Лу Синь

«Дневник сумасшедшего» и другие рассказы

Дневник сумасшедшего

Братья Х, – сейчас я умышленно не называю их фамилии, – в прошлом, когда мы учились в средней школе, были моими хорошими друзьями. С тех пор прошло много лет, связь между нами мало-помалу прекратилась. Недавно я случайно узнал, что один из них тяжело заболел: когда я ездил на родину, то по пути завернул, чтобы посетить их и застал лишь одного из братьев, который и рассказал, что болен то был его младший брат.

«Вы напрасно делали такой длинный путь, только для того, чтобы навестить нас. Ведь он давно уже поправился и сейчас уехал в Н-ск ожидать получения казенной должности». Вслед затем, он громко рассмеялся и достав две тетради дневника сказал, что определенно следует познакомить старых друзей с его состоянием во время болезни. Захватив с собой дневник я вернулся домой и по просмотре записей пришел к заключению, что он страдал разновидностью нервной болезни, называемой манией преследования. Повествование этого дневника было весьма путанное, отсутствовала последовательность в изложении, встречалось множество бессвязных слов; так-же не были проставлены ни месяц, ни число и только по разнице в цвете туши, в форме почерка можно было вывести заключение, что дневник писался не один раз. Отобрав из дневника все, что было более или менее связное, я сейчас объединил это в одну книгу, чтобы представить для изучения врачам. Я не исправил ни одного слова в ошибочных выражениях дневника: мною лишь изменены все фамилии людей, ибо хотя они и являются деревенскими жителями, все же не следует предавать их широкой гласности, пусть даже и в общих чертах. Что-же касается до заглавия книги, то оно было дано самим автором-дневника после его выздоровления и больше не подвергалось исправлению.

1

Второй день четвертого месяца седьмого года. Сегодня вечером замечательно светит луна. Вот уже с лишним тридцать лет, как я не вижу ее и сегодня, когда я ее увидал, настроение необычайно поднялось. Только сейчас я понял, что предыдущие тридцать лет покрыты мраком. Однако надо быть исключительно осторожным. А не то, собака со двора Чжао… Почему она смотрит на меня обоими глазами? Мой страх не лишен оснований…

2

Сегодня совсем не было лунного света; я понял, что это не к добру. Утром осторожно вышел за ворота. Выражение глаз Чжао Гуй-вэнь было странным: не то он боялся меня, не то собирался причинить мне вред. Но в то же время все они боялись, как бы я не заметил этого. И все, кого только я встречал по дороге, все вели себя подобным образом. Один из них был особенно злым; он рассмеялся при виде меня, широко разевая рот. Меня всего, с головы до пят, вдруг бросило в холод и я понял, что их приготовления уже закончены. Однако я не испугался и по-прежнему продолжал свой путь. Ребятишки, шедшие толпой впереди меня тоже говорили между собой обо мне. Выражение их глаз было таким же как и у Чжао Гуй-вэня, лица их были пепельно серые. Я подумал: чем я обидел этих детей раз они тоже так себя ведут. Я не выдержал и крикнул им: «Скажите мне!», но они убежали.

Я думаю: чем обидел я людей, которых встретил по дороге; разве только что двадцать лет тому назад наступил на старую приходо-расходную книгу Гу Цзю. Господин Гу Цзю был этим весьма недоволен. Хотя Чжао Гуй-вэнь и не знаком с ним, но наверняка до него дошли слухи об этом и он стал на сторону Гу Цзю; он подговорил прохожих, чтобы они тоже враждебно относились ко мне. Но дети? В то время они еще не родились на белый свет; почему же сегодня они тоже странно смотрели на меня, уставившись в упор: не то они боялись меня, не то собирались причинить мне вред. Все это меня страшит, удивляет, а вместе с тем и огорчает. Понимаю, наверное, этому научили их родители!

3

Ночью никак не мог уснуть. Любое дело можно понять только когда его всесторонне изучишь!

Они – люди, которых заковывал в шейные колодки уездный начальник, которых били по лицу помещики, у которых отнимали жен стражники из уездного управления, родители которых умирали от гнета ростовщиков; выражение их лиц даже тогда не было таким испуганным, таким свирепым; как виденное мною вчера. То, что показалось мне самым странным, было поведение женщины, которую я вчера встретил на улице; избивая своего сына, она кричала: «Я те дам! Не успокоюсь, пока всего тебя не искусаю!». Но глаза ее в то время в упор смотрели на меня. Я испугался, и не был в силах скрыть свой испуг. Толпа людей стоявших там с оскаленными клыками, громко расхохоталась. Чень Лао-у подбежал ко мне и насильно потащил меня домой.

Притащил меня домой… Домашние делают вид, что не знают меня; выражение их глаз такое же как и у тех, других… Вошел в кабинет, а тут защелкнули дверь, все равно как курицу закрыли в клетку. Это еще более заставляет меня раздумывать, в чем же тут дело? Несколько дней тому назад из деревни Нянцзыцунь пришел арендатор сообщить о неурожае и рассказал моему старшему брату, что жители этой деревни сообща убили одного злодея из своей же деревни; несколько человек вынули его сердце и печень, зажарили их на масле и съели, чтобы стать более храбрыми. Когда я попытался вставить несколько слов в их разговор, арендатор и брат несколько раз взглянули на меня. Только сегодня я понял, что их взгляды был такими же, как и у тех людей на улице.

При мысли об этом меня всего, с головы до пят, бросило в холод. Раз они могут есть людей, то почему они не смогут съесть меня.

Посмотрите! Слова той женщины, что кричала «искусаю тебя», хохот тех людей, что стояли с землянисто-серыми лицами и оскаленными клыками, разговор арендатора несколько дней тому назад – определенно тайный – все это намек. Я понял, что ее слова были ядом, их хохот – ножом, их зубы белые, острые, хищно ощерившиеся – что все это были орудия для пожирания людей. Что касается лично меня, то хотя я и не злодей, но после того, как я наступил на приходо-расходную книгу Гу Цзю, оказывается это трудно утверждать. Они как будто мыслят иначе; как именно – я не могу разгадать. Кроме того, стоит им только рассердиться на вас, как они назовут вас злодеем. Я еще помню, как брат когда то наставляя меня говорил: какой бы не был хороший человек, если будешь ему перечить, он обязательно будет возражать; но если ты умышленно пропустишь мимо ушей возражения плохого человека, он будет говорить о тебе; «какой искусный и знающий человек, не такой как остальные». Как могу я разгадать их подлинные намерения тем более, когда речь идет о том, чтобы съесть человека? Любое дело можно понять только когда его всесторонне изучишь. В старину часто ели людей; это я еще помнил, только не ясно. Раскрыл книгу по истории, желая справиться, но в книге отсутствовали хронологические даты, а на каждой странице вдоль и поперек были написаны лишь слова «гуманизм» и «мораль». Так как я все равно не могу заснуть, то внимательно читал книгу глубоко за полночь и вдруг между строками рассмотрел иероглифы – вся книга была исписана двумя иероглифами – «Поедать людей». Это бесчисленное множество иероглифов книги, множество слов арендатора, хихикая в упор уставились на меня своими странными глазами. Я тоже человек; они хотят съесть меня!

4

Утром ненадолго присел, успокоившись. Чень Лао-у вошел, неся завтрак, состоявший из чашки с овощами и чашки с вареной рыбой; глаза этой рыбы белые и жесткие, ее разинутый рот совсем как у тех людей, думавших о людоедстве. Я съел несколько кусочков: скользкие, не разберешь, не то рыба, не то человек; тотчас же меня стошнило и я их выплюнул.

Я сказал: «Лао-у, передай брату, что мне скучно; я хочу пройтись по двору». Лао-у ничего не ответил и ушел; вскоре он вернулся и отпер дверь.

А я не сдвинулся с места, наблюдая, что же они сделают со мной; знаю, что они не желают освободить меня. Ну и конечно! Брат привел с собой какого то старика; выступают медленно… Глаза старика полны свирепости: он боится, что я это замечу, поэтому стоит опустив голову и из под очков тайком бросает на меня косые взгляды. Брат спросил: «Сегодня ты, кажется, совсем хорошо себя чувствуешь». Я ответил – «Да». Брат продолжал: «Сегодня я пригласил доктора Хэ осмотреть тебя». – Ладно! – ответил я, но на самом деле разве я не знал, что этот старик переодетый палач! Несомненно, под предлогом пощупать пульс, он определит, насколько я жирен, а за эту услугу ему тоже выделят для еды ломтик мяса. А я не боюсь; хотя я и не ем людей, но все же я храбрее их. Я протянул ему обе руки и стал наблюдать, как он приступит к делу. Старик сел, закрыл глаза, долго щупал пульс, долго размышлял, а затем открыв свои дьявольские глаза сказал: «Нечего тут думать, подержите его в полном покое несколько дней, тогда все будет хорошо».

«Нечего думать, подержите в полном покое»! Выдержать пока не нагуляется жир; понятно, тогда они смогут больше съесть: но что же во мне есть такого, что все «будет хорошо»? Этот народ и человека хочет съесть и, в то же время, дьявольски хитрый, – выдумывает, как бы это сделать скрытно, боится прямо приступить к делу, хочет заставить меня умереть от смеха. Я не мог сдержаться и расхохотался: я очень доволен. Я знаю, что в этом моем смехе – смелость и прямота. Старик и брат изменились в лице, подавленные такой смелостью и прямотой. Но чем смелее я становился, тем более росло и их стремление меня сожрать, пользуясь моей прямотой. Старик вышел из комнаты и отойдя недалеко от дверей сказал моему брату: «давайте скорее сожрем». Брат утвердительно кивнул головой. Так и ты тоже! Это открытие, хотя как будто бы и неожиданно, но вполне логично. Человек входящий в эту шайку чтобы съесть меня оказывается мой брат!

Людоед – это мой брат!

Я – брат людоеда!

Ведь меня съедят и все же я останусь братом людоеда.

5

За последние несколько дней я несколько отступаю от своих первоначальных предположений: я допускаю, что тот старик не переодетый палач, а настоящий врач, и все таки он людоед. Основатель их науки Ли Ши-чжень[1] своей книге, называющейся что то в роде «Наши травы»… ясно говорит, что человеческое мясо можно есть жареным; разве после этого старик посмеет утверждать, что не занимается людоедством?

– Что касается брата, то и здесь я ни капли не взвожу на него напраслину. Когда он растолковывал мне смысл текстов, он своими собственными устами говорил, что «можно менять своих детей и пожирать их». Еще помню один случай: как то мы разговаривали об одном дурном человеке и тогда она сказал, что не только следовало бы его убить, но и «пожрать его мясо и лечь спать на его коже». Я тогда был еще маленький и от страха сердце у меня долго не могло успокоится. Брат нисколько не был удивлен рассказом арендатора из деревни Нянцзыцунь, который приходил к нам несколько дней тому назад и говорил, что «съели сердце и печень убитого» – во время всего рассказа, брат утвердительно кивал головой. Очевидно, что сейчас его взгляды такие же жестокие как и прежде. Раз он допускает, что можно менять детей и пожирать их, то можно менять все что угодно, можно есть кого угодно. Прежде я слышал только его рассуждения о принципах справедливости и по своей простоте брал их на веру; теперь же я знаю, что когда он говорит о принципах справедливости, у него не только губы вымазаны человеческим салом, но и сердце наполнено мыслями о людоедстве.

6

Глубокая тьма, не знаю: день или ночь. Собака со двора Чжао снова залаяла. Жестокость льва, трусость зайца, коварство лисицы…

7

Я понимаю их приемы, убить прямо они не желают да я не смеют, опасаясь несчастья. Поэтому они между собой договорились расставить свои сети и побудить меня к самоубийству. Взгляните на тex мужчин и женщин, которые стояли на улице несколько дней тому назад, на поведение брата в течение этих дней и этого будет вполне достаточно чтобы на восемь-девять десятых удостовериться в этом. Самое лучшее снять пояс, перекинуть его через балку, и затянувши потуже – удавиться; а они, не имея за собой никакой вины и в тоже время добившись заветного желания будут от радости хохотать на всю улицу тонкими голосами. Или скажем, умер от страха или от тоски; хотя в таком случае я и оказался бы до некоторой степени менее жирным, они все же и тут будут иметь основание к тому, чтобы одобрительно кивнуть головой несколько раз.

Они только и знают, что есть мертвечину! Помню, в книгах говорится, что существует такая тварь, называемая гиеной. Вид ее и внешность отвратительны. Она всегда питается мертвечиной: даже самые крупные кости мелко разгрызает и проглатывает. Подумаешь только о ней и то становится страшно. Гиена принадлежит к роду волков, а волк это семейство собак. Третьего дня собака со двора Чжао взглянула несколько раз на меня: ясно, что она тоже за одно с ними состоит в заговоре против меня, и что она уже давно обо всем сговорилась с ними. Старик, который смотрел на пол, тебе не удастся обмануть меня! Больше всего мне жаль моего брата. Он тоже человек, почему же он ничуточки не боится; более того, он входит в эту шайку чтобы съесть меня. Что же это: стародавняя привычка, по которой не считают это за грех, или же полная утрата совести, при полном сознании того, что это является преднамеренным преступлением? Я проклинаю людоедов, и, прежде всего, начиная с него; я хочу переубедить этих людей, и тоже, прежде всего, намерен начать с него.

8

Собственно говоря, эти доводы к настоящему времени, должны быть и для них совершенно понятны…

Вдруг, пришел человек: ему на вид было не более двадцати лет, я не мог отчетливо рассмотреть его облик. С расплывшимся в улыбке лицом он кивнул мне головой: улыбка его не была похожа на настоящую. Я спросил его: «Людоедство, правильное ли это дело?» Он по-прежнему улыбаясь ответил: «Это не голодный год, зачем есть людей». Я тотчас же понял, что он тоже принадлежит к этой шайке, любит есть людей. После этого храбрость моя увеличилась во сто крат и я настойчиво стад допытываться: – «Правильно ли»?

– Зачем спрашивать об этих делах?

– Ты действительно умеешь… шутить… сегодня очень хорошая погода.

– Погода то хорошая, свет луны тоже очень яркий. Ho ведь я тебя спрашиваю, правильно ли?

Он мялся. Запинаясь ответил: «Не..»

– Неправильно? Почему тогда они все же едят?

– Этого не может быть…

– Не может быть? В открытую едят в деревне Нянцзыцунь; вдобавок еще в книгах об этом везде, написано, все это совсем свежо!

Он изменился в лице и сделался совсем серым. В упор уставившись на меня, он сказал – «Может быть оно так и есть, ведь так было раньше».

– Так было раньше, значит правильное дело?

– Я не буду с тобой спорить об этом: одним словом, тебе не нужно так говорить: ты напрасно об этом говоришь!

Я вскочил, широко раскрыв глаза, а человека того и след простыл. Все тело сплошь покрылось потом. Он на много моложе брата, но вопреки ожиданию, тоже входит в их шайку. Конечно этому его научили его родители. Боюсь, что он в свою очередь научил этому своего сына; поэтому то даже маленькие ребятишки со злобой смотрят на меня.

9

Хотят пожирать людей, а сами в то же время боятся, как бы их самих не сожрали и глядят подозрительными взглядами друг на друга… Как было бы покойно, если бы они отказались от этих мыслей, спокойно занимались бы своим делом, гуляли, кушали, спали. А для этого нужно всего лишь перешагнуть через небольшое препятствие. Однако, они: отцы, дети, братья, супруги, друзья, учителя, ученики, враги и совсем незнакомые люди – вся эта шайка взаимно воодушевляет друг друга, взаимно втягивает друг друга и смертельно не хочет перешагнуть через это препятствие.

10

Рано утром пошел искать брата: он стоял во дворе и любовался природой; я подошел и стал позади него около двери и с исключительным спокойствием и чрезвычайно вежливо обратился к нему:

– Брат, я должен тебе что-то сказать.

– Говори, пожалуйста, – ответил он, быстро обернувшись и кивнул головой.

– Я должен сказать всего несколько слов, но не могу их произнести. Брат, наверное, вначале, среди варваров было частично распространено людоедство. Впоследствии, ввиду различия в убеждениях, некоторые отказались от людоедства, все их мысли были устремлены на самоусовершенствование и они превратились в людей: другие, однако, по-прежнему занимались людоедством. Все равно, как черви: часть из них эволюционировала в рыб, птиц, обезьян, вплоть до человека, а другая часть не стремилась к самоусовершенствованию и вплоть до сегодняшнего дня осталась в образе червей. Как низки людоеды по сравнению с не людоедами; пожалуй, даже черви по сравнению с обезьянами не столь низки, как они.

– И Я[2] сварил своего сына и отдал на пожирание Цзе Чжоу[3]. Это случай, имеющий свою непрерывную традицию. Кто знает, сколько было съедено людей с того момента, как Пань Гу[4] отделил небо от земли вплоть до времен сына И Я; а от случая с сыном И Я до периода жизни Сюй Си-линь[5] а от Сюй Си-линя вплоть до того, как в деревне Нянцзыцунь поймали человека. B прошлом году, когда в городе казнили преступника, так один больной чахоткой макал хлеб в кровь убитого и облизывал его.

– Они хотят меня съесть, но ты бессилен что либо предпринять, ведь ты один. Но почему же ты вошел в их шайку? Людоеды никакого порядочного дела провести не могут: они смогут съесть меня, так же смогут съесть и тебя, в этой шайке смогут пожрать друг друга. Но ведь достаточно сделать всего лишь один шаг, достаточно лишь сразу исправиться, как среди людей воцарится спокойствие. Хотя недавно и было именно так, разве мы сегодня не можем всеми силами стремиться к самоусовершенствованию, скажи, неужели же это невозможно? Брат, я верю, что ты можешь сказать это; когда несколько дней тому назад приходил арендатор просить снижения арендной платы, ты ведь отказал ему.

Сначала он только холодно улыбался, но по мере того, как я говорил, взгляд его становился все более и более свирепым, а когда я стал разоблачать их тайные замыслы, его лицо стало пепельно-серым. За воротами стояла толпа людей: среди них был и Чжао Гуй-вэнь со своей собакой. Они выходили один за другим и с любопытством вытягивали шеи. У одних нельзя было совсем различить черт лица, словно они были закрыты покрывалами; у других, как и тогда были землисто-серые лица и оскаленные клыки. Они смеялись не разжимая губ. Я знал, что все они из одной шайки, все они людоеды. Однако, я тоже понял что их мысли не были одинаковыми; одни думали, что нужно пожирать людей, так как это было заведено издавна; другие, хотя и понимали, что нельзя есть людей, все же имели желание это делать. Вместе с тем они боятся, как бы другие их не разоблачили, поэтому едва только они услышали мои слова, как очень рассердились, но все же продолжали смеяться, зажмурив глаза.

В это время брат вдруг со злостью громко закричал:

– «Пошли вон! Чего хорошего нашли смотреть на сумасшедшего!».

Тогда я распознал еще одну их уловку. Они не только не желали исправиться, но давно уже все подготовили; заранее смастерив вывеску «сумасшедший» – спрятали меня за ней. В будущем, когда они меня сожрут, не только все будет шито-крыто, но боюсь, что наоборот, они встретят сочувствие со стороны некоторых людей. Рассказ арендатора о том, что съели злодея как раз и свидетельствует, что они прибегли именно к этому способу. Это их старый прием!

Чень Лао-у, тоже очень сердитый, подбежал ко мне. Как бы они не пытались заткнуть мне рот, я все-таки хочу сказать этим людям: – «Вы можете исправиться и начинайте это делать от всего чистого сердца Вы должны знать, что в будущем на земном шаре не будет места людоедам. Если же вы не исправитесь, вы сами будете съедены до последнего. Сколько бы вас не народилось, все, вы будете уничтожены настоящими людьми, точно также как охотниками уничтожаются волки. Как уничтожают червей»!

Чень Лао-у выгнал эту шайку. Брат тоже ушел неизвестно куда. Чень Лао-у уговорил меня вернуться в комнату. В комнате – непроглядная тьма. Балки и стропила закачались над моей головой; покачались немного и начали расти в размерах… Навалились на меня… Невыносимая тяжесть, невозможно шевельнуться: они хотят, чтобы я умер. Я понял, что эта тяжесть не настоящая и выкарабкался, обливаясь потом. Однако, я, во что бы то ни стало, хочу им сказать: – «Немедленно исправьтесь, начинайте исправляться от всего чистого сердца! Вы должны знать, что в будущем не будет места людоедам…»

11

И солнце не всходит, и двери не отворяются: каждый день кормят два раза. Я беру палочки для еды[6] и приходит на ум брат; я знаю, что причиной смерти маленькой сестры целиком является он. До сих пор у меня перед глазами стоит образ сестры, которой было тогда пять лет – такой милый и печальный образ. Мать непрестанно рыдала, но он уговаривал ее не плакать; наверное потому, что он сам сожрал сестру, а плач безусловно вызывал в нем угрызения совести. Но если он еще может чувствовать угрызения совести…

Сестру съел брат: я не знаю, известно ли об этом матери? Думаю, что мать это знала, но когда она плакала, то не говорила особо об этом, так как, видимо, тоже считала, что так и следует. Припоминаю, что, когда мне было четыре-пять лет, я как-то сидел перед домом и наслаждался прохладой; брат тогда сказал, что, если кто-либо из родителей заболеет, сын должен вырезать у самого себя кусок мяса, сварить его и предложить съесть; только тогда он имеет право считаться хорошим человеком. Мать же тогда не говорила, что это недопустимо. Раз можно скушать кусок, то естественно можно съесть и целого Однако, когда я вспоминаю сейчас, как она тогда плакала – при виде этого разрывалось сердце – право, это все необычайно странно.

12

Больше не в силах думать. Только сегодня я понял, что я уже много лет живу там, где на протяжении четырех тысяч лет все время едят людей; старший брат ведет хозяйство, умерла моя маленькая сестра и где гарантия того, что он не смешал ее мясо с пищей и тайком не кормил нас этим! Не исключено, что я невольно съел несколько кусочков мяса моей сестры, а теперь очередь дошла до меня самого… Я, у которого за спиной четыре тысячи лет людоедства, раньше не знал, а сейчас понял, что вряд ли я сам – настоящий человек.

13

Возможно ли, что еще есть дети, не пожиравшие людей? Спасите, спасите детей…

Лекарство

I

Поздней осенней ночью, когда луна уже зашла, а солнце еще не всходило, небо было черно-синим и все, кроме ночных птиц, спало, Хуа Лао-цюань вдруг встал, чиркнул спичкой и зажег масляную плошку. По обеим комнатам чайной распространился бледный свет.

– Ты сейчас пойдешь, отец Маленького Цюаня? – послышался голос старой женщины. И из внутренней комнатки донесся кашель.

– Г-м, – ответил Старый Цюань, застегивая платье. Протянув руку, Он сказал: – Дай сюда! Хуа Да-ма долго искала под подушкой, вытащила связку денег и передала ее Старому Цюаню. Старый Цюань ощупал деньги, дрожащими руками положил их в карман и снова дважды ощупал снаружи. Затем зажег фонарь, задул лампу и прошел во внутреннюю комнату. Оттуда послышался шёпот, а затем снова кашель. Когда кашель умолк, Старый Цюань сказал негромко:

– Маленький Цюань, ты не вставай… Что, чайная? Твоя мама сама управится.

Так как сын ничего больше не сказал, Старый Цюань решил, что он успокоился. Он вышел на улицу. Было темно и пусто. Ясно была видна только серая дорога. Фонарь освещал попеременно то одну его ногу, то другую. Навстречу попадались собаки, но ни одна не залаяла. Было значительно холоднее, чем в комнате. И все же Старый Цюань чувствовал себя бодро, как будто он вдруг помолодел и даже приобрел волшебную силу дарить жизнь другим. Он шел очень крупными шагами. И чем дальше, тем дорога становились яснее, и небо все светлело. Старый Цюань, весь поглощенный мыслями о своем путешествии, вдруг испугался. Вдалеке перед ним та улица, по которой он шел, упиралась в ясно видимую поперечную улицу. Он, отступил на несколько шагов и, разыскав запертую дверь какой-то лавки, забился под выступ крыши и прислонился к двери. Скоро он почувствовал, что тело его холодеет.

– Ага, старик!

– Да еще и веселый…

Старый Цюань опять испугался. Вглядевшись, он увидел, что мимо идет несколько человек. Один даже оглянулся и посмотрел на него. Облик его было трудно различить, но, казалось, что это был изголодавшийся человек, который увидел что-то съедобное. В глазах у него сверкал разбойный огонек. Старый Цюань увидел, что фонарь уже погас. Он ощупал карман и ощутил твердость денег, которые по-прежнему были на своем месте. Подняв голову, он посмотрел в обе стороны, но увидел только, что какие то странные люди, похожие на привидения, группами по три и по два человека ходили взад и вперед. Он присмотрелся, но не увидел больше ничего странного.

Через некоторое время прошло еще несколько солдат. На их одежде было по два больших белых круга спереди и сзади, и эти круги были хорошо видны издали. У тех, которые проходили мимо, можно было рассмотреть даже номера и на одежде знаки в виде темно-красных иероглифов. Чуть только отзвучали шаги, как во мгновенье ока мимо прокатилась большая толпа. Ходившие тройками и парами люди тоже вдруг собрались вместе и как поток, устремились вперед, как раз к скрещению с поперечной улицей. Там они внезапно остановились, образовав полукруг. Старый Цюань тоже смотрел в ту сторону, но видел только спины множества людей. Все они вытягивали шеи, как утки остановленные и поднятые невидимой рукой. После короткой паузы послышались какие-то звуки. Затем произошло общее движение, что-то прогрохотало, и все посыпались назад – прямо к тому месту, где стоял Старый Цюань, так что его почти задевали.

– Ну! Давай деньги, бери товар! – Перед Старым Цюанем стоял человек весь в черном и пронизывал его глазами острыми, как два ножа. Сердце Старого Цюаня сжалось в комок. Одну громадную руку человек этот протягивал ему, а в другой держал ярко-красный хлебец, с которого капало что-то красное. Старый Цюань торопливо вытащил деньги, собираясь передать их дрожащими от волнения руками. Но взять принесенную вещь он не решался. Тогда тот человек крикнул возбужденным голосом:

– Чего боишься? Почему не берешь?

Старый Цюань все еще колебался. Тогда черный человек вырвал у него фонарь, оторвал бумажную покрышку и завернув в нее хлебец, сунул его Старому Цюаню. Другой рукой он сгреб деньги и взвесил их на руке, а затем повернулся и пошел, пробурчав:

– Уж этот мне старикашка…

– Кому это лекарство? – померещился Старому Цюаню чей-то вопрос, но он не ответил. Вся его душа была в этом свертке, как если бы это был единственный наследник десяти поколений, и ни до чего другого ему не было никакого дела. Сейчас в этом свертке он принесет новую жизнь прямо к себе домой и получит огромное счастье. Солнце уже взошло. Перед Старым Цюанем лежала широкая дорога, ведшая прямо к его дому. А за ним солнце осветило также четыре темных, мутно-золотых иероглифа на воротах на поперечной улице: «Вход к Павильону Древнего…»

II

Когда Старый Цюань пришел домой, чайная давно уже была чисто убрана. Гладкие до блеска чайные столы стояли рядами. Но посетителей еще не было. Только во внутреннем ряду сидел Маленький Цюань и кушал. Со лба у него крупными каплями стекал пот, и даже двойной халат прилип к спине. Плечевые кости высоко выдавались, как вырезанная рельефом китайская цифра «8». Увидев это, Старый Цюань невольно нахмурил брови у переносья. Его жена торопливо вышла из кухни и уставилась на него. Губы у нее дрожали.

– Достал?

– Достал.

Оба они пошли в кухню и стали совещаться. Затем Хуа Да-ма вышла и вскоре вернулась со старым лотосовым листом, который положила на стол. А Старый Цюань развернул покрышку от фонаря и снова завернул красный хлебец в лотосовый лист. Маленький Цюань уже кончил кушать, но его мать сказала торопливо:

– Маленький Цюань, ты посиди там. Не ходи сюда.

Поправив огонь, Старый Цюань сунул в печь позеленевший сверток и белый в красных пятнах порванный фонарь. Как только вспыхнуло красно-черное пламя, по комнате распространился странный запах.

– Славно пахнет! Какое это печенье вы кушаете? – Это при шел Пятый Молодой Господин по прозвищу «Верблюжья Спина». Ежедневно он проводил в чайной целый день – приходил раньше всех и позже всех уходил. Как-раз в эту минуту он уселся за угловой стол у уличной стены. Уселся и спросил, но никто ему не ответил. – Вы варите рисовую кашу? И опять никто не ответил. Потом поспешно вышел Старый Цюань и налил ему чаю.

– Войди, Маленький Цюань! – позвала Хуа Да-ма, и мальчик пошел во внутреннюю комнату. Посредине была поставлена скамья, на которую сел Маленький Цюань. Поставив перед ним тарелку с черным круглым предметом, его мать тихо сказала: Скушай это, и болезнь пройдет. Маленький Цюань взял черный предмет и посмотрел на него, как будто держал в руках свою собственную жизнь. Он был несказанно удивлен. С величайшей осторожностью он разломил хлебец и из-под корочки вырвалась струйка белого пара. Пар рассеялся, и перед мальчиком оказались только две половинки хлебца из белой муки. Вскоре они были в его желудке, и он даже забыл их вкус. Осталась только пустая тарелка. Около мальчика стояли с одной стороны отец, с другой мать. У обоих в глазах было такое выражение, как будто они хотели что то в него вложить и что то из него вынуть. Сердца у обоих неудержимо бились. А мальчик снова раскашлялся, держась за грудь.

– Ты бы поспал, будет лучше.

И Маленький Цюань, кашляя, уснул, как сказала мать. Когда его хрип затих, Хуа Да-ма тихонько покрыла мальчика заплатанным двойным одеяльцем, развернув его во всю длину.

III

В чайной сидело много народу, и Старый Цюань был очень занят. Он носил большой медный чайник и разливал чай посетителям. Под глазами у него были черные круги.

– Старый Цюань, тебе нездоровится? Ты болен? – спросил человек с седой бородой.

– Нет.

– Нет? Я думаю, кто улыбается – не похож на больного, – сказала седая борода, уничтожая этим свои же собственные слова.

– Старый Цюань просто очень занят. Если его сын…. Не успел Пятый Молодой Господин по прозвищу «Верблюжья Спина» договорить, как в чайную ввалился человек с мясистой и свирепой физиономией. На нем была рубаха черного цвета с расстёгнутыми пуговицами, небрежно перехваченная очень широким черным поясом. Войдя в дверь, он тотчас же закричал Старому Цюаню:

– Съел? Поправился? Ну, Старый Цюань, повезло тебе! А все моя смекалка…

В одной руке Старый Цюань держал чайник, другую почтительно опустил и слушал, улыбаясь. И все сидевшие в чайной посетители тоже слушали почтительно. Хуа Да-ма с черными кругами под глазами, улыбаясь, поднесла новому гостю чашку с чайным листом, да еще прибавила оливку, а Старый Цюань налил воды.

– Это верное средство, не то, что все остальные. Ты только подумай: она взята горячей и горячей съедена; – кричал человек с мясистой физиономией.

– Правда, если бы не милость Дядюшки Кана, что бы с нами было? – с большим чувством благодарила Хуа Да-ма.

– Это верное средство. Я ручаюсь! Особенно если съесть ее такой горячей. Такой хлебец с человеческой кровью – верное средство от чахотки!

При слове «чахотка» лицо у Хуа Да-ма потемнело: ей это было тяжело. Но она тотчас же снова заулыбалась и отошла, поддакивая. Кан Да-шу ничего не заметил и продолжал кричать во все горло, причем кричал так, что к его крику присоединился кашель спавшего во внутренней комнате Маленького Цюаня.

– Ну, здорово повезло твоему маленькому Цюаню. Болезнь теперь как рукой снимет. Не удивлюсь, если Старый Цюань будет теперь целый день улыбаться, – сказала белая борода и, подойдя к Кан Да-шу, тихо спросил:

– Дядюшка Кан… Говорят, что сегодня покончили с одним преступником из семьи Ся. Чей это бы сын? И что же, в конце концов, произошло?

– Чей же, как не сын Четвертой Тетки Ся? Уж этот парень! Видя, что все навострили уши и слушают его, Кан Да-шу пришел в восторг, и его мясистая и свирепая физиономия расползлась от удовольствия. Поэтому он заговорил еще громче. – Не хотел жить этот парень, вот и все. Но мне то от этого не вышло никакого барыша. Даже снятую одежду и ту забрал тюремщик Красноглазый А-и. Самое первое – надо считать, что повезло нашему Старому Цюаню. А второе – что Третий Господин Ся заплатил тюремщику 25 лян серебра чистоганом. Ему одному и достался весь кошель, и мне он ни копейки ни заплатил. Медленно, обеими руками держась за грудь и непрерывно кашляя, Маленький Цюань вышел из внутренней комнаты и пошел в кухню. Он наполнил чашку холодным рисом, налил горячей воды и уселся кушать. Хуа Да-ма пошла за ним и тихо спросила:

– Маленький Цюань, тебе лучше? Или ты все так же голоден?..

– Верное средство, я ручаюсь! – Кан Да-шу взглянул на него и снова повернулся лицом ко всем собравшимся. – Третий Господин Ся – настоящий умница. Если бы он не сделал донос раньше, вся его семья была бы истреблена. А теперь что-только деньги! А этот парень был никуда не годен. В тюрьме, он и то подстрекал тюремщика бунтовать.

– Ай-ай, на что это похоже! – и сидевший в заднем ряду молодой человек 20-ти с лишним лет изобразил на лице негодование.

– Я скажу вам, что когда Красноглазый А-и стал расспрашивать его о подробностях, он завел с ним разговоры. Он говорил, что великая Маньчжурская империя принадлежит нам всем! Подумайте только: какая ерунда! Красноглазый знал и раньше, что у парня нет никого, кроме старухи-матери, но кто мог подумать, что он так беден, так что из него ничего не выжмешь? Вот А-и и рассердился так, что у него печень чуть не лопнула. А тот еще собирался заговаривать ему зубы. Ну, и получил пару оплеух! Братец А-и хорошо дерется. Этих двух оплеух, конечно, было довольно, – вдруг развеселился в углу Верблюжья Спина. – Но этот несчастный и побоев не испугался, да еще приговаривал: «Какая жалость, какая жалость!»

Человек с седой бородой сказал:

– Что побили этого хулигана, какая же тут жалость?

Кан Да-шу посмотрел на него с явным презрением и сказал с холодной улыбкой:

– Ты меня не понял. Из его слов выходило, что это он жалел А-и!

В глазах у слушателей выразилось крайнее изумление, и разговоры смолкли. Маленький Цюань уже покушал и весь обливался потом, так что над головой у него даже показался пар.

– Он жалел А-и – да он сошел с ума! – сказала седая борода с таким видом, будто ей все стало понятно.

– Он сошел с ума! – с таким же выражением полного понимания сказал молодой человек 20-ти с лишним лет.

Все сидевшие в чайной оживились. Начались разговоры и смех. Среди общего оживления, Маленький Цюань разразился отчаянным кашлем. Кан Да-шу вышел вперед и, хлопнув его по плечу, сказал:

– Верное средство, я ручаюсь! Маленький Цюань, перестань так кашлять!

– Он сошел с ума, – говорил, кивая головой, «Верблюжья Спина».

IV

Земля у угла городской стены за западной заставой была казенная. По ней извивалась узкая дорога: люди, хотевшие сократить путь, протоптали ее своими башмаками и она стала естественной границей. Слева от дороги хоронили казненных и умерших от заразных болезней, справа шли ряды могил бедноты. С обеих сторон лежали целые ярусы мертвых, в роде, как кладутся хлебцы у богатых в дни рождения.

Праздник поминовения умерших в тот год выпал особо холодный. На ивах только что показались почки величиной с половину рисового зерна. Едва рассвело, как Хуа Да-ма была уже у новой могилы с правой стороны: расставила четыре тарелочки с овощами и чашку риса, поплакала, пожгла бумажные деньги и от нечего делать села на землю, как будто бы ждала чего-то, сама не зная чего. Поднявшийся ветерок раздувал ее короткие волосы, сильно поседевшие с прошлого года. На дорожке появилась еще одна женщина, тоже полуседая, в рваной одежде. Она несла круглую корзину красного лака, ломанную и старую. Снаружи висела связка бумажных роз каждые несколько шагов она останавливалась. Вдруг, увидев, что на земле сидит Хуа Да-ма и смотрит на нее, она заколебалась. На бледном страдальческом лице появилось выражение смущения. Но, в конце концов, она пересилила себя, подошла к могиле с левой стороны и поставила корзину.

Та могила была в одном ряду с могилой Маленького Цюаня: только дорожка проходила между ними. Хуа Да-ма смотрела, как та женщина расставила четыре тарелочки с овощами и чашку риса, как она стоя поплакала и пожгла бумажные деньги. Ей пришла в голову смутная мысль: «В этой могиле тоже лежит сын». А тa женщина поглядела по сторонам, и вдруг и руки и ноги у нее задрожали, и она попятилась на несколько шагов. В широко раскрытых глазах застыло безграничное изумление.

Видя это, Хуа Да-ма испугалась, что от горя та женщина вот-вот сойдет с ума. Поэтому она не смогла удержаться – встала и, перешагнув через дорожку, тихо сказала ей:

– Не горюй так, почтенная женщина, пойдем, пожалуй, обратно.

Женщина кивнула головой, но глаза ее все так же были устремлены вперед. Так же тихо и заикаясь она сказала:

– Посмотри посмотри, что это такое?

Хуа Да-ма посмотрела, куда она указывала пальцем, и ее взгляд упал на могилу впереди. Эта могила еще не совсем заросла травой; проступали комья желтой земли, и это было очень безобразно. Но, продолжая всматриваться, она вдруг испугалась: она ясно увидела кольцо розовых цветов, окружавшее заостренную верхушку круглой могилы. Глаза у обеих женщин давно уже были подслеповатые, но розовые цветы они еще могли рассмотреть. Цветов было не очень много; они образовали сплошное кольцо, которое выглядело не очень изящно, но опрятно. Хуа Да-ма пристально разглядывала могилы своего сына и других людей, но везде было только понемногу, не боявшихся холода, бледных цветов, которые были разбросаны скупо. И в сердце она вдруг почувствовала какое-то недовольство и досаду, и ей не захотелось очень вдумываться в это. Но другая женщина приблизилась на несколько шагов, посмотрела очень пристально и заговорила сама с собой:

– У них нет корней, они не могли сами вырасти. А сюда кто же придет? Дети играть не придут, а наша родня здесь не бывает. Что же это такое? – Она думала еще и еще, а затем у нее из глаз вдруг потекли слезы, и она заговорила громким голосом:

– Сын мой Юй, они тебя не поняли, и ты не можешь забыть, слишком больно ранено твое сердце. Вот ты теперь нарочно и показал себя в этих цветах, чтобы я узнала? – Она осмотрелась кругом, но увидела только ворону, сидевшую на дереве, лишенном листвы, и снова сказала: – Я знаю. Сын мою Юй, их надо пожалеть, что они сгубили тебя. В будущем всем им настанет расплата, небо все знает. А ты только закрыл глаза, вот и все… Если ты и вправду здесь, то заставь эту ворону прилететь на твою могилу, чтобы, я увидела.

Ветерок давно стих, но в тонкой сухой траве, стоявшей очень прямо, слышался как будто звук дрожащей медной проволоки. В воздухе он становился все тоньше и сходил на нет, и все вокруг было мертвенно тихо. Женщины стояли в зарослях сухой травы и, вскинув головы смотрели на ворону, но ворона сидела, втянув шею, на совершенно прямой ветке дерева, неподвижная, как изваяние. Прошло много времени. На могилах постепенно собралось много народу. И старые, и малые то появлялись, то исчезали среди могил. Сама не зная почему, Хуа Да-ма чувствовала себя так, как будто с нее спало тяжелое бремя. Она уже собралась уходить и снова подсказала той женщине:

– Пожалуй, пойдем обратно.

Старая женщина вздохнула, с безучастным видом собрала кушанья, постояла еще в раздумье и, наконец, медленно пошла. И все говорима сама с собой:

– Что же это такое?…

Не прошли они 20–30 шагов, как вдруг за спиной у них раздалось громкое «кар-р». Обе они с испугом оглянулись. Но увидели только, как ворона, развернув два крыла, рванулась с места и быстро, как стрела, улетела высоко в небо.

Отголосок бури

Солнце медленно собирало свои ярко-жёлтые лучи с полей, раскинувшихся у реки. Листья деревьев уцзю[7] начинали дышать сухо в порывисто; под ними, жужжа, танцевали в воздухе пестроногие москиты. Над трубами крестьянских домов, выходящих к реке, дым от стряпни понемногу стал исчезать. Женщины и дети брызгали водой около своих дверей, расставляя маленькие столы и низкие скамейки. Каждый знал, что наступило время ужина. Старики, сидя на скамейках, обмахивались веерами, сделанными из листьев банановых пальм, разговаривали на досуге. Дети резвились или, сидя на корточках под деревьями уцзю, играли в камушки. Дым разъедал глаза женщин, они выносили из дверей черную, пареную капусту и желтоватый рис. По реке плыла лодка развлекающихся поэтов. Один из них, охваченный поэтическим вдохновением, воскликнул:

– О, свободная от мыслей и забот радость деревенской жизни!

Однако, его восклицание не совсем отвечало действительности, так как он не слышал того, что говорила в это время старуха Цзю Цзин. Как раз в этот момент старуха Цзю Цзин, стуча в порыве гнева веером по ножке скамейки, говорила:

– Я дожила до семидесяти девяти лет… Пожила достаточно… Глаза бы мои не смотрели на такое разорение!.. Хоть бы мне умереть! Сейчас подадут на стол, а они тут едят жареные бобы, – проедают семью и дом!

Ее праправнучка Лю Цзин, зажав в кулаке пригоршню бобов, бежала к ней, но, почуяв неладное, стремглав бросилась в сторону реки и спряталась за деревом, а потом, высунув свою маленькую головку с развилиной косичек, громко крикнула:

– У-у, старая карга!

Несмотря на свой почтенный возраст, Цзю Цзин не была глухой, но она не обратила внимания на внучкину реплику, продолжая бормотать про себя:

– С каждым поколением, все хуже и хуже…

В деревушке установился немного странный обычай. Когда рождался ребенок, мать взвешивала его и по количеству цзинов[8] ему давали прозвище. Старуха Цзю Цзин с пятидесяти лет стала очень ворчливой; она часто говорила, что в дни ее молодости погода не была такой жаркой, как теперь и даже бобы не были такими твердыми. Вообще, все в мире шло неправильными путями. Например, праправнучка Лю Цзин была уже легче прапрабабушки на три цзина и легче своего отца на один цзин. Все это ей казалось доказательством непреложного закона об ухудшении рода, что и заставляло ее повторять:

– С каждым поколением, все хуже и хуже!

Ее внучатная невестка, жена Ци Цзина, подошла к столу, держа в руках корзинку с вареным рисом, и швырнув ее на стол, запальчиво сказала:

– Ты, старая, опять взялась за прежнее. Разве Лю Цзин при рождении не весила шесть цзин и пять лян[9]. Как бы ни было, а у вас в семье, наверное, были свои восемнадцати-ляновые весы и они показывали вес больше[10]. На настоящих же шестнадцати-ляновых весах наша Лю Цзин весила бы больше семи цзин. А что касается прапрадеда и свекра, то я не думаю, чтобы они весили полных девять и восемь цзин, как ты говоришь, наверное тогда пользовались цзином в четырнадцать лян.

– С каждым поколением, все хуже и хуже! – твердила старуха.

Жена Ци Цзина не успела ответить, так как неожиданно увидела своего мужа, выходящего из переулка. На него она и перенесла свою атаку, закричав:

– Эй ты, мертвяк! Только возвращаешься? Где ты пропадал? Тебе не важно, что люди ждут тебя ужинать!

Хотя Ци Цзин и жил в деревне, но его мысли давно парили в высоте. Начиная с деда, вот уже три поколения, никто из них не брался за мотыгу. Поэтому, следуя их примеру, Ци Цзин толкал шестом почтовую баржу. Утром из Лучжэня в город, а к вечеру назад в Лучжэнь. Поэтому он кое-что знал: где, например, бог грома уничтожил духа стоногого дракона… где девушка родила чудовище… Он определенно имел некоторый вес в глазах деревенских жителей. По деревенскому обычаю, ужинали не зажигая огня, и Ци Цзин сознавал, что своим поздним возвращением он вполне заслужил брань.

Ци Цзин держал в руках длинную – больше шести чи[11] трубку из пятнистого бамбука, с мундштуком из слоновой кости и чубуком из белой меди. С опущенной головой он медленно подошел и присел на скамейку. Воспользовавшись случаем, откуда то вышмыгнула Лю Цзин и, усевшись около него, позвала:

– Па-па!

Ци Цзин не ответил.

– C каждым поколением, все хуже и хуже! – сказала старуха Цзю Цзин.

Ци Цзин поднял голову и, вздохнув, сказал:

– Император вступил на трон дракона.

Жена Ци Цзина застыла от изумления, а потом воскликнула:

– Ну, вот и хорошо; теперь, значит, будут императорские милости!

Ци Цзин снова вздохнул и сказал:

– А у меня нет косы…

– Разве император требует, чтобы была коса[12].

– Да, будет требовать.

– Откуда ты знаешь? – забеспокоившись, быстро спросила она.

– В винной лавке «Сянь-хэн» все говорят.

Тут жена Ци Цзина почувствовала, что дело действительно оборачивается очень скверно: Винная лавка «Сянь-хэн» была верным источником всех новостей. Бросив взгляд на бритую голову Ци Цзина, она почувствовала, что ее охватывает возмущение и злость против мужа. Сдержавшись, она быстро наполнила чашку вареным рисом и сунув ее перед Ци Цзином, сказала:

– Ешь скорее свой рис. Слезами косу не вырастишь.

Солнце собрало свои последние лучи и над сумрачной водой появился прохладный ветерок. Над берегом слышался только стук чашек и палочек для еды. На спинах людей стали появляться капельки пота. Когда жена Ци Цзина закончила третью чашку риса, она подняла голову и увидела сквозь ветви деревьев коротенького и толстого Цзао Ци-е, переходившего через дощатый мостик. Он был одет в длинный, голубой халат. Цзао Ци-е был хозяином винной лавки «Мао-Юань» в соседней деревне, а также единственным на тридцать ли[13] вокруг человеком, который соединял в себе способности и ученость, наложившие, однако, на него неприятный отпечаток. У него было больше десяти книг Цзин Шэн-тана – критика на «Историю трех царств»[14]. Он постоянно сидел над иероглифами, изучая их один за одним. Он знал не только имена и фамилии пяти полководцев из «Истории трех царств», но также и их прозвища.

Например, Хуан Чжун к Ма Чао назывались еще Хань-шэн и Мын-ци; все это он знал твердо. После революции он закрутил свою косу на макушке головы, как это делают даосские монахи и, вздыхая, часто говорил, что если бы был жив Чжао Цзы-лун[15], то в мире не было бы такого беспорядка, как теперь. Жена Ци Цзина сразу заметила, что сегодня – Цзао Ци-е уже не походил на даосского монаха. Передняя часть его головы была гладко выбрита, а на макушке торчал клок черных волос. Она сразу поняла, что император вступил на трон дракона и что появилась большая опасность для Ци Цзина. Цзао Ци-е был одет в длинный, голубой халат, который он носил очень редко. За три последних года он одевал его только два раза. Раз когда заболел поссорившийся с ним корявый А Сы, и еще раз когда умер Лу Та-е, наскандаливший в его винной лавке. Сейчас это было в третий раз, что определенно означало ликование для него и беду для его врагов.

Жена Ци Цзина вспомнила, как два года тому назад Ци Цзин, пьяным, обругал его «подлым», и тотчас поняла, что Ци Цзин в опасности. Сердце ее забилось сильнее. Когда Цзао Ци-е проходил, все вставали и, указывая палочками на свои чашки, говорили: «Просим с нами ужинать». Цзао Ци-е, улыбаясь, кивал головой и отвечая «цин, цин»[16], прямо прошел к столу, за которым сидела семья Ци Цзина. Все поднялись со своих мест, приветствуя его. «Цин, цин», – сказал он, приятно улыбаясь и пристально вглядываясь в блюда на столе.

– Какая прекрасная капуста!.. А новости слышали? – вдруг произнес он, стоя за спиной Ци Цзина и обращаясь к его жене.

– Император вступил на престол дракона, – ответил Ци Цзин.

Жена Ци Цзина с натянутой улыбкой заметила:

– Император вступил на престол, когда же будут императорские милости?

– Императорские милости, конечно, скоро будут, – тут тон его стал суровым, а как же у вас в семье-насчет косы Ци Цзина? Коса – это очень важно… Ты знаешь, во времена длинноволосых говорилось: «кто бережет косу – теряет голову, кто бережет голову теряет косу[17].

Ци Цзин и его жена никогда не читали книг и не понимали исторических тонкостей, но они знали, что если ученый Цзао Ци-е говорит так, то это несомненно имеет серьезное значение. Беда была неотвратимой и они чувствовали себя, как приговоренные к смерти. В головах у них поднялся такой шум, что они не могли вымолвить ни слова.

– С каждым поколением, все хуже и хуже! – старухе Цзю Цзин не терпелось поговорить с Цзао Ци-е. – Теперешние длинноволосые только режут людям косы, делая их похожими не то на даосских, не то на буддийских монахов. A разве раньше такими были длинноволосые? С целыми кусками красного сатина, обернутого вокруг головы, ниспадавшего вниз, вниз, до самых пят… Ах, нет, это был желтый сатин!.. Княжеский – желтый сатин. Красный сатин[18] Желтый сатин… О! Я жила слишком долго – семьдесят девять лет..

Вскочив с места, жена Ци Цзин чуть слышно прошептала:

– А что же будет со стариками и детьми, для которых он опора?

Цзао Ци-е, покачав головой, сказал:

– Ничего не поделаешь. Если нет косы, то…о наказании за это написано в книгах, очень ясно написано, статья за статьей: Никому нет дела до семьи виновного.

Когда жена Ци Цзина услышала, что так написано даже в книгах, то она потеряла всякую надежду. К ее беспокойству прибавилась злость на Ци Цзина и, тыча палочками около его носа, она стала кричать:

– Этакая падаль! Что заслужил, то и получай! Я тебе сразу сказала во время восстания – не ходи в город, не работай на лодке. Так нет, ты все таскался туда! Там тебе и косу отрезали! Какая коса то была черная, блестящая, как шелк! А сейчас ты на кого похож? Арестант! Что заслужил, то и получишь! Только нас то зачем втянул в это? Ходячий труп! Арестант! Когда крестьяне заметили приход Цзао Цие, они стали быстро заканчивать ужин и собираться вокруг стола Ци Цзина. Сам Ци Цзин чувствовал, что получается очень непристойно, что его, человека, известного в деревне, жена ругает открыто перед всеми. Он поднял голову и пробормотал:

– Это ты сейчас так говоришь, а раньше ты…

– Ах ты ходячий труп! Арестант!

Среди всех зевак, у вдовы Ба-И сердце было самым чувствительным. Она стояла как раз около жены Ци Цзина, держа на руках своего двухгодовалого ребенка. Она не могла оставаться безучастной и начала примирительным тоном:

– Ну, хватит. Люди ведь не боги. Кто же знал, что так случится? Да ты и сама тогда говорила, что без косы уж не так и плохо. Кроме того, наш начальник из ямына[19] еще ничего не объявил…

Не дослушав ее до конца, жена Ци Цзина с ушами, зардевшимися от гнева, обернулась к ней и, тыча палочками около ее носа, закричала:

– Ай-я! Что, ты меня за человека не считаешь?! Разве я могла сказать такие глупые слова?! Тогда я проплакала три дня, все это видели. Даже Лю Цзин, этот маленький чертенок, и та плакала… Лю Цзин как раз в это время опорожнила большую чашку риса и тянулась с пустой чашкой, прося прибавить еще. Жена Ци Цзина, совсем выведенная из терпения, быстро ткнула Ци Цзина, палочками в голову Лю Цзин, закричав на нее:

– Ты, еще куда лезешь! Потаскушка! Маленькая вдова![20]

Чашка выскользнула из рук Лю Цзин, упала на землю и, ударившись о камень раскололась. Ци Цзин вскочил, схватил разбитую чашку и, крикнув «стерва», дал затрещину Лю Цзин. Она упала и заплакала. Старуха Цзю Цзин, взяла ее за руку и, приговаривая «с каждым поколением, все хуже и хуже», увела прочь.

– Видишь, что делает с людьми твоя злоба, – обращаясь к жене Ци Цзина, гневно сказала вдова.

Цзао Ци-е, который с самого начала стоял в стороне, услышав слова Ба-И о том, что ямынь еще не делал объявления о восшествии императора, закипел от злости. Теперь заговорил он: – Вот скоро прибудут императорские солдаты, и знайте, что на этот раз их ведет сам императорский телохранитель, генерал Чжан, он потомок Чжан Ай-дэ, из удела Янь[21].

У него копье – как змея, длиной в один чжан и восемь чи[22]. Десять тысяч человек не могут сравниться с ним в храбрости. Что может противостоять ему?!

Его скрюченные руки во время этой речи то сжимали, то разжимали воздух, как будто он брался за невидимое копье, похожее на змею. Сделав несколько шагов по направлению к вдове Ба-И, он еще раз крикнул:

– Могла бы ты противостоять ему?!

Вдова была настолько рассержена, что ребенок дрожал в ее руках, но когда она увидела потное лицо Цзао Ци-е с блестящими глазами, устремленными прямо на нее, она сильно перепугалась и поспешила уйти. Цзао не пошел следом за ней. Из остальных собравшихся, некоторые стали осуждать вмешательство Ба-И, а другие стали расходиться. Несколько человек с обрезанными косами постарались затеряться в толпе, боясь, что их увидит Цзао Ци-е, но он не обратил на них внимания и только около деревьев уцзю повернулся и еще раз крикнул:

– Можете ли противостоять ему?!

Он взошел на дощатый мостик и скрылся из виду. Крестьяне в раздумье покачивали головами и прикидывали, что действительно никто не сможет противостоять Чжан Ай-дэ, а также приходили к заключению, что жизнь Ци Цзина все равно потеряна. Теперь Ци Цзин – ослушник императорского закона. Они злорадно вспоминали, как он с видом превосходства, посасывая свою длинную трубку, рассказывал им городские новости. Хотелось о чем то рассуждать, но получалось, что рассуждать то не о чем. Москиты, беспорядочно звеня, ударялись об их полуобнаженные тела, летя к деревьям уцзю, где они затевали веселые хороводы.

Все начали понемногу расходится по домам и, закрыв двери, ложились спать. Жена Ци Цзина, продолжая ворчать, собрала посуду, стол и скамейки и тоже отправилась спать. Ци Цзин, держа в руках сломанную чашку, пошел к дому и сел на пороге покурить. Он был так подавлен всем происшедшим, что даже забыл затягиваться из своей длинной трубки из пятнистого бамбука, с мундштуком слоновой кости и чубуком из белой меди. Огонь в ней медленно угасал. Он сознавал всю опасность своего положения и старался придумать какой-нибудь план или выход, но мысли его путались: «Коса! А как быть с косой?.. Змея в восемь чжанов длиной… С каждым поколением, все хуже… Император вступил на престол дракона… Чашку надо склепать в городе… Кто устоит против него?.. В книгах все же точно написано… Эх..!

На следующий день, рано утром. Ци Цзин, как обычно, толкал почтовую баржу из Лучжена в город. К вечеру он вернулся в деревушку со своей длинной трубкой и чашкой для риса. За столом, во время ужина, он вскользь заметил старухе Цзю Цзин:

– Чашку заклепал в городе, пришлось сделать шестнадцать заклепок, по три цяня[23] каждая, всего стоило сорок восемь цяней.

Цзю Цзин недовольно проворчала:

– С каждым поколением, становится все хуже… Я достаточно жила на свете… Но чтобы такие заклепки, стоили по три цяня?!.. Вот раньше были настоящие заклепки… Я прожила семьдесят девять лет…

Хотя с тех пор Ци Цзин и продолжал каждый день бывать в городе, отношения его в семье стали очень натянутыми, да и деревенские жители избегали его и не слушали новостей, которые он приносил из города. Жена тоже была очень мрачной и часто называла его арестантом. Дней через десять, вернувшись из города, Ци Цзин заметил, что жена в необычайно хорошем настроении. Она даже спросила его:

– Ну, что нового слышно в городе?

– Ничего не слышно.

– Император вступил на престол или нет?

– Там ничего об этом не говорят.

– А, как в винной лавке «Сянь Хэн?»

– И там никто ничего не говорил.

– Я думаю, что император и не вступал на престол. Сегодня, когда я проходила мимо лавки Цзао Ци-е, видела – он по-прежнему сидит за книгами, коса у него опять сложена на макушке и он уже без голубого халата.

– Так ты думаешь, что император так и не вступал на престол дракона?

– Я думаю, что не вступал…

Теперь Ци Цзин – человек, к которому и жена и все жители деревушки относятся с подобающим почтением. Летом он по-прежнему ужинает у дверей своего дома. Старухе Цзю Цзин уже перевалило за восемьдесят, она здорова, но ворчит по-прежнему. Две косички Лю Цзин превратились в одну солидную косу, и хотя ей недавно забинтовали ноги, но она помогает матери работать. А рисовая чашка с шестнадцатью заклепками, тоже продолжает жить себе понемногу.

Кролики и кошка

Сань тайтай[24], живущая у нас на заднем дворике, купила летом пару белых кроликов, показать своим ребятам. Их, видимо, только недавно отлучили от матери. Неразумные животные, а в глазах у них легко можно заметить наивное простодушие. Навострили маленькие, длинные, красноватые ушки, шевелят ноздрями, а в глазах проскальзывает испуганно недоверчивое выражение. Наверное, непривычка к людям. Не так спокойно, как на воле… На базаре около кумирни, если самому пойти купить за них можно заплатить не больше двух дяо[25], а Сань тайтай истратила доллар. И все потому, что послала прислугу, она купила кроликов не на базаре, а в лавке.

Больше всех были довольны, конечно, ребятишки. Она с шумом обступили и начали рассматривать кроликов. Собрались взрослые и тоже обступили кругом. Собака, которую зовут Эс, тоже прибежала. Она бросилась, понюхала, чихнула и отскочила на несколько шагов в сторону. Эр тайтай[26], прикрикнула:

– Эс, не смей кусать! – Ее как будто по голове ударили, она отбежала прочь и с тех пор, больше не бросалась на кроликов.

Пара кроликов чаще всего была заперта в заднем дворике, перед окнами. Отправили их туда потому что они очень любят рвать бумагу и все время гложут ножки деревянной мебели. В маленьком дворике стояло дикое тутовое дерево. Когда тутовые ягоды падали на землю, кролики больше всего любили их есть, даже не ели зелени, которую им давали. Когда вороны садились, они, согнув свои тельца, изо всех сил били задними ногами по земле и с шумом подскакивали кверху, взлетая, как комочки снега. Вороны и галки пугались и тотчас же улетали. Несколько раз это повторялось, а потом птицы больше не осмеливались прилетать на дворик.

– Вороны и галки, говорила Сань тайтай, это не важно. Самое большее, утащат немного корма. Опасна большая черная кошка, которая постоянно сидит на низенькой стене и свирепо смотрит. Вот ее то и надо беречься. Хорошо, что Эс с ней враждует, так что, пожалуй, ничего. – Успокаивала Сань тайтай. Ребята часто брали кроликов в руки и играли с ними. Они дружелюбно навострив уши, шевелили ноздрями и послушно стояли в окружении маленьких рук. Но как только представлялась возможность, тотчас же соскакивали и убегали. Ночью маленький деревянный ящик служил для них постелью. Внутри ящика была постлана рисовая солома и стоял он под скатом крыши у самых задних окон. Так прошло несколько месяцев. Совершенно неожиданно кролики начали рыть землю. Рыли они очень быстро – передними лапами захватят, задними оттолкнут… Меньше чем за полдня они вырыли глубокую нору. Все удивлялись. Потом, когда посмотрели внимательно – оказывается у одного брюшко гораздо больше, чем у другого. На следующий день кролики стали таскать в нору сухую траву и листья. Этим они были заняты целый день.

Все были довольны. Скоро можно будет увидеть маленьких крольчат. Сань тайтай с тех пор, строго запретила брать их на руки. Моя мать тоже была очень рада процветанию кроличьей семьи. Она говорила, что как только родившихся отнимут от матери, она обязательно попросит двух крольчат, чтобы держать их перед нашими окнами.

С этих пор кролики стали жить в своем доме. Иногда они выходили покормиться, а потом их совсем не стало видно. И не было известно или едят они ранее заготовленный корм, или совсем не едят. Прошло больше десяти дней.

– Парочка то снова показалась – сказала мне Сань тайтай. Наверное маленькие кролики родились и все подохли, потому что у самки молока очень много, не заметно, что она кормит. Говорила она очень гневно, но ничего нельзя было поделать. Однажды, ярко светило солнце, ветра не было, листья деревьях не двигались, вдруг раздался смех толпы. Я пошел посмотреть – что за шум. Около задних окон Сань тайтай собралось много народу и на что то смотрят… По двору прыгал маленький кролик. Он был гораздо меньше, чем его родители, когда они были куплены, но уже мог бить задними ногами по земле и прыгать. Ребята наперебой рассказывали мне, что они видели еще одного маленького кролика, который высовывал голову из в норы, но тотчас же отпрянул назад. Это, наверное, его младший братец… Маленький кролик порылся немного в траве, в листьях и поел. Вдруг большой стал ему запрещать и начал вырывать у него изо рта, а сам не ел. Ребята звонко смеялись. Маленький наконец испугался и поскакал в нору. Большой за ним, тоже к норе. Он толкал передними лапами в спину своего детеныша, а потом стал сгребать грязь и замазал нору.

С тех пор на нашем дворике стало еще более оживленно. Из окна часто выглядывали люди. Потом не стало видно ни большого ни маленького кролика. В то время установилась пасмурная погода. Сань тайтай снова стала думать о зловредной черной кошке. Я уверял ее, что она не права.

– Стало холодно, они все попрятались. Солнце выглянет, наверняка покажутся.

Солнце выглянуло, а их все не было видно. Постепенно все забыли о кроликах.

Только одна Сань тайтай, которая кормила их зеленью, часто вспоминала о них. Однажды она вышла во дворик перед окнами и неожиданно увидела в углу стен другую нору. Осмотрев внимательно, онa заметила у входа неясные следы когтей. Нельзя было сказать, чтобы следы даже самого большого кролика могли бы быть такими большими. Ее подозрения снова упали на черную кошку, которая часто сидела на нашем заборе. Она не могла удержаться чтобы не раскопать нору. Взяла мотыгу и стала копать. Хотя ее и мучили сомнения, но у нее была надежда увидеть маленьких белых кроликов. Наконец, она увидела только кучку мятой травы, тщательно выложенную кроличьим пухом. Наверное, это было приготовлено для новорожденных. Кроме травы ничего не было. Не было никаких следов маленьких, белоснежных кроликов. He было и того маленького братца, который высовывал голову, не выходя из норы. Досада, разочарование и печаль, заставили ее раскопать новую нору в углу у стены. Она только копнула, как два больших кролика выскочили из норы. Сань тайтай была рада, что кролики переселились. Она продолжала раскапывать, пока не увидела дна. В норе была постлана трава, листья и кроличий пух, на самом дне спали семь крошечных кроликов. Их тельца были розовые. Она присмотрелась внимательно и обнаружила что глаза у них еще не открылись. Сразу все стало понятно. Догадка Сань тайтай была правильной. Чтобы избежать опасности в будущем, она взяла семерых маленьких, положила в деревянный ящик и перенесла к себе домой. Больших тоже сунула в ящик, чтобы кормили маленьких. С тех пор Сань тайтай нe только глубоко ненавидела черную кошку, но и очень сетовала на взрослых кроликов. Она утверждала, что погибли не только те два крольчонка, которых видели, но, наверное, были еще и другие. Не может быть, чтобы они рожали только двоих…, Наверное, молоко распределялось не поровну, те, кто не мог бороться за пищу – умирали. И это, пожалуй, было верно. Среди семи крольчат, два были очень тощие. Сань тайтай, как только у нее случалось свободное время, брала самку и по одному, поочередно, клала к ее брюшку маленьких крольчат, чтобы они сосали молоко и чтобы всем им было поровну.

Мать говорила мне, что о таком хлопотном способе кормить кроликов она никогда не слыхала. Поступки Сань тайтай заслуживают того, чтобы занести их в книгу У-шуан[27]. Кроличья семья снова процветала и все были довольны. Ho после этого мной овладела печаль. В полночь, сидя около лампы я невольно думал об этих двух маленьких жизнях. Действительно, ни люди ни черт не знали, когда они были потеряны и не осталось никакого следа в истории живущего. Даже Эс и та не залаяла.

Я начинал вспоминать прошлое. Раньше, когда я еще жил в землячестве, сидя на рассвете под большой акацией, я часто видел клочки спутанных перьев жаворонка. Было ясно, что это орудовал коршун. В полдень приходили подметальщики, подметали двор, ничего не оставалось и кто знал, что здесь была потеряна жизнь?

Проходя около пагоды Си-сы[28], я видел, как маленькая собачонка была насмерть задавлена извозчиком. Когда возвращался назад – ничего не было заметно. Наверное унесли. Люди проходили безучастно. Кто знал, что здесь была потеряна жизнь? В летние ночи, за окном часто бывает слышно – «чжи…чжи!» – протяжное жужжание мух. Это, наверное, паук пожирает муху. Я всегда бывал равнодушен к этому, а другие люди даже ничего и не слышали… Если можно винить творца, то я считаю, что он действительно создал жизнь слишком напряженной, слишком подверженной разрушению.

«Мяо-мяо!» – две кошки за окном опять подняли драку…

– Синь-эр![29] – это опять ты там бьешь кошек? – спрашивала меня мать.

– Нет. Они сами дерутся. Так вот они и дадут себя бить – отвечал я.

Моя мать всегда ругала меня за то что я бил кошек. Теперь она наверное подозревала, что я не могу успокоится из за кроликов и буду особенно жесток к ним. К тому же я и раньше в семье был известен, как враг кошек и это установилось за мной очень твердо. Особенно я их бил, когда они затевали кошачью свадьбу. Но бил то я их не из за этого, а потому что они кричали, кричали так, что не мог заснуть. Я считал, что и в этом случае не обязательно так громко, так особенно громко кричать. А тут еще черная кошка загубила маленьких кроликов и у меня тем более появилось «законное право». Мне казалось, что мать слишком руководствуется добродетелью. И у меня невольно вырывались двусмысленные ответы, близкие к тому, чего моя мать не одобряла. Творец слишком необдуманно действует, я не могу не возмущаться. Хотя, может быть, я ему способствую… Черная кошка не долго будет высокомерно разгуливать по низенькой стенке, решительно думал я, невольно бросая взгляды на бутылку с перекисью марганца, спрятанную в ящике с книгами.

Утиная комедия

Прошло не много времени с тех пор, как слепой русский поэт Ярошенко, со своей шестиструнной гитарой, приехал в Пекин. Он часто жаловался мне: – «Тишина, тишина, как в пустыне».

Пожалуй, это верно, но я, как старый пекинец, этого не чувствовал: «Когда войдешь в комнату с ирисами и орхидеями, пробудешь в ней долго, не чувствуешь их аромата».

Мне иногда казалось, что здесь даже шумно. Может быть то, что мне казалось шумным, для него было тишиной.

У меня было другое чувство, мне казалось, что в Пекине, нет весны и осени. Часто говорил пекинцам, что климат на мой взгляд меняется. Раньше здесь не было так тепло. И так, я считал, что в Пекине не было ни весны ни осени. Кончается зима и сразу же наступает теплое лето. Только проходит лето – снова начинается зима.

Однажды ночью, как раз, когда зима кончилась и лето началось, у меня случайно оказалось свободное время и я пошел навестить Ярошенко. Он жил в семье Чжун Ми. В такое позднее время вся семья спала, кругом было очень тихо. Ярошенко лежал в постели. Его брови золотисто-желтого цвета, были нахмурены до самых волос. Думал он о Бирме, где давно путешествовал. О летних ночах Бирмы…

– В такую ночь в Бирме, – сказал он, – повсюду музыка, в домах, в траве, на деревьях. Повсюду трещат насекомые. Всевозможные звуки гармонично сливаются, как в оркестре. Они очень выдержаны по стилю. Одновременно к ним примешивается шипение змей – «ши, ши», но и это шипение гармонирует с трескотней насекомых.

Он глубоко задумался, как бы стараясь восстановить в памяти образы прошлого. Я молчал. Такой удивительной музыки в Пекине, я пожалуй никогда не слышал. И как бы я не любил своей страны, но я ничего не мог сказать в свою защиту. Глаза поэта ничего не видели, но он не был глухим.

– В Пекине нет даже лягушачьего кваканья, – вздыхая, говорил он.

– Лягушачье кваканье! – Его вздох придал мне смелости и я сказал, протестуя:

– Летом, после больших дождей, вы можете слышать лягушек. Они в каждом канале, а в Пекине здесь везде каналы.

– Э..! – произнес он.

Прошло несколько дней и мои слова подтвердились. Ярошенко где то купил больше десятка головастиков. Купил и выпустил их в небольшой бассейн, который был посередине двора перед его окнами. Этот бассейн был три чи в длину и два в ширину, Чжун Ми его как то выкопал для лотосов, но с тех пор, там даже пол лотоса не было выращено. Для разведения лягушек это было самое подходящее место. Головастики разбились на стайки и стали сновать взад и вперед. Ярошенко часто приходил навещать их. Однажды, ребята сказали ему: «Ярошенко сяньшен, у них ноги выросли». Он радостно улыбнулся: – «Э!»

Так незаметно воспитание «музыкантов в пруду», стало любимым делом Ярошенко. Он считал, что пищу для себя нужно добывать своим трудом и часто говорил, что женщины – могут разводить домашний скот, а мужчины – обязательно должны обрабатывать землю. Поэтому, когда случалось ему встретить хорошего знакомого, он всегда убеждал его сажать во дворе капусту Он много раз уговаривал жену Чжун Ми разводить пчел, разводить кур, разводить свиней, разводить коров, разводить верблюдов… Потом в семье Чжун Ми неожиданно появилось много цыплят. Они бегали и летали по всему двору. Склевали молодую, нежную траву на земле. Цыплята, наверное, появились в результате этих уговоров… С тех пор, к нам стали часто приходить крестьяне, продававшие цыплят. Когда они приходили, у них каждый раз покупали по несколько штук, потому что цыплята легко объедаются, болеют холерой и не долговечны. А один из них даже стал героем единственного, написанного в Пекине рассказа Ярошенко, который назывался: «Трагедия цыпленка».

Однажды в полдень, крестьянин вместо цыплят неожиданно принес утят. Они кричали:

– «Сю, сю!». Жена Чжун Ми сказала крестьянину, что утят не нужно. В это время во двор вышел Ярошенко. Крестьянин дал ему одного утенка в руки, а утенок и в руках продолжал кричать «Сю, сю!» Утенок так понравился ему, что он не мог не купить. Ярошенко купил четырех утят, каждого по 80 чохов.

Утята были очень славные. Их тельца были желтые, как цвет сосен. Опустишь на землю, ходят, переваливаются со стороны на сторону. Друг с другом перекликаются. Все говорили: «Хороши, надо им, пожалуй, завтра купить угрей и накормить их». Ярошенко только сказал: – «За это – я сам заплачу».

Ярошенко ушел заниматься. Все разошлись… Немного погодя, когда жена Чжун Ми принесла холодный рис кормить утят, она услышала всплески воды. Оказалось, что четыре утенка купаются в бассейне. Они разогнали головастиков и что то едят. Когда их выгнали на берег, вода в бассейне стала мутной. Долгое время спустя, когда она просветлела, из тины торчали только несколько маленьких корешков лотоса, но нельзя было найти головастиков, у которых уже выросли ноги…

– Ярошенко, сяньшен, не стало лягушачьих сыновей!

К вечеру, когда ребята увидели, что он возвращается, сразу же сказал один, самый маленький.

– У, лягушки? – удивился Ярошенко.

Жена Чжун Ми, тоже вышла во двор и рассказала ему историю, как утята съели головастиков.

– Ай, ай – сказал он.

Наконец, утята сбросили желтый пух, Ярошенко, тоскуя о своей матушке России, неожиданно уехал в Читу. Уже четыре сезона квакали лягушки. Утята выросли: два – белых и два – пестрых. Они уже не кричат: – «Сю, сю!» вместо этого они кричат: – «Я… я!» Бассейн для лотосов уже давно не может вместить их, но, к счастью, место, где живет Чжун Ми, очень низкое и как только пройдет летний дождь, набирается полный двор воды. Утята с восторгом плавают, хлопая крыльями, ныряют и кричат – «Я… я!»

Сейчас – лето снова закончилось и перешло в зиму, а об Ярошенко нет никаких новостей. Так и не знаю, где теперь он… Остались только четыре утки, которые кричат, как в пустыне – «Я… я!»

Светильник

Весной в пасмурное послеобеденное время, в единственной чайной деревни Цзигуан атмосфера была накаленная. в шуме голосов то и дело раздавалось:

– Потушить! Разве можно потушить!

Сборище в чайной было небольшое: ведь перед тем как куда либо пойти, надо заглянуть в лунный календарь, что бы в нем не было бы написано: «Сборища не допустимы». Если там этого не написано, то и тогда нужно сначала пойти в кумирню получить напутствие и только удостоверившись, что сегодня нет никакого запрета, можно сидеть в чайной и опять таки не так, как сидят там несколько свободомыслящих, собравшихся сами по себе, молодых людей, которых все люди в спячке считали только разрушителями семьи.

– Так ли это? – беря чашку с чаем, спросил Сань Цзяо-лянь[30].

– Слыхал что так – ответил фан Тоу[31].

– Все время кричит: «Потушить его, потушить его».

– Черт знает что такое. Ведь это для всей нашей деревни будет большое несчастье. Тут нечего долго разбираться. Мы должны что то придумать, чтобы его отстранить…

– Отстранить его дело одного мига. Он всего лишь…

– Какая тварь! Когда строили кумирню его предки пожертвовали деньги, а теперь он хочет потушить неугасимый светильник. Разве это напоминает детей и внуков?

– Поедем в уезд и выдадим его, как не почитающего родителей! – сжав пальцы в кулак и ударив по столу сказал Го Тин. Наклоненная набок крышка чайника с дребезжащим звуком упала на пол.

– Этого не достаточно. Надо выдать, как не почитающего родителей, и отца и мать, и братьев матери… – заметил Фан Тоу.

– Жаль что у него только жив один старший брат отца, сразу смягчая тон сказал Го Тин.

– Го Тин, – неожиданно шепотом позвал фан Тоу – повезло тебе вчера в игре?

Го Тин прищуривши глаза и взглянув на него ничего не ответил. Чуань Ци-гуань с толстым лицом, откашлявшись начал:

– Затушив огонь разве наша деревня Цзигуан останется деревней Цзигуан[32]. Разве не говорят нам старики, что этот огонь был зажжен еще императором Лян У и с тех пор не был потушен, даже во время восстания Длинноволосых[33]. По вашему, разве не хорош этот зеленый и ясный огонь? Все приезжие сразу же идут посмотреть его. Все хвалят… Хорош, очень хорош… А он теперь подымает целую историю и к чему это?

– Да, он спятил с ума, разве ты этого не знаешь? – презрительно сказал Фан Тоу.

– Эге, да ты умник – у Чуань Ци-гуаня лоснилось лицо.

– Я думаю, а что если бы его провести, как в прошлый раз – сказал Гуй У-шэн, одновременно хозяин и работник чайной, только что подошедший и сразу понявший, что разговор принимает нежелательный оборот и может привести к ссоре.

– Как в прошлый раз? – удивленно спросил Чуань Ци-гуань.

– Разве раньше он еще не сходил с ума как сейчас?

– В то время был жив его отец, который его и провел и тем самым вылечил.

– Каким образом провел? Я что-то не знаю! – еще более удивленно спросил Чуань Ци-гуань. – Да как же ты можешь это знать В то время все вы были молокососами, только знали пили молоко да обделывались. Я же тогда был здесь не таким. Видите ли, в то время я имел пару рук по правде сказать, отмытых добела и нежных…

– Да ты и сейчас белоручка, – сказал фан Тоу.

– Не говори глупостей – притворно рассмеялся и выругался Гуй У-шэн. Мы ведем серьезный разговор…

– B то время он был еще молодым, а его старикан был тоже вроде сумасшедшего. Говорили что однажды дед привел его в кумирню земледелия, научить молиться Ту Лао-е, Вэн Тян-чуню и ван Лин-гуаню[34]. Он испугался Лао-е и не захотел молиться, выбежал вон и с тех пор стал странным. С того дня он стал таким как сейчас, как только завидит людей, сразу начинает советовать им потушить светильник в главном притворе кумирни. Он говорит, что если потушить, не будет ни саранчи, ни болезней и будто бы он говорит божественную правду. Здесь он впала в ересь из-за боязни увидеть правдивый путь божественных принципов. Но нам ли бояться Ту Лао-е?

– Ваш чай не остыл? Подолью кипятку.

– Ладно подлей. После, он как то ворвался в кумирню и хотел потушить светильник. Старикан его очень любил и не был согласен посадить его под запор. Тогда поднялось всеобщее возмущение. Да разве не всем миром тогда пошли к его старику. Подняли такой бунт. Так вот, к счастью, у нас в семье в то время был еще жив один старый хрен, который и придумал способ: прикрыть светильник толстым ватным и черным как смоль одеялом, привести его и сказать, что светильник уже потушен.

– Э э… и впрямь ведь выдумано на зло ему! – сказал Сань Цзяо-лянь, сплевывая, как бы не в состоянии сдержать нахлынувших чувств.

– А, зачем было брать на себя столько забот – возмущенно сказал Го Тин. Такая тварь, убить его и конец!

– Как же это можно? – его жена испуганно посмотрела на него, быстро замахав рукой: – Как же это можно? Разве не занимал его дел чиновник, прочного положения?

Оба Го Тина враз посмотрели в лицо друг другу и почувствовали себя перехитренными хорошим способом «старого хрена», лучше этого ничего определенно не придумаешь.

– После этого станет хорошим! Много лет не войдет в двери кумирни и ничего не затеет. Не знаю почему, но в этот раз, несколько дней после того как он увидел процессию, он спятил с ума.

– Эээ… Точно так же, как и раньше. После полудня он проходил здесь мимо кумирни.

– Вы бы пошли посоветоваться с Сы-е. Хорошо было бы провести его еще раз. Разве этот светильник не зажжен императором Лян У? Разве не сказано: если потушить светильник, то это место превратится в море и что все мы превратимся в сомов? Идите-ка скорее посоветоваться с Сы-е, если не…

– Мы еще до этого заглянем в кумирню – сказал фан Тоу и с достоинством вышел из чайной. Го Тин и Чуань Ци-гуань вышли следом. Сань Цзяо-лянь выходя последним, у самого выхода обернувшись сказал.

– На этот раз, запомни мой счет. Заметь…

B ответ на это Гуй У-шэн подошел к восточной стене, поднял кусок древесного угля и пририсовал к нарисованному треугольнику с маленьким кружком под ним, две черточки.

У кумирни земледелия, они увидели несколько человек: один был «он», двое праздно глазеющих и трое ребятишек. Двери кумирни были наглухо закрыты.

– Ладно, ладно… Дверь в кумирню заперта – весело сказал Го Тин.

Они приблизились, ребятишки вошли в ограду. «Он» стоял напротив дверей кумирни и смотрел на них. Он был в порванном синем халате, его желтое прямоугольное лицо было спокойно, только под густыми бровями в больших немигающих глазах мелькал чуждый блеск и отображалась печальная и испуганная душа. На его остриженных волосах осели два листка риса, которые должно быть потихоньку бросили на него сзади дети, что бы затем увидя его затылок, смеяться, вытягивая шеи и быстро высовывая языки. Они остановились переглядываясь.

– Чего ты хочешь? – веско спросил Сань Цзао-лян, выступив наконец на шаг вперед.

– Я звал Лао Хэнь открыть дверь – низким голосом ласково сказал он. Светильник должен быть потушен. Трехголовый и шестирукий, в высоком головном уборе, с половинной головой и со свиными зубами, все должны потушить… потушить. Потушим, не будет ни саранчи, ни чумы…

– Хе, хе, устраиваешь переполох, – притворно засмеялся Го Тин. – Если ты потушишь огонь, саранчи будет больше и ты вызовешь чуму.

– Хe, xe, – усмехался Чуань Ци-гуань.

Голорукий ребенок, подняв тростинку с которой играл, всматриваясь в него, маленьким как вишня ртом начал верещать:

– У… у!

– Возвращайся-ка! Если не пойдешь, то твой отец не сможет собрать твои кости! Что огонь? Я за тебя его потушу. Приходи через несколько дней посмотреть тогда узнаешь, – громким голосом сказал Го Тин.

– Ты потушишь? – «он» отряхнул землю и насмешливо улыбнувшись сказал: – Это не обязательно. Вас не нужно. Я сам пойду потушу. Сразу пойду и потушу!

Го Тин вдруг почувствовал себя без сил, как при, похмелье, но тогда вышел вперед Фан Тоу и медленно начал говорить:

– Ты ведь смышленый, но на этот раз очень глуп. Идя на уступки, я пришел сюда растолковать тебе и дать возможность полностью все уяснить. Потушив огонь светильника, разве саранча перестанет существовать? Не надо быть таким глупым. Возвращайся домой! Иди спать!

– Я знаю, что если потушить огонь, она будет существовать, – он неожиданно сделал смешную гримасу, но остановившись, собрался с духом и окрепшим голосом продолжал. Я могу ведь это сделать, как возмущение. Я это сделаю скоро и легко. Я потушу огонь. Сам потушу! – говоря это он повернулся, чтобы толкнуть дверь кумирни.

– Эй! – рассердился Го Тин – Разве ты не здешний человек? Ты определенно хочешь что бы мы превратились в сомов. Возвращайся! Ты не дотолкаешься, ты не откроешь, не затушишь, возвращайся лучше домой!

– Я не отступлю! Я затушу светильник!

– Heт! Тебе не удастся его затушить! Тебе не удастся его затушить!

– Тогда, другим способом свое возьму – обернувшись и бросив взгляд сказал он.

– Эге, посмотрим какой у тебя другой способ.

– Я подожгу!

– Что? – с недоверием и словно не расслышав переспросил Го Тин.

– Я подожгу кумирню!

Как звук музыкального камня[35] прозвучали в тишине последние слова. Все застыли на месте. Не сразу заговорили, не сразу пошли назад, а двое или трое остались стоять вблизи. У задних дверей кумирни, за стеной раздавался голос Чуань Ци-гуаня.

– Лао Хэй, неладно! Держи двери кумирни запертыми! Лао Хэй слышишь ли? Запрись накрепко! Мы пошли, все обдумаем и скоро вернемся!

«Он» не обращал никакого внимания на происходившее, только быстро, испытующе, обвел свирепым и жарким взглядом по земле, по воздуху, по людям, как будто разыскивал источник огня. Фан Тоу и Го Тин обходили всю деревню. Они заходили в каждой дом и достигнув взаимопонимания, сразу уходили. Скоро они взбудоражили всю Цзигуан. У всех в ушах и сердцах было страшное слово: «поджог», но, конечно было много людей безразличных, как в глубокой спячке, у которых ни в ушах ни в сердцах ничего не было. Тем не менее, атмосфера в деревне угрожающе накалялась. Все были очень обеспокоены: выходило что жителям Цзигуан придется превратиться в сомов и от одной этой мысли, казалось, гибла вся вселенная. Они конечно догадывались, что гибель не пойдет дальше их деревни, но они чувствовали, что Цзигуан все же часть вселенной. В связи с происшествием, в чистой половине Сы-е быстро собрались гости. На почетном месте сидел пожилой и добродетельный Го Лао-ва, с морщинистым лицом напоминающим высохшее на ветру душистое апельсиновое дерево. Он приглаживал рукой взъерошенную бороду, словно хотел ее выщипать.

– В предобеденное время – оставив свою взъерошенную бороду в покое, медленно сказал он, – Лао-фу что живет на западной стороне, хватил удар. Его сын говорил что это из за того, что побеспокоили Ту Шэна[36]. Так что, в будущем, если что случится, то трудно будет избежать беспорядков. В дом… Все беспокойство придет в дом.

– Не так ли? – Сы-е погладил седые усы, как у сома и продолжал печально задумавшись.

– Все лежит на ответственности его отца. Он сам, когда был жив, не верил в Пу Су[37].

Когда он был жив я с ним не соглашался, однако нельзя ничего было поделать. Какой же смысл спрашивать сейчас?

– Я думаю остается только одно. Да, одно. Завтра связать его и отправить в город, а там отдать в храм бога города на одну ночь, что бы выгнать прочь влияние злых духов.

Го Тин и Фан Тоу защищали интересы всей деревни и в первый раз входили в эту недоступную для посторонних чистую половину, и не только сидели по старшинству вместе с Лао Ва и Сы-е, но и пили чай. Войдя вместе с Лао Ва, и сообщив новости они молча начали пить чай, как вдруг Го Тин стал высказывать свои взгляды.

– Этот способ чересчур медлителен. Ведь это касается всех. Самое важное быстро справиться с ним. На если он все таки подожжет…

Го Лао-ва от одних этих слов перепугался. Его подбородок заметно дрожал.

– Если действительно подожжет, – с ударением сказал фан Toy.

– Тогда, – продолжал Го Тин громким голосом. – Тогда, будет плохо.

Девочка с потускневшими волосами снова вошла залить кипятком чайные листья. Го Тин перестал говорить и принялся попивать чай. Он весь дрожал, сидя с высунутым кончиком языка, облизывая верхнюю губу, затем подняв крышечку чашки он начал осторожно дуть.

– И впрямь может навредить, – Сы-е хлопал рукой по столу. Этот «внучок» должен умереть! Го Тин поднял голову: – В прошлый год, Лян Кэ-чуань убил одного такого же. Все как в один голос сказали, – «будем стоять всегда все за одного». Если не поодиночке, а скопом бить кого бы то не было, то после никаких последствий не будет.

– Там было другое дело, – сказал фан Тоу, на этот раз это всех касается. Мы должны немедля придумать способ. Я думаю…

Лао-ва и Сы-е, оба со страхом смотрели ему в лицо.

– Я думаю достаточно если его запереть.

– Это верный способ. – Сы-е закивал головой.

– Верный! – воскликнул Го Тин.

– Это и впрямь верный способ – сказал Лао-ва, Мы сейчас же схватим его, притащим и быстро запрячем в какую нибудь комнату, да приготовим замок.

– Комнату? – Сы-е поднял голову и сказал: – у меня нет такой свободной комнаты. Да и не известно, когда он придет в себя…

– Тогда лучше воспользоваться его… его собственной комнатой, – сказал Лао-ва.

– Нашего Лю-шуна – неожиданно заговорил Сы-е, дрогнувшим голосом, – осенью женим. А то, лет то ему много, а только и знает сумасшествовать, не хочет остепениться. Вот и мой младший брат, хотя и прожил всю жизнь бестолково, но без потомства считал невозможным обойтись…

– Это, кончено – все трое сказали в один голос.

– Когда у Лю-шуна будут сыновья, я думаю – второго можно будет дать ему, чтобы усыновил. Но вот… чужой сын то, так даром что ли и отдать его?

– Это как же можно! – Опять все трое сказали в один голос.

– А насчет комнатушки этой, – я ничего не имею против. Лю-шун тоже ничего не скажет. А вот если в будущем родного сына даром отдать людям, то боюсь, что мать не очень то будет довольна.

– Это, конечно! – все трое сказали в один голос.

Сы-е был тих и задумчив. Трое людей молча смотрели ему в лицо.

– Я все время надеюсь, что он исправится – после короткой паузы, на этот раз медленно, сказал Сы-е. Но он нехорош. И не только не хорош, он сам не хочет хорошего. Нельзя ничего придумать. Только и остается, как говорит один из вас, запереть его, чтобы не вредил он людям Может быть это заставит его сделаться достойным своего отца.

– Это, конечно – сказал Го Тин взволнованно: – Но, дом…

– Разве нет свободного помещения в кумирне? – медленно повышая голос спросил Сы-е.

– Есть! – смущенно заметил Го Тин, есть! Войдя в главный вход, в западной части помещение свободно. В нем только одно маленькое четырехугольное окно, зарешеченное необтесанным деревом, быстро не додуматься его открыть, очень хорошее место. Лао-ва и фан Тоу обрадовались, Го Тин вздохнул, облизнул губы и стал попивать чай.

Вечернее время еще не наступило, но кругом уже мирно, все покончено и забыто. На лицах людей нет возбуждения, и бурное происшествие отодвинуто ранними следами радости. Людей перед кумирней, конечно, больше чем в обыденное время, но скоро и они стали редки. Двери в кумирню закрыты и дети не могут войти туда играть, сейчас они по привычке нашли себе занятие, поужинав они прибежали к кумирне играть в загадки.

– Разгадай-ка – сказал самый большой: – Я повторю:

Белопарусное судно с красным веслом,

Покачивая к берегу придуло,

Покушало немного сластей,

Сыграло песенный лад.

– А, что такое «красное весло»? – спросила девочка.

– Я объясню, это…

– Подожди – сказал один, у которого вся голова была в лишаях, – я разгадал: джонка.

– Джонка, – повторил голорукий.

– А джонка, – сказал самый большой: – Джонку гребут. Может ли она петь лады. Вы не разгадаете, я объясню.

– Подожди – сказал в лишаях.

– Да, вы все равно не разгадаете, я объясню, это – гусь.

– Гусь – смеясь сказала девочка, С красным веслом.

– А как же белопарусное судно? – спросил голорукий.

– Я подожгу! – раздался отчаянный крик.

Дети испугались. Они сразу вспомнили «его» и внимательно смотрели на западную пристройку. Они увидели одну руку просунутую сквозь деревянную решетку, другую руку, срывающую кору с дерева, и пару светящихся глаз.

Мальчишка в лишаях, на один миг притих, затем, вдруг испустил крик и отбежал Оставшиеся громко смеясь и крича побежали прочь. Голорукий показав тростинкой на свой зад, сплюнул и тяжело дыша ртом, похожим на вишню, крикнул.

– У… y!..

На дворе стало тихо. Спустились сумерки. Зеленый, ясный огонь светильника все еще светит в главном притворе у нашего алтаря. Его свет пробивается во двор до зарешетченной деревом темноты.

Дети выбежав из ограды кумирни и взявшись за руки, медленно отправились по домам. Они смеялись и напевали про себя переделанную песню:

Белопарусное судно к берегу придуло.

Сейчас же потушить, сам потушу.

Сыграло песенный лад.

Я подожгу. Ха-ха!

Огонь! огонь!

Покушало немного сластей.

Сыграло песенный лад.

Развод

– А… Дядюшка Му-сань! С новым годом! С новым годом!

– Как поживаете, Ба Сань? Поздравляю, поздравляю!

– А… а. С новым годом! Ай Гу, вы тоже здесь…

– Зятек Му-сань, с новым годом! Со счастьем, с богатством!

Чжуан Му-сань с дочерью Ай Гу, только что взошел на пароход с пристани в Мулянь. Самые разнообразные голоса на пароходе сливались в общий гул. В толпе несколько человек кланялись друг другу, отбивая новогодние поклоны. На скамейке парохода освободилось место для четырех человек. Чжуан Му-сань, продолжая переговариваться, сел на свободное место. Свою длинную трубку он удобно положил на перила. Ай Гу молча села слева от него, а две свои серповидных ступни поставила в направлении к Ба Саню, точь в точь как иероглиф «ба» – восемь.

– Му-сань, едете в город? – спросил один из пассажиров, с маленьким, круглым, как панцирь краба, лицом.

– Нет мы не в город. Мы только в Лунчжуан.

Му-сань был подавлен. Но на его лице, цвета желтого сахарa, было так много морщин, что в конце концов, по выражению лица нельзя было заметить какой-либо перемены настроения. На пароходе понемногу затихли и теперь все смотрели на них.

– Все по делам Ай Гу? – немного погодя спросил Ба Сань.

– Да, все из-за нее. Надоело это мне до смерти. Целых три года спорят. Сколько раз дрались, сколько раз мирились. Все без толку…

– Этот раз вы опять к почтенному Вэю?

– Опять к нему. Он их два раза мирил. Я не соглашался. Но ничего, в этот раз у него на новый год соберутся родственники. Даже сам Ци Да-жэнь из города приедет…

– Ци Да-жэнь?! – глаза Ба Саня широко открылись от удивления.

– Он почтеннейший тоже будет говорить! Ну это…

– В прошлом году дело дошло до того, что мы в их доме алтарь разломали[38]. Можно считать, что обозлились. Для чего же Ай Гу то туда возвращаться – смысла никакого нет… Он опустил глаза…

– Я вовсе не рвусь вернуться туда, братец Ба Сань, – поднимая голову, сердито сказала Ай Гу. Я зла на них! Ты подумай только, эта – «маленькая скотина» завел себе любовницу вдову, а от меня отказывается. Такое это простое дело! «Старая скотина» только и знает, что помогать своему сыну и, тоже отказывается от меня. Так просто! А?.. Ну что же, что Ци Да-жэнь?! Не думаю, чтобы он у господина судьи справился и не стал бы судить по человечески. Не может он ничего не понимать, как почтенный Вэй, который только и твердит – «Разойтись хорошо, разойтись хорошо». Я наконец расскажу Ци Да-жэню все мои горести за эти годы. Посмотрим, что получится. Он скажет кто прав.

На пароходе стало тихо. Только было слышно как бежала вода ударяясь о борт. Му-сань протянул руку за трубкой и стал набивать ее. Какой-то толстяк, сидевший как раз напротив, вытащил из кожаного кошелька огниво, зажег трут и дал ему прикурить.

– Затруднил, затруднил – кивая головой, благодарил Му-сань.

– Мы хоть и в первый раз встретились, но имя дяди Му-сань я и раньше слышал, – почтительно сказал толстяк.

– Да здесь по всему морскому берегу, во всех 18 деревнях, кто же не знает, что сын семьи Ши завел себе любовницу-вдову. Мы давно знаем. В прошлом году дядюшка Му-сань разломал у них в доме алтарь. Все говорили: – правильно сделал… Ты почтеннейший до больших людей дойдешь – широко шагаешь. Чего их бояться!..

– Ты вот, дядюшка, сочувствуешь мне! – довольная сказала Ай Гу. – Я хотя и не знаю, почтеннейший, кто ты…

– Меня зовут Ван Дэ-гуй, – тотчас же ответил толстяк.

– Захотели они от меня отделаться… не выйдет. Ци Да-жэнь[39] хорошо. Ба Да-жень, тоже хорошо. Я все равно буду скандалить, пока их всех не разорю и не погублю. Разве почтенный Вэй не уговаривал меня четыре раза? Даже у отца и то глаза разгорелись и в голове помутилось, когда он увидел деньги, которые хотели заплатить за мировую.

– Молчи мать твою… – тихо и зло выругался Му-сань.

– Но я слышал, что в конце старого года семья Ши послала в подарок почтенному Вэй целый стол выпивки, – сказал человек, с лицом похожим на панцирь краба.

– Это дела не портит, – заметил спокойно Ван Дэ-гуй. Разве может выпивка смутить человека? Если уж выпивка может смутить, тогда что же будет, если поставить целое угощение. Они – люди знающие книги, знающие правду… Они как раз вместо других говорят по справедливости. К примеру – одного человека все оскорбляют, тут они появляются и говорят по справедливости. Им все равно, есть вино или нет вина. В конце прошлого года в нашу деревню, из Пекина вернулся господин Юнь. Он видел многие места, не то что мы – деревенские. Он говорит, что самым первым человеком можно считать госпожу Гуан, непреклонная и…

– Пассажиры в Ванцзя, на берег! – громко закричал матрос. Пароход медленно останавливался.

– Я, я! – толстяк схватил трубку и соскочив со среднего трюма, через стоящий сбоку пароход, выбрался на берег.

– Виноват, виноват! – говорил он людям на пароходе, кивая головой.

Пароход продолжал двигаться в тишине. Снова стали слышны звуки воды: – чуань, чуань! Ба Сань задремал и широко открыл рот в направлении серповидных ножек. У переднего трюма две старухи начали бормотать буддийскую молитву. Они перебирали четки, смотрели на Ай Гу, переглядывались, кривили рты и покачивали головами. Ай Гу уставилась широко открытыми глазами в тент парохода. Она думала как она будет скандалить с ними, чтобы – «семью разорить, людей погубить», «старая скотина», «маленькая скотина» – все шло без конца, кругом. Почтенного Вэя она не принимала в счет. Видела она его только два раза. Всего-навсего неуклюжий коротышка. Таких и в деревне много, только деревенские, лицом немного потемнее его…

Чжуан Му-сань давно уже выкурил свою трубку. Огонь дошел до нагара на самом дне трубки и слышалось пустое посапывание: он продолжал курить. После пристани Ванцзя сразу Лунчжуан. На горизонте был ясно виден храм богу Гуй Син[40], расположенный около самой деревни. В Лунчжуане он бывал много раз и все доме почтенного Вэя. Он вспомнил печальное возвращение дочери, коварство родни и зятя, как потом он строил им всякие козни. Прошедшие картины ссор и скандалов полностью развернулись перед его глазами. Раньше, когда он думал о наказании родни, то обычно холодно усмехался. На этот раз было не так. Неизвестно почему, но неожиданно и упорно, толстый Ци Да-жэнь заполнил все его думы и он никак не мог от него отделаться.

Пароход продолжал идти вперед в ненарушимой ничем тишине, только усилились однообразные звуки буддийской молитвы. Все, как бы подражая дядюшке Му-сань и Ай Гу, были погружены в глубокое размышление.

– Дядя Му-сань, ты почтеннейший, наверное на берег? В Лунчжуан пришли! – нарушил тишину голос матроса. Перед глазами был храм в честь бога Гуй Син. Му-сань выпрыгнул на берег, Ай Гу за ним. Они прошли храм Гуй Синя и направились к дому почтенного Вэя. Прошли домов тридцать на юг, свернули в сторону и, наконец, добрались. Еще издалека они увидели, что около дома были причалены вряд четыре лодки с темными парусами. Они прошли черные, вымазанные маслом ворота[41] и вошли во двор. Сразу же за воротами вокруг двух столов сидели матросы и старики. Ай Гу боялась посмотреть на них. Она только бросила взгляд, но не заметила и следов «старой скотины» и «молодой скотины», как она звала своего свекра и мужа. Когда работники принесли суп с рисовыми клецками Ай Гу невольно забеспокоилась еще больше. И сама даже не понимала – почему.

– Неужели справится у уездного судьи и не будет судить по человечески? – думала она. Знающие книги, знающие правду люди – говорят по справедливости. Я подробно расскажу Ци Да-женю, как меня пятнадцати лет выдали замуж, как я стала женой.

Когда Ай Гу кончала есть суп, она знала, что время подходит к развязке. И, действительно, немного погодя, следуя за каким то стариком и за своим отцом, она входила в зал. Еще Поворот и Ай Гу переступила порог. В зале было много вещей, но их она не рассматривала. Еще больше было гостей. Повсюду блеск красных шелковых курток. Среди всего этого, первое, что она увидела был один человек. Наверное, Ци Да-жэнь подумала Ай Гу. Тоже неуклюжий, но гораздо выше почтенного Вэя. Лицо у него круглое и большое. Два длинных, узких глаза и черные, редкие усики. Макушка головы совершенно лысая. Череп и лицо красные, лоснятся до блеска, Ай Гу удивилась, но тотчас сама объяснила – наверное, намазано свиным салом.

– Похоже на затычку для покойников. Древние люди, когда клали покойника в гроб, вставляли затычки во все отверстия [42].

В это время как раз говорил Ци Да-жэнь, держа в руке какую-то штуку, похожую на кусок камня. Он потер около носа и продолжал:

– Жаль только что это новой работы, а то можно было бы купить. Самое позднее – Ханьская династия. Посмотрите, здесь вот ртутью пропитано…

«Пропитанное ртутью» сразу собрало вокруг себя несколько голов. Одна из них была головой почтенного Вэя, и еще несколько голов молодых господ. Привлеченные величественным зрелищем, как высохшие клопы, они облепили Ци Да-жэнь. Что делалось впереди, Ай Гу не видела. Отрывок разговора она не поняла, не вникла, да и кроме того, не посмела спросить что это такое – «пропитанное ртутью». Украдкой она оглянулась по сторонам. Позади, как раз у стены около двери, стоят «старый скот» и «молодой скот». Она не видела их полгода и с первого взгляда они показались ей постаревшими. Когда все разошлись от «пропитанного ртутью», почтенный Вэй взял вещицу, сел и потирая пальцы, повернувшись к Му-саню, сказал:

– Только вы? Двое?

– Да.

– Твои сыновья? Ни один не пришел?

– У них времени нет.

– Да и в самом деле, в новом году, в первом месяце, что же утруждать-то вас. Все вот из-за этого дела… Я думаю, вы тоже уже наспорились вдоволь. Разве не тянется все это больше двух лет? Я думаю, вражда к решению не приведет. Вот Ай Гу, хотя муж и виноват, а свекор со свекровью ее не любят…, Все-таки, как уж раньше говорилось – лучше разойтись. Я человек небольшой и не могу говорить. Вот Ци Да-жэнь, он любит говорить по справедливости. Вы знаете, его мнение сейчас такое же, как и мое. Он со мной согласен. Но Ци Да-жэнь говорит, что обе стороны должны немного пострадать. Он заставил семью Ши прибавить еще десять долларов, до девяноста долларов! Целых девяносто долларов! Да если судиться до самого императора и то не выйдет так просто. Такие слова мог сказать только наш Ци Да-жэнь.

Ци Да-жэнь молча глядел на Чжуан Му-саня и покачивал головой.

Ай Гу почувствовала, что здесь таится какая то опасность. Ее очень удивляло поведение отца. Обычно прибрежные жители побаивались его. Почему же он сейчас ничего не говорит? Она сразу решила, что это и не нужно. После того, как она услышала молчаливое суждение Ци Да-жэня, она хотя и не поняла чего он хочет, но почувствовала, что он очень доброжелателен к своим близким. И не такой уж он страшный, как она о нем думала раньше.

– Ци Да-жэнь знает книги, знает правду, он самый понимающий – расхрабрилась Ай Гу – не то, что мы – деревенские люди. Мне некуда жаловаться. В конце концов, только и нужно искать Ци Да-жэня, чтобы он разобрал по справедливому. С тех пор, как меня выдали замуж, я головы не поднимала, ни одной церемонии не упустила. А они все заведомо ко мне придирались. Все они злые, как Чжун Гуй[43]. В том году, когда хорек загрыз большого петуха, так разве это потому что я не досмотрела? Это собака – убей ее, она украдкой съела похлебку из отрубей и открыла дверь. Чтоб она опаршивела! A «маленькая скотина», не разобрав черного от белого, залепил мне оплеуху…

Ци Да-жэнь сочувственно посмотрел на Ай Гу и это ее подбадривало.

– Я знаю в чем причина, – продолжала Ай Гу. – Это тоже не укроется от зоркости Ци Да-жэня. Люди знающие книги, люди знающие правду, все знают. Ему ум затуманила эта шлюха. И теперь он на все пойдет. Хочет выгнать меня из дома. – He так это легко. Меня ведь по всем шести брачным церемониям выдали[44]. Меня на носилках принесли! Так просто это? Я им покажу. Судиться? Можно судиться. Если в уездном не выйдет, есть еще окружной…

– Все это Ци Да-жэнь знает, – поднимая голову, сказал почтенный Вэй.

– Ай Гу, если бы ты головой не крутила, ничего и не было бы. Посмотри, вот твой отец. – Он понимает. Ты и твои братья на него не похожи. Судиться… судиться до окружного… Да как будто окружной судья то не сможет спросить Ци Да-жэня. Тогда уж все будет в открытую… Вот… ты прямо уж…

– Тогда жизни не пожалею. Будем не на жизнь, а на смерть…

– Да тут, в конце концов, не в жизни дело, – медленно проговорил Ци Да-жень.

– Годы – молодые. Человек должен быть покладистее. «Покладистые – богатеют». Правильно или нет? Я прибавлю еще десять долларов. Это и так уже «сверх небесной добродетели». Если не согласна, тогда свекор со свекровью говорят: «Ступай»! и тебе придется идти. Не только в окружном, а хоть в Шанхае, в Пекине, хоть в заморских странах – везде так. Если не веришь, сама спроси. Вот он только что из Пекина, из иностранного училища вернулся, – повернувшись в сторону молодого человека с острым подбородком, сказал «старый скот».

– Правда или нет? – спросил он.

– Точно так! – почтительно и тихо ответил молодой человек с острым подбородком, изгибаясь всем туловищем.

Ай Гу чувствовала себя совершенно одинокой. Отец молчит, братья не посмели прийти. Почтенный Вэй помогает им. Ци Да-жень молчит, тоже ненадежен. Даже молодой человек с острым подбородком – тихоня, как высохший клоп, а тоже подмазывается. В голове у нее был сумбур, но все же она решила сделать последнее усилие.

– Как же это? Даже Ця Да-жэнь…

Глаза ее были полны испуга, недоверия и разочарования. Правда, я знаю, мы люди грубые, ничего не понимаем – Только и знаем, что злимся на отцов и совсем не знаем людских отношений и дел. Но ведь они то – «старый скот» да «молодой скот» вечно нас дурачат. Быстро, как весть об умерших, везде они все разносят, кругом пролазят и вредят людям.

– Ци Да-жэнь, вы только посмотрите на нее – вдруг заговорил стоявший позади «молодой скот». Она перед лицом старших, почтенных людей, так вот ведет себя. А дома то, прямо разбушуется – шесть зверей не успокоят. Отца моего зовет «старый скот», меня постоянно только и называет «маленькая скотина», ублюдок!

– Какая это потаскушкина дочь звала тебя ублюдком? – обернувшись, громко сказала Ай Гу. И поворачиваясь к Ци Да-жэню, говорила:

– У меня есть что сказать перед народом. Где же он то по хорошему? Как связался с той шлюхой, даже мои предки в ход пошли. Ци Да-жэнь, вы вот рассудите-ка сами, рассудите это… Она вздрогнула и перестала говорить. Она увидела, у Ци Да-жэня глаза вдруг закатились кверху, лицо приподнялось изо рта, окруженного редкими усиками, одновременно вырвался высокий, дрожащий звук:

– Давай… ка!

– Ее сердце замерло и сразу беспорядочно забилось. Как будто произошло что-то важное и все изменилось. Ей казалось, что она поскользнулась и упала в воду. Она знала, что сама виновата.

Неожиданно в комнату вошел мужчина в синем халате и черной безрукавке. Он сразу вытянулся перед Ци Да-жэнем. Прямой как палка, он опустил руки, согнул поясницу. Весь зал замер в ожидании. Ци Да-жэнь повел только ртом и никто не расслышал, что он сказал. Только один этот мужчина услыхал слова Ци Да-женя. Сила приказания пронзила его как бы до мозга костей. Он метнулся два раза все телом и с видом пораженного страхом, ответил: – «Слушаюсь», затем попятился на несколько шагов и исчез.

Ай Гу чувствовала, что сейчас должно случиться что-то неожиданное, что-то совершенно неожиданное и неотвратимое. Тут только она поняла, что Ци Да-жэнь действительно великий человек. До этого у нее были о нем какие то заблуждения, поэтому она и была слишком крикливой и слишком грубой. На нее напало раскаяние и она невольно промолвила:

– В самом то деле, ведь я же слушаюсь приказаний Ци Да-жэня…

Весь зал мгновенно затих. Ее слова были сказаны совсем тихо, но почтенный Вэй услышал их ясно, как удар грома. Он даже вскочил…

– Верно? Да! Ци Да-жэнь действительно справедлив и Ай Гу тоже понятливая!.. – хвалил он, и обращаясь к Чжуан Му-саню, говорил:

– Уважаемый Му-сань, тебе конечно нечего сказать. Она ведь сама согласилась. Я надеюсь, ты захватил с собой брачное свидетельство? Я ведь тебя предупреждал. Так давайте, достанем…

Ай Гу видела, как ее отец полез в кошелек, висевший на поясе и что-то вытаскивал. Снова вошел тот мужчина, похожий на палку и передал Ци Да-жэню какую-то маленькую, плоскую штуку, вроде черной черепахи. Ай Гу испугалась, ожидая, что дело может опять повернуться по-другому. Она стала искать глазами отца. Он был уже у чайного столика, развернув тряпку синего материала, вытаскивал серебряные деньги.

Ци Да-жэнь ухватил черную черепаху за голову и высыпал из нее чего то немного себе на ладонь. Мужчина похожий на палку взял и унес эту плоскую штуку. Ци Да-жэнь тотчас достал пальцем немного с ладони и затолкал два раза себе в нос. Ноздри и сердечко верхней губы пожелтели. Он сморщил нос, как бы собираясь чихнуть. Чжуан Му-сань считал серебро. Почтенный Вэй взял немного из столбика, которые еще не был считан и передал «маленькому скоту». Потом взял два брачных свидетельства и поменяв, подвинул их каждой стороне[45].

– Вот вы и получили все. Уважаемый Му-сань, посчитай хорошенько. Дело не шуточное – деньги то серебряные.

– А… пчи! – раздалось в комнате.

Ай Гу знала, что это чихнул Ци Да-жень. Она невольно обернулась и увидела Ця Да-женя с разинутым ртом. Он по-прежнему морщил нос, а в пальцах мял какую-то штуку. Это ту, что «древние при погребении покойников вставляли во все отверстия». Он потирал около носа. Чжуан Му-сань кончил считать серебро. Обе стороны получили брачные свидетельства. У всех как бы сразу разогнулись поясницы. Напряженное выражение лиц исчезло и все выглядели добродушнее.

– Хорошее дело сделали! – сказал почтенный Вэй, – и заметив, что обе стороны собираются прощаться, вздохнув добавил:

– Ну вот, как будто все. Желаю вам благополучия! Можно считать «развязали узел». Вы что, уже идти собрались? Не уходите! Выпьем у нас винца новогоднего. Теперь его трудно достать.

– Мы не будем пить. Оставьте до следующего года. Тогда придем и выпьем, – сказала Ай Гу. – Спасибо почтенный Вэй, у нас еще дела есть. Мы не будем пить, – говорил отец.

Чжуан Му-сань, «старый скот» и «молодой скот», почтительно кланяясь друг другу, прощались.

– Ну, так как же, не выпьете немного? – замечая Ай Гу, уходившую самой последней, еще раз спросил почтенный Вэй.

– Да нет уж, не будем пить, спасибо вам, почтенный Вэй.

Раскаяние

Если только мне будет под силу, я напишу о своей скорби и раскаянии ради Цзы Цзюнь и ради себя… в бедной комнате дома землячества[46], заброшенной и забытой, тихо и пусто. Время идет быстро. Прошел год, как я полюбил Цзы Цзюнь и вынудил ее выбрать эту тишину и пустоту. Так несчастливо все сложилось. Все что у меня осталось – та же древняя бедная комната, разбитое окно, полу засохшая желтая акация и глициния за окном, квадратный стол перед окном, да старые стены и дощатая кровать у стены. Глубокой ночью я лежу на кровати, и мне порой кажется, что у меня ничего и не было с Цзы Цзюнь. Прошедший год полностью исчез и как будто бы его никогда и не было. Будто я никуда и не переезжал из этой бедной комнаты и не лелеял надежды о маленькой семье в переулке Цзичжао[47]. Всего только год назад не было этой тишины и пустоты и часто меня охватывало чувство ожидания – ожидание прихода Цзы Цзюнь. Бывало, только услышу стук каблуков по кирпичной дорожке, – как звуки эти сразу заставляли меня встрепенуться… Неожиданно появлялось бледное личико с ямочками, белые, худенькие руки, бумажная в мелких складках блузка и коричневая юбка. Она опять принесла молодые листья полу засохшей желтой акации, что растет за окном. Цзы Цзюнь заставляет меня любоваться ими и кладет листья в пучок бледно-сиреневых гроздей глицинии, ветви которой похожи на ржавое железо. Теперь остались только прежняя тишина и пустота. Цзы Цзюнь больше никогда не придет. Никогда…

Когда нет Цзы Цзюнь в моей бедной комнате, я ничего не замечаю, я беру наугад книгу по искусству, по литературе, все равно какая попадется под руку. Читаю, читаю и вдруг замечаю, что перелистал уже больше десяти страниц, но не помню о чем в них было написано. Настороженный слух улавливает за воротами, среди снующих шагов прохожих, звуки шагов Цзы Цзюнь медленно приближаются… но – постепенно исчезают, теряясь в других звуках. Я глубоко ненавижу сына дворника. Он ходит в туфлях на матерчатой подошве. Звуки его шагов совершенно не похожи на шаги Цзы Цзюнь. Я глубоко ненавижу ту маленькую, намалеванную дрянь с соседнего двора, она постоянно в новых туфлях и звуки ее шагов слишком походят на шаги Цзы Цзюнь. Неужели она попала под арбу, неужели ее сбил трамвай?.. Мне хочется схватить шляпу и бежать к ней. Но вот, звуки шагов приближаются. Они становятся слышнее с каждым мигом. Я иду к ней навстречу. Она уже прошла под свесившимися гроздьями глицинии, на ее лице ямочки от улыбки. На этот раз, наверное, в доме дяди не волновалась. Мое сердце успокаивается. Мы безмолвно смотрим друг на друга и вскоре бедная комната понемногу наполняется моим голосом. Я говорю о деспотизме семьи. Я говорю об уничтожении старых обычаев. Я говорю о равноправии мужчины и женщины, об Ибсене, Тагоре, Шелли. Она улыбается мне в ответ и кивает головой. Ее глаза полны блеском молодого порыва и удивления. На стене висит копия портрета поэта Шелли, вырезанная из журнала. Это самый удачный портрет поэта. Когда я указываю на него, она взглянув на портрет, сразу опускает в смущении голову. У Цзы Цзюнь еще старые взгляды, которые она не успела отбросить. Потом я хотел заменить этот портрет посмертным портретом Шелли, утонувшего в море, или портретом писателя Ибсена, но так и не собрался. Так и не заменил. Теперь я даже не знаю, где этот портрет… – Я принадлежу только себе, никто не смеет управлять моей волей, – говорила она. Мы дружили уже полгода, когда опять заговорили о ее дяде и о жизни в доме отца. Она тихонько задумалась, а потом ясно, решительно и спокойно все мне рассказала. К этому времени я высказал ей свои убеждения, свои взгляды и рассказал о своих недостатках. Я мало что скрыл о себе. И она во все вникла. Ее несколько фраз очень тронули меня и много дней после этого звучали в моих ушах. Меня охватила непередаваемая, бурная радость. Теперь я знал, что китаянки не такие безнадежные, как о них говорят пессимисты и что скоро наступит яркий рассвет. Когда я провожал ее за ворота, мы как всегда шли шагах в десяти друг от друга. Как всегда, там торчала физиономия стаpoгo хрена, с усами как у сома, прильнувшего к грязному окну так, что даже кончик его носа сплющился о стекло в лепешку. На переднем дворе, как всегда, за блестящим стеклом выглядывало лицо той маленькой дряни, накладывающей толстый слой крема. Она негодующе смотрела на нас и гордо отходила от окна. Она не видела, как потом, я тоже гордо возвращался домой. Я принадлежу только себе – никто не смеет управлять моей волей, – так решительно говорила Цзы Цзюнь. У нее все было гораздо яснее и крепче, чем у меня. Ее не раздражали и она не обращала никакого внимания на банки крема и кончик сплющенного носа у стекла. Сейчас точно не помню, как тогда я доказывал ей свою горячую и искреннею любовь. Теперь все спуталось. Раньше, когда начинал вспоминать по ночам, всплывали какие то отрывочные образы, но месяца через два и они превратились в неуловимые дремотные тени… Помню только дней десять до того… Я очень тщательно приготовил свое любовное объяснение. Тщательно и последовательно я подбирал для него слова… Но случилось так, что все это оказалось ненужным. В порыве, я невольно поступал так, как это я видел в кино. Позднее, когда я вспоминал, мне становилось стыдно. В моей памяти остались навсегда эти немногие воспоминания. До сих пор перед моими глазами единственная лампа в мрачной комнате, свет лампы падает на меня, я сдерживаю слезы, держу ее руку… Для меня тогда были неясны не только мои слова и действия, но и слова Цзы Цзюнь. Я знал только одно: она была моя. Помню ее лицо побледнело, а потом вспыхнуло. Никогда я не видел ее лицо таким сияющим. Глаза, похожие на глаза ребенка, излучали радость и страдание, в них мелькал испуг. Она избегала моих взглядов и казалось, готова была вылететь в разбитое окно. Но я не помню что она мне сказала, а может быть она ничего не сказала мне…

Цзы Цзюнь все помнила. Она помнила все мои слова. Она могла повторить их полностью наизусть. Мои же поступки были у нее перед глазами, как в кинокартине, которой я не видел. Они были запечатлены в ее памяти как живые, во всех подробностях. Естественно, что как раз это обстоятельство и заставляло меня избегать думать об этом мимолетном порыве, промелькнувшем как в кино. В тишине ночи она постоянно расспрашивала меня. Снова и снова она заставляла повторять слова, которые я говорил ей тогда. Она непременно поправляла и дополняла их, как прилежная ученица.

Понемногу это стало повторяться реже. Я хотел только видеть ее глаза, устремленные в пустоту с выражением одухотворенной задумчивости и нежности. Ямочки на ее лице становились глубже… Но я знал, что она, про себя, как старый урок, повторяет мои слова. Я боялся, что она заметила то смешное для меня положение, когда мои поступки были похожи на поступки героя из кинокартины. Но я знал, что она, именно, хочет видеть это и что ей это – необходимо. B этом она не чувствовала ничего смешного. Я сам внушил себе, что это смешно. Для нее ничто не было смешным. Это я знал твердо, потому что она любила меня так горячо, так искренне… Конец весны прошлого года был самым счастливым временем в моей жизни. Я постепенно успокоился, но появились другие хлопоты. Тогда мы начали появляться вместе на улицах. Мы были несколько раз в парке, но больше всего были заняты поисками квартиры. На улицах я часто сталкивался с подозрительными, насмешливыми, двусмысленными и презрительными взглядами прохожих. Я не смущался, но невольно меня охватывало какое-то неприятное чувство от этих взглядов. Они затрагивали мою гордость и во мне поднимался протест. Напротив, Цзы Цзюнь не обращала внимания и ко всему относилась безразлично. Спокойно и неторопливо она шла дальше, как будто бы кругом никого и не было. Поиски квартиры оказалось делом очень не легким. Мы долго не могли найти квартиру, больше потому, что под разными предлогами нам отказывали и очень редко потому что квартира нам не подходила. В начале наши требования были большие, даже очень большие. В начале нам казалось, что большинство квартир, которые мы смотрели, не были спокойными для жилья. Потом мы не стали обращать внимание на спокойствие и решили снять любую квартиру, лишь бы нас в ней терпели. Мы осмотрели больше двадцати мест и наконец в переулке Цзичжао нашли то, что можно было считать временным жилищем. Это были две южных комнаты в маленьком домике. Хозяин мелкий чиновник, видимо, понимал людей. Сам он жил тоже в двух комнатах: в большой и маленькой боковой. У него была жена и ребенок-девочка около года. Они держали недорогую деревенскую прислугу, которая смотрела за ребенком. Здесь было спокойно и тихо. Обстановка у нас была очень простая, но все же на нее я растратил большую часть своих сбережений. Цзы Цзюнь продала свое единственное кольцо и серьги. Я удерживал ее, но она твердо решила продать их. Я больше не вмешивался, потому что знал, что если она не внесет своей доли, то будет чувствовать себя неловко. Она давно уже поссорилась со своим дядей. Он так на нее рассердился, что отказался считать ее своей племянницей. Я понемногу прекратил знакомства с несколькими своими друзьями, которые считали, что они дают мне сердечные советы, вызывавшие у меня боязнь за будущее. Потом я прекратил знакомство и с теми, кто открыто завидовал нам. Стало очень тихо… Каждый вечер, как только кончались занятия в канцелярии, не тратя денег на рикш, я поспешно возвращался домой пешком. Домой хотелось попасть скорее, а время шло медленно, но в конец концов наступала наша встреча. Сначала мы безмолвно смотрели друг на друга, а потом незаметно завязывалась задушевная беседа. Мы снова замолкали, опустив головы, погружались в глубокое раздумье, но как-то ни о чем особенно и не думали… Понемногу я глубоко изучил Цзы Цзюнь. Прошло только три недели и я еще больше понял ее. Мы до конца понимали друг друга… Цзы Цзюнь повеселела. Странным было только то, что она совсем не любила цветов. Два горшка цветов, которые я купил на базаре были заброшены, четыре дня не поливались и завяли в углу. Зато она очень любила животных. Не прошло и месяца, как наше хозяйство неожиданно увеличилось. Четыре цыпленка бегали в маленьком дворике вместе с десятком хозяйских цыплят. Женщины узнавали их по виду, каждая знала – кому который принадлежит. У нас был еще маленький, белый, с пестринкой пудель, купленный на базаре. Помню, у пуделя была кличка, но Цзы Цзюнь дала ему новую. Она звала его – «А-суй». Я тоже стал звать его «А-суй», хотя эта новая кличка мне не нравилась.

– Настоящая любовь со временем должна становиться еще более новой, расти, крепнуть. – говорил я Цзы Цзюнь. В ответ она понимающе кивала головой. Ах какая это была спокойная и счастливая жизнь!..

Покой и счастье нужно беречь, тогда вечно будет покой и счастье. Когда я жил в доме землячества у нас происходили споры, столкновения из-за непонимания друг друга. С тех пор, как мы поселились в переулке Цзичжао, этого не было. Мы сидели около лампы, друг против друга, говорили о прошлом, вспоминали ссоры и радость примирения. Цзы Цзюнь пополнела. Ее лицо порозовело. Жаль только, что она была очень занята. Хлопоты по хозяйству занимали у нее все время. Не оставалось времени даже поговорить, не то что читать или гулять вместе. Мы часто соглашались, что необходимо взять прислугу, но это было нам не под силу и стало одним из моих постоянных огорчений. К вечеру, вернувшись домой я часто замечал, что Цзы Цзюнь скрывает от меня свое мрачное настроение. Меня еще больше печалило, что она через силу старалась улыбаться. Когда я начинал допытываться, то оказывалось, что все это из-за спора с женой чиновника по поводу цыплят. Так почему раньше не сказать мне об этом? У человека должен быть семейный покой. Нельзя дольше жить там, где происходят ссоры. К этому времени мой каждодневный путь определился: шесть дней в неделю – из дома в канцелярию и из канцелярии домой. Я сидел в канцелярии за столом и все переписывал и переписывал. Моей обязанностью было переписывать документы и корреспонденцию. Дома я был вместе с Цзы Цзюнь. Я помогал ей топить печь, стряпать, делать пампушки. Незаметно я научился стряпать. Наша домашняя пища была теперь много лучше, чем раньше. Хотя стряпня и не была призванием Цзы Цзюнь, но она вкладывала в нее все свои силы. Ее усердие в работе днем и ночью, заставляло и меня работать вместе с ней, как говорится, делить и горечь и сладость. И без того у нее целый день не сходил пот с лица, короткие волосы прилипали ко лбу, а руки погрубели. Нужно было еще кормить А-Суй, цыплят… Все это доставляло ей много работы. Еще раньше я как-то сказал ей, что я не буду есть дома, не стоит ради этого так много работать. Она только взглянула на меня и ничего не сказала, выражение лица стало совершенно несчастным. Лучше бы я и рта не раскрывал. После этого она все равно продолжала усердно работать.

Удар, которого я ожидал, был наконец нанесен. За день до праздника годовщины революции я сидел без всяких мыслей дома, Цзы Цзюнь мыла посуду. Кто-то постучался и я пошел открыть дверь. На пороге стоял посыльный из канцелярии. Он передал мне отпечатанную записку… Я уже догадывался в чем дело. У лампы я прочитал…

«По приказанию начальника канцелярии, Ши Цзюань-шен отстраняется от службы!». Отдел корреспонденции. 9 октября.

Раньше, когда я еще жил в землячестве, я подозревал, что когда нибудь это наступит. Как раз – та с кремом то и была партнершей по азартным играм, сына начальника нашей канцелярии. Определенно это она насплетничала и донесла на меня. Только теперь с опозданием, донос принес свои результаты. Правда, лично для меня это не было ударом. Я давно решил – пусть кто-нибудь другой переписывает, а я займусь преподаванием, или, хотя это и тяжелый труд, могу что-нибудь переводить. Главный издатель «Друга свободы» был мой старый знакомый. Мы встречались с ним несколько раз и еще два месяца назад переписывались. Все же сердце мое упало, когда я узнал об увольнении. Даже всегда спокойная Цзы Цзюнь и та переменилась в лице. За последнее время она стала как бы слабее.

– Ну, что же тут такого! Пфу! Начнем новое… сказала она, но не договорила. Не знаю почему, но для меня этот возглас прозвучал надрывно. И даже свет лампы показался мрачным.

Люди, забавные существа, самое ничтожное происшествие может бросить на них глубокую тень. Сначала мы безмолвно смотрели друг на друга и только через некоторое время постепенно начали советоваться. Мы решили усиленно экономить скопленные деньги и дать публикацию в газете в отдел мелких объявлений – искать уроков или переписки. Кроме того, написать письмо главному издателю «Друга свободы», объяснить ему наши затруднения и просить его опубликовать мои переводы, чтобы помочь нам в тяжелое время. Сказано – сделано! Пойдем по новому пути!.. Я сразу же сел к письменному столу, оттолкнул в сторону бутылку с маслом и блюдце с уксусом. Цзы Цзюнь придвинула тусклую лампу. Сначала я составил объявление. Потом выбрал книги для перевода. Со времени переезда на квартиру я не трогал их и на каждой было много пыли. После всего принялся писать письмо. Все время я колебался и не знал, как написать лучше. Когда в нерешительности переставал писать, глядел на нее. При свете лампы она казалась мне очень жалкой. Я не мог предположить, что такое незначительное обстоятельство может вызвать резкую перемену у решительной и спокойной Цзы Цзюнь. За последнее время она стала очень слабой. Началось это, конечно, не с сегодняшнего вечера. Я был в большом смятении. Перед моими глазами внезапно возникла картина спокойной жизни, промелькнула тишина моей бедной комнаты. Я только задумался и устремив неподвижный взор, снова увидел тусклый свет лампы на столе. Письмо я писал очень долго. Оно получилось довольно длинным и в нем был выражен упадок моего настроения. Мы решили, что завтра отправим письмо и дадим объявление в газете. Как будто бы одновременно мы разогнули спины и невольно почувствовали энергию и стойкость. Так из ранних, молодых порослей поднимается надежда будущего.

Удар со стороны возбудил во мне новую энергию. Моя жизнь в канцелярии была похожа на птицу в руках бродячего торговца. Хотя и есть немного проса, чтобы поддерживать жалкую жизнь, но никак нельзя растолстеть. Проходит время и опускаются омертвевшие крылья. Даже, если птицу выпустить из клетки – ей уже не расправить крыльев и не улететь. Сейчас можно считать, что я вырвался из клетки. У меня появилось желание парить в новом, просторном небе… Благо, что я еще не забыл как взмахнуть крыльями. Объявление в газете на один раз, конечно, не могло принести результатов. Переводы оказались делом нелегким: как будто понятно, а начнешь работать – возникает множество трудностей. Работа шла очень медленно, но я решил упорно продолжать. Не прошло и полмесяца, как на обрезе почти нового словаря, появилась большая, черная полоса – следы моих пальцев. Одно это свидетельствовало о серьезности моих занятий над переводами. Главный издатель «Друга свободы» говорил, что его журнал не интересуется плохими произведениями. Жаль, что у меня не было комнаты, где было бы тихо. Цзы Цзюнь чувствовала себя свободно, не стеснялась как раньше. По комнате всегда были разбросаны чашки, тарелки, и всегда было дымно. Но все это возбуждало досаду только против самого себя – почему раньше я не устроил себе комнату для занятий? А тут вдобавок еще А-суй и цыплята. Цыплята выросли и стали еще более легким поводом для ссор между Цзы Цзюнь и хозяйкой дома. Прибавились ежедневные неудержимые как поток заботы о пропитании. Все усилия Цзы Цзюнь сосредоточились на пище. Мы проедали наши сбережения, ели и считали. Кроме этого, приходилось кормить А-Суй и цыплят. Цзы Цзюнь как будто бы забыла все, что она знала раньше. Не обращая внимания на мои занятия, она часто прерывала мою работу и звала есть. За столом я вспыхивал от злобы. Она как бы не замечая, продолжала безучастно громко жевать. Прошло больше пяти недель, когда Цзы Цзюнь поняла, что мои переводы не могут обеспечить нам пропитания. Она была очень подавлена, но ничего мне не говорила. Моя работа над переводами стала, наконец, подвигаться сравнительно быстро. За короткое время я перевел пятьдесят тысяч иероглифов. Нужно было немного дополнить и можно было составить две хороших работы для «Друга свободы». Вопрос о пропитании по-прежнему угнетал меня. Приправа к вареному рису неизбежно была холодной, и ее не хватало. Иногда не хватало и риса. Целыми днями я сидел дома и работал, у меня совершенно пропал аппетит. Прежде всего кормили пуделя, иногда даже бараниной, которой мы сами за последнее время почти не ели. Цзы Цзюнь постоянно жаловалась на то, что А-суй стал такой жалкий и худой. Одно это давало нашей квартирной хозяйке повод смеяться над нами. Она не могла перенести такой глупости. Цыплята объедали нас… Об этом я уже давно знал. Ко всему прибавились мои мучения над переводом рассуждений Гегеля о «Положении человека во вселенной». Мое положение оказалось здесь, возле пуделя и цыплят… После многих споров и долгих уговоров, цыплята, наконец, превратились в обильную пищу для нашего стола. Больше десяти дней у нас было свежее мясо. Правда, цыплята были очень худые, потому что ежедневно получали только по несколько зерен гаоляна. С тех пор в доме стало тише. Цзы Цзюнь была очень подавлена. Она тяжело переживала одиночество и неохотно разговаривала.

– Как легко человек может измениться – часто думал я про себя. Мы не могли содержать даже пуделя А-суй. Надежды на письма откуда нибудь в ответ на наше объявление совершенно пропали. У Цзы Цзюнь давно уже не было ничего съестного, чтобы заставить пуделя «служить» или даже просто подняться на ноги. А зима подошла так быстро… Установить печку и достать топливо для печки оказалось нам не под силу. То, что раньше было так легко разрешимо, сейчас стало тяжелым бременем. Если перевести на деньги, то за А-суй можно было бы получить на базаре несколько «вэнь»[48], но мы не хотели и не могли этого сделать. В конце концов, я завернул ему голову тряпкой, отнес его на пустырь в западной стороне города и бросил. Пудель пытался выбраться из тряпки, тогда я столкнул его в неглубокую канаву. Сразу же, как только вернулся домой, я почувствовал, что в доме стало еще тише. Не скрытая жалость на лице Цзы Цзюнь напугала меня. Такого выражения ее лица я никогда не видел. И все из-за А-суй! Из-за чего же больше? Я еще не сказал ей, что бросил его в канаву. К ночи ее лицо покрылось мелкой сыпью.

– Странно, Цзы Цзюнь, что с тобой сегодня?

– А что? – откликнулась она и даже не посмотрела на меня..

– Что с твоим лицом?

– Ничего… Ничего особенного.

Из ее слов и поступков я понял, что она считает меня бессердечным. Раньше из-за своей гордости я не общался с людьми, а потом, когда стал жить Цзы Цзюнь, я совсем отошел от своих старых знакомых. Нужно только найти в себе силы подняться. Новые пути широки. Сейчас меня гнетет тяжесть жизни. И все из-за нее. Ну, если даже и выбросил А-суй, так что же тут такого, особенного?.. Видимо, просто взгляды Цзы Цзюнь стали мельчать. Для меня это было неожиданностью… Как-то раз я воспользовался случаем и намекнул ей обо всем этом. В ответ она только понимающе кивнула головой, но, судя по ее поступкам, она ничего не поняла или просто не верила. Холодная погода и холод в наших отношениях преследовали меня повсюду и я не мог спокойно оставаться дома. Но куда идти? На улицу? В парк? Там нет холода в отношениях, но ледяной ветер, казалось, разрывает кожу, и проникает под нее. Наконец, я нашел себе убежище в бесплатной «Общедоступной библиотеке». В большой читальне стояли две железных печки, и иногда в них было даже видно пламя каменного угля. При одном взгляде на огонь, у меня на душе становилось теплее.

Читать в библиотеке было нечего. Все книги древние, ветхие, и ни одной новой книги. Я ходил в библиотеку не для того, что бы читать книги. Кроме меня там бывало еще около десяти человек. Все в тонких халатах – в таких же, как и у меня. Каждый из нас читал принесенную с собой книгу и грелся. Для меня это было самым подходящим местом. На улицах можно легко встретить знакомых и нарваться на бесцеремонный взгляд. Здесь же никаких непредвиденных случайностей не было. В библиотеке не было книг, но там была тишина, в которой легко думалось. Одиноко, целыми часами сидел я и вспоминал свое прошлое. Прошло больше полгода… только ради любви… слепой любви… я полностью пренебрег советами посторонних… Ведь самое главное все же жизнь. Человек должен жить. Любовь это только красивое дополнение к жизни. Любовь делает жизнь полной, но жизнь – это борьба. У людей не борющихся нет пути в жизни. Я еще не забыл взмахов моих крыльев, хотя теперь они стали много слабее… Комната и читатели в ней понемногу исчезали. Я видел рыбаков среди стремительных волн, солдат на полях сражений, богачей в автомобилях, спекулянтов на иностранных биржах, героев в таинственных лесах, профессоров на кафедрах, любителей ночных развлечений, воров темной ночью… Все ее мужество было потеряно. Цзы-Цзюнь?… Ее не было. Она только неутешно горюет по пуделю А-суй, да бессильно изводится за стряпней. Еще удивительно, что она так мало похудела… Холодно. Несколько кусков каменного угля, едва тлевшего в печке, догорели. Наступало время закрытия бесплатной библиотеки. Нужно было возвращаться в переулок Цзичжао и переносить холод отношений. За последние дни иногда бывали и теплые отношения, но это только возбуждало и усиливало мои страдания. Помню одну ночь – в глазах Цзы Цзюнь внезапно снова появилась давно невиданная детская нежность, Улыбаясь, она говорила со мной о моей жизни в доме землячества. По временам на ее лице появлялось выражение испуга. Я твердо знал, что в эту ночь я нарушил ее холодную замкнутость и возбудил в ней мрачные подозрения. Нужно было через силу разговаривать, улыбаться и хоть этим немного ее утешать. Это была надуманная веселость и даже слова сразу же превращались в пустоту. В пустоте рождалось эхо, возвращавшееся назад, как несносная злая насмешка. Цзы Цзюнь, видимо, чувствовала тоже самое. В таких случаях у нее исчезала ее обычная онемелая подавленность. Хотя она и пыталась скрывать, но в ее выражении теперь часто появлялась мрачная подозрительность. Ко мне же она стала относиться мягче…

Все время я хотел объяснить ей, но у меня не хватало храбрости. Когда я начинал говорить и видел выражение ее детских глаз, на время, через силу, я забывал все трудности. Через мгновение это вызывало во мне холодную насмешку и заставляло теряться в молчании ледяной пустыни. В таких случаях она опять начинала вспоминать прошлое. По-новому, она расспрашивала меня о том что было, и вынуждала придумывать много фальшивых и успокаивающих ответов. Успокоения предназначались для нее, а грубая фальшь оставалась у меня на сердце. Понемногу сердце мое переполнилось этой ложью. Охваченный горем я думал: – «Чтобы сказать правду, нужно большое мужество. Если же нет этого мужества и вместо него одна лишь беззаботная ложь, я никогда не смогу стать человеком нового пути. Если же я все-таки не смогу этого сделать, могу ли я вообще считаться человеком»?

Утром, холодным утром, на лице Цзы Цзюнь была нескрываемая ненависть. Такой она еще никогда раньше не была. Может быть мне только показалось? Причиной всему был я, – при одной этой мысли я холодно и зло усмехнулся. В конце концов, все ее остроумные мысли и вся ее широта кругозора теряется в пустых рассуждениях. Это тоже пустота. Странно, Цзы Цзюнь не чувствовала этой пустоты и не знала, что самое главное в жизни человека-стремление жить. По пути этого стремления нужно идти, держась за руки. Если один ослабеет и будет цепляться за полу одежды другого, бороться станет трудно и они оба погибнут… Я был уверен, что наша новая надежда в нашей разлуке. Цзы Цзюнь должна решить расстаться. Я даже на мгновение подумал о ее смерти, но тотчас же упрекнул себя и раскаялся. Утро было свободное и я мог сказать ей правду. Только это является препятствием, чтобы начать новую жизнь. Я нарочно заговорил с ней о нашем прошлом. Мы говорили о литературе, об иностранных писателях, об их произведениях, о «Норе», о «Женщинах моря»[49]. Мы восхищались твердостью Норы… Обо всем этом уже много раз говорилось в прошлом году, в бедной комнате землячества. Теперь этот разговор был пустым. Мои слова возвращались ко мне назад, и они казались мне тенью шаловливого ребенка, спрятавшегося за спиной, который злобно и насмешливо показывает мне язык. Цзы Цзюнь кивала головой, как бы соглашаясь, и внимательно слушала меня. Наступала тишина. Я продолжал говорить, а когда кончил, звуки моего голоса затерялись в пустоте…

– Да, верно… немного помолчав, сказала она.

– Но, Цзюань-Шэн, я чувствую, что ты за последнее время очень изменился… Да и как же иначе… Ты… ты скажи мне правду.

Как будто бы кто то тяжело ударил меня по голове. Но я овладел собой и высказал свои мысли и взгляды о том, как идти по новому пути, как строить новую жизнь, чтобы избежать нашей общей гибели. Наконец, собрав всю свою решимость я добавил несколько фраз:

– …Но ты можешь не считаться с этим. Ты хочешь, чтобы я сказал правду. Да, человек не должен лгать. Скажу правду. Потому… потому что я не люблю тебя… Но это лучше для тебя. Ты можешь ни о чем не беспокоясь работать..

Я ждал взрыва, но наступило глубокое молчание. Ее лицо сразу же сделалось пепельно-серым и мертвенным. Вся она мгновенно осунулась, только по детски засветились глаза. Ее взгляд заметался по сторонам, как у рeбeнкa, который в приступе горя взывает к доброй матери.

Цзы Цзюнь, она взывала к пустоте.

Все время она испуганно избегала встретиться с моим взглядом. Я не мог дольше смотреть на Цзы Цзюнь. Было утро и я, не обращая внимания на ледяной ветер, бросился по улице в «Общедоступную библиотеку. В библиотеке перелистав «Друг, свободы», я увидел, что мои переводы напечатаны. Это сразу оживило меня и придало мне энергии. Я подумал, что в жизнь есть много путей. Но так, как сейчас, не должно продолжаться… С этого времени я начал навещать друзей и знакомых, о которых давно уже ничего не знал. Но был я у них всего несколько раз. В их комнатах было тепло. До мозга костей меня одолевал холод. По ночам, свернувшись как червь, я страдал от холода в холодной комнате. Иглы холода проникали в мою душу и заставляли неметь от страданий. «Много еще есть путей в жизни. Я еще не забыл взмахов моих крыльев…» – думал я. Наконец, я начал думать об ее смерти, но тотчас упрекал себя за это и раскаивался. В «Общедоступной библиотеке» я часто следил за вспышками горящего угля, и сразу новый жизненный путь расстилался передо мной. Она – поняв мои неудачи, мужественно и решительно покидает этот холодный дом. И даже – без ненависти… Я легкий, как облако, парю в небосклоне. Надо мной чистое, голубое небо. Внизу – высокие горы, моря, большие замки, высокие дома, поля сражений, автомобили, особняки, шумные города при ясной погоде, темные ночи… Я жил предчувствием того, что новая жизнь все же наступит. Так прошла тяжелая пекинская зима. Мы прожили, как мухи попавшие в руки злому потешающемуся ребенку, который связывает их тонкими нитками, играет вдосталь и издевается над ними. Мы не потеряли жизни, но лежим на земле в ожидании смерти. Я написал главному издателю «Друга свободы» три письма и, наконец, только теперь получил ответ. В конверт было вложено всего два талона – двадцати и тридцати-центовые[50]. А я то торопился и истратил девять центов на марки – полуголодное существование целого дня. Опять все превращалось в безразличную пустоту… Но я внутренне чувствовал, что то должно было случиться. Приближался конец зимы. Ветер стал не такой уж холодный. Я по-прежнему бродил по городу и возвращался домой только в сумерках. Как раз в один такой вечер, как всегда не ужинав, я вернулся домой. Уже издали, увидев двери квартиры, я почувствовал, что сердце мое сжалось, я замедлил шаги и осторожно вошел внутрь. В комнате было темно, я нащупал спички и зажег лампу. Кругом – необычная тишина и пустота. Я стоял посредине комнаты в полной растерянности. Как раз в этот момент жена чиновника позвала меня за окном.

– Сегодня приходил отец Цзы Цзюнь и взял ее с собой, – очень просто сказала она мне.

Это не было неожиданностью, я продолжал стоять без слов, как будто получил удар по затылку.

– И она ушла? – едва выговорил я немного спустя.

– Она ушла.

– Она… Она что-нибудь сказала?

– Нет. Ничего не сказала. Только просила передать тебе, когда вернешься, что она ушла…

Я не верил происшедшему. В комнате было необычно тихо и пусто. Я невольно заглядывал повсюду и искал Цзы Цзюнь. Старые потемневшие кастрюли были до блеска начищены. Своим видом они свидетельствовали о силе человека. Я повсюду искал письмо или записку Цзы Цзюнь, но их не было. Аккуратно были собраны вместе соль, сушеный перец, мука и полкочана капусты. Рядом лежало несколько десятков медяков. Это были все наши жизненные богатства. Она оставила их мне одному, как немое указание, чтобы я по-прежнему поддерживал свою жизнь. Окружающее угнетало меня. Я выбежал во двор. Было темно. Окна дома, заклеенные бумагой, пропускали яркий свет. Там долго возились с ребенком и смеялись. Мое сердце немного успокоилось. В тяжелом гнете неясно вырисовывалась мне дорога, которой я избегал: – массивы высоких гор, обильные пиршества при электрическом свете, овраги, самые темные ночи, удары острых ножей, беззвучные шаги… На сердце стало немного спокойнее… Я долго лежал в темноте. Перед моими закрытыми глазами проходило прошлое и дороги будущего. Около полуночи в полумраке мне приснилось съестное. Потом выплыло пепельно-серое лицо Цзы Цзюнь. Жалобно и укоризненно смотрели на меня ее детские глаза. Я очнулся и все исчезло… Почему я не потерпел еще несколько дней, зачем я торопился сказать ей правду? В ее будущем – только отец, долг дочери, изнуряющий, как солнечный зной и холодные взоры осуждения окружающих. И кроме всего – пустота. Как нести бремя пустоты? Идти всю жизнь под холодными взорами. Какое страшное дело! В конце пути могила. Могила без памятника… Не нужно мне было говорить правду. В прошлом мы любили друг друга. Я должен был вечно лгать ей. Если она действительно дорога мне, я не должен был создавать этой пустоты вокруг нее. Ложь та же пустота, но она не может сравниться с этим тяжелым бременем. Я считал, что если скажу Цзы Цзюнь правду, она сможет ни о чем не заботясь, решительно, и твердо как раньше, идти вперед. Боюсь, что я ошибся. Ее решительность и твердость были ради любви. У меня не было мужества вынести тяжести лжи и я переложил на нее тяжесть правды. И потому что она любит меня, она несет это бремя через жизнь, под холодными взглядами осуждения окружающих. Я думал об ее смерти… Разве это не низкая трусость? Более сильные люди, безразлично правдивые они или лжецы, конечно, должны покинуть меня. Она с начала до самого конца безответно заботилась только об одном – чтобы я по-прежнему жил. Я решил переехать из переулка Цзичжао. Здесь была постоянная пустота и молчание. Нужно хотя бы уехать отсюда, рассуждал я сам с собой, Цзы Цзюнь все же где-то недалеко от меня. По крайней мере она в этом же городе. И настанет такой день, когда она неожиданно придет навестить меня. Так-же как раньше она пришла ко мне в комнату землячества. Все мои расспросы и письма оставались без ответа.

Я не мог найти себе места и пошел навестить одного знакомого, с которым давно не встречался. В молодости он был соучеником моего дяди. Человек известный и уважаемый, он давно жил в Пекине и имел большие связи. Когда я появился у него, он посмотрел на меня искоса, может быть потому что моя одежда была старая и рваная. Хорошо, что мы встречались с ним раньше и знали друг друга в лицо, он может быть и не узнал бы меня. Итак, встретил он меня холодно. Он знал все мое прошлое…

– Конечно, ты не можешь оставаться здесь, – сказал он, выслушав мою просьбу найти мне работу – и холодно добавил – а куда же тебе ехать? Очень трудно… Твоя, эта… как ее… твоя подруга, что ли – Цзы Цзюнь… Ты знаешь, она ведь умерла.

От неожиданности я не мог говорить.

– Правда! – наконец робко спросил я.

– У-гу! Конечно правда. Мой родственник Ван Шен, земляк ее родных…

– Но вы… вы не знаете, как она умерла?

– А кто ее знает. Умерла и все тут!

Я не помню, как я простился с ним, как я вернулся домой я только твердо знал, что эта правда, что Цзы Цзюнь ко мне больше не придет, как в прошлом году… Сейчас она даже не может нести через жизнь бремя пустоты, под холодными взорами осуждения окружающих. Ее судьба решена правдой, которую я высказал ей. Она умерла нелюбимой.

Конечно, я не могу оставаться здесь, но – куда мне идти? Кругом бескрайняя пустота и мертвенная тишина. Я все время видел мрак смерти перед глазами нелюбимых. Я все время слышал пронзительный крик отчаяния и страдания. Я все еще ожидал новых событий – неизвестных, неожиданных… Но проходили дни за днями и была только мертвенная тишина. Я выходил из дома реже, чем раньше. Только сидел или лежал в бескрайней пустоте. Тишина смерти разъедала мою душу. Иногда она как бы сама наполнялась ужасом и исчезала. Иногда в нее врывалось ожидание неизвестного, неожиданного, нового… Однажды в сумрачный день, после полудня, когда солнце никак не могло пробиться сквозь облака и даже в воздухе висела усталость, я услыхал легкие шаги и посапывание носом, Сю-сю! Я открыл глаза и стал вглядываться. В комнате была все та же пустота. Но вдруг я увидел: крошечное существо бродит по полу, тощее, полумертвое, все в грязи…. Я присмотрелся внимательно и мое сердце замерло на мгновенье и сразу сильно забилось. Это был А-суй. Он вернулся!.. Я покинул переулок Цзичжао не только потому, что хозяева и их прислуга смотрели на меня холодно, а главным образом из-за этого А-суй.

Но, куда же идти? Новых путей в жизни очень много. Это я знал твердо, я чувствовал, что если хорошо разобраться, то они непременно откроются передо мною. Я не знал куда ступить, как сделать первый шаг… После многих раздумий и сравнений меня оставалось, как самое подходящее для меня место – землячество. Как и прежде та же бедная комната, деревянная кровать, полузасохшее дерево желтой акации и потемневшая глициния. То, что когда-то заставляло меня радоваться, любить и жить – умерло. Осталась пустота. Пустота, которую я получил в обмен на правду. Новых жизненных путей много. Я должен вступить на них, потому что я еще живу. Но я все еще не знаю, как сделать первый шаг… По временам мне кажется, что я вижу этот новый путь. Он как серая, длинная змея, извиваясь, сам приближается ко мне. Я жду, терпеливо жду и смотрю на его приближение, но путь вдруг исчезает во мраке. Ночи в начале весны очень длинные. Я долго сидел в одиночестве и вспомнил похороны, которые я случайно видел на улице. Впереди несут человеческие фигуры и лошадь из бумаги. Позади слышен глухой плач, похожий на пение. Сейчас я понял мудрость людей – какое это легкое и простое дело! Перед моими глазами прошли похороны Цзы Цзюнь, на которых я не был. Одиноко она несет бремя пустоты по серой, длинной дороге и вдруг исчезает в окружающих ее холодных взорах осуждения. Я хочу, чтобы так называемые, душа и ад, действительно существовали. В суровом возмездии я разыщу Цзы Цзюнь и выскажу ей все мое раскаяние и всю мою скорбь… Я буду молить ее о прощении. Или пусть пламя ада охватит меня и испепелит мои раскаяния и скорбь… В вихре возмездия и пламени, я сожму в своих объятиях Цзы Цзюнь и вымолю ее прощение. Я дам ей радость… Но все это только увеличивает пустоту на моем новом жизненном пути. У меня остались только ночи ранней весны, а они такие длинные. Я живу. Я должен сделать первый шаг на новом жизненном пути. Первый шаг, это – написать о моем раскаянии и скорби, о Цзы Цзюнь не о себе… Для похорон Цзы Цзюнь у меня остается только плач, похожий на пение. Забытые похороны… Я хочу забыть все… Ради себя я не хочу больше думать о похоронах Цзы Цзюнь, я не хочу больше думать о забвении. Я хочу сделать первый шаг и вступить на путь новой жизни. Я хочу искренне и глубоко погрузиться в скорбь моего сердца и молча идти вперед, влекомый скорбью и раскаянием.

Одинокий

1

Как я теперь вспоминаю, мое первое знакомство с Вэй Лянь-тао было не совсем обыкновенным, оно произошло в начале и в конце похорон. Я жил тогда в городе «S»[51]. Люди часто говорили о нем. Все утверждали, что он отличается некоторыми странностями. Он изучал зоологию, а впоследствии стал преподавателем истории в средней школе. С людьми он был бесцеремонен и любил вмешиваться в чужие дела. Он часто говорил, что семью нужно разрушить. Бывало, как только получит жалование, сразу же, не медля ни одного дня, посылал деньги своей бабушке. Кроме всего этого, были еще различные мелкие поводы для сплетен о нем. Итак, он был в городе «S» человеком, который давал пищу для разговоров.

Однажды осенью я жил в Хэньшишане[52], в доме своих родственников. Их фамилия была Вэй, они также были родственники Лянь-тао. Семья Вэй тоже не понимала его и считала его чем-то вроде иностранца.

– На нас он совсем не похож – говорили они.

Во всем этом не было ничего удивительного. Просвещение в Китае хотя и развилось за последние несколько лет, но в Хэньшишане не было даже начальной школы. Во всей деревне только и был один Лянь-тао, получивший образование вне ее пределов. В глазах деревенских жителей, он, конечно, был человеком странным. Кроме того, ему еще и завидовали, говоря, что он много зарабатывает. В начале весны в деревушке появилась эпидемия дизентерии. Я перепугался и собирался уехать в город. Как раз в это время прошел слух, что заболела бабушка Лянь-тао. Она была очень стара и поэтому заболела серьезно. В Хэньшишане не было ни одного доктора. Из ближайших родственников у Лянь-тао только и была бабушка. Она держала прислугу и жила очень просто. Сам Лянь-тао потерял своих родителей еще в детстве и воспитывался у бабушки. По слухам, жилось ей раньше очень трудно, а теперь она жила в покое, в тиши. В семье у нее никого не было. И это тоже все считали очень странным.

От Хэньшишаня до города было сто ли, а по реке – только семьдесят. Мы отправили нарочного, чтобы вызвать Лянь-тао к его больной бабушке. На дорогу в оба конца требовалось, самое малое, четыре дня. Жители Хэньшишаня были самые простые и такой случай заставлял всех интересоваться новостями. На следующий день прошел слух, что болезнь старухи осложнилась и что она едва ли выживет. На четвертый день она умерла. Ee последние слова были:

– «Почему не дали мне посмотреть на Лянь-тао?»

Старшие в роде, близкие родственники, вся ее родня, просто досужие люди сразу же собрались в доме. Они обсуждали приезд Лянь-тао. Нужно приступать к похоронным обрядам. Гроб и погребальное платье были приготовлены заранее и это не вызывало затруднений. Самой главной их заботой было как им поступить с этим «большим внуком». Они подозревали, что он, наверное, захочет все похоронные обряды повернуть по-новому. На этом собрании они порешили приготовить условия, которым он должен обязательно подчиниться. Первое – одеться во все белое[53], второе – пригласить подходящего даосского монаха для совершения всех похоронных обрядов. Короче говоря, чтобы все было по старинке. Посовещавшись еще немного, они решили собраться снова в день приезда Лянь-тао, чтобы «установив позиции, при взаимной поддержке», вести с ним решительный разговор. Деревенские жители глотали слюнки в ожидании новостей. Они знали, что Лянь-тао, с «заморским образованием», принадлежит к новой партии и что он никогда не считался со старыми обычаями, поэтому должны начаться самые невероятные недоразумения, или же он может выкинуть что-нибудь сверх всякого ожидания. По слухам, Лянь-тао приехал домой после полудня. Как только он вошел в дверь, он совершил поклон духу своей бабушки. Старшие родственники сразу же стали действовать по заранее выработанному плану, они пригласили его в зал, сначала долго говорили о разных посторонних вещах, а потом перешли к самому главному. Говорили они очень дружно, а он ни на что не возражал. Наконец все высказались и тишина наполнила комнату. Все напряженно смотрели ему в рот. Выражение его лица нисколько не изменилось и он очень просто ответил:

– «Делайте все, что хотите».

Это было сверх ожиданий. Тяжесть спала с их плеч, но сразу же им стало казаться, что стало еще тяжелее. От этой неожиданности все насторожились. Деревенские жители, интересовавшиеся новостями, были разочарованы и из уст в уста передавали:

– Странно, он сказал делайте все, что хотите. Посмотрим, что из этого выйдет. Если все можно, это значит можно поступать по старинке.

И хотя ничего особенного еще не произошло, но всех тянуло рассмотреть, что происходит в доме. С наступлением сумерек перед домом собралось много народу. Я тоже был в толпе, а перед этим я послал курительные свечи. Когда я вошел в дом, Лянь-тао как раз одевал покойницу. Он был небольшого роста, худощавый, с длинным квадратным лицом. Казалось, что большую часть лица занимали всклоченные, ниспадавшие вниз волосы и очень черные брови. Из под бровей были видны поблескивавшие в темноте глаза. Он одевал покойницу по всем правилам, как это подобало, словно он был специалистом по похоронам. Набившиеся в дом зрители невольно испускали возгласы удивления, но даже и в этом случае, родственники бабушки старались находить упущения. Он молчал, если ошибался сразу поправлялся, а выражение его лица оставалось без изменения.

Седая старуха, стоявшая около меня, все время восхищалась, а женщины то хорошо знают, когда нужно отбивать поклоны, когда полагается плакать. Покойницу положили в гроб, опять кланялись и плакали. Итак, до тех пор, пока не заколотили крышку гроба. Все молча переглядывались. В комнате установилось молчание. Наконец все оживились, но выглядели грустно и немного удивленно. Лянь-тао за все время не проронил ни одной слезинки. Он сидел на циновке и только глаза его поблескивали в темноте. Похороны закончились в атмосфере подозрительности и неудовлетворенности. Все стали торопиться, собираясь расходиться по домам. Лянь-тао продолжал сидеть на циновке в глубоком раздумье. Вдруг он заплакал. Его всхлипывания сразу перешли в рыдания, похожие на вой раненого в пустыне волка. В рыданиях слышались скорбь и раскаяние. Для всех собравшихся – это было совершенно неожиданным. Все растерялись. Наконец несколько человек нерешительно подошли успокаивать его. К ним присоединились остальные и наконец все сгрудились около Лянь-тао. Он продолжал сидеть неподвижно, как железная пагода и рыдал. Так продолжалось полчаса. Он вдруг перестал рыдать, не обращая внимания на гостей, ни с кем не прощаясь, пошел прямо к себе домой. Некоторые пошли вслед за ним и подглядели, а потом рассказывали, что он вошел в комнату бабушки, улегся на кровать и кажется сразу крепко заснул.

Через два дня, за день до моего отъезда в город, я слышал, как в деревне недоброжелательно обсуждали поступки Лянь-тао. Он решил большую часть обстановки сжечь в честь бабушки, а остаток подарить служанке, которая прислуживала ей до самой смерти. Кроме того, дом бабушки он хочет сдать в бессрочную аренду соседям. Все родственники до устали говорили об этом событии, но Лянь-тао они ничего не решились сказать. На обратном пути в город, проходя мимо ворот его дома и, вероятно подстрекаемый любопытством, я зашел к нему высказать свои соболезнования. Лянь-тао, одетый в халат с белой каймой вышел ко мне навстречу. Выражение его лица было по-прежнему холодным. Я пытался утешить его. На все мои слова он отвечал поддакиванием и произнес только одну фразу:

– Очень тронут вашей добротой.

2

Наша третья встреча произошла в начале зимы этого года в книжном магазине города «S». Мы одновременно кивнули друг другу головой, как старые знакомые. Сблизились же мы только в конце года, когда я потерял службу. В то время я часто навещал Лянь-тао.

Во-первых, просто потому, что было скучно, а во-вторых, я слышал от многих людей, что он, несмотря на что выглядит таким суровым, сочувственно относится к разочарованным людям. В мире все подвержено изменениям, поэтому даже разочарованные не могут всегда оставаться таковыми. По этой причине у Лянь-тао было мало постоянных друзей. Все, что он нем говорили, не оказалось пустым звуком. Сразу же как только я послал ему свою визитную карточку, он принял меня. В двух смежных гостиных никакой особенной мебели не было. Кроме столов и стульев, вдоль стены были расставлены книжные шкафы. Хотя про Лянь-тао часто говорили, что он страшный человек новой партии, но новых книг на полках было немного. До того как я пришел к нему он знал, что я потерял службу. Мы поговорили об этом и замолчали. Гостю и хозяину ничего больше не оставалось, как смотреть друг на друга. Понемногу тишина стала неловкой. Я наблюдал за тем как он быстро докурил сигарету до того, что окурок стал жечь его пальцы и только тогда он бросил его на пол.

– Курите? – протягивая руку за второй сигаретой, спросил он меня.

Я взял сигарету и закурил. Мы поговорили еще немного о преподавании в школе и о литературных кругах. Все время чувствовалась неловкость. Когда я собрался уходить, за дверью послышался шум и топот ног. Вбежали четверо ребятишек – мальчики и девочки. Старшим было лет по восемь, девять, а младшим года по четыре, пять. Лица, руки и одежда у них были испачканы, а сами они были непривлекательные. В глазах Лянь-тао сразу засветился огонек радости. Он вскочил и направляясь к шкафу у стены гостиной, говорил:

– Да-лянь, Эр-лянь, идите сюда. Я купил вам губные гармошки.

Ребятишки бросились к нему. Каждый стал дуть в свою гармонику и они все вместе выбежали из комнаты. За дверью они подняли драку и один заплакал…

– Каждому по одной. Все они одинаковые. Не ссорьтесь, – говорил Лянь-тао им вдогонку.

– Это у кого же такая куча ребят? – спросил я.

– Хозяйские. У них нет матери, только отец.

– Разве хозяин одинокий?

– Да, жена у него умерла года три-четыре назад, а вторично он не женился… Если бы не это, он, конечно, никогда не согласился бы сдать комнату, мне одинокому, – говорил он, холодно улыбаясь.

Мне очень хотелось спросить его, почему он сам до сих пор не женился, но я был еще мало знаком с ним и поэтому задать такой вопрос для первого знакомства было неудобно. Когда я ближе познакомился с Лянь-тао, оказалось, что с ним можно говорить о многом. Он рассуждал о многих вещах и ко многому относился скептически. Видно было, что его собеседниками бывали люди начитавшиеся Шень-лунь[54]. О себе же он часто говорил, что у него было тяжелое детство и что он вообще лишний человек на свете. Лениво и гордо откинувшись в кресле, нахмурив брови, он шумно вздыхал и курил. Хозяйские дети ссорились друг с другом, били посуду и требовали сладостей. Шумели они так, что у меня начинала болеть голова. Стоило Лянь-тао увидеть их, как его суровость пропадала. Казалось, что дети для него были дороже жизни. Рассказывали, что когда Сань-лянь заболел краснухой, то он так беспокоился, что его и без того темное лицо, еще больше потемнело и осунулось, хотя болезнь и не была серьезной. Потом даже бабушка этих ребятишек смеялась над его беспокойством о ребенке.

– Дети полны добра и искренности, – говорил он, как бы чувствуя, что они надоели мне.

– В этом нет ничего удивительного, – ответил я безразлично.

– Зла, которого так много во взрослых, в них – нет… Все дурное, что появляется в людях позднее, это влияние окружающей жизни. По своей природе дети не испорчены, они полны искренности… Я думаю, что вся надежда Китая заключается в них.

– Ну; это не так: – если в детях нет первоисточника зла, то откуда же потом в них появляется это зло. Возьмите пример:, зерно – в нем с самого начала есть зародыш листьев, ветвей и плодов, произрастая, оно и воспроизводит все это.

Сказал я это возражение просто не подумав, от нечего делать, как «великий учитель, поучающий в пустыне», руководствующийся «Фу-цзин»[55]. Лянь-тао рассердился. Он только взглянул на меня и перестал разговаривать. Я и не подозревал, что ему нельзя говорить таких вещей. Когда я увидел, что на его лице появилось выражение суровости и когда он выкурив подряд две сигареты, взялся за третью, я понял, что мне лучше уйти.

Его неприязнь ко мне продолжалось около трех месяцев. Вероятно потому, что во-первых, мы просто забыли о произошедшем и во-вторых, видимо потому, что «искренние дети» ему, изрядно надоели и он, почувствовав правоту моих слов, решил, что меня можно извинить. Таковы по крайней мере были мои собственные заключения.

Наше примирение произошло у меня дома после одной выпивки, когда он, охваченный грустью, опустив голову, сказал:

– Вспомню вот и кажется странным. Когда я шел к тебе, на улице мне попался крошечный ребенок, в руках у него была тростинка, направив ее на меня, он вдруг закричал: – «Убью!». А он едва только научился ходить…

– Это окружающая обстановка учит дурному, – сказал я и тотчас же раскаялся.

Лянь-тао, кажется, не обратил внимания на мои слова и продолжал усиленно лить вино и курить.

– Да, я и забыл спросить тебя, – стараясь переменить разговор, заметил я, – ты ведь нигде не бываешь. Как же это ты ко мне собрался? Мы знакомы уже больше полгода, а ты вот только первый раз у меня.

– Я как раз хотел сказать тебе, что если ты на днях придешь ко мне, то увидишь у меня и детей и взрослых, которые мне надоели. Они и на людей то не походят.

– Взрослые и дети, это кто же?

– Мой двоюродный брат и его сын. Хэ!.. Сынок такой же, как и папаша.

– Они что же, приехали повидать тебя?

– Он говорит, что приехал посоветоваться со мной. Видите ли, он хочет отдать своего сына мне на воспитание.

– A!. Тебе на воспитание! – удивленно воскликнул я, – но ты же еще не женат.

– Они знают, что я не женюсь. Но это не имеет никакого отношения к делу. Они просто хотят оттяпать у меня тот старый домишко в Хэньшишане. У меня кроме него, ничего нет, ты сам знаешь, что деньги сразу же расходятся, как только попадут ко мне в руки. Единственное, что у меня есть, это тот старый дом. У их же старика только и на уме, чтобы выгнать из дома старую служанку, которая живет там бесплатно.

Его рассудочность испугала меня и я успокаивающе сказал:

– По-моему, твои родственники не заслужили того, чтобы ты так о них думал. Они просто судят по старинке. Вот, например, в прошлом году, когда ты там плакал, они ведь все собрались около тебя и успокаивали.

– Когда мой отец умер, он оставил мне тот старый дом, а теперь они хотят, чтобы я переписал его на них. Когда плакал, обступили и успокаивали, говоришь… Он смотрел в сторону, как бы стараясь вспомнить.

– Главная причина в том, что у тебя нет детей. Отчего ты не женишься? Наконец, мне удалось переменить разговор и задать ему давно занимавший меня вопрос. В этот раз был самый подходящий случай. Он только удивленно посмотрел на меня, потом опустил взгляд на свои колени и продолжал курить. Так он и не ответил на мой вопрос…

3

Всякие докучливые мелочи не давали Лянь-тао покоя. B «москитных» газетках, люди, скрывавшиеся под всякими псевдонимами, стали нападать на него. В «ученых кругах» о нем начались разговоры, не похожие на те, которые бывали раньше. Нападки и сплетни были направлены прямо во вред ему. Причиной всех нападок на Лянь-тао были статьи, написанные им за последнее время. Жители города «S» больше всего не любили, когда кто-нибудь рассуждал смело. Если такой человек появлялся, ему все старались тайно вредить. Так уж там повелось… Лянь-тао сам, конечно, хорошо знал о таком порядке вещей. Весной я неожиданно узнал, что директор уволил Лянь-тао из школы. Это вызвало во мне протест, хотя во всем этом тоже не было ничего странного. Так повелось… Жители города «S» просто остались верны самим себе, в этом не было никакого особенного проявления зла с их стороны. В то время я был как раз занят своими личными делами. Я получил службу преподавателя школы и осенью должен был ехать служить в город Шаньян. За сборами у меня не оказалось свободного времени, чтобы навестить Лянь-тао.

Однажды, когда я проходил по главной улице, я вдруг остановился у лотка со старыми книгами. Взглянул, и не мог подавить своего удивления: На лотке были расставлены в ряд книги справочника к «Ши-цзи»[56], издательства «Цзи-гу-гээ. Это были книги Лянь-тао. Он любил книги, хотя и не был коллекционером. Такие книги он ценил, очень их берег и не мог бы легко расстаться с ними. Разве мог он за два, три месяца после того как потерял службу, дойти до этого? Хотя он очень легко тратил деньги, так что, пожалуй, в этом не было ничего удивительного. Не откладывая, я решил навестить Лянь-тао. Тут же на улице я купил бутылку шаосинского вина, два пакетика бобовых орех и две копченых рыбьи головы. Двери квартиры Лянь-тао были закрыты. Я крикнул два раза, ответа не было.

Я подождал в раздумье, потом еще раз громко крикнул и принялся стучать в дверь.

– Наверное, ушел, – сказала толстая старуха, бабушка ребятишек, высовывая седую голову из окна.

– Куда ушел? – спросил я.

– Да кто его знает! Подождите, он наверное, скоро вернется. Ему деваться некуда.

Я толкнул дверь и вошел в гостиную. Кругом был холод и запустение. Мебели в комнате осталось не много. Правду говорят, что иногда «один день отсутствия равен трем годам».

В книжных шкафах осталось только несколько иностранных книг, которые в городе «S» никому не были нужны. Круглый стол, стоявший раньше посредине комнаты, был все еще на месте. Только не было ранее окружавших его, разочарованных идеалистов, «беспорочных» учеников Лянь-тао и отвратительных, шумящих ребятишек. Была тишина и покой. Стол был покрыт толстым слоем пыли… Я опустил вино и свертки на стол, пододвинул стул и сел у стола, лицом к двери. Очень скоро дверь открылась и вошел человек, похожий на тень. Это был Лянь-тао. Выражение его лица было прежним.

– А ты здесь? Давно пришел? – Он был немного обрадован.

– Недавно, – ответил я, – а ты где был?

– Так, нигде… Просто гулял.

Лянь-тао пододвинул стул и сел у стола. Мы начали выпивать и заговорили о потерянной им службе. Ему, видимо, не хотелось говорить об этом. Он считал это делом незначительным, часто случавшимся с ним раньше, нестоящим внимания и разговоров. Он как и раньше пил шаосинское вино, а потом заговорил об обществе, об истории. Тут я как-то случайно вспомнил о пустых полках и о первом издании справочника к «Ши-цзи», издательства «Цзи-гу-гэ» и почувствовал странное одиночество и грусть.

– Гостиная твоя – опустела… гостей-то видно у тебя теперь немного?

– Никто не бывает. Они считают, что я расстроен всем случившимся, и что приходить ко мне нет смысла. Когда человек расстроен, то для других это неприятно… В зимний парк ведь никто не ходит…

Он два раза подряд отпил вина и задумался, но тотчас поднял голову, глядя на меня, спросил:

– А как ты в своей профессии планирования достиг чего-нибудь?

Я понял, что он немного опьянел и путает меня с кем-то другим, но все же собрался возразить ему. Он насторожился и взяв горсть бобовых орехов, вышел из комнаты.

За дверью было слышно как пересмеивались ребятишки. Как только он вышел за дверь, они замолчали и кажется убежали. Он пошел за ними, что-то кричал им, но ответа, не было.

Он вернулся, тихо как тень, и опустил орехи обратно в кулек.

– Даже не хотят ничего брать от меня, – слегка улыбаясь, тихо сказал он.

– Лянь-тао, – чувствуя боль, но через силу улыбаясь, сказал я, – мне кажется, что ты сам ищешь страданий. Ты считаешь, что люди слишком испорчены.

Он холодно усмехнулся.

– Постой – я еще не договорил. Ты считаешь, что все мы кто бывал у тебя бывали просто так, от нечего делать, просто потому что ты человек, с которым можно провести время за разговором.

– Совсем не так… Хотя иногда я и думал… Искали они просто собеседника.

– Здесь ты ошибаешься. Люди совсем не такие. Это ты сам, как шелковичный червь, спрятался в кокон и отгородился от мира шелковой нитью. Ты должен бодрее смотреть на мир.

– Может быть это и так, как ты говоришь… но откуда же взялась эта шелковая нить? Правда, в конце то концов есть же ведь люди на свете. Например, моя бабушка. Она хотя и не родная мне по крови, а видно я унаследовал ее долю. Но все это неважно… Я уже оплакал все это.

Я вспомнил похороны его бабушки.

– Я не мог тогда понять причины твоих слез, – сказал я.

– На похоронах бабушки? Ты не знаешь… И зажигая лампу, он холодно продолжал:

– Наше знакомство началось в горестный для меня момент. Ты не знаешь, что эта бабушка была мачехой моего отца. Его родная мать умерла, когда ему было три года – он задумчиво, не торопясь отпил вина и съел одну рыбью голову. – Всего этого я не знал. Только с ранних лет я чувствовал какую то неловкость. Тогда еще отец мой был жив. Семья жила хорошо. В новый год у нас в доме вывешивали портреты предков и начиналось поклонение и приношение даров. Глядя на эти величественные портреты я чувствовал, что для меня в них нет ничего занимательного. Но служанка, которая нянчила меня, говорила, показывая на один портрет: – «Это твоя собственная бабушка, поклонись ей хорошенько. Пусть она оберегает тебя, чтобы ты поскорее вырос, большой и сильный как тигр и дракон». Тогда я не понимал, как это может быть – ведь у меня уже была одна бабушка, а тут еще появилась какая то собственная бабушка. Она была не такая старая, как наша бабушка. Молодая, красивая, она была одета в золотисто красный халат. В прическе у нее был высокий гребень осыпанный жемчугом. Она была похожа на мою мать. Когда я смотрел на нее, мне казалось, что она тоже пристально смотрит на меня и в уголках ее рта появляются тени улыбки. Я знал, что она очень любит меня. Позднее я полюбил и ту бабушку, которая была в нашей семье, сидевшую целыми днями у окна и сучившую пряжу. Но только, как бы я ни был весел, как бы ни смеялся, я не мог вызвать на ее лице радостной улыбки. Она не походила на бабушек других детей, но я все же любил ее. Позднее я отдалился от нее и совсем не потому, что я подрос и понял, что она была не родной матерью моему отцу, а потому что день за днем, год за годом она сучила пряжу, как машина. С ней было скучно. Она же оставалась прежней: сучила пряжу, воспитывала и берегла меня. Хотя в ней не было и следа веселости, но ее нельзя было считать суровой. Так продолжалось, пока не умер мой отец. После его смерти все мы стали зависеть от ее прялки. Так продолжалось до моего поступления в школу.

Огонь дампы стал угасать, Лянь-тао встал, вытащил из-под книжной полки крошечный, жестяный кувшин и подлил керосина в лампу.

– Только в течение этого месяца, керосин два раза поднимался в цене, – заметил он, поправляя горелку. Жизнь с каждым днем становилась все тяжелее и тяжелее, но бабушка не подавала виду. Так я закончил школу и устроился на службу. Наша жизнь стала спокойнее, чем раньше. Боюсь, что до самой болезни она все суетилась, тогда как ей нужно было отдыхать. Ее последние годы были не особенно тяжелы – умерла она очень старой. И не нужно мне было со всеми плакать. И без меня плакавших было много. Даже люди, которые ее раньше оскорбляли и те плакали или, по крайней мере, придали своим лицам скорбное выражение. Я сам не знаю, что случилось тогда со мной. Вся ее жизнь вдруг прошла перед моими глазами, мне представилось как она сама уединилась и безропотно прожила всю жизнь. Я как-то остро понял, что таких людей много и мысль о них заставила меня страдать. Главное, конечно, я тогда очень расчувствовался… Сейчас ты вот в отношении ко мне чувствуешь то же, что я чувствовал тогда к ней. Но мои мысли тогда были ошибочны. С тех пор я стал лучше понимать жизнь и понемногу отдалился от нее.

Он замолк, крутя сигарету пальцах, понурил голову и задумался… Лампа мигала…

– Человек умирает и никто по нему не плачет – какое это тяжелое дело, – бормотал он про себя, и немного погодя, повернувшись ко мне сказал: Вот и ты – сколько не думай, ничего не придумаешь. Я снова должен искать работу…

– Разве у тебя нет друзей, к которым бы ты мог обратиться. – Я тогда действительно ничего не мог придумать, даже для себя…

– Есть несколько человек, но их положение тоже вроде моего…

Когда я распрощался с Лянь-тао и вышел из дома, полная луна была высоко. Стояла очень тихая ночь…

4

Постановка учебного дела в Шэньяне была очень скверной. Я прослужил в школе два месяца, но еще не получил ни чоха. Мне пришлось экономить даже на сигаретах. Младшие преподаватели, получавшие долларов пятнадцать-шестнадцать в месяц были людьми с медными нервами и железными костями, покорившиеся своей судьбе, они безропотно боролись за медленное продвижение по службе. Желтые, худые, работавшие с раннего утра до поздней ночи, когда они замечали человека выше по положению они почтительно вставали. Это и впрямь были люди полностью удовлетворенные куском хлеба, одеждой и церемонными манерами. Каждый раз, когда я их видел, мне невольно вспоминалась просьба Лянь-тао, высказанная им перед отъездом. Ему невмоготу было дольше переносить такую жизнь. Охваченный глубоким отчаянием, он пришел ко мне поздней ночью, долго колебался и наконец с заминкой произнес:

– Не знаю, можешь ли ты что-нибудь там придумать… – Хотя бы перепиской зарабатывать долларов двадцать, тридцать в месяц… и ладно. Я тогда очень удивился его словам и ничего не мог вымолвить в утешение.

– Я… я еще должен пожить немного… – промолвил он.

– Поеду в Шэньян, осмотрюсь и обязательно постараюсь что-нибудь сделать, – сказал я одним духом в ответ.

После этого я часто слышал эту фразу и передо мной возникал образ Лянь-тао, говорящего с заминкой: – «Я еще должен пожить немного…»

Я обращался в различные учреждения, но бесполезно. Дела везде было мало, а людей много. Повсюду мне высказывали слова сожаления. В моих письмах к Лянь-тао было тоже несколько строк этих сожалений.

Когда в школе закончилось первое полугодие, условия стали еще хуже. В городе было несколько человек из мелкой знати, издававших газету «Научные Основы», которые стали вести против меня нападки. Хотя они и не называли имени, но намекали очень прозрачно, так что читатели понимали, кто является объектом нападок. Они связывали меня с Лянь-тао и его делом. В этих условиях самым лучшим выходом для меня было притаиться. Сразу с уроков я приходил к себе в комнату и скрывался от всех а закрытыми дверьми. Иногда я даже боялся как бы сигаретный дым, выходивший за окно, не вызвал подозрений против бойкотируемого. В газетке, наконец, перестали писать о деле Лянь-тао. Со всеми этими заботами незаметно наступила глубокая осень.

Однажды весь день шел снег, не переставший и к ночи. На улицах была тишина. Тишина, которую можно было слушать. Я одиноко сидел при свете маленькой лампы и смотрел на порхающие цветы снежинок, которые накладывали перед моими глазами бескрайные сугробы. Невольно вспомнилось, что в родных местах сейчас готовятся к встрече Нового года, и все от мала до велика очень заняты… Вот я вижу себя мальчиком. На заднем дворе, вместе с ватагой своих маленьких друзей, я леплю снегура. Глаза у него сделаны из двух кусков древесного угля, очень черные… Вдруг глаза снегура превращаются в глаза Лянь-тао… «Я должен еще пожить немного»… – опять эти старые, знакомые слова. «А зачем?» – Вдруг неожиданно спросил я и сразу почувствовал нелепость моего вопроса. Этот вопрос заставил меня очнуться. Я выпрямился, закурил, распахнул окно, выглянул наружу. Снег шел еще гуще. Раздался стук в дверь кто-то вошел. Я услышал знакомые шаги слуги, обернулся. Он принес мне очень длинное, вершков шести, письмо. Адрес был написан неразборчиво, но взглянув даже мельком на конверт, я сразу заметил два иероглифа «послано Вей». Письмо было от Лянь-тао. Это было первое письмо от него с тех пор, как я уехал из родного города «S». Я знал, что Лянь-тао ленив писать письма, так что не было ничего удивительного в его молчании, но все же иногда я сердился на него. Получив письмо, я не мог сдержать удивления и торопливо распечатал его. Письмо было написано неразборчиво и вот что в нем было:

Уважаемый Фэй…

Как иначе величать тебя, я не знаю. Ты можешь сам добавить любое обращение, которое тебе нравится. Мне безразлично… Получил от тебя три письма, но я не отвечал на них. Причина очень простая – у меня не было денег даже на марки. Если тебе интересно, могу сообщить кое-какие новости о себе. Я потерпел поражение. Я и раньше считал, что я побежден, но теперь я понял, что это было не так, только теперь я могу считать себя окончательно побежденным. Раньше у меня было несколько друзей, которые хотели, чтобы я еще пожил немного. И сам я тоже хотел жить, но я не мог жить, а теперь, когда моя жизнь не нужна, приходится жить… Нужно ли жить? Люди, которые хотели, чтобы я жил, сами не смогли жить… Враги уничтожили их. Кто их уничтожил?.. Никто не знает

Человеческая жизнь подвержена многим изменениям. За эти полгода я дошел до того, что попрошайничал, но все же у меня была надежда, ради которой я готов был побираться, переносить голод и холод, молчаливо страдать. Только из-за этого я не мог погибнуть. Видишь, как велика была сила, заставлявшая меня жить, а теперь ее нет. Вместе с тем я и сам чувствую, что я не достоин жить. А другие… Они тоже недостойны жить. Раньше я считал, что я должен жить назло людям, не желавшим, чтобы я существовал. К счастью, сейчас уже нет людей, желавших мне добра. Нет никого, кто бы страдал за меня. Они больше не существуют… Я сам с радостью отказался от своей прежней ненависти, от всего, против чего я боролся, от своей одержимости, от своих взглядов, от всего…

Я действительно потерпел поражение. Но… я и одержал победу… Ты можешь подумать, что я сошел с ума? Ты может быть думаешь, что я сделался героем или великим человеком? Нет, совсем нет… Все очень просто: Недавно я стал советником генерала Ду.

Мое жалованье – восемьдесят серебряных долларов в месяц… Уважаемый Фей… Ты считаешь меня подлецом, считай кем хочешь. Мне безразлично… Ты наверное помнишь мою гостиную, в которой мы встретились с тобой первый раз и в которой мы расстались с тобой. Я и теперь пользуюсь ею. Теперь в ней бывают новые гости, новые подношения, новая лесть, новые интриги, новые церемонные поклоны, новые азартные игры, новые холодные взгляды и ненависть, новая бессонница и новое отхаркивание кровью. В письмах ты пишешь, что ты недоволен преподавательской деятельностью. Не хочешь ли ты тоже стать советником? Напиши мне и я устрою это для тебя. И в самом деле, это никому не повредит. У тебя тоже будут новые гости и новые подарки, новая лесть…

У нас здесь выпал глубокий снег. А, как там, у тебя? Сейчас ночь. Я два раза харкал кровью, это и заставило меня проснуться. Вспомнил, что ты с осени написал мне уже три письма и ужаснулся – я должен написать тебе о новостях, хотя ты и не заслужил того, чтобы получать такое «холодное дуновение». Я, наверное, не буду писать тебе больше. Ты ведь знаешь мои привычки, а если ты приедешь сюда, если скоро, то может быть еще увидимся… только я думаю, что у нас разные пути. Ты забудь меня. Теперь я действительно «исправился».

Лянь-тао

14 декабря

Хотя письмо и не произвело на меня впечатления «холодного дуновения», но бегло прочитав, я перечитал его еще раз очень внимательно Появилось какое-то страшное чувство, а вместе с ним успокоение и радость – можно было не беспокоиться за его существование. С меня спала тяжесть. Позднее я собирался ответить на его письмо, но потом решил, что писать мне ему не о чем и я отказался от этой мысли. Я стал понемногу забывать Лянь-тао и его лицо стало реже возникать в моей памяти. Прошло не больше десяти дней после получения письма, как редакция газеты «Научных Основ» прислала мне из города «S» свою газету. Газета заставила меня вспомнить о Лянь-тао. В ней часто писали о нем: – «Интервью с господином Лянь-тао в снежную ночь», «Блестящий прием у советника Лянь-тао» и т. д. Однажды в отделе «На досуге» была опубликована одна из ранее написанных Лянь-тао статей. Эпиграфом к статье были взяты слова: – «Этот человек необыкновенный и ему свойственны необыкновенные поступки».

Не знаю почему, но его лицо с этих пор потускнело в моих воспоминаниях и сделалось расплывчатым. У меня было к нему то странное, неспокойное и рассеянное чувство. Тут к счастью подошла осень и перестали присылать «Научные Основы». Зато в «Шэньянском вестнике научных основ» начали печатать длинную статью с продолжениями, которая называлась – «Рассуждение о словах и поступках». В статье говорилось о слухах, распространяемых некоторыми лицами и в ней указывали на меня и других лиц. Мне снова пришлось быть исключительно осторожным и даже сигаретный дым выпускать в окно с осторожностью. Постоянная настороженность подобна медленному страданию. За всеми этими событиями мне было некогда думать о Лянь-тао. Казалось, я совершенно забыл его. Наконец, не дожидаясь летних каникул, я демонстративно уехал из Шэньяна.

5

Из Шэньяна я поехал в Личен, а оттуда в Тайку. Прошло полгода, но я так и не нашел себе никакой службы. Тогда я решил вернуться в город «S». В родной город я приехал ранней весной. Погода была пасмурная. Все вокруг было покрыто серым полумраком. На моей старой квартире оказалась свободная комната и я снова поселился в ней. В пути я вспомнил о Лянь-тао и решил навестить его. После ужина, захватив с собой два пакетика бисквитов известной марки Вэн-си, я пошел по мокрым улицам, обходя многочисленных собак, крепко спавших на тротуарах. Наконец, я добрался до дверей квартиры Лянь-тао. Внутри квартиры было необычно светло.

– «Вот, стал советником и даже в квартире посветлело» – невольно подумал я и усмехнулся. Присмотревшись внимательно, я заметил на дверях треугольные полоски бумаги, ясно говорившие о том, что случилось[57]. Я подумал, что умерла бабушка шумливых ребятишек. Во дворе залитом светом стоял гроб, рядом с которым был солдат или денщик в военной форме. С ним кто-то разговаривал. Это оказалась бабушка. В стороне стояли слуги в коротких куртках. Мое сердце тотчас сильно забилось. Бабушка повернулась в мою сторону и подошла ко мне, подозрительно вглядываясь в мое лицо.

– Ай-я! Это вы вернулись! Вот, если бы на несколько дней раньше… – вдруг громко воскликнула она.

– Кто умер? – я уже догадался, но все же спросил.

– Позавчера не стало Вэй Да-жэня.

Я оглянулся по сторонам. Гостиная была в полумраке, там горела только одна лампа, а в приемной комнате висели белые траурные полотнища и толпились ребятишки.

– Он… там, – выступая вперед и указывая на дом, сказала старуха. – Когда Вэй Да-жень пошел в гору, я сдала ему нашу приемную. Сейчас он там…

Я вошел в приемную. Кроме белых полотнищ, там был только один длинный стол и один квадратный, на котором было расставлено около десятка чашек закусками. Мой приход заставил засуетиться двух мужчин в длинных, белых халатах. Они уставились на меня глазами мертвых рыб, полных подозрения. Я объяснил им мои дружеские отношения с Лянь-тао. Подошла бабушка и подтвердила правильность моих слов. После этого они успокоились позволили мне войти в комнату, поклониться покойнику. Когда я склонился в поклоне перед покойником, внезапно раздался плач. Я встрепенулся и увидел мальчика лет десяти, распростершегося на циновке. Он был одет во все белое, голова его была коротко подстрижена, а на макушке, как бахрома, висел большой пук пеньки. Из разговора с ним, я узнал что он двоюродный брат Лянь-тао, который считается самым близким родственником, а другой близкий родственник – двоюродный племянник. Я попросил разрешения взглянуть на покойника. Они возражали, но в конце концов, я уговорил их откинуть траурное полотнище с лица покойника. Я увидел мертвого Лянь-тао… На нем были мятая короткая куртка и штаны, на отворотах куртки еще были следы крови, лицо – исхудавшее до предела. Выражение лица было совсем такое же, как и при жизни. Рот был крепко сжат, глаза закрыты. Казалось, что он спит. Мне хотелось протянуть руку к его носу, чтобы проверить – не дышит ли он в самом деле… Кругом была тишина смерти… Мертвый и живые… Я отпрянул. Ко мне снова услужливо подошел двоюродный брат Лянь-тао, со словами:

– Братец-то, по своим годам был еще очень крепок и вдруг – умер так внезапно. Это несчастье не только для родственников, но и печаль для друзей. Он говорил, что если извинить Лянь-тао за его взгляды, то в Хэньшишане его можно считать человеком, каких мало. Вскоре он замолчал и снова наступила гробовая тишина.

Мертвый и Живые… Меня охватила тоска и я вышел во двор поговорить с бабушкой.

Я знал, что приближается время класть покойника в гроб, но нужно было ждать одежду для него, которой еще не прислали. Кроме того и время было неподходящее для заколачивания гроба[58]. Бабушка оживленно вступила со мной в разговор, высказывая свое неудовольствие. Потом она говорила о болезни Лянь-тао, о его жизни и критиковала его:

– Ты должен знать, что когда Вэй Да-жень достиг положения, он переменился, стал надменным, вспыльчивым, к людям он относился не так терпеливо, как раньше. Ты ведь знаешь, что раньше он был, как немой. Увидит бывало меня, называет клао-тайтай. А после стал называть старой каргой. Ай, ай! И забавно же! Люди посылают ему шаньцзюйские грибы, которых он сам не ел, а он выбросит их во двор, сюда вот, и кричит: «Старая карга, иди, ешь!» После того, как он возвысился, у него стало бывать много народу и я сдала ему приемную, а сама перебралась в боковую комнату. Он дошел до помрачения и поступки изменились. Мы часто смеялись над этим, Если бы ты приехал на месяц раньше, ты мог бы сам видеть, какое здесь было оживление. Постоянно-игра в «цай-цзюань»[59], разговоры, смех, пение, поэты писали стихи, шла игра в карты…

Раньше он боялся детей, больше, чем дети боятся стариков и был с ними молчалив и сдержан, а в последнее время и это переменилось. Он стал разговорчивым и играл с ними. Наши Даляны часто приходили к нему в комнату и он забавлялся с ними, придумывая разные игры. Когда ребята просили купить что-нибудь для них, он заставлял их лаять по-собачьи или отбивать поклоны. Ха-ха! И весело же было! Два месяца тому назад, Эр-лянь захотел чтобы он купил ему ботинки. Эр-ляну пришлось отбить три поклона. Он до сих пор носит ботинки. Эти ботинки, они еще не порвались…

Из дома вышел человек в белом халате и старуха замолчала. Я стал расспрашивать ее о болезни Лянь-тао, но она не могла ничего рассказать толком. По ее словам, он еще и до болезни сильно исхудал, но никто не обращал на это внимания, потому что он постоянно был весел. И только с месяц тому назад узнали что он харкает кровью, он, кажется, даже врачу не показался, а потом вдруг слег. Дня за три до смерти, у него схватило горло и он не мог сказать ни слова. Из Хэньшишаня, из такой дали, приехал в город Ши-сань-да-жэнь, спрашивал Лянь-тао есть ли у него какие-нибудь ценности, а Лянь-тао ничего не ответил. Ши-сань не поверил ему, хотя некоторые умирающие от чахотки люди не могут выговорить ни слова. А кто его знает?.. Он никогда не копил денег и тратил их, как воду. Ши-сань да-жень подозревал, что мы поживились от Лянь-тао. А какая там, к черту, нажива Он сам при жизни все глупо и без толку растратил. Например, купит что-нибудь сегодня, а на завтра уже продает; хорошие вещи ломает, портит, прямо не поймешь в чем тут дело. А как умер, так ничего не осталось. Он – просто глупец, ни о чем никогда не заботился. Я как-то уговаривала его. Ведь в его-то годы, нужно было обязательно обзавестись семьей.

В теперешние времена жениться легко, если же не мог найти подходящей жены, то завел бы несколько любовниц, каждый человек должен жить по-настоящему. Когда я говорила ему это, он только смеялся и отвечал: – «Старая карга, ты только такими делами занимаешься». У него за последнее время все было наоборот: хорошие слова он считал дурными. Если бы он послушался меня, то теперь не лежал бы так тихо, один в темной комнате. В это время рассыльный из магазина принес на спине узел с одеждой. Родственники стали рассматривать ее. Немного погодя, я пошел за занавеску, они уже надели на него белье и часть верхнего платья. Меня удивило, что на нем были желтые военные штаны с широкими лампасами и военный мундир, блиставший золотом шитья, мундир какого-то неизвестного ранга. Откуда взялся этот ранг? Когда Лянь-тао положили в гроб, казалось, что ему было неудобно лежать. В ногах у него положили пару желтых сапог, сбоку – картонную саблю, а рядом с худым, потемневшим лицом – военную фуражку обшитую золотым галуном. Родственники, припав к гробу, плакали. Плакали они по-настоящему, утирая слезы. Мальчишка с бахромой из пеньки на голове и Сань-лянь выбежали из дома, наверное побежали справляться о времени для заколачивания гроба. Прислужники взялись за крышку гроба, я подошел ближе, чтобы взглянуть последний раз и навсегда попрощаться с Лянь-тао. Он спокойно лежал в своей неудобной форме, глаза его были закрыты, рот плотно сжат, а в уголках рта казалось таилась холодная усмешка. Он холодно усмехался над этими странными похоронами. Раздался звук вбиваемых гвоздей. Заколачивали крышку гроба. Плач усилился, я был не в силах перенести его и решил выйти во двор. Пошел и не заметил, как вышел за ворота. Мокрые улицы были пустынны. Тяжелые облака рассеялись, В небе висела круглая луна, заливавшая все своим холодным, спокойным светом. Я быстро шел, стараясь уйти от какой-то тяжести и не мог. В ушах долго-долго стоял гул, который наконец перешел в протяжный вой, похожий на вой раненого волка глубокой ночью В нем слышалась боль, к которой примешивалась скорбь и раскаяние. На сердце у меня вдруг стало легко и я спокойнее пошел по мокрой каменистой дороге, залитой лунным светом.

Пацифист

1

Гун Сунь-гао, ученик философа Цзы Ся[60], пришел повидать Мо Цзы[61]. Он был у него несколько раз и все не заставал дома. Наверное, в четвертый или пятый раз ему, наконец, посчастливилось встретить его у ворот. Гун Сун-гао только что пришел, а Мо Цзы как-раз вернулся домой. Они вместе вошли в дом. После церемонных разговоров Гун Сунь-гао спросил:

– Сяньшен, вы против войны?

– Верно, – сказал Мо Цзы.

– Значит, ученые не воюют?

– Да, – сказал Мо Цзы.

– Свиньи и собаки дерутся, ну, а люди-то тем более…

– Ай, ай. Вы, конфуцианцы, на словах поминаете Яо и Шу-ня[62], а на деле учитесь у свиней и собак. Жаль, жаль.

Мо Цзы, говоря это, встал и быстро прошел в кухню, говоря на ходу:

– Не понимаешь ты моей мысли… Он прошел через кухню и, подойдя к колодцу около задних дверей, забросил веревку и, достав воды, выпил пригоршней глотков десять, опустил кувшин обратно в колодец, вытер рот и крикнул, глядя в угол двора:

– А-лянь, ты уже вернулся. – А-лянь, подбежав к нему, почтительно остановился и, опустив руки, сказал:

– Сяньшен, – и сразу-же немного сердито продолжал: – я бросил работать. У них слова и дела расходятся. Уговорились заплатить мне тысячу чашек проса, а дали только пятьсот. Я ушел от них.

– А если бы дали тебя больше тысячи, ты ушел бы?

– Нет, – ответил А-лянь.

– Ну, значит, не потому, что у них слова с делом расходятся, а потому, что платят мало. Говоря это, Мо Цзы опять вбежал в кухню и крикнул:

– Гэнь Чжу-цзы. Отмерь-ка мне кукурузной муки.

Гэнь Чжу-цзы сразу же пришел из комнаты. Это был бравый молодец.

– Сяньшен, пожалуй, сухой провизии нужно приготовить дней на десять, а то и больше.

– Правильно, – сказал Мо Цзы. – Гунь Сунь-гао, наверное, ушел.

– Ушел, – засмеялся Гэнь Чжу-цзы. – Он очень рассердился. Говорит, что мы любим всех без разбора, как животные.

Мо Цзы только улыбнулся…

– Сяньшен, пойдешь в княжество Чу?[63]

– Да. Ты тоже уже узнал?

Мо Цзы велел Гэнь Чжу-цзы развести кукурузную муку водой. Он взял кремень и трут, высек огонь, зажег сухие ветки и стал кипятить воду. Глядя на пламя, Мо Цзы медленно говорил:

– Наш земляк Гун Шу-бань[64] больше все на свой умишко полагается, наделал крюков и пик. И мало ему, что заставил князя Чу воевать с княжеством Юе[65], так на этот раз опять выдумал какие-то там лестницы, хочет подстрекнуть князя Чу воевать с княжеством Сун[66]. Сун-маленькая страна. Как остановить эту войну? Пойду останавливать…

Когда Гэнь Чжу-цзы положил пампушки на решето, Мо Цзы вернулся к себе в комнату, достал из шкафа горсть сушеной, капусты и старый медный нож. Он нашел старую обертку и стал ждать Гэнь Чжу-цзы, и, наконец, как только тот принес горячие пампушки, тотчас же завернул их все вместе в один узелок. Одежды с собою он не взял, не взял даже полотенца для умывания, только пояс затянул потуже, пошел в комнаты, надел соломенные туфли, вскинул на спину узелок и, не оборачиваясь, пошел. Из котомки от пампушек струился пар…

– Сяньшен, когда вернетесь? – закричал сзади Гэнь Чжу-цзы.

– Дней через двадцать, наверное, – ответил Мо Цзы, продолжая идти…

2

Когда Мо Цзы вошел в пределы княжества Сун, шнурки его соломенных туфель успели порваться три или четыре раза, он чувствовал, что подошвы его ног горят от ходьбы. Он остановился и стал разглядывать свои ноги: – подметки туфель протерлись до больших дыр, на ногах появились мозоли и волдыри. Мо Цзы решил не обращать на это внимания и идти дальше. Во время ходьбы он наблюдал, что делалось вдоль дороги. Людей было немало, но повсюду были следы постоянных наводнений и войн, народ не успевал быстро оправиться. Так он шел три дня. На пути он не встретил ни одного большого дома, ни одного веселого человека и ни одного урожайного поля… Так дошел он до столицы… Городские стены были очень старые, хотя кое где и были добавлены новые камни. Вдоль городского рва видны кучи мягкой грязи, похоже на то, что его недавно чистили. Кругом никого нет, кроме нескольких досужих людей на берегу рва, которые удили рыбу.

– Они, наверное, уже слышали новости, – подумал Мо Цзы.

Он внимательно осмотрел рыболовов, его учеников среди них не было… Он решил не задерживаясь быстро пройти город и идти дальше. Прошел северную Заставу и пошел по главной улице прямо на юг. В городе было очень бедно, но тихо. Все лавки расклеили плакаты о дешевых ценах, но покупателей все же не было видно. Да и товаров-то в лавках было немного. На улицах лежала липкая желтая пыль…

– «В таком бедственном состоянии, а еще воевать с ними», – подумал про себя Мо Цзы.

Он шел вперед по главной улице и кроме нищеты ничего другого не видел… Новости о войне с княжеством Чу они, наверное, уже знали, но все привыкли к войнам и считали, что так и должно быть – нужно переносить войну. Да и кроме жизни, ни у кого ничего другого не осталось – ни одежды ни пищи. Никто и не думал куда-то переезжать. Наконец, Мо Цзы увидел городские башни южной заставы. Здесь на углу улицы собралось, человек десять, они слушали человека, который что то рассказывал. Когда Мо Цзы подошел ближе, человек как раз размахивал руками и громко выкрикивал:

– Мы им покажем дух народа Суе! Мы все, как один, пойдем умирать!

Мо Цзы узнал голос своего ученика Цао Гун-цзы, но он не стал проталкиваться вперед и окликать его. Вместо этого он быстро вышел через южную заставу и пошел своей дорогой. Он шел без отдыха весь день и больше половины ночи. У крестьянина под навесом он проспал до зари. Встал и снова пошел. Его соломенные туфли совершенно порвалась, их нельзя было больше носить. В узелке еще были пампушки и тряпка была нужна. Он оторвал кусок халата и обмотал им ноги. Тонкая тряпка и неровная деревенская дорога до боли натирали его подошвы. Идти стало еще труднее. После полудня он сел под маленькой акацией, дал отдых ногам, развязал узелок и стал обедать. Издалека он заметил высокого парня, который вез очень тяжелую тачку в его сторону. Приблизившись, человек опустил тачку, подошел к Мо Цзы и, сказав «сяньшен» стал краем одежды утирать пот на лице.

– Это – песок? – спросил Мо Цзы, узнав в нем своего ученика Гуан Цянь-ао.

– Да, против осадных лестниц.

– А какие еще приготовления ведутся?

– Уже собрали: пеньку, золу, железо. Только очень трудно, некоторые не согласны, согласных-то мало… Больше болтающих попусту…

– Вчера в городе я слышал, как Цао Гун-цзы держал речь. Он все играл словами, вроде – «дух». Выкрикивал – «умрем»… Ты пойди, скажи ему – «Не нужно попусту-то… умереть не плохо, но и трудно. Да и умирать-то нужно, чтобы народу польза была.

– С ним говорить трудно, – не торопясь отвечал Гуань Цян-ао. – Он здесь два года начальником и не очень-то любит с нами разговаривать…

– А Цин Хуа-ли?

– Он тоже очень занят, только что пробовал самострелы. Сейчас он осматривает местность за западной заставой. Поэтому он и не встретил своего сяньшена. Сяньшен, наверное, идет в княжество Чу повидать Гун Шу-баня?

– Верно, – сказал Мо Цзы. – Только неизвестно послушает ли он меня. Вы по-прежнему готовьтесь, не надейтесь на успех переговоров.

Гуань Цянь-ао закивал головой глядя, как Мо Цзы вышел на дорогу. Он проводил его глазами и повез тачку в город.

3

Город Ин в Княжестве Чу был несравним с княжеством Сун: улицы широкие, дома в хорошем состоянии. В больших лавках разложено множество хороших вещей: белоснежное льняное полотно, красный перец, пестрые оленьи шкуры, крупные семена лотоса… Прохожие, хотя и были ростом немного поменьше северян, но все подвижные и храбрые. Одежда у них была очень чистая. Тут Мо Цзы взглянул на свою рваную одежду, на ноги, завернутые в тряпки, узелок, прямо – старомодный нищий. Он пошел к центру города туда, где на широкой площади толпилось много народа. Тут был шумный базар и скрещение улиц. Мо Цзы нашел одного старика, похожего на ученого, и расспросил его о резиденции Гун Шу-баня. Жаль, что говорили они на разных наречиях и не понимали друг друга. Мо Цзы сразу же начал писать иероглифы на ладони, показывая их старику. Вдруг послышался гул и все начали петь. Оказалось, что, поют песенки «Ся-ли-ба-жень»[67], известной певицы Сай Сянь-лин[68]. Все жители города дружно распевали эту песенку. Немного погодя стал тоже ученый старик стал издавать звук – хэн…хэн… Мо Цзы понял, что он уже не будет больше смотреть на иероглифы. Он успел написать только половину иероглифа «гун», после чего зашагал дальше. Везде все пели, все были заняты, пели долго. Наконец, понемногу наступила тишина. Он нашел плотничью мастерскую и пошел в нее расспросить об адресе Гун Шу-баня.

– А, почтенный шаньдунский земляк. Гун шу сяньшен, который сделал крюки и пики. Хозяин мастерской, желтолицый толстяк с черными волосами, оказался очень сведущим: – Совсем недалеко. Сейчас ты поверни назад. Пройди перекресток улиц. На правой руке второй маленький переулок с востока на юг. Потом повернешь на север. Третий дом и есть – он.

Мо Цзы писал иероглифы на ладони и просил его посмотреть не ошибся ли он, слушая. Твердо все запомнил, поблагодарил хозяина и зашагал к указанному месту. Все оказалось правильно. На больших воротах третьего дома была прибита искусно гравированная табличка из дерева «нань»[69] на которой были вырезаны шесть больших иероглифов, извещавшие: княжество Чу, дом Гун Шу-баня. Мо Цзы взялся за кольцо красной меди и постучал несколько раз. Показался сердитый на вид привратник. Он только взглянул и громко крикнул:

– Господин не принимает. Слишком много вас тут земляков ходит, просят.

Мо Цзы только успел взглянуть на него, а он уже захлопнул дверь. Мо Цзы опять принялся стучать – ни звука… Взгляд, который бросил Мо Цзы, не давал привратнику покоя. Он чувствовал какую-то неловкость и пошел доложить хозяину. Гун Шу-бань возился с плотничьей линейкой, измеряя модель осадной лестницы.

– Сяньшен, еще один земляк пришел, просит… Этот человек немного странный, – заметил привратник.

– Как его фамилия?

– Этого я еще не спросил, – забеспокоился привратник.

– Как он выглядит?

– Вроде нищего, лет тридцати, высокий, лицо темное.

– Ай-я! Это, наверное, Мо Цзы.

Гун Шу-бань струхнул, забеспокоился, положил линейку и модель осадной лестницы, побежал вниз. Привратник тоже перепугался, побежал вперед него, открыл ворота.

Мо Цзы и Гун Шу-бань встретились во дворе.

– Неужели, ты? – говорил радостно Гун Шу-бань, пропуская Мо Цзы в дом.

– Как живешь? Все занят?

– Да, всегда так…

Сяньшен пришел такую даль, с какой же целью?

– На севере, кое-кто унизил меня, – тихо сказал Мо Цзы. Хочу попросить тебе пойти и убить его… Гун Шу-бань помрачнел…

– Я подарю тебя десять монет, – продолжал Мо Цзы. При этих словах хозяин не мог сдержать гнева. Лицо у него осунулось, и он холодно ответил:

– Я людей не убиваю, ни в коем случае.

– Вот и прекрасно.

Мо Цзы очень растрогался, отвесил ему два поклона и снова очень смиренно сказал:

– У меня есть кое-что сказать тебе. На севере говорили, что ты заготовил осадные лестницы и хочешь воевать с княжеством Сун. Чем Суны провинились? У княжества Чу излишек земли и нехватка людей. Нельзя сказать, что было бы человечно уничтожать то, чего мало, и воевать за то, чего много. Зная это, нельзя сказать, что и воевать справедливо. Воевать – и не получить – нельзя сказать, что хорошо. Убитых будет не мало, что тоже не мудро. Как считаешь, сяньшен?

– Это, – раздумывал Гун-Шу-бань, – ты сяньшен правильно сказал.

– Ну, а разве нельзя остановить?

– Этого нельзя, – медленно говорил Гун Шу-бань. – Я уже сказал князю.

– Ну, тогда возьми меня повидать князя, и только… Хорошо, только теперь поздно. Пожалуй, поедим и пойдем.

Мо Цзы и слушать не хотел. Он дергался всем телом и все порывался встать. Он вообще был непоседа. Гуи Шу-бань знал его упрямство и сразу согласился провести его к князю. Он пошел к себе в комнату, вынес одежду и туфли и радушно сказал:

– Прошу тебя, сяньшен, переодеться.

– Можно, можно, – добродушно говорил Мо Цзы. – Я на самом-то деле, совсем не люблю носить рваную одежду… Только потому вот, что времени не было переодеться…

4

Князь Чу давно знал, что на севере есть достойный человек – Мо Цзы. Когда Гун Шу-бань доложил о его приходе, князь то час же принял его. Mo Цзы был одет в очень короткое платье, ноги – как у цапли – длинные… Он прошел за Гун Шу-банем в зал. Отвеся поклон князю Чу и свободно начал говорить:

– Есть один человек, он не хочет пользоваться носилками, а думает украсть у соседа поломанную тележку; не хочет он расшитого платья, а думает украсть у соседа короткий войлочный халат; не хочет он риса и мяса, а думает, как украсть у соседа похлебку из отрубей. Что это за человек, а?

– Ну, наверное, он заболел воровской болезнью, простодушно сказал князь.

– Земля Чу, – продолжал Мо Цзы, – простирается на пять тысяч ли, а земля Сун – только на пятьсот ли. Это – вроде носилок и поломанной тележки. У княжества Чу есть Юнь Мын[70] полная носорогов и хвостатых оленей, в реках Цзян[71] и Хань много рыбы, речных черепах, а в княжестве Сун только и есть, что фазаны да зайцы, карасей даже нет… Это – вроде риса, мяса и похлебки из отрубей. У княжества Чу – высокие кедры, деревья вэн, цань и юой. В княжестве Сун совсем нет больших деревьев. Это – вроде роскошного платья и короткого, войлочного халата. Так вот, по моему мнению, если князь будет воевать с княжеством Сун – это будет одно и то же.

– Совершенно правильно, – кивая головой, сказал князь. Только вот Гун Шу-бань начал строить для меня осадные лестницы, так что обязательно придется воевать. Ну еще не известно – будет ли победа или поражение, – сказал Мо Цзы. Надо принеси щепок и мы сейчас же можем попробовать.

Князь Чу любил все необыкновенное. Он очень обрадовался и приказал своим придворным поскорее принести щепок. Мо Цзы снял с себя кожаный пояс. Выгнул его в форме лука в направлении Гун Шу-баня, как будто бы это был город. Несколько десятков щепок он разделил на две части, как наступательное и оборонительное оружие. Одну часть щепок оставил себе, а другую дал Гун Шу-баню.

Каждый взял по щепке, и как в шахматах стали сражаться. Атакующая щепка двигалась, защищающая преграждала ей путь. Здесь отступали, там продвигались. Князь Чу и его приближенные смотрели и ничего не понимали… Было только видно, как наступали и отступали. И так – девять раз. Защита и нападение переменили, наверное, девять разных узоров. После этого Гун Шу-бань остановился. Тут Мо Цзы изменил дугу ремня, направив ее на себя, как бы от него исходило нападение. Они продолжали наступать и отступать. Наконец, в третий раз щепки Мо Цзы вошли в дугу ремня. Хотя князь Чу с приближенными и не могли взять в толк, но видели, что Гун Шу-бань первый оставил щепки. На его лице появилось разочарованное выражение. Только теперь они поняли, что он полностью потерпел поражение и в защите и в нападении. Князь Чу тоже чувствовал некоторое разочарование.

– Я знаю, как у тебя выиграть, – останавливаясь сказал Гун Шу-бань в отместку, но я не скажу.

– Вы что там говорите? – обеспокоившись, спросил князь.

– Гун Шу-бань задумал убить меня, – резко поворачиваясь, ответил Мо цзы. – Он думает так убьет меня, и княжество Сун потеряет защитника. Тогда можно будет воевать, но мой ученик Цин Хуа-ли и другие триста человек с моими оборонительными орудиями в городе Сун ожидают врага из княжества Чу. Вы убьете меня и все же не победите.

– Это, действительно, хороший путь. – с чувством сказал князь Чу. Я не пойду воевать с княжеством Сун…

5

После того, как Мо Цзы уладил войну с княжеством Сун, он решил сразу же вернуться в княжество Лу[72]. Но так как нужно было еще вернуть взятое у Гун Шу-баня платье, то пришлось пойти снова в его резиденцию. Время было под вечер. Гость и хозяин проголодались. Хозяин оставил Мо Цзы обедать, или, пожалуй, скорее даже ужинать. Он уговаривал его переночевать.

– Надо идти… Идти надо непременно сегодня, – сказал Мо Цзы. В будущем году я снова приду к вам, принесу свои книги, покажу их князю.

– Ты все о справедливости поучаешь, – сказал Гун Шу-бань, – угнетенным помогать в беде и нужде. Это дело маленьких людей. Большие люди этим не занимаются. Он ведь просвещенный князь.

– В конце концов это не так: шелк, пенька, рис, зерно – все добывается простыми незаметными людьми, а большие люди все это забирают. Где же тут справедливость?

– Да, это так, – радостно согласившись, – сказал Гун Шу-бань. – До встречи с тобой я думал захватить княжество Сун, а теперь, если будет заставлять принять его даже даром, но если несправедливо, то я не возьму.

– Ну, значит, я и впрямь подарил тебе княжество Сун, – радостно сказал Мо Цзы. – Если ты будешь поступать по справедливости, то я тебе всю вселенную подарю.

Пока гость и хозяин разговаривали и смеялись, подали на стол. Была рыба, было мясо, было вино. Мо Цзы не пил вина, рыбы тоже не ел. Съел только немного мяса. Гун Шу-бань пил один. Когда хозяин заметил, что гость не очень то работает ножом и ложкой, он не выдержал и стал уговаривать его съесть хотя бы перца.

– Прошу, прошу, – указывая на перец и лепешки, горячо говорил хозяин, – ты попробуй, это совсем не плохое. Лук-то, пожалуй, не то, что у нас там…

Гун Шу-бань выпил несколько чашек вина и стал еще веселее.

– У меня для боя на лодках есть крюки и пики. А твоя справедливость тоже имеет крюки и пикт? – спросил он.

– У моей справедливости крюки и пики куда лучше, чем твои крюки и пики для боя на лодках, – ответил Мо Цзы. – Я, притягиваю любовью, а обороняюсь уваженьем. Без любви не будет взаимной близости. Если не обороняться уважением, то тогда требуется хитрость, но без взаимного доверия, да с хитростью – сразу все распадется. Так что взаимная любовь, взаимное уважение ведет к взаимной пользе. Сейчас ты вот крюком людей притягиваешь – тебя тоже крюком притянут. Ты копьем людей отражаешь, а люди тебя тоже копьем отразят. Так вот, друг друга – крюком да копьем, а ведет все это к взаимному вреду. Поэтому крюки и пики моей справедливости куда лучше твоих крюков и пик для боя на лодках.

– Но, земляк, ты свой справедливостью чуть не разбил мою рисовую чашку, – попав впросак, а может быть и потому, что он уже немного опьянел, сказал Гун Шу-бань, меняя разговор.

– Ну, это все же лучше, чем разбить все чашки в княжестве Сун.

– В будущем я уж лучше буду делать игрушки. Земляк, ты подожди, я тебе покажу одну игрушку. Он вскочил и убежал в заднюю комнату. Слышно было, как он ворочал ящики. Потом он вышел, неся галку сделанную из дерева и кусков бамбука. Передав игрушку Мо Цзы, он сказал:

– Если откроешь, она может летать три дня. Правда искусно сделано?

– Но все же нельзя сравнить с тем, как плотники делают колесо, ответил Мо Цзы, ставя галку на циновку. Она занимает три вершка дерева, а может ли она выдержать груз пятидесяти дань?[73] Полезное для людей умно и хорошо. Бесполезное для людей глупо и вредно.

– Эх! Я и забыл. – Гун Шу-бань опять попал впросак и вдруг спохватился, – надо было раньше знать, что ты так скажешь.

– Поступай только по справедливости, – глядя ему в глаза, искренно говорил Мо Цзы, – и тогда не только все прекрасное, но и вся вселенная будет принадлежать тебе. Долго докучал я тебе. Прощай, увидимся в будущем году. Мо Цзы взял свой узелок и простился с хозяином.

Гун Шу-бань знал, что Мо Цзы не удержать и отпустил его. Проводив его за большие ворота, он вернулся домой, подумал, взял модель осадной лестницы, деревянную галку и все затолкал в ящик в задней комнате.

Мо Цзы возвращался домой медленно. Во первых – устал, во вторых – ноги болели, в третьих – весь свой сухой провиант он уже съел, а кроме того дело устроил и торопиться не требовалось. Но ему не повезло. Как только он вошел в пределы княжества Сун, его два раза обыскали а когда пришел в столицу, встретился с отрядом сборщиков пожертвований для спасения страны. Он пожертвовал свой рваный узелок. За южной заставой он попал под большой дождь. Пошел к городским воротам, думая укрыться от дождя, но два солдата с копьями прогнали его. Он промок весь насквозь, и его нос был заложен больше десяти дней.

А-цзинь

А-цзинь домашняя прислуга. Шанхайцы обычно зовут их нянь-и[74], а иностранцы – ама.

А-цзинь работает у иностранца. У нее много подруг. Только начнет вечереть, одна за другой они приходят к ней под окно и громко кричат: «А-цзинь! А-цзинь!». Так до полночи. У нее, кажется, немало и любовников. Как-то у ворот, она высказала свой взгляд по этому вопросу: Если не заводить любовников, так что же в Шанхае делать? Черный ход квартиры ее хозяев как раз напротив наших дверей, и поэтому, когда кричат: «А-цзинь! А-цзинь», крик этот всегда отдается у меня в ушах. Иногда я не могу писать. Случалось, даже, совсем не к месту, я писал в черновике иероглиф – «цзинь». Самое же неудобное это входить и выходить из дома. Нужно проходить под соседской сушилкой для белья.

А-цзинь, видимо, не любила пользоваться лестницей, и когда она вешала белье, бамбуковые шесты, доски и другие вещи с грохотом падали вниз. Чтобы пройти нужно быть очень осторожным. Сначала требуется посмотреть не на сушилке ли уважаемая А-цзинь и, если она оказывается там, лучше держаться подальше. Но, конечно, все это происходило больше по моей робости. Слишком ценной считал я свою жизнь. Кроме этого нужно иметь в виду, что хозяин А-цзинь – иностранец. Не так важно, если только разобьешь голову до крови. Вот если умрешь, тогда придется созывать земляков[75], давать во все концы телеграммы и все это будет бесполезно. И мне кажется, что совсем не следует доводить дело до того, чтобы созывать земляков.

После полночи здесь другой мир и ночью совершенно нельзя оставаться с настроениями дня. Однажды около четырех часов ночи я еще не спал и занимался переводами, вдруг слышу, на улице кого-то тихо зовут. Я не расслышал кого зовут, но звали совсем не А-цзинь и тем более не меня. Так поздно… Кто же это может быть? Я встал, открыл окно и увидел какого-то мужчину. Он стоял и не замечая меня, смотрел на окно комнаты А-цзинь. Я сразу же раскаялся в своей нетактичности и только собрался захлопнуть окно, как напротив открылось маленькое окошечко и из него высунулась А-цзинь. Она сразу заметила меня, сказала что-то мужчине, показала на меня рукой и махнула ему. Мужчина зашагал и скрылся. Я чувствовал себя неловко, как будто бы я был в чем-то виноват. Переводить больше я не мог, а про себя думал: в дальнейшем нужно поменьше интересоваться пустяками; нужно быть, как гора Тай[76] не меняться ни от каких потрясений. Снаряд падай рядом, нельзя вздрагивать. На А-цзинь это событие не произвело никакого впечатления. Она по-прежнему продолжала хихикать. Такое заключение я вынес позднее, а весь остаток ночи и весь следующий день я чувствовал тяжесть на сердце. Меня удивляло самообладание А-цзинь, и я по-прежнему тяготился ее шумными сборищами и постоянным хихиканьем. Стоило появиться А-цзинь, в воздухе сразу становилось беспокойно. Настолько велика была ее сила. Но мои предупреждения и просьбы не шуметь, не имели никакого успеха. Она не обращала на меня никакого внимания. Однажды иностранец, живший по соседству крикнул им несколько фраз по-иностранному, но они не обратили внимания. Тогда он выбежал из комнаты и стал пинать их. Все они разбежались и собрание было прекращено. Пять или шесть ночей сила пинков иностранца удерживала их от сборищ. Но потом они по-прежнему шумели и оживление по ночам даже усилилось. Как-то А-цзинь начала ссору со старухой из мелочной лавки, расположенной напротив нас, через дорогу. В эту ссору вмешались мужчины. У нее вообще то голос был очень звонкий, он стал еще звонче. Домов за двадцать вокруг люди могли слышать ее ругань. Быстро собралась большая толпа. Ссорящиеся стали кричать друг другу – «любовника отбила». Слов старухи я как следует не расслышал, а в ответ А-цзинь заявила:

– «Ты такая старая… никому не нужна. А я вот, нужна».

Этот приговор, наверное, был правдой.

Собравшиеся были на стороне А-цзинь и выражали ей одобрение. Было очевидно, что «никому ненужная старая…» проиграла битву. В это время подошел иностранный полицейский. Заложив руки за спину, он посмотрел немного на собравшихся и разогнал толпу. А-цзинь тотчас же подошла к нему и нагромождая слова, затараторила по-иностранному. Полицейский внимательно выслушал ее и когда она кончила трещать, улыбаясь сказал:

– «Я вижу – ты не из слабеньких».

Он не стал искать старую. Снова заложив руки за спину, он не торопясь пошел дальше. Можно было считать, что уличная схватка на этом была закончена, но человек не может делать заключений о событиях мира. Видимо та старая пользовалась некоторым влиянием. На следующий день утром, из иностранного дома, соседнего с домом, где работала А-цзинь, прибежал бой[77]. За ним гнались трое здоровенных, свирепых парней. Рубаха на нем была вся порвана. Они выгнали его на улицу и преградили ему черный ход в дом. Ему некуда было деваться и оставалось только бежать сюда – к своей любимой. Под крылышком у любимой можно успокоиться и перевести дух…

В драме Ибсена, Пер Гюнт после неудачи тоже скрывался около юбки своей возлюбленной, дремотно слушая песни великих певцов. Только, по-моему, А-цзинь не сравнится с ибсеновской героиней. Она слишком безразлична к окружающему, у нее нет даже животной отваги, ею руководит только инстинкт самосохранения. Когда преследуемый почти добежал до дома А-цзинь, она быстро захлопнула дверь. Мужчина попал в тупик. Ему ничего не оставалось как только остановиться. Это было неожиданно и для свирепых парней. На мгновенье они растерялись, но потом сразу же пустили в ход кулаки. Били по спине и в грудь. Один ударил его по лицу и оно сразу покраснело. Драка была быстрой и кроме того происходила она рано утром, поэтому зрителей было немного. Армия победительница и побежденная армия разошлись. Во вселенной после этого временно наступил мир. Я же не был спокоен, так как по словам мудрых знал, что так называемый мир это только промежуток между двумя войнами. Прошло несколько дней и А-цзинь вдруг не стало видно. Не трудно было догадаться, что хозяин уволил ее. Ее место «амы» заняла очень спокойная толстуха с приветливым выражением лица. Прошло уже больше двадцати дней и все еще было тихо. Только однажды она наняла двух бедных уличных певцов, и они спели ей «Цзи-го-лун-дун-цян» и что-то вроде Ши-ба-мор[78]. После этого стало спокойно. Никто даже не разговаривал. Как-то вечером снова собралась толпа мужчин и любовник А-цзинь был среди них, и нельзя было поручиться, что не вспыхнет ссора, но вскоре я с облегчением услышал баритон, напевавший песенку Мо-мо-юй». По сравнению с ним, крик битого котенка был много лучше.

По внешнему виду А-цзинь была ничем не замечательна. Ее внешность была самая обычная и очень трудно запоминаемая. Не прошло и месяца, как я не мог даже сказать, как онa выглядит. И все же она тяготила меня. Стоит вспомнить А-цзинь или увидеть иероглиф «цзинь» (золото) сразу начинаю чувствовать тяжесть. Приключившаяся драка, конечно, не могла вызвать глубокой ненависти или недовольства, но меня угнетало воспоминание об А-цзинь и в конце концов, оно поколебало мои взгляды, которых я придерживался последние тридцать лет.

До сих пор я не верил древним сказаниям, что Чжао Цзюнь[79] могла принести мир Ханьской династии, что Мулань[80] могла защищать династию Суй. Также я не верил, что Да Цзи[81] погубила князя Ин, что Си Ши[82] была причиной падения княжества у, а Ян Фэй[83] – могла поднять народное волнение при Танской династии. Я считаю, что в обществе, где царит власть мужчины, женщина не должна иметь большой силы. Ответственность за успех и поражение должен безраздельно нести мужчина. До сих пор писатели мужчины обвиняли во всех превратностях женщину. Это конечно – ничего нестоящие, никчемные мужчины. Образ А-цзинь, ее внешность и способности ничем не отличаются от общей массы. Она была всего только домашняя прислуга. Не прошло и месяца, как ее образ в моих глазах потускнел, но если бы она была принцессой, правящей императрицей или женой императора, то этот образ вызвал бы большие потрясения. Как когда-то говорил Конфуций: – «В пятьдесят лет человек познает веления неба». А я вот из-за незначительной А-цзинь даже в отношении к людям, стал как-то по-новому подозрительным. Нельзя сравнивать мудрецов с простыми людьми, но и необычная сила А-цзинь не может сравниться с моей силой. Я не думаю, что скандалы А-цзинь являются причиной ослабления моего творчества за последнее время. По правде говоря, все мои рассуждения об А-цзинь очень близки к вымещению злобы. И все же, за последнее время, мне больше всего тягостно при воспоминании об А-цзинь. Кажется, что она преградила мой путь. И это – несомненно…

Но А-Цзинь никак не может считаться образцом китайской женщины.

Примечания

1

Ли Ши-чжен – уроженец Цичжоу, жил при династии Мин. Автор «Указателя местных трав» и др.

2

И Я – исторический персонаж, жил в эпоху «Чунь Цю» (Весны и Осени).

3

Цзе и Чжоу – имена последних царей-тиранов древних династий Ся и Инь (второе тысячелетие до нашей эры). Стали синонимом жестокости.

4

Пань Гу – по китайской мифологии-создатель вселенной.

5

Сюй Сы-линь – исторический персонаж. Тайный убийца губернатора пр. Аньхуэй в конце династии Цин. (Автор дневника по болезни путает все даты и исторические события.)

6

Палочки для еды заменяют у китайцев вилки.

7

Уцзю – название дерева, растущего в Азии. Из его плодов добываются растительные жиры.

8

Цзин – китайский фунт. Цзю-цзин – девять фунтов. Лю-цзин – шесть фунтов. Ци-цзин – семь фунтов.

9

Лян равен примерно одной унции.

10

В разных провинциях число лян в фунте неодинаково.

11

Чи – китайский фут.

12

При Маньчжурской династии, мужское население, в знак покорности маньчжурам, должно было носить косы.

13

Ли – Китайская верста.

14

Знаменитый роман «История трех царств» описывает борьбу между тремя образовавшимися на территории Китая в период 220–264 г.г. нашей эры удельными княжествами. Автор романа Ло Гуан-чжун жил в эпоху монгольской династии Юань.

15

Чжао Цзы-лун – один из героев «Трех царств».

16

Пожалуйста, пожалуйста (не беспокойтесь).

17

Во время восстания Тайпинов (1860 г.), отказавшимся брить косы, рубили головы.

18

Желтый цвет в старом Китае считался императорским цветом. Князья носили одежду красного цвета.

19

Ямынь – управление, резиденция государственного чиновника.

20

Характерная особенность китайских женщин из простонародья – В начале ссоры, направлять брань в адрес третьего лица.

21

Чжан Ай-де – Имя героя из «Истории трех царств».

22

Чжан – китайская сажень.

23

Цянь – мелкая китайская монета.

24

Тайтай – госпожа, замужняя женщина. Сань тайтай – третья женщина в семье, в порядке рождения или замужества.

25

Дяо – тысяча «счох» – мелких медных монеток с дыркой посередине. Одна связка в тысячу штук – одно дяо.

26

Эр тайтай – вторая женщина в семье.

27

У-шуан – книга, собрание стихов о легендарных героях и подвигах с начала династии Хань до династии Сун.

28

Си-сы – название пагоды в Пекине.

29

Синь-эр – мужское имя.

30

Сань-Цзяо-лянь – треугольное лицо.

31

Фан-тоу – квадратная голова.

32

Цзигуан – блестящий свет.

33

Имеется в виду восстание Тайпинов в 1880 году.

34

Боги китайских народных верований.

35

Музыкальный камень – род гонга из природной меди, встречающейся в природе.

36

Ту Шэн – дух земли.

37

Будда.

38

Цзао – домашний алтарь, в честь бога очага Цзаована, который одновременно является богом огня. Разрушение алтаря в доме врага, по поверию китайцев, навлекает несчастье на его семью.

39

Здесь игра слов. Ци Да-жэнь буквально означает «Седьмой большой человек», а Ба Да-жень – «Восьмой большой человек».

40

Гуй Син – божество даосского культа – звездный бог, покровитель литературы. Изображается в виде существа, похожего на черта, с роговидными отростками на голове. Таким изображением он обязан игре слов, которая играет большую роль в даосской мифологии. Иероглиф представляющий имя четырех главных звезд Большой медведицы, состоит из двух элементов – «доу» и «гуй». «Доу» означает также меру сыпучих тел. И так как в Китае она имеет форму опрокинутой, усеченной пирамиды, то большая медведица, вследствие ее сходства с таким сосудом обозначается иероглифом «доу». Три остальных звезды образуют ее ручку. Второй элемент «гуй», имеет фонетическое значение, но «гуй» в даосской мифологии означает дьявол, этим и объясняется непривлекательная наружность бога Гуй Син. Хотя он не имеет в своем существе ничего дьявольского, а наоборот, принадлежит к числу самых любимых богов, награждая литературной славой тех, к кому он благоволит.

41

Деревянные постройки в Китае, вместо смолы, покрываются тунговым маслом черного цвета.

42

В Китае, при погребении покойников, закрываются все отверстия тела, чтобы умершего не тревожили злые духи.

43

Чжун гуй – гений народного культа, отличающийся безобразной наружностью. Его изображения наклеиваются на дверях дома, чтобы отпугивать злых духов.

44

Сан-ча лю-ли – Шесть церемоний перед заключением брака.

На-цай – подарки жениха невесте.

Вэнь-мин – Гадание об именах жениха и невесты.

На-цзи – Подарки невесте после благоприятного гадания.

На-чжэн – Подарки невесте. Главным образом-материал на платье, в знак прочности помолвки.

Цин-ци – Назначение срока свадьбы.

Цинь-Ин – Поездка жениха за невестой.

45

При заключении брака, китайцы пишут брачные свидетельства в двух экземплярах. Свидетельство мужа, за подписями его свидетелей, с перечислением его обязательств перед женой, хранится в семье и наоборот. При разводе происходит обмен свидетельствами. Виновная сторона платит деньги другой стороне и брак считается расторгнутым. Такая процедура развода освещена обычным правом Китая и строго соблюдается до сего времени, особенно в деревнях.

46

Землячество – объединение земляков из одной провинции. Землячества существуют почти в каждом большом городе Китая. Они оказывают помощь людям попавшим в затруднительное материальное положение, вдали от родных мест. Заботятся о погребении покойников, уведомляют родственников о болезни или смерти и т. д.

47

Название переулка – Цзичжао буквально означает «Счастливое предзнаменование».

48

Вэнь – мелкая медная монета, в простонародье ее называют «чох».

49

«Нора» и «Женщины моря» – пьесы Г. Ибсена.

50

Книжные издательства в Китае, в виде поощрения, посылают начинающим авторам денежные талоны на небольшие суммы.

51

Под городом «S» подразумевается родной город Лу Синя – Шаосин в провинции Чжэцзян, недалеко от города Ханчжоу.

52

Хэньшишань – название местечка.

53

Белый цвет в Китае – знак траура.

54

«Шэнь-лунь» – название повести Ю Да-фу, известного современного писателя декадентско-анархического направления.

55

Фу-цзин – одна из канонических книг буддийской морали.

56

Название справочника по истории императорских династий Китая.

57

В Китае, по случаю смерти члена семьи, на дверях дома вывешивают белые траурные полоски бумаги треугольной формы.

58

По китайскому похоронному ритуалу, крышку гроба нельзя забивать в полдень, в полночь и между 6 и 7 часами утра и вечера.

59

Цай-цзюань – игра, состоящая в угадывании суммы пальцев, которые двое состязающихся одновременно показывают друг другу. Обычно эта игра происходит во время выпивки. Проигравший должен выпить обусловленное количество вина. Выигрывает тот, кто угадывает сумму пальцев показываемых обоими игроками.

60

Цзы Ся – философ конфуцианец, живший в 4–5 веке до нашей эры.

61

Мо Цзы – философ даосского направления, живший, как условно считают в 4–5 веке до нашей эры.

62

Яо и Шунь – имена двух первых легендарных китайских Императоров, по преданию царствовавших последовательно в 3 тысячелетии до нашей эры – в золотой век китайской истории.

63

Чу Го – название удельного княжества, которое существовало с 740–330 г. до нашей эры на территории современной провинции Хубей.

64

Фамилия и имя приближенного князя удела Чу.

65

Юе Го – название удельного княжества, которое в четвертом веке до нашей эры занимало место современной провинции Фу-Цзян и Чжецзян.

66

Сун Го – название федерального округа, существовавшего с 285–113 г.г. до нашей эры.

67

Ся-ли-ба-жень – название песни, популярной в древности.

68

Сай Сянь-лин – известная в древнем Китае певица.

69

Название дерева.

70

Древнее название провинции Юнь нань.

71

Река Янцзы.

72

Название удельного княжества на территории современного Шаньдуня.

73

Китайская мера веса – пикуль, равный 120 китайским фунтам.

74

Женская домашняя прислуга на шанхайском диалекте.

75

Землячество – объединение земляков одной провинции.

76

Одна из священных гор Китая в пров. Шаньдун.

77

Так иностранцы в Шанхае зовут мужскую прислугу, независимо от возраста.

78

Простонародные песенки, исполняемые речитативом.

79

Чжао Цзюнь или Ван Чжао-цзюнь – Имя наложницы императора Юань Ханьской династии (48 г. до нашей эры). Она отличалась особенной красотой и была послана императором, как принцесса, в подарок вождю монгольских племен, которые угрожали Ханьской династии.

80

Му-лань-цун-цаюнь – Популярная героиня древности, «Китайская Жанна д'Арк». Вместо своего больного отца, который был военачальником при династии Суй (500 г. до нашей эры), она двенадцать лет защищала династию от вторжения кочевников.

81

Да Цзи – Имя красавицы наложницы тирана Ин Шанской династии, преступления которого привели к падению Династии в 1122 г. до нашей эры. Император Ин находился под сильным влиянием Да Цзи.

82

Си-ши – Известная красавица (в 6-ом в. до нашей эры). Дочь простых родителей в Чжэцзян, она была взята и обучена князем феодального государства Юе. Позднее была послана князю страны У. с которым враждовал Юа. Подчинив своему влиянию князя У, способствовала падению его княжества.

83

Ян Фэй – даосская монахиня, ставшая наложницей императора Сюань Цаун Танской династии была причиной раздора между императором и его военачальником Ань, который поднял восстание, чтобы захватить Ян Фей. Она была удушена по требованию войск, которые отказались сражаться.

Content

Лу Синь
«Дневник сумасшедшего» и другие рассказы

Дневник сумасшедшего

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Лекарство

I

II

III

IV

Отголосок бури

Кролики и кошка

Утиная комедия

Светильник

Развод

Раскаяние

Одинокий

1

2

3

4

5

Пацифист

1

2

3

4

5

А-цзинь

Примечания