Екатерина Алексеевна Ру

Ожидание

Но, если ты будешь приходить когда вздумается, я не буду знать, на какое время настраивать сердце.

Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц

© Ру Е. А., текст, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

0. Раскрывшаяся мидия

Саша улыбалась. До отправления поезда оставался почти час. Пока можно было просто застыть, просто подумать о предстоящей дороге. Спокойно посидеть в полупустом прохладном зале ожидания. Снять мокасины, вытянуть ноги на соседнее кресло. Представить, как много прекрасного впереди.

Впереди была Анимия, долгожданный Эдем Сашиного детства. Город, погруженный в вечную умиротворенность, в сытый сверкающий полдень. Уже совсем скоро, думала Саша, этот город наконец-то станет реальностью. Уже через считаные часы перед ней развернется долгожданное пиршество красок. Сначала в окне поезда возникнут оливковые рощи, заструится по теплому ветру влажное серебро листвы. Гордо и неторопливо начнут подниматься по склонам сочно-зеленые виноградники. А вдалеке слепящим ярко-синим пламенем заполыхает море.

Затем появится сам город – горячий, сонный, добродушно расслабленный. Саша выйдет из поезда, пройдет через здание вокзала и сразу окунется в уличную пестроту, пропитанную безмятежным радостным светом. Анимия тут же примет ее, тут же раскроет перед ней свои объятия. Зажурчит фонтан в виде райского павлина, вытянется Центральная улица, мерно дышащая зеленовато-пятнистыми вековыми платанами. Будут множиться, густеть всевозможные лавочки, винные погреба, пекарни. Чуть дальше засияют сливочно-белые шероховатые стены домов, зарумянится черепица крыш. Саша будет долго и неспешно идти сквозь тенистые переулки, сквозь уютные площади, беспечно дремлющие под зонтами пиний. Мимо садов, укутанных сладким красочным маревом олеандров. Из открытых дверей и окон польются упоительные запахи: горячего теста, кофе, пряностей, раскаленного оливкового масла с чесноком. Заговорят друг с другом колокольни церквей, начнут спорить, перекрикивать друг друга, но в их многослойном звоне все будет о радости, об успокоении. А в какой-то момент перед Сашей распахнется бескрайний морской рынок. И тогда все вокруг засверкает рыбьей чешуей, запестрит ломтями рыбьей плоти. Саша потонет в головокружительном солено-йодистом духе морской утробы. С жестяных поддонов, набитых колотым льдом, на нее будут смотреть ярко-розовые панцири креветок, серо-сиреневые щупальца осьминогов, зеленовато-коричневые клешни лобстеров. И блестящие черные раковины мидий – еще не раскрывшихся, еще живых…

У Саши в кармане лежал билет в один конец. Пришла пора навсегда покинуть родной Тушинск – город, наполненный дорогими воспоминаниями, но нестерпимо тесный, давящий. Как неудобная обувь. Последние несколько дней Саша проходила в неудобных туфлях, и ноги теперь ужасно болели и нарывали. В тесном родном городе Саша проходила много лет. Тушинск давил на нее со всех сторон, не давал расправить плечи. Не отпускал в Анимию. И, конечно, боль после этого многолетнего сдавливания оказалась несравненно сильнее, чем после ношения жмущей обуви. Но теперь все было позади. Тесная обувь и тесный город остались там, по ту сторону вокзальных дверей. Уже сейчас, глядя на непрерывные обновления вокзального табло, Саша чувствовала, как обновляется и она сама. Каждой своей клеткой. Ощущение близкой дороги нарастало, опьяняло, высвобождая внутри что-то важное, теплое, целебное. Боль вот-вот должна была отступить.

Напротив Саши сидел мужчина – темноволосый, зеленоглазый, с тонкими заостренными чертами. Он казался Саше воздушно-легким, сухим – словно склеенным из бумаги. Словно готовым в любой момент унестись по ветру или вспыхнуть багряным пламенем от малейшей искры. Мужчина играл со своим сыном. Малышу было года два, возможно, чуть больше. Он бегал вокруг ряда соединенных кресел, на одном из которых сидел его бумажно-невесомый отец. Всякий раз, когда ребенок пробегал мимо, мужчина изображал, что пытается его схватить, а малыш с визгливым смехом уворачивался и продолжал наматывать круги.

Саша почти не смотрела на ребенка – он только мелькал на периферии ее зрения. Она смотрела на мужчину. Не то чтобы красивый, но что-то есть, подумала Саша.

Мужчина встретился с ней взглядом и улыбнулся – легко, бездонно, как будто не только лицом, а всей своей воздушной сущностью. От этой улыбки Саша почувствовала сладостно холодящее падение внутрь себя – как когда-то в детстве, в парке аттракционов, на спуске с самой высокой горки. Стремительное скатывание в неведомую пропасть собственного нутра. Саша улыбнулась в ответ.

И вдруг она заметила краем зрения, что малыш застыл и очень внимательно, почти тревожно посмотрел в ее сторону. Внутреннее падение тут же прекратилось. Почему-то стало не по себе: будто в ночной квартире внезапно замолк привычный фоновый гул и возникла плотная непроницаемая тишина. Неуютная. Угрожающая. Саша перестала улыбаться и медленно перевела взгляд на странно замершего и притихшего ребенка. Малыш пристально ее разглядывал. Что-то очень знакомое и в то же время едва ли не зловещее смотрело из беспокойных маленьких глаз, вдруг ставших совсем не по-детски серьезными, остро сосредоточенными. Словно что-то в этом взгляде пыталось выдернуть из глубины ее мыслей тщательно запрятанные воспоминания. Или предчувствия.

Но прошло несколько секунд, и малыш снова начал резвиться как ни в чем не бывало. Вернулся к привычной веселой беготне. Его взгляд сделался беззаботным и быстрым, а напряжение растворилось в детской хаотичной подвижности. Показалось, выдохнула Саша. И к ней сразу возвратилось ощущение предстоящей дороги, сотканное из радостного трепетного ожидания.

Мужчина продолжал играть с сыном. Время от времени он смотрел на Сашу и улыбался. У него были по-весеннему зеленые глаза, налитые спокойной ясной свежестью. И Саша продолжала улыбаться ему в ответ, вновь и вновь соскальзывая в прохладную внутреннюю невесомость.

По громкоговорителю объявляли об отправлениях и прибытиях. Саше нравилось слушать эти почти непрерывные однотипные фразы – особенно об отправлениях. Ведь за их шаблонной бесцветностью и холодновато-отстраненной формой прячется столько всего будоражащего. Скоро объявят и о том самом поезде, который увезет ее далеко отсюда, в новую желанную жизнь, напоенную густым солнцем. Теперь Саша наконец-то станет привратницей своего Эдема, как ей и мечталось уже столько лет.

От сладостного предвкушения пути закружилась голова. Саша прилегла на соседнее пустующее кресло, положив под голову рюкзак. Небольшой замшевый рюкзак с одеждой и косметичкой – это все, что она взяла с собой. Саша решила отправиться в путь налегке. Да и что еще стоило брать из старой жизни, из тесного, давящего города Тушинска?

Бумажно-невесомый зеленоглазый мужчина тем временем поднялся с места и направился в сторону кофейного автомата. Интересно, какого поезда он ждет, подумала Саша, куда собирается ехать вместе с сыном. А впрочем, какая разница, все равно им не по пути. Саше в этот раз не по пути ни с кем: Анимия ждет только ее, никого больше.

Шаги мужчины уносились по плиточному полу почти беззвучно. Саша с удивлением отметила, что, поднимаясь с кресла и отходя в сторону, он не взглянул на ребенка.

Странно, что он так резко оборвал игру.

Малыш все еще бегал вокруг кресел, будто не замечая, что отец уже не собирается его ловить. Или в самом деле не замечая? От этого одинокого продолжения игры повеяло тонким холодком – словно где-то совсем рядом c горлом медленно проплыло лезвие.

И тут Саша увидела, что мужчина прошел мимо автомата. Он шел вовсе не за кофе. Он приближался к выходу из зала ожидания.

Саша приподнялась на локтях. Как же так, оставить такого маленького ребенка одного, без присмотра… Конечно, всем бывает нужно отлучиться, но почему не взять малыша с собой? Или хотя бы попросить кого-нибудь за ним присмотреть. Ее, например.

Мужчина шел довольно быстро и уверенно. На оставленного сына ни разу не обернулся. Саша смотрела на уплывающую бумажно-легкую спину и все отчетливее чувствовала неприятное щекотание внутри. Будто много маленьких и очень холодных бутонов одновременно пытались раскрыться где-то за грудной клеткой. Распуститься болезненным ледяным букетом.

Саша скинула ноги на пол и посмотрела на малыша. Он по-прежнему смеялся, словно по инерции, но в этом смехе крошечными острыми осколками уже звенел плач. Еще немного, и он осознает, что отца рядом нет.

Разве можно так уходить, вертелось в Сашиной голове, разве можно? Куда он? Мальчик вот-вот испугается. И ведь он даже ничего не сказал своему ребенку, перед тем как отлучиться! Просто встал и ушел.

Мужчина покинул зал ожидания и повернул направо, к выходу на платформы. Он уезжает, сверкнула внезапная жуткая мысль. Уезжает и бросает собственного сына!

Саша вскочила. Схватила на руки малыша и, не надевая мокасин, побежала следом за отцом, беспечно плывущим сквозь толпу.

– Подождите! Ваш ребенок! Вы забыли ребенка!

Холодные бутоны внутри неумолимо продолжали раскрываться. Мужчина удалялся, нырял в волну снующих мимо тел и снова выныривал на поверхность. Все такой же легкий, не намокающий, почти эфирный. У турникета он на секунду остановился, достал из кармана билет и приложил его к считывающему устройству. Уезжает, он правда уезжает! Сбегает от сына! Решил вот так просто избавиться от малыша. А ведь только что с ним играл!

Саша бежала, почти не замечая жгучей боли в стопах от свежих пульсирующих нарывов. Поскальзывалась на липком плиточном полу, чуть не роняла ребенка, расталкивала нерасторопных пассажиров, которые как будто уплотнялись, постепенно срастаясь в одно сплошное непроницаемое тело. Мужчина уже прошел на платформу и скрылся из виду. Успеть, надо обязательно успеть.

Бежать становилось сложнее с каждой секундой. Ноги тяжелели, словно в них стремительно стекала вся Сашина кровь. Непреодолимая мучительная свинцовость тянула куда-то далеко вниз, под немытую бежевую плитку, под фундамент вокзала.

Саша крепче прижала к себе малыша, то и дело норовящего выскользнуть, и закричала изо всех сил:

– Стойте! Не дайте ему уехать! Он… он оставил…

Вместо крика получился жалкий протяжный хрип. Саша добежала до турникетов и остановилась тяжело дыша. Где-то далеко, будто под высоким церковным куполом, объявляли о начале посадки на ее поезд. Саша с трудом слышала спокойный безучастный голос невидимого человека-громкоговорителя. Словно чужая речь из внешнего мира прорывалась в ее глубокий сон. Ребенок на руках дергался и хныкал.

Пожилая вокзальная служащая, оторвавшись от обеденного перекуса, медленно и неохотно приблизилась к Саше.

– Что с вами? Что тут у вас случилось?

Саша пыталась объяснить, но от ужаса и негодования не могла. Нужные слова метались по горлу, как острые сухие листья на ветру, но не вылетали.

– Тут просто… тот мужчина… он сейчас зайдет в поезд. У него ребенок!

– Успокойтесь, придите в себя.

Бугристо-отечное лицо служащей выражало усталость и вялое раздражение. Саша вздрогнула и медленно обвела взглядом вокзал. Придите в себя. Люди вокруг притормаживали, оглядывались на нее. Смотрели с недоумением, жалостью, любопытством. Многие смущенно опускали глаза и отворачивались, едва столкнувшись с ней взглядом.

Почему все на меня так смотрят, думала Саша и от возмущения захлебывалась в собственных мыслях. Что я сделала? Почему я должна прийти в себя? Это ведь он бросил своего ребенка, а я только…

– Ну так что с вами? Кто должен зайти в поезд, какой еще мужчина?

– Тот самый, который…

Ребенок все еще хныкал. Саша посмотрела на него несколько секунд – сосредоточенно, напряженно, не моргая.

И тут к Саше наконец пришло осознание. И то, что пыталось раскрыться внутри, наконец раскрылось. Это были даже не ледяные бутоны.

– Который что?

Это было раскрывшееся отчаяние. Раскрывшееся до конца – и потому сразу умершее, перешедшее в жуткое тихое смирение. Как мидия, брошенная в кипяток. Блестящая черная мидия с рыночного лотка Анимии. Пришел тот самый момент, когда мышца перестает сопротивляться, ослабевает, разжимается, и половинки раковины раскрываются, впуская в себя смерть.

Взгляд служащей немного подобрел. Она положила Саше на плечо сыровато-мягкую, словно бескостную руку.

– Просто успокойтесь, так бывает. Теперь уже ничего не исправить. На все воля свыше.

Саша медленно подняла глаза. К ней будто вернулся слух. Полился обычный гул вокзала, смешиваясь с жарким багровым гудением в висках. Безучастный голос свыше по-прежнему приглашал пассажиров сесть в поезда и отправиться в странствия. Но теперь все поезда казались недоступными, даже нереальными. В том числе и поезд в Анимию. Эдем Сашиного детства снова бесконечно отдалился, снова сделался недосягаемым.

Служащая чуть заметно кивнула – словно сама себе, своим собственным инертным мыслям – и ушла доедать оставленный бутерброд.

Саша снова смотрела на ребенка – уже понимая, что в его глазах видит собственные глаза, в его чертах – собственные черты. Уже не пытаясь внутренне отрицать столь очевидное сходство. Непоправимое безнадежное сходство.

Она не сразу почувствовала, как разрастаются в глазах соленые слезы, как тяжелыми перезревшими гроздями скатываются по щекам. Около минуты Саша стояла в глубоком оцепенении. Потом навалилась внезапная беспредельная усталость, будто кто-то повесил на Сашины плечи непосильный груз. Перед глазами все потускнело. Мутно-серые, пропитанные солью сумерки отделили Сашу от того, что происходило вокруг.

Малыш испуганно сжался.

– Мама, почему ты плачешь?

Саша не отвечала. Медленно качая головой и прижимая к себе ребенка, она уже шла к выходу из вокзала. Саша возвращалась в тесный, давящий город, в родной неизбежный Тушинск.

1. Не аппендицит

Так все и случилось. По крайней мере, в сухом остатке Сашиных впечатлений. По ее сущностным, глубинным ощущениям, все произошло именно так: стремительно, безжалостно, необъяснимо. В Сашином сознании месяцы жизни спрессовались в одну короткую сцену, наполненную изумлением и терпким немым отчаянием. Если бы Сашу спросили, что на самом деле с ней случилось, она бы, вероятно, рассказала об эпизоде на вокзале – никогда не происходившем в действительности и тем не менее правдивом. Этот ирреальный эпизод был очень отчетливым, очень живым отражением ее состояния и рухнувшего на нее из ниоткуда неподъемного события. Концентрированным экстрактом всего произошедшего с ней абсурда, сказала бы Саша.

Хотя, конечно, в реальности появление мальчика было иным.

В реальности все началось с безмерной, нестерпимой боли.

В тот день было жарко. С утра постепенно набухало душное марево. Невидимое солнце сильно припекало – сквозь облачное молоко, тонко разлитое по небу. А после полудня солнце внезапно проступило на поверхность и растеклось – густое, лучистое, праздничное. И город как будто исчез, растворился в этом бескрайнем золотистом сиянии.

Саша возвращалась домой из торгового центра. Несла глянцевый бирюзовый пакет с новенькими мокасинами. Взамен изящных, но крайне непрактичных туфель, умирающих теперь в утробе огненно-ржавого мусорного бака. Саше придется много времени проводить на ногах, и удобная обувь ей жизненно необходима. Как и любому встречающему гиду. Тем более – встречающему в Анимии, в благодатном, напоенном безмятежной радостью городе, куда, несомненно, стекаются каждый день толпы странников.

И вдруг на Сашу изнутри обрушился первый болевой удар. Тяжелая острая боль врезалась в живот и провернулась там несколько раз крупным шурупом. Саша остановилась, прислонилась плечом к рекламному щиту, прикрыла глаза. Несколько мучительно долгих секунд ощущала, как кровь приливает к вискам, как сердце отчаянно толкается, словно ища выхода из груди. Но затем все прошло. Сердце начало успокаиваться, болевой шуруп исчез, оставив внутри теплую, как будто чуть подкравливающую пустоту. Видимо, это был обычный спазм – возможно, из-за слишком острого хот-дога, съеденного на ходу, всухомятку. Саша медленно выдохнула и двинулась дальше, сквозь залитую слепящим светом улицу.

Мимо проплывали неразличимые, растворенные в солнце здания, площади, скверы. Саша и не стремилась их разглядеть, не пыталась вытащить из солнечной слепоты родные, до мелких подробностей знакомые очертания. Исчезнувший в летнем сиянии Тушинск заново выстраивался в Сашиных мыслях совсем по-иному. Обрастал чужими, инородными чертами. Мысленно Саша была уже далеко.

Завтра вечером у нее самолет. Осталось проводить Кристину, и можно с легким сердцем отправляться в новую жизнь. Сначала они думали вместе лететь до Москвы и попрощаться в аэропорту, разойтись каждая в сторону своего теплого, трепещущего, налитого живыми красками будущего: Кристина к выходу в город, Саша – к стойкам регистрации на международные рейсы. Но билеты на один самолет взять не получилось, и в итоге Кристина решила ехать поездом. Ничего страшного, попрощаются утром в стенах родного тушинского вокзала, среди гулкой прохлады и не обновляемого годами бежевого цвета, который стал теперь для Саши текучим, рассыпчатым, согревающим. Превратился в ласковое предощущение горячего южного песка.

Кристине месяц назад исполнилось шестнадцать. Она уже почти взрослая, через год будет поступать в столичный вуз. Одиннадцатый класс отучится в Москве. Будет жить в сахарно-белой, светлеющей огромными панорамными окнами отцовской квартире. Отец оплатит ей хороших репетиторов, достойные подготовительные курсы. И у Кристины обязательно все сложится легче и быстрее, чем у Саши. Ей не придется ждать много лет, чтобы начать желанную жизнь.

У входа в подъезд Саша наконец огляделась, застыла, всматриваясь в привычные контуры и цвета. Словно заранее прощаясь с родным двором. Вокруг буйно цвела сирень, сияла напитанная светом тополиная листва, пятнились солнцем серые прямоугольники панельных домов. Все улыбалось, все было легким, праздничным, благословляющим Сашу в добрый путь. И лишь настороженно поскрипывали пустые качели – видимо, только что оставленные кем-то невидимым, успевшим молниеносно испариться. В этом размеренном скрипе будто звучал какой-то недоуменный протяжный вопрос, но какой именно, Саша разгадать не могла. Она лишь почувствовала, что на самом дне бурлящей в голове лучезарной музыки – радостной симфонии предстоящего отъезда – раздалась неуловимо тихая безутешная мелодия. Потянулась тоненьким потоком встречного течения.

Дома было прохладно и слегка сумрачно. Кристина так и не раздвинула с утра шторы, и по квартире плавал оливково-зеленый мутноватый свет. Лишь Сашина комната была распахнута солнцу, горячо дышала ромбами нагретого паркета.

– Мам, это ты?.. – небрежно протянула Кристина из ванной. – Где твои щипцы для волос?

Саша босиком прошла на кухню, достала из холодильника стеклянную морозно-свежую бутылку лимонада.

– Я их уже упаковала, вечером отвезу бабушке.

– Бабушке-то они зачем? С ее тремя волосинами. Лучше бы мне отдала, раз тебе не надо.

Шершавые ледяные пузырьки хлынули весело и щекотно, слегка оцарапали пересушенное горло. Внутри растеклась приятная прохлада.

– Купишь себе свои. В Москве.

– Ну допустим. А гель для укладки? Тоже упаковала?

– Вчера вечером.

– О май гад, в этом доме есть хоть что-то неупакованное? Я вообще-то еще здесь, если кто не заметил.

– Не ворчи. Тебе и так хорошо, без всякой укладки.

Саша убрала лимонад и неторопливо прошлась по квартире, уже налившейся полупрозрачной нежилой пустотой. Оголенные стеллажные полки, расчищенный до глянцевого блеска письменный стол, свободные, словно от внутренней распирающей легкости открывшиеся шкафы – все смотрело безучастно, отстраненно. Будто с фотографий мебельного каталога. Обезличенные, потерявшие живую сердцевину предметы обстановки. И лишь кремовые обои в Сашиной комнате – лишенные привычно плотного слоя картин и фотографий – казались теперь ранимыми, осиротелыми. Едва различимый узор из тонких листиков дышал тепличной трогательной беззащитностью.

Почти все Сашины и Кристинины вещи были разложены по сумкам, чемоданам, картонным коробкам. Часть из них отправится в Москву, часть – в Анимию. Остальное Саша отвезет сегодня вечером на мамину квартиру. А сюда через неделю въедут новые жильцы и наполнят пространство своими личными предметами, звуками, запахами. Будут наслаивать на стены собственные, никак не связанные с Сашей воспоминания.

– Ладно, мам, я пойду. Утюга я, кстати, тоже не нашла. Ты прямо так торопишься уехать?

Кристина вышла из ванной. Расправила на коленях мятую юбку и вопросительно посмотрела на мать. Тоненькая, костистая, словно острая весенняя ветка, еще не покрывшаяся листвой. Длинная шея, взъерошенные медно-темные волосы. Глаза-каштаны: ярко-коричневые, гладкие, с переливами.

Саша в ответ чуть заметно улыбнулась.

– Во сколько придешь?

– Вечером. Поздно. Ложись спать, меня не жди.

– Напоминаю, что у тебя завтра поезд в восемь утра. Если вдруг забыла.

– Не забыла, не переживай. – Кристина демонстративно закатила глаза. – Ну не высплюсь я, и что? В поезде посплю. В конце концов, надо же мне со всеми попрощаться. Девять лет вместе проучились.

– Тебя проводят?

– Да я и сама смогу дойти. Напиваться до беспамятства не планирую.

– Очень надеюсь. Но будет лучше, если тебя кто-нибудь проводит. Если что – вызови такси. У тебя деньги есть?

– На такси хватит. Ну все, мам, пока. Бабушке привет, пусть завтра на вокзал мне вареники не приносит.

Она поспешно завязала шнурки на кедах, схватила сумку, выскользнула на лестницу. Через минуту уже мчалась по залитому солнцем двору. Кристину ждали, и Кристина ждала – вечера, праздника, живости впечатлений. Жадно глотала душистый воздух июня, цветущих каникул, предстоящей новой жизни в Москве.

Сразу после ухода дочери Саша отправилась в ванную. Несколько минут неподвижно стояла под душем, размышляла о Кристинином переезде. Хорошо ли ей будет на новом месте? Скорее всего, хорошо. С женой отца и сводной сестрой Кристина всегда ладила. Да и в новой школе она наверняка без особых трудностей найдет себе друзей. Кристина девочка общительная, бойкая. Все у нее сложится.

Саша прикрыла глаза. Было приятно стоять в густой прохладе воды, ощущать, как успокаиваются горящие ноги, уставшие от ходьбы по торговому центру. Сердце не суетилось, постукивало размеренно, неторопливо, а в темноте под веками проплывали синевато-свежие, словно морские, узоры.

Но внезапно вернулась боль.

Спазм на этот раз был острее, пронзительнее, болевой шуруп вонзился глубже и прокрутился мощнее. К горлу подступила жгучая тошнота. Саша несколько секунд остолбенело разглядывала охристо-желтые квадраты кафеля, машинально принялась их пересчитывать и тут же сбилась со счета. Кафель будто сдавливал ее, сжимал грудную клетку, не давал дышать. Каждый квадрат замыкал Сашу внутри себя.

Когда спазм наконец прошел, она ясно почувствовала, как вдоль позвоночника тонкой прожилкой потянулся страх. Саша непроизвольно напряглась, сжалась всем своим внезапно набрякшим, отяжелевшим телом. Если это пищевое отравление, то она может слечь на несколько дней – так уже однажды было, когда в кафе ей подали несвежий эклер. Но этого допустить никак нельзя, ни за что, невозможно, ведь завтра вечером самолет.

Нет, о плохом думать не надо. Скорее всего, это просто от волнения перед поездкой. Перед желанными, но все же слегка колышущими нервы переменами. Нужно просто несколько раз глубоко вздохнуть, постараться расслабиться.

Саша вытерлась, надела свежее серебристо-голубое платье. На всякий случай проглотила несколько таблеток активированного угля. И отправилась в комнату – заканчивать сборы. Осталось упаковать несколько залежавшихся в недрах квартиры неприметных вещей.

Проходя мимо комода, Саша на секунду притормозила. Заглянула в глубину безмятежного круглого зеркала, равнодушно глотающего комнату, и тут же замерла. Ее лицо было мертвенно бледным, словно полностью обескровленным. Неестественная ровная белизна будто насквозь пропитала Сашину кожу.

Впрочем, наверное, эта бледность тоже от волнения, как и боль. Или от временной слабости, от скопившейся в глубине тела усталости. Саша приблизилась к зеркалу и внимательно посмотрела на свое отражение. Кроме побелевшей кожи, все в нем испускало сочный, ослепительно-яркий свет. Комната в зазеркальном пространстве словно горела живым пламенем распущенных Сашиных волос. Кудрявая, струящаяся медь сквозила на просвет тонким золотом. Глаза лучезарно переливались янтарем. А на высоком выступе скулы сладко сияла медовая капля родинки.

Саша поднесла к зеркалу ладонь, удивленная этой неожиданной солнечной встречей с собственным обликом. Ей тридцать шесть, всего тридцать шесть, она еще молода, еще излучает не потускневшую, не тронутую временем яркость. И с завтрашнего дня начинается ее долгожданная настоящая жизнь. Все, что было до этого момента, уже не имеет значения. Эта комната, квартира, этот город – всего лишь объемный, разросшийся в пространстве зал ожидания, где Саше нужно было пересидеть пустотелые, пресные годы. Перетерпеть время обязательного земного чистилища. Но теперь пора отправиться в путь, к своему вожделенному, личному Эдему. Туда, где она будет встречать и провожать. Главное – встречать. Пора тронуться с места, оставить позади себя неподвижность перрона, вырваться навстречу внутренней свободе – заслуженной, добытой терпением. После долгого сидения в зале ожидания у Саши все же уцелело много-много жизненных лет, которые она проведет в тихой благодати – чистой и беспричинной. В благодати, рассеянной по воздуху, по окружающим предметам, по плывущим мимо лицам. Это и есть подлинная благодать – не нуждающаяся в поводе безмолвная радость, умиротворение заключенной самой в себе души.

И тут боль накрыла Сашу с головой и уже не отступила, не отхлынула обратно в темноту бесчувствия. Это была неотвратимая, безудержная мощь чего-то страшного и недоступного пониманию. Саша сгорбилась, сцепила руки на животе, медленно опустилась на колени. И тут же рухнула всем телом на теплый пол, пропитанный солнцем. Волнистые медные пряди разметались по сияющим ромбам паркета. Словно заструились собственным, отдельным от Саши течением.

Боль разливалась по животу стремительным густо-красным кипятком, застывала, затвердевала, вытягивалась в разные стороны острыми углами. Воздух вокруг вспыхивал красным – сначала ярким, рябиновым, затем все более темным, густым, почти бордовым. Запечатанные коробки, опустевший комод с зеркалом, старенький раскладной диван – все становилось зыбким, почти призрачным; все погружалось в плотный темно-красный свет.

Саша кричала. Перекатывалась с боку на бок от горячей многоугольной боли и неистовым криком взывала к равнодушной пустоте квартиры. Ее крик был протяжным, тягучим, раздирающим горло. Вылетев из Саши, он легчал, возносился к потолку и невесомо парил возле люстры – горящей не своим привычным, приглушенно-желтым светом, а все тем же густо-красным. Спустя несколько минут крик превратился в надсадный гортанный хрип. Саша была почти без сил и все продолжала хрипеть – с самого дна глубокого осиплого изнеможения.

На долю секунды она подумала, что это, возможно, аппендицит. Но тут же вспомнила, что аппендикс ей удалили много лет назад. Зимой, когда ей было десять, за неделю до маминого дня рождения. И в сознании со всей ясностью зачем-то всплыла больничная палата, где она лежала после операции. Саша четко увидела шершавую болотно-зеленую стену, казенный пододеяльник в мелкий цветочек и широкое незанавешенное окно. Вспомнила, как густела снаружи стылая январская чернота. Внизу, во дворе, зябко дремали фургончики скорой помощи; время от времени проплывали береты и меховые шапки. А в свете фонарей суетливо и как будто потерянно кружились редкие разобщенные снежинки.

Но если это не аппендицит, то что же тогда? Все мысли скатывались в плотные тугие комки, застревали на полпути к сознанию, увязали в густо-красной боли.

Где-то бесконечно далеко раздалась музыка забытого Кристиной телефона. Радужная переливчатая мелодия с трудом продиралась сквозь Сашин хрип – словно через липкую тягучую паутину. Возможно, телефон звонил на кухне. Или в прихожей. Ощущение пространства стремительно ускользало, и было уже не вполне ясно, что где находится. Саше казалось, что ее исключили из реальности, из этой привычной спокойной квартиры, наполненной простой обыденной мебелью. Кто-то большой и невидимый с ловкостью вырезал ее раскаленными ножницами – ровно, по контурам. И теперь она существует отдельно от собственной комнаты, от тополей за окном, от невозмутимо льющейся мелодии звонка.

Боль тем временем обострялась и разрасталась внутри. Дышать становилось тяжелее, и хрип делался все более сдавленным и прерывистым. Все более беспомощным. Стены комнаты будто постепенно сдвигались, будто собирались сдавить Сашу, замуровать ее заживо. Узоры из тонких, едва различимых листиков вдруг резко очертились и начали склеиваться. Со всех сторон Сашу обступила тяжесть комнатной мебели – слепой, безучастной, живущей собственной внутренней жизнью.

Тело словно выворачивалось наизнанку. Словно стремилось вытолкнуть из себя какой-то лишний, непонятно откуда взявшийся орган. Или, возможно, просто больной, расхлябанный, пришедший в негодность. И Саша рефлекторно напрягалась, пытаясь помочь этому больному органу побыстрее вырваться наружу. Плюхнуться на пол склизкой кровавой мякотью. Чтобы мучения как можно скорее закончились.

Стены приближались, воздуха оставалось все меньше, а над головой по-прежнему раскачивался густо-красный свет. И тут боль наконец достигла своего максимума, и в этот момент весь мир, все бытие стало Сашином животом, рвущимся от боли. Июньское солнце, сегодняшний торговый центр, зеленеющий возле центра сквер, грязно-бежевый родной вокзал, Анимия, прожитые и грядущие годы – все превратилось в невыносимо болящий живот. И Саша начала ждать того мгновения, когда можно будет отделиться от собственного живота, оставить на полу свое неподъемное тело. Выпорхнуть в окно, пролететь над раскаленными, гудящими от зноя крышами, над хрустальными озерами, над безбрежными полями, алеющими кровавыми каплями маков… Казалось, что миг освобождения уже близок. Даже склеенные узорные линии на обоях как будто расступились, приоткрывая новое, потустороннее пространство, приглашая выбраться из давящей комнаты.

Если это не аппендицит, то что же, что же тогда? Саша не знала ответа. Но перед тем, как рухнуть в гулко-черный колодец беспамятства, она вдруг смутно почувствовала, что эта комната, квартира, этот город – вовсе не зал ожидания, как ей казалось, а платформа прибытия. Даже если Саше каким-то чудом удастся выкарабкаться, вырваться невредимой из этой безмерной боли, поезд ее жизни никуда больше не поедет. Он прибыл на конечную станцию. И холодный, отстраненный голос свыше совсем скоро попросит освободить вагон.

2. Так бывает

Когда Саша начала приходить в себя, над ней возникли размытые человеческие фигуры и раздались невнятные, как будто далекие голоса. Ни лиц, ни слов разобрать не получалось. Саша медленно выныривала из внутренней бессознательной черноты, всплывала к ясной, наполненной разговорами и жестами действительности. Но сознание то и дело ускользало, стремилось уплыть куда-то в сторону от яви. У Саши возникало ощущение, что она лежит в бархатистой густой траве, покрытой росой, на самом дне прохладного летнего леса. Склонившиеся над ней люди казались деревьями, а их голоса – смутным гулом ветра в раскидистых пышных кронах. Тяжелые волны листвы шелестели убаюкивающе, ласково, сливались с мерным шумом крови в голове. А в узорных лиственных прорехах сияло лучистое лесное солнце.

– Мне такие сюрпризы уже не по возрасту. – Сквозь ветряной гул проступили слова, очертились знакомые интонации. – Тоже мне, сюрприз.

– Бабушка, ну хватит уже. Сейчас она проснется и все нам объяснит.

И вновь пространство над Сашей наполнилось ровным невнятным шорохом листвы. Человекообразные деревья склонялись, шелестели, накрывали тенью. Пробуждаться не хотелось. Хотелось до бесконечности лежать во влажной лесной траве и смотреть на сверкающее солнце, засевшее в кронах.

Но внезапно возник отчетливый незнакомый голос – низкий, с переливами, словно глубокий изумрудный цвет:

– Да уж, ей пора бы проснуться, честно говоря.

И тогда Сашин сон распался, истаял. Солнечный лес растворился в ясно видимой, окончательно вернувшейся реальности. Сначала появились растрепанные Кристинины волосы, хрупкие ключицы в темно-зеленом треугольнике выреза. Затем из снотворного тумана выплыло мамино лицо – тревожное и желтоватое, будто церковный воск. И, наконец, четко прорисовался громоздкий угловатый силуэт незнакомого мужчины в белом халате. Видимо, врача.

Саша лежала на больничной кровати. Лесное солнце обернулось длинной люминесцентной лампой, стрекочущей, как целый рой цикад. А роса на траве превратилась в бисерные капли пота, покрывшие ровным слоем сонное Сашино тело.

– Мам, ты очнулась, ты как, ты в порядке? Тебя в больницу привезли, в первую городскую, ты в палате.

Кристина волновалась, тараторила. Ее голос нервно подрагивал и при этом как-то жалостно бренчал – словно сиротливая монетка в пустой копилке.

Саша попыталась приподнять голову, кивнуть в ответ, но в итоге лишь медленно моргнула. Живот еще немного ныл изнутри от догорающей, будто округлившейся боли.

– Мы тут чуть с ума не сошли, – с негодованием бросила мама.

В палате густо пахло поврежденным телом, незамкнутым, разъятым кожным покровом. Или раненой слизистой оболочкой. Солоноватый, темный, кровянистый запах. Очень физиологический. Саша подумала, что раз она в больнице, то, возможно, с ней что-то серьезное. Например, болезнь Крона или даже онкология. А может, какое-нибудь редкое, почти не изученное заболевание?

– Александра Валерьевна, почему скорую не вызвали? – изумрудно-глубоким голосом спросил врач. – Думали, сами как-нибудь справитесь?

– Да, мам, действительно, почему? Хорошо еще, что я телефон забыла и вернулась. А иначе неизвестно, как бы все закончилось. Это же опасно, вот так, одной, без помощи!

– Даже дочь твоя в шестнадцать лет и то сообразительнее тебя!

– Я… я не знаю, – полушепотом сказала Саша и на пару секунд прикрыла глаза. Изнанка век тут же замелькала солнечными пятнами на паркетных ромбах, лиственными узорами на оголившихся кремовых обоях.

– А не помешало бы знать, в такой-то ситуации, – недовольно пожал плечами врач. – Ладно, что уж теперь. Чувствуете себя как? Живот болит? Голова кружится?

– Немного…

Было очень жарко и в то же время знобило. Саша медленно повернула голову в сторону окна с открытой форточкой. На сквозняке дрожали бледные полупрозрачные занавески. Рядом с окном было что-то еще, что-то пестрое, неопознанное, никак не достигающее Сашиного сознания.

– Александра Валерьевна, вы вообще где наблюдались?

– Не поняла… Наблюдалась – в каком смысле?

Саша перевела взгляд обратно на врача. У него были крепкие скулы, тяжелый, заштрихованный темной щетиной подбородок, большой мясистый нос. Брови мохнатые, почему-то сердито сдвинутые. Глаза усталые, с покрасневшими белками, опутанными множеством тоненьких веточек-прожилок.

– В самом прямом. В районной консультации, в частной клинике? Где?

При этих словах Саша почувствовала, что внутри нее зарождается что-то странное, невнятной природы. Не тошнота и не боль. Что-то скользкое и холодное; нечто такое, о чем совсем не хотелось думать.

– Я не поняла… Почему я должна была наблюдаться? Я чем-то больна? Чем-то страшным?

– Я вашей карты не видел, про ваши болезни ничего сказать не могу.

– Тогда почему?..

Врач устало и как будто удрученно вздохнул, с раздражением потер переносицу.

– Вам вроде уже не семнадцать лет. Да и дочь у вас есть, почти взрослая. Вы издеваетесь надо мной? Хотите сказать, вы не знали, что нужно было наблюдаться?

– Зачем?..

И тут внезапно врач повысил голос, тут же потерявший свои изумрудные переливы, и кивнул в сторону окна:

– Чтобы он здоровым на свет появился.

Саша сразу обильно взмокла: бисерные капли пота превратились в быстротечные извилистые ручьи. Из желудка поднялась волна жара, а кожа молниеносно покрылась острыми мурашками.

– Если бы не Кристина, он бы сейчас лежал не здесь, – проскрежетала мама. – А в лучшем случае – в реанимации. Скажи спасибо дочери, что скорую вызвала. Как сама-то не додумалась? Тоже мне, мать называется. Вот, любуйся.

И Саше ничего другого не оставалось, как вновь повернуть голову. И на этот раз она увидела мальчика. Он крепко спал за стеклянным бортиком кровати, в серой шапочке, под синим одеяльцем с кувыркающимися дельфинами. Розовощекий, маленький, сморщенный, словно высохшее яблоко. Невозможный, ненастоящий, чужой, нет, нет, не Сашин.

– Он же прямо на полу валялся, когда я вошла, – звякающим, монетным голосом сказала Кристина. – Весь в крови. Липкий, какой-то не то синий, не то фиолетовый, ужас! И вопил при этом так, что с лестницы было слышно! Я еще подумала, когда поднималась: у соседей, что ли?

– У соседей?.. – машинально, со дна окаменелой безотчетности переспросила Саша. Из плотного речевого марева она выловила лишь последние слова.

– Ну да, у Кострюковых. А когда вошла в твою комнату и увидела там младенца, глазам не поверила. Ты тоже на полу лежала, почти без сознания. Несла что-то несвязное. Я и сама чуть в обморок не грохнулась. Мам, объясни, почему ты не говорила нам ничего? Мы же вообще не в курсе были!

– От своих родных такое скрыла, – остро и ржаво скрипнула мамина фраза.

Саше захотелось обратно в сон. Туда, где колышутся кроны, где шелестят неразличимые сочно-зеленые голоса. Она крепко, изо всех сил зажмурилась, будто пытаясь вдавить себя внутрь, загнать в глубину забытья.

– Ребенка вашего, конечно, понаблюдать нужно будет, – продолжил врач. – Все-таки два четыреста всего, маловато. Да и гипоксия была. Через пару часиков к вам неонатолог Мария Марковна заглянет, с ней на этот счет поговорите.

– Да, мам, смотри, он же совсем крошечный!

Саша разжала веки и села рывком, собрав воедино жалкие крохи сил. Перед глазами все поплыло, ярко вспыхнуло алое крошево, завертелись пурпурные нити.

– Что это за розыгрыш?.. – застонала она хрипло, сдавленно, до боли сжимая виски. – У меня самолет, мне собираться надо. И ты, Кристина, почему ты не уехала? Сколько вообще времени?

– Мам, успокойся. Ляг, пожалуйста. Я никуда не поеду. В ближайшие дни, по крайней мере.

– У тебя же билет на поезд! На восемь утра. А у меня самолет в девятнадцать сорок. Мне здесь делать нечего. Я уже нормально себя чувствую, где мои вещи?

Внезапно Саша заметила на простыне свежее кровавое пятно. И наконец осознала, что солоноватый физиологический запах исходит от нее. От ее надорванного тела.

– На самолет ей надо, видите ли, – сказала мама все тем же острым металлическим голосом, как будто тронутым ржавчиной. – Хотела скрыть от нас и улететь? Чтобы разродиться уже там, далеко? Чтоб никто не узнал? Да вот не получилось!

– Бабушка, ну перестань! Видишь, в каком она состоянии? Ей отдохнуть надо. Пойдем пока, выпьем чаю, тут есть кафе на первом этаже. Она успокоится, мы вернемся и поговорим нормально.

– Прекрасно! Моя дочь родила втихомолку, а я буду как ни в чем не бывало чаи гонять!

– Идите, правда… – утомленно вздохнул врач. – Ваша внучка права. Вам всем не помешает успокоиться.

– Да ладно, ладно, пожалуйста! Тут, я вижу, и без меня обойдутся.

Мама резким движением поправила на плече ремешок сумки и, не оборачиваясь, вышла из палаты. Кристина тут же выпорхнула за ней следом. И еще несколько долгих секунд сквозь приоткрытую дверь доносился негодующий скрежет интонаций.

– Ну так что, Александра Валерьевна, – вновь раздался после паузы изумрудно-глубокий голос. – Вы так и не ответили. Где наблюдались? Где ваша обменная карта?

Саша снова смотрела на мальчика. Потерянным, оцепенелым взглядом. Мысли разбегались в голове в разные стороны, копошились безумными торопливыми муравьями. И при этом упорно огибали стоящую совсем рядом стеклянную кроватку со сморщенным человеческим свертком внутри. Думалось об открытой форточке, о скомканном одеяле в ногах, о новых мокасинах, о нераспечатанном посадочном талоне. Обо всем, что осталось на периферии. Но не о мальчике, не о болезненном эпицентре разрастающегося кошмара, только не о нем. Думать о мальчике было невозможно.

– У меня ее нет, – прошептала Саша. – Обменной карты… Нет.

– Как так получилось? Потеряли?

Саша медленно покачала головой.

– Просто нет. Вообще нет.

– И почему же вы, будучи беременной, не озаботились получением обменной карты?

– Так ведь я не беременна.

– Ну сейчас уже, понятное дело, нет. Но когда были, почему не оформили?

– И не была. То есть была, но давно… Когда ждала дочь. И тогда мне обменную карту, кажется, выдавали, да… А с тех пор нет.

Врач долго молчал. Саша отвернулась от невозможного, несуществующего ребенка и уставилась в молочно-белую стену. Секунды наслаивались друг на друга, время разбухало в этом странном тревожном молчании, словно крупа в молоке – в сыром и холодном молоке стены.

– Я сейчас не про дочь вашу говорю, а про сына.

– Да нет у меня никакого сына! – воскликнула Саша. Чуть не захлебнулась собственным вздохом – судорожным, рваным.

В этот момент в палату вошла медсестра. Завезла бренчащую, нагруженную пробирками и шприцами тележку.

– Здравствуйте, Вадим Геннадьевич, вот вы где! – прощебетала она в сторону врача и тут же повернулась к Саше. – Ну что, мамочка, пришли в себя? Как самочувствие? Давайте-ка я у вас кровь на анализ возьму и давление померю.

Саша тяжело дышала, с напряжением слушала, как волны крови омывают сердце гулким прибоем. Волны горячей, бурлящей крови, которую нужно взять на анализ.

– Левую ручку вытягиваем, кулачок зажимаем.

Внутри все распирало, отчаянно хотелось выскочить, вырваться из себя, из собственного тела. Медсестра ловко натянула перчатки, протерла спиртом Сашину кожу в локтевой ямке. Надорвала упаковку шприца. Деловитая, быстрая, легкая. Безупречная в движениях. Глаза чистые, ярко-голубые, как больничные бахилы.

– С самочувствием у мамочки не очень, – запоздало ответил за Сашу врач.

– Ничего-ничего. Отдохнет, выспится, чайку травяного попьет. И все наладится. Подтвердите, Вадим Геннадьевич.

Вадим Геннадьевич не подтвердил. Он молча и напряженно смотрел в окно, за которым висело стылое пасмурное небо, набухшее подступающим дождем.

– Кулачок сильнее сжимаем.

Медсестра поднесла иглу совсем близко к едва различимой голубоватой вене, и Саша вдруг дернулась, резко отняв руку.

– Мамочка, ну что же вы! Это ведь быстро и не больно. Ручку сюда дайте и не вырывайтесь. Вы же не в первый раз, наверное, кровь сдаете?

Ее голос казался одновременно приторно сладким и твердым. Словно колотый крупными кусками сахар.

На просьбу Саша не отреагировала. Крепко прижала руку к груди и отвернулась. Несколько секунд неподвижно смотрела в пространство, барахтаясь внутри себя в мутной безмолвной пустоте.

– Мамочка, миленькая, ну побыстрее, пожалуйста. Вы же не одна у меня такая. Да и Вадиму Геннадьевичу еще на обход идти. Давайте. Сдадите кровь, мы уйдем, и будете спокойно на своего ребеночка любоваться.

И тут застывшая, оцепенелая Саша неожиданно вскочила. Крупно затряслась, будто от внезапного нестерпимого холода.

– Да что это за бред, в конце-то концов! – закричала она надрывно, исступленно, словно пытаясь вытолкнуть из легких разъедающее едкое отчаяние. – Нет у меня никакого ребеночка!.. У меня есть дочь, Кристина, но она уже почти взрослая, ей шестнадцать лет… Я ее уже вырастила, и она уезжает в Москву, к отцу! У нее поезд в восемь утра. А у меня самолет!

Саша оттолкнула медсестру и выскочила из палаты. Бросилась бежать в неизвестном, случайно выбранном направлении – главное, подальше от невозможного, несуществующего мальчика, от неподъемного абсурда. Коридор раскачивался под ногами, густо-синие волны линолеума то поднимали ее к самому потолку, к стерильному свету ламп, то кидали обратно вниз. Иногда отбрасывали в сторону, к ряду пустующих розовых диванчиков, похожих на беззубые детские десны. Мимо проплывали люди – неразличимые, туманные, как будто даже бестелесные. Человеческие тени, сотканные из тяжелого непрозрачного воздуха.

Добежав до лестницы, Саша остановилась. Коридор резко оборвался, обернулся бескровно-белой площадкой и такими же бескровно-белыми ступенями, ведущими вверх и вниз. Слева возникло огромное окно, а за окном – пятиэтажное здание, погруженное в зыбкую сероватую дымку. На улице моросило. Словно муть всего происходящего сгустилась до блеклого дремотного дождя, заполнившего собой пространство.

В здании слева некоторые окна горели прямоугольным напряженным светом. А внутри Саши, казалось, не горело уже ничего. В душу внезапно ударила гулкая темнота, не подсвеченная даже больничными безжизненными лампами. Саша будто проваливалась в бездонный колодец с гладкими бетонными стенами.

Где-то хлопнула дверь; вверх по лестнице суетливо пробежал кудрявый юноша в белом халате. Саша опустила глаза, посмотрела на свои босые мозолистые ноги. На казенную сорочку, испачканную темной, уже подсохшей кровью. Подумала, что все ее вещи, должно быть, лежат в палате, рядом с безумным, бредящим врачом, безумной медсестрой; рядом с абсурдным, немыслимым ребенком. И заплакала от давящего бессилия, подступившего к горлу.

К Саше медленно и неохотно приблизилась пожилая работница регистратуры. Заспанная, устрично-студенистая, апатичная. Будто набитая изнутри чем-то мягким и сонным.

– Что с вами? Что тут у вас случилось? – спросила она усталым голосом.

Ответить было нечего. Саша не понимала, что с ней случилось. Она молча глотала крупные соленые слезы, теребила рукав застиранной дымчато-серой сорочки.

– Успокойтесь, придите в себя.

На бугристо-отечном лице служащей проявилось вялое раздражение. Придите в себя, придите в себя – перекатывалось по краю сознания тяжелым эхом. Саша прикрыла глаза и тут же унеслась на лодке головокружения в свою комнату. В памяти вновь нарисовались кремовые обои, очертились паркетные ромбы с растекшимся, словно подтаявшее сливочное масло, солнцем. И вдруг в этом теплом текущем свете появился младенец. Крохотный, сморщенный и совершенно нелогичный, непостижимый.

– Я не знала… ребенок… правда, не знала, – бормотала Саша сквозь слезы.

– Что-то не так с вашим ребеночком? Больным родился?

– Я не знаю, почему… я не…

Взгляд служащей немного подобрел. Она положила Саше на плечо сыровато-мягкую, будто бескостную руку.

– Просто успокойтесь. Так бывает. На все воля свыше.

Рядом внезапно оказалась медсестра из Сашиной палаты, стала оживленно говорить, жестикулировать. Регистратурная работница смотрела на нее и сонно качала головой. Затем снова перевела взгляд на Сашу и что-то тягуче произнесла в ответ.

Бисерный моросящий дождь за окном тем временем превратился в ожесточенный ливень. По стеклу побежали потоки небесных слез, словно обезумевший, утративший логические опоры, перевернутый мир заплакал вместе с Сашей от беспомощности и отчаяния.

– Ну что же вы, мамочка, такая нервная?.. – доплыло до Сашиного сознания. – Кричите, шумите, от нас с Вадим Геннадичем убегаете.

Подошли еще какие-то люди, оттеснили медсестру, начали что-то выяснять у регистратурной служащей. Что-то явно не связанное с Сашей. Их голоса то струились ручьями, смешиваясь друг с другом, то сочились по капле, замирая на полузвуке. Саша вздрагивала, захлебывалась слезами. В какой-то момент она вдруг остро ощутила свою теплую, беззащитную, травмированную плоть. Саднящее живое нутро под вспотевшей кожей, под серой больничной сорочкой. И Саше стало мучительно жаль свое тело, особенно ноющий живот. Она осторожно погладила его костяшками пальцев, будто постороннее, самостоятельное, незаслуженно страдающее существо.

Медсестра взяла Сашу под руку и повела обратно по коридору. Потянула за собой – мягко, но настойчиво.

– Вам ведь лежать нужно, – сказала она своим твердо-сахарным голосом. – Зачем же вы скачете. Вы подумайте о себе, о своем здоровье, вам же ребеночка растить.

Но думать не получалось, все мысли стали свежими разверстыми ранами, культями ампутированных жизненных планов.

3. Привратница

В девяностые годы Сашин отец Валерий Федорович Есипов – кандидат химических наук, доцент кафедры высокомолекулярных соединений Химического факультета Государственного университета города Тушинска – был вынужден работать в вокзальном газетном киоске. Ситуация складывалась тягостная, горькая. Заводскую зарплату жены Ларисы все чаще выдавали телефонными аппаратами, доцентскую зарплату не выдавали вовсе, а дочка росла, вырастала из старой одежды, хотела новые осенние сапожки, новый пенал. И науку пришлось вырвать из повседневности, отложить на самое дно суетливого, хлопотного существования, с надеждой когда-нибудь ее оттуда достать. К сожалению, достать науку обратно и вернуть в свои будни Валерию Федоровичу так и не удалось. Тяжело провалившись в подвальную темноту жизни, она очень быстро сопрела, сгнила, распалась на атомы.

А наверху тем временем пестро цвела киосочная душа. Распускалась яркими коммерческими красками, торжествующе шелестела журнальными страницами и целлофановыми обертками. Помимо газет и журналов, в киоске Валерия Федоровича продавались шариковые ручки, зажигалки, календарики и постеры с изображением зарубежных артистов, брелоки в виде сердечек с маслянистой жидкостью и блестками внутри; неизменные, наводнившие рынок шоколадные батончики и фруктовые жвачки со вкладышами, а также всевозможные игрушки – от тетрисов и «волшебных экранов» до липких мячиков «лизунов» и радужных пружинок.

Валерию Федоровичу было непомерно тяжело находиться в киосочной сердцевине, среди всей этой давящей разнородной пестроты, расколовшей его настоящую жизнь, словно плоскогубцы грецкий орех. Каждый раз глядя на аккуратно разложенные бестолковые товары, он ощущал мучительную горечь, и в той опустевшей части сердца, откуда ему пришлось выдернуть с кровью свое научное призвание, сквозило мертвым холодком. А вместе с аляповатым киосочным духом Валерия Федоровича тяготил и дух вокзальный. Две эти сущности крепко связались в его сознании, стали практически неразделимы. Разноликая многоголосая суета, бурлящая вокруг его постылого островка торговли, была не менее тягостна, чем сам островок.

Но для маленькой Саши вокзал девяностых годов был лучшим местом ее жизни. После уроков она сразу мчалась к отцу на работу. В ущерб забавам, играм и легковесной болтовне с одноклассницами, так и не ставшими ей подругами. Набросив потертый ядовито-желтый ранец на одно плечо, Саша вихрем летела через осенние скверы, тепло и пряно пахнущие мертвой листвой. Свободно плыла сквозь туманный кисель декабрьских сумерек, воздушно скользила по мерзлым солнечным улицам января. Либо весело хрустела тонкими ледяными косточками мартовских луж, выпуская наружу темную кровь уходящей зимы. И внутри Саши горячо пульсировало беспримесно чистое детское счастье.

Дорога занимала обычно без малого полчаса – почти тридцать минут живого радостного предвкушения. Прибежав на вокзал, Саша молниеносно пробиралась сквозь густое многолюдное варево к отцовскому киоску. Плюхалась на раскладной табурет или, например, нераспакованный ящик с шоколадно-вафельными батончиками «Темпо», с пакетиками «Инвайта». Торопливо пересказывала отцу школьные новости, жадно хлебая сладкий «Пиквик» из термоса. Валерий Федорович слушал внимательно, с нежным чутким интересом. Прятал свою неизбывную терпкую горечь подальше от Сашиных глаз, в глубокую внутреннюю темноту. И горечь тянулась в потемках – скрытая, невидимая, – словно проводка в стене.

Конечно, несмотря на поверхностно-гладкую отцовскую безмятежность, Саша подозревала, что ему тяжело. Смутно чувствовала, что внутри себя он отгораживается, замыкается, чернеет, зарастает крупными густыми сорняками. Но это подозрение всегда оставалось где-то на периферии чувствования, за пределами беспечных, наполненных трепетной радостью будней. Саша не подпускала мысль об отцовской жизненной драме слишком близко к своему хрупкому, легкоранимому сознанию. Не давала этой мысли ясно очертиться в голове. Ей отчаянно, всеми фибрами души хотелось не омрачать свое пребывание на вокзале. Свою единственную полновесную отраду, милостиво подаренную кем-то свыше.

После рассказа о прошедшем школьном дне Саша отправлялась к перронам – встречать поезда. Готовиться к появлению грязно-зеленых, облезло-ржавых вагонов, таящих в себе неведомых пассажиров.

Больше всего на свете маленькая Саша любила ждать. Прослушав объявление о прибытии, она с упоительным волнением вглядывалась в завокзальную расплывчатую даль. Затаив дыхание, стояла в суматошной толпе встречающих. Мысленно утопала во всеобщем воодушевлении, слушая обрывки посторонних жизней из торопливых рубленых разговоров, проносящихся мимо. Вдалеке раздавался слабый гул, проступал зыбкий контур головного вагона. Затем гул постепенно уплотнялся, крепчал, перрон вздрагивал, и наконец подплывал тяжелый усталый состав, набитый всевозможными – чаще всего нескладными, незадачливыми – человеческими судьбами.

Двери вагонов распахивались, и поезд будто с облегчением выдыхал, освобождаясь от скопившегося живого груза. Люди выскальзывали – в полупрозрачную сумеречную серость, в колючий сизый мороз, в липкую томительную духоту. Сливались со встречающими, передавали объемные потрепанные сумки, раскосыми волнами перекатывались к выходу в город. Людское море вокруг гудело нестройно, неслаженно, словно оркестр во время настройки перед концертом.

И каждый раз Саша придумывала судьбы прибывшим пассажирам. Случайно выбранным из толпы. Представляла, зачем и почему они приехали в Тушинск.

Вот, например, та женщина – плечистая, угловатая, с тяжелым макияжным лицом, в сиреневом пиджаке с крупными перламутровыми пуговицами, – она решила перебраться из родного поселка в более крупный город. Оставить работу школьного библиотекаря с непостижимо мизерной, издевательски нищенской зарплатой и попробовать себя в торговле. Как Сашин папа. Только в отличие от Сашиного папы она еще наполнена иллюзорным предвкушением новой, энергичной, красочно-сытой жизни. Позади нее осталось все закисшее, унылое, устаревшее. Закисшие, покрытые удушливой пылью книги про советских образцовых детей; закисший, утопающий в беспробудном апатичном пьянстве бывший муж; закисшая, безвольно распавшаяся страна. Все утекло в сонное, инертное прошлое. И вот она бодро шагает по платформе навстречу солнечному апрельскому дню, остро пахнущему молодой травой и надеждой. Решительно тащит за собой увесистую клетчатую сумку и громоздкий чемодан с отвалившимся колесиком.

Или вот – сквозь сухой морозный воздух, сгустившийся до сини, идет уже бывший, уже отчисленный студент московского инженерно-строительного института. Бедолага, заваливший зимнюю сессию из-за несчастной любви. И теперь он возвращается в родной Тушинск, обратно под родительское крыло. Родители, правда, сейчас на работе, а встречает его старшая сестра, успевшая обзавестись мужем-бизнесменом и превратиться в эталонную домохозяйку. Она ждет беспутного брата не на платформе, а в здании вокзала, возле касс. Сегодня холодно, и ей не хочется покидать нагретого вокзального нутра. Она, наверное, сейчас нетерпеливо цокает тонкими каблуками по грязно-бежевой плитке, раздраженно теребит круглую, кофейного цвета пуговицу на сливочном пальто. А бывший студент идет боязливой нетвердой походкой, словно осторожно выбирая место для каждого нового шага. У него приторно-молодое лицо: девичьи пухлые губы, девичья пышная челка из-под вязаной шапки, растерянные телячьи глаза. Он безотчетно глотает мелкие острые снежинки, внезапно наполнившие воздух; с тревогой думает, как отреагируют на его приезд родители и что вообще теперь будет с его неуклюжей, несуразной жизнью. За плечами у него спортивный рюкзак с прицепленным крупным брелоком в виде пистолета. При каждом шаге пистолет вздрагивает, бьется, будто дополнительное наружное сердце – такое же тяжелое и тревожное, как внутреннее.

А вот из последнего вагона под тихий вечерний дождь выходит совсем потерянный, опустошенный мужчина. Он словно весь состоит из хрупкого полупрозрачного стекла, покрытого тонкими трещинами. К нему медленно подходит пожилая женщина – его мать. Сгорбленная, будто слегка придавленная сверху. Саша четко видит их обоих в сочно-оранжевом свете фонарей. У матери морщинистое, смуглое, очень мягкое лицо, словно намокшая курага. Печальные выцветшие глаза. И под левым глазом застывшей, окаменелой слезой грустно светлеет бородавка.

Они не виделись почти девять лет. Почти девять лет назад мужчина уехал из родного Тушинска, женившись на парикмахерше с двумя детьми. Обосновался в далеком промышленном поселке городского типа. С родителями-интеллигентами, горячо невзлюбившими парикмахершу, решительно порвал всякую связь. А два дня назад узнал о внезапной смерти отца. Подскочило давление, разорвался сосуд – геморрагический инсульт (прямо как у соседки снизу в прошлом году: Саша запомнила название).

Он взял билет на ближайший поезд. И вот они с матерью идут по платформе, сквозь еле слышный шепот вечерней мороси. Хлипкие, неустойчивые – неуклюже клонятся вперед и куда-то вбок, будто пытаясь опереться на влажный осенний воздух, на фонарный свет, на собственные зыбкие отражения в тоненьком блеске луж. Они не смотрят друг на друга, задумчиво и тяжело молчат. Подобрать слова слишком трудно, почти невозможно. У обоих в груди кровоточит девятилетняя дыра, гноится, болит, намокает от дождевых капель.

Сезоны сменялись, пассажиры все прибывали, обрастали в Сашином воображении переживаниями, мыслями, жизненными событиями. Некоторые, выходя из вагона, мрачнели, погружались в густую непроходимую вязь внутри себя; другие – как фантазировала Саша – с нахлынувшей едкой болью вспоминали прошлое, принимались расчесывать до крови старые обиды; третьи, наоборот, внутренне расправлялись, словно пружины, в нетерпеливом предвкушении чего-то нового, неиспытанного. И Саша безустанно встречала своих непохожих друг на друга незнакомцев, с упоением глотала вокзальный воздух, пропитанный железистым привкусом рельсов и шпал. Замирала перед открытием вагонов, наполненных еще не родившимися, но уже зарождающимися в глубине воображения историями. И ей было бесконечно хорошо стоять вот так в стороне, чувствовать в груди теплые толчки сердца и ждать.

А однажды произошло удивительное.

В мае, когда Саша заканчивала пятый класс, одним солнечным вечером из прибывшего поезда вышел молодой человек. В джинсовой куртке, с коричневой дорожной сумкой через плечо. Умиротворенно огляделся по сторонам и зашагал по платформе неторопливой, расслабленной походкой. У него были аккуратно узкие черты лица: тонкий нос, ровно очерченные скулы, слегка заостренный подбородок. Взгляд излучал поразительное, нездешнее спокойствие. Далекое от суетливой нервозной массы остальных пассажиров. Весь его облик казался тихой водной гладью – избавленной от малейшей ряби и невозмутимо впитывающей опрокинутое небо.

Саша всматривалась в его образ и все никак не могла представить, зачем, по какому поводу он приехал в Тушинск. За спокойствием не получалось разглядеть ничего, кроме разве что легкой тени сдержанного любопытства. В итоге Саша решила, что он просто приехал посмотреть город, познакомиться с местными достопримечательностями, хотя, разумеется, это было абсолютно неправдоподобно. Молодой человек остановился возле продуктового ларька, неспешно закурил, глядя куда-то за пределы вокзала – в сторону заброшенной мебельной фабрики, сверкающей осколками заката в разбитых стеклах. А Саша сдалась, бросила тщетные попытки придумать более вероятную цель его приезда. С легким разочарованием вернулась внутрь, к отцовскому киоску. До следующего поезда оставалось почти полчаса, и она как раз успевала доделать домашнее задание по математике.

Однако едва Саша уселась на ящик с каучуковыми мячиками и раскрыла болотно-зеленую, отмеченную липким чайным кругом тетрадь, как молодой человек из поезда возник совсем рядом с киоском.

– Вечер добрый, – сказал он уютно мягким, войлочным голосом. – Путеводитель по городу у вас найдется?

Валерий Федорович посмотрел в ответ с настороженным, задумчивым удивлением. Словно ожидая подвоха.

– По какому, простите, городу?

Молодой человек улыбнулся. Вблизи Саша увидела, что у него карие глаза и сладко-теплый взгляд. Будто крепкий свежезаваренный чай с кусочком сахара.

– По Тушинску. Я ведь в Тушинск прибыл, верно? Не перепутал станции?

– Не перепутали, – растерянно покачал головой Валерий Федорович.

– Ну так вот. Ищу путеводитель, хочу посмотреть город. Местные достопримечательности.

При этих словах Саша невольно вздрогнула, оторопела, мысленно замедлилась. Словно внутри нее сорвалась с места и покатилась в мерзлую пустоту какая-то деталь.

Валерий Федорович развел руками. Путеводителя по Тушинску не только не было в его киоске, но и, скорее всего, не существовало в природе. За ненадобностью. Никто никогда не приезжал сюда просто «посмотреть город», эту тяжеловесную, бесхарактерную, застывшую в бетоне унылость. В Тушинске иногородние жители оказывались в основном по долгу службы, по тягостной рабочей необходимости; некоторые наведывались в гости к знакомым и родственникам – в пепельно-серые дремотные хрущевки; другие приезжали поступать в местный, тоже пепельно-серый, университет, где Валерию Федоровичу когда-то посчастливилось работать; обитатели соседних поселков иногда пытались пробиться на прием в местные поликлиники, чуть лучше оснащенные по сравнению с областными… Но чтобы кто-то заявлялся в Тушинск ради «достопримечательностей» – такое казалось чем-то запредельным, фантастическим.

– Простите. Путеводителей, к сожалению, не держим.

– Может, хотя бы карта найдется?

Молодой человек говорил все так же спокойно и мягко. В неспешных интонациях звучала густая протяжность, уютная медовая тягучесть. А Валерий Федорович скованным, как будто извиняющимся жестом обвел свой киоск и горько усмехнулся:

– Карты есть разве что игральные, с персонажами «Санта-Барбары».

– Благодарю, но играть мне не с кем, путешествую без попутчиков. Удачного вам завершения дня, пойду искать путеводитель дальше.

С этими словами он невозмутимо зашагал к выходу из вокзала, постепенно исчезая из поля зрения, теряясь в плотно спрессованной гомогенной толпе.

А Саша с того дня перестала наделять прибывающих пассажиров индивидуальными судьбами. Сочинять для них личные, обособленные цели приезда, отдельные жизненные обстоятельства. Саша стала представлять, что все они приезжают в Тушинск ради самого Тушинска. И что ей выпала роль встречать их у платформы, принимать на пороге города.

Поезда привозили теперь толпы туристов, желающих прогуляться по улицам Механизаторов и Новой Колхозной; сфотографироваться возле алюминиевого, тонированного под бронзу бюста Карла Маркса на Юбилейной площади; задумчиво постоять на набережной реки Кровянки, с трудом волочащей свое усталое красновато-бурое тело; заглянуть в одноэтажное темно-кирпичное здание краеведческого музея. Двери вагонов распахивались, туристы выплывали на платформы и мягкими стройными волнами двигались в сторону встречающей их Саши – бессменной проводницы к выходу в местный мир. Они шли все вместе, нераздельно, словно в одном безграничном туристском теле, и были наполнены одним на всех предвкушением свежих экскурсионных впечатлений. Прибывающие сплачивались, скреплялись Сашей – живым символом Тушинска, его вокзальной душой. Она с естественной легкостью сводила воедино непрерывные потоки городских гостей – своим неизменным присутствием, торжественным ожиданием. Тушинск начинался с нее.

И каждый раз, когда перед Сашей возникала толпа новоприбывших туристов, ее охватывало ощущение теплого, свежего, будто только что испеченного чуда. В груди мгновенно раздувалось празднично-золотистое солнце, дышалось легко, свободно, несуетно, словно тесный тушинский вокзал наполнялся просторным дуновением вечности.

Все изменилось в сентябре, в начале нового учебного года.

После падения «занавеса» некоторые Сашины одноклассники уже успели побывать с родителями за границей. Теперь к этим счастливчикам примкнула и Оля Савицкая с третьей парты. Летом она съездила с мамой и младшим братом в прекрасный город Анимию. Об этой поездке ярко рассказывала внушительная стопка глянцевых фотографий, которую Оля принесла в школу – похвастаться. Одноклассники передавали снимки по рядам, комментировали. То ли завистливо, то ли восхищенно причмокивали, задавали вопросы. Оля отвечала охотно, с подробностями, и ее голос стелился гладко, горячо, переливчато, будто успел пропитаться шелковистым жарким сиянием далекого города.

Когда интерес к фотографиям поутих и одноклассники постепенно начали переключаться на несделанные домашние задания, стопка наконец дошла до Саши. Всю большую перемену и почти весь урок ОБЖ она разглядывала, затаив дыхание, красочные карточки с отпечатками глубоко умиротворенного, словно навечно установившегося рая. И картинно замершая, застывшая на снимках Анимия пробуждалась в Сашиных ощущениях, обрастала рельефом, наливалась теплой пульсирующей жизнью.

Перед глазами щедро сверкали оттенки голубизны, бирюзы, лазури. Море колыхалось у берега солнечно-малахитовыми прожилками, а в далекой искрящейся сини мелькало разноцветными парусами крошечных яхт. На фоне облаков величественно темнели острые конусы кипарисов, раскидисто и мощно дышали пинии, сопротивляясь влажному напору ветра. Празднично пестрела у подножия высокого холма мозаика крыш, а наверху одиноко и строго сияла белая аскетичная церковь. Зеленел остролистный плющ, жадно струился по каменным стенам и мраморным аркадам старинных вилл. Все было живым, настоящим, почти ощутимым.

Но особенно поразила Сашу в тот раз захваченная одним из кадров вокзальная площадь Анимии. Просторное охристо-терракотовое здание вокзала, а перед ним – роскошный фонтан в виде павлина. Распускающийся пенными струями хвост, сверкающий пышный веер. В легких хрустальных брызгах – радужные блики, ослепительные солнечные мазки. И утонченная, непринужденно-изящная скульптура, мраморно-белоснежная райская птица. Непременный атрибут Эдема.

Глядя на павлина, Саша вдруг сникла, провалилась в уныние. Ей невольно подумалось о фонтане перед тушинским вокзалом. О невзрачной, треснувшей в нескольких местах глыбе бетона, давным-давно не издававшей радостного водяного журчания. Даже в жаркие летние дни тушинский фонтан сурово молчал, замыкался в своей бетонной бездушности. А вокруг молчаливой глыбы, в облупившейся, когда-то желтой фонтанной чаше прорастала болезненная трава и безжизненно мерцали осколки бутылок.

Вслед за фонтаном в Сашиной голове возникли тушинские нелеченые улицы с асфальтовыми ранами и волдырями. Тушинские неухоженные скверы, которые скоро должны были потонуть в гнилой листве цвета картофельных очистков. Тушинское грузное небо, набухающее тревожной тоской. Заржавелые детские площадки, монотонные коробки школ и поликлиник, вечным сном уснувшие фабрики. Саша внезапно увидела все таким, каким оно было на самом деле. Сначала в своих мыслях, а затем и в реальности – когда шла после уроков на работу к отцу. В этот раз она не бежала, а медленно ковыляла – взгрустнувшая, отяжелевшая. Еле-еле переставляла свинцовые ноги. Стало обидно, горько, и где-то в глубине горла, в каком-то его особенно уязвимом месте, появилась глухая сдавленная боль.

Саша подумала, что приезжающие в Тушинск туристы, должно быть, глубоко разочаровываются при виде всей этой беспросветной понурости. И ответственной за их разочарование является она. Ведь это она встречает их на пороге города, торжественно принимает у тушинских ворот. А за воротами оказывается сплошная всепоглощающая серость. Получается, что Саша обманывает городских гостей, питает в них ложные ожидания.

Обманывать Саша не хотела. И с тех пор она твердо решила, что будет встречать туристов только в Анимии. Причем по-настоящему, в реальном мире, а не внутри своего бесплодного воображения. Она вырастет, закончит школу, институт и отправится в этот Эдем, в чудесный солнечный город с фотографий Оли Савицкой. Будет работать в Эдеме встречающим гидом. Ожидать на вокзале воодушевленных путешественников, которые абсолютно точно не разочаруются от увиденного.

Саша не претендовала на роль экскурсовода по земному раю. Не собиралась водить восторженные группы туристов среди старинного архитектурного изящества и первозданной радости живописной южной природы. Рассказывать об исторических событиях города, о его знаменитых жителях из разных времен. Саша мечтала именно о роли привратницы. О роли эдемской служительницы, ждущей гостей. И когда ее спрашивали, чем она хочет заниматься во взрослой жизни, Саша неизменно отвечала: ждать.

Ждать, встречать, приветствовать новоприбывших странников. Указывать им путь в сердце благодатного пленительного города. Передавать их другим эдемским служителям – сопровождающим по внутреннему миру Анимии. Она верила, что это возможно – надо просто запастись терпением. И далекие, недосягаемые образы когда-нибудь обязательно станут действительностью. В один прекрасный день охристо-терракотовые стены вокзала Анимии и райский фонтанный павлин будут для нее реальны, плотны, осязаемы.

4. Спрятавшийся

Он был реален, плотен, осязаем. Смотрел расфокусированным взглядом куда-то сквозь Сашу. Судорожно дергал левой ногой, натужно кряхтел.

Саша подержала его на руках несколько секунд и положила обратно в стеклянную кроватку. Держать дольше было невозможно, невыносимо. Руки сопротивлялись, отчаянно стремились освободиться от двух с небольшим килограммов недоразумения, болезненного недопонимания с действительностью. На Сашу навалилась тяжкая гнетущая духота, от которой как будто вязало во рту, в мозгу, во всем теле. Словно ее с головой накрыло плотным жарким одеялом, и приходилось вдыхать неподвижный тяжелый воздух.

– Я правда не знала… Правда, – беспомощно пролепетала Саша. – Вы мне верите?

Ее голос истончился до слабых смычковых звуков, прерывистого струнного поскрипывания. Горло наполнилось усталостью – вязкой и неодолимой. Шумного слезного сопротивления внутри Саши почти не оставалось.

Врач Вадим Геннадьевич смотрел озадаченно, с мутноватой растерянностью. Медленно потирал крепкий щетинистый подбородок.

– Скажу вам честно: на моей практике такое впервые. Было два случая, когда женщины не знали до семнадцатой-восемнадцатой недели. Не замечали, не хотели замечать. Но чтобы вот так, до самых родов…

– Вы мне верите? – молящим полушепотом повторила Саша. Нервно провела пальцами по старому больному подоконнику, изрытому хлопьями и бороздками белой краски.

– Такое случается, – задумчиво пожал плечами врач. – Нечасто, но случается. Синдром отрицания беременности. Когда женщина игнорирует происходящие с ней изменения. Не хочет видеть признаки того, что внутри у нее зародилась жизнь.

– Так ведь у меня и не было никаких признаков. Ни тошноты, ни усталости… Помню, когда носила Кристину, был жуткий токсикоз. А в этот раз ничего. Да и к тому же… ну… месячные продолжались.

– Месячных у вас быть не могло. Это были кровянистые выделения, похожие на менструацию. Но к менструальному циклу они отношения не имели.

– Тогда как же?..

– Такое явление возможно… В том числе во время отрицаемой беременности. Метроррагии. Маточные кровотечения, не связанные с менструацией.

Саша медленно вернулась в кровать. Села на тощий пружинный матрас и стала машинально расправлять сбившийся пододеяльник.

– А живот? Ведь живот у меня не вырос. Только чуть-чуть округлился. Совсем чуть-чуть, едва заметно. Но я думала, это просто возрастное… Думала, метаболизм замедлился или что другое. Я и представить не могла…

– Вообще, увеличение живота при беременности иногда не слишком выражено. Причины могут быть разные. Например, развитие эмбриона у задней стенки матки. Или, допустим, гипотрофия плода. Маловодие. Неправильное положение плода. А в вашем случае, возможно, плод и вовсе развивался в неестественном вертикально-вытянутом положении, ближе к позвоночнику, как бывает при отрицаемой беременности. Как бы стоя вверх ногами, а не в нормальной, обычной для всех нас позе эмбриона, понимаете? Повторюсь, лично я с таким не сталкивался. Но подобные случаи описаны были, да.

Пододеяльник все никак не расправлялся, выскальзывал из пальцев, сбивался еще больше, выпуская наружу колючее шерстяное одеяло. И вместе с ним до самой плоти, до уязвимой красноватой мякоти сбивалась душа.

В палату вошла медсестра – другая, не та, что с сахарным голосом. Неопределенного возраста, очень худая, бесцветная, сухопарая. Словно диетический хлебец.

– На анализы, – сказала она сухим бесцветным тоном под стать внешности. И тут же унесла ребенка.

Саша успела лишь вздрогнуть и растерянно проводить ее глазами. А врач устало посмотрел в окно и с медленным, будто обреченным вздохом продолжил:

– Что касается тошноты и слабости, они ведь в любом случае бывают не у всех и не всегда, понимаете? И даже если в вашу первую беременность вы наблюдали эти симптомы, это не значит, что во второй раз все должно пройти так же.

– Но ведь у меня не было вообще никаких симптомов. Неужели так бывает?

– Бывает, еще раз вам говорю. У вас была скрытая беременность. Явление редкое, но возможное.

– Так ведь даже шевелений не было, ничего.

– На шевеления плода вы, вероятно, не обращали внимания. Точнее, интерпретировали их как-то по-иному.

Сорочка неприятно облепляла взмокшее тело. Саша ощущала себя испорченным, забытым на жаре продуктом. Помятой упаковкой скисшего молозива.

– Но почему все так произошло?.. У этого есть какое-то объяснение?

– Понимаете, то, что с вами случилось, – явление, прямо говоря, довольно загадочное и мало изученное. Особенно в нашей стране… Я могу вам сказать лишь одно: объяснение, скорее всего, кроется в вас. В вашем психологическом состоянии. Вы, вероятно, не стремились забеременеть? Не хотели по каким-то причинам этого ребенка?

В ответ Саша медленно покачала головой. В сознании возник образ вокзала Анимии – неотчетливый, туманный, расплывчато искаженный. Словно увиденный из глубины мутных околоплодных вод.

– Возможно, поэтому так все и произошло. Отрицание – это как бы защитный механизм вашей психики. Вы не хотели осознать и принять свою беременность, всячески вытесняли из мозга саму мысль о возможном зачатии. И ваше тело вам, можно сказать, подыграло. Проявление внешних признаков было подавлено. Понимаете?

– Не знаю… не уверена, что понимаю вообще хоть что-нибудь.

– Дело, вероятно, в вашем глубоком страхе перед беременностью. Я не знаю, почему вы – конкретно вы – так яро противились мысли о ребенке. Причины у всех свои. Кто-то боится из-за финансовых сложностей, кто-то не хочет губить карьеру. В ваши жизненные обстоятельства я лезть не собираюсь. Как бы то ни было, вам явно требуется помощь психолога. А возможно, и психиатра.

Саша встрепенулась. Будто в тихой комнате кто-то резко, на полную мощь включил музыку.

– Психиатра?

Одну тревожно долгую секунду врач молчал. Затем кивнул – все с той же усталой задумчивостью, и вслед за его головой качнулась палата.

– Да, Александра Валерьевна, именно так. Этот синдром может встречаться у женщин с сопутствующими психическими расстройствами. У вас диагнозов по части психиатрии нет?

Саша решительно мотнула головой. В животе липким холодным комком шевельнулся страх.

– В любом случае провериться у психиатра лишним не будет. Может, вам потребуется медикаментозная терапия. Необязательно, нет. Бывают случаи скрытой беременности и у психически здоровых женщин.

– У меня нет никаких отклонений… психического характера…

– Может, и нет, я же говорю. Но необходимо понять причину, по которой беременность прошла в скрытой форме. Вашу внутреннюю причину, понимаете, Александра Валерьевна? Нужно разобраться, почему вы не позволили беременности войти в ваше сознание. Вытащить на поверхность проблему. И вам в этом помогут соответствующие специалисты.

– Но ведь я…

Саша словно споткнулась о собственную несформировавшуюся фразу и замолчала. Ей мучительно хотелось сказать в ответ нечто такое, что мгновенно бы прояснило ситуацию и отменило происходящий кошмар. Чтобы каким-то образом стало понятно, что ребенок не может быть ее. Чтобы врач извинился за медицинскую ошибку и ушел из палаты, пожелав ей хорошей дороги. Чтобы чудовищная абсурдность ситуации сама собой устранилась.

Но сказать было нечего. В голове все расплывалось, а горло как будто залили густой смолой.

– Сейчас нужно постараться взять себя в руки и не нервничать, – смягчившимся тоном продолжил врач. Изумруд голоса разлился плавными морскими волнами. – Вам в ближайшее время потребуется много сил и энергии. И вам, и ребенку вашему нужно будет пройти множество обследований. Ведь за вами не было ни акушерского, ни эндокринологического, вообще никакого контроля. Хорошо еще, что ваши домашние роды прошли, скажем так, без трагических последствий. А ведь все могло бы закончиться гораздо хуже.

В палату вернулась медсестра с ребенком. После взятия крови младенец так истошно кричал, что казалось, будто он весь состоит из одного сплошного, надрывного, темно-красного крика.

– Держите, мама, кормить пора, – сказала медсестра и тут же передала младенца Саше. Решительно, безапелляционно.

– Давайте, Александра Валерьевна, кормитесь, привыкайте друг к другу, а я пойду. Еще загляну к вам сегодня.

Врач ушел, неплотно закрыв за собой дверь. Оказавшийся на Сашиных руках младенец резко замолчал, жадно и больно впился губами в грудь. А Саше вдруг стало невыносимо противно от осознания собственной влажной теплой животности. Она брезгливо посмотрела на свою сорочку с пятном молозива на левом соске, с потными разводами у подмышек. На свою невзрачную телесную обертку, вымокшую от внезапного материнства.

Сквозь приоткрытую дверь доносился чей-то радостный оживленный голос.

– Лева, слышишь меня? – кричала в телефон какая-то женщина. – Лева, я в коридор вышла, да. Все прекрасно, педиатр полчаса назад посмотрел. Мы поели, ждем тебя!

Резкие звуки чужого бодрого голоса неприятно раскрывались в Сашиной голове и тут же захлопывались, как маленькие мокрые зонтики, обдавая ледяными брызгами.

– Ну что, мама, присосался? – бесцветно спросила медсестра.

– Вроде да… Ест.

– Ну и славно. Мне вашу медицинскую справку о рождении заполнить нужно. Как ребенка назвали?

Саша растерялась. Вопрос показался ей странным, дико неуместным, а главное, совершенно не важным во всей этой болезненной фантасмагории. Она медленно подняла взгляд на медсестру. Та смотрела отстраненно, бесстрастно – из-под полуприкрытых век. Словно святая с церковной фрески.

Женщина в коридоре все не унималась:

– Как через два часа?! Ты же говорил, что выехал?.. Ну хорошо, хорошо! Ждем тебя, Лева! Давай, постарайся скорее.

– Лева, – рассеянно произнесла Саша. – Пусть будет Лева.

Несколько секунд медсестра непроницаемо молчала. Будто давая возможность передумать. Затем кивнула с невозмутимо гладким безразличием.

– И еще мне ваш паспорт нужен будет.

В следующие часы Саша отчаянно пыталась представить немую напряженную борьбу, которая происходила в ее собственном теле и о которой она не подозревала. Крошечный человеческий плод изо всех сил пытался заявить о себе, отвоевать свое законное место в материнской утробе. А Сашино сознание нещадно отторгало его, пыталось заставить быть незаметным, отступить в непроглядную телесную темноту. И в итоге он отступил. Жгучее, неистовое нежелание принять и прочувствовать зародившуюся жизнь победило. Сознание в конце концов сумело отгородиться. Вытеснить зыбкое существование плода на периферию, за пределы мыслей и ощущений. И чтобы выжить, чтобы не быть отвергнутым материнским телом, зародыш спрятался. Затаился в незримой, потаенной глубине враждебного организма, на самом донышке непроницаемого биологического мрака. Практически на границе с небытием. И все эти месяцы он был там – отрицаемый, беспомощный, бесправный. Скрывался от матери, чтобы та не избавилась от него окончательно, не извергла из себя. Чтобы она, ни о чем не беспокоясь, продолжала жить своей желанной невозмутимой жизнью.

Но пришел момент, когда прятаться стало больше невозможно. Когда отторгнутому существу все-таки пришлось объявиться, выйти из укрытия, ставшего слишком тесным. Прийти в холодный твердокаменный мир, где никто, абсолютно никто его не ждал.

Этот ребенок был для всех точно нитка, резко выдернутая кем-то большим и невидимым из гладкой ткани бытия. Из тонкого кружева привычного и вроде бы понятного мироустройства.

На дне холщовой сумки, заботливо принесенной Кристиной, Саша откопала телефон и прочитала про свой синдром в интернете. Нашла гору невнятной, запутанной информации – в основном на англоязычных сайтах. Главным открытием стало то, что в Сашином положении оказывалось не так уж мало женщин. Причем некоторые из них были настолько глубоко погружены в темное вязкое болото психотического отрицания, что убивали своих детей сразу же после родов. Как, например, тридцатидвухлетняя кореянка, которая утопила в ванне свою неожиданную дочь. Не дочь, нет: инородное, непонятное, осклизлое нечто. Или сорокалетняя шведка, которая вынесла новорожденных близнецов на мороз и оставила их на мерзлом сверкающем снегу, возле переполненного мусорного контейнера. А что еще было делать со странным, непонятно откуда возникшим хламом?

Эти несчастные, внутренне разрушенные женщины не понимали, что происходит. Утопая в страшном густом полусне, не различали перед собой очертаний реальности. Они были бесконечно далеко от внятных окружающих вещей, от текущего человеческого времени, от собственных страдающих тел. Отрицание поглотило их без остатка, не позволило им увидеть очевидное – даже когда их невозможные, немыслимые дети появились на свет. И, провалившись на самое дно кошмара, они шли в своем отвержении действительности до конца. Без колебаний избавлялись от чужеродных неопознанных предметов, каким-то образом оказавшихся рядом.

И Саша могла бы стать одной из них. Вполне возможно, что она тоже умертвила бы собственного ребенка, если бы Кристина – по счастливой случайности – не вернулась за забытым телефоном. От этого внезапного понимания стало беспредельно, невыносимо жутко. Голова сделалась тяжелой и мутной, словно аквариум, наполненный давней, многомесячной водой. И внутри этого аквариума, среди густых водорослей, неповоротливыми скользкими рыбами задвигались мысли о едва не наступившем абсолютном, кромешном аде.

Худшего удалось избежать, но внутри все равно сквозила ледяная безысходность. Саша не знала, как ей жить дальше с этой непоправимой биологической поломкой. Она больше не чувствовала в себе жизни. Она думала, что теперь никогда не сможет доверять своим глазам, своим впечатлениям, своему неправильно работающему, практически приведенному в негодность телу. Саша ощущала себя выпотрошенной куклой с пустыми глазницами. Было неимоверно, неподъемно сложно осознать и вразумительно объяснить самой себе, что произошло.

Однако еще сложнее было объяснить это другим.

– Ну как это не знала, как можно было не знать! – кричала мама. – Ты же не подросток, не девочка юная, несмышленая, ты взрослая женщина! У тебя дочь уже большая. Стыдно такое говорить!

– И тем не менее это правда, – пожала плечами Саша. – У меня не было никаких проявлений.

– Ну боже ж ты мой, ну чушь-то нести не надо! Проявлений у нее не было! Зачем так врать? Как тебе вообще такая глупость в голову могла прийти? Не захотела матери ничего рассказывать, так прямо и скажи!

– Но ведь ты сама видела, что я совсем не поправилась. Разве не помнишь, как меня разнесло, когда я Кристинку ждала? А в этот раз? Ты заметила хоть какие-то перемены в моей внешности?

– Не заметила, нет, не заметила! Не знаю, как тебе удалось спрятать живот. От меня, от дочери, ото всех. А главное – почему? Почему, Саша, скажи! Ведь мы же твои родные, мы бы поддержали тебя, что бы там ни было!

Густой полнозвучный крик снова превратился в острое металлическое дребезжание. Мамин голос казался надсадным скрежетом какого-то поломанного механизма.

Саша устало отвернулась, подоткнула под бок колючее одеяло, окончательно вылезшее из пододеяльника.

– Я не прятала ничего. Это ребенок… ребенок прятался ото всех. И от меня в том числе. Если не веришь, что такое возможно, спроси у врача, у Вадима Геннадьевича.

– Да чушь какая, да не стану я ничего спрашивать! Не хочу позориться. Ты бы мне еще сказала, что у тебя отношений ни с кем не было, что ребенок сам по себе появился. Взял вот – и появился! Из ниоткуда! Все, Саша, не могу я больше слушать эти бредни.

Мама решительно направилась к выходу из палаты. Несколько секунд яростно толкала дверь, билась об нее всем телом. Словно отчаянная муха, стучащая в оконное стекло в слепой попытке вырваться на волю. Затем наконец потянула дверь на себя и тут же растворилась в стерильном коридорном свете.

Кристина была менее категорична. Успокоительно кивала, гладила Сашину руку. Рассеянно-ласково улыбалась, мягко подсвечивая сгустившуюся палатную невзрачность. Но ее улыбка была сродни ноябрьскому солнцу – прощальному, ускользающему, крайне непрочному. Саша чувствовала с болезненной остротой: дочь ей не верит. И не поверит никогда.

– Да, мам, я понимаю, всякое бывает… Просто это… ну очень странно, согласись? Как-то совсем необычно. Сложно себе представить…

Она говорила медленно, осторожно, будто нащупывала тропинку в непроглядной лесной темноте. И было видно, что внутри у нее, прямо за тоненькими ключицами, горячо плещется ужас непонимания, полнейшего смятения. Один неосторожный шаг – и весь этот ужас пойдет горлом.

– Конечно, Кристина, еще как необычно. Я и сама не знала, что так бывает… что так может быть.

– В любом случае я с тобой… Я никуда не поеду, останусь здесь. Насовсем.

– Ты у меня очень добрая девочка. И мудрая. Но оставаться со мной не надо. Поезжай, обязательно поезжай. Тебя ждет отец. И новая жизнь. Тебе надо готовиться к институту.

– Мам, ну что ты такое говоришь… У меня брат родился, совершенно внезапно появился на свет, а я возьму и сяду в поезд как ни в чем не бывало? Типа ничего особенного не произошло?

На Кристининых ресницах блеснула неудержанная, прорвавшаяся наружу капля смятения. Совсем крошечная, словно из шприца перед уколом.

– Произошло… Конечно произошло. Но тебе нужно думать прежде всего о себе. Каникулы, если хочешь, проведи здесь, со мной и… с братом. А потом, ближе к осени, поезжай. У тебя самый важный класс впереди, поступление.

Сказав это, Саша впервые ощутила четко и рельефно, что сама она никуда не поедет, действительно не поедет, останется в Тушинске до осени, до зимы, до всех последующих зим… И от этого внезапного ощущения ее чуть не вынесло сквозняком в черную космическую пустоту.

– Мне сейчас не до поступления, мам. Мне нужно все переварить…

– Я понимаю. Но все придет в норму, все уляжется, – механически произнесла Саша, как будто не вполне вникая в собственные слова. – С любым потрясением можно справиться, ведь так? Все со временем встанет на свои места.

Кристина в ответ долго молчала, и это тугое, сдавленное оторопью молчание с холодом проникало в Сашу. Капля за каплей растекалось внутри усталым бессилием, неподвижной стылой темнотой.

Они обе смотрели на спящего Леву. На настоящего, облеченного плотью мальчика, который уже не прятался, не старался быть незаметным, а уверенно занимал свое место в пространстве. Самое страшное испытание – неблагосклонной материнской утробой – осталось позади. Он был уже не эмбрионом, не плодом, а отдельным человеком, жизнеспособным и полноценным. Отторжение чужим негостеприимным нутром ему больше не грозило.

– Я помню, мне как-то рассказывала Таня из класса «Б»… – Кристина наконец прервала томительную тишину. – Ее двоюродная сестра хотела родить ребенка… Очень хотела. Но все как-то не удавалось зачать. И вот однажды у нее начали появляться долгожданные признаки беременности. Ее стало тошнить по утрам, пропали месячные. Она была на седьмом небе… Но в итоге оказалась, что никакого зачатия не произошло. Врач заявил, что у нее ложная беременность. Что никакого ребенка нет. А ведь у нее даже живот начал расти, представляешь?

– Вот видишь! – резко оживилась Саша, почувствовав внезапную надежду на понимание, хотя бы на самую малую крупицу понимания дочери. – А у меня ситуация обратная. Я не хотела беременности, и мое тело скрыло ее от меня… Не выдало присутствие плода внутри, понимаешь? И все эти месяцы я жила, ни о чем не подозревая.

– Но почему? Объясни, мама, почему? Из-за чего можно так яростно не хотеть ребенка? Ты так говоришь о случившемся, как будто это какая-то трагедия, а в чем тут трагедия, мам, скажи? Ведь это же здорово! Ну окей, пусть даже этот ребенок не входил в твои планы, но ведь это в любом случае не катастрофа! Почему ты настолько его не хотела, что ему пришлось скрываться в твоем животе?

Кристина громко расплакалась, словно внутри у нее сломался механизм, сдерживающий чувства в темной телесной глубине. И непонимание густым потоком полилось наружу.

А Саша лежала и не моргая смотрела в больничный потолок, на трещинки между люминесцентными лампами. Смотрела неотрывно, до рези в глазах. Трещинки постепенно начинали кружиться, складываться в причудливые узоры, в затейливые таинственные символы, которые, возможно, давали ответы на что-то мучительно важное. Но разгадать их было нельзя.

5. Негромкая мечта

Сашин папа умер спустя ровно год после того, как Саша решила стать привратницей Анимии.

Несколько долгих лет он не мог окончательно оставить зыбкую надежду на возвращение к науке, к университетской повседневности. И вместе с тем не мог сделать эту надежду крепкой, реальной, ощутимо близкой. Где-то глубоко внутри себя он непрестанно над ней кружил, отчаянно пытаясь приземлиться, как самолет, которому все никак не дают разрешение на посадку. Смотрел на нее – недоступную и в то же время манящую, упоительную, ярко цветущую там, внизу. Со временем яркость постепенно исчезала, и надежда превращалась в кромешную пропасть несбывшейся жизни. Заполнялась маслянистой темно-зеленой водой, все острее отдавала затхлостью. И Сашин папа, так и не получив разрешение кого-то неведомого на посадку, рухнул в эту неподвижную воду и тяжело ушел ко дну.

О том, что папа умрет, Саша узнала незадолго до новогодних праздников, перед окончанием второй четверти шестого класса.

Момент осознания запомнился с неумолимой четкостью. В комнате стремительно густел декабрьский вечер, тускло светила люстра – зеленоватым, словно подводным мерцанием. Саша готовилась к полугодовой контрольной по английскому. С аккуратной медлительностью перелистывала потрепанный библиотечный учебник, машинально хлебала остывший чай. За стенкой, на кухне, о чем-то переговаривались вполголоса родители. О чем-то своем, взрослом: вникать в их обособленную, приглушенную беседу желания не было. Нужно было сосредоточиться на употреблении неопределенного артикля.

Но внезапно Саша ясно услышала собственное имя: оно вырвалось из мерно бурлящего потока нераспознанных фраз, выкатилось гладким округлым камешком. И за ним тут же покатились и остальные слова, больно и тяжело посыпались на дно сознания.

– Только Саше пока не надо знать, не говори ей ничего, – попросил папа. Тихим, непривычно хрипловатым голосом, будто слегка надтреснутым где-то в глубине.

Мама протяжно вздохнула, и Саша словно увидела сквозь стенку, как она по привычке раздраженно прикрывает глаза, как подергивается тоненький синий сосуд на правом веке. И как медленно затем поднимаются отяжелевшие под слоем комковатой туши ресницы.

– Валера, ну боже ж ты мой. Ну Саша не маленькая уже, в состоянии понять. И она ведь все равно узнает, рано или поздно.

– Пусть хотя бы новогодние каникулы пройдут…

– Можно подумать, это изменит хоть что-то, ну сам посуди. Ну пройдут каникулы, и что, потом легче будет узнать?

Папа не отвечал несколько секунд – шелестящих, острых, тонко нарезанных стрелкой комнатных часов. А Саша почувствовала внутри себя горячую тяжесть, словно где-то в животе собрался неповоротливый темный жар. Она неотрывно разглядывала кружку – керамическую, светло-серую, с полустертыми ягодами брусники.

– Легче не будет, но праздники ребенку портить не надо.

– Ребенку. Боже ж ты мой. Ребенку пора взрослеть и учиться принимать действительность. Вместо того чтобы электрички считать в розовом неведении.

Ягоды брусники запульсировали и расплылись – кровавым пятном на светло-сером грязноватом снегу.

– Потише, Лариса, пожалуйста. Действительность и так ее настигнет. Очень скоро. Пусть это розовое неведение, как ты говоришь, продлится еще хотя бы две недели. Хотя бы десять дней…

– Все пытаешься оградить ее от реальной жизни, до последнего. Ну-ну. Сначала говоришь мне про свои анализы, про КТ, про не больше полугода, и тут же – Сашеньке сообщать не надо. Ладно, Валера, как хочешь. – Мамин голос тоже как будто слегка треснул и сразу напитался влагой подступающих слез. – Я уже совсем запуталась и ничего не знаю. Не знаю, как надо. Не знаю, как мы тут будем без тебя.

Саша провалилась взглядом внутрь кружки. В остывшее чайное болото, где завяз полукруглый отблеск лампы. Ровно очерченный бледный месяц – словно долька лимона – в окружении невесомых, не утонувших чаинок. Затем взгляд выплыл, медленно и грузно перевалился через кружечный край – на учебник английского разговорного. Рыжая девушка на обложке по-прежнему улыбалась, указывая на Биг-Бен. Беззвучно делилась внутри себя на гладкие разговорные фразы – бодрые и безупречно жизненные. Никак не реагировала на слова, просочившиеся с кухни. И ее огненные волосы, белоснежная блузка, невозмутимый самоуверенный оскал – все болезненно врезалось в Сашу долгой слепящей вспышкой.

Голоса за стенкой притихли, образовалась плотная, почти осязаемая тишина, чуть разбавленная шелестом секундной стрелки. Слова закончились. В Сашиной груди вылуплялось, разрывая сердце, что-то страшное, неведомое. И было неясно, что с этим делать: то ли позволить ему вылупиться полностью, то ли с силой сжать его, сдавить внутри грудной клетки. Либо с упоением вбирать разлившееся горе крупными глотками, либо отвернуться и бежать от него прочь, яростно отрицать его. Саша не знала, как ей быть. Казалось, все вокруг настороженно заострилось: комната будто ждала от Саши какого-то немедленного решения, пытливо всматривалась в нее углами предметов, стен, оконных створок.

– Как же у тебя тут душно, это ж с ума можно сойти от такой духоты! – раздался за спиной мамин голос. Уже свободный от смятения, снова крепкий, цельный.

Мама решительно прошла мимо Саши, резким движением открыла форточку. Распахнула настежь. Хлынуло декабрьским влажным холодом, терпким сырым морозом. Свежий воздух тут же растекся по комнате, немного сгладил пристально острые углы. И Саша внезапно поняла, что выбора у нее на самом деле нет. Что убежать от собственного рвущегося сердца ей некуда; что подавить нарастающую в груди боль у нее не хватит сил. Что нужно просто ждать полного воплощения этой боли, как очередного поезда на тушинском вокзале.

– Скоро есть будем, я рассольник сварила, хватит чаи гонять, – сказала мама.

И вдруг поймала Сашин взгляд и замерла.

Вопреки прогнозам, Валерий Федорович прожил чуть больше, чем полгода: девять изнурительных месяцев. И эти девять месяцев прошли для Саши в беспрерывном ожидании. Она ходила в школу и на вокзал, смотрела в тягучее вязкое небо, в учебники, в подмерзшую слякоть, в желтую вышивку одуванчиков на майской траве. Слушала гулкий вечерний ветер, кухонное радио, глухой рокот асфальтового моря ночных проспектов. На рассвете – звенящие пустые трамваи, исправно режущие тушинское безвольное тело. От всего истекало лишь немое и болезненное ожидание неизбежного. Ничего, кроме этого ожидания, не происходило, не отзывалось и не звало. Все было пропитано неторопливым, томительным, ни в чем не растворимым запахом обреченности.

Работал Валерий Федорович до середины июня, затем вся его жизнь окончательно стиснулась, сжалась и поместилась в пространство между Второй тушинской больницей и домом. В один из своих последних рабочих дней, когда Саша стояла на платформе в ожидании московского поезда, он внезапно закрыл киоск и вышел к дочери. Положил ей на плечо руку – уже ослабевшую, преждевременно по-старчески иссохшую, туго оплетенную синими венами. Задумчиво посмотрел куда-то сквозь застывшие пустые поезда.

– Все мечтаешь о своем далеком чудесном городе?

Саша вздрогнула от его внезапного появления. От ощущения хрупкости его руки, от явно проступившей усталости его голоса. В груди как будто раскололась ампула с нестерпимой горечью, и эта горечь тут же пропитала все внутри. Словно ожидание достигло в тот момент своей наивысшей концентрации.

– Не о самом городе… То есть да, конечно, о нем, но особенно о его начале, понимаешь? О городских воротах. Чтобы там встречать городских гостей. Как здесь…

– Ну что ж, хорошая мечта. Негромкая, простая. Не предавай ее.

– Не предам, – ответила Саша, чувствуя, как сердце заколотилось у самого горла. Казалось, еще немного – и сердце лопнет, изольется черным, густым, смолянистым.

– Не расставайся с мечтой, Сашка, даже если будет очень-очень непросто. И даже если будет казаться, что для нее уже слишком поздно.

Объявили посадку на поезд в Холодноводск. По третьей платформе неспешно заструилась пестрая река расслабленных летних людей. В прозрачных пакетах густо зарумянилась спелая черешня, по вафельным пористым стаканчикам потекло подтаявшее мороженое. В карманах наверняка защелкали кассетные плееры. А Сашин папа все смотрел куда-то вдаль, поверх голов, мимо вагонов, мимо июньского солнца, замершего высоко в небе ярким подтекшим желтком. Возможно, сквозь июнь он видел уже свою личную проступившую осень. Остывающее пространство, где воздух наполнен запахом дыма, прелой листвы, горьких увядающих трав. Где яблони в садах излучают потерянную одинокую хрупкость; где в чернильном ночном безмолвии краснеют грозди рябины. И где для его мечты уже действительно слишком поздно.

Саша и сама вспоминала потом об этом периоде ожидания с ощущением чего-то прохладно-влажного, терпкого, осеннего. Словно все девять месяцев собрались в финальной, сентябрьской точке. Там, где папины глаза навсегда остановились и погасли. Хотя, конечно, на самом деле время до сентября тянулось мучительно долго, изо дня в день отчаянно пытаясь разрешиться безмерным горем и вместе с тем безмерным облегчением. Время болело, кровоточило секундами, минутами; ныло гематомами бессонных ночных часов. Время было нестерпимо чувствительным.

Зато когда девятнадцатого сентября Саша возвращалась с мамой из морга, когда смотрела через окно осенне-желтого автобуса в дождливые тихие сумерки, боли уже не было. По телу плавно струилось успокоительное тепло. Саша столько раз представляла, прокручивала в голове этот неотвратимый день, этот неумолимый момент окончательного расставания, что папина смерть будто проникла в нее заранее. Предчувствуемая, воображаемая боль проросла в ее сердце, заняв место боли реальной, фактической. Не оставив ей ни единого шанса. Мучительно горькое ожидание стало прививкой от настоящей горечи, которая должна была захлестнуть Сашу в день настоящей папиной смерти. Но не захлестнула. Благодаря прививке ожидания этот миг свершившейся неизбежности стал в итоге не отчаянием, а освобождением, моментальной глубинной успокоенностью. Саша смотрела сквозь автобусное стекло на проплывающий мимо пасмурный Тушинск: на безликие улицы, подсвеченные рассеянной фонарной желтизной; на зябкие скверы, тонущие в серой холодной взвеси. Снаружи все расплывалось, хандрило, погружалось в сонную тоскливую сырость. Уже готовилось к зиме, к бездонному белому сну. А внутри Саши было безмятежно и солнечно. Невыносимая тяжесть последних девяти месяцев резко отступила, и за ребрами дрожала тихая прозрачная невесомость.

После папиной смерти потянулись непомерно долгие школьные годы. Покатились будни – тяжелыми однообразными вагонами, словно нескончаемый товарняк, стучащий колесами в ночной темноте. Но Саша твердо знала, что спокойно выдержит этот монотонный стук, это вялое тягомотное движение обязательного школьного периода. Нужно было всего лишь запастись терпением и исправно следовать учебной программе, чтобы получить аттестат, поступить на филологический факультет, выучить эдемский язык, а после окончания университета уехать в Анимию, получить работу встречающего гида – привратницы райского города. Нужно было всего лишь ждать.

Друзей среди одноклассников Саша так и не завела. Общалась разве что с соседкой по парте Асей Дементьевой – и в основном по делу. Ася была невероятно красивой осанистой девочкой с гладкими ореховыми волосами, с золотисто-персиковой кожей, будто мягко подсвеченной изнутри. И неизменно безразличным, идеально полированным взглядом рептилии. Сашу не покидало ощущение, что из-под длинных пушистых ресниц на нее смотрят черные каменные иглы ящеричных зрачков. Просочившееся наружу холоднокровное нутро.

Саша и Ася договаривались в начале каждой четверти, кто будет приносить учебники по истории и литературе, а кто по алгебре и географии. Ежедневно сверяли ответы примеров из домашнего задания. Иногда созванивались по поводу совместных рефератов. Но за пределы этих вынужденных шаблонных бесед общение практически никогда не выходило. Обсудив рабочие моменты, Ася поспешно прощалась с Сашей, словно стряхивала с рукава налипшие крошки от столовского творожного кекса. И тут же отправлялась к своим взаправдашним, признанным подругам – бойким шумливым девочкам в джинсовых мини-юбках и цветастых синтетических топиках под обязательными темно-синими пиджаками.

Мама в первые месяцы вдовства замкнулась в себе. Черты ее лица заострились, кожа посерела, будто вымокшая бумага. Возле тонких, вечно поджатых губ появились заломы, под глазами – тусклые впадины. Да и сами глаза заметно обесцветились, поблекли – словно горе вымыло из радужки привычную ясную синеву до ледяной голубоватой полупрозрачности.

С Сашей она практически не разговаривала, только по необходимости. Произносила короткие бытовые наборы слов – тусклым и ровным голосом, почти без ударений и без пауз. Саша убери остатки супа в холодильник. Саша не забудь развесить выстиранное белье. Саша я завтра приду с работы поздно ужинай одна меня не жди. И даже эти постные бесчувственные предложения – точно из учебника английского разговорного – давались ей с трудом. Саша видела, как при всякой фразе напрягались голубые жилки на ее висках и скулах, как подергивался тоненький сосуд на правом веке. И даже, казалось, слышала, как поскрипывало у нее в груди – жалобным зовом несмазанных сердечных петель.

Однако с приходом декабря мама стала постепенно приходить в себя. Нашла новую работу – в бухгалтерии магазина спортивной обуви. Немного вытянула их с Сашей из глубины перманентного отчаянного безденежья, еще больше сгустившегося после смерти Валеры. Расправила сдавленные горем плечи, закрасила все более заметное серебро преждевременной седины. Выбросила наконец старую каштановую дубленку, немыслимо тяжелую, так и тянущую вниз, к мерзлой земле – сменила ее на легковесное светло-песочное пальто. И в этой своей песочной невесомости она уверенно заскользила по тушинским обледенелым улицам, сквозь январские сумерки, немую выстуженную черноту, вихри метельного праха, искрящегося в фонарном свете. Сквозь зимние будни – сероватые и одинаково ровные, как листы бухгалтерской бумаги; сквозь неотступные каждодневные проблемы и порожденную ими головную боль – пульсирующую, многоугольную. Жизнь должна была продолжаться, нужно было оставить позади свою кровоточащую память о лучших временах и двигаться дальше.

Правда, общение с Сашей потеплело не сильно. Мамин голос немного смягчился, оброс цветом и переливами интонаций; на сухие куцые замечания стали все чаще наслаиваться фразы чуть более рельефные, не бытовые, не вынужденные. Но все же лицо ее оставалось при этом замкнутым, холодным, словно запертый подвал, ключ от которого безнадежно утерян. Саше казалось, что мама никак не может ее за что-то простить. Будто внутри мамы никак не исчезали остатки едкой концентрированной обиды – уже остывшей и замерзшей. Возможно, это была обида на то, что Саша, которую Валера так любил, так уберегал от реальности, не проронила ни слезинки на его похоронах и со странной нездоровой легкостью шагнула в жизнь без папы. Вероятно, маме казалось несправедливой и жестокой эта внезапная невозможность разделить свое живое жгучее горе с собственной дочерью.

Пытаясь ускользнуть хотя бы на пару часов от глухого ежедневного одиночества, Саша продолжала встречать поезда. Как и при папе, отправлялась после уроков на вокзал. С привычной поспешностью пересекала вокзальную площадь – осенью промерзшую до хрусткой корочки на плитках, зимой до твердых неровных волдырей, а летом беспрерывно охлаждаемую потеками пива и пломбирной жижи. Мимо отрешенного, вечно немого фонтана, мимо обколотой бетонной урны, наполненной мертвыми сигаретами. Торопливо взбегала по стоптанным ступеням – местами чуть треснутым, местами совсем рассыпавшимся. Решительно тянула на себя тяжелую стеклянную дверь. Затем, пробираясь сквозь вокзальное нутро, изо всех сил старалась не смотреть в сторону газетного киоска. Туда, где теперь сидел, небрежно развалившись, чужой неприятный человек – с опухшими желтоватыми глазками и отвисшей нижней губой. Туда, где болезненно пульсировало непоправимое папино отсутствие.

Выйдя к перронам, Саша останавливалась и медленно выдыхала. Наконец можно было вернуться к себе. Казалось, будто сырая и скомканная ткань одинокого буднего дня начинала разглаживаться и прогреваться.

Вокруг по-прежнему, как и при папе, сновали люди. Радостные, предвкушающие, беззаботные. Плачущие глубоко в себя, наливающиеся изнутри тяжелыми невидимыми слезами, разбухающие от душевной соленой влаги. Но чаще – пропитанные усталым, полупрозрачным, слегка угрюмым безразличием. Люди поспешно выныривали из прибывших поездов и жадно ныряли в поданные на посадку пустые вагоны. Словно в теплое бархатистое море у берегов Анимии. Море, которое они, скорее всего, никогда не видели и не увидят за всю свою жизнь. По крайней мере, большинство из них. Но Саша увидит обязательно. Пройдет время, и перед ней раскинется слепящая морская синева, примет в себя, обнимет ее замерзшее тушинское тело. И будет тепло и бестревожно, и солнце будет длиться бесконечно – в яркой подвижной лазури, в сверкающих брызгах, в соленых – похожих на слезы радости – каплях между ресницами. Ведь не только эдемским жителям и гостям дано это мягкое лучистое колыхание шелка. Ей, привратнице, тоже можно будет притронуться к ласковой глубокой сини, скрытой за городскими воротами.

Сэкономив немного денег на школьных завтраках, Саша купила в тушинском книжном магазине альбом с фотографиями Анимии. Тяжелый, красочный, гладкий. В скользкой суперобложке с изображением терракотовых и сливочно-белых домиков, весело рассыпанных по зеленым холмам, и широкой сияющей полосы того самого бархатистого моря. Хранилище глянцевых городских видов – недвижных, омертвелых, лишенных окружающего воздушного трепета. Но так же, как и фотографии Оли Савицкой, эти снимки оживали внутри Саши, пропитывались запахами, теплом, лучезарной мягкой душой. И всякий раз, когда одиночество давило слишком сильно, когда в голове болезненно громко шумел зимний ветер, Саша открывала альбом. Смотрела сквозь глянцевую бумагу на крыши анимийских домов, на красно-бурую коросту черепицы, залитую спелым медовым солнцем. На тенистую сочную зелень анимийских садов, праздничные оранжево-желтые брызги апельсиновых и лимонных деревьев, серебристые оливковые рощи, благородно четкую линовку виноградников. На карандаши колоколен – остро заточенные, обращенные к безмятежным лакированным небесам. Разумеется, смотрела и на вокзальную площадь с фонтанным райским павлином – в самый центр, в пульсирующую сердцевину своей мечты. И колкий воющий ветер постепенно замолкал. Внутри Саши наступала тишина. Не абсолютная и оглушительная, не та, что словно предшествует сотворению звука. А тишина теплая и спокойная, как мягкий флисовый плед. Уютная ворсистая негромкость. Саша укутывалась в эту внутреннюю тишину, наполнялась теплом, и ей казалось, что эта тишина и есть настоящая жизнь – простая и безветренная. Образы Анимии были одновременно и успокоением, и обезболиванием, и неизменной трепещущей точкой бытия. Образы Анимии были поводом продолжать жить.

Благодаря глубокой, нутряной вере в свою негромкую мечту, благодаря рожденной из этой мечты твердокаменной воле Саша закончила школу с золотой медалью и поступила на бюджетное отделение филологического факультета Тушинского государственного университета.

С той поры Сашина повседневность как будто начала наливаться ярким живительным светом. По крайней мере, так казалось в первые два года учебы. Саша словно вышла из сумеречной сырости в ослепительный долгий день. Дни покатились спелыми, нагретыми на солнце яблоками – круглые, румяные, завершенные. Не оставляя после себя ощущения пустоты и холодной гнетущей неопределенности. Наполняя сердце созревшим плодоносным теплом.

Саша учила эдемский язык с честным бескорыстным упоением. Прилежно выписывала правила, усердно зубрила неподатливо прекрасные, вечно ускользающие слова, пыталась сплетать их в тонкое воздушное кружево предложений. С завидным упорством старалась постичь логику, сущностный нерв, скрытый душевный механизм этого неродного, но такого желанного языка. Понять, что же там внутри, как же работает его сложное живое устройство. Язык казался похожим на свое главное земное обиталище – Анимию. Он ощущался в Саше таким же рельефным, живописным, переливчатым. Таким же недосягаемым и притягательным.

Занятия по эдемскому вели попеременно двое молодых преподавателей. Антон Григорьевич Панин – долговязый белокурый мужчина с очень цепким энергичным взглядом. И Алиса Юрьевна Кац – розовощекая полная женщина, всегда лучезарная, сияющая, как будто физически излучающая золотисто-розовый свет. Саша никогда не пропускала их занятий. Даже как-то раз явилась в аудиторию с мучительно тяжелым жаром. Несколько часов неподвижно сидела за партой – будто на дне сотейника с кипящей водой – и сквозь горячее бурление смотрела на зыбкую доску, исписанную гладким эдемским текстом; слушала эфирную, восхитительно бесплотную эдемскую речь. И постепенно ей становилось легче. К концу учебного дня кипяток Сашиного больного тела словно разбавился тонкими струйками легкой живительной прохлады.

Ради эдемского языка можно было вытерпеть множество неинтересных, но обязательных предметов, входящих в университетскую программу. С легкостью пережить сопутствующую будничную скуку. Отходить на все практические занятия и семинары по педагогике – тягучие, беспредельно дремотные, монотонные, точно ноябрьские вечера. Или прослушать курс лекций по экономике от сгорбленного, едва артикулирующего старичка, хрупкого, как песочное тесто. Все это было посильно, вторично, несущественно. Главное, что Саша могла изучать эдемский язык, а после окончания учебы уехать в Анимию. И хотя для встречающего гида диплом филолога не требовался, глубокое, филигранно-тонкое знание местного языка, несомненно, увеличивало ее шансы на получение работы. Делало ее кандидатуру значительно ярче и весомее. Диплом эдемского отделения филологического факультета открывал ворота в ее сокровенную негромкую мечту гораздо шире, чем любые языковые курсы. И с каждым днем учебы просвет между воротными створками немного увеличивался, и недосягаемая Анимия становилась чуть ближе.

Встречать пассажиров на тушинском вокзале Саша перестала: времени на поезда больше не было. С начала университетской учебы время становилось все более плотным, насыщенным; каждая минута высилась, разрасталась, наполнялась множеством деталей. Каждая минута становилась драгоценной. К тому же, помимо учебы, Саша подрабатывала репетитором по русскому и литературе – делала домашние задания с рассеянными нерасторопными школьниками средних классов. Впрочем, для тушинских поездов не было теперь не только времени, но и места в Сашиных обновленных чувствах. Все чувства стремились теперь исключительно к будущим, еще полупрозрачным, но уже почти реальным поездам Анимии.

Помимо возможности доступа к мечте, в университете у Саши появилась первая и единственная подруга.

Над Соней по прозвищу Звездный Шок посмеивался весь курс. Вполголоса, мягко, почти беззлобно. Впрочем, некоторые смеялись и откровенно – беззастенчивым заливистым смехом. Оборачивались ей вслед и громко комментировали ее нарочитую шоковую звездность. На подобные комментарии Соня не реагировала. Продолжала гордо идти вперед – крупным, чуть пружинистым шагом, решительно размахивая руками. Словно пытаясь – назло и вопреки – занять как можно больше места в недружелюбном факультетском пространстве.

Соня была высокой, при этом довольно крепкой, полнотелой, плотной. Бесхитростно угловатой и широколицей. Удивительно монолитной. Весь ее внешний образ был напрочь лишен оттенков утонченности, мелких, едва уловимых нюансов красоты. И эту свою монолитность, природное отсутствие изящности, Соня усердно старалась компенсировать большим количеством косметики и бижутерии. На ее пухлом запястье, покрытом густым солярийным загаром, обязательно позвякивало сразу несколько браслетов – пестрых и разномастных. Ушные мочки измученно тянулись вниз под тяжестью массивных аляповатых сережек. На губах неизменно мерцал морковно-оранжевый либо темно-бордовый глянец, на веках – рассыпчатый радужный перламутр. С простодушной откровенностью и непреклонным, бескомпромиссным упорством она пряталась в избыточности красок, в искусственности цвета и блеска. Укутывалась в синтетическую рукотворную красивость – единственно возможную.

Как и внешность, ее вожделенная мечта была совершенно бесхитростной, до крайности незатейливой. Соня отчаянно мечтала стать актрисой. Сниматься в «романтических» фильмах, где герои выясняют отношения за столиками маленьких изящных кофеен с видом на бирюзовую озерную гладь. Или в пышных тенистых рощах, среди развесистых пальм и празднично яркой россыпи апельсинов на тонких деревцах. Ну или хотя бы на фоне тушинской сирени, среди запущенных, до боли знакомых парковых аллей.

На филологическом факультете Соня оказалась лишь потому, что «поступить было проще всего».

– В театралку все равно только блатных берут, а тут конкурс небольшой, да и экзамены не очень запарные, – пожимала она квадратными плечами. Рассудительно покачивала головой, звеня многочисленными сердечками серег. – Я вот и подумала: чего бы мне пока тут не поучиться, корочку не добыть.

Но душой она неизменно была на съемочных площадках.

В ущерб второстепенной провизорной учебе Соня ходила на всевозможные кастинги. Иногда даже ездила ради них в Москву. Часами ждала своей очереди – в душных извилистых коридорах, на безликих, истоптанных такими же отчаянными мечтателями лестницах или, бывало, снаружи, под косыми потоками ледяного дождя. Несколько раз ее приглашали в массовку региональных молодежных сериалов. Соня, разумеется, соглашалась, ведь «нужно же с чего-то начинать». Массовка представлялась ей необходимым первым шагом на пути к огненной головокружительной славе. Не побрезговала Соня и предложением сняться в зрительном зале скандальной и многими презираемой телепередачи «Звездный шок», подарившей ей в итоге липкое неотвязное прозвище.

Саша и Соня учились в разных группах и пересекались вначале исключительно на общих, потоковых лекциях. За первые три месяца учебы они ни разу не поговорили – даже не познакомились, не обменялись короткими поверхностными репликами. Плыли параллельно друг другу в мутноватом факультетском течении, среди множества таких же разобщенных, обособленных незнакомцев.

Лишь однажды, в конце ноября, Саша посмотрела на Соню чуть пристальнее. Словно впервые увидела ее – уже успевшую побывать на съемках постыдной эпатажной программы и снискать весьма сомнительную актерскую славу.

Саша сидела рядом с одногруппниками в сумрачно-дремотном факультетском коридоре. Слушала краем уха мерно бурлящие необязательные разговоры, хлебала прогорклый буфетный кофе, рассеянно пролистывала конспекты по культурологии. И внезапно староста группы Марина Шмелева решительно взмахнула рукой куда-то в сторону кафедры общего языкознания. Прямо с надкушенной сырной слойкой, зажатой между длинными когтистыми пальцами.

– Осторожно, ребята, Звездный Шок идет, как бы нам не ослепнуть от такого блеска, – сказала она манерно скользким, будто маслянистым голосом.

– Ой, ладно тебе, какая же ты злая… – нарочито гнусаво протянул в ответ ее неразлучный спутник Денис. – Небось просто завидуешь Шоку.

– Разумеется, как иначе. Шоку все завидуют.

Саша оторвала взгляд от конспекта, машинально посмотрела в указанном Шмелевой направлении. Увидела Соню Звездный Шок в переливающемся, серебристом, чересчур облегающем платье. Она была в нем похожа на крупную рыбу со сверкающей гладкой чешуей. Соня остановилась возле зеркала, достала из сумочки тюбик, вывернула сочную помадную плоть. Медленно, с несуетливым достоинством провела по губам темно-жирным цветом – черешневым, перезрелым. Затем вытащила коричнево-розовый флакончик духов, одним своим видом обещающий нестерпимую приторность. Рассеяла сладкие брызги по соломисто-сухим мелированным волосам. И невозмутимо двинулась дальше, широко переставляя крепкие, неутомимые на вид ноги в замшевых ботильонах. Оставляя в воздухе густые мазки тяжелой карамельно-цветочной сладости.

Глядя ей вслед, Саша с вялым удивлением и слабой, едва ощутимой брезгливостью подумала: как же странно настаивать на подобном облике. Как странно не видеть, не замечать – ни собственной вычурной нелепости, ни насмешливых взглядов сокурсников. С гордостью нести откровенную неуместность своего образа.

Через несколько секунд Соня скрылась за поворотом и тут же улетучилась из Сашиных мыслей. Испарилась вместе со своей блестящей серебристой чешуей, темно-черешневой помадой и мечтами о громкой актерской славе.

Но спустя месяц ее образ вновь оказался в поле Сашиного внимания. И на этот раз не улетучился, остался в нем на долгие годы, пустив крепкие жилистые корни.

Перед зачетной неделей у Саши случилось неудачное утро, наполненное мелко-будничными, бытовыми, но болезненно ощутимыми неприятностями. Неожиданно сломался фен, вынудив Сашу выйти на улицу с мокрыми волосами – под застылое декабрьское небо, покрытое темной морозной коркой; где-то во дворе, в липком сероватом снегу, потерялись выскользнувшие из кармана ключи от квартиры; сразу две мамы позвонили и отказались на ближайшее время от уроков русского с их чадами, урезав тем самым Сашин и без того скудноватый заработок. И в довершение всего абсолютно новые, на кровные сбережения купленные сапоги мучительно сдавили и натерли ноги – всего за двадцать минут пути. Саша с трудом доковыляла до факультета, тяжело опустилась на металлический, обтянутый мутно-красным дерматином стул у входа, под расписанием. Расстегнула молнию на сапогах, вытащила наружу измученные, горячо пульсирующие ступни. С неподъемной, внезапно навалившейся усталостью подумала, что день только начинается, что до окончания занятий еще больше семи часов. Что до окончания учебы еще четыре с половиной года. Четыре с половиной года до возможного отъезда в Анимию, до шанса вырваться из непроглядной тушинской зимы. Мимо Саши проносились энергичные человеческие тела, по бледно-желтой, покрытой грязными разводами плитке бодро цокали каблуки. Со стороны лестницы сыпался чей-то натужный дробный смех, струились оживленные разговоры; в ближайшей аудитории кто-то старательно зачитывал конспект по семиотике – полным, сдобным голосом. А Саша рассеянно смотрела в зимнее факультетское окно, отзывающееся зябким оцепенением. Колючим ознобом сонного, не выспавшегося утра. Медленно, с машинальной размеренностью, Саша расстегивала пуговицы пальто, разматывала шарф, ощущая, как внутри все темнеет. Внутри, среди нахлынувшей топкой тяжести, разбухали болотными кочками унылые, непривычно безвольные мысли. О бесприютном существовании в постылом родном городе. О недосягаемости Анимии. О собственной хрупкости, уязвимости души и тела. Неприятные мелочи копились все утро в груди, где-то за сердцем; складывались друг на друга, покачиваясь и напряженно бренча, словно груда разномастных тарелок. А как только Саша села на факультетский дерматиновый стул – повалились, разлетелись вдребезги, расцарапав нутро зазубренными осколками. Стало мучительно жаль себя – и одновременно стыдно за эту жалость; стало больно и сумрачно.

И внезапно кто-то бесцеремонно тронул Сашу за плечо. Крепкими, удивительно нечуткими пальцами.

– Ты вроде бы Саша, да?

Пахнуло пряной фруктовой сладостью, удушающе острой приторностью карамели и пралине. Тягучей волной нестерпимо густого парфюма. Саша вздрогнула, словно вынырнув из омута темной тяжелой воды. Чуть раздраженно, с недоуменной медлительностью подняла глаза. Рядом возвышалась плотная прямоугольная Соня Звездный Шок. На этот раз в леггинсах и цветастой тунике.

– На вот, держи, не мучайся, – сказала она и тут же достала из шуршащего сиреневого пакета чуть стоптанные, но при этом белоснежные кроссовки.

Саша перевела взгляд на собственные изнуренные ступни, вынутые из сапог; на свежие пятна крови, просочившейся сквозь капроновые колготки. Растерянно покачала головой.

– Держи, ну правда, – настаивала Соня, тряся кроссовками над Сашиной головой. – Тебе, конечно, чуть велики будут, но ничего. Всяко лучше, чем вот так ходить и кровью истекать. День только начинается.

У нее оказался удивительный голос – текучий, как будто янтарно-желтый, спелый. Словно сок душистого яблока. Полнозвучный. Совсем не вяжущийся с ее грубоватой простецкой внешностью, неуклюжими резкими движениями, с ее безвкусно-вычурным стилем. Саше подумалось, что такой голос, возможно, и правда хорошо звучал бы в каком-нибудь «романтическом» фильме. Если бы у Сони был хоть малейший шанс на роль с текстом.

– Это… ты на физру принесла?

– Нет, на званый вечер с королем Иордании. Ну на физру, конечно, куда же еще. Я на атлетику хожу, в зал. Но ты не переживай, они теплые, их и на улице носить можно, если недолго. До дома доедешь, не замерзнешь.

– На атлетику? У вас же сегодня… предварительный зачет, разве нет?

Саша была записана в секцию плавания. Занятия там вела невозмутимая молодая женщина с абсолютно кукольными, изумрудно-голубыми глазами – точно под цвет водных дорожек. С ласковым-чистым взглядом, словно пропитанным бассейной хлоркой. Она никогда не следила за посещаемостью и ставила всем зачет автоматом. Но тот, кто ходил на физкультуру в секцию легкой атлетики, был вынужден терпеть своенравного, нещадного тренера, устраивавшего каждый месяц «предварительные зачеты».

– Ну, есть такое дело, – равнодушно пожала плечами Соня. Небрежно пригладила соломистую прядь, вылезшую из тугой замысловатой прически.

– А как же ты будешь… без кроссовок?

– Действительно, как? Ну, не пойду просто-напросто, и все. Подумаешь, предварительный зачет. Все теперь, застрелиться можно.

– Ты уверена? А как же…

– Тебя заклинило, что ли?

Соня закатила глаза, демонстративно захлопала густо накрашенными ресницами. И Саша наконец взяла кроссовки – смущенно, как будто немного боязливо, с ватной беспомощной нерешительностью.

– Спасибо. Я завтра верну.

– Да хоть послезавтра. Мне они до пятницы не понадобятся, не парься. Я понимаю, конечно, что стремно ходить в кроссовках и такой офисной юбке, но уж извини. Вот честно, я бы тебе отдала свои ботильоны, а сама влезла бы в кроссовки, но у меня сегодня кастинг в полшестого. Надо быть при параде. А твои сапоги мне явно малы будут.

– Кастинг?.. – рассеянно переспросила Саша.

– Ага. Пробы на киностудии «Сорок пятая параллель». И да, меня, кстати, Соня зовут, если вдруг не знаешь.

И в тот момент Саша увидела сквозь ее нелепую цветистость, сквозь ее нарочитую избыточную яркость что-то глубоко человеческое, неподдельное, живое. Что-то лучезарно-чистое, дарящее чувство беспричинной умиротворенной радости. Внутри сразу же потеплело, словно в сердце потекло мягкое парное спокойствие.

И с того дня, с той самой минуты, как Саша вдела ноги в Сонины белоснежные кроссовки, началась простая сердечная дружба двух одиночеств. Двух непохожих мечтательниц, почуявших друг в друге нечто родственное, созвучное. Возможно, внутреннюю сиротливую отрешенность от реальности и безусловную преданность собственным грезам.

Случайно пересекшись в факультетском вестибюле, они продолжили путь сквозь чужеродную действительность вместе. Соня со своим отчаянным желанием оглушительной, громоподобной актерской славы; с неуемной жаждой беспрерывного шума, ажиотажа. И Саша – со своей негромкой мечтой о воротах Эдема.

6. Недоброта

У меня есть сын, у меня есть сын, повторяла Саша бессчетное количество раз. Прокручивала в голове эту короткую фразу – до тех пор, пока составляющие ее слова не потеряли всякий смысл. Не стали простой совокупностью погасших звуков.

Было по-прежнему очень жарко и одновременно очень холодно. Сашу словно накрывало горячим пламенным куполом, через который яростно пробивался мороз – неустанно проламывал купольный свод невидимыми копьями, жадно просачивался через пробоины. Стремительно забирался под серую казенную сорочку. И проносился по раскаленному телу глубоким клейким ознобом.

Весь день Сашу клонило в сон, в тягучую дремоту. Во внутренние, обособленные сумерки. Сознание норовило сбежать, улизнуть от нестерпимого, неподъемного потрясения – в уютное бархатное беспамятство. Отделиться от происходящего ужаса, малодушно решив, что все это не взаправду. Погрузиться в расплывчатую монотонную успокоенность.

Но уснуть надолго не получалось. Саша проваливалась в основном лишь в неглубокую дрему, чувствительную к каждому внешнему звуку. Едва мысли размывались и начинали расслабленно ускользать, как окружающая реальность непременно дребезжала, гремела, шуршала, тормошила хрупкую тишину, и дрема прерывалась, выталкивая из себя заспанную память. Где-то под потолком периодически зудела жирная черная муха, нещадно царапая сонный слух; внизу, в больничном дворе кто-то громко разговаривал по телефону, проникая посторонними словами в Сашин неплотный покой. В коридоре то и дело оглушительно хлопали двери, как будто в Сашиной голове кто-то выстреливал и своими выстрелами распугивал, словно птиц, мутные налипающие сновидения. А еще постоянно плакал Лева. Требовал внимания, молозива, смены подгузника. Заявлял о своем присутствии, воплощенном, биологическом существовании, о своей полноценной телесности. Саша подходила к нему не сразу. Пару минут не реагировала на плач, не открывала глаза. Сквозь липкую вялость каждый раз надеялась, что он успокоится и замолчит – сам, без ее помощи. Но он не замолкал. И приходилось поднимать свинцовые веки, поднимать свое ослабшее тело с больничной кровати, поднимать беспомощное и требовательное тело ребенка. Пытаться принять происходящее.

До позднего вечера Саша так и пробыла во власти рваной тяжелой дремоты. А когда наступила ночь и окружающие звуки постепенно стихли, спать расхотелось. С приходом темноты стало еще труднее верить в материальность сына. В действительность больничной палаты, в осязаемость кровати, сбившегося пододеяльника в горошек, спящих люминесцентных ламп. Саша неподвижно лежала на спине и одновременно металась внутри себя, непрестанно ворочалась. Внутри что-то снова нестерпимо болело. Отчаянно хотелось искомкать, измять свою плоть, найти эпицентр боли в мягкой горячей ткани. С силой нажать на него, раздавить, расплющить. И при этом Саша ясно понимала, что никакого эпицентра нет. Эпицентром боли была пустота матки, пережившей немыслимый жестокий обман. Патологическую, противоестественную незаметность сформировавшейся жизни. Казалось странным, что эта пустота вообще может болеть. И тем не менее именно она и болела, саднила, покрывалась фантомными вмятинами. Разламывалась на куски и собиралась заново. И Саша терпела ее, глядя в потемневший потолок, где угадывалась теперь лишь самая большая трещина – расползающаяся во все стороны, словно бегущая от себя самой. Саша терпела и слушала стерильную ночную тишину, освобожденную от тягостных дневных шумов. Даже Лева больше не кричал. Лишь изредка негромко похныкивал во сне, расталкивая густой палатный сумрак.

Лишь к рассвету, когда темнота начала рассеиваться, становиться дырявой и полупрозрачной, Саша наконец уснула глубоко. Рухнула на самое дно целительного, болеутоляющего забвения. Но очень скоро ее разбудила медсестра.

– Просыпайтесь, мамочка, нам биохимию нужно сдать до завтрака, – раздался из сонной дымки знакомый сахарный голос.

Саше просыпаться не хотелось. Тем более ради биохимии. Она предпочла бы оставаться в темной бессознательной глубине, пока медсестра втыкает ей в вену иглу. Пусть делают с ней что угодно – берут на анализы кровь, органы, душу, – лишь бы не вылезать из успокоительного сна в невозможную, мучительную явь. Хотелось лежать, как кролик, которого фаршируют, стать тряпичной податливой мякотью. Существовать в бесконечном безвольном забытье. Но медсестра очень настаивала на пробуждении, и Саша с огромным усилием выбралась из колодезно-глубокого сна наружу. Будто отталкиваясь ногами от бетонных колодезных стен.

– Что это вы, мамочка, совсем заспались. Вам ведь небось ребеночка кормить пора. Его же сейчас надо каждые три часа к груди прикладывать, вы это знать должны, он ведь не первый у вас, кажется? Или забыли уже все?

Саша неопределенно пожала плечами. Внутри ноющей усталостью отзывался прерванный сон. Слегка подергивался в висках, в глубине сердца, в кончиках ватных пальцев.

Около двух часов, после жалостно-скудного, постного обеда, Саше в палату подселили женщину. Одну, без ребенка.

– Вот вам компания, еще роженица! – громко сказал привезший ее на каталке санитар. Молодой бодрый парень с темными веснушками, густо рассыпанными по лицу.

Женщина, напротив, бодрой не выглядела. После ухода санитара несколько минут неподвижно просидела на кровати. Затем наконец легла, отбросив одеяло, выставив на обозрение полные ноги, увитые ярко-синими выпуклыми венами. Саша с равнодушной вялостью подумала, что она, наверное, очень устала после родов. Возможно, перенервничала.

У нее были курносый красноватый нос, русые свалявшиеся кудряшки. Пористая, чуть морщинистая кожа, высвеченная яркими больничными лампами. Светло-серые глаза и совершенно потухший взгляд. Она странно вздрагивала всем телом, будто бесслезно всхлипывала, через равные промежутки времени. Словно внутри у нее мерно покачивался маятник часов.

– А ваш ребенок?.. Врачи осматривают? – спросила Саша, пытаясь отвлечься от собственного немыслимого материнства. Хоть на минуту переключиться на чью-то нормальную, запланированную, ожидаемую реальность.

– В реанимации, – тусклым голосом ответила женщина, не посмотрев на Сашу. Неотрывно глядя куда-то в сторону двери и продолжая ритмично вздрагивать.

На этот раз вздрогнула и Саша. От собственной нечуткости, бесцеремонного пустого любопытства. Жестокой неуместности своего вопроса. Растерянно отвела взгляд и уставилась в давящий досконально изученный потолок. На секунду ей показалось, что лампы сузились, а трещины между ними набухли, напряглись, будто вены на ногах соседки. Нужно было что-то ответить, найти какие-нибудь слова поддержки, утешения. Но мысли отчаянно тяжелели, вытягивались, становились неповоротливыми.

– Все обязательно наладится, будем верить в высшую доброту, – только и сумела выдавить из себя Саша.

В следующие часы женщина не проронила ни слова. Лежала на боку, безжизненно приоткрыв тонкогубый иссохший рот. Мутно смотрела в пространство – как будто издалека, из черной непроницаемой глубины. Казалось, в ее глазах была вневременная, внеконтекстная тоска, не ограниченная болезненной сутью конкретного случая.

Саша старалась не замечать гнетущей тяжести потухшего взгляда соседки, бесперебойных вздрагиваний ее тела. Старалась выкарабкаться из собственного отчаяния. С усилием воли она доела коричневатое рыхлое яблоко с обеда, написала сообщение Кристине – чтобы та не беспокоилась, не приходила навещать ее каждый день. И передала то же самое бабушке.

Лева снова плакал, и Саша заставляла себя брать его на руки чаще, начинать постепенно привыкать к его маленькому розоватому телу, жадным губам, тошно-сладкому запаху. А заодно и к новой себе, к своему новому запаху – тоже сладкому, удушливому, навязчивому. Молочному. Но привыкать было очень сложно. Тело Левы казалось чужеродным и непонятным. Словно сотканным из какой-то нездешней, потусторонней материи. А собственное тело было и вовсе отвратительным, отталкивающе животным. Оно неприятно влажнело, отсыревало, сочилось неизбежными послеродовыми жидкостями – молозивом, кровью, потом. Источало слишком много физиологического сока, практически полностью превращалось в сплошную, беспрерывную текучесть. Тело теперь как будто сводилось к обильно выделяемой влаге. Вся его тридцатишестилетняя жизнь внезапно и мучительно намокла на груди, в подмышках, между бедрами. Саша пыталась прятать его от себя, укрывать в невидимости и неощутимости свою текучую оболочку. Постоянно вытирала пот салфетками, крепко прижимала к капающим соскам ворсистые ватные диски. Плотно укутывалась в колючее одеяло – несмотря на тяжелые волны внутреннего жара. Но непредвиденное влажное материнство все равно просачивалось наружу – словно парное мясо сквозь бумажный пакет.

Решив попробовать смыть с себя материнство проточной водой, Саша отправилась в больничный душ. Медленно, долго-долго шла по коридору, пахнущему лекарствами, капустным супом, творожной запеканкой; возле окон – нагретым на солнце линолеумом. Голова немного кружилась, и во рту собиралась терпкая горьковатая тошнота. Затем около получаса Саша стояла на почерневшей разбитой плитке, почти непрерывно поворачивая кран. Душ все не мог утихомириться: то неистово хлестал кипятком, то бил ледяным фонтаном. А порой и вовсе замирал, натужно хрипел и нервно плевался ржавчиной. Вода проходила плохо, скапливалась на плитке, и Сашиных щиколоток нежно касалась мыльная муть. Вбирала в себя телесную сущность, не давая ей утечь в невидимую трубу, исчезнуть. Саша теребила в голове случайные воспоминания – будто перебирала крошечные скользкие камешки. Пыталась через них успокоиться, удостовериться, что она еще есть, еще существует. Вот они с Соней идут после экзамена по языкознанию, вдоль Центрального парка с одной стороны, мимо панельных пятиэтажек с рыжеватыми потеками – с другой. Соня со смехом рассказывает, что во время ее ответа, уже в самом конце, несчастный Васек – он же Василий Игоревич – внезапно уснул и что будить беднягу Васька было очень неловко, но все же пришлось, потому что нужна была его витиеватая подпись в зачетке и ведомости. Саша смеется в ответ, слизывает с рожка подтаявшее клубничное мороженое. Лето шагает рядом, дышит в лицо золотистым солнечным жаром, окружает свежими ароматами цветения. Весело заглядывает в глаза, подмигивает: впереди еще июль, август, впереди вся жизнь, Анимия… А вот десятилетняя Саша стоит на зимнем тушинском вокзале, на третьей платформе, ждет поезда из Нижнего Ручейска. Все вокруг придавлено тяжелым холодно-серым небом – словно вымокшим пуховым одеялом. Кроме Саши, снаружи никого – колючий декабрьский ветер будто вымел с платформ все живое. Так зябко, что даже мысли становятся холодными и снежно-рыхлыми. Но вот подъезжает поезд, и из четвертого вагона выскакивает совсем не зимняя молодая женщина в солнечном пальто – легкая, неплотная, словно сотканная из майского света и кружевной садовой тени. А ей навстречу – из-за Сашиной спины – внезапно выбегает мальчик лет трех-четырех. Тоже никак не вписываемый в декабрьский холод, очень розовый, разгоряченный, будто только что вынырнувший из ванны. Непонятно, откуда он взялся, кто привел его на вокзал. Саша оборачивается, но никого не видит. Неужели такой маленький ребенок пришел сам? Или он соткался из плотного вокзального воздуха? Женщина садится на корточки, нетерпеливо обнимает мальчика, обхватывает его тонкими майскими руками. И у Саши в груди почему-то становится тепло, словно прокатывается солнечный искристый шар в хрустальной скорлупе.

А вот снова летнее воспоминание. Маленькая Саша сидит рядом с папой на парковой скамейке. Вокруг густо зеленеют листья, налившиеся темным августовским соком; за деревьями пурпурно румянится здание краеведческого музея. Чей-то велосипед решительно, с громким хрустом разрезает парк. Усатый мужчина, похожий на тюленя, читает на соседней скамейке газету «Криминальный Тушинск». А Саша с папой расстелили салфетки, поставили две пластиковые тарелки, разложили крошащиеся ломти белого хлеба. И теперь они вместе намазывают на хлеб черносмородиновое варенье из банки (варенье делала соседка тетя Люба, у нее под Тушинском есть шесть соток с ягодными кустами). Еще минута – и Саша впивается зубами в густое сладкое счастье. Слезает со скамейки, садится прямо на парковую пушистую траву – так более непринужденно, по-летнему. «Не сиди на земле, – внезапно говорит проходящая мимо женщина в фиолетово-салатном спортивном костюме. – Иначе детей не будет, земля из тебя все полезное вытянет». Саша удивленно смотрит женщине вслед, медленно дожевывает откушенный кусочек счастья. Но уже через несколько секунд удивление улетучивается, забывается, растворяется в черносмородиновой августовской радости.

А теперь Саша стояла под больничным душем, и темная, похожая на черносмородиновое варенье, послеродовая кровь скатывалась сгустками по ногам. В доказательство того, что земля не вытянула из Саши полезное, теплое, фертильное. Не сделала ее полой, бессмысленной внутри. В доказательство того, что безмятежная ласковая бытность навсегда осталась в прошлом. Вместе с мечтой об ожидании странников у эдемских ворот. И Саша думала о своей опрокинутой в прошлое мечте и тяжело дышала, попеременно смотря то на потолок в желтоватых разводах, то на влажные стены с бархатцем плесени, то на упрямую, не уходящую пенную жижу, подкрашенную кровью.

Возвращаясь в палату, Саша столкнулась в дверях с врачом. Не своим, не Вадимом Геннадьевичем, а полноватой пожилой женщиной с мягким оплывшим лицом, словно стекающим, стремящимся вниз. Она равнодушно посмотрела на Сашу усталыми водянистыми глазами, опущенными в уголках; неопределенно пошевелила вялым ртом и отправилась по своим делам.

Соседка по палате больше не вздрагивала. Светло-серые глаза теперь глядели в пространство ясно и бестревожно, и только вертикальная складка на переносице стала чуть более заметной.

– Это ваш врач сейчас приходила? – нетвердым голосом спросила Саша, пытаясь проявить осторожное участие. – Какие-то новости про ребенка?

В ответ соседка медленно кивнула – спокойно и как будто слегка задумчиво.

– Из реанимации перевели?

– Перевели.

– Ну вот видите, – сказала Саша, садясь на кровать и в очередной раз машинально хватаясь за сбившийся пододеяльник. – Нужно всегда верить в высшую доброту.

– В морг перевели, – ровным голосом уточнила соседка. И внезапно впервые посмотрела на Сашу – пристально, бездонно, пронзительно. Всей ослепляющей, нестерпимой ясностью серых глаз.

В палате на несколько секунд повисла обморочная тишина. Гнетущая, тяжелая, словно застойный воздух. А затем тишину продавил заливистый Левин плач. Саша в бессильном молчании отвернулась – от кричащего сына, от горя соседки, от ее невидимого, навсегда замолчавшего ребенка. Вероятнее всего, не успевшего проронить ни единого звука за свою немыслимо, недопустимо короткую жизнь. Хотелось куда-то спрятаться, и Саша по-детски беспомощно зажмурилась. Перед глазами завертелись яркие клубки оранжево-красных ниток. Затем постепенно нитки стали сплетаться в абстрактный волнистый узор, бессмысленный и бесконечно повторяющийся.

Весь вечер и всю ночь Саша рассеянно думала о высшей недоброте, о чудовищной высшей несправедливости. О том, что отдала бы своего ребенка этой незнакомой несчастной женщине, если бы это было возможно. Если бы Лева мог внезапно стать этой женщине родным, кровным, безболезненно заменить ей умершего в реанимации новорожденного. Если бы можно было все переиграть, сделать так, чтобы Лева стал частью ее плоти, родился из ее тела. Но переиграть было нельзя.

Саша снова спала урывками, а соседка, казалось, не спала вовсе. Соседка как будто уже мысленно существовала где-то в иной реальности. Она лежала то на спине, то на боку, грузно переворачивалась, скрипя пружинами. Время от времени с жутковатой механичностью поглаживала матрас и тощую серо-голубую подушку. Слез на ее лице видно не было – ни одной, даже крошечной сверкающей капли. Ее широко открытые, невидящие от нутряной боли глаза, казалось, прорезали пространство, смотрели туда, где беззвучно смеялся ее ребенок, не проживший и дня. Наверное, в своей реальности она уже невесомо плыла ему навстречу – сквозь безветренный, пьяняще теплый день. Плавно скользила по воздуху, раскинув руки. А за ней голубоватым шлейфом тянулась застиранная больничная простыня.

Утешить ее было невозможно. И Саша молча и виновато смотрела на ее пугающе ясное и в то же время отрешенное лицо. На возвышающийся холм ее свернутого калачиком тела, на распластанную покатой равниной безжизненную плоть. В предутренних прозрачных, словно водой разбавленных сумерках; среди рассеянного отраженного света больничного двора. В какой-то момент блуждающий взгляд соседки выплыл из мертвенной пустоты и остановился на спящем Леве. Саша испугалась этого ожившего взгляда и сразу закрыла глаза. Но и в темноте, под полностью закрытыми веками, продолжила рассматривать вертикальную складку между бровями, вздернутый красноватый нос, тяжелые варикозные ноги. И стоящие под соседней кроватью фиолетовые резиновые тапки, сиротливо уткнувшиеся друг в друга носами.

На следующий день после краткого осмотра явно торопящегося, порывистого в движениях гинеколога Сашину соседку выписали. Хотя выглядела она болезненно-слабой, изможденной, телесно надломленной. Как будто за ночь ее тело достигло топкого дна бессилия. Однако занимать место в послеродовом отделении без ребенка, видимо, дольше одного дня не полагалось. И соседка исчезла, словно растворилась в белесом тумане своего горя. Словно ее и не было вовсе.

А к вечеру пришла Соня. Ворвалась в палату радужным вихрем – в длинном цветастом сарафане, с яркой сливовой помадой на губах. Наполнила больничный воздух густыми запахами – свежеиспеченного слоеного пирога, разогретых вчерашних тефтелей, солоноватого пота, залитого жаркой ванилью духов. Принесла целый набор бежево-синих распашонок с носорогами, плюшевого оранжевого совенка, бисквитный лимонно-йогуртовый торт из кондитерской «Тушинский трюфель» и коробку шоколадных сердечек с тертым миндалем.

– Ты не думай, Есипова, я помню, что тебе сейчас ни цитрусовые, ни шоколад как бы нельзя, – говорила она бодрым сочным голосом, раскладывая свои гостинцы на соседней пустующей кровати. Уже заправленной свежим бельем, не помнящим вялого, подкошенного отчаянием тела. – Но ты ведь любишь шоколад с орешками, да и тортик этот – помнишь? – тебе понравился. Ну вот я и подумала: в такой момент нужно себя сладким подкрепить. А все эти предписания, запреты… – Соня небрежно махнула рукой. – Ну их на фиг. Я вот, когда Сережку грудью кормила, каждый день шоколад наворачивала, и ничего. А в тортике и вовсе настоящих лимонов нет, сплошные ароматизаторы.

– Спасибо, – кивнула Саша. Рассеянно оторвала заусенец, слизала набежавшую каплю крови.

– Ты чего квелая такая? Устала? Ты уж извини, что я только сейчас приехала. Когда Кристинка мне вчера утром написала, я за городом была, Вику на ее шахматный турнир отвозила. А вечером, как в город вернулась, Темка заболел. Кашель, сопли, тридцать девять и два. Всю ночь промаялся. Участковую сегодня вызывали, ждать пришлось целый день. В общем, как смогла, так и прибежала.

Соня произносила имена своих детей с явным тягучим упоением. Словно перекатывала во рту кисло-сладкую розовую карамель.

– Да ничего страшного… Я и не ждала, что ты прибежишь.

– Ага, не ждала она. Типа я поздравлю сообщением в ватсапе, и все. Давай, показывай. Где наш красавчик?

Саша вяло качнула головой в сторону кроватки. Не поднимая глаз, продолжила отрывать заусенцы, грызть заостренные перламутрово-розовые ногти. Слизывать свежую, с металлической кислинкой кровь. Боль от сорванных заусенцев казалась такой маленькой, такой безобидной в сравнении с болью обманутого нутра, с мучительно нарывающей утробной пустотой. И хотелось до бесконечности лелеять, нежить эту маленькую боль.

– Спи-и-ит наш красавчик… – хрипловатым полушепотом протянула Соня, склоняясь над кроваткой. И тут же вновь заговорила в полный голос: – А, нет, не спит, глазки открывает. Привет! Привет, ангелочек, я Соня. Надо же, как ты на маму похож! У тебя бровки мамины. Да и носик. Ты у нас Леня, да?

– Лева, – сказала Саша тихим голосом, жалобно-удрученным, как полувздох.

– Лева. Левушка. Давай я тебя на ручки возьму. – Соня аккуратно достала его из кроватки, прижала к груди. – Такой легенький, крошечный. Недоношенный, что ли?

– Наверное…

– Ну, ничего. Вырастем, наберемся сил, окрепнем. Главное, кушать хорошо.

Саша скользнула взглядом по Левиной голове, прижатой к загорелой, горячей на вид, чуть влажной от испарины коже в сарафанном вырезе. По Сониному стеклянному кулону, лежащему в прохладной межключичной ямке. Темно-красному, словно подпекшаяся кровяная капля. И вновь опустила глаза – на собственную свежую каплю маленькой боли.

– Эй, мама, ты чего на ребенка своего не смотришь совсем? Чего пальцы свои без конца разглядываешь? На вот, возьми, он, наверное, к тебе хочет.

– Ему и у тебя хорошо. Видишь, не плачет.

– Ну как знаешь, – Соня пожала одним плечом. Заправила за ухо мокрый от пота завиток волос и принялась слегка покачивать Леву. – Ты мне, Есипова, вот что скажи. Почему скрыла от меня? Почему вообще ото всех скрыла? Но главное – от меня. От подруги своей лучшей.

– Я не скрывала, – со свинцовой усталостью в голосе ответила Саша.

Она вдруг почувствовала, что всякий раз, когда ей приходится говорить о своем неожидании Левы, от нее остается все меньше и меньше. Что она тает, как леденец во рту. И в тот же миг она с нестерпимой ясностью поняла, что говорить об этом неожидании придется еще много-много раз. До тех пор, пока она полностью не исчезнет, пока чужое твердокаменное неверие не съест ее, не рассосет.

– Ну ладно тебе, сейчас-то уж скажи. Ты собиралась изначально родить там, уже в Анимии? Чтоб никто не знал, да?

– Нет, не собиралась. Я вообще не собиралась рожать. Я не знала, что беременна. Так бывает, Сонь. Очень редко, но бывает. Ребенок был у меня в животе, но я о нем не подозревала. Не хотела подозревать. То есть действительно не подозревала. Я не знаю точно, как это объяснить, это из области психологии. Возможно, психиатрии… Синдром отрицания.

Соня снисходительно выслушала сбивчивое Сашино объяснение – будто пропустила ржавую воду из крана. Затем укоризненно скривила глянцево-сливовую линию рта. Глубоко вздохнула и опустила Леву обратно в кроватку.

– Хорошо, не хочешь – не говори. Я думала, у нас с тобой друг от друга секретов нет. Похоже, я ошибалась. Но что ж, ладно. Учитывая твое послеродовое состояние, выяснять отношения я не стану. Не сказала – ну, значит, так. Наверное, на то были свои причины. Я тебя прощаю, Есипова, хотя ты, конечно, охренела.

– Очень мило с твоей стороны.

Сквозь плотную душевную усталость Саша ощутила в сердце тоненькую, но мучительно жгучую струю раздражения. Презрения к Соне, к ее простодушному сочувственному «прощению». Возникло резкое желание выгнать ее из палаты, прокричать: «Не надо, не прощай, забери обратно распашонки и тортики, уходи, возвращайся в свою безликую распланированную жизнь, к бессмысленным монотонным будням с тефтелями на пару и детскими соплями!» Желание высказать, вырвать из себя внезапную едкую злость обрушилось на Сашу с треском и грохотом, словно срубленное дерево. Придавило ее морщинистым исполинским стволом. Но Саша стерпела, промолчала, выдержала свалившуюся на нее давящую тяжесть.

– Ты хотя бы скажи: Левушкин отец – это тот, о ком я подумала?

– Наверное…

– Наверное? Это как понимать?

– Ну, то есть да, он, больше некому.

– Ну ясно. Ты ему-то сообщила?

Утробная фантомная боль теперь разносилась по всему телу, бежала вверх, через грудную клетку, к напряженному сдавленному горлу, к поникшим плечам. Заполняла все на своем пути колючим битым стеклом. Саша прикрыла глаза и из последних сил покачала головой.

– Не сообщила и не буду.

– Есипова, да ты чего?

– Мы расстались полгода назад. Полгода, Соня. Зачем его во все это впутывать? Пусть живет своей жизнью.

– Впутывать? Ты сама себя послушай! Он отец, имеет право знать, в конце-то концов. Если ты не скажешь, я сама ему напишу, поняла? Я серьезно. Ты что-то совсем рассудком помутилась.

Саше, напротив, казалось, что помутилась сама реальность, взбаламученной маслянистой жижей заплескалась от виска к виску.

7. Не по возрасту

Сонина преданность мечте оказалась недолговечной. Уже на втором курсе университета она с неожиданной поразительной легкостью отпустила свои грезы о громком актерском будущем. Обменяла их на мерно бурлящую семейную жизнь – густую и согретую. На золотисто-сытное, наваристое и очень простое жизненное тепло.

В сентябре второго курса Соня познакомилась с Русланом. Был солнечный ранний вечер, когда она возвращалась с очередного отбора «Сорок пятой параллели». Неспешным каблучно-цокающим шагом пересекала Центральный парк, жадно вдыхая аромат отживших тополиных листьев – щекочущий, терпковатый, туго переплетенный с ларечным запахом сахарной ваты. Прокручивала в голове прошедший кастинг, нежила в сердце надежду, что на этот раз заветное мы вам перезвоним станет наконец-то явью, не растворится в гулкой пустоте напрасного ожидания. И внезапно к ней подошел скуластый парень с чуть раскосыми теплыми глазами цвета горького шоколада. Протянул ей букет оранжевых георгинов, явно сорванных с клумбы у краеведческого музея. С ходу заявил, что «с такой красивой девушкой нужно сразу в загс, вот прямо сейчас». Соня небрежно пожала плечами и с серьезным видом ответила, что сейчас уже без пятнадцати шесть, а часы работы загса с девяти до семнадцати.

– Откуда так точно знаешь? – удивился парень.

– Да я уже столько раз там бывала, что выучила, – сказала она, невозмутимо забирая цветы из шершавых жилистых рук. И после паузы добавила: – У меня мама в архиве загса девятый год работает. Там у них буфет хороший, для сотрудников скидки, ну и для меня, по маминой карте.

Как выяснилось чуть позже, Руслан подошел к Соне на спор, шутки ради. Поспорил с приятелями, что предложит первой встречной девушке немедленно пойти расписаться. И пока расслабленно-праздные, чуть хмельные приятели остались весело выглядывать из-за пурпурной стены краеведческого музея, он вышел на круговую аллею и увидел Соню, звонко стучащую каблуками по разбитому парковому асфальту.

Шутки шутками, но в загс они действительно пошли – не в тот же день, но спустя всего лишь три недели. Подали заявление, а после предписанного месяца ожидания расписались в ярком просторном зале с массивными люстрами и желтым вощеным паркетом (Саша была свидетельницей, стояла на церемонии с перекинутой через плечо атласной малиновой лентой). Выпили с гостями полусладкого шипучего вина, сфотографировались в Центральном парке – уже успевшем проглотить осеннюю порцию неплотного пушистого снега, сиреневатого в сумерках. Немного прошлись по безлюдным, скудно подсвеченным аллеям. Захмелевшая Соня бесконечно пересказывала историю их знакомства – каждый раз с новыми вариациями. И густой хрипловатый смех гостей то и дело прорывался сквозь разгоряченные голоса, сыпался искрами в вечереющее ноябрьское небо.

Руслан был надежным, ответственным, прозрачно-простым. Работал диспетчером грузоперевозок, навещал два раза в месяц заменившую ему родителей двоюродную бабушку – в отдаленном пригороде Тушинска. Пек по воскресеньям свои фирменные гречневые оладьи, варил крепкий душистый кофе в джезве, выгуливал каждое утро перед работой золотисто-гладкого лабрадора. С неугасаемым, глубоко вдохновенным усердием обустраивал съемную однушку, где они с Соней поселились после свадьбы. Знакомство на спор в Центральном парке было, возможно, самым спонтанным, самым импульсивным поступком в его упорядоченно-правильной, размеренной жизни. И Соня полностью растворилась в этой прочной, исправной размеренности, незыблемой надежной простоте. С тех пор как она доверила Руслану свою незатейливую и глубинно податливую сущность, ее актерские амбиции начали стремительно утекать – словно вода из треснувшего стакана. Кастингов и участий в массовках с каждым месяцем становилось все меньше. А в начале апреля, когда подтвердилась запланированная, горячо желанная беременность, Соня и вовсе заявила, что «окончательно завязывает с киношными потугами». Заодно забрала документы из университета. И все ее карьерные надежды захлопнулись, как дверь на сквозняке, оставив Соню в замкнутом безветренном пространстве домашнего уюта. Отрезав ее от зыбкого, неустойчивого мира грез.

– Ты же говорила, что хочешь корочку получить, – недоумевала Саша, сидя на Сонином новом диване – рыхлом, необъятном, с шелковисто-лиловыми цветочками.

– Ну говорила, да. Но это было раньше.

– А теперь что?

– А теперь я подумала и решила, что эта корочка мне на фиг не нужна. Ну правда, ну что я буду делать с этим филфаковским дипломом? Куда пойду работать? Училкой в среднюю школу? А мне оно надо? Да и денег нам и так хватает. Без шика, конечно, но хватает.

Саша рассеянно смотрела, как в прозрачном чайнике кружатся плотные чаинки. Плавно, в неспешной спирали, с каждым витком отдавая горячей воде все больше янтарной терпкости.

– Это Руслан тебе сказал оставить учебу?

– Нет, говорю же, это я так решила. А он поддержал. И вообще, у меня другие заботы скоро появятся. Ну правда, какая сейчас учеба? Доучишься без меня, а я, если хочешь, буду тебя на факультете иногда навещать. Обувь запасную приносить и пластыри.

Соня разлила чай, промокнула салфеткой вышедшие из белоснежных фарфоровых берегов янтарные капли. Небрежно поправила на чайнике бамбуковую крышку. И забралась с ногами в недра дивана, сжимая в крепких неуклюжих пальцах беззащитную, ключично-хрупкую чашку.

– Ну допустим… – Саша задумчиво пожала плечами. – К учебе на филфаке ты никогда особого рвения не проявляла. Тут я еще могу понять… Ну а как же твоя мечта о съемках в кино, об актерской карьере?

– Ой, да ладно, Есипова, ну глупая же мечта. Ну сама же понимаешь, что глупая. Все надо мной смеялись, думаешь, я не замечала ничего? Ну нет у меня артистических задатков, и что теперь, биться всю жизнь головой об стенку? Я вот лучше для ребеночка пинетки свяжу, чем толкаться на этих пробах. Разве нет?

Она простодушно смотрела на Сашу из недр дивана, невозмутимо грела руки о тонкие фарфоровые бока. Угловатая, шелковисто-сияющая, в трикотажном весеннем платье. Практически неотличимая от бескрайних диванных цветочков.

Саша не спорила, что от Сониной мечты веяло отчаянной, слепой наивностью. Но все-таки это была мечта, сокровенная нутряная драгоценность. Живая, теплая, подсердечная. И как же можно было с такой легкостью от нее отречься, безболезненно вырвать ее из себя? Как можно было предать мечту, не попытаться найти ей место в изменившейся картине жизни? Заменить ее плотной уютной рутинностью, диванными лиловыми цветочками, безмятежной беременностью?

После того разговора за чаем Саша почувствовала к Соне нечто вроде подспудного, слегка расплывчатого презрения, смутной снисходительной жалости. Как будто с того самого дня через Сашину дружескую привязанность побежала тонкая, но вместе с тем весьма ощутимая трещина. Небольшая шероховатость, грозящая перерасти со временем в темную бездонную расщелину непонимания и отчужденности. Глядя с досадой и легким брезгливым недоумением на Сонину умиротворенную бытность, Саша думала о собственной мечте. О том, что сама она, конечно же, свою мечту не предаст – как обещала когда-то отцу. Несмотря ни на какую любовь, ни на какую беременность.

А любовь у Саши была. И беременность – спустя несколько месяцев – тоже.

Своего будущего мужа Борю Саша встретила за неделю до Сониной свадьбы. На праздновании дня рождения филологического факультета – удушливо-шумной многолюдной вечеринке. Боря тогда учился на пятом курсе юрфака, а на праздник пришел за компанию с приятелем, беспросветно влюбленным в старосту Сашиной группы Марину Шмелеву. Через Марину они и познакомились.

– Ты, кажется, говорила, что тебе не с кем идти на свадьбу к Шоку? Вот тебе, пожалуйста, Бориска: обожает таскаться по чужим праздничным мероприятиям, – сказала Шмелева, слегка подталкивая Сашу под лопатки. – Видимо, привык дегустировать на халяву коньячки и винишко.

– Вообще-то я не пью. Даже на халяву, – с добродушным спокойствием ответил Боря.

– Тем лучше. Александра у нас тоже не пьет – будете на торжестве у Шока серьезной парой несгибаемых трезвенников. Поможете отгонять папарацци.

– Не знаю, кто такой Шок, но если нужно, то почему бы и нет, – произнес он, глядя на Сашу.

На Сонину свадьбу он в итоге не попал – но лишь потому, что слег накануне с неподъемным, плавящим тело гриппозным жаром. И пока нарядная Саша, перевязанная, как подарок, свидетельской лентой, стояла в зале регистрации; пока гуляла с гостями по заснеженному Центральному парку и сидела в душном ресторане, наполненном гремящей музыкой и плотным табачно-винным воздухом, он отправлял ей на телефон сообщения о том, что хотел бы сейчас быть рядом. Что, если бы не грипп, он мог бы сейчас произносить какой-нибудь нелепый тост, подкладывать Саше слоеный салат с подкопченной семгой или даже подвывать в караоке «Цветет любовь-малина». Что очень соскучился за те полтора дня, что они не виделись.

У Бори был теплый, чуть шершавый голос – словно нагретая кора каштанового дерева. И гипнотически-притягательные бирюзовые глаза – неизменно слегка прищуренные, сосредоточенные, ищущие. Как будто он постоянно пытался разглядеть в смутных очертаниях реальности что-то по-настоящему важное, сердцевинное. Глубинную суть вещей, скрытую от беглого взгляда. Позже Саша поняла, что дело всего лишь в небольшой Бориной близорукости. Но тогда, в начале знакомства, этот вдумчивый тягучий прищур казался ей отражением непрестанного внутреннего поиска, затаенной в недрах души ненасытной мечтательности. Словно Боря все время стремился прорваться через видимое пространство в какой-то свой сокровенный, заветный мир. И безустанно искал к этому миру тайные, почти незримые дороги, проложенные сквозь окружающие привычные предметы.

Сашу очаровала в нем именно эта кажущаяся мечтательность, прищуренная глубинная отрешенность. Ей думалось, что человек с подобным душевным устройством сумеет легко понять ее негромкую мечту. Даже, возможно, не только понять, но и разделить, сделать немножко своей. Тем более что всякий раз, когда Саша заговаривала с ним об Анимии, Боря слушал внимательно, с трепетным живым интересом. Правда, вначале он слегка недоумевал: зачем встречающему гиду «так основательно» учить эдемский, ведь общаться же нужно будет с русскоговорящими туристами, а на местном языке достаточно знать «пару-тройку десятков базовых фраз»? Но Саша объяснила ему, что привратница Эдема не может ограничиться таким скудным языковым запасом, что это было бы неуважительно к благодатному чудесному городу, доверяющему ей свой порог. Что ее знание местного языка непременно должно быть глубоким, плотным, безукоризненным. И Боря, как ей показалось, прочувствовал и оценил ее трепетное отношение к будущей роли. И одновременно проникся ее анимийскими грезами.

– А что, действительно здорово, наверное, так жить, – сказал он ей как-то раз. Произнес задумчиво, мечтательно, растягивая теплую шершавость голоса. – Днем встречать туристов, вечером сидеть в какой-нибудь кафешке возле самого моря, смотреть, как белеют в темноте яхты.

Они лежали на раскладном диване в Сашиной комнате, залитой январским предвечерним сумраком. За окном стремительно пролетали густые снежные хлопья, заштриховывали цепочку фонарей, озябшие деревья и съеженные, промерзшие до последнего кирпичика пятиэтажки на проспекте Кирова – чуть дальше, за белым пустырем.

– Вообще-то туристы могут приезжать и вечером, и даже ночью, – возразила Саша, медленно закрывая глаза. Мысли становились невесомыми, будто голова наполнялась соленой морской водой и сознание мягко скользило по волнистой водной поверхности.

Боря обнял ее, слегка притянул к себе.

– Ну вот, и как я тебя по ночам буду отпускать одну с какими-то непонятными бухими чуваками?

– Почему обязательно бухими? – сонно рассмеялась Саша сквозь наплывшее на нее оцепенение – прозрачное и теплое.

Она старалась не шевелиться, чтобы не спугнуть эту приятную убаюкивающую дремоту, пронизанную видениями солнечной вокзальной площади.

– Ну, туристы часто приезжают навеселе, это дело известное. Придется мне устроиться там водилой туристического автобуса, чтобы тебя одну не оставлять.

И Саша представляла, что они и правда отправятся в Анимию вместе, что разделят ее стрекочущий полуденный зной, горячую, полную цикадного звона траву; мягкие изгибы холмов. Что будут вместе сидеть на берегу, на расстеленном полотенце, говорить о пустяках и разглядывать сверкающую морскую синь, ровно отрезанную светлым утренним небом. Будут есть в саду золотистые, текущие сквозь пальцы персики, сливаясь с совершенным теплым безмолвием вечернего часа. И Боря непременно найдет в Анимии занятие по душе, увлекательную, вдохновляющую работу. Необязательно по специальности: возможно, местная воздушная среда – мягкая, пропитанная солнцем, разрываемая криками чаек – наведет его на мысль оставить юриспруденцию, поможет нащупать в сердце иное призвание.

Забеременела Саша в начале следующей осени. Получилось это случайно, в результате одной-единственной неосторожности, которой тут же воспользовалась слепая созидательная сила природы. В отличие от Сони, уже ходившей в то время с заметно округлившимся животом, становиться матерью Саша на тот момент не собиралась. Не задумывала впускать в свое размеренное мечтательное существование нового человека. Но перед ней было несколько долгих месяцев, чтобы свыкнуться с мыслью о свежей жизни, созревающей внутри. Немного перестроить планы на ближайшие годы. Дорисовать в картине их с Борей жизни в Анимии полнокровного жизнерадостного ребенка. В этом не было ничего тягостного, ничего томительно-тревожного. Просто теперь в Сашином воображаемом будущем, на берегу Анимийского моря, среди звонко-цикадного горячего воздуха их стало трое, только и всего.

Влюбленный Боря этой случайности был рад. В ту пору он уже закончил университет и устроился работать помощником юриста в консалтинговую компанию.

– Ну это же замечательно, будет у нас мелкий. С голоду не помрем, все-таки работенка у меня есть, а в следующем году, если все сложится, еще и повысят до младшего юриста. Только надо нам с тобой расписаться, – сказал он со смешной, простосердечной серьезностью и посмотрел на Сашу решительно, открыто, почти без прищура. Всей бездонной бирюзовостью глаз.

Расписались они в октябре, в довольно скромном, небольшом зале с бело-бордовыми стульями вдоль стен. С темным паркетом, расчерченным широкими солнечными полосами, неожиданно яркими для осени. Обошлись без помпезного пестрого праздника, тамады, лимузинов и бурлящего водоворота бессчетных гостей (так захотелось Саше). От того дня осталась всего одна фотография, сделанная у загса Бориной тетей Надеждой Семеновной – уже после церемонии. В момент съемки Саша и Боря стояли против солнца и щурились. Оттого их лица получились на снимке тревожными, напряженными, чуть сморщенными. Словно уже тогда они оба предчувствовали, что их браку не суждено продолжаться всю жизнь, гладкой и живописной дорогой стелиться в уютную совместную старость. Что совсем скоро прозрачное хрупкое счастье покроется трещинами.

В конце осени они собирались отправиться в свадебное путешествие в Анимию, но Сашин врач из женской консультации, пожилая круглолицая Маргарита Павловна, внезапно запретила перелеты.

– Ну вот куда ты сейчас собралась? – недоуменно пожала она плечами, что-то суетливо и неразборчиво строча в обменной карте. – Тебе сейчас не об Анимии думать надо, а об анемии своей. Средней степени тяжести. Подожди немного, родишь, тогда и полетишь на все-е-е четыре стороны.

Сказав это, она махнула мозолистой крепкой рукой в сторону кабинетного окна, за которым во влажном липком сумраке нетерпеливо гудели машины, копились переполненные автобусы, похожие на буханки белого хлеба. Где-то там, за рядами автобусов и машин, были все четыре стороны, была Анимия.

И поездку решили отложить на неопределенный срок, чтобы не рисковать ни Сашиным здоровьем, ни здоровьем прорастающего в ее животе ребенка. Боря посчитал, что «оно и к лучшему», ведь у них еще впереди вся жизнь, чтобы «путешествовать по миру». А деньги, сэкономленные на поездке, пришлись очень кстати: после первого ипотечного взноса (хоть и состоящего по большей части из настойчиво-трепетной родительской помощи) с финансами стало туго.

Саша не расстроилась. В конце концов, Боря прав, они еще успеют слетать в Анимию в отпуск – до того, как отправятся туда насовсем. Потому что когда-нибудь они обязательно, непременно отправятся туда насовсем. А пока можно с легким сердцем переехать в тушинскую ипотечную квартиру, устраивать временный, неторопливый, ровно дышащий быт.

Мама не была в восторге от ранней, третьекурсной беременности дочери, но и не слишком горевала.

– Могла бы доучиться сначала, а потом уже думать о потомстве, – говорила она сердитым дребезжащим голосом. И тут же смягчалась: – Но ладно, чего уж теперь, раз вы с Борей так решили.

Сашин брак с ответственным и серьезным Борей немного сглаживал ее занозистое, шероховатое недовольство.

Соня бесхитростно радовалась тому, что «скоро они вместе будут гулять с колясками». Зимой, под Новый год, она родила девочку – Вику. И с тех пор по два-три раза в неделю приходила к Саше в гости, прикатывала ярко-розовую громоздкую люльку на колесах. Приносила к чаю самодельные малиновые эклеры и творожные слойки. Подолгу рассказывала о своей уютной монотонной повседневности.

Боря нырнул с головой в работу – в надежде на стремительное повышение. Будто пытаясь ускорить время, побыстрее впиться зубами в сочный наливной успех.

А Саша просто погрузилась в спокойное ожидание. В предчувствие нового человека, медленно пробуждающегося от небытийного сна. Вначале она только привыкала к мысли о растущем внутри существе и любила своего будущего ребенка словно со стороны, из осторожной холодноватой дали. Затем начала постепенно приближаться к нему в своих чувствах, тянуться к его вызревающей хрупкой душе. Продвигаться – удар за ударом сердца – к его формирующемуся, свернутому клубочком телу. Пытаться мысленно разглядеть с текущего расстояния его спящее безмятежное лицо.

К концу отведенного на ожидание срока Саша настолько приблизилась душой к своему ребенку, что как будто оказалась внутри собственного живота. Как будто ощутила пульсирующую влажную красноту своей утробы. Теплые алые небеса, нависшие над ней и ее младенцем.

Университетскую учебу пришлось прервать. На последних неделях беременности, досрочно сдав экзамены летней сессии, Саша оформила академический отпуск. С твердым решением вернуться максимум через год (а может, и раньше, если в яслях освободится место). Вокзал Анимии чуть-чуть отдалился, отодвинулся в будущее на несколько месяцев. Но Саша была готова к этому небольшому продлению своего главного ожидания. К тому же время, наполненное заботой о младенце, не могло считаться потерянным и потому не должно было стать томительным, утягивающим в глубь досадливого нетерпения.

В конце мая у Саши родилась девочка. Появилась на свет прозрачно-солнечным ранним утром. Назвали Кристиной – в честь Бориной покойной бабушки Кристины Владимировны, доктора физико-математических наук.

С появлением дочери Сашина спокойная, ожидающая бытность не всколыхнулась, продолжила течь гладким бестревожным потоком. Просто теперь в этом потоке побежала теплая густая струя материнского чувства. А ощущение умиротворенности и одновременно твердой глубокой решимости, заботливая Борина любовь, сладостное предвкушение далеких анимийских ворот – все осталось на своих местах.

Перемена произошла в середине зимы, когда однажды за завтраком Саша упомянула о своем возвращении в университет.

– Сегодня из яслей обещали позвонить и точно сказать, освободится ли место, – начала она радостно-трепетный, давно зреющий в сердце разговор.

– А так уж ли оно нам нужно, это место? – неожиданно сухо ответил Боря, не глядя на Сашу. Сосредоточенно намазывая масло на теплый румяный тост.

– Борь, конечно, нужно.

– А зачем? Кристинке ведь лучше дома. Она еще маленькая совсем. Да и вообще, как ни крути, ребенку всегда лучше с мамой, чем с какими-то непонятными няньками. Не всегда квалифицированными, кстати.

Саша внезапно почувствовала, что мысли становятся липкими и холодными. Как будто склеиваются неясной тревожной зябкостью.

– Борь, я учебу хочу продолжить. Ты же знаешь. Мы обсуждали и не раз.

– Обсуждали, да. Только вот скажи: зачем тебе заканчивать этот твой факультет?

Из комнаты сквозь сон похныкивала Кристина; в ванной с неравными промежутками капал кран, гулко ронял холодные слезы на дно белоснежной раковины; на улице, во дворе, лаяли собаки, нервно сигналил какой-то водитель. Все эти звуки рассыпа́лись, разлетались в разные стороны, не складывались ни в одну ритмическую картину – и потому наполняли Сашу подспудной тревогой.

– Ты прекрасно знаешь зачем. Я хочу получить диплом и работать в Анимии встречающим гидом. Мне всегда этого хотелось. И я жду дня, когда мы все вместе сможем туда переехать. Но сначала мне нужно доучиться…

Боря положил тост и медленно поднял на нее глаза.

– Ну какая Анимия, неужели ты до сих пор не оставила свои подростковые незрелые фантазии? Ну мечтали мы когда-то, забавы ради, что будем жить у моря и кушать крабиков на террасе, ну окей. Но сейчас-то мы взрослые серьезные люди. Ясно же, что ни в какую Анимию мы не поедем. У нас маленькая дочка, нам теперь о ней думать надо. К тому же у меня работа наконец-то в гору пошла. Саш, ну о каком переезде ты говоришь?

Он замолчал, ожидая Сашиной реакции, и вся гипнотическая бирюзовость его глаз вдруг раскололась о застывшее во взгляде раздражение.

С того дня началось их медленное, тягучее, довольно томительное расставание. Сначала Саша пробовала отрицать болезненную, четко проступившую действительность. Цепляться за слепую надежду на то, что все образуется, что у Бори сейчас просто очень много работы – тяжелый, напряженный период, густо пропитавший его сознание усталостью и нежеланием перемен. Что его колкие, царапающие слова – это неправда, ведь он же так ее любит и не может взять и разрушить ее негромкую, проросшую глубоко в сердце мечту, а вместе с ней и само сердце. Саша отчаянно пыталась верить, что у нее получится переубедить, переломить любимого Борю. А точнее, даже не переубедить, не перекроить внутренне, а просто вытащить из временной вязкой усталости, из этой накрывшей его рутинно-рабочей топкости – и вернуть к настоящему себе. К привычной отрешенной мечтательности, задумчивой вдохновленности, которая так ее очаровала в начале знакомства. И спустя некоторое время они обязательно вновь объединятся душевным устремлением к далекому и чарующему миру грез – к миру, плавно парящему за пределом тушинской будничной затхлости. А тот неприятный разговор за завтраком навсегда забудется, сорвется в глубокое белое беспамятство.

Но так не случилось. Более того: неприятные разговоры стали происходить регулярно, все ярче наливаясь оттенками бессильного, глухонемого недообщения. Боря будто отгородился от Сашиных слов, спрятался внутри безупречно гладкой массивной льдины, сквозь которую невозможно было прорваться. Все доводы неизменно упирались в неживую холодную твердость. С каждой неделей он все чаще упрекал Сашу в том, что она «застряла в детских иллюзиях» и не способна «трезво смотреть на вещи» и «считаться с реальностью».

– Это какой-то бред, Саш, честное слово, – говорил он уже не теплым и шершавым, а каким-то чужим, прохладно-отстраненным голосом.

– Это не бред. Это моя мечта.

– Ну окей, допустим, даже если так. Но это твоя мечта, а не моя. Скажи, со мной не нужно считаться? Мы вообще-то живем вместе. К тому же, если ты забыла, мы финансово зависим от моей работы.

И постепенно Саша поняла, что смысла что-то доказывать нет. Что Боря не вернется к своей изначальной отрешенной мечтательности, поскольку на самом деле никакой мечтательности в нем никогда и не было. Что ей все показалось, привиделось сквозь призму трепетной юношеской очарованности. Борина мощная корневая система крепко держала его на земле, среди полнокровной, здоровой рассудочности, среди прочного мира юриспруденции. И Саша, со своими тонкими хлипкими корешками, просто не могла удержаться с ним рядом. Сашу сдувало ветром, уносило далеко от Тушинска, от монотонного скрипа его исправного повседневного механизма, от его глубоко земной, рациональной сущности. Тяжелой, вылепленной из бетона функциональности. Ветер тянул ее к странной зыбкой мечте – которая действительно была только ее, Сашиной, но никак не Бориной. Эту мечту нельзя было разделить и тем более навязать, заставить врасти в чужое сердце. Серьезный консалтинговый Боря не хотел впускать в свои планы расплывчатую, окутанную слепящим маревом даль. И, осознав это, Саша предложила развестись.

– Да, я абсолютно уверена, – сказала она. – Так будет лучше.

– Жаль, что ты так ничего и не поняла, – после долгой паузы ответил Боря с непривычной тихой горечью. – Ты застряла в своем ожидании какого-то там придуманного будущего, вместо того чтобы жить. А твоя жизнь уже давным-давно началась, и она происходит вот здесь, вот сейчас. – Он медленно обвел рукой комнату, затопленную ярким весенним солнцем. – Но ты ее почему-то замечать не хочешь.

По белоснежному, совсем новому ковру энергично ползала Кристина. Время от времени замирала возле дивана, неуклюже пыталась подняться на ноги. Хрупкая, уязвимая – словно фарфоровая игрушка.

Мама Сашиного поступка не поняла.

– Ну и как ты будешь одна с ребенком? – остро скрипел ее недовольный, точно расшатанный голос. – Что значит это твое не нашли взаимопонимания? Как будто нельзя было договориться! Боже ж ты мой, зачем сплеча-то рубить?

– Я не остаюсь одна с ребенком, у Кристины по-прежнему есть отец, он от нее не отказывается, – отвечала Саша и аккуратно ускользала от дальнейших расспросов. Объяснять ничего не хотелось, усталость последних месяцев наполняла голову тяжелой водой, бурлила в висках, стекала по разбухшему от долгих бессмысленных разговоров горлу.

Впрочем, Соне она все же рассказала, почему именно разводится. По крайней мере, попыталась объяснить, обрисовать болезненную невозможность их с Борей совместной жизни. Но Соня так же, как и мама, недоумевала по поводу «внезапного» и «необдуманного» Сашиного развода.

– Есипова, ну правда, зря ты так, он же хороший парень, – говорила она, стаскивая с хныкающей Вики цветастую сорочку, испачканную кашей. – А главное – ради чего? Ты ведь в этой своей Анимии даже не была ни разу. Сгоняла бы сначала туда сама в качестве туриста. Ну серьезно. Подожди немного – подкопите денег, съездите вместе на недельку-другую, и ты посмотришь. Может, тебе там вообще не понравится. Может, ты плеваться будешь и думать: какого хрена я разводиться собиралась из-за этого городишка?

Саша не отвечала. Она прекрасно знала, чувствовала нутром, что Анимия не разочарует ее. Анимия давно уже стала ее личным раем, проросшим из девяностых, из папиного вокзального киоска, из фотографий Оли Савицкой. И какой бы она ни оказалась в действительности, в земной, ощутимой реальности, она уже не могла перестать быть раем, Эдемом Сашиного детства. Анимия существовала одновременно и внутри Саши, и вовне, в невидимой недоступной дали. И обе ее части – внутренняя и внешняя – плотно переплетались, врастали друг в друга. И если внутренняя часть была сокровенным пространством Сашиной души, то внешняя была его образом, воплощенным в материальном мире. Если внутренняя часть была раем, то им была и внешняя. А разве рай может разочаровать? Конечно, нет, даже если этот рай будет неидеальным с формальной точки зрения. Даже если реальная Анимия будет сильно уступать воображаемой. Нет, рай разочаровать не может. Ни при каких обстоятельствах. Разочаровать может лишь жизнь, прожитая впустую, в нелюбимом давящем городе. Жизнь, сквозь которую ты тянешь свое заветное-несбыточное, словно тяжелые санки по бугристому льду.

Развод прошел спокойно. Кристина осталась жить с Сашей в их совместной ипотечной квартире, а Боря сначала переехал к родителям, затем подыскал себе съемное жилье на окраине, с видом на новый бизнес-центр, напоминающий многослойный ядовито-синий торт. К дочери он приходил регулярно, приносил бестолково милые, неизменно сиренево-розовые подарки. А когда Кристина подросла, стал забирать ее к себе на выходные два раза в месяц.

Алименты Боря платил исправно, но жить исключительно на них Саша не могла и не хотела. Вариант вернуться под мамино крыло не рассматривался тоже, да и в любом случае мама помощи не предлагала. («Решила разрушить собственную семью – вот теперь сама и выкручивайся».) И как только удалось отдать Кристину в ясли, Саша устроилась работать продавцом-консультантом в магазин косметики и парфюмерии «Серебряный кокос» – туда, где не требовалось ни опыта, ни образования. Временно, это временно, успокаивала она себя всякий раз, оглядывая торговые стеллажи с навязчиво яркими тюбиками и флакончиками, с беззащитно вывернутой плотью тестерных помад.

В университет Саша так и не вернулась: совмещать работу и занятия не получалось, а ни вечернего, ни заочного отделения для языковых специальностей не предусматривалось.

– Ой, понимаю вас прекрасно, с малышом не до учебы… – невыносимо ласковым, медоточивым голосом промурлыкала секретарь деканата Валентина Никитична, отдавая Саше документы. – У меня вот племянница тоже. Как родила в прошлом году, так и ушла из института. Все силы теперь своему Ярику отдает. Забавный такой мальчишка. А у вас, забыла, мальчик или девочка?

– Девочка. Всего доброго, – ответила Саша. Прижала к горячей вспотевшей груди безучастную, мертвенно холодную папку и не оглядываясь вышла из деканата. Мир вокруг делался смазанным, медленным, затрудненным, будто погружался в подтаявшее масло.

И хотя Саша твердо знала, что уход из университета не означает, будто двери к мечте закрылись; что она все равно в конечном итоге придет к охристо-терракотовым стенам вокзала Анимии, тем или иным путем, – забирать документы все же было мучительно тяжело. И пока она спускалась по гулкой факультетской лестнице, мечта неумолимо горчила на языке. Сердце распухало, наполняло грудь, уже остывшую от прижатой папки с документами; болезненно давило изнутри.

– Ну что, забрала? – щурясь от солнца, спросила Соня, ожидавшая ее с коляской во дворе факультета. Проронила небрежно, с глухой, нечуткой веселостью.

Саша задумчиво кивнула в ответ.

– Поздравляю, Есипова. Мы с тобой теперь обе не студентки этого чудесного заведения. Ты, конечно, молодец. Суперлогично действуешь. Ушла от мужа, потому что тот не захотел, чтобы ты возвращалась в универ. И что в итоге?

– Я не из-за этого от него ушла… Не совсем из-за этого.

– Да какая разница. Вот зачем? Я тебе говорила. Но ты решила по-своему. А теперь – ни мужа, ни диплома. Что делать будешь?

– На работу пойду, – пожала плечами Саша. – У меня обеденный перерыв заканчивается через пятнадцать минут.

Анимия вновь отдалилась во времени, уплыла в нескорое расплывчатое будущее. Но все же в этом будущем осталась. Ничего непоправимого не произошло. Саша ждала уже так долго, уже настолько срослась со своим тихим неторопливым ожиданием, что могла подождать еще. У нее обязательно появится возможность приблизиться к мечте. И она уедет, как планировала, и заберет с собой Кристину. А если забрать Кристину не получится, если Боря будет категорически против отъезда дочери, то просто придется подождать подольше. До тех пор, пока Кристина не вырастет – хотя бы до первой юношеской осознанности – и не сможет решать сама, где и с кем из родителей ей продолжать свою молодую, стремительно расцветающую жизнь.

Все образуется, просто проплыв по течению времени. Главное, что Саша свободна от человека, отвергнувшего ее мечту. А когда-нибудь она будет свободна и от необходимости делить с этим человеком ребенка. Когда-нибудь абсолютная свобода поднесет ей к лицу загорелую теплую руку, упоительно пахнущую морем и нагретым песком. Нужно лишь перетерпеть неизбежные тусклые годы.

И эти тусклые годы медленно потянулись сквозь Сашу. Потекли одноликие дни, наполненные непрерывным поиском путей к отдалившейся в невидимое мечте. Безустанным просмотром вакансий, рассчитанных на людей без диплома и капли опыта. Перманентным щекочущим ожиданием звонков, приглашений на собеседование.

Саша искала прежде всего вакансии, хоть как-то связанные с туризмом. Ведь опыт работы в туристических фирмах, вероятно, должен сыграть ей в плюс – в тот самый долгожданный день, когда, наконец, у нее появится шанс устроиться встречающим гидом. И она упорно перекапывала интернет в надежде найти возможность хотя бы слегка окунуться в заветную индустрию путешествий. Хотя бы притронуться к ее бурлящему теплому потоку, проносящемуся параллельно Сашиной жизни.

Но возможностей, даже самых крошечных и зыбких, не было долго. И в «Серебряном кокосе» Саша проработала больше года. Проводила дни на ногах в сверкающем серебристо-белом зале, наводненном резкими косметическими запахами. Предлагала нерешительным, прихотливо-дотошным, а чаще просто рассеянным и отстраненным покупательницам компактные румяна и пудры, удлиняющие туши, ароматы с нотками лаванды, розмарина, бергамота. В первые недели к концу рабочего дня, когда нужно было забирать из яслей Кристину, ноги казались свинцовыми, а голова раскалывалась от тугой мешанины парфюмов. Но постепенно Сашино тело смогло приспособиться, перестало постоянно соскальзывать в боль и усталость. Лишь иногда, в преддверии праздников – в самые загруженные дни – оно по-прежнему наливалось парфюмерной удушливой тяжестью, но это можно было пережить. Временно, это временно.

Первое предложение «туристической» работы неожиданно пришло от землисто-серой, снотворно многоэтажной гостиницы «Тушинск». Сашу звали туда администратором на ресепшн. Как сказал по телефону молодой человек с каким-то горько-медлительным, совсем не профессиональным голосом, их заинтересовал указанный в резюме «продвинутый уровень английского» (что показалось немного странным, поскольку Саша за свою жизнь практически не встречала в Тушинске иностранных гостей). И хотя ради опыта она готова была бы принять эту сомнительно-языковую работу, в итоге все же пришлось отказаться. График «сутки через двое» не оставлял ей возможности быть каждую ночь рядом с маленькой Кристиной. Утешать ее во время слезных внезапных пробуждений, гладить по нежной содрогающейся спине, по острым горячим лопаткам.

Спустя еще несколько подобных предложений от тушинских гостиниц и хостелов Сашу пригласили на собеседование в турагентство «Оранжевые паруса», где она в результате проработала два месяца помощником менеджера. Сидела в душной, плотно заставленной столами комнатушке с неровным скрипучим полом и сломанным кулером. До тех пор, пока не поняла, что вряд ли готова дольше терпеть неоплачиваемые сверхурочные, хамоватую начальницу, вечно налитую переспелой, подгнивающей важностью, и мизерную зарплату, на которую нельзя купить Кристине ортопедические сандалии и абонемент в бассейн для малышей.

– Ой, да и правильно, здесь никто не задерживается, такая текучка ужасная, – простодушно сказала ей на прощание менеджер Юля. Громко отхлебнула кофе и, с явным усилием оторвав взгляд от экрана компьютера, подняла на Сашу усталые глаза с воспаленно-красными белками. – Пора, наверное, и мне уже отсюда валить.

Еще полгода Саша проработала в агентстве «Солнечный сезон». Выглядело агентство не слишком солнечным: из-за массивных темно-синих дверей и повсеместной плитки под черный мрамор оно казалось холодным, неприветливым, пропитанным мрачной строгостью. Впрочем, коллектив был довольно радушным, начальник – веселым и абсолютно бесконфликтным, да и зарплата несколько выше, чем в «Парусах». Почти шесть месяцев Саша охотно и старательно плыла по мелководью рабочей рутины: проверяла паспортные данные клиентов, заполняла анкеты, готовила документы на визы. И она могла бы плыть и дальше – чтобы когда-нибудь выбраться на большую воду и наконец достичь благословенных берегов Анимии. Но, увы, «Солнечный сезон» не пережил кризиса и навсегда закрыл свои массивные темно-синие двери.

Как выяснилось практически сразу, кризиса не пережило большинство тушинских турагентств. И Саше пришлось вернуться в мир случайного, нежеланного, хаотичного трудоустройства. За последующие годы она сменила множество работ – от оператора колл-центра до менеджера по продажам в фитнес-клубе. Нигде надолго не задерживалась, не прирастала, уносилась малейшим порывом ветра. Да и разве можно было врасти в чужеродную мерзлую почву?

Саша старалась не унывать, несмотря на застрявшую где-то за ребрами тоску – гудящую, назойливую, отчаянно ищущую выхода. Словно оса, случайно оказавшаяся между оконными стеклами. Вопреки безотрадной рабочей повседневности, Саша усердно возделывала свой внутренний, ментальный сад, с юности цветущий стойкостью и упорством. Поздними вечерами, уложив Кристину спать и домыв посуду, она зажигала настольную оливково-зеленую лампу и открывала свой старый университетский учебник эдемского. Чуть слышно шевелила спекшимися губами, повторяя слова, крылатые выражения, неподатливые правила, расплывающиеся по краям многочисленными исключениями. Старательно удерживала в голове полученные когда-то знания, не давала им соскользнуть в подвальную черноту памяти. И пробовала потихоньку двигаться дальше, сквозь новые параграфы, новые тексты и упражнения, неиспробованные вкусовые оттенки лакомого языка. Саша бормотала про себя эдемские фразы, и у нее во рту, где-то под языком, всходило медовое теплое солнце, карамельно расцветал олеандр, упоительным устрично-йодистым привкусом плескалось море. Эдемский язык продолжал существовать внутри Саши, дышать, наливаться живыми интонационными соками. Не уходил, не растворялся среди зябких будничных мыслей. Саша понимала, что позволить ему уйти, даже немного отдалиться, ни в коем случае нельзя. Иначе ее внутренний сад постепенно омертвеет и густо зарастет сорняками.

Кристину Саша любила всеми фибрами материнской души, никогда не считала ее обузой, препятствием на пути к своей негромкой мечте. Все связанное с дочерью было милым, желанным, драгоценным. Ее крошечные розоватые мочки, родинка на правой лопатке – словно прилипшая сочная изюминка; набухающие ссадины, похожие на клубничный джем, проступивший откуда-то из недр сладкой детской души. Пшеничный жаркий аромат ее волос и повседневные запахи, рожденные ее неизменным нежным присутствием: кисловатый – от молока и подсохших яблочных огрызков, солоноватый – от жарящихся на батарее скомканных сырых рейтуз, после катания со снежной горки. То, как она спала – чуть слышно посапывая, с открытым ртом, оставляя темнеть на подушке пятнышко слюны; как приходила утром на кухню – растрепанная, сонная, улыбаясь теплыми глазами-щелочками. Как смотрела на мир – с прозрачной чистой безмятежностью, сияя особым, будто нездешним светом. Все отзывалось в Саше, озаряло ее сердце вспышками простой живительной радости, расплывалось внутри согревающим тихим счастьем. Безостановочно наполняло ощущением чуда.

Иногда, глядя, как стремительно Кристина растет, как молниеносно переходит из яслей в детский сад, из начальной школы в среднюю, Саша вздрагивала от укола внезапного жгучего сомнения: а что, если Боря был прав? Если она действительно замерла в топком ожидании чего-то иллюзорного, замкнулась в мыслях о будущем вечном лете, вместо того чтобы проживать свою давно начавшуюся жизнь? Если она не способна разглядеть реальность сквозь кокон своих детских грез? И, возможно, когда-нибудь кокон порвется и Саша увидит, что ее юношеская анимийская мечта ей не по возрасту, не по размеру, не по силе. Что ее мечта давно просрочена. А жизнь между тем прошла, незаметно протекла сквозь пальцы.

В такие минуты Сашу пронизывало острое ощущение бесприютности, становилось тревожно и невыносимо душно. Ожидание мечты начинало казаться сырой глубокой ямой, в которую постепенно осыпа́лась рыхлая земля ее жизненного времени. И чтобы успокоиться, чтобы ухватиться за ниточку, способную вывести ее из землистой темноты сомнений, Саша доставала с верхней стеллажной полки свой старый альбом с фотографиями Анимии. Водила взглядом по россыпи терракотовых и сливочно-белых домиков на обложке, по вокзальной площади с фонтанным райским павлином – на странице семнадцать. Затем вспоминала истончившийся отцовский голос, в последний раз прозвучавший на тушинском вокзале; собственное трепетное обещание не предавать мечту. И все внутри возвращалось на свои места. Нет, Саша вовсе не пропускала свою жизнь, не давала ей бесчувственно протекать мимо. Просто Сашина настоящая жизнь еще не началась.

А однажды она проснулась среди ночи, во время предрассветного, самого плотного сжатия темноты, и внезапно почувствовала, что кто-то разглядывает ее из комнатного полумрака, чуть разбавленного уличным серебристым светом. И Саше показалось, что это она сама – состарившаяся и поблекшая – смотрит на себя из темного угла. Стало не по себе, словно в животе начал таять обломок ледяной глыбы, медленно подтекать, холодя изнутри вертлявым скользким бочком. Саша приподнялась на локтях, напряженно вглядываясь в черноту. Ей никак не удавалось увидеть что-то, кроме неподвижного силуэта – немного ссутуленного, подвядшего, но вместе с тем узнаваемого. Силуэта, сотканного из темноты чуть более плотной, чем комнатная. Лицо не очерчивалось, не проступало из черной густой непроницаемости. Было непонятно, как именно состарившаяся Саша смотрит на себя молодую. С нарывающей, воспаленной печалью – как смотрят в кромешную пропасть несбывшегося – или с презрением и пронзительно горьким упреком? Холод влажно перекатывался внутри, все сильнее стягивал тело дрожью. От неясного страха и мучительной невозможности разглядеть свое постаревшее лицо Саше показалось, что угол комнаты с темным силуэтом уплывает по дуге куда-то в сторону коридора, а ее кровать вместе с ней – к тускло мерцающему окну. Становилось все неуютнее, сердце барахталось в мутной пучине тревоги. Но среди нарастающего внутреннего хаоса внезапно вспыхнула мысль: а почему обязательно во взгляде ее постаревших глаз должно быть что-то плохое? Может, наоборот, они наполнены теплым ласковым одобрением. От этой мысли Саша немного успокоилась, положила голову на подушку и, отвернувшись от темного угла, закрыла глаза. На нее тут же наплыла дрема, хрупкий, но удивительно четкий сон, в котором наконец удалось разглядеть состарившуюся себя. Увидеть свой слегка поплывший овал лица, сетку морщин возле нависших век, углубленные носогубные складки. Состарившаяся Саша в бежевом брючном костюме сидела у солнечного окна, за которым виднелся кусок кипучей синевы Анимийского моря. Она долго молчала, маленькими неспешными глотками пила из фаянсовой кружки зеленый чай. Затем бегло взглянула на круглые часы над столом и чуть слышно сказала самой себе: «Пора на вокзал, встречать. Скоро он приедет».

Услышав эти слова, молодая Саша успокоилась окончательно, провалилась в глубокую телесную расслабленность. Значит, все будет так, как ей всегда мечталось. Солнечными, ослепительно-сверкающими днями она будет встречать поезда на вокзале Анимии. И только непонятный он слегка подтачивал дремотную безмятежность, словно царапающая спину пижамная бирка. Впрочем, вариантов тут может быть много – самых разных и самых банальных. Вероятно, он – это просто какой-нибудь VIP-турист.

* * *

С Соней все эти годы Саша продолжала тесно общаться. Регулярно ходила к ней в гости, приглашала к себе, угощала хрустящими морскими салатами, приготовленными по анимийским рецептам. Не давала своей единственной дружбе безвозвратно утечь в песок времени, несмотря на растущую между ней и Соней душевную расселину. На внутренний тонкий сквознячок разъединенности, с каждым годом ощущаемый все сильнее. Все-таки в промозглой тушинской реальности их дружба по-прежнему оставалась для Саши согревающей. Напоминала ей о студенческой мечтательной юности.

Руслана повысили до начальника подразделения, и их семья переехала в более просторную квартиру, что было очень кстати: после Вики Соня родила двух сыновей – Сережу и Тему. С возрастом она еще больше нарастила плоть. А заодно округлилась, потеряла внешнюю остроту. Телесные углы заметно сгладились, за подбородком собралась добродушная мягкая складка. Даже движения ее стали плавнее, как будто из них постепенно вымылась былая угловатая резкость, бесцеремонная нечуткость.

Выглядела Соня умиротворенно-радостной – особенно во время беременностей. Вокруг нее словно образовывалось плотное теплое сияние, и она безмятежно в нем расхаживала, жизнерадостно перекатывалась, будто лопающийся от спелости солнечный персик. Да и после родов она еще какое-то время сохраняла эту сочную полнокровную витальность. Ходила располневшая, наливная, словно беременная собою, не помещающаяся в собственном теле.

Саша иногда спрашивала себя: действительно ли Соня так довольна жизнью, как кажется? Действительно ли нисколько не жалеет о сделанном когда-то жизненном выборе? Весьма сомнительном выборе в пользу рутинной успокоенности. Неужели все ее амбиции хранятся на свалке памяти? Или все же где-то под сердцем порой подгнивает чувство неудовлетворенности? И внимательно глядя в Сонины лучезарные, ярко накрашенные глаза, всякий раз отвечала себе: нет, не жалеет. Ее мечта действительно осталась за пределами чувств, одиноко простаивала в прошлом, будто заброшенный цех, заросший огромными дикими лопухами.

Боря за эти годы переехал в Москву и сумел открыть там собственную консалтинговую компанию. Вырастить, поставить на ноги свою здоровую, крепкую юридическую мечту. Сплести вокруг себя добротную жизненную ткань. Саша отвозила к нему Кристину на школьные каникулы, а раз в год он сам приезжал в Тушинск – в недельный отпуск. Останавливался в родительской уютно-старомодной квартире, тепло пахнущей свежими сырниками, и забирал к себе дочь на все время пребывания.

Крепкую семейную жизнь – без вторжения странных подростковых причуд и фантазий – Боря тоже устроил. Спустя два года после переезда в Москву женился на серьезной девушке Свете – выпускнице архитектурно-дизайнерского колледжа. Саша видела ее мельком несколько раз: миниатюрная, холеная, изящная. С миловидным, чуть розоватым личиком, густо усеянным веснушками, словно перепелиное яйцо. У них с Борей родилась дочь Олеся, которая с ранних лет очень привязалась к единокровной сестре. Называла ее моя Крис, обнимала липкими шоколадными ручонками, не давала ей прохода, пересказывала содержание мультиков и секреты всех своих детсадовских подруг. Долго и безутешно плакала всякий раз, когда приходило время расставания.

– Мам, она такая классная, такая забавная, – рассказывала по возвращении Кристина, выкладывая из чемодана новые брендовые футболки и джинсы, купленные отцом. – Берет у Светы из тарелки кусок чизкейка и говорит: «Я доем твое пирожное, чтобы ты, мамочка, случайно не подавилась». Мы все смеемся, а она совсем так по-взрослому пожимает плечами, типа, ну не хотите моей заботы – как хотите.

Сашу немного мучила затаенная обида от осознания того, что Боря мог переехать и начать жизнь с беззаботно чистого листа. А она нет. Она не могла так просто взять и отправиться с ребенком к своей мечте – без приглашения на работу и хоть каких-то жизненных гарантий. Не могла уехать с маленькой дочкой в чужой далекий город – хоть и горячо желанный, но все-таки незнакомый в реальности. Будь Саша одна, без Кристины, она, наверное, в конечном итоге так бы и поступила: не найдя выхода на Анимию через тушинские агентства, отправилась бы в туманную будоражащую неизвестность, искала бы возможность стать привратницей уже на месте. Но с дочерью на руках это было немыслимо.

И, слыша от Кристины о налаженной жизни отца, Саша всякий раз щупала корочку на старой ране своей невольной обиды. Приподнимала ее у края, легонько нажимала – до первой боли, чувствовала, как вытекает из-под нее теплая капля. И лишь безусловная любовь к дочери не давала этой ране загноиться.

В отличие от бывшего мужа, Саша серьезных отношений больше не строила. Не стремилась строить. После неудачного брака с Борей она не питала иллюзий, что кто-то захочет последовать за ней в ее негромкую мечту, оставив в Тушинске собственную. Согласится разделить ее своеобразную анимийскую бытность. Скорее всего, этот кто-то сочтет, что следовать за ним полагается Саше. Что это она должна раствориться в его жизненных планах, влиться без остатка в его мечты – маскулинные, главенствующие, первостепенные. Врасти в его действительность всей свой податливой женской сущностью. Смотреть на мир вокруг его глазами.

Сашу не слишком огорчало, что в ее жизни нет настоящей, большой любви. Внимательно вслушиваясь в себя, она ясно чувствовала, что ей эта большая любовь не нужна. Что без глубокой душевной привязанности к мужчине ей будет гораздо проще. Саша не желала связывать себя тугими нелепыми обещаниями, неизбежно ведущими к тупику, к ядовитой горечи разочарований. И уж тем более она не хотела заводить еще детей, брать на себя ответственность за новые жизни.

Все ее отношения за эти годы сводились к непродолжительным и не слишком бурным романам, похожим на кардиограмму здорового сердца – повторяющийся орнамент из умеренных подъемов и спадов. И все Сашины чувства оставались в пределах скользящих легковесных увлечений, никак не затрагивающих глубинные душевные слои.

Последним таким увлечением был Виталик из фирмы по продаже стеклопакетов, где Саша проработала около двух лет.

Когда в феврале она слегла с тяжелой ангиной и неделю пробыла на больничном, ей написала коллега-менеджер – словоохотливая пышногрудая Люба. Сообщила, что на работу пришел новый системный администратор.

Тебе он должен понравиться. Мне кажется, он в твоем вкусе:) Так что есть повод выздоравливать скорее:)

Люба полгода назад вышла замуж и теперь почему-то постоянно пыталась устроить Сашину личную жизнь. Отправляла ей ссылки на «благонадежные» сайты знакомств, предлагала «варианты» среди своих знакомых. Возможно, она делала это из самых искренних, трепетно-теплых побуждений, полагая, что без серьезных отношений женщина в «таком» возрасте несчастна и неполноценна. Обычно Любины попытки найти ей мужа не будили в Саше раздражения, лишь на несколько секунд зажигали внутри добродушную легкую усмешку. Но в тот раз было иначе. Саша лежала в мучительной температурной дремоте, пытаясь преодолеть мельтешение горячей темноты с вкраплениями ярко-алых, словно раскаленное железо, вспышек боли. И когда в эту тягостную темноту свалилось Любино сообщение, стало совсем невыносимо. Внутри поднялась удушливо-жгучая волна негодования, окатила больное тело дополнительной порцией жара. Да что она себе позволяет, думала Саша, зачем лезет ко мне со своими глупостями, не оставляет в покое даже сейчас. Возмущение сдавливало легкие, не давало свободно дышать. Длинными скрюченными пальцами хватало за горло, пылающее от ангины. Хотелось перезвонить и, несмотря на рассыпающийся, ломкий голос, излить свой гнев.

Впрочем, уже через несколько минут возмущение постепенно ослабило хватку и отступило. Саша выключила звук на телефоне, проглотила таблетку парацетамола и наконец уснула, благополучно забыв о Любе и ее навязчивой заботе о личной жизни коллег.

Негодование вспыхнуло с новой силой, когда Саша вернулась в офис.

– Рады видеть вас в добром здравии, Александра! – певуче протянул директор. – Больше не болейте, горлышко берегите, чай с медком и лимоном пейте. А то, знаете, работа без вас перекипает. – И, обернувшись к распахнутой двери соседнего кабинета, практически без паузы, словно продолжая мысль, добавил: – Вот у нас тут за время вашего отсутствия новый сисадмин появился. Знакомьтесь, Виталик. Прошу любить и не обижать.

Господи, и он туда же, невольно дернулось у Саши в голове. Любить я должна этого новенького? А что еще? Последние фразы чуть было не вырвались наружу, но в последнюю долю секунду застряли, и Саша как будто увязла в их непроизнесенной резкости.

Виталик сидел в окружении менеджеров Вари, Алевтины и Любы. Невозмутимо поедал домашнее шоколадное печенье, принесенное хозяйственной Варей. Темноволосый, зеленоглазый, с идеально выбритой эспаньолкой. С тонкими заостренными чертами. Он показался Саше воздушно-легким, сухим – словно склеенным из бумаги. Словно готовым в любой момент унестись по ветру или вспыхнуть багряным пламенем от малейшей искры.

И будто услышав Сашины мысли, он ответил, безмятежно продолжая жевать:

– Любить меня необязательно, а вот не обижать и кормить печеньками – желательно.

Еще и инфантильный нарцисс, подумала Саша. Мальчик-Виталик. Хоть и явно далеко за тридцать. Даже представляют его не Виталием, а Виталиком. Она уже собиралась сказать, что ради печенек ему лучше устроиться работать в соседнее здание, на кондитерскую фабрику «Сладкая лужайка». Но внезапно Виталик улыбнулся – легко, бездонно, словно не только лицом, а всей своей воздушной сущностью. И Саша от этой улыбки будто соскользнула в прохладную внутреннюю невесомость.

– Как я вижу, ваши пожелания уже учитываются, – сказала она в итоге и отправилась к своему рабочему месту.

В следующие недели Саша с ним практически не контактировала, лишь изредка ловила на себе его взгляд. У него были по-весеннему зеленые глаза, налитые спокойной ясной свежестью. Да и весь он излучал нечто весеннее, прозрачно-апрельское. Медленное невесомое пробуждение чего-то цветущего и волнующего. Не то чтобы красивый, но что-то есть, думала Саша. И тут же забывала. На Любино навязчивое «Ну как тебе наш новенький?» равнодушно пожимала плечами.

С коллегами-женщинами Виталик вел себя галантно и в то же время не без легкого наигранного ребячества, которое почему-то вызывало у всех умиление. Варя неизменно приносила ему шоколадное или овсяное печенье – на клетчатой льняной салфетке, в прозрачно-розовом контейнере; Алевтина заливисто смеялась – иногда чересчур старательно – над его повторяющимися, не всегда остроумными шутками. А пожилая уборщица Полина Тимофеевна даже как-то принесла ему темно-синий мохнатый шарф – «от сквозняков».

– И не говорите, тетя Поля: продаем элитные, значит, окна, а у самих – все насквозь продувается, – сказал он бархатистым вкрадчивым голосом, спокойно забирая подарок. – Сапожники без сапог, вот кто мы.

Всему женскому коллективу явно хотелось окружать его неусыпным трепетным вниманием, оберегать от воображаемых повседневных тягот. Внимание Виталик принимал, но с живым рельефным интересом разглядывал только Сашу. Словно ее отстраненность, нежелание разделять всеобщую заботливую нежность к его персоне разжигали в нем любопытство.

А однажды в конце марта, когда Саша заработалась допоздна, Виталик неожиданно подошел к ней с бутылкой асти и заявил, что из-за свалившейся на него лавины дел забыл отметить с коллегами день рождения.

– А теперь, оказывается, все уже по домам разбежались. Вот ведь халявщики, правда? Нет чтобы хоть раз на работе после звонка задержаться. Ну и фиг с ними. Пусть смотрят дома «Ванильные секреты» и блох у котов вычесывают. Только на нас с вами, Александра, и держится эта конторка. Предлагаю отметить мой день рождения нашим труженическим наноколлективом.

– Я вас, конечно, поздравляю, но алкоголь не пью, – ответила Саша, рассеянно глядя, как из принтера ползут листы договоров на завтра. Медленно-медленно, будто промерзшее мартовское время, тянущееся в сторону тепла.

– И правильно. Тем более этот асти – приторное пойло для старшеклассниц. Пойдемте лучше выпьем чаю тут рядом, в кафе-кондитерской при фабрике «Сладкая лужайка». Куда вы хотели меня отправить работать.

Саша вздрогнула, подняла на него глаза. Ну не мог же он тогда прочитать мои мысли, пронеслось внутри обжигающим изумлением, потоком сухого горячего ветра.

– Я?

– Ну или не вы, а кто-то другой. Точно, не вы, вспомнил. Это уборщица тетя Поля мне советовала туда податься, если здесь уволят. У нее там внук стажировку проходил, и ему понравилось. А вот почему бы, кстати, и нет? Ну а пока можно как раз чаю попить и присмотреться на всякий случай.

Перед Сашиными глазами возникла вечерняя квартира, пропитанная тихим сырым запахом отсутствия Кристины, которая до воскресенья, до самого конца весенних каникул, пробудет у Бори. Одинокий ужин из холодильника – вчерашние макароны с фаршем, томатная жижа, покрытая жирной коркой. Подумалось об эхе вечернего двора, которое постепенно смолкает, рассеивается, впитываясь в кремовые комнатные обои с узором из тонких листиков; уступает место звенящей усталой тишине. И внезапно Саша поняла, что не хочет сегодня этого тихого вялого уединения, квартирной ватной томительности; что крошечный хрупкий мотылек, проснувшийся где-то внутри сердца, просит не усыплять его снова. По крайней мере, не сразу. Просит наполнить этот вечер щекотной бризовой легкостью. Разбавить блеклую окружающую пустоту присутствием Виталика с прохладно-зеленоватыми весенними глазами.

Саша выключила компьютер, не дождавшись полного бумажного воплощения договоров. Достала из принтера отпечатанные листы, пропитанные свежим утробным теплом, и, машинально раскладывая их на столе, ответила – со вздохом и деланой обреченностью:

– Ну, раз у вас сегодня день рождения, что ж, отказать не могу.

– День рождения у меня на самом деле не сегодня, а через три недели. Но я в это время буду в отпуске и с коллегами отметить не смогу. Поэтому приходится вот так ловчить, подстраиваться под обстоятельства.

В тот вечер и завязался их невесомый необременительный роман – в ближайшем кафе, за маленьким хлипким столиком. Сплелся из пустякового разговора – в теплом кондитерском воздухе, над пузатым чайником, наполненным темно-оранжевым варевом с томящимися ягодами и острыми веточками. Не менее приторным, чем асти.

Саше было с Виталиком легко и просторно. Радостно от присутствия этого несложного, очень воздушного человека в ее жизни и свободно от понимания того, что они с ним не связаны никакими крепкими узами обязательств. Что в любой момент могут разлететься, унестись потоками ветра в разные стороны. Что пространство ее мечты остается обособленным, нетронутым, надежно отгороженным от жизни Виталика.

Вместе они ходили на крытый каток, в канареечно-желтую пиццерию возле Сашиного дома, в недавно открывшийся боулинг-центр. Заглянули в Тушинский драматический театр – правда, всего на полспектакля, ушли в перерыве, поскольку Виталик заявил, что «эти современные постановки» слишком шокируют его тонкую душу. Гуляли по Центральному парку – апрельскому, оттаявшему, покрытому влажными прожилками глинистой грязи; ели наперегонки невозможно острые чебуреки, купленные у вокзала. Как-то раз забрели в парк развлечений со ржавыми скрипучими аттракционами – по инициативе Виталика, решившего «вспомнить отрочество».

– Даже лучше, что теперь все ржавое и ненадежное: так больше экстрима, – уговаривал он Сашу покружиться на маленькой карусели с желто-серыми лебедями.

Летом ездили за город, в Сердечное, катались на велосипедах по проселочным дорогам, вдоль соснового леса, глубоко дышащего смолой и нагретой на солнце хвоей. Купались в холодной неторопливой речке и потом долго лежали на берегу, глядя в высокий сияющий день, в ярко-синее небо с редкими жирными кляксами белизны.

Виталик приглашал ее к себе, в свою слегка хаотичную холостяцкую квартиру, пахнущую одновременно кремом для бритья, сигаретным дымом, сырными чипсами и освежителем воздуха «Океанский бриз». Готовил свои фирменные стейки, которые они потом ели на балконе, запивая очень терпким красным вином.

– Мне совсем чуть-чуть, полбокала, – неизменно говорила Саша.

И Виталик в ответ каждый раз шутил – глупо, но не раздражающе: доставал с антресолей пятилитровый хрустальный бокал, подаренный ему на прошлой работе «одной назойливой поклонницей».

Саше нравились его плотный пряный запах, смешанный с парфюмом; зеленоватая свежесть глаз, бездонная улыбчивая эфирность. Нравилось чувствовать его близкое присутствие, разливающее в животе тягучую сиропную сладость. Тесно сплетенный телесный жар, впитывающий в себя пространство. С Виталиком можно было ненадолго отвлечься от серой тушинской реальности, поставить ожидание анимийского будущего на паузу.

На работе они свои отношения не демонстрировали. Старались не пересекаться быстрыми обжигающими взглядами, держаться друг от друга на прохладном, офисно-рутинном расстоянии. Так попросила Саша.

– И правильно, зачем расстраивать коллег, – согласился Виталик. – Они женщины добрые, заслуживают капельку надежды на то, что когда-нибудь завоюют мое сердце.

И все же их взаимное влечение не осталось незамеченным Любой. Не ускользнуло от ее цепкого нутряного чутья.

– Ну скажи честно, ведь есть же что-то между вами? – допытывалась она, подсаживаясь к Сашиному столу. Закидывала ногу на ногу, выставляя крутое бедро, туго натянувшее бархатистую юбочную ткань, и круглое розовое колено. Говорила лукавым, заговорщическим тоном, выжидательно задерживая дыхание где-то в районе солнечного сплетения.

Саша вяло усмехалась, качала головой, переводила взгляд на монитор. И Люба смотрела на нее с долгим ироничным прищуром, будто давая понять, что никакие отпирательства не смогут разбавить сомнениями ее глубокую концентрированную убежденность.

Друзьям – и тем более родственникам – Виталик Сашу не представлял. Не приглашал на территорию своей долгосрочной, фундаментальной жизни. И Саша собиралась поступить так же, однако с Соней все-таки пришлось его познакомить: та, узнав о появлении у подруги «ухажера» с работы, как-то вечером встретила их у выхода из офиса. Ненароком.

– А я иду Темку, младшего своего, забирать с плавания и вот решила заскочить, раз уж практически по пути, – объяснила она свое присутствие, с простодушным любопытством разглядывая Виталика, представленного Сашиным «айти-коллегой».

– И правильно, заскакивайте почаще, – невозмутимо ясным голосом ответил Виталик. – И меня в следующий раз вместе с Темкой на плавание отведите. А то я, бедняжка, сижу целый день за компьютером, спина уже побаливать начала. В моем-то юном возрасте.

Соня бодро кивала, обещала узнать у тренера о наличии места в группе для подрастающих.

– Ну и чего скрывала его от меня? – сказала она потом Саше, заявившись в гости с коробкой нестерпимо химических бананово-ликерных конфет. – Я уж подумала, может, урод какой-нибудь, ну или там странный. А тут такой красавчик. Тебе, наверное, на работе все завидуют.

– На работе не знают, – пожала Саша плечами, обреченно выкладывая конфеты в вазочку.

– Ну как не знают, вы же вместе вечером выходите. Чуть ли не за ручку. А скоро небось съедетесь, будете еще и утром вместе приходить. А там и свадьба не за горами, придется коллегам сообщить.

Саша с досадой подумала, что Соня после трех родов не только расширилась внешне, округлившись в румяное безмятежное солнце с детских рисунков, но и сузилась внутренне. Сжалась сознанием, полностью утопленным в домашних делах. Иначе как можно было предположить, что Саша, которую она знает столько лет, решит связать свою жизнь с воздушно-легким, весенним и абсолютно мимолетным Виталиком? Неужели Соне непонятно, что они никогда, ни при каких обстоятельствах не будут жить вместе? Что их беззаботные, невесомо скользящие отношения никогда не перерастут в супружеские, не скрепятся громоздким общим бытом, а однажды просто безболезненно рассеются, растворятся в потоке повседневности?

И конечно, так и произошло. С октября – после того как Саша уволилась с работы – их встречи стали более короткими, поверхностно-отстраненными. Виталик стал все чаще смотреть в телефон, отправлять кому-то неотложные деловые сообщения. Все реже звать Сашу в свое одиночное, пропитанное холостяцкой непринужденностью жилье. Его улыбка с каждой неделей становилась все более рассеянной, механичной, все менее глубинно-сущностной. Словно невидимые чувственные тропинки между ним и Сашей постепенно начали зарастать высокой травой. А к зиме как будто заросли полностью и покрылись плотным непроходимым снегом. И отношения, достигнув логического конца, атрофировались, отмерли естественным образом – без долгих мучительных объяснений. Все было и так понятно: в середине декабря, проходя мимо кафе-кондитерской «Сладкая лужайка», Саша увидела за стеклом Виталика в компании Любы. Та смеялась, слегка запрокидывая голову, задорно вонзала вилку в огромный бесформенный кусок шоколадного торта. С легкостью разламывала его на половины, разрушала, словно неудавшийся замок из песка.

Саша совсем не расстроилась, узнав, что ее променяли на бывшую коллегу – болтливую, назойливую, весьма легкодумную. Не почувствовала за ребрами ни единого копошащегося слепого червячка. С октября все ее мысли были заняты новым периодом жизни, приоткрывшим наконец-то дверь в многолетнюю выстраданную мечту.

С октября Саша снова стала студенткой.

В Тушинске, при компании Frux-Travel (международном туроператоре с логотипом в виде райского яблока и слоганом «Все уголки земного рая»), открылись курсы, дарящие своим выпускникам очень крепкую, осязаемую возможность работать гидами в далеких солнечных городах. В том числе и в Анимии. Полгода обучения – и Саша наконец могла получить шанс отправиться навстречу затаенному глубоко внутри, пульсирующему счастью; навстречу самой себе.

О курсах она узнала случайно. Субботним сентябрьским вечером Саша возвращалась домой от тогда еще своего Виталика, внезапно слегшего с температурой «за тридцать семь» и «обострением насморка».

– Ну прости, ну нету никаких сил тебя провожать, – сказал он ей в прихожей, болезненно закатывая весенне-зеленые глаза.

– Да ладно, отдыхай, – улыбнулась Саша в ответ. – Думаю, сумею добраться без провожатого.

Такси она вызывать не стала – решила пройтись пешком до самого дома. Долго-долго шла сквозь нарастающий вечер, сквозь оживленное субботнее шевеление городской туши. Рассеянно скользила взглядом по редким подсвеченным окнам, моргающим пестрыми глазами телевизоров; по неоновым вывескам баров и раздвижным стеклянным дверям, окутанным плотным сигаретным дымом. И внезапно ее взгляд остановился на рекламном объявлении Frux-Travel, светящемся в огромной витрине уснувшего бизнес-центра.

Она сразу почувствовала, что это ее долгожданный реальный шанс, который ни за что нельзя упустить. В солнечном сплетении что-то сладко оборвалось, и по спине побежали мурашки жгучего, почти что детского нетерпения. Саша тут же достала из кармана телефон, зашла на сайт рекламируемых курсов. И забронировала последнее место в группе, набиравшейся на октябрь.

Курсы были недешевыми, но Саше за последние годы удалось отложить немного денег. Кристину теперь практически полностью обеспечивал отец, окончательно укрепивший свой консалтинговый успех и окунувшийся в просторное, пышно цветущее материальное благополучие. А на себя Саша тратила очень мало. Не потому, что старалась экономить, а всего лишь от абсолютного отсутствия внутренней тяги к вещам, развлечениям, сытой сиюминутности комфорта. К бестолковой эфемерной суете, никак не связанной с мечтой, с центральным жизненным стержнем.

Хотя занятия на курсах проходили вечером, Саша решила уйти из офиса и устроилась работать дистанционно – копирайтером в рекламное агентство. Ей хотелось оставить как можно больше времени для вдумчивого, неспешного освоения учебного материала: ведь по окончании курсов нужно было непременно блестяще сдать экзамен. Чтобы ее обязательно отметили и дали ей заветную работу. Чтобы с легким сердцем доверили ей ворота благословленного города. А еще Саша старалась ежедневно освобождать драгоценные часы и минуты для усовершенствования эдемского языка, за который она решила взяться основательно, рьяно, с удвоенным пылом. Даже стала брать частные уроки по скайпу – у молодой преподавательницы-аспирантки из Москвы. Три раза в неделю садилась за компьютер и полтора часа говорила на своем осторожно-ломком, ученическом эдемском, время от времени прерываясь и внимательно слушая улыбчивую девушку с крашеными вьющимися волосами. Яркую, сдобную, похожую на мягкое бордовое солнце. Заходящее солнце Анимии.

Саша так стремительно и плотно погрузилась в изучение эдемского, поскольку чувствовала, что на этот раз ее негромкая мечта действительно уже близка. Уже ждет ее за поворотом следующего года. Отчасти так ощущалось и потому, что перед Сашей наконец-то замаячила долгожданная свобода. Перешедшая в десятый класс Кристина определилась с выбором вуза и заявила в начале сентября, что хочет переехать к отцу.

– Ну, так проще будет, – сказала она с прозрачной обыденной невозмутимостью, разрезая пиццу, накручивая на вилку тягучие сырные нити. – Чтобы поступить на менеджмент в МГУ, нужно заниматься с местными репетиторами. Ну или на местных курсах хотя бы. Здесь, в Тушке, меня никто нормально к экзаменам не подготовит. А мне ведь надо не только высокие баллы по ЕГЭ получить: там еще математику придется сдавать дополнительно.

– У тебя же вроде бы с математикой все и так хорошо? – осторожно спросила Саша.

– Мам, ну что ты как маленькая! Хорошо для уровня тушацкой школы. Про обществознание вообще молчу, наша Лидия Захаровна сама не знает предмета. Репетиторов тут нормальных не найти. Так считает папа, и я с ним согласна. Мы уже обо всем договорились, я перееду в следующем году. Света не против, ну и Олеська тем более. Надеюсь, ты тоже.

– Вот так просто? И ты уверена, что готова оставить родную школу, друзей? Меня?

Кристина закатила глаза и несколько секунд жевала с демонстративной небрежностью.

– Мам, ну ты и скажешь… Я что, на Марс улетаю? Вообще-то есть интернет, мессенджеры всякие, да и поезда между городами ходят регулярно. Буду приезжать на каникулах, видеться и с ребятами, и с тобой. А тебе без меня даже лучше будет.

– Это еще почему?

– Ну как, простора будет больше. Устроишь наконец стабильную личную жизнь с этим твоим загадочным Виталиком. Надеюсь, я доживу до того дня, когда ты меня с ним познакомишь. А потом вы, может, сами вдвоем уедете, куда ты там собиралась, не помню.

Саша была рада деловой безболезненной легкости, с которой ее дочь решилась на переезд. Ясной безграничной уверенности, исходившей от ее безмятежного взгляда, расслабленного ровного голоса. Кристина точно знает, чего хочет. И ей это достанется без борьбы, необходимости оправданий, томительного многолетнего ожидания.

Боря выбор дочери действительно поддерживал.

– Надо было, конечно, раньше все это организовать, – сказал он Саше по телефону. – Чтобы она и десятый класс здесь отучилась, а не в последний год школу меняла. Ну ладно, что уж теперь, раз она только сейчас решила. Я обо всем договорюсь, гимназию уже присмотрел тут неподалеку, и репетиров ей хороших найду, так что не переживай.

Саша не переживала. Она отпускала дочь с удивительным внутренним спокойствием, с ощущением теплой бархатистой наполненности в области сердца. С радостью за ясное, четко очерченное будущее Кристины, избавленное от мучительных сомнений, изнуряющих душевных метаний. И при этом в ее чувствах не было легкости избавления – ни единой капли, даже на самом глубоком дне. Саша никогда не хотела расстаться с Кристиной ради свободного пути к исполнению давней мечты. Любовь к дочери и любовь к далеким воротам Анимии существовали в ее сердце параллельно, не пытаясь соперничать, бороться, выталкивать друг друга в прохладную область вторичного. Если бы дочь решила остаться в Тушинске, Саша бы просто мысленно продлила свое ожидание свободы. С мягкой беззвучной невозмутимостью, без малейшей тени досады. До тех самых пор, пока Кристина не стала бы взрослой, независимой, жизнестойкой и не уехала бы из материнского дома в свой собственный.

Когда пришел долгожданный час начала занятий и в двух шагах, за распахнутой дверью, очертилась аудитория, Саша почувствовала глубокое тягучее беспокойство. А затем и острое смятение, иглой входящее в сердце – сладко и упоительно. Было сложно представить и осознать, что этот маленький душноватый лекционный зал, залитый бледно-лимонным светом, должен стать началом ее пути к воротам Анимии. Отправной точкой ее настоящей жизни.

На первом занятии энергичная худощавая преподавательница с лиловой помадой немного рассказала об учебной программе и перспективах, а затем все курсисты по очереди представлялись и говорили о своих «мотивациях». Кто-то всегда мечтал быть экскурсоводом «в какой-нибудь теплой и культурно богатой стране», кто-то хотел стать специализированным гидом – водить гастрономические туры, некоторые собирались в будущем открыть свои собственные турфирмы. А Саша, смущенно глядя в окно, в отяжелевшее от сырости октябрьское небо, прямо заявила, что хочет быть просто встречающей, привратницей города Анимии. Всю оставшуюся жизнь. Несколько человек повернулись к ней с вялым, чуть презрительным удивлением. Разглядывали ее, моргая равнодушно, отстраненно, по-рыбьи. Никто не стал уточнять, почему именно у курсистки Александры такие специфичные и весьма скромные жизненные запросы.

Занятия Саша посещала исправно – несмотря на то, что трансферному гиду многое из учебной программы не требовалось. Методику составления экскурсий, особенности посещения туристических объектов и тому подобные предметы она изучала ради будущего экзамена, а историю, страноведение, культуру – из глубокого, почти священного уважения к благодатному городу, у ворот которого собиралась провести жизнь. В конце концов, она не могла позволить себе не знать, из чего вырос ее личный Эдем. Как оживала и расцветала его душа, какими внутренними соками много веков наливалась его легкая красочная плоть. Большинство информации из лекций Саша знала еще с университетской поры, но все же слушала внимательно, жадно, с упоением – и время от времени открывала для себя новые детали необозримой эдемской картины.

В группе в основном учились молодые девушки, ненамного старше Кристины. Из легких обрывистых разговоров между занятиями Саша узнала, что многие успели не раз побывать за границей, в том числе и в Анимии. А Вероника Елецкая – скуластая барышня с очень аккуратным иссиня-черным каре – даже жила там целых два года вместе с родителями-экспатами. Два бесценных, упоительных, должно быть, совершенно неземных года, доставшиеся просто так. Ходила в местную школу, каждый день наслаждалась ласковой морской лазурью, переходящей у горизонта в ослепительную глубокую синь. Скорее всего, не раз пересекала вокзальную площадь с фонтаном в виде райского павлина. Звонко шлепая сандалиями, оживленно болтая по телефону. Свободно, буднично, в повседневной юной беспечности.

Веронике было не больше двадцати. На занятиях она обычно сидела справа от Саши и время от времени роняла на нее косые длинные взгляды. Лишь один раз за весь курс посмотрела прямо в лицо – с затаенным острым любопытством. И Саша ясно увидела ее глаза – холодные, голубоватые, с темно-коричневыми каплями вокруг зрачков. Словно сбрызнутые остывшим кофе.

А однажды, уже под конец курса, Саша случайно услышала в перерыве между лекциями, как Вероника обсуждает ее с одногруппницами. Спокойно и обыденно, не пытаясь даже слегка приглушить мелодичный журчащий голос.

– Эта Александра… ну, она какая-то странная, – говорила Вероника, затягиваясь тонкой ментоловой сигаретой и медленно выдыхая дым в открытое лестничное окно. – Вот сколько ей лет? Где-то под сорок?

– Мне кажется, меньше, – задумчиво ответил кто-то стоящий рядом.

– Да? А я слышала, у нее вроде дочь уже школу заканчивает. Ну, не важно, допустим, ей тридцать пять. Но вот она прямо так хочет стать именно трансферным гидом. Честно, не понимаю.

Саша собиралась спуститься на первый этаж за чаем, но застыла у выхода из коридора. Осталась стоять возле приоткрытой двери, неотрывно глядя сквозь щель на лестничную площадку. Чувствуя, как внутри живота неприятно сжимаются ледяные кольца. Как мысли спутываются и какой-то морок липко сочится сквозь гладко-серые коридорные стены.

– Ну и ладно, а что такого? – вновь отозвался кто-то.

Перед Сашиными глазами в те минуты четко проявлялось только лицо Вероники: выступающие острые скулы, сочный припухлый рот, широкие брови. Лица стоящих рядом расплывались и ускользали, словно на нерезкой фотографии.

– Да ничего, просто странно. Это ведь такая работа, где нужно быть постоянно на ногах, практически не спать. И вообще, крутиться как белка в колесе. Когда тебе восемнадцать-двадцать лет – такое норм. Постоянный драйв, новые знакомства. Энергии на все хватает. А когда ты взрослый человек далеко за тридцать – ну не знаю, как-то не солидно. По-моему, это работа для активных студентов. Даже не работа, а временная подработка на старте карьеры. Чтобы через полгодика рассчитывать на повышение.

– Ну есть вот такие вечные студенты. Возможно, она как раз одна из них.

– Не знаю, мне кажется, всему свое время. Вот я, например, на позицию трансферного гида подхожу. А ей уже поздновато. Не по возрасту как-то.

Сказав это, Вероника сделала последнюю затяжку и вкрутила окурок в пепельницу на подоконнике. Затем слегка поежилась от наплывшего с улицы стылого мартовского воздуха, плотнее запахнула коротенькую дутую куртку – нежно-розовую, точно клубничный йогурт. И, поскольку разговор с одногруппницами застопорился, невозмутимо уткнулась в телефон.

А Саша почувствовала, как неприятный внутренний холод задрожал, вздулся пузырем и лопнул, растекшись по всему телу. Стало невозможно, нестерпимо промозгло и бесприютно. Как будто небрежно оброненные слова малознакомой девушки, совсем недавно вышедшей из подросткового возраста, были внезапным приговором. Безжалостно ярким светом, пролившимся на истинное положение вещей. Как будто анимийская мечта действительно вдруг оказалась обычным миражом, неуместной, переспелой иллюзией. И внутри нее нельзя было найти прибежище, ласковое успокоительное тепло. Саша вернулась в аудиторию, надела пальто и медленно спустилась на улицу. Проходя мимо Вероники, по-прежнему стоящей у окна на лестничной площадке, бросила короткий взгляд в ее сторону. Та продолжала неотрывно смотреть в бескрайнее телефонное пространство.

В тот вечер Саша долго гуляла по Центральному парку – раскисшему, утопающему в весенней густой грязи. Бесцельно бродила по неровным аллеям, словно покрытым подмороженной коричневатой нугой. Идти домой не хотелось, возвращаться на занятия – тем более. Внутри отзывалась лишь черная горькая пустота от внезапного осознания того, что привратницей Анимии ей, возможно, не стать. Что в реальности эту заветную, сокровенную роль, скорее всего, отдадут кому-то вроде Вероники Елецкой. Кому-то легкому, свежесочному, юному. Ждущему от жизни постоянного движения вперед, непрерывного обновления. И он примет эту роль как нечто транзитное, мимолетное и, вероятно, малоценное. Не стоящее ни капли глубинной бескорыстной любви.

Когда темнота начала крепчать, Саша набрела на скульптуру женщины с младенцем на руках. Маленькая бетонная мать удивительно ярко белела в чернильном вечере, прорезанном бледными фонарями, и как будто отчаянно тянулась вверх. Словно изо всех сил пыталась выбраться вместе с ребенком из грязевого паркового болота. И, глядя на нее, Саша подумала, что прожила с верой в свою негромкую мечту уже столько лет и поэтому не может перестать верить вот так просто, из-за чьих-то нелепых слов. Из-за случайно услышанного поверхностного разговора за сигаретой.

Она медленно выдохнула и сказала себе, что нужно срочно выбираться из вязкого болота уныния.

А спустя три дня после занятий к ней подошла начальница курсов Анна Аркадьевна.

– Подождите, Александра, я вас на минутку буквально задержу. Вы ведь, кажется, именно трансферным гидом хотели в Анимию? Ну так вот, как раз нужен будет человек с июня. Думаю, вы прекрасно подойдете. Там требуется человек спокойный и ответственный. Как вы. К тому же язык, я так понимаю, вы знаете неплохо, раз в институте учили в качестве специальности. Надо будет, конечно, еще по скайпу пройти собеседование, но я вашу кандидатуру уже рекомендовала. Если начальство одобрит, купим сразу билет. Потом вам нужно будет самой съездить в консульство в Москву, оформить рабочую визу. Ну и по приезде в Анимию вас ждет двухнедельное обучение. Как вам такой расклад? Согласны?

Она сказала это так просто, так обыденно. Равнодушно гладким, почти скучающим тоном. Небрежно поправляя дужку очков, убирая за ухо туго закрученную пепельно-блондинистую прядь. То и дело роняя взгляд на зажатый в руке телефон с открытым ватсапом. Словно произносимые ею фразы не стоили всецелой концентрации, трепетной затаенности дыхания, проникновенной торжественности. Словно речь шла о чем-то несущественном, мелком, привычно скользящем в ежедневном круговороте вещей.

– Согласна, – ответила Саша.

А затем сказала что-то еще – путаное и смятое, – ощущая, как свертывается внутри тугой и горячий сгусток концентрированного счастья. И Анна Аркадьевна тоже продолжила что-то говорить – все тем же бесстрастным рутинным голосом. Поглаживая экран телефона тонким, будто негнущимся указательным пальцем с глянцево-винным ногтем – заостренным, хищным. От Анны Аркадьевны пахло сигаретами, мятной жвачкой и свежим, немного хвойным парфюмом.

– Ну, будем тогда на связи, – произнесла она наконец, и Саша поняла, что разговор подошел к концу.

– Да. Хорошо. Спасибо.

В ответ Анна Аркадьевна чуть заметно кивнула и тут же устремилась прочь по коридору, нетерпеливо цокая шпильками сапог, одергивая узкую юбку.

А Саша постояла еще минуту в сладостной плотной растерянности. Затем быстро побежала вниз по ступенькам бизнес-центра, задерживая дыхание, словно ныряльщица. Словно перед погружением в теплую бескрайнюю воду. И от предощущения ласковой водной толщи где-то в животе болтался щекотный клубок восторга.

После этого короткого и размытого в Сашином сознании разговора дни налились весенней праздничностью, превратились из неприютных и сквозистых в торжественно-ясные, сверкающие. Упоительно запахло талым снегом, обещанием скорого живительного тепла. Воздух пьянил, обжигал нутро, наполнял безмерной пронзительной радостью. Радостью предвкушения, близкого жаркого дыхания негромкой мечты. От внезапности и простоты происходящего эта радость – такая долгожданная и выстраданная – казалась Саше чем-то незаслуженным, непозволительным, неловким. Будто она досталась слишком легко, свалилась с неба нежданной слепой удачей. Но вместе с тем не раствориться в этой радости, огромной, всепоглощающей, было невозможно. И Саша таяла в ней каждый день, каждую минуту. Просыпаясь, неспешно гуляя по солнечно-обледенелым улицам Тушинска, крупными глотками хлебая жгучий бодрящий воздух.

Спустя неделю состоялось собеседование по скайпу. Около сорока минут Саша разговаривала с краснолицым рыжебородым человеком, который то и дело неуместно шутил и сам же расплывался в медленной, добродушно теплеющей улыбке, словно сливочное масло на сковороде. Казалось, ему гораздо больше хотелось слушать себя, чем Сашин слегка сумбурный рассказ об «эдемском языке в университете», о «небольшом, но весьма интересном опыте работы в сфере туризма», о «давнем желании работать встречающим гидом в Анимии и решении пойти на курсы Frux-Travel». Впрочем, рассказ, по всей видимости, его все же удовлетворил: на следующий день Саша уже подписала договор и купила авиабилет на июнь. Затем с отличием сдала совсем несложные и уже ничего не решающие экзамены курсов.

– Мы очень рады, что у нас будет такая мотивированная сотрудница, – сказала ей Анна Аркадьевна – чуть более теплым и живым голосом, чем в прошлый раз. – Удачи вам и, конечно, карьерного роста. Должность трансферного гида – это только начало.

А в апреле, когда вяло забурлили вскрывшиеся воды реки Кровянки и в воздухе будто преждевременно запахло чем-то совсем уж предлетним, липово-клейким, Саша поехала подавать документы на рабочую визу. Прокатилась на поезде до Москвы – вместе с Кристиной, уже начавшей свой постепенный переезд к отцу, – и отнесла пачку справок и всевозможных фотокопий в бледно-фисташковое здание консульства. Туда, где был последний этап на ее пути к негромкой мечте. Мечте, которой она была безоглядно, беззаветно верна; которую не предала за все эти годы, несмотря ни на что.

И когда этот последний этап был пройден, и паспорт с рабочей визой оказался в Сашиной руке, жаркая бурлящая радость переросла в ровное чувство совершенного счастья. Это чувство словно во много раз превосходило Сашино сердце, не могло в нем уместиться. Будто оно жило не внутри, а где-то совсем рядом: крепко привязанное к сердцу незримыми нитями, оно слегка колыхалось в потоках теплого анимийского ветра.

8. Белая царапина

Выписали Сашу спустя неделю. Состояние здоровья Левы врачи в итоге оценили как удовлетворительное.

– Все образуется, привыкнете постепенно друг другу, и жизнь вернется в свое русло, – сказал ей на прощание Вадим Геннадьевич. – Вы еще радоваться будете, что у вас такой славный мальчишка родился. Главное, не тяните с записью к хорошему психологу.

Саша молча кивнула. Слов для ответа не нашлось, в горле першило, как будто остро кололо песком. Нужно было расписаться в каких-то бумагах, собрать вещи и отправиться вместе с ребенком в опустевшую и одновременно мучительно отяжелевшую жизнь. В мир, потерявший понятность. Саше казалось, что она стремительно выцветает изнутри, сливается с больничными стенами – тоже как будто выцветающими, устало сереющими: словно с каждой секундой из них утекала ровная первозданная белизна. И такой посеревшей, полупрозрачной Саша покинула послеродовое отделение и вышла с Левой на руках к подъехавшему такси.

Из больницы она отправилась к маме. В Сашину квартиру уже въехали съемщики – молодая пара с двумя маленькими близнецами. Уже наполнили комнаты своими веселыми звонкими жизнями, свежим энергичным присутствием. И Сашины кремовые обои с узором из тонких листиков теперь впитывали чужие оживленные голоса – тех, кто радовался переезду, кто планировал свое будущее в Тушинске.

За рулем такси был мужчина средних лет – крупный, глыбистый, с тяжелой нижней челюстью. Он поздравил Сашу с рождением ребенка и принялся увлеченно рассказывать о собственном сыне, которой «вроде еще вчера был таким же крошечным, а вот, с сентября уже пойдет в первый класс».

– Годы слишком быстро летят, вы потом скучать будете по этому периоду, – уверял он Сашу. – Вот мы все чего-то ждем, торопим время. Сначала ждали с женой, когда он родится, потом – когда начнет ходить, когда заговорит. А сейчас думаю: на фиг ждать-то? Мне вот сейчас хочется, чтобы он подольше мелким остался.

Останавливаясь на светофорах, он непременно оборачивался, смотрел на спящего Леву. Будто искал в чужом новорожденном ребенке какое-то подтверждение собственным словам. И тут же продолжал рассказ о своем Дениске – ухмыляясь, небрежно стирая капли пота с гладкого загорелого затылка.

Саша не реагировала. Она равнодушно скользила взглядом по плывущему мимо спальному району, погруженному, казалось, не в легкую летнюю дремоту, а в беспробудный летаргический сон. Снаружи бесконечной вереницей тянулись продуктовые супермаркеты и жилые многоэтажки, глядящие темными провалами окон – словно притаившиеся внутри них квартиры были налиты густой чернотой. Время от времени мелькали вкрапления ярких новодельных церквушек. Саша была бесконечно далека от проплывающего за окном окраинного сонного Тушинска. И только затекшая в машину полуденная жара постепенно вернула ее к реальности, пробралась сквозь заторможенное отрицание того, что это все происходит на самом деле. Что она действительно сейчас едет с новорожденным ребенком к маме.

Наконец показался тушинский центр, сочно зазеленел скверами. Пылающее, будто нездешнее солнце просвечивало тонкую листву насквозь, словно стараясь ее растворить, смешать с раскаленным воздухом. И было невыносимо тяжко везти свою безысходность сквозь этот ослепительный летний свет, сквозь щедрую радость сияющей зелени. Саша закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на огненно-красных полосах, рассекающих темноту.

С закрытыми глазами она и доехала до маминого дома. Сухо попрощавшись с таксистом, вышла из машины и несколько минут растерянно стояла у подъезда, прижимая Леву к намокшей груди. Просто взять и подняться в родительскую квартиру казалось немыслимой, непосильной задачей. Во дворе одуряюще пахло сиренью, кто-то возмущенно говорил по телефону; детская площадка непрерывно пронизывалась тоненькими острыми голосками. Над липой парил упущенный кем-то оранжевый шарик. Этот обыкновенный, безупречно четкий и трезвый день, наполненный мелкими житейскими деталями, никак не хотел соотноситься с произошедшим абсурдом. С непредвиденным младенцем, свалившимся как тушинский снег на голову – среди цветущего анимийского лета.

Внезапно завибрировал телефон – пришло сообщение от мамы. Она спрашивала, скоро ли ждать их, не пора ли разогревать куриный бульон. И Саша наконец собралась с силами и зашла в подъезд.

Первое время было совершенно ледяным, промораживающим до основания все чувства. Пока Саша лежала в больнице, мама раздобыла у дочери бывшей коллеги кроватку и почти что новую коляску, у соседки снизу – пеленальный столик; купила одежду, подгузники, несколько погремушек и набор мягких разноцветных кубиков. От этого наплыва детских вещей казалось, что даже для внезапного, нежданного Левы нашлось прочное и неоспоримое место в ее квартире. Но для Саши – нет, не нашлось. В родительском доме все стало чужим, отталкивающим, каким-то нелогичным. Первые две недели Саша бесцельно и бездумно бродила из комнаты в комнату. Словно оглушенная рыба, потерявшая ориентир. Либо неподвижно сидела, скованная внезапным впечатлением того, что все напрасно: суетиться, искать смыслы, свыкаться с новыми обстоятельствами. Жить. Проваливалась в оцепенение, готовясь медленно зарастать тонкой белесой пылью. Внутри все как будто разрушилось, не осталось ни эмоций, ни желаний – только вяло текущие сквозь тело ощущения духоты, зябкости, жажды, голода. Движения свелись к простейшим механическим жестам – для минимального поддержания быта, сонно тянущейся повседневности. Со дня переезда к маме вокруг Саши словно образовались темные безвоздушные пустоты – отпечатки холодного и беззвучного космоса. Эти пустоты безостановочно множились, росли, все плотнее обступали, грозясь полностью поглотить пространство и оставить Сашу наедине с беспомощным, крошечным, неумолимо реальным ребенком.

Вопреки настоятельному совету Вадима Геннадьевича, к психологу Саша не записалась. Не потому, что сочла ненужным, а всего лишь от полного отсутствия сил. Все то время, пока Лева спал, Саше и самой хотелось поддаться сонливости, опустить тело в густую плотную темноту. Провалиться сквозь нее в сновидения, где все так упоительно, зыбко, неокончательно. Где все может быть по-другому. Но, как только Саша начинала засыпать, действительность резко возвращалась, врывалась бесцеремонным толчком в плечо.

– Плачет! Проснись! Не слышишь, что ли?

Мамин голос выдергивал ее из липкого сонного киселя. Вытягивал на берег реальности, где звучал пронзительный Левин плач.

– Слышу… Теперь слышу, да.

Мама с Сашей практически не разговаривала – как после папиной смерти. Хмурилась, уязвленно поджимала губы, проходя мимо, развешивая белье, наливая кипяток в заварочный чайник с красными маками. Отдирая пригоревшие картофельные дольки от исцарапанного дна сковороды. Вечерами она уходила в свою комнату – смотреть в одиночестве телевизор. Саша видела сквозь приоткрытую дверь, как ее желтоватое лицо озаряется то голубым, то красным светом; как в застывших глазах непрерывно играют блики. Мамин отрешенно-угрюмый, поникший образ контрастировал с ядреным сочным весельем на экране.

В маме явно глубоко засела свежая обида, превратившая остатки мягкого живого чувства к Саше в неподвижную льдину непонимания. В замороженную горькую пустоту. Она не могла смириться с тем, что родная дочь скрыла от нее беременность, а главное – у нее не укладывалось в голове, почему, зачем. И Саша, не желавшая продолжать глухой разговор о постигшем ее синдроме отрицания, приняла это отчуждение как нечто неодолимое, неизбежное.

Однако Левой мама занималась охотно и много. Переодевала, купала в пластиковом зеленом корытце, катала в коляске по двору. Задвинув шторы, терпеливо и ласково укачивала его среди мерцающего, зыбко подрагивающего полумрака комнаты. Даже предложила полностью взять на себя заботу о нем в дневные часы – чтобы Саша могла работать.

– Надо ведь как-то устраивать дальнейшую жизнь, – сказала она однажды за ужином, глядя в окно, на догорающий ярко-малиновый закат над проспектом Кирова. Механически стуча ножом о край тарелки, в которой лежало неразрезаемое сухое мясо. – Квартира твоя сдается, это хорошо. Но на один доход от нее не прокормиться и ребенка не прокормить. Ты ведь хочешь, чтобы твой сын в нормальных условиях рос? Чтобы у него все было? Значит, надо найти какой-то заработок. Как иначе-то? Я на пенсии, могу с Левой сидеть.

Саша бесчувственно покивала и спустя три дня вернулась к работе. Вновь поплыла по болотистой реке копирайтинга, правда, теперь уже на лодке фриланса: из рекламного агентства она с легким сердцем уволилась, когда собирала чемодан в Анимию. Каждое утро, покормив Леву и выпив оставленный мамой водянистый кофе, Саша включала свой старенький ноутбук – тяжело дышащий, теплый, почти живой. И принималась писать отнюдь не теплые и не живые, однако полезные, внятные, структурированные тексты. Продающие. Заказов было не слишком много, заработать достойных денег не получалось, но главное, что Саше не нужно было выходить из дома. Выбираться в утреннюю тонкую зыбь, покрывающую крепкую, асфальтово-устойчивую серость Тушинска. Обреченно плестись в офис неуютными улицами, вдоль гудящего плотного потока тушинских машин, либо тесниться в духоте автобуса, среди заспанных тушинцев, невольно трясущих на поворотах своими усталыми хлипкими жизнями.

Кристина все-таки уехала – за день до Сашиной выписки. Вопреки своим горячим уверениям в том, что она не может «так просто свалить от новорожденного брата». Как выяснилось, Боря уже забронировал на ближайшие недели для всей семьи просторный сьют в загородном отеле, где-то возле далекого живописного озера. Перенести даты отдыха возможным не представлялось, и было решено, что Кристина все-таки поедет с ними, не останется в Тушинске до конца лета. Несмотря на головокружительно внезапное радостное событие.

– Но я обязательно наведаюсь к вам на осенних каникулах, – сказала она, забежав в больницу перед самым отъездом. – Ты ведь теперь никуда? Здесь будешь?

– Конечно никуда, – ответила Саша, глядя за окно, в безжизненно белесое небо.

Впрочем, звонила Кристина каждый день, проникновенным сладостным голосом просила показать ей братика. Умилялась при виде его красноватого, покрытого гормональной сыпью лица; таяла в растроганной сюсюкающей нежности, слыша его сонное похныкивание.

– Мам, ну какой же он хорошенький, какой няшный! – щебетала она с экрана. – Это просто невообразимая милота.

А Саша держала телефон над кроваткой и смотрела в сторону. На кружащую в полосе света пыль, цветастые обои, медленно отходящие от стены. Либо на россыпь черных пятнышек на старом зеркале – словно заглядывала в многочисленные глаза своей внутренней ледяной темноты.

Спустя три недели после возвращения из больницы и переезда к маме Саша написала Виталику. Поздним вечером, лежа в ванне, в теплом душистом запахе лавандового мыла, она решила, что нужно собраться с силами и выполнить наконец это простое и необходимое действие. Все же, как ни крути, а к назойливой, почти каждый день звонящей Соне стоит прислушаться: отец имеет право знать о существовании своего ребенка. Продолжать скрывать от него рождение Левы неправильно, нечестно. Пусть он не поверит, пусть разозлится, испугается, не поймет – это уже не столь важно. Ее дело – всего лишь известить, рассудила Саша. И взяв со стиральной машины телефон, набрала в ватсапе сообщение.

Привет. Пишу сообщить, что у тебя двадцать первого июня родился сын Лева. Ты нам ничего не должен, не переживай. Просто довожу до твоего сведения, вот и все.

Виталик ответил очень быстро, практически сразу:

Это что, прикол такой?

Нет, написала Саша. Не прикол.

Галочки напротив сообщения мгновенно налились синим, но ответа не последовало. Еще около пятнадцати минут Саша лежала в остывающей воде, водила сморщенными подушечками пальцев по краю ванны, по запотевшим зеленым плиткам, украшенным переводными наклейками-бабочками. Переводила взгляд с экрана телефона на свои острые коленки, торчащие из мыльной воды, – и обратно на экран. Мысли были мягкие, как будто размокшие, распаренные и немного спутанные. Виталик не отвечал. Но с другой стороны, разве нужно было ждать от него какой-то реакции? Разве ответ был необходим? Нет, конечно, нет. Саша выполнила свой долг, сообщила ему о сыне, ее совесть была чиста. На этом о Виталике можно было забыть. Она вытащила пробку из ванны, включила душ. Ничего существенного не произошло, но внутри Саши все почему-то начало медленно сползать в новое, подспудное горевание. Проваливаться в незнакомую и неясную тоску. Вода из ванны ушла быстро, обнажила ржавые, словно кровянистые потеки – в тех местах, где сколупнулась эмаль. Саша неподвижно сидела, обхватив колени. Теплые душевые струи стучали по спине, не смешиваясь с еще более теплой солью на губах, и утекали в сливное отверстие. Виталик в тот вечер так ничего больше и не написал.

Впрочем, не написал он и на следующий вечер, и через неделю, и через месяц. Однажды, в самом конце августа, открывая утром форточку и чувствуя, как снаружи вливается тугой прохладный воздух, Саша вдруг подумала, что Виталик, наверное, куда-нибудь уехал. Или мог уехать. Отправиться с легким сердцем в свой личный, персональный Эдем. Улететь за счастьем – или, например, за деньгами, за легкими сиюминутными радостями – в свою Анимию.

С мыслями о возможном отъезде Виталика Саша посмотрела в окно и увидела, как в тушинском небе летит самолет, оставляя после себя неглубокую, быстро заживающую белую царапину. В груди тут же повис камень и гулко стукнулся о сердце.

Постепенно период темного холодного ступора отступил, и время из ледяной, застывшей тверди превратилось в нечто сырое и рыхлое – словно мартовские сугробы. Саша пыталась ухватиться за привычное, знакомое и просто отвлекающее от тягостных, неподъемных мыслей. Посмотрела несколько добрых и душевных фильмов – по рекомендации Сони; за утренним кофе послушала давние любимые песни. Сходила на региональную художественную выставку, оставив Леву с мамой. Но от всего неизменно сквозило зыбкостью и пустотой.

Надеясь найти забвение в чтении, Саша как-то вечером открыла мамин книжный шкаф. И, рассеянно скользя взглядом по корешкам, обнаружила свой старый альбом с фотографиями Анимии – перевезенный с той квартиры. В первую секунду Саша почувствовала укол радости, теплого будоражащего предвкушения. И тут же изумилась своему вздрогнувшему сердцу: будто какая-то его часть еще была не в курсе того, что предвкушать теперь нечего, что через заветную негромкую мечту развернулся непредвиденный бездонный провал.

Рядом с альбомом стояли три тоненьких сборника эдемских новелл которые Саша планировала взять с собой в Анимию. Читать в выходные дни на пляже. Два месяца назад она представляла, как будет переворачивать страницы мокрыми солеными пальцами, время от времени прислушиваясь к доверчивому шепотливому волнению моря. Замирать, ощущая, как закатное солнце прощально кладет на лоб теплую ласковую ладонь. И вновь возвращаться к чтению.

Теперь же не представлялось ничего, а сборники новелл казались сиротливыми и как будто неуместными, нелепыми. Саша вернулась в свою комнату, села рядом со спящим Левой и уставилась в стену, колупая ногтем маленький лаковый скол на рукоятке кресла. Дверь комнаты трепыхалась на сквозняке – словно оставленная на анимийском пляже книга с чуть влажными страницами, пропитавшимися солью.

Своего сына Саша не любила. Старалась, но не могла полюбить. Все ждала, что в какой-то момент любовь наконец захлестнет ее, хлынет сверху прозрачной околоплодной водой. Внезапно, в один миг – когда, например, она будет кормить сына грудью или смазывать кремом шелушащееся младенческое тело. Но такого не происходило. Саша подолгу смотрела на Левино лицо, особенно в вечерние часы, когда косой синеватый свет с улицы мягко касался его кожи. Гладила сжатые в кулачки, неподвижные прохладные ручки. Слушала, как в плотной ночной темноте хлопает крылышками беспокойное маленькое сердце. Однако внутри ничего не откликалось – кроме стылой ноющей пустоты. Сашу не умиляли ни первые Левины попытки перевернуться на живот, ни первая улыбка. И даже родинка на правой лопатке – в точности как у Кристины – не вызывала, в отличие от дочкиной, ни капли нежности, мягкого трепетного тепла.

Вероятно, материнские чувства и проснулись бы, будь у Саши возможность привыкать к Леве постепенно, понемногу. Если бы она могла периодически выключать его, откладывать в сторону, за пределы своей жизни, и, будучи от него на расстоянии, потихоньку осознавать, что вновь стала матерью. Если бы Леву можно было принимать вначале крошечными, гомеопатическими дозами; пить маленькими глотками, словно крепкий напиток или теплую кипяченую воду во время болезни, а затем, со временем, увеличивать порцию. Но такой возможности не предусматривалось: Лева был беспрерывен, и пить его приходилось залпом и каждый день.

Набухшее молочной тяжестью тело становилось для Саши все более мучительным. Не залитое ослепляющим светом материнской радости, оно виделось ей таким, каким было на самом деле. Мягким, влажным, кисловато пахнущим, будто полежавший в тепле творог. А еще – большим, безграничным, всеобъемлющим. Приходилось беспомощно тонуть в этом торжестве плоти, влажной бесконечности. По-прежнему тонкое и изящное, тело превратилось, по ощущениям, в массивную неподъемную тушу, которая отчаянно тянула вниз. Давила со всех сторон, удерживала на земле, в родном, бескрайне телесном городе. Не давала оторваться от почвы, унестись ввысь. Улететь навстречу бесплотной эфирной мечте. И Саша – внутри этой туши – теплым молочным ручьем стекала в необъятную материю, в осязаемость.

Как-то в середине октября, гуляя с коляской, Саша добрела до Центрального парка. Сама не заметила, как очутилась на знакомых извилистых аллеях. В парке происходила глубокая осень, поспешно отбирала остатки живого. Последние желтые листья освобождались, струились в воздухе золотистыми рыбками и замирали на земле. Не всплывали, умирая, к небу, а безвольно опускались на дно. Было холодно, ветер метался, словно разозленное голодное животное. Пробирался под пальто, водил по позвоночнику острыми ледяными зубами. Совсем скоро осень должна была рассыпаться мелкой снежной крупой.

Саша немного постояла возле скульптуры матери с ребенком, когда-то вытянувшей ее из болота сомнений. Обошла вокруг здания краеведческого музея, прикоснулась к шершавости кирпича, пропитанного темным, винным пурпуром. И внезапно подумала, что, возможно, еще не все потеряно. Не все безнадежно придавлено тушинской бетонной плитой. Что она может, в конце концов, не сгнивать заживо в материнской квартире, а позвонить во Frux-Travel. Найти внятные слова и все им объяснить. Конечно, она ужасно их подвела, когда не улетела в июне, не явилась на работу в срок, целый день не отвечала на звонки, а потом сообщила в беспомощном электронном письме, что осталась в Тушинске «по неожиданным семейным обстоятельствам». Но ведь обстоятельства ее неотъезда и правда были внезапными, скоропостижными. Совершенно неподъемными. И нужно постараться об этом рассказать, чтобы во Frux-Travel ее простили, вошли в ее положение. Чтобы нашли какое-нибудь решение проблемы. Возможно, они посмотрят на ситуацию сторонним ясным взглядом и что-нибудь придумают. Помогут Саше совместить ожидание туристов у ворот Анимии и нечаянное материнство. Ведь должен же где-то быть выход из этого тупика? Саша опустилась на скамейку возле музея, задумчиво провела рукой по козырьку коляски. Ну конечно, выход есть всегда, главное – не оставлять попыток его разглядеть. Не сдаваться перед глухим тупиковым отчаянием.

Холод как будто исчез, Саше казалось, что ветер свободно проходит сквозь нее, не окатывая ознобом. Словно ее тело вдруг резко истончилось и слилось с остывающим осенним пространством. Саша медленно улыбнулась, чувствуя обволакивающее неземное спокойствие.

Да, она непременно позвонит во Frux-Travel. Торопиться не стоит: сегодня лучше продумать, какими именно словами рассказать им о случившемся, чтобы они поверили, не посчитали ее нелепой обманщицей или сумасшедшей. А завтра она сделает новый шаг на пути к своей отдалившейся мечте. Отдалившейся – не значит безвозвратно упущенной.

С этими мыслями Саша вернулась домой. Весь оставшийся день ее наполняла ровная уверенная радость. Мама смотрела на нее с подозрением, недоуменно вглядывалась в ее резко посвежевшее лицо. Но спрашивать ничего не стала.

Уложив Леву спать, Саша села у окна, распустила струящуюся медь волос по спинке кресла. С наслаждением прикрыла глаза, готовясь обдумывать завтрашнюю телефонную речь. Слова уже начали вырисовываться в голове, но были пока влажными и рыхлыми, не вполне убедительными. Нужно было укрепить их, выстроить прочные и ясные оправдания и аргументы.

Однако едва она растворилась в уединении под опущенными веками, в теплой темноте, мерцающей тонким молочным серебром, раздался звонок в дверь. Три настойчивые секунды ввинчивался в сознание, вгрызался в мягкие расслабленные чувства. Саша тут же выпрямилась, удивленно нахмурилась, пытаясь сообразить, кто это. Кто мог явиться в такой поздний час. Из коридора послышалось недовольное шарканье маминых тапок. Затем, после паузы, сочно щелкнул замок и медленно, протяжно заскрипела дверь. Вслушиваясь в эти звуки, Саша неподвижно сидела. Напряженно водила взглядом по неровностям платяного шкафа, по легком зазору между дверцами.

– К тебе тут пришли, – внезапно и громко сказала мама.

9. Нежданный гость

Саша часто спрашивала себя: сделала бы она аборт, если бы знала о беременности? И каждый раз отвечала себе, что не сделала бы. Приняла бы от врача извещение о скором прибытии в свою жизнь нового человека и стала бы ждать.

Кристина, как и Лева, не входила в ее планы, не приглашалась из небытия. И родившись, загородила своим крохотным беспомощным телом путь к негромкой мечте. Но к Кристине Саша была готова. Она ждала свою дочь почти девять месяцев, ощущала внутри себя. Представляла ее будущие черты, мысленно вслушивалась в ее будущий голос. От этого ожидания у нее на животе остались длинные пурпурные рубцы растяжек, запавшие волнистые полосы – точно тропинки, по которым она медленно шла за дочерью на ту сторону жизни. Саша четко помнила роды – момент, когда она уже практически была на той стороне, когда протянула дочери руку и вывела ее из зыбкого потустороннего мира на здешний свет, в привычную здешнюю реальность. Помнила, как худая жилистая акушерка перереза́ла пуповину – словно отрубала Кристине обратный путь в небытие. Словно ставила жирную кровянистую точку в девятимесячном Сашином ожидании.

Это ожидание помогло Саше принять дочь в свою замкнутую, тянущуюся к утопии и совсем не расположенную к материнству жизнь. Найти для нее место в сердце, немного подвинуть внутри себя анимийскую мечту.

Иногда Саша вспоминала, как спустя две недели после папиной смерти к маме пришла ее приятельница тетя Валя. Они с мамой долго-долго разговаривали на кухне под тихое, будто деликатно-сдержанное перед случившимся горем радио; медленно пили красное вино из граненых стопок. Саша сидела рядом, ковыряла вилкой вчерашнюю котлету. Сквозь неплотно закрытую форточку тонко свистел сквозняк, отзывался в голове щемящей осенней пустотой. Котлета разваливалась, казалась нескончаемой и безжизненно серой. Словно рыхлая холодная земля. Серыми были и мамино шерстяное платье, и мамино лицо, и заоконный октябрьский Тушинск. И только ярко, жизнелюбиво, невозмутимо бодро краснело вино.

– Ларочка, ну… ведь ты же понимала, что он… ну, приговорен, – прерывистым, рубленым полушепотом говорила тетя Валя. У нее было печальное и как будто хрупкое, легкоранимое выражение лица. Как будто она готова была в любую секунду растечься бессильными слезами. Хотя Сашиного папу она знала очень мало и вряд ли глубоко переживала его смерть.

– Ты знаешь, Валюш, да, это так, все было заранее ясно, – бесцветно отвечала мама. – Но только вот легче от этого не стало. К такому нельзя быть готовым, понимаешь? Для меня это был такой же шок, как если бы он, например, попал под машину или свалился с высоты.

С этим маминым утверждением Саша была категорически не согласна. К такому, как и к любому другому событию, вполне можно быть готовым, если настроить на него сердце. Если дать ожиданию неизбежного медленно созревать внутри себя. Об этом Саша могла говорить с уверенностью, ведь сама она была готова к папиной смерти и пережила момент расставания без оглушительной, пронзительно острой боли. Лишь спустя несколько дней после похорон в Сашиной груди стала иногда возникать тоска по папе – даже не тоска, а тень тоски. Легкая, спокойная, не саднящая – она ласково притрагивалась к сердцу и тут же бесследно ускользала.

А вот непредвиденные события Саша переносила тяжело. Неизменно теряла внутреннее равновесие, лишалась на долгие беспомощные дни душевного стержня. Ей казалось, будто чьи-то разъяренные руки внезапно комкают мир вокруг – словно ненужную газету – и бросают на прихоть ветра. Когда за полгода до Сашиного окончания школы в автобусной аварии погиб ее учитель географии, она проболела почти три недели. Все это время сидела у окна в мучительных объятиях жара, глядя, как летит по снежному ветру скомканный проспект Кирова. Слушала неразборчивый, горячий и влажный шепот кого-то огромного и неведомого. Страшного в своей непредсказуемой ярости. На проспекте загорались окна, вечерние дома вспыхивали красным, синим, оранжевым, словно широко открывали глаза, пытаясь пробудиться от кошмара. И люди внутри них – мелькающие в абажурном свете, сидящие у экранов, достающие миски из холодильников – казались такими крохотными, такими слабыми перед наплывшей непостижимой темнотой, в которой скрывался этот кто-то – неизмеримый, страшный и своевольный.

Даже мелочи – внезапные, неожидаемые – наполняли Сашу обжигающим густым смятением. Замедляли внутри нее размеренный поток жизни. Как-то раз, еще до папиной болезни, на вокзал пришел непредвиденный, ошибочный поезд, никак не отраженный в привычном расписании. Маленькая Саша растерянно смотрела, как люди выходят из вагонов, и от замешательства ни одному из них не смогла придумать ни судьбу, ни причину приезда в Тушинск. Пространство вокруг нее как будто скрутилось, завязалось на горле удушливым узлом. И лишь спустя полчаса, после встречи двух привычных, каждодневных поездов, Саша почувствовала, как узел постепенно развязывается и пространство вновь обретает ласковую предсказуемость.

Такую же тесную жгучую растерянность вызывали у нее с детства и неожиданные родительские гости. Те, что заявлялись без приглашения, без предварительного звонка. Просто «проходили мимо» и решали зайти. Бесцеремонно врывались в тихое, штилевое пространство квартиры, наполняя его своим бурлящим присутствием. Размашистыми жестами, внезапными резкими голосами – словно мутными брызгами. Неизменно расспрашивали Сашу об успехах в учебе, вырывали ее из безмятежной прозрачной глади распланированного дня.

И вот теперь новый неожиданный гость – на этот раз Сашин – стоял на кухне. Той самой, где когда-то мама пила с тетей Валей вино и говорила о невозможности подготовить сердце к надвигающемуся горю. Теперь же мама смотрела в своей комнате крикливое вечернее ток-шоу. А Саша стояла напротив гостя, прислонившись спиной к холодильнику, напряженно скрестив на груди руки.

– Посмотреть-то можно на него? – своим обычным, беззаботно легким голосом спросил Виталик. Совсем не изменившийся за последний год.

– Сейчас нельзя. Он спит.

– А, ясно. Ну ладно. Пусть спит тогда.

На несколько долгих секунд кухня застыла в молчании – тонком, хрупком, совсем ненадежном, будто неловко подвешенный елочный шар. Саша смотрела на стол, потерянно скользила взглядом по розово-серым клеточкам скатерти, маминой кружке с недопитым чаем, заржавевшей половинке яблока на блюдце, мертвой перевернутой мухе. По оставленному мамой помидору – надрезанному и присоленному как раз в месте разреза, в свежей водянистой ране.

– Я вообще, если честно, когда получил то сообщение, сначала подумал, что ты напилась и решила так странно прикольнуться, – продолжил Виталик.

– Ну да. Это в моем стиле.

– Не, ну а что я должен был подумать? Больше ты ничего не писала. Я решил, что это была такая оригинальная шутка, и забыл. А вчера мне позвонила твоя подруга София. Сказала, что это все правда и что мне нужно самому к тебе пойти и во всем убедиться.

– Понятно. Значит, это она тебя надоумила.

– Не, ну она просила тебе не говорить. Поэтому если что – я тебе про ее звонок не рассказывал. А вообще она правильно сделала. Я ведь собирался через месяц отчаливать отсюда. Меня друг зовет в Шанхай работать. Я уж и визу почти сделал. И квартирку в интернете присмотрел, с видом на всемирный финансовый центр, представляешь? Правда, она мне не то чтобы по карману, ну да ладно. Я даже китайский начал учить. Осилил двенадцать иероглифов. Это, конечно, не так много, но ничего, я бы по приезде вмиг научился и читать, и писать. Вот как только бы окунулся в языковую среду. Я парень способный, у меня в школе по английскому твердая четверка была, а в седьмом классе даже пятерка. В общем, к чему это я. К тому, что собирался уезжать – скоро, далеко и надолго. А тут такой сюрприз…

Саша вдруг ясно ощутила, как в солнечном сплетении влажно ворочается тяжелая бессильная тоска.

– Ну так что ж, уезжай.

– Не, ну куда теперь-то? Я же только что стал отцом, можно сказать. Хотя, если честно, я вообще-то не планировал им становиться. Как-то не было таких мыслей. Кстати, ты сама вроде тоже не планировала. Ты ведь принимала какие-то таблетки?

– Принимала. Но иногда они подводят.

– Ясно. Ну да, все бывает. Я лишь одного понять не могу. Почему ты написала мне только после того, как он родился? Почему сразу не сказала, что ждешь ребенка?

– Потому что я его не ждала, – твердым тихим голосом сказала Саша, медленно сжимая ткань футболки на животе. Вместе с зудящей, покрывшейся испариной кожей. Впиваясь ногтями в собственную ненавистную плоть, промолчавшую о том, о чем молчать было нельзя, невозможно.

Виталик несколько секунд пристально ее разглядывал. Как будто пытаясь втянуть целиком в весеннюю зелень своих глаз. Туда, где все понятно, легко, где витает живительная спокойная свежесть. Где нет недосказанности, странных загадочных реплик. Нелепой, совершенно безнадобной туманности.

– В смысле?

– В прямом смысле.

– Как это – не ждала?

Во дворе кто-то запускал фейерверк. Петарды с хрустом разрывали черноту октябрьского вечернего неба, рассыпа́лись праздничными огоньками – чьей-то нескрываемой простодушной радостью.

– Я не знала, что жду ребенка. Не знала, что жду, – значит, не ждала.

Услышав это, Виталик долго и недоуменно моргал, словно внутри у него прерывисто помигивала неисправная лампочка. Казалось, еще чуть-чуть, и он перегорит, сломается от этого напряженного оторопелого мерцания.

– Ясно, – ответил он наконец.

– Что тебе ясно?! – внезапно крикнула Саша, чувствуя назревающее раздражение.

– Ясно, что ты не знала, что ждешь ребенка. Ну, не знала и не знала. Я вот тоже, например, не знал, что у бобров зубы растут всю жизнь. А оказывается, растут.

Саша прерывисто вздохнула, отвернулась от Виталика. Машинально принялась убирать со стола посуду – сиротливую, бесприютную, как будто очень уязвимую. С беззащитно отколотыми краями. Медленно вылила в раковину недопитый мамин чай, переложила раненый помидор на столешницу, к розетке с клюквенным вареньем, похожей на еще одну рану – уже немного запекшуюся.

– Что делать-то теперь будем? – невозмутимо продолжил Виталик после паузы.

– А что мы должны делать? У тебя своя жизнь, у меня своя. – Саша небрежно пожала плечами, глядя на розетку с вареньем и устало думая, что ее собственная внутренняя рана не затянется никогда. Что улетевший без нее четыре месяца назад самолет будет вновь и вновь прорезать сердечную пустоту. Что не увиденный фонтанный павлин не перестанет журчать внутри нее теплыми кровянистыми струями. Вечно свежей, солоноватой кровью. Не увиденный вокзальный павлин и есть ее глубокая, незаживающая, неотчуждаемая рана. – Хочешь, поезжай в Шанхай или еще куда-нибудь. Не хочешь – оставайся. К сыну можешь приходить в любой день, только предупреждай, пожалуйста, заранее. А можешь не приходить. Как решишь.

– В смысле – как решишь? Не, ну к сыну приходить я, конечно, хочу. То есть именно приходить не хочу, потому что пешком мне больше часа досюда идти. Машину я продал. А на такси приезжать каждый раз – так и разориться недолго. Может, вы ко мне переедете?

Фейерверк во дворе затих, и наружный мир налился сонным молчанием. Саша посмотрела в окно – на неподвижные верхушки деревьев, между которыми в стылом воздухе словно витала нелепая, нежеланная, не выбранная жизнь. И никакой другой жизни в обозримом пространстве не было. По небу в бесчувственной тишине тянулись облака – темные, тяжелые, провисающие от влаги. Загораживали нездешнюю, несбыточную реальность, ограничивали мир проспектом Кирова, пустырем, фонарями во дворе, неожиданным Виталиком, стоящим у кухонного стола.

– Зачем нам к тебе переезжать?

– Ну как зачем? Чтобы жить вместе, как семья. Втроем. Ты, я, ну и сын Лева.

Услышанное показалось Саше таким абсурдным, таким нелепым, что для ответа не нашлось ни одного четкого и логичного возражения. В голове возникла белая бессловесная растерянность – наполнила мысли и загустела, будто вареный яичный белок.

– Ты, кажется, был в отношениях с Любой. Или я ошибаюсь?

После этих слов Виталик, в свою очередь, застыл в беспомощной, совершенно растерянной задумчивости, где-то внутри себя скатываясь в водоворот из пестрых образов памяти – вертлявых, ускользающих во все стороны, силясь уловить среди них какую-то непонятную Любу. Затем Люба, видимо, нашлась, возникла перед его внутренним взглядом, и он тут же вынырнул из потока воспоминаний – дернул плечом, удивленно вскинул брови.

– А, с той говорливой менеджеркой, что ли? Да не, ну в каких с ней можно быть отношениях? Так, встретились пару раз, в том году еще. А потом она ушла на другую работу, и мы с ней расстались.

– А чего так? – машинально спросила Саша, все еще увязая в бессильной мысленной белизне. – Вполне привлекательная барышня, почему бросил ее?

– Да не такая уж она и привлекательная. И никого я не бросал. Я парень галантный и деликатный. Она сама сказала, что нам лучше не встречаться, потому что у нее есть муж, и все такое. Хотя, думаю, она просто поняла, что я слишком хорош для нее.

– Вот и для меня ты слишком хорош.

– Не, вот для тебя в самый раз. Я на самом-то деле и тогда хотел быть только с тобой. Но ты почему-то стала от меня отдаляться. Да и вообще всегда была далекая. – Виталик на секунду замолчал, и в весенне-зеленых глазах вдруг проскользнуло что-то поздненоябрьское, щемящее, непроглядное. – Ты вообще никогда мне о себе ничего толком не рассказывала, ничем со мной не делилась. Даже когда я выиграл для тебя на радио упаковку из пятидесяти леденцов-тюльпанчиков – помнишь? – ты и то со мной не поделилась. Все себе забрала. А я, между прочим, с детства люблю леденцы-тюльпанчики. Но ладно. Я вообще не про леденцы хотел сказать. А про то, что – ну, раз вот так получилось и у нас теперь общий сын, может, попробуем заново? Будем жить у меня и всем друг с другом делиться.

Саша почти безотчетно взяла из раковины губку, принялась механично протирать кафель над плитой – тяжелого, буровато-мясного цвета. Тщательно заштриховывать каждый квадратик пенной влагой, резко пахнущей химическими цитрусами. Лишь бы не смотреть на Виталика.

– Нет. Не надо никакого заново. Мы друг друга не любим, и в семью играть незачем. С сыном, как я уже сказала, можешь видеться без ограничений. Но давай останемся каждый на своей территории.

– Вот какая ты все-таки… своенравная. Ну чего сразу нет? Ты подумай хотя бы.

– А тут и думать нечего, – сказала Саше на следующее утро мама, слышавшая из своей комнаты весь разговор. – Ребенку отец нужен. Ты хочешь всю жизнь вот так прожить матерью-одиночкой? Не любят они друг друга, видите ли. Боже ж ты мой. А ты вообще кого-нибудь любишь, кроме себя и своих фантазий непонятных? Многие так живут, не любя, и ничего тут такого страшного нет. Зато полноценная семья. Парень он, видимо, хороший, ответственный, раз пришел. Ведь мог бы и не приходить, мог бы уехать на другой край света и жить там беззаботно. Но нет, он предпочел остаться, быть рядом с сыном, которого еще даже в глаза не видел. Так что не надо упрямиться и изображать из себя чего-то. Пора бы уже ставить на первое место ребенка, а не тараканов в своей голове. Ты мать, и тебе тридцать шесть лет, между прочим.

Саша пила остывший кофе с молоком и молча впитывала этот внезапно прорвавшийся поток перекипевших маминых слов. Рассеянно смотрела в окно, в утреннюю темноту – такую же, как кофе, холодную и некрепкую, будто разбавленную молоком.

Соня тоже считала, что Саше надо обязательно переехать к Виталику. Попробовать построить с ним что-то серьезное – ради Левы. А заодно и ради себя самой. На следующий день она пригласила Сашу на чай – с неожиданными, сильно преждевременными рождественскими пряниками – и принялась убеждать ее проявить благоразумие.

– Ты, конечно, извини, что я ему позвонила. Вмешалась немного в твою личную жизнь, ну да, признаю. Но я по-другому не могла, вы бы так до бесконечности сидели каждый в своем углу и тупили бы. Ну правда, Есипова, он ведь парень-то неплохой. Может, конечно, тебе неприятно вот так сразу, по первому зову, к нему бежать. Я понимаю, обидно, он тогда тебя променял на какую-то индюшку с работы. Но ладно, забудь уже об этом. Он же сейчас пришел, одумался. Захотел признать Леву, остепениться, несмотря на свою инфантильность. И любвеобильность.

От этих слов Саша почувствовала невыносимую духоту – осязаемую, живую. Словно перегретый застоялый воздух внезапно положил ей на плечи тяжелые руки и стал придавливать ее тело к полу, к Сониному пушистому ковру.

– Мне не обидно. Не в этом дело. Мне сейчас вообще не до отношений, ни с Виталиком, ни с кем-то другим. Не до создания семьи.

– В смысле – не до создания? У тебя уже есть семья, и тебе от нее никуда не деться. Пойми это, Есипова. У тебя есть сын Лева, он твоя семья. Может, ты и не планировала его зачинать, но тем не менее он есть, он существует. Так пусть с ним рядом будет отец. И тебе самой, кстати, будет проще рядом с Виталиком.

– Вряд ли, Сонь. После рождения Левы моя жизнь пошла наперекосяк, и от присутствия в ней Виталика проще она не станет. Только еще больше усложнится.

– Да ладно тебе, ну, все постепенно образуется. Со временем придешь в себя. Я понимаю, ты хотела скрыть от работодателя свою беременность, успеть уехать до рождения ребенка. Чтобы все обнаружилось уже там и этой твоей туристической шарашке некуда было деваться. Но подумай, как бы ты одна выкручивалась, работая в чужой стране с маленьким ребенком на руках? Да и вообще, как получилось, так и получилось. Оно, наверное, и к лучшему, что ты осталась здесь. А то, что не сложилось с работой, – ну ничего, переживешь, не самое страшное. Время все расставляет на свои места.

Саша медленно покачала головой.

– Сонь, ты не понимаешь. Время ничего не расставляет по местам и ничего не лечит. Оно проходит сквозь меня, как сквозь дуршлаг. Оно течет, а я не чувствую от его течения никакого успокоительного, целебного, что ли, действия… Я живу изо дня в день, пытаясь не захлебнуться в каком-то безвременье. В тоске по утерянной мечте. Потому что так сложилось: моя единственная мечта безвозвратно утеряна.

Соня закатила глаза.

– Мечта, тоже мне! Есипова, ну что это за мечта? Стоять с табличкой на вокзале? Встречать бестолковых, вечно чем-то недовольных хамоватых туристов? Слушать их жалобы на то, что Зина проспала и опоздала на поезд, а Сеня с Игорьком перебухали, потеряли паспорта и вышли не на той станции?

– Я хотела ждать и встречать. Как бы открывать ворота чудесного города перед прибывшими людьми. И затем ждать новых. А если до следующего поезда остается много времени, сидеть на вокзальной площади, рядом с фонтаном в виде райского павлина.

– Сидеть на вокзальной площади рядом с павлином… Какой-то навязчивый бред. Ты уж прости, конечно. Но это правда очень нелепая мечта.

Духота все сильнее давила на Сашу, впивалась в нее настырными липкими пальцами. От тяжести воздуха в голове проросла неспешная ноющая боль, потихоньку начала расцветать багровыми крошечными пучками где-то в затылке.

– Какая есть.

– Да что ты так помешалась на своей Анимии? Я бы еще могла понять, если бы тебе там светила какая-то немыслимая, блистательная карьера, а рождение Левы перечеркнуло бы все твои амбициозные планы. Но пойми, тебя бы там не ждали ни золотые горы, ни какие-то головокружительные перспективы. Ты была бы в этой своей Анимии девочкой на побегушках. И на тебя валили бы все проблемы – связанные и не связанные с твоими рабочими обязанностями. Ты всегда оказывалась бы крайней. Да и в любом случае, Есипова, ну что может быть важнее ребенка? Вот он спит, такой хорошенький. – Соня кивнула в сторону углового дивана, на котором лежал Лева, обложенный большими бирюзово-желтыми подушками в виде бантов. – Как можно ему не радоваться? Как можно жалеть о каком-то павлине на площади?

Саша с трудом подтянула безвольно повисший взгляд к дивану, к беззащитно спящему сыну. Попыталась почувствовать радость, но все выдавленные из сердца капли нежности тут же растворились в мучительной духоте и багровой головной боли. Зато Сонино как можно не замолкало внутри, отзывалось тяжким протяжным гулом. Саша подумала, что ей действительно не можно не радоваться Леве, не можно жалеть о фонтанном павлине. И если она не радуется и жалеет, значит, внутри у нее, видимо, что-то не так. Видимо, какие-то болезнетворные густые сорняки проросли в ее сердце и заглушают рост нормальных человеческих чувств. И, наверное, надо постараться выдернуть эти сорняки с корнями – как можно скорее.

– Есипова, ну правда, – продолжила Соня чуть смягчившимся, как будто слегка подтаявшим голосом. – Подумай о сыне, забудь уже о своей анимийской мечте. И переезжай к Виталику. Я поняла, что он не герой твоего романа, но все-таки такой вариант явно лучше, чем одинокое материнство.

В ответ Саша неопределенно мотнула головой, плотно сжала губы.

– Переезжай, – совсем тихо, вкрадчивым шепотом повторила Соня.

10. Надежно и хитроумно

И Саша переехала. Собрала вещи – немногочисленные свои и неисчислимые, бесконечно разрастающиеся Левины – и отправилась жить в квартиру Виталика. Ту самую, где она когда-то проводила безмятежные вечера, плывя сквозь ласковое, не отяжеленное время. Где сидела на прокуренном диване и небрежно, лениво улыбалась, отказываясь пить вино из пятилитрового хрустального бокала. Где беспечно обнимала невыбранного отца своего нежданного сына.

Сашу внезапно накрыло усталостью и желанием следовать течению чужих настойчивых слов. Позволить выбрать направление своей жизни другим – маме, Соне, Виталику. Чтобы кто угодно решал, что ей делать дальше, но только не она сама. Чтобы можно было превратиться в мертвый осенний лист, который уносит река – стремительная, бодрая, уверенная в своем безостановочном движении. Или даже медлительная тушинская Кровянка, ползущая к сонным окраинам, к непрерывно разбухающим новостройкам. И дальше – к монотонно гудящему консервному заводу, от которого тревожно потрескивает воздух, словно хрупкий лед под ногами.

Соскользнув в эту образовавшуюся внутреннюю рыхлость, Саша как будто успокоилась. Как будто смирилась со сковывающей ее реальностью и отпустила упрямую, отчаянную, болезненно нарывающую надежду все поправить. И хотя где-то под сердцем ныл вполне отчетливый стыд за непривычное, несвойственное слабодушие, за растекшиеся в безвольности чувства – продолжать отстаивать свою настоящую, желанную жизнь не оставалось сил. Как, впрочем, и возможностей. Настоящая жизнь стала настолько недосягаемой, настолько нереальной, что перестала манить, притягивать душу своим далеким мерцанием. И Саша сказала себе, что примет новую, предложенную другими действительность и постепенно свыкнется с ней, как свыкаются с тесной обувью.

Эта новая повседневная действительность оказалась довольно гладкой и размеренной. Не сильно давящей. Оказавшись среди ее берегов, Сашина душа не выцвела, не замерзла, а просто как будто окончательно обмелела. Словно показалось ее бескрайнее твердое дно.

К Виталику Саша не испытывала ничего, кроме ровного, чуть теплого спокойствия. Прежнее ярко горящее влечение не оставило после себя и слабого отблеска, даже в самом дальнем углу сердца. Саше казалось, что от случайного Левиного отца ее отделяет прозрачная и бесконечно толстая стена, дающая ей возможность беспрепятственно и мирно с ним общаться – и в то же время оберегающая от любых разрушительных эмоций. Постоянное присутствие Виталика было нераздражающим, нейтральным для чувств. Его нарочитое, порой натужное ребячество не забавляло, но и не выводило из себя. Многословные, не всегда остроумные рассуждения отлично помещались в Сашино безучастное и просторное молчание. В долгие пробелы между Сашиными репликами. А нечуткие к ее прохладной отстраненности объятия не вызывали ни желания, ни отвращения. Принимая настойчивый жар его прикосновений, Саша не думала, что поступает наперекор своему телу; не удивлялась, что Виталик как будто не видит ее нежелания. Она просто замирала внутри своей пустоты, на своей внутренней бескрайней мели, рассеянно глядя, как чернеет за окном ночь, как фары машин тонкими желтыми лучами вползают на потолок, расширяются, скользят по стенам. Либо как хрупкий солнечный побег пытается прорасти сквозь плотную ткань занавески.

Виталик, с переездом в его квартиру нечаянной, внезапно нарисовавшейся семьи, начал – так же внезапно – проявлять предельную аккуратность в повседневных жестах. Прежняя слегка хаотичная непринужденность его жилища упорядочилась, выстроилась в четкий и опрятный быт. Виталик перестал курить в гостиной, перестал раскидывать одежду, оставлять ее томиться на полу от неприкаянности и беспризорности. Расставлять по всей квартире наполовину опустевшие, затянувшиеся дремотной пленкой стаканы и чашки. Хлеб он теперь нарезал исключительно на доске, старательно оберегая столешницу от новых царапин. Вымытую посуду протирал с педантичной тщательностью – ежедневно сменяемым кухонным полотенцем, уделяя особое трепетное внимание детским бутылочкам для прикорма. (Ведь для мелкотни все должно быть и-де-аль-но чисто, это я на «Мудрой букашке» прочитал.) Вдохновленный собственным усердием и советами полезных сайтов по стерилизации всего детского, он даже как-то раз сварил в кипятке совсем новые пластмассовые погремушки.

Правда, самим Левой Виталик практически не занимался, даже не притрагивался к нему. Лишь однажды, вызвавшись переодеть сына к прогулке, взял его на руки. И тут же испуганно положил обратно в кроватку.

– Не, ты знаешь, я, пожалуй, не стану рисковать, – сказал он Саше. – А то вдруг уроню его? Зачем мне брать на себя такую ответственность?

Впрочем, Саша и не ждала от него помощи в заботе о сыне, в повседневном уходе за маленькой, хрупкой, непрошеной жизнью. Как не ждала помощи и в преодолении внутренней мели, в возращении ласкового внутреннего моря. Главное, что Виталик не мешал, не просился на ее территорию, за разделяющую их прозрачную стену. Что ему хватало места и времени. Что, освободив ее из своих объятий, он крепко спал, занимая ровно половину кровати. А утром вставал бесшумно, осторожно, оставляя после себя теплую вмятину, пахнущую сонной телесной пряностью или эвкалиптовым гелем для душа.

Как-то ноябрьским утром, отвезя Леву к маме, Саша решила съездить на вокзал. Постоять у выхода на платформы, посмотреть на вновь прибывших туристов Тушинска, встретиться с прежней собой. Возможно, почувствовать живительное, целебное тепло далекого детства – уплывшего вместе с папой из видимой реальности, но, несомненно, витающего где-то между турникетами, облезлыми вагонами и свежими, не помнящими девяностых годов киосками. Саша долго ехала по пробкам – в сыром, не согретом автобусе, пропитанном запахом бензина. Сидела, съежившись, возле самых дверей, которые то и дело с шипением открывались, впускали в салон улицу, обдающую потоками ледяного воздуха. В голове проносились солнечные образы летнего вокзала – словно наперекор происходящему ноябрю. Горячая слепящая яркость, разлитая над платформами, и гулкая, чуть сумрачная, успокаивающая тело прохлада зала. Папина темно-синяя футболка, выданная еще в довокзальные времена вместо доцентской зарплаты. Папина ласковая улыбка – вопреки неторопливой и очень изнуряющей боли, безостановочно текущей по венам.

Однако, очутившись перед вокзальной площадью, увидев застывший во времени фасад, немой бетонный фонтан, полностью погрузившийся в собственную сырую тяжесть, Саша вдруг почувствовала резкий внутренний толчок. Как будто кто-то с силой ткнул ей в сердце холодным мокрым пальцем. И она повернулась, закрылась капюшоном от сгустившихся мыльно-белых хлопьев и быстрым шагом пошла обратно, к автобусной остановке. Желание прикоснуться к далекой радости детства внезапно показалось абсурдным, нелепым, даже никчемным. Вдруг ясно увиделось, что та мечтательная бытность навсегда осталась закрытой в прозрачной коробке воспоминаний. И пытаться открыть ее было абсолютно незачем. Теперь через Сашу тянулась другая, реальная, таксложившаяся жизнь, никак не связанная с утопическим вокзальным ожиданием.

В этой таксложившейся жизни появлялись новые, неизбежные люди. Почти сразу после Сашиного переезда Виталик представил ее своим родственницам. Трем вырастившим его женщинам – маме, тете и бабушке. Отца у Виталика никогда не было: во всяком случае, от него не осталось ни одного, даже очень смутного воспоминания. Даже далекого и расплывчатого антропоморфного пятна.

Знакомство произошло дома у Виталиковой тети. В крошечной загроможденной квартире, пропитанной запахом жареного лука и необязательных скучающих предметов. В комнате, до краев наполненной томлением пыльных пластиковых статуэток, намертво застывших часов, флакончиков старых одеколонов, пустых коробок, хлипких бесплатных вешалок из химчистки. Оказавшейся там Саше невольно подумалось, что жилище тихо страдает, болеет от бестолкового хлама, воспалившегося в его тесной утробе. Мечтает об успокоительной прозрачной пустоте.

Среди всей этой разбухшей барахолки, за круглым массивным столом, торжественно покрытым застиранной кружевной скатертью, Саша, по всей видимости, должна была как-то оправдать свое существование в качестве внезапной жены Виталика и еще более внезапной матери его сына. Произвести впечатление заботливой, любящей, бескорыстной женщины. Соответствующей вероятным ожиданиям родственниц-судей. Чтобы не дать разрастись настороженной неприязни – уже наверняка взошедшей в их сердцах. Чтобы таксложившаяся жизнь могла стелиться гладко и беспрепятственно.

И Саша старалась вежливо улыбаться, старалась игнорировать темный душный провал, медленно расползающийся внутри и неумолимо тянущий в себя. Все два часа торжественного чаепития она сидела с выражением ясной, спокойной доброжелательности – деликатная, внимательная к родственницам, готовая развеивать сомнения, любезно отвечать на вопросы о своей негаданно свалившейся на их головы жизни. Лишь два раза отошла в коридор – проверить спящего в коляске Леву.

Впрочем, Сашины усилия, похоже, были бессмысленны. Вопросов практически не задавали – разве что в самом начале, еще до того, как все уселись за стол, тетя поинтересовалась, где Саша училась и «в каких годах». А услышав, что на филологическом факультете, спросила, не знает ли она Ксеню Рябикову. Саша не знала.

– Ну, впрочем, да, логично. – Тетя махнула рукой куда-то в сторону сломанной кофеварки, медленно умирающей на шкафу. – Ксенька университет закончила в конце девяностых. Ну я так, на всякий случай спросила. Мало ли.

Тетя оказалась очень крупной, пышной женщиной с ярким заливистым голосом. С довольно гладким и свежим лицом, как будто почти не впитавшим годы. Гостей она встречала в облегающем бархатном платье горчичного цвета – слишком узком для ее добротного, массивного тела. За чаепитием тетя обращалась в основном к своей сестре и к Виталику. Без умолку рассказывала подробные новости из жизни каких-то общих знакомых, разбросанных по бесчисленным городам и поселкам. При этом активно жестикулировала, щедро расплескивая свою телесную молочно-парную энергию: то и дело взмахивала пухлыми руками, качала головой, тряся тугими ядовито-желтыми кудряшками. Время от времени, особенно глубоко погрузившись в рассказы о чужих жизнях, она отодвигала от себя чашку со следами морковной помады на кромке – словно отстранялась от присутствующих, уносилась вслед за бесконечными Анечками, Глебами Петровичами, Ирками-с-прошлой-работы. Затем как будто спохватывалась, вновь концентрировалась на происходящем чаепитии: энергичными четкими движениями резала яблочную шарлотку – подгоревшую сверху и непропеченную внутри; разливала всем мутно-коричневую заварку из надколотого чайника с бордовой розой на боку. И в ее взгляде неизменно стелилась ровная легкая веселость, пульсировало бескрайнее и бесфильтровое жизнелюбие, ставящее в один ряд повышение подруги Лены и внезапное появление у Виталика семьи. Несмотря на фасадную торжественность чаепития, на кружевную – когда-то белоснежную – скатерть, тетя явно не придавала Сашиному присутствию какого-то особого, исключительного значения.

Бабушка Виталика была такой старенькой, что, казалось, не вполне осознавала, зачем находится в гостях у своей младшей дочери. Говорила она мало, не очень связно и совсем тихим, сползающим в тишину голосом. У нее был мягкий, чуть влажный взгляд, тонущий в размытой зелени – словно акварель нефритового оттенка. И этим акварельным взглядом она потерянно скользила где-то над головами присутствующих, практически не концентрируясь на лицах. Лишь один раз за все чаепитие Саша заметила, что бабушке наконец удалось выхватить ее из бежево-рыжих переплетений обоев и круговорота цветастых пятен – вероятно, плывущих перед угасающими глазами. И в тот миг бабушка как будто ясно поняла, кто сидит рядом с ее внуком; даже как будто хотела обратиться к Саше, что-то сказать своим тихим полупрозрачным голосом. Но спустя пару секунд эта хрупкая ясность исчезла. Бабушка вновь вернулась во внутренний сумрак, где бессильно трепетали ее чувства, словно запертые в темнице мотыльки: хлопали ломкими крыльями, стремились выбраться к свету, но никак не могли прорваться сквозь толстые решетки сознания. И она продолжала молча сидеть над остывающим чаем – зябкая, тихая, как моросящий осенний вечер. Чуть заметно шевелить иссохшими тонкими руками в синих выпуклых жилах. Глядя на нее, Саша подумала, что в этой своей потерянности она близка к новорожденному ребенку. Так же как и крохотный новый человек, она была совершенно беспомощна посреди огромного непонятного мира. И так же как и в маленьком, едва появившемся на свет теле, внутри ее ветхой, отстрадавшей почти целый век груди отчаянно и слепо билось во все стороны теплое тревожное сердце.

Мама Виталика, в отличие от своей младшей сестры, полнотой не отличалась. Напротив, она будто насквозь прореза́ла рыхлое пространство тетиной квартиры заостренным, костляво-тонким телом. А заодно и вытянутыми клиновидными серьгами, пикообразными лацканами жакета, длинными фиолетовыми ногтями. Во время чаепития мама, как и бабушка, была немногословна. Однако происходящее осознавала прекрасно, с холодной кристальной четкостью. Смотрела на Сашу пристально, остро, словно царапая ее скользкими глазными льдинками. Словно пытаясь расцарапать до гнилой сердцевины, скрытой за миловидным лицом, за стройной талией, за струящимися золотисто-медными волосами. Все два часа мама сосредоточенно разглядывала беспринципную нахалку, которая охмурила ее доверчивого, очень влюбчивого сына, а затем заставила признать внезапного ребенка, непонятно как и от кого рожденного. Сомнительного отпрыска, возникшего вот так вдруг, без предупреждения, без предварительного оповещения со стороны беременной. Она ни о чем не спрашивала Сашу, будто даже не сомневалась, что та станет беззастенчиво врать. Либо просто считала, что незачем давать ей шанс оправдаться, ведь зло уже свершилось: Виталик был безнадежно порабощен. И обвинительный приговор не подлежал отмене. За всю встречу Саше было адресовано лишь несколько сухих поверхностных фраз. А в самом конце, когда тетя уже уносила в холодильник масло и засахаренное крыжовниковое варенье, общий разговор, коснувшись риелторского агентства какой-то тетиной приятельницы, зашел о тушинской недвижимости в целом, и мама упомянула – как бы невзначай, – что квартира Виталика записана на нее. Чтобы сразу отбить притязания хищной стервы на чужое имущество. Услышав склизкую унизительную фразу о собственности, Саша словно рухнула внутри себя, безвольно рассыпала собранные с трудом крупицы благожелательности. И тут же почувствовала наплыв тоски и томительного жара. Маслянистой и прогорклой удушливости. Стоя в тесной полутемной прихожей, застегивая сапоги и пальто, она уже не стремилась быть понятой, принятой – и тем более за что-то прощенной. Не смотрела никому в глаза, не слушала остатки пустых разговоров, безучастно водила взглядом по обувной тумбе с раскрытым дряхлым нутром, из которого вываливались стоптанные туфли. И в ту минуту возле Саши, казалось, не было ни Виталика, ни вырастивших его трех женщин, ни Левы, а был лишь повсеместный, плотный, невыносимо удушливый жар.

После того тягостного визита к родственницам настал черед знакомства с друзьями. На этот раз встреча состоялась не в гостях, а на домашней, привычной территории. Субботним ноябрьским вечером к Виталику и Саше пришла компания из пятерых бывших Виталиковых однокурсников. Коренастый, розовощекий, очень моложавый Илья – то и дело норовящий блеснуть эрудицией, сдобрить текущий разговор малоизвестными фактами. Грузный, немного неуклюжий Костя с хрипловатым, будто слегка сырым голосом и медленными студенистыми глазами. Сухопарый и щуплый Слава, производящий впечатление тихого и безропотно-терпеливого страдальца, вместе с женой, крепкой полнокровной Настеной – суматошной, громкоголосой. И высокая, невероятно красивая Полина. Она явно была сердцевиной, центральным стержнем этой сохранившейся вопреки годам институтской компании. Синеглазая, яркая, словно пропитанная бархатистой ласковой свежестью – неувядающей, вечно цветущей. Но при этом совсем не бархатистая внутри, наполненная чем-то колким, язвительно-шероховатым. И едва она начинала говорить, как вся ее ласковая красота мгновенно разламывалась о занозистую, неизменно презрительную ухмылку, жесткий голос, ядовито-терпкий взгляд.

– Ну ничего себе, какой образцовый порядок! – сказала она Саше, едва очутившись в квартире. Беззастенчиво осматривая гостиную. – Просто вау. Холостяцкий хаос превратился в царство семейного уюта. Сразу видно, что тебе удалось установить здесь свои правила. Поздравляю!

И хотя в сказанном не было прямого упрека, Саша ощутила внезапную волну мутноватого густо-пунцового раздражения. Почему-то сразу же захотелось возразить, сказать нечто, опровергающее безупречный порядок, возникший в квартире Виталика с ее появлением. Но возразить было нечего. К тому же в горле будто округлилось что-то очень твердое и сухое, не пропускающее слова. И Саша в ответ лишь улыбнулась – растерянно, с жалкой беспомощностью.

– Поль, ну потише говори, ребенок же спит в соседней комнате! – прогорланила Настена, суетливо приглаживая перед зеркалом взъерошенные розовые пряди.

– Да ладно, его и пожарной сиреной не разбудишь, – заверил Виталик. – Он такой, весь в маму.

Ужинали за раздвинутым столом в гостиной. В отличие от родственниц, друзья в начале вечера окружили Сашу плотным любопытным вниманием. Расспрашивали ее о работе, о Леве, о Кристине. Удивлялись, что у нее уже «такая взрослая дочь»; кто-то предположил, что их с Кристиной, наверное, часто принимают за сестер. Но вскоре все съехали, словно с горки, в свои собственные, междусобойные темы, недоступные для Саши. В огороженное пространство общих воспоминаний – далеких, институтских и совсем недавних. Друзья Виталика непрерывно смеялись, перебивали друг друга, расслабленно курили, выпуская неспешный дым, который мягкими, струящимися складками собирался над плотно заставленным столом. Саша же вторую часть вечера в основном молчала. Улыбалась звучащим шуткам, но при этом смотрела в окно, в черную наружную стылость, пронизанную редкими прожилками огней. Время от времени ходила на кухню – нарезать для гостей еще хлеба, копченой ветчины, твердого острого сыра; принести еще бутылку вина, еще льда для виски.

И вечер прошел бы для Саши сносно, с относительно гладким, прохладно-сдержанным спокойствием, и завершился бы на ровной нейтральной ноте. Но к концу ужина, уже за полночь, подвыпившая Полина внезапно решила вновь направить в Сашину сторону свою неудержимо рвущуюся наружу природную едкость.

– А ты знаешь, Александра, на нашем курсе почти все девушки хотели встречаться с Виталюней, – сказала она, проведя маслянисто-жирным пальцем по ободку бокала. И недобро улыбнулась, влажно заблестела крупными сахарными зубами.

Саша медленно моргнула и чуть заметно дернула плечом.

– Что ж, я рада, что у Виталика была такая… неодинокая юность.

– Вообще-то моя юность еще не прошла, – обиделся Виталик.

– Нет, ну правда, – продолжила Полина, гладя на Сашу. – Реально почти все. Даже Настена. Помнишь, Настена, как ты хотела пригласить его на медленный танец на новогодней дискотеке в «Роднике»? На третьем курсе. Да-да. Прости, конечно, Славик, но такое было.

Слава неопределенно, чуть слышно хмыкнул, задумчиво свел брови к переносице – не поднимая глаз от тарелки с рыбным салатом. А Настена тут же скривилась и кинула в сторону Полины скомканную салфетку.

– Да какой танец, я на той дискотеке перебрала с бодяжным портвейном, который Костыль притащил.

– Ты потом уже перебрала. Когда застремалась и так и не решилась пригласить Виталюню. И вообще, что такого? Сейчас-то уже можно признаться. В Виталюню все были влюблены. Даже у меня как-то были мысли с ним замутить. Но потом я передумала. Все-таки не совсем мой стиль.

– Поль, да угомонись ты. Ничего я не стремалась и приглашать Виталюню не планировала. Мне реально стало плохо в тот вечер от костылевского портвешка. Он был совсем отвратный, не знаю, зачем я его пила.

– Надо было пить его в коктейле, с тоником и мятой, – смущенно развел руками Костя, задев при этом графин – по счастью, почти пустой. – Или, на худой конец, со спрайтом. Было бы не так противно.

– А коктейли, кстати, и стали популярны благодаря бодяжному спиртному, – весомо заметил Илья, проигнорировав зарождающуюся перепалку. – Вроде того самого портвешка.

– В смысле?! – с легким, остаточным раздражением гаркнула Настена.

– Ну, в смысле они получили популярность во время сухого закона в США, в двадцатых годах, когда стало расцветать подпольное производство алкоголя. Люди начали активно делать коктейльчики, чтобы замаскировать неприятный вкус некачественного самогона.

Разговор плавно перешел к алкогольным предпочтениям присутствующих. Саша встала и под предлогом, будто на столе почти не осталось картофельного салата, отправилась на кухню. Прикрыла за собой дверь, чувствуя, как туго стискивается между ребрами неприязнь. Почти целую минуту она громко и бессмысленно переставляла с места на место сотейники и кастрюли с остатками еды. Словно пытаясь заглушить этими бесполезными брякающими звуками разговор в гостиной. А в особенности веселый и одновременно язвительно-жесткий голос Полины, то и дело всплывающий со дна журчащей неразборчивой чужой речи. Перекрывающий даже зычное гоготание Настены.

Стоя возле столешницы, в одиноком кухонном полумраке, слегка разжиженном уличным фонарем и подтекающим из гостиной светом люстры, Саша хотела провалиться в расщелину времени. Туда, где секунды вытягиваются, разрастаются до бесконечности. Лишь бы продолжать вот так стоять и не возвращаться к гостям.

Однако вернуться все же пришлось. Едва покинув вязкий, комковатый полумрак кухни и очутившись в ярко освещенной гостиной, Саша вновь поймала на себе Полинин взгляд. И в глубине бархатисто-голубых глаз – уже затянутых тонкой хмельной краснотой – по-прежнему пульсировали капли плохо затаенного яда.

– Александра, не обижайся на то, что я сказала относительно Виталюни. И не ревнуй. Я вообще-то хотела сделать тебе комплимент.

Саша гулко поставила на стол салатницу и медленно села. Неприязнь к Полине текла внутри горячим кровяным ручьем. И каждое Полинино слово как будто капало обжигающим ядом в самую сердцевину Сашиной уязвимости, в центр переплетения всех ее нервов.

– И в чем же этот комплимент заключался?

– Ну как в чем? У Виталюни было много девушек, причем не всегда глупых и страшных. Были вполне даже презентабельные. Но ни одной из них не удалось его приручить. А тебе вот удалось. Ты сумела сделать его примерным мужем и заботливым отцом. Для этого ведь нужен определенный талант, правда? У тебя он есть, и ты его развила, довела, можно сказать, до совершенства. Вот в этом, собственно, мой комплимент и заключался.

Саша крепко, обеими руками сжала лежащую рядом льняную салфетку, с трудом заперла внутри себя томительно-жаркое, нарывающее негодование. Все оробело замерли, словно резко почувствовав скопившееся в атмосфере напряжение. Воздух будто стал плотным, тягучим, как кисель. Слишком тяжелым для беззаботного дыхания, для расслабленных легковесных разговоров.

– Если честно, никогда не замечала у себя таланта к приручению. И, соответственно, развивать его не пыталась.

– Ну как это «не пыталась»… – Полина вздохнула и нарочито неспешно закурила. – Очень даже пыталась. Причем успешно. А что, хороший ход. Сообщить мужчине о ребенке уже после родов. Чтобы у того не было времени подумать и сбежать, а главное, возможности настаивать на аборте. Очень, очень хороший ход. Поставить Виталюню перед фактом, так сказать. Перед люлькой с чадом. Молодец, Александра. Хитроумно и надежно.

Эти слова хлестнули Сашу по лицу, по затвердевшим плечам, по напрягшейся груди. Кожа как будто мгновенно расползлась, обнажая мягкие, уязвимые, легко проницаемые слои тела. И жгучий Полинин яд заструился по всему нутру.

– Понятно, – сказала Саша, вновь вставая из-за стола. – В свою очередь, хочу сказать, что у тебя талант к комплиментам. Но попрошу развивать его упражнениями в другом месте. Мой сын должен скоро проснуться для ночного кормления. Не хочу, чтобы твое давящее и назойливое присутствие помешало ему потом снова уснуть.

Хотелось еще добавить, что если у Полины когда-то не сложилось с Виталиком, то Сашиной вины в этом нет. И незачем теперь пытаться изливать на нее давнюю досаду. Но эти слова Саша не произнесла, сдержанно проглотила – и они тут же отозвались в горле воспаленным алым жаром.

Полина небрежно пожала плечами, выдохнула дым.

– Странная реакция. Я разве что-то не то сказала? Нечто не соответствующее действительности?

– Поль, ну хватит, ну ты чего, – внезапно притихшим голосом сказала Настена.

– Да, мы и правда засиделись, – произнес Костя, грузно поднимаясь со стула и с неловкой поспешностью вытирая руки о джинсы.

Саша молчала, по-прежнему сжимая салфетку и неотрывно глядя в красноватые, уже до краев наполненные внутренним ядовитым огнем глаза.

– Александра, ты правда нас прогоняешь? – с наигранным удивлением спросила Полина и повернулась к Виталику. – А ты, Виталюня, чего молчишь? Позволяешь ей командовать в твоем доме? Ну вот, видите, а я про что.

Виталик состроил страдальческую гримасу и притворно захлюпал носом.

– Ребят, ну чего вы, нормально же сидели. Давайте не будем тявкаться и все портить. Не надо никуда бежать, на метро вы все равно опоздали, да и в любом случае метро в нашем Тушаке нет и не предвидится. Сидите спокойно, сейчас еще чай будет, может, даже с мармеладками и вишневыми пирожками.

– Нет, правда, мы пойдем, – твердо сказала Настена. – Спасибо за вечер, за ужин, все было очень вкусно, а рыбный салат вообще божественный. Славик, шевелись, поднимайся, вызывай машину.

И пока безропотный Слава открывал приложение для заказа такси, а Виталик вяло пытался протестовать, все медленно, как будто задумчиво, двинулись в сторону прихожей. Полина встала последней, бросила окурок в стакан с недопитым виски.

– Боже, Виталюня, какая же все-таки у тебя ревнивая сожительница… – протянула она напоследок, накидывая на плечо цепочку клатча.

Когда гости ушли, Виталик вновь разразился напускными страданиями.

– Санек, ну чего ты в самом деле… – пробубнил он жалобным, словно усохшим, скукоженным голосом. – Зачем так заводиться? Полина – ну, она такая, такой у нее характер. Любит провоцировать, что поделать. А так – человек-то она хороший. Ну, сказала она там что-то не то, и ладно. А ты усмехнись и выпей еще вискаря. Ну или морса, раз тебе вискарь сейчас нельзя. Но на фиг было так бурно реагировать? Как мы теперь вдвоем столько вишневых пирожков съедим?

Саша не отвечала, молча убирала тарелки, протирала сырой прокисшей тряпкой стол, оставляя блестящие, жирные, медленно подсыхающие разводы. Точно размазывая по столу густую обиду. Да и что она могла ответить? Просто при словах о коварно скрытой от Виталика беременности ее сердце как будто расширилось резким горячим рывком, и разлившееся внутри мутно-красное негодование прорвалось наружу, вот и все.

– Знаешь, раз ты виновата, что все свалили, сама и ешь. По-моему, вполне справедливо. А я после сегодняшнего ужина сажусь на диету.

* * *

Таксложившаяся жизнь продолжила свое безразличное скользящее движение и после неудачных встреч с окружением Виталика. Дни все так же перекатывались плавными, едва уловимыми волнами, почти заглушали своим мягким монотонным шорохом болезненную память о жизни до. Уже как будто истончившиеся воспоминания, которые, впрочем, до сих пор иногда жалостно скреблись, ворошили несбывшееся – где-то бесконечно глубоко в сердце. Ночи в основном протекали в прозрачной бессонной ясности. Лежа рядом со спящим Виталиком, посреди комнаты, провалившейся в зыбкую утешительно-знакомую тишину, Саша старалась думать, что приготовить завтра на обед и где лучше купить новый смеситель для раковины. Старалась гнать от себя мысль о том, что где-то за гранью таксложившейся жизни, в туманной мякоти параллельного мира, она сейчас неспешно (времени до прибытия поезда еще много) идет в сторону охристо-терракотового вокзала; останавливается, слушая, как вздыхает и лениво ворочается совсем близкое море. Эта мысль опасно поскрипывала, как старая расшатанная табуретка, на которой нельзя было сидеть, которую нужно было незамедлительно отставить в сторону.

У Левы начали прорезаться зубы, и он стал до крови прикусывать Саше грудь. Остро впиваться в ее молочную плоть, выпуская из сосков ярко-алое струящееся тепло. И вместе с пронзительной жгучей болью эти укусы приносили странное мимолетное облегчение. Саше чудилось, что неясная, невыносимо тяжелая жидкость, скопившаяся в организме после родов – шумящая в ушах, разрывающая изнутри, – находит выход и жадно сочится вместе с кровью во внешний мир, постепенно оставляя ее тело в покое. Проливается горячей алостью, пахнущей нагретым железом. Возможно, железом внутренних невидимых решеток, внезапно распахнувшихся настежь. Саше нравилось смотреть, как из поврежденной, разомкнутой плоти течет что-то беспрерывное, долгое. Вроде бы неиссякаемое, но все-таки, безусловно, конечное. Эту конечность было особенно приятно осознавать. Как будто через ранку на груди могла вылиться вся Сашина тяжесть, вся ее кровь, все витальные соки. До последней капли. Как будто Саша могла целиком опустошиться, вытечь из собственного тела, превратиться в скорлупу со скудными, мгновенно усыхающими остатками мякоти. И вспыхнув болеутоляющей пустотой, полностью обнулившись, начать какую-то новую, неведомую форму существования. Превратиться во что-то бестелесное и неуязвимое. Но очень быстро смесь крови и внутренней тяжести останавливалась. Рана застывала, не выпускала больше из себя свежую сочащуюся красноту. И Саша оставалась наедине с настойчивой тягучей болью. Внутри возникала пустота, но не спасительная, не приносящая облегчения, а обжигающе-горячая, пульсирующая, словно нарыв. Мучительно знакомая.

В десять месяцев Лева начал самостоятельно вставать и пытаться делать первые неловкие шаги – с Сашиной бдительной поддержкой. Маленький, нескладный, тонкий, словно вылепленный из пластилина. Чуть примятый пластилиновый человечек с наспех воткнутыми ножками-спичками. Любознательный, очень активный, временами забавный. По-прежнему нелюбимый. Саша так и не могла заставить себя полюбить своего сына, налиться изнутри глубокой, обезболивающей теплотой материнского чувства. Много раз она отчаянно пыталась вызвать в себе эту любовь, пыталась представить, как еще не существующий, кружащий у края небытия Лева выбрал ее своей мамой, своей проводницей в яркую, полнокровную, освещенную солнцем жизнь. И через нее, через Сашу, он из полупрозрачной сущности превратился в живого и теплого человека, вырвался из студенистой черноты, которая, слегка колыхнувшись, сомкнулась за его спиной. Внутри Саши он сотворился: уплотнившись, стал полноценным организмом, проводящим быстрые, неустанные жизненные соки. И вот теперь, осуществленный, воплотившийся в действительность, он сидел прямо перед ней. Вставал, пытался идти, пытался быть самостоятельным. Безостановочно падал. И, конечно, невозможно было не ощущать хрупкости его материи, беспомощного сгустка простодушного, доверчивого тепла. Уязвимости оголенной душевной сердцевины. Невозможно было и не видеть его внешнего сходства с Сашей, удивительной общности черт лица, идентичности линий, которая становилась с каждой неделей все более явной, неоспоримой, точно все громче кричала о кровном, нерасторжимом единстве. Но любовь от этого не возникала.

Еще Саша думала о тех женщинах, которые мечтают, чтобы в их жизни появился такой вот Лева, но никак не могут забрать его из небытийной стылой темноты. Которым приходится топить в себе нерастраченное тепло материнства. Думала об их отчаянии, о болезненном и бесплодном сосредоточении материнского инстинкта, подступившего к ним вплотную. Об их надломившихся от безысходности телах, медленно осыпающихся внутри безжизненной мелкой крошкой. И о неизбывной, каждодневной, вяло текущей надежде, по тинистому дну которой они устало и упорно бредут. Но, помимо сочувствия к несчастным, лишенным естественной радости женщинам, в Сашином сердце от этих мыслей ничего не просыпалось: Лева не становился для нее милее, теплее, драгоценнее; не делался ближе. Страдания далеких абстрактных нематерей не превращали его в объект Сашиной трепетной нежности. Он по-прежнему оставался чужим ребенком, по какой-то нелепой случайности оказавшимся однокровным. Лева был самым обыкновенным, ничем не выделяющимся малышом, за которым полагалось ухаживать, которому нужно было менять пеленки, подносить ко рту ложку с кабачковым пюре, поправлять сползающую набок шапочку, закрывая от тушинского мороза нежную ушную раковину.

Лишь изредка Саша вдруг начинала чувствовать к сыну нечто вроде обжигающей острой жалости, чем-то похожей на любовь. И в те минуты она изо всех сил старалась вжать это чувство глубоко в сердце, навсегда его там закрепить. Но остро пульсирующая сострадательная теплота слишком быстро ускользала, уносилась потоком вторичных ощущений, и выловить ее было невозможно. Какое-то время Саша еще упрямо тянулась к этой жалости, к ее стремительно исчезающему, призрачному следу. Склонялась над ней всей своей сущностью – словно над оброненной в воду вещью, которую все никак не удавалось подцепить. А затем живая теплота жалости рассеивалась окончательно, и на сердце вновь становилось гулко и неприкаянно.

Время от времени Саше казалось, будто Лева понимает, что лишен материнской любви. В какие-то моменты он вдруг замирал, начинал пристально на нее смотреть, и его глаза становились не по-детски серьезными, остро сосредоточенными. Словно он пытался понять, разглядеть в холодном мамином лице – почему, за что. Словно уже предчувствовал сквозной, леденяще-мятный ужас под ложечкой от осознания того, что рано или поздно мама покинет его, повернется к нему спиной и будет медленно уплывать в белесом предрассветном тумане. Станет совсем крошечной, далекой, а затем и вовсе невидимой, несуществующей. И растекаясь бессильными слезами, Саша думала, что на самом деле вовсе не ее, а Левины затаенные слезы горячо скользят по щекам.

Стараясь побороть саднящую боль от своей нелюбви, Саша глубоко окуналась в повседневную безостановочную суетливость. Главное было – не застывать сероватым безвольным студнем в четырехугольной формочке комнаты или кухни. Не останавливаться ни на минуту: поправить диванные подушки, смахнуть с телевизора и листьев фикуса едва обозначившийся пыльный налет, поставить в шкаф почти что высохшие на белых полотенцах у раковины, расслабленно перевернутые миски и салатницы; опуститься на корточки и вытереть остатки белой жижи с клубничными вкраплениями – следы опрокинутого Левой йогурта. Смазать кремом Левин синяк на коленке – отцветающий, сине-зеленый, как сумерки за окном. Все время делать что-то простое, маленькое, бесконечное. Чтобы случайно не очнуться в глубине чужой квартиры, рядом с чужим ребенком, среди тщательно вымытой, прибранной, начищенной до блеска тоски. Не услышать среди протяжной тишины замерших будничных звуков шум прибоя – из недр урчащей, монотонно всплескивающей посудомойки. Не сорваться в давние мысли – отяжелевшие, раскровяненные. Чтобы сознание не попало в ловушку тягучей бессмысленной задумчивости, в темную щель между нескончаемыми хлопотами. Нет, нужно было все время действовать, суетиться, концентрироваться на внешнем, сиюминутном. Взбалтывать частицы внутреннего пространства, избегая их оседания, избегая тяжелой сырой неподвижности.

В целом Саше это удавалось. И бо́льшую часть времени повседневность, утопленная в уходе за домом и за Левой, была вполне сносной. Безобидной, недраматичной. Мысли стали мелкими, словно детские носочки, словно сказочные синенькие птички на детских пижамах. Да и проблемы как будто сделались незначительными, легкими, пластиковыми – превратились в кривые домики из конструктора для малышей. Достаточно было переставить детальки, и все решалось, все закреплялось на правильных, предусмотренных инструкцией местах.

Виталик постепенно стал все чаще заниматься сыном. Брать его на руки, купать в бирюзовой ванночке с плавающими резиновыми монстрами, одевать после сна – хоть и путая с упорной периодичностью лицевую и изнаночную сторону бодиков. Стал иногда гулять с коляской до ближайшей детской площадки с покосившимися качелями и жестяным грибом-мухомором на деревянном столбе (правда, во время прогулок каждые десять минут скулил в ватсапе, что Лева, наверное, устал, что ему жарко в шапке, а вот и теменная косточка, похоже, начала плавиться от шерстяной жары). Как-то раз даже приготовил сыну завтрак: залил кипятком овсяную муку и сварил яйцо – почему-то в огромной, восьмилитровой кастрюле. А еще Виталик все чаще разговаривал с Левой, обращался к нему простыми завершенными фразами (хоть порой и нарочито глуповатыми), невзирая на отсутствие внятных ответов. Как будто все отчетливее видел в нем полноценного, равного себе человека. Как будто постепенно начинал его любить.

Такое нарастающее проявление отцовской заботы очень умиляло Сашину маму, регулярно заходившую в гости. Она безустанно, даже несколько настырно нахваливала Виталика – в основном в его отсутствие (видимо, опасаясь, как бы тот не возгордился от осознания собственной хорошести и не ослабил старания). Настойчиво превозносила его порядочность, неожиданное благородство – ведь он принял сына «несмотря ни на что»; его трогательное родительское усердие – ведь он «так активно занимается Левой». А вместе с достоинствами Виталика мама превозносила и собственную мудрость.

– Он хоть и выглядит как бабник и разгильдяй, но видишь, каким оказался на деле. И да, это я тебе советовала его не отвергать. И не зря советовала.

Кристина тоже умилялась, глядя на прилежное, добросовестное, слегка неуклюжее отцовство Виталика; восторгалась внешней уютной гармонией, обнаруженной в новом мамином доме.

– Ты знаешь, мам, я так рада, что у тебя наконец-то появилась нормальная семья, – сказала она во время своего августовского пребывания в Тушинске. Радостно, звонко, будто рассыпала в голосе сверкающие золотистые монеты.

Кристина стояла напротив Саши в гостиной, неторопливо расчесывала волосы, склонив голову набок. Сияющая, цветущая, семнадцатилетняя дочь. Уже поступившая в университет. Уже даже успевшая загореть после поступления – на далеком океанском курорте «все включено». Смуглая персиковая кожа и платье-рубашка студеной белизны. В прохладной шейной ямке чуть заметно подрагивает подвеска-бабочка.

– Почему – наконец-то появилась? У меня и раньше была семья. Ты.

– Ну да, окей, два человека – это уже семья, и все такое, бла-бла-бла. Но тем не менее, мам. Меня ты растила в одиночку. А сейчас у тебя есть спутник. Причем такой классный.

Саша улыбнулась, молча обняла дочь, зарылась в запах ее волос – сладковато-солнечный, теплый, яблочный. По-августовски бархатисто-спелый. И вдруг поняла, что никогда не сможет простить чудесного папу-Виталика. Простить за то, что у него был выбор – становиться чудесным папой или нет. Приходить к ней после Сониного звонка или списать все на нелепый розыгрыш. Если бы он не пришел, не признал внезапно родившегося сына, никто никогда не осудил бы его. Не потребовал бы ни внимания, ни алиментов, ни – тем более – любви. Даже сам он был бы вправе не осуждать себя за ступор перед свалившимся на него отцовством – незапланированным, негаданным, не объявленным заранее. И если он все-таки пришел, если принял Леву, то лишь потому, что сам так решил, сам сделал выбор.

Но у нее, у Саши, выбора не было. Не было возможности принять решение. Реальность рухнула на нее, придавила всей своей слепой безразличной массой. Вдавила во внутреннюю пустоту – израненную, бугристо-кровяную, – из которой нужно было всеми силами выбираться во внешний мир. Чтобы не провалиться еще глубже – в пустоту абсолютную, необъятно-черную. Чтобы быть в состоянии заботиться о реальном, зависящем от нее человеке.

Обнимая Кристину и слушая ее звонкую струящуюся болтовню, Саша думала о том, что это непрощение будет всю жизнь ворочаться внутри осклизлым холодным туловищем. Не даст ей даже в старости почувствовать к Виталику целительное сердечное тепло. При каждом малейшем нежном движении его чудесных отцовских качеств она будет невольно тянуться к мысли о своем невыборе, расчесывать ее до крови, словно любимую болячку.

И эта мысль действительно долго отдавала неизбывным ноющим зудом. До того самого дня, той самой ночи, когда Саша вдруг осознала, что выбор у нее теперь есть.

11. Слепой Художник

В конце января, когда в гостях снова была Кристина (довольно успешно, хоть и без блеска, закрывшая первую сессию), а Виталик на неделю уехал с друзьями на горнолыжный курорт (нет-нет, не уговаривай, Виталька, без меня), как-то вечером пришла Соня. Привела с собой дочь Вику – «чтобы девочки пообщались».

– Ведь обе теперь в институтах учатся, интересно же, наверное, обменяться впечатлениями, – сказала она, снимая тяжелую старенькую дубленку, промокшую от густого снегопада. – Правда, Викуся?

Сашу всегда раздражала эта ее настойчивость, с которой она уже много лет пыталась сдружить их дочерей. Непреодолимая слепота, мешавшая ей увидеть, что девочки абсолютно, бесконечно разные и совсем не стремятся к общению. Что за свои подростковые годы они ни разу не встретились по доброй воле, без давящего присутствия мам. Даже не добавили друг друга в соцсетях.

Вика была нескладной, негармоничной внешне, с длинным туловищем и короткими ногами. В ее образе будто сквозила некая композиционная ошибка, нарушение пропорций. Неверный расчет рисовавшего ее художника-подмастерья – явно не самого сильного ученика творца. И при одном взгляде на нее создавалось впечатление, что сама она непрерывно чувствует, словно физически ощущает собственную нескладность, несоразмерность. Вика постоянно втягивала голову в плечи, горбилась, опускала взгляд. Смущенно и немного нервно потирала виски, на которых сквозь жидкие, гладко зачесанные волосы проступали бруснично-красные родинки. С самого детства Вика была очень застенчивой, замкнутой, сторонящейся шумных компаний. Казалась воплощением болезненности и внутренней хрупкости. Как будто она родилась душевно надколотой, с глубокой продольной трещиной, протянувшейся через все сердце. И, конечно, как с недоумением думала Саша, яркой и общительной Кристине было с ней сложно и, скорее всего, невыносимо скучно. Равно как и сама Вика, очевидно, неловко чувствовала себя рядом с активной и самоуверенной дочкой-тети-Саши. Двум безмерно далеким друг от друга девочкам было просто не о чем разговаривать.

И в тот раз, как и следовало ожидать, беседа между ними не задалась.

– Ты, кажется, на факультете археологии учишься? – равнодушно спросила Кристина.

– На кафедре археологии, – чуть слышно поправила ее Вика, обнимая себя за плечи. Подняла на секунду медово-карие, чуть воспаленные глаза и тут же опустила. – На историческом факультете. А ты в Москве на менеджменте?

– Ага. И как тебе, нравится учиться?

– Да, очень хорошие преподаватели, компетентные. И много интересных предметов.

– М-м, понятно. Ну да, я слышала, что там довольно интересно. У моего бывшего одноклассника брат учился на археолога.

На этом обмен впечатлениями завершился. Вика села на краешек дивана, одернув темно-синее в розочку, совершенно старушечье платье, и начала робко, но при этом весьма выразительно читать Леве книжку, которую сама же принесла в подарок. Кристина, освободившись от навязанной собеседницы, развалилась в кресле и тут же уткнулась в телефон. Судя по лукавым, слегка задумчивым улыбкам, принялась переписываться со своим бойфрендом (Мам, ну парень с третьего курса экономического, ну какая тебе еще инфа нужна?). На присутствующих Кристина практически не смотрела, лишь изредка скользила безучастным прохладным взглядом. А спустя полчаса и вовсе поднялась с места и заявила, что уходит, поскольку договорилась встретиться с бывшими одноклассницами в кафе на Первомайской.

Саша удивленно подняла голову, машинально посмотрела за окно, в черный застывший воздух, уже освободившийся от снегопада. Казалось, снаружи ничего нет: ни объемной стеклобетонной плоти, тесно обступившей двор; ни настойчиво кружащих по двору машин, ни даже темных спящих деревьев, погруженных в собственную зябкую сырость. Как будто за стеной дома была абсолютная пустота, черная дыра, готовая заглотить любого осмелившегося покинуть жилище. И было странно, что Кристине хочется выйти из теплой, залитой гладким уютным светом квартиры в эту неподвижную темень. Идти куда-то по мерзлой земле, сквозь морозное сверкание черноты, сквозь капустный хруст снега. Может, до Сони хоть сейчас наконец-то дойдет, насколько тягостно Кристине общество ее Викуси, с тоской подумала Саша.

– На Первомайской? Так далеко? – вяло спросила она дочь, стремительно ускользающую в прихожую. Ускользающую от нависшей скуки. Или от чего-то другого – неуловимого, неприятного.

– Там готовят единственный приличный в этом городе лавандовый раф, – невозмутимо ответила Кристина, уже обматываясь кашемировым сиреневым шарфом. – Не скучайте тут. Если что, посмотрите по телевизору реалити-шоу «Преображение». Или «Звездный шок».

Соня в тот вечер была какая-то растерянная, словно озадаченная. Не улыбалась, не следила цепким внимательным взглядом за Левиными передвижениями по гостиной. В ее обычно ясных глазах – поверхностно-гладких, присутствующих – как будто медленно раскрывался мысленный провал, глубокое темное смятение. В лице проступило что-то старческое, печальное: веки слегка опухли, уголки губ опустились, точно чьи-то невидимые пальцы мягко, но настойчиво тянули их вниз. И даже ее текучий полнозвучный голос казался в тот вечер каким-то рыхлым, комковатым.

Они с Сашей сидели за столом, и Соня что-то рассказывала о своей повседневной жизни, о Руслане, о сыновьях; теребила катышки на тыквенно-оранжевом кардигане. Время от времени замолкала и после задумчивой паузы вновь начинала говорить. Саша почти не вслушивалась в ее слова, выходившие монотонными и вязкими. Машинально что-то отвечала, лениво тянула резину разговора. И так же машинально хлебала чай, разламывала мандарины, жевала утренние холодные сырники, проигнорированные Кристиной.

Почему-то Сашин слух то и дело соскальзывал в сторону Викиного робкого голоса, звучащего в тихом течении довольно странной сказочной повести для Левы. Впрочем, сам Лева не слишком внимательно следил за длинной непонятной историей. Его сосредоточенности хватало на несколько секунд – затем он убегал куда-то по своим полуторагодовалым делам, чтобы через пару минут вернуться обратно к дивану и мимоходом заглянуть в раскрытую на Викиных коленях книгу, где пестрела новая картинка. Получалось, что Вика читала как будто не для ребенка, а в глухую интерьерную неодушевленность. Либо для воображаемого слушателя. Либо для Саши.

Звучащая сказка была о некоем Слепом Художнике, который, несмотря на свою слепоту, писал невероятно реалистичные картины. Он жил в старом доме с мастерской, в окружении сада, наполненного никогда не увядающими иссиня-черными цветами. У Слепого Художника была сверхспособность: с помощью своих картин он мог перемещать людей в пространстве. Сначала он тонкими ледяными пальцами ощупывал человека, затем волшебным ластиком стирал его из воздуха, а после – рисовал на волшебном холсте. В любом антураже. Например, на фоне высоких скалистых гор или среди бескрайних степей. На белоснежной яхте, в самом сердце сверкающего залива, щедро размахнувшегося на все четыре стороны, на вечные века. Или, допустим, в центре тюремной камеры: в крошечной комнатушке, среди облезлых бутылочно-зеленых стен, под давящим потолком, непрерывно гноящимся желтоватыми подтеками. Написанная картина медленно растворялась в тягучем воздухе мастерской, превращаясь в жизнь, и человек продолжал существовать в далеком реальном месте – там, куда Художник его поместил. Там, где он вновь обретал свое стертое из мира тело, заново наполнялся кроветворным теплом.

К Слепому Художнику выстраивались очереди желающих переместиться в пространстве. Одни хотели оказаться в тенистом цветущем саду на краю земли, другие – в королевском дворце, третьи – где угодно, лишь бы подальше от привычной постылой жизни. Некоторые желали переместить не себя, а кого-то другого. Например, один юноша умолял Художника пойти в хоспис к его умирающему отцу, который мечтал очутиться перед смертью в далекой солнечной деревне своего детства – хотя бы на день. Были и те, кто просил стереть из окрестного воздуха своих недругов – несправедливого, грубого начальника, завистливого соседа-клеветника, беспринципного соперника, нелюбимого мужа-тирана – и нарисовать их в сыром глубоком подземелье, на дне тинистого озера, среди вечных снегов. Либо просто не рисовать нигде. Подносили Художнику мыслимые и немыслимые дары, валялись в ногах, заклинали отправиться ночью с волшебным ластиком к безмятежно спящим, ничего не подозревающим кровопийцам и негодяям. Убрать из пространства их вредоносные, пропитанные ядом тела.

Слепой Художник был своенравен и непредсказуем. Нередко равнодушно-жесток. Одни просьбы он выполнял (в том числе порой и абсурдные, кровожадные, дерзкие), а другие игнорировал, не обращая внимания ни на искренние слезы просящего, ни на рациональные доводы, ни на роскошь даров. Никто был не в силах постичь его туманную нечеловеческую логику. В своих решениях он не опирался ни на справедливость, ни на сочувствие, ни на законы общества. Никогда ничего не объяснял, не удостаивал отвергнутых просящих даже краткого ответа. Указывал на дверь безжалостным костлявым пальцем, неподвижно глядя куда-то в глубь своей обособленной темноты, где царили неведомые, непостижимые правила. Отправляясь с просьбой к Художнику, можно было рассчитывать исключительно на везение – беспричинное и слепое.

Впрочем, даже те, чьи просьбы он соглашался исполнить, не могли быть полностью уверены в желаемом результате. К примеру, один уличный скрипач попросил перенести его в престижный концертный зал, чтобы сразу сотни ценителей музыки восхитились его талантом. Чтобы его виртуозная игра стала для всех настоящим открытием. Чтобы его слушали не случайные, проходящие мимо зеваки, а тонкие знатоки. Слепой Художник стер его волшебным ластиком и – согласно пожеланию – изобразил на огромной, ярко освещенной сцене известного зала. Но без руки. И скрипач так и предстал перед замершей публикой – увечным, бессильным, совершенно потерянным. Лишенным возможности проявить свой блестящий талант, отныне наглухо запертый в поврежденном теле. Единственной рукой он отчаянно сжимал сверкающий лаком дорогой инструмент. Беспомощно дергал свежей культей и, ощущая, как вдоль позвоночника рассыпается острой крошкой ледяной ужас, смотрел вниз, на застывший смычок, недоступно лежащий возле правого ботинка.

Были еще четверо детей, которые просили Слепого Художника поместить их в далекий заморский город, куда год назад отправился на заработки их отец – и пропал без вести, не написав ни строчки. Художник стер из воздуха всех четверых, но вернул обратно в мир лишь троих: по его непостижимой воле младшая девочка на волшебном холсте не появилась и, значит, не воплотилась заново вместе со всеми, на перекрестке пыльных горячих улиц заморского города. В итоге оставшимся детям пришлось искать, помимо отца, еще и пропавшую сестру. Хотя было очевидно, что их поиски вряд ли увенчаются успехом. Стертая девочка находилась не в нашей реальности, а где-то между мирами, в бескрайнем туманном пространстве, пронизанном острыми жалами потусторонних сквозняков. И докричаться до нее было невозможно: скорее всего, ее слух тонул в вязком болотном беззвучии.

Странная книга, думала Саша, рассеянно глядя на Леву. Тот упрямо пытался заново прилепить на лодыжку пластырь с мультяшными утятами, намокший от пролитого грушевого сока. Какая-то бесконечная череда не связанных между собой мини-историй о бедолагах, ищущих помощи у волшебника-самодура. И к чему все это? Непонятно. И тем более непонятно, зачем дарить и читать такую сказку полуторагодовалому ребенку. У этой Вики явно не все дома.

Уже после ухода гостей Саша переместилась на диван. Взяла книгу в руки, задумчиво провела пальцем по глянцевой черной обложке. Небрежно скользнула глазами по незнакомому, тут же утекшему из памяти имени автора. Затем немного полистала, задерживая взгляд на иллюстрациях. Сад с черными цветами, мастерская с высоким мольбертом и колченогим табуретом, заляпанным красками; Слепой Художник с пугающе темными бельмами, о чем-то молящая девушка с золотистыми волосами, остолбенелый скрипач без руки… Саша невольно подумала: а если бы ей довелось оказаться перед Художником, о чем бы она его попросила?

И внезапно, с ощущением замершего на полустуке, рухнувшего в ледяную пропасть сердца, Саша поняла, что ни о чем. Она бы просто молча повернулась и ушла. Не воспользовалась бы шансом телепортироваться в пространстве и начать новое, обновленное существование.

Ей просто некуда было уноситься от таксложившейся жизни. Для нее не осталось места за пределами маленького, уже привычного мира, наполненного пряным запахом Виталикова дезодоранта, Левиными костюмчиками и банками с овощными пюре, зябкими прогулками по тушинским скверам, тонким протяжным скрипом облезлых качелей. За гранью этого мира Сашу никто не ждал, ничто не манило ее, не звало в новую, по-иному устроенную жизнь. Все, что когда-то было важным и желанным, окончательно отболело, затянулось корочкой, а затем и вовсе исчезло, разгладилось. Далекая, по-иному устроенная жизнь никак не относилась к Саше, она текла в параллельной реальности сквозь каких-то других людей – чужих, незнакомых.

От этого осознания на душе вдруг стало как-то гулко и сыро. Словно во влажном бетонном тоннеле, леденеющем от порывов ветра. Саша захлопнула книгу, пересела на подоконник. Долго вглядывалась в заоконное мерцание оживших фонарей, текущих вялым косым потоком. Да, ее жизнь действительно была возможна только здесь, в этой квартире, над глубоким, провалившимся в зимний вечер двором, напротив обморочно-серых, дремотных многоэтажек, непрерывно вспыхивающих окнами. Будто силящихся не уснуть окончательно, не рухнуть во сне на землю, придавив своей бетонной плотью ряды машин и беззащитную новогоднюю елку – до сих пор не убранную, несмотря на подступивший вплотную февраль.

В кармане толстовки ожил, требовательно завибрировал телефон. Словно бросился наперерез Сашиной стылой задумчивости.

Все-таки зря вы с Левкой не поехали с нами, писал Виталик. Сейчас бы пили с тобой глинтвейн у новогодней елочки. Тут до сих пор стоит наряженная.

А Левка мог бы поучаствовать в детских новогодних конкурсах и выиграть для меня брелок-фонарик.

Я бы сам поучаствовал, но мне аниматорша не разрешила(

Саша включила беззвучный режим и убрала телефон обратно в карман.

Мысль о непросьбе Слепому Художнику долго не отпускала. Кружила назойливой мошкарой вокруг застарелой, сладковато-подгнивающей тоски. Невидимым крошечным насекомым ползала где-то под кожей, быстро перебирая лапками; зудела непроизнесенными звуками запрещенного, гонимого из сознания названия города. Все время хотелось ее стряхнуть, дернуть плечом, коленом, повести лопатками. Но избавиться от этой подспудной раздражающей хандры было невозможно.

С приходом весны хандра усилилась, и бессонница стала тяжелой и мучительно белой. Больше не струилась невесомой ночной тишиной, а грузно переползала с люстры на штору, со шторы на ковер. Саша ворочалась в крахмальной белизне постели, смотрела в мутную белизну потолка. И даже сквозь влажный туманный полумрак под опущенными веками проступала прозрачная белизна все раньше и раньше приходящего утра. Отчаянно не хватало глубокой, распахнутой темноты, в которой можно было укрыться.

Радостная блаженная легкость неожиданно пришла в июне, на день рождения Левы – когда ему исполнилось два года. Была солнечная суббота. Саша испекла шоколадно-банановый торт, и из кухни все утро плыл упоительный теплый запах, густыми сладкими лентами непрерывно заплывал в комнаты. Леве подарили магнитный конструктор, мяч и пожарную машинку с выдвигающейся лестницей (Виталик хотел купить еще и набор детских пистолетов с мягкими пулями, чтобы устраивать поединки, но Саша «занудно» заявила, что не хочет приучать сына даже к игрушечной агрессии). Подарки Лева принял сдержанно, без восторга, как будто с прохладным высокомерием, и через пять минут отложил в сторону, в очередной раз взяв в руки сочащийся яркими красками, бодро пиликающий планшет, который ему накануне прислала Кристина.

После полудня все втроем сходили в недавно открывшийся мини-океанариум, поели пиццы и приторного ягодного сорбета в тушинской «Мороженице». А потом долго гуляли по Центральному парку – до тех пор пока солнце горячей тяжелой каплей не начало скатываться к горизонту, вытягивая тени. Парковый июнь казался пряным, густым, но при этом ненавязчивым, словно нежно-спелым. Медленно таял во рту, оставляя бархатистое послевкусие. Деревья переливались всевозможными оттенками зеленого и сливались наверху в головокружительной сверкающей синеве. Плавали в небе расслабленными, бестревожными верхушками, будто лаская ближние небесные слои. Их плотная листва впитала ровное предвечернее сияние, и время от времени казалось, что именно она, а не солнце, освещает все вокруг – матовым, тонким, точно неземным светом.

– Мама, мама, ата! – кричал Лева, показывая на палатку с попкорном и сахарной ватой. – Ата озовая!

– Ну уж нет, – ответил за Сашу Виталик. – Слишком много сладкого на единицу времени. Твоим зубам и печени все равно, что у тебя сегодня праздник.

– Ата озовая! – упрямо звучало в ответ, но уже, казалось, не столько как просьба, сколько как простая констатация факта продажи розовой ваты.

Неспешно шагая сквозь этот мягко подсвеченный, чуть прищуренный, но все еще живой июньский день, держа за руку Виталика и окликая Леву, убегающего слишком далеко вперед, Саша с изумлением подумала, что проходящие мимо люди, скорее всего, принимают их за обычную среднестатистическую семью – продуманную, спланированную заранее. Желанную. Не собранную внезапно в тугую охапку, не соединенную незрячей волей странного дикого недоразумения, а построенную осмысленно и постепенно. Как будто они – вовсе не три чужих друг другу человека, не три потерянные, разрозненные капли, которые смешались, стекли в один ручеек от случайного наклона поверхности. Как будто три капли их судеб всегда тянулись друг к другу, стремились стать одним целым, избегали слияния со встречными водами. В какой-то момент наконец соединились, нашлись в огромном неприютном мире. И вот теперь – три родных человека идут по субботнему летнему парку, как мечтали из своего бывшего одиночества. Их взаимные крепкие чувства сложились в просторную, по-июньски светлую жизнь, нагретую до ласковой умиротворенности.

Это внезапное предположение отозвалось где-то в животе острой саднящей щекоткой, и Саша на секунду даже сама поверила, что так оно и есть на самом деле. Что они действительно обыкновенная, логичная, скрепленная изначальной любовью семья.

Виталик что-то громко говорил вдогонку Леве – нарочито строгим и немного смешным тоном; указывал, на какую аллею нужно сворачивать. И глядя на него, Саша вдруг почувствовала в груди необъяснимый взмыв безмятежного жаркого счастья. Ее сердце взмывало высоко и беззащитно, с беспричинным ликованием, как когда-то в детстве, в ожидании очередного поезда, на платформе, залитой слепящими солнечными потоками. Взмывало и тут же ныряло – в теплую душистую глубину. Саша не могла растолковать себе эту невесомую ныряющую радость. Не могла понять, почему вдруг тушинский Центральный парк (а заодно и весь протянувшийся за ним мир) предстал перед ней обновленным, праздничным, начищенным до сверкающей прозрачности. Саше казалось, что она почти парит, почти не касается асфальта; что еще чуть-чуть, и внутренний воздушный шар унесет ее к небу. Непонятная, непривычная теплая легкость текла под кожей, ласкала изнутри. Словно растопленный концентрат блаженной тихой истомы.

Уже дома, поздним вечером, когда Лева уснул, а заоконный город почти затих и налился медлительной темнотой, Виталик неожиданно сказал – задумчивым отяжелевшим голосом:

– Ты знаешь, Санек, я вообще, когда предложил тебе жить вместе, на самом деле не знал, как все будет с Левой.

– В смысле? Что именно не знал? – спросила Саша, убирая в холодильник остатки торта.

– Ну то есть не был уверен, что отцовство – это прямо мое. Просто мне хотелось, чтобы у моего сына был отец. Вот у меня отца никогда не было, и мне его очень не хватало, если честно. У всех моих школьных друзей отцы были. Их отвозили на всякие секции, в бассейн, с ними ходили в походы, катались на лыжах, не знаю там, на роликах, а я таких радостей был лишен. От этого часто становилось фигово, я думал: почему мир так несправедливо устроен, почему меня обделили, и все в таком духе. И когда я узнал, что у меня есть сын, мне захотелось, чтобы ему было хорошо. Чтобы у него таких грустных мыслей не было. Но я не знал, каково мне самому будет в роли отца.

– А теперь?

– А теперь получается, что мне самому тоже хорошо оттого, что у меня есть Левка.

Саша захлопнула холодильник, распрямилась, посмотрела Виталику в глаза. Вдруг ясно увидела, что в их свежей весенней зелени распустилось что-то глубинное, зрелое, прочное. Что-то совершенно новое, несвойственное им ранее. И в этот момент Саша наконец поняла, что ее воздушная теплая радость подспудно связана именно с этой вдумчивой серьезностью, проступившей в глазах Виталика.

В ту ночь она уснула с безмятежным невесомым спокойствием. Видела во сне парковое небо, набухающее яркой синевой; затем изгибы незнакомых солнечных улиц, маковый пунцовый луг, сквозящий на ветру; горячий город, сомкнувшийся вокруг белым камнем. Видела вечерние огни домов, пульсирующие на склоне далекого холма ажурной охристой сеткой. Ряды лодок, покачивающихся в темноте, возле деревянного настила прибрежного бара. Все казалось очень мягким, текущим, расплывчатым, будто в бесконечно настраиваемом объективе.

А потом вдруг сон переломился, и Саше стало сниться, что она стоит на тушинском вокзале с Левой на руках. Ее поезд отходил через несколько минут, но уехать она не могла – из-за внезапно появившегося ребенка. Ее ребенка. Внутри Саши разливалось густое отчаяние – вязкое, тянущее в себя, словно бездонный илистый слой. По лицу горячо текли слезы, где-то около сердца трепыхался плотный сгусток почти физической, безысходной боли. Громкоговорящий робот непрерывно объявлял об отправлении поездов. О начале чьих-то чужих путей навстречу новому, будоражащему. Его голос безустанно метался где-то далеко, будто под высоким церковным куполом, отражаясь многогранным эхом. И в каждой паузе между его неживыми словами Сашина боль разрасталась и набухала. Уже не получалось ровно дышать: воздух царапал горло, проталкивался с трудом, точно шершавыми песочными комками.

Но тут внезапно к Саше подошел мужчина. Смутно знакомый. Темноволосый, зеленоглазый, с тонкими заостренными чертами. Где-то она его видела, точно видела…

– Я присмотрю за мальчиком, не переживайте, – сказал он Саше и улыбнулся. – Можете ехать со спокойной душой.

У него были по-весеннему зеленые глаза, налитые спокойной ясной свежестью. Да и весь он излучал нечто весеннее, прозрачно-апрельское.

Его слова моментально унеслись кровотоком в самые дальние, самые топкие слои Сашиного сознания; на темную мысленную глубину. Пульс тут же вырвался из своего тихого заточения, из незаметного, бесшумного бытия; бешено заколотился в висках.

– Можете ехать, – повторил смутно знакомый мужчина, видимо, почувствовав Сашину растерянность. И его голос как будто зазвучал прямо в ушных раковинах. Неразделимо смешался с рокотом пульсирующей крови.

Саша смотрела на него и все пыталась вспомнить: когда, при каких обстоятельствах она виделась с ним раньше. Вспомнить не получалось. Размыто угадывая какие-то обрывочные впечатления, Саша стучалась в собственную память, словно в толстое стекло, выкрашенное молочной краской. Но ни один четкий образ ей не откликнулся.

И тем не менее почему-то она была уверена, что этому мужчине с весенне-зелеными глазами можно доверять. Что-то расплывчатое, глубоко запрятанное в не отозвавшейся памяти говорило Саше о его добрых намерениях.

И она передала ему на руки ребенка. Повернулась и быстрым, решительным шагом направилась в сторону турникетов. До отправления поезда оставалась минута. Плотный сгусток боли в груди разжижился, растекся горячим радостным предвкушением. Вокзал вокруг суетился, топал, выстукивал вместе с Сашиным сердцем, как дополнительный пульс.

Когда Саша проснулась, была глубокая ночь. На улице шелестел дождь, тихо барабанил по карнизу, будто по дну безразличной, мертвенно-гладкой пустоты. А сквозь шелест дождя внезапно отчетливо проявилось тиканье настенных часов. Казалось, оно открыто говорит о конечности, о том, что время не беспредельно, жизнь не беспредельна. Оно не просто отсчитывало абстрактные, безотносительные секунды. Тикающие стрелки непрерывно отрезали от вечности секунды именно Сашиной жизни – тут же выбрасывая их в никогда. Делали время ее жизни дробящимся и пугающе исчисляемым. Они словно предупреждали: вот еще одной секундой осталось меньше, вот еще одной. Как будто настенные часы превращались в огромные песочные и тиканье засыпало Сашу безостановочными песчинками, грозясь полностью покрыть ее тело тяжелым песком, оставив неподвижно, бездыханно лежать на дне сосуда.

Саша приподнялась на локтях, посмотрела на спящего рядом Виталика. Все их будущие совместные годы вдруг представились ей гладкой ровной дорогой, вдоль которой тянутся тушинские новостройки, сочащиеся изнутри вечерним оранжево-алым светом; плывут очертания детских площадок, висят среди темной пустоты мерцающие вывески магазинов. И где-то там, вдалеке, в гуще острой, переполненной живыми соками травы, виднеются два одинаковых надгробия, на которые Лева иногда приносит поникшие, купленные у автобусной остановки гвоздики.

От этой мысленной картины стало томительно тесно, словно заранее заболели скопившиеся внутри пустотелые, бесцельно прожитые годы. Невыбранные годы. Словно заранее сдавили сердце все будущие таксложившиеся месяцы – собрались, спрессовались в один тугой комок и застряли где-то в груди. Нет, идти этой гладкой прямой дорогой было нельзя.

И тут Саша с пронзительной ясностью почувствовала, что если бы ей выпал шанс оказаться перед Слепым Художником, то она все-таки не промолчала бы, нет, конечно, нет. Она непременно попросила бы перенести ее в Анимию. К охристо-терракотовому зданию вокзала, на площадь с фонтанным райским павлином.

Дрожащей рукой Саша взяла с тумбочки телефон. Зашла на сайт продажи авиабилетов. Следующий рейс до аэропорта Антебурга (от которого до Анимии ходил поезд) был через два часа пятьдесят три минуты. Дорога с долгой пересадкой в Москве занимала около суток. Уже следующим утром Саша могла увидеть ворота своего Эдема, а за ними и раскаленную сковороду моря с растопленным золотом солнца, с далекой кипящей белизной яхт.

В животе медленно затянулся горячий узел. Саша задержала дыхание и занесла палец над манящей кнопкой. От экрана как будто исходил обращенный к ней зов, тянулась пронзительная точная нота – одновременно торжественная и легкая. Казалось, что в глубине телефона мерцает огромное солнечное пространство, сжатое в точку; глубоко дышит на теплом ветру бескрайнее поле, свернутое в зеленый прямоугольник с обыденным словом «купить».

И Саша откликнулась на этот зов. Купила билет в один конец. В закономерный конец одной жизни и начало другой. Все еще дрожащими пальцами она ввела данные, заплатила требуемую сумму (не задумываясь ни на секунду, разумна ли была цена, не слишком ли высока для ее скромного бюджета) – и тут же зарегистрировалась на долгожданный рейс, ускользавший от нее все эти пресные, чудовищно затянувшиеся годы. Выбрала место у иллюминатора, нажала «подтвердить». Словно окончательно заявила кому-то невидимому и давно за ней наблюдавшему о своем скором непременном присутствии на борту самолета, летящего в сторону райского города. В сторону безмерной, разлитой в воздухе благодати. Все оказалась поразительно, несказанно, почти пугающе просто.

Саша встала с кровати, натянула футболку и джинсы. Неслышно достала из шкафа спортивную сумку и покидала в нее с нижних полок первую попавшуюся одежду, почти не различимую в темноте, под леденисто-черным взглядом незажженной люстры; засунула в боковое отделение зарядку для телефона. Затем прокралась в ванную, щелкнула выключателем у зеркала. От лампы поползло неяркое, как будто сонное, ленивое мерцание; пролезло под дверь, протянулось тонкой паутинкой в спящую часть квартиры. Впрочем, вряд ли такой неплотный, разбавленный свет мог разбудить Виталика или Леву. Медленно выдохнув, Саша принялась наполнять дорожную косметичку. Решительными, энергичными движениями вынимать из тумбы под раковиной все мелкие обиходные предметы, так или иначе связанные с ее телом. Кидая в распахнуто-алую текстильную утробу тюбики, флакончики, расческу, зубную щетку, она ни разу не взглянула в зазеркальное пространство, словно боясь отвлечься на что-то не важное, не имеющее отношения к сборам. Старалась игнорировать все то, чему суждено было остаться в этой квартире, навсегда разъединившись с ее взглядом. И лишь уходя из ванной, вздрогнула от водопроводной капли, гулко ударившейся о дно раковины. Ей на секунду почудилось, будто это сорвалась и разбилась слеза кого-то маленького и незримого, притаившегося за лампой над зеркалом.

Вернувшись в распахнутую темноту комнаты, Саша подошла к письменному столу, достала из ящика загранпаспорт и банковскую карточку, на которую ежемесячно приходили деньги от сдачи квартиры. Взяла телефон, оставленный на разворошенной половине кровати – стремительно остывающей, уже почти что снежно-сырой, – и разложила все по карманам. До вылета оставалось два часа двадцать пять минут.

Глаза уже полностью освоились в неосвещенной квартирной ночи. Вокруг словно расплывалось множество разрозненных теней – кое-где они переплетались, но больше не стремились соткаться в единую плотную тьму. Несмотря на безостановочный заоконный дождь и отсутствие первых проблесков утра, окружающий ночной сумрак, казалось, начал сквозить, легчать.

Осторожными, мягкими шагами Саша прошла в комнату Левы. Тот спал, но некрепким, беспокойным сном. Как будто предчувствовал что-то неладное, какую-то неотвратимую, назревающую совсем рядом беду. Ворочался с боку на бок, и из глубины его тревожного сна прорывалось слабое темное мычание.

Саша замерла, облокотившись на бортик кроватки. Провела взглядом по Левиному напряженно-спящему лицу, по открывшемуся предплечью, усыпанному красными пятнышками раздражения; по синему одеяльцу с вышитыми грибами и пчелами (Соня подарила прошлой осенью). От Левы исходило густое, трепетное, почти парное тепло. Саша невольно представила, как рано утром он проснется и будет звать ее в мутном рассветном студне. Как, не дозвавшись, вылезет из кроватки, побежит со слипающимися глазами в родительскую комнату и найдет там лишь отца – растерянного, встревоженного. Как будет горько и безутешно плакать от сбывшегося ночного предчувствия, просочившегося из сна. При этих мыслях внутри Саши вздрогнуло что-то хрупкое, тонкое, будто подпрыгнуло на резко передвинутом столе маленькое нежное блюдце. Сердце мгновенно отяжелело от нахлынувшей густой жалости, грузно и неуклюже запульсировало в глубине груди.

Но тут же, спустя несколько сострадательно-ласковых секунд, Саша подумала об абсурдности своего нахождения здесь, рядом с чужим ребенком. Потому что Лева не ее сын, нет, и никогда им не был. Это невозможный, ирреальный мальчик, по ошибке родившийся из ее тела. Ничей ребенок. А точнее, ребенок, который был ничьим, но у которого со временем появился любящий отец. И этот отец непременно о нем позаботится. Слезы быстро утихнут, наступит новый день, новая ночь. Оставленное в зябкой полутьме, замерзшее детское сердце снова станет сонным и теплым. Снова будет просыпаться с беззаботным радостным трепетом. Восторженно стучать в унисон с гремящей рядом головокружительной каруселью жизни. Будет расти, переживать, влюбляться, отчаянно биться в груди горячей мягкой кувалдой, вздрагивать и замирать от ликования. Этому детскому сердцу не нужна, не может быть нужна чужая, нелюбящая мать.

Саша резко выпрямилась и не оборачиваясь ушла. Вернулась в свою бывшую комнату, где спал ее бывший гражданский муж. Сон Виталика, в отличие от Левиной поверхностно-тревожной дремоты, казался крепким и безмятежным. Плавно струился где-то в глубине внутренней теплой тишины, без единого внешнего признака беспокойства. Виталика явно не одолевали никакие предчувствия, не плескались в голове тяжелой черной водой, ища выхода. Внутри его сновидений был штиль, безветренное неведение.

Возле шкафа молчаливо ждала сумка – с напряженно приоткрытым зубастым ртом на молнии. Саша выдохнула, перекинула сумку через плечо и все же решила в последний раз оглядеться. С невозмутимым равнодушием подумала, что, скорее всего, больше никогда не переступит порог этой квартиры. Эта квартира не была ее. Все здесь было Виталиком, каждая крошечная вещь, каждая лампочка, каждая завитушка на ковре. А со временем этот дом непременно станет Левой, пропитается его привычками, характером, его повседневностью. Его душой. Так должно быть, так происходит в естественном порядке вещей. И так обязательно будет.

Квартира, казалось, дышала размеренно, глубоко – как ее безмятежно спящий хозяин. Однако на пару мгновений Саше вдруг почудилось, что вещи вокруг беззащитны, бесконечно уязвимы; что они медленно растворяются в полутьме и взывают к ней. Письменный стол беззвучно кричал выдвинутым ящиком, приоткрытая дверца шкафа протяжным немым скрипом умоляла не уходить. Но отвлекаться на это было нельзя: до отлета оставалось совсем мало времени. Саша достала из кармана телефон, открыла приложение такси и направилась в сторону прихожей.

– Санек, ты куда? – за спиной внезапно послышался вялый тягучий голос, с трудом пробивающийся сквозь сон.

– В аптеку спущусь, – ответила Саша, чувствуя, как сердце проваливается в вакуум, а язык покрывается сухой шершавой коркой. – У меня почему-то голова раскалывается, а цитрамон закончился.

Виталик сказал что-то еще – таким же сонным и вязким голосом.

Но Саша его не слушала. Она была уже в прихожей. Зашнуровала кеды, поспешно надела ветровку и выбежала на лестничную площадку, с силой захлопнув дверь. Мгновенно преодолела обколотые плиточные квадраты, залитые густым ярко-желтым светом, и, минуя лифт, помчалась по лестнице с восьмого этажа. Кровь в голове отчаянно пульсировала, билась тяжелыми бурлящими волнами. Уже внизу, рядом с почтовыми ящиками, вдыхая острое прелое тепло подъезда, Саша вновь достала телефон и вызвала такси. На экране высветилось, что машина должна приехать через три минуты. Дороги были свободны, и ожидаемое время поездки до неблизкого аэропорта сводилось к легкому, не давящему, быстротечному получасу. Можно было расслабиться, не бояться опоздать.

Несколько секунд Саша постояла в подъезде, пытаясь прийти в себя, унять гремящие за висками, бушующие волны крови. Рассеянно скользнула взглядом по брошенному кем-то облизанному чупа-чупсу. Ярко-красному, кровянисто-влажному. Совсем не сладкому на вид.

Успокоить оглушительное биение сердца не удалось. Саша накинула капюшон и вышла в наружную ознобную темноту. Дождь все не кончался, но его шелест едва слышался сквозь мощный гул внутреннего шторма. Быстрым уверенным шагом Саша двигалась в сторону улицы – через мокрый черный, заплесканный голубоватым скользким освещением двор. По хлюпающим, расшатанным плиткам, мимо зябких кустов, мимо сырых скамеек, блестящих от жидкой фонарной голубизны. Саша покидала этот двор навсегда. Теперь все станет навсегда. Внутренний кровяной гул вот-вот утихнет. Вот-вот Саша вспорхнет в небеса, превратится в бесплотное, воздушное, анимийское существо. Избавится от своей материнской плоти – тягостной, ненужной. Почувствует глубинное освобождение от телесной громоздкости.

Когда навстречу выплыла улица, а из-за поворота показалась машина, Саша уже ощущала, как ее тело начало легчать. Как будто от нее постепенно начали отделяться сыровато-горячие алые полосы плотской ткани. Хотелось поскорее вывернуть свою телесную оболочку наизнанку, извергнуть из себя всю скопившуюся тяжесть до последней капли.

Водитель неторопливо вышел, открыл багажник. Увидев, что у едущей в аэропорт пассажирки нет ни одного чемодана, только небольшая спортивная сумка, слегка удивился, приподнял мохнатые брови. Саша в ответ молча улыбнулась. Да, она решила отправиться в путь налегке. Да и что стоило брать из старой жизни, из тесного, давящего Тушинска?

Через минуту такси мчалось по пустынным улицам, время от времени останавливаясь перед горячим, словно бурлящим красным светом, сигналом не замирающего на ночь дорожного кровотока. Саша опустила оконное стекло. Дождь почти затих, и предутренний летний город дышал глубоко и влажно. Мимо проносились очертания спящих многоэтажек. В большинстве окон свет не горел, и дома смотрели одинаковыми слепыми прямоугольниками застекленной черноты, что придавало им безучастный, неживой вид. А дальние ряды зданий и вовсе казались всего лишь сырыми отпечатками на вязком слое темно-синего воздуха.

В кармане тревожно завибрировал телефон. Сердце снова рухнуло в пустоту, за ребрами щекотно пробежал тоненький острый сквозняк. Но нет, это был не Виталик: пришло эсэмэс от «Полосатого слоненка», который обещал скидки до пятидесяти процентов на коляски и развивающие игрушки. Будто даже тушинский магазин детских товаров почуял неладное среди дождливой июньской ночи. Выдохнув, Саша удалила сообщение. А затем принялась блокировать и удалять из списка контактов все сохраненные номера. Виталика, Кристины, мамы, Сони, Бори, старых знакомых, бывших коллег, мимолетных приятельниц. Саша знала, что ее не поймут, никогда не поймут. Любые попытки объяснений могли принести лишь обоюдную боль. Глухую и нескончаемую. Нужно было отрезать пути к остающимся в прошлой жизни людям. Даже к дочери. Ко взрослой, уже совершеннолетней дочери, живущей беззаботной студенческой жизнью.

Заблокировав последний номер, Саша посмотрела в окно. Такси уже было совсем недалеко от аэропорта. Навстречу катились медленные машины, постепенно вливались светом фар в тихое приближающееся течение утра. Длинным громоздким животным проползла фура – протащила мимо свое массивное сонное тело.

Такси в очередной раз остановилось у светофора, и Саша увидела вдалеке, за правым рукавом Кровянки, корпус больницы, в которой два года назад проснулась в неожиданный вялотекущий кошмар. А рядом, в открывшемся взгляду дворе, среди переполненных помоечных баков и отдельно стоящих мусорных пакетов со вспоротыми брюхами, белело опрокинутое кресло с двумя отломанными ножками. Оно казалось огромной, обессиленной, завалившейся на бок чайкой. Так и не долетевшей до заветного моря. В отличие от Саши, которой до цели оставалось совсем чуть-чуть.

Темнота вот-вот окончательно потеряет свою плотную, физически ощутимую сердцевину. Искусственное уличное освещение смешается с тусклыми живыми лучами; из подъездов потянутся деловые люди, невзирая на воскресенье; дернутся зябкие желто-красные тела трамваев. Над Тушинском нависнет утреннее последождевое небо – монолитной светло-серой плитой. Но Саша всего этого наконец-то не увидит.

12. Быстро и гладко

На другой день в шесть пятьдесят утра, после томительно долгих перелетов, бесконечной пересадки в Москве и сонного, полудремотного ожидания на ночном вокзале Антебурга, Саша сидела в поезде, следующем в Анимию. В бело-голубом сверкающем экспрессе с вытянутым клювом. Прислонившись виском к оконному стеклу, она крутила в руках бумажный стаканчик, хлебала остывающий кофе из вагона-бара. Отчаянно пыталась проснуться. Холодок от стекольного прикосновения пробирал до озноба, рассыпа́лся острой крошкой по невыспавшемуся телу. Ровно в семь поезд тронулся, за окном медленно пополз перрон. Вокзал Антебурга – уже проснувшийся, уже наводненный пассажирами, мечущийся в утренней суете – уплыл назад. В сторону прошлого. В сторону Тушинска, который больше не наваливался на Сашу всей своей тяжестью, не сдавливал грудь; который потихоньку начал с нее сползать – тонкими слоями, ошметками. Правда, вздохнуть с облегчением пока что почему-то не удавалось: вздох словно застревал в горле и камнем падал в глубину сердца. Возможно, из-за усталости.

За окном неспешно потекли постройки промзоны, затем сменились все ускоряющимися поселками, лугами, холмами, перелесками. Окраинами неприметных, безымянных для Саши городов. Экспресс довольно быстро разогнался. Он решительно мчался вперед, к Анимии, нигде не задерживаясь, небрежно пролистывая сливочно-белые деревенские домики, функциональные бетонные коробки зданий (почти как в Тушинске), плотные тени садов, колокольни соборов. В основном заоконные виды сочились яркими живыми красками: унылые городские периферии попадались редко. Снаружи глубоко и жарко дышала щедрая июньская зелень, серебристо блестели оливковые рощи, и Саша даже как будто видела – несмотря на безумную скорость – маслянисто-густые переливы каждого листика; ласковой синевой тянулись безмятежные озера, весело пестрели деревеньки. Растрепанные на ветру, нежные полевые цветы резво подпрыгивали на пригорках и тут же безудержно сбегали в ложбины. Хотелось бесконечно сидеть и смотреть не отрываясь в это легкое заоконное мельканье, словно в хороводе всех этих радостных воздушных красок чувствовалось близкое освобождение, а вместе с ним и некая внезапная отгадка, очень простой ответ на какой-то давний мучительный вопрос.

Периодически поезд всасывали в себя черные утробы тоннелей – и тут же выплевывали обратно к свету. За время этих глухих провалов темноты увиденные только что пейзажи не успевали растаять на сетчатке глаз. Почти мгновенно обморочная тьма рассеивалась, озарялась новыми всплесками южного утреннего солнца. Новыми лучезарными картинами за окном, от легкой праздничной пестроты которых замирало сердце. Один раз поезд пронесся по длинному стиснутому железными загибающимися ребрами мосту – будто сквозь скелет гигантского кита. Внизу, под мостом, сияла прозрачная речная гладь. Совсем непохожая на вялую коричневатую рябь Кровянки. Почти все за окном поезда было непохожим на тушинское. И сам экспресс, в отличие от тушинских поездов, скользил бесшумно, мягко, не грохотал всеми позвонками, не ворчал непрерывно на своем механическом языке.

У Саши не было четкого плана действий. Она представляла свои ближайшие анимийские дни лишь в общих чертах. Сначала нужно будет осмотреться, чуть-чуть освоиться, прийти в себя. Прогуляться по городу. Затем отнести свое резюме (переведенное за время полета на эдемский язык) во все туристические компании Анимии. Их, судя по информации в интернете, не так и много. Скорее всего, сразу никто не возьмет Сашу на работу ее мечты. На первое время, вероятно, придется наняться уборщицей или кассиршей в супермаркете. Это не страшно, Саша много лет зарабатывала на жизнь, занимаясь нелюбимыми, монотонными, совсем не вдохновляющими делами. Вполне можно потерпеть еще пару месяцев. Даже полгода, даже год.

Еще нужно снять где-нибудь недорогую квартиру-студию или комнату – пусть даже со старенькой скрипучей кроватью и единственным крошечным окошком, выходящим в темный неухоженный двор. Сидя в московском аэропорту, Саша уже начала изучать цены. Пока что все было слишком дорого для ее скромных накоплений. Но ничего, она только в начале пути, она обязательно отыщет подходящий вариант среди пестрящего моря предложений.

Ну и конечно, помимо поисков жилья и работы, придется заняться документами. Продлить рабочую визу (полученную два года назад и уже давно недействительную), оформить разрешение на проживание, а со временем – и вид на жительство. Вполне возможно, что эта бумажная канитель затянется надолго и отнимет чудовищно много сил. А еще есть вероятность того, что Саше – пересекшей границу в качестве туристки – в рабочей визе откажут.

Но все эти сложности – потом. Главное, на тот момент Саша сидела в поезде, стремительно приближающемся к Анимии. Ее зыбкое отражение плавало в заоконной солнечной пелене. Проносившиеся мимо пейзажи словно протекали сквозь ее отраженный образ, и Саша как будто сама становилась частью дороги через свой очарованный, глубокий, почти немигающий взгляд. Спать уже не хотелось: она окончательно очнулась от вязкой полудремоты, которая затягивала ее в себя на вокзале Антебурга. Оставалась лишь физическая усталость, густым смолянистым потоком текущая по рукам и ногам. Но, вопреки этой утомленности, Саша начала ощущать где-то глубоко внутри незнакомую радость – уязвимую, чуть зудящую, точно легкая ссадина. Как будто сердце постепенно пропитывалось острым предчувствием досягаемой, непривычно близкой Анимии. Совсем скоро мчавшаяся в поезде Саша должна была наконец догнать свою настоящую жизнь, которая терпеливо ждала ее все эти годы. Призрак этой жизни уже маячил за окном. Еще пара поворотов железной дороги, несколько изгибов рельефа, и за очередным холмом торжественно откроется взгляду она, настоящая жизнь. Нарисуется долгожданный вокзал, покрытый солнечным маревом – словно обернутый в подарочную сверкающе-прозрачную упаковку.

И лишь на пару секунд, когда поезд уже начал замедлять ход, а за окном показались четко расчерченные ряды виноградников, Саше почему-то вдруг почудилось, что она едет вовсе не в Эдем, не в город своей мечты, а в какую-то гулкую бесприютную пустоту.

В полдесятого поезд – уже совсем медленно – подъехал к вокзалу Анимии. Около минуты он еле-еле, будто устало, тек вдоль платформы, а затем окончательно замер. Вокзал, которого Саша ждала всю жизнь, появился как-то буднично, прозаично. Словно он был не парадными воротами райского благодатного города, а всего лишь колесом обыденной жизненной карусели. Пассажиры тут же начали вставать с мест, доставать с полок сумки, суетливо протискиваться к выходу. Двери вагонов распахнулись, и поезд выплюнул спешащих по своим делам людей. А вместе с ними – никуда не спешащую, слегка растерянную Сашу.

Вынырнув из ласковой кондиционерной прохлады и окунувшись в наружную волну уже плотной, уже поглотившей воздух утренней жары, Саша двинулась вслед за толпой. Анимия встречала ее каким-то сонным безразличием, сытой расслабленной умиротворенностью. Слегка придавливала дремотной ленью назревающего полуденного пекла. Пространство вокруг казалось почти призрачным, как бы не вполне настоящим – и при этом удивительным образом прочным, твердым, уверенно-рутинным. Будто солнечная душа Анимии сгустилась в мелькающие повсюду чемоданы, в крепкие спины идущих впереди людей.

Едва Саша очутилась в шумной прохладе вокзального здания, как увидела Веронику Елецкую.

Та стояла с табличкой Frux-Travel посреди зала и спокойно смотрела куда-то перед собой. Все такая же яркая, свежая, скуластая. В шелковой кремовой блузке с засученными рукавами и укороченных каштановых брюках. Аккуратное иссиня-черное каре отросло, и волосы теперь пышно темнели в высоком пучке – по-прежнему не скрывая тонкой длинной шеи. Казалось, еще секунда – и она увидит Сашу, улыбнется и скажет своим мелодичным, легким, почти невесомым голосом, скользящим поверх вокзального гама: «Александра, ну зачем вы приехали? Это работа для студентов, вам уже не по возрасту».

Саша почувствовала в груди мгновенную вспышку изумленной боли – словно кто-то чиркнул спичкой. Захотелось тут же исчезнуть, испариться или хотя бы где-то спрятаться – главное, ни в коем случае не попасться Веронике на глаза. Хотя, вполне возможно, Елецкая и не вспомнила бы Сашу, не узнала. Вполне возможно, в ее памяти остался лишь смутный образ странной женщины с курсов, а на месте лица этой женщины темнел пустой овал.

Тем не менее Саша резко повернула направо. Преодолев быстрым шагом несколько широких плиточных квадратов, скрылась за дверью вокзального туалета. Дыхание сбилось, грудь распирало, будто от надуваемого внутри воздушного шара. Несколько минут Саша простояла у большого квадратного зеркала, перечеркнутого несколькими трещинками, напряженно глядя на самую крупную из них – ту, что бежала по диагонали. Словно в этой трещинке сосредоточилось все ее острое болезненное потрясение. Словно она перечеркивала не только вокзальное зеркало, но и Сашино ожидание новой настоящей жизни. Беззвучно кричала о том, что Саша опоздала.

Дверь без конца хлопала, проходящие мимо женщины проскальзывали в зеркале слегка недоуменными взглядами. Гремели чемоданами по замызганному полу, залитому чуть дрожащим, как будто студенистым светом ламп. Небрежно мыли руки, игнорируя валявшийся возле крана сухой обмылок, покрытый – как и зеркало – черными трещинами. И когда они уходили, из крана продолжала непрерывно капать вода, оставляя на белой раковине кровянисто-ржавые следы.

Наконец дыхание вернулось в привычный ритм, и Саша решила, что глупо прятаться от кого бы то ни было в вокзальном туалете. Тем более от малознакомой сокурсницы, с которой они за всю жизнь перекинулись лишь парой пустых, бессодержательных фраз. Саша умыла лицо холодной водой и осторожно выглянула в приоткрытую дверь. Вероника Елецкая все еще была в зале, совсем недалеко. Рядом с ней теперь толпились суетливые, явно воодушевленные туристы, а она что-то невозмутимо объясняла вокзальному служащему. Слов было не разобрать, однако Саша отчетливо чувствовала теплое журчащее течение ее речи. Мягкий вербальный поток, тут же проникающий под кожу. Вероника говорила на эдемском языке быстро и гладко. Это был совсем не Сашин эдемский – не вымученный, искусственный, надерганный мертвыми кусками со страниц учебников, а плавный, глубоко дышащий, ничем не стесненный язык.

Саша быстро проскользнула мимо, легко прорезала равнодушную неплотную толпу – словно лезвие, прошедшее сквозь теплое масло. Вышла из вокзала в город, в горячий летний ступор. На сонный оцепенелый воздух, скованный жарой. На вокзальную площадь с фонтаном в виде райского павлина.

Взгляд, ослепленный солнцем, лишь слегка коснулся фонтана: останавливаться и разглядывать заветную белоснежно-мраморную птицу не захотелось. Только не в эту минуту, нет. Не сразу после неожиданной неприятной встречи с Елецкой. Пока Саша пересекала площадь в сторону стоянки такси, голос Вероники навязчиво звучал в голове. Ее струящиеся фразы, не расчленяемые на понятные, ученические слова, отделяли Сашу от долгожданного и наконец-то обретенного, ставшего реальным места. Не давали прочувствовать радость от хрустального кружева брызг, от сверкающей скульптурной белизны. Неразличимые фразы Вероники струились поверх реальности. Точно это была не легкая шелковистая речь, а товарный поезд, гремящий вагонами и отрезающий своим стремительным грохотом все прочие звуки. В том числе и радостное фонтанное журчание.

Саша подошла к ближайшему таксисту, назвала адрес отеля, номер в котором забронировала накануне – полулежа на ребристо-холодной аэропортовой скамейке в ожидании стыковочного рейса. Таксист не понял, нахмурился, недоуменно скосил на Сашу желтоватые, словно бульонного оттенка глаза. Тогда она достала из кармана телефон, поднесла к его лицу экран с открытой страницей отельного адреса. В мутной желтизне взгляда как будто что-то немного прояснело, таксист кивнул, и Саша залезла на заднее сиденье, положив рядом сумку, вдруг показавшуюся ей жалкой и сиротливой.

Машина тронулась с места, покатилась по солнечному неторопливому городу. В окно затекал теплый соленый ветер, перебирал Сашины волосы, выбившиеся из небрежного хвоста, щекотал лицо. Быстро покинув тесный центр, словно пытающийся сжать, сдавить все отловленные автомобили в каменных пальцах, такси выехало к морю. К ласковой глубокой синеве – мягкой, благожелательной, не осуждающей и в то же время как будто немного отстраненной, нейтральной. Не расположенной никого утешать и давать обещания. Около десяти минут машина летела по прибрежному шоссе, пролистывая с одной стороны катера и лодки, с другой – разномастные фасады, балконы с провисшими от мокрого белья веревками, каменные овалы арок, за которыми тянулись невидимые улочки; садовые ограды, ломящиеся от буйной абрикосово-нектариновой плоти. Вечные смоковницы, раздобревшие на эдемском солнце… И непрерывные рекламные вывески, настырно заползающие даже под прикрытые веки – отяжелевшие, бессильные перед секундными наплывами усталости.

В машине играло радио, какая-то неспешная многоголосая передача. Саша силилась что-то понять, но бо́льшую часть времени смысл фраз от нее ускользал. В основном из неуловимого речевого каскада на Сашу выкатывались лишь отдельные знакомые слова – утешающе-сладкие, как теплые, нагретые на солнце фрукты. Райские инжиры. И тут же бессмысленно загнивали в своем одиночестве. От неясности большинства предложений было немного тревожно, хотелось все отчаяннее стараться понять, одолеть неприступные конструкции смыслов, все глубже и глубже вслушиваться в произносимое. Впрочем, довольно скоро таксист переключил станцию, и в салоне дружелюбно и бесхарактерно зажурчали англоязычные популярные песни, потянулись монотонные хиты-однодневки.

Саша вдруг вспомнила свою поездку из роддома, подумала о тушинском таксисте, всю дорогу без умолку рассказывавшем о сыне. И ей захотелось, чтобы здешний, анимийский таксист тоже о чем-нибудь ей рассказал, либо что-нибудь спросил, например, поинтересовался, зачем она приехала и надолго ли. Она бы с удовольствием ответила на своем – хоть и несовершенном, негибком – но все же довольно сносном эдемском уровня B1. Она еще многое помнила из давних уроков и вполне сумела бы поддержать несложный будничный диалог. Но таксист молчал, не отрывал от дороги прищуренных желтоватых глаз.

Свернув с прибрежного шоссе, машина еще минут двадцать петляла по холмистым улицам, периодически застывая на перекрестках в бессильных гудящих пробках. В маленьких спутанных клубках автомобильных путей. Мотоциклистам было проще – они не вплетались в эти затейливые уличные узлы. С ликующим ревом проносились мимо, словно резко расстегивали невидимую застежку-молнию дорог.

Наконец такси остановилось возле серо-коричневого, местами слегка обшарпанного здания с витыми балконами. С сочной зеленью плюща, струящегося вокруг запыленных окон, щедро облитых солнцем. У входа в здание росли две высокие пинии, темнели далеко вверху пушистыми облаками крон. Отзывы и фотографии в интернете говорили, что отель это довольно скверный, захудалый, зато дешевый. На самое первое время, до того, как удастся найти квартиру или комнату, денег на проживание в гостиничном номере должно было хватить. Таксист молча показал на счетчик. Саша, поблагодарив за поездку, сунула ему свернутую бумажку, снятую в банкомате на вокзале Антебурга, и вышла из машины, под густо-синее, совсем отяжелевшее небо, тут же нещадно придавившее ее раскаленным боком.

Внутри было ненамного прохладнее. В воздухе густо разливался горячий кофейный аромат, и в него вплетались куда менее приятные запахи моющих средств и едких цветочных духов. Холл оказался небольшим и плохо освещенным, будто погруженным в удушливо-липкий сумрак. Сквозь задернутые шторы едва просачивались слабые, словно дымные струйки анимийского солнца, а с люстры подтекал почти бесполезный свет – безжизненно-зеленоватый. Под потолком знойно жужжали мухи; откуда-то из глубины гостиницы – возможно, из подсобного помещения – тянулась тихая музыка. А за деревянной некрашеной стойкой бок о бок стояли двое администраторов. Один из них разговаривал с пожилыми постоялицами, явно чем-то недовольными; другой сосредоточенно смотрел в компьютер и жестом попросил Сашу подождать. Присесть в уголке. Саша послушно присела на бархатисто-бордовую потертую кушетку рядом с крупным полосатым котом. Кот безвольно дремал, будто придавленный сонным густым воздухом отеля, но пару раз все же приоткрыл на Сашу настороженный янтарный глаз.

Администратор, говоривший с сердитыми клиентками, казался – подобно гостиничному питомцу – дремотно-вялым. При этом его вялость больше походила на спящий режим ноутбука, отдавала не человеческой, а какой-то приборной бесчувственностью. Голос звучал механически блекло, а уставший взгляд напоминал неживое, бесстрастное свечение лампы.

Второй был гораздо бодрее. Спустя пару минут он наконец разобрался с компьютером и пригласил Сашу за стойку. Проверив ее бронь, тут же начал оживленно и с подчеркнутой, старательной любезностью рассказывать о правилах проживания, завтраке с семи до десяти, пароле от вай-фая. Почти при каждой фразе белоснежно и вместе с тем безукоризненно мягко улыбался. Впрочем, его улыбка казалась инородной, неестественной, как будто не вполне сросшейся с лицом. От него так же, как и от его коллеги, тянуло чем-то механическим, но это было, по крайней мере, прочное моторное тепло, машинная энергия идеально дозированной вежливости.

Он задал несколько дежурных вопросов и, услышав в ответ неуверенно-ломкие, чуть крошащиеся фразы, сразу же перешел на английский – отчего Саша ощутила в сердце крошечный укол досады. Она, конечно, сразу осознала, что ее подзабытый эдемский разваливается в каждом предложении. Что основная часть ее языковых знаний осталась на тушинском филфаке и еще немного – в голубой тетради, отведенной для частных уроков по скайпу; в Центральном парке, где она, сидя на влажной осенней скамейке, порой повторяла про себя выученные правила. И ее эдемские слова теперь с трудом отлеплялись от горла – так же, как мокрые ржавые листья от парковой земли.

Администратор не замечал ее досады, продолжал невозмутимо говорить на своем выверенном, непогрешимом английском. У него был очень сладкий и мягкий голос, словно подтаявший шоколад. Безупречно вежливый тон.

Получив тяжелый, с массивным брелоком ключ, Саша поднялась на третий этаж по деревянной винтовой лестнице. Прошла несколько метров по узкому коридору, выстланному затертым темно-бордовым ковролином, и наконец оказалась в номере. В своем первом анимийском пристанище.

Комната была небольшая, с металлической черной кроватью, старым зеркальным шкафом, двумя плетеными креслами. С огромной абстрактной картиной в сине-фиолетовых тонах. С тяжелой бронзовой лампой (давно не чищенной, потемневшей) на несуразно высокой прикроватной тумбочке. И современной люстрой с тремя прозрачными плафонами-шарами. Все эти разносортные предметы обстановки отказывались срастаться в единое целое, скрепляться общим интерьерным духом. Все они выглядели неприкаянными, совершенно потерянными. Будто оказавшимися вместе по какой-то нелепой случайности.

Единственное окно неплотно прикрывали железные ставни. Солнце пробивалось в комнату тонкими, но яркими полосами, не давало мягким теням сплестись в однотонный тугой полумрак. Неуверенным, робким шагом Саша дошла до середины комнаты. Остановилась, сбросила сумку и замерла – словно пытаясь вжиться в непривычный, очень теплый, какой-то оранжерейно-влажный воздух. Пустить корни в темно-бордовый ковролин, прорасти в этом анимийском номере – пересаженным чужеземным деревцем. Около минуты она растерянно смотрела на свое отражение в зеркале шкафа, вглядывалась в утомленное лицо, исполосованное лезвиями света. Затем встрепенулась, открыла ставни, впустив в комнату гладкий солнечный поток. За ставнями к Саше выплыл маленький двор с темно-зеленым зонтиком молодой пинии в центре. На холме, за крышей напротив, виднелись щедрые раскидистые шатры-кроны более старых, более мощных сосен. Через весь двор тянулась бельевая веревка, на теплом ветру слегка надувались крахмальные пододеяльники. Загорелая полная женщина вынимала из таза и расправляла влажные простыни – уголок к уголку. А наверху, над женщиной, над раскаленными крышами и могучими развесистыми пиниями, сверкало безбрежное анимийское небо, никак не помещавшееся в окно.

Саша прикрыла глаза. Устало подумала, что надо принять прохладный душ и наконец отдохнуть, набраться сил для этого неохватно большого лучезарного города.

Ванная в номере была тесноватая и сумрачная. Над раковиной висело неуместное массивное зеркало в золоченой раме; старая керамическая плитка местами стерлась, местами и вовсе треснула – отчего замысловатый серебристо-голубой узор то и дело прерывался. Душевая штора пожелтела от времени и покрылась внизу розоватой нежной плесенью. Впрочем, ни тонкий налет небрежного запустения, ни отчужденно-угрюмый вид номера Сашу не смутили. Она аккуратно развесила одежду в шкафу, скрупулезно разложила все туалетные принадлежности в растрескавшейся грязно-белой тумбочке под раковиной. Ей захотелось устроиться в своем первом анимийском пристанище обстоятельно. Несмотря на то, что это пристанище было обезличенным, мимолетным и не слишком пригодным для создания уютной, обжитой теплоты.

Приняв душ, Саша почти мгновенно уснула. Однако спала она беспокойно, непрерывно ворочалась с боку на бок. Уставшие ноги не замирали в истомной расслабленности, нервно скользили по простыне. Саша перекатывалась с одной половины кровати на другую, без конца переворачивала подушки, пытаясь сквозь сон отыскать гладкий, несмятый кусочек пространства. Ощущала то жаркий зуд между лопатками, то вдруг липкий сырой холодок во всем теле.

Саше снилось, что она падает с железнодорожного моста и тонет в реке Кровянке. Еще цепляясь остатками сознания за свою анимийскую комнату, она уже как будто начала лететь вниз, навстречу вялому равнодушному течению. Затем тонкая прозрачная корочка, покрывавшая реальность, хрустнула, надломилась, и Сашино сознание выплеснулось, хлынуло из гостиничного номера. Смешалось с далекой тушинской водой, в которую все стремительно стало погружаться.

Когда спустя несколько часов Саша открыла глаза, то не сразу поняла, что проснулась. В первые секунды все вокруг по-прежнему виделось утопленным, безнадежно застрявшим на дне Кровянки. Зеркальный шкаф, плетеные кресла, сине-фиолетовая картина – все словно расплывалось на глубине неласковой тяжелой реки. Внутри тушинской артерии. И даже свет анимийского солнца, казалось, пробивался сквозь мутноватую водную толщу.

Преодолев сонное оцепенение, Саша встала, надела купальник и платье. Ей захотелось пойти окунуться в море, узнать и навсегда запомнить своей кожей здешнюю воду – сверкающую, лазурную, мягко нагретую золотистыми солнечными лучами. Вытеснить воспоминание-призрак о воде неприветливой, непрозрачной. О красновато-буром тушинском течении, в которое она, конечно же, ни разу не погружалась в реальности. Пришло время впитать в себя новые ощущения, свежие образы. Создать новые воспоминания, никак не связанные с прошлой жизнью. И вынырнув из плотного дремотного воздуха своего номера, Саша спустилась в холл.

Давешних администраторов больше не было. На ресепшене теперь дежурила миниатюрная девушка в едко-розовой блузке. С теплыми, кофейного цвета глазами. Саша попросила у нее карту города, и та, неспешно разложив на стойке план, в подробностях рассказала, как добраться до моря и главных достопримечательностей. Какими автобусами ехать, на каких остановках выходить. Говорила долго, мягко, чуть тягуче, не переходя на английский; медленно водила по карте пухлым коротким пальцем с розовой горошиной лака.

Саша решила идти до моря пешком.

Несмотря на близость вечера, было по-прежнему очень жарко. Даже жарче, чем утром. Тяжелый горячий воздух яростно набросился со всех сторон, едва Саша очутилась на улице. Жара оглушительно звенела; солнце припекало голову до темных пятен, плавающих перед глазами. С неба будто непрерывно струилась зыбкая кипящая влага. Ветра больше не было, даже легкого и теплого – воздух пресытился движением, уплотнился, замер.

В кармане платья неожиданно оказались пропавшие две недели назад ключи от квартиры Виталика. Саша искала их по всему дому; не найдя, предположила, что выронила их на кассе в галантерейном магазине, когда доставала из сумки кошелек. В магазине на Сашин вопрос с задумчивым сожалением развели руками. В итоге решено было признать ключи окончательно и безвозвратно утерянными. Виталик заказал в мастерской дубликат. И вот теперь, когда в этих ключах больше не было ни малейшей надобности, они звенели совсем рядом с телом. Заливались при каждом шаге тихим рассыпчатым смехом – как будто ехидным. И почему-то жутковатым. Обжигали кожу ледяным прикосновением сквозь хлопковую ткань. Казалось, еще чуть-чуть, и они разъедят бедро до кости, до кипяще-алой боли. Резким движением Саша вынула их из кармана и швырнула в ближайшую урну.

На душе было неспокойно. Смутная тревога сдавливала изнутри, комкала и крошила Сашу. Вытесняла ее из отдохнувшего свежего тела в нежно-васильковом платье. Хотелось ни о чем не думать, расслабиться. Смотреть с беззаботным внутренним молчанием на сиюминутную Анимию – кружащую перед глазами. На дома с шероховатыми белыми стенами, на пышные сады, утопающие в теплых и сытных красках; на черные дверные проемы открытых церквей. Но остановить звучание тревоги не получалось. Сквозь слитный монотонный шум мыслей то и дело прорывался голос Кристины – звонкий, радостно-золотистый. Расходился по Сашиному сердцу, словно круги по воде. Как она там? Сильно ли переживает из-за исчезновения матери? Или пока еще ни о чем не знает? Возможно, Виталик ей пока не сказал.

Конечно, она будет переживать. Будет плакать и терзаться вопросами. Это неизбежно. Но объяснять что-либо смысла нет: в любом случае Саша уже навсегда потеряна для своей дочери. Между ними уже пролегла огромная бездонная пропасть, через которую обратного пути нет. Кромешная пропасть Сашиного внезапного, безответственного, нелогичного – какого еще? – отъезда. И стоящим по разные стороны этой пропасти матери и дочери уже никогда не докричаться друг до друга.

Со временем потрясение пройдет, боль уляжется на самое глубокое, практически неощутимое дно памяти, и Кристина отпустит мать из сердца – еще немного саднящего, но уже почти успокоенного. Вернется к своей привычной выбранной жизни. Саша тоже имеет право выбрать свою жизнь. Выбрать свою мечту, свое одинокое негромкое счастье. Ее дочь выросла, и Саша не должна до старости быть с ней рядом. Проживать Кристинины радости и беды, существовать исключительно ради нее. Так уж вышло, что их расставание стало радикальным, мучительно резким, бесповоротным. Теперь они должны до конца своих дней идти порознь, каждая своей дорогой, бесконечно удаляясь друг от друга. Не оборачиваться, не пытаться разглядеть друг друга в расплывающейся дали. Но по-иному оказалось невозможно, такова судьба Сашиного материнства. Видимо, ее теплые отношения с дочерью изначально были обречены на болезненный разлом, повреждены давно предопределенным, пульсирующим в глубине их общего времени моментом неизбежной разлуки.

Саша отчаянно пыталась себя успокоить. Но всю дорогу до моря, шагая по раскаленному асфальту, под навязчивыми липкими лучами, мимо оживших фотографий из своего старого альбома, она думала о дочери. О Кристине, только о ней. И где-то глубоко в сердце непрерывно ныла червоточина.

Наконец Саша вышла к песчано-галечному пляжу, который девушка с ресепшена пометила на карте красным фломастером. Щурясь от предвечернего солнца – разбухающего, воспаленного, но все еще льющего призрачный кипяток, – она неспешно побрела к воде. Мимо сложенных зонтиков и практически неподвижных тел немногочисленных отдыхающих. Пляж был уже почти пустым. Кеды сначала вязли в податливом мягком песке, а у самого моря стали утопать в мелкой крапчатой гальке. Саша немного прошла босиком по границе наползающих на берег растрепанных волн, собрала подолом платья легкие пенистые брызги. Посидела у самой воды, машинально перебирая гальку и откапывая крошечные, тщательно отшлифованные морем бутылочные осколки. Послушала отдаленное звучание синей глубины, стелящееся мягким тягучим басом. Затем сняла платье и зашла в волны.

В воде напряжение отступило. Предвечернее солнце мелькало острыми вспышками – в длинных лентах сверкающей соленой воды. Теплой и ласковой. Берег заваливался набок, таял в расплавленном закатном золоте и снова очерчивался вдалеке. Казалось, что остатки тревоги, смутные сгустки неприятных ощущений, покидают Сашино тело. Оставляют мышцы, кости, нервные волокна; проступают сквозь кожу, высвобождаются, выходят наружу. Волны слизывали их и уносили на глубину. Тело как будто отъединилось и радовалось отдельно от Саши, от ее беспокойных, давящих мыслей. Просто жило, просто следовало мягким перекатам волн.

После купания Саша долго лежала на берегу, ощущая, как гладкие теплые камешки маленькими кулачками упираются ей в спину. Прячутся в мокрых волосах. Внутренний поток беспокойства наконец-то замер, замолчал, и теперь слышны были лишь ленивые плески волн и размеренный стук сердца. В нагретой, растопленной на солнце мысленной тишине больше не раздавалось никаких звуков из прошлой, тушинской жизни. Сашин слух расслабленно впитывал настоящий момент. Влажная соленая кожа грелась. Пространство мыслей свелось к розоватой теплой тишине, неподвижно стоящей наверху. К уютному шелесту моря. К близкому вечеру, медленно-медленно стекающему по воздуху, словно капля меда по боку стакана. Настоящий момент беспечально и ровно дышал где-то в солнечном сплетении, ни о чем не напоминая.

Возвращаясь с пляжа, Саша чувствовала приятную сытую усталость – будто в глубине тела раздавался протяжный колокольный звон. Мышцы словно обмякли, разбухли; блаженная невесомость купания сменилась мягкой сладостной тяжестью ходьбы. И Саша едва волочила ноги по пыльным улицам, с трудом вытаскивала кеды из бесконечно вязкого, засасывающего – как бывает во сне – асфальта. Медленно-медленно брела под кронами повсеместных величественных пиний, в легком мареве отступающего зноя. Часто останавливалась, запрокидывала голову, смотрела, как последние капли густого алого солнца сочатся через хвою. Закатная Анимия обволакивала, обещала отдохновение и безмятежность.

Ужинать Саша решила в центре города, на маленькой уютной площади. Зашла в сетевой снек-бар с белыми пластиковыми столиками, вынесенными на брусчатку из тесных недр, из душноватого липкого зала. Разглядывая ассортимент пирожков и сэндвичей за стеклом, она довольно долго вспоминала про себя эдемское название айвы – под пристальным, немного напряженным взглядом продавщицы. Судя по прикрепленной к подносу картинке, справа лежали слойки с айвовым вареньем, но хотелось уточнить. Однако кружившие в памяти звуки все никак не складывались в четкую форму, рассыпа́лись, словно бусины. Наконец Саша произнесла простые незабытые эдемские слова – воздушные и нежно-бежевые. Они тут же материализовались, уплотнились, превратившись в самый банальный сэндвич с ветчиной, обернутый в хрустящую коричневую бумагу, слойку с яблочным повидлом и бутылку холодной газированной воды. Саша аккуратно взяла в руки все эти уплотнившиеся слова, забрала сдачу и вежливо поблагодарила еще слегка настороженную продавщицу.

Выйдя обратно на площадь, она села за крайний столик – единственный свободный. Грязноватый, с двумя прожженными сигаретными ранами, темнеющими в самом центре. Давешняя приятная тяжесть в теле внезапно стала совсем свинцовой, неподъемной. Хотелось просто рухнуть на первый попавшийся стул и хоть что-то съесть – впервые за целый день.

Закат уже потерял алую плотскую густоту, и теперь все окружающие образы – ресторанных террас, домов, людей – медленно растворялись в задумчивом оцепенении, пропитывали собой мягкие полупрозрачные сумерки. Даже молодая пиния в центре площади как будто слегка поникла, словно отдала остывающему закату все живые соки и погрузилась в свою внутреннюю дремотную мглу. За соседним столиком сидела молодая пара, оба неотрывно глядели в телефоны, машинально и почти синхронно вонзая пластмассовые вилки в пирожные. Чуть дальше – одинокий старичок медленно откусывал по маленькому кусочку от слойки с айвовым вареньем, от непроизнесенного, стертого из Сашиной памяти слова. Отрешенно и чуть печально смотрел в пространство. Девушка в водолазке и пляжных шортах снимала ложечкой пенку с капучино – рассеянная, мечтательная. Казалось, весь город как-то податливо, легко застыл в подступившем вечере. Все стало мягким, почти бесплотным.

И внезапно за Сашиной спиной раздалась музыка. Несколько протяжных минорных звуков влажно задрожали в вечернем воздухе и замерли. А затем незнакомая мелодия заструилась непрерывным свободным потоком, обжигающим, болезненным и одновременно прекрасным. Горячим ручьем одинокой мятежной крови. Саша обернулась и увидела, что в центре площади, возле пинии, стоит уличный скрипач. Бескровно-бледный, зыбкий, словно полупрозрачный. Слегка сутулый. Он будто появился из ниоткуда, сплелся из густеющих анимийских сумерек. Своей колдовской игрой он распиливал застывший дремотный вечер на живые, саднящие секунды. На пульсирующие отрезки какого-то нездешнего, потустороннего времени. Мощь его игры пронзала насквозь, вызывала глубоко в сердце восторг перед сквозившей в каждом пассаже небесной, совершенной красотой, а вместе с тем – дрожь перед чем-то неизбежным и непроизносимо страшным.

Впрочем, казалось, никто, кроме Саши, не слушал его, даже и не слышал. Молодые за соседним столиком по-прежнему увязали в смартфонах, юноша катал носком кроссовки скомканный фантик. Старичок, дожевав айвовую слойку, продолжал рассеянно смотреть куда-то перед собой, думать о своем; под морщинистой кожей подергивался острый кадык – в такт каким-то далеким, болезненным мыслям. Девушка со стаканчиком капучино встала и не оборачиваясь ушла, оставив на столе недоеденный салат и надкушенную слойку. Мимо скрипача безучастно проплыли оглушенные наушниками подростки; неуверенно проковыляла женщина на высоких шпильках, с ядовито-оранжевым чемоданом, гремящим колесиками по брусчатке. А он все играл – самозабвенно, ненасытно, как будто ожесточенно. Как будто отчаянно пытался донести до равнодушной публики свою одинокую, несомненно трагическую историю. Достучаться до бесстрастных сердец, вяло постукивающих в своих обособленных рутинных переживаниях.

Его лицо, размытое мягкими сумерками, казалось Саше не то чтобы знакомым, но точно уже виденным – хоть, возможно, и мельком. Чуть ссутуленный, тонкий – словно неплотный, сквозистый – образ о чем-то тревожно напоминал. Откликался в каком-то крошечном, ускользающем фрагменте памяти.

Но Саша решила не пытаться вспомнить, о чем именно говорит ей этот облик. Не следовать в глубь бессмысленного подспудного беспокойства. Положив на край прожженного стола свой скромный ужин, она впитывала в себя музыку. Льющиеся ноты то обрушивались на нее мощным потоком, точно прорвавшие дамбу воды; то вдруг расцветали бархатисто-нежной грустью, в которую хотелось завернуться, как в тонкую, невесомую вуаль. Саша сидела неподвижно, лишь время от времени отрывала взгляд от скрипача и машинально скользила глазами по скучающим лицам случайных людей вокруг; по недоеденной слойке, из сердцевины которой крошечным распустившимся бутоном вытекло повидло. Казалось – стоит сделать одно неосторожное движение, и чудесные, драгоценные звуки рассыплются мелкими осколками.

Скрипач закончил играть, когда сумерки уже сгустились и на столиках соседней ресторанной террасы загорелись свечки, заплавали живыми огоньками в бирюзовых стаканах. По площади потекли сочные запахи горячего теста, пряных трав, оливкового масла с чесноком. Постепенно начало сплетаться невидимое кружево из разноцветных нитей веселых, непринужденно-хмельных разговоров. Последняя нота повисла протяжным полувопросом и растаяла в безветренном вязком воздухе. Никто не зааплодировал и, кажется, даже не поднял глаз на затихшего музыканта, который тут же убрал инструмент в чехол и отправился прочь от глухой публики.

Проходя мимо Саши, он замедлил шаг. Окинул ее пристальным, почему-то очень скорбным взглядом. На его смуглом виске трепетно билась голубая жилка – как бы беззвучно продолжая остановившуюся в площадном воздухе музыку.

И тут Сашу будто лизнуло изнутри свистящим ледяным ветром: она увидела, что вместо правой руки у скрипача протез.

Перед глазами сразу же возникло худощавое невыразительное лицо Вики, вдруг показавшееся жутковатым; во внутренней тишине раздались тихие всплески ее робкого полупрозрачного голоса. Зимний вечер, квартира Виталика, странная, нелепая, неуместная книга.

Скрипач тем временем отвернулся и продолжил свой путь – в сторону отходящей от площади узкой улочки, темного проема между зданиями, из которого тянуло пронизывающим нездешним сквозняком. Туда, где все расплывалось в колеблющейся мгле, превращалось в мираж.

Саша медленно откинулась на хлипкую спинку пластикового стула. Нервно провела ладонью по виску, по еще чуть влажному соленому пучку волос. Надкушенный сэндвич грустно сох на краю столика. Есть больше не хотелось. Мысли – тоже как будто до сих пор пропитанные теплой соленой влагой – хаотично трепыхались. Всасывались куда-то в полутьму сознания, вырывались на секунду к ясности и вновь пропадали среди тумана. Полоскались в голове, словно вывешенное белье на морском бризе.

Тяжело зазвонили далекие церковные колокола. Густой басовитый гул поплыл сквозь сумерки, терзая сердце каким-то смутным тревожным вопросом. Казалось, что это вопрошающий гул души Анимии. А маленькая площадь вокруг по-прежнему невозмутимо журчала веселыми приглушенными разговорами, поблескивала плавающими свечками, угощала плотным жаром кухонных ароматов.

Почему-то Саше подумалось, что это случайное пересечение с одноруким скрипачом – зловещий знак. Либо предупреждение, своеобразный сигнал о том, что еще не поздно что-то исправить. Что нужно успеть сделать нечто важное. Возможно, самое важное в жизни. Но что именно – Саша не понимала.

13. VIP-турист

На тот момент самым важным для нее было найти работу. Пусть даже временную, не обязательно сразу работу мечты. Главное, хотя бы как-то закрепиться, хотя бы неглубоко врасти в благодатную почву Анимии – вжиться тонкими полупрозрачными нитями.

На следующее утро Саша проснулась рано. Позавтракала в сумрачном зале, где над белеными стенами тянулись темные потолочные балки – тяжелые, необработанные, дышащие слепой и грубой мощью. На нелепо длинном столе стояли два маленьких подноса с чашками, высокий кофейник с надколотым носиком, вазочка с порционными упаковками джема и одна-единственная плетеная корзинка с не хрустящими, явно размороженными булками. Завтрак длился недолго. Сидеть в этой сумрачной гулкой пустоте и жевать резиновый хлеб, запивая остывшим кофе, Саше не хотелось.

На ресепшене дежурил «дремотно-вялый» администратор, с механически блеклым голосом. Саша попросила его распечатать в десяти экземплярах свое эдемское резюме, отправленное на электронный адрес гостиницы. В ответ администратор принялся долго и путано объяснять, что сейчас у них какие-то неполадки – то ли с интернетом, то ли с компьютером, то ли с принтером – и распечатать получится не раньше вечера. А возможно, даже завтра утром. Но, скорее всего, к вечеру все наладится, хотя это и не точно. При этом каждые десять секунд он коротко и тягостно вздыхал, будто от неимоверных, мучительных усилий. Наконец из администратора вырвался протяжный и шумный вздох, которым, по всей видимости, он как бы поставил точку в своих неповоротливых, весьма дряблых объяснениях.

Не получив в руки осязаемо-наглядные сиви для возможных работодателей, Саша решила отправиться на вокзал – в ожидании устранения неполадок. Рассмотреть на этот раз вдумчиво и без спешки охристо-терракотовое здание, заветную площадь с фонтаном; неторопливо пройтись по платформам. Конечно, была вероятность того, что Елецкая вновь окажется внутри, среди прохладных вокзальных стен, но Саша твердо решила больше не обращать на нее внимания. Забыть о болезненно-неприятном присутствии Вероники у ворот Анимии, жить параллельно ее безупречному эдемскому, ее свежему яркому лицу, ее оливково-белой табличке Frux-Travel с изображением райского яблока. Да, Елецкая оказалась привратницей Сашиного Эдема. Но это не означает, что заветное место навсегда утрачено. В конце концов, у города ведь может быть несколько привратниц. И уж точно не стоит избегать истока Анимии из-за опасения столкнуться с едва знакомым, совершенно чужим человеком.

К тому же Саша чувствовала, что на этот раз вокзал увидится ей по-другому, не предстанет перед ней равнодушно-будничным, как накануне. На этот раз непременно получится разглядеть его душу – за оболочкой глухого и всепоглощающего безразличия. А возможно, Саше приоткроется нечто необыкновенное, почти волшебное, глубоко запрятанное под плотными слоями рутины. Под толщей повседневной пассажирской суеты. Что именно – было неясно, но смутное предчувствие ласково и тепло разливалось в груди.

Несмотря на неблизкий путь, до вокзала Саша решила пройти пешком – почти через полгорода. Долгими, очень извилистыми улицами, сочными скверами, тесными каменными площадями. В нагретом воздухе витал легкий запах йода. Витало близкое море. Утро было мягким, не раскаленным, прозрачно-голубым – из тех, что отзываются в теле неуловимой будоражащей радостью. Беспричинным тихим восторгом. Из тех, что очень плавно и легко струятся внутри и вокруг, отчего нестерпимо хочется не растратить без толку эту легкость, куда-то бежать, пытаться продлить, сохранить ее в себе как можно дольше. И Саша время от времени машинально ускоряла шаг, словно стремясь оторваться от земли. Унестись к верхним этажам, к зонтикам пиний – вместе с невесомым утренним светом.

Довольно скоро на Сашином пути возникла прямоугольная рыночная площадь. По периметру и по центру плотными рядами стояли столы, крытые сине-зелеными полосатыми навесами. Казалось, рынок еще только просыпается. Влажно вздыхала яркая зелень, сонно нежились в теплой тени фрукты и овощи, алые пласты свежего, нетронутого жарой мяса. Саша медленно и бесцельно бродила между лотками, скользила взглядом по сырным кругам, по крупным растрескавшимся маслинам, по солнечному мягкому золоту меда, томящегося в банках. Где-то неподалеку звенел колокол, но пространство не увязало, как вчерашним вечером, в тревожном кисельно-густом гуле: напротив, мерное звучание как будто пропитывало все вокруг дополнительным светом. Обволакивало спокойствием. В этой лучистой утренней размеренности все стало четким и нестрашным.

И тут Саша вышла к рыбной части рынка. Туда, где резко таяли сладковато-пряные запахи и расправлялся мощный морской дух.

Море было разлито в воздухе и оставляло на губах вязкий солено-водорослевый привкус. Среди льда и декоративных лимонов, разрезанных надвое, дрожала свежая устричная влага, сверкала рыбья чешуя. Мерцали створки мидий – еще не раскрывшихся, еще живых… Но одна среди них все же оказалась мертвой. Распахнутой, впустившей в себя смерть.

Саша замерла, уставившись на черные блестящие створки с невидимым умершим моллюском внутри. Затем медленно подняла взгляд на продавщицу и вздрогнула. У той было бугристо-отечное, словно слегка усталое лицо. Красноватые водянистые глаза смотрели с вялым раздражением. Она была поразительно похожа на регистратурную работницу роддома, в котором Саша очнулась после своего не аппендицита. И из которого пыталась убежать, как из кошмарного сна. Саша видела ту пожилую, немного заспанную женщину всего раз в жизни – когда та подошла к ней в больничном коридоре, у самой лестницы, не дав возможности спастись бегством от чудовищного абсурда. Но ее лицо безжалостно и прочно врезалось в память. И вот теперь оно вновь оказалось напротив.

Продавщица сказала что-то неразличимое – ее голос звучал глухо, как через толстый слой ваты. Невнятные слова казались совсем не эдемскими и при этом разрозненными, ломаными: точно небрежно вырванными из какого-то другого, более сухого языка. Саша покачала головой и быстро зашагала прочь. Спокойный солнечный свет будто резко потускнел. Утренняя легкость пропала, за считаные секунды улетучилась из тела. Обрывки неприятных воспоминаний и предчувствий посыпались в сердце мелкой трухой. Отчаянно хотелось стереть из памяти встречу с продавщицей мидий, с регистратурной служащей, со всеми, кто напоминал о нежданном, ошибочном, вычеркнутом из жизни дне…

После рыночной площади Саша долго не могла прийти в себя, справиться с беспорядочными гулкими ударами в груди. А когда наконец удалось успокоить сердечный ритм, внутри заныла белесая сырая пустота.

С этой пустотой Саша продолжила прогулку к вокзалу. Отяжелевшим, замедленным шагом прошлась по торговым туристическим улочкам. Некоторые из них были еще дремотными, прищуренными, с опущенными жалюзи; другие уже начали активно просыпаться, распахивать яркие манящие глаза магазинов, арт-галерей, кондитерских, фастфудов. За прохладными стеклами все сияло радостной бодрой свежестью. И лишь в витрине антикварной лавки на косом комоде грустно темнела массивная бронзовая лампа – в точности такая же, как в гостиничном номере.

Нарастающий день был нежарким, чуть ветреным. Во влажном текучем воздухе уплотнялся и крепнул городской шум. Все чаще раздавался надсадный треск мотоциклов, всплескивались оживленные уличные разговоры. Все крепче пахло людской суетой, карамельно-цветочными парфюмами, свежей выпечкой. Мимо Саши скользили туристы – в неспешном, бездельно-расслабленном темпе; ныряли взглядом в сверкающие озера витрин, протискивались в узкие двери сувенирных лавок – туда, где Анимия уменьшалась до пестрых открыток и разноформенных рельефных магнитиков.

Саша тоже зашла в одну из лавок – на углу с переулком, круто уходящим вниз, к ослепительно-синему, почти вплотную подступившему морю. Такому обыденному, никого не изумляющему своим близким присутствием. Море чувствовалось и внутри, вливалось солоноватым ветром, беспокойными криками чаек. Его влажное дыхание шевелило прозрачно-легкую занавеску в дверном проеме, раскачивало плетеные подвесные светильники.

Лавка была заполнена цветастыми футболками, кепками, кружками и декоративными тарелками с изображениями города; мешочками сушеных анимийских трав и пряностей, брусками пахучего мыла, корзинами с вином и сухофруктами. Все это коммерческое изобилие сочилось яркими щедрыми оттенками солнца. Анимия здесь казалась концентрацией вечного праздника и безмятежности. Непроницаемым для земных бед уголком беззаботного пиршества. В этой лавке создавалось впечатление, что никакие горести не могут омрачить такую незамысловатую, бесхитростную, искреннюю радость солнечных красок.

На одном из стеллажей, нагруженных открытками и путеводителями, Саша с удивлением обнаружила свой старый альбом. Тот самый, который она купила много лет назад, еще будучи школьницей… В скользкой суперобложке с изображением бело-терракотовых домиков и сияющего моря. Не похожий, не такой же, а как будто именно тот самый. Слегка запылившийся, с подклеенным уголком суперобложки (мама нечаянно надорвала два года назад, когда вытирала пыль в шкафу и переставляла книги). Высокая смуглая туристка в соломенной шляпе равнодушно повертела альбом в руках и небрежно бросила обратно – даже не раскрыв, не полистав.

Выйдя из лавки, совсем опустошенная, потерянная Саша отправилась бродить по тихому жилому району. По кварталам с одноэтажными сливочно-белыми домиками. Из садов тянулся теплый запах абрикосов – уже спелых, но по-прежнему жадно впитывающих солнце. Глубокий аромат мякоти и бархатистой кожуры. Саше подумалось, что Анимия отличается какой-то особенной внятностью, отчетливостью запахов. Резкой живой определенностью цветов и оттенков. И вместе с тем – неясностью и переменчивостью витающей в воздухе энергии.

Ближе к полудню, когда жара все-таки разлилась над городом и солнце начало нещадно припекать макушку, Саша наконец вышла в оживленный привокзальный район, к пестрым многоквартирным зданиям, к широким тротуарам; очутилась на Центральной улице, засаженной платанами. По асфальту здесь стелились кружевные бледно-серые тени – словно разбавленные прохладной водой. Нежаркий ласковый свет проникал сквозь узоры листьев, непрерывно шевелился, рисуя на земле причудливые фигуры. Саша немного передохнула в этой узорчатой свежести; остановившись, прикоснулась к мощному высокому стволу – зеленоватому, с обширными бледными пятнами отшелушенной кожи. От дерева исходило мягкое, сонное, как будто животное тепло. Но внутри по-прежнему чувствовалась сырая опустелость: платановая теплота не доходила до сердца.

На площади перед вокзалом Саша постояла совсем чуть-чуть. Всего лишь около минуты растерянно смотрела на высокие пенные струи павлиньего хвоста, на белоснежный мрамор павлиньего тела. Вглядываясь в сверкающие брызги, напряженно щурилась – словно сквозь легкий внутренний туман. Медленно, как будто осторожно провела рукой по краю фонтанной чаши, чувствуя в себе всю ту же растерянную промозглую пустоту. Затем прошла по широким пыльным ступеням – наверх, к автоматическим дверям – и скрылась в моментально распахнувшемся нутре охристо-терракотового здания.

Вероники Елецкой на этот раз не оказалось. Мимо сновали незнакомые, никак не связанные с Сашей люди. Ни о чем не напоминающие. Плотная кипучая вокзальная жизнь гремела, переливалась на все лады, словно джазовый оркестр, сохраняя при этом какую-то неуловимую линию ритма. Вокруг все галдело, стрекотало, излучало будоражащее волнение. Все было шумным и празднично сияющим. Торжественно сияли циферблаты, стеклянная куполообразная крыша наливалась яркой, но не давящей, прохладной голубизной; табло прибытий и отправлений перекатывались сине-бирюзовыми волнами. И внутренняя Сашина пустота немного отступила. Мир как будто начал восстанавливаться, собираться, точно пазл, наполняясь вокзальными образами и звуками.

Пройдя здание насквозь, Саша вышла к платформам. Снова нырнула под жаркую слепящую тяжесть. В это же время ко второму пути подполз уже знакомый бело-голубой поезд из Антебурга. Замер, устало выдохнул и с небольшим промедлением, словно нехотя, раскрыл двери, выпуская наружу нетерпеливых пассажиров. И Саша, сама того не замечая, будто вернулась в далекую пору своего детства. Погрузилась всеми чувствами в ранние школьные годы, в застывшее глубоко внутри сладостно-трепетное волнение тушинского вокзала.

Вот эта девушка из первого вагона, думала Саша, учится на дизайнера в Антебургском университете. Она приехала на каникулы к вырастившей ее бабушке. К своей милой бабуле – маленькой, пухлой, рыжеволосой, вечно суетливой, словно белка. К единственному в этом мире родному человеку. На девушке невесомое темно-алое платье, скользящее по коже при каждом движении, прохладно стекающее, будто гранатовый сок. У нее тонкие запястья и щиколотки, легкий загар, уверенный ровный шаг. На лице – неторопливая расслабленная мечтательность. Но в душе ей, конечно, уже не терпится рассказать бабуле во всех подробностях о сданных экзаменах, о студенческой антебургской жизни, а главное, о своем новом избраннике. (На этот раз ее выбор пал на веселого обаятельно-простодушного ровесника, не как тогда, нет: бабуля была права, не стоит связываться со взрослыми женатыми мужчинами.) Она с детства делилась с бабушкой всеми переживаниями, горькими сомнениями и – разумеется – драгоценно-хрупкими сокровенными радостями.

Она еще не знает, что этим утром тоненькая трещина на оболочке бабушкиного сознания разошлась, впустив внутрь мутные густые сумерки. Что через час ее единственный родной человек будет растерянно смотреть на нее, не понимая, почему в гостиной стоит юная незнакомка в темно-алом платье. И на каждую ее фразу бабушка будет беспомощно и скорбно качать пушистой головой с остатками рыжих волос. Маленький хлипкий одуванчик на беспощадном ветру человеческого времени.

А вот из четвертого вагона выходит осанистая высокая женщина с девочкой лет восьми. Вышагивает по платформе, с грохотом волоча за собой огромный обшарпанный чемодан. Отвислые, слегка ассиметричные груди под белой блузкой колышутся не в такт шагам. Женщина кажется властной, непреклонной, но немного нервной. На шее у нее бьется жилка, тонкие губы сжаты в ярко-красную жесткую черту. Девочка, напротив, производит впечатление запуганного зверька. Зябкая, бледная, костлявенькая, она боязливо втягивает голову в плечи. Ее тельце словно наполнено стылой, чуть подмороженной кровью и не прогревается даже щедрым анимийским солнцем. Коротенькие песочного цвета косички растрепались и как-то жалостливо, беспомощно торчат в разные стороны.

Сегодня они переезжают к новому «папе». К новому возлюбленному высокой осанистой женщины. Он не встречает их на вокзале: у него какие-то другие – «важные», «первоочередные» – дела. Девочка видела его всего пару раз, и он ей не понравился. Не понравились его мутный маслянистый взгляд, низкий массивный лоб, на котором вздувалась вена и выступали капли пота. И теперь ей почему-то немного страшно, сердце сковывает безотчетная глубинная тревога. Девочка семенит за матерью, пытается прижаться лицом к подолу ее пестрой юбки, укрыться в знакомой шелестящей ткани, в знакомом запахе терпких, аптечно-горьковатых духов. На девочке нежное фисташковое платьице с темными узкими овалами, похожими на следы от порезов.

Но есть и бестревожные, беспечальные истории. Вон тот молодой человек из последнего вагона приехал навестить мать. Он идет вдоль поезда плавным, как будто чуть скользящим шагом. На нем тонкий темно-вишневый джемпер с V-образным вырезом и бежевые брюки. Волосы гладко зачесаны набок. В руке – спортивная серая сумка.

Его мать уже, должно быть, на вокзале. Полчаса назад она сидела на кухне у окна, за которым виднелся кусок кипучей синевы Анимийского моря. Маленькими неспешными глотками пила из фаянсовой кружки зеленый чай. Затем бегло взглянула на круглые часы над столом и чуть слышно сказала самой себе: «Пора на вокзал. Скоро он приедет».

И вот приехавший сын уже ищет ее глазами в толпе встречающих. У него очень открытое, солнечное выражение лица. В нем есть что-то совсем детское, какое-то нежное, воздушное предчувствие праздника, каникул, летнего парка, розового облака сахарной ваты…

И тут Саша понимает, что это Лева. Мальчик, случайно родившийся из ее тела. Ничей ребенок, по нелепой природной ошибке оказавшийся ее сыном. Он вырос, закончил школу, поступил в институт. Уже три года он живет в далеком многолюдном городе, в студенческом общежитии, но к матери приезжает регулярно.

Несмотря на расстояние, Саша отчетливо видит его черты. Свои собственные черты, воспроизведенные на лице двадцатилетнего юноши. Саша словно смотрит в живое, плывущее на нее зеркало. Левино лицо приближается долго-долго, каждый его шаг как будто тянется в бесконечном промедлении. Он вроде бы уже близко, но кажется, что расстояние почти не уменьшается. Его плавное скольжение по платформе длится и длится – целую мерцающую вечность.

Наконец он почти поравнялся с Сашей. Однако его мягкий солнечный взгляд практически ее не задевает – лишь слегка, мимолетно касается, словно случайно – и плывет куда-то дальше, за ее спину, даже не попытавшись зацепиться.

Саша оборачивается и видит себя. Состарившуюся себя в бежевом брючном костюме. Видит свой немного поплывший овал лица, сетку морщин возле нависших век, углубленные носогубные складки. Тело все такое же стройное, но слегка подернулось рябью. Состарившаяся Саша стоит под навесом, привалившись плечом к светло-серой колонне. Увидев Леву, она резко выпрямляется, раскидывает руки для объятий. Ее глаза, наполненные радостью от встречи с сыном, кажутся прозрачными и влажными – будто тающий лед.

Лева подходит к матери, и состарившаяся Саша обнимает его, что-то весело говорит. В ответ он улыбается, качает головой, начинает долгий оживленный рассказ. Фразы звучат невнятно, размываются вокзальным шумом. Бурно текущим потоком чужих голосов. Мать перебивает Леву и смеется – легким, переливчатым серебристым смехом. Совсем не Сашиным. В этой женщине, кроме внешности, вообще нет ничего Сашиного. От нее исходят лучи незнакомой радостной легкости. Совершенно чужого, не отяжеленного следами внезапных потрясений сердечного покоя.

Саша остолбенело смотрит на их теплую встречу. На кусочек пространства, пульсирующий легкой зыбью удвоения реальности; перетекающий куда-то в параллельную, такнесложившуюся жизнь. Продолжая обсуждать что-то очень забавное, Лева и его мать отворачиваются, неспешно идут в сторону здания вокзала. Их силуэты постепенно растворяются в толпе прибывших и встречающих. Уменьшаются в размере, теряют ровные очертания. Саша делает шаг вперед, вытягивает шею, пытаясь выловить их взглядом из пестрого шумного потока. Словно шипучую таблетку из стакана – уже наполовину растворившуюся, обглоданную водой.

Но их больше нет. Они окончательно исчезли, ушли вместе в летнюю Анимию, напоенную полуденным солнцем. Или, возможно, в ноябрьский влажно-промозглый Тушинск, пронизывающий острым ознобом. Или в какой-то другой – неведомый Саше – город. Туда, где в такнесложившейся жизни протекают их общие дни, скрепленные взаимной радостью встречи.

Несколько минут Саша неподвижно стояла на пустеющей платформе. Под прикрытыми веками по-прежнему пульсировало взрослое Левино лицо. Оно непрерывно приближалось, но при этом оставалось на отдалении. На вечном, непреодолимом расстоянии. Голова раскалывалась от острой многогранной боли. Казалось, сам воздух вокруг был утыкан иголками. Громкоговорящий анимийский робот предупреждал о скором отправлении какого-то поезда. Или, возможно, наоборот: о его скором прибытии. Автоматический голос мутнел и таял в ушах, как будто размывался горячей кровянистой водой.

Наконец Саша со вздохом открыла глаза, потерла болящие виски и быстрым шагом отправилось прочь. Подальше от платформ, вокзала, фонтанного райского павлина. Хотелось просто куда-то безостановочно идти – сквозь банную духоту улиц, сырую тенистую зелень скверов. Мимо сверкающего равнодушного моря. Мимо темных мыслей о собственной жизни – остановившейся и никак не могущей сдвинуться с места. Мимо собственной остановившейся жизни.

Когда начало смеркаться и в воздухе запахло остывающим жаром тротуаров, Саша зашла поужинать в недорогой ресторан недалеко от порта. Села за столик у окна – с видом на узкий мощеный переулок. Казалось, что внутри было на час-полтора больше, чем на улице. В ресторане уже как будто наступил плотный полноценный вечер, а снаружи все еще распускались густые сиреневые сумерки. На подоконнике в плошке горела маленькая свечка, отражалась в окне уютным, чуть дрожащим огоньком. Но общего уюта не ощущалось. Половина зала была почему-то закрыта, отгорожена алой ленточкой. Ее пустота словно отвечала Сашиной внутренней пустоте, и от составленных друг на друга стульев тянуло сквозняком бесприютности.

Саша заказала «морской» салат и красного домашнего вина – несмотря на явное удивление официанта от подобной несочетаемости. Салат по составу был почти таким же, как она когда-то готовила сама. А по вкусу – суховатым и пресным. Вино же оказалось на удивление мягким, ласково-вкрадчивым. Неспешно обволакивало изнутри. Но легкости не приносило: напротив, мысли лишь сделались длинными, вытянутыми – и тягучими, будто мед.

Пока Саша растерянно ковыряла вилкой пережаренные резиновые креветки и пожухлую рукколу, за соседними столиками, казалось, было весело и совсем не пресно. Чей-то мелодичный смех и галдящие, чуть хмельные голоса воздушно кружили над тарелками, пузатыми бокалами, клетчатыми скатертями. Чужие руки уверенно резали сочную рыбью плоть; макали ломтики хлеба в оливковое масло с травами, давая им пропитаться ароматным золотистым соком. Нежно звенели вилки; с жизнерадостным, почти невесомым скрипом придвигались стулья. А среди разлитой в воздухе кисловатой винной души перекатывался сладкими волнами чей-то парфюм.

В кармане вдруг настойчиво завибрировал телефон. Скорее с усталым неудовольствием, чем с тревогой, Саша посмотрела на экран. Незнакомый тушинский номер. Звонили долго, упрямо, с немой напористой твердостью требовали ответа. Дождавшись окончания вызова, Саша занесла номер в черный список и осоловело уставилась в пространство перед собой. Почти целую минуту водила отяжелевшим взглядом по разноцветным, весело поблескивающим выпуклостям бутылок на полке за барной стойкой. Мысли все медленнее двигались в глубоком винном сумраке.

Сидящую рядом шумную компанию обслуживала молодая официантка с ранимым, каким-то хрупким выражением лица. Примерно таким же, какое было у маминой подруги тети Вали, когда она пришла в гости спустя две недели после папиной смерти. Официантка осторожно, как будто несмело расставляла на тесно сдвинутых столиках тарелки и бокалы, почти не поднимая на клиентов печальных, безутешных глаз. Затем тут же торопливо уплывала в невидимое кухонное пространство, где что-то непрерывно скворчало, шипело; где стучали по разделочным доскам ножи. И, словно в унисон с ее ранимым образом, откуда-то со стороны кухни текла щемящая, едва слышная музыка – точно струйка крови из незатянувшейся раны.

Глядя на эту девушку, Саша с нелепым внезапным удивлением подумала: она ведь живет и работает в чудесном, благодатном городе. Возможно, даже здесь родилась и выросла. А выглядит такой несчастной, такой уязвимой.

И почти одновременно с этой неуклюжей мыслью в груди остро дернулось чувство какого-то смутного, но глубокого понимания. Какого-то странного душевного родства с незнакомой печальной официанткой.

Когда Саша вышла из ресторана, город уже заливала душная чернильная темнота. Снаружи, как и внутри, было весело. Казалось, чуть ли не с каждой минутой на улицах становилось все гуще, все оживленнее, все пьянее. По воздуху игриво скользили полупрозрачные эдемские слова – легкие, светлые, цвéта шампанского. Пенились искрящимися пузырьками. Их то и дело рассекали более плотные, но тоже как будто праздничные звуки многочисленных других языков. Саша брела сквозь толпу и рассеянно слушала, как шумит вокруг чужая жизнь. Слегка ежилась от ощущения собственной инородности, чуждости происходящему вокруг. От неуютного чувства собственной непричастности к повседневному празднику, бурлящему совсем рядом. А еще – от медленного осознания того, что все эти веселые люди с разных концов света не нуждались в ней, чтобы пересечь ворота Анимии и выйти к фонтанному райскому павлину; даже не заметили ее отсутствия у городских ворот. И все эти старинные каменные дома, мощеные переулки, ресторанные террасы, сочащиеся бодрой музыкой, были декорациями к спектаклю их судеб, их радостей, печалей, тревог и надежд. Их, но не ее, не Сашиных. Потому что Сашина жизнь словно была не здесь. Она словно застряла где-то в пространстве, зависла между городами, между секундами, на стыке недосягаемых, так и не наступивших дней.

Немного поплутав среди чужого веселья, Саша вырвалась из шумного освещенного центра и свернула к морю. В спокойную и мягкую тьму, напитанную шорохами и солоноватой влагой. Пляж был пустой, молчаливый – лишь изредка проскальзывали чьи-то смутные силуэты и щелкали зажигалки, прорезая остывающую черноту горячим огоньком. Саша довольно долго стояла на песке, зябко обняв себя за плечи. Слушала шелест моря, вглядывалась в невидимую, запертую во тьме синеву. Снаружи расплывалось ласковое южное умиротворение, а внутри медленно догорало эхо красного вина.

В гостиницу Саша возвращалась уже сквозь ночь. Интернет в телефоне не работал, и приходилось то и дело разворачивать шуршащую карту, выданную на ресепшене. Было немного тревожно идти одной по пустынным незнакомым улицам в сторону окраины. Но на пути не встретилось никого, кто мог бы представлять хоть какую-то опасность. Лишь один раз за всю дорогу мимо проковыляла громкая, довольно пьяная мужская компания, не проявившая к Саше никакого интереса. Даже как будто не заметившая ее. Слегка шатающиеся фигуры и резкие хрипловатые голоса очень быстро растаяли, растворились в ночном покое. Почти сразу, на следующей улице, Саша увидела тощую беспризорную дворняжку, робко белеющую среди жадной, набравшей силу темноты. Собака неподвижно лежала на высоком каменном крыльце спящего дома и напряженно разглядывала что-то видимое и ведомое ей одной. А после – путь до отеля был погружен в пустынное неодушевленное безмолвие. Только далекие машины и короткие крики чаек время от времени царапали плотную тишину.

За стойкой ресепшена оказалась девушка с кофейно-теплыми глазами. Расплывшись в приветливой живой улыбке, она протянула Саше аккуратную стопку листов. С радостной торжественностью сообщила, что утренние компьютерные неполадки удалось устранить.

– Мне вашу просьбу передал коллега, – добавила она, по-прежнему улыбаясь.

Саша растерянно взяла из ее рук распечатки резюме, которые были утром так важны и о которых она напрочь забыла. Словно за день что-то неуловимо и необратимо изменилось. Бессильно сломалось в ее жизненных ожиданиях.

– Вам уже не нужно? – удивилась девушка, заметив Сашино замешательство. Теплая живая улыбка на ее лице слегка подтаяла.

Саша в ответ неопределенно покачала головой, поблагодарила и, зажав резюме под мышкой, отправилась к себе. Пересекая холл в сторону лестницы, она чувствовала затылком недоуменный, озадаченный взгляд.

В номере как будто намертво окаменело оставленное утро. Неприбранная постель, брошенное на спинку плетеного кресла платье, упавшая в ванной расческа – все это казалось более застывшим, более неподвижным, чем стены и потолок. Саша небрежно кинула стопку резюме на прикроватную тумбочку и, не раздевшись, свернулась калачиком на скомканном одеяле.

Проснулась она спустя пару часов – от чьей-то новой попытки связаться с ней по телефону. В первые секунды после внезапного пробуждения все вокруг плыло в муторном зыбком полумраке, тонуло в остатках дремоты. Сознание слабыми толчками пробивалось сквозь нервную настойчивую вибрацию. Наконец телефон затих, и Саша окончательно пробудилась, вспомнила прошедший день.

Окружающие предметы постепенно вынырнули из расплывчатой мути, обрели строгие очертания. Еще не рассвело, но крепкая темнота, слившаяся к полуночи воедино из множества теней, уже как будто начала сквозить, терять цельность и глубину. Снаружи сильно задувало. Было слышно, как пинии на соседнем холме сетуют на судьбу протяжным монотонным скрипом. Словно взывают к кому-то невидимому и могучему. А молодая сосенка, растущая во дворе, склонялась и жалобно скреблась в окно при каждом порыве ветра.

Телефон вновь завибрировал – на этот раз коротко. Пришло сообщение. Саша медленно перевела взгляд с потолка на загоревшийся экран.

Санек, это я, Виталька. Пишу тебе с телефона Костыля. Ты где, как? Откликнись. Мы ждем тебя.

После минутного колебания Саша набрала:

Со мной все в порядке. Простите меня и не ждите больше. Забудьте навсегда.

Отправив ответ, она выключила телефон и устало подумала, что завтра нужно будет купить местную сим-карту, а старую тушинскую наконец выбросить. Затем села на кровати, решив все-таки стянуть с себя джинсы и футболку и лечь спать «как следует», под одеяло.

Ее взгляд нечаянно скользнул по зеркальному шкафу и застыл на собственном отражении. На зыбкой себе, смотрящей сквозь вязкий, будто туманный сумрак. На призрачной себе, живущей по ту сторону зеркальной глади.

Саша включила лампу на прикроватной тумбочке. Внимательно посмотрела на свое заспанное лицо с темными подглазничными кругами, с углубившейся морщиной у переносицы; на свой поникший силуэт. Глаза слегка блестели, как от высокой температуры; на висках неряшливо завивались медные пряди, выбившиеся из растрепанного хвоста. Кожа на плечах и груди, когда-то излучавшая теплое молочное мерцание, теперь казалась совсем тусклой, землисто-серой.

Обескураженная этой ночной встречей со своим обликом в приглушенном свете лампы, Саша дышала медленно и тяжело. И ей чудилось, что зеркальный шкаф вместе с постылым отражением дышит ей в такт.

Ненавистное, жестоко обманувшее ее тело было по-прежнему здесь, по-прежнему сдавливало, запирало ее в себе. Улетев из Тушинска, Саша не превратилась в бесплотное и неуязвимое существо. Не освободилась от своей бесконечной внутренней тяжести. И не избавилась от болящих фантомных шрамов, оставленных ошибочным материнством.

Выключив свет, Саша завернулась в одеяло, закрыла глаза и горько усмехнулась собственной слепой наивности. Она вдруг почувствовала, совершенно ясно поняла, что никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет стать привратницей Анимии.

14. Глядя вдаль

Впрочем, Саша тем не менее обошла в поисках работы все туристические компании города. Даже те, что не выкладывали на сайтах с вакансиями никаких предложений. В большинстве случаев в ответ на краткое изложение Сашиных профессиональных чаяний менеджеры скупо и прохладно улыбались, разводили руками. Спасибо за проявленный к нам интерес, но, к сожалению, нет, удачи вам, большой удачи. В одной турфирме Саше не дали сказать и пары фраз: увидев в ее руках распечатанное резюме, молодой человек с румяным лицом, поеденным червяком недавней угревой сыпи, довольно резко заявил, что в новых сотрудниках на данный момент они не заинтересованы.

Однако в офисе анимийского представительства Frux-Travel Сашу выслушали на удивление вдумчиво. Внимательно просмотрели ее «весьма любопытное» и «грамотно составленное» сиви, в котором, конечно же, упоминались туроператорские курсы. И даже как будто искренне посочувствовали, что два года назад она не смогла воплотить в жизнь свою профессиональную мечту из-за «тяжелых семейных обстоятельств». О своем внезапном материнстве Саша предпочла промолчать, и «обстоятельства» ее тогдашнего разрыва с Frux-Travel так и остались неконкретными, расплывчато-туманными. Впрочем, на их детальном раскрытии и не настаивали.

Сашу принимала девушка с бледно-оранжевой помадой и густо напудренной растрескавшейся кожей, отчего ее лицо немного напоминало портрет на старинной фреске. Чуть позже к спонтанному собеседованию присоединился загорелый мужчина в слегка помятой рубашке навыпуск и длинном тонком пиджаке нараспашку. Они оба говорили участливо-мягким, дружелюбным тоном, приветливо улыбались, задавали лишь уместные и вполне ожидаемые вопросы. Похвалили Сашин эдемский, протестировали ее знание английского – и тоже одобрительно покивали. В конце собеседования девушка заявила, что вакансии, созвучной Сашиным ожиданиям, сейчас нет, но «огорчаться и демотивироваться не стоит». Они обязательно сохранят ее резюме и контакты для связи. Обязательно внесут ее в заветный список потенциальных сотрудников. И если подходящая вакансия когда-нибудь появится, если внезапно нарисуется среди рутинной предсказуемости, они сразу напишут или позвонят.

Саша прекрасно понимала, что это когда-нибудь может наступить через год или через два. А может не наступить никогда. И в ожидании хрупкого, эфемерного, отнюдь не обещанного счастья устроилась на временную работу – официанткой в пляжный сезонный бар.

Зарплата у Саши была смехотворно низкой и к тому же «черной». Но выбора не оставалось: возможность официального трудоустройства пока что маячила на большом отдалении, медленно растворялась в тумане неопределенного, очень зыбкого будущего. Чтобы ее приблизить, нужно было прежде всего избавиться от «нелегального» статуса проживания и получить хотя бы временные документы, что оказалось весьма непросто и совсем не быстро. И если во Frux-Travel Саше, вероятно, помогли бы с оформлением трудовой визы, то усатый бочкообразный хозяин пляжного бара не был расположен содействовать своим малозначащим работникам в миграционных хлопотах. Равно как и хозяева других баров, кофеен, стилизованных под таверны закусочных, захудалых отелей и хостелов, в которые Саша пыталась стучаться. И в которых ее встречали с вялым, чуть высокомерным равнодушием, предлагая условия еще менее сносные, чем у пляжного усатого толстяка. Помогать нелегальной иностранке заведения готовы не были. В итоге на дощатой барной террасе возле моря замкнулся порочный круг Сашиной «неофициальности», бессильной и топкой.

Работать приходилось много: шесть дней в неделю, по десять часов в сутки. Иногда по двенадцать. В раскаленном воздухе, под слепящими густыми потоками солнца Саша разносила пиво и коктейли оживленно-веселым и шумным туристам либо расслабленным скучающим местным, небрежно развалившимся на шезлонгах под зонтиками; протирала липкие столики, стряхивала с запятнанных пуфов крошки от снеков. Довольно часто приходилось терпеть беспричинное клиентское недовольство, сальные комплименты и короткие, не переходящие в потасовки, легко затихающие пьяные скандалы. Почти каждую неделю по пятницам и субботам Саша выслушивала хмельные «влюбленные» тирады – от одного и того же приземистого лысоватого мужчины с отечным лицом. Ко всему этому добавлялись физическая изнуренность, непомерная тяжесть в голенях. После рабочего дня Саша едва переставляла гудящие свинцовые ноги с разбухшими венами. С нетерпением думала о прохладной душевой воде и постели, на которую можно было безвольно уронить усталое тело. Давящая отяжелелость ног напоминала о том далеком времени, когда Саша предлагала задумчивым покупательницам духи и помады в «Серебряном кокосе».

Однако в целом работа была терпимой, посильной. Не утягивала в глубь безжизненного и непролазного уныния. Нужно было всего лишь постоянно поддерживать внутри слабо мерцающие искры надежды. Живительной веры в то, что эти пивные бокалы, пьяные выкрики и липкие заигрывания конечны, временны. Что на их место когда-нибудь непременно придет спокойная негромкая радость.

Жилье Саша нашла довольно быстро. Правда, в пригороде. До работы нужно было добираться около часа: сначала сорок минут в душноватом тесном автобусе, затем пятнадцать минут пешком. Но зато арендная стоимость оказалась вполне сносной, да и пожилая темнокожая владелица не потребовала, в отличие от остальных откликнувшихся собственников, никаких финансовых гарантий и сверхъестественных документов.

Квартира была крошечной студией на четвертом этаже, с видом на железную дорогу, закопченные постройки бывшего депо и бетонный забор с линялыми граффити. В комнате-кухне недавно сделали ремонт, создавший некое подобие имперсонального, каталожного уюта. Сашу окружали крашеные бежевые стены, современные светильники, декоративные картинки и коврики с надписью Home Sweet Home, дешевая, но функциональная и не громоздкая мебель; на полу темнела плитка под древесный ламинат. Однако до ванной ремонт почему-то не дошел: за дверью с наклейкой в виде улыбающегося синего осьминога обнаруживались старая облупившаяся краска, желтоватый потолок и плесень на плиточных швах. Сами плитки были неприветливого грязно-глинистого цвета. Стоя под душем, чувствуя, как тугие горячие струи хлещут по коже и дробятся в мелкокапельное тепло, Саша каждый раз машинально пересчитывала эти заплесневелые плиточные квадратики, вспоминала свою тушинскую квартиру. Затем выворачивала кран с холодной водой до упора. Пыталась не считать, не вспоминать. Не чувствовать ничего, кроме настоящего напористо-ледяного момента.

А глядя в окно, Саша часто думала о предыдущем жильце этой квартиры. Пыталась представить себе его будничные вечера среди бежевых стен и безличного декора. Его мысли при виде рельсов и выцветших граффити на бетоне. Его сомнения, грезы, надежды – и разочарования. Особенно разочарования.

Вручив Саше ключи, владелица квартиры сокрушенно пожаловалась, что тот жилец съехал внезапно, «упорхнул», не предупредив – как положено – заранее. Заплатил с задержкой за последний месяц, а затем собрал вещи и исчез в одночасье, написав, что жилье свободно. Пришлось в срочном порядке искать нового квартиросъемщика.

– Хорошо еще, что вы так быстро нашлись. Только, пожалуйста, не подводите меня, ради бога! – с тревожной мольбой говорила она, приложив смуглую длиннопалую руку к сердцу. – Если решите съезжать, дайте знать хотя бы за месяцок. Очень вас прошу.

Почему-то Саше думалось, что предыдущий жилец ушел из квартиры не в новый дом. Не в гостиницу, не к другу, не к любимому человеку. И не на вокзал, чтобы отправиться за новой жизнью в другой город. Саша будто чувствовала какой-то глубокой, самой непостижимой, самой незащищенно-нежной областью сердца, что он ушел гораздо дальше и в то же время совсем недалеко: на железнодорожные рельсы, тянущиеся под окном. Вышел на рассвете из дома, встал на шпалы и замер в ожидании шумящего вдалеке состава.

От этих мыслей бежевые стены темнели, сдвигались, все теснее обступали Сашу. В квартире становилось все удушливее, все нестерпимее. Зарождалась какая-то непоправимая сумрачная тишина – глухая и давящая. Саша изо всех сил гнала от себя бесполезно-мрачные, ни на чем не основанные догадки сердца. Старалась представить, как предыдущему жильцу внезапно пришло заветное предложение о работе мечты в другой стране. Как он в тот же вечер собрал чемодан, написал хозяйке квартиры и, молниеносно наполняясь пьянящей нетерпеливой радостью, спустился на улицу – ждать такси. Каждый день, смотря в мутноватое от пыли окно, Саша отправляла безымянного, расплывчато-незнакомого жильца за границу. Но он по-прежнему стоял на рельсах – неподвижно, отрешенно, глядя вдаль. В зыбкую рассветную даль.

По ночам Саша просыпалась от гремящего товарного поезда. Не бесконечно длинного, по-тушински тяжеловесного, лениво волочащего грузное составное тело, а быстрого, легкого, уверенного. Проносящегося мимо за несколько оглушительных хлестких секунд. Иногда вместе с грохотом вагонов раздавался поездной гудок. Острый и щекотный, он словно летел прямо под ребра и пролетал насквозь. Не открывая глаз, Саша представляла, что уносится куда-то вместе со стремительным составом. Что лежит на крыше вагона и мчится сквозь растрепанную ветреную ночь. Почти одновременно внутри дергалось болезненно-горькое удивление самой себе: ведь она уже в Анимии, в Эдеме своего детства. Куда же ей уезжать? Зачем продолжать путь? И тем не менее как будто смутно хотелось ехать куда-то дальше. Или куда-то, где она уже была?.. Приподнимаясь на локтях и видя за окном темную неподвижность, замерший зрачок ночного неба, Саша невольно вздыхала. Чувствовала, как в груди все сжимается. Как затем перекатывается жгучая волна неясной подспудной тревоги. Какой-то странной неуспокоенности, бесприютности. Саша снова ложилась, закрывала глаза, прижимала колени к животу. И принималась ждать следующего поезда. Следующей возможности «уехать».

Но потом наступало утро, через окно начинала мягко струиться бархатистая синь. Под тяжестью прошедшей ночи Саша лежала на разложенном икеевском диване, словно полумертвая стрекоза, придавленная к подоконнику. Думала, что все ночные поезда унеслись в невидимые, неведомые пространства, а она – вместе с комнатой – осталась на месте. Глядя, как по потолку ползет стебель утреннего света, как невесомо блестит в углу паутина, Саша с тоской представляла, что ей никогда не удастся отсюда уехать. Что эта квартира с бежевыми стенами и плиткой под ламинат станет для нее однокомнатным глухим тупиком.

Сны у Саши стали дурными и навязчивыми. Несколько раз ей снилось, что она сидит на вокзальной площади возле фонтанного павлина и вдруг к ней подбегает Виталик. У Виталика странное, перекошенное от ненависти лицо. Взгляд сочится каким-то диким исступлением. Он будто смотрит на Сашу с территории кроваво-красного кипящего отчаяния – абсолютного, ничем не разбавленного.

– Что ты натворила?! Как ты могла убить собственного ребенка? Нашего ребенка?

Саша вздрагивает и непонимающе качает головой.

– Я не убивала… я никого не убивала.

– Не убивала?! – Виталик кричит и яростно трясет ее за плечи. – У тебя амнезия? Перед тем как свалить, ты зашла к Леве в комнату и задушила его сложенным одеялом. Тем самым, которое подарила твоя Соня: синеньким, с вышитыми грибами и пчелами. Типа не помнишь ничего? Будешь отрицать? Убийца! Мать-убийца!

– Я не помню… – шепчет Саша, чувствуя, как ужас обвивает ее щупальцами, впрыскивает внутрь синеватую ледяную мглу.

– Врешь! Все ты помнишь! Я уверен, что ты прекрасно отдавала себе отчет в том, что делаешь!

Саше кажется, что Виталик вот-вот рассыплется от ненависти, словно песчаная фигура на ветру.

– Я просто попрощалась с ним, и все… Я не…

– Просто попрощалась! И просто задушила! Просто лишила жизни ни в чем не повинного ребенка. Моего сына! Тебя ищет полиция. Ты, наверное, думала, что сможешь здесь скрыться от правосудия, в этом городишке? Что смотаешься за границу и будешь жить припеваючи? Не выйдет! Я нашел тебя, и я тебя сдам! Ты сядешь – на всю оставшуюся жизнь! Сгниешь в тюрьме!

Просыпаясь, Саша и правда чувствовала себя в тюрьме, в душной и затхлой темнице, из которой отчаянно хотелось выбраться.

Ну это же все неправда, это просто кошмарный сон, говорила она себе, но волнение почему-то не уходило. Продолжало отзываться странным внутренним зудом, лишающим душевной расслабленности и уютного, безмятежного слияния с пространством.

Это смутное чувство тревожной неприкаянности порой настигало ее и во время рабочего дня. Даже посреди суеты, нескончаемых подносов с пивом и бесцеремонных окриков Саша иногда внезапно замирала, ощущая невнятное глубинное беспокойство. В эти секунды все вокруг как будто останавливалось вместе с ней. Пестрая карусель клиентов растекалась, плавилась, теряла свою плотность. Густые барные звуки замолкали, и слышны были лишь взволнованные крики чаек, которые словно взывали к Саше, напоминали о чем-то таком, о чем думать совсем не хотелось.

Затем тревога улетучивалась – так же внезапно, как и появлялась. Повседневные нестрашные звуки снова налетали со всех сторон, захлестывали, погружали в себя. Возобновлялся привычный круговорот: нефильтрованное светлое, дайкири, пина колада, липкие пустые бокалы, кусочки ананасовой кожуры.

А однажды эта неотчетливая беспокойная тоска сгустилась до осязаемости.

Когда Саша в тот вечер шла после работы к автобусной остановке, начался сильный дождь. Сначала небо вдалеке над морем разрывалось по белым швам – слепящими бесшумными молниями. Затем оно как будто треснуло и резко обрушилось всей свой водяной тяжестью. Дождь остервенело шелестел, вздувался пузырями на лужах, блестящих в лимонном свете фонарей. И весь город, казалось, превратился в воду и стал безразличен к своим обитателям, как безразлична река к плывущим по ней щепкам и соломинкам.

Зонта у Саши не было, и она просто решила не противиться небесному выплеску. Раствориться в ливне и постараться не замечать намокшей одежды, хлюпающих кед, нескончаемых ударов ледяных струй. Однако плотный дождевой поток все же немного замедлил ее ход, и на автобус она опоздала. Следующего – последнего – нужно было ждать почти полчаса, и Саша, ощутив расползшийся по телу озноб, отправилась греться и сохнуть в полуподвальное кафе возле остановки.

Когда она пила обжигающе-горячий имбирный чай – в переполненном зале, среди пестрых плащей, дождевиков и груды поникших зонтиков, – в кафе зашел старичок. Совсем седой, сухопарый, с туманно-темными, будто мутноватыми глазами. Он остановился у самого порога, задумчиво замер. С его зонта поспешно стекали капли, шустрыми слепыми муравьями сбегали на истоптанный и мокрый пол. Старичок медленно оглядел помещение, и его темный взор задержался на Саше.

Он смотрел на нее долго, пристально, словно изучающе. Словно пытаясь намертво впечатать в память каждую ее черту. От этого мутного и в то же время сверлящего взгляда Саше показалось, будто совсем рядом с животом проплыло ледяное лезвие, щекотно касаясь кожи.

Старичок постоял на пороге кафе около минуты, затем резко повернулся и вышел обратно, под хлесткий неиссякаемый дождь. А растерянная, охваченная холодным животным ужасом Саша продолжала сидеть за барной стойкой. Незряче смотреть в пространство, в немой телевизор, плюющийся фиолетово-синим светом гандбольного матча; безотчетно сжимать чашку с недопитым чаем – стремительно остывающим. Завязнув в этой бессильной оторопи, Саша едва не пропустила момент, когда пора было возвращаться на остановку. Но взгляд, случайно наплыв на круглые настенные часы возле телевизора, вынырнул из задумчивой слепоты. Саша вздрогнула, встала и поспешно вышла из кафе.

На улице все окончательно налилось ровной водянистой серостью, лишенной живых оттенков. Даже городские огни как будто впитали в себя эту омертвелую бесцветность, повторившись в бесформенных лужах, раздробившись на бесконечные сизые осколки. Все стало одинаково мерклым.

В маслянистой луже у самой остановки лежала вырванная из какой-то книги страница. Бумага намокла и вздулась волдырями – словно обожженная кожа. Саша скользнула по странице взглядом и тут же вновь почувствовала смутный ужас. Холод невидимого лезвия, плывущего вдоль тела. На странице был изображен маленький мальчик со сложенными в мольбе руками. Рядом с иллюстрацией, слегка расплываясь, крупно чернел текст на эдемском языке:

Слепой Художник, пока я жив, помоги мне, пожалуйста, вернуть маму. Я не знаю, где она, и не могу просить тебя за ней отправиться, стереть ее волшебным ластиком и заново нарисовать рядом со мной. Но я могу описать тебе ее черты, и ты нарисуешь на волшебном холсте ее копию. Пусть это будет не совсем она, но…

На этом текст обрывался. Саша нагнулась, протянула дрожащую руку, чтобы перевернуть страницу. Но тут подъехал автобус, опаздывать на который было ни в коем случае нельзя. Монотонный шелест дождя заглушило дребезжание мотора. Пришлось резко распрямиться, перепрыгнуть через глубокую часть лужи и нырнуть в раскрывшиеся двери.

Сидя у автобусного окна, Саша все еще слегка дрожала. Вокруг вполголоса переговаривались сонные промокшие пассажиры; откуда-то сзади слышался тонкий взволнованный голосок ребенка – неразличимые детские слова безостановочно лились по салону. Саша то и дело проваливалась в глубокую оцепенелую задумчивость, из которой, правда, не складывалось ни одной отчетливо-ясной мысли. Затем вздрагивала, как бы выскальзывала из забытья и принималась беспокойно вглядываться в заоконное мельканье темноты, боясь пропустить свою остановку. Нужной остановки все не было, автобус ехал и ехал сквозь беспредельный дождливый вечер. Окно показывало лишь расплывчато-тревожное Сашино отражение. Казалось, эта поездка в зябком салоне, пропитанном сыростью и несмолкаемым детским голосом, будет длиться вечно.

Но наконец за стеклом показался магазин EconomDaily, в котором Саша иногда покупала еду. Сквозь призрачную темноту проступило уверенное строение заправочной станции. Очертились знакомые уступы жилых домов, замелькали вечерним светом бессчетные квартирные окна, которые уже невозможно было загородить никакими отражениями. Около спящей аптеки и подсвеченной синими огоньками прачечной самообслуживания Саша вышла, и автобус тут же унесся в неизвестность чужих районов, шурша шинами и оставляя на асфальте темный мокрый след.

Дождь уже почти закончился (а возможно, в пригороде ливня и не было). С неба тянулись редкие, почти неуловимые дождевые нити, мелко рябили на фоне фонарей. Улица – поздневечерняя, немая – подрагивала, будто желе, в тонко разлитых лужах. А Саша, замерев возле прачечной, ощущая, как легкая морось чертит на ее лице холодные дорожки, вдруг осознала, что до сих пор слышит тревожный детский голос. Слезно-молящий поток невнятных, неразборчивых слов по-прежнему лился в сознание. Голосок звучал вовсе не извне, а из Сашиной сердцевины, из спутанных, не до конца оформившихся мыслей, из беспокойно стучащей груди. Сдавливал щемящей сырой тоской – бессилия, необратимости, вины. И под тяжестью этой тоски Саша побрела в сторону дома, с трудом вытаскивая ноги из глубокой влажной черноты тротуара.

* * *

Но в целом дни проходили рутинно и ровно. Без странных встреч и тревожных потрясений. Гладкими круглыми боками прокатывались по анимийскому небосводу и беспрепятственно исчезали в потоке времени. В темном окне с гремящими товарными поездами.

В свои редкие выходные Саша старалась как можно больше гулять по городу. В начале августа она наконец выбралась в исторический центр. Заглянула в Морской музей, поднялась на колокольню собора Мизерикордия, неторопливо прошлась по гулким прохладным залам Анимийской художественной галереи. Немного постояла на смотровой площадке Окулус Матрис, наблюдая сверху за кипучей суетливой жизнью порта. А вечер провела на безлюдном пляже – далеко от шумного постылого бара. Пила холодный чай и смотрела на сизую рыбу облака, медленно плывущую по желтоватой небесной реке – в сторону закатного солнца. Рыба разевала пасть, словно стремясь проглотить охристый влажный шар. Но проглотить она так и не успела: солнце безболезненно стекло за линию горизонта. Вместе с безличным, поверхностным, совершенно шаблонным туристическим выходным, не принесшим глубокой радости.

Анимией и ее живописными пригородами Саша любовалась пристально, жадно. С отчаянной остротой. Каждый раз думала, что ей даровано лишь это мгновение, лишь один-единственный красочный кадр вырван для нее из черноты небытия, а что будет дальше – неизвестно. Никакого другого мгновения красоты ей не обещано. И каждый раз Саше хотелось вместить в себя развернувшийся впереди прекрасный вид. Но ни один вид в нее не вмещался. Внутри себя Саша была слишком тесной, слишком ломкой и чахлой для просторных анимийских пейзажей. И она продолжала любоваться с болью этого смутного осознания. Словно ощущая чужую неприступную красоту через саднящую содранную кожу.

А еще Саше казалось, что город все никак не собирается в единое пространство. Не складывается во что-то понятное, целостное. Даже после того, как она стала без карты ориентироваться во всех основных районах, чудесная Анимия продолжала быть для нее отдельными, не подходящими друг другу частями пазла. Возможно, из-за этого Сашу не покидало чувство некоего упущения реальности. Как будто что-то важное стремительно проносилось мимо, словно смазанные лица дорогих людей (Кристины? Отца?) за окном скоростного поезда. И, скользя по своей рутинной обыденности, она то и дело пыталась всматриваться в мелькающие на периферии образы. Пыталась разглядеть их в деталях и найти недостающие фрагменты пазла, чтобы все вокруг сложилось, стало ясным и прочным.

Рутинная обыденность рухнула в середине сентября, когда Сашу уволили с работы. Бочкообразный владелец бара развел руками и как-бы-сочувственно сморщил усатое лоснящееся лицо. Пляжный сезон плавно подходил к концу; туристов, желающих выпить у моря пинту пива или освежающе-мятный коктейль, становилось все меньше, и потребность в Саше отпала. Это логичное и безжалостно-простое объяснение окатило студеной оторопью. В животе холодным и скользким угрем зашевелилось отчаяние. Конечно, Саша предполагала подобный исход, однако почему-то была уверена, что владелец предложит ей и дальше разносить напитки – в его основном, постоянном баре на прилегающей к пляжу улице. Ведь Саша прекрасно отработала эти два с половиной месяца, ни разу не опоздала, всегда была внимательной, сдержанно-приветливой – даже с бесцеремонными и хамоватыми клиентами. Но нет, предложения о словесном продлении черного контракта не последовало.

– Удачи вам с поиском работы. А лучше – с поиском жениха, – сказал хозяин бара, вытирая о скомканный фартук мясистые красноватые руки. – Мой вам искренний совет: найдите себе состоятельного мужа из местных. Вы девушка привлекательная, труда вам это не составит. И ребенка ему сразу родите, чтобы уж наверняка тут закрепиться.

Первые несколько дней после увольнения Саша проходила словно в болотистом ступоре. Оттого, что ее так просто вышвырнули за дверь. Оттого, что она так просто с этим смирилась. Даже не попробовала протестовать. Кивнула с задумчивой медлительностью и ушла, удрученно и как будто беспомощно обхватив себя за плечи. Даже, кажется, перед уходом за что-то поблагодарила из глубины своего внутреннего стылого тумана. И теперь удрученной беспомощной Саше вновь предстоял поиск работы – тернистый и унизительно-бесправный.

Денег оставалось всего на полтора месяца квартирной аренды. В холодильнике лежали только слипшиеся макароны и открытые рыбные консервы из минимаркета EconomDaily. Казалось, еще чуть-чуть, и мутное анимийское будущее сгустится до такой непереносимой степени вязкости, что мечтать и дышать сквозь него станет совсем невозможно.

От безысходности Саша начала просматривать практически все подряд объявления о поиске официантов, продавцов-кассиров, уборщиков. Даже те, что не томились в тепле проверенных сайтов, а дрожали на ветру расклеенными по городу желто-розовыми бумажками – на водосточных трубах и фонарных столбах. Откликнувшись на одну из таких вакансий, Саша пришла в круглосуточный бар. Однако из сбивчивых и весьма размытых объяснений хозяйки довольно быстро поняла, что обслуживание клиентов в этом заведении предполагало не только разнос напитков.

– Думаю, вы нам подойдете, – задумчиво произнесла хозяйка, в очередной раз оглядывая Сашу с головы до ног. – Только улыбайтесь чаще и будьте чуточку раскрепощеннее. – И тут же, увидев, что Саша накинула на плечо ремень сумки и начала пятиться к выходу, она удивленно взмахнула синими накладными ресницами. – Куда вы засобирались? Что не так? Вы ведь деньги можете заработать. Неплохие деньги.

Это собеседование немного отрезвило Сашу, и она стала отбирать объявления более тщательно. Прекратила реагировать на желто-розовые дрожащие приманки. Ограничила поиск надежными сайтами.

С одной из найденных в интернете вакансий ей могло бы повезти: магазин косметики и парфюмерии искал продавщицу «с опытом и приятной внешностью». Опыт у Саши был, приятная внешность тоже. На фотографиях магазин казался вполне приличным: светлым, уютным, глянцево-сиреневым. К тому же он находился на самой окраине Анимии – всего лишь в пятнадцати минутах езды от Сашиной съемной квартиры. И, судя по карте, практически возле автобусной остановки – нужно было только перейти улицу. Однако, явившись по указанному в объявлении адресу, Саша обнаружила наглухо закрытую дверь. Неприветливое и непреклонное молчание. Окна магазина оказались затянуты тяжелым полиэтиленом, сквозь который виднелись валявшийся на полу строительный мусор и опрокинутый стул.

Расстроившись очередной неудаче до жгучего кома в горле, Саша отправилась бродить по городу. Целый день ее бесцельно носило по улицам – будто сорванное ветром объявление о поиске продавщицы-консультантки. Лишь ближе к вечеру Саша замедлила бессмысленный механический шаг, остановилась на какой-то площади. В угрюмой задумчивости опустилась на металлическую влажную скамейку, забрызганную колой. Несколько минут неподвижно сидела, разглядывая лодыжку своей левой ноги, лежащую на колене правой; маленькую царапину между плетеными ремешками босоножки. Саша вдруг поняла, что очень устала. Бессильные, истощенные мысли распадались в голове, словно не состыкованные фрагменты мозаики. Словно не состыкованные части Анимии.

И тут в кармане коротко провибрировал телефон.

На электронную почту пришло письмо от Frux-Travel. Саше «с большим удовольствием» сообщали, что совсем скоро появится подходящая для нее вакансия. Одна из сотрудниц собирается в ближайшее время уйти в декретный отпуск, в связи с чем должно освободиться место встречающего гида. И в следующий четверг в одиннадцать тридцать Саше предлагалось подойти в офис «для выполнения формальностей». Для обсуждения условий и, возможно, подписания контракта.

Прочитав письмо три раза, Саша выключила экран. Взгляд снова безжизненно скользнул вниз, на пыльную босоножку, на поцарапанную щиколотку. А затем провалился еще ниже – на скомканный фантик в подсохшей лужице колы. Внутри по-прежнему тяжело звенела усталая гулкая пустота, бесконечно распадающаяся на части. На множество маленьких гулких пустот. И между ними сквозило разве что легкое удивление – от того, что ей так внезапно и так просто предложили нечто долгожданное, сокровенное.

Саше было странно, что она совсем не чувствует радости. Как будто ее негромкая мечта больше не была мечтой. Не была теплой нутряной драгоценностью. Подсердечным сокровищем. Главным жизненным стержнем. Как будто ее мечта – нелепая? детская? перезрелая? – не доплыла до заветного берега совсем чуть-чуть, схлопнулась, исчезла в темных водах усталости. Закончила свой путь на дне сильно затянувшейся, упрямой юности – затопленным ржавым корабликом.

Но нет, такого не могло быть. Иначе все сразу стало бы абсурдным, совершенно несуразным. Все жизненные смыслы скатались бы в бесформенный ком. Не ради такого исхода Саша жила последние три месяца. Последние двадцать семь лет. С того далекого сентябрьского дня, когда Оля Савицкая принесла в класс ту самую стопку глянцевых фотографий.

Саша подумала, что радость вот-вот должна возникнуть среди внутренних пустот. Должна политься бурным потоком откуда-то из полутемной бездны душевного нутра. Из глубины терпеливого многолетнего ожидания. Да, Саша просто утомилась, ей жарко, душно, тяжело дышать, но это сейчас пройдет. Вот-вот она ощутит прилив воздуха, и крепкая узловатая веревка, туго стягивающая легкие, начнет развязываться. Совсем скоро радость вырвется из полутьмы, свободно польется в сердце. И непременно затопит все сомнения.

Но радость так и не полилась. Безразличные секунды продолжали прошивать время – маленькими удушливыми стежками. Складываться в ровные строчки нескончаемой усталости. Возможно, радость действительно не возникла – даже где-то глубоко, в полутемной скрытой бездне душевного нутра. А возможно, она просто не успела нахлынуть, застыла где-то на подступах к сознанию.

Потому что, подняв глаза, Саша увидела приближающуюся к ней Соню.

15. Небольная

Соня шла немного тяжелой, как будто чуть шаркающей походкой. Ее лицо словно размывалось в луче подтаявшего вечернего солнца. Одета она была на удивление тускло, без привычной грубой пестроты и кричащей цветистости: в серые джинсы и черную рубашку с коротким рукавом. Темные волосы – с неожиданной серебристой проседью – гладко и скучно лежали в низком хвосте.

По мере ее приближения Саша все сильнее чувствовала какой-то клейкий алый жар. Во рту пересохло, сердце колотилось где-то рядом с горлом, отчаянно дергалось, точно иступленная птица, лишенная воли. Воздух стал нестерпимо горячим и липким.

Соня подошла совсем близко и как будто в нерешительности остановилась возле скамейки. Несколько долгих секунд Саша молча смотрела на нее снизу вверх. С беспомощным изумлением разглядывала ее одутловатое, почти не накрашенное лицо, по-старушечьи набрякшие веки, потрескавшиеся сухие губы с опущенными уголками. От Сони исходил чуть заметный запах пота, смешанный с цветочными духами. И в густом парфюмном жасмине чудилось неумолимое предощущение холода, увядания, осенней наготы.

– Знаешь, Есипова, ты все-таки больная на всю голову, – наконец сказала Соня и села рядом, отодвинув к краю оставленную кем-то бутылку из-под колы. – Мне вот только одно неясно. У тебя крыша поехала в какой-то определенный момент, или ты всегда такой была, а я просто раньше не замечала?

Саша горько усмехнулась, покачала головой.

– Я не больная, Сонь. Просто ты не понимаешь…

– Ну да. Похоже, чего-то я действительно не понимаю в этой жизни. И никогда не пойму.

Наступило неподъемное растерянное молчание. Оно будто рухнуло откуда-то сверху, придавило монолитной тяжестью, и последние, уже почти иллюзорные опоры многолетней дружбы пошатнулись и разъехались. Эта затяжная мучительная пауза словно окончательно разделила двух университетских подруг, сидящих рядом – на липкой скамейке чужого для обеих города. Пространство между ними пошло трещинами, расползаясь по двум отдельным, запертым в разных одиночествах жизням, которые уже невозможно было склеить даже в теплое поверхностное приятельство.

Соня провела пальцами по мышино-серым корням волос, отливающим на солнце серебром; нервно содрала с губы засохшую чешуйку. Затем около минуты колупала остатки вишневого лака на мизинце, после чего сложила руки на коленях, повернулась вполоборота и спросила:

– Ну как, нашла работу своей мечты?

– Да, – ответила Саша, кивнув на темный экран телефона. – Нашла.

– Круто. Поздравляю. – Соня снова чуть помолчала, задумчиво и как будто удивленно глядя на приоткрывшуюся бледность мизинцевого ногтя. – А мы тебя, между прочим, искали.

– Я догадываюсь.

Саша вдруг почувствовала себя тяжелой и затверделой, застывшей в большой раскаленный камень. Бойкие капли обжигающего пота стремительно побежали по вискам, ключицам, окаменелой спине.

– Догадываешься? Офигеть. А я-то думала, не догадываешься. Я думала, ты решила, что все скажут: ну ладно, исчезла и исчезла, че, бывает, пойдемте дальше чай пить.

– Сонь…

– Знаешь, Виталик сначала не мог поверить в то, что ты уехала. И Кристина тоже не могла. И твоя мама тоже. Они думали, что с тобой, бедняжечкой, что-то случилось. Что ты действительно пошла ночью в аптеку за гребаным цитрамоном, и во дворе на тебя напали. Похитили, изнасиловали, убили или еще что-нибудь страшное с тобой сделали. Ну не получалось у них представить, что ты просто взяла и бросила всех, включая двухлетнего сына, чтобы тайно свалить среди ночи к морю и песочку. Чтобы тут встречать стада туристов, коктейльчики пить, купаться. Как водичка, кстати, теплая?

Саша молчала, до крови закусив губу. Во рту растекался железисто-солоноватый привкус. Казалось, будто от Сониных слов гладкая солнечная Анимия внезапно испарилась. Будто с последних трех месяцев схлынула мутная вода, обнажив дно с гнилыми осколками чужой боли. Далекой, тушинской боли.

После новой томительной паузы Соня продолжила:

– А я вот могла представить. Я почему-то сразу поняла, что с тобой ничего жуткого не произошло, что ты просто решила свалить. Не знаю как. Почувствовала, что ли… Но в полицию вместе с Виталиком я все же пошла. Хотя заявление наше на розыск не приняли. Несмотря на то, что Виталик там у них все чуть на фиг не разнес. Сказали, дескать, не нервничайте и ждите трое суток, а там видно будет. Может, сама объявится. Если бы пропавшая была несовершеннолетней, собрали бы волонтеров, а так… И вообще, типа, вы, конечно, простите, но а вдруг она с новым хахалем сбежала. Дежурный эмвэдэшник так и сказал: с хахалем.

Перед глазами у Саши все быстро погружалось в вязкую темную топь. Словно огромная невидимая воронка втягивала туда окружающее пространство. И Сонин голос, казалось, наплывал откуда-то из глубины этой непроглядной топи. То приближался с оглушительным плеском, то откатывался назад.

– …Потом, конечно, Виталик заметил, что в шкафу стало меньше твоей одежды. Он ведь вообще мне почти сразу сказал, что утром, после твоего исчезновения, шкаф был открыт и ящик стола тоже. Но вот как-то его это не насторожило. Или, наверное, ему было проще думать, что ты перерыла всю комнату в поисках лекарства от головы. – Соня вздохнула, на секунду прикрыла глаза. – И только когда мы обнаружили, что и заграна твоего нет на месте, он начал потихоньку задумываться, что что-то тут не так. Что, наверное, люди с собой в аптеку загран не берут. Да и стопку футболок на всякий случай не прихватывают.

– Ты мне это все зачем сейчас рассказываешь? – резко спросила Саша, пытаясь стереть окаменевшим пальцем каплю крови с уголка рта.

– Да просто, чтобы ты знала. Твоя мама тоже после необнаруженного заграна поняла, что ты уехала за своей так называемой мечтой. И только Кристинка по-прежнему ничего не понимала. Не верила в твой безумный отъезд. Они с Борей, кстати, прилетели в тот же вечер. И она, бедняжка, безостановочно рыдала, кричала: а вдруг мамочку похитили, зарезали?! Чуть успокоилась только тогда, когда Виталик написал тебе с телефона друга и ты соблаговолила ответить, что вовсе не сдохла и все у тебя тип-топ. Вот скажи, раз уж ты решила свалить, ну хотя бы сразу можно было нам написать, что с тобой все в порядке? А уже потом нас всех блокировать? Ну или там записку какую-нибудь на тумбочке в прихожей оставить? Нет? Такая идея в твою больную головку не приходила?

– Я не нашла бы нужных слов. Не смогла бы объяснить свой отъезд… И поэтому я просто решила сразу обрубить все связи с прошлой жизнью. Да и к тому же, уехав, я в любом случае как бы умерла для вас для всех.

– Ну круто. Решила сразу обрубить… Ты знаешь, Есипова, «как бы умерла» и «умерла» – это две большие разницы. Я не понимаю, ну вот совсем не понимаю, как можно так жестоко поступать с близкими людьми.

– Ты прилетела сюда, чтобы меня отчитать? Чтобы высказать мне, какая я бессердечная эгоистичная дрянь? Чтобы мне стало стыдно и я мучилась, да?

Соня опустила глаза, чуть заметно пошевелила спекшимися губами.

– Нет… Я не за этим прилетела.

– Тогда зачем? Ну скажи, зачем, а?

Саша хватала воздух жадными, обжигающе-жаркими глотками. Дыхание раздробилось на мелкие размеренные звуки – будто внутри что-то ритмично нареза́ли. Горячее твердое мясо. Сашину окаменелую плоть. Или остатки надежды на безболезненную, немучительную жизнь. Остатки негромкой мечты.

Смутная клейкая тревога нарастала, и сердце дергалось все сильнее. Все отчаяннее трепыхалось у горла пойманной птицей.

На несколько секунд Соня замешкалась. Напряженно сглотнула слюну. Затем неожиданно тихим, слегка дрожащим голосом произнесла:

– Я прилетела сюда, чтобы… чтобы сказать тебе, что твой сын Лева в коме. И, возможно, не очнется. Вот.

Немного помолчав, она продолжила – уже чуть громче и тверже:

– Неделю назад они ходили с Виталиком кататься на каруселях. На каких-то там лебедях. И, в общем… что-то произошло. Какая-то неисправность, то ли с ремнем безопасности, то ли с самой каруселью. А может, и с тем, и с тем: я так до конца и не поняла. Короче, Лева выпал из этого лебедя, неудачно приземлился и получил черепно-мозговую травму. Скорая приехала быстро, реаниматологи сделали, что могли. Но прогнозы не очень благоприятные. Вот, собственно, то, что я хотела тебе сообщить.

– Ясно, – кивнула Саша.

Соня посмотрела на нее пристально, с глубоким тревожным изумлением.

– Ясно?! И это все?

– Я не знаю, что сказать еще.

Перед глазами у Саши все совсем потемнело, окончательно потонуло в беспросветной вязкой топи. Звуки площади и отходящих от нее улиц замедлились и как будто удлинились. Затем резко смазались и – вслед за образами – закрутились в темную воронку.

Сердце больше не колотилось возле горла. Оно словно резко замолчало – замершая птица, смирившаяся с неволей. Навсегда запертая в клетку. Сашино сердце зазвучало бессильным изнуренным молчанием.

– Ну знаешь, Есипова… такой реакции я не ожидала даже от тебя. Тебе что, совсем фиолетово, что твой маленький сын лежит без сознания в детской городской больнице?

– Соня, послушай. Чего ты ждешь от меня? Что я зарыдаю и буду биться головой об стенку или о вон тот платан? Или что тут же брошусь в аэропорт, полечу в Тушинск, а там в раскаянии упаду на колени? Это что-то изменит? Мои слова, мои слезы и поступки больше не значат для Левы ничего. Для Левы и для всех. Меня больше нет для вас. А вас нет для меня.

– Да очнись ты наконец! Мы есть! – Соня почти кричала. – И ты есть, и ты нужна Леве. Особенно сейчас.

– Сейчас ему не нужен никто. Кроме грамотного медперсонала.

– Неправда. Я уверена, что, если он почувствует твое присутствие, это поможет ему быстрее прийти в себя и восстановиться.

– А я в этом не уверена.

Соня шумно выдохнула.

– Наверное, мне и правда не стоило приезжать. Знаешь, кроме меня, никто не счел нужным попытаться сообщить тебе, что случилось с твоим сыном. Потому что – зачем? Я все же решила попробовать, а сейчас вижу, что твои родные были правы. Правы, что не хотели ставить тебя в известность и что отговаривали меня сюда лететь.

– Отговаривали лететь? – задумчиво, почти машинально переспросила Саша.

– Ну да. Они считают, что тебе незачем знать о Левиной коме. Раз ты решила вычеркнуть всех близких из своей жизни… Твоя семья отреклась от тебя, Есипова. Тетя Лариса и Кристина не хотят тебя больше знать. Кстати, Кристинка снова в Тушинске… Они с твоей мамой регулярно ходят в больницу. И поддерживают Виталика. За день до моего отъезда я их встретила на проспекте Кирова, они садились в такси, чтобы ехать к нему домой. На вашу квартиру… Везли ему бульон и пирожки… Потому что от стресса он вообще перестал есть. У него скоро совсем не останется сил со всеми этими бедами. – Соня вновь тяжело выдохнула. – А тебя они сейчас ненавидят. Твоя мама вообще считает, что это ты виновата в том, что случилось с Левой.

– Я виновата? – Саша усмехнулась и вновь до крови прикусила губу. До густой ярко-алой соли. – Я виновата, а Виталик, который потащил Леву на эти допотопные ржавые карусели, – не виноват? Меня нужно ненавидеть, а его нужно поддерживать и приносить ему пирожки с бульоном?

– Ты сама себя вообще слышишь? Ты мать, а свалила от ребенка непонятно куда, непонятно зачем. Виталик один еле справляется. Знаешь, как ему было трудно эти три месяца? Знаешь, как ему сейчас хреново? Какие к нему могут быть претензии?

– Ну да, разумеется. Виталик герой, уже просто потому, что не бросил своего ребенка.

– Да при чем тут герой, не герой? Послушай, Есипова, возвращайся. Я знаю, что будет очень непросто. Наверное, твои близкие сначала даже не захотят тебя выслушать… Но, может, еще не все потеряно. Может, еще получится заново отстроить то, что ты поломала. Не сразу, конечно… Но если ты попросишь прощения…

– Я ничего не ломала. И ни у кого просить прощения я не собираюсь. Они взрослые, не зависящие от меня люди. Если я перед кем и виновата, то только перед Левой.

– Перестань! У тебя была семья, которую ты разрушила. Я не знаю, сумеешь ли ты когда-нибудь восстановить прежние отношения с Виталиком, мамой, Кристиной, но сейчас это и не главное. Сейчас главное, чтобы Лева пришел в себя. А для этого ему нужна мать. Пусть даже он не сможет тебя увидеть и услышать.

Сонины слова сыпались внутрь маленькими острыми камнями. И тут же рассыпа́лись на мелкие крупинки, складывались в тонкие узоры воспоминаний о прежней жизни.

Уличные звуки и образы постепенно начали возвращаться. Сначала обрывками, лохмотьями, затем потекли оглушительным пестрым потоком. Но при этом стали какими-то декоративными, неживыми – не несущими жизнь.

– Скажи, как ты меня нашла? – спросила Саша, глядя на бумажную оранжевую салфетку, лениво кружащую по асфальту. – Я уже поняла, что вы все легко догадались, что я в Анимии. Но все-таки это не крошечный городок… Откуда ты знала, что я буду именно здесь, именно в это время? Ты так уверенно сюда шла.

– Ну да, если бы ты не заблокировала мой номер, было бы чуточку проще. Но в принципе и так было понятно, где тебя искать.

– Понятно?

– Ну конечно. Где еще, если не на площади с гребаным павлином? Ты же всегда мечтала проводить тут свободное время в раздумьях о вечном и прекрасном. Разве не так?

Саша вздрогнула. Медленно обернулась и поняла, что за ее спиной действительно вокзальная площадь, охристо-терракотовое здание со стеклянной куполообразной крышей. И фонтан в виде райского павлина. Саша пришла сюда безотчетно, на автомате. Как будто на зов своей умирающей негромкой мечты. Пришла, остановилась и машинально села. Ее словно притянуло к вокзалу, к городским воротам. Но Сашина душевная изнанка – усталая, заскорузлая, шершавая, точно старая мозоль, – уже не воспринимала это место, не чувствовала его живительной, почти магической энергии.

– Да, кажется, так…

– Ну вот. Вообще я приехала позавчера вечером. Ждала тебя весь вчерашний день. И сегодня с раннего утра часов до четырех. Потом уходила отдохнуть. Я ведь тоже человек, не робот как бы. И вот вернулась, а ты уже тут как тут.

Образы снующих мимо людей казались Саше будто недописанными, недовершенными. С размытыми контурами, с недостающими штрихами. Да и собственное тело Саша вдруг ощутила каким-то неполноценным, неоконченным, словно эскизным. Жалкий бледный набросок, которому не хватает живости. Не хватает души. Не хватает самой Саши. Ломкие кости, выцветшие краски, улетучившийся запах молодости. Окаменелость тела ушла, и теперь чувствовалась эта незаполненная ущербная оболочка.

Саше в последние два года так хотелось избавиться от своего тела, а теперь получается, что тело осталось – пусть даже сделавшись совсем хлипким, – а Саши в нем как будто больше нет. Как будто кто-то неживой поселился внутри ее тела и избавился от нее самой.

– Ты считаешь меня бездушной эгоисткой? – спросила Саша, глядя вдаль.

Уже назревали сумерки. Пространство вокруг начало пропитываться легкой молочной мутью. Над домами в конце Центральной улицы все четче вырисовывалась продолговатая закатная рана.

Соня вздохнула. Задумчиво посмотрела наверх. Куда-то туда, где огромный платан тянулся к вечереющему небу, расходясь все более тонкими ветвями. Словно стремясь совсем истончиться, истаять, слиться с сумерками.

– Я считаю твой поступок ужасным. Да. Эгоистичным и очень инфантильным. Ты не имела права уезжать.

– Но ведь у меня всего одна жизнь. Почему я не имею права прожить ее так, как мечтала?

Саша чувствовала себя измученной, полностью высохшей изнутри. И ей казалось, что солнечная кровь на далекой закатной ране тоже засохшая – как у нее в жилах.

– Потому что мы не всегда можем делать то, что хотим. Тебе тридцать восемь лет, Сашенька Есипова, пора бы это понять.

– Мы сами решаем, что можем, а чего не можем.

– Ну о чем ты говоришь? В твоих обстоятельствах уже ни о каком «сами решаем» речи не идет. Ты прежде всего мать. И дорога ко всем юношеским мечтам для тебя навсегда отрезана, понимаешь? Да и зачем, зачем, скажи, тебе этот вокзал, этот грязный чужой город? – Соня обвела рукой площадь. – Ведь у тебя же есть свое, родное. Есть семья. Есть ребенок, плоть от плоти, твое продолжение.

– Да нет, нет, нет у меня никакого продолжения! – внезапно закричала Саша.

И наконец заплакала. Лопнула внутри себя, и то, что болело в последние месяцы, брызнуло и хлынуло наружу.

– Ну как это нет? Лева – твой сын, он существует.

– Я не хотела, чтобы он был… – прошептала Саша сквозь слезы.

– Но он есть. А ты упорно отрицаешь действительность. До сих пор. Ну окей, у тебя не появились к нему материнские чувства. Он не входил в твои планы. С самого рождения Лева был тебе в тягость. Но раз уж ты взялась его растить, раз уж не сделала аборт и не оставила его в больнице, то ты должна была быть с ним рядом, а не сбегать от него. Ведь он же успел к тебе привязаться. Конечно, то, что я сейчас скажу, ужасно, но если ты с самого начала настолько не хотела быть его матерью, то почему не написала отказ?

– То есть, по-твоему, было бы лучше бросить его в детдоме, чем оставить с любящим родным отцом, как я в итоге сделала?

Соня немного помолчала. Растерянно пожала плечами.

– Было бы лучше, если бы ты постаралась принять реальность и полюбить своего сына.

– Его рождение было ошибкой, Сонь. Чудовищной ошибкой природы. Когда он родился, огромная часть меня как будто умерла. Я вся начала потихоньку умирать. И когда я решила отправиться сюда, в Анимию, я просто боролась за жизнь, за свою жизнь. Я не хотела умирать, я хотела продолжать быть.

– Да почему, скажи, ты так кошмарно восприняла его рождение?!

Саша по-прежнему плакала, избывая густую болезненную черноту, слишком долго теснившуюся внутри. Постепенно становилось немного легче, жизнь медленно возвращалась в Сашу. А Саша медленно возвращалась в свое тело. И окружающее пространство – иссохшее, омертвелое пространство вокзальной площади – тоже как будто начало потихоньку оживать, наливаться кровью.

– Потому что он перечеркнул мою жизнь своим внезапным появлением. Он мне как чужой. Он и правда чужой… Я не ждала его. Я не знала, что он у меня внутри. Его словно никогда не было у меня внутри. Но ты мне так и не поверила. И никто не поверил.

Соня покачала головой.

– Да какая разница, поверила, не поверила… Дело ведь не в этом. Ошибка природы, говоришь? Ну окей. Помнишь мою двоюродную, Даринку? Вот у ее коллеги – и хорошей приятельницы, кстати – растет сын. У него то ли ДЦП, то ли еще что-то. Я точного диагноза не знаю. Ему почти пять лет, а он не разговаривает, только мычит. И ходит с трудом, как-то криво-косо. Я один раз его видела… Ну так вот. Эта Даринкина коллега, Аля, наверное, во время беременности не думала, что ее сын будет таким. Наверное, она мечтала о милом смышленом мальчике. Но получился такой. Его отклонения – тоже ошибка природы. И что? Эта Аля не отрицает реальность, не сбегает от него в другую страну. А ходит с ребенком по всяким там неврологам, дефектологам, центрам коррекции. Ну так уж есть, таков порядок, мы вынуждены отвечать за ошибки природы.

– Ты все-таки решила прочитать мне мораль?

– Да ничего я не решила! Я просто пытаюсь тебе сказать, что ты не видишь очевидного. Даже если рождение твоего ребенка для тебя беда… Ты – часть этой беды, пойми это. Ты не можешь от нее убежать, как не можешь убежать от себя самой. А Даринкину коллегу я вспомнила просто для примера.

– Когда речь идет о желанном любимом ребенке, да и вообще о близком человеке, можно принять многое. Наверное, почти все. Эта твоя знакомая заботится о своем сыне, которого ждала, которого любит. Но я-то не ждала никакого сына. Лева мне не сын.

Соня прикрыла глаза и со вздохом отвернулась.

– Так. Короче. Есипова. Я не знаю, что тебе сказать еще, и не хочу повторять по второму кругу. В общем, я тебе сообщила, что твой НЕ сын в коме. Если ты хочешь побыть с ним рядом, пока он не очнется, или… или хотя бы попрощаться с ним, – Сонин голос слегка дрогнул, – поезжай в Тушинск как можно скорее. Я в глубине души надеюсь, что ты еще сможешь стать Леве матерью. И что твои близкие смогут со временем тебя простить.

Сказав это, она снова внимательно посмотрела на Сашу. А затем – после короткой дрожащей паузы – тихо спросила:

– Поедешь?

Саша сквозь слипшиеся от слез ресницы неотрывно глядела на закат и думала, что Леве вряд ли чем-то поможет ее присутствие. Что случившееся несчастье вряд ли их сблизит. Что она не чувствует ни ужаса, ни горя, а только глухую вину и простое человеческое сострадание – как к любому чужому ребенку, оказавшемуся между жизнью и смертью. Думала, что ей никогда не удастся восстановить семью. Что она и не будет пытаться что-либо восстанавливать. Ее нелюбовь к Виталику все равно разъест их обоих, рано или поздно, как ржавчина. Думала, что ее никогда до конца не простят. Даже спустя годы. Даже если она будет каждый день просить прощения (а она не будет). Если бы Саша была не матерью, а отцом, ее бы, скорее всего, простили. Скорее всего, вернувшегося Сашу-отца приняли бы с распростертыми объятиями. Обрадовались бы его «покаянному» возвращению, его «проснувшейся совести». Но Саша была матерью. Заложницей телесной основы жизни. У нее не было права провести какую-то часть своего времени отдельно от маленького человека, родившегося от ее плоти. И смыть ее предательство теперь невозможно. Позорный анимийский период ее существования прилипнет к ней намертво, как ценник ко дну дешевой чашки.

Еще Саша думала, что прощение ей на самом деле не нужно. Что она мысленно попрощалась со всеми еще три месяца назад. Отпустила всех из своей жизни, поставила тяжелый массивный крест на возможности быть понятой теми, кто ее окружал.

– Поеду, да, – ответила Саша, внезапно поняв, что не может ответить по-другому.

Соня медленно кивнула.

– Хорошо. Только поторопись, потому что… я, конечно, очень надеюсь, что Лева придет в себя, но все же… Прогнозы, как я уже сказала, не очень. Все может измениться в любой момент. Как в одну, так и в другую сторону. Постарайся взять билеты на ближайшие дни. Возможно, получится на мой рейс. Полетим вместе. Я уезжаю завтра вечером. В восемнадцать тридцать у меня поезд, а в двадцать три, кажется, десять – самолет. Я вообще изначально думала брать обратный билет на сегодня, но потом решила, что найти тебя за один день вряд ли получится.

Услышав последнюю фразу, Саша слегка нахмурилась. Вновь обернулась и в напряженном раздумье посмотрела на здание вокзала.

– А если бы я сюда не пришла? Где бы ты стала меня искать?

– Нигде бы не стала. Уехала бы обратно ни с чем. Просто сказала бы себе: я хотя бы попыталась. Ну а где еще я могла тебя искать? И, главное, как? До приезда сюда я написала в несколько здешних турфирм, спросила, не работает ли у вас такая-то. Но мне никто не ответил. Может, не врубились в мой косенький английский, не знаю. А что еще я могу? Детективов нанять? У меня на это нет денег. Я и так на билеты сюда потратилась. И на гостиницу. Да и времени у меня нет. Я тут дольше торчать не могу, мне на работу надо.

– На работу? – удивилась Саша. – Ты работаешь?

– С конца мая. Я вроде тебе говорила… Хотя точно не помню. Мы ведь перед твоим… хм, отъездом как-то почти не виделись, не разговаривали.

– А почему ты вдруг решила?..

– Да у меня выбора особого не было. Руслан после второго инсульта стал сильно уставать и перешел на полставки.

– Второго инсульта? – Саша вздрогнула.

– Ну да, первый был в декабре, второй в марте. Вот про это я тебе точно говорила. Но ты, видимо, меня не слушала, была в каких-то своих мыслях… Ну да ладно. В общем, вот. К счастью, серьезных последствий нет, это были как бы микроинсульты. Но, как я уже сказала, полный рабочий день ему теперь тяжело дается. Энергия, говорит, как через решето утекает… Теперь работает по полдня. С деньгами стало совсем туго, а у нас вообще-то трое детей. Викуся, конечно, сама уже подрабатывать начала, промоутером, но ей там какие-то совсем копейки платят. Ну вот я и устроилась.

Соня говорила это словно через силу. Будто с трудом вытаскивала из себя тяжелые щербатые камни-слова.

– И куда устроилась?

– На киностудию, уборщицей.

Увидев на Сашином лице недоуменное немое удивление, Соня вдруг улыбнулась и простодушно рассмеялась – спелым, уютным, каким-то янтарно-желтым смехом. Как когда-то. В прежней жизни.

– Ага, представляешь, на «Сорок пятую параллель». Иногда подглядываю, как проходят кастинги. Могу сказать, что талантливых крайне мало, но они есть.

Сумерки начали постепенно сгущаться. Зажглись первые фонари, неспешно потекли бледно-оранжевым светом – ленивым, сонным и пока что довольно бессильным, почти полностью исчезающим в остатках дня. Зеленые ветви платанов бесшумно и мягко перемешивали теплый ветер. Вокруг скамейки валялись фантики от молочно-шоколадных батончиков – точно таких же, как когда-то продавал в вокзальном киоске Сашин папа. Ветер аккуратно приподнимал их с асфальта, словно снимая обертку с чего-то очень ценного.

Сашины запоздалые освобождающие слезы уже почти высохли. А вместе с ними высохла пролившаяся наружу болезненная чернота. Саша улыбалась – рассеянно, будто по инерции – и задумчиво смотрела в глубь безлюдной узкой улицы, отходящей от площади параллельно Центральной. Возле трехэтажного кирпичного дома стоял помойный контейнер, на краю которого висела какая-то белая одежда – то ли свитер, то ли пиджак. Одежда подрагивала на ветру, трепыхалась подбитой чайкой.

– Слушай, пойдем куда-нибудь перекусить, – предложила Соня. – Где здесь недорого? Я адски проголодалась, если честно. За весь день съела только холодный гостиничный омлет. В общем, пошли. Ты мне заодно расскажешь, как ты тут устроилась. Как твоя любимая работа…

– Пошли, да, сейчас. Только подожди пару секунд.

Саша выпрямилась, расправила плечи, словно резко вынырнув из оцепенения. Открыла на телефоне почту и быстро написала ответ Frux-Travel. Поблагодарила за предложение и сообщила, что не придет в их офис ни в ближайший четверг, ни во все последующие четверги.

16. Ожидание

Свободных мест на Сонин рейс не оказалось. Саша уехала из Анимии на день позже. Потратила на билет почти треть оставшихся на карточке денег (к счастью, очень вовремя пришла плата за квартиру от тушинских жильцов). Еще одну треть перевела Соне – невзирая на сопротивление и долгие отнекивания, – чтобы хоть частично возместить ее расходы на непредвиденную «розыскную» поездку.

Собрав свои немногочисленные вещи, Саша набрала сообщение собственнице анимийской студии. Нажала чуть дрожащим пальцем «отправить», чувствуя, как сжимается сердце, а в горле стремительно растет горячий горький комок. Так же, как и предыдущий жилец, Саша ее подвела. Эту мягкую, простодушно-доверчивую женщину, которая не требовала от нее никаких документов и договоров, а просто просила предупредить об отъезде «хотя бы за месяцок». Но у Саши не было месяца. Было только внезапное туманное безвременье, готовое поглотить ее в любой момент.

Перед выходом Саша немного постояла у окна. Мысленно попрощалась с предыдущим жильцом, который по-прежнему стоял на рельсах и глядел в рассветную зыбкую даль. Ожидал шумящего за горизонтом товарного поезда – чистого прохладного глотка успокоения и вечности. Еще чуть-чуть, и безболезненная темнота заберет его в свой кокон, окутает шелковыми невесомыми нитями.

Прости, что оставляю тебя, сказала Саша. Затем навсегда захлопнула дверь квартиры, бросила ключи в почтовый ящик и отправилась на вокзал. Садясь в автобус, она со странным облегчением думала, что эта студия с бежевыми стенами и видом на железную дорогу все-таки не стала ее однокомнатным тупиком.

Когда поезд чуть заметно дернулся и бесшумно поплыл в кисельно-вязкое раннее утро, начался дождь. Окно ополаскивала легкая моросящая рябь. За влажным стеклом навсегда соскользнуло назад охристо-терракотовое здание вокзала. Саша знала, осознавала, что навсегда. И это осознание почти не причиняло ей боли. Из молочно-серого тумана медленно вырастали полупризрачные столбы. Постепенно становились четкими, словно наливаясь реальностью, и таяли позади, в бесцветной пустоте. Исчезали – как будто не только из виду, но и как таковые, – уплывали из осязаемого мира, пропадали в небытии. Словно без Сашиного взгляда у них не было смысла продолжать стоять на своих местах. Затем поезд начал разгоняться, и столбы стали заглядывать в окно очень спешно, нервно, не успевая очертиться до конца – и так же спешно стали уноситься назад, к навсегда оставленной Анимии.

Саша неподвижно смотрела на плывущие мимо анимийские окрестности, которые приподнимались пологими виноградными холмами и плавно опускались – точно брюхи огромных сонно дышащих животных. Смотрела на хмурые постройки промзоны в туманной взвеси. Время от времени за окном проскальзывали маленькие речки в серых зябких мурашках дождя, мелькали мокрые пустые платформы; в небо резко взлетали встревоженные стаи птиц. Сашины глаза отражали все это, но как будто больше не впитывали, не вбирали в себя. И это была не слепота безразличия, а спокойная отрешенность от покидаемой, так и не ставшей своей земли.

Саша думала, что Анимия прекрасна. Что, несмотря ни на что, это место – блаженный кусочек рая. Но ей туда не было доступа, в этот рай. Для нее был доступ только к поверхности, к равнодушному чужому городу, но никак не дальше, не глубже. Саше не было дозволено очутиться в Эдеме своего детства, в сердцевине беспричинной благодатной радости. Эдем ее детства и юности остался в далеких, утекших в прошлое тушинских годах. Саша давно не была ребенком, у нее самой были дети, один из которых – пусть даже чужой, нежданный – лежал при смерти, и это обстоятельство никак не совмещалось с ее нахождением в безмятежном личном раю. С ее возвращением к мечтательной юной себе. Глядя в окно, усеянное косыми иглами дождя, Саша думала, что у первых людей, которые населяли рай, не было за пределами рая детей, лежащих в коме. У них не было вообще никаких детей.

Дождь все усиливался. Расплывался сплошным беспросветным пятном, смазывая заоконные пейзажи. Капли бежали по стеклу нескончаемыми тонкими насекомыми, извивались прозрачно-серыми червями. Казалось, будто летняя душа Анимии совсем истончилась, сникла и бессильно растеклась прощальными слезами. Три солнечных эдемских месяца завершились закономерным возвращением в мерклое пространство осени, неизбежности Тушинска.

Оторвав взгляд от окна, Саша заметила, что практически все места в вагоне заняты и только рядом с ней темнеет потертая запятнанная пустота кресел. Очерчивает ее холодным кругом одиночества. Словно дорожная поездная жизнь отступила от Саши на несколько шагов, почуяв в ней нечто тлетворное, разрушительное. Словно все пассажиры вагона интуитивно предпочитают держаться на расстоянии от едущей из ниоткуда в никуда недоматери. Нематери.

При мысли о предстоящем визите в больницу к Леве у Саши перед глазами все немного поплыло. Лица пассажиров слегка смазались, подтаяли в мутно-белом свете поездных ламп. И в какой-то момент Саше вдруг показалось, что вагон наполняют люди, которых она когда-то встречала на платформе. Вот бывший студент московского инженерно-строительного института. Тот самый, что завалил зимнюю сессию из-за несчастной любви. Он уже давно вырос и успел стать довольно успешным фотографом. Через проход от него сидит пожилой мужчина, который в молодости женился на парикмахерше с двумя детьми и уехал из Тушинска в промышленный поселок городского типа. Долгие годы не разговаривал с родителями, не был в родном городе, а затем приехал на похороны отца. Уже почти двадцать лет, как и матери его тоже нет в живых. И почти пятнадцать, как он развелся. А вот прямо за ним – девушка в темно-алом платье, студентка Антебургского университета. С тех пор как она узнала о помутнении нежной, ангельской души своей бабули, своего единственного родного человека, ее глаза как будто постоянно затянуты поволокой скорби.

Все эти люди жили параллельно Саше и не подозревали, что она объединила их в своем трепетном мечтательном сердце. Для них она никогда не существовала. Никогда не присутствовала в их судьбах – даже на периферии. И от этой простой мысли Саша неожиданно для себя почувствовала странный пронизывающий холодок. Словно вакуум абсолютного, небытийного одиночества осторожно заглянул ей в глаза.

Когда на следующий день Саша покинула здание аэропорта, Тушинск встретил ее солнечной и по-летнему теплой погодой. Необычной для конца сентября. Воздух казался сладким и пряным, точно впитавшим рассыпанные специи. В подошедшей – практически сразу – маршрутке было душновато, но терпимо. Даже более терпимо, чем в анимийском автобусе, на котором Саша добиралась до работы из пригорода.

Маршрутка мчалась по тушинским улицам легко, беспрепятственно. Утренние пробки уже рассосались. Мимо стремительно проносились знакомые до ноющей боли панельные дома, рекламные щиты, торговые центры; площадные клумбы, наполненные все еще яркими, но уже кое-где перегоревшими летними красками. Скверы, к Сашиному удивлению, были пропитаны обильной живой зеленью – почти не тронутой осенним временем, подступившим вплотную. Даже как-то не верилось, что совсем скоро это зеленое торжество превратится в скопище черных скелетов, усеянное пожухлой листвой, облепленное мармеладно застывшими прудами; что над всем этим неизбежно повиснет бескровно-серое студеное небо. Казалось почти невероятным, что еще чуть-чуть, и город поплывет в промозглых ошметках октября – навстречу глубокой белой спячке.

Саша вышла на остановке у сквера детской городской больницы. Здесь присутствие осени чувствовалось острее, усталость природы проявлялась резче – как будто от близости к непрерывному потоку боли и умирания. Зеленых листьев почти не осталось, повсюду воспаленно пестрели красные, прозрачно-желтые, лимонные с зеленоватыми прожилками и оранжевые кленовые лапы. В траве было густо рассыпано последнее сияние медленно отступающего года – охристое, бронзовое, багряное. Отяжелелый воздух, давно впитавший все сладкие летние запахи, слегка горчил, отдавал какой-то глушью, затерянностью, невнятной прелой тоской – без единой капли бодрой осенней свежести. В нем ощущалась скорбная звенящая влага – словно от непросохших, никогда не просыхающих луж. Словно разбуженный этой влагой вкус осени тихонько говорил о скорой неминуемой смерти.

Направляясь по вымощенной дорожке в сторону корпусов, Саша старалась не наступать на стыки плиток. Будто пытаясь договориться с какой-то высшей неведомой силой. Мысленно загадывала: если до конца дорожки она ни разу не собьется, то тогда… Тогда что? Что она имела право просить? Имела ли это право вообще? Наверное, все-таки да, думала Саша. Наверное, каждый имеет право попросить у неведомой силы что-то светлое, животворное. Не для себя, для другого.

Она уже почти дошла, ни разу не сбившись. И внезапно возле первого корпуса увидела Виталика. Он сидел на скамейке и курил. Слишком тепло, совсем не по погоде одетый – в дутую, почти что зимнюю куртку и джемпер с высоким воротником. Саша тут же замедлила шаг, сбилась, наступила на стык.

Виталик неспешно выдохнул дым и поднял голову. Посмотрел совершенно выцветшим, прозрачно-тихим взглядом.

– О, ты уже здесь. А Сонька мне сказала, что ты только сегодня прилетаешь.

Его голос окатил жутковатым зябким холодком. Он произнес это так обыденно, пугающе спокойно, будто они с Сашей виделись накануне. Будто она не исчезала без предупреждения на три месяца.

Несколько секунд Саша постояла в растерянной нерешительности. Затем осторожно села, поставила рядом сумку.

– Да, я прилетела сегодня. Час назад. С самолета сразу сюда, – сказала она. Слегка поежилась от замешательства, от мучительной неловкости встречи; нервно покашляла, прочищая горло.

– Что, продуло тебя? В самолете рядом с иллюминатором сидела? Могу куртку предложить.

– Спасибо, не надо. – Саша невесело улыбнулась.

И немного помолчав, спросила:

– Как ты?

За сквером гудела оживленная спешащая улица. И этот будничный шум словно подчеркивал глубокую безмолвную оцепенелость, отрешенность, разлитую среди болезненно ярких крон.

Виталик пожал плечами. Сделал последнюю затяжку и потушил окурок о край урны.

– Как-то. Поддерживаю работу своих органов, превращаю кислород в углекислый газ. Что еще? Смотрю на землю и траву сверху вниз. Голоса в голове молчат. Значит, видимо, все не так плохо. Могло быть хуже. Ах да, еще купил вчера три пары носков по скидке, если интересно.

– Как Лева?..

– Лева в коме. Но ты вроде бы это и так знаешь. Иначе бы, наверное, не вернулась.

Саша неотрывно смотрела на клейкое прозрачно-бурое пятно лужи, в котором виднелся кусочек неба. И вместе с небесным отражением растекалось что-то неуловимо-тонкое и непоправимое.

– Ты уже был у него сегодня?

– Был. Сейчас выкурю еще одну сигаретку и пойду домой. У меня сегодня выходной. Буду смотреть сериалы и есть супчик, который мне позавчера привезла твоя мама. Хотя вообще-то я ей говорил, что сам могу заказать себе пиццу.

– Он в этом корпусе?

– Ага. Вон там, на третьем этаже слева. Два крайних окна. Там его реанимационная палата.

Виталик показал наверх и неторопливо достал из пачки новую сигарету. Саша подняла голову. Два крайних левых окна третьего этажа смотрели как будто прямо в сердце. С глубокой немой укоризной.

– А тебя легко к нему пускают? Ведь это же реанимация…

– У него состояние стабильно тяжелое. То есть тяжелое, но стабильное. Поэтому родственников пускают. Не всегда охотно, правда.

– Понятно. Я сейчас к нему пойду…

– Давай.

Еще пару минут они сидели рядом – чужие, разобщенные, каждый в своей опустошенности. Словно двое незнакомцев, оказавшихся на соседних креслах автобуса. Пассажиры неведомого, непредсказуемого маршрута жизни, двое случайных встречных, которые честно пытались построить вместе что-то хорошее и прочное ради еще одного случайного пассажира – их общего сына. Но построить так и не получилось. Непреодолимая, безнадежная нелюбовь в конечном итоге смяла все их попытки. Искрошила настоящее и будущее в труху. И теперь одиночество падало внутрь тяжелыми, полновесными каплями, наполняя беспредельной горечью.

Наконец Саша медленно встала, накинула на плечо ремень сумки. Сделала пару неуверенных шагов в сторону входа.

– Ой, подожди, – вдруг сказал Виталик. – Чуть не забыл. Твоя мама и Кристина тоже собирались сегодня прийти проведать Леву.

– И?

– И ничего. – Виталик задумчиво щелкал зажигалкой. – Просто я тебя предупредил, на всякий случай. Мало ли ты не хочешь с ними пересекаться. Но вроде они позже собирались, после полудня.

Саша действительно не была готова к встрече с матерью и Кристиной.

– Поняла. Спасибо. Надеюсь, они правда придут позже. Но, если вдруг пересечемся, значит, так тому и быть. Прятаться от них в шкафу с пробирками я не стану.

Она поднялась на широкое больничное крыльцо, подошла к дверям и в последний раз оглянулась. Виталик смотрел ей вслед. В его взгляде как будто что-то ожило, зазеленело. Словно внезапно проснулась безумная, жадная надежда на то, что еще не все потеряно окончательно. Что вот сейчас ледяная бездушная Саша увидит своего маленького, очень-очень крепко спящего сына на больничной койке и начнет оттаивать. Сердце вздрогнет, горячо забьется и начнет разогревать ее изнутри. По замороженному телу пойдут трещины, на пол закапает вода, полетят куски льда – сначала крошечные, затем все более крупные. И оттаявшая Саша все поймет, раскается и попросит наконец прощения за свою холодную бездушность.

Седобородый охранник на КПП смерил ее недоверчивым долгим взглядом.

– А вы ему кто? Родственница?

– Родственница, – кивнула Саша спустя несколько секунд молчания.

– Кровная? – Он как будто слегка усмехнулся.

– Да.

– Ну раз так, то проходите. Родственница.

Пропустив Сашу, он тут же потерял к ней интерес и уткнулся в журнал с кроссвордами.

Следующие полчаса раскрошились на какие-то не связанные друг с другом мгновения и образы. Саша пыталась собрать их воедино, но они неумолимо рассыпа́лись. Регистратурное окошко, малиновая помада девушки за стеклом, ожидание на жесткой зеленой кушетке, плакат с информацией о пневмонии, прозрачная колба, набитая разноцветными бахилами. Плакат «Если ты поранился», тревожный скрип открывающихся дверей, пустые вешалки гардероба.

Затем появился Левин врач – пожилая женщина в очках, с устало-печальным плоским лицом, с бледной пергаментной кожей. И с монотонным блеклым голосом.

– Вы меня от работы отвлекаете, – сказала она очень понурым, обреченным тоном, без тени раздражения. – Ходите тут все по очереди, как на базар. То ваш муж, то ваша мама, теперь еще и вы. Поймите, ваш приход ему все равно не поможет никак. Ну что с вами делать… Я понимаю, конечно, вы мать. На две минуты зайдем, не больше.

Саша поднялась за ней на третий этаж и как будто целую вечность шла по ярко освещенным петляющим коридорам. Небольшой снаружи больничный корпус внутри казался огромным беспредельным лабиринтом. Нескончаемым медикаментозным сном. Семеня за белой, чуть сгорбленной спиной врача, Саша чувствовала себя мухой, ползущей по кафельным швам гигантской ванной. С потолка лился слишком густой, слишком расточительный свет, больно бил по глазам. Под ногами вздувался пузырями нарисованный на линолеуме паркет, словно открыто заявляя о своей поддельной природе. Не стесняясь своей нарочитой древесной ненатуральности. Пахло антисептиками, где-то хлоркой, где-то компотом и рисовой кашей с изюмом – хотя время завтрака вроде бы должно было давно закончиться. Справа и слева тянулись одинаковые бирюзово-голубые двери. Время от времени их ряды ненадолго прерывались, возникали небрежно помытые окна в разводах, и коридорный свет растворялся в солнечном.

Наконец врач притормозила у белоснежной двери с крупными красными буквами РЕАНИМАЦИЯ, и спустя еще несколько туманных секунд (или минут?) Саша оказалась в палате.

Свет здесь казался еще более ярким, еще более невыносимым, чем в коридоре. Мерно пиликала аппаратура. На ближайшей к двери кровати лежала девочка лет семи. Ее кисти неестественно свесились, и она была похожа на подтаявший желтоватый сугробик, безжизненно стекающий в землю. Будто стремящийся пропитать собой пол – уже не псевдодеревянный, а честный линолеумный, однотонный. Сочно-зеленый, как первая весенняя трава. Первые нежные ростки, пробившиеся к искусственному больничному солнцу.

А рядом с девочкой лежал Лева. В точности такой же, каким Саша видела его в последний раз, в ночь перед отъездом. Только его сон теперь казался безмятежным, освобожденным от тревог и дурных предчувствий. Словно это был обычный крепкий сон маленького ребенка. Хрупкий двухлетний человек не смог вместить в себя большое и сложное ощущение свалившихся на него бед и поэтому просто уснул. Просто временно скрылся от недоброй реальности в глубоких сказочных сновидениях. Его черты лица были расслаблены, поразительно спокойны. (Сашины, абсолютно Сашины черты лица. Сашины скулы, брови, лоб, нос. Разве что суженный, немного заостренный подбородок достался ему от Виталика.)

Но этот крепкий сладкий сон утягивал его в сторону смерти, гниения, разложения. Точно так же, как соседнюю девочку. В сторону земли. Землисто-серая стена рядом с его кроватью была покрыта извилистыми трещинами, похожими на древесные корни. Левина жизнь уже потихоньку утекала. И новые жадные жизни уже тянулись к нему цепкими корнями, чтобы забрать его телесное тепло, впитать его витальные соки. Чтобы окрепнуть, разрастись и занять его место.

Саша смотрела на своего биологического сына, лежащего в глубоком коматозном сне.

И по-прежнему его не любила. Не испытывала ни оглушительного горя, ни живительного материнского тепла.

Но внезапно с пронзительной остротой она почувствовала, как могла бы его полюбить. Если бы все сложилось иначе. Этот несчастный маленький человек мог бы быть ее настоящим, любимым сыном. И Сашин Эдем мог бы быть здесь, в этом городе. Совсем рядом с этой больницей, с этим сквером.

– Он очнется?.. – тихо спросила Саша.

Врач устало вздохнула. Сняла очки, неспешно потерла глаза.

– Как я могу вам сказать?.. Не знаю. Буду с вами честна. Прогнозы не слишком благоприятные. Может, конечно, и очнется. Но вероятность не очень высока. Это будет почти как второе рождение.

У Саши немного закружилась голова, горло сжалось от подступившей легкой тошноты. Зеленая трава линолеума как будто на пару секунд выскользнула из-под ног. Стены изогнулись, скорчились и подступили со всех сторон. Как когда-то те другие, хорошо знакомые – с тонкими лиственными узорами на кремовых обоях.

– Понятно… – прошептала Саша. Сделала шаг назад, покачнувшись и припав к землисто-серой стене, которая, по ощущениям, словно продавилась – с безвольной, податливой мягкостью.

– Нет, ну а чего вы хотели? – развела руками врач. – Он уже больше недели в коме. Тяжелая черепно-мозговая травма, диффузное аксональное повреждение. Высокий риск перехода в вегетативное состояние.

Саша хотела только одного: чтобы все было по-другому.

С мамой и Кристиной она столкнулась уже на улице, у больничных дверей. Когда Саша вышла из корпуса, они как раз проходили мимо скамейки, на которой недавно сидел Виталик – а теперь полулежал белобрысый подросток в массивных красных наушниках. Мама шла впереди, а следом за ней, в двух шагах, Кристина с какой-то девушкой. Сутулой худой шатенкой в немного старомодном платье. Саша подумала, что это, возможно, Кристинина бывшая одноклассница, какая-нибудь тушинская подруга, решившая ее поддержать. И только когда они поравнялись со стоящей у входа урной, Саша вдруг с изумлением поняла, что эта девушка – Сонина дочь Вика, с которой Кристина никогда не общалась.

Оказавшись напротив Саши, мама уронила на нее тяжеловесный, абсолютно кромешный взгляд. Синева глаз сгустилась, налилась тихой непроницаемо-черной яростью.

– Ну что, вернуться решила, совесть проснулась, – сказала она почти без вопросительной интонации, остро, металлически-ржаво.

Потянула на себя скрипучую входную дверь, переступила порог. И обернувшись, сдавленным полушепотом добавила:

– Ты не мать. Ты чудовище.

Кристина не сказала ничего. Задержалась на несколько секунд на больничном крыльце, посмотрела на Сашу как-то стеклянно, безучастно, точно на чужого человека. Плотно сжала губы. И чуть заметно покачала головой.

Она казалась зыбкой, истончившейся, почти прозрачной. Бледная кожа с проступившими голубыми венками, вконец истаявшее тело, хрупкие косточки выступающих ключиц. Бедный, измученный, уставший от волнений ребенок. Совсем еще ребенок.

Как только Кристина скрылась внутри вслед за бабушкой, Саша непроизвольно дернулась к дверям. Вцепилась в изогнутую металлическую ручку. Но тут же опомнилась, разжала пальцы. Зачем? Что она сейчас могла сказать дочери? Какие слова могла подобрать?..

И в этот момент она почувствовала осторожное прикосновение. Прохладную робкую ладонь на локте. Саша тут же обернулась и увидела перед собой сочувственно улыбающееся Викино лицо. Почти ласковое. Мягкие, медово-карие, чуть воспаленные глаза.

– Все обязательно наладится, будем верить в высшую доброту, – тихо сказала Вика.

Саша вздрогнула от этой странной улыбки, от смутно знакомой фразы. По лопаткам пробежал мелкий озноб, в горле мгновенно пересохло. Почудилось, будто где-то совсем рядом, возможно, прямо за Сашиной спиной, проскользнула тень чего-то непознаваемого и очень большого. Будто удалось мельком увидеть – но не осмыслить, не осознать до конца – какую-то жуткую деталь застывшего на мгновение привычного жизненного хаоса.

Вика многозначительно кивнула – словно самой себе, собственным утешающим словам – и исчезла за дверями больничного корпуса.

Небо затянулось тонким слоем облаков, и солнечный шар как будто смазался, слегка растекся и теперь едва просвечивал сквозь мутную белизну. Саша шла пешком в сторону центра – медленно и долго. Через полгорода. Торопиться было некуда. Время текло неспешно и вместе с тем неимоверно щедро, обильно; великодушно растрачивало мгновения на бездельную и бесцельную Сашу. Времени теперь стало бесконечно много. Теперь в его потоке легко было захлебнуться.

Около Центрального парка Саша увидела новое кафе – очевидно, открывшееся совсем недавно. Уже после ее отъезда в Анимию. Название у кафе было весьма странным и при этом как бы иронично-намекающим: «Приют скитальца». Усмехнувшись, Саша зашла, села за деревянный, нарочито грубо сколоченный стол возле огромного фикуса в горшке. Заказала кофе, коньяк, кусок пирога с ветчиной и сыром, еще один коньяк, еще один… Отчаянно хотелось притупить боль от происходящего. От произошедшего за последние дни, месяцы, годы и от того, что могло произойти в ближайшем будущем. Хотелось унять безысходную, остро болящую внутреннюю пустоту.

Вокруг за столами сидели праздные люди с расслабленными лицами, слегка подсиненными светом ламп. Все семейные, не одинокие. Совсем непохожие на скитальцев в поиске приюта. В основном пили чай со сладкой сдобой. Время от времени с легкой брезгливостью косились на Сашу. На жалкую, явно горемычную и потерянную алкоголичку, которая средь бела дня пьет вот уже какую по счету рюмку.

За окнами кафе подрагивали лоскуты теплого сентябрьского воздуха, пропитанного ясным, вновь выглянувшим солнцем. Бархатисто переливались, дарили ощущение чего-то праздничного. Чего-то всепрощающего и утешительного.

А между столами бегали дети – легкие, радостные, не Сашины. Не брошенные. Не травмированные. Здоровые. Чужие. Время от времени они выбегали на улицу, и живое подвижное тепло утекало вслед за ними, уносилось вместе со свежими душистыми запахами. С улицы взамен прилетали тонкие струйки горьковатого сигаретного дыма – от курящих рядом офисных работников.

Саша медленно глотала янтарную жидкость. Во рту таял карамельно-мягкий, гладкий, округлый вкус. Довольно быстро коньяк ударил теплой мохнатой лапой куда-то в затылок. Осоловело глядя в окно, Саша думала о том, что Лева сейчас находится на глухом полустанке между жизнью и смертью. Стоит в сумерках на узкой платформе с вывеской «Suspensus», под анемично-бледной, слепой желтизной одинокого фонаря. И ждет поезда – либо в одну, либо в другую сторону. Какой придет раньше. Либо к живительному свету, либо к окончательной бескрайней ледяной темноте.

Когда на Сашу навалилось тяжелое любопытство официантов, она наконец попросила счет. Расплатилась, встала – глядя вниз, стараясь не поднимать глаз на сидящих вокруг благонравных чайных семьянинов. На полу невыносимо закружилась, запестрела плитка. Будто кто-то начал с силой вытягивать у нее из-под ног бесконечный шашечный узор. Слегка придерживаясь за шершавую побеленную стенку, она прошла к дверям. Пол качался, словно кафе плыло куда-то по беспокойному морю. Плывущий, странствующий приют скитальца. Неприкаянный приют. Не укорененное в пространстве пристанище. Бывает. С усилием поправив на плече ремень сумки, Саша вышла на улицу.

Солнце уже садилось. Золотисто просачиваясь в прорехи облаков, сверкало крупными брызгами в окнах панелек. Виднеющаяся в конце улицы Кровянка впитывала в себя предзакатный свет – жадно, ненасытно, как в последний раз.

Саша зашла в Центральный парк, тяжело опустилась на скамейку. Сквозь головокружительный хмельной туман она вдруг заметила рядом свежие пни и обрубки стволов. Мертвые полутела недавно спиленных деревьев – вероятно, больных, обреченных, аварийных и поэтому несовместимых с энергичной парковой жизнью. А в оголившемся пространстве обнаружилась еще одна новая пустота: за оградой парка темнел земляной прочерк на месте недавно снесенного жилого дома. Сиротливый бурый пустырь. Окончательно провалившись в алкогольно-мутное болото сознания, Саша подумала, что за время ее отсутствия в городе образовались разрывы, болезненные незаполненности. Пробелы в привычно плотной тушинской реальности. И сквозь эти разрывы можно попытаться проникнуть в какие-то иные, потусторонние пространства. Или, наоборот, вернуться назад, в здешнюю, обыденную, изначально данную жизнь?..

Сашу накрыло неподъемной, неодолимой усталостью. От коньяка, от долгих перелетов, от глубокого мучительного волнения. Резко и сильно потянуло в сон. Эту внезапную сонливость хотелось снять с себя, содрать слой за слоем, как налипшую и засохшую коросту. Но ничего не получалось, она была слишком плотной, слишком прочной. Воздух начал лопаться чернильными пузырями, а затем Сашины глаза закрылись, и густая темнота затопила ее изнутри. В сознание черной краской стекла глухая непроглядная ночь, заполнила собой каждый угол.

…Когда Саша проснулась, оказалось, что снаружи тоже ночь. На небе уже висела желтоватая неровная луна – словно обглоданная облаками. Хотя – вроде бы – спала Саша совсем недолго. По ощущениям, она подремала на парковой скамейке всего лишь несколько минут. Максимум полчаса. Как будто солнечный вечер резко проломился, треснул, и город беспомощно рухнул в темное ночное марево.

Окинув удивленным взглядом неподвижную, слабо подсвеченную темноту, Саша встала. Вышла из парка, направилась в сторону пустыря, занявшего место снесенного дома. Голова больше не кружилась. Было как-то необыкновенно легко. И от этой волшебной необъяснимой внутренней легкости казалось, что и пространство вокруг постепенно легчает. Безлюдный ночной Тушинск терял плотность, становился сквозным, разомкнутым, воздушным. Освобождался от давящей бетонной тяжести, невесомо струился навстречу.

Саша не знала, куда именно и зачем идет. Она просто следовала глубинному, внезапно обострившемуся чутью. Ноги словно сами несли ее к чему-то очень-очень важному, к какому-то особому, даже, возможно, судьбоносному месту. Она будто скользила по невидимому ровному льду, мягко кружила по спящим пустынным улицам – сначала центральным, затем окраинным. А затем Тушинск остался за спиной, и Саша оказалась в незнакомом загородном районе. Немного попетляв по жилым кварталам, залитым мягким облепиховым светом фонарей, она свернула на проселочную дорогу – не освещенную, стремительно утекающую во мглистую, совершенно кромешную неизвестность. В непроглядный и непостижимый морок. Саша шла по ней довольно долго. Слева и справа тянулись бескрайние поля – слегка холмистые и потому похожие на анимийские. А впереди, казалось, не было ничего, кроме бесформенной бесплотной тьмы. Нескончаемой глухой неопределенности. Но внезапно дорога оборвалась, и Саша увидела перед собой огромный густой сад, круто уходящий вниз, в глубокий овраг. Сад был усеян мазками иссиня-черных цветов, живо блестящих в темноте. Внизу, в овраге, виднелся дом, в маленьком окошке тускло горела лампа. Саша тут же вспомнила иллюстрации из книги и поняла, что это жилище Слепого Художника. Она осторожно спустилась, толкнула старую дверь, покрытую шелухой темной краски. Дверь легко поддалась, и Саша очутилась в крошечной скудно освещенной мастерской. Среди зыбкого, холодноватого, бледно-оливкового мерцания. Зачем ему вообще нужен свет, раз он ничего не видит, мелькнуло в голове у Саши. Может, он на самом деле вовсе не слеп? Или лампа горит не для него, а для приходящих к нему с мольбами людей?..

Слепой Художник неподвижно сидел на табурете, отвернувшись от двери. У него были худая костлявая спина и седой затылок. Перед ним стоял высокий мольберт с нетронутым, чистым холстом.

Саша нерешительно потопталась на пороге. Тихонько кашлянула, пытаясь привлечь к себе внимание. Но Художник по-прежнему никак не реагировал на ее появление. И тогда она собралась с духом и начала говорить:

– Помогите мне, пожалуйста. Мне очень-очень нужна ваша помощь. Есть один мальчик по имени Лева… Его тело сейчас в Тушинской детской больнице, а душа – на станции Suspensus, на маленькой платформе, затерянной где-то между жизнью и смертью. Вполне возможно, что совсем скоро на эту станцию придет поезд, который следует в небытие… И Лева сядет в него и отправится к абсолютной черной пустоте. Прошу вас, сотрите его своим ластиком из больничной палаты и нарисуйте заново в вагоне, несущемся в сторону света, в сторону жизни. Пусть Лева приедет ко мне на волшебном спасительном поезде.

В мастерской вновь повисло неопределенное молчание. Саша напряженно ждала ответа, ощущая, как внутри распускается озноб. Как раскрывается прозрачно-леденистый бутон тревоги. Собственные фразы вдруг показались ей какими-то жалкими и беззащитными. Слова – непрочными, маленькими, круглыми, точно воздушные пузырьки.

Спустя примерно полминуты Слепой Художник, не поворачиваясь, медленно кивнул. Но этот странный кивок не принес ясности: напротив, только усилил туманную рябь, расходящуюся по мастерской. Саша чувствовала, что он мог означать как согласие, так и непреклонный презрительный отказ. Молчаливое требование убираться прочь. Внутри у Саши все будто плавало в полусумрачной зыби, не решаясь преждевременно вынырнуть к свету надежды и пытаясь не уйти на топкое беспроглядное дно отчаяния.

– Вы согласны мне помочь?.. Лева приедет? – робко спросила Саша.

И тогда Художник наконец повернулся. Обратил на нее невидящий взгляд глубоких антрацитовых глаз. Ледяных и в то же время прожигающих насквозь. Через этот взгляд он будто окатил Сашу всей своей равнодушной непознаваемой мощью.

– Может быть, приедет, – произнес он абсолютно гладким, бесстрастным голосом. Нечеловечески спокойным, пугающе бесцветным. – А может быть, не приедет никогда. Иди и жди. Но помни, что я ничего тебе не обещаю.

Сказав это, Художник вновь отвернулся, словно давая понять, что разговор окончен. Саша растерянно постояла на пороге еще около минуты. Затем вышла из мастерской, аккуратно, почти бесшумно прикрыв за собой дверь, и отправилась обратно в город.

Когда она добралась до вокзала, уже рассвело. Саша неторопливо пересекла пустынную площадь. Прошла мимо вечно молчащего фонтана, мимо обколотой бетонной урны, наполненной окурками. Поднялась по стоптанным ступеням, потянула на себя тяжелую стеклянную дверь. Вокзальное нутро было еще совсем сонным, ночным, неуютно-гулким. В зале ожидания сидели несколько человек: зябко дремали две пожилые женщины, мальчики-подростки насупленно смотрели в телефоны. На синем табло светилась неподвижная информация об одном-единственном поезде, до отправления которого оставалось больше часа. В углу за кассами щурился темным узким окошком новый газетный киоск. Саша прошла здание насквозь и вышла к платформам.

Снаружи не было ни пассажиров, ни встречающих. Только вокзальный дворник в оранжевом жилете лениво сметал в кучу использованные билеты, обертки от мороженого и арбузные корки с остатками розовой мякоти. С остатками переспелого тушинского лета. Возле сметенного мусора кружили, громко хлопая крыльями, напористые бойкие голуби. Пытались клевать недоеденную арбузную плоть. Водянистое розовое угощение, оставленное летними, возможно, все еще каникулярными людьми. Небо – тоже как будто розовато-арбузное – накрывало рассветным сентябрьским холодом.

Саша добрела почти до конца первой платформы и остановилась около металлического П-образного барьера. Обхватив себя за плечи, сжалась от порыва колкого пыльного ветра. Где-то слева, за служебно-техническим корпусом шумел медленно просыпающийся город. Его отдаленный шум складывался сам собой в отзвуки голоса Левиного врача.

– Это будет как второе рождение, – снова и снова говорила усталая женщина в белом халате.

– Ничего не обещаю, – перебивал ее Слепой Художник. Пронзал пространство невидящей чернотой глаз. Его равнодушный голос, казалось, лился отовсюду, расслаивался на бесконечное эхо.

Саше никто ничего не обещал. Но, возможно, где-то далеко уже мчался по направлению к тушинскому вокзалу столь желанный, столь ожидаемый ею поезд. Тот, которого не было на табло расписания.

– Я буду ждать тебя, Лева, – сказала Саша, глядя в рассветную зыбкую даль. – На этот раз я буду готова к твоему появлению.

Content

Екатерина Алексеевна Ру
Ожидание

0. Раскрывшаяся мидия

1. Не аппендицит

2. Так бывает

3. Привратница

4. Спрятавшийся

5. Негромкая мечта

6. Недоброта

7. Не по возрасту

8. Белая царапина

9. Нежданный гость

10. Надежно и хитроумно

11. Слепой Художник

12. Быстро и гладко

13. VIP-турист

14. Глядя вдаль

15. Небольная

16. Ожидание