекции товарищ Парусный прибегал к драматической форме, изображая диалог между А и Б, причем А говорил приятным баритоном, Б — неприятным фальцетом и заикаясь.

А (очень приятным голосом). Саша, ты знаешь, как я тебя люблю и какие страдания причиняют мне твои заблуждения.

Б (неприятным голосом и неискренне). Не понимаю тебя, Володя.

Приятный голос. Я всегда предостерегал тебя от индивидуализма. Ты, наверно, читал (а если не читал, то я принесу и дам прочитать) статью, опубликованную в «Молодости на посту» от 16 февраля, в которой справедливо критикуется стиляжничество и преклонение перед всем заграничным.

Неприятный голос. Я, кажется, не преклонялся!..

Приятный голос. Умоляю тебя, Саша, не отмахивайся от моих слов. Твой новый костюм говорит о наклонности к стиляжничеству, этому омерзительному, глубоко индивидуалистическому, мелкобуржуазному стремлению выделиться из массы, оторваться от коллектива.

Неприятный голос (лживо). Я купил этот костюм в советском магазине, потому что… потому что он был мне… впору!

Приятный голос. Ты говоришь неправду, а это хуже всего! Сознайся мне как близкому другу, что ты купил его потому, что он тебе понравился.

Неприятный голос (после паузы, тихо). Ну да… Он мне понравился.

Приятный голос. Вот видишь? Если бы с тобой был я, я отсоветовал бы тебе делать эту покупку. Но ты… сознайся, что, надев эти узкие брюки в коричневую клетку, ты стремился подчеркнуть свое «я», стать выше коллектива. Не оправдывайся! Ты хотел привлечь к себе внимание…

На этот раз товарищ Парусный превзошел самого себя…

Зевнув, Голованов почти вслух сказал:

— На месте этого самого Б не пожалел бы я мелкобуржуазных штанов и отхлестал бы ими этого остолопа А.

Раздался смех, но товарищ Парусный истолковал его как приятное «оживление в зале» и продолжал дальше. К концу лекции А сумел-таки перевоспитать своего друга Б настолько, что Б сам оказал ему дружескую услугу, обличив А в непочтении к матери.

Лекция по обыкновению закончилась точно в намеченный срок. Утомленная сахарино-паточной дидактикой неправдоподобного А аудитория начала оживать. Как правило, после лекции товарищ Парусный спрашивал: «Будут ли вопросы?», на что слушатели торопливым хором отвечали: «Нет, все понятно!» Но на этот раз последовало нечто неожиданное.

— Если у кого есть вопросы, задавайте, не стесняйтесь! — сказал товарищ Парусный, укладывая в футляр очки.

— Есть! У меня есть к вам вопрос, товарищ Парусный. Скажите, можно ли увлекаться? — Девичий голос из середины зала прозвенел так громко, что начавшийся было шум сразу стих.

— То есть как увлекаться? — недоуменно спросил товарищ Парусный.

— Вообще, чем-нибудь очень сильно увлекаться.

Товарищ Парусный кашлянул и, склонив голову набок, произнес:

— Можно… Только смотря по тому, кем или чем, когда, в какой степени и при каких обстоятельствах.

— Если, например, футболом? — донесся из задних рядов неокрепший, но уже задорный басок какого-то девятиклассника.

— Рыбалкой?

— Танцами?

— Фотографией?

— Голубями?

— Кино?

— Платьями?

— Позвольте, товарищи! — взмолился товарищ Парусный. — Мы отступаем от темы. Помнится, в своей лекции «Полезный, культурный и одновременно интересный отдых» я уже…

— Это когда А составил для Б расписание отдыха на месяц вперед?

К трибуне быстро подошел вездесущий директор дворца Шустров, отлично понявший, что репутация товарища Парусного как образцового лектора висит на волоске.

Но тот был счастлив!

— Лекция прошла великолепно! — сообщил он. — Вопросам и репликам нет конца. Очевидно, нужен целый цикл лекций…

Шустров поднял руку, чтобы что-то сказать, но опоздал. Прозвучал новый вопрос:

— Скажите, товарищ лектор, вы сами когда-нибудь чем-нибудь увлекались?

Воцарилась тишина, насыщенная веселым любопытством. Товарищ Парусный окинул аудиторию добродушным взглядом.

— Конечно, увлекался, — ответил он. — Могу сказать о себе, как говорил римлянин Теренций: «Хомо сум эт нихиль хумани, а ме алиенум эссе путо» — «Я человек и думаю, что ничто человеческое мне не чуждо»… В ранней молодости, вернее в юношестве, я был непомерно увлекающейся натурой… Когда мне было 13–16 лет, я очень увлекался собиранием почтовых марок…

По залу пробежал смех, но, так как, в сущности, никто не хотел обижать товарища Парусного, сейчас же стих.

— И, сознаюсь, даже сейчас у меня бывают удивительные сны: будто мне удалось достать очень большую марку. Мне снятся огромные марки — величиной со стол…

Снова смех.

— Еще вопрос, товарищ лектор! Вы рассказываете всегда про А и Б. Бывали ли вы когда-нибудь в рабочем общежитии?

— Гм!.. Я очень интересуюсь стенными газетами, выходящими в общежитиях, но сам, к моему стыду, в общежитиях не бывал уже давно…

— До Отечественной войны или после?

Шустров вторично поднял руку с намерением вмешаться в ход событий, но это раньше сделал появившийся перед трибуной Игорь Куликовский.

— Товарищи! — выкрикнул он. — Я считаю, что некоторые товарищи легкомысленно подходят к лекции товарища Парусного. Некоторые даже смеются, хотя нам, комсомольцам и внесоюзным молодым товарищам, есть над чем серьезно подумать. У нас, товарищи, на заводе тоже не все благополучно. Есть товарищи, которые скрывают аморальные поступки своих друзей. В частности, так делают некоторые комсомольцы из токарно-механического цеха, которые скрывают отрицательное поведение товарища К., в то время, когда им хорошо известно, что товарищ К. разложился. Дошло до того, что товарищ К., купивший себе собственную машину, в пьяном виде потерпел аварию и сейчас гуляет по больничному листу…

В аудитории нарастал грозный шум.

— Хватит! Довольно!

Поднявшись во весь рост, Татарчук крикнул:

— Подлец ты после этого, Куликовский!

— И вот, товарищи, я предлагаю благодарить товарища Парусного, который вскрыл…

— Хватит!..

— Верно, здесь не комсомольское собрание!

Воспользовавшись шумом и замешательством, Шустров бесцеремонно оттеснил растерявшегося Парусного от трибуны и, овладев таким образом пультом управления, взмахнул руками:

— Внимание, товарищи! Прошу в танцевальный зал. Трио аккордеонистов скучает. Саксофон плачет… В программе несколько совершенно новых старинных вальсов!

Куликовский пробирался к выходу, когда дорогу ему преградил Татарчук.

— Морду тебе побить следует, понял?

Куликовский сжался, как хорек.

— За что? За критику? Я правду сказал…

— Не тебе других судить, трус!

— Ты… ты мне за «морду» ответишь!

— Не связывайся с ним, Ванька, — посоветовал подоспевший Голованов. — До уборной здесь далеко. Еще случится что-нибудь — отвечать придется.

— Убить мало! — проговорил Татарчук, отходя.

— Ничего не нужно делать. Смотри, Люба тебя ждет…

— Пойдем вместе…

— Нет уж, здесь мое дело сторона!

Было два часа ночи. Голованов разделся, когда в открытое окно влетела длинная пестрая змея. Это был его галстук. Подойдя к окну, увидел Татарчука.

— Уф! — сказал тот.

— Почему «уф»?

— Потому что «уф»!

— Объяснился?

— Все объяснил!

— И что?

— Подожди… О чем мы с ней говорили?.. Сразу всего не вспомнишь… Сначала о моей лодке, потом про лекцию, потом про хулиганов, которых мы задержали, потом про электропроводку, потом я рассказал ей, что я злостный банкрот…

— Это, пожалуй, зря!

— Да ты слушай! Я ей откровенно рассказал, какой я банкрот, а она как расхохочется!.. Ну, думаю, теперь все!.. Она меня спрашивает: «Если вы такой банкрот, откуда же у вас деньги на мороженое?»

— Ты что ответил?

— Правду сказал, что у тебя занял.

— Ну и выдал все на свете! Ты у меня занял, я — у нее, каждый поймет, в чем дело.

— Она и поняла: «То-то, — говорит, — Голованов у меня деньги брал!» Посмеялась, а потом подумала и этак серьезно сказала: «Вы, Ваня, и представить себе не можете, какой вы хороший, честный и сильный!» Сказала тихонько, а я чуть не оглох. До сих пор в ушах звенит. Потом я ее провожать пошел, но о чем говорили, хоть убей, не помню… Только когда прощаться стали, то она поднялась на цыпочки да как… — я прямо света божьего не взвидел! — как поцелует меня!.. Вот сюда!

Татарчук показал на губы.

— Я тоже хотел ее поцеловать, но промахнулся, в нос попал… А носик унес такой маленький-маленький и холодненький… Она медведем меня назвала… Говорит, теперь меня всегда Мишуком звать будет… И тут я ее насчет фамилии предупредил, что фамилия у меня очень нехорошая… Как ты думаешь: спит она сейчас или нет?

— Наверное, не спит, — ответил Голованов.

— И мне кажется. Чувствую, что не спит.

— Не спит, и о тебе думает.

— Тоже скажешь!.. Неужели обо мне?

— Не обо мне же!

— Вот бы Леньке Карасеву еще рассказать!

— Расскажешь. В больницу поедешь со мной?

— Обязательно даже поедем!

— Только о том, что Куликовский после лекции говорил, ему ни полслова! Он, Ленька, больной, его расстраивать нельзя.

— Понятно. Про приятное говорить будем. А Куликовский — сволочь!

— Сволочь не сволочь, а комсомольское собрание не миновать проводить…

— Куликовского обсуждать?

— И Куликовского, и Леньку…

— Леньку-то за что? Его пожалеть надо…

— Вот мы его и пожалеем… на собрании!.. Ступай домой, спать хочется…

Спит поселок. Одному Татарчуку не до сна. Два раза пройдясь под темными окнами женского общежития, он возвращается к окну Голованова.

— Спишь, Сеня?

— Сплю.

— А я тебе не все сказал. Можно, доскажу?

— Что ж с тобой делать: говори.

— Взял я ее за руку, а ручка маленькая-маленькая, пальчики вовсе крохотные, а ноготки…

— Подожди еще, заберет она тебя этими маленькими ручками с крохотными ноготками…

— Пусть забирает!.. А Леньку я теперь очень хорошо понимаю.

— Что понимаешь?

— Что он из-за Зины Пилипенко жердину сломал. Если бы сейчас Люба уехала, я бы телеграфный столб переломил.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В больницу приходят гости. Однофамильцы. До перекура. После перекура

1.

Где полнейшая демократия, так это в больнице. Звание «больной» равняет всех: и старых и молодых, и заслуженных и незаслуженных.

— Больной Карасев, к вам гости!

Входят Анна Степановна и Наташа. Белые халаты и строгость больничной обстановки их стесняют. В руках у Наташи объемистая сетка, набитая домашней снедью.

Стараясь не смотреть на огромную белую повязку на руке сына, Анна Степановна по-матерински любовно целует его в губы. На глазах у нее слезы. Обе садятся. Поговорить нужно о многом, но разговор не клеится.

— Как, Леня, рука? — спрашивает Анна Степановна.

— Заживает, мама, скоро на амбулаторное лечение выпишут. Доктор говорит, что я снова смогу стать к станку.

Выпишут Леонида не так скоро, но Леонид не хочет рассказывать матери о серьезности раны и боли при частых перевязках.

— Доктора боялись заражения, но все обошлось благополучно. Температура все время нормальная.

— Чем лечат-то?

— Колют, мама. Еще в скорой помощи первый укол сделали… Что дома?

Леониду, собственно, хочется спросить не о доме, а об отце, который не пришел его навестить, но он боится это сделать. Понимает ли его Анна Степановна или не понимает, но отвечает уклончиво:

— Дома все в порядке, все живы и здоровы.

— Клякса еще больше растолстела, а Хап недавно синичку поймал, — сообщает Наташа. — Я его веником поколотила.

Разговор упорно идет о мелочах: о том, сколько на какой яблоне яблок, сколько их сбило во время минувшей непогоды, о том, какие кинокартины успела посмотреть Наташа, о том, как в больнице кормят… Слова — об одном, думы — о другом… И Леониду стало легче, когда вошедшая в палату санитарка сказала:

— К вам, больной Карасев, еще двое гостей. Внизу халатов дожидаются.

— Это Голованов с Татарчуком, они собирались тебя навестить, — пояснила Наташа.

— А мы пойдем, что ли, — нерешительно сказала Анна Степановна.

Опять поцелуи, долгие, горячие, куда более красноречивые, чем ничего не значащие слова.

Леонид пошел провожать мать и сестру по коридору.

В последнюю минуту, когда Анна Степановна начала спускаться с лестницы, Леонид успел схватить Наташу за рукав халата и шепотом спросил:

— Натка, папа почему не пришел? Сердится?

— Ты же знаешь, какой он иногда строгий бывает… Он, по-моему… тоже не совсем прав, но только ты, Ленька, не вздумай сам сердиться!.. Вот посмотришь, все будет хорошо.

— Об отце говорили? — с необычайной проницательностью спросила Анна Степановна дочь. — Ты что ему ответила?

— Я правду сказала.

— Может, напрасно?

— Он комсомолец и я комсомолка. Мы обязаны говорить друг другу правду.

Наташа, конечно, была права, но куда больше комсомольской правды услышал Леонид от приятелей. Семен Голованов начал разговор, взяв быка за рога:

— Как это тебя черти угораздили сюда попасть? Выслушав рассказ Леонида, Голованов явно остался недоволен.

— И поделом тебе: не вяжись не с своей компанией.

— Отказаться было неудобно.

— Ну, поехал бы, а пил зачем?

— Пил-то я вроде бы немного: две небольшие стопки да пиво…

— Куликовский говорил… — начал было Татарчук, но был остановлен Головановым, успевшим незаметно для Леонида наградить его изрядным тумаком в бок.

— Чего Куликовского слушать! Не в нем толк и даже не в том, сколько ты выпил, а что получилось: выпил ты немного, а руку поранил.

— Все оттого, что машина застряла. Это и с трезвым могло быть.

— Могло. Но зачем тебе было машину рычагом поднимать? Разве это одному человеку под силу? Вот пусть Ванька скажет.

Татарчук подумал и решил:

— Два таких, как я, пожалуй, осилили бы…

— А таких, как я и Ленька, четверо попыхтели бы.

— Мне показалось, что я осилю…

— Показалось, потому что выпил. Не случайно закон есть: выпил — не смей за баранку браться. Ну скажи, справедливо будет, если милиция оштрафует тебя как следует или права отберет?

— Справедливо, конечно.

— А ты еще сам себя наказал. Валяешься в больнице в то время, когда вопрос идет — кому к новым станкам стать… Тебе бы первым кандидатом быть, а ты…

Страшная больничная тоска за несколько дней выучила Леонида мечтать о свободе, о здоровье, о труде.

— Ты думаешь, мне нового станка не дадут? — с волнением спросил он.

— Я бы дал, но не от меня зависит. Кроме меня, начальник цеха, главный инженер, наконец, комсомольская организация есть… А ты что наделал? С корреспондентом поссорился и в автомобильную историю попал. О ней на завод сейчас же сообщили. Одного не успели забыть, ты другое учудил.

— Значит, станка не дадут, — с грустью промолвил Леонид.

Он и сам, без товарищей, понимал, что дела его складываются неважно. Болезнь, а особенно одиночество — плохие советчики. Предыдущей бессонной ночью он додумался до решения: «Не поставят к новому станку, возьму и уйду с завода, а то совсем из города уеду». Такое решение казалось ему гордым и смелым вызовом несправедливости.

Но теперь, когда была возможность в откровенном разговоре с друзьями заявить о своем замысле вслух, он понял, что уход с завода был бы позорным бегством. И кого бы оно удивило? Пусть не дадут ему нового станка сейчас, но разве не может он завоевать лучшее рабочее место через несколько месяцев, через год, соревнуясь с лучшими из лучших? Отец не захотел его навестить? Что ж, он докажет отцу, что тот был неправ!.. Только бы поскорее выздоровела рука!

— Задумался? — сказал Голованов. — Ничего, перемелется — мука будет. Да и ничего еще окончательно не решено.

— Витька Житков и Горька Куликовский не собирались ко мне зайти? — после паузы спросил Леонид.

— Горька Ку… — сердито начал Татарчук, но встретившись взглядом с Головановым, осекся. — Витька очень хотел, да у него мать тяжело больна, а Куликовский… Что ты, Горьки, что ли, не знаешь?

— Его в выходной день от девчат не оттащишь, — обстоятельно солгал Голованов. — Ты вот лучше Ваньку поздравь: женится!

Лицо Татарчука так и засияло счастьем. На ком женится Татарчук, называть было не нужно: уже два месяца весь цех знал о его пламенной любви к Любочке Пономаревой. Нет нужды передавать и рассказ счастливого жениха, поскольку в нем шла речь о событиях, читателю известных. Оставим от рассказа один только конец:

— Представь себе, Ленька, я теперь дикому ни одной копейки не должен, а помнишь, каким банкротом был?! Она прямо перед получкой заставила меня полный список всех долгов сделать, взяла мои деньги, своих добавила, по кучкам рассчитала, кому сколько, и в тот же день велела мне со всеми расплатиться!

От таких веселых новостей у Леонида даже боль в руке ослабела.

— Со строительством лодки как же? — поинтересовался он.

— Строительство временно законсервировано, потому что деньги на свадьбу нужны, — объяснил Татарчук. — Ты смотри, к свадьбе выздоравливай!.. А лодку, Люба говорит, к будущей весне обязательно достроим…

Разговор затянулся до конца часа посещений, говоря точнее, до тех пор, пока палатная сестра не вытурила гостей.

При выходе из больницы Голованов попенял Татарчуку:

— И дался тебе этот Куликовский! Едва не брякнул чего не надо.

— Не могу я спокойно про него слышать! — оправдался Татарчук. — И мы же договорились Леньке всю правду сказать.

— И сказали, не пожалели…

Все нужное действительно было сказано. Леонид долго лежал на койке, улыбаясь. Теперь после разговора с друзьями, он твердо знал, что будет делать.

Его размышления прервал приход старушки-няни. Подойдя вплотную к койке, она тихонько сказала:

— Больной, к вам еще пришли. В палату теперь доступ запрещен, но дежурный врач исключение сделал, говорит: «Больной Карасев ходячий, пусть вниз для свидания спустится».

«Отец пришел!» — пронеслось в голове Леонида. Он торопливо вскочил с койки.

Но это был не Федор Иванович. Да, пожалуй, ради отца дежурный хирург и не допустил бы беззаконного нарушения суровых правил. По дороге старая няня не выдержала и пояснила:

— Такая к вам гостья пришла, что сам Валентин Константинович как ее увидел, не смог отказать!.. Уж очень из себя интересная и с цветами.

Леонид остановился, как вкопанный: это пришла Зина! Зачем, что ей от него нужно?

— Что же вы, больной? — поторопила его няня.

— Я не пойду… Скажите ей, няня, что я…

Что сказать Зине? Леонид ищет в своем сердце хотя бы маленький остаток большого прежнего чувства — и не находит. Нет в нем и ненависти. Одна холодная темная пустота безразличия и рассудочная мысль: «Что привело ее сюда, жалость или любопытство?»

— Вам плохо, больной? — беспокоится няня и подхватывает Леонида под здоровую руку.

Нет, он твердо стоит на ногах. И отвечает также твердо:

— Скажите ей, няня, что я не хочу ее видеть…

— Как же так?.. Даже Валентин Константинович разрешили…

— Я не хочу.

— Может, поссорились, так помириться недолго… Уж только я ей как-нибудь помягче скажу.

Леонид решительно поднимается по лестнице, идет в палату и снова ложится.

Мелькает мысль, что из окна он может увидеть выходящую из подъезда Зину, но он сейчас же ее отгоняет. Зачем? Все кончено!

2.

Памятная всей молодежи завода лекция Парусного, закончившаяся неожиданным выступлением Куликовского, была не таким событием, которое можно было оставить без последствий. Партийное бюро завода в срочном порядке проверило, как ведется воспитательная работа среди молодежи, и на этот раз директору Дворца культуры Шустрову не могло помочь никакое красноречие Он по-честному повинился и получил нагоняй за попустительство халтуре.

Но это было полдела. Можно было по-всякому относиться к Куликовскому, ухитрившемуся выступить с позиции поборника нравственности, но он обвинял не только неведомого «товарища К», а и всю комсомольскую организацию токарно-механического цеха. Предстоял серьезный разговор на цеховом комсомольском собрании.

Что касается судьбы самого Леонида Карасева, то она была предрешена: он числился третьим кандидатом на получение нового станка. И если автор списка, начальник цеха, поставил около его фамилии вопросительный знак, то этому никто особенно значения не придавал. Возник вопросительный знак при таких обстоятельствах.

Конструктор Назаров заявил о своем желании проинструктировать токарей, встающих к новым станкам. И начальник заводского бюро новой техники, и начальник цеха могли это только приветствовать. Тут-то и выяснилось, что одного из лучших станочников налицо нет.

— Нужно выяснить, когда выздоровеет Карасев, — сказал начальник цеха и поставил крючок около его фамилии.

Федор Иванович ко всем этим делам, кроме проработки Шустрова, касательства не имел. О сыне же на заводе ни с кем не говорил, на вопросы о его здоровье отвечал коротко, нехотя и неопределенно, хотя сам терпеть не мог неопределенности в чужих речах. Не сделал он в этом случае исключения и для директора завода. При очередном посещении штамповочного цеха тот долго беседовал с ним о делах, но под конец вспомнил:

— Как, Федор Иванович, ваш сын? Поправляется?

— Вроде поправляется, — хмуро буркнул Федор Иванович.

Такой ответ удивил директора.

— Когда вы у него были, как он себя чувствовал?

На этот вопрос, обязывавший к точности, последовал еще более хмурый ответ:

— Я у него не был. А как он себя чувствует, про то ему знать.

— Сердиты на него, что ли, Федор Иванович?

— Сердит, не сердит, а полагаю, что он не маленький, сам о себе подумать может.

Можно было отмалчиваться от расспросов на производстве, но Федор Иванович прекрасно знал, что при выходе Леонида из больницы разговора с ним не миновать, и к этому готовился. Но произошло все не совсем так, как рассчитывал Федор Иванович. Леонид выписался из больницы на полторы недели раньше предсказанного врачами срока и вернулся домой, когда ни Анны Степановны, ни Наташи дома не было. Последнее обстоятельство не могло не придать разговору более острый характер.

— Здравствуйте, Леонид Федорович! — проговорил Федор Иванович, настежь открывая перед сыном входную дверь и оставляя для него излишне широкий проход.

— Здравствуй, папа! — ответил Леонид, не успевший сразу оценить иронии, вложенной в приветствие отца.

Он прошел в свою маленькую комнату (она была тщательно прибрана, но уже успела пропахнуть запахом долго закрытого помещения), положил на стул сумку с нехитрыми больничными пожитками и вернулся обратно в довольно просторную кухню.

— Мамы и Наташи нет?

— Как видишь.

Отец и сын, оба одинакового роста, стояли поодаль, разглядывая друг друга. Походило на то, что и тот и другой искали и, к своему удивлению, находили в знакомых чертах что-то или новое, или ранее не узнанное.

«Отец становится стар», — с жалостью и любовью подумал Леонид.

Переживания Федора Ивановича были куда сложнее. Его поразила происшедшая в сыне перемена: он похудел и не то чтобы постарел (для двадцатитрехлетнего парня такое выражение не подходило), а посерьезнел. В довершение всего (здесь играли роль поворот и наклон головы) он необычайно походил на самого Федора Ивановича, каким изображала его фотография двадцать седьмого года.

Чтобы не сбиться с намеченного плана разговора, а главное, избавиться от гипноза родственности, Федор Иванович резко спросил:

— Ну-с, Леонид Федорович, что дальше делать думаете?

Леонид и Наташа давно привыкли к шутливой манере отца именовать их по имени-отчеству, но на этот раз он не шутил, а иронизировал зло и беспощадно. Походило на то, что Федор Иванович продолжал разговор почти восьмилетней давности, предшествовавший поступлению Леонида на завод.

— Работать думаю, — отчетливо проговорил Леонид. Обычно, говоря с отцом, младшие Карасевы прибавляли обращение «папа». Будь Федор Иванович внимательнее, он заметил бы исчезновение родственного обращения.

— Где же бы вам хорошую работу пополам с пьянством найти? Разве шофером у Тыкмарева? — Федор Иванович явно перегибал палку.

— Нет, токарем на тавровском заводе «Сельмаш»!

Две пары одинаковых серых глаз впились друг в друга.

— Что ж, и на нем есть плохие токари…

— Я не из их числа.

— Слова наполеоновские, а дела Антошки-сопляка.

— Посмотрим! Со своего завода я не уйду.

Федор Иванович перестал понимать, в какой степени был прав он, а в какой Леонид. Против воли он любовался сыном.

— Помнишь договор: на заводе мы однофамильцы?

— Помню. Но завода я не брошу. Уйти из дома могу.

Этого Федор Иванович не ждал и не хотел. Леонид прочитал в его глазах растерянность.

— Уходи… если тебе не жаль мать и… сестру…

«И отца»… — Этого Федор Иванович не сказал, но Леонид отчетливо услышал его мысль.

За окном скрипнула калитка: возвращалась домой Анна Степановна. До окончания неприятного разговора остались считанные секунды.

— Мама и Натка — мои, так же как и твои! — торопливо сказал Леонид. — А для тебя… если хочешь… я стану… квартирантом!

— Так оно и будет!

Как ни была обрадована Анна Степановна возвращению сына, она сразу догадалась, что между ним и отцом произошел какой-то разговор. Но какой, о чем?.. Хорошо было уже то, что ни рассерженными, ни очень опечаленными они не выглядели.

Федор Иванович был задумчив: из спора с сыном он не вышел ни победителем, ни побежденным. Он был строг — это правильно. Но правильно ли, что он хотел быть строже всего заводского коллектива?

3.

На повестке закрытого комсомольского собрания цеха два вопроса, оба неприятные: о поведении комсомольца Леонида Карасева; о поведении комсомольца Игоря Куликовского.

Леонид спокоен. Каждое слово, которое он слышит, отчетливо доходит до сознания.

— Карасев проявил грубость, оскорбив приехавшего на завод корреспондента газеты… Поступил материал из милиции о том, что Карасев вел машину, находясь в нетрезвом состоянии… В результате выпивки получил увечье и на три недели выбыл с производства…

На Леонида обращены десятки взоров: ободряющих, любопытствующих, вопрошающих, соболезнующих, доброжелательных, доброжелательно-насмешливых и даже (таких, правда, мало) злорадных. Леониду кажется, что он слышит:

«Как это тебя угораздило?»

«Эх, Ленька!»

«Держись, Карасище, со мной хуже было!»

«Ничего, как-нибудь…»

«И зададут же тебе сейчас перцу!»

«Что, голубчик, докатался на собственной шине?»

Сколько взглядов, столько реплик…

— Думаю, будет хорошо, чтобы Карасев сам рассказал, как все это получилось. Сначала об одном, потом о другом.

— Правильно!

— Говори, Карасев!

— Пусть и о том расскажет, куда резцы забельшил. Из-за его халатности новый станок полдня простоял!..

Это голос комсомольца Голышева. В цехе он работает всего полгода, но уже стяжал нелестную известность склочника и «дружка» Куликовского. Однако история с пропажей резцов интересует многих.

— Пусть и о резцах заодно расскажет!

Председатель поднимается и дает справку, от которой темная история с резцами становится еще темнее.

— Пропажа резцов к Карасеву прямого отношения не имеет. О ней поговорим потом… Предоставляю слово товарищу Карасеву.

Леонид проходит к столу и поворачивается лицом к собранию.

— И то и другое обвинение признаю правильным: и руку поранил, потому что перед тем выпил, и корреспондента обидел.

Такая краткость никого не устраивает.

— Да ты по порядку расскажи, как было…

Карасев рассказывает обо всем самыми простыми словами с честной откровенностью.

— Молодец! — шепчет Голованов Татарчуку. — Так рассказывает, что и вопросов не будет.

И верно. Вопрос находится у одного Веревкина.

— Сколько ты выпил-то? — деловито интересуется он.

Раздается смех. Веревкина два раза обсуждали за пьянку. С него еще не снят последний строгий выговор с предупреждением.

— Граммов полтораста водки и две бутылки пива, — добросовестно отвечает Леонид.

— Подходяще! — тоном специалиста оценивает Веревкин. По его тону нельзя понять, хвалит он или порицает. Снова смех, реплики:

— Завидно, Веревкин?

— Тебе бы мало было!

Председатель стучит карандашом по стакану.

— Есть еще вопросы?.. Вопросов больше нет. Кто просит слова?

Полуминутное молчание, которое кажется очень долгим. Потом движение.

— Слово предоставляется комсомолке Пономаревой.

Черноокая Любочка не очень строга. Первый проступок Карасева она склонна оправдать почти целиком.

— Он с самого начала сказал корреспонденту, что не хочет, чтобы о нем писали. Это дело его совести. Я считаю даже, что он проявил скромность… Ну, а тот продолжал приставать с вопросами и помешал ему работать. Тут всякому досадно станет. Конечно, Карасев зря погорячился, но ничего страшного нет.

Ко второй провинности Леонида Люба подходит много строже, расценивая ее как проявление большего общественного зла.

— Многие наши ребята считают пьянство чуть ли не подвигом. Вот Веревкин… Вышел на работу пьяным, получил строгий выговор, а сейчас сказал так, будто одобрил Карасева. Должно быть, мы подошли к нему слишком мягко…

— Мы сейчас не Веревкина обсуждаем.

— Я на его выходку отвечаю. Да и про Карасева скажу. Он хороший производственник и общественник, пользуется у товарищей авторитетом. Если он станет выпивать систематически, то и его друзья могут последовать такому примеру. — Строгий взгляд в сторону Татарчука. — Я этого вовсе не хочу. Поэтому предлагаю осудить пьянство и на производстве, и везде…

— Что ты предлагаешь в отношении Карасева?

— Ничего. Я только говорю, чтобы пьянки больше не было!

Нанеся удар зеленому змию, Люба Пономарева садится. Но дело она сделала: собрание оживилось. Некоторые находят, что к грубости Леонида в отношении корреспондента она отнеслась слишком снисходительно. В выступлениях комсомольцев все чаще и чаще звучит слово «выговор». Из участников собрания девяносто процентов — друзья и приятели Леонида, но вот что удивительно: те, кто лучше всех его знает, самые близкие друзья, молчат!

— Поступило предложение вынести Карасеву выговор. Будут ли другие предложения?.. Ты хочешь что-то сказать, Голованов?

Весельчак Голованов в нужные минуты умеет быть серьезным. Он пользуется немалым авторитетом, с его мнением считаются все. Что-то он скажет? Его речь очень коротка.

— Карасев виноват, этого он не отрицает и сам, но мы с самого начала сделали ошибку, смешав в одну кучу два его проступка. Грубость в отношении представителя печати, по-моему, заслуживает, чтобы мы поставили Карасеву на вид недопустимость таких выходок. Это будет правильно! А насчет выпивки и аварии, я думаю, мы вообще не можем налагать на Карасева никакого взыскания. Два раза наказывать нельзя, а Карасев на три месяца лишен прав водителя. Да и хворать ему три недели было не сладко…

Вопрос о взыскании сразу принимает другой оборот. Сам председатель улыбается.

— Но подожди, Голованов, мы же уже обсудили и, следовательно, должны принять решение?

— И примем: за грубость поставить на вид, а по второму пункту запишем так: «Принимая во внимание, что на Карасева наложено соответствующее взыскание административными органами, ограничиться предупреждением».

Леонид уже смирился с мыслью о выговоре (он скоро сумел бы добиться его снятия!), но в эту минуту он готов расцеловать Голованова. И не одного Голованова, потому что все, почти все довольны внесенным предложением! Даже присутствующий на собрании начальник цеха.

— Кто за предложение Голованова?

Лес рук.

— Кто против?

Трое. Куликовский, его дружок Голышев и… Татарчук?

— Ванька, ты чего руку поднял? За что голосуешь?

— Понятно, за Голованова.

— Тогда опусти!

Татарчук так засмотрелся на Любочку Пономареву, что, проголосовав за предложение Голованова, забыл опустить руку.

— Перекур!..

— Есть предложение сделать перерыв на десять минут.

4.

— Переходим к вопросу о поведении комсомольца Куликовского. Куликовский, ты слушаешь?

Вопрос председателя не лишен основания. Куликовский разговаривает с Голышевым, делая вид, что все происходящее на собрании его мало интересует.

— На завод поступило заявление трех комсомолок, работниц фабрики «Плюшевая игрушка» Зинченко, Сысоевой и Волковой… Письмо такое, что, говоря по правде, не скоро поймешь, в чем дело… По поручению бюро с Зинченко, Сысоевой и Волковой беседовали наши комсомолки Дьякова и Пахомова. В общем речь идет о бытовом разложении: всем трем девушкам Куликовский обещал на них жениться…

Шум, смех. Голос Веревкина.

— Я всех их знаю… Дуры!

Председатель так колотит карандашом по стакану, что едва его не разбивает. Один Куликовский остается спокоен. Он картинно встряхивает длинными волосами и насмешливо всех осматривает. Когда шум и смех немного стихают, он говорит:

— Позвольте мне дать объяснение. Я понимаю, конечно, что некоторые всячески стараются выгородить Карасева, а меня за критику утопить, но это мы еще посмотрим… Почем я знаю, может, письмо нарочно написано? Может, девчат подговорили?

Снова нарастает шум, но Куликовский продолжает улыбаться.

— Ты оспариваешь подлинность письма?

— Подлинность признаю, но только очень хорошо понимаю, зачем это сделано. И о чем Пахомова с Дьяковой разговаривали, мне во всех подробностях известно, но только все это ерунда. И обсуждаете вы это письмо напрасно, потому что я его в одну минуту опровергнуть могу.

— Попробуй!

— Очень даже просто.

Куликовский пренебрежительно бросает на стол президиума два письма. Председатель и другие члены президиума читают, и на их лицах отражается полнейшее недоумение. Зинченко и Сысоева, каждая порознь, просят считать их прежнее письмо недействительным. Зинченко жалуется на то, что ее подбила написать Сысоева, Сысоева жалуется на Зинченко. Из писем явствует, что Куликовский им ничего не обещал. Зинченко в своем письме дает ему прекрасную, на ее взгляд, характеристику, именуя его «приятным кавалером».

— Черт знает что такое! — говорит вполголоса председатель и объявляет: — Две комсомолки, подписавшие письмо — Сысоева и Зинченко, — отказываются от своих слов. Когда они говорили правду, раньше или сейчас, понять невозможно. Действительно, какая-то ерунда…

— Просто Куликовский пронюхал про их жалобу и каждую улестил, — догадывается кто-то. Веревкин укоряет председателя:

— И напрасно ты на меня стаканом звонил. Дуры — дуры и есть!

Куликовский любуется общим недоумением.

— Во всяком случае сейчас разговаривать не о чем! — сознается председатель.

— Нет, есть о чем! — говорит Голованов. — Прошу слова.

Собрание снова принимает деловой характер. Восстанавливается тишина.

— Конечно, обсуждать письмо за тремя подписями по существу мы не можем, да и не наше дело заниматься разбором похождений «приятных кавалеров», но, во-первых, остается комсомолка Волкова, которая от своих слов не отказалась, во-вторых, мы не можем пройти мимо того, что две комсомолки пытались в том или другом письме обмануть комсомольскую организацию. Об этом мы должны сообщить райкому, переслав туда письма. Пусть сначала дело разберет комсомольская организация «Плюшевой игрушки».

Предложение принимается. Может быть, Куликовского и не устраивает, что дело не замято совсем, но он-то пока выкрутился, отвечать не ему, а другим!

— Подождите, товарищи, собрание еще не кончилось… Есть заявление Вали Тарасенко… Куликовский, не уходи!

Немая Валя — любимица всего цеха. Участники собрания насторожились.

— Вот что она пишет… «27 сентября, когда я производила уборку после ночной смены, в цехе было совсем мало народа. В это время комсомолец Куликовский подошел к новому станку, на котором работает Карасев. Он открыл ключом шкаф Карасева и взял оттуда, что — я не рассмотрела. Потом он запер шкаф и пошел по цеху туда, где старые болторезные станки. Там никого не было. Потом он вернулся на свое место, оделся и ушел совсем из цеха. Валентина Тарасенко…» Как всем известно, товарищи, 27 сентября из шкафа Карасева пропали отточенные им резцы… Куликовский, ты взял резцы?

Теперь Куликовский стоял бледный как полотно. Этого он не ожидал.

Прошло полминуты томительного молчания.

— Ну, Куликовский?

Продолжать молчание — значило сознаться. И Куликовский сказал. Худшее из того, что мог сказать!

— Ничего ни у кого я не брал! И если вы будете слушать всяких ненормальных…

Грозный гул не дал ему договорить. Если бы Куликовский хотел нарочно восстановить против себя весь комсомольский коллектив цеха, он не мог бы найти более верного способа, чем оскорбить Валю Тарасенко.

Глаза Вали засверкали гневом, и страшен был гнев бессильной высказаться девушки! Губы ее зашевелились, точно она надеялась заговорить, потом она заплакала громко и горько и, закрыв лицо руками, побежала к двери. Девушки остановили и окружили ее.

В ту же секунду перед Куликовским вырос коренастый Виктор Житков. Лицо его было искажено такой злобой, что Куликовский в страхе отшатнулся. Татарчук успел схватить и оттащить тяжело дышавшего Житкова.

— Брось, Витька!..

Звон стакана был не в силах восстановить порядок. Председатель забарабанил кулаком по столу.

— Товарищи, спокойно!.. Спокойствие, товарищи!.. Слово для сообщения имеет Веретенников.

Постепенно наступила тишина, прерываемая всхлипываниями Вали.

— Куликовский говорит, что не крал резцов, но Валя Тарасенко была не одна в цехе. Около четвертого нового станка находился инженер Назаров, тот, что приехал из Москвы… Он ждал монтажников, а Куликовский из-за станков его не заметил. Назаров тоже видел, как Куликовский открыл ящик Карасева и что-то оттуда взял. Потом Куликовский прошел к болторезным станкам, туда, где стоит большой фикус в кадке и начал что-то закапывать в кадку. Когда Куликовский ушел, Назаров немедленно сообщил об этом мастеру смены коммунисту Ордынцеву. Они вдвоем осмотрели землю в кадке. В одном месте она оказалась взрыхленной. Они раскопали ямку и нашли… вот это.

Веретенников положил на стол тяжело звякнувший газетный сверток.

— Посмотри, Карасев, это твои резцы?

Карасев подошел к столу. Конечно, это его резцы! Из дорогого сверхтвердого сплава, они были заточены так, как это делал один только Карасев. На них засохла земля.

— Куликовский, зачем ты это сделал?..

В вопросе Леонида было больше горечи, чем негодования, но может быть это-то и вывело из себя Куликовского, выкрикнувшего:

— Тебе какое дело зачем? Ты мне судья, что ли?

— К порядку! Тише!!! Будем слушать объяснения Куликовского или довольно его признания?

— Довольно!

— Нечего слушать!

— Наслушались его, хватит!

— Выгнать!

Бывали в многолюдном цехе неприятности и мелкие и большие, но, чтобы человек, подобрав ключи, украл из шкафа товарища заготовленный им режущий инструмент, — такого не бывало! Да и резцы были не личным карасевским имуществом, а государственным. А чего стоил простой станка? Поступок Куликовского можно было расцепить только как преступление.

— Исключить из комсомола!

— Судить надо!

— Просить директора выгнать с завода и передать дело в суд!

Говорят, и заяц иной раз кусается. Поняв, что пощады не будет, Куликовский обнаглел.

— Чего орете? Не больно вы мне все нужны. Я и сам уйду.

И, действительно, он пошел к двери, но его остановили.

— Не пускайте его одного в цех! Еще какую-нибудь пакость сделает…

— Плевать мне на ваш цех. Мне только свою одежду взять.

— Татарчук, пойди проводи Куликовского да смотри за ним получше!

Так Куликовский ушел с завода. Уходит он и со страниц повести. Признаться, автор рад, что избавился от него. И читатели едва ли останутся в претензии.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Все равно!

1.

Уже четвертый день слушается дело о злоупотреблениях на фабрике «Плюшевая игрушка». Зал наполовину пуст. Даже завсегдатаи суда — публика, падкая на сенсации, — разочарованы. Вместо разоблачения хитроумных многотысячных хищений и красочных описаний кутежей суд кропотливо копается в вопросах технологии. Если бы не строгое официальное обращение «гражданин» и «подсудимый», судебное заседание походило бы на широкое, непомерно затянувшееся производственное совещание. Допрос обвиняемых, а затем свидетелей сводится к подсчету метров, сантиметров, а иногда и миллиметров тканей, к технике покроя заготовок для пошива мишек, котиков, слоников, тигрят, матросиков и танцовщиц. Обвиняемые, все, как один, после каждого вопроса добавляют:

— Все было в порядке: установленный стандарт соблюдался, со стороны контроля претензий не было. Если иногда при раскрое и получались излишки, то они были результатом рационализации…

И снова шел скучный подсчет сантиметров плюша, бархата, шелка, фланели, бумазеи.

Зал, несмотря на середину дня, освещен тусклыми лампами. По окнам непрерывно катятся капли студеного осеннего дождя. Холодно, сыро, неуютно.

На одной из боковых скамей — Лилиан. Она давно уже перестала следить за ходом показаний. Для нее важно одно: там, впереди, в сиреневатом сумраке зала сидит ее отец — самый близкий для нее человек, отдававший ей весь запас любви и (как до ужаса отчетливо понимает она это теперь!) совершавший преступления ради нее… И, что страннее всего, Лилиан пробует найти, но не находит в своем сердце ответной любви к нему. Жалость — есть, но любви — нет…

Сам Сергей Семенович не понимает ни того, что происходит сейчас в зале, ни того, что должна переживать Лилиан. Когда произносятся красивые слова «рационализация», «нововведения», «инициатива», «экономия», он улыбается. Эта улыбка предназначается для Лилиан и означает, что он еще на что-то надеется и хочет, чтобы вместе с ним надеялась она. Он не может понять, что не в словах дело, а в том, что приговор ему уже вынесен. Проходя через коридор, Лилиан слышала, как одна работница говорила:

— Рационализация, экономия! А на проверку — воровство да мошенничество.

Повернувшись и увидев перед собой Лилиан, работница встретилась с ней глазами и… потупилась. Почему? Ведь она была права. Лилиан догадалась: работница пожалела ее, и она, Лилиан, молча приняла эту жалость. И теперь Лилиан сидит под любопытными взглядами всех, выделяясь из массы работниц модным демисезонным пальто и никому не нужной красотой.

Вечером за ней приходит Доротея Георгиевна и уводит к себе. Какой доброй оказалась эта Доротея Георгиевна, несмотря на всю свою безалаберность! Если бы не она, Лилиан забывала бы есть. Она, как умеет, развлекает Лилиан, рассказывая все услышанное за день (кроме того, что говорится о процессе, а о нем говорится больше всего). Правда, Лилиан почти не слушает ее. Когда же Доротея Георгиевна пристает к ней с вопросами, вроде:

— Ты понимаешь, как это ужасно?

Она отвечает:

— Все равно, тетя! Теперь мне все равно.

Пятый день суда.

Снова дождь и дневные сумерки холодного зала.

Только сегодня судебное заседание уже не походит на производственное совещание. Идут прения сторон.

Выступает государственный обвинитель — немолодой, худощавый и, как вначале кажется Лилиан, добродушный. У него голос уставшего человека, и говорит он очень просто. Теперь ни подсудимые, ни обвинители для него не существуют: он обращается к суду. Речь идет о тех же фактах, цифрах и котиках. Можно подумать, что и дело не серьезное, а игрушечное. В довершение всего на столике прокурора стоит слоник — изящная игрушка из серого бархата.

Покончив с перечислением фактов, прокурор делает небольшую паузу.

— Теперь попробуем подытожить факты мелких, на первый взгляд, хищений. Некоторый свет (я говорю «некоторый», потому что следствие было вынуждено ограничиться проверкой документов за три года) на масштаб преступной деятельности подсудимых проливают показания свидетелей и экспертов: за три года было расхищено государственных ценностей на 604 817 рублей.

Обвинитель произносит это спокойно, не изменяя голоса, но по залу проносится вздох удивления, кто-то ахает.

— Данные экспертизы охватывают три года, но с самого начала этого срока уже действовал образцово налаженный аппарат расхищения, вся работа которого свидетельствует о накопленном преступниками опыте.

Слово «преступники» прозвучало впервые. Прокурор не сделал на нем ударения, он употребил его как самое обыденное слово, но Лилиан, чтобы не встретиться взглядом с отцом, торопливо опустила голову. И сейчас же снова подняла, потому что в следующей фразе прокурора прозвучала ее фамилия.

— Это не мудрено, если во главе группы преступников стоял такой умный и деятельный организатор и знающий производство делец, как Сергей Семенович Тыкмарев.

Лилиан поймала взгляд отца. Он слегка кивнул головой и… улыбнулся! Он продолжал надеяться… Должно быть, на что-то надеялся и молодой, на вид самодовольный адвокат, защитник Тыкмарева. Время от времени он встряхивал красивыми, зачесанными назад волосами и беззастенчиво разглядывал сидящих на скамьях работниц, Иногда (а это бывало часто) она чувствовала его долгий и бесстыдный взгляд на себе. Это было необъяснимо, но она ненавидела защитника отца!

— Однако Тыкмарев шел другим путем, — продолжал между тем прокурор. — Процветание фабрики и сама фабрика была ширмой, за которой скрывалось другое предприятие, призванное служить целям личною обогащения самого Тыкмарева и других пройдох: кладовщика Лаврентьева, закройщика Шопенгауэра, художника Витютина, бухгалтера Грибова, продавцов горпромторга Виноградова и Сироткина. Заметьте, товарищи судьи, что все эти люди десятилетиями работали на своих должностях и пользовались доверием администрации и товарищей.

Подсудимые — трудоспособные и одаренные люди — превратили новаторство и рационализацию в средство личного обогащения. Мы имеем дело со своеобразным явлением «тыкмаревщины». Антигосударственную, антиобщественную сущность ее едва ли нужно доказывать. Группа преступников «работала» по такой схеме: талантливый художник Витютин предлагал новые модели игрушек. Закройщик Шопенгауэр «совершенствовал» раскрой заготовок, выгадывая сантиметры плюша, шелка, бархата и других тканей. В руках кладовщика Лаврентьева сантиметры превращались в метры, в десятки и сотни метров, которые при посредничестве Тыкмарева в качестве «остатков» уходили в базарные ларьки на окраине города, куда редко заглядывает торговая инспекция. Продавцы Сироткин и Виноградов отрезы материалов превращали в деньги, которые делились пропорционально между участниками группы. В некоторых случаях на сцене появлялся бухгалтер Грибов. Подложные документы скреплялись могущественной подписью Тыкмарева. Карандаш художника, ножницы закройщика, счеты бухгалтера, метр продавца, перо заместителя директора фабрики — вот орудия сверхквалифицированного, многолетнего, систематического расхищения государственного имущества! Заметьте, как образцово были подобраны «кадры» этой конспиративной организации. Каждый специалист своего дела, каждый на своем месте, все связаны многолетним знакомством…

Голос обвинителя звучал все громче.

— Передо мной на столе стоит красивая игрушка слоник, модель № 14. Игрушка дорогая, но спрос на нее оказался так велик, что фабрика не смогла удовлетворить заказчиков. Эта игрушка хранит в себе большую уголовную тайну: экспертиза твердо установила, что на этом вот слонике было сэкономлено четыре сантиметра бархата. Выпуск тысячи слоников означает экономию в сорок метров бархата, а выпуск десяти тысяч — экономию четырехсот метров дорогой ткани. 400 метров! Скольких ребят могла бы осчастливить фабрика, превратив эти метры в такие же игрушки. Сколько десятков тысяч рублей дохода получило бы производство! За эти же деньги фабрика, на которой занято шестьсот работниц, могла построить ясли, детский сад и хорошо оборудованные пионерские лагеря… Это уже не игрушки, граждане судьи!

По залу пробежал шум негодования.

Лилиан казалось, что голос обвинителя звучит тише, удаляется… Неужели ей становится дурно? Огромным напряжением воли она заставляет себя сосредоточить внимание.

— Куда же шли украденные деньги? Морально разложившиеся сами, тыкмаревцы разлагали, заражали общество. Художник Витютин то и дело брал отпуска без сохранения содержания (их ему устраивал Тыкмарев) и разъезжал по благословенному югу. Из двух домов отдыха и одного санатория поступили в фабричный комитет профсоюза жалобы на его бытовое разложение. Сын кладовщика Лаврентьева, развращенный папашиным богатством, стал хулиганом и вором, участником орудовавшей в поселке группы. Закройщик Шопенгауэр оказался наиболее таинственный и по-своему интересной фигурой: он обращал деньги в золото. При обыске у него было найдено золота на четверть миллиона рублей… Продавцы маленьких базарных ларьков Сироткин и Виноградов, к соблазну соседей, обзавелись на свою четырехсотрублевую зарплату славными домиками. Что касается самого Тыкмарева, то он жил ни в чем себе не отказывая…

Он поднял слоника и потряс им в воздухе.

— Вот тайна этой красивой игрушки…

Здесь произошло нечто такое, чего Лилиан не забудет никогда, что было во много раз страшнее ножа хулигана: она заметила, что слоник сделан из того же бархата, что и отделка надетого на ней платья. Материал был подарен ей отцом. И хотя платье было скрыто под пальто, ей показалось, что глаза всех устремлены на нее. Бархатный воротник душил ее, бархатные обшлага кандалами сковали руки…

Широко открытые испуганные глаза Лилиан на долю секунды встретились со взглядом Сергея Семеновича. Он… улыбался.

Лилиан резко поднялась. Со сбившимся назад платком, уронив на пол зонтик, она быстро пошла к выходу.

— Вам дурно? — спросил кто-то.

— Нет. Не могу здесь быть.

Доротея Георгиевна догнала ее в подъезде.

— Лилиан, ты уронила зонтик.

— Все равно.

— Накройся как следует платком, ты простудишься!

— Тетя, неужели ты не понимаешь, что мне все равно?

— Подожди, Лилиан, куда ты торопишься?

— Не знаю, тетя. Мне все равно.

— Что ты говоришь? А твой отец?

— У меня нет отца, тетя.

— Боже мой, ты с ума сошла!

2.

Сказав, что у нее нет отца, Лилиан ненамного опередила события. Через час, во время речи защитника, Сергею Семеновичу стало плохо. Судебное заседание было прервано.

Ночью сердечный припадок возобновился. В 4 часа холодного осеннего утра 14 октября 1956 года, сделав в жизни мало хорошего и много плохого, Сергей Семенович Тыкмарев умер на койке тюремной больницы.

3.

Уже три недели Лилиан живет у Доротеи Георгиевны. После смерти отца она стала замкнута и молчалива. Нет, она не сошла с ума, как думала Доротея Георгиевна, а просто не хотела говорить. Только раз сказала зашедшей Анне Степановне:

— Я совсем здорова, но мне тяжело.

И молча заплакала. И, чтобы скрыть слезы, отвернулась к окну.

Как-то у нее возник разговор с Доротеей Георгиевной.

— Тетя, мне все время кажется, что я тебя стесняю.

— Вот глупенькая! Ты и представить себе не можешь, как я рада, что ты у меня живешь. Я все время была так одинока, и как мне хотелось иметь близкую подругу или дочь!

— Дочь?

— Ну да! Чего ты удивляешься: мне сорок четыре года, и ты могла бы быть моей дочерью.

Невзначай раскрыв тайну своего возраста, Доротея Георгиевна даже не заметила этого.

— Это так естественно, что две молодые одинокие женщины живут одними интересами! У меня давно была потребность в дружбе. Если тебе что-нибудь не нравится, то скажи.

— Меня… душат ваши невозможные духи, тетя.

— Давно бы сказала! Я их сейчас во дворе вылью.

— И еще, тетя… Дайте слово, что для меня вы сделаете еще одно…

— Клянусь всем на свете, что для тебя, Лилиан, сделаю все, что угодно.

Дав столь щедрое обещание, Доротея Георгиевна получила такое трудное поручение, что вынуждена была побежать за советом к Карасевым.

— Как Лиля? — первым делом спросила ее Анна Степановна.

Доротея Георгиевна сокрушенно покрутила пальцами около лба: можно было догадываться, что Лилиан либо завивается, либо сходит с ума. Последнее было вероятнее, и Анна Степановна ужаснулась:

— Что случилось, Доротея Георгиевна?

— И не говорите! Такое выдумала, что сверх всякого воображения. Есть такая душевная болезнь, когда больной становится необычайно хитрым, вот и с ней так. Сначала выманила у меня честное слово, что я все, что угодно, сделаю, а потом…

— Что такое, Доротея Георгиевна?

— Совершенно невероятно! Экстраординально!.. Вынимает золотые часы с браслетом, отдает мне и требует: «Отнесите, — говорит, — их судисполнителю, который имущество отца описывал, и скажите, что это тоже имущество отца и должно идти в погашение иска…» Я объясняю ей, что часы — ее полная собственность, а она, как невменяемая: «Мне, — говорит, — их носить стыдно». А ведь за эти самые часы покойник Сергей Семенович в Москве, в Ювелирторге, две тысячи платил, да и ее едва за эти часы не зарезали. Никаких резонов не понимает: «Вы, тетя, слово дали и должны выполнить».

Федор Иванович, читавший газету, с шелестом опустил ее и быстро спросил:

— Так и сказала: «Стыдно носить»?

— Собственные ее слова.

— Я не юрист. Не знаю, как к ее решению отнесутся в суде, но она, по-моему, права.

Решение Лилиан, сбившее с толку Доротею Георгиевну и понравившееся Федору Ивановичу, поставило в тупик многоопытных судебных работников (которым, увы, все еще приходится иметь дело чаще с человеческим корыстолюбием, нежели с честностью!). Судья заявил Доротее Георгиевне, что без документов, удостоверяющих, что часы принадлежали самому Тыкмареву, он их не примет. И здесь Лилиан доказала, что ум ее цел и невредим: она представила в суд заявление, в котором удостоверяла, что Сергей Семенович дал ей часы во временное пользование.

— Необходимо указать дату, когда вы получили эти часы, — попробовал упрямиться судебный исполнитель.

Лилиан хладнокровно вставила в заявление дату. Она почти совпала с датой покупки часов. И как Лилиан было ее не помнить: это был день получения ею диплома!

Почти целую неделю не заходила к Карасевым Доротея Георгиевна, зато пришла с целым ворохом ужасных, на ее взгляд, новостей: Лилиан таки заболела душевной болезнью!

— Есть кошмарная форма умопомрачения, когда человек делает не то, что нужно, а самое диа-мет-ральное… Я даже читала про такую болезнь фрошизению, — сообщила она.

На этот раз некоторые поступки Лилиан выглядели действительно странно.

— Взялась она вышивать… Сидит и вышивает, и вышивает, и вышивает, — рассказывала Доротея Георгиевна. — И утром, и днем, и вечером — все время вышивала. Одну дорожку вышила, потом за другую взялась… Потом достала свое платье, совсем новое — из серого крепа с бархатом — и давай с него отделку спарывать. Весь бархат спорола и в печку бросила! Я спрашиваю: «Зачем?», а она: «Так нужно, тетя!» Потом сделала новую отделку — из белого шелка. Думаю, вот и хорошо, — если одеваться начинает, значит выздоравливает… А она, представьте, опять диаметрально сделала: позвала девушку (ту, которая немая, в токарном работает и танцует хорошо) и ей это платье подарила! Та отказываться начала, так куда! Уговорила: «Мне, — говорит, — не впору, а тебе как раз». А какое «не впору», если у обеих фигуры одинаковые? Ужас, ужас! Буквально все диаметрально! Мне показалось, что земля в другую сторону завертелась: я чуть-чуть не поседела!

Справедливость требует сказать, что здесь уважаемая Доротея Георгиевна согрешила преувеличением как никогда: поседеть она не могла, ибо давно была седа и красила волосы.

— Но все это ничего! — воскликнула Доротея Георгиевна. — А вот вчера… вчера она едва не довела меня до формального шока!

Но о поступке Лилиан, едва не доведшем Доротею Георгиевну до шока, автор хочет рассказать сам.

Накануне был день, когда за городом собирался небольшой толкучий рынок. Туда-то и отправилась Лилиан. Некоторое время она ходила, стыдясь развернуть привезенный сверток, но потом, произнеся про себя магическое «все равно!», развернула.

Небывалую красавицу-торговку сейчас же окружило полдюжины торговок настоящих: крикливых, наглых и жадных. Разглядывая расшитые гладью дорожки, они вырывали их друг у друга, ругались между собой, что, впрочем, не мешало им сбивать и без того низкую цену, назначенную Лилиан. Кончилось тем, что она продала дорожки по цене, которая (будь у Лилиан дорожек побольше) заставила бы дрогнуть цены на художественные вышивки во всем мире.

Лилиан успела вовремя спрятать под лайковую перчатку полученные кредитки: к группе торговок подходила профессорша, та самая, с которой Лилиан поссорилась в ателье мод несколько месяцев назад.

— Какая прекрасная работа! — воскликнула профессорша, обращаясь к семенившему за ней старичку. — Я говорила тебе, Виталий, у меня было предчувствие, что мы найдем здесь что-нибудь интересное… Разумеется, это не русская работа!

Профессорша держала в руках дорожки, за которые торговка запросила в три раза дороже, чем заплатила сама. Торговка торговалась, как торговка, профессорша — тоже: по всем правилам старинного обычая. После нескольких демонстративных «уходов» покупательницы сделка состоялась, и дорожки оказались в ее сумке. В поисках других диковин профессорша оглянулась и увидела Лилиан.

— Это вы! — воскликнула она. — Помните, однажды мы встретились в ателье, и вы, кажется, на меня обиделись?.. Честное слово, я не хотела вас обидеть!.. И теперь сразу вас узнала… Посмотри, Виталий, это та самая девушка, о которой я тебе говорила. Уверяю тебя, что это самая красивая девушка в Таврове!

Старичок профессор (до ухода на пенсию он преподавал одну из гуманитарных наук) сказал нечто такое витиеватое, что могло в равной мере относиться и к Лилиан, и к Венере Милосской, и к Сикстинской мадонне.

— Больше здесь ничего интересного нет, — решила профессорша. — Едем, Виталий, домой… И вы с нами… Если желаете, мы довезем вас до дома… У нас машина, ею правит мой муж, но, по правде говоря, я не очень ему доверяю и настояла, чтобы был поставлен ограничитель… Мы ездим только с ограничителем!

— Спасибо, — ответила Лилиан. — Я на автобусе…

— Боже мой, переносить эту толкучку!..

Так и пришлось Лилиан в первый раз испытать езду с ограничителем. Впрочем, она сумела избавиться от нее (а заодно и от болтливой профессорши) около одной трамвайной остановки.

Последующее мы можем поручить рассказать Доротее Георгиевне.

— Прихожу я домой, — повествовала она. — И, представьте, какой кошмар! На столе лежат деньги. Какие деньги, зачем деньги и откуда деньги? Лилиан отвечает: «Я продала дорожки, которые вышивала, и принесла деньги для хозяйства. Вы, тетя, не обязаны меня содержать». Понимаете? Я очень твердо запретила ей делать впредь что-либо подобное, я сказала: «Между нами не должно быть никаких финансов!» И она согласилась. Она сказала так: «Хорошо, тетя, но я обязательно буду работать. Я возьмусь за любую работу».

— Так и сказала? — спросил из соседней комнаты лежавший на диване Федор Иванович.

— В точности. И я сразу поняла, что ей скучно, и обещала найти для нее работу. Ей нужна работа красивая и легкая. Я ее устрою маникюршей, на первое время, конечно, ученицей… И окончательно успокоила ее, сказав, что, когда она будет выходить замуж, я устрою ей роскошную свадьбу.

Тяжело скрипнув пружинами дивана, Федор Иванович поднялся, надел пальто и вышел на улицу.

— Черт знает что такое! — сказал он насупившемуся осеннему небу.

Из этой его реплики читатель вправе сделать вывод, что он был расстроен и рассержен. Это, однако, не помешало ему побывать по какому-то срочному делу у секретаря парткома. Побеседовав с ним часа полтора, он завернул на огонек к доброму приятелю Николаю Петровичу Синельникову. С ним разговор шел вполне дружеский. Заведующий отделом кадров, старый большевик, Николай Петрович в свое время служил механиком в Балтийском флоте и доводился, таким образам, Федору Ивановичу земляком.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

У Ляликова день разгрузки. Хозяин и квартирант. Как возникают конструктивные мысли

1.

Проводив на работу тетку, Лилиан взялась за очередную вышивку. Она успела закончить несколько листьев, когда в дверь постучались.

— Войдите, — сказала она.

Перед Лилиан, к ее удивлению, предстал длинноволосый адвокат, защищавший на суде Сергея Семеновича.

— Разрешите?

— В чем дело? — не очень гостеприимно осведомилась Лилиан.

— Гм… Видите ли… Меня привел к вам долг защитника. Если помните, выступая на суде, я приложил все силы…

— Но дело моего отца кончено? — прервала его Лилиан.

— Формально закончено, но нравственный долг заставляет меня думать о вашей судьбе. Ваша молодость, ваше одиночество, наконец, перемена вашего общественного положения…

— Что вам от меня нужно?

— Я думал… Я полагал, что могу в известной мере быть вам полезен. После пережитого горя вам следовало бы немного отвлечься, может быть, даже развлечься… Разрешите, я присяду?

Непрошеный гость шагнул в сторону свободного стула, но был остановлен Лилиан, сказавшей:

— Нам с вами говорить совершенно не о чем.

Вкрадчивая и самодовольная улыбка не сразу сбежала с лица адвоката.

— Позвольте, почему такая немилость? Мной руководит чувство глубокой симпа…

Отбросив в сторону вышивку, Лилиан поднялась и показала на дверь.

— Сейчас же убирайтесь вон!

— Но…

— Вон!

Лилиан схватилась за первый оказавшийся под руками тяжелый предмет. Это была внушительная по размерам бутыль из-под знаменитых духов «Букет Доротеи Уткиной». Сжавшись в комок (Лилиан показалось, что длинные его волосы поднялись дыбом), посетитель юркнул в дверь.

Замечали ли вы, читатель, что в жизни нередко бывает так: копится и копится в душе какое-нибудь чувство, и до поры до времени — все ничего, но достаточно случиться какой-нибудь мелочи, сущей чепухе, и эта чепуха и мелочь окажется каплей, переполнившей чащу?

Так случилось и с Лилиан.

После торопливого и бесславного исчезновения назойливого развлекателя она спокойно продолжала работу. Даже пальцы ее, вдевавшие шелковинку в крохотное ушко иголки, ничуть не дрожали. Но вот Лилиан понадобился шелк темно-зеленого оттенка, а его не оказалось. Тщетно она перебирала сотни мотков и моточков того, что ей было нужно, не нашлось: темно-зеленый шелк был израсходован!

И здесь, склонившись лицом на неоконченную вышивку, Лилиан заплакала. Заплакала сразу обо всем. И, может быть, плакала бы долго, если бы не вспомнила, что должна к возвращению Доротеи Георгиевны приготовить обед.

Приход нового посетителя застал ее в сенях, где она чистила картофель.

— Не бойся, это я, Лиля! Едва тебя разыскал…

Услышав мужской голос, Лилиан испуганно вздрогнула. Но перед ней стоял Федор Иванович.

В свою очередь был поражен и он. Испуг вздрогнувшей от неожиданности девушки до боли отчетливо напомнил ему: точь-в-точь так же вздрогнула под ударом топора красавица груша. Тогда, после первого удара, дерево можно было вылечить, спасти… Вот и сейчас почти так…

Эта странная мысль так взволновала Федора Ивановича, что он оговорился самым непонятным образом:

— Я хотел поговорить с тобой, Груша…

Лилиан удивленно на него взглянула. Федор Иванович спохватился:

— Прости, оговорился, Лиля! У нас в цехе одна девушка… Груша работает… Я пришел поговорить вот о чем…

От Лилиан не укрылось, что Федор Иванович был расстроен.

— Проходите в комнату, садитесь, Федор Иванович.

— Спасибо… Слушай, Лилиан: я человек пожилой, знал тебя еще крохотной девчуркой, твоим соседом был… Ты меня хорошо знаешь: веришь ты мне?

«Не верь людям! Ни в чем, никогда, ни одному человеку не верь!» — прозвучали в ушах Лилиан слова отца. И как страшно потом обманул он ее сам!.. Но Федор Иванович? Вспомнились первые для нее выборы в местные Советы, когда она, взволнованная новизной ощущений, опускала в урну листок с его именем, один из многих тысяч листков. Федору Ивановичу верили всегда, все…

— Вам? Конечно, я верю вам, Федор Иванович, — торопливо сказала Лилиан.

— Иди на завод!

Три слова сказал Федор Иванович, а перед Лилиан точно стена рухнула высокая черная стена, загораживавшая от нее мир. Рухнула стена, и сразу стало светло и просторно, и — пойми человека! — Лилиан снова заплакала. Заплакала навзрыд, не сдерживаясь и не стесняясь слез.

— Я думала о заводе, — сквозь слезы проговорила она. — Ко мне Валя, уборщица из токарного цеха, заходила, так я ей… завидовала… Она — на заводе, а я… мне… на улицу стыдно показаться, Федор Иванович!.. Уехать бы или…

— Иди на завод, — мягко, но решительно повторил Федор Иванович.

Перестав плакать, Лилиан подняла голову и нашла силы улыбнуться:

— Вы советуете, Федор Иванович?

— Да.

— А меня, после этого… возьмут?

— Почему же не взять?.. Я говорю тебе: иди на завод!

И вот Лилиан входит в неуютную комнату отдела кадров.

Странно это, но на многих предприятиях отделы кадров выглядят неуютно, казенно и мрачно. В кабинеты директора, главного инженера или даже начальника снабжения ведут веселые ковровые дорожки, в приемных при кабинетах, если не диваны, то добротные стулья, а в отделах кадров, куда приходит так много начинающей трудовую жизнь молодежи, нет ничего, кроме скучных конторских столов и железных ящиков. Отдел кадров завода «Сельмаш» не был исключением. И было удивительно, что начальник этого места уныния Николай Петрович Синельников не разучился еще улыбаться. По крайней мере, для Лилиан улыбка у него нашлась.

— Хотите работать?.. Закономерно!.. Работы на заводе много. Специальность у вас какая-нибудь есть?

Однако представленный Лилиан диплом техника-строителя его не обрадовал.

— Вообще говоря, диплом — вещь хорошая, но сейчас ОКС (ОКСом мы зовем отдел капитального строительства) переходит на стандартное, главным образом крупноблочное, строительство и сокращает кадры инженеров и техников.

— Я пошла бы ученицей в какой-нибудь цех…

— Это дело другое, это мы устроим!

Николай Петрович просматривает какой-то длинный список.

— Можно направить вас в малярный цех, в инструментальный, в механический!.. Стоп! Чертить умеете? Учились?.. Так вот, товарищ Тыкмарева, поднимитесь сейчас этажом выше, разыщите комнату № 23 и потолкуйте с начальником конструкторского бюро Александром Александровичем Ляликовым: он все себе чертежников ищет. Побеседуйте с ним, а потом возвращайтесь ко мне для продолжения разговора.

2.

По наблюдениям автора, большинство читателей не любит пространных описаний. Автор и сам не больно их жалует, но конструкторское бюро завода «Сельмаш» в двух словах не опишешь.

Представьте себе три комнаты, вытянувшиеся по одной стороне коридора одну побольше, две поменьше. Помимо столов, чертежных досок, неизбежных шкафов и стеллажей, на всех свободных участках стен здесь было развешено бесчисленное множество чертежных принадлежностей: рейсшин, линеек, угольников и лекал самых различных форм. Остальное пространство, не занятое мебелью и орудиями чертежного труда, было заполнено деталями, частями, целыми узлами машин. Они громоздились на шкафах, выглядывали из-за стеллажей, лежали навалом в углах и на подоконниках. Одни из них сверкали щеголеватым глянцем шлифовки, другие, не видевшие иных цехов, кроме литейного, поражали взор невзрачностью шероховатых поверхностей. Были здесь также детали расплющенные, изогнутые, даже разорванные нечеловеческой силой. Эти инвалиды не были жертвами войны — они не выдержали мирных испытаний на давление, прогиб или разрыв. Тем не менее их вид наводил на невеселые мысли о бренности всего сущего. Во второй комнате у порога кабинета инженера Ляликова какое-то косолапое и рогатое стальное чудовище, неожиданно высунувшись из-за шкафа, сделало попытку схватить Лилиан за полу пальто.

Начальник конструкторского бюро сидел за громадным письменным столом, главное убранство которого составляли машинные детали, и поразил Лилиан своей толщиной, блеском свежевыбритой головы и сипловатым голосом. В момент ее прихода он с великим аппетитом ел яблоко. Очевидно, его предупредили по телефону, потому что, увидев Лилиан, он вместо приветствия сказал:

— Наконец-то отдел кадров раскачался! Будем знакомы… Присаживайтесь. Потолкуем.

Окинув кабинет взглядом, Лилиан увидела висевший на стене большой чертеж машины (потом она узнала, что это была не машина, а один только небольшой ее узел) и испугалась множества кривых плоскостей, сложнейших соединений и непонятных ей обозначений.

Оказалось, маленькие, заплывшие глазки Ляликова умели хорошо видеть.

— Вы на этот чертеж не смотрите, — быстро сказал он. — К вам он не будет иметь никакого отношения… По крайней мере, долгое время… В каком объеме проходили вы черчение в своем техникуме?

Лилиан коротко рассказала о пройденной программе.

— «Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь», — продекламировал Ляликов. — Скажем прямо: в чертежники солидной строительной организации вы не годитесь, а в чертежники по машиностроению тем более. Без практической подготовки, конечно… Хорошие чертежники, ягодка моя, — не красавицы, из пены морской не возникают, а в техникумах машиностроительное черчение не в почете. Учиться нужно, а для этого нужны желание и способности. Есть ли они у вас?

Постучав по столу какой-то маленькой, чисто отделанной деталью, инженер устремил острый взгляд своих глазок на Лилиан. Она поторопилась заявить, что желание стать чертежницей у нее есть, но что в способностях своих она не уверена.

— Час-полтора свободного времени у вас найдется? — спросил Ляликов.

— Конечно, есть.

— Так вот, ягодка, не откладывая в долгий ящик, попробуем познакомиться поближе: вы покажете мне свое искусство в шрифтах и… этого будет достаточно!

Дальнейшее в значительной степени предопределялось характером самой Лилиан, которой в конструкторском бюро не понравилось многое: и обстановка, и наружность начальника, я особенно его фамильярное обращение «ягодка».

«Если он только посмеет еще раз так меня назвать, я просто повернусь и уйду… Попрошусь в малярный цех, там хоть краски есть», — решила она.

С этой мыслью Лилиан взялась за предложенную ей Ляликовым экзаменационную работу.

— Вот здесь, под этим чертежом, справа, нужно поместить легенду. Текст на этой бумажке. Все нужное вы найдете в том вон шкафу. В первой комнате есть два свободных стола и вешалка для пальто. Стандарты шрифтов вам должны быть известны, а размеры указаны в тексте… Не торопитесь…

Сама обстоятельность Ляликова была неприятна предубежденной против него Лилиан. Она молча кивнула головой.

В первой комнате — чертежной — работал седоусый старичок, помогший ей устроить рабочее место под яркой электрической лампочкой.

Лилиан охотно и много чертившая в техникуме (сколько раз выручала она своих менее искусных и более ленивых подруг!), к тому же унаследовавшая от бабки Тыкмарихи хороший глазомер и художественный талант, без труда справилась с размещением слов и уверенно взялась за тушь. Если бы она хоть немного волновалась, она могла бы допустить ошибку, сжав или расширив, а то и пропустив какую-нибудь букву, но она была спокойна до безразличия. Мало того, после знакомства с Ляликовым работа в малярном цехе представлялась ей предпочтительнее. Однако не допускала она и небрежности, совершенно чуждой ее натуре. И эти два обстоятельства вместе с неожиданно вмешавшимся третьим решили все!

Прошло минут сорок, когда в чертежную вошел Ляликов.

«Сейчас заглянет мне через плечо и, чего доброго, снова «ягодкой» назовет», — неприязненно подумала Лилиан и… ошиблась. С неожиданной ловкостью лавируя между столами, Ляликов постарался обойти ее подальше. Он направлялся к работавшему за своим столом усатому старичку. И заговорил он с ним так тихо, будто старался не помешать Лилиан.

— Что же это вы, ягодка мой, Иван Васильевич, наделали? Мне из кузнечного звонят, что У-53 ждут, а вы другим занялись?

От неожиданности Лилиан чуть не выронила перо.

Чтобы не рассмеяться, ей пришлось закусить губу: если сама она могла сойти за ягодку, то худощавый и седоусый Иван Васильевич имел с ягодкой самое отдаленное сходство.

О чем шел разговор дальше, Лилиан прослушала. Ляликов исчез так же легко и бесшумно, как появился. Лилиан не выдержала:

— Скажите, Иван Васильевич, — ведь вас, кажется, так зовут? — товарищ Ляликов всех «ягодками» называет?

— Без всякого исключения: от рассыльной до директора! — весело отозвался Иван Васильевич и, подойдя к Лилиан поближе, поведал: — Приезжал тут к нам из Москвы конструктор, доктор технических наук, лауреат, орденоносец и прочее без двух минут академик! И возраст для этого подходящий: лет семьдесят, если не больше. Так что ж вы думаете? Александр Александрович и его в ягодки произвел, да еще на совещании! «Вы, — говорит, — ягодка моя, Евгений Викторович, того-то и того-то не учитываете». Нас на совещании человек двадцать было, смотрим друг на друга, а смеяться неудобно. Кое-как дотерпели…

— Что же этот доктор наук?

— Человек воспитанный, только улыбнулся. Оно и наш Александр Александрович не лыком шит, его в Москве хорошо знают. Чудак, но умница и добрейшей души человек. Вот только в дни разгрузки ворчит иногда. Как сегодня.

— Какие дни разгрузки?

— Ему от ожирения врачи прописали два дня в неделю одними яблоками питаться. Вот он от голода и сердится.

Зайдя в кабинет начальника с законченной работой, Лилиан застала его с великой грустью разглядывавшим антоновское яблоко.

«Сейчас ворчать начнет», — подумала Лилиан.

Но ворчать было не на что. Легенда была наложена на чертеж образцово. Начертание букв не оставляло желать лучшего. Полюбовавшись работой, Ляликов сказал:

— Вот теперь, ягодка, совершенно очевидно, что мы сходимся характерами. При вашем желании из вас может получиться хороший чертежник. Обстоятельно познакомьтесь вот с этими книжками: «Машиностроительное черчение» и «Справочник по машиностроительному черчению». Проштудируйте их добросовестно, по-студенчески… Что недопоймете, обращайтесь ко мне. И Иван Васильевич вам поможет… А теперь, ягодка, ступайте вниз, в отдел кадров, анкеты заполнять.

В чертежной, помогая Лилиан надеть пальто, словоохотливый Иван Васильевич успел поведать, что собирается уйти с завода на пенсию. Потерять только что наладившееся с ним знакомство Лилиан было жаль, но, к счастью, тут же выяснилось, что отпустить Ивана Васильевича должна… она сама!

— Я уже год назад все оформил, — объяснил он, — но заместителя нет, который на Александра Александровича угодил бы. Теперь на вас надеяться буду… Ну и, конечно, пока новую конструкцию не сдадим, уйти и думать нечего… а вы тем временем подучитесь.

В отделе кадров все решилось легко и быстро: Ляликов успел позвонить.

На улице серо, сыро, холодно. Над заводской электростанцией, мешаясь с ранними сумерками, висит тяжелая туча дыма и пара, но как легко и радостно на сердце Лилиан! Первый раз за много недель она идет по поселку с поднятой головой.

Вечером к Карасевым по обыкновению забегает Доротея Георгиевна. Она старается говорить шепотом, но это ей не удается: Федор Иванович за две комнаты слышит все от слова до слова.

— На нее нашло окончательное умопомрачение! — переживает Доротея Георгиевна поступок Лилиан. — Пошла нынче на завод и нанялась на самую головоломную работу, от которой ученые инженеры лысеют и с ума сходят. Книжки принесла такие, что в них решительно ничего понять невозможно. А она над ними всю ночь просидела… Ей их Ляликов дал.

«Уж, впрямь, не перестарался ли Николай Петрович?» — соображает про себя Федор Иванович, но его успокаивает то, что не обошлось без участия инженера Ляликова, человека большого ума и опыта.

Здесь его мнение курьезнейшим образом совпадает с мнением Доротеи Георгиевны.

— А этот Ляликов, — во всеуслышание шепчет она, — из всех заводских самый солидный: обязательно два раза в неделю голову бреет. Очень культурный инженер!

3.

Чуть ли не сразу после Октябрьских праздников начались сильные снегопады. Раньше в многоснежные зимы совсем заметало деревню Церковную: так заваливало сугробами двери изб, что соседям приходилось откапывать друг друга. Рассказывают об этом старики, молодые улыбаются.

Отчего же сейчас так не бывает? Память о молодых годах многое приукрашивает, и кажется старичкам, что раньше и солнце грело жарче, и ветры были сильнее, и снегу выпадало больше, даже зелень деревьев и та ярче была! А все дело в том, что за многие годы успели они ко всему присмотреться и разучились удивляться.

Спорить со стариками бесполезно. Упрутся на там, что «своими глазами видели», — их с места не сдвинешь. И невдомек им, что дверей домов снег не заваливает не потому, что его меньше выпадает, а потому, что не стало простора степным метелям.

Только разлетится снежная буря, чтобы замести поселок, — и с размаху ударится о высокую и длинную цементную стену заводского двора, замечется, закружится. Попробует выше подняться — и сразу заблудится между корпусами завода и многоэтажных жилых домов. Пока бьется о кирпичи, устанет и обессилеет. Тут еще навстречу ей, сверкая огнями, снегоочиститель прет, снег расшвыривает… Насмешливо позванивают на улицах трамваи, шумят автобусы и машины.

А что снегу много — хорошо: к урожаю.

Пусть короток зимний день. Спокойно и равномерно идет работа в залитых электричеством цехах завода. Как ни в чем не бывало, нежась в тепле и свете, растут Наташины пальмы.

К Новому году вырастила Наташа в теплице подснежники. В апреле по тавровским заповедным дубравам от них вся земля синяя, но в разгар зимы кто ни взглянет на подснежник, обязательно улыбнется.

Увидел Ляликов на столе у Лилиан стакан с несколькими подснежниками, не утерпел и понюхал, хотя, разумеется, прекрасно знал, что подснежники не пахнут. Поймал себя на том, что каким-то цветочкам обрадовался, и улыбнулся.

Улыбнулся Наташиным подснежникам и Федор Иванович.

— Весну торопишь, птица-синица? — спросил он дочь.

— Тороплю! — задорно ответила она. — Ты знаешь, в этом году сколько праздников будет? В апреле Леньке исполняется двадцать четыре года, потом сразу Первое мая, День Победы и двадцатипятилетие завода, потом твоя и мамина серебряная свадьба, потом фестиваль, потом — сорокалетие Великой Октябрьской революции, потом мамин день рождения, потом мой…

Много праздников насчитала Наташа. Над смыслом каждого стоило задуматься.

По вечерам Федор Иванович подолгу пишет. Как ни живы его воспоминания о монтаже, о пусковых днях, о первых годах работы завода, но кое-какие имена и даты успели вылететь из памяти, приходится обращаться к другим ветеранам производства: что запамятовал один, обязательно вспомнит другой. Так в складчину создастся «История тавровского завода «Сельмаш». Очень хочется Федору Ивановичу иной раз оживить воспоминания, написать о ком-нибудь, о чем-нибудь посердечнее, покрасивее, но не удается… Утешает себя мудрой мыслью, что от литературных красот один шаг до вымысла, в историческом же повествовании ему не место. Таков принцип истории, а Федор Иванович всегда и во всем принципиален.

Так принципиален, что, говоря по правде, иной раз сам не рад! Из-за одной только принципиальности и запутал отношения с сыном.

На днях довелось ему слушать доклад начальника бюро новой техники. Больше всего говорилось в нем об освоении новых станков в токарно-механическом цехе, и не мудрено: освоив новые мощности, токари начали наступать на хвост другим цехам. Доклад был обстоятельный, речь шла о многих хороших делах. Стоило бы и Федору Ивановичу выступить и похвалить токарей, но уж больно часто упоминалось в докладе в качестве примера имя однофамильца! Только поэтому Федор Иванович и промолчал. Когда же секретарь заводской парторганизации прямо спросил его, какое решение следует принять по докладу, он сухо посоветовал: «принять к сведению». Секретарь удивленно поглядел на Федора Ивановича и сказал:

— Неправильно, товарищ Карасев! Когда о плохом слышим, мы так и оцениваем: «плохо» или «неудовлетворительно». Значит, и хорошее имеет право на оценку. Тем более, что токари нам «узкое место» пробили.

Возвращаясь домой, Федор Иванович даже не заметил бесновавшейся метели, так был занят своими мыслями. Разобрался и понял: если бы он и Леонид впрямь были однофамильцами, ничто не помешало бы ему его похвалить, но Леонид вопреки всяким договорам был и оставался родным его сыном. Порицать его было можно, хвалить — нельзя. Нежелание быть объективным и привело Федора Ивановича к несправедливой оценке работы всех токарей.

Как бы все обстояло просто, если бы он выступил и, как это не раз бывало раньше, вначале полушутя оговорился:

— Токаря Леонида Карасева я ни хвалить, ни ругать не могу, а о работе других скажу…

Не до добра довела игра в принципиальность! И что нелепее всего, одной из причин создавшегося положения было подлое и глупое выступление Куликовского. Федор Иванович прекрасно помнил, что именно после него он решил рассердиться (не рассердился, а «решил рассердиться») на сына.

И как теперь поправить дело? Затеяв игру в принципиальность, он втянул в нее Леонида, который сам оказался самолюбивым упрямцем. Коса с размаху налетела на камень: если «теорию однофамильца» выдумал отец, то «теорию квартиранта» изобрел сын.

На другой день Федор Иванович проснулся от яркого солнечного света. Вспомнив, что нынче воскресенье, он решил заняться расчисткой двора. Вышел на крыльцо и увидел, что дело без него сделано: не только дорожки по двору, но и проход к калитке и тротуар расчищены.

Кругом высились навалы снега, такого белого, что на солнце глаза резало.

Самого Леонида из-за угла дома Федор Иванович видеть не мог, но что это его работа — сомнений быть не могло: огромные снежные глыбы так и отлетали на середину улицы. Разумеется, снегоочистка — не бог весть какое мудреное дело, но любовь к работе распознается во всем.

«Что мастер, то мастер!» — одобрительно подумал Федор Иванович и, взяв метлу, принялся начисто обрабатывать крыльцо и дорожки. Сворачивая к калитке, заметил: снег с проезда был отброшен так, что наглухо загородил путь стоявшей взаперти машине. Можно было подумать, что Леонид потерял к ней всякий интерес.

«Это уж, пожалуй, и зря… А впрочем — дело хозяйское», — надвое решил Федор Иванович.

Пройдя калитку, лицом к лицу столкнулся с сыном, заботливо обравнивавшим снежные навалы. Раскрасневшийся от мороза и работы Леонид вежливо отступил в сторону и поклонился отцу. В поклоне этом чувствовалось уважение и приветливость, но и только! Федор Иванович ответил на поклон и вдруг неожиданно для самого себя сказал:

— Добрый квартирант попался!

— Плохого квартиранта хозяин удерживать не стал бы! — быстро и в тон ответил Леонид.

Обе шутливые реплики прозвучали веселой насмешкой над разговором после больницы, но и отец и сын поняли это не сразу. Леониду показалось, что отец подтрунил над ним, Федор Иванович был слегка уязвлен неожиданной находчивостью сына.

Настоящий безоблачный мир восстановился в доме Карасевых только недели через две.

Если Федор Иванович, завладев Наташиным учебным столиком, целыми вечерами просиживал над историей завода, то и Леонид сумел найти для себя дело не легче. Обосновавшись за кухонным столом, он разложил исчерченные листки бумаги и засел за расчеты, занявшие не один вечер.

— Промакадемия за работой! — съязвила по его адресу Наташа.

Но Леонид даже не расслышал шутки.

— Отстань, Натка! — сказал он. — Дай мне свою готовальню и угольник и… не гладь, пожалуйста, Хапа: он так мурлычет, что потолок обвалиться может.

— Вот еще! — фыркнула Наташа, но готовальню принесла, а сама уткнулась в толстенный курс «Декоративного садоводства».

Бедной Анне Степановне не оставалось ничего другого, как достать клубок шерсти и взяться за спицы.

И все-таки в один из таких вечеров безмолвия Наташа взбунтовалась.

— Нет, я больше так не могу! — решительно заявила она. — Пойду во дворец и просижу там подряд два сеанса на одной и той же картине. И ты, мама, со мной!.. Пусть папа, Ленька и Хап молчат наперегонки втроем, а я не могу… Идем, мама!

И она так решительно укутала пуховым платком голову Анны Степановны, что та подчинилась.

Напряженная рабочая тишина, прерываемая одним только шелестом бумаги, продолжалась довольно долго, до тех пор, пока Федор Иванович не почувствовал необходимости передохнуть. Поднявшись, бесшумно (он был в валенках) прошел к кухонной двери и несколько минут молча смотрел на сына, орудовавшего линейкой и циркулем.

Даже в обществе близких людей человек не бывает вполне самим собой. Леонид был наедине со своими мыслями, и Федор Иванович увидел его таким, каким он был на самом деле. На возмужавшем лице сына Федор Иванович прочел выражение большой мысли, творческого усилия и, что в человеке всего прекраснее и дороже, одухотворенности.

— Что, брат, снова научился мечтать? — негромко спросил Федор Иванович.

Леонид быстро повернулся к отцу. Взгляды их встретились, и лица обоих озарились улыбкой.

— Должно быть, папа… Хочешь, я тебе расскажу? Как не хотел!

Федор Иванович сел на табуретку напротив Леонида.

— Помнишь, к нам на завод приезжал конструктор Петр Борисович Назаров?

— Еще бы: такого не забудешь, всех взбудоражил! — Он нас просил писать ему в институт о всех неполадках в работе станков, о дефектах в конструкции и, если есть, вносить предложения. Станок у меня хороший. Пока я его осваивал и к нему привыкал, никаких замечаний у меня, конечно, не было. А сейчас есть. И предложения есть. Очень досадно, что станок некоторых деталей не принимает, а может принять, если… Тут все главным образом от системы крепления зависит. Вот посмотри…

Федор Иванович никогда не стоял за токарным станком, но не мог не знать всех способов обработки металла. Понял: Леонид предлагал реконструкцию системы крепления деталей и частично аппарата подачи.

— Ну, брат! — удивился Федор Иванович. — Ты никак новый станок модернизировать собрался.

— Мой станок пусть так остается, а над следующими образцами пусть они в институте подумают, учтут мое предложение. Может быть, я кое в чем и ошибаюсь, пусть Назаров мне объяснит… Только вот плохо: понимать-то я все понимаю и на словах объяснить умею, а вот на чертеже изобразить… Недоучился маленько!

Тень набежала на лицо Федора Ивановича. Помолчав, он сказал:

— Да… поторопились мы тогда с тобой!.. Кто же ее знал, что техника так шагать начнет?

— Буду учиться, не отстану, папа.

— Время идет, Леня…

На этой загадочной полуфразе Федор Иванович запнулся. Леонид удивленно посмотрел на отца.

— Я вот воспоминания взялся писать, и ох как трудно мне! Есть, конечно, о чем написать, но вижу теперь, что мог больше сделать. А время идет, быстро идет… Ты и не оглянешься, а вот этак же за стол сядешь и будешь думать, что сделал, что мимо себя пропустил.

Так просто и задушевно никогда еще не говорил с сыном Федор Иванович.

— Знаю, Леня, что крепко тебя обидел, когда к Тыкмареву наниматься послал. Знал, конечно, что мой сын ни у кого холуем не будет, а сказал так, нарочно себя рассердил… Если разобраться, смалодушничал… Уж очень мне обидно было, когда такая дрянь, как Куликовский, в тебе…

— Довольно об этом, папа! Было и прошло. Ведь и я напрасно пригрозил, что от тебя уйду. Говорить говорил, а сам знал, что никуда не уйду.

— Ты только то учти, что не могу я о тебе или Наталье не беспокоиться. Время идет — мне под горку, вам на горку. Не Петру, не Ивану, не Сидору, а тебе на мое место заступать! Поднимаешься ты на горку — душа радуется, оступился маленько — так и кажется, что назад покатился.

— Не покачусь, папа!.. А тебе под горку еще рано.

— Оно и мне самому не охота, да только против факта не попрешь: шестую десятку разменял.

Отец с сыном сидели рядом, когда вернулись Наташа и Анна Степановна. О том, что произошло в их отсутствие, первой догадалась Наташа.

— Мамочка, папа и Ленька помирились! — захлопав в ладоши, воскликнула она и, ухватив Хапа, несколько раз с ним провальсировала.

— Да мы, собственно, и не ссорились… — попробовал, улыбаясь, оправдаться Федор Иванович.

— Как тебе только не стыдно, папа! Ты всегда учил нас не врать… а сам… Я прекрасно видела, как ты и Ленька почти четыре месяца друг на друга дулись. Мама из-за этого сколько раз плакала… Чтобы так больше никогда не было! Слышите!

С бьющимся сердцем Анна Степановна потихоньку прошла в темную комнату и там, где никто ее не мог видеть, перекрестилась, хоть неумело, зато искренне. Двадцать пять лет не крестилась, а вот пришлось!

Должно быть, за ночь Федор Иванович успел о многом передумать. Наутро, когда они вдвоем с сыном шли на завод, он сказал:

— Насчет крепления судить не берусь, а насчет подачи мысль у тебя правильная, только вот чего… Если у тебя в чем-нибудь умения не хватает, у другого займи — это не стыдно… Не хочешь в рацбюро или бюро новой техники идти, попроси Лилиан вычертить. Она девушка толковая и на этом деле уже поднаторела.

4.

— Запомните, ягодка: изо всех изобразительных средств, доступных человеку, наиболее совершенное — чертеж! Произведения живописи, графики, скульптуры могут быть прекрасны, но во всех них натура искажена произволом художника. Художники всегда лгут. Самый натуралистический натюрморт неточен, а следовательно, не конструктивен!.. Фотография? Слов нет, она объективна, но она в плену оптики и законов перспективы… Только чертеж, точный чертеж дает нам полное и исчерпывающее представление о предмете!.. Лист бумаги кажется нам безнадежной плоскостью, но, изобразив на нем предмет во всех его видах, мы получаем всестороннее о нем представление. Расставляя условные знаки, мы делаем это представление всеобъемлющим… Чертеж прикован к плоскости, но и сам чертежник, и тот, кто его читает, ни на минуту не должны забывать о трехмерности изображаемого. Понятно, ягодка?.. Кроме того, чертежник всегда должен помнить, что его работа служит точному воссозданию предмета. Чертеж не этюдик с цветочками, на который можно только любоваться, а производственный план, программа действия, облеченные в графическую форму!.. Понятно, ягодка Лилиан Сергеевна, что такое чертеж?

В разгрузочные дни Александр Александрович Ляликов особенно разговорчив. Он либо без умолку ворчит, либо пускается в рассуждения.

Должно быть, это притупляет чувство голода. Несомненно, высказывания Ляликова приносят немалую пользу Лилиан. От преподавателей техникума она не слышала ничего подобного.

Выслушав панегирик в честь чертежа, Лилиан говорит:

— В техникуме нам тоже приходилось иметь дело с тремя измерениями.

— Не хватало только, чтобы вас в техникуме переводными картинками тешили! Кое-какие знания вам дали. В ортогональных проекциях вы разбираетесь, но мне непонятно, зачем вас портили всякими архитектурными эскизами, всякими там тенями, «лягушачьими перспективами» и прочими трюками? Не сомневаюсь, что вы знакомы с объемными формами… Такими, как кирпич или кубометр бетона… Это, ягодка, примитиф!

Ляликов так отчетливо выговорил «ф» в конце слова, точно пренебрежительно фыркнул.

Лекции Ляликова дают неожиданные плоды. Лилиан начинает разбираться в самой сути конструкторского дела.

— Можно, Александр Александрович?

— Входите, ягодка. Что скажете?

У Лилиан в руках незаконченный черновой чертеж узла машины.

— Посмотрите, Александр Александрович, вот эта деталь О-9 проецируется в плоскости вида справа… Правильно это?

— А как же ее проецировать?

— Ее можно переместить на 90 градусов в плоскость главного вида.

— Гм… можно… Но что это вам даст?

— Помните, вы говорили, что всегда нужно стремиться к компактности конструкции? Если переместить О-9 в плоскость главного вида, узел станет компактнее.

— Вы, ягодка, не совсем меня поняли. Правда, я говорил, что нужно стремиться к компактности, но компактность все-таки не самоцель… Этот узел проектировал Владимир Петрович, наверно, он имел какие-либо основания. Возможно, он старался облегчить разборку узла для смены быстроизнашивающихся деталей, скажем, шестерни О-4?

— Я думала об этом.

Острые глазки Ляликова рассматривают чертеж.

— Да, — говорит он, — деталь О-9 вполне можно установить так, как вы предлагаете, но что это может дать?

— Деталь О-9 принимает давление рычага переключения О-14. Может быть, с ним можно что-нибудь сделать?

— Как «что-нибудь сделать»?.. Вот уж это, ягодка моя, никуда не годится! Вы в конструкторском бюро работаете, а в лексиконе конструкторов таких выражений, как «что-нибудь сделать», нет! Конструктор имеет задание и преследует определенную цель.

Лилиан обижается:

— Но ведь я же не знаю системы управления! У меня один узел О и нижняя часть рычага О-14.

Это верно. Верно и то, что Лилиан без году неделю работает в конструкторском бюро, но уже начинает соображать.

Ляликов еще некоторое время рассматривает чертеж и вдруг решает:

— Пригласите сюда Владимира Петровича со всей документацией узла и Дмитрия Михайловича с системой управления.

Начинается совещание конструкторов. При первых же словах Лилиан от удивления широко открывает глаза.

— Наша ягодка, Лилиан Сергеевна, внесла интересное предложение. Она предлагает перенести рычаг переключения на пятнадцать сантиметров вправо… Помните, Дмитрий Михайлович, мы ломали голову над управлением?.. Ломать-то ломали, а все-таки, ягодка моя, недотянули, потому что не заглянули в узелок О. Если мы перенесем рычаг, то облегчим управление агрегатом: увеличим несколько площадь рабочего места механизатора и дадим ему большую свободу движений… Давайте, ягодки, подумаем?

Это уже настоящая, законченная конструктивная мысль! Никогда ничего подобного Лилиан не говорила, она даже не могла дойти до такой мысли! Зачем же Ляликов приписывает ей свою мысль?.. Правда, она, Лилиан, подсказала, как переместить деталь, но…

Здесь Лилиан дозревает до своей прекрасной, вполне конструктивной мысли:

«Но… не все ли равно? Пусть это мысль Ляликова, пусть ее. Пусть Владимир Петрович и Дмитрий Михайлович добавят к ней еще что-то свое… Ведь это же так и должно быть! Самое главное то, что тысячи, десятки тысяч механизаторов получат более удобные, легче управляемые машины. Как это хорошо!»

— Да, это прекрасно! — скажет от себя автор. И еще лучше, что люди, мыслящие так, как мыслили Ляликов и Лилиан, есть на каждом заводе, в каждом колхозе. Они не говорят громких слов о «взлете творческой мысли», о «техническом прогрессе», но неизмеримо велик их неделимый вклад в строительство человеческого счастья!

5.

Лилиан выходила из подъезда заводоуправления, когда к ней подошел Леонид Карасев.

— Здравствуй, Лиля, у меня к тебе… к вам просьба! — на ходу поправившись, сказал он. Лилиан удивленно посмотрела на него.

— Почему ты стал говорить мне «вы»?

— Вы… ты очень переменилась, Лиля…

— Подурнела? — с улыбкой, впрочем, без тени кокетства, спросила Лилиан.

— Что ты! Совсем наоборот… Я даже не пойму, но… Ты… стала совсем другая.

— Это, пожалуй, верно… Но и ты переменился, Леня… Какая у тебя ко мне просьба?

Леонид рассказывает. Может ли Лилиан ему помочь? Да, она охотно поможет. Только она сама пойдет в цех, осмотрит станок, и пусть Леонид ей все объяснит… Потом нужно точно определить размеры и сделать первые черновые чертежи.

С делом покончено, но, поскольку оба идут рядом, разговор продолжается.

— Как ты живешь, Лиля?

— Я очень довольна работой… А как ты, Леня?

— Хорошо… Было плохо (ты, наверно, слышала об этом), но сейчас все хорошо.

— Рука совсем зажила?

— Давно уже! Но горя я с ней хватил порядком.

— Скучно было в больнице?

— Ох, Лиля, хоть из окна прыгай! Только, когда мама, Натка и ребята приходили, оживал.

— Больше никто к тебе не приходил?

— Кому же еще было приходить? Один раз Зина приходила, но я ее не видел.

— Почему?

— Ты же знаешь, что между нами произошло… Я не захотел ее видеть… Она пришла в первое воскресенье, вечером, говорят, даже с цветами…

Лилиан останавливается и с интересом смотрит на Леонида.

— И тебе ничуть не жаль, что ты ее не видел?

— Нет, Лиля! Я сам удивился этому. Ее приход был просто ненужен.

— Тогда я скажу тебе, Леня: Зина к тебе не приходила.

Леонид поражен.

— Постой. Ко мне вечером приходила девушка с цветами… Кто же это мог быть, кроме Зины?

— Я…

— Что ты говоришь! И я… я послал няньку сказать, что не хочу видеть!.. Лиля, прости, даю тебе слово, что тебя обидеть я не хотел!.. Я был бы рад твоему приходу… Что я наделал: ведь я даже в окно не поглядел!.. Прости, Лилиан!

— Мне нечего прощать. Я рада, что все выяснилось. Но не скрой, Леня, тогда мне было очень, очень тяжело… Я пошла к тебе потому, что мне было жаль тебя и я знала, что виною всему отец… И когда мне сказали, что ты не хочешь меня видеть, я подумала другое…

— Лиля!

— Ты ничего не понимаешь!.. Мне в то время было невыносимо тяжело! Отец нервничал, потому что на фабрике шла какая-то ревизия, и я, наконец, начала догадываться… Понимаешь?.. И когда ты не вышел ко мне, мне показалось… Но не будем больше говорить об этом, Леня… Ни о моем отце, ни об этом недоразумении!

— Хорошо. Но мы останемся друзьями. Помни, что я всегда, все, что могу, для тебя сделаю…

Можно чувствовать себя виноватым без вины. С чего он взял, что к нему приходила Зина? И догадаться, что приходила Лилиан, было не так уж трудно. Не случайно нянька и даже дежурный хирург были поражены наружностью посетительницы.

Конечно, и Зина была недурна, но нарушить строгий распорядок хирургической клиники могла только красота Лилиан.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Когда наступает праздник

1.

На добрых пять километров затопив пойменный лес, разлилась после многоснежной зимы маленькая Тавра. Славно удобрила она в этом году низменные луга и огороды. Заодно и другое хорошее дело сделала: подняла со стапелей новую лодку Ивана Татарчука.

Случилось это вскоре после Первого мая и сопровождалось казусом, на взгляд автора, почти таинственным.

Возможно, из того же романа, где он вычитал ветхозаветное слово «банкрот», Татарчук узнал об обычае миллионеров называть яхты именами возлюбленных. Леди, мисс и миссис, увидев свое имя начертанным на носу белоснежного корабля, как правило, приходили в неописуемый восторг и с удвоенной силой влюблялись в щедрых женихов и мужей. Татарчук миллионером не был, но их обычай ему понравился, и он, недолго думая, вывел на носу своей лодки слово «Любовь». Надпись, сделанная черным по белому, свидетельствовала если не об искусстве Татарчука, то о силе его любви: буквы были высотой не менее тридцати сантиметров.

Увы! Миссис Татарчук в восторг не пришла. Увидев надпись, она залилась хохотом, когда же нахохоталась вдосталь, вытерла платком слезы (они проливаются по разным поводам) и потребовала, чтобы надпись немедленно была закрашена.

— Что ты наделал, Мишук! Закрась сейчас же, пока никто не видел!

Нужно сказать, в известной мере Люба была права. Появление на тихой Тавре самодвижущегося судна с таким лирическим и, мы сказали бы, соблазнительным названием несомненно вызвало бы переполох.

Если бы Люба потребовала разбить лодку вдребезги, Татарчук безропотно исполнил бы ее желание, но вот — поди ж ты! — закрасить надпись оказалось задачей, почти неразрешимой. Три раза накладывал на нее Татарчук слой белой краски и три раза шесть огромных букв постепенно выплывали наружу. Тогда, зачерпнув со дна банки густой сгусток белил, он попросту залепил надпись.

Каково же было его недоумение, когда на следующий день оказалось, что надпись, хотя и не совсем отчетливо, но все же видна!

Может быть, химики, специалисты красочного дела, смогут дать материалистическое объяснение такому явлению, но автор склонен думать, что слово «любовь» может обладать особыми, так сказать, таинственными свойствами. Очень трудно бывает его замазать или стереть, когда оно начертано рукой любящего.

2.

С каждым днем приближается славный праздник двадцатипятилетия тавровского завода «Сельмаш».

Прибран и посыпан песком просторный двор завода, сверкают начисто протертые окна и стеклянные крыши цехов, обновлена и блещет золотом вывеска на заводских воротах, но еще не закончено оформление Дворца культуры. В его просторных залах развертывается выставка «За 25 лет».

Вот где открылось обширное поле деятельности для директора дворца Валентина Осиповича Шустрова! Весь актив поднят им на ноги. Что касается Лилиан, то она попросту была мобилизована, благо конструкторское бюро закончило проектировку машины нового образца. Даже Ляликов, ревниво оберегавший своих работников от всяких посягательств со стороны, не противодействовал Шустрову, сказав:

— Придется помочь… Уж вы, ягодка моя, там постарайтесь.

И вот Лилиан старается.

В просторной комнате декоратора, занимая всю стену, стоит огромная схематическая карта мира с надписью: «Где работают наши машины».

Судя по карте, центром мира является тавровский завод «Сельмаш». От него во все стороны расходятся красные лучи. На что просторен Советский Союз, но тавровскому заводу в нем тесно. Красные лучи проникли во все восточные страны Европы. Перелетев через высочайшие в мире горы, скользят они над долинами великих рек Китая, падают на знойные плантации Индии и Вьетнама. Моря и океаны им нипочем: они добрались и до Египта и до Индонезии. Самый длинный луч красной лентой пересек голубую громаду Атлантического океана, чтобы закончить путь по ту сторону экватора, в далекой Аргентине.

Но с картой уже покончено. У другой стены стоят десятки щитов. Один, самый большой, предназначен для портретов ветеранов производства, другие — для портретов лучших передовиков. Вокруг каждого портрета нужно сделать рамку, под каждым — подпись. Подписи проще было бы напечатать на машинке, но оформлять так оформлять! Раз в четверть века бывают такие праздники.

Работа у Лилиан не сложная, но кропотливая: все время мысль — не попутать бы подписей. Взявшись за дело, она потребовала от Шустрова, чтобы в комнату никто не входил. Ей остается наклеить и подписать еще сотни полторы карточек, когда раздается стук в дверь.

— Кто?

— Отопри, Лиля!

Влетает запыхавшаяся Наташа.

— Едем, Лиля!

— Куда?

— Кататься… в лодке…

— В какой лодке?

— В Татарчуковой… Он третьего дня лодку спустил и приглашает. Все наши едут… Молодежь из токарного… Его лодка двадцать пять человек поднимает.

— Ты хоть передохни, Наташа.

— Некогда дышать… Собирайся!

— Я не могу. Много работы. — Потом доделаешь!

— Ты не понимаешь…

— Если бы ты цветы поливала, я бы поняла, а карточки не засохнут!.. Кстати, знаешь, что сегодня было?.. Мы разбивали клумбы около токарного, там, где фонтан не работает… Гляжу, идет мимо директор завода, Владислав Яковлевич… Я прямо к нему. «Посмотрите, Владислав Яковлевич, какое безобразие: фонтан не работает сто лет, и решительно никому нет дела!»

— Он что ответил?

— Ничего. Сейчас фонтан чинят. Шесть слесарей работают. Завтра пустят… Да собирайся же, Лиля!

— Я же сказала, что не могу!

— Ты только посмотри, какая погода!

Сквозь пыльное окно (за кулисами клубных зал окна всегда бывают пыльными) виден светлый вечер прекрасного, почти летнего дня. Даже сквозь два стекла слышно, как горланят грачи на деревьях заводского парка.

— Лилечка, дорогая, я прошу!.. Я тебе потом помогу.

— И не проси, Наташа…

— Там внизу Ленька стоит, тебя дожидается. Он меня и прислал.

— Почему же он… не зашел?

— Побоялся. Он тебя боится.

Лилиан в нерешительности осматривает комнату. Сверху, со щита ветеранов завода, на нее глядит улыбающееся лицо Федора Ивановича. Должно быть, его улыбка и решает дело. Лилиан снимает нарукавники.

Руки у нее испачканы черной и красной тушью.

— Не обращай на это внимания! — советует Наташа. — Я сейчас из теплицы, и посмотри, что у меня под ногтями делается. Если бы Доротея Георгиевна увидела, воскликнула бы «Какой кошмар!» и упала бы в обморок.

— Наташа, мне еще нужно прибраться и кое-что спрятать…

— Хорошо, только скорее выходи!.. А я дальше побегу, мне еще Валю разыскать нужно, ее Витька Житков ждет.

По случаю уборки и предстоящей выставки Дворец культуры закрыт, и Лилиан в вестибюле одна. Ее никто не видит, и она делает то, что на ее месте, наверное, сделала бы каждая девушка: подходит к зеркалу. Зеркало добросовестно исполняет свою обязанность, отражая стройную фигуру и красивое лицо. Лилиан и без зеркала знает, что она хороша, но в эту минуту ей хочется быть еще красивее, красивее всех!.. Ее удивляет собственная жадность.

— Какая есть! — говорит она и выходит на улицу.

Леонид ждет давно. Он уже почти перестал надеяться, что Лилиан выйдет… И вот она вышла! Кто знает, может быть, ей в эту минуту и удалось быть прекраснейшей в мире девушкой!

— Ты, Лиля!.. Лиля, идем, нужно торопиться…

3.

Вода в Тавре начала спадать, и до лодки приходится добираться через топкую грязь по наложенным камням. Леонид бережно поддерживает Лилиан, пока она не ступает на борт лодки. Огромная лодка переполнена, но для нее и Леонида оставлены два места рядом. На взгляд Лилиан, ее место — лучшее в лодке.

Начинает рокотать мотор, но неожиданно глохнет. По берегу бежит опоздавший Веревкин.

— Обождите, черти!

На борту судна судьбами пассажиров полновластно управляет Любочка Татарчук.

— Трезвый? — деловито осведомляется она.

— Честное комсомольское, три месяца ни росинки!..

— Пустите его. Смотри, Веревкин, если от тебя хоть немного пахнет, полетишь в воду!

Судя по сдвинутым Любочкиным бровям, это не пустая угроза.

Лодка отчаливает от берега.

— Газуй, Ваня!

Лицо Татарчука сияет. Чьи-чьи, а его мечты сбылись стопроцентно!

В пору половодья редко выпадают такие безоблачно ясные, тихие и теплые вечера. Загустевшие от распускающихся почек деревья отражаются в воде так, что каждую веточку рассмотреть можно. Впереди открывается беспредельная ширь.

Лодка, равномерно рокоча мотором, набирает скорость, оставляя после себя пенистую дорожку и длинные борозды высоких волн.

— Хорошо, Лилиан? — тихо спрашивает Леонид.

— Очень, — серьезно отвечает она.

Но не только им одним хорошо. Перед лицом широкого весеннего простора в лодке стихают шутки, смех и разговоры. Всеми овладевает созерцательное, приподнято-торжественное настроение.

Кто запел? Зазвучал первый голос, к нему присоединился второй, третий, и вот уже разливаются по широкому раздолью слова песни.

Там сады распускаются южные,

Там шумит вековая тайга,

И сверкают короной жемчужною

На высоких вершинах снега…

Голос у Лилиан небольшой, она никогда не училась петь, но сейчас она не может не петь, ей хочется петь со всеми.

Песня кончена. Лилиан сконфуженно улыбается.

— Я очень плохо пела, Леня?

— Очень хорошо!

— Лучше Зины? — поддразнивает Лилиан.

— Лучше!.. Только никогда не сравнивай себя с ней!.. Слушай, Лиля, давай в следующее воскресенье поедем куда-нибудь на машине?

— Поедем. Только куда?

— Хотя бы по шоссе до Ельца… Даже до Ефремова! Это славный городок… Поедем утром, там пообедаем, а к вечеру вернемся. Всего километров триста двадцать…

4.

Большой зал Дворца культуры сможет вместить не больше десятой части желающих попасть на торжественный вечер. Юбилейная комиссия раздает билеты по цехам старым кадровикам и передовикам производства. Даже Шустрову не удалось выторговать больше двух билетов. Но это, конечно, не беда: участники самодеятельного концерта пройдут по пропускам, билеты ему нужны для другой цели.

Откинувшись в кресле, он крутит диск телефонного аппарата.

— Народный хор?.. Пригласите к телефону Зиночку… Зинаиду Андреевну Пилипенко… Алло!.. Зиночка, это говорит Шустров… Добрый вечер!.. Слушай, Зиночка, в четверг наш завод празднует двадцать пять лет. Состоится торжественный вечер. По окончании большой концерт силами самодеятельности. Ты теперь, конечно, не «самодеятельность», а самая настоящая артистка, но ты наша… Посылаю тебе пригласительный билет… Что? Ничего не понимаю!.. Какие полтораста рублей, какая легковая машина?

Внезапно с лица Шустрова сбегает улыбка. Вместо нее появляется совершенно несвойственное ему выражение глубочайшей сердечной боли.

— Понимаю, товарищ Пилипенко! — совершенно другим тоном говорит он. — В кассе нашего дворца всегда есть деньги, и машину организовать легче легкого, но… неужели вы хотите в такой день получить деньги от клуба, в котором выросли? Вам не стыдно?.. Вы говорите: «Ничуть не стыдно»?.. Простите, обойдемся без вас!..

Некоторое время Шустров брезгливо смотрит на телефонный аппарат. Потом вслух говорит:

— Какое сопрано свинье досталось!

Высказавшись таким образом, директор Дворца культуры чувствует немалое облегчение и обретает обычную жизнедеятельность.

Он берет тисненный золотом пригласительный билет и вписывает в него фамилию: «Тыкмарева».

Им руководят соображения делового характера. Во-первых, Лилиан художница, и ее во что бы то ни стало нужно сохранить в активе. Во-вторых… Пусть гости из Москвы и области полюбуются, какие на заводе работают красавицы!

Примечания

1

Марине́тка — диалектное название женского теплого жакета особого фасона (с приподнятыми плечами), кофты, полупальто. Было распространено в Воронежской губернии и Южном Урале. По мнению лингвистов, происходит от польского marynarka — 'моряцкая куртка, штормовка'. — Прим. книгодела.

Content

Алексей Шубин
Жили по соседству

ГЛАВА ПЕРВАЯ Автомобильный человек и его родные

ГЛАВА ВТОРАЯ Может быть, вначале и скучноватая, но совершенно необходимая

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Плохой конец хорошего дня

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ В которой повествуется о ряде чрезвычайных происшествий

ГЛАВА ПЯТАЯ Содержит рассказ о появлении таинственного незнакомца, о том, как паук вместо мухи поймал осу, и о другом, столь же правдивом

ГЛАВА ШЕСТАЯ Наташа воюет со щитовкой. Гроза и пиво. Что слышали гипсовые статуи

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Какой бывает дружба?

ГЛАВА ВОСЬМАЯ В больницу приходят гости. Однофамильцы. До перекура. После перекура

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Все равно!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ У Ляликова день разгрузки. Хозяин и квартирант. Как возникают конструктивные мысли

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Когда наступает праздник

Примечания