Черная пантера из Шиванипали

Серия основана в 1994 году

Иллюстрации Ф. В. Домогацкого

Кеннет Андерсон

Черная пантера из Шиванипали

Kenneth Anderson

THE BLEK PANTHER OF SIVANIPALLI

And other abventures

Of the indian jungle

London, 1959

Сокращенный перевод с английского Р. И. Котовской

Предисловие

Всем, кто любит еще нетронутые уголки земли: тропические джунгли, горные выси, цепи холмов; всем, кто любит мир, покой и уединение, простую жизнь и природу, посвящаю я эту книгу

В первых четырех главах этой книги рассказывается о пантерах. Вас, возможно, удивит, почему я уделил этим животным так много внимания. Во-первых, они все еще широко распространены в Индии. Во-вторых, их сравнительно легко встретить, так как даже в наши дни они водятся поблизости от некоторых крупных городов. В-третьих, охота на пантер не требует больших расходов и вполне по карману человеку среднего достатка. Пантера идет на такие приманки, как собака, козел или осел, тогда как для тигра требуется бык, который обходится значительно дороже.

Вместе с тем выслеживание пантеры, когда охотник находится не в безопасном махане[1], а на земле, захватывает не меньше, чем охота на тигра.

Отдельную главу я посвятил тиграм и другим животным, особенно змеям. Ведь о тиграх, львах и других крупных животных имеется обширная литература, тогда как о змеях написано совсем немного, и большинство людей знает о них очень мало, разве, пожалуй, то, что их следует избегать. Надеюсь, мне удалось рассказать кое-что об этих интересных существах и убедить вас, что тигры, пантеры, медведи — не самые грозные обитатели индийских джунглей. Ядовитая змея, скрывающаяся в кустах или траве, гораздо незаметнее и опаснее.

Я рассказал также об одном храбром бизоне и о приключениях во время охоты на тигра. Они помогут вам составить представление о тех трудностях, препятствиях и разочарованиях, с которыми связано преследование тигра-людоеда. В одном случае я потерпел неудачу, в другом — добился успеха, но совершенно случайно. Заканчиваю я книгу коротким рассказом о тигре с чрезвычайно странными повадками. Сейчас, когда я пишу эти строки, он жив и все еще остается для меня загадкой.

Стоит мне взяться за перо, как звуки и образы настоящего меркнут и наплывают воспоминания: о ночной тьме в лесу, когда над головой усыпанное звездами небо, а под ногами мерцающий драгоценными камнями ковер джунглей; о мириадах светлячков, подобно волшебным огням, сверкающих в темной листве; и о других более ярких огнях — о горящих глазах тигра, пантеры или бизона, о зеленых глазах пробирающегося через подлесок грациозного, быстроногого оленя, в которых отражается свет моего фонаря, когда я прохожу под перешептывающимися деревьями.

Отправьтесь со мной на несколько часов, которые вам потребуются, чтобы прочесть эту книгу, во владения тигра, пантеры и слона, под раскачивающиеся вершины, в глубокую тень огромных деревьев, чьи стволы образуют причудливые сооружения. Позабудьте о фальшивых ценностях и ложных понятиях, присущих так называемой цивилизации, которые ограничивают свободу и извращают простую правду жизни. В джунглях вы найдете покой, блаженство и счастье, вы найдете самое жизнь. Здесь нет ни времени, ни места для лицемерия и притворства, для фальши и лжи. В джунглях вы столкнетесь с самым прекрасным, что есть на земле, — с первозданной природой.

Если мне удастся на какое-то время увести вас от будничной повседневности к чудесам и волнениям тропического леса и вам покажется, что вы идете через густые заросли и каменистые россыпи по кровавому следу раненого людоеда и жизнь ваша зависит от вашей сообразительности и ловкости, я буду вознагражден сполна.

Глава первая

Повадки пантеры

Пантеры бывают разные: одни очень смелы, другие трусливы; одни настолько хитры, что их поведение кажется непостижимым, другие же ведут себя, на наш взгляд, глупо. Мне встречались пантеры, которые, казалось, обладали шестым чувством и поступали так, будто могли читать мысли человека и предвосхищать его намерения. Бывают, наконец, но довольно редко, пантеры, которые нападают на человека, и еще реже — пантеры-людоеды.

Обычно хищник становится людоедом в силу исключительных обстоятельств. Например, после ранения он уже не может легко преследовать животных, являющихся его естественной добычей, и по необходимости начинает питаться мясом человека. Или же он поедает труп человека, отрытый шакалами и медведями, и человечье мясо приходится ему по вкусу. Случается, наконец, что пантеру приучает к человечьему мясу ее мать-людоед.

Как правило, пантера не нападает первой. Она боится человека и, заслышав или завидев его, бесшумно исчезает в чаще. Некоторые пантеры, будучи ранены, проявляют необычайную свирепость и смелость, другие же, напротив, поразительно трусливы: их можно преследовать и даже травить, как зайцев.

Если бы вам удалось с вершины холма наблюдать, как пантера выслеживает свою жертву, вы бы увидели чрезвычайно интересное зрелище. Пантера использует для прикрытия каждый куст, каждый ствол дерева, каждый камень. Она распластывается на земле, совершенно с ней сливаясь. Окраска шкуры у нее такая, что, не обладая острым зрением, ее невозможно обнаружить. Я однажды наблюдал за одной пантерой в бинокль и был поражен тем, как великолепно умеет она подкрадываться в лесу к жертве.

Когда наступает решительный момент, пантера двумя молниеносными прыжками настигает добычу. Точно нацелившись, она набрасывается сзади на свою жертву, сверху впивается сильными клыками в ее горло, а когда та падает, прижимает ее к земле и не ослабляет хватки, пока животное не испускает последнего вздоха. Но даже и после этого хищник не отрывается от его горла, высасывая из глубоких ран еще теплую кровь.

Представьте себе безмолвные джунгли и пантеру, бесшумно подбирающуюся к намеченной жертве или к специально для нее привязанной живой приманке. Если вы намереваетесь охотиться на пантеру, постарайтесь проверить каждый куст, осмотреть заросли травы, будьте осторожны, проходя мимо скал или валунов, загляните во все ямы и овраги — за каждым препятствием, в любом углублении может прятаться пантера. От вашей бдительности зависит не только успех охоты, но и ваша жизнь, так как вы вступили в поединок с наиболее, быть может, ловким и опасным обитателем джунглей.

Одно из наиболее трудных и интересных развлечений заключается в том, чтобы выследить пантеру, пользуясь ее же методами. Такая охота называется «потайной». Для успеха в ней необходимо уметь ступать бесшумно, обладать «чувством джунглей» и способностями действовать почти так же, как пантера. Ведь вы пытаетесь перехитрить очень хитрого зверя и прекрасного охотника.

Прежде всего необходимо установить, когда пантера выходит на поиски добычи. Как правило, она рыщет по лесу ночью. Вам, чтобы видеть в темноте, нужен электрический фонарь. Но тогда это уже, конечно, не «потайная» охота.

Иногда пантера выходит поздно вечером, перед самым наступлением темноты. Искать ее днем бесполезно: она не любит палящего солнца и в это время отдыхает.

Далее следует выяснить, где же, собственно, лучше всего выслеживать пантеру? Для этого нужно узнать, на кого обычно она охотится. Впрочем, и это мало поможет: ведь она пожирает все живое — лесных птиц, кроликов, обезьян, кабанов и, за исключением крупных самцов, даже оленей. Основной пищей пантеры, охотящейся вблизи селений, служат свиньи, собаки, козы, овцы, рогатый скот. Даже деревенские коты, по глупости забредшие слишком далеко от дома, пополняют ее меню.

Вообразите на минуту, что вы находитесь в джунглях, где пантера выслеживает свою добычу. Помните, что она обладает прекрасным зрением и острым слухом, но почти лишена обоняния. Что бы сделали вы на ее месте? По-видимому, одно из двух: либо бесшумно кружили бы поблизости от облюбованного животного, либо спрятались бы недалеко от родника или солонцов, куда оно имеет обыкновение приходить. Именно так и поступает пантера.

Выслеживая жертву и стараясь не производить шума, пантера должна избегать подлеска и сухой листвы, так как треск или шуршание могут ее выдать. Поэтому, если она не лежит в засаде близ места, куда животные приходят пить или лакомиться солью, она крадется по тропинкам, звериным тропам, проселкам, по высохшим руслам потоков и ручьев. Именно там и следует ее искать.

Любое ваше движение может привлечь ее внимание. Раз так, вам надо днем побродить по джунглям и попытаться отыскать следы пантеры, но не случайные, а постоянную ее тропу со старыми и свежими отпечатками. Старайтесь обнаружить место пересечения двух или нескольких таких троп с ручьем или просекой.

В тот же вечер возвращайтесь туда, встаньте за ствол дерева или куст и, не шевелясь, зорко следите за тропами, просекой или берегом ручья. Если вам повезет, вы увидите пантеру, которая крадется по одной из своих троп, возможно, посматривая время от времени на деревья в надежде обнаружить обезьяну или крупную лесную птицу. Само собой разумеется, из своей засады вы сможете также увидеть тигра, слона, оленя.

Если вы разыскали в джунглях водопой или солонец, разумнее всего залечь вблизи за каким-нибудь укрытием. Вы получите большое удовольствие, наблюдая за различными обитателями леса, которые посещают такие места. Не удивляйтесь, если через некоторое время обнаружите, что пантера или тигр заняли сходную с вашей позицию, хотя вам будет нелегко их заметить, настолько тихо они передвигаются.

Помню, однажды я лежал за стволом дерева, наблюдая за мелким овражком, в углу которого выступила соль. Предварительная разведка показала, что сюда любят приходить самбары[2] и пятнистые олени. Начинало смеркаться, когда чуть слышный шорох сзади заставил меня осторожно оглянуться. Я увидел пантеру, рассматривавшую меня с явным удивлением. Заметив, что ее обнаружили, она встала и повернулась, намереваясь уйти. Затем снова посмотрела на меня, как бы желая сказать: «Не можешь ли ты убраться отсюда?» — и наконец удалилась.

Очень интересно наблюдать за пантерой или тигрицей с детенышами. Нельзя не заметить, какие они заботливые матери. Хищники не выводят детенышей из логова, пока те не окрепнут настолько, что могут уверенно передвигаться и участвовать в охоте. В самом раннем возрасте они питаются только молоком, затем мать начинает прикармливать их сырым мясом. На первых порах она сама проглатывает его и частично переваривает, а затем отрыгивает и кормит им детенышей. Когда они уже в состоянии усваивать более твердую пищу, мать приносит в логово добычу: павлина или другую лесную птицу, иногда мелкое животное, а потом ногу оленя или даже оленя целиком.

Детеныши пантеры очень прожорливы. У меня было несколько котят пантеры и тигра, и я установил, что первые склонны к заболеванию гастритом на почве обжорства. Захлебываясь кровью, они жадно заглатывают большие куски сырого мяса, пока уже не в состоянии шевельнуться. Гастрит у них неизбежно заканчивается через три-четыре дня страшной агонией и смертью. По-видимому, он угрожает пантерам приблизительно до восьмимесячного возраста; я сам потерял несколько котят таким образом.

Очевидно, на воле пантера, повинуясь инстинкту, дает детенышам ограниченное количество мяса, дополняя его своим молоком до тех пор, пока подросшие котята не начинают ее кусать и царапать во время кормежки.

Если логову угрожает человек или самец пантеры, который любит лакомиться своими же детьми, мать прячет их в безопасное место. Переносит она их одного за другим, крепко держа зубами за загривок.

Как только они начинают ходить, мать принимается обучать их искусству охоты: выслеживать и убивать животных. Это довольно длительный процесс. В первый раз она сама убивает животное, а спрятанные котята наблюдают за ней. Затем она призывает их, издавая гортанные звуки, напоминающие мяуканье, позволяет прыгать по трупу, кусать его и пробовать еще теплое мясо и кровь. Потешно слушать свирепые звуки, которые при этом издают котята. Они возбуждают себя, рычат, бросаются друг на друга и даже на свою мать.

Следующий урок начинается с того, что пантера только калечит свою добычу, а прикончить ее разрешает малышам. Они яростно накидываются на раненое животное и кусают его в шею, пока оно не умирает. Это очень жестокая сцена.

Тигренка труднее посвятить в искусство охоты. Пантера впивается в горло своей жертве и, повисая на ней, душит, тогда как тигр искусно переламывает ей шею. Обычно тигрице приходится самой убить четырех или пять коров, иначе тигрята, только искусав и изранив животное, в конце концов упустят его. Вспрыгнув сбоку на спину животного, тигрица перегибается на другую сторону, впивается ему в горло, повисает, сжимая могучими передними лапами его плечи, и сильными рывками валит наземь. Тяжесть тигра вызывает перелом шейного позвонка жертвы.

Когда тигрица или пантера выводит своих детенышей на охоту, они следуют за матерью, повторяя все ее движения. В это время опасно находиться поблизости: тигрица может напасть на вас, защищая свое потомство. Пантера нападает реже, хотя и проявляет свою неприязнь тем, что свирепо рычит. Однако предугадать ее намерения невозможно, поэтому разумнее всего при встрече с подобной семейной процессией сразу же взять ружье на изготовку.

В мать-тигрицу или пантеру следует стрелять только в крайнем случае: если вы ее убьете, звереныши обязательно убегут в джунгли, где погибнут голодной смертью или же, если они достаточно взрослые, могут стать людоедами, так как не успели приобрести навыков охоты. Человека ведь куда легче подстеречь и убить, чем любое крупное животное.

Очень интересно наблюдать за пантерой и тигром в зимние месяцы — в ноябре, декабре, январе, на которые приходится брачный призывный рев тигрицы. В нем можно различить ноты нетерпения. В это время тигры очень опасны, особенно в период ухаживания за самкой или при спаривании. Их страсть проявляется чрезвычайно грубо: часто они начинают яростно кусать и царапать друг друга.

Они доводят себя до неистовства, до бешенства, и горе человеку, который помешает их уединению во время полового возбуждения. Известно, что тигрица бывает еще более возбужденной и, следовательно, более опасной, чем тигр. Ее страстный призыв в период течки часто заставляет прекращать работы в лесу и движение по дорогам.

Пантера ведет себя почти так же, как тигр, но обычно у нее не хватает храбрости напасть на помешавшего ей человека, хотя она и проявляет свою ярость самым недвусмысленным образом.

Своими повадками пантера больше, чем тигр, напоминает кота: следы когтей на песке или на сухих листьях на обочине тропы указывают на то, что здесь пантера отправила свои естественные нужды, а затем зарыла экскременты. Тигр, подобно собаке, оставляет их неприкрытыми. Экскременты как тигра, так и пантеры состоят в основном из непереваренной шерсти последней жертвы.

В прошлом было много споров между охотниками. Одни утверждали, что пантера и леопард — два различных вида животных, другие же относили их к одному общему виду. В настоящее время установлено, что они принадлежат к одному биологическому виду, но благодаря различиям среды некоторые из них достигают больших размеров. Лесные пантеры, питающиеся разнообразной дичью, обычно крупнее и имеют более темную густую шерсть, чем пантеры, которые обитают вблизи деревень и охотятся на собак и коз. Темная окраска помогает лесной пантере маскироваться в густой растительности джунглей, тогда как «деревенская пантера», как ее иногда называют, благодаря своей светлой шкуре трудноразличима среди скал.

То же можно сказать и о тиграх. Те из них, которые привыкли лакомиться домашним скотом, толстеют, становятся неповоротливыми, тогда как их собратья, охотящиеся за дичью, тратят гораздо больше энергии, а потому остаются поджарыми и мускулистыми. Физические упражнения сгоняют жир не только у людей, но и у животных.

Бывают, однако, хотя и редко, исключения из этого правила, когда природа сама нарушает ею же установленный закон. Мне приходилось убивать близ деревень, вдали от джунглей очень крупных пантер с темной густой шерстью, а в джунглях, наоборот, небольших пантер со светлой шкурой.

Представители этих видов хищников очень редко становятся людоедами, и то в силу обстоятельств, о которых я уже упоминал выше.

Пантеры умеют карабкаться на деревья; в погоне за обезьянами или же спасаясь от преследования диких собак, они иногда взбираются довольно высоко. Тигры этой способности лишены, хотя в зоологическом саду Майсура я видел тигра, который влезал на платформу, сооруженную для него на дереве. Это говорит о том, что тигры, как и люди, глубоко индивидуальны.

Тигры применяют весьма оригинальный метод охоты на обезьян. Обезьяны, живущие в джунглях, очень осторожны и бдительны. Увидев или почуяв, что приближается враг, они взбираются на самую вершину дерева. Зная это, хищник останавливается у его подножия и начинает рычать и реветь. Напуганные обезьяны, вместо того чтобы оставаться в своем убежище, где они недосягаемы, пытаются перескочить на соседнее дерево, а если оно слишком далеко, с невероятной высоты прыгают вниз, чтобы добраться до него по земле. Некоторые из них, оглушенные или покалеченные, легко становятся жертвой ловкого охотника.

Один из самых умных, если не самый умный, обитатель индийских джунглей — дикая собака. Охотники-аборигены[3] ставят на первое место слона, тигра, пантеру, но, изучив повадки диких собак, вы, пожалуй, придете к иному выводу. Во время охоты собаки высылают «фланговых», которые забегают вперед и гонят оленя на стаю. Собираясь стаями по тридцать, а то и больше голов, они окружают тигра или пантеру и буквально разрывают хищника на куски, хотя и сами несут при этом большие потери.

Особенно прославились своей храбростью собаки округа Читтур, в бывшем Мадрасском президентстве. Я знаю по крайней мере о трех случаях, когда в кровопролитных битвах тигр был разорван на куски, хотя предварительно уничтожил нескольких собак и многих поранил. Однако мне никогда не приходилось слышать, чтобы собаки растерзали пантеру: как я уже сказал, в случае опасности она может спастись бегством на дерево.

Тигр не боится воды и легко переплывает большие реки. Он любит, особенно в жаркие дни, нежиться на берегу тенистого ручья, а то и прямо в воде. Он охотится и в ненастные ночи, и нередко после ливня утром можно увидеть его следы. Иное дело пантера. Истинная кошка во всех отношениях, она ненавидит воду и дождь и пускается вплавь только в минуту крайней опасности, например спасаясь от преследования диких собак.

Тигр переселился в Индию из более холодных районов Монголии, поэтому любит прохладные места, где можно укрыться от палящего зноя. Пантера же — уроженка тропической части Индии.

Иногда в лесу, где много оленей, тигр подражает крику самбара, очевидно, для того, чтобы заманить это животное и из засады напасть на него. Пантера не прибегает к такой мимикрии: она целиком полагается на свое умение подкрадываться к жертве.

В прошлом охотники говорили, что тигр — «джентльмен», а пантера — «невежа». Эти охотники несомненно заслуживают того, чтобы снять шляпы перед ними: вооруженные ружьями старого образца, часто заряжавшимися с дула, одетые по моде того времени в тяжелые башмаки и громоздкие тропические шлемы, они бесстрашно шли по следам раненого животного. Какой контраст по сравнению с современным «охотником», стреляющим в зверя ночью из автомобиля, свет фар которого слепит животное и лишает его возможности спастись.

Раненый тигр рычанием выдает приближающемуся преследователю свое местонахождение, тогда как пантера большей частью лежит тихо и, когда охотник проходит мимо, нападает на него сзади. Тигр — значительно более храбрый и грозный противник; напав на охотника, он обычно его убивает. Пантера же, если она не людоед, чаще только калечит своего преследователя и спасается бегством.

Пантера обгладывает кости своей жертвы, даже если труп сильно разложился. Тигр же, как правило, уже на третий день не возвращается к добыче. Он ест значительно больше и обычно уничтожает все съедобное за две или три трапезы. Кроме того, тигр значительно более привередлив в еде.

Мясо, попадающее хищникам под когти, разлагается и служит средой для размножения опасных микробов. Поэтому царапины, нанесенные тигром или пантерой, скорее вызывают заражение крови, чем их укусы. Тигра раздражают остатки пищи, находящиеся под его когтями, и, царапая мягкую кору деревьев, он не только точит свои когти, но и очищает их. Отпечатки когтей на деревьях на высоте шести-семи футов (тигр становится на задние лапы и чистит передние) подсказывают охотнику, что преследуемое животное недалеко.

Чистоплотность тигра проявляется и в другом. Пантера вместе с мясом своей жертвы уничтожает и внутренности; тигр же, прежде чем приступить к трапезе, раздирает задний проход убитого животного, извлекает оттуда лапой несъедобные части и желудок и оттаскивает их приблизительно на десять футов. Предварительно он нередко отгрызает хвост у животного. Так же иногда поступают наиболее крупные лесные пантеры, но мелкие и средние пожирают добычу вместе с кишками и экскрементами.

По сравнению с логовом пантеры пещера, где обитает тигрица с детенышами, содержится в большей чистоте, и в ней никогда не бывает костей и других остатков пищи.

За исключением брачного сезона, тигр чаще, чем пантера, оповещает джунгли о своем присутствии. Это подтверждают живущие в лесах индийские племена. По голосу тигра они могут указать примерное направление, в котором он передвигается во время охоты. Его мелодичный, гортанный, протяжный стон, заканчивающийся незабываемым «уу-уу-уунг», далеко разносится под мрачной тенью гигантских деревьев или в фосфоресцирующем свете луны по долинам и заросшим лесом лощинам и ласкает слух тех, кто любит джунгли. Более резкий, но слышный на меньшем расстоянии зов пантеры, напоминающий звук пилы, значительно реже нарушает ночной покой.

Другая особенность тигра заключается в том, что он выбирает для своих охотничьих экспедиций определенный район, пусть даже охватывающий сотни миль вдоль русла высохшего потока, берега реки или ручья, вдоль долины или склона холма. Если вы увидите на проторенной звериной тропе отпечатавшиеся в пыли следы охотившегося тигра, можете быть уверены: вы встретите их снова. Пройдет не один день и не одна неделя, а может быть, и месяц — это зависит от размеров охотничьего района тигра, — и он, сделав огромный круг, почти наверняка опять появится в том месте, где вы обнаружили его следы. Если ему удается убить животное, он день-другой, пока не уничтожит добычу, остается поблизости, затем возобновляет свой путь.

Не забывайте об этой повадке тигра, если хотите определить местонахождение людоеда. Отметив на карте пункты, где тигр убил людей, можно приблизительно очертить его охотничий район, а зная даты, нетрудно при помощи простого арифметического подсчета определить срок его возвращения.

Пантера, по-видимому, не ограничивается определенным маршрутом и появляется то здесь, то там. Поэтому попытки проследить или предугадать передвижение пантеры-людоеда обречены на неудачу. Она может внезапно наброситься на человека в таком месте, где этого меньше всего ожидал даже самый опытный и проницательный из местных охотников.

В этой главе я попытался рассказать о некоторых повадках и особенностях крупных хищников и дать кое-какие советы по «потайной» охоте на них. Я умышленно не упомянул о тех случаях, когда мне удавалось застрелить хищника. Мне кажется, что это не очень интересно. Ведь, в конце концов, удовольствие не в том, чтобы убить зверя, а в том, чтобы выследить хищника в то время, когда он сам охотится. Я бы даже советовал вам носить с собой аппарат и фотографировать этих красивых животных, вместо того чтобы убивать их. Не забывайте на всякий случай взять с собой ружье как средство защиты от внезапного нападения, но старайтесь удержаться от бесполезного убийства, если в ваших силах побороть искушение.

Помните, что хороший, оригинальный снимок заслуживает большей похвалы, чем трофейная шкура, украшающая стену или пол вашей гостиной. В первом случае вы имеете возможность любоваться грациозным сильным животным во всей его красе, тогда как трофейная шкура, подобно сброшенному кокону или скорлупе от яйца, — лишь оболочка некогда прекрасного существа, которая рано или поздно сгниет или будет изъедена пылью и насекомыми.

Глава вторая

Пантера-людоед с гор Елагири

Был полдень. Тропическое солнце ярко сверкало над головой, напоминая огненный шар. Неподвижные и безмолвные, словно зачарованные, лежали томящиеся в зное джунгли. Даже птицы и обезьяны, шумевшие все утро, сейчас замолкли, усыпленные разлившимся в воздухе покоем.

Облегчение можно было найти в густой тени леса, хотя и здесь все трепетало и пульсировало от жары. Ни малейшее движение воздуха не тревожило опавшие листья, покрывавшие землю роскошным толстым ковром желто-коричневых тонов, сотканным самой природой. Во время муссонов эти листья превратятся в труху, и много лет спустя, когда уже рухнут те лесные великаны, с которых они опали, она даст жизнь новым деревьям.

Гнетущую тишину иногда нарушали глухие звуки деревянных погремушек. Их привязывают на шею скоту, пасущемуся в джунглях, чтобы отпугивать хищников, а главное, чтобы пастухи могли определить в густом подлеске, где находится стадо. Тигры и пантеры очень подозрительны и не решаются напасть на облюбованную жертву, если на ее шее подвешен странный деревянный предмет, издающий необыкновенные звуки. Но уловка не всегда удается. Это зависит от индивидуальных особенностей хищника, а более всего от того, насколько он в данный момент голоден.

Как раз в этот полдень произошел подобный случай. Упитанный коричневый бычок, укрывшись в тени фикусов, пасся в стороне от стада. Набрав полный рот жвачки, он поднимал голову и, методично работая челюстями, в ленивом раздумье разглядывал джунгли. Казалось, ничто вокруг не шевелится, и бычок был очень доволен собой и всем миром.

Но, случись ему обернуться назад, он не был бы настроен так благодушно. Трава раздвинулась без малейшего шороха, и два злобных зеленых глаза уставились на бычка. Они принадлежали огромному самцу пантеры, одному из представителей крупной лесной породы. Он пригнул свое тяжелое туловище, почти не уступавшее по размерам тигрице, чуть ли не до самой земли, так что его шкура с розоватыми полосами слилась с различными оттенками травы.

Медленно и бесшумно пантера подтянула задние лапы, готовясь к нападению. Ее мышцы дрожали и вибрировали от напряжения, а все тело слегка раскачивалось в усилиях сохранить равновесие перед смертоносным броском.

Как гром среди ясного неба промелькнуло в воздухе тяжелое тело пантеры, сверкнув желтыми и черными пятнами, и прежде чем бычок понял, что произошло, страшные желтые клыки впились ему в горло. Он пытался удержаться на широко расставленных ногах и проскочить в середину стада, но с разорванным горлом, из которого била кровь, смог сопротивляться не более секунды. Несчастный рухнул наземь, отчаянно пытаясь лягнуть своего врага. Пантера ловко увертывалась от ударов копыт, ни на минуту не ослабляя мертвой хватки. Из раскрытой пасти поверженного животного вырвалось короткое бульканье, движения ног ослабли, полные ужаса глаза постепенно остекленели. Через несколько минут наступила смерть.

Так пастух Натхан потерял одного из лучших своих животных. Стадо, перепуганное предсмертным криком бычка, кинулось к лесной просеке, ведшей к деревне.

Потери Натхана этим не ограничились: за три последующих месяца в его стаде были задушены еще четверо животных и столько же у двух других пастухов. Пантера, видимо, решила, и не без основания, что нашла место, изобиловавшее легкодоступной пищей. Она предпочла отказаться от трудного выслеживания дичи в лесу и поселиться поблизости от пастбищ.

Наступили муссоны, и под грозовыми дождями все покрылось свежей растительностью. Уже не нужно было выгонять скот в джунгли: его пасли на полях около деревни, где следить за ним было легче. Это, конечно, не понравилось пантере; условия охоты на новых пастбищах заставляли ее становиться все более дерзкой.

Ближе к деревне лес редел, на полях деревья совсем не росли, так что приблизиться к стаду незамеченной было нелегко. Нередко, завидев пантеру, пастухи начинали кричать, бросать камни, размахивать палками. Это отпугивало зверя.

Однако голод усиливался. Приходилось выбирать: либо оставить в покое деревенское стадо и легкую добычу и снова вернуться к охоте на диких зверей, либо начать действовать решительнее.

Пантера выбрала последнее. Однажды вечером она подкралась к стаду и, не таясь, бросилась на корову. Два пастуха находились поблизости и видели, как приближается хищник. Они кричали, грозили палками, но безрезультатно: пантера не обратила на них внимания и, прыгнув корове на спину, вонзила клыки ей в горло. Пастухи на несколько минут оцепенели, но, когда корова свалилась замертво, снова принялись осыпать камнями и бранью пятнистого агрессора.

И тут пантера отпустила добычу, приподнялась и грозно зарычала на людей. Ее морда исказилась от ярости, глаза горели жгучей ненавистью. Услышав рычание, от которого кровь стыла в жилах, и увидев отвратительную морду, пастухи убежали.

После этого жители деревни обратились к местному объездчику с просьбой помочь им избавиться от хищника или пригласить охотников со стороны. У объездчика — его звали Раму — было одноствольное 12-калиберное ружье, заряжавшееся с казенной части. Хотя в его обязанности входила борьба с браконьерством, он сам любил посидеть с ружьем около водоема или солонца, подстерегая оленей или случайно забредшего кабана. Раму старался, чтобы подчиненные ему лесники не знали о его подпольной деятельности, но когда это не удавалось, заручался их молчанием при помощи сочной ножки подстреленного зверя и постоянно повторяемых угроз о том, что их ожидает, если хоть слово о его проделках дойдет до лесного офицера[4]. Тем не менее тот узнал о любимом времяпрепровождении Раму. Это был добросовестный молодой чиновник, ревностно выполнявший предписания по охране дичи и не раз пытавшийся поймать своего подчиненного на месте преступления. Но последнему удавалось сохранить чистым свой послужной список. Либо Раму был очень ловок, либо его угрозы действовали на лесников, но так или иначе все усилия лесного офицера пока не увенчались успехом.

До того времени Раму никогда не применял своего оружия против крупного хищника, и просьба односельчан Натхана убить пантеру привела его в замешательство. Однако жители деревни настаивали, и очень скоро Раму понял, что на карту поставлена его честь. Не мог же он без конца оттягивать время, отговариваясь то занятостью, то отсутствием патронов, то еще какими-нибудь обстоятельствами!

И вот однажды утром Раму с ружьем в руке появился в деревне. Восторженно встреченный жителями как будущий спаситель, он немедленно воспользовался преимуществами своего положения и уселся за обильную трапезу, предложенную крестьянами. Запив угощение кувшинчиком кофе, он с удовольствием рыгнул и объявил, что намерен вздремнуть часок.

Проснувшись часа через два, когда уже перевалило за полдень, Раму потребовал у старосты деревни козла для приманки и, получив его, в сопровождении пяти или шести крестьян отправился в джунгли.

Поскольку этот участок входил в район Раму, он хорошо знал местность и заранее наметил, на каком дереве устроит махан.

Это была огромная смоковница, росшая невдалеке от скрещивания дороги с просекой. Поблизости просеку пересекало высохшее русло ручья. Пантера пользовалась всеми тремя путями, об этом свидетельствовали частые отпечатки ее следов. Раму выбрал место очень удачно: если бы пантера пошла вдоль просеки или по руслу ручья, она не могла бы не почуять привязанного козла, а Раму, находясь в махане, хорошо просматривал оба подхода, а также часть дороги.

Раму велел своим спутникам устроить махан на высоте приблизительно двадцати футов от земли, а сам так хорошо замаскировал его листьями, что пантера никак не могла его заметить.

Работа была закончена только в пятом часу вечера. Раму забрался в махан, а козла привязали веревкой к вбитому в землю колу.

Деревенские жители ушли. Козел почувствовал, что остался один, уставился на дорогу, ведшую в деревню, и громко заблеял. Все получилось как нельзя удачнее: пантера услышала козла и около шести часов, когда было еще достаточно светло, напала на него. Она вцепилась козлу в горло и повалила его на землю. Раму, зарядивший ружье крупной дробью, выстрелил. Раздался громкий звук, напоминавший кашель, и пантера, прежде чем скрыться в чаще, перевернулась в воздухе. Полузадушенный, умирающий от ран козел был прикончен дробинкой, попавшей ему через ухо в мозг.

Выждав немного, Раму спустился со смоковницы и поспешил в деревню. Он заверил жителей, что попал в пантеру и что на следующий день ее, несомненно, найдут мертвой.

На рассвете большая группа крестьян во главе с Раму направилась к смоковнице. Они обнаружили, что труп козла съела гиена. Раму показал, в каком направлении скрылась пантера, и чащу тщательно обыскали. Вскоре был найден кровавый след на листьях и кустах лантаны, подтверждавший, что пантера действительно была ранена. Однако хищника так и не удалось обнаружить, хотя люди больше мили шли по кровавому следу, пока он не исчез.

В течение двух месяцев после этого не было ни одного нападения на скот, и все, в том числе и Раму, были уверены, что пантера ушла в чащу и там сдохла.

Однажды вечером шестнадцатилетний паренек по той же просеке возвращался к себе в деревню. Дойдя до изгиба дороги, он увидел в тридцати ярдах от себя пантеру, которая сидела и смотрела прямо на него. Паренек остановился, полагая, что она скроется, как сделала бы на ее месте любая другая пантера. Но эта поступила иначе: выгнула спину и злобно зарычала.

Мальчик повернулся и помчался обратно, пантера кинулась за ним. Когда зверь прыгнул мальчику на спину, он, падая, увидел гнилой сук, лежавший на просеке. Ужас и отчаяние придали ему ловкости и сообразительности. Схватив сук, он перевернулся на бок и воткнул конец его пантере в пасть. Ей пришлось выпустить свою жертву. Вскочив на ноги, мальчик снова ударил животное. Неожиданное нападение напугало пантеру, и она прыгнула в кусты, а мальчик, которому она успела расцарапать руки и бедра, шатаясь и обливаясь кровью, бросился бежать в деревню, не выпуская из рук спасший ему жизнь сук.

Так было совершено первое нападение на человека. Следующее произошло недели через три, но на этот раз пантера не убежала. Под вечер, когда пастух возвращался со стадом коз, на одну из них напала пантера. Пастух был беден, стадо составляло все его богатство. Пытаясь спасти козу, он кинулся к пантере, крича и размахивая палкой. Это был смелый, но опрометчивый поступок, так как пастух знал, что недавно пантера напала на человека, спокойно шедшего по дороге. За свою безрассудную храбрость пастух поплатился жизнью: пантера оставила козу и, прыгнув на него, впилась ему в горло.

Козы примчались в деревню. Те, кто видел, что стадо вернулось без пастуха, не придали этому значения. Пастух жил один, родственников у него не было, и лишь час спустя, когда уже начало смеркаться, соседи заметили его отсутствие. Но было слишком поздно, чтобы что-нибудь предпринимать.

Утром человек тридцать, вооружившись дубинами и палками, отправились на поиски. Следы копыт, оставленные накануне бежавшим стадом, были отчетливо видны на тропе. Вскоре люди дошли до того места, где пантера напала на пастуха. На пыльной земле ясно отпечатались лапы огромной кошки. Так же отчетливо был виден след тела, которое пантера тащила волоком. Кое-где на землю упало несколько капель крови. Но в стороне от тропинки высушенная солнцем твердая почва бесследно поглотила кровь, затрудняя поиски.

Пантера оттащила свою жертву с дороги и уволокла ее в джунгли. Но она ушла недалеко: пройдя еще ярдов сто, крестьяне обнаружили тело несчастного пастуха. Объедена была грудь и небольшая часть бедра.

Так появился людоед из Елагири.

Елагири — горная гряда в форме полумесяца, расположенная к востоку от железнодорожного узла Джаларпет на Южной линии. «Полумесяц» своей вогнутой стороной обращен к станции; на расстоянии двух миль от нее его вершина круто поднимается на высоту около трех тысяч футов над уровнем моря. Очень неровная, с крутыми поворотами тропа петляет по крутому склону, причем в некоторых местах проходит по крупным валунам.

Много лет назад, в 1941 году, я купил наверху этой гряды ферму в несколько акров. Она находилась приблизительно в девяноста пяти милях от Бангалура, и я намеревался проводить там конец недели, но мне это редко удавалось. В результате оставленная без присмотра земля заросла непривередливой лантаной.

И вот теперь я решил провести на ферме три дня, чтобы проследить за расчисткой участка. Приехал я вскоре после гибели пастуха, и нанятые мною кули рассказали о пантере, о которой ничего не сообщали газеты. Кули уверяли, что пантера продолжает появляться в окрестностях деревни: они только накануне видели ее следы.

История заинтересовала меня, и я подумал, что неплохо бы попытаться убить этого зверя. Из охотничьих ружей я захватил с собой только 12-калиберный дробовик. Елагири изобилует пернатой дичью, и в прежние мои визиты я каждый раз убивал по нескольку птиц к столу. Кроме дроби шестого номера, предназначенной для птицы, я взял с собой на всякий случай два заряда картечи. Имея при себе только два крупных заряда, надо было стрелять в пантеру наверняка.

В середине дня я прервал работу и решил обследовать местность. Все было так, как я ожидал. Джунгли переходили в узкую полосу кустарника лантаны, граничившую с полями, которые примыкали к деревне. На тропинке, шедшей по краю одного из полей, были отчетливо видны следы пантеры, по-видимому, довольно крупного взрослого самца, проходившего здесь еще прошлой ночью.

Я отправился в деревню и, представившись пателю[5], которого мне не приходилось раньше встречать, объяснил цель моего прихода. Он очень обрадовался и с восторгом обещал оказать всяческое содействие. Мы обсудили положение, и я сказал, что прежде всего хотел бы купить козу для приманки.

Оказалось, что в этом деле помощь пателя необходима, так как достать козу на месте было невозможно. С большими трудностями и далеко не сразу ему наконец удалось купить в соседней деревушке козленка, такого маленького, что можно было ручаться, что он будет блеять. Меня проводили патель и четверо крестьян: один вел козленка, остальные же несли топоры, чтобы соорудить махан.

Они привели меня на просеку, где было совершено нападение на пастуха, а потом туда, где были найдены останки несчастного. Это место густо поросло мелким кустарником, известным под названием «мадрасский боярышник», или «коркапулли». Нечего было и думать о том, чтобы устроить засидку[6] прямо на земле, так как кусты боярышника росли так часто, что животное можно было увидеть лишь на расстоянии двух ярдов от себя. Поэтому нам пришлось вернуться приблизительно на четверть мили назад.

Мы подошли к огромному хлебному дереву с роскошной, раскидистой кроной мясистых листьев, которое, казалось, было создано для устройства махана. Первая ветка отходила от ствола на высоте приблизительно восьми футов. Третья раскинулась над самой дорогой. На ней-то, на высоте пятнадцати футов, я и велел моим спутникам соорудить махан.

Они нарубили мелких веток с соседнего дерева, очистили их от листьев, настелили поверх двух сучьев, образовывавших развилину, и привязали лозами ползучих растений. Вскоре была готова платформа длиной примерно четыре фута и шириной три — достаточно большая, чтобы я на ней поместился. Затем крестьяне замаскировали махан со всех сторон ветками. Платформу мы тоже тщательно прикрыли, чтобы пантера, даже остановившись под самым маханом, не заметила сидящего в нем человека или чего-нибудь необычного, что могло бы возбудить ее подозрительность.

Одному из моих спутников я велел выстрогать кол, заострить его конец и камнем вбить в землю на расстоянии немногим более двадцати футов от махана — ведь у меня был только дробовик.

Около пяти, когда все приготовления были закончены, я забрался в махан и раздвинул листья так, чтобы ясно видеть козленка и небольшой участок земли вокруг него.

Не собираясь охотиться на крупного зверя, я не захватил с собой фонаря, прикрепляемого к стволу ружья. У меня был только маленький фонарик, работавший на двух батарейках, которым я обычно пользовался на привалах. Он отбрасывал рассеянный свет и совершенно не подходил для моей задачи. К тому же из-за отсутствия крепления фонарь приходилось держать в левой руке, около ствола ружья. Ночи в это время безлунные, и, появись пантера, в темноте я бы мог установить, где она находится, только по звукам или интуитивно.

Обдумав все это, я постарался устроиться в махане поудобнее. Затем велел крестьянам привязать козленка к колышку и возвращаться в деревню, громко переговариваясь. Это нужно было не только для того, чтобы заставить заблеять козленка, когда он почует, что люди уходят, но и чтобы привлечь внимание пантеры.

Мои спутники сделали все, как я велел. Козленок кинулся за ними, натянув веревку до предела, и начал блеять так громко и настойчиво, что я возликовал, не сомневаясь, что, если пантера поблизости, она непременно услышит блеяние и поторопится к предназначенной ей жертве.

Но все случилось иначе. Козленок орал так громко и упорно, что к тому времени, когда солнце село, охрип, и из его горла вырывался какой-то сиплый писк. К наступлению сумерек он, казалось, покорился неизбежности провести ночь в лесу, улегся на землю и заснул. Теперь пантера могла обнаружить его только в том случае, если бы, проходя мимо, буквально наткнулась на него. Все же я решил подождать до девяти часов.

Следующие два с половиной часа были похожи на многие другие, которые я провел в джунглях. Голоса пернатых обитателей леса давно уже смолкли. Тишину только время от времени нарушала птица-пастушок, издающая низкий, но очень пронзительный крик, напоминающий звук, который производит пастух, созывая пасущееся в лесу стадо. Отсюда и ее название. Эта серая ночная птица величиной около восьми дюймов обитает, по-видимому, только в джунглях или в непосредственной близости от них; мне, во всяком случае, не приходилось встречать ее в заселенных районах.

Больше мне нечего вам рассказать, кроме того, что в четверть десятого я решил покинуть свой пост. Я посветил фонарем, но рассеянный свет едва достиг спящего козленка, неясные очертания которого я смог различить лишь после того, как он вскочил на ноги. Если бы пантера напала на козленка, я вряд ли даже увидел бы ее. Утешая себя мыслью, что, может быть, к лучшему, что она так и не пришла, я слез с дерева, отвязал козленка и отвел обратно в деревню, где оставил у одного из крестьян, помогавших строить махан.

Рано утром я вернулся в деревню, чтобы собрать дополнительные сведения, но никто не знал, откуда появлялась пантера и где могло находиться ее логово.

Работы на моей земле продолжались еще три дня, и каждый вечер я несколько часов проводил в махане, используя в качестве приманки различных коз. Меня преследовала неудача — я даже не услышал голоса пантеры. По утрам я обследовал окрестности махана, просеки и берега ручья, но нигде не находил свежих следов. Значит, в эти ночи ее здесь не было. Может быть, пантера ушла в отдаленную часть Елагири.

На четвертый день я оставил пателю записку с моим адресом и фамилией и деньги на телеграмму, а сам уехал в Бангалур.

Прошло больше месяца. Телеграммы не было, и я решил, что либо людоедство не вошло у пантеры в привычку, либо она спустилась с Елагири на равнину, пересекла поля и отправилась в более обширные леса на горах Джавади.

Последующие события показали, что это было не так.

Прошло семь недель, и я уже перестал ждать телеграммы, как вдруг она пришла. Староста сообщал, что пантера убила письмоносца, разносившего почту со станции Джаларпет по деревням и селениям, расположенным на вершине гор.

Я получил телеграмму после трех часов дня, но все же поспел на тричинопольский экспресс, уходивший из Бангалура в семь вечера, и в половине одиннадцатого уже был в Джаларпете. Яркий свет переносной лампы-молнии — петромакса — помог мне преодолеть восьмимильный подъем от станции до деревни, куда я пришел к двум часам ночи. В иное время я бы не рискнул ночью пуститься в путь по неровной, крутой, покрытой крупными валунами дороге, зная, что в ее окрестностях бродит пантера-людоед. Однако я был уверен, что, пока мой петромакс светит, можно не опасаться нападения.

405-калиберное ружье, вещевой мешок со снаряжением за спиной да еще лампа в левой руке составляли весьма тяжелую и неудобную ношу для восхождения по крутой тропинке, и я совсем взмок, добираясь до вершины. Отсюда оставалась еще миля до деревни, и, пока я дошел до нее, холодный предутренний ветерок высушил мою одежду.

Я разбудил пателя, а он в свою очередь поднял на ноги почти всю деревню. Вскоре меня окружила толпа смуглых людей, белые зубы которых ослепительно сверкали в свете петромакса.

Патель предложил мне поесть, но я согласился только выпить горячего чая. Прихлебывая его из большой медной кружки, я стал слушать рассказ пателя.

Рассказывать, собственно, было не о чем. После моего отъезда все даже днем вели себя осторожно, особенно вблизи леса, по ночам же вообще никто не выходил из дому. Прошли недели, пантера ничем не выдавала своего присутствия, и, как всегда бывает, об осторожности постепенно стали забывать.

Обычно письмоносец выходил из маленького почтового отделения, расположенного в Джаларпете рядом со станцией, около шести утра. Все почтовые поезда из Бангалура, Мадраса и Каликата проходили через Джаларпет ночью. Корреспонденция для Елагири была сравнительно невелика, и сортировщики почтовых поездов откладывали немногочисленные письма и посылки, адресованные в поселок, в мешки и сбрасывали их на станции. Письмоносец перекладывал их содержимое в одну сумку, которую нес перевесив через плечо или на голове.

Его единственным оружием, представлявшим собой не столько средство защиты, сколько символ должности, а также своего рода приспособление для отпугивания змей, было короткое копье с нанизанными на древко железными кольцами. Письмоносец держал его в руке и через каждые несколько шагов ударял им о землю. Кольца издавали громкий звон и бряцание, по которым на протяжении почти ста лет в Индии узнавали почтальона.

В этот роковой день письмоносец, по обыкновению, рано утром вышел из Джаларпета, но на вершину гор так и не попал. Жители деревни, привыкшие к его ежедневным посещениям, не услышали звона и дребезжания, раздававшихся, когда он проходил по главной улице, но с чисто восточной беспечностью не обратили на это внимания.

После обеда несколько человек отправились в Джаларпет. Пройдя примерно четверть пути, они заметили на каменистой дороге ржавые пятна крови. Они остановились, чтобы выяснить, в чем дело. Вдруг зоркие глаза одного из путников заметили в стороне от дороги около куста копье письмоносца. Догадавшись, что произошло, крестьяне поспешили в деревню за подмогой. Затем они вернулись на дорогу и в конце концов нашли полусъеденные останки несчастного.

Патель послал тех же крестьян в Джаларпет, чтобы отправить мне телеграмму. Пришла она на следующий день, хотя от Джаларпета до Бангалура всего лишь восемьдесят девять миль.

Крестьяне рассказали мне также, что полицейские власти Джаларпета забрали тело для следствия и кремации. Только в пятом часу утра я собрал все нужные сведения, вернее, все, что патель и местные жители знали о пантере. Патель одолжил мне походную веревочную кровать, я отнес ее на окраину деревни и лег там отдохнуть на два часа, оставшихся до рассвета. Разбудил меня громкий лай двух дворняжек, рассматривавших меня и мою кровать с явным подозрением и недовольством.

Около Елагири не было настоящих джунглей, а следовательно, и лесных племен. Приходилось рассчитывать лишь на себя и крестьян.

С раннего утра я начал расспрашивать, где могло находиться логово пантеры. Точного ответа мне получить не удалось, хотя двое пастухов уверяли, что за последние несколько недель три или четыре раза видели пантеру, гревшуюся на солнце на скалистом выступе Перайямалаи, что означает «Большая гора». Елагири заканчиваются плато, и Перайямалаи — единственная возвышающаяся над ним вершина. Она достигает четырех с половиной тысяч футов над уровнем моря.

Я вернулся к дому пателя. Он вскоре проснулся и предложил мне горячего молока в большом чумбо — круглом медном сосуде, напоминающем по форме котел для воды. Я попросил его позвать пастухов, видевших пантеру на Перайямалаи, и предложил им проводить меня к выступу, который, по их словам, она часто посещала. Пастухи, очень недовольные и явно напуганные, согласились не сразу. Пателю пришлось применить свои собственные методы убеждения и даже пригрозить возмездием в случае отказа. Только после этого я наконец смог отправиться в путь.

Перайямалаи находится приблизительно в трех милях к востоку от деревни. От места, где был убит несчастный письмоносец, до горы — около пяти миль возделанной земли. Джунгли, покрывающие Перайямалаи, здесь отступают вниз по склонам Елагири в направлении той части «полумесяца», которая обращена на север. Все это меня не радовало, ибо давало основание предположить, что пастухи могли видеть другую пантеру, а вовсе не убийцу письмоносца.

Дойдя до подножия Перайямалаи, мои спутники показали уступ скалы, возвышающийся почти на триста футов. Густые заросли лантаны покрывали примерно половину склона Перайямалаи до основания уступа, откуда уже начинался настоящий лес. Здесь происходило то, что часто бывает в лесах Южной Индии — паразитирующие заросли лантаны медленно, но уверенно вторгались в джунгли, заглушая деревья. Подобно самой гряде Елагири, Перайямалаи — скалистая гора, на ее склонах громоздятся валуны, и искать пантеру среди скал и непроходимых зарослей было делом безнадежным.

Поэтому я ограничился тем, что выбрал дерево, росшее у подножия горы, после чего вернулся в деревню за приманкой. Патель достал мне осла. В данном случае козел не годился, так как я не собирался сидеть в засидке. Случись пантере убить козла, она сожрала бы его в один присест, тогда как с ослом она не управилась бы за один раз и на следующую ночь возвратилась бы доедать остатки. Но по сравнению с козлом у осла был тот недостаток, что он не блеет.

Я рассчитывал на то, что, если пантера обитает где-нибудь на горе, она с возвышенности увидит осла. Поэтому я достал крепкую веревку и велел пастухам привязать осла под намеченным деревом.

После этого патель и трое или четверо крестьян отправились показать мне место, где был убит письмоносец. Оно находилось в полутора милях от деревни, как раз там, где дорога из Джаларпета проходит между зарослями лантаны и валунами. Я, конечно, проходил здесь прошлой ночью, когда поднимался на гору, освещая себе путь фонарем, но не заметил пятен крови. Это, несомненно, было к лучшему, иначе от моего спокойствия не осталось бы и следа.

Как я уже сказал, останки письмоносца были перевезены в Джаларпет для кремации, поэтому задерживаться не имело смысла: ничего нового обнаружить все равно не удалось бы.

Примерно в трехстах ярдах вверх от тропинки росло ореховое дерево кешью, под которым я попросил пателя привязать еще одного осла.

Затем мы отправились назад в деревню, и я посоветовал там, где к ней ближе всего подступал дикорастущий кустарник, привязать третьего осла. Пателю снова пришлось употребить свое влияние, чтобы достать ослов.

К часу дня подготовка закончилась, и мне ничего не оставалось делать, как ждать. Я мог надеяться только на то, что ночью пантера убьет одного из трех ослов, если, конечно, наткнется на него. Судя по тому, что пантера к тому времени растерзала не так уж много людей, она, очевидно, существовала за счет другой добычи.

Патель угостил меня кушаньем из риса с приправой из бобов, баклажанов и лука с его огорода, обильно сдобренным чили — красным стручковым перцем. От острого чили лицо мое покрылось испариной. Заметив это, удивленный хозяин начал было извиняться, но я прервал его на полуслове, заверив, что обед мне очень понравился. Затем я сделал пару глотков кофе и почувствовал полное удовлетворение.

Чтобы как-то скоротать время, я отправился к себе на ферму и проболтался там до конца вечера. Вам, возможно, небезынтересно узнать, что мой небольшой участок был очень густо засажен. У меня росло чернильное дерево, из плодов которого получают черную жидкость для изготовления чернил для меток. Обычно служащие прачечных и дхоби[7] перед стиркой ставят на углу каждой вещи инициалы владельцев. Метки, сделанные этими чернилами, не смываются. Три хлебных дерева давали мне плоды весом от двух до двенадцати фунтов; кроме того, на ферме росло несколько деревьев гуайавы и персиков и был разбит огород. Перед двумя коттаи[8] с глинобитными стенами, крытыми толстым слоем сена вперемешку с соломой чолам[9], был небольшой садик, усаженный розами и кротоном. В то время я развел около сорока кур различных пород, в том числе леггорнов, родес, черных минорок, а также с десяток уток. Питьевую воду давал небольшой колодец, в который я для очистки воды пустил несколько рыб, привезенных из Бангалура. Границей участка перед фасадами коттаи служил небольшой ручеек, а с трех других сторон — высаженные в ряд бамбуковые деревья. Хотя и маленький, участок был чрезвычайно уютным уголком для воскресного отдыха.

Около половины моей земли находилось в низине, по краю которой и протекал ручеек. Я отвел от него воду для орошения и выращивал разновидность черного риса, когда-то вывезенного из Бирмы и известного под названием «рис из Негу[10]». Редко где еще в Индии он рос. Многие пробовали его сеять, но неудачно.

Ферма была примечательна тем, что о ней ходили слухи, будто один из коттаи часто посещал призрак брата англоиндийской[11] леди, у которой я в 1941 году купил ферму за пятьсот рупий, или тридцать пять фунтов стерлингов. Бывший хозяин умер от какой-то таинственной болезни, проявлявшейся во внезапных приступах мучительной боли в левой руке и в груди. Возможно, это была грудная жаба. Он был очень привязан к своей ферме, которую создал на пустом месте и где прожил больше двадцати пяти лет. Не имея семьи, он оставил ферму сестре. Рассказывали, что после смерти хозяина проходившие мимо крестьяне не раз видели его в сумерках перед одним из коттаи. Нечего и говорить, что жители деревни стали обходить ферму стороной.

Сестра покойного, по-видимому опасаясь, что, узнав о «призраке», я могу отказаться от сделки, сообщила мне о его «посещениях» только на следующий день после того, как я оформил купчую у помощника нотариуса и уплатил в его присутствии деньги. Она уверяла, что брат бродит иногда ночью вокруг обоих коттаи, что она много раз ясно видела его в лунном свете около розовых кустов, которые он особенно любил, но поспешила добавить, что «дух» был совершенно безобидным, не издавал звуков и не причинял никому неприятностей, а при приближении к нему людей немедленно исчезал.

Чуть было не забыл сказать, что вместе с коттаи ко мне перешла и кое-какая старая мебель: по кровати в каждом доме, сломанный туалетный столик, два комода и три или четыре колченогих стула. Кровати были старомодные, с досками вместо сеток.

Мне хорошо запомнилась первая ночь, которую я провел в том самом коттаи, где умер хозяин фермы; шел дождь, а крыша второго коттаи протекала. Я расстелил плед прямо на кровать и лег спать. Однако неровные доски врезались мне в спину, и, промучившись некоторое время, я решил, что на полу будет удобнее. Конечно, электрического освещения и в помине не было, поэтому я зажег свечу, переложил плед на пол и, загасив свечу, улегся. На этот раз мне повезло, и я заснул немедленно.

Не знаю, в котором часу я проснулся. Было еще совершенно темно. Что-то тяжелое и липкое двигалось по мне; движение прекратилось у моего горла, и два ледяных пальца обхватили его.

Природа не оделила меня богатым воображением, я не боюсь темноты и не суеверен. Но тут мне немедленно пришел на ум призрак хозяина, я вспомнил, что оставил фонарь на подоконнике, и не знаю, куда дел спички. Все эти мысли пронеслись у меня в голове одновременно, тогда как холодные влажные пальцы явственно шевелились и, казалось, еще крепче сжимали мое горло. Я почувствовал, как у меня волосы встают дыбом. В ужасе я вскочил и кинулся к окну за фонарем, опрокинув по дороге стул, который развалился при этом на части. Исступленно шаря в темноте, я наконец нащупал фонарик и нажал кнопку, ожидая увидеть призрак, протягивающий ко мне свои бледные руки. Вместо этого на полу лежала жаба невиданных размеров. Черная, скользкая, величиной почти в фут, она приползла в коттаи укрыться от дождя.

Этот случай показывает, что могут сделать с человеком нервы. Я буквально был мертв от страха при мысли, что столкнулся с чем-то неведомым мне, с чем-то сверхъестественным, а несколько секунд спустя, подсмеиваясь над собой, подтолкнул жабу носком домашней туфли к двери и вышвырнул ее на дождь.

На следующее утро все три приманки оказались живы, и я снова провел день на ферме. Прошла еще ночь, а ослы по-прежнему здравствовали, но появились кое-какие новости. После смерти письмоносца почту на холм стали доставлять трое: новый письмоносец и два охранявших его чаукидара, то есть стражника. В дополнение к «символу должности», который автоматически перешел к преемнику убитого письмоносца, они были вооружены примитивными копьями. Эти трое взволнованно рассказали в деревне, что на выступе скалы приблизительно в четверти мили ниже того места, где был убит письмоносец, видели гревшуюся на солнце пантеру.

Патель немедленно послал с этим известием одного из жителей деревни ко мне. Чаукидары вызвались проводить меня. Мы быстро прошли расстояние до скалы — немногим более двух миль, но выступ был пуст. Разыскивать пантеру в такую жару, к тому же среди скал, казалось бесполезным. Но я радовался хотя бы тому, что ее видели: значит, она все еще находится в окрестностях. Прежде чем вернуться, я снова осмотрел приманку, привязанную под деревом кешью, и выбрал ветку, на которой в случае необходимости можно было устроить махан.

Ночь принесла нам удачу, а ослу — гибель: его в темноте убила и наполовину съела пантера.

Это обнаружили рано утром люди, которых я послал накормить и напоить ослов. Прикрыв останки от стервятников, они вернулись сообщить новость.

Я позавтракал пораньше и, захватив пальто, фонарь, флягу с чаем и немного печенья, отправился в деревню, где патель с готовностью одолжил мне чарпаи[12]. Четыре добровольных помощника отнесли кровать к ореховому дереву, подвесили ее и укрепили веревками. Я показал им, как замаскировать кровать мелкими ветками и листьями, чтобы ее не было видно, ибо знал, как это важно. Малейшая небрежность может повлечь за собой неудачу. Лист, повернутый нижней частью кверху, чарпаи, видная с одной из сторон, набросанные под деревом ветки и сучья — все это вызывает подозрения у людоеда, который всегда с большой осторожностью возвращается к оставленной добыче.

Когда все было готово, я нашел только один недостаток — махан был устроен слишком низко над землей, на высоте не более десяти футов. К тому же на дерево было нетрудно влезть.

Около половины третьего сопровождавшие меня люди ушли. Я велел им, если ночью не приду в деревню, вернуться на рассвете, и уселся в махан.

День был знойный, и громоздившиеся вокруг раскаленные скалы излучали жар. Дерево плохо защищало от изнуряющей жары, и я по-настоящему обрадовался, когда наступил вечер и солнце начало садиться за Майсурское плато. Далеко подо мной на равнине я мог различить Джаларпет и кремовые дымки маневрировавших на станционных путях паровозов. Время от времени в тишине отчетливо слышались свистки прибывавших и уходивших составов.

Перед наступлением сумерек где-то вдалеке прокричал павлин и пара козодоев пролетела мимо. Находясь на склоне горы, лицом к западу, я мог наблюдать, как темнеют равнины, словно одеваясь в черную мантилью, в то время как надо мной, на вершине горы, задерживался последний отблеск уходящего дня. Огни Джаларпета один за другим погасли. Дольше всех светились голубоватые неоновые лампы станционных платформ и маневровых путей. То тут, то там я различал красные и зеленые огоньки железнодорожных сигналов. С севера в Джаларпет шел поезд. Главный фонарь паровоза отбрасывал далеко вперед полосу света. Поезд подошел к подъему, и пыхтение локомотива, старавшегося его преодолеть, складывалось в моем воображении в слова: «Если он сможет сделать это… я смогу… если он сможет сделать это… я смогу». Эти звуки и скрежет тормозов раздавались как будто совсем рядом, хотя в действительности они доносились с расстояния по крайней мере пяти миль.

Меня окутал мрак. Ночь была безлунной. По небу мчались темные облака, некоторые из них сливались с вершинами Елагири. Темнота все сгущалась: на небе не было приветливых звезд, и мне оставалось надеяться только на свой слух.

Насекомые в этот вечер молчали. Даже дружелюбного стрекотания кузнечика и того не было слышно. Я неподвижно сидел на подвешенной кровати, а над моей головой жужжали москиты. Они усаживались на лицо и руки и прокалывали своим хоботком-иголочкой кожу, причиняя острую боль. Я шевелил рукой или пальцами или же, слегка оттопырив нижнюю губу, бесшумно дул на лицо. Часть москитов улетала, остальные же продолжали кружиться надо мной, досаждая своими укусами.

Я привык сидеть в джунглях в махане и потерял счет времени. Да и что пользы смотреть на часы, если заставить время идти быстрее не в моих силах.

В подобных обстоятельствах в голову лезут всякие мысли, всплывают воспоминания. В этот вечер я почему-то раздумывал над проблемой изобретения нового велосипеда, развивающего большую скорость и покрывающего огромные расстояния при минимальной затрате энергии. Что только не придет в голову человеку, мозг которого бездействует!

Слабый вздох прервал мои размышления. Я понял, что пантера пришла и стоит над останками осла.

Я рассудил, что зажечь фонарь и стрелять преждевременно. Благоразумнее было дать пантере приступить к трапезе. Потом я очень жалел об этом решении, так как упустил выстрел, который в случае удачи предотвратил бы гибель еще одного человека.

Я выжидал, надеясь услышать звуки раздираемого мяса и хруст костей, но время шло, а их все не было.

По опыту я знал, как бесшумно умеют передвигаться хищники, особенно пантера, которая может беззвучно прийти и уйти и остаться незамеченной даже днем. Сейчас она могла быть и за ярд, и за милю от меня — разве в таком кромешном мраке разглядишь!

Я посмотрел на светящийся циферблат моих часов. Было без двадцати девять. Я сидел не шевелясь. Пошел уже десятый час, как вдруг со стороны камней справа от меня я услышал глухое рычание. Через несколько секунд оно повторилось.

Каким-то образом пантера узнала о моем присутствии. Учуять меня она не могла — ведь обоняние у пантеры или очень слабое, или вовсе отсутствует. Услышать — тоже, так как я сидел не шевелясь. Следовательно, пантера либо случайно взглянула вверх и заметила махан, либо ее предостерегла интуиция.

Рычание стало более громким и продолжительным. Пантера издавала страшные звуки, я решил, что она собирается запугать меня и заставить спрыгнуть вниз или подзадоривает себя, прежде чем взобраться на дерево, и приготовился к последнему.

Так продолжалось еще несколько минут, затем раздался своеобразный рев-кашель, который пантера издает перед нападением. Когда она оказалась у основания дерева, я перегнулся через край кровати и, нащупав выключатель фонаря, раздвинул маскировочные ветки, чтобы направить ружье вниз. Я знал, что мне следует торопиться. Как я уже сказал, махан находился низко над землей, дерево было очень удобным для лазанья, и пантера могла мгновенно добраться до меня.

К несчастью, на нее упала одна из маскировочных веток. Она, несомненно, помешала хищнику двигаться вверх по стволу, но в то же время скрыла его от света моего фонаря. Взглянув вниз, я увидел колыхавшуюся ветку и решил, что пантера под ней.

И в этот момент я оплошал. Вместо того чтобы выждать, пока мой враг освободится от ветки, я поспешил прицелиться туда, где должна была находиться пантера, и нажал спусковой крючок. За звуком выстрела последовал шум падающего тела. Какую-то долю секунды я думал, что убил ее. Коснувшись земли, пантера высвободилась из-под ветки, в которой запуталась, и я на миг увидел очертание ее желтого тела, проскользнувшего в подлесок, прежде чем я успел перезарядить ружье.

Я посветил фонарем в том направлении, куда она исчезла, но ничего не увидел и не услышал. Вокруг царила тишина. Может быть, пантера лежала в кустах мертвая или раненая, а может, ушла и находилась уже далеко. Выяснить это было невозможно.

Я продолжал шарить вокруг лучом фонаря, а затем выключил его, надеясь в темноте уловить какой-нибудь шум. Через час я наугад пальнул в кусты. Эхо многократно повторило звук выстрела, но пантера не подавала признаков жизни.

Я подождал до половины двенадцатого. Услышав громкий свист экспресса «Мадрас — Кочин», я спустился с дерева и пошел к коттаи. При этом я был совершенно спокоен: если бы пантера была ранена и находилась поблизости, она бы как-то отреагировала на мой последний выстрел.

По дороге я завернул в деревню и рассказал обо всем, что случилось, пателю и взволнованным крестьянам.

На следующий день рано утром я вернулся в деревню. Человек двадцать вызвались мне помочь. По моему совету они собрали нескольких дворняжек, и вот с этим-то отрядом, достаточно многочисленным, чтобы чувствовать себя в безопасности, мы двинулись к ореховому дереву.

Останки осла оказались нетронутыми. Отверстие в земле, как раз под деревом, показывало, где пуля ушла в землю. Следов крови нигде не было видно. Мы тщательно обыскали кусты, в которых исчезла пантера и куда я вторично разрядил ружье, а также валуны и подлесок на большой площади вокруг. Было ясно, что я промахнулся и пантера ушла.

Испытывая к себе чуть ли не омерзение, я вернулся со своими спутниками в деревню, где сообщил пателю, что времени у меня больше нет и я уезжаю в Бангалур. Однако я попросил его, если что-нибудь произойдет, снова дать мне телеграмму.

Мадрасский экспресс, проходивший через Джаларпет, в четверть девятого вечера доставил меня домой.

Так закончился первый тур моих встреч с пантерой-людоедом из Елагири.

Против всяких ожиданий от пателя ничего не было. Через два месяца я написал ему. В ответ патель сообщил, что не располагает новыми сведениями о животном. Это наводило на мысль, что пантера отказалась от привычек людоеда или перебралась через горную гряду Джавади, расположенную менее чем в пятнадцати милях к югу от Елагири. Но если бы последнее предположение было верно и на горах Джавади был убит человек, я узнал бы об этом из газет или правительственных сообщений. Поэтому я начал склоняться к первой версии. Разумеется, мой случайный выстрел мог достичь цели, животное могло уползти куда-нибудь в уединенное место и там умереть. Но это представлялось маловероятным.

Прошло еще девять недель, и от пателя пришла телеграмма: пантера появилась и опять убила человека. Меня просили приехать немедленно, и двумя часами позже я уже садился в попутный поезд.

Около половины девятого вечера я сошел в Джаларпете. Идти в деревню в такое время не имело смысла, и я решил поспать несколько часов в зале ожидания, а на рассвете подняться в горы. План этот оказался неразумным. Сплю я очень чутко, и шум проходящих поездов каждый раз будил меня. Кроме того, нападение москитов и клопов — последние, казалось, кишели в стуле — заставило меня выйти на платформу и пробродить до пяти утра. Когда я начал подъем на Елагири, уже светало, и в четверть восьмого я добрался до деревни.

Мой друг патель встретил меня со своим обычным радушием и немедленно предложил горячий кофе, разбавленный большим количеством молока. Он рассказал, что три дня назад пантера утром убила девушку, которая пошла за водой к ручью у подножия Перайямалаи. Крестьяне из ее деревни вскоре обнаружили останки и забрали их для кремации. Пантера успела только немного объесть труп; возможно, ей помешали люди, отправившиеся на поиски девушки.

На этот раз я решил использовать в качестве живой приманки козла и сидеть над ним в засидке, так как не мог оставаться в Елагири больше четырех дней. Патель предупредил меня, что козел будет стоить около двадцати рупий. В Елагири было мало козлов, да и хозяева, узнав о спросе на них, взвинтили цены. Я вручил пателю деньги, а сам пока отправился к себе на ферму.

В полдень, съев холодный завтрак, захваченный из Бангалура, я вернулся в деревню и обнаружил, что козла еще нет.

После двух часов дня привели черного козла. Он давно вышел из того возраста, когда, будучи предоставлен самому себе, стал бы блеять и тем самым привлек бы пантеру. Кроме того, некоторых пантер черные и белые козлы настораживают. Обычно в качестве приманки лучше всего использовать животное с коричневой шерстью, напоминающее диких животных — естественную добычу пантеры. Однако менять козла было уже поздно.

Меня сопровождали патель и четверо или пятеро крестьян; они несли топоры, веревки и ту же самую чарпаи, которой я пользовался прошлый раз. Менее чем через час мы пришли в деревню, где жила убитая девушка. Там к нам присоединились еще двое крестьян. Место, где было совершено нападение, находилось примерно в трех четвертях мили от деревни, около ручья, протекавшего с запада на восток. Его песчаные берега густо заросли лантаной и колючим кустарником «подожди немного». Пантера атаковала девушку возле неглубокого пруда, вырытого крестьянами для того, чтобы иметь воду в засушливое время года, когда ручей пересыхает. Людоед, очевидно, выследил девушку из-под покрова лантаны.

Все говорило о том, что у этой пантеры совершенно необычные повадки даже для людоеда. Она опять напала на человека при свете дня. Так поступают только тигры, тогда как пантеры-людоеды, от природы трусливые, обычно подкрадываются к своей жертве в темноте. Я был склонен думать, что, когда девушка пришла, животное уже лежало в чаще и не могло побороть искушения отведать пищи, самой шедшей к нему в лапы.

Я встал на колени и тщательно исследовал заросли лантаны и землю около них. Моя догадка подтвердилась: один из кустов служил просторным укрытием для пантеры. Земля под ним была покрыта толстым слоем сухих листьев, не дававшим возможности обнаружить следы, но слабый, однако отчетливый запах дикого животного убедил меня в том, что пантера время от времени пользовалась этим убежищем.

Я обрадовался: если пантера приходила сюда раньше, она придет снова. Кроме того, Перайямалаи находилась примерно в полумиле отсюда, и на ее вершине среди скал и расселин пантера могла иметь постоянное логово. Тогда укрытие в лантане было для нее самым удобным местом, где она подстерегала животных, приходивших на водопой.

После того как я изучил обстановку, меня осенило: надо воссоздать как можно более естественную сцену, то есть привязать козла рядом с прудом так, чтобы казалось, будто он пришел на водопой. Я же должен был опередить пантеру и спрятаться под кустом. Услышав блеяние козла или завидев его с горы, откуда он будет хорошо заметен, она немедленно направится к засаде, где я буду ее поджидать.

Я изложил план моим спутникам. Они его одобрили, только патель считал, что неразумно подвергать себя такой опасности. Я заверил его, что риск невелик: благодаря густым зарослям лантаны пантера могла подойти ко мне только с одной стороны. К тому же ее внимание будет сосредоточено на козле, и вряд ли она заподозрит, что враг подкарауливает ее в ее же собственном убежище.

И вот мы вбили в землю кол, после чего я пролез под куст, укрепил фонарь на стволе ружья и проверил, хорошо ли он работает. Этот фонарь, приобретенный мной недавно, питался от трех батарей и давал сфокусированный луч света. Наконец, я не торопясь выпил чаю из фляги и только после этого велел пателю и крестьянам привязать козла за задние ноги к колу, а самим уходить.

До тех пор козла держали в некотором отдалении, чтобы он не знал, что в кустах прячется человек: иначе вряд ли бы он почувствовал одиночество и стал блеять.

Под лантаной было очень жарко. Задолго до того как зашло солнце, я очутился во мраке. Несколько раз поблеяв, козел затих, и мне оставалось только надеяться, что он снова подаст голос с наступлением темноты. Но меня постигло горькое разочарование: сначала до меня время от времени доносился стук его копыт и шум, который он производил, стараясь освободиться от веревки, но затем все смолкло, по-видимому, проклятое животное заснуло. Я же должен был всю ночь бодрствовать и быть начеку. Как я завидовал козлу!

Меня беспокоили москиты, какие-то насекомые бегали по моему телу. Лесные мыши, которые по величине уступают домашним, шелестели в сухой листве и лазали по стволам лантаны. Что-то длинное и мягкое проскользнуло вдоль куста. Змея… Безвредная или ядовитая — я не знал. Несмотря на москитов и насекомых, я сидел совершенно неподвижно и слышал, как она проползла дальше.

Пантера не появлялась. Ничто не нарушало тишины, даже ночные птицы. Время тянулось томительно долго. Стрелка на светящемся циферблате моих ручных часов медленно отмеряла минуты. Меня клонило ко сну, но я не решался поддаться дремоте и закрыть глаза хоть на секунду. Я старался отвлечься и думать о другом, но мысли мои неизменно возвращались к козлу.

Постепенно просачивавшийся серый свет возвестил приближение нового дня. Я вылез из-под куста, чувствуя себя самым презренным человеком во всей Индии. Козел, свернувшись, крепко спал. Он лениво встал на ноги, неторопливо отряхнулся, помахал своим коротким хвостиком и насмешливо поглядел на меня, как бы желая сказать: «Ну что, кто из нас на самом деле козел, ты или я?»

Я отвязал козла и отвел в деревню к пателю. Тот как раз собирался пойти узнать о моих успехах. Я попросил его вернуть черного козла хозяину, сказав, что сам займусь поисками более подходящей приманки, и ушел к себе в коттаи, где проспал до полудня.

Встав, я почувствовал голод и открыл банку лосося, которого съел с хлебом, привезенным из Бангалура. Хлеб уже зачерствел, но я сдобрил его толстым слоем консервированного масла. Это и был весь мой завтрак. На портативной плитке-примусе я вскипятил чай, и он придал мне бодрости. Собрав все необходимое для очередного ночного бдения и наполнив флягу чаем, я вернулся в деревню. К счастью, было так же тепло, как прошлой ночью.

Я попросил пателя сопровождать меня в деревню, где можно было достать козла. После тщательного отбора и ожесточенного торга я остановился на козленке, который, по-моему, должен был блеять. Около четырех мы пошли к месту, где я провел прошлую ночь. Через час я уже сидел под кустом, новый козел был привязан, а мои спутники отправились обратно.

Как только они скрылись из виду и замолкли их голоса, козел начал блеять и блеял непрерывно. Я мысленно поздравил себя с удачным выбором.

К вечеру под лантаной снова стало очень темно, козел громко блеял, а я с нетерпением ожидал пантеру. Прошел час. И вдруг я уловил слабый шорох, чуть слышное потрескивание сухих веток и понял, что она приближается. Решающий момент вот-вот наступит! Теперь главное — не зажечь фонаря до того, как пантера окажется полностью в поле зрения, иначе она убежит. Но если я промедлю, она может первая обнаружить меня и напасть.

Нервы мои были напряжены до предела, я продолжал ждать. Вокруг ни шороха, ни звука. Вдруг до меня донеслось слабое шипение. Значит, пантера обнаружила мое присутствие. Она ощерилась, готовясь зарычать, и в этот-то момент у нее из пасти вырвался шипящий звук. Сейчас или никогда! Мой палец нажал кнопку фонаря. Его свет ударил прямо в белесые, налитые кровью глаза пантеры. Я ясно различил ее морду и грудь, может быть, в десяти футах от меня. Наспех прицелившись ей в горло, я спустил курок винчестера. Пантера сделала шаг вперед и поднялась на задние лапы, но вторая пуля уже угодила ей в грудь. Она повалилась на спину и скрылась из виду. Несколько секунд слышался треск ломаемых сучьев, затем раздался булькающий звук, издаваемый умирающим животным, который ни с чем нельзя спутать. И все смолкло.

Я подождал еще с полчаса, прежде чем рискнул выйти из кустов, хотя был почти уверен, что пантера мертва. Держа перед собой заряженное ружье, я вылез из-под прикрытия. Первым моим поползновением было отвязать козленка и увести с собой, но потом я подумал, что убитая пантера могла и не быть людоедом. Тогда возвращаться в деревню надо было с максимальной осторожностью и нельзя было брать с собой козла, который неизбежно отвлекал бы мое внимание. Поэтому я оставил его на месте, а сам медленно и осторожно пошел к дому пателя. Там еще не спали. Рассказав, как все было, я отправился в коттаи и погрузился в крепкий сон.

На следующий день мы нашли труп пантеры. Это был старый самец с довольно редкой и блеклой шкурой и с ярко выраженными признаками людоеда: клыки его от старости стерлись, когти притупились. Но только время могло сказать, действительно ли я прикончил убийцу.

Днем я со шкурой пантеры спустился с гор Елагири.

Много воды утекло с тех пор, но на Елагири и Джавади не было убито больше ни одного человека. Так что у меня есть все основания считать, что в ту ночь я прикончил людоеда.

Глава третья

Старый Мунусвами и пантера из Магади

Город Бангалур, где я живу, находится на линии, соединяющей Мадрас на восточном побережье Индии, омываемом Бенгальским заливом, и Мангалур на западном побережье, омываемом Аравийским морем. Бангалур расположен на плато на высоте трех тысяч футов над уровнем моря. Тот, кто жил в этом городе, никогда не забудет его в своем роде исключительный климат, не слишком жаркий и не слишком холодный, не слишком влажный и не слишком засушливый, не забудет восхитительные туманы по утрам в холодное время года, с ноября по середину февраля, и бодрящую прохладу по утрам даже в летнее время. Название Бангалур является английским вариантом слов «бенгал уру», на языке каннада означающих «город бобов», от которых пошла его слава. И действительно, тот, кому хоть раз довелось отведать бангалурские овощи и фрукты как индийских, так и европейских сортов, уже никогда не сможет их забыть.

Бангалур был небольшим селением до конца Второй мировой войны, когда стратегическое положение и громадные потенциальные возможности сделали его самым популярным городом Индии. Благодаря притоку беженцев его население увеличилось в три раза, и он превратился в быстрорастущий промышленный центр.

Я, однако, не собираюсь описывать здесь все достоинства Бангалура. Хочу только сказать, что я живу в очень красивом городе. Он раскинулся на нескольких холмах, с любого из них видны на горизонте три горы — на севере, северо-западе и западе. Все они расположены в радиусе тридцати пяти миль, высота каждой превышает четыре тысячи футов.

Самая высокая, северная, состоит фактически из трех гор, образующих группу Нандидруг. «Друг» означает «горная крепость». Одна из трех вершин, более других выдвинутая на восток, и в самом деле увенчана довольно хорошо сохранившимися остатками древней крепости. Она была построена грозным мусульманским воином Типпу-султаном, прозванным «Тигр Майсура». Крепость известна «обрывом Типпу», имеющим в глубину около шестисот футов. Здесь жестокий военачальник чинил расправу над своими недругами: они должны были с завязанными глазами пройти по узкой, качающейся дощечке над пропастью. Тот, кому удавалось дойти до конца и вернуться обратно, был спасен. Однако нигде нет упоминаний о таких счастливцах. Быть может, дощечка слишком сильно качалась или ее слишком сильно раскачивали — кто знает? Историки до сих пор не могут ответить на этот вопрос.

К северо-западу от Бангалура возвышается гора Шиванаганга. На ее вершине стоит храм — место паломничества индусов. Там же имеется колодец, о котором говорят, будто у него нет дна. По другой версии, в нем начинается тайный подземный ход, ведущий в Бангалур.

Третья гора, на востоке, называется Магади. Если смотреть из Бангалура, она напоминает сахарную голову, но, поднявшись на нее, вы обнаружите две возвышенности, наподобие горбов верблюда. Между ними лежит долина, заросшая густым лесом, в которую трудно попасть из-за крутых склонов. А случись вам на них оступиться, вас ожидает такой же бесславный конец, как пленников Типпу.

С этой долины я и начну мой рассказ, так как здесь находилось логово пантеры, терроризовавшей Магади.

Возвышенность Магади находится на пересеченной местности, к югу от нее простирается охраняемый лес, покрывающий цепь холмов, которые тянутся более чем на семьдесят миль и недалеко от селения Сангам достигают реки Кавери.

Средняя часть этой цепи холмов, где теснятся ее самые высокие вершины, между городами Клозепет и Каиканхали, кишит пантерами. Этот район — рай для моего сына Дональда. Он подстрелил там около сорока пантер и более десяти медведей.

На запад от Магади раскинулась равнина, поросшая низким кустарником. Здесь в изобилии водятся черные олени, зайцы, павлины, куропатки, перепела. Холмы тянутся и дальше на север, но там они значительно ниже. На востоке лежит более всхолмленная местность, а в тридцати пяти милях — Бангалур. Дорога на Бангалур на двадцать третьей миле пересекает сравнительно небольшую реку Аркраварти в том месте, где устроена запруда. Емкость этого водохранилища настолько велика, что оно обеспечивает Бангалур водой даже в самые засушливые годы.

Теперь вы имеете представление о той местности, где впервые появился леопард, о котором пойдет речь. Не думайте, однако, что, если я назвал этого хищника леопардом, значит, в нем было нечто особенное. Я уже объяснил в начале книги, что леопард и пантера — это одно и то же животное. В Индии, насколько мне известно, без всяких на то оснований более употребительно название «пантера».

События, о которых я собираюсь рассказать, произошли до Второй мировой войны.

В некоторых из немногочисленных деревень, разбросанных у подножия Магади, пантера убила нескольких коз и одну или две деревенские дворняжки. Никто не обратил на это особого внимания, так как здесь поколения пантер совершали подобные нападения на глазах у многих поколений людей.

Но со временем пантера становилась все смелее. Она задрала нескольких молодых бычков, а потом и коров.

В Индии бык считается священным животным, и ни один индус не прикоснется к его мясу. Тем не менее бык выполняет всю тяжелую работу. На нем пашут, его впрягают в повозку. Он даже приводит в движение огромные жернова, которые растирают в порошок чунам — гашеную известь. Несмотря на то что бык необходим в хозяйстве и обходится недешево, люди не особенно сетуют, если время от времени пантера убьет быка — лишь бы она не становилась слишком прожорливой. Но когда пантера начинает нападать на коров, дающих молоко, из которого получают гхи — топленое масло, широко используемое по всей стране и ценящееся очень высоко, — это уже преступление, и его следует пресечь.

В Бангалуре живет (я употребляю настоящее время, потому что он и сейчас живет там) один субъект по имени Мунусвами, претендующий на роль проводника «охотников-джентльменов». Это большой мошенник. Он привозит в город новости и сообщает их новичкам и неопытным охотникам:

«Мастер, около Уайтфилда, всего в двенадцати милях отсюда, целое стадо, голов сорок, кабанов, которых можно подстрелить».

Или:

«Мастер, в десяти милях по дороге в Магади и в восемнадцати милях по дороге в Майсур — стада горных оленей, по пятидесяти голов в каждом».

За информацию он требует умеренное вознаграждение. Если Мунусвами в назначенный день и приходит, чтобы сопровождать к указанному месту новичка, последнему остается только удивляться, куда делись многочисленные кабаны и черные олени, которые, по словам Мунусвами, изобилуют там. Но не вздумайте хоть на минуту усомниться в правдивости Мунусвами. Он очень сообразительный и ловкий плут.

«Вот, мастер, — скажет он, — я вам давно говорил: надо было приехать раньше. Вы не послушались. Только вчера на машине приезжала целая толпа сахибов — военных офицеров. Они подстрелили двух кабанов. Все остальные сейчас разбежались. Э-э, мастер, приезжайте в другой раз!»

Кабаны и черные олени — «детские игрушки» для Мунусвами. Чтобы понять, на что он способен, следует понаблюдать, как он преподносит новости о пантере какому-нибудь несчастному новичку, которому предстоит получить хороший жизненный урок. Он появляется у ворот бунгало или останавливает сахиба на дороге словами:

«Сар, я большой охотник — проводник джентльменов. Я покажу мастеру черных оленей, кабанов, павлинов, зайцев, куропаток и зеленых голубей. Или мастер любит бекасов и диких уток? Их появляется много, много в декабре, во время кистмисса[13]. Мастер хочет убить очень, очень большую пантеру? Только в пятнадцати милях отсюда, на дороге в Канканхали, есть огромная. Мастер даст в аванс пятнадцать монет, я привяжу живого осла и сообщу мастеру. Я также построю махан, очень хороший. Мастер убьет пантеру очень легко».

Новичок поражен. Живая приманка всего лишь за пятнадцать рупий? Пантера только в пятнадцати милях отсюда? Кто это говорил, что охота — развлечение дорогое, связанное с большими трудностями?

Итак, пятнадцать рупий вручаются Мунусвами. В этот момент он вдруг вспоминает, что мастер должен дать ему еще две рупии на еду и три рупии на автобус, иначе он не сможет оповестить мастера о том, что пантера убила приманку. Новичку эти требования кажутся весьма умеренными, и он раскошеливается еще на пять рупий. Очень довольный, Мунусвами уходит.

Первым делом он навещает одну из многочисленных местных лавчонок, где продают тодди. Пьет он только тодди и не признает спиртных напитков вроде араки, которые, по его словам, слишком крепки — по крайней мере для него. Но тодди — перебродивший сок кокосовой пальмы — он пьет по три бутылки зараз. После этого старый Мунусвами погружается в глубокий сон.

Проснувшись на следующий день, он ревностно берется за поиски приманки для пантеры.

В Бангалуре имеется два загона для заблудившегося скота и собак. Чтобы получить обратно осла, попавшего в подобный загон, его владелец должен уплатить одну рупию. Если в течение десяти дней владелец не является, неопознанное животное продается с публичных торгов, чтобы покрыть часть расходов по его содержанию. Такие аукционы проводятся дважды в неделю.

Мунусвами ничего не стоило пойти на аукцион и рупии за две приобрести осла. Он даже мог выдать себя за владельца животного и потребовать его возвращения. В конце концов, один осел похож на другого, а у смотрителя загона не было возможности проверить законность притязаний Мунусвами, особенно если он заявлял их через подставных лиц.

Таким образом осла, за которого сахиб заплатил пятнадцать рупий, Мунусвами достает всего за две, получая при этом доход в тринадцать рупий, что составляет 650 % на вложенный капитал. Что и говорить, начало прекрасное!

Затем он отправляется в путь, проходит несколько миль до места, где, по его словам, должна находиться пантера, и на два дня привязывает осла. На третий день он рано утром сам его убивает. Делается это так. У Мунусвами есть огромный складной нож — из тех, что имеют с десяток различных приспособлений, в том числе круглый инструмент с острым концом, предназначенный, по-видимому, для удаления камней из копыт лошадей. Так мне по крайней мере говорили, хотя сам я в этом вовсе не уверен. Этим примитивным орудием Мунусвами перерезает яремную вену животного, а когда оно падает, наносит ему на шее еще четыре раны, по две с каждой стороны. Концом лезвия того же ножа он вспарывает ему брюхо, разбрасывает кругом внутренности, вырывает несколько больших кусков мяса, а затем прикрывает труп ветками. Наконец из грязной сумки он извлекает таинственный предмет. Знаете, что это такое? Главный козырь Мунусвами — лапа пантеры, набитая соломой. Ею он воспроизводит в нескольких местах следы зверя.

Когда его как знатока удовлетворяет общий вид картины, он останавливает грузовик и за несколько анна[14] доезжает до города, где, чрезвычайно возбужденный, находит сахиба. Волнение передается и новичку. Он заставляет «миссус»[15] в неистовой спешке готовить сандвичи и чай для термоса, а сам чистит ружье, собирает патроны, фонарь, батареи и множество других вещей, как правило, совершенно бесполезных. Затем он с Мунусвами на полной скорости мчится к тому месту, где пантера совершила «убийство».

Мунусвами показывает «следы» на земле, отпечатки «зубов» на шее осла, и у сахиба не остается никаких сомнений. Мунусвами же руководит сооружением махана, для чего нанимает двух кули, требуя в уплату каждому по две рупии, хотя выплачивает им только двенадцать анна. Наконец, прежде чем сахиб забирается в махав, Мунусвами заключает с ним сделку: если сахиб убьет пантеру, он должен дать Мунусвами бакшиш в двадцать рупий; если мастер промахнется (это вина самого мастера), он должен дать своему покорному слуге десять рупий; если вдруг пантера не придет (а мастер не должен забывать, что пантера очень и очень хитрое животное и иногда не возвращается на место убийства), он должен дать Мунусвами пять рупий. Ведь ему пришлось под палящим солнцем выполнять для мастера очень тяжелую работу. Сделка заключается. Как ни странно, Мунусвами так же доверяет мастеру, как мастер ему.

Итак, пантера не приходит. Не приходит по той простой причине, что ее вообще нет. Первым делом Мунусвами заботится о том, чтобы положить в карман свои пять рупий, затем начинает утешать мастера, напоминая ему, что пантера — очень загадочное существо и в следующий раз может прийти. Он предлагает привязать другого осла. История повторяется снова и снова до тех пор, пока новичок не теряет надежду даже увидеть одного из этих неуловимых животных и не решает ограничить свой интерес дикими утками и куропатками. Однако и здесь Мунусвами незаменим.

Вы можете спросить: «Откуда вам все это известно?» Когда-то я тоже был новичком, и Мунусвами не меньше четырех раз обводил меня вокруг пальца. Однажды произошел непредвиденный случай. В то время как Мунусвами показывал мне «следы зверя», наблюдавшая за нами бродячая собака вдруг стрелой кинулась в кусты и вытащила оттуда полотняный мешок. Мунусвами, очень испуганный, помчался за ней. Собака убежала, но из мешка вывалился какой-то пятнистый предмет. Мунусвами кинулся к нему. Я тоже. Это была набитая соломой лапа пантеры. Тогда, под угрозой мучительной казни, даже более мучительной, чем участь ослов, Мунусвами детально изложил свой modus operandi[16] в том самом виде, в каком я пересказал его вам.

Я человек терпимый и придерживаюсь правила: «Живи сам и давай жить другим». Если новички такие же дураки, каким был я, только и ждущие того, чтобы их «ощипали», почему бы Мунусвами и не делать этого? Поэтому я никогда не портил его игры, и Мунусвами даже в некотором роде любит меня.

Не подумайте, что, рассказав вам эту историю, я на этот раз поврежу ему. Очередному новобранцу в армию охотников, которых полно в Бангалуре, Мунусвами каждый раз представляется под новым именем: то Рамайяха, то Пуйяха, то Пунайяха. На тот случай, если вам когда-нибудь придется побывать в Бангалуре и захочется пополнить наши ряды, я помогу вам, описав внешность Мунусвами. Если вам представится на английском языке в качестве «проводника джентльменов-охотников» пожилой смуглый человек, высокий и тощий, с длинными волосами, завязанными узлом на затылке, с большими выпуклыми глазами, в тюрбане или в кепке на голове, одетый в дхоти[17], ланготи[18], шаровары или шорты, то, даже если он назовется Джеком Джонсоном, держитесь от него подальше и предусмотрительно заприте свой кошелек в ящик. Почти наверняка это будет мой старый друг Мунусвами, «вестник счастливой удачи», проводник-обманщик.

Вы можете решить, что, разглагольствуя об этом человеке, я слишком отвлекаюсь от основного рассказа. Это не так, поскольку он играет довольно видную роль как в начале, так и в конце этой истории. Кроме того, я уверен, что вы получили удовольствие от знакомства с таким необыкновенным персонажем.

Так вот, этот самый Мунусвами прослышал о проделках пантеры, которая начала убивать быков и коров в районе Магади. Не подумайте, что, хотя Мунусвами постоянно создает пантер вымышленных, он ничего не знает о настоящих. Отнюдь нет! Много лет назад, когда Мунусвами был молод, а времена не были такими тяжелыми, он сам охотился и хорошо изучил этих животных. Поэтому, когда до него дошли слухи о пантере из Магади, он на автобусе добрался до горы и там из первых рук собрал сведения, из которых явствовало, что пантера довольно часто нападала на крупный рогатый скот и коз.

Нетрудно себе представить, что проделки Мунусвами и тот странный факт, что все отправлявшиеся с ним на охоту никогда не видели пантеры, не могли не повредить его репутации проводника. А ведь с ним была тесно связана добрая половина господ, охотившихся в тех краях, как европейцев, так и индийцев. Создалось плачевное для Мунусвами положение, непосредственно отражавшееся на его кошельке, а следовательно, и на желудке. Пора было реабилитировать себя.

Частые и наглые налеты пантеры позволяли надеяться, что выследить ее будет нетрудно. В Мунусвами пробудился охотничий инстинкт. Он решил, что убьет зверя, а затем разрекламирует это событие: устроит процессию и под звуки тамтама на телеге, запряженной волами, торжественно провезет труп пантеры по улицам Бангалура. Более того, он снимется рядом с ним и подарит фотографии тем клиентам, которые еще поддерживали с ним отношения. Тем же, которые от него отвернулись, он пошлет фотографии почтой. На обратной стороне каждой из них он сделает краткую надпись, гласящую, что в таком-то месте и в такой-то день охотник Мунусвами убил пантеру, потому что сахибы, которые приезжали вместе с ним, не могли ее убить, несмотря на всяческую помощь, оказанную им Мунусвами.

Чем больше размышлял старый Мунусвами, тем больше нравилась ему его выдумка. Она заставит людей призадуматься и поможет исправить его подпорченную репутацию.

Свое ружье Мунусвами давно продал и теперь каким-то образом раздобыл старую 12-калиберную двустволку с курковым механизмом. Затем вернулся в район Магади и объявил крестьянам, что он, Мунусвами, старый «шикари»[19], некогда служивший генералам и вице-королям, явился, чтобы убить животное, которое причиняет им такой урон. Он сообщил, что обоснуется в деревне Магади, расположенной примерно в четырех милях к северу от горы, название которой она носит, и просил немедленно известить его, если пантера снова нападет на скот.

Спустя два дня пантера задрала корову. Захватив с собой пулю и картечь, одолженные вместе с ружьем, Мунусвами отправился к месту происшествия и соорудил махан. Хотя ему удалось попасть пулей в плечо пантере и всадить в нее находившийся во втором стволе заряд картечи — для верности он стрелял сразу из обоих, — пантера все же ушла. Взвесив обстоятельства, Мунусвами решил, что слишком стар, чтобы разыскивать раненую пантеру. Преимущества от пропаганды «подвига», которыми он так распалил свое воображение, казались ему теперь ничтожными по сравнению с опасностью преследования животного по кровавому следу. Решив вернуться сюда как-нибудь днем, Мунусвами отправился в Бангалур.

История, как известно, повторяется, и все пошло своим чередом. Пантера снова начала охотиться на собак и коз около деревень, расположенных вдоль дороги из Магади в Клозепет протяженностью в двадцать две мили. Два раза она напала на пастухов, пытавшихся спасти своих коз. В результате мужчина и мальчик были покалечены.

Затем произошел случай с пони. Однажды ночью на станции Клозепет из майсурского поезда высадились трое. Автобус в этот час не ходит, и прибывшие решили проехать до нужной им деревни, находившейся в десяти милях от Клозепета, на джатке. Джатка — двуколка, с полукруглым верхом из циновок, уложенных на бамбуковый остов. В нее впрягают пони некрупной породы, специально тренированного для этой цели. От обычных деревенских «тат»[20] они отличаются только более короткими гривами и хвостами.

Джатка прибыла к месту назначения, и пассажиры высадились. Возница решил переночевать в деревне и возвратиться в Клозепет утром. Он выпряг пони, задал ему сена, которое привез в джутовом мешке, подвешенном под джаткой, и лег спать.

Очевидно, покончив с сеном, пони отправился бродить по деревне, надеясь найти какую-нибудь растительность. Так он очутился на окраине.

Вдруг из-за последней хижины на него вскочил какой-то зверь и начал рвать ему горло. Пони с громким ржанием поскакал назад. Хищник не смог удержаться и упал, успев, однако, нанести пони серьезное ранение. Это была пантера.

Ржание напуганного пони и рычание пантеры разбудили возницу, и он увидел мчавшуюся к нему лошадку. Животное остановилось, дрожа от страха. Из его горла текла кровь. Погонщик немедленно поднял тревогу.

Пони не мог везти джатку, и на следующее утро хозяин отвел его в Клозепет, где заявил о случившемся в полицию. Новость распространилась, стало известно, что в окрестностях появилась пантера, которая в один прекрасный день может стать людоедом.

Вскоре после этого в двух милях от деревни Магади нападению подвергся человек. Крестьяне, работавшие неподалеку на полях, бросились бедняге на помощь. Он лежал на земле, сильно искусанный и исцарапанный. Его отнесли в Магади и поместили в больницу. Был составлен акт, и местный дафедар — это звание приблизительно соответствует сержанту, — старший по чину в деревне и начальник полицейского участка, на велосипеде отправился на место происшествия. Его сопровождал констебль.

Пока он рассматривал пятна крови и следы зверя и составлял, быть может, длиннейший протокол, который в подобных случаях пишут полицейские, кто-то взглянул вверх и закричал, что на обнаженной каменистой вершине небольшого пригорка, едва ли не в двух фарлангах[21] от них, лежит пантера. Увидев ее, дафедар взял велосипед у констебля и, изо всех сил нажимая на педали, помчался в деревню за одним из трех ружей, составлявших весь арсенал полицейского участка.

Хотя обратно он ехал так же быстро, пантера успела скрыться за вершиной холма. Крестьяне посоветовали дафедару обогнуть холм — расстояние было невелико — и перехватить пантеру на другой стороне.

Дафедар, человек храбрый и энергичный, взял с собой одного из жителей деревни, чтобы тот показал ему кратчайший путь, и поспешил в обход холма, пополнив свое вооружение 303-калиберной винтовкой. Индийские полицейские вооружены такими же винтовками, что и военнослужащие, но без магазина для патронов, так что при нажатии на спуск из них можно произвести только один выстрел. Эта мера предосторожности охлаждает пыл полицейских, жаждущих спустить курок во время местных беспорядков и стычек. Поэтому ружье дафедара было заряжено одним патроном, а еще два или три лежали у него в кармане.

С другой стороны холма не было и признаков пантеры, лишь груды валунов громоздились вокруг. Крестьянин предложил подняться на холм, так как зверь мог находиться где-нибудь поблизости. Едва они начали подниматься, как из-за скал выскочила пантера. Растерявшийся от неожиданности дафедар выстрелил не целясь — и промахнулся. В следующую секунду он уже лежал на траве, пантера сидела на нем и царапала и кусала его грудь и руки, а его спутник со всех ног несся вниз с холма.

Утолив свою ярость, пантера, еще не ставшая людоедом, оставила раненого полицейского и вернулась в свое убежище за скалами. Тем временем крестьянин добежал до места, где находились констебль и второй крестьянин, и сообщил им о том, что случилось. Констебль вскочил на велосипед и помчался в участок.

Захватив оставшиеся в козлах два ружья и дополнительно вооружившись палками, четверо представителей закона поспешили на холм. По дороге к маленькому отряду присоединились несколько крестьян. Он насчитывал более десяти человек, когда подобрал дафедара, который был в очень тяжелом состоянии. На следующий день его на санитарной машине отвезли в Бангалур.

Проказы пантеры были известны и раньше, но когда она напала на представителя власти, и притом дафедара, полиция зашевелилась. Не много понадобилось ей времени, чтобы отыскать корень зла. Оказалось, что во всем виноват жуликоватый проводник охотников, старый Мунусвами. Он был пойман с поличным. Свидетели показали, что он соорудил махан, подкараулил пантеру и ранил ее. Для этого он должен был пользоваться огнестрельным оружием. Есть ли оно у него? Если да, имеет ли он лицензию на право ношения оружия? Не прячет ли он оружие, на которое не имеет лицензии? Или он его одолжил? У кого? Почему? Когда? Где? Сколько Мунусвами взял патронов?

Посыпался сто один вопрос. Бедный Мунусвами попал в переделку. Предъявленные ему обвинения, завершавшиеся выводом, что, в случае смерти дафедара от ран, старого охотника будут считать «потенциальным человекоубийцей», заполнили целую страницу и, без сомнения, могли служить основанием для того, чтобы на долгие годы упрятать его за решетку.

Тут на помощь Мунусвами пришла его врожденная сообразительность, и он заключил одну из самых выгодных своих сделок. Он обязался в течение четырех дней застрелить пантеру и положить ее к ногам начальника полиции округа. Если это ему не удастся, полиция может делать с ним все что угодно. В противном случае все обвинения против него должны быть сняты.

Начальник полиции округа, человек практичный, был больше заинтересован в уничтожении пантеры, чем в судебном преследовании Мунусвами. Пантера со временем неизбежно превратилась бы в людоеда, тогда как маловероятно, чтобы Мунусвами, несмотря на все свои мошеннические проделки, дошел до этого. Поэтому начальник полиции округа дал ему четыре дня и выпустил на свободу.

В тот же день я услышал у парадной двери настойчивый призыв: «Сар, сар!» Это был Мунусвами. Слезы текли по его щекам (как он умел их вызывать, было его секретом, который он мне еще не раскрыл), когда он поведал мне от начала до конца о своем горе, а заодно и все, что знал сам или что ему удалось узнать о пантере, — большую часть этого я уже рассказал.

Он твердил, что получил только четыре дня, чтобы убить пантеру, что в случае неудачи его отправят в «большую-большую тюрьму». Смеясь, я спросил Мунусвами, почему он не убежал. Такая мысль возникала у него, но где еще в Индии сможет он найти сахибов-спортсменов, столь щедро дающих деньги, аукционы, где можно приобрести живого осла всего за две рупии, и — о!.. — многие другие преимущества, которыми он пользуется в Бангалуре. Эти мысли сломили старика, и слезы полились по его щекам еще обильнее. Я бы не удивился, если бы узнал, что часть их была искренна.

Буду ли я настолько любезен, чтобы помочь ему убить пантеру? Я бы спас его и — о!.. — многих других людей, которые еще могут стать ее жертвами.

Я уступил последнему доводу, но не скрыл от Мунусвами, что первый меня мало трогает. Он не обиделся. Я согласился помочь ему при одном условии: поскольку он, несомненно, виновник всех злоключений, он должен быть около меня до конца охоты.

Старик в знак согласия улыбнулся. Странное дело, его слез как не бывало.

В тот же вечер я отправился к начальнику окружной полиции и со смехом передал ему разговор с Мунусвами. Я заявил полицейскому, что не знаю, насколько серьезно он относится к четырехдневной отсрочке Мунусвами, но что такое ограничение будет мне только помехой, так как мне хотелось бы взять с собой старого мошенника и было бы досадно, если бы на пятый день полиция увела его.

Начальник полиции ответил, что действительно собирался предоставить Мунусвами четыре дня, но, поскольку я возглавлю охоту, он больше не будет вмешиваться. Кроме того, он дал мне письмо, в котором приказывал всем полицейским властям оказывать всяческое содействие.

Конечно, я не рассказал об этом Мунусвами, чтобы не охлаждать его пыла, а, напротив, убедил его, что сахиб начальник полиции округа уже начал жалеть о четырехдневной отсрочке, хотел сократить ее до трех дней, но что я вступился за него и в самый последний момент спас положение.

Мунусвами проникся ко мне еще большей благодарностью и горел нетерпением как можно скорее отправиться в путь. Рано утром на следующий день мы на «студебеккере» доехали до Магади и начали расспрашивать жителей деревень, расположенных у ее подножия. Так мы дошли до деревни Магади, и я переговорил с констеблем, спасшим жизнь своему дафедару. Оттуда мы на машине добрались до Клозепета. По дороге мы останавливались в каждой встречной деревне и задавали вопросы снова и снова. Побывали мы и в той деревне, где пантера совершила нападение на пони. В Клозепете я показал записку начальника полиции округа местному помощнику инспектора. Он немедленно послал за возницей джатки, и тот рассказал, что случилось с его пони.

Опрос продолжался до позднего вечера, но тем не менее я не встретил ни одного человека, который знал бы местонахождение логова пантеры или ее повадки. Я-то, конечно, понимал, что спешить незачем, но мрачное лицо Мунусвами приняло еще более страдальческое выражение, когда стало ясно, что один из дарованных ему четырех дней прошел безрезультатно.

Мы вернулись в деревню Магади и провели там ночь в бунгало для путешественников.

Наутро перед нами предстал худой человек, назвавшийся Алимуту. Он рассказал, что зарабатывает себе на жизнь тем, что собирает мед на окрестных холмах, разыскивает лечебные травы и, когда представляется возможность, ставит силки на зайцев, куропаток и перепелов. Услышав прошлой ночью, что мы с Мунусвами объезжаем окрестности в поисках сведений о пантере, он пришел сообщить, что, по его наблюдениям, зверь обитает в пещере, находящейся в ущелье горы Магади.

Я спросил его, почему он так думает. Несколько недель назад, собирая в том месте травы, он заметил, что между скалами прошло истекавшее кровью животное, которое оставило за собой отчетливый след. Идя по нему, он обнаружил там, где животное спустилось со скалы, отпечатки лап пантеры. Дальше он не пошел. Позже ему рассказали, что днем раньше недалеко от этого места кто-то ранил пантеру. Этим неизвестным был Мунусвами.

Он знал о существовании пещеры, так как раньше не раз собирал в ней мед. Два дня назад, вернувшись из Клозепета и не зная о случившемся накануне нападении на дафедара, он подошел к пещере, желая проверить, начали ли пчелы строить соты. Вдруг из пещеры раздалось рычание. Вспомнив кровавый след, он мгновенно покинул долину.

Это была важная новость.

Алимуту брался проводить меня до пещеры при условии, что около фарланга я проползу на четвереньках через густые заросли лантаны.

Я согласился и сказал Мунусвами, что пришло время выполнить наш уговор: во искупление зла, которое он совершил, ранив пантеру, сопровождать меня на охоту.

Не подумайте, что он стал отказываться. Полиция так запугала Мунусвами, что он боялся не встречи с пантерой, а того, что оставшиеся три дня пройдут впустую.

Дожидаясь, пока солнце начнет припекать, я не спеша позавтракал: надо было дать пантере погрузиться в своем логове в дневной сон. Появись я слишком рано, животное могло услышать меня и скрыться.

Ровно в десять мы отъехали на машине от бунгало и менее чем через пятнадцать минут оказались почти точно напротив долины, расположенной в седловине горы. Здесь Алимуту велел остановиться. Я поставил машину в тени дерева у обочины дороги, и мы вышли. Нажав на ложе ружья, я проверил, хорошо ли ходит механизм. Затем Алимуту, Мунусвами и я направились к Магади, находившейся примерно в двух милях от дороги. Вскоре мы достигли ее подножия и начали подниматься к долине, которую заслоняли от нас деревья. Поверх их раскидистых крон мне были видны возвышавшиеся слева и справа вершины горы.

Подъем был трудным, и мы карабкались целый час, пока достигли зарослей лантаны, совершенно заглушивших деревья и подлесок. Вот здесь-то и надо было пробираться ползком.

Могу вас заверить, нам стоило большого труда преодолеть это небольшое расстояние. Алимуту полз впереди, я на небольшом расстоянии — за ним, а за мной почти вплотную следовал Мунусвами. Когда мы миновали пояс лантаны, пот лил с нас ручьем, а моя рубашка цвета хаки и брюки во многих местах были разорваны. Уверен, на крючкообразных колючках, которыми усыпаны ветки лантаны, остались частицы моей кожи — с лица, шеи и кистей рук.

Наконец мы вырвались из зарослей и вступили в долину. Нас окружали крупные валуны, наполовину прикрытые высокой острой травой. Алимуту прошептал, что пещера налево, до нее надо пройти три четверти долины. Увидеть пантеру было бы невозможно, даже если бы она находилась совсем рядом. Будь здесь с десяток тигров, мы и тогда ни одного не заметили бы.

Теперь я возглавлял отряд, за мной шел Алимуту, а за ним — Мунусвами. Я придерживался правой стороны, рассчитывая, что, если пантера нападет из своего логова или из-за какого-нибудь прикрытия слева, я замечу ее приближение.

Вот мы очутились напротив пещеры. Расселина в нависшей над ней скале была заполнена восковыми ячейками — старыми медовыми сотами, тогда как свежих как будто еще не было. Высокая трава и груды камней, многие из которых, по-видимому, скатились сверху, закрывали внутреннюю часть пещеры.

Вдруг мы услышали рычание зверя. Алимуту коснулся моего плеча, чтобы остановить меня, но я уже и сам услышал эти звуки.

Их могли издавать пантера или медведь.

Я остановился, чтобы обдумать положение. Рычание несомненно доносилось спереди — из пещеры или откуда-то поблизости. Я мог либо начать бросать в том направлении камни, либо подойти немного ближе. Последнее было опасно. Животное могло кинуться на меня сверху. Если бы за травой или за камнями я не заметил его приближения или промахнулся, мне угрожали бы серьезные неприятности.

Осторожность одержала верх, и я шепотом приказал Алимуту и Мунусвами бросать камни.

Взяв ружье на изготовку и взведя курок, я напряженно следил за малейшими движениями вокруг, но все по-прежнему было спокойно. Мунусвами и Алимуту снова начали бросать камни, но опять безрезультатно.

Вдруг справа, там, где пещера примыкает к склону, я заметил, что высокая трава слегка колышется. Это движение могло быть вызвано ветерком или животным, крадущимся в траве.

В одном я был уверен: это не медведь. Южноиндийский медведь — черный, и в бурой траве я без труда различил бы его шкуру. Кроме того, он не умеет подкрадываться так неслышно и принадлежит к тем неуклюжим созданиям, которые с шумом появляются и с таким же шумом уходят.

Я напряг зрение и увидел на уровне нависшей над пещерой скалы кусочек пятнистой шкуры. Сейчас животное не двигалось и, без сомнения, смотрело на нас, хотя трава мешала мне разглядеть его голову и морду. Несколько секунд промедления — и оно может уйти.

Я прицелился в пятнистый предмет и осторожно нажал курок. На миг из травы показалась подскочившая вверх пантера, затем она покатилась по склону и скрылась из виду. Вскарабкавшись на скалу, я попытался разглядеть ее внизу, но ничего не заметил.

Я подождал минут десять, затем, приказав Алимуту и Мунусвами спрятаться, пополз на разведку. Время от времени я взбирался на крупные валуны, стараясь увидеть исчезнувшее животное.

Наконец мне это удалось. Моя предосторожность оказалась напрасной: пантера была мертва. Пуля, пройдя через шею, попала в череп.

При ближайшем осмотре выяснилось, что Мунусвами угодил пантере в спину. В том месте образовалась большая рваная рана, в которой копошились черви. Два осколка пробили шкуру, но, по-видимому, вызванные ими раны заживали. Основная рана, однако, в конце концов вызвала бы голодную смерть животного, если бы оно не превратилось в людоеда.

Было чертовски трудно тащить тяжелый труп через заросли лантаны, но, обливаясь потом, мы и с этим справились.

В тот же вечер мы положили тело пантеры к ногам начальника полиции округа. Прошло ровно двое суток с тех пор, как я попросил продлить установленный им четырехдневный срок. Мунусвами и я выполнили поставленную задачу в два раза быстрее. Вид у начальника полиции округа был очень довольный.

Глава четвертая

Черная пантера из Шиванипали

Шиванипали всегда было моим любимым местом охоты; оно находится на краю охраняемого леса, недалеко от Бангалура, и туда удобно приезжать на уик-энд и даже вечером на несколько часов погулять при лунном свете. Для этого нужно проехать сорок одну милю до Денканикоты и оттуда еще четыре мили, а затем, оставив машину, пять миль пройти по тропе.

Примерно в трех милях к западу от селения местность круто обрывается к реке, протекающей в распадке на глубине около трехсот футов.

К югу от Шиванипали с востока на запад несет свои воды другой поток; он образует несколько водопадов, а затем сливается с рекой. К востоку от Шиванипали до охотничьего домика «Гулхати бунгало», расположенного на склоне холма на высоте около пятисот футов, простираются джунгли. На восток от Гулхати, примерно в пяти с половиной милях по прямой, в местечке Айюр, — другое бунгало. В четырех милях к северо-западу от него, около скалистого холма Кучувади, находится принадлежащий лесничеству сарай. В этой местности произрастают сандаловые леса, и в сарае на огромных старинных весах взвешивают бревна перед отправкой на склад в Денканикоту.

К северу от Шиванипали тянутся густые заросли кустарника. Шиванипали едва ли насчитывает полдесятка крытых тростником хижин — его и селением-то с трудом можно назвать. В трех милях севернее, почти на полпути к главной дороге, расположена деревня Саливарам.

Шиванипали со всех сторон окружено просеками, проложенными лесничеством на расстоянии мили от деревни для обозначения границ охраняемого леса. Почти в точке пересечения двух просек в юго-восточном углу находится водоем. Две речки, сливающиеся к западу от селения в овраге глубиной около трехсот футов, петляют по густым джунглям, направляясь к большой деревне Анчети, находящейся примерно в восьми милях на юго-запад от Шиванипали.

Я так подробно описываю топографию окрестностей Шиванипали, чтобы вы могли представить себе картину местности, где произошло событие, о котором я собираюсь рассказать.

Такие уголки — с невысокими скалистыми горами, густым кустарником, непроходимыми джунглями, водопоями, которыми пользуются не только хищники, но и составляющие их добычу животные, — идеальное пристанище для пантер. Наличие невысыхающих источников позволяло держать в Шиванипали довольно большое стадо крупного рогатого скота, что, конечно, делало его окрестности еще более привлекательными для этих представителей семейства кошек.

И действительно, множество пантер избрало район Шиванипали своим более или менее постоянным местопребыванием. Именно этим пленило меня местечко в первый же мой приезд в 1929 году.

Растительность вокруг Шиванипали весьма разнообразна; вокруг водоема заросли бамбука, на юге и западе — густой лес, на востоке и севере — более редкие джунгли и кустарник, перемежающийся сандаловыми деревьями.

Живописные горы, которые на западе образуют задернутую голубой дымкой зубчатую линию горизонта, придают местности особую прелесть. Рано утром из джунглей поднимается завеса тумана. Она закрывает основания гор, оставляя видимыми только их вершины, напоминающие скалистые островки среди моря кудрявых барашков. В пасмурные дни, наоборот, грозовые тучи закрывают вершины гор, так что в поле зрения остаются только нижние склоны и местность кажется почти ровной.

Я провел много лунных ночей в «чхумии» (от глагола «чхум», означающего на языке урду «бродить») по окружающим Шиванипали джунглям. В них водилась дичь всех видов, за исключением бизонов. Лунной ночью в джунглях можно встретить слона, услышать тихое стенание тигра, рев пантеры, напоминающий скрежет пилы, и треск веток, производимый убегающим самбаром, которого вы потревожили. Увидеть вам удастся, быть может, только слона, так как хищники, да и самбар тоже, слишком хитры и видят или слышат человека задолго до его приближения. Можно встретить медведя, в поисках белых муравьев или съедобных корешков энергично копающегося в земле или, громко фыркая и нюхая воздух, проходящего мимо. Его слышно задолго до того, как на неясном туманном фоне растительности появляется темное пятно.

Очень давно, в 1934 году, Шиванипали поразила новость: пастух, возвращавшийся со своим стадом из леса, видел у водоема черную пантеру. Она стояла у куста и спокойно лакала воду. Пастух клялся, что пантера была черная как смоль, и у меня не было оснований ему не верить. При приближении стада пантера уставилась на него, но как только среди животных появился пастух, исчезла в подлеске.

В настоящее время черную пантеру не выделяют в особый биологический вид. Считают, что черная шкура у животных — следствие меланизма[22]. Иногда, хотя довольно редко, среди помета можно увидеть черного детеныша. Правда, черные пантеры чаще встречаются в густых вечнозеленых лесах Малайи, Бирмы, Ассама, чем в Южной Индии. Изредка такую пантеру удается подстрелить в Западных Гатах[23]. Правы, по-моему, те, кто утверждает, что черные пантеры обитают преимущественно в густых вечнозеленых лесах, потому что темная окраска растительности позволяет им лучше маскироваться. Верно также, что меланизм может проявиться где угодно, вне зависимости от характера лесной растительности. Однако мой опыт не подтверждает этого. Черные пантеры составляют одну из тайн природы, вернее джунглей, которая до сих пор не раскрыта до конца.

Если вы в зоопарке внимательно приглядитесь к черной пантере, то различите в ее темном мехе розоватые, как у обычной пантеры, пятна, хотя, разумеется, очень неясные.

По возвращении в деревню пастух рассказал односельчанам, что встретил черную пантеру. В этих краях никогда прежде не видели черной пантеры и не слышали о такой и пастуху просто не поверили. Сам пастух, конечно, не сомневался, что видел черную пантеру, но искренне считал, что его взору предстало не живое существо, а сам сатана в одном из тех обличий, которые он часто принимает в джунглях, чтобы напугать таких же, как он, бедных крестьян.

Прошло несколько недель, о черной пантере не было ни слуху ни духу, и рассказ пастуха был забыт.

Однажды в полдень, когда солнце стояло прямо над головой, стадо отдыхало в тени деревьев. Животные лежали группами от двух до шести голов, закрыв глаза и лениво пережевывая траву Двое пастухов, закончив обед, состоявший из просяных лепешек и карри[24], легли рядом под деревом и вскоре заснули. Трудно вообразить более мирную картину: лазурное небо, тропическое солнце, посылающее на землю жгучие лучи, которые земля отражает волнами трепещущего зноя. Разомлевшее от жары стадо дремлет, ни на что не обращая внимания.

И вот в этот момент черная пантера из Шиванипали совершила первое нападение. Неожиданно появившись, она вонзила клыки в горло молоденькой рыже-белой корове, почти телке, которая замычала от боли и вскочила на ноги, подняв с земли своего врага.

Предсмертный крик коровы разбудил одного из пастухов.

Тот растолкал товарища и показал ему дьявола в облике черной пантеры. У них на глазах обезумевшая от ужаса корова рухнула наземь, еще продолжая неистово брыкаться, хотя жизнь уже покидала ее. Черная пантера не ослабляла хватки. Наконец бедное животное испустило дух. Только тогда пастухи вскочили на ноги.

Обычно в случае нападения пантеры на скот пастухи бросались на помощь, размахивая палками и крича во все горло, и если им не всегда удавалось спасти жизнь жертве, то они по крайней мере отгоняли хищника, прежде чем он успевал утащить труп в джунгли.

На этот раз они не осмелились так поступить. Пораженные, они стояли словно прикованные к месту. Пантера тем временем отпустила свою добычу и посмотрела в их направлении. Хотя она была ярдах в пятидесяти от пастухов, они ясно различали потоки крови, хлеставшие из разодранного горла коровы и окрасившие пасть хищника в ярко-красный цвет, выделявшийся на фоне черного меха.

Пастухи повернулись и со всех ног бросились бежать.

Немногочисленные жители Шиванипали, напуганные появлением неведомого черного чудовища, решительно отказались отправиться за трупом коровы.

С этого дня черный мародер начал регулярно взимать с Шиванипали дань домашними животными. Его видели еще несколько раз, так что теперь ни у кого не оставалось сомнений в его существовании. Тогда крестьяне решили впредь быть осторожнее: скот начали выгонять не дальше чем за четверть мили от деревни.

Обнаружив, что этот источник пищи стал для нее недосягаем, пантера расширила поле деятельности. Она обратила свое внимание на стада Анчети, Гулхати и Айюра. Она даже утащила крупного осла из деревни Саливарам, которая, как я уже говорил, лежала к северу от Шиванипали на значительном расстоянии от лесного массива.

Примерно в это время мы с приятелем посетили Шиванипали. Мы отправились туда в воскресенье, после второго завтрака, намереваясь прогуляться по лесу и, если удастся, подстрелить для стола лесных петушков или пару зеленых голубей. Рассказ о появлении и налетах черной пантеры очень меня заинтересовал. Прежде мне только раз удалось видеть черную пантеру вне стен зоопарка, и я решил попытаться убить редкого зверя.

Я обещал крестьянам возместить стоимость животного, которого убьет пантера, если они не станут трогать его и известят меня. Для этого следовало добраться на автобусе до фермы Хосур, где находилось ближайшее почтовое отделение, и дать мне в Бангалур телеграмму. Я просил также сообщить об этом жителям всех селений, где орудовала пантера. Наконец, чтобы еще больше привлечь и заинтересовать крестьян, я обещал не только заплатить за убитое животное, но и выдать награду в пятьдесят рупий тому, кто точно выполнит мои указания.

В ближайшие несколько дней я держал наготове раскладную кровать — она заменяла мне махан — и другое снаряжение, чтобы выехать из Бангалура через несколько минут после получения телеграммы. Но она пришла больше чем через две недели и к тому же около четырех часов дня. В четверть пятого я уже отправился в путь, но до Шиванипали добрался после семи, когда было совершенно темно.

В Шиванипали жил человек по имени Рангасвами, который в прошлые мои приезды несколько раз помогал мне охотиться. Он-то и сообщил мне из Хосура, что в тот день, вскоре после того как скот был выгнан, пантера напала на стадо. Пастух, знавший о моем обещании уплатить за убитое животное и выдать награду, не тронув тушу, побежал в Шиванипали и передал новость Рангасвами. Тот в свою очередь поспешил в Денканикоту, чтобы успеть на автобус, отправлявшийся в четверть первого, и в час прибыл в Хосур.

Наградив Рангасвами и пастуха за расторопность, я начал раздумывать, что мне делать: попытаться выследить и при свете фонаря убить пантеру у ее добычи сейчас или переночевать в Шиванипали, чтобы с вечера подстеречь ее. Первый план был очень рискованным: в момент моего приближения к ее добыче пантера могла броситься на меня. Но я не мог подобрать достаточно веских доводов и в пользу того, чтобы еще на сутки остаться в деревне, где мне решительно нечего было делать.

Нападение было совершено меньше чем в полумиле к западу от Шиванипали, там, где начинался крутой спуск к долине реки, протекавшей в трех милях от деревни. Соблазненный близостью расстояния, я все же решил попытаться убить пантеру в ту же ночь, если Рангасвами и пастух проводят меня и укажут, где лежит убитая корова. Дальше моими проводниками должны были быть слух и интуиция.

Пастух и Рангасвами настойчиво советовали подождать до следующего вечера, но я решил все же попытаться отыскать хищника.

К моменту окончания всех этих переговоров было уже без десяти восемь и нельзя было терять ни минуты, так как пантера уже могла приступить к трапезе.

Я прикрепил к ружью электрический фонарь, окрашенный для маскировки в черный цвет, и положил в карман про запас три батареи и пять патронов. Четырьмя патронами я зарядил ружье: три находились в магазинной коробке, один — в казенной части. Хотя магазин 405-калиберного винчестера предназначен для четырех патронов, я во избежание осечки, часто возникающей при быстрой перезарядке, всегда заряжаю его тремя патронами. Наконец я переобулся в кеды, позволявшие мне ступать легко и бесшумно, и вместо рубашки цвета хаки надел черную, в которой обычно подстерегал зверя в махане.

Рангасвами и пастух проводили меня до высохшего ручья. Затем пастух объяснил мне, что русло ручья следует почти точно на запад и до места, где пантера совершила нападение, образует две излучины. Он сказал также, что пантера оттащила труп коровы приблизительно на двести ярдов в джунгли, к северу от конца второй излучины.

Я был благодарен двум излучинам ручья, которые позволили моим проводникам дать такое точное объяснение. Приказав им возвращаться — в конце концов, я и сам мог найти дорогу обратно в Шиванипали, — я приступил к осуществлению моего замысла.

Я решил, что разумнее всего идти не по берегу ручья, а по его высохшему руслу, где меньше будет слышен шум, который я мог нечаянно произвести. Кроме того, в русле ручья мне было легче держаться нужного направления, не прибегая к помощи фонаря, без которого нельзя было обойтись на покрытом растительностью берегу, тем более что тучи закрывали звезды и кругом царила кромешная тьма.

Итак, я очень осторожно двинулся по руслу ручья и скоро почувствовал, что оно делает первый поворот в юго-западном направлении. Через некоторое время русло снова повернуло на север, затем выпрямилось и пошло в первоначальном направлении: я миновал первую из двух излучин.

Вскоре начался второй поворот, теперь уже в северном направлении. Я двигался как можно осторожнее, стараясь не наступить на камень или валун. До трупа коровы оставалось еще около трехсот ярдов, но если преследуемый мною хищник находился где-нибудь поблизости и не был поглощен пожиранием добычи, он мог услышать меня и убежать.

К счастью, в этой части русла почти не было кустов и камней, так что я пробирался по нему бесшумно. Немного погодя русло завернуло на юг, а через несколько ярдов выпрямилось.

Я остановился. Здесь пантера убила корову и утащила ее отсюда в джунгли примерно на двести ярдов в северном направлении. Теперь мне придется покинуть русло и пробираться по мелколесью.

Я на цыпочках направился к северному берегу, который доходил мне только до груди, осторожно положил ружье на землю и внимательно прислушался.

Прошло пять минут, но ничто не нарушало тишину. Возможно, труп коровы находился слишком далеко и я не мог услышать звуки, издаваемые пантерой во время еды, если, конечно, она была около добычи. Подтянувшись на руках, я бесшумно взобрался на берег, затем, подняв ружье, медленно, очень медленно двинулся вперед. Было темно хоть глаз выколи. Я знал, что мне почти нечего опасаться, ибо пантера не была людоедом и не проявляла склонности к нападению на людей. Но это все же была моя первая встреча с черной пантерой, а я слышал, что они чрезвычайно свирепы и агрессивны. Честно признаться, я очень волновался.

Преодолевая дюйм за дюймом, я то и дело останавливался и прислушивался, нет ли звуков, указывающих на то, что пантера занята едой. Только они могли быть моими проводниками: во мраке нельзя было ничего разглядеть, а к помощи фонаря я мог прибегнуть только перед самым выстрелом. Ведь заметив даже самое слабое мерцание фонаря, пантера немедленно сбежит.

Так я продолжал двигаться вперед, и мне казалось, что я иду уже очень долго. Возможно, я прошел семьдесят пять ярдов или немногим больше, когда впереди и чуть справа от меня раздались какие-то звуки. Я прислушался, но они не повторились.

Теперь я пробирался через густую растительность и, как ни старался, никак не мог совсем избежать шума. Чтобы он не походил на шаги человека, я передвигался так: отрывал ногу от земли и проносил ее вперед, а затем, поставив на землю, слегка скользил. Тут мне пришла мысль, что я могу наступить на ядовитую змею и резиновые туфли не защитят мои лодыжки. Стараясь об этом не думать, я пошел дальше, обходя по возможности кусты и заросли. Благодаря этому я несколько отклонился от нужного направления.

Время от времени я продолжал останавливаться и прислушиваться, но кругом было тихо. Я уже решил, что прошел гораздо больше, чем двести ярдов, и что, кружась под затянутым тучами небом между деревьями и кустами, безнадежно потерял всякую ориентировку, как вдруг раздался долгожданный звук — звук разрываемого мяса и хруста костей.

Мне повезло: пантера в этот момент находилась около трупа коровы и — что еще важнее — была поглощена едой. Мне оставалось только приблизиться к ней настолько, чтобы можно было зажечь фонарь и сделать выстрел. На словах это просто, а на деле — куда сложнее.

Прежде всего звуки доносились несколько слева и сзади от меня, значит, в темноте я уклонился вправо. Может быть, раньше я не различал их потому, что пантера только что вернулась к своей добыче. А может быть — предположение весьма неприятное, — она услышала мои шаги и притаилась.

Я выждал несколько мгновений, чтобы точно определить, откуда доносились звуки. Мне казалось, что пантера находится на расстоянии пятидесяти — ста ярдов от меня.

Снова я начал очень медленно и осторожно скользить в том направлении, где раздавался шум.

Если пантера утащила добычу в куст или за него, я не смогу выстрелить. Если я выстрелю и раню ее, она нападет на меня и все преимущества окажутся на ее стороне.

Я старался подбодрить себя, не переставая мысленно повторять, что эта пантера никогда прежде не нападала на человека и что свет фонаря испугает ее и удержит от нападения, а может, и вовсе заставит убежать.

Очень трудно точно описать последующие минуты. Мой ум и чувства были обострены до крайности, так что я почти автоматически обходил все препятствия в виде деревьев и кустов. Пока пантера «ужинала», я мог быть уверен, что она находится поблизости, занята едой и не догадывается о моем приближении. Вот если бы звуки прекратились, это значило бы, что пантера учуяла меня и прервала еду.

Они не прекращались, поэтому я продолжал подкрадываться, не забывая всякий раз, прежде чем опустить ногу, носком ноги проверить землю. Если я нащупывал сухой лист, то, чтобы не производить шума, ступал на другое место. Глаза мои напряженно всматривались в темноту, уши старались уловить звуки пиршества.

Внезапно они прекратились, и меня охватила жуткая тишина.

Сделала ли пантера перерыв, или она закончила трапезу и ушла? Быть может, она именно сейчас уходит. Или, услышав мои шаги, готовится к нападению. Все эти мысли вихрем пронеслись у меня в голове, и я остановился.

Некоторое время — не знаю точно сколько — я стоял совершенно неподвижно. Помню, я раздумывал, что делать дальше. Если продолжать идти вперед, пантера догадается о моем присутствии. Как ни старайся, человек не может двигаться в темноте настолько бесшумно, чтобы его не услышал зверь с таким острым слухом. К тому же если я буду стоять неподвижно, то смогу услышать приближение пантеры.

Я решил не трогаться с места. Последующие события показали, что это решение было правильным.

Через несколько секунд мой напряженный слух уловил слабый шорох. Он прекратился, а затем возобновился снова. Кто-то двигался передо мной. Но кто? Такой непрерывный шорох могла производить не только змея, проползая по траве, но и пантера, подбиравшаяся на брюхе. Смею вас заверить, мне стало не по себе.

А может, это крыса, лягушка, ночная птица или мелкое животное, каких много в джунглях? Но тогда шум прерывался бы и возобновлялся снова, а до меня доходило шуршание, свидетельствовавшее о медленном, но безостановочном продвижении.

Прошло еще несколько секунд, и я уже был совершенно уверен, что ко мне подползает пантера. Внезапно шорох оборвался. Затем последовал хорошо знакомый шипящий свист, похожий на тот, который издает рассерженная кобра, когда выпускает воздух. Пантера начала ворчать. Очень скоро ворчание станет более внятным, может быть, перейдет в рычание, затем она бросится на меня. Я достаточно часто слышал звуки в такой последовательности и знал, чего следовало ожидать. Быстро приложив ружье к плечу, я включил фонарь.

Два белесых, налитых кровью глаза уставились на меня, но самого зверя я различить не мог: ведь это была черная пантера, невидимая в темноте.

Возможно, она не имела злобных намерений, а подкрадывалась, чтобы выяснить, кто ходит поблизости от ее добычи. Обнаружив, что шум производит ненавистный ей человек, пантера решила перейти в наступление. Не дрогнув, смотрела она на свет моего фонаря.

У меня было достаточно времени, чтобы точно прицелиться. Я выстрелил. Но вместо того чтобы упасть или по крайней мере начать биться в агонии, пантера с гортанным ревом отпрянула в сторону. Либо я промахнулся, либо только ранил животное.

Промахнуться я не мог, но выяснить это окончательно можно было лишь при свете дня. Я повернулся и пошел назад.

На этот раз я, конечно, мог пользоваться фонарем. Но я ошибся в направлении и проплутал около полутора часов, пытаясь найти русло ручья, по которому пришел.

Небо все еще было покрыто тучами, на нем не было ни одной звезды, которая могла бы помочь мне хоть приблизительно установить, в какой стороне находится Шиванипали. Тут я вспомнил, что к западу от деревни начинался некрутой спуск к оврагу, в котором протекали две реки. Следовательно, если я пойду по слегка поднимающемуся склону, то обязательно окажусь поблизости от деревни.

И я начал подниматься. В Шиванипали, однако, я попал не скоро. Чтобы не утомлять читателя излишними подробностями, скажу просто, что уже перевалило за полночь, когда я вышел, но не к Шиванипали, а на дорогу, ведущую к Саливараму. Теперь я, конечно, знал, где нахожусь, и за каких-нибудь полчаса добрался до деревни.

Там я разбудил Рангасвами и рассказал ему, как все было. Ничего иного, как лечь спать, мне не оставалось. Я уже сказал, что Шиванипали селение маленькое. У самого Рангасвами была большая семья, и он не мог пригласить меня переночевать в его хижине. Поэтому я улегся на стог сена и, чтобы согреться, прикрылся сеном, уже влажным от росы.

Если вам когда-нибудь захочется быть почти съеденным заживо крошечными травяными клещами, которые кишмя кишат в сене и которыми вообще изобилуют лесные местности Южной Индии, проведите ночь в стоге сена в Шиванипали. Травяной клещ — мелкое насекомое, обычно не больше булавочной головки. Однако, напившись вашей крови, он раздувается. Эти крошечные существа — неблагодарные обжоры: они не только пьют вашу кровь, но и оставляют маленькие ранки. Чем больше вы их расчесываете, стараясь избавиться от невыносимого зуда, тем они становятся больше и в конце концов превращаются в гнойные водянистые раны с коричневой, как струпья, коркой. Мало того, если многие из этих насекомых облагодетельствуют вас своим вниманием, будьте уверены, в добавление к болячкам они наградят вас еще и лихорадкой.

В эту проклятую ночь я глаз не сомкнул. С головы до ног покрытый болячками, усталый и раздраженный, рассвет я встретил в твердом убеждении, что ночью мне пришлось столкнуться со злейшим из врагов.

Для поднятия духа мне прежде всего надо было выпить горячего чая. Я направился к хижине Рангасвами, но обнаружил, что дверь заперта. По-видимому, обитатели дома еще не собирались вставать. Я принялся отчаянно барабанить в дверь и громко и настойчиво звать. Через некоторое время внутри началось движение. Наконец деревянная палка, закрывавшая дверь с внутренней стороны, отодвинулась, и показалась взъерошенная голова заспанного Рангасвами.

Я велел ему разжечь огонь. На другой стороне улицы Рангасвами положил на землю три камня треугольником, а внутри его устроил костер из сильно дымившего сырого хвороста и соломы. Я не захватил с собой посуды для кипячения воды и одолжил у Рангасвами один из глиняных горшков, по его словам, совершенно чистый, хотя вид горшка заставлял в этом усомниться.

Когда вода закипела, я насыпал во флягу чайных листьев, налил кипятку, закрыл ее и несколько раз встряхнул. К этому времени начали появляться обитатели других хижин. Один предложил мне немного молока, другой угостил пальмовым сахаром, что оказалось очень кстати, так как сахар я тоже забыл дома. Я положил в кружку сахар, залил настоем из фляги, добавил молока, и — верьте или нет — получилась смесь, отдаленно напоминавшая чай.

Завтрак состоял из яиц, которые я купил и сварил вкрутую на этом же костре. Около семи утра силы мои более или менее восстановились, у меня вновь пробудился интерес к окружающему, и я начал думать, как быть с пантерой.

Я попросил Рангасвами разыскать пастуха, чтобы, если это возможно, собрать стадо буйволов и выгнать его в густой подлесок. Буйволы помогли бы мне обнаружить пантеру, так как я был уверен, что не мог промахнуться.

Все присутствовавшие при этом разговоре стали уверять, что в Шиванипали нет буйволов. Никто не хотел рисковать своим скотом. В это время появился мой вчерашний спутник. У его друга в Саливараме, сообщил он, есть заряжаемое с дульной части ружье. Пастух решил одолжить его, чтобы пойти со мной на пантеру, встал затемно и отправился в Саливарам. К несчастью, приятеля не оказалось дома, и пастух вернулся ни с чем.

Я поблагодарил пастуха за желание помочь мне, но в душе был еще более благодарен судьбе за то, что его затея не удалась: признаюсь, я бы очень нервничал, если бы за мной шел пастух с ружьем, заряжаемым с дульной части, которое при неумелом обращении очень опасно для окружающих.

Потерпев неудачу с буйволами, я попытался заручиться поддержкой хозяев собак, имевшихся в Шиванипали. После долгих колебаний и споров мне была предоставлена одна-единственная собака. Это была сучка коричневой масти с длинным туловищем, с подрезанными у самого основания ушами и с чрезвычайно длинным загнутым хвостом — одна из типичных деревенских собак «париев», которым сразу после рождения обрезают уши, чтобы в них не заводились клещи. По представлениям крестьян, было проще и легче отрезать собакам уши, чем время от времени удалять с них клещей.

По странному совпадению пса звали Куш. Это напомнило мне собаку Куш-Куш-Кария, принадлежавшую моему старому другу пуджари[25] Байре, с которым я много скитался по джунглям. Не знаю, была ли это популярная в лесистой части округа Салем кличка или она происходила от междометий, при помощи которых зовут собак, — лично я склонялся к последнему. Трудно объяснить, как это могло получиться, но Куш вела себя совершенно так же, как ее тезка.

И вот наконец сопровождаемый Рангасвами, пастухом, Куш и ее хозяином, я отправился на поиски пантеры.

Мы вскоре достигли места, где накануне мои спутники покинули меня, затем по моим следам пошли по руслу ручья и перебрались на северный берег.

Отсюда я, с курком на взводе, возглавил маленький отряд; Куш бегала от меня к хозяину, который замыкал группу, и обратно; за мной шел Рангасвами, за ним — пастух. Пастух, конечно, помнил, где лежал труп коровы, но мне хотелось найти место, где я стрелял в пантеру. Это не удалось. Тот, кто бывал в джунглях, знает, что кусты, днем совсем маленькие, ночью и по размерам, и по очертаниям кажутся совсем иными, и я не мог установить, проходил я здесь двенадцать часов назад или нет.

Тогда я велел пастуху привести меня к трупу коровы, и он нашел его без труда. Пантера наполовину сожрала его, но неизвестно — до встречи со мной или, если я промахнулся, после. Бывает, хотя, по-видимому, довольно редко, что хищники возвращаются к своей добыче после того, как в них стреляли.

Дойдя до трупа, я попытался установить, откуда шел накануне. Я мог только предполагать, сколько времени ползла ко мне пантера. Мой опыт подсказывал, что, когда я впервые услышал звуки пиршества пантеры, я находился от нее на расстоянии от пятнадцати до пятидесяти ярдов.

Отмерив шагами пятнадцать ярдов, я велел одному из крестьян согнуть ветку, чтобы отметить место. Затем отмерил еще тридцать пять ярдов и согнул вторую ветку.

Где-то между этими двумя отметинами приблизительно в том направлении, в котором я шел, должен был остаться какой-то след. Если его не было, значит, я промахнулся.

К этому времени я уже был уверен, что, если пантера ранена, она не скрывается поблизости, ибо в этом случае, услышав наши шаги и голоса, она несомненно выдала бы себя, зарычав или даже попытавшись напасть.

Я велел моим спутникам тщательно прочесать окрестность в поисках кровавых следов. Вскоре Куш учуяла что-то, и ее хозяин позвал нас: на листе лимонной травы виднелось продолговатое пятно сухой крови. Мое настроение поднялось: перед нами было доказательство того, что я не промахнулся, а ранил животное в верхнюю часть тела. Так как я целился между глаз, отражавших свет фонаря, то пуля должна была задеть голову.

И тут Куш показала, на что она способна. Она не была обучена, но, казалось, инстинктивно чувствовала, чего от нее хотят. Некоторое время она металась, обнюхивая все вокруг, затем заскулила и помчалась вперед.

Мы последовали за ней и обнаружили на листьях и на высоких стеблях травы новые пятна крови. Они виднелись также и на земле. Значит, рана не была простой царапиной и животное истекало кровью. Она почти везде высохла, кроме очень затененных мест, где была настолько влажной, что ее можно было стереть пальцем. Кровь не была темной и густой, какой бывает, когда задеты легкие.

Куш помчалась в западном направлении. Она бежала по следу, ведшему, очевидно, к руслу реки Анекал Банка, которая впадает в реку Додда Халла, что на языке каннада означает «большая пасть». Такое название она получила потому, что на своем извилистом пути поглощает воды многочисленных ручейков. Додда Халла протекает около деревни Анчети, затем резко поворачивает на юг и, минуя Гундалам, в конце концов впадает в реку Кавери.

Я хорошо знал район Додды Халлы, которую окрестил «потайной рекой» за то, что ее берега редко кто посещал. Слишком трудный и долгий путь надо было для этого проделать. Благодаря этому долина Додды Халлы, удаленная от человеческих взоров и голосов, была полна чарующей прелести. Здесь я нашел породы, представляющие интерес для геологов, но и сейчас не решаюсь обнародовать это открытие, чтобы один из самых очаровательных уголков в джунглях округа Салем не утратил своей девственности.

Однако вернемся к событиям того утра. Подлесок был очень густой, но для острого обоняния Куш это, казалось, не было помехой. Труднее всего было держаться рядом с собакой. Ее маленькое гибкое тело проскакивало между кустами и обнаженными колючками кустарника «подожди немного». Наши ноги и руки были сильно расцарапаны ими, так как, боясь упустить из виду собаку, мы двигались слишком быстро, даже не принимая мер предосторожности на случай нападения раненой пантеры. Кусты куманики и другие препятствия то и дело задерживали нас, и тогда Куш уходила далеко вперед и приходилось свистом звать собаку обратно, а когда она через несколько минут возвращалась, ей, казалось, было трудно снова отыскать след.

У нас не было с собой веревки, и я одолжил у пастуха тюрбан, один его конец обвязал вокруг шеи Куш, а другой передал ее хозяину. Но в небольшом тюрбане ткани было немного, и, чтобы удержать собаку, хозяину приходилось сгибаться, тогда как Куш, стремясь вырваться вперед, затягивала на шее поводок, задыхалась и хрипела.

Так мы продвигались вперед, пока наконец не достигли окраины плато, откуда начинался крутой обрыв к Анекал Банке, видневшейся внизу между вершинами больших деревьев; солнце отражалось в серебристой поверхности воды, бежавшей по извилистому песчаному руслу. Как всегда в это время года, река на три четверти пересохла.

Чуть дальше мы получили первое доказательство того, что пантера изнемогает от ран. Она легла на траву у ствола дерева бабул и, как было видно по разбрызганной вокруг крови, не просто отдыхала, а металась и даже каталась от боли. Здесь Куш остановилась надолго и проявила другое необычайное качество — вылизала кровь. Деревенские собаки обычно боятся пантеры, но Куш, как я уже сказал, была животным особенным. Нам действительно очень повезло, что хозяин Куш разрешил взять ее с собой. Крестьяне, которые не колеблясь отрезают щенкам уши, большей частью считают жестокостью использовать собак для выслеживания раненого хищника. Без неоценимой помощи Куш мы никогда не смогли бы тропить[26] кровавый след, проходивший в густых кустах.

Начался спуск с обрыва. Растительность здесь была реже, а земля — обнаженной и каменистой. Везде громоздились глыбы камня вперемежку с пучками жесткой лимонной травы с длинными листьями.

Берега реки были покрыты голыми валунами. Они показывали наивысший уровень, до которого поднималась в реке вода при разливе в период муссонов.

Тропить стало легче. Выделявшиеся на фоне скал коричневато-ржавые капли показывали, где прошло животное. Судя по количеству крови, которое потеряла пантера, она, очевидно, была ранена гораздо серьезнее, чем я предполагал. По-видимому, пуля повредила артерию, иначе кровотечение, вероятно, уменьшилось бы, если не прекратилось бы совсем, так как подкожный жир, стягиваясь, закрывает пробитое пулей отверстие.

Мы достигли русла реки, где еще текла тоненькая струйка воды. Здесь пантера припала к земле, чтобы напиться, и оставила два ряда капель крови. Меня это очень озадачило, поскольку я выстрелил только один раз.

Перед тем как перейти реку вброд, пантера наступила на свою кровь, и на камне отчетливо отпечаталась передняя лапа зверя среднего размера, по-видимому, самца. Вода смыла кровь с лапы зверя, но на камнях и булыжниках на другом берегу также виднелись высохшие капли крови.

Перейдя реку, пантера изменила направление и около двухсот ярдов шла параллельно реке, вдоль ее берега, затем свернула налево и начала взбираться на склон оврага. Камни и скалы вскоре уступили место растительности, и нам опять пришлось пробираться через заросли высокой травы и колючего кустарника, кое-где перемежавшегося бамбуком и деревьями.

Пантера взбиралась все выше и выше, а за нею следом взбиралась и Куш. Наконец мы вышли напротив девятого милевого камня на дорогу из Денканикоты в Анчети, пересекавшую лес. За ночь и утро по дороге проехало множество телег, и на мгновение запах следа потерялся в коричневой пыли. Но Куш без труда нашла его на другой стороне дороги, и мы поспешили за ней.

Траву и бамбук постепенно сменили колючие растения и все чаще попадавшиеся заросли лантаны. Там, где пантера проползла под кустами, мы оказались перед почти непреодолимой преградой. Обойти ее было невозможно. Оставалось одно — пролезть на животе.

В таких условиях ружье было мне обузой. Колючки царапали лицо, рвали волосы, впивались в руки и ноги, превращали одежду в клочья. Я проклинал все на свете. Мои товарищи находились в еще худшем положении, так как на них было меньше одежды. Может быть, их кожа менее чувствительна — не знаю. Но я уверен, что выражения, которые вырывались у всех нас, обеспечили бы нам приз в любом конкурсе площадной брани. Только Куш оставалась невозмутимой и нетерпеливо поглядывала на нас, явно выражая неудовольствие нашей медлительностью и неповоротливостью.

Теперь уже стало ясно, что раненое животное держало путь к большому холму, приблизительно в полумиле от деревни Кундокотаи, расположенной между седьмым и восьмым милевыми камнями на дороге Денканикота — Анчети. На вершине этого холма множество пещер, причем крупные пчелы, которые водятся в скалистой части джунглей, выбрали изогнутые своды некоторых из них для своих сотов. Мне не раз приходилось их видеть, проезжая по дороге в Анчети.

Я чувствовал, что у меня остается весьма мало шансов убить черную пантеру. Искать ее здесь — все равно что искать пресловутую иголку в стоге сена. Кроме того, если пантера избрала своим убежищем пещеру, где расположились пчелы, она находилась под их надежной охраной. Потревоженные пчелы — весьма грозные противники.

Мы потащились дальше, ломая на своем пути кусты. На отлогих каменистых спусках, отшлифованных в течение веков стекающей сверху дождевой водой, колючих кустов было меньше.

Запах вел Куш вверх к одной из наиболее крупных расщелин, смутно вырисовывавшейся над нами. Нам было видно с полдюжины свежих пчелиных сотов, свисавших со свода пещеры, и между ними кое-где остатки старых.

Благодаря туфлям на резиновой подошве я без особого труда взбирался на скользкий склон скалы, а моим босым товарищам это было еще легче. Когти Куш издавали слабый щелкающий звук, когда она галопом мчалась впереди нас.

Мы достигли входа в пещеру. Здесь над всеми другими звуками превалировало жужжание, издаваемое миллионами пчел, которые сновали взад и вперед. Кроме него был слышен нескончаемый слабый шум, производимый крыльями деятельных насекомых, которые приносили из джунглей мед лесных цветов, складывали его в соты и снова отправлялись в путь.

Маленькие создания были поглощены своим делом и не обращали на нас никакого внимания, но мы понимали, что стоит их потревожить, как эти существа, такие безобидные и мирные, обрушатся на нас, подобно потоку черной лавы, и за несколько минут зажалят до смерти.

Мы стояли перед входом в пещеру. Все еще видимый, хотя и очень слабый кровавый след в виде двух небольших высохших капелек показывал, что раненое животное вошло внутрь.

У входа пещера была сравнительно большой: около двадцати футов в ширину и столько же в высоту. Дневной свет проникал в нее на несколько ярдов, дальше царил мрак. Дно было каменистым и, к моему удивлению, сухим. Это, безусловно, и привлекло пантеру, а также пчел, которые не любят сырости.

Я шепотом приказал моим спутникам остаться снаружи и взобраться по каменистому склону наверх, а сам с Куш вошел в пещеру. Казалось, Куш знала, что впереди ждала опасность. Ее храбрости как не бывало, она кралась позади, все больше отставая.

Я продвигался вперед, пока мог что-то различить в тусклом свете, просачивавшемся через входное отверстие. Пройдя футов тридцать, не больше, я остановился. Дальше я идти не мог, так как не взял с собой фонаря.

У меня было два выхода: либо заставить раненое животное покинуть пещеру, либо вернуться за фонарем в Шиванипали, предупредив товарищей, находившихся наверху в сравнительной безопасности, чтобы они следили, не выскользнет ли до моего возвращения пантера из пещеры. Разумнее, конечно, было избрать второй путь. Он не только был безопаснее, но и гарантировал больше шансов на успех, но мне уж очень не хотелось снова шагать туда и обратно.

Я засвистел и громко крикнул. Ничего! Я снова закричал. Куш, до этого только скулившая, начала лаять. По-прежнему ничего. Молчание было единственной наградой за все наши старания.

Может быть, раненое животное умерло? Вряд ли. Ведь ничто не указывало на то, что пантера останавливалась после того, как перешла реку Анекал Банку. Или она покинула пещеру до нашего прихода? Это могло случиться, но опять-таки ничто не давало оснований полагать, что так оно и было.

Я пошарил вокруг, чем бы запустить в глубь пещеры. Около моих ног лежал большой камень. Я поднял его левой рукой — он показался мне тяжелым.

Я бросаю левой рукой, хотя стреляю с правого плеча. Взведя курок ружья и установив его на сгибе правой руки, я изо всех сил бросил камень. Он исчез в темноте пещеры. Слышно было, как он стукнулся о каменистое дно и с грохотом покатился дальше.

Немедленно раздался столь знакомый, похожий на кашель, продолжительный рев — пантера кинулась на меня. Поскольку она была черная, я увидел ее лишь тогда, когда она появилась на свету в двух или трех ярдах от дула ружья. Я выстрелил, но, сделав стремительный бросок, она, казалось, продолжала по инерции скользить ко мне. Я выстрелил еще раз. Эхо подхватило звуки выстрелов, повторяя их снова и снова.

И тут разверзлась преисподняя. Производимый пчелами шум, который я бессознательно улавливал как негромкое гудение, достиг крещендо. Дневной свет, падающий через входное отверстие пещеры, закрыли мириады мятущихся черных пятен. Чем громче становился гул, тем больше их появлялось. Черные тучи мчались на меня. Казалось, сам воздух ожил. Я вызвал ярость пчел. Мне уже было не до пантеры, и я кинулся к выходу.

Пчелы лавиной налетели на меня. Жалили руки, шею, голову, лицо, забирались под куртку. Одна даже ухитрилась пролезть под рубашку и ужалить меня в спину.

Укусы были страшно болезненны.

Я скатился со склона скалы, по которому мы недавно взбирались. Будто издалека до меня доносился визг Куш. Как я ни мчался, крылатые мучители летели быстрее: воздух был насыщен ими, и они беспощадно кидались на меня. Помню, я мысленно сравнил их с японскими пилотами, которые, жертвуя своей жизнью и машинами, таранили врага. Точно так же, жаля меня, пчелы тем самым жертвовали жизнью. Ведь их жало имеет на конце зазубрины, которые не позволяют насекомому вытащить его после укуса из кожи врага. Оно отрывается вместе с мешочком с ядом, и пчела немедленно гибнет.

Когда я добежал до подножия склона, пчелы все еще вились надо мной. В отчаянии я залез под самый густой куст лантаны. Я всегда проклинал эти кусты, считая их дьявольским наваждением, которое вредит и человеку, и растительности, вторгаясь на поля и в джунгли, а кроме того, мешает бесшумному продвижению по охотничьим тропам. Но в тот момент я благословлял лантану: она спасла мне жизнь. Пчелы нападают и жалят с лету — в этом они сходны с пикирующими бомбардировщиками. Эти насекомые не настолько сообразительны, чтобы сесть, подползти и ужалить. Переплетенные ветви лантаны преградили им доступ к моему телу.

Рой рассерженных пчел продолжал гудеть надо мной. Прошло больше двух часов, прежде чем жужжание прекратилось и они снова принялись за работу. Мне очень хотелось спать, и я бы задремал, если бы не боль от укусов. Ощущение жжения увеличилось, а кожа около каждой ранки вспухла.

Было уже три часа дня, когда я вылез из-под лантаны и спустился к дороге, по которой направился в деревню Кундукотаи. Там я встретил моих спутников. Они почти не были искусаны. Пчелы, очевидно, направили свою атаку на двигавшихся врагов — на меня и бедную Куш. Она, сильно пострадав, тоже прибежала в деревню. Я не сомневался, что пчелы не обошли своим вниманием и пантеру.

Мы направились к моей машине и поехали в Денканикоту, где находились муниципальная больница и амбулатория. Было уже довольно поздно, когда мы разбудили врача. Пинцетом он удалил вонзившиеся в меня и Куш пчелиные жала и приложил нашатырный спирт. Маленькие злые духи пещеры всадили в нее девятнадцать, а в меня сорок одно жало.

Ночь мы провели в Денканикоте, в лесном бунгало. Кровати там были железные, без матрасов, и я предпочел устроиться в кресле. Мои спутники и Куш спали на веранде.

Укусы вызвали озноб и жар. Опухоль с шеи, лица и рук не спадала. Одной пчеле удалось вонзить жало около левого глаза, он опух и частично закрылся. Куш тоже мучилась, я слышал, как она скулила.

В десять утра мы поехали обратно к девятому милевому камню, а оттуда пешком пошли дальше, но на этот раз другим путем: по протоптанной скотом дороге и охотничьей тропе, где идти было сравнительно легко. Вышли мы из зарослей ниже того места, где находился каменный уступ, под которым стояли накануне.

Пчелы снова трудились в своих сотах. Все было мирно и спокойно.

Оставив крестьян, я во второй раз вместе с Куш вскарабкался на склон и осторожно приблизился к пещере. Я знал, что пчелы безопасны, пока я их снова не потревожу. Что до пантеры, я был почти уверен, что два моих вчерашних выстрела прикончили ее, а если и нет, то пчелы должны были завершить дело.

И в самом деле: в пещере в нескольких шагах от входа лежала, свернувшись клубком, черная пантера, мертвая и застывшая. Куш остановилась примерно за ярд от нее, зафырчала и зарычала. Опасаясь, что она потревожит пчел и снова навлечет на нас их гнев, я, чтобы успокоить, положил ей на морду руку.

Выйдя из пещеры, я кивнул крестьянам, чтобы они поднялись наверх. Общими усилиями мы стащили труп вниз. Пастух вырезал палку, и мы лианами прикрутили к ней лапы пантеры. Затем взвалили груз на плечи и понесли к машине; я подвесил мертвое животное между капотом и крылом.

В бунгало Денканикоты я снял с пантеры шкуру. Розовые пятна отчетливо проступали под черным мехом. Застрявшие среди черных ворсинок пчелиные жала обнаружить было весьма трудно, но я велел крестьянам старательно подсчитывать те, которые они извлекли. Мы нашли двести семьдесят три жала, но на самом деле их было значительно больше.

Я заплатил крестьянам за помощь и возвратился в Бангалур, сторицей вознагражденный за перенесенные муки, так как стал обладателем очень редкой шкуры черной пантеры — единственной, которую мне удалось подстрелить, — и удивительно умной собаки Куш. За семь рупий я купил ее.

Чуть было не забыл: помните, там, где пантера остановилась у реки Анекал Банка, я заметил два ряда кровавых пятен. Более крупные свидетельствовали о сильном кровотечении. Так как я стрелял только один раз, то это меня удивило. Потом мне все стало ясно: моя пуля не попала между глаз, куда я целился, а, задев висок и ухо, поразила паховую часть. Вторая рана кровоточила, тогда как первая была только поверхностной. Очевидно, когда я стрелял, тело пантеры, готовившейся к прыжку, было слегка изогнуто.

Из двух пуль, выпущенных мною в пещере, одна поразила пантеру в грудь, а другая попала ей в открытую пасть и прошла навылет через шею.

Глава пятая

Змеи и другие обитатели джунглей

О животных индийских джунглей написано немало книг, представляющих большой интерес для всех, кого увлекает жизнь леса. Писатели-фермеры Данбар-Брэндер, Чемпион, Глесфорд, Бест, Корбетт[27] и многие другие проторили путь охотничьему рассказу о повадках животных, которые они сами смогли изучить. Часть этих рассказов написана полвека назад, когда джунгли Индии буквально кишели дичью, особенно хищниками. Эти авторы и раньше пользовались признанием, но только теперь выявляется бесспорная ценность их сочинений. Не будет преувеличением сказать, что, по мере того как жизнь девственной Индии уходит в прошлое, произведения этих замечательных людей приобретают все большее значение, ибо сохраняют для потомков сведения, которые нельзя купить ни за какие деньги.

И индийские шикари, вначале стремившиеся только к трофеям, и даже известные белые охотники в Африке, жаждавшие лишь обогатиться, впоследствии неизбежно проникались любовью к обитателям леса, которых когда-то выслеживали и убивали. Большинство из них отказалось от охоты и посвятило себя более благородному и трудному делу — изучению природы и фотографированию диких животных.

В прежние времена считалось, что охота в джунглях связана с большим риском. Предполагалось, что помимо хищных зверей жизни охотника угрожают ядовитые змеи, скорпионы, пауки и прочие твари, не говоря уже о распространенных в джунглях болезнях — малярии, тропической лихорадке и других.

Когда, например, мой отец еще был охотником, поездка в леса к подножию гор Нилгири, в джунгли, покрывавшие округа Шимога и Кадур княжества Майсур, или же к Западным Гатам приравнивалась к подвигу. Тогда думали, что утренние туманы вызывают бронхит, воспаление легких и особенно малярию и что животные джунглей необычайно свирепы и храбры.

Писатели-фермеры, напротив, убеждали нас, что дикие животные вовсе не агрессивны, что почти все они боятся человека. Наукой доказано, что в Индии нет ядовитых пауков, ящериц или лягушек, а водятся только немногие разновидности ядовитых змей и что воспалением легких можно заболеть везде, даже в городах самых жарких и сухих районов Индии. Сэр Рональд Росс выяснил, что малярийная бацилла разносится особым видом москитов, а не влажным туманом или лесным воздухом. Эти бациллы были найдены не только в джунглях, но и в других частях страны. Малярийные москиты размножаются в стоячей воде и загрязненных водоемах, которыми изобилуют даже крупные города. Кампании по борьбе с малярией и другие правительственные меры способствовали искоренению этого недуга, медицина нашла против него быстродействующие и почти всегда эффективные лекарства, так что он уже не вызывает прежнего страха.

Что же до опасности, которую представляют собой дикие звери и змеи, то здесь лучший учитель — личный опыт. Можно, однако, с уверенностью сказать, что, за несколькими редкими исключениями, человек в лесной чаще подвергается значительно меньшей опасности, чем пешеход на улице города с оживленным автомобильным движением.

Конечно, охотник-новичок может иной раз совершить глупость и навлечь на себя беду, но только в результате своей неопытности и невежества. Получить же необходимый опыт при желании нетрудно.

Царем индийских джунглей считается тигр. Львы в Индии водятся только в лесном районе Гур в полуостровной части Гуджарата, где их заботливо оберегают. Тигр — величественное, красивое и благородное животное, но на самом деле по размерам, силе и подчас неуемному темпераменту царь джунглей, бесспорно, слон. Он безусловно куда опаснее тигра, и население областей, где водятся оба этих животных, относится к тигру — если он, конечно, не людоед — с некоторым пренебрежением, а к дикому слону — с большим почтением. Если вам случится идти по тропинкам джунглей с местным жителем и встретить при этом тигра или пантеру, он покажет их вам с искренним безразличием. Но стоит ему уловить треск ломаемых веток, как он немедленно остановится, произнесет на своем родном языке только одно слово — «слон», определит, откуда доносится звук, и попытается избрать путь подальше от того места, где пасется животное.

Эта осторожность — результат опыта жизни в джунглях, накопленного его предками и им самим. Зная неуравновешенность могучих животных, индийцы избегают излишнего риска. В спокойном состоянии слоны обычно безвредны, но они легко приходят в возбуждение, пугаются, раздражаются.

Чем многочисленнее стадо индийских слонов, тем менее оно опасно. По описаниям известно, что африканские слоны при необходимости действуют коллективно, стараясь напасть на охотника «массой». Индийские слоны так не поступают, но и каждый из них в отдельности представляет собой грозного противника. Особенно если это слон-бродяга, которому уже случалось убить человека, «влюбленный» слон, находящийся в состоянии течки, слон, который отбился от стада и пасется отдельно, или самка с детенышами, готовая для защиты их пожертвовать своей жизнью. Бывает, что слон настойчиво преследует человека, иногда целую милю, если тот, конечно, в состоянии столько пробежать. Догнав, слон буквально раздирает несчастного на части, либо, топча ногами, превращает в месиво, либо разбивает о ствол дерева, либо подбрасывает высоко в воздух.

Часто, сидя в лесной чаще у водоема, я, чтобы подшутить над слонами, которые приходят днем утолить жажду и искупаться, имитирую рев тигра или рычание пантеры. Обычно в первом случае слоны, находящиеся в стаде, пронзительно затрубив, разбегаются, ломая ветви и кусты. Очень интересно наблюдать за самками с детенышами: торопясь убежать от тигра, якобы прячущегося поблизости в кустах, они буквально несут малышей перед собой, поддерживая их хоботом под брюхом. Если же слон один, он, заслышав голос «тигра», обязательно замирает, направляет свои уши в сторону звука и пытается определить местонахождение врага, «ощупывая» воздух хоботом. Затем поворачивается и не спеша исчезает в джунглях. Иной раз слон начинает переминаться с ноги на ногу и яростно размахивать головой и хоботом из стороны в сторону, но через минуту все же удаляется. Мне не приходилось наблюдать ни одного слона, который, заслышав рев тигра, остался бы на месте.

Рычание пантеры производит несколько иное действие: самцы в стаде проявляют воинственность и готовность защищать малышей. Слон-одиночка обязательно удаляется, хотя далеко не так поспешно. Раз или два я наблюдал, как после рычания пантеры слон ударял по воде ногой или хоботом, а затем продолжал пить воду. Но было заметно, что он явно волновался и чувствовал себя неуверенно.

Эти забавные эксперименты показывают, что, несмотря на огромные размеры и силу, слон отнюдь не храброе животное. Наоборот, он несомненно труслив и робок. Я где-то читал, что его глаза обладают способностью увеличивать предмет, на который он смотрит. Возможно, в этом причина того, что слон боится тигров, пантер, а также людей. Я не ошибусь, если скажу, что, как все «забияки», он полностью использует преимущества своего положения только тогда, когда видит, что враг проявляет страх. На существо, которое может дать отпор, слон нападает редко.

По-видимому, у слонов врожденная неприязнь к белым предметам. Поэтому в районах, изобилующих слонами, дорожные указатели окрашены в черный цвет; будь они белые, слоны немедленно выворотили бы их и отбросили бы далеко в сторону. Отправляясь в лес, где водятся слоны, неразумно облачаться в белое.

Когда-то были в моде пробковые шлемы белого цвета: благодаря свойству отражать солнечные лучи они оберегают голову от жары. Однажды один мой знакомый бродил по джунглям в таком шлеме. Трудно сказать, почему он был в шлеме, который не только раздражает слонов, но и, слишком выделяясь, лишает охотника возможности незаметно выслеживать животных. Он и проводник из племени шолага шли по гребню холма и увидели на порубке, в двухстах ярдах от себя, пасущегося слона. При иных обстоятельствах слон, обладающий очень плохим зрением, не разглядел бы людей на таком расстоянии. Кроме того, ветер дул на людей, так что учуять их он также не мог. Но сверкающий белый шлем нельзя было не заметить на зелено-коричневом фоне джунглей. Слон затрубил и помчался в атаку. Охотник и шолага обратились в бегство. К счастью, шолага был опытным проводником. Он не покинул сахиба[28], а бежал за ним следом и указывал путь. Слон быстро настигал их. Тогда шолага перегнал охотника, сорвал у него с головы шлем и бросил его на землю, увлекая сахиба дальше. Как только слон добежал до шлема, он утратил всякий интерес к преследованию. Без слов понятно, во что превратился прекрасный головной убор после того, как над ним «поработал» слон.

Известно, что между слонами случаются драки, которые с небольшими перерывами могут продолжаться до трех дней. Поводом для борьбы иногда служит благосклонность тучной «леди» или изгнание из стада «влюбленного» самца, чье внимание к самкам причиняет слишком много беспокойств. Но чаще столкновения возникают из-за того, что, почувствовав с возрастом свою силу, молодой самец оспаривает у вожака право первенства.

В таких битвах самцы наносят друг другу страшные увечья, пропарывая бивнями тело врага. Нечего и говорить, что во время и после сражений соперники находятся в самом раздраженном состоянии, и горе живому существу, которое в этот момент попадется им на глаза.

Один объездчик, служивший в лесничестве округа Салем, натолкнулся как-то в долине Додды Халлы на двух сражавшихся слонов. И тут произошло нечто удивительное: соперники забыли свою вражду и, громко затрубив, вдвоем накинулись на него.

Я уже писал в других рассказах о слонах-бродягах, поэтому не собираюсь здесь распространяться о них. Хочу только сказать, что более страшной встречи в джунглях быть не может. Тот, кто когда-нибудь услышит пронзительный, полный ярости и ненависти рев, увидит мчащееся на него через кусты и подлесок чудовище с загнутым внутрь хоботом, оттопыренными ушами и поднятым хвостом, запомнит это зрелище до конца своих дней.

В предгорьях Нилгири один слон-бродяга, подбросил лесника высоко в воздух. При падении тот наткнулся на сломанный ствол бамбукового дерева и вскоре умер.

Слон-бродяга из Сегура, убитый преподобным Буллем, был сравнительно некрупным животным, но умным и свирепым. Он мог буквально красться за человеком или устраивать на него засаду, прячась за скалой или бамбуковыми деревьями. Как-то он поймал на сегурской дороге женщину-кули, растоптал ее, затем, играя, сорвал с трупа серебряный ножной браслет и нитку деревянных бус и зашвырнул на несколько ярдов в сторону.

Другой случай произошел с объездчиком из горного района Билигириранган. В то время там обитал слон-бродяга, за которым давно установилась дурная слава. Бродяга встретил объездчика и погнался за ним. Перебегая реку вброд, несчастный подвернул ногу. Слон поймал его и разорвал на куски. Целых три дня он неистовствовал над трупом и мешал проезду транспорта, пока не соблаговолил уйти, дав родственникам возможность собрать какие-то жалкие останки для сожжения.

В этом же округе бесчинствовал и другой слон-бродяга. Однажды он сбросил с дороги телегу вместе с запряженным в нее быком. Этот слон был убит Ван Ингеном, известным набивщиком чучел из Майсура.

Самое доблестное животное индийских джунглей, чья несокрушимая храбрость до сих пор не воспета, безусловно, дикий вепрь. В его теле, не таком уж крупном по сравнению с иными обитателями джунглей, таится больше решимости, напористости и неуемной жажды убийства, чем у других известных мне животных. Слоны, бизоны и даже тигры и пантеры, будучи ранены, сначала неизменно пытаются уйти и нападают только в крайнем случае. Но раньте старого дикого вепря, и он из последних сил нападет на вас и будет драться с такой беззаветной храбростью, как ни один улан под Балаклавой[29].

После слона наиболее интересное животное индийских джунглей — тигр. Лично я ему симпатизирую. Кроме, конечно, периодически встречаемых людоедов, которые подчас держат в страхе население на сотни миль вокруг, тигр вполне заслуживает того, чтобы его считали «джентльменом».

Охота на тигра — самый трудный вид этого спорта. Преследование раненого тигра очень опасно и требует от охотника великолепного знания джунглей. Но оставить его раненым в лесу, обрекая тем самым на страдания, — жестокость по отношению не только к животному, но и к людям, живущим поблизости: ведь ранение может превратить хищника в людоеда.

Пантера не может сравниться с тигром размерами, силой или отвагой, но она может быть очень коварным врагом. Я уже говорил, что даже пантеры-людоеды, несмотря на склонность к человечьему мясу, обычно испытывают страх перед людьми, характерный для их сородичей. Они редко нападают открыто, а почти всегда незаметно подползают к своей жертве сзади, предпочитая для этого темноту.

Пантера любит лакомиться мясом собак.

Когда-то на небольшой возвышенности, увенчанной храмом, едва ли не в миле от города Коллегал округа Коимбатур поселилась пара пантер. Они донимали американских миссионеров, живших у подножия горы, тем, что пожирали их собак, как только достопочтенные отцы ими обзаводились. В конце концов пантеры так обнаглели, что младший инспектор местной полиции вызвался уничтожить их с помощью нескольких юношей. Первым делом они подожгли около логова хищников траву, но так как это не дало результата, начали бросать в пещеру зажженные факелы. Пантеры выскочили оттуда, и в разыгравшейся схватке одна пантера была убита, а несколько юношей ранены.

«Мишка», неуклюжий медведь южной части индийских джунглей, — близорукое злое существо, отнюдь не храброе, но чрезвычайно возбудимое. Не так давно семейство медведей — отец, мать и довольно большой детеныш — облюбовало себе пещеру недалеко от Клозепета, в которой уже жила пантера. Когда хозяйка напала на пришельцев, медвежонок тут же пустился наутек. Родители пытались сопротивляться, но быстро спасовали перед острыми когтями разъяренной пантеры и также обратились в бегство. Более того, глава семьи удирал с такой поспешностью, что сорвался со скалы высотой около ста футов и сломал себе передние лапы. На следующий день крестьяне копьями добили его.

Стоит медведю услышать или увидеть приближающегося человека, как он, несмотря на свою неуклюжесть, со всех ног бросается прочь. Если же бежать некуда, он безо всякого повода с вашей стороны, побуждаемый не храбростью, а страхом, переходит в наступление, причем норовит своими тупыми четырехдюймовыми когтями попасть противнику в лицо. Я встречал местных жителей, которые подверглись нападению медведей: нанесенные ими раны были действительно ужасны, и жертвы до конца своих дней оставались обезображенными.

Движения медведя, когда он вырывает корни или роется в гнездах белых муравьев, чем-то походят на клоунаду. Стараясь достать самые вкусные корни и самых лакомых термитов, он изгибается и извивается, принимая причудливые позы. Издаваемые им звуки напоминают одновременно гудение самолета, жужжание осы, пыхтенье кузнечных мехов, причем последнее служит как бы аккомпанементом. Косолапый любит поспать в вырытых им неглубоких ямах, между скалами, в пещерах или же в густой траве под тенью деревьев. Храпит он так громко, что его хорошо слышно на расстоянии. Бывает, однако, что он спит беззвучно, и тогда ненароком можно на него наступить. Разбуженное животное с испугу незамедлительно кидается в атаку.

Люди племени шолага из Коимбатура отважно расправляются с медведями. Они прославились тем, что короткими острыми топориками проламывают черепа косолапым. Пытаясь достать до лица своего врага, медведь становится на задние лапы и тем самым открывает голову, шею и грудь топору, находящемуся в руках сильного и решительного охотника. Щитом охотнику служит небольшое черное шерстяное одеяло, которое шолага обычно обертывают вокруг левой руки.

Вегетарианец и насекомоядный, медведь, однако, не гнушается падалью. Я несколько раз наблюдал, как он ворует сгнившую добычу тигра или пантеры.

Одна из опасностей, таящихся в джунглях, — это ядовитые змеи. Судя по рассказам, которыми потчуют новичков, индийские леса кишат пресмыкающимися. В действительности же в лесных районах водится сравнительно мало змей. Они предпочитают поля поблизости от деревень, где произрастают зерновые. Здесь в земляных норах обитают миллионы полевых мышей, которые питаются зерном, а мышами питаются змеи.

На всем полуострове Индостан водится только пять видов ядовитых змей, способных ввести в тело человека смертельную дозу яда: кобра, или очковая змея, гамадриада, гадюка Расселя, чешуйчатая гадюка, или пурса, и караит. Коралловая змея также очень ядовита, но ее пасть настолько мала, что она не в состоянии укусить человека. Укус рябой гадюки приводит к смертельному исходу лишь в редких случаях, причем пострадавший гибнет от шока. Большинство морских змей очень ядовиты, яд некоторых из них в двенадцать раз сильнее, чем яд кобры, но они, естественно, водятся только в море.

В общем, относительная сила яда различных змей такова: яд гадюки Расселя примерно в два раза сильнее яда чешуйчатой гадюки, яд кобры в три раза сильнее яда гадюки Расселя, яд змеи караит почти в два раза сильнее, чем кобры. По сравнению с коброй яд гамадриады слабее, но зато эта самая большая в мире ядовитая змея, достигающая иногда в длину более пятнадцати футов, выпускает при укусе в четыре раза больше яда, чем содержится в железах кобры. Поэтому укус гамадриады вызывает смерть в три раза быстрее, чем укус кобры.

Гамадриада встречается только в холмистой местности среди вечнозеленых лесов, где выпадают обильные дожди. Она обитает исключительно в джунглях и по возможности избегает поселений людей. Питается она другими змеями, поэтому ее очень трудно содержать в неволе. Недавно в зоопарке Майсура погибла от голода одна из таких змей. На протяжении целого года ей предлагали различных неядовитых пресмыкающихся, но она упорно их отвергала. Смерть гамадриады вызвала бурную полемику в прессе Майсура, причем отдельные лица по религиозным мотивам выражали сильное недовольство действиями администрации зоопарка.

Гамадриада — крупная, как я уже сказал, змея, обычно зеленовато-оливкового цвета с белыми полосами. В Бирме и Малайе ее самцы бывают почти черными, хотя полосы у них все же различимы. По сравнению с коброй у гамадриады шея менее развита относительно длины тела и нет знаменитых «очков». Считается, что гамадриада очень агрессивна и нападает первой, особенно самка, охраняющая яйца. Я этой агрессивности не заметил, хотя дважды встречался с гамадриадой. Первый раз это произошло у ручья, протекающего глубоко в долине Западных Гат близ местечка Агумбе. Я выкапывал корни древовидного папоротника для моего сада в Бангалуре и погнался по воде за плывшей мимо редкой рыбой с ярко-красным хвостом. Мне хотелось заполучить ее для домашнего аквариума. Вдруг я заметил, что из зарослей папоротника высовывается голова ящерицы-игуаны. Я подошел ближе, чтобы разглядеть ее получше, но тут гамадриада — это была она, а вовсе не ящерица-игуана — поднялась на берегу во весь свой рост, оказавшись на целых шесть футов выше меня. Пресмыкающееся дрожало от ярости, его черные глаза горели, воздух с шумом вырывался из пасти. Со мной не было даже палки, поэтому я стоял совершенно неподвижно. Через несколько секунд дрожь начала ослабевать, надутый воздухом ошейник поник, змея опустилась не далее чем в пяти футах от меня и заскользила через ручей. На полпути она остановилась и оглянулась, как бы проверяя, что я собираюсь делать. Я по-прежнему стоял неподвижно. Тогда она возобновила свой путь и исчезла в папоротнике у другого берега.

Второй случай произошел около Сантавери, на возвышенности Баба Будаи, во время охоты на тигра. Я сидел под деревом, как вдруг за моей спиной раздался странный свистящий звук, напомнивший мне сигнал, которым самец-бизон предупреждает об опасности. Я ожидал увидеть его, но из зелени появилась гамадриада и проползла через просеку рядом со мной. Сомневаюсь, однако, что на этот раз змея меня видела, так как я сидел неподвижно и не шевельнул ни одним мускулом.

Большинство людей, которым я рассказывал эти два случая, утверждали, что я спасся только благодаря тому, что не двигался. Может быть, и так. Одно несомненно: мне повезло значительно больше, чем несчастному немецкому зоологу, прибывшему несколько лет назад в Агумбе, чтобы поймать для зоопарка пару гамадриад. Первым он без особого труда поймал самца. Двумя днями позже, когда он пытался поймать самку, она его укусила. Тут же в джунглях он и скончался.

В этой связи я вспомнил выступление одной бродячей заклинательницы змей, которое мне довелось увидеть в Мемьо в Бирме. Если мне не изменяет память, заклинательница была очень красива. Она вынула гамадриаду из корзины и танцевала перед ней, пока та не приподнялась на несколько футов над землей, раздув шею. Тогда заклинательница поцеловала ее в рот. Позже я осмотрел змею и обнаружил у нее и ядовитые железы, и ядовитые зубы. Но это был самец гамадриады, а заклинательница, повторяю, была очень красивой женщиной. Возможно, именно поэтому он обошелся с ней так по-рыцарски.

Кобра хорошо известна и не требует подробного описания. Вопреки распространенному мнению она редко достигает в длину шести футов. В Индии водятся «одноочковые» кобры — с белым пятном на шее, обведенным черным кольцом, «двухочковые» и кобры, вовсе не имеющие таких знаков, хотя их шеи также сильно развиты.

Узнать кобру по окраске трудно, так как она бывает всех цветов и оттенков — от черного как смоль до белесого. Однако наиболее распространены серые и коричневые кобры.

Даже укусы детенышей кобры, только что вылупившихся из яйца и имеющих не более шести дюймов в длину, смертельно ядовиты. Наиболее агрессивны кобры в первые два года своей жизни. С возрастом они становятся спокойнее, а очень старые кобры кусают лишь в случае непосредственно им угрожающей опасности. В этом возрасте их можно приручить, не удаляя ядовитых желез и зубов.

Кобры откладывают яйца, примерно пятнадцать, с мягкой оболочкой и размером с голубиные в неглубокую ямку или среди гнилых листьев. Для успешного выведения змеенышей необходимо солнечное тепло — только не прямые солнечные лучи — и значительная влажность, иначе яйца ссыхаются.

Средняя длина змеи караит около трех футов. Ее тонкое черное тело обвито белыми поперечными полосами. Она быстро двигается, очень пуглива и нервна и в неволе обычно умирает по неизвестным причинам в течение одних-двух суток.

Гадюка Расселя — толстая змея, немногим более пяти футов в длину, с тремя рядами темно-коричневых ромбовидных пятен, расположенных цепочками вдоль спины (одна в центре и по одной на каждом боку). Именно поэтому ее иногда называют «цепной змеей».

Чешуйчатая гадюка едва достигает двух футов. Это коричневая змея с белыми бороздками. Она замечательна тем, что ее плоская спина покрыта чешуей. В состоянии раздражения она закручивается в кольца, отчего чешуйки издают громкий скрежещущий звук.

Гамадриада, кобра и караит имеют по два неподвижных зуба, длиной соответственно в половину, четверть и одну восьмую дюйма. В их задней стенке проходят протоки, по которым тонкой струйкой стекает яд, выделяемый ядовитыми железами.

Гадюка Расселя и чешуйчатая змея также имеют по два ядовитых зуба. В бездействии они лежат в задней части рта, но могут быть подняты и повернуты на своем основании, как на оси. Вследствие такого строения жертва получает почти всю дозу яда, выделяемую ядовитыми железами. Ядовитые зубы крупной гадюки Расселя достигают до дюйма в длину и протыкают башмак из мягкой кожи, краги, брюки, плотные шерстяные носки.

Можно указать только приблизительные сроки наступления смерти человека после укуса его змеей, так как они зависят от многих обстоятельств: от возраста, конституции, здоровья и физического состояния пострадавшего, от размера змеи, от того, кусала ли она недавно другое живое существо и какое количество яда фактически попало в кровь человека.

После укуса гамадриады смерть наступает приблизительно через полтора часа; караит — через два-три; кобры — через четыре — шесть; гадюки Расселя — через двенадцать — тридцать шесть; чешуйчатой гадюки — спустя три — семь дней.

В Индии водится также огромное количество неядовитых змей. Возможно, наиболее интересная из них питон, достигающая восемнадцати футов. Некоторые малайские представители этого вида имеют в длину до тридцати пяти футов. Питон душит свою жертву — в зависимости от его размеров это может быть крыса, кролик, свинья и даже некрупный олень, — обвиваясь вокруг нее кольцами, а затем заглатывает ее целиком. Я читал, что во время военной кампании Бирмы против Японии случайно был подстрелен «сетчатый питон» (такое название получила обитающая в Малайе разновидность питона, встречаемая также и в Бирме), который имел в длину свыше сорока футов. В смертельной агонии он вырыгнул тело японского солдата вместе с каской. Не могу ручаться за достоверность этого рассказа, хотя он и появился в печати.

Ошибочно мнение, будто, прежде чем проглотить свою жертву, питон покрывает ее слизью. Как у всех удавов, его челюсти не соединены между собой, а шкура очень эластична, поэтому он может проглотить животное, в несколько раз превосходящее размером его голову и туловище.

Среди неядовитых пресмыкающихся много разновидностей земляных змей, несколько видов древесных — тонких, очень подвижных, напоминающих по виду хлыст, песчаных, похожих на огромных червей, большое количество пресноводных. Одна из разновидностей песчаных змей имеет короткий тупой хвост, который выглядит как голова, что послужило основанием для широко распространенного убеждения, что у этого пресмыкающегося две головы.

Я всегда любил змей и с восьми лет держал их для забавы. Поэтому в школе я был чем-то вроде «пугала», особенно для девочек. Меня выгоняли из кино, из воскресной школы и даже из церкви за то, что я выпускал там пресмыкающихся. Кличка «заклинатель змей Андерсон» так и осталась за мной, хотя мне уже сорок восемь лет.

Змеиный яд имеет широкое применение в медицине, и я уверен, что еще не все его целебные свойства открыты. Работа в этой области затрудняется опасностью экспериментирования над человеком. Яд некоторых змей применяется в незначительных количествах при кровоизлияниях. Дантисты и остальные врачи используют его для прекращения кровотечения после удаления зубов и других мелких операций. Яд кобры и караит в малых дозах является эффективным лекарством при эпилепсии и других нервных заболеваниях.

Институт имени Хавкина в Бомбее изготовляет антитоксиновые сыворотки, как применяемые после укуса змей одного вида, так и комбинированные. Последние незаменимы в тех случаях, когда неизвестно, кем укушен пострадавший. Для изготовления сыворотки под кожу лошади вводят змеиный яд, постепенно увеличивая его количество, пока лошадь не приобретает иммунитет, позволяющий переносить дозу в три-четыре раза больше смертельной. Затем у нее из вены берут кровь, из которой в конце концов изготовляется противоядие.

О способе приготовления сыворотки я услышал еще мальчишкой, очень им заинтересовался и решил сам его испробовать. Достал двух старых пони и обезьяну — где, до сих пор не решаюсь сказать, — и небольшим шприцем, приобретенным для этой цели, ввел им начальную дозу яда кобры. К несчастью, мои познания о дозировке были в то время довольно ограниченны, и в результате через несколько часов мне пришлось хоронить пони и обезьяну. Помню, отец очень на меня сердился.

Накануне последней войны я хорошо зарабатывал, экспортируя в США змеиный яд, особенно яд кобры, в виде кристаллов. Средняя кобра вырабатывает каждые четыре-пять дней примерно кубический сантиметр яда. После кристаллизации он весит грамм; я получал за него около полутора долларов. У меня было двадцать кобр, следовательно, на их яде я зарабатывал тридцать долларов каждые пять дней, или сто восемьдесят долларов в месяц. Весьма недурно, если принять во внимание, что змеи мне ничего не стоили, а кормил я их раз в десять дней лягушками и ящерицами, которых ловил подросток-индиец. Он получал за эту работу семь рупий в месяц, то есть примерно десять шиллингов.

Чтобы взять яд у пресмыкающегося, надо схватить его за шею и плотно прижать его пасть к стеклянной чашке, покрытой резиновой пленкой. Змея кусает резину. При этом яд выделяется из ее желез и попадает в чашку. Во избежание потери яда, который может растечься по поверхности резины, последняя должна быть очень тонкой, а чтобы змея не сломала о стекло зубы, край чашки оборачивают несколькими рядами изоляционной ленты.

Кобра, раздувая шею, поднимается почти на треть своей длины и выставляет голову. В этот момент сравнительно нетрудно приставить палку к ее шее, пригнуть змею к земле и схватить сзади. Куда сложнее иметь дело с гадюкой Расселя, чешуйчатой гадюкой и караит: они прячут голову под кольцами своего тела и к тому же намного проворнее кобры. Да и длинные подвижные зубы гадюки делают ее опасным клиентом, требующим в обращении чрезвычайной осторожности.

Приручить кобру тоже легко. Кобры, находящиеся в корзине бродячего заклинателя, обезврежены — у них удалены не только ядовитые зубы, но и железы, благодаря чему секреция яда прекращается и змея навсегда остается безвредной, хотя зубы у нее примерно через месяц вырастают снова. У гадюки Расселя ядовитые железы не могут быть удалены: они расположены слишком близко от мозга, рядом с большой артерией, проходящей в полости рта. Поэтому змеям этого вида заклинатели сшивают края нижних и верхних губ, оставляя посредине отверстие; в него раз в неделю вставляют костяную трубочку, через которую несчастным вводят пищу. Обычно она состоит из вина с желтком, стертым с молоком и сахаром. Так же кормят кобр, которые в неволе часто отказываются от своей естественной пищи.

Благодаря тому, что змея редко принимает пищу, ее несложно держать в неволе. Как правило, ей достаточно на семь — десять дней крысы, лягушки, ящерицы или птицы. Как ни странно, маленькие змеи значительно прожорливее крупных. Реже всех питается питон — с интервалом от двух недель до месяца, в зависимости от того, какое животное составило его последнюю трапезу.

Для всех змей, как ядовитых, так и неядовитых, характерно одно: все они, кроме гамадриады, боятся и избегают человека. Заслышав его приближение, они стараются скрыться из виду. Кусают змеи — в порядке самозащиты и от страха — только в том случае, если на них наступить. Между прочим, полезно знать, что змеи лишены органа слуха. «Слышать» означает для них чувствовать телом вибрацию. Поэтому рассказы о звуках флейты и других инструментов, «зачаровывающих» кобру, — сплошной вымысел. Ее внимание привлекает не музыка, а ритмичное покачивание тела, головы и рук играющего заклинателя. Оно-то и заставляет змею двигаться в такт с ним из стороны в сторону. Поэтому бесполезно, идя в Индии ночью по тропинке, разговаривать, кричать, петь или свистеть, чтобы отпугнуть притаившуюся змею. Гораздо действеннее тяжелые ботинки и постукивание палки по земле.

Два-три раза в год змеи меняют кожу. Она снимается наподобие чулка или перчатки. Чтобы освободиться от нее, змея либо трется о неровную поверхность, либо обвивается вокруг какого-нибудь предмета.

Некоторые распространенные в Индии змеи размножаются путем откладывания яиц, некоторые — живородящие. Наличие яда не влияет на способ деторождения. Кобра, например, откладывает яйца, тогда как гадюка Расселя и питон родят живых детенышей.

Кобра обычно селится поблизости от жилья человека; ее можно найти в термитниках и в норах грызунов на полях. Как ни странно, она избегает леса. Гамадриада, наоборот, обитает исключительно в джунглях. Гадюка Расселя чаще встречается в лесу и в густой траве, нежели вблизи селений, караит вообще змея довольно редкая. Чешуйчатая гадюка водится в основном в сухой песчаной местности.

Брать в джунгли ампулы антитоксина бесполезно: они требуют хранения в холодильнике. Единственное надежное средство при укусе змеи — это сделать немедленно глубокий надрез и высосать как можно больше отравленной крови. Она не опасна для жизни. Яд кобры даже подмешивают в корм птицам, чтобы придать им больше воинственности во время петушиных боев. Это любимое развлечение мусульман, населяющих некоторые части Индии, которые ставят на победителей крупные суммы денег.

Перевязка над местом укуса требует времени и известного умения. Прежде чем ее успевают сделать, яд попадает в кровь. Кроме того, этот способ неприемлем, если пострадавший укушен в туловище.

Марганцовокислый калий в известной мере нейтрализует действие яда, но, прежде чем засыпать кристаллы в ранку от укуса, необходимо сделать глубокий надрез, чтобы они могли проникнуть глубоко в ткань. Поэтому, отправляясь в джунгли, я всегда кладу в карман острый перочинный нож.

Я знаю человека, кстати говоря, браконьера, которого укусила кобра. У него хватило силы воли насыпать в ранку и вокруг нее пороху и поджечь его. В результате он выжег в ноге глубокую рану и стал прихрамывать, но не погиб.

Другой мой знакомый, заклинатель змей, укушенный коброй в большой палец руки, приставил к его второму суставу нож и что было сил ударил по нему тяжелым камнем. Для полной ампутации потребовался не один удар. Заклинатель чуть не истек кровью, но тем не менее выжил и жив по сей день.

Свидетелем третьего случая я был сам. Однажды мне пришлось заночевать в бунгало в Мутуре. На рассвете меня разбудил человек, сообщивший, что с час назад его укусила кобра.

Он вез в Пеннагарам бамбук. Накануне, увидев на обочине дороги стадо диких слонов, он перепугался и вернулся на место привала, где заночевал. Около четырех утра он снова отправился в путь, но на этот раз шел позади телеги, чтобы ему было легче убежать, если снова встретятся слоны. Внезапно возница почувствовал острую боль и, взглянув вниз, увидел припавшую к его стопе змею. Быть может, колесо телеги переехало ее. Он отшвырнул змею, она скользнула в сторону и скрылась, но по вздутой шее он успел заметить, что это была кобра. Он прошел две мили до бунгало в надежде найти там помощь. Я немедля сделал в ране глубокий разрез и вместе с лесником начал водить несчастного по веранде, пытаясь удержать от обморока. Но вскоре я убедился, что все мои старания напрасны. У возницы изо рта потекла слюна, глаза закатились, речь стала несвязной, он зашатался, как пьяный. Мне удалось узнать у него имя и фамилию родственников, живших в миле от Пеннагарама. Внезапно он повис на моих руках мертвым грузом и потерял сознание. В половине десятого он скончался.

Я послал лесника сообщить о случившемся семье покойного и в полицейское отделение Пеннагарама. В два часа дня на телеге, запряженной быками, приехали громко причитавшие родственники. Затем прибыли полицейские. Они пожелали узнать, почему пол бунгало закапан кровью, почему я сделал разрез в ране, почему пострадавший скончался. Наконец тело было уложено на телегу и отправлено в полицейский участок. Мне тоже предложили туда поехать, но я категорически отказался. Главный констебль, подумав, разрешил мне остаться при условии, что я не покину бунгало, пока не станут известны результаты вскрытия. Ответ пришел через три дня — возница умер от укуса кобры. На четвертый день полиция сообщила мне, что я больше не состою под подозрением.

За все тридцать девять лет, в течение которых я имею дело со змеями, я только один раз был укушен. Это случилось в 1939 году. Я схватил кобру, но она выскользнула у меня из рук и ужалила в указательный палец левой руки. К счастью, мой участок находился в девяти милях от Бангалура, и я на машине добрался до госпиталя, где мне проделали курс лечения. Неприятные последствия мне пришлось испытать, но не от укуса, а от инъекций. На третий день у меня частично парализовало обе ноги. Вливания кальция и других лекарств за один день сняли эти явления.

В заключение мне хочется рассказать о широко распространенном в Южной Индии странном поверье, будто начальник станции Полредипальян по фамилии Нарасиах вылечивал любого человека, укушенного змеей, если его об этом извещали телеграммой. Это поверье укоренилось так глубоко, что телеграммы на имя Нарасиаха передавались вне очереди. Из достоверных источников я слышал о многих случаях чудесного исцеления пострадавших, и в Южной Индии по сей день живут сотни людей, которым он спас жизнь. Его modus operandi состоял в следующем: как только господин Нарасиах получал телеграмму, он отправлялся к дереву, росшему во дворе, вырывал из дхоти или набедренной повязки нить, привязывал ее к ветке дерева и произносил молитву, после чего посылал пациенту телеграмму, в которой сообщал, что гарантирует ему жизнь, если тот откажется от табака, алкоголя и кофе. Пострадавший неизменно оставался жив.

Увы! Господин Нарасиах отозвался на призыв Всевышнего и ушел от нас. Но его никогда не забудут. Не знаю, умер ли его секрет вместе с ним, но боюсь, что да, так как мне не доводилось слышать, чтобы кому-нибудь еще удалось излечить человека от укуса змеи, пользуясь методами Нарасиаха.

Глава шестая

Убийца из Хайдарабада

В период британского правления к северу от княжества Майсур находились округа Беллари, Анантапурам, Карнул и Нандьял, относившиеся к бывшему Мадрасскому президентству. На север от них было расположено княжество Хайдарабад — владение хайдарабадского низама. Потомок некогда всемогущего монгольского императора в Дели был верным союзником британских властей.

В настоящее время Хайдарабадское княжество более не существует и часть обширных земель низама вместе с округами Анантапурам, Карнул и Нандьял входят в состав штата Андхра Прадеш, на территории которого живет народ телугу. Андхра Прадеш — второй по величине штат Индийского Союза, уступающий только расположенному на север от него штату Мадхья Прадеш.

Событие, о котором пойдет речь, относится к тому давнему времени, когда эти округа входили в провинцию Мадрас.

Плохой климат препятствовал их развитию: дожди здесь выпадают редко, и на протяжении десяти месяцев в году держится невыносимая жара (в остальные два месяца жара тоже изнурительна). Плотность населения была невелика. Кроме городов Анантапурама, Карнула и Нандьяла — центров одноименных округов — население сосредоточивалось в маленьких деревнях, разбросанных на большом расстоянии друг от друга.

Железная дорога из Бомбея в Мадрас составляет в этих краях главную транспортную артерию. В Гунтакале от нее ответвляются три узкоколейные линии: на запад, на юг, к Бангалуру в княжестве Майсур, и на восток, через Дроначелам и Нандьял к Безваде, а оттуда к восточному побережью.

За Гунтакалом, Дроначеламом и Нандьялом восточная ветка проходит через лесной район и до Безвады минует пять станций: Газулапали, Басавапурам, Челаму, Богару, Дигувамету.

На узкоколейных линиях движение медленное, и машинисты почтовых поездов еще и сейчас часто видят ночью в свете паровозных фар диких животных, переходящих железнодорожное полотно. Нередко поезд сшибает кабана или оленя, решившегося в последнюю минуту перебежать дорогу.

От этих пяти станций в окружавшие джунгли вели в те дни только неровные и каменистые проселочные дороги и пешеходные тропы. Автомобильных шоссе еще не было. Это явилось одним из главных обстоятельств, которые способствовали сохранению местной фауны. В других частях страны неутомимые, но движимые дурными побуждениями охотники, вернее говоря, браконьеры, истребляли по ночам животных, попадавших в сноп света от фар автомобилей. Чаще всего эти «охотники» даже не знали, в какое животное стреляют. Бессмысленное, жестокое истребление нанесло и продолжает наносить огромный ущерб фауне Индии, поскольку распространяется на самок с детенышами. Множество тяжелораненых животных уползает в джунгли и после медленной и тяжелой агонии умирает от смертельных ран. В свое время британские власти пытались бороться с браконьерством. Сейчас аналогичные усилия предпринимает правительство Индии. До сих пор они ни к чему не привели, и разбой продолжается. Он не прекратится до тех пор, пока население не поймет, что дикие животные составляют национальное достояние, и не положит конец их беспорядочному уничтожению или пока дикие звери не будут полностью истреблены.

В районе Газулапали — Дигуваметы до последнего времени можно было заночевать в джунглях, не боясь быть ослепленным светом фар и оглушенным ревом мотора, не опасаясь услышать звук выстрела, а может быть, и предсмертный крик животного.

Живет здесь племя ченчу, говорящее на языке телугу. Основную одежду людей этого племени составляет рваная и грязная набедренная повязка. Мужчины носят лук и стрелы, украшают себя бусами и перьями, а в торжественных случаях втыкают в волосы перья павлина.

Я не собираюсь ни протестовать против ночной охоты в автомобилях, ни описывать жизнь ченчу. Я просто хочу рассказать о тигре-людоеде, который на протяжении целых четырех лет время от времени терроризовал эту местность.

Началось с того, что тигр убивал и пожирал ченчу и одиноких путников в лесах княжества Хайдарабад. Примерно через полгода он ушел на юг и дал знать о своем прибытии в Челаму, похитив путевого обходчика.

В тех местах неизменно водилось множество тигров, но благодаря изобилию естественной добычи они редко досаждали местному населению, разве что задерут иногда корову. Поэтому, когда путевой обходчик исчез, решили, что он покинул насиженное место по одному ему известным причинам. Только через несколько месяцев, когда то там, то здесь стали пропадать ченчу, возникло подозрение, что причиной этих исчезновений может быть тигр.

Прошло три или четыре месяца после случая с путевым обходчиком, прежде чем тигр обнаружил свое присутствие. Однажды вечером двое угольщиков возвращались в деревеньку Вадапали, расположенную на опушке леса. До деревни оставалось с полмили, когда шедший впереди заметил, что из гнезда, находившегося довольно высоко над землей, вылетела пятнистая курочка коэл (самец коэл черен как смоль). Эта птица, по-видимому, наиболее крупный представитель семейства кукушек, к которому относится также индийская «полоумная птица». Как все кукушки, коэл не строит гнезд, а подкидывает свои яйца другим птицам.

Раз коэл вылетела из гнезда, значит, она только что отложила там яйцо. Яйца коэл считаются у ченчу большим деликатесом, но их трудно отыскать, поскольку они могут лежать в любом гнезде. Шедший первым угольщик поспешил обрадовать своего спутника. Тот, будучи помоложе, начал карабкаться на дерево и был уже почти у цели, когда внизу раздался пронзительный крик. С ужасом он увидел тигра, который углублялся в джунгли, унося в пасти его товарища, отчаянно звавшего на помощь.

Ченчу поспешно взобрался на самую вершину дерева, в то время как тигр со своей не перестававшей кричать жертвой скрылся из виду.

Наступила ночь, но ченчу не осмелился спуститься на землю. Он провел на дереве двенадцать часов, дрожа от страха и холода, каждую минуту ожидая возвращения тигра. На следующий день, когда солнце стояло уже высоко, он начал кричать во все горло. Ветер дул в направлении деревни, его голос наконец был услышан, и группа крестьян отправилась на разведку.

Так людоед оповестил население, что выбрал своим местопребыванием район Челамы.

Ченчу из Вадапали сообщили эту новость начальнику станции Челамы, тот телеграфировал в Нандьял, а оттуда известие было передано полиции, лесничеству, железнодорожным властям и коллектору округа[30]. Начались суды и пересуды, вспомнились таинственные исчезновения нескольких ченчу и железнодорожного обходчика, и в них обвинили людоеда.

Когда в джунглях появляется людоед, лесничество обычно разрешает охотиться в окрестных лесах без лицензии. Эта мера была принята и на этот раз, однако извещение лесничества не встретило горячего отклика. Мало кто пожелал выслеживать людоеда в местности, почти совсем лишенной дорог, где каждый ярд приходилось преодолевать пешком.

Не то один, не то двое железнодорожников предприняли попытки убить людоеда. Они разъезжали на дрезине взад и вперед между Газулапали и Челамой, рассчитывая, по-видимому, наткнуться на тигра, услужливо усевшегося рядом с железнодорожным полотном и только того и ждущего, чтобы его пристрелили. Но людоед — увы! — не проявил галантности. Они так и не увидели тигра, хотя с каждой неделей все больше ченчу становилось жертвой незримого злодея. Только двоих исчезнувших разыскали. Крестьянам, вооруженным палками, топорами, луками и стрелами, удалось обнаружить их разбросанные останки. Остальные жертвы пропали бесследно: слишком трудно было передвигаться в джунглях, да и крестьяне не хотели рисковать жизнью ради того, чтобы спасти лишь полусъеденный труп.

Это может показаться безразличием и бессердечностью, но я напомню читателю, что эти бедные люди не имели оружия и не были организованы для борьбы с людоедом. Густые джунгли покрывали огромное пространство, и только несколько тропинок вело через чащу, нагромождения валунов и заросшие лощины, пересекавшие лес во всех направлениях. Все знали, что, если людоед осмелится напасть на отправившихся на поиски людей, по крайней мере один погибнет, и каждый боялся, что это будет он. Можно ли их винить за это?

Когда число жертв людоеда возросло до одиннадцати, он, по-видимому, на какое-то время покинул эти края, так как в течение трех-четырех месяцев здесь не было убийств, хотя они возобновились вблизи реки Кришны. Тогда, и только тогда, стало очевидным, что людоед из Хайдарабада и людоед из Челамы — одно и то же животное.

В княжестве Хайдарабад призыв к охотникам был встречен с большим энтузиазмом, и один или два мусульманских наваба[31] приступили к активным действиям против тигра. Он в своей дерзости дошел до того, что убил путника совсем рядом с деревушкой Мадикондой. Его отогнали, прежде чем он успел приступить к трапезе. Известие об этом было передано местному навабу, который разбил лагерь в нескольких милях от деревни.

Наваб стремглав помчался к месту происшествия и поспел туда до того, как труп унесли для кремации. На соседнем дереве он соорудил махан, чтобы дождаться возвращения тигра к своей добыче. Его жертвой оказался бродяга, не имевший в той местности родственников, которые могли бы потребовать его тело, так что этот случай предоставлял единственную в своем роде возможность убить людоеда.

Но на этом и кончилось везение наваба. Почти одновременно с возвращением тигра неожиданно разразилась гроза. Так по крайней мере уверял наваб. Как бы то ни было, ему не удалось уложить тигра на месте, и при утреннем свете было обнаружено несколько кровавых следов, не смытых дождем. Наваб был удовлетворен сознанием того, что попал в тигра, хотя никто не смог назавтра пойти по следу хищника и отыскать его труп. Но наваб, да и все остальные, были уверены, что людоед мертв.

Прошло еще несколько недель. В один прекрасный день ченчу, охотившийся недалеко от Газулапали на куропаток и лесных петушков, не вернулся к обеду домой. В тот день он собирался проверить силки, расставленные в джунглях накануне, и обещал, как обычно, к обеду быть дома. Но прошел день, спустились сумерки, он все не возвращался, и его жена и единственный сын, уже юноша, начали беспокоиться. Они, конечно, слышали об убийствах в окрестностях Челамы, но те произошли несколько месяцев назад, и с тех пор все о них забыли. Теперь же, когда их кормилец не пришел, жену и сына охватили дурные предчувствия.

Изучение случаев нападений людоедов убеждает, что они происходят при более или менее сходных обстоятельствах. «Злодей» появляется внезапно, чаще всего после того, как ранение лишает его возможности охотиться на животных. Убийства людей, сначала редкие, учащаются по мере того, как хищник осознает свою силу и превосходство над беспомощным в целом населением. Всем людоедам, как тиграм, так и пантерам, присуще одно странное свойство: несмотря на возрастающее чувство презрения ко всему человеческому роду, все их существо проникнуто осторожностью, каким-то подсознательным шестым чувством, которое иные охотники считают трусостью. Эти животные всегда нападают на жертву врасплох, обычно когда человек один или по крайней мере открывает или замыкает движущуюся цепочку людей. Случаи нападений людоедов на группу людей очень редки. Если же намеченная жертва оказывает сопротивление и борется за свою жизнь, людоед нередко отступает и обращается в бегство. Правда, это относится скорее к пантере, чем к тигру, по той простой причине, что последний — настолько сильное животное, что после его нападения немногие выживают и в состоянии возвратиться домой и рассказать о случившемся. Присущая всем людоедам осторожность или трусость — назовите это как хотите — чрезвычайно осложняет их преследование. Неудачные попытки перехитрить животное делают его еще более осторожным, как будто оно понимает, что за его голову объявлена награда.

Тигр-людоед придерживается во время охоты определенного маршрута, иногда протяженностью в несколько сот миль. Он останавливается поблизости от сел или деревень на неделю-другую, а затем снова следует дальше. Благодаря этому он не только исчезает, когда атмосфера вокруг него слишком накаляется, но и переходит на новые угодья, на новое поле деятельности, где его приход является неожиданностью для населения. Как только убийства прекращаются, крестьяне по свойственному им легкомыслию начинают думать, что опасность миновала, забывают об осторожности и, когда хищник в конце концов появляется, один из них легко становится его добычей. А поскольку тигр движется по огромному кругу, он через месяц-два или даже больше — это зависит от протяженности его маршрута — обязательно возвращается на старое место.

Как я уже упоминал раньше в этой книге, имея терпение и располагая необходимой информацией — получить ее не так-то просто, — а также картой округа, на которой отмечены места и даты убийств, можно не только определить область охоты тигра, но и установить срок его возвращения в то или иное место с точностью до двух недель. Это одно из главных обстоятельств, помогающих охотнику составить правильный план охоты на людоеда.

Я изложил историю появления «челамского людоеда» или, как его чаще называют, «убийцы из Хайдарабада», которую значительно позже восстановил из разрозненных фактов. Боюсь утомить вас подробным перечислением убийств, совершенных им после того, как он убил и частично съел охотника за птицами из Газулапали. Каждый новый случай был похож на предыдущий.

Тигр все время менял свое местопребывание, курсируя между Газулапали и Челамой на юге и рекой Кришной в княжестве Хайдарабад на севере. Достаточно бросить взгляд на карту, чтобы понять, сколь велик был район его действий. К тому же после ранения, нанесенного ему у Мадиконды навабом, он удвоил и утроил обычную для людоеда осторожность и вскоре приобрел репутацию «сущего дьявола», какого-то сверхъестественного злого духа. Теперь он старался как можно больше объесть свою жертву сразу же после убийства и крайне редко возвращался к ней полакомиться вторично. Это не только создало значительные трудности для преследовавших его охотников, но и увеличило количество жертв. Ведь для утоления голода тигру приходилось чаще заботиться о добыче.

Область его охоты была обширной и глухой, его хищнические действия не получили широкой огласки, и лишь изредка в одной из местных газет появлялись краткие сообщения, уведомлявшие равнодушных читателей, что людоед еще раз потребовал себе дань. Так, за три с половиной года он успел совершить около восьмидесяти убийств. Только тогда заметили, в какую грозную опасность он превратился.

Нам эта цифра кажется чудовищной. Но для такой огромной страны, как Индия, где средняя продолжительность жизни в настоящее время не достигла тридцати лет, а раньше была и того меньше, где голод, наводнения, болезни уносят каждый год тысячи жизней и где тысячи людей умирают от укусов змей, где рождаемость настолько увеличивается, что, несмотря на раннюю смертность, выдвигает серьезные проблемы, восемьдесят людей, ставших жертвой тигра, — это всего лишь капля в океане.

К тому же количество жертв достигло этой цифры за тысячу триста дней, то есть тигр любил, как «гурман», только полакомиться человечьим мясом. Это означало, что он разнообразил свое меню домашними и дикими животными. Следовательно, тигр не отвергнет приманки, если охотник ему ее предложит.

Время от времени я читал в газетах сообщения об убийствах, совершенных тигром. Лесничество прислало мне несколько официальных писем с предложением попытать удачи в охоте на людоеда, но я оставался глух к этим просьбам. Работа не позволяла мне отлучаться надолго, да и область охоты людоеда находилась так далеко от Бангалура, что я не мог своевременно поспеть туда после извещения о появлении тигра или о новом убийстве человека. В то же время меня всегда интересовали проделки людоеда и слона-бродяги. Поэтому я договорился с лесничеством и полицейскими властями Мадрасского президентства и княжества Хайдарабад о том, что буду получать от них сведения о местах и датах убийств людей, и стал наносить их на карту местности. Последующее изучение карты показало, что хищник, по-видимому, от двух до трех месяцев охотится в районе Газулапали и Челамы, а затем отправляется на север и следующие четыре месяца проводит в Хайдарабаде, после чего возвращается обратно. Расстояние от Газулапали до Басавапурама составляет шесть миль, а от Басавапурама до Челамы — пять. Эти районы не только значительно ближе к Бангалуру, чем отдаленные области Хайдарабада, но меньше их по площади и соединяются с Бангалуром железнодорожной веткой. Наконец, они гуще населены, следовательно, я мог скорее рассчитывать на помощь и на своевременное извещение об «убийстве», чем если бы начал действовать в джунглях Хайдарабада.

Как видите, я тешил себя мыслью, что когда-нибудь попытаюсь выследить людоеда, но он вынудил меня перейти к решительным действиям. Однажды утром инспектор Департамента общественных работ отправился на дрезине проверить линию Челама — Басавапурам. В Индии дрезина представляет собой простую деревянную платформу на четырех колесах не более шести футов в длину с установленной на ней скамейкой из неструганых досок. Эту платформу толкают двое кули — дрезинщиков. Они наловчились ставить ступни точно на рельсы, чтобы не наступать на щебень, причиняющий босым ногам острую боль. На подъемах кули двигались шагом, на ровном месте гнали дрезину бегом, делая около восьми миль в час, а на склонах вскакивали сзади на платформу. Инспектор регулировал скорость, пользуясь ручным тормозом. Когда надо было пропустить проходящий поезд, дрезину на станциях снимали с рельсов.

В тот день она двигалась в выемке, прорезавшей возвышенную часть местности. Инспектор, нажав на тормоза, остановил тележку и вышел проверить канавы для стока дождевой воды по обе стороны полотна. Спешить было некуда: поезд ожидался не раньше чем через два часа. Один из дрезинщиков прилег на платформе и задремал, а второй вскарабкался на насыпь, достигавшую семи футов высоты, уселся и вытащил «биди» — дешевую индийскую сигарету, изготовляемую из необработанного табака, закручиваемого в его же листья. Он зажег сигарету и с удовольствием закурил.

Инспектор все больше удалялся от дрезины. Кули отбросил окурок первой биди, вытащил вторую, зажег ее и, глубоко затянувшись, равнодушно посмотрел на своего начальника. Тот в это время переходил линию, чтобы проверить канаву на другой стороне. По пути он оглянулся на дрезину со спящим кули и на его товарища. С обеих сторон железнодорожное полотно окаймляли джунгли, они начинались примерно в пятидесяти ярдах от него, но кое-где отдельные кусты подступали значительно ближе к насыпи. Инспектор обратил внимание на один довольно большой куст, возвышавшийся за курившим кули: ему показалось, что из-за куста высунулось «нечто» круглое, что шевелилось. Солнечный свет отражался в листьях куста мириадами сверкающих точек, но нижняя часть куста и «нечто» находились в тени. Таинственный предмет снова пошевелился, и инспектор начал присматриваться, недоумевая, что бы это могло быть. Затем предмет, казалось, расплющился, слился с землей и стал совершенно невидимым.

Теперь инспектор внимательно разглядывал противоположную канаву и забыл о движущемся предмете. Но всего лишь на несколько секунд. Неожиданно до него донесся пронзительный крик. Обернувшись, он увидел, как кто-то стащил с насыпи кули, вопли которого оглашали окрестности. Не понимая, что произошло, инспектор взбежал по склону выемки и увидел спокойно удалявшегося в джунгли огромного тигра, из пасти которого свисал кули. Его руки и ноги болтались из стороны в сторону.

Инспектор был так потрясен, что несколько секунд стоял неподвижно, словно пригвожденный к месту. Очнувшись, он бросился вниз к линии. Спящего кули уже разбудили вопли его товарища, но он не мог взять в толк, что за шум ему помешал.

Поравнявшись с дрезиной, инспектор крикнул кули:

— Тигр утащил Редди, скорее толкай дрезину!

Ему не пришлось повторять приказание. Оба они принялись изо всех сил толкать тележку, пока не добрались до спуска, где она покатилась по инерции.

Этот случай получил широкую огласку, и во всех кругах общества инспектора клеймили за то, что он покинул человека в беде. Его называли трусом, моральным убийцей, выродком. Хотел бы я знать, сколько людей из тех, что так сурово критиковали инспектора, поступили бы на его месте иначе. Не забывайте, что он был застигнут врасплох и к тому же не имел оружия.

Я решил, что пора мне попытаться встретиться с людоедом. Той же ночью я сел в поезд и на следующий день сошел в Газулапали.

Мне казалось разумнее всего начать действия с границы охотничьего района тигра и двигаться к Басавапураму и Челаме. Начав где-нибудь посередине, я лишался возможности последовательно прочесать всю территорию и зависел только от случайности. Мне нужна была помощь местных жителей, так как я только раз был в этих местах и плохо их знал. Я надеялся разыскать сына охотника за птицами, убитого людоедом.

Как только поезд отошел от Газулапали, я познакомился с начальником станции и несколькими железнодорожниками. Узнав о цели моего приезда, они заявили, что с радостью окажут содействие.

Сначала я оказался в затруднительном положении: местное население говорило на телугу, на котором я знал всего лишь несколько слов. Правда, большинство железнодорожников немного понимало по-тамильски и хинди, а на этих языках я объяснялся довольно сносно. Начальник станции знал английский и взял на себя роль переводчика.

Прежде всего я объяснил, что мне необходимо получить дополнительные сведения об этом тигре, в особенности о его внешнем виде и повадках. Железнодорожники могли только сказать, что это был очень крупный тигр, но кто-то предположил, что двое лесных объездчиков, живших в деревне, знают больше и могут быть мне полезны.

По моей просьбе за ними послали, и через двадцать минут они явились. С одним из них, мусульманином Али Бегом, я мог объясняться на хинди. Второй — ченчу по имени Кришнаппа — говорил только на телугу. Я жестом предложил им расположиться в тени огромного мангового дерева, сам уселся рядом и приступил к делу.

Я начал свою партию с людоедом гамбитом[32], обещав значительное вознаграждение тому, кто первым доставит сведения, которые помогут отыскать тигра. Оба джентльмена навострили уши. Али Бег заявил, что наведет меня на тигра, даже если это будет стоить ему жизни. Ченчу передал через Али Бега, что также готов мне помочь, если будет точно знать, где находится тигр, так как не хочет рисковать жизнью.

Я оценил этот искренний ответ. Как все аборигены, ченчу был правдив и практичен.

Я начал их расспрашивать. Они утверждали, что видели тигра. С тех пор как начались убийства, они не отваживались углубляться в джунгли в одиночку и ходили всегда вместе, вооруженные топорами. Кроме того, они старались не слишком отдаляться от деревни. Примерно десять дней назад они заметили приблизительно в миле от деревни тигра, переходившего просеку. Тигр их тоже увидел и немедленно прыжками умчался в джунгли. Месяцем раньше они встретили тигра у водоема часов в девять утра. При виде их он также поспешно убежал. Но вот однажды — это было примерно четыре месяца назад — они едва ли не в четверти мили от деревни встретили тигра, который доставил им несколько тревожных минут: он не только не убежал, как другие тигры, но, наоборот, повернулся к ним, изогнулся и громко зарычал. Объездчики готовы были кинуться наутек, но Кришнаппа шепотом предложил Али Бегу одновременно закричать. Так они и сделали. В ответ тигр зарычал еще раз, но напасть не решился. Помедлив немного, он пошел прочь, продолжая рычать и изредка оглядываясь. Когда тигр скрылся, объездчики поспешили назад в деревню.

У меня екнуло сердце: четыре месяца! Время совпадало с расчетами, сделанными по карте, а необычайное поведение зверя подтверждало мою мысль. Без сомнения, объездчики видели людоеда в его прошлое посещение Газулапали.

Оба они были того же мнения.

Больше всего радовало то, что мне удалось установить начало нового четырехмесячного цикла. Тигр убил дрезинщика между Челамой и Басавапурамом, и он был последней жертвой людоеда. Если мои расчеты правильны и судьба ко мне благоволит, тигр в данный момент должен находиться где-нибудь между Басавапурамом и Газулапали. Мною овладело волнение. Казалось, удача сопутствовала мне. Сумею ли я ею воспользоваться?

Я принялся подробно расспрашивать объездчиков о тигре, который на них зарычал. Заметили ли они в нем что-нибудь особенное? Али Бег сказал, что это очень крупный тигр. Кришнаппа не сомневался в том, что это самец. Кроме того, ему показалось, что шкура животного несколько светлее и желтее, чем обычно бывает у тигров.

— Вспомни, сахиб, — объяснил он, — мы были очень напуганы и ожидали, что тигр кинется на нас. Кто в такой момент станет обращать внимание на подобные вещи?

Я поинтересовался, не знают ли они сына охотника за птицами. Они, конечно, знали. Он жил не более чем в двух милях от станции. По примеру отца он стал охотиться на птиц, хотя правила лесничества запрещали ставить силки в охраняемом лесу. Еще отца несколько раз преследовали за это. Раньше объездчики время от времени получали то фазана, то пару лесных петушков для стола, и это заставляло их смотреть сквозь пальцы на противозаконную деятельность охотника. Сейчас даже эти подношения прекратились. Но можно ли винить бедного малого? Ему и свою семью трудно прокормить, зная, что этот сатана тигр может скрываться за каждым кустом.

Обрадовавшись, что нашел союзников, я встал, перекинул ружье через плечо и попросил объездчиков проводить меня к дому охотника.

Мы пересекли железнодорожное полотно и по тропинке направились в лес. Редкие кусты сменились густыми джунглями, и вскоре мы могли идти только гуськом: впереди Кришнаппа, затем Али Бег, а сзади я. Для предосторожности я зарядил ружье и нес его со взведенным курком на правой руке, готовый к любым случайностям. Вряд ли тигр напал бы на нас — ведь нас было трое, но если бы он на это решился, под угрозой оказались бы Кришнаппа и я. Али Бег, шедший в середине, был в полной безопасности.

Пройдя, как мне показалось, не две, а три мили, мы пересекли каменистое русло, по которому тонкой струйкой бежал ручей, взобрались на небольшой пригорок и подошли к хижине. У открытой двери сидел симпатичный парень лет двадцати и строгал бамбуковую палку. Около него лежало почти готовое приспособление, в котором я узнал силок для птиц.

При нашем приближении он поднялся и почтительно поздоровался. Кришнаппа на телугу представил меня, и парень приятным голосом ответил. Али Бег вступил в роль переводчика и сообщил, что охотника зовут Балой. Из хижины высунулись старуха, очевидно мать охотника, и молодая женщина лет шестнадцати — семнадцати, державшая совершенно голого младенца, с удовольствием сосавшего ее грудь. Ребенку было около года. Это, без сомнения, были жена и сын Балы.

Мы уселись на траве в нескольких футах от хижины, и я начал задавать вопросы, а Али Бег переводил. Кришнаппа часто вмешивался в разговор, уточняя то, что было не совсем понятно одному из нас. Да, Бала, конечно, с радостью поможет белому «дораи»[33] убить людоеда, который растерзал его отца. Нет, он не примет денег или другой награды, иначе дух его отца разгневается. Ведь он единственный сын, и дух его отца хочет, чтобы он или сам отомстил убийце, или в крайнем случае помог другому. О да, он не раз видел людоеда собственными глазами. Однажды он отправился за водой к тому самому ручейку, который мы только что перешли. Дело было днем, перед обедом. Погрузив ведро в воду, он случайно посмотрел вверх и увидел тигра, кравшегося по противоположному берегу. К счастью, он заметил хищника, когда тот полз, может быть, в ста ярдах от него. Бала бросил ведро и стрелой помчался к хижине, а там, как только мог, забаррикадировал дверь, опасаясь, что людоед нападет на непрочное строение. Но этого не случилось. По ночам часто раздавался рев тигра: тот приходил к речушке на водопой. Это был крупный самец с довольно бледной желтой шкурой. Сахиб хочет знать, нет ли в нем чего-нибудь особенного? Бала закрыл глаза и задумался, и когда наконец открыл их, лицо его выражало надежду. Он мог только сказать, что темные полосы на бледной желто-коричневой шкуре тигра были неестественно узкие. Может ли это помочь господину? Бала видел много тигров, но с такими узкими полосами — ни одного.

Когда он встретил тигра в последний раз? Снова небольшая пауза, пока Бала обдумывал ответ.

— Около четырех месяцев назад.

Видел ли он после этого другого тигра? Конечно, видел, дважды. Но это были обычные тигры, а не убийца его отца. Откуда он знает? Да потому что они были меньше и темнее и, завидев человека, убегали.

Затем Бала сообщил мне то, что я так надеялся услышать. Он думает, что тигр снова бродит в окрестностях; правда, он не слышал и не видел его самого, но обнаружил около ручья крупные следы зверя. Такие же он замечал в прошлые посещения людоеда. Они окружали и полусъеденные останки его отца.

Я вскочил и заявил, что хочу сам осмотреть следы. Велев женщинам, пока его не будет, оставаться в хижине и забаррикадировать дверь, Бала провел нас обратно к ручью. Дойдя до того места, где мы перешли его на пути к дому, он повернул и пошел вниз по течению. Примерно через три фарланга ручей стал более полноводным, а его песчаные берега сузились. По ним позапрошлой ночью прошел тигр, направляясь с запада на восток. Следы были так велики, что отчетливо виднелись издалека.

Они, несомненно, принадлежали самцу. Даже если допустить, что они расплющились в мягком песке, то и тогда оставить их мог только необычайно крупный тигр.

Мы вернулись к хижине, и я посоветовал Бале отправить семью в деревню Газулапали по крайней мере на то время, пока я здесь. Это развяжет ему руки, и он сможет со спокойным сердцем помогать мне. Страшно было подумать, что обитатели этой жалкой хижины, затерянной в самой чаще джунглей, — старая женщина, юная жена с младенцем, да и сам Бала — живут под вечной угрозой того, что одного из них может растерзать тигр. В наши дни войн и революций никого не удивишь рассказами о ратных подвигах, за которые героев восхваляют и награждают орденами. Случается читать и о гибели агентов и разведчиков, которые, добровольно жертвуя жизнью, пошли навстречу смерти, погибли, а их доблесть так и остается невоспетой. Волнующие рассказы о храбрецах, без сомнения, глубоко трогают нас. Но в те дни душа моя была переполнена чувством восхищения этими людьми, которые на протяжении долгих месяцев отважно жили в одиноком домике, где буквально у двери их подстерегал убийца, уже погубивший кормильца и главу семьи.

Женщины колебались, но я продолжал настаивать, Кришнаппа и Али Бег меня поддержали, и в конце концов родные Балы согласились. Потребовалось немного времени, чтобы собрать жалкие пожитки. Затем Бала и женщины водрузили на голову по узлу, причем молодая мать несла еще и ребенка, продолжавшего сосать грудь, и мы гуськом отправились в деревню.

В тот вечер начальник станции Баласубраманиам пригласил меня на обед. Он не ел мяса, и его жена, проявив все свое искусство, приготовила самое вкусное вегетарианское карри, какое я когда-либо ел. Восхитителен был и творог, поданный в большой чаше. Завершил обед кофе в больших кружках.

Мы решили после обеда созвать «совещание» для составления дальнейшего плана действий, и Баласубраманиам предложил устроить его на станции, где его присутствие было необходимо, так как ночью должны были пройти почтовый поезд в Гунтакал и два или три товарных состава. Итак, мы отправились на станцию и расположились на открытой платформе, я и начальник станции — на скамейке, а объездчики и Бала — на корточках перед нами.

Мне казалось, что разумнее всего завтра же выставить две живые приманки: одну в том месте, где тигр зарычал на объездчиков, а другую — около ручья, на полпути между хижиной Балы и песчаным берегом, где мы видели следы. Бала и Кришнаппа останутся в качестве наблюдателей и сообщат, если приманки будут убиты, а я в сопровождении Али Бега, который будет служить мне переводчиком, отправлюсь в Басавапурам и Челаму, чтобы собрать сведения. Если одна из приманок будет убита, господин Баласубраманиам телеграфирует мне.

Начальник станции связался со своими коллегами на этих станциях и запросил у них «кхабар» — информацию. Они ответили, что не знают ничего нового о местонахождении людоеда, но что все настороже и никто не осмеливается выйти из дома в ночное время. Начальник станции Челамы, кроме того, посоветовал Баласубраманиаму обратиться к инспектору Департамента общественных работ, чтобы тот разрешил мне пользоваться дрезиной, находившейся в Челаме. Не дожидаясь просьбы с моей стороны, Баласубраманиам немедленно отправил в Нандьял срочную служебную телеграмму. Я был очень благодарен железнодорожникам за то, что они старались мне помочь. На протяжении всего этого рискованного предприятия они делали все, что было в их силах.

После этого я предоставил начальнику станции заниматься своими делами, а сам вместе с моими «оруженосцами» спустился в деревню. Была уже ночь, но нам не хотелось ничего откладывать на завтра. Мы направились к дому крестьянина, имевшего скот, разбудили его и объяснили, что нам нужны два молоденьких бычка для приманки.

В джунглях вокруг Бангалура, особенно в штате Майсур, всегда было трудно купить для этой цели животных. Требовался большой такт, так как крестьяне считали жестокостью привязывать на растерзание тигра или пантеры живую приманку, даже для того, чтобы выследить хищника, губившего людей. Иного хозяина приходилось уговаривать часами, а просьба, высказанная глубокой ночью, при других обстоятельствах была бы встречена решительным отказом. К счастью, население этого района очень трезво смотрело на вещи. Как только крестьянин понял, зачем я пришел, он немедленно согласился и даже предложил мне самому сделать выбор.

В загоне для скота за домом, посветив фонарем, я выбрал двух молоденьких бычков. Хозяин захотел за каждого тридцать пять рупий, то есть меньше трех фунтов в английских деньгах. Я расплатился с ним, поблагодарил за помощь и попросил разрешения оставить животных до утра, когда мои спутники зайдут за ними.

Мы вернулись на станцию. Товарный поезд уже стоял на путях. Машинист, англоиндиец, разговаривал с Баласубраманиамом в его комнате. В одной руке он держал термос, в другой — кружку, из которой прихлебывал кофе. Едва я вошел, он назвался Вильямом Роджерсом, предложил кофе и сообщил, что только четыре дня назад видел ночью тигра, который прыжками пересек железнодорожную линию в миле отсюда по направлению к Нандьялу. Он не смог на расстоянии разглядеть подробности, но тигр показался ему довольно крупным животным. Кроме того, он сообщил, что если мне хочется подстрелить хорошего читала, самбара и даже кабана, то в окрестностях Дигуваметы их гораздо больше, чем у этой станции.

Я поблагодарил мистера Роджерса за информацию и сказал, что об охоте на оленя подумаю после того, как разделаюсь с тигром. Он пожал мне руку и направился к паровозу. Минуту спустя тишину прорезал пронзительный свист, и, громко пыхтя и бряцая, товарный поезд пополз дальше. Вскоре за поворотом дороги скрылся красный огонек последнего вагона. Станция снова погрузилась в тишину.

В это время из Нандьяла пришла ответная телеграмма: инспектор разрешил пользоваться дрезиной. Начальник станции открыл комнату для ожидания, всю обстановку которой составляли стол, два стула и дырявое кресло. Я зажег единственную лампу, подвешенную к потолку, а Бала внес мое ружье, постель, флягу и корзину с едой. Умывальник был пуст, а посылать за водой в столь поздний час мне не хотелось. Радуясь, что у меня по крайней мере есть крыша над головой, я погасил свет и в темноте опустился в кресло. Тело мое наполовину провалилось в дыру в камышовом сиденье. Я снял ботинки, откинулся на спинку кресла, осторожно поднял ноги и, положив их на длинную подставку, моментально заснул.

Около половины пятого меня разбудил второй товарный поезд. Я снова заснул, но через несколько минут, как мне показалось, в комнату вошел Бала и тихо окликнул меня. Было уже совсем светло. Баласубраманиам отправился домой, чтобы час-другой отдохнуть. Пока Бала собирал хворост и разводил костер на сложенных в конце платформы трех камнях, я вытащил портативный примус, разжег его и зажарил бекон. Он был готов до того, как успела закипеть на костре вода для чая, и я, захватив полотенце, зубную щетку, пасту, мыло и смену белья, направился к колонке, утолявшей «жажду» паровозов. Сложив вещи на некотором расстоянии от нее, я разделся и обвязался вокруг бедер полотенцем. Затем встал под кожаный рукав и одной рукой повернул колесо, соединенное с краном, который открывал воде доступ в колонку из резервуара емкостью в десять тысяч галлонов. На меня обрушилась лавина воды, чуть не сбившая меня с ног. Тем не менее это купание в сочетании с чисткой зубов доставило мне огромное удовольствие. В джунглях я обычно не утруждаю себя бритьем, но чувствовать себя чистым и свежим необходимо. Полотенце, заменявшее мне набедренную повязку, промокло насквозь, другого у меня не было, но это не имело значения, так как утро было отнюдь не холодным. Через несколько минут я уже мог одеться.

Когда я вернулся к Бале, вода в котелке весело бурлила. Мой «чотахазри» (так в Индии белые называют завтрак, от «чота», что на хинди означает «маленький», и «хазри» — «трапеза») состоял из чая, бекона и остатков чапати[34], привезенных из Бангалура, которые к тому времени стали твердыми как камень.

К концу завтрака объездчики вернулись из деревни, где провели остаток ночи, и мы вчетвером отправились за бычками, чтобы привязать их в намеченных местах. Если вы не забыли, первое находилось на узкой просеке в миле от деревни, где объездчики увидели тигра, так напугавшего их своим поведением. Кришнаппа срубил топором ветку, очистил ее примерно на три фута и один конец заострил.

Затем мы выбрали дерево, на котором будет удобно устроить махан, в том случае, конечно, если тигр соблаговолит убить приманку, в пятнадцати ярдах от него вбили в землю кол и привязали к нему за задние ноги бычка. Затем мы вернулись на станцию, пересекли полотно и прошли еще три мили к ручейку, протекавшему недалеко от хижины Балы. Свежих следов не появилось, поэтому мы привязали второго бычка на берегу ручья — меньше чем в пятидесяти ярдах от того места, где прошлый раз тигр оставил следы.

Незадолго до полудня мы вернулись на станцию, и начальник начал настойчиво приглашать меня к завтраку. Вежливо, чтобы не обидеть Баласубраманиама, я отказался, так как чувствовал, что для него, члена высшей касты, мое присутствие в доме обременительно, хотя он из деликатности этого не показывает. Вместе с объездчиками я отправился в деревню и достал еду в деревенском «отеле» — однокомнатном строении, крытом оцинкованной жестью и тростником. Затем мы снова вернулись на станцию, и я дал соответствующие наставления ченчу, которые оставались кормить и поить бычков: если одна из приманок будет убита, они немедленно сообщат начальнику станции, а уж Баласубраманиам знал, как поступить дальше.

Здесь я хочу сказать, как высоко ценю помощь, оказанную мне этим джентльменом. Содействие в предприятии, сопряженном с гибелью быка или коровы, почитаемых священными в его касте, противоречило его религиозным убеждениям. Но он изменил им ради важной цели и прилагал все усилия, чтобы облегчить мою задачу.

Поезд, который должен был доставить меня за шесть миль в Басавапурам, прибыл в половине третьего. Машинист разрешил мне ехать на паровозе, чтобы я видел джунгли по обеим сторонам полотна, а Али Бег сел в вагон третьего класса.

Поезд прошел шесть миль за двадцать пять минут. Осматривая густые джунгли, я чувствовал, как уменьшаются мои надежды на успех охоты. Тигр мог находиться где угодно на этой огромной территории, покрытой непроходимым лесом.

Станция Басавапурам ничем не отличалась от Газулапали. Когда я высадился и поблагодарил машиниста, мне пришла в голову мысль, что, привязав две приманки в Газулапапи, я проявил сверхоптимизм: ведь тигр мог быть в Басавапураме или даже в Челаме, в пяти милях отсюда.

Начальник станции Басавапурам, внекастовый[35] тамил Масиламони также изо всех сил старался быть любезным. После первых же слов приветствия, заставивших меня почувствовать себя как дома, он стал уговаривать меня устроить свою штаб-квартиру в комнате отдыха для пассажиров, уверяя, что тигр безусловно будет обнаружен в Басавапураме, который находится в центре сферы его действий.

И снова я начал расспрашивать железнодорожников и объездчика-телугу, пришедшего из деревни. Все они видели тигра, и каждый уверял, что это был людоед. Но никто не заметил, чтобы он по величине или по окраске отличался от своих собратьев. Объездчик, которого звали Киту, рассказал, что на север от железной дороги, менее чем в миле от станции, есть озеро, где он часто встречал следы тигров, приходивших на водопой.

В тот же вечер мы пошли к озеру. Там я заметил старые следы тигра и свежие — крупной пантеры. Последнее меня огорчило: ведь пантера почти наверняка сожрет приманку задолго до появления тигра. Привязать приманку в таком месте, которое посещает пантера, — все равно что преподнести ей бычка.

Ночь я провел в комнате для пассажиров, а утром купил в соседней деревне теленка и привязал на порубке, в полумиле от озера. Я велел Киту каждое утро кормить и поить его, а если он будет убит, сообщить начальнику станции.

Затем я сел на поезд и опять все пять миль до Челамы ехал на паровозе. Машинист-индиец показал мне выемку, где тигр утащил дрезинщика. Она находилась почти на полпути между станциями.

В Челаме все повторилось сначала: ко мне с приветствиями подошел начальник станции, предупрежденный о моем прибытии. Он пригласил двух местных объездчиков, и они уже ожидали меня на платформе.

Прежде всего мне рассказали, что, по словам проводника товарного поезда, без остановки прошедшего через Басавапурам, около Дигуваметы, то есть в шестнадцати милях от Челамы, на восточной окраине лесного массива была убита женщина.

Эта новость спутала все мои расчеты. Она не только значительно расширяла область поисков людоеда, но и расстраивала тщательно продуманный порядок размещения приманок. Я был почти уверен, что людоед где-нибудь в окрестностях Газулапали, а он совершил убийство в Дигувамете, в двадцати семи милях оттуда. Впрочем, двадцать семь миль, в конце концов, не такой уж длинный путь для тигра.

Я попросил начальника станции проверить сообщение. В Дигувамете подтвердили, что накануне утром исчезла женщина из племени ченчу, собиравшая на опушке леса цветы мхова. Крестьяне из ее деревни нашли только наполовину наполненную корзину. Начальник станции Дигувамета советовал обязательно привязать приманки в Дигувамете и на маленькой станции Богаде, лежавшей между Челамой и Дигуваметой.

Веселенькая история! Чтобы выследить неуловимого тигра, придется выставить приманки чуть ли не на всех станциях этой ветки!

Не стану утомлять вас рассказом о том, как на следующее утро я привязал приманку в Челаме. Вы можете удивиться, почему я следующим же поездом не отправился в Дигувамету. Дело в том, что со дня убийства женщины прошло уже два дня, и к моему приезду тигр начисто обглодал бы ее кости, если бы я вообще их нашел. Поэтому я рассудил, что разумнее сначала выставить приманку в Челаме.

Я тут же уехал в Богаду и вечером привязал там еще одну приманку, а на следующий день утром добрался в товарном поезде до Дигуваметы и привязал сразу двух животных: на опушке леса, где тигр напал на женщину, и у скрещения просеки с большим ручьем и дорогой, по которой скот гнали в джунгли, рядом с деревом хончи. Местный лесничий Джозеф — индийский христианин, человек умный и очень знающий — уверил меня, что в прошлые годы с этого дерева подстерегли не одного тигра.

Уже пять дней я жил в этих краях, привязал семь приманок, истратил значительно больше денег, чем хотел и мог, устал от бесконечных рассказов о неуловимом людоеде, сам же ни разу даже не слышал рычания тигра. В джунглях царила необычная тишина.

Вечером я отправился с Джозефом в глубь леса. Джозеф, как и я, не был вегетарианцем и к тому же не имел семьи, и после его заверений, что я не буду ему в тягость, я решил провести в Дигувамете по крайней мере несколько дней и облюбовал для сна веранду его дома. Слуга Джозефа, малаяли, вывезенный им из Каликата, освобождал меня от необходимости заботиться о приготовлении пищи, что при всей ее скудности и нерегулярности отнимало ежедневно много времени. Но более всего меня побудило остаться в Дигувамете то, что именно здесь только три дня назад тигр совершил последнее нападение. Вас снова может удивить, почему мы не предприняли серьезных попыток найти останки бедной женщины. Во-первых, как я уже сказал, это было бесполезно. Во-вторых, окрестные джунгли были чрезвычайно сухими, и хотя, привязывая приманку, я тщательно приглядывался, мне не удалось заметить каких-нибудь следов, которые указывали бы, в каком направлении тигр утащил свою добычу. Мы прочесали лес в радиусе свыше двухсот ярдов и не нашли даже лоскута от одежды. И наконец, я не хотел оставлять лишних следов в этой местности. Ее и без того обшарили крестьяне, искавшие женщину.

Джунгли в этом месте очень красивы, а по обилию пернатых и оленей представляли настоящий рай для охотников. Несколько раз нам встретились на лесных полянах стада грациозных читалов. Длинные, острые, высохшие, как кость, стебли травы под тяжестью семян клонились к земле. Это значительно увеличивало обзор, позволяя видеть между стволами деревьев и просматривать поляны. Мы даже набрели на величественного самбара, увенчанного великолепными рогами. При нашем приближении он с шумом умчался. Было самое начало вечера, и встреча с самбаром в это время говорила о нетронутых джунглях, об изобилии естественной добычи, оставлявшем совсем мало надежды на то, что тигр польстится на одну из моих приманок. Но это изобилие, казалось бы, исключало возможность превращения тигра в людоеда.

Я купил Али Бегу билет, наказав ему вернуться в Газулапали, а сам улегся спать пораньше. Наконец-то меня не беспокоил шум проходящих поездов, и, крепко проспав десять часов подряд, я встал, полный радужных надежд. Пока мы наслаждались отдыхом, слуга-малаяли сотворил чудеса. Перед нами стояли тарелки с хоппером и рисом-патти и кувшин крепкого чая. Первое блюдо приготовляется из рисовой муки тонкого помола, второе — из риса особого сорта. Родина этих кушаний — Мадрас. Очевидно, мой новый друг Джозеф происходил из этого города. Завтрак оказался очень вкусным.

Затем я облился холодной водой в закутке без крыши, стенами которому служили бамбуковые циновки.

Джозеф был уже готов и ждал, пока я оденусь. В сопровождении двух объездчиков, подчиненных Джозефу, мы отправились проведать приманки. Оба бычка были целы и невредимы.

Оставалось только ждать. Бродить по джунглям в надежде встретить тигра было бессмысленно. Слишком уж велика была область его действий! Он мог находиться в любом месте между Дигуваметой и Газулапали, расположенных в двадцати семи милях друг от друга. Но я проделал большую подготовительную работу и мог в самое ближайшее время ожидать ее плодов.

И вот наконец события начали развертываться. Около девяти утра следующего дня зажужжал зуммер телеграфного аппарата, и Масиламони, начальник станции Басавапурам, сообщил, что прошлой ночью была убита моя приманка. Я не спешил радоваться. Если помните, я обнаружил у озера свежие следы пантеры и умышленно привязал приманку подальше от этого места, чтобы по возможности уберечь ее от хищника.

Я попросил Масиламони поручить объездчику Киту выяснить, убита ли приманка тигром или пантерой. Ответ не заставил себя ждать, так как Киту стоял рядом. Он утверждал, что бычка задрала пантера, и советовал приехать и убить ее, иначе все следующие приманки постигнет та же участь.

Это было разумно. В тот день пассажирского поезда на Басавапурам не было, но, к счастью, около одиннадцати утра в том направлении следовал товарный состав. Начальник станции остановил его, и в вагоне для проводников я доехал до Басавапурама. Джозеф настоял на том, чтобы поехать со мной.

Киту проводил меня к убитому бычку. Весь вид его — от рваных ран, нанесенных клыками на шее, до огромной дыры в желудке, где мясо перемешалось с кишками, — ясно свидетельствовал о том, что здесь похозяйничала пантера. Она плотно наелась прошлой ночью, и я опасался, что она не скоро вернется. Киту предложил, вместо того чтобы строить махан, воспользоваться его веревочной кроватью, и мы отправились за ней. Около двух часов потребовалось на то, чтобы вернуться и привязать кровать к дереву. К четырем все было готово.

Затем мы отправились на станцию, до которой было не больше мили, и наскоро перекусили бисквитами, чапати и бананами. Джозеф пожелал во что бы то ни стало пойти со мной, и в половине шестого мы уже находились в махане.

Вопреки моим ожиданиям не прошло и двадцати минут, как подо мной послышался слабый шорох. Пантера сидела и любовалась своей добычей. Она была настолько красива, что я с трудом подавил желание даровать ей жизнь. Только сознание, что она все время будет убивать наши приманки, заставило меня выстрелить, целясь ниже левого плеча.

И Киту и Масиламони удивились, что мы вернулись так рано. Узнав, как все было, начальник станции попросил у меня шкуру убитого животного. При свете фонаря-петромакса мы с четырьмя кули отправились за трупом. Масиламони с волнением следил, как, следуя моим указаниям, свежевали пантеру Я научил его, пользуясь раствором медного купороса, сохранить шкуру до тех пор, пока он не пошлет ее набивщику чучел в Бангалур.

Утром я купил новую приманку. Этого бычка мы привязали у озера, где я видел старые следы тигра.

Я собирался вместе с Джозефом вернуться днем в Дигувамету, но на станции узнал от Масиламони, что он получил телеграмму от начальника станции Челамы: этой ночью мою приманку задрал тигр.

Поезд уходил только через четыре часа, и я решил пройти пять миль до Челамы пешком. Джозеф не возражал, и в половине двенадцатого мы уже были там.

Нас ожидали очень взволнованные начальник станции и объездчики. Придя в это утро напоить бычка, объездчики нашли лишь его останки, вокруг которых на земле отчетливо виднелись следы крупного тигра. Нарезав ветки и прикрыв ими труп от стервятников, они поспешили на станцию, чтобы передать мне новость.

Я старался все мои семь приманок привязать рядом с деревьями, на которых удобно соорудить махан. Это уже помогло мне подстеречь пантеру.

Объездчики вызвались достать чарпаи. Тем временем начальник станции, Джозеф и я отправились в единственную деревенскую харчевню. За обедом Джозеф сказал, что хотел бы и на этот раз пойти со мной. Мне стоило большого труда отговорить его, не обидев. Одно дело подстерегать пантеру и совсем другое — тигра, особенно если он и есть тот самый людоед, которого мы искали. Малейший звук или неосторожное движение выдаст наше присутствие и отпугнет хищника. Мне уже случалось сидеть в махане с товарищами, которые, невольно произведя шум, сводили наше бодрствование на нет. Особенно часто это случается тогда, когда подстерегать приходится далеко за полночь, человек устает и начинает нервничать. После всех трудностей я не хотел рисковать.

Убитая приманка находилась в часе ходьбы от станции, примерно в трех милях в глубь леса. Чарпаи была доставлена еще до половины четвертого, но, чтобы не нарушать вида окрестностей, ветки для маскировки мы нарубили с отдаленных деревьев той же породы, что и дерево, на котором устраивали махан (это был тамаринд). Поэтому прошло около часа, прежде чем я смог устроиться на дереве.

Пока объездчики и Джозеф — он стоял на земле и подавал ветки — занимались маханом, я осмотрел убитого бычка и следы, оставленные тигром. Почва была довольно твердая, поэтому они отпечатались только частично, а подушечка лапы ни на одном не вырисовывалась отчетливо. Это был самец, и притом крупный, но я не мог с уверенностью сказать, то ли это животное, чьи следы я видел около ручья близ хижины Балы в Газулапали.

Около половины пятого я уселся в махан. Несколько минут ушло на то, чтобы разложить вещи: бутылки с чаем и водой, ужин, полученный в деревенском «отеле» — три больших чапати, завернутых в банановый лист, фонарь, патроны. В это время года ночи теплые, поэтому я не взял с собой ни одеяла, ни пальто. Наконец, укрепив фонарь на стволе ружья, я решил, что все готово, и сказал Джозефу и объездчикам, что сам найду дорогу на станцию. Они ушли. Моя вахта началась.

Уже темнело, когда я уловил чьи-то приглушенные шаги. Листья у тамаринда мелкие и нежные, опадая, они образуют на земле мягкий ковер, который под ногами производит лишь легкий, трудно различимый шелест. Лучше всего предупреждают о чьем-нибудь приближении, даже такого маленького существа, как крыса, сухие листья тикового дерева: они начинают шуршать и потрескивать задолго до появления пришельца в поле вашего зрения.

Но я знал, что чуть слышные звуки возвещают о приходе тигра, и не удивился, когда, свесившись с махана, увидел его прямо подо мной.

На несколько секунд он скрылся из виду, но вскоре появился и смело направился к убитому бычку. Тот лежал на некотором расстоянии от дерева, поэтому мне были видны только левый бок, задние ноги и хвост тигра. Как известно, в сумерках очертания теряют в лесу свою отчетливость и предметы кажутся значительно более крупными, чем на самом деле. Это подтвердят все, кому приходилось бывать в это время в джунглях или даже в лесу Англии. Находившееся подо мной животное казалось необычайно большим, но я не мог различить ни цвета его шкуры, ни полос на ней.

Так как было слишком темно, чтобы отчетливо видеть мушку ружья, я большим пальцем левой руки нажал включатель фонаря. Луч света, задев левый бок тигра, упал впереди него на труп бычка. Торопливо прицеливаясь, я успел заметить, что тигр не понимает, откуда идет свет. Он, по-видимому, решил, что от убитой приманки. Во всяком случае, он стоял как вкопанный и смотрел на нее.

Я прицелился немного ниже левого плеча хищника и выстрелил. Тигр повалился вперед, затем перекатился на правую сторону, показав белый живот и грудь. Я снова выстрелил и, продолжая светить фонарем, увидел, что зверь в агонии.

В течение двадцати минут я время от времени освещал его, желая убедиться, что он действительно мертв, затем спустился и тщательно обследовал свой трофей.

Это был крупный самец в расцвете сил, но с прекрасной темной шкурой, покрытой далеко не узкими полосами, — безусловно не тот, которого описал Бала. Людоед ли это? Или я убил другого тигра? Или же виденный Балой тигр не был людоедом? Ответить на эти вопросы, вихрем проносившиеся у меня в голове, могло только время; оно покажет, будут еще человеческие жертвы или нет.

При помощи фонаря я отыскал извилистую дорожку, которая в конце концов привела меня к станции. Еще не было девяти. Джозеф спал в комнате ожидания, а объездчики — на циновках прямо на платформе. Я разбудил их и рассказал, как было дело. Трудно описать их радость. Джозеф тепло поздравил меня и пожал мне руку.

Я поблагодарил его и поведал им свои сомнения, но Джозеф и объездчики были оптимистами. Они не сомневались, что я убил людоеда.

В это время начальник станции пришел встречать проходящий поезд. Услышав новость, он также очень обрадовался. Объездчики пошли за крестьянами, чтобы принести труп тигра. Примерно через час они привели человек десять, которые захватили с собой толстые бамбуковые палки, веревки и два фонаря.

Около часа ночи мы доставили тигра на станцию. Я велел положить тушу в конце платформы около железной ограды. При свете фонарей и моей запасной лампы, которую держал Джозеф, я сам начал свежевать убитое животное, так как выяснилось, что объездчики этого не умеют. Я был совершенно поглощен своим делом, когда на станции остановился поезд.

Все, кто в нем находился — пассажиры, проводники, машинист, — высыпали на платформу и, чтобы лучше видеть, образовали около меня огромный круг. В ту ночь я имел большой успех. Поезд задержался на станции больше чем на пятнадцать минут сверх расписания, но железнодорожники не возражали. Ведь даже в Индии не часто увидишь, как глубокой ночью на железнодорожной платформе сдирают шкуру с колоссального тигра.

На следующий день я отдыхал, а начальник станции передал весть об убийстве людоеда на соседние станции. Все ликовали. Только я не испытывал удовлетворения и решил задержаться еще на неделю. Меня не оставляло странное предчувствие, что людоед жив и очень скоро даст о себе знать. Поскольку я рассчитывал провести здесь месяц и уже привязал приманки, лучше было оставаться на месте, чем возвращаться в Бангалур, а затем снова приезжать и начинать все сызнова.

Прошло четыре дня. И вдруг из Газулапали пришло сообщение, что тигр убил молодую жену Балы.

Хищник действовал точно по расписанию.

Джозеф в то время уже вернулся в Дигувамету. Отправив Баласубраманиаму телеграмму, чтобы он задержал Балу на станции, я сел в дрезину, так как поезд шел нескоро, и, подталкиваемый дрезинщиками, отправился в Газулапали.

Дорога заняла немногим более полутора часов. В ожидании меня Бала сидел в углу платформы и неслышно плакал. Рядом стояли опечаленные Баласубраманиам, Али Бег и Кришнаппа.

Трагичный рассказ молодого ченчу был немногословен. Узнав, что я убил в Челаме людоеда, он решил, что опасность миновала, и вернулся с семьей в свою хижину. На следующий день его жена, проснувшись, переложила малыша к нему и вышла по нужде. Через минуту он услышал ее слабый крик. Поняв, что случилось нечто ужасное, он схватил топор и выбежал из хижины, но вокруг никого не было.

Еще не совсем рассвело, и Бала не мог обнаружить никаких признаков несчастья. Он позвал жену, но не получил ответа. Как безумный бросился он за дом, куда она обычно ходила. Снова никого.

Трава еще была сырой от обильной ночной росы, и, как только стало светлее, Бала различил на ней две борозды, уходившие в джунгли. Он понял, что они проложены двумя тяжелыми телами — тигра и его жертвы, которую тот нес в зубах.

И тут Бала поступил очень храбро и очень неосторожно: один, вооруженный только маленьким топором, он кинулся по следу.

Становилось все светлее, и через несколько фарлангов Бала обнаружил первый кровавый след в том месте, где тигр положил свою ношу среди мокрых от росы кустов, чтобы перехватить ее поудобнее. Теперь идти по следу было легче, и Бала догнал тигра, когда тот у подножия старого, высохшего дерева собирался приступить к кровавой трапезе.

Людоед увидел охотника и зарычал. Еще секунда — и он напал бы на ченчу. Но при виде растерзанной жены Бала пришел в неистовство. Им овладел какой-то демон безрассудства и храбрости, и, пылая ненавистью, он, размахивая топором, бросился на тигра.

Я уже говорил вам, что людоедам присуща странная трусость: они редко отваживаются на прямую контратаку. В то утро людоед из Челамы доказал, что не является исключением. Он колебался, пока юный ченчу не оказался рядом с ним, и тогда пустился наутек.

К счастью, благоразумие вернулось к Бале. Если бы он стал и дальше преследовать тигра, тот, преодолев страх, мог бы перейти в наступление и уничтожить его. Бала схватил тело жены и побежал обратно к хижине.

Слушая эту безыскусную историю, я проникся восхищением и гордостью: каких героических сыновей имеет Индия даже среди племен, считающихся отверженными!

Дома Бала не терял времени на слезы. Он постарался получше забаррикадировать дверь в хижину, где положил тело жены, и вместе с матерью, несшей ребенка, поспешил на станцию, чтобы отправить мне сообщение.

Молодой охотник тихо плакал, рассказывая мне о своем горе, а я и не пытался его утешить: ему надо было выплакаться. Слезы были целебным средством матери-природы против страшного нервного напряжения, вызванного утратой, а успокаивать Балу было бесполезно. Я даже не мог подыскать слов утешения в страшном несчастье, которое ворвалось в его только начавшуюся жизнь.

Но Бала плакал не долго. Индийцы — врожденные фаталисты. Хотя я не мешал ему горевать и не торопил, через десять минут он встал и заявил, что готов действовать.

У меня уже был глубоко продуманный план, но он требовал огромной жертвы от Балы, и я не решался просить его о ней. Возможно, потому, что мы оба прожили долгие годы в джунглях, нас связывало родство мыслей, и Бала без слов понял меня. Он посмотрел мне в глаза, слегка кивнул головой, и слезы снова заструились у него из глаз.

— Она была моей женой, — перевел его слова Али Бег, — и я любил ее, дораи, но отдам ее тело для приманки, чтобы отомстить за смерть моей любимой и отца.

Было произнесено достаточно слов и потеряно достаточно времени. Я был полон решимости выполнить роль, которую мне доверил этот скромный, но великий по своим душевным качествам человек. Наскоро поев карри из овощей и риса, приготовленное для меня женой заботливого Баласубраманиама, наполнив одну флягу чаем, а другую водой, я в сопровождении объездчиков, несших чарпаи, и Балы отправился к его хижине.

Мертвая женщина являла собой печальное зрелище. Бала прикрыл бедра жены ее единственным сари[36]. На юном лице было странное выражение покоя. Кровь струйкой стекала из растерзанного бока на грязный пол и капала из горла и груди, засыхая на смуглой коже. Мы с минуту стояли в почтительном молчании, рассматривая растерзанные останки той, которая еще утром была счастливой матерью. Затем я попросил Балу проводить нас к месту, где он увидел тигра.

Солнце давно высушило росу, и трава, примятая тяжестью людоеда и его жертвы, распрямилась и лишь слегка склонялась, раскачиваясь под легким ветерком. Кровавые следы вскоре привели нас к высохшему дереву, под которым тигр собирался сожрать свою жертву.

Мы шли тихо и не разговаривали, хотя были настороже. Впрочем, нас было четверо — значит, нам фактически почти ничто не угрожало. У подножия дерева мы остановились и осмотрели землю. В этом месте она была твердая, и к тому же ее покрывала короткая сухая трава. Никаких следов не было, да их и не могло быть видно.

Я вспомнил, что говорили о людоеде: после того как его ранил хайдарабадский наваб, он никогда не возвращается к трупу человека. Вернется ли он на этот раз? Имеет ли вообще смысл устраивать засаду? Обнадеживало только то, что тигр даже не приступал к трапезе. Но, с другой стороны, Бала напугал его. Одним словом, шансов на успех было очень мало. Но иного пути не было, и я решил попытать счастья.

Прежде всего следовало найти дерево, на котором можно было укрепить чарпаи.

Тигр выбрал для трапезы место, густо заросшее кустарником и подлеском. До ближайшего дерева, не считая высохшего, было ярдов тридцать. Мне надо было забраться на самую его вершину, чтобы иметь шанс попасть в тигра. Он может вернуться лишь с наступлением темноты, и если я буду сидеть ниже, свет фонаря не проникнет сквозь кусты ежевики.

Я подошел к дереву и осмотрел его. Верхние ветки были не толще двух пальцев. Вряд ли они выдержат вес моего тела и чарпаи.

Следующее большое дерево росло на десять ярдов дальше. Я вскарабкался на его вершину, но оттуда мне была видна только часть ствола сухого дерева. Ежевика скрывала его подножие и все, что находилось рядом.

Где же мне пристроиться?

Я вернулся к моим спутникам и обошел высохшее дерево. В свое время оно было большим, его ствол достигал у основания двенадцати — пятнадцати футов в окружности. Было непонятно, что погубило дерево — болезнь или паразиты или же корни его были съедены под землей. Как бы то ни было, оно умерло несколько лет назад, и высоко над моей головой в безоблачном небе торчали совершенно голые ветки.

Снизу его уже начали разрушать термиты, и недалек был час, когда ветхое основание не сможет выдержать вес ствола, дерево рухнет на землю и послужит пищей мириадам древесных жучков и насекомых, которые накинутся на него.

Я подошел ближе. На уровне моей головы от ствола отходили три ветки, а под ними под коркой сухой земли копошились термиты. Встав на цыпочки, я увидел дупло, проделанное термитами. Внутри дерево было пустым.

Это не было заметно со стороны, особенно с того места, где лежало тело убитой женщины.

Я жестом подозвал индийцев и прошептал Али Бегу, чтобы он попросил Балу проверить, можно ли мне устроиться в стволе. После того как я посветил фонарем в углубление и убедился, что там не скрывается змея, скорпион или даже сороконожка, Бала проворно влез в него. Он был по крайней мере на фут ниже меня и сразу же исчез в дупле. Но тут же высунул голову и сообщил, что внутри было тесно даже для него, мне же и вовсе не поместиться. Надо было расширить внутренность дупла.

И тут я заметил, что с другой стороны термиты проели дерево значительно больше.

С помощью Балы, действовавшего изнутри, мы начали отдирать куски гнилого дерева от дупла, время от времени нанося удары топором Кришнаппы. Большую часть работы за нас проделали термиты, и мало-помалу мы не только расширили отверстие, в которое влез Бала, но и открыли противоположную сторону дупла сверху до уровня колен. Эта тяжелая работа отняла у нас около двух часов, но в конце концов я смог влезть в дупло и довольно свободно двигать там руками.

Однако моя позиция имела ряд серьезных недостатков. Прежде всего, я стоял спиной к тому месту, где тигр положил женщину и куда он скорее всего вернется, если вернется вообще. Смотреть в том направлении мне мешал ствол дерева. Проделать отверстие с другой стороны мы не могли, так как не располагали для этого временем и не хотели шуметь.

Подумав, мы решили, что положим тело убитой чуть дальше от того места, где его оставил тигр. Иначе он мог бы утащить добычу, прежде чем я узнаю о его приходе, либо сожрать ее в пяти ярдах от меня, и я бы ничего не сделал. Конечно, я мог бы вылезти из укрытия и, крадучись, обойти вокруг дерева. Но это слишком рискованно. Кроме того, выбираясь в темноте из дупла, я произвел бы шум, и он заставил бы тигра убежать. Или же — и это куда страшнее — он бросился бы на меня, когда я стану обходить дерево. Малоприятная перспектива!

Вторым большим недостатком было то, что я должен был всю ночь простоять на ногах. Слишком узкое внизу дупло не позволяло мне даже присесть на корточки.

Далее, если тигр, прежде чем приблизиться к телу, произведет разведку местности, как поступил бы каждый благоразумный зверь, он сразу же увидит меня, как только окажется напротив прорубленной нами щели. Конечно, я прикажу замаскировать ее листьями и ползучими растениями, но смогу ли я обмануть глаза обитателя джунглей? Не покажется ли ему, во всяком случае, подозрительным, что на стволе, еще утром совершенно голом, появились листья и другие растения?

Если опять-таки кобра, скорпион или другая ползучая тварь избрала дупло этого дерева своим убежищем в прохладные ночи, я окажусь в ужасном положении. В общем, могло возникнуть столько неожиданных неприятностей, что я решил о них не думать.

Я расстелил на земле пальто, на него мы сложили весь мусор, вплоть до щепок, и отнесли подальше. После этого мы отправились к хижине, и Бала решительно взвалил тело жены на плечо. Гуськом, в молчании вернулись мы к дереву Я попросил Балу положить тело несколько влево от сделанной нами щели, так, чтобы, глядя на него, тигр не мог заметить меня. В дупле еле умещался я с ружьем, поэтому я поел чапати и выпил чаю, а флягу отдал Али Бегу.

Я залез в дупло. Бала и Кришнаппа прикрыли отверстие ветками, а их замаскировали листьями и ползучими растениями. Бала то и дело отступал на несколько шагов, чтобы проверить, не виден ли я снаружи. Поперек отверстия он приладил на уровне моей груди большую палку, на которую я мог при выстреле опереть ружье. Я попробовал бесшумно поднять ружье, подтягивая его вдоль тела, и положить на палку. Это мне удалось. Ченчу замаскировали палку и ствол дерева по обе стороны от моего лица вьюнками, перебросив их через находившиеся выше сучья. Наконец у основания трех веток, под которым находилось дупло, они укрепили такое множество ветвей и листьев, что я оказался просто закупоренным в моем убежище.

Прежде чем уйти, Бала попрощался со своей мертвой женой. Он поцеловал ее холодный лоб и ступни ног. Потом встал на колени и распростерся ниц на земле, прося у жены прощения за надругательство, на которое он обрекал ее бедное тело.

Когда он поднялся, глаза его были сухи, а лицо выражало решимость. Он посмотрел на меня, и снова между нами возникла душевная связь двух любящих джунгли людей. Его взгляд красноречивее любых слов говорил: «Я сделал все, что мог, даже пожертвовал телом своей любимой. Остальное зависит от тебя». Я дал себе слово, что не обману его надежд.

Минутой позже мои спутники отправились назад к хижине, а я остался один.

Часы показывали без четверти пять. Яркие блики, просачивавшиеся сквозь ветви подлеска, падали красными и темными пятнами на сари, в которое Бала завернул тело жены. Ее распущенные волосы обрамляли голову и спокойное лицо, обращенное ко мне. Тело уже окоченело. Одна рука лежала у мертвой на груди, по-видимому, в том самом положении, в каком ее уложил утром муж, когда уносил в хижину бездыханное тело; вторая, вытянутая, покоилась сбоку.

Ничто не двигалось кругом, и лишь легкий ветерок пробегал по листьям и траве, играл уголком сари и шевелил прядь черных как смоль волос мертвой женщины. Не было слышно ни звука, кроме слабого тиканья ручных часов и каких-то глухих ударов. Я не сразу понял, что это бьется мое сердце. Осторожно, дюйм за дюймом, вытягивал я ноги, опершись на спину. Им предстояло всю ночь выдерживать вес моего тела, и я по крайней мере должен был стараться помочь им.

Через три четверти часа джунгли ожили — раздались крики павлинов и лесных петушков, удаляющихся на покой. Один серый петушок важно прошелся по лесной полянке передо мной, бросая своим «кукареку» вызов умирающему дню. «Кук ки-а киа кук-м», — выводил он. Через несколько секунд откуда-то издалека послышалось: «Ухив, кук кук-м». Петушок распустил перья и посмотрел в том направлении, откуда пришел ответ. Налетевший порыв ветра зашевелил подол сари. Тяжело взмахивая крыльями, петушок улетел.

«Ми-као ми-као», — слышался настойчивый крик павлина, и большие птицы одна за другой взлетали вверх и стайками размещались на ветвях отдаленных деревьев. Запоздалые бабочки и жуки парили в воздухе или с жужжанием устраивались под листочками и другими прикрытиями, которые они облюбовали себе на ночь.

Как всегда в тропиках, день быстро угас. Мои пернатые друзья, несомненно, уже спрятали головы под крылья, а если нет, то вскоре спрячут. С наступлением сумерек на землю в ярде от меня уселось нечто округлое. Это козодой — предвестник ночи индийских джунглей.

«Чук-чук-чукуу», — твердил он. На фоне сухой травы его коричневое тело напоминало камень. Но вот, грациозно расправив крылья, он улетел. «Чип-чип-чип», — раздалось надо мной. Две летучие мыши быстро описывали круги около дерева, хватая на лету не успевших спрятаться дневных жучков или поторопившихся вылезти ночных насекомых.

Мне и раньше много раз приходилось видеть и слышать, как замирает дневная жизнь и вступает в свои права ночь, но никогда я при этом не находился в подобном положении.

Стало совсем темно, но ненадолго. Вот уже над моей головой замерцали звезды, отбрасывая на джунгли рассеянный свет. В эту безлунную ночь они должны были служить мне единственным источником света.

Москиты обнаружили меня не сразу, но когда наконец их разведчики раскрыли мое убежище, им потребовалось всего несколько секунд, чтобы донести о нем в штаб-квартиру. И тогда целые эскадрильи пикирующих бомбардировщиков ринулись на меня. Стараясь перехитрить слишком предприимчивых насекомых, влетевших внутрь дерева, чтобы напиться моей крови, я, выпятив нижнюю губу, сдувал их с лица, а руки спрятал в карманы штанов.

Восемь часов. Я поднимал то одну, то другую ногу, шевелил пальцами внутри парусиновых туфель, чтобы улучшить кровообращение в стопах. На всю ночь обрек я себя на муки, хотя было известно, что этот людоед никогда не возвращался к трупу убитого им человека. Но тут передо мной всплыло заплаканное лицо Балы и выражение лица мертвой женщины, лежавшей так близко от меня, и я понял, что не мог поступить иначе.

Внезапно я насторожился, нервы мои напряглись до предела. Я ничего не видел, ничего не слышал, но так же точно, как свое собственное имя, знал, что людоед рядом. Нервная дрожь пробежала по моему телу. Какое-то неясное, не поддающееся определению чувство предупреждало меня.

Да, без сомнения, тигр поблизости!

Я напряг слух, стараясь уловить хоть какой-нибудь шорох, но было совершенно тихо. Ни олень, ни другое животное джунглей не выдавали криком приближения хищника.

Полная тишина и то, что тигр не торопился к мертвому телу, могло означать лишь одно — его что-то насторожило. Было ли это следствием напугавшего его столкновения с Балой, или же он видел и чуял что-то поблизости? А главное, видел и чуял ли он меня?

Вдруг тишину, длившуюся, казалось, вечность, прервало слабое сопение и шум, производимый тяжестью, которую волочат по земле. Тигр, бесспорно, решил утащить свою жертву. Еще момент — и он уйдет.

Я уже готов был отбросить осторожность, не таясь выставить ружье, зажечь фонарь и рискнуть выстрелить, но внезапно шум прекратился. Неужели тигр унес тело? И тут с другой стороны дерева, сзади, до меня донеслись чавканье и хруст костей.

Все было очень просто. Почему-то тигр перетащил тело на то самое место, где оставил его утром. Может, он решил, что приходивший ранее шакал или гиена сдвинули труп, а может, им руководил инстинкт. Во всяком случае, он явно ничего не подозревал, иначе либо, крадучись, удалился бы, либо поспешил бы унести тело.

Я вздохнул с облегчением, но в этот миг мне ударила в голову мысль: теперь, чтобы выстрелить, мне надо выйти из своего убежища и обойти дерево. Чувства облегчения как не бывало!

Вы помните, что Бала и Кришнаппа постарались загородить меня палками, листьями, вьюнками… Прежде всего надо было удалить их. При этом неизбежно возникнет шум, пусть даже слабый. Если он достигнет слуха тигра, тот убежит или — что гораздо хуже — обогнет дерево, чтобы выяснить происхождение шума, и обнаружит меня раньше, чем я буду готов.

Оставался один выход — дать тигру увлечься едой. Так я и поступил.

Всякий раз, как он разрывал мясо, грыз кости, громко жевал, я тихонько распутывал лианы или вытаскивал палку и спускал к моим ногам внутрь ствола. Так я расчистил себе путь. Потом поднял правую ногу и, чтобы восстановить циркуляцию крови, подержал ее минуту в этом положении, прежде чем поставил по ту сторону дупла. После этого я немного подождал. Хруст костей продолжался. Тогда я, придерживаясь для устойчивости рукой за ствол дерева, очень осторожно поставил левую ногу рядом с правой.

Еще несколько секунд я не был готов к выстрелу, и, если бы людоед обнаружил меня, мне бы несдобровать. К счастью, тигр был слишком занят едой. Дюйм за дюймом я продвигался вперед. Еще один дюйм, и я предстану перед тигром. Случись, что его морда в это время будет обращена к дереву, он, несомненно, сейчас же увидит меня.

В противном случае у меня еще оставался шанс не быть обнаруженным немедленно.

Настало время действовать, медлить было нельзя. Я поднял ружье, дулом кверху, положил его ложе себе на плечо и продвинул каждую ногу на дюйм. Затем слегка вытянул шею и выглянул из-за ствола. Мои глаза привыкли к рассеянному свету, и я хорошо разглядел тигра, вытянувшегося во всю длину поверх бесформенной массы. Это все, что осталось от тела женщины. Тигр лежал вполоборота ко мне и смотрел в том направлении, откуда пришел в тот вечер. Мушка на моем ружье не была видна, и, чтобы выстрелить, надо было включить фонарь.

Я осторожно поднял левую руку, установил ружье в положение для стрельбы и большим пальцем левой руки быстро нащупал включатель фонаря. Что-то подсказало тигру, что ему угрожает опасность. Он оглянулся, но в этот миг луч света упал на его голову и сверкающие глаза. Из его пасти свисали куски мяса.

Моя первая пуля попала тигру в шею. Когда он подпрыгнул и перевернулся, я с молниеносной быстротой, какой еще ни разу в жизни не проявлял, всадил в него вторую пулю, а затем и третью. Он неистово корчился, но вдруг — не берусь рассказать, как это случилось, — вдруг исчез.

Он рычал от боли и ярости после первого и последующих выстрелов. Он все еще продолжал рычать и в агонии ломал ветки подлеска, но я его больше не видел. Он скрылся в джунглях.

Я поспешил спрятаться в дупле сухого дерева и хотел пополнить почти пустой магазин ружья, но прикинул, что, если произойдет заклинивание — а оно часто случается при перезарядке 405-калиберного винчестера, — я окажусь совершенно беспомощным. Я решил остаться с одной пулей. Хотя магазин моего ружья вмещал пять пуль, я обычно, идя на хищника, заряжал его четырьмя. Это была дополнительная мера предосторожности против заклинивания.

Я сомневался, правильно ли поступил, забравшись обратно в дупло. Может, разумнее было остаться снаружи. Тогда я бы видел тигра, если бы он напал на меня. Теперь же мне мешали кусты.

Но жалеть было поздно. Я стоял неподвижно. Все мое тело покрылось испариной, ружье скользило в руках. Я чувствовал ужасную слабость и головную боль.

Тигр все еще продолжал реветь и ломать ветки, но шум отдалялся и наконец совсем затих. Хищник не был мертв, но по крайней мере ушел. Я был спасен и благодарил судьбу уже за это. Меня стошнило, и я почувствовал себя гораздо лучше.

К несчастью, в волнении я не заметил, в каком направлении слышался удаляющийся рев. При таких обстоятельствах идти в темноте к хижине Балы было равносильно самоубийству. Ведь отыскать дорогу можно было лишь при помощи фонаря, а его свет выдал бы меня тигру, если он лежал где-нибудь под кустами.

Итак, остаток ночи я простоял в этой проклятой дыре на подкашивавшихся от усталости ногах. Рассвет я встретил в самом угнетенном состоянии духа, хотя ни на минуту не забывал, что мне повезло — я остался жив.

Как только рассвело настолько, что можно было видеть, я вылез из дупла и совершенно без сил опустился на землю. Приходилось ли вам всю ночь простоять на ногах на протяжении чуть ли не тринадцати часов? Если нет, попробуйте.

Минут пятнадцать я отдыхал. Потом отправился посмотреть на то, что еще можно было увидеть. Пока тигр был занят кровавой тризной, а я освобождал выход от палок и листьев и вылезал из дупла, прошло не больше десяти минут, ну, от силы, пятнадцать. За это время тигр уничтожил большую часть тела женщины.

Там, где тигр метался в агонии, земля была разворочена. Отсюда он сделал огромный прыжок в подлесок, находящийся на расстоянии двух ярдов. Кусты здесь были изломаны, листья забрызганы кровью. С этого места кровавый след уходил в джунгли. Я прошел несколько ярдов по следу и убедился, что он ведет на север. Значит, я мог сравнительно спокойно возвращаться в хижину.

Так я и сделал. Оказалось, что, лежа в ту ночь без сна, Бала и объездчики слышали звуки выстрелов и на рассвете отправились мне навстречу, но прошли только около фарланга и остановились, чтобы подождать меня. Конечно, ченчу пошли бы и дальше, но Али Бег предостерег их, что я мог только ранить тигра, и тогда неизвестно, где он прячется.

Я рассказал обо всем, что произошло этой ужасной ночью. Мои часы показывали половину седьмого. Стрелял я в тигра, очевидно, около половины девятого вечера, то есть десять часов назад. Тигр уже должен был скончаться или же, потеряв столько крови, лежать где-нибудь обессиленный, полумертвый от ран. Мне не терпелось как можно скорее отправиться по кровавому следу.

У Али Бега не было оружия, и я предложил ему дожидаться в хижине. Он ответил, что боится остаться один и предпочитает отправиться с нами и испытать свою судьбу. Итак, мы вернулись к высохшему дереву. Я предупредил Балу, что был вынужден дать тигру приступить к трапезе, пока освобождал себе выход. Он согласился со мной, что это было неизбежно. Но вид растерзанного трупа бедной женщины совершенно сразил Балу. Убитый горем, он громко разрыдался.

Бала ни за что не хотел уходить, пока не совершит кремации. Как ни старались повлиять на него объездчики и я, уговорить Балу удалось только Али Бегу. Он прямо сказал, что нас всех, а особенно Балу, ожидают большие неприятности со стороны местной полиции, если мы кремируем труп до расследования. Тогда мы наломали ветвей и прикрыли ими останки, чтобы уберечь их от стервятников, которые не замедлили бы появиться.

Мы надеялись, что найдем тигра живого или мертвого поблизости, в скором времени вернемся и сделаем необходимое сообщение в полицию.

Но не тут-то было.

Кровавый след вел через кусты. Насколько я мог заметить, тигр был ранен в двух местах. Одна рана находилась в верхней части туловища. Из второй все время капала кровь. Идя по этому следу, мы обнаружили смешавшийся с запекшейся кровью кусок плевы, из чего я решил, что попал тигру в желудок.

Первый раз животное отдыхало в двух фарлангах от высохшего дерева. Валявшиеся здесь куски мяса, пропитанные кровью, показывали, что тигр страдал сильными приступами рвоты и что моя догадка верна.

Через полмили он снова сделал привал. Две небольшие лужицы крови подтверждали, что у него было два ранения. По-видимому, рана в желудок была более опасной, так как кровоточила значительно сильней.

Тем не менее животное продолжало идти. Кровавый след, вначале очень отчетливый, стал менее заметен. Возможно, плева или жир затянули рану в желудке, и она перестала кровоточить.

Мы подошли к ручью, протекавшему между двумя пригорками. В этом месте тигр улегся в воду, которая до сих пор сохраняла розоватый оттенок. На противоположном берегу прочертилась узкая кровавая полоса. Здесь впервые за все время тропления были отчетливо видны отпечатки лап. Они, несомненно, принадлежали крупному самцу.

Следы продолжались и дальше, но пятна крови стали попадаться все реже. Вскоре это уже были отдельные редкие капли. Я, выражаясь мягко, был поражен. Мой многолетний опыт убедительно говорил о том, что, по всем правилам охоты, тигр должен бдел истечь кровью. Вместо этого он упорно держал путь вперед, направляясь на север. Капли крови встречались теперь очень редко, и тропить стало значительно труднее. Мы углубились на много миль в чащу джунглей, где только кое-где встречались тропы, протоптанные животными. Холмистую местность прорезали глубокие овраги, по которым тонкой струйкой вились ручейки. Воды было больше чем достаточно, и тигр не раз останавливался, чтобы напиться. Большие деревья сменились густым подлеском, состоявшим в основном из лантаны и других колючих кустарников.

Около часа дня нам попалась последняя капля крови. Мы облазили окрестности, но больше ничего не нашли. След был потерян, погоня закончилась.

В молчании мы вернулись под палящим солнцем в Газулапали. Я устал как собака, сразу же повалился в комнате для пассажиров в старое кресло и заснул, прежде чем успел разуться.

Мистер Баласубраманиам послал телеграмму в полицию, и на следующий день из Нандьяла прибыли полицейские. Мы вместе с ними отправились к высохшему дереву.

Останки несчастной женщины начали разлагаться. Запах чувствовался уже за фарланг. На листьях, которыми мы прикрыли то, что осталось от ее тела, кишел рой мух. Я подвел младшего инспектора полиции к углублению в стволе дерева, где укрывался прошлой ночью, и рассказал всю историю. Акт занял тринадцать страниц. Шесть страниц потребовалось только для моих показаний.

Бала попросил разрешения кремировать тело жены. Молча присутствовали мы при том, как Бала и объездчики собрали в кучу хворост, положили на него останки женщины и, прикрыв их сверху сухими ветками, разожгли большой костер. Это была простая и печальная церемония, которую отравляло ужасное зловоние — запах горящего разлагающегося мяса. Я остался из уважения к чувствам Балы. Полицейский, которого сильно мутило, отошел в сторону и прислонился к дереву.

На следующий день я не мог смотреть Бале в глаза. У меня было такое чувство, будто я обманул его. Молодой человек понял это. Он вошел вместе с Баласубраманиамом в комнату для пассажиров, где я сидел, и попросил начальника станции перевести его слова:

«Передайте дораи, чтобы он не волновался из-за того, что ему не удалось убить тигра. Я знаю, он сделал все, что мог. Никто другой, даже я, не сделал бы больше».

Нельзя было сказать лучше, чтобы успокоить меня. Я почувствовал облегчение и попросил Баласубраманиама поблагодарить Балу за эти слова, за помощь и внимание, которые он мне оказывал.

Я пробыл в Газулапали еще неделю, но ничего нового не узнал. Пантера убила одну из моих приманок, привязанную в Дигувамете. Я отправился туда и, убедившись, что это действительно пантера, к большому неудовольствию Джозефа, оставил ей недоеденную приманку.

В конце недели я распрощался с моими новыми друзьями, которые мне помогли и скрасили пребывание в джунглях. Бычков, служивших приманками, я роздал объездчикам, а тех, которые остались, подарил Бале.

Через три месяца после моего возвращения в Бангалур тигр убил человека недалеко от реки Кришны в княжестве Хайдарабад. Через три месяца в нескольких милях от Богары был убит еще один.

С тех пор убийства людей хищниками случались очень редко, но все же случались.

Оправился ли людоед, которого я ранил? Возобновил ли он свои нападения? Или же в этом районе действовали два людоеда, из которых один убил в Дигувамете женщину, собиравшую цветы, а другой — жену Балы? Если их и в самом деле было двое, то какой из них совершил последние убийства? А может, в них повинен третий тигр, недавно ставший людоедом?

Не могу ответить на эти вопросы, и это подчас мучит меня. Много бы я дал, чтобы узнать истину.

Глава седьмая

Большой бизон из Гедесала

Я не собираюсь предлагать вашему вниманию обычный охотничий рассказ о том, как я убил или ранил большого бизона. Если вы рассчитываете услышать что-нибудь подобное, то будете разочарованы, так как я не только никогда не стрелял, но и не собираюсь в него стрелять: слишком я им восхищаюсь.

Большой бизон — храбрый старый боец — честно заслужил быть повелителем и вожаком стада, о котором так преданно заботился. Если бы он мог меня понять, я бы с гордостью назвал его своим другом.

Гедесал — маленькая деревня, населенная людьми из племени шолага, в центральной части «зоны бизонов», как я назвал лесной район на севере округа Коимбатур. С запада Гедесал прикрывают горы Билигириранган, на склонах которых мрачные скалы живописно перемежаются зелеными лужайками. На востоке тянется другая горная гряда, значительно уступающая по высоте и величию Билигирирангану. Эти невысокие горы сплошь покрыты лесом, в котором преобладают дикие финиковые пальмы. Между ними растет «тигровая трава», достигающая десяти футов высоты. Примерно к середине года на пальмах вызревают желтые, сухие и совершенно безвкусные финики, которые, однако, любят и птицы и звери.

Топография местности, обилие растительности и фиников привлекают сюда бизонов, самбаров и медведей.

Между двумя горными хребтами с севера на юг пробирается долина, по одной стороне которой одиноко вьется дорога из Колпегала в Димбум. Она проходит между Гедесалом и одноименным бунгало.

Этот дом, необычайно большой для лесного бунгало, имеет ряд пристроек, в которых живут рабочие лесничества. Вокруг дома огорожен обширный участок, на котором посажены прекрасные горные розы. Их огромные соцветия напоминают букеты.

К югу от бунгало находится болотистая низина с небольшим водоемом. Благодаря тому, что здесь растет нежно-зеленая трава, в долине почти всегда пасется стадо пятнистых оленей. Когда я последний раз приезжал в те края, вожаком стада был довольно крупный олень с великолепными рогами. На его темно-коричневых, почти черных, плечах резко выделялись белые пятна.

Надеюсь, ни один охотник, будь то человек или зверь, не прикончил его и он до сих пор бродит во главе своего «гарема» по прохладной сырой долине, такой же величественный и свободный, как джунгли, к которым принадлежит.

Невысокие горы к востоку от дороги и глубокая долина, проходящая вдоль основания горной цепи на западе, служат пастбищем для многочисленных стад бизонов. По долине течет довольно большая река, и питающие ее притоки то и дело пересекают дорогу. Этот и в самые жаркие месяцы не иссякающий источник воды и привлекает сюда животных.

Стада бизонов насчитывают от двадцати до сорока, а то и больше голов. В каждое входят коровы, телята и с полдюжины взрослых быков. Самый сильный бык завоевывает главенство над молодыми соперниками и становится вожаком стада, пока его, в свою очередь, не победит более молодой и энергичный самец или пока он не погибнет в джунглях. Бывает, впрочем, что вожак уходит из стада и ведет уединенное существование.

Бизоны страдают от таких болезней, как чума. От них ею часто заражается и домашний скот, который шолага выгоняют в джунгли. Не удивляйтесь поэтому, если натолкнетесь около Гедесала на бизона, пораженного ящуром, или, последовав за стервятниками, обнаружите труп животного, сраженного этим страшным, чаще всего смертельным, заболеванием.

Большой бизон, о котором я хочу рассказать, был вожаком стада по крайней мере в тридцать голов. Я часто встречал его рано утром, когда капельки росы еще блестят под лучами восходящего солнца, или около половины шестого вечера, невдалеке от дороги между тридцать девятым и сорок первым милевыми камнями. Его легко узнать по сильно деформированному левому рогу, заворачивающемуся внутрь и вперед.

Возможно, именно этому недостатку старый бизон обязан своим долголетием: его голова не представляет ценности в качестве трофея, хотя правый рог имеет прекрасную форму. Правда, некоторые охотники и коллекционеры редких вещей оценили бы его голову как редкостный экземпляр, но, по-видимому, ему везло и до сих пор случай не свел его с подобным любителем диковинок.

В битвах деформированный рог был бесценным оружием. Его обладатель имел те же преимущества, что и единорог — если это мифическое животное когда-нибудь существовало, — так как мог пропороть или пронзить насквозь своего противника.

Часто проезжая темной ночью по дороге из Коллегала, я ради развлечения освещал фарами то одну, то другую обочину. Два или три раза свет отражался в широко расставленных голубых глазах бизона. Приглядевшись, я узнавал старого быка.

Первый раз я увидел этого ветерана несколько лет назад, когда бродил по пологим склонам Билигирирангана. На западе от главного шоссе ответвляется дорога, которая, минуя Гедесал, пересекает ручей, взбирается к седловине горного хребта, где исчезает, а затем с другой его стороны спускается в долину. В конце концов дорога приводит к красивому бунгало Рандольфа Морриса, известного охотника и автора интересных статей о крупных животных и об охоте.

Довольно далеко от седловины стоит дом из сборных конструкций, построенный лесничеством для его служащих и охотников, имеющих лицензии. В доме хранилась лестница, сплетенная из виноградной лозы. Какая-то добрая душа смастерила ее для тех, кто, не умея лазать по деревьям, не мог без нее забраться в махан.

В то утро я миновал дом и уже приближался к вершине горы, как вдруг услышал удары и шум от падения тяжелых тел, сопровождаемые яростным сопением. Они свидетельствовали о том, что где-то недалеко дерутся бизоны, и я поспешил туда, стараясь подойти незаметно. Вскоре я увидел внизу, в долине, в трехстах ярдах от себя двух сцепившихся в неистовой схватке больших бизонов. Прижавшись лбами так, что их рога переплелись, они старались столкнуть один другого. Широко расставленные, напряженные ноги говорили об огромных усилиях, которые затрачивал каждый, чтобы оттеснить врага. Время от времени то один, то другой на момент высвобождал голову и рога и быстро наносил удар. Прежде чем соперник успевал ответить, их рога сплетались снова.

Вот тогда-то я и заметил, что странная форма рога одного из бизонов дает ему перевес над врагом.

Борьба продолжалась с неослабным напряжением еще минут двадцать. Затем ее изнурительный темп начал сказываться: яростное сопение сменилось храпом, блестящие бока животных покрылись испариной и кровью, отчетливо видными даже на расстоянии, из пастей быков текла пена, и ее брызги покрывали тела борющихся.

Мне никогда не приходилось видеть боя бизонов и очень хотелось узнать, чем он закончится. К счастью, ветер дул в мою сторону и противники дрались так, как если бы были одни.

Перевес, казалось, был на стороне быка с деформированным рогом. Его враг, обливаясь кровью, отступал. Он, конечно, и сам нанес несколько ответных ударов, но, очевидно, деформированный рог обеспечивал его обладателю превосходство. Еще через десять минут тяжелораненое животное начало спотыкаться. Несколько раз оно падало на колени. Рог врага то и дело вонзался в его тело. Наконец бизон не выдержал и, шатаясь, бросился бежать, но победитель и тогда не успокоился. Я видел, как он снова и снова догонял своего противника и бодал его, пока они оба не скрылись в джунглях, окружающих долину.

Сгорая от любопытства, я спустился к месту битвы. Земля был взрыта копытами бизонов и на расстоянии примерно двадцати ярдов покрыта пятнами крови и пены.

Прошло довольно много времени, прежде чем я снова увидел моего бизона. Это случилось вечером, поблизости от пруда, который находится в четверти мили от сорок первого милевого камня. Тигр задрал двух животных из гедесалского стада. Крестьяне сообщили мне, что несколько раз видели его вечером на просеке рядом с прудом.

Примерно с половины пятого я бродил по берегу водоема, стараясь определить, какие звери его посещают. Судя по следам, здесь недавно побывали слон, бизон, самбар, пятнистый олень и дикие кабаны. Несколько раз приходил и тигр, последний раз — дня за три до моего посещения. Следы бизона принадлежали, очевидно, огромному быку, настолько тяжелому, что он почти на фут погружался в прибрежную трясину. Они виднелись во многих местах — бизон был, по-видимому, частым гостем. Это меня удивило — ведь невдалеке протекала река, где он мог утолить жажду.

Я спросил сопровождавшего меня шолага, не знает ли он чего-нибудь об этом животном. Да, и он, и другие жители деревни много раз видели бизона. Его левый рог направлен острием вперед… В моей памяти немедленно всплыла сцена незабываемой битвы, свидетелем которой я стал. Подумав, я решил, что передо мной следы победившего тогда быка, ибо подобная деформация рога встречается чрезвычайно редко.

Шолага сообщил мне, что бизон часто посещает пруд. Он водит стадо, которое пасется поблизости, привлеченное, видимо, необычайно свежей травой в низине около пруда. Шолага предложил мне побродить с ним по лесу. Если повезет, мы можем встретить не только бизона, но и тигра.

В то время меня интересовал не бизон, а тигр, и, именно его имея в виду, я согласился. К тому же подкрасться к бизону — дело трудное, и его успех зависит от направления ветра, рельефа местности и естественных укрытий.

И вот мы пустились в путь по дорогам, проложенным скотом, по охотничьим тропам, по просекам… Помню, мы шли по узкой тропе, когда едва ли в тридцати ярдах от нас показались голова и плечи огромного бизона. Он рассматривал нас благодушно, явно без всякой тревоги. Это был мой старый знакомый, бизон с деформированным рогом, напоминавшим о единороге.

Не проявляя страха, он стоял и смотрел на нас. Мы приблизились еще ярдов на десять. Только тогда он повернулся и исчез, с шумом рассекая тростник.

После этого я еще несколько раз встречал большого бизона, но мои симпатии он завоевал после одного происшествия.

Неизвестный охотник-браконьер застрелил самку бизона. Он и опомниться не успел, как на его джип налетел бизон и головой столкнул машину с откоса. К счастью, бизон не повторил нападения и браконьер отделался тем, что повредил ногу и вдребезги разбил ружье. Один из шолага, сидевший в джипе на боковом сиденье, хорошо разглядел деформированный левый рог животного.

Я узнал об этом случае несколько месяцев спустя и был доволен, что старый бизон проявил себя так достойно. Без сомнения, в его бычьем уме сложилось убеждение, что, сбросив джип, он поверг врага в прах. Не будь в том месте откоса, он бы, вероятно, продолжал свои атаки, обнаружил в машине людей и всех их уничтожил.

В ноябре 1953 года я, направляясь в Димбум, проезжал мимо Гедесала, когда заметил вдалеке на дороге высокую фигуру. Поравнявшись с этим человеком, я узнал шолага Рачена, которого обычно нанимал, когда приезжал в бунгало Гедесал. Остановив машину и поздоровавшись по-тамильски, я поинтересовался, что нового.

Рачен рассказал, что позапрошлой ночью жители деревни слышали звуки разразившейся в джунглях страшной битвы между тигром и каким-то животным. По жестокости и продолжительности сражения — оно, казалось, длилось часами — они решили, что врагом тигра не мог быть дикий кабан — единственное животное средних размеров, которое отваживается вступать в единоборство с тигром. Оставалось предположить, что это слон… Но тогда был бы слышен трубный рев, который он издает, находясь в затруднении или сражаясь.

Поздно ночью звуки борьбы постепенно стихли, но еще до этого по громкому реву тигра крестьяне поняли, что он тяжело ранен.

Наутро жители деревни, движимые любопытством, отправились на разведку и набрели на место страшного побоища. Кусты и мелкие деревья были вырваны с корнем и втоптаны в землю, а среди них лежал труп тигра, неоднократно пропоротый рогами и растоптанный копытами бизона. Шолага немедля сняли с тигра шкуру и унесли в деревню.

Мне захотелось самому осмотреть место боя. Я посадил в машину Рачена. Сначала мы заехали в Гедесал. Шкура тигра все еще была прикреплена колышками к земле для просушки. Она была густо посыпана золой. Это единственное средство сохранить шкуру, известное шолага, которые не имеют соли.

Тигр был довольно крупным животным. Судя по шкуре, бизон сильно его поранил. Могучие рога пробили ее не меньше чем в пяти местах. Один из этих ударов пронзил сердце и оказался роковым.

Меня еще сильнее потянуло на «поле брани». Я вышел из машины, и шолага толпой проводили меня. Идти было недалеко — не больше полумили.

«Поле брани» — самое подходящее выражение для характеристики этого места — всем своим видом свидетельствовало о том, что там сражались титаны. Трава и кусты, вытоптанные противниками, были покрыты запекшейся кровью. Очевидно, бизон также был сильно ранен. И тут мне взбрело в голову пойти по его следам, чтобы найти где-нибудь в джунглях умирающего или уже умершего. Уйти далеко в таком состоянии он не мог.

Бизон оставил за собой широкую кровавую полосу, по которой легко мог тропить даже начинающий. Он спустился с холма, направляясь к реке, и я был уверен, что на берегу натолкнусь на его труп.

Мы двинулись вперед, не заботясь о соблюдении тишины. Полтора часа шли мы, пока не увидели бизона. Он стоял в воде на мелком месте и отдыхал, прислонившись к стволу огромного дерева. Шум течения заглушил наши шаги, и мы успели спрятаться, прежде чем животное повернуло голову в нашу сторону.

Это был большой бизон из Гедесала, бизон с деформированным рогом.

Мы ясно различали страшные раны, нанесенные зубами и когтями тигра, на морде, шее, боках и крестце бизона. Даже брюхо его было сильно разодрано и оттуда свисало что-то красное. Он стоял в тени, и я не мог разглядеть, были это внутренности или просто кусок кожи. Но глаза его, хоть и выражавшие страдание, не были затуманены, и я не заметил в них страха.

Я хотел пристрелить бизона, чтобы избавить от мук, но у меня не поднималась на него рука после блестящей победы, доставшейся ему такой ужасной ценой. Но я, конечно, был уверен, что больше его не встречу.

Совсем недавно мне снова случилось посетить Гедесал, и каково же было мое удивление и радость, когда однажды вечером я увидел большого бизона с его стадом в излюбленном месте, недалеко от сорок первого милевого камня, где вокруг пруда растет высокая мягкая трава.

Пусть живет он как можно дольше в джунглях, к которым принадлежит.

Глава восьмая

Долгогривый тигр из Чорди

Это рассказ об очень крупном тигре, который терроризировал места, где обитал, точнее, жителей тех мест, и которого было очень трудно выследить и убить.

Автор охотничьего рассказа обычно старается заинтересовать читателя описанием трудностей, в конце концов завершающихся убийством преследуемого зверя. Боясь переутомить читателя, он умалчивает о многих постигших его разочарованиях. Однако описание одних только побед создает впечатление, что охота на людоеда — тигра или пантеру — почти всегда успешна, почти всегда нетрудна и требует сравнительно немного времени — самое большее нескольких дней.

На самом деле это не так. Неудачи случаются очень часто, охотник затрачивает массу физических и моральных сил, а преследование зверя нередко тянется месяцами и даже годами. Иногда его так и не удается пристрелить.

Я собираюсь рассказать об охоте, которая длилась пять долгих утомительных лет, хотя, конечно, преследование зверя велось с перерывами. Кроме меня это животное пытались выследить и другие охотники из Бангалура и Бомбея, не говоря уже о местных немвродах[37]. И на протяжении всех этих пяти лет наши старания неизменно оканчивались неудачей.

Этого тигра прозвали долгогривым за то, что кольцо необычайно пышных волос закрывало его горло и нижнюю челюсть. Благодаря обилию растительности голова его казалась настолько большой, что, желая ее изобразить, видевшие его люди разводили руки далеко в стороны. Впрочем, людей, которые после встречи с тигром остались живы и могли рассказать о нем, было очень немного.

Сначала он, очевидно, обитал в окрестностях деревни Чорди. Там его впервые увидели, и там же он впервые убил человека.

Чорди — деревушка в джунглях, расположенная у дороги, примерно в четырех милях от городка Кумси, который находится в шестнадцати милях от Шимоги, центра одноименного округа в штате Майсур. От Шимоги до Бангалура сто семьдесят две мили.

В девяти милях от Чорди на Бангалурской дороге стоит деревня Анантапурам, а в одиннадцати милях от нее город Сагар. Далее дорога минует деревню Талгуппу и доходит до знаменитых водопадов Герсоппа, или Джог, где река Ширавати падает четырьмя каскадами с высоты девятисот пятидесяти футов. Это незабываемое зрелище вызывает чувство восхищения и благоговейный трепет даже у самых черствых людей.

У вершины водопадов возвышаются два бунгало для путешественников. То, что на южном берегу реки Ширавати находится на территории штата Майсур и получило название Майсурского. Второе бунгало, расположенное на противоположном берегу, который входит в штат Бомбей, окрестили Бомбейским. Это старый, очень уединенный и редко посещаемый дом, и именно поэтому я ему отдаю предпочтение.

Первым налетам тигра предшествовали события, неизменно содействующие превращению животного в людоеда. Кучные стада, пасущиеся по всей территории охраняемого леса Шимоги, побудили тигра отказаться от охоты на свою естественную добычу в джунглях. Коров было много, подкрасться к ним легче, чем к диким животным, и постепенно тигр стал опасным врагом пастухов в окрестностях Чорди.

Нападения и убийства следовали одно за другим, пока наконец владельцы скота не решили что-нибудь предпринять. Один энергичный крестьянин, отправляясь в лес пасти стадо, захватил с собой дробовик, хотя правила лесничества запрещали брать в лес огнестрельное оружие, не имея специальной лицензии на охоту.

Надо же было, чтобы в тот день долгогривый тигр выбрал для нападения именно это стадо. Спрятавшись за деревом, крестьянин выстрелил и крупной дробью сильно поранил правый бок зверя. На какое-то время тигр исчез из окрестностей Чорди, и все владельцы скота были благодарны хозяину ружья за то, что он избавил их от опасности.

Но вскоре долгогривый тигр снова появился в кустарниковых джунглях на границе с Анантапурамом. Рана на боку не мешала ему, и он по-прежнему охотился на скот, пасущийся в охраняемой зоне.

И снова крестьяне решили избавиться от дерзкого хищника. Теперь его подстерегли, когда он приближался к туше убитой днем коровы, и ранили вторично, на этот раз в правую переднюю лапу.

Вторая пуля размозжила тигру кость. Она зажила, но изуродованная лапа стала короче. Тигр больше не мог бесшумно и незаметно подкрасться к животному, броситься на него, повалить на землю и перебить ему шею, а тем более удержать пойманную добычу. Даже домашние животные слышали приближение тигра и убегали. Если он нападал на них, они сбрасывали его с себя.

Тигр познал голод, бока его ввалились. Он, большой долгогривый тигр, был вынужден охотиться за крысами, но случалось, что и они оставляли его ни с чем.

Только лягушки, живущие в застойных прудах, крабы с твердым панцирем и люди двигались не настолько быстро, чтобы спастись от тигра. Острая необходимость, и ничего больше, заставила тигра изменить своим привычкам и перейти на человечье мясо.

Эти сведения о тигре я собрал постепенно, а характер его раны понял много лет спустя, когда пристрелил хищника и осмотрел труп.

Итак, однажды в Анантапураме с автобуса сошел человек и отправился через джунгли в деревушку, расположенную в трех милях от остановки. Уезжая накануне в Шимогу, он велел жене на следующий день своевременно сварить обед, так как собирался к полудню обязательно вернуться. Еда была готова, но он не пришел. Это не встревожило жену, знавшую, что в Индии, особенно в маленьких городах, дела подчас устраиваются не скоро. Время не имеет значения на Востоке или если имеет, то очень небольшое.

Он не вернулся ни вечером, ни назавтра. На третий день старший сын отправился в Шимогу узнать, что задержало отца. Оказалось, что тот три дня назад уехал домой.

И опять никто не взволновался. Родные решили, что глава семьи поехал в Сагар — более крупный административный центр. Прошло еще пять дней, никаких сведений не поступало, и только тогда семья забила тревогу. Полиция начала поиски, и в придорожных кустах была найдена туфля.

Родные признали, что она принадлежала пропавшему, и это вызвало подозрение, что на него напали бандиты. В полицейском участке допросили нескольких подозрительных лиц, но они доказали свою невиновность.

Полиция усерднее принялась за поиски. Были обнаружены обрывки одежды, сухие пятна крови на ветках и кустах и следы тигра, ведшие вдоль русла пересохшего ручья. Но следы тигра в этой местности не были редкостью, и тайна исчезновения так и осталась тайной.

Четыре дня спустя велосипедист ехал ночью из Кумси в Чорди. В полумиле от Чорди дорогу пересекала река, а через нее был перекинут мост, огороженный перилами из известняка. Проезжая по нему, велосипедист посмотрел вниз и увидел почти прямо под собой тигра, лакающего воду. Он был на безопасном расстоянии от животного и поэтому затормозил, оперся ногой о перила и начал наблюдать за тигром.

Тот кончил пить, повернулся и начал взбираться на берег. Еще несколько секунд — и он исчезнет в подлеске. Тогда шутки ради велосипедист закричал: «Шу-шу!» Тигр остановился, оглянулся и сердито зарычал.

Велосипедист поспешно снял ногу с перил и что было сил помчался в Чорди. Там он сообщил друзьям, что встретил страшного тигра, который пытался напасть на него, и что он спасся только чудом.

Через месяц произошло первое убийство, не оставлявшее сомнений в том, кто его виновник. Однажды утром женщина из деревушки Тупур, которая находится на полпути между Чорди и Анантапурамом, решила выкупать буйвола и спустилась с ним к ручью, протекающему у деревни. Усевшись на берегу, она смотрела на своего подопечного, погрузившегося по самую шею в воду. Рядом другая крестьянка набрала воды и, направляясь домой, обменялась с соседкой несколькими словами. Не успела она пройти и ста ярдов, как услышала пронзительный крик и, обернувшись, увидела тигра, уносившего в пасти ее недавнюю собеседницу.

Тигр с жертвой скрылся в джунглях, а женщина бросила ведро и со всех ног кинулась в деревню.

За этим последовали регулярные убийства людей. Бюрократическая машина раскачивается медленно, и нескоро в охраняемой лесной зоне была разрешена охота на людоеда. Но после этого число желающих принять в ней участие непрерывно возрастало. Среди них почетное место принадлежало жителям Бомбейского президентства[38]. Однако, как они ни старались, все было напрасно. Этого тигра не соблазняли коровы и буйволы, выставляемые в качестве приманки. А между тем убийства людей продолжались.

Мой друг Джек Хогтон, прозванный «Верзилой» за свой огромный рост — около шести футов четырех дюймов, — также решил попытать счастья и попросил меня сопровождать его. Если не ошибаюсь, это было примерно через год после того, как тигр превратился в людоеда.

Не помню почему, скорее всего потому, что я уже использовал свой отпуск, я мог поехать только на неделю. Туда мы отправились на машине Джека — «форде» модели 1931 года, а обратно я должен был возвращаться в Бангалур поездом, так как Джек собирался остаться в джунглях на месяц.

В Шимоге мы остановились на полдня, чтобы выяснить у лесничего округа названия мест, где были совершены нападения на людей, и их точные даты. При помощи этих сведений мы рассчитывали установить место следующего «налета» тигра. Ведь, как я уже упоминал, тигры-людоеды обычно придерживаются определенного маршрута.

После изучения карты нам стало ясно, что тигр действовал в нескольких милях от дороги между городом Кумси и противоположным берегом реки Ширавати, где находилось Бомбейское бунгало.

В этом районе, покрытом густым лесом, много деревушек. Их жители занимаются почти исключительно скотоводством. Хищники всегда убивали здесь большое количество домашних животных, поэтому было трудно определить, охотился ли наш тигр на домашний скот. Мы были почти уверены в этом: убийства людей совершались слишком редко, тигр не мог прокормиться только человечьим мясом. Однако местные жители уверяли, что людоед не трогает домашних животных.

Верзила остановится в маленьком бунгало в полумиле от Тупура. Это был живописный домик в джунглях, примерно в двухстах ярдах от дороги. Окрестный лес изобиловал дикими животными, особенно пятнистыми оленями. В том году у некоторых самцов были великолепные рога, и нам посчастливилось повстречать несколько исключительных экземпляров.

Верзила, как полагается, купил животных для приманки: двух молодых буйволов и очень дряхлого быка. Одного буйвола мы привязали недалеко от реки — там тигра видел велосипедист; старого быка — около ручья, где тигр утащил женщину из Тупура, а второго буйвола отвели на тропинку около Анантапурама, по которой должен был идти домой исчезнувший крестьянин.

Покончив с этими приготовлениями, мы отправились на машине к водопадам Джог и там также приобрели двух буйволов. Одного мы привязали примерно в полумиле от Бомбейского бунгало, а второго на южном берегу Ширавати, недалеко от остановки парома, курсировавшего между Майсурским и Бомбейским бунгало. Переправа через реку проходила примерно на милю выше водопадов.

Таким образом, Верзила купил пять приманок, и я помню, что они влетели ему в копеечку. Мы собирались ночевать то в бунгало Тупура, то в Бомбейском бунгало, чтобы каждое утро проверять другую приманку.

Сопоставляя даты убийств (всего жертв было девять), я пришел к выводу, что тигр должен был находиться между Сагаром и Анантапурамом. На третий день я тоже приобрел буйвола и привязал его на полпути между этими двумя селениями, в фарланге от главной дороги.

В этот день мы ночевали у водопадов Джог. Утром мы навестили выставленные поблизости приманки и, так как они были живы, отправились в Тупур. По дороге мы решили проведать буйвола, которого я привязал накануне. Он был убит тигром.

Поскольку это была моя приманка, Верзила как истый охотник настаивал, что именно я должен попытаться убить тигра. Я же, зная, какой он любитель охоты, не соглашался. Между нами разгорелся спор, который мы в конце концов разрешили, подбросив монету. Выиграл Верзила.

Он вскарабкался на дерево и кое-как уселся на ветках, а я поехал в бунгало Тупура за маханом. Это была простая квадратная рама из бамбука, размером около четырех футов с каждой стороны, переплетенная наваррской лентой[39]. К углам ее были приделаны петли из толстой веревки, за которые махан подвешивали к дереву. Из Тупура я привез трех крестьян, чтобы они помогли укрепить махан.

Пока они возились с маханом, Верзила лег вздремнуть на заднем сиденье машины. В четыре часа я его разбудил, и он взобрался в махан с «малюткой Биллом», как любовно называл свое изящное восьмимиллиметровое ружье системы «маузер» с точным попаданием. Пожелав ему удачи, я отвез крестьян в Тупур, а сам поехал ночевать в Анантапурам; оттуда было ближе до махана, где сидел Верзила.

На рассвете я подъехал к этому месту и загудел. В ответ, как было условлено, он закричал на манер аборигенов. Это означало, что все в порядке.

Я вышел из машины и пошел к Верзиле, но на полпути встретил его. Он сообщил, что убил тигра, который вернулся, как только стемнело.

Я очень обрадовался удаче Верзилы, а сам он был вне себя от восторга. Мы отправились посмотреть трофей. Это был красивый крупный самец в расцвете сил, с роскошной шкурой, на которой отчетливо виднелись темные полосы.

Мне сразу бросилось в глаза, что это самый обыкновенный тигр, без пышной гривы, которая, по официальному правительственному сообщению, являлась отличительной чертой людоеда. Верзила, упоенный успехом, этого не замечал, а у меня не хватило духу раскрыть ему глаза.

С большим трудом погрузили мы тело тигра в машину. Проезжая через Анантапурам, Верзила остановился и выставил свой трофей на обозрение горожан. И тут его постигло горькое разочарование. Вокруг послышались возгласы:

— Но, сахиб, это ведь не людоед!

— Как не людоед?! — возмутился Верзила. — А кто же? И почему вы решили, что не людоед?

— А где же у него грива?

— Грива? — Сначала Верзила ничего не мог понять, но потом в его глазах мелькнула догадка. Он укоризненно посмотрел на меня. — Совсем о ней забыл. По-видимому, я уложил не того тигра. Но ты-то знал об этом?

— Да, Верзила, знал. Но ты так радовался, что я не мог тебя разочаровать. Я первым делом обратил внимание на то, что у этого тигра нет гривы, но тебе, конечно, ничего не оставалось, как только пристрелить его.

Чтобы придать своим словам больше убедительности, я торопливо добавил:

— Кроме того, он появился в темноте, и ты даже при свете фонаря не мог разглядеть, есть у него грива или нет. Во всяком случае, это великолепный экземпляр, таким трофеем можно гордиться. Не унывай, старик.

Но Верзилу было не так-то легко утешить. Он впал в такое уныние, что, когда мы прибыли в Тупур, не проявил ни малейшего интереса к свежеванию тигра. Напрасно я пытался обратить внимание Верзилы на огромные клыки, когти, на прекрасную темную шкуру. Безучастно развалившись в кресле, он твердил одно:

— Знай я, что это не людоед, не стал бы стрелять в бедное животное.

По мере того как день клонился к вечеру, он становился все мрачнее и мрачнее и наконец объявил, что, если к утру ни одна из приманок не будет убита, он вернется в Бангалур.

На другой день, чуть начало светать, мы были уже на ногах. Все три приманки, привязанные вокруг Тупура, казались нетронутыми, и, как было договорено, мы отдали их прежним владельцам за четверть цены. Затем поехали к водопадам Джог: и там оба буйвола также были живы. Мы и их вернули хозяевам и в конце дня уже мчались в Бангалур.

Долгое время о тигре не было никаких новостей. Больше чем через год в газетах появилось сообщение, что около города Кумси, почти на обочине дороги, тигр растерзал угольщика.

Я попросил окружного лесничего Шимоги телеграфировать мне о дальнейших убийствах.

В отличие от западной части штата Майсур и округа Читур, в округе Шимоге леса перемежаются многочисленными деревнями, между которыми простираются поля, засеянные в основном рисом. Движение транспорта и пешеходов там более оживленное, что очень затрудняло выслеживание тигра.

Как это ни странно, в джунглях Шимоги не проживают аборигенные племена. Здесь работают только пришлые кули-малаяли с западного побережья Индии и ламбани — индийские цыгане, удивительно напоминающие своих западных собратьев. Женщины-ламбани отличаются от коренного населения Индии более светлым цветом лица и живописным одеянием. Они носят не сари, а широкие юбки, облегающие жакеты из двух половинок, стянутых на спине тесемками, и шали, покрывающие голову и плечи. Дополняют убранство большие костяные браслеты, ожерелья, кольца в носу, в ушах, на ногах и на руках.

Мужчины-ламбани темнее женщин и, как многие другие жители Индии, носят тюрбан и набедренную повязку или короткие штаны с рубашкой. Колени и икры остаются неприкрытыми, но грубые сандалии защищают ступни от колючек.

Между цыганами и цыганками Южной Индии вообще нет ни малейшего внешнего сходства, большинство женщин красивы и грациозны, мужчины же непривлекательны и угловаты.

Ламбани, как правило, кочевники и не любят жить в деревнях, а располагаются на открытом месте в небольших соломенных шалашах.

Среди ламбани много пьяниц. Они гонят водку из коры бабулового дерева, из риса, из бананов, из пальмового сахара, а также из плодов дерева джамун.

Люди этого племени, особенно женщины, работают на кофейных и апельсиновых плантациях в западной части Майсура. Кроме них здесь нанимают малаяли и мопла[40] с западного побережья, но те работники никудышные. Неразрывными узами связаны они с родными домами среди кокосовых пальм, лагун и рек. Отсутствие промышленных предприятий заставляет их уходить на заработки, но стоит им скопить небольшую сумму денег (а они, в отличие от ламбани, очень бережливы), и они тотчас отправляются на родину, чтобы насладиться несколькими месяцами безделья.

Меня это волновало лишь в одном отношении: соберись я выслеживать тигра, мне пришлось бы рассчитывать только на себя. По знанию джунглей и умению тропить зверя ламбани нельзя было сравнить с такими аборигенными племенами, как пуджари, шолага, карумба и ченчу.

Прошел месяц, и я получил ответ от окружного лесничего Шимоги: между Кумси и Чорди тигр убил женщину, собиравшую на обочине дороги листья тиковых деревьев.

Из этих больших прочных листьев делают тарелки, на которых в индийских харчевнях подают пищу, в частности рис. Для этого четыре-пять листьев сшивают по краям иголкой или — значительно чаще — скалывают веточками ракитника. Многочисленным харчевням штата Майсур требуются сотни тысяч тарелок, и их изготовление составляет своеобразную отрасль ремесленного производства там, где в изобилии растут тиковые деревья. Лесничество продает с аукциона право на сбор листьев подрядчикам, а те нанимают сборщиков, отдавая предпочтение женщинам, так как им платят меньше, чем мужчинам.

Так вот, несчастная женщина, которую растерзал тигр, и была одной из таких сборщиц листьев. Поблизости находились ее подруги, занятые тем же делом. Увидев, как из кустов выскочил тигр, схватил женщину и унес, они бросились бежать в Кумси. Там собралась поисковая партия, которой в конце дня удалось обнаружить наполовину съеденные останки. В заключение своего длинного послания окружной лесничий выражал надежду, что я отправлюсь в Кумси и попытаюсь убить людоеда.

Радиус действий тигра, равно как и другие обстоятельства, заставлял меня предположить, что на этом этапе выследить тигра почти невозможно. К тому же для этого требовалось несколько недель, если не месяцев, а я не мог рассчитывать на такой длительный отпуск.

Тогда я решил написать дипломатичный ответ. Сердечно поблагодарив окружного лесничего, я дал ему понять, что охота на тигра требует много времени, которым я не располагаю. Я рекомендовал ему через лесничества и полицейские участки предупредить жителей, чтобы они остерегались людоеда, передвигались только днем и только по дорогам, ходили группами и чтобы кули временно прекратили работы. В случае нового нападения на человека я советовал уговорить родственников не трогать его труп и известить меня телеграммой. Кроме того, я предложил лесничеству приобрести нескольких буйволов и привязать их для приманки на некотором расстоянии друг от друга в области действия тигра. Я же обещал приехать, как только получу телеграмму, в которой сообщалось бы о новой жертве — животном или человеке, если только труп не будет унесен с того места, где его оставил хищник.

Ответ пришел на третий день. Окружной лесничий сожалел, что я не приеду. Он, конечно, не мог поручиться, что все крестьяне, живущие на такой огромной территории, будут соблюдать осторожность. Кроме того, он сомневался, чтобы родственники жертвы согласились оставить в джунглях тело близкого им человека. Наконец, он сообщал, что в правилах лесничества не предусмотрены расходы на покупку буйволов для приманки.

Я предвидел этот ответ. От первого письма у меня осталось впечатление, что его автор не представляет всех трудностей охоты на людоеда, и мне хотелось дать ему понять, что выслеживать тигра при таких условиях — все равно что искать иголку в стоге сена.

Несколько недель прошли спокойно, и вдруг людоед снова нанес удар, совершив на этот раз двойное убийство. Между Чорди и Тупуром на дороге, граничащей с Карадибетским заповедником, где охота на тигров запрещена, он напал на лесоруба с сыном, старика убил, а сына унес. Окружной лесничий просил меня немедленно приехать.

Рано утром, собрав снаряжение для десятидневного пребывания в джунглях — на более продолжительный срок мне нельзя было отлучиться, — я выехал из Бангалура. Большая часть дороги ремонтировалась, и я только к двум часам добрался до Шимоги, где остановился ненадолго, чтобы поблагодарить окружного лесничего за сообщение.

Он был очень любезен и дал мне два письма, адресованные участковым лесничим в Кумси и Чорди. В одном он просил помочь мне закупить животных для приманки, в другом приказывал пропустить меня с ружьем в заповедник Карадибета.

Еще раз поблагодарив его, я погнал машину в Чорди. Тамошний лесничий тотчас велел позвать двух лесорубов, которые были свидетелями последнего нападения людоеда.

Они прибыли через несколько минут и рассказали следующую историю.

Подрядчик из Шимоги, купивший недавно право на порубку леса в миле от Тупура, нанял их и лесоруба с семнадцатилетним сыном. Жили они все в Шимоге, но на время порубки решили поселиться в Чорди.

Два дня назад они встали рано утром и отправились на работу. Идти надо было три мили. Проходя мимо заповедника Карадибета, который находился от них с правой стороны, сын попросил отца дать ему пожевать «пан».

Я прерву свой рассказ, чтобы объяснить, что такое «пан». Это длинный сердцевидный лист бетеля, одного из видов ползучего кустарника, в который заворачивают немного извести с тремя-четырьмя кусочками ореха арековой пальмы — «супари», а иногда с кусочками кокосового ореха и сахара. Известь и супари вызывают обильное слюноотделение. «Пан» очень популярен среди всех слоев населения, особенно среди рабочих. Индийцы на ходу жуют бетель, часто сплевывая слюну, окрашенную в красный цвет, и повсюду оставляя «кровавые» пятна. При виде их европейцы, впервые приехавшие в Индию, приходят в ужас, полагая, что они свидетельствуют о массовом заболевании туберкулезом.

Однако вернемся к нашему рассказу. Отец остановился, чтобы достать лист, завязанный в угол набедренной повязки. Остальные лесорубы прошли вперед. Вдруг они услышали рычание и, оглянувшись, увидели, что юноша лежит на дороге, на нем сидит тигр, а отец, растерявшись, продолжает стоять с протянутой рукой.

И тут они стали свидетелями героического поступка. Ради спасения сына отец пожертвовал собой. Пытаясь отогнать тигра, старик кинулся вперед, громко крича и размахивая руками.

Тигр на миг отпустил юношу, кинулся к отцу и начал яростно рвать его горло и грудь. Кровь хлынула фонтаном. Тогда, оставив отца, тигр снова бросился на сына, который в оцепенении взирал на гибель отца.

Лесорубы пустились наутек и бежали всю дорогу до Тупура, ни разу даже не оглянувшись, чтобы посмотреть, что же случилось с их товарищами. В Тупуре ни у кого не оказалось оружия, и крестьяне отправились в Шимогу, чтобы сообщить в полицию о происшествии.

По дороге они встретили грузовик, направлявшийся в Чорди за песком. Крестьяне остановили грузовик и попросили водителя повернуть обратно и доставить их в Шимогу. Водитель, на редкость храбрый малый или, во всяком случае, желавший казаться таким, предложил крестьянам доставить их к месту «фантастического», как он выразился, происшествия. А там уже они решат, что делать дальше. Кто-то спросил:

«А как же тигр? У тебя ведь открытый грузовик. Вдруг он прыгнет в кузов и убьет кого-нибудь?»

«Брат мой, — отважно заявил водитель, — я с вами — и вам некого и нечего бояться. Неужели я стану сложа руки дожидаться, пока тигр прыгнет в грузовик? Я мгновенно направлю на него машину».

Ободренные этими словами, крестьяне взобрались в кузов и скоро были у заповедника. Шофер, который считал всю историю выдумкой с начала до конца, искренне удивился, увидев лежащего в огромной луже крови мертвого старика.

Сына и след простыл.

Самоуверенность водителя к тому времени значительно поубавилась, и он задержался ровно на столько, сколько понадобилось, чтобы уложить в машину тело лесоруба. Затем он на полной скорости помчался в Шимогу, где крестьяне сделали подробные сообщения в полицию и лесничество. Ради формальности было произведено вскрытие трупа дровосека и вечером того же дня его тело отдали родственникам.

На следующий день к месту происшествия прибыли полицейские, чтобы заняться поисками юноши. По утверждениям очевидцев, следы были отчетливо видны, но, поскольку никто из полицейских не умел тропить хищника, они в тот же вечер вернулись в Шимогу, сообщив, что им не удалось обнаружить останки пострадавшего.

Это все, что знали лесорубы о последнем «подвиге» людоеда.

Лесничий угостил нас кофе, и мы все вместе направились к месту нападения тигра.

Мне и раньше приходилось ездить по этой дороге, это был второй случай, когда преследуемый мною тигр нашел прибежище в Карадибетском заповеднике. Первый раз раненый людоед из окрестностей деревни Гауджа направился к заповеднику, но, к счастью, я убил его, прежде чем он успел пересечь его границу.

Лесничий уже побывал здесь и указал место, где тигр совершил нападение на лесорубов. Движение в этом месте было оживленное, и за три дня колеса автобусов, грузовиков, машин и телег, запряженных волами, совершенно уничтожили следы крови.

Заповедник начинался в нескольких ярдах от дороги тиковой рощей. Деревья, посаженные ровными рядами лет пятнадцать — двадцать назад, сейчас достигали двадцати футов. Густой массив посадок уходил примерно на два фарланга в глубь заповедника, а там сменялся естественными джунглями.

Если зверь не ранен и не оставляет заметного кровавого следа, тропить его под тиковыми деревьями почти невозможно. Опавшие с них сухие листья покрывают землю толстым ковром, на котором следы не отпечатываются. У юноши, унесенного людоедом, по-видимому, не было сильно кровоточащей раны. После тщательных поисков мы обнаружили на листьях тиковых деревьев только три кровавых пятна.

Я знал, что заповедник тянется на север до реки и до проселочной дороги, соединяющей деревню Гауджу на западе с Амлиголой. Там он кончается, хотя сами джунгли простираются дальше. Поскольку я получил специальное разрешение в случае необходимости застрелить людоеда на территории заповедника, наиболее разумным казалось привязать четыре приманки на границах заповедника и одну в центре.

Я попросил лесничих помочь мне, так как знал по опыту прошлых лет, что приобрести в этих краях сразу пять голов скота очень трудно. Они заверили меня, что приманки будут доставлены. Пока шел этот разговор, мои спутники проявляли заметное беспокойство. Было уже шесть часов, и вечерние тени быстро сгущались. Осторожно, держась вместе, пробирались мы сквозь густую чащу тиковых деревьев к машине, стоявшей на дороге.

Назавтра необходимые мне пять животных были найдены только к половине первого. Полдня было потеряно. В результате до захода солнца мы успели привязать только три приманки, а остальные две отвели на предназначенный им участок на рассвете следующего дня.

Около трех пополудни крестьяне, работавшие на полях недалеко от Чорди, сообщили нам, что прошлой ночью был убит молодой буйвол, которого мы привязали вблизи места, где людоед напал на лесорубов. Крестьянам об этом рассказали объездчики. Не зная, каким путем мы пошли, они просили всех встречных передать новость нам.

Мы поспешили в Чорди. Когда мы прибыли туда, лесничий грубо бранил объездчиков за то, что они не разыскали нас. Вряд ли можно было их винить. Мы целый день передвигались с места на место, и, на мой взгляд, они поступили очень разумно, оставшись в Чорди и посылая нам весть о случившемся через проходивших мимо людей. Если поторопиться, еще можно было успеть построить махан.

Около половины четвертого мой «студебеккер» уже стоял на дороге напротив тиковой рощи. Три минуты ушло на то, чтобы вытащить складную чарпаи из багажника машины. Я совсем недавно смастерил ее, уменьшив длину против обычной почти в два раза, благодаря чему ее стало легче перевозить.

Среди молодых посадок было несколько старых и высоких тиковых деревьев. У подножия одного из них и был привязан буйвол.

На это проклятое дерево было очень трудно взобраться. Ствол у него совершенно гладкий, первые ветки находятся на высоте только двенадцати футов, а я никогда не умел лазать по вертикальному шесту.

Я встал объездчику на плечи, а остальные старательно подталкивали меня, пока я не ухватился за первые ветки и не подтянулся. Листья тикового дерева так велики, что прикрыть ими махан было нетрудно, а поскольку вокруг росли только тиковые деревья, наша маскировка сливалась с их кронами. Развилина, на которой мы устроили махан, находилась на высоте свыше двадцати футов.

Тигр уже съел половину бычка, но и того, что осталось, было достаточно, чтобы ожидать повторного визита убийцы.

Около пяти вечера мои спутники удалились. Еще двадцать минут у них должно было уйти на то, чтобы откатить машину и освободить дорогу для тигра, если он вздумает появиться с этой стороны. Впрочем, он мог и вовсе не прийти.

Но тигр пришел. Когда уже совершенно стемнело, пятнистые олени пронзительными криками оповестили о его приближении. Эта популярность — или, наоборот, непопулярность — среди мирных обитателей леса должна быть очень обременительна для хищника. В данном случае, я уверен, он считал ее весьма неуместной.

Тигр двигался без особых предосторожностей, и я слышал шелест сухих листьев под его лапами задолго до того, как он подошел к своей добыче.

Я направил на него свет фонаря, и он посмотрел мне прямо в лицо. Трех секунд, в течение которых я разглядывал хищника, было достаточно, чтобы заметить, что у него не было «гривы». Но у меня не оставалось иного выхода, и тигр упал, пораженный пулей в сердце.

Я подождал минут пятнадцать, чтобы убедиться, что он мертв. Он не шевелился, и я спустился с дерева. Когда до земли осталось семь или восемь футов, я спрыгнул. Сильный удар о землю оставил у меня самые неприятные воспоминания.

Подойдя к трупу и тщательно осмотрев его, я выругался. Как я и предполагал, это был не людоед. Вокруг его шеи не было кольца волос. Убийца снова ушел, а пострадало невиновное животное.

На следующий день я свежевал тигра, а лесничие составляли официальный отчет о том, что я застрелил хищника, который не имел гривы, а следовательно, может, вовсе и не был людоедом, тогда как в имеющейся у меня бумаге мне разрешалось охотиться на территории Карадибетского заповедника только на людоеда.

До конца моего отпуска тигр не тронул ни одну из приманок. Окружной лесничий Шимоги официально потребовал от меня объяснений, почему я убил в заповеднике хищника, не являвшегося людоедом.

Я всю жизнь прожил в Индии, и подобный бюрократизм, характерный для всех государственных чиновников, меня не удивил. В ответ я написал письмо, в котором сожалел, что окружного лесничего ввели в заблуждение, и утверждал, что убил в заповеднике людоеда, согласно выданному мне разрешению.

А почему бы и нет? Все остались довольны. Декорум был соблюден, все заинтересованные стороны очень точно и старательно выполнили свой долг.

Мне пора было возвращаться в Банталур. Я поблагодарил лесничих за помощь, продал оставшиеся четыре приманки их прежним владельцам меньше чем за четверть выплаченной им ранее суммы и отправился домой. По дороге я остановился в Шимоге, чтобы засвидетельствовать свое почтение окружному лесничему. Он извинился за то, что был вынужден требовать от меня объяснения, и сообщил, что считает мой ответ очень умным.

Прошел год. После убийства старого лесоруба и его сына новых жертв не появлялось. Все стали думать, что долгогривый тигр был плодом чьей-то фантазии и что я действительно убил людоеда. Так думал и я, пока эти иллюзии не рухнули.

Тигр снова убил человека на окраине города Сагар, расположенного, как я уже говорил, на дороге между Кумси и Анантапурамом, не доезжая водопадов Джог. Две недели спустя он растерзал жителя Анантапурама, а через месяц — крестьянина из Тагарти и крестьянку из Гауджи. Оба эти селения находились в десяти милях от Анантапурама. В начале августа он средь бела дня утащил мальчика, пасшего скот недалеко от дороги на окраине Кумси.

Людоед вернулся откуда-то, где пропадал после убийства старого лесоруба и сына, и всерьез занялся истреблением людей. Или это был другой людоед, действовавший куда быстрее своего предшественника?

Я выкроил недельный отпуск и отправился в Кумси. Новый окружной лесничий Шимоги пожелал мне успеха. Я спросил, остались ли в Кумси и Чорди лесничие, с которыми я встречался год назад, и обрадовался, получив утвердительный ответ.

Мы встретились как старые друзья. Лесничие считали, что в прошлом году я действительно убил людоеда, а сейчас орудует другой хищник. Где иначе мог все эти месяцы находиться людоед? Известно, что хищники никогда не отказываются от пристрастия к человечьему мясу. Следовательно, где бы тигр ни бродил, он должен был за этот период растерзать по крайней мере нескольких человек, а это стало бы известно.

Их доводы казались очень разумными и, несмотря на мои сомнения, убедили меня.

Стали думать, что делать дальше. Тигр нападал на людей в Сагаре, Анантапураме, Тагарти, Гаудже, а сейчас и в Кумси. Это была та же область, в которой несколько лет назад действовал людоед, прозванный долгогривым, если вообще такой существовал. Где же привязать приманки? Откуда начать? Мы были в нерешительности.

На следующий день эти вопросы разрешились сами собой. Тигр утащил пастуха-подростка в Амлиголе, которая, если вы не забыли, находилась в крайней восточной точке северной границы заповедника Карадибета, то есть в северо-восточном углу неправильного прямоугольника, образованного территорией заповедника.

Узнав об этом, мы с лесничими в три часа дня отправились в Амлиголу. Ее достопримечательностью было очаровательное маленькое бунгало. Рядом с ним протекала речушка, которая служила северной границей Карадибета и впадала в большой пруд примерно в миле от бунгало. Мальчик пас скот на берегу пруда. Тигр приблизился по руслу речушки и около девяти утра напал на пастуха, убил его и тем же путем удалился со своей жертвой в джунгли.

Мне показали следы, оставленные тигром и свисавшими ногами мальчика. Пятен крови почти не было.

Когда мы кончили осмотр местности, было уже слишком темно, чтобы пытаться отыскать тело убитого. Я досадовал, что так поздно узнал об убийстве, и проклинал свое невезение. Как мы ни старались быстрее добраться до Амлиголы, плохая проселочная дорога не позволила развить большую скорость. А ведь если бы в тот вечер мне удалось отыскать останки мальчика, я около них дождался бы возвращения тигра.

Лесничие устроились в одной комнате бунгало, я — в другой.

Вскоре после полуночи послышался рев тигра. Казалось, он находился примерно в миле от нас. Лесничие тоже услышали его. Думая, что я сплю, они постучали в дверь, соединявшую наши комнаты.

Я отпер парадную дверь, выходившую на длинную узкую веранду. Джунгли были залиты лунным светом. Только в тропиках можно ощутить непередаваемое очарование лунной ночи в лесу. Пока я любовался чудесным зрелищем, буквально пьянея от восторга, тигр снова заревел, на этот раз гораздо ближе. И тут я понял, что животное движется вдоль берега речушки, в нескольких ярдах от бунгало, и через несколько минут пройдет мимо. Людоед ли это?

Я решил попытать счастья.

Мне потребовалось не более двух минут, чтобы закрепить фонарь на дуле ружья. Через ванную комнату я выскочил из дома с его задней стороны, пробрался через жидкую изгородь молодых деревьев и по склону бросился вниз к речушке.

Я видел переливающуюся под лунным светом блестящую гладь воды, хотя под деревьями, где я стоял, было очень темно. Как я уже говорил, речушка образовывала северную границу заповедника Карадибета, и противоположный берег проходил по его территории. Тигр опять подал голос. Он быстро приближался и сейчас уже был в четверти мили от меня. Если я собирался подстеречь его, мне следовало поторопиться.

Мои глаза лихорадочно искали, куда бы спрятаться. Примерно в двух футах от берега, на котором я стоял, в воде рос тростник. Я знал, что река неглубокая, бегом спустился с берега, бесшумно погрузил в воду ноги, стараясь не производить всплесков, и, присев на корточки, спрятался в тростнике. Две или три минуты стояла мертвая тишина. Прибрежные деревья отбрасывали глубокие тени, за которыми мне ничего не было видно.

С берега, где я только что стоял, снова послышался рев — тигр в этот момент проходил мимо.

«Один, два, три, четыре, пять», — считал я, давая тигру пройти, чтобы он не оказался надо мной, когда я освещу его. Но вот я нажал кнопку фонаря… Полосатое тело зверя находилось едва ли не в пятнадцати ярдах от меня.

Он остановился и обернулся. Теперь тигр был обращен ко мне правым боком, и мне пришлось выстрелить, целясь ниже правого плеча. Он подпрыгнул и упал навзничь. Я выстрелил второй и третий раз.

В этот момент он понял, где я прячусь, поднялся и начал спускаться ко мне, оступаясь и скользя по отлогому берегу. Моя четвертая пуля размозжила ему череп, когда нас отделяли едва ли не пять ярдов.

Позже, когда я осматривал его, меня поразило обилие волос, росших вокруг его шеи. Они образовывали настоящую гриву.

Некоторые загадки джунглей никогда не будут разгаданы, в том числе и та, почему вообще у этого тигра была грива.

Глава девятая

Людоед из Пегепалайяма

В этой главе пойдет речь о похождениях тигра-людоеда, который сейчас, когда я пишу эти строки, скорее всего жив. По официальным данным, он убил четырнадцать человек, хотя неофициальный список его жертв, говорят, насчитывает тридцать семь мужчин, женщин и детей. Из них около половины действительно были убиты и частично или полностью съедены хищником, остальных же он лишь покалечил. Власти учитывают только погибших, отсюда и расхождение между официальными и неофициальными данными.

Я думаю, что герой этой главы — то же самое животное, которое я вывел в рассказе «Мучитель из Раджнагара», помещенном в другой книге. Когда я первый раз писал об этом тигре, его логово находилось в кустарниковых джунглях на севере округа Коимбатур. Ближайшая от них деревня — Раджнагар, и поскольку от нападений хищника первыми пострадали пастухи из этой деревни, он получил широкую известность как тигр из Раджнагара. За ним водилась одна особенность, по крайней мере в то время: выскочив из-за укрытия, он когтями сильно калечил пастуха и неизменно уносил животное из его стада. Ни разу не было замечено, чтобы он растерзал кого-нибудь из людей, на которых нападал. Один или два человека пропали, и считалось, что их сожрал тигр, но достоверных доказательств этого не было. Известно было только, что тигр неизменно рвал людей, ставших его жертвами, когтями, не прибегая к помощи клыков.

Это породило мнение, будто тигр когда-то был ранен в морду или в челюсть. Но, покалечив пастуха, хищник энергично пожирал убитое животное. Значит, он прекрасно мог и кусать и грызть. Это совершенно необычайное явление так и не получило удовлетворительного объяснения, хотя было выдвинуто множество остроумных предположений.

Я рассказал, как пытался убить этого тигра и как меня постигла неудача. Он был совершенно неуловим. В конце концов я вернулся домой в Бангалур. Мучитель из Раджнагара вышел бесспорным победителем из первого раунда наших встреч. Однако я искренне надеялся, что мне представится возможность начать второй раунд, который закончится более успешно для меня.

Я получил много писем от друзей и доброжелателей, интересовавшихся, будет ли у рассказа продолжение. А один мой старый знакомый, Джо Кирней, даже прислал телеграмму из Лос-Анджелеса в Калифорнии, в которой сообщил, что ждет описания дальнейших приключений, связанных с этим тигром.

Увы, я не мог удовлетворить их любопытство, так как мучитель из Раджнагара перестал калечить людей и вскоре после посещения мной тех мест исчез. Мы тешили себя надеждой, что у него изменился характер или что он в новом году решил начать новую жизнь. А быть может, он ушел в отдаленный район джунглей или даже погиб. Прошло время, и пастухи из Раджнагара снова начали выгонять стада в кустарниковые джунгли вокруг их деревни и вечером возвращались домой усталые, но невредимые.

Около девяти месяцев все было спокойно. Однажды к вечеру, когда солнце начало садиться за горный хребет Билигириранган и когда в деревеньке Пегепалайям, находящейся на расчищенном среди джунглей участке к востоку от горного хребта Пегепалайям и в двух милях к западу от дороги из Димбума в Коллегал, стены хижин отбрасывали длинные тени, по лесным тропам шло стадо. Сопровождали его пастух и подпасок.

Местность пересекали заросшие густым лесом овраги. В дождливый сезон по ним стремительно мчались потоки, но в тот напоенный ароматами вечер овраги были совершенно сухи. Щебетание и шорох крыльев пернатых придавали всему пейзажу настроение мира и спокойствия.

Стадо переходило через один такой овраг. Пастух достиг уже его дна, а подпасок, погруженный в свои мысли, только начал спускаться по склону. На его пути была группа молодых бамбуковых деревьев, окруженная высокой травой. Скот обошел это препятствие.

Вдруг сзади послышался глухой стук, а затем тяжелый вздох. Пастух оглянулся, но на дороге, огибавшей бамбуковые деревья, никого не было видно. Он двинулся дальше, не сомневаясь, что мальчик догонит его.

Вот наконец и Пегепалайям. Пастух еще раз оглянулся, но опять не увидел мальчика. «Венкат, Венкат», — позвал он. Ответа не было. Пастух снова закричал, и опять никто не отозвался. Стадо продолжало брести к деревне, и, не желая оставлять его без присмотра, пастух последовал за ним.

Сотни причин могли задержать мальчика, и сначала его отсутствие никого не встревожило, но когда прошел час, затем второй, а он не появлялся, пастух вспомнил, что впервые хватился его на дороге около бамбуковых деревьев, когда услышал какой-то вздох. Может быть, подпаска укусила змея? Мысль о том, что он мог стать жертвой хищника-людоеда, даже не пришла пастуху в голову. В окрестностях Пегепалайяма до тех пор не слышали о такой опасности.

Пастух поспешил к бамбуковым деревьям. Миновав их, он разглядел на сухой земле поверх следов своих ног и копыт скота отпечатки лап тигра, следы короткой схватки и борозду, прочерченную телом мальчика.

Так появился людоед из Пегепалайяма.

После этого отовсюду стали приходить вести о нападениях на людей, с юго-запада — из Талвади и Талаималаи, находящихся в тридцати милях от Пегепалайяма; с востока — из Аламбади на берегах реки Кавери, до которой больше сорока миль, с севера — из селения в шести милях от Коллегала. Последнее нападение отличалось особой дерзостью: около половины одиннадцатого утра, когда ярко светило солнце, тигр утащил с поля пятнадцатилетнего мальчика.

Интересные подробности стали известны после того, как людоед совершил новое нападение примерно в трех милях от оврага, где утащил подпаска из Пегепалайяма.

Трое крестьян шли по проселочной дороге, по которой раньше из леса вывозили бамбук. Из страха перед людоедом вырубка бамбука почти полностью прекратилась, люди ходили в джунгли только в случае крайней необходимости, всегда днем и только группами. У этих троих были неотложные дела. Вышли они после обеда и к половине четвертого рассчитывали быть дома.

Они были почти у цели, как вдруг впереди них на дорогу выскочил тигр. Люди остановились, скованные ужасом. Тигр бросился на первого крестьянина, поднялся на задние лапы и когтями передних начал раздирать ему лицо. Его спутники кинулись к ближайшему дереву и вскарабкались на него. Крестьянин, подвергшийся нападению, проявил редкое присутствие духа и вслепую ударил тигра по морде ножом, который все шолага носят с собой, чтобы прорубать дорогу среди подлеска. Получив неожиданный отпор, зверь взревел от боли и по свойственной, очевидно, всем людоедам трусости оставил свою жертву и скрылся в кустах.

За это время крестьянам удалось добраться до верхних веток дерева, откуда они с ужасом наблюдали за разыгравшейся внизу сценой. Кровь хлестала из глубоких ран пострадавшего, стекала с его лица и груди. Он сидел на земле, по-видимому, в состоянии шока.

— Брат, — звали его крестьяне, — скорее иди сюда и залезай на дерево, оставаться внизу опасно. Людоед может вернуться.

Раненый услышал их, с трудом поднялся и, сняв тюрбан с головы, начал вытирать кровь. Крестьяне снова позвали его, и он уже повернулся, чтобы идти к дереву, но судьбе было угодно иначе, и дни его на земле были сочтены. Мгновенная трусость тигра сменилась яростью, вызванной, быть может, болью от раны. Одним прыжком он очутился около несчастного и на этот раз мощным ударом передней лапы сразу же перебил ему шею. Как только тот упал, тигр схватил его тело в пасть и на глазах у крестьян утащил в джунгли.

Вскоре после этого случая я побывал в Пегепалайяме и беседовал с обоими очевидцами. Они рассказали слово в слово одно и то же. Оба утверждали, что тигр в основном действовал когтями, а не клыками.

Я вспомнил о неуловимом мучителе из Раджнагара. Может, со временем он стал смелее, пристрастился к человечьему мясу и получил известность как людоед из Пегепалайяма? То, что рассказывали крестьяне, подтверждало такую возможность.

Мне пришлось много потрудиться, чтобы навести справки о тигре, причем не только в Пегепалайяме, но и в ближних деревнях, где хищник совершил нападения, а также в лесничестве Коллегала.

Несколько трупов его жертв были обнаружены до того, как он успел их полностью уничтожить. На всех них остались следы и когтей и зубов. Окончательных доказательств того, что этот тигр убивал при помощи только когтей, не было.

Первый раз я пробыл в Пегепалайяме неделю, и за это время людоед не коснулся ни одной из трех выставленных мной приманок. Ничего нового о нем мне узнать не удалось. Меня ждала служба, никаких причин для продления отпуска не было, и я вернулся в Бангалур.

Вскоре после моего отъезда людоед снова совершил убийство — средь бела дня в открытом поле, только в шести милях от Коллегала, напал на мальчика. На этот раз, надеясь, что ему повезет больше, чем мне, преследовать тигра взялся мой сын Дональд.

Нам обоим очень хочется знать, не является ли людоед тем самым мучителем из Раджнагара, о котором я рассказал раньше. Ответить на этот вопрос, по-видимому, невозможно, разве что Дональду удастся выяснить причины появления у тигра странной привычки действовать преимущественно когтями. Если Дональду посчастливится, он, без сомнения, отгадает одну из наиболее интересных загадок джунглей.

Стоит мне вспомнить о ней, как я перестаю видеть лежащие передо мной страницы. В моем воображении встает бушующее пламя лагерного костра, каскады искр рассыпаются в темноте, кольца дыма тонкой спиралью уплывают ввысь.

Ночь светлая и безоблачная, небо усыпано мириадами звезд.

Мерцающий свет пылающего костра выхватывает из мрака пространство радиусом примерно в пятнадцать ярдов. За ним снова темнота — напряженная, безмолвная, плотная, словно чем-то осязаемым обволакивающая все вокруг, — темнота ночных джунглей.

Я с удовольствием курю трубку, выпуская кольца дыма. Они сливаются с дымом от костра и исчезают в дрожащем свете пламени, от которого исходит приятное, хотя и немного обжигающее, тепло.

Кругом разлилась тишина, нарушаемая только потрескиванием и шипением огня.

И тут где-то далеко за холмами раздается: «Уун-уун! Аунгх! Аунгх!» Это ревет тигр.

Я часто слышал его и раньше, но с каждым разом все с большим волнением прислушиваюсь к этим ужасным и вместе с тем таким мелодичным звукам.

«Угха-угх! Угх! Аунгх-х! Ауунгх! Уун-уун!» Тигр приближается все ближе и ближе.

И мне хочется думать, что это голос людоеда из Пегепалайяма.

Эдвард Причард Джи

Дикие животные Индии

Е. P. Gee

THE WILD LIFE OF INDIA

with a foreword by Jawaharlal Nehru

London, 1964

Перевод с английского М. А. Богуславской

Предисловие

Дикие животные? Так мы называем прекрасных зверей, обитающих к наших джунглях, и чудесных птиц, услаждающих нашу жизнь. Интересно было бы узнать, что же сами звери и птицы думают о человеке? Как бы они характеризовали людей, будь они на это способны? Не думаю, чтобы их характеристика оказалась для человека лестной. Несмотря на всю культуру и цивилизацию, человек в ряде случаев еще остается диким и способен быть опаснее любого, так называемого дикого, животного.

Говорят, что природа кровожадна и жизнь в лесу сопряжена с постоянным риском. Сильный охотится за слабым, а слабый из чувства самосохранения прибегает ко всякого рода уловкам и маскировке. Но извечный закон природы обусловлен необходимостью добывания пищи. А человек, который не поедает себе подобных, убивает во имя других целей, и если он не убивает тело, то убивает дух. Люди представляют собой странную смесь добра и зла, цивилизации и варварства, высокого и низменного начала. Мы говорим одно, а делаем другое. Проповедуем высокие идеалы, произносим прекрасные слова, но наши поступки их часто опровергают. Мы говорим о мире, а в наших речах подчас проскальзывают агрессивность и воинственные настроения.

В Индии, возможно, еще острее, чем в других странах, чувствуется разница между предписаниями и проведением их в жизнь. Теоретически мы, как никто, высоко ценим жизнь и часто колеблемся, прежде чем уничтожить даже самое подлое или самое вредное животное. А на самом деле мы попросту игнорируем наш животный мир. Так, мы ревностно охраняем коров, и это правильно: корова — одно из сокровищ Индии. Но, приняв по этому поводу ряд постановлений, мы сочли свой долг исполненным. А на практике добро обратилось в зло и для коров, и для людей. Коровы бродят без присмотра, дичают, портят поля и становятся опасными для людей. Они вырождаются, и, таким образом, сама цель, ради которой мы хотели сохранить коров, не достигнута.

Во многих странах даже дети проявляют большой интерес к зверям и птицам. О животном мире пишутся книги, люди пускаются в дальний путь, чтобы увидеть редких птиц. Создаются общества по наблюдению за птицами, ставящие задачей не истребление, а изучение птиц. А мы? Многие ли из нас знают менее распространенных птиц хотя бы по названиям? И как еще бедна наша литература о животных!

Меня очень радует возникший сейчас в Индии интерес к охране диких животных. Речь идет, разумеется, лишь о тех диких животных, которые не представляют опасности для населения и не причиняют ущерба нашим посевам. Ведь если наши прекрасные звери и птицы перестанут существовать, жизнь сразу станет скучной и бесцветной. Поэтому следует всемерно поощрять создание возможно большего количества заповедников, дабы сохранить то, что еще осталось от нашей дикой природы. Леса играют важную роль в экономике страны и необходимы нам со многих точек зрения. Будем же беречь их. Мы и без того уже причинили им слишком большой ущерб. Рост населения, несомненно, требует увеличения количества продуктов питания, но эта потребность должна быть удовлетворена за счет более интенсивного земледелия, а не за счет сведения лесов.

В этом свете я приветствую появление превосходной книги Э. П. Джи — одного из наиболее видных в Индии специалистов в своей области. Являясь гражданином Великобритании, он добрую половину жизни прожил в Индии, занимаясь наблюдением и фотографированием диких животных. Он член Индийского совета по охране природы с момента его образования в 1952 году. Я имел удовольствие познакомиться с ним в 1956 году при посещении заповедника Казиранга в Ассаме.

Надеюсь, что эта книга будет содействовать дальнейшему развитию интереса к диким животным среди нашей молодежи. Полностью разделяя мнение автора, что «стрелять» из фотоаппарата много увлекательнее и труднее, чем из ружья, я хочу пожелать, чтобы число отважных молодых людей, сменивших ружье на фотоаппарат, увеличивалось с каждым годом. Мы обязаны сохранить то, что еще осталось от наших лесов, и сберечь обитающих там животных.

Джавахарлал Неру

Новый Дели

20 февраля 1964 г.

Введение

На всю жизнь запомнилось мне путешествие по железной дороге в апреле 1933 года.

Проработав на чайной плантации целых пять лет, я впервые ехал в отпуск домой, в Великобританию. Товаро-пассажирский поезд медленно тащился по узкоколейке — единственной железной дороге, пролегающей по долине Брахмапутры в Ассаме, в то время еще провинции Британской Индии. В этом месте железная дорога пересекала один из самых густых и труднодоступных лесов в мире. Лес здесь растет на равнинной болотистой местности с небольшими холмами высотой от шести до десяти футов и состоит из различных видов субтропических деревьев, опутанных разнообразными ползучими растениями. В довершение всего здесь имеются густые заросли тростника, покрытого кривыми смертоносными шипами и достигающего высоты хорошего дерева. Даже дикие животные с трудом проникают в такие джунгли.

День клонился к вечеру. Поезд пробирался по узкой просеке, и его тень, просверленная длинным рядом окон, бежала рядом. Вагоны подрагивали и скрипели. Сидя в одиночестве в двухместном купе, я пристально вглядывался, стараясь не заснуть, в обступающую поезд густую темно-зеленую чащу леса и, вспоминая прожитые в Индии годы, думал о будущем. Я был доволен, что после неизбежных на первых порах злоключений — коротких приступов малярии, дизентерии, нарывов и фурункулов — я постепенно акклиматизировался и все последующие годы чувствовал себя здоровым и бодрым.

Я делал все, что положено молодому служащему чайной плантации: много работал, но отдавал должное и развлечениям — успешно освоил верховую езду и игру в поло, играл в теннис и охотился за мелкой дичью. Однако больше всего я любил бродить по окрестностям, встречаться с местными жителями, наблюдать их нравы и обычаи. Я наивно восторгался богатством и разнообразием незнакомого мне растительного и животного мира Индии, чувствуя к нему непреодолимое влечение.

Однако дальше опушки таких больших джунглей, как заповедный лес Намбар, через который пробирался наш поезд, я еще не проникал. И сейчас мне вспомнилось все, что я читал и слышал о джунглях Намбара, о людях, которые дерзнули углубиться в их дебри и остались там навеки. Заблудиться в джунглях ничего не стоит. Можно, конечно, попытаться выйти, придерживаясь русла ручья, но как определить направление? В заиленных ручьях течение почти незаметно, да и сами ручьи, образуют так много извилин и петель, что ориентироваться по ним нелегко. Один бывалый охотник, автор ряда книг о джунглях, охотился как-то в этих местах на дикого буйвола. С ним был хороший шикари — охотник-проводник из местных жителей, и они делали на деревьях зарубки, чтобы не потерять дорогу, но на обратном пути почему-то не смогли их найти, и, испугавшись, проводник потерял всякую ориентацию. С наступлением темноты путники взобрались на дерево, что спасло их от пиявок, но всю ночь они жестоко страдали от сырости, судорог и москитов. На следующий день они рассчитывали определиться по солнцу, но было пасмурно; со всех сторон их окружала плотная стена леса, шел дождь. Пришлось провести еще одну мучительную ночь, и только на третье утро они пошли по бесконечным извилинам ручья и в конце концов благополучно выбрались из леса.

Лет тридцать назад в Намбар отправилась небольшая группа британских солдат, намереваясь поохотиться на оленя. Они не вернулись назад, и их следы не были найдены: останки людей и животных быстро исчезают в буйной растительности джунглей.

Таков был лес, через который я проезжал в условиях относительного комфорта. Вернее, одна сторона его «натуры», а сейчас в нем было что-то привлекательное, даже дружелюбное. В мягком свете заходящего солнца над верхушками деревьев кружилась пара птиц-носорогов. Мелькали бхимараджи — дронго, то круто взмывая вверх, то ныряя вниз за летающими насекомыми. Изредка сквозь подлесок осторожно пробирался олень мунтжак, равнодушный к привычному шуму поезда.

Крупные кроваво-красные цветы бомбакса малабарского (хлопчатого дерева) давно уже отцвели, и теперь у него лопались листовые почки. Зато эритрина стояла во всем великолепии своего пурпурного одеяния, а «королева цветов» — лагерстремия окрашивала целые участки леса в нежные лилово-розовые тона. Сквозь прорези бутонов проблескивали ярко-желтые лепестки дикого золотого дождя, буйно цвели и другие, более мелкие цветы незнакомых мне деревьев и прочих растений, состязаясь друг с другом за место под солнцем.

Время от времени поезд замедлял ход, лес расступался, и лязг тормозов возвещал о приближающейся остановке. На крошечных станциях не было ни платформ, ни служебных помещений, только бамбуковый навес, несколько домишек из того же бамбука да небольшой склад из рифленого железа для хранения такого экспортируемого груза, как ящики с чаем, и товаров, прибывающих в адрес окрестных плантаций.

Простояв несколько минут, поезд вздрагивал и двигался дальше, и лес опять обступал нас со всех сторон. Солнце заходило, тень от поезда удлинялась, лес казался еще темнее и гуще. Наступала пора выхода ночных обитателей джунглей на их промысел. С сожалением бросил я последний долгий взгляд на лес, поглощаемый мраком. Радость поездки домой омрачалась мыслью, что я теряю редкую возможность сразу приступить к исследованиям в области естествознания.

Шесть месяцев на родине промелькнули незаметно, и вот я опять ехал в том же поезде, возвращаясь на работу. Глядя на знакомые, переплетенные ползучими растениями джунгли, на необычное чередование ярких красок осени с бледной молодой зеленью распускающихся почек — предвестниц наступления холодной погоды, я понял, что правильно поступил, вернувшись сюда, что хочу жить и трудиться именно здесь, в этой стране.

Я снова стал работать на чайной плантации и чем дальше, тем сильнее чувствовал, что жизнь на природе как нельзя лучше подходит уроженцу северной Англии, привыкшему к деревенской жизни. Прослужив во время Второй мировой войны четыре года в индийской армии, я поступил управляющим на одну из чайных плантаций в Ассаме.

Свободного времени было мало, и мне редко удавалось совершать вылазки в джунгли и заниматься любимым делом. Но все же, работая на опушках больших лесов и близ пастбищ, я сумел достаточно хорошо познакомиться с сельской жизнью Индии, а также узнать обитателей ее лесов. Не раз я приносил из джунглей детенышей тигров, леопардов, медведей, диких кошек, виверр, панголинов (ящеров) и других животных, а также птенцов различных птиц и, вырастив, отпускал затем на волю.

Спустя некоторое время, когда лошадей заменил автотранспорт, а служащим плантации стали предоставлять дополнительные, «местные» отпуска, которые полагалось проводить в Индии, я получил возможность совершать более длительные поездки для изучения отдаленных районов страны. Во время моих странствований я воочию убедился в богатстве и разнообразии диких животных Индии. Теперь я мог проследить их распространение, начиная от самого влажного в мире района на крайнем северо-востоке до самого сухого — на северо-западе; от самых высокогорных районов в Гималаях до самых низких, лежащих на уровне моря.

Я взялся за перо, рассчитывая пробудить интерес к вопросу, который близок каждому человеку, живущему в Индии, а именно к сохранению еще оставшихся здесь диких животных. Хотя книга и охватывает весь субконтинент в целом, исчерпывающей ее назвать нельзя. Это лишь попытка дать представление о важнейших заповедниках Индии, о наиболее интересных видах зверей и птиц, а именно о тех из них, которым грозит вымирание.

Я не мог обойти молчанием и людей, отдающих свои силы благородной, хотя зачастую и тщетной, задаче спасения от непоправимого уничтожения прекрасного наследия Индии — ее животного мира.

Глава первая

Бандипурский «бизон»

Весной 1950 года я впервые отправился в Южную Индию с намерением повидаться там с рядом лиц, интересующихся охотой и заповедниками, побеседовать с ними и самому познакомиться с некоторыми местными заповедниками; оттуда я собирался добраться до Коломбо, сесть на пароход и ехать на родину.

По дороге я заехал к полковнику Бартону, с которым мы несколько раз обменивались письмами по вопросам охраны диких животных. В прошлом известный охотник, ныне восьмидесятилетний старик, полковник, несмотря на свой небольшой рост и далеко не могучее телосложение, держался прямо и выглядел еще довольно внушительно. Выйдя в отставку, он большую часть времени проводил в Индии и был страстным поборником дела охраны диких животных.

Жизнь, полная приключений, не прошла для него даром: одна нога была короче другой, нижнее веко одного глаза отвисло и под ним виднелся шрам. Я спросил его, где он получил эти увечья. Полковник усмехнулся: «Как-то давно, выслеживая раненого медведя, я заполз в его берлогу. Вот тут-то он и захватил мою голову в пасть». Он замолчал, задумавшись, вероятно, о безрассудствах молодости, о делах давно минувших дней.

— Неужели у вас не было при себе винтовки? — спросил я.

— Разумеется, была, и я уже приставил ее к груди зверя, но вовремя одумался. Нажми я курок, челюсти медведя тут же сомкнулись бы. — Он опять замолк.

— А что же случилось потом?

— Я так и не выстрелил, а просто громко крикнул, и медведь выпустил меня. Недолго думая, я быстро ретировался в безопасное место, — закончил полковник, и мы перешли к разговору на тему об охране диких животных.

В течение многих лет Бартон писал по этому вопросу статьи и письма, стараясь пробить брешь в равнодушии чиновников-бюрократов. Не так давно он написал даже целую брошюру и издал ее за свой счет. Обилие книг, рукописей и бумаг в его комнате свидетельствовало о напряженной борьбе за выполнение поставленной им перед собой трудной, но достойной задачи. На стенах не было видно ни охотничьих трофеев, ни фотографий убитых животных. Не исключено, что столь страстная защита диких животных объяснялась запоздалым раскаянием — ведь в молодости Бартон был заядлым охотником. Но так или иначе его искренность, неутомимая энергия и горячие проповеди в защиту диких животных получили заслуженное признание у всех лиц, заинтересованных в этом деле.

На прощание Бартон сказал мне: «Вы гораздо моложе, чем я думал. У вас впереди еще много лет жизни. Не бросайте же доброго дела защиты диких животных».

Продолжая прерванное путешествие, я направился дальше, в город Майсур, а оттуда на кофейную плантацию, расположенную на холмах, разделяющих штаты Майсур и Мадрас. На железнодорожной станции меня встретила машина, и на ней я проделал довольно длинный путь через одну из самых красивых частей страны — травянистые холмы высотой 500 футов и более с толами — полосами густых вечнозеленых лесов, растущих в долинах и на северных склонах холмов.

Вскоре я добрался до цели своего путешествия — дома Морриса — одного из наиболее известных и осведомленных охотников-натуралистов Южной Индии. Его чудесное жилище украшали многочисленные шкуры и хорошо выполненные чучела голов крупных диких зверей. Но я не думаю, что эти трофеи свидетельствовали о кровожадных инстинктах хозяина. Моррис был заядлым натуралистом, наблюдающим повадки диких животных.

За последние годы он убивал только опасных для населения тигров, бродячих слонов, старых или больных «бизонов» и т. д. Он никогда не нарушал сроков охоты, никогда не уничтожал молодняка и порицал огульное истребление диких зверей, практиковавшееся во многих местах.

— Вы приехали за «бизоном»? — спросил он по долгу гостеприимства.

— Да, — ответил я, — только не за шкурой, а за его фотографией.

Он вздохнул с облегчением: ведь люди обычно приезжали к нему охотиться на тигров или «бизонов».

Четыре дня мы потратили на то, чтобы сфотографировать гаура, именуемого охотниками в Южной Индии «бизоном». Вспоминаю, что, глядя на Морриса, я с трудом удерживался от смеха: словно рождественская елка, он с головы до ног был увешан разными предметами — биноклями, футлярами, фото- и киноаппаратами, телеобъективом, экспонометром и даже на всякий случай винтовкой. Но, кстати говоря, я и сам выглядел не лучше, только вместо винтовки нес треногу. Так что, как говорят, «горшку перед котлом нечем похвалиться».[41]

За время, проведенное с Моррисом, я видел 109 гауров и легко мог подстрелить с десяток крупных быков, а вот в фотографировании их я не добился большого успеха — прямое доказательство того, что фотоаппаратом пользоваться сложнее, чем винтовкой.

В Бандипуре можно совсем близко увидеть и сфотографировать гаура в естественных условиях. Ни один из заповедников Индии, вероятно, не может сравниться с ним в этом отношении. Хотя я довольно успешно снимал этих животных и в других местах, однако самые удачные фотоснимки и кинокадры получились именно в этом прекрасном месте.

Расположенный на Майсурском плато на высоте 300 футов, Бандипурский заповедник относительно сух и скалист. Лес там довольно редкий, среди различных пород деревьев встречаются и низкорослое тиковое, и знаменитое сандаловое деревья. Низкорослые деревья придают местности особый колорит, и поэтому Бандипур очень «фотогеничен».

Как и некоторые другие заповедники Индии, он ранее принадлежал княжескому роду. Когда-то личный охотничий заповедник махараджи Майсура, Бандипур теперь расширен и передан в ведение лесного департамента Майсура. На его территории в 22 кв. мили проложено примерно 80 миль автодорог. Предполагается дальнейшее расширение заповедника за счет ближайшего лесного массива.

Сам махараджа — живое воплощение легендарных индийских принцев. Его великолепный дворец, освещаемый в особых случаях 60 000 золотых электрических лампочек, производит феерическое впечатление. У него есть войска, слоны для церемоний, тигровая охота. Махараджа — отличный охотник, прекрасный натуралист и «фотограф» диких животных.

Вместе с тем это исключительно образованный и начитанный человек, хороший знаток музыки и философ. Правительство Индии назначило его председателем Индийского совета по охране природы. В свободное от служебных дел время махараджа беседовал со мной о диких животных.

Жители Центральной и Южной Индии, вероятно, никогда не перестанут называть гаура «бизоном», подобно тому как средний американец упрямо называет бизона «буйволом», а североамериканского оленя вапити — «лосем»!

Гаур, разумеется, отнюдь не бизон, а просто самый крупный из всех диких быков: высота в плечах иных животных достигает 6 футов 4 дюймов, вес — 2000 фунтов. Это подлинно дикий вид быка, и в этом отношении он отличается от так называемого дикого скота[42] (например, чиллинхемского) британских заповедников — полуодичавших потомков домашних коров.

Гауры встречаются в холмистых и лесистых областях почти всей Южной Индии, а также в центральной, северной и восточной частях страны, за исключением северо-запада. Небольшое число их сохранилось в Непале. В северо-западной Индии это животное известно под названием митхун (гайал), а в Бирме и на полуострове Малакка его называют селадангом. На Цейлоне, по некоторым данным, гауры вымерли примерно триста лет назад.

Гаур крупнее и величественнее настоящих бизонов, обитавших в Северной Америке, и зубров Европы: у последних более лохматая шерсть и более короткие рога. Почему же охотники в Южной Индии называют гаура «бизоном»? Ответ на это можно найти в следующей истории. Еще очень давно, в самом начале появления англичан в Индии, один охотник отправился в лес с местным проводником. Вдали показался гаур.

— Что это за животное? — спросил охотник шепотом.

— Бхинса! — ответил проводник, ошибочно приняв животное за буйвола.

— Бизон? — переспросил охотник.

— Если угодно, — вежливо согласился проводник.

Говорят, убив это животное, охотник описал его своим друзьям как бизона. Поэтому слово «бизон», если под бизоном мы разумеем гаура, дается в кавычках.

Без местных сельских жителей — курубасов — нельзя представить себе Бандипура. Они необыкновенно искусные следопыты. Правда, ориентируются они в лесу не по следам, так как на твердой земле следов не видно, а по целому ряду других признаков: тончайшая паутина или роса на подлеске, примятые стебли травы, отдаленные голоса птиц и зверей позволяют им безошибочно узнавать, когда проходили здесь животные и куда они направились.

Их специальность — обслуживание посетителей заповедника. Я хотел сфотографировать гауров, и курубасы очень быстро и точно вывели меня к стаду, состоящему из 34 голов. Около двух часов я провел возле стада, сидя на спине слона и спокойно наблюдая за пасущимися животными. Стадо медленно передвигалось по лесу. Вожак — великолепное животное с лоснящейся темной шерстью — держался около коров, другие, менее крупные, быки находились на почтительном расстоянии. Коровы бдительно следили за телятами. И несмотря на то, что высокая трава мне сильно мешала, я сумел сделать несколько хороших снимков.

Туристы, желающие проникнуть в глубь леса, могут воспользоваться в заповеднике прирученными слонами. Однажды, когда я ехал на таком слоне с одним из служащих заповедника, нам встретился дикий слон. Самец с большими клыками шел прямо на нас, слегка повернув голову (лобный бугор мешает слонам смотреть вперед, если они держат голову прямо).

Мой спутник на всякий случай зарядил ружье, но я был спокоен, зная, что наш слон — самка, а в этом случае нападение дикого слона маловероятно. К тому же было достаточно просто выстрела в воздух, чтобы отпугнуть его. Поэтому я хладнокровно готовился фотографировать и, поскольку мое внимание ничем не отвлекалось, сделал хороший снимок.

По дороге из Майсура в Бандипур постоянно встречаются макаки. Как-то я познакомился в заповеднике с одним американцем, который семь месяцев прожил среди обезьян, изучая их жизнь и повадки. Он знал по именам пятьдесят восемь обезьян этой группы и хорошо различал их, путая только самых молодых — слишком уж они были похожи. Всячески подлаживаясь к обезьянам, дабы заслужить их доверие, он изучил их «устав укуса»[43] и право сильного. Так, по его рассказам, вожак макак, потеряв один из клыков, потерял и свое ведущее положение в стае. Несколько дней он не открывал рта, но это не помогло: секрет открылся, несколько других самцов напали на него, и он был низложен!

Перед отъездом в Бандипур я беседовал с махараджей и генеральным инспектором лесов, и они упомянули, что невдалеке от местной гостиницы находится стадо оленей аксисов примерно голов в пятьсот. Откровенно говоря, я отнесся к этому сообщению скептически, но вскоре убедился в их правоте. Подъезжая к Бандипуру, я встретил аксисов, которые словно поджидали меня и вежливо расступились, давая дорогу. Где-то они теперь? Бывая в Бандипуре, я всякий раз замечал, что их становится все меньше и меньше. По слухам, жители Майсура и Утакамунда, пользуясь автомагистралью, соединяющей эти города и проходящей через Бандипур и соседний заповедник Мадумалай, время от времени устраивают ночную автомобильную охоту на оленей. Трудно поверить, что эти слухи имеют под собой реальную почву.

Мадумалайский заповедник Мадраса, примыкающий к Бандипурскому заповеднику Майсура, образует вместе с последним сплошной лесной массив, разделяемый лишь границей между этими штатами. Расположенный более низко над уровнем моря, он отличается от Бандипурского большим количеством выпадаемых осадков и более густыми лесами.

Дикие животные «не признают» границы между штатами и свободно переходят ее, перебираясь с одного места на другое в зависимости от времени года, наличия воды и кормов.

Когда я впервые посетил Мадумалай, гауров там не было. Они откочевали в Бандипур. Зато там были слоны, аксисы, большие индийские летяги, обезьяны хульманы, красные волки и другие животные, а также дикие куры.

Именно тогда я видел, как красные волки, или, как их называют в Индии, «дикие собаки», бич всех травоядных животных, преследуют аксисов. Два-три волка гоняют оленя по кругу, а когда и преследуемый и преследователи выбиваются из сил, на смену уставшим приходят другие, и охота продолжается. Обычно олень имеет очень мало шансов на спасение.

Рекомендуется сводить до минимума количество этих страшных хищников, которые даже леопарда загоняют на дерево и в этой части страны всегда были главными соперниками гепардов. Особенно интенсивно их начинают уничтожать, когда поголовье оленей резко уменьшается. Однако они играют и положительную роль, заставляя оленей постоянно переходить с места на место, благодаря чему пастбища не истощаются. И все же доброго слова о них не скажешь.

Рыжая шкура красных волков имеет красноватый оттенок, а хвосты более темного цвета, почти черные на концах. Внешне они очень похожи на домашних деревенских собак, с которыми находятся в отдаленном родстве. Они никогда не нападают на людей и, как говорят, не преследуют домашних животных, но приручить их невозможно.

Посещая Мадумалай, я обычно останавливался в гостинице в Каргуди (или, как ее называют, «Облачной деревне»). Сейчас там имеется новая гостиница со всеми видами обслуживания посетителей.

Ездовые слоны возят туристов в довольно густой лес, где обычно можно встретить гауров. Заповедник открыт круглый год, но лучшим временем для его посещения считаются март и апрель. В феврале 1961 года я много раз видел гауров[44], но не смог их сфотографировать, так как мне мешали густые заросли колючей лантаны.

Заканчивая описание заповедников штата Мадрас, я должен сказать несколько слов о Гинди-парке, прелестном уголке полудикой природы, расположенном на окраине города Мадрас. В парке имеется довольно много антилоп гарн и оленей аксисов. Можно надеяться, что градостроительные организации его не тронут: зеленый массив и населяющие его дикие животные заслуживают того, чтобы их сохранили. Ведь этот «зеленый пояс» — «легкие» разрастающегося города.

Вспоминая заповедник Мадумалай и Гинди-парк, я всегда думаю о М. Кришнане — одном из лучших натуралистов современной Индии. Он уже не молод, но очень деятелен и, в частности, пишет многочисленные статьи о природе для различных газет и журналов. Кроме того, Кришнан — художник и фотограф. Его девиз — «точность до последнего волоска». Во всяком случае, на снимках, сделанных им, видны мельчайшие детали на шкурах гауров, замбаров, аксисов и других животных, каждая морщинка на коже дикого слона.

Однажды я видел Кришнана за работой в Гинди-парке. Его фотоаппарат — большая и сложная штука: корпус одной марки, телевизионные линзы — другой, а остальные части и приспособления искусно смонтированы им самим. Не могу поклясться, что я видел знаменитую «веревочку», связывающую все части в единое целое, но я глубоко убежден, что проволоке и железным скрепам Кришнан нашел достойное применение!

Снимки Кришнана даже при большом увеличении превосходны. Работает он, насколько я знаю, только в Южной Индии и ведет до некоторой степени «отшельнический» образ жизни, его не интересуют ни собрания, ни совещания, но как знаток животных и заповедников этой части страны он не имеет себе равных.

Глава вторая

Периярские слоны

Периярское озеро (в современном штате Керала) — это искусственный водоем. Оно расположено на высоте 3000 футов над уровнем моря и занимает площадь 10 кв. миль. Озеро было создано в 1900 году для обеспечения искусственного орошения безводных земель Мадраса; в орошаемые области вода поступает по туннелю, прорытому в горах.

Озеро и окружающие его живописные горы высотой до 6000 футов напоминают озерный ландшафт северо-западной Англии. Этот нетронутый уголок природы привлекает туристов возможностью увидеть диких зверей. На моторных лодках можно объездить все озеро и посмотреть на диких слонов, гауров, замбаров, а иногда и на оленей мунтжаков, кабанов и красных волков. Выпадали случаи, когда здесь видели даже тигра.

Мне особенно запомнилась первая поездка в Перияр в 1950 году, хотя условия жизни там оставляли желать много лучшего. Началось с того, что еще в дороге я потерял лишний день, ожидая транспорт, и лишь поздно вечером, буквально валясь с ног от усталости, прибыл в лесную гостиницу возле озера. О своем приезде я предупредил за три месяца, но в доме было пусто. Через некоторое время появился сторож (шовкидар), говорящий только на тамильском языке и на малайяли, и я долго не мог с ним объясниться. Кое-как я разъяснил ему, что мне нужны картофель, молоко, чай, сахар и другие продукты, но, когда дело дошло до яиц, мне пришлось движениями и голосом изображать наседку.

Результат вознаградил меня за труды, а живописность ландшафта и дикие звери заставили смириться со всеми неудобствами.

Ныне возле озера построена прекрасная гостиница, и теперь к услугам туристов все виды транспорта, общественное питание, обслуживание, моторные лодки. Перияр стал одним из наиболее хорошо организованных и привлекательных заповедников в Индии.

Единственным «сучком в его глазу» остался сучок в прямом смысле этого слова. Перед заполнением котловины водой деревья на затопляемом пространстве почему-то не вырубили, и в воде они затвердели как камень. Но в конце концов к этому привыкаешь, и общего вида они не портят.

Прежде чем начать разговор о диких слонах, мне хочется сказать еще несколько слов о гаурах, пасущихся на склонах гор, а иногда и у самой воды.

В поездках по озеру моим неизменным спутником был А. У. Вуд, лесничий в отставке, вновь приглашенный на работу Охотничьим обществом (ныне Общество охраны природы). Вуд, пожилой англоиндиец, превосходно знал диких животных и обладал неистощимой энергией. Обнаружив стадо гауров, мы покинули лодку и пошли пешком через густой лес. Двигались молча — гауры очень осторожны и сторожевой бык всегда вовремя предупреждает стадо об опасности.

В то время у меня еще не было телеобъектива и, чтобы получить приличный снимок, приходилось близко подходить к животным. Были и другие заботы: держаться против ветра, скрываться от гауров, думать о переднем плане и средней дистанции, об экспозиции, о диафрагме, фокусировке и еще о целом ряде вещей.

Вуд стоял на месте, а я полз вперед. Вскоре передо мной возник крупный бык гаур; он озирался по сторонам, но время от времени опускал голову и щипал траву. Каждый раз, когда бык принимался пастись, я полз вперед, а когда он поднимал голову, я замирал.

Приблизившись, я увидел за сторожевым быком все стадо. Животные меня не замечали, и мне удалось подсмотреть их «семейную» жизнь. Большой, черный как смоль бык был, очевидно, вожаком. Два быка, поменьше и посветлее, боролись — видимо меряясь силами, третий «флиртовал» со своей подругой. Темно-коричневые коровы и желтовато-коричневые телята лежали, отдыхая.

Продолжая пастись, сторожевой бык постепенно приближался ко мне — пора начинать фотографировать.

Услышав щелканье аппарата, бык обернулся и свирепо уставился на меня. Я замер, а он протяжно замычал, подавая сигнал тревоги, и поспешно присоединился к стаду. Все стадо поднялось и направилось через поляну к лесу. Но животные оказали мне любезность: они обернулись и одарили меня прощальным взглядом, а я воспользовался этим и сделал еще один снимок.

С минуту гауры стояли неподвижно, горбатые, в опрятных белых «носочках»; их светлые морды и изящно выгнутые рога эффектно выделялись на фоне леса. Стадо уже скрылось, когда золотистый новорожденный теленок с трудом поднялся на ноги и заковылял к лесу, отвечая жалобным мычанием на призыв матери.

Час спустя, заканчивая свою прогулку, мы увидели с лодки, как то же стадо медленно перевалило через гребень горы.

В другой раз, когда мы снова ехали на лодке по озеру, нам захотелось взобраться на гору и сфотографировать одинокого быка гаура. По мере того как мы поднимались, перед нами все шире раскрывалась панорама заповедника, и вот он уже весь лежал под нами — не тронутая человеком цепь прекрасных, поросших лесом гор, перемежающихся долинами. Узкие заливы озера протянулись во все стороны, словно длинные щупальца осьминога.

Иногда можно встретить быков гауров, которые, как и самцы слоны, бродят в одиночку. Если быки находятся в раздраженном состоянии, они бывают опасны. Раньше их считали отщепенцами, выгнанными из стада после проигранной схватки и обреченными на одиночество. Но теперь эта точка зрения изменилась. Взрослые быки, по-видимому, часто по своей воле уходят из стада, предпочитая спокойное существование шумной «общественной» жизни. Если уходит вожак, он в любое время может вновь возвратиться к стаду; другим покинувшим стадо быкам также разрешают вновь присоединиться к стаду, если они соглашаются подчиниться вожаку.

С одним одиноким гауром у меня связано забавное воспоминание. Это было в 1950 году. Вуд спрятался за дерево, а я пошел к быку. В руках у меня был обычный фотоаппарат. Как только бык поднимал голову, я замирал, пока он снова не принимался пастись. Тогда я опять шел вперед, хотя на всякий случай не упускал из виду ближайшее дерево. Но поведение огромного иссиня-черного быка оказалось безупречным: когда я был от него почти в двух шагах, он вскинул голову, повернулся и пустился бежать к ближайшему укрытию.

Тогда же я мельком видел черных нилгирских обезьян лангуров. Красивый мех и якобы целебные свойства их мяса и крови вызвали массовое преследование этих очаровательных, очень осторожных животных.

С тех пор я не раз бывал в Перияре, но самой удачной считаю поездку 1961 года, когда с помощью уже более современного фотоаппарата и телеобъектива мне удалось сделать хороший снимок быка гаура. Я думаю, это был вожак стада, расположившегося в ближнем лесу.

Увидев быка, пасущегося на берегу озера, мы применили обычную тактику: сбавив скорость наполовину, направили лодку прямо к тому месту, где пасся бык, а подойдя на 200 ярдов, заглушили мотор.

Лодка бесшумно скользила к берегу. Гаур поднял голову, во рту у него осталась еще не прожеванная трава. Я успел сделать снимок, прежде чем он скрылся в лесу. Позднее почтово-телеграфное ведомство Индии использовало этот снимок для почтовой марки, выпущенной в серии шести марок с изображением диких животных.

В этот же визит я несколько раз видел в Периярском заповеднике стада кабанов. Эти распространенные по всей Индии животные стали теперь очень пугливыми, и снимать их было трудно. Они совершают набеги на поля, считаются вредными животными, и охота на них разрешается в любое время года. Мало того, тигры, леопарды и даже львы, обитающие в Гирском лесу, любят лакомиться мясом диких свиней, хотя в крупном кабане они нередко встречают достойного противника. Кабаны являются также объектом конной охоты, до сих пор распространенной в Северной Индии, где по ровной, покрытой травой местности особенно удобно скакать верхом.

Дикие слоны в Перияре чувствуют себя как дома. Этих гигантов здесь много, и держатся они большей частью около воды. Нередко можно встретить и одиноких слонов. В свой последний приезд я увидел с лодки одинокого большого слона с большими бивнями. Мы убавили скорость, повернули к берегу и, заглушив мотор, бесшумно подошли к нему. С первого взгляда можно было определить, что муст[45] у слона достиг апогея. Черные выделения из желез, расположенных между ушами и глазами, наглядно об этом свидетельствовали.

Что же представляет собой муст? Это состояние, систематически испытываемое слонами, до сих пор недостаточно изучено и не объяснено.

Прирученные самцы страдают этим ежегодно в течение примерно трех недель. В этот период они чрезвычайно раздражительны, вплоть до того, что иногда пытаются убить своих махаутов — погонщиков. Как правило, на них надевают цепи и, задавая корм, соблюдают максимальную осторожность. Интересно отметить, что у рабочих слонов этот период проходит спокойно, если им дают дополнительную нагрузку.

Для зоопарков и цирков обычно отбирают самок: несмотря на то что у самок есть эти же железы и они тоже переживают состояние муста, они так не раздражаются. Мне приходилось слышать о случаях муста у прирученных самок, а Кришнан упоминает о том, что от этого не избавлены и самки диких слонов.

Обычно муст описывают как инстинктивное желание самца драться и даже убивать, возникающее у него перед спариванием. Однако бывали случаи, когда самцу в этот период предлагали самку, но он от нее отказывался, в то время как она пользовалась вниманием другого, не находящегося в состоянии муста самца. К тому же я уверен, — что муст продолжается у самцов и после спаривания. Трижды — два раза в Казиранге и один раз в Перияре — я видел диких слонов-самцов в разгаре муста, но всякий раз никакой воинственности в них не замечал, и они никому не причинили вреда. Кришнан также встречал совершенно безобидных диких слонов в мусте (впрочем, он упоминает только о самцах с бивнями, полагая, что животные, лишенные бивней, мустом не страдают; однако один из диких слонов, встреченных мною в Казиранге в этом состоянии, бивней как раз не имел). Можно ли считать, что в этот период опасны только прирученные слоны, а дикие нет?

Не все самцы индийских слонов имеют бивни, многие лишены их. Последних в Индии называют махна. Насколько мне известно, соотношение между слонами с бивнями и махна в северо-восточной Индии пятьдесят на пятьдесят, в Южной Индии преобладают слоны с бивнями, а на Цейлоне таковых очень мало. Причина, почему одни слоны имеют бивни, а другие нет, до сих пор не установлена.

О махна мне рассказывали интересные вещи. В Южной Индии махна неизменно спокойны и послушны и никогда не становятся бродягами, а в северо-восточной Индии они столь же опасные бродяги, как и слоны с бивнями. Отсутствие бивней, по-видимому, не является пороком, так как в северо-восточной Индии я несколько раз видел таких диких слонов в роли вожаков при наличии в стаде слонов с бивнями. Это объясняется тем, что природа вознаграждает махна за отсутствие бивней другими качествами: большими размерами и большой силой. В схватке махна хоботом может сломать противнику бивень. Вот почему так часто встречаются слоны с одним бивнем, так называемые ганеши.

Самки индийских слонов, не в пример своим африканским сородичам, бивней не имеют. (Другие хорошо известные отличия между африканскими и индийскими слонами заключаются в том, что индийские слоны примерно на фут ниже, уши у них меньше, спины выгнуты, и, кроме того, они считаются умнее своих африканских сородичей.)

Вожак самец обычно является вожаком только в том смысле, что он сильнее других самцов в стаде. Фактически хозяин стада — это старая опытная самка. Нередко вожак покидает стадо, бродит в одиночестве и возвращается, когда ему заблагорассудится. Я часто замечал, что при поимке слонов в северо-восточной Индии самца-вожака поймать в загон не удается, так как он, как правило, находится либо в стороне, либо позади стада. Охотники обычно рады этому — крупный самец, пойманный в загон из кольев, может, доставить множество неприятностей и даже причинить вред.

Последний раз в Перияре я видел стадо слонов, плывущее к острову. Мне удалось близко наблюдать животных в момент их выхода из воды. Мокрые, освещенные солнцем слоны напоминали гигантские резные фигуры из черного дерева. Как всегда, вожаком у них была старая, опытная самка.

Днем, объезжая остров с другой стороны, я снова увидел это стадо, только из черных слоны стали темно-розовыми!

В тот день я не пил ничего, кроме апельсинового сока, — значит, объяснение необыкновенного явления следовало искать в чем-то другом. Действительно, в Южной Индии, а также на Цейлоне кожа на хоботе, голове, ушах и на некоторых других частях тела слона имеет розоватый оттенок и серые пятна. Такого рода депигментация с возрастом усиливается.

Но и это не могло послужить причиной изменения окраски данных животных. Все объяснялось гораздо проще: слонам было жарко, и, чтобы «освежиться», они вбирали пыль хоботом и «опыляли» себя с головы до ног, а почва на острове имела красноватый оттенок.

На одном из моих снимков видно, как слоны выдергивают на берегу озера пучки травы и, перед тем как начать есть, сбивают с них грязь, околачивая о переднюю ногу. Любопытно, что животное, стоящее слева, подняло правую ногу, а крайний слон справа — левую. Значит, левши бывают и среди слонов. Среди прирученных рабочих слонов также встречаются левши.

Индийские дикие слоны весьма плодовиты. Возможно, наступит такое время, когда во избежание оскудения растительных и почвенных ресурсов количество слонов в Периярском заповеднике придется сократить, так же как в свое время пришлось сократить поголовье бегемотов в Национальном парке королевы Елизаветы в Уганде.

Возрастание поголовья диких слонов в Уттар-Прадеше, Бихаро и Ориссе вызывает тревогу у местных властей, так как искусство поимки и обучения слонов в этих штатах сошло на нет. Ловля слонов все еще систематически проводится в Западной Бенгалии и в Ассаме, где приходится регулировать численность этих животных, наносящих большой ущерб посевам. Подобные операции проводятся также в Майсуре и Мадрасе.

Может возникнуть вопрос: какова же численность диких слонов в Индии? Думаю, что переписи слонов никогда не проводилось, но лесничие штатов, где водятся слоны, дают эпизодические оценки количества этих животных. По грубым подсчетам, в Южной Индии насчитывается примерно 3000 слонов, из которых не менее 500 находится в Перияре. Следовательно, во всей Индии их, вероятно, тысяч семь. Небольшое число есть также в Непале и в Восточном Пакистане.

Конечно, попытка установить численность слонов, не располагая статистическими данными, является слишком смелой. Однако подсчет, основанный на доступных сведениях и на личном опыте, все же лучше, чем ничего. А если это заставит кого-нибудь выступить с обоснованными опровержениями, — тем лучше. Появится больше данных, и, может быть, кое-кто задумается над вопросом об охране животных. И кто знает? Вдруг заинтересованные ведомства рано или поздно соберутся провести настоящую перепись!

Число слонов на Цейлоне (сейчас их насчитывается 1650) сокращается так резко, что люди, занимающиеся там охраной диких животных, встревожены их дальнейшей судьбой. Мы не располагаем данными о численности слонов в других местах, если не считать того, что число рабочих слонов на тиковых разработках в Бирме уменьшилось с 6000 в 1938 году до 1500 в настоящее время.

Столько легенд сложилось о слонах, столько писателей использовали эти легенды в своих книгах, желая возбудить интерес у широкого читателя, что я считаю своим долгом рассеять возникшие в связи с этим неверные представления.

Так, например, при всем уважении к творчеству Киплинга я должен сказать, что танцующих диких слонов никто еще не видел.

Слоны не боятся мышей, да им и незачем их бояться. Случись мыши залезть слону в хобот, он дунет — и на этом все кончится!

Слоны не доживают до глубокой старости. Нет никаких научных доказательств, что слон живет более 70 лет!

Рассказы о памяти слонов сильно преувеличены; она, вероятно, немногим лучше памяти собаки или лошади.

Столь же преувеличена и сообразительность слонов — шимпанзе или орангутаны, по-видимому, гораздо сообразительнее. В этом отношении слона можно скорее приравнять к собаке или лошади. Слоны пугливы, очень послушны, поразительно легко поддаются обучению и работают на человека.

Слоны умирают естественной смертью, как и все остальные живые существа, и мертвых слонов находят довольно часто. Никаких кладбищ с огромным количеством слоновой кости не существует. Дикие слоны обычно идут умирать к воде, а хищники и тропическая растительность быстро расправляются с их останками.

Близ реки Манас в Ассаме я как-то набрел на труп дикого слона. Следующий прилив, вероятно, вынес его кости в Брахмапутру или даже в Бенгальский залив.

В Перияре я однажды заметил нескольких грифов, сидевших на деревьях за излучиной ручья. Я повел моторную лодку в этом направлении и увидел останки дикого слона, видимо погибшего естественной смертью, ибо следов человека я не обнаружил. Туша была наполовину затоплена в озере. Грифы на поверхности и мелкие рыбешки в воде поспешно с ней расправлялись.

Таков был конец жизни благородного животного, самого могущественного и гордого обитателя джунглей.

Глава третья

Пеликаны Андхры

Новый заповедник на берегу моря открыт в штате Мадрас, на мысе Калимир. Вероятно, впоследствии он будет преобразован в национальный парк. Сам я там не был, но слышал, что в тех местах обычно кормятся фламинго в период, когда они не гнездятся. Кроме фламинго, заповедник изобилует другими птицами. Как будто бы там есть и несколько антилоп гарн.

Но главным птичьим царством в Южной Индии все же является заповедник Ведантхангал, расположенный в 54 милях к югу от города Мадрас. Мадрасский лесной департамент провел от магистрального шоссе к заповеднику первоклассную автомобильную дорогу.

В сущности, весь заповедник состоит из небольшого искусственного озера протяженностью 74 акра; вода в озере задерживается небольшой дамбой (бондом) и идет на орошение рисовых и других полей, расположенных несколько ниже. Все озеро усеяно растущими в воде деревьями — баррингтонией остроугольной.

С октября по март, если за дождливый сезон выпадает достаточное количество осадков, на них гнездится бесчисленное множество водоплавающих птиц.

Успех гнездования водоплавающих птиц в Индии зависит прежде всего от наличия воды, обилия рыбы и другого водного корма, достаточного для того, чтобы такое огромное количество птиц могло вырастить свое вечно голодное потомство, а также от наличия деревьев, окруженных со всех сторон водой, не позволяющей таким хищникам, как кошки, мангусты (и человек!), пробраться к гнездам и уничтожить яйца и птенцов.

Этим требованиям в годы нормального выпадения осадков вполне отвечает Ведантхангал. На тамильском языке слово «ведан-тхангал» означает «водоем охотника». Р. С. П. Бэйтс, когда-то один из известнейших фотографов Южной Индии, «заново открыл» Ведантхангал в ноябре 1926 года. Однако в тот год дождей, а значит и воды, было мало и птицы отсутствовали.

С незапамятных времен Ведантхангал является заповедником для птиц. Неподалеку от озера есть селение, жителям которого давно известны ценные свойства гуано как отличного удобрения для орошаемых полей. Поэтому они заинтересованы в прилете птиц и вредить или досаждать птицам никому не разрешают.

Самые ранние документальные данные о существовании заповедника относятся примерно к 1798 году, когда здесь впервые был запрещен отстрел птиц.

Дважды я ездил в Ведантхангал, и каждый раз в январе; в это время там всегда достаточно и воды, и гнездящихся птиц. Деревья были буквально унизаны птицами, в гнездах лежали яйца или сидели птенцы разного возраста.

У птиц нет разграничения на цветных и белых, нет расовой дискриминации: снежно-белые цапли гнездятся бок о бок с черными, как сажа, бакланами. Сильный не обижает слабого: крупные птицы, например аисты-разини и серые цапли, мирно соседствуют с небольшими белыми ибисами, ночными цаплями-кваквами и с желтыми цаплями. Здесь же находятся и индийские змеешейки. Отдельные деревья занимали при мне только колпицы.

Гнезда представляют собой грубо сложенные из прутьев «помосты»; внешне они никак не оформлены, внутри нет мягкой подстилки. И птицы и гнезда хорошо видны с дамбы, обсаженной тенистыми деревьями.

В заповеднике есть лодка, с которой можно наблюдать и фотографировать птиц, но местные жители столь ревностно охраняют свой заповедник, что отбили у меня охоту ею пользоваться. Так мне и не удалось сделать ни одного снимка с близкого расстояния.

Всего в девяти милях от города Майсур находится птичий заповедник Рангантхиту (прежнее название Срирангапатна), протянувшийся на 1,66 кв. мили. Заповедник занимает ряд островов на священной реке Каверн, и рыбачьи лодки перевозят посетителей через реку. Аисты-разини, белые ибисы, кваквы, индийские змеешейки, бакланы и египетские цапли живут здесь большую часть года, хотя период гнездования длится у них всего с июня по август.

Где же в Индии гнездятся пеликаны? Я часто задавал себе этот вопрос и, путешествуя по стране, постоянно пытался разузнать, в каких местах гнездятся эти крупные птицы. В Казиранге (штат Ассам) и на реке Манас я не раз видел пеликанов, но где они выводят птенцов, не знал до января 1961 года, когда в заповеднике Казиранга была обнаружена колония гнездящихся пеликанов.

Самую крупную колонию гнездящихся филиппинских пеликанов открыл в 1946 году К. К. Неелакантан в штате Андхра. В 1959 году он снова посетил эти места и сообщил мне, как туда лучше добраться.

Итак, в январе 1960 года я сел в Калькутте на мадрасский почтовый поезд и отправился в Тадепаллегудем, откуда до селений Ареду и Коламуру, где гнездятся пеликаны, всего миль двенадцать — пятнадцать. Я остановился неподалеку в маленькой местной гостинице и несколько дней посвятил кино- и фотосъемкам и наблюдению за птицами. Могу сказать, что в Индии я, пожалуй, первым всерьез занялся фотографированием пеликанов. Это меня очень увлекло. Здесь, как и в Ведантхангале, местное население бережет птиц, и не столько из корыстных побуждений (хотя ценность гуано им известна), сколько из-за врожденного радушия и гостеприимства, свойственного всем жителям Индии.

— Птицы слетаются к нам в ноябре со всех концов Индии и вреда нам не причиняют, — сказал мне один крестьянин.

Мы вели разговор через переводчика, так как в этих местах говорят только на языке телугу. На следующий день я заметил в местных жителях некоторую настороженность.

— Уж не собирается ли он сосать кровь из наших пеликанов? — сказали они моему спутнику, подозрительно поглядывая на фотоаппарат, треногу и маскировочное укрытие.

Но после того, как им объяснили, что я член Индийского совета по охране природы и не только не собираюсь вредить птицам, а, наоборот, хочу им добра, они сразу изменили ко мне отношение.

Близ селения Коламуру, на площади примерно две квадратные мили обильно орошаемых и хорошо обработанных рисовых полей, я насчитал около 1500 гнезд серых, или филиппинских, пеликанов. Их гнезда располагались на деревьях, посаженных вдоль узких дамб.

Знаменитое гнездовье пеликанов, открытое Оутсом в 1877 году на реке Ситтанг в Бирме, характеризовалось им как «тихое место». «В этом лесу, — писал Оутс, — царит необычайная тишина, несмотря на миллионы гнездящихся птиц. Пеликаны совершенно безмолвны…»

Об Андхре я этого сказать не могу. Птицы поднимают такой гам, что его слышно по крайней мере за четверть мили; на более близком расстоянии начинаешь различать отдельные звуки: стоны, резкое хрюканье, пронзительное тявканье и какие-то странные громкие хлопки. Все эти звуки я записал на магнитофон.

В первый же день, разыскивая подходящие для фотографирования гнезда, я услышал, что кто-то сзади меня громко захлопал в ладоши. Решив, что это шалость мальчиков, тащивших мое оборудование, я обернулся к ним и попросил не пугать птиц; однако их лица выразили такое недоумение, что я понял свою ошибку. Внимательно присмотревшись к птицам, я заметил, что одна из них иногда припадает к дереву, запрокидывает голову и открывает клюв, из которого вырываются громкие звуки, напоминающие хлопки в ладоши. Причины такого поведения пеликанов мне не известны. Впрочем, наши сведения о пеликанах, да и о большинстве птиц и млекопитающих, далеко еще не полны. Между тем изучение жизни птиц, живущих стаями, и несложно и интересно.

Больше всего поражает в пеликанах большой горловой мешок на подклювье, о нем даже есть шутливые стихи, в которых говорится, что у пеликана клюв вмещает больше пиши, чем желудок. Подклювье состоит из двух гибких дуг (разветвлений), поддерживающих большой эластичный мешок из голой кожи. Мешок служит пеликанам идеальным «сачком» для зачерпывания рыбы и очень удобен, когда птицы, образуя полукруг, сообща ловят рыбу, загоняя ее на мелководье. Надклювье оканчивается крючком или «когтем», который они, вероятно, пускают в ход, расправляясь с более крупной рыбой. Если птица возбуждена, мешок растягивается, клюв кажется толще и приобретает форму треугольника.

Я выбрал подходящее дерево, с которого мне были хорошо видны расположенные внизу гнезда, и укрепил на нем кусок материи, служивший мне маскировочным укрытием при фотографировании на близком расстоянии. Спрятавшись таким образом, я спокойно наблюдал жизнь нескольких семей пеликанов. Незабываемые часы провел я в укрытии, близко наблюдая птиц, не подозревавших о моем присутствии. Отсюда мне отлично были видны грязно-белые яйца, только что появившиеся на свет еще голые птенцы, птенцы постарше, уже покрытые белоснежным пухом, и «подростки» с пробивающимися серо-коричневыми перьями.

Каждый раз как я занимал наблюдательный пост, взрослые птицы улетали, но, когда мои помощники уходили, все успокаивалось и птицы возвращались, не предполагая, что кто-то остался за ними наблюдать. Широко распахнув огромные крылья и выставив вперед перепончатые ноги, они садились, раскачивая ветки. И начиналось обычное для гнездовий перемещение с места на место. Наконец птицы успокаивались, одни самки садились насиживать яйца, другие кормили птенцов. На одной ветке приютились два гнезда, а прилетали в них всегда три самки, и законные хозяйки гнезд жестоко клевали бездомную птицу. Мне было жаль ее; возможно, ей не повезло, и она осталась без пары. Но природа не любит слабых и неудачливых!

Интереснее всего было следить за процессом кормления. Подобно бакланам и змеешейкам, пеликаны кормят птенцов, отрыгивая наполовину переваренную пищу. Кормящая птица выглядит серьезной, почти больной. Сделав одно или два судорожных глотательных движения и почувствовав, как пища поднимается у нее по горлу, она нежно и осторожно слегка подталкивает птенца, понуждая его кормиться.

Вскоре голова, шея и фактически все тело птенца, если он еще мал, исчезают в мешке родителя. Иногда в мешке оказываются сразу два или даже три птенчика, которые жадно заглатывают корм, затмевая любого шпагоглотателя.

Поглядев, как родители заботятся о своем потомстве, я вспомнил легенды о необыкновенной привязанности пеликанов к птенцам. На английских гербах и эмблемах пеликан обычно изображался стоящим перед гнездом с распростертыми крыльями и питающим птенцов своей кровью. В описании герба значилось: «Пеликан в порыве преданности», причем слово «преданность» употреблено здесь в его первоначальном значении — «самопожертвование». Вероятно, в основе россказней о самопожертвовании пеликанов лежит способ кормления ими своих птенцов.

В Индии я слышал другую версию: родители-пеликаны столь сурово воспитывали своих птенцов, что те в конце концов погибли. Подавленные горем и раскаянием, родители разорвали себе грудь, окропили кровью мертвых птенцов и вернули их к жизни. Я со своей стороны не присудил бы пеликанам награды за чадолюбие. В «пеликаннике» всегда можно найти порядочное количество птенцов, выпавших из гнезд и покинутых родителями. Они брошены на произвол судьбы и питаются упавшими сверху остатками рыбы. Малыши либо умирают голодной смертью, либо достаются шакалам и диким собакам. Выживают только очень немногие, уже подросшие птенцы.

Пеликаны гнездились в ветвях сахарной пальмы и акации бабуль. На каждом дереве было 12–15 гнезд. Иногда гнезда почти касались друг друга, и издали ветки походили на нитки крупных бус. В каждом гнезде было по два-три птенца. Они ковыляли из гнезда в гнездо, играли друг с другом, и часто было трудно различить, где «гости», а где хозяева. Как-то я велел моим юным помощникам рассортировать птенцов и разложить их по гнездам (к этому времени я их всех уже знал). Но стоило мальчикам отойти, как птенцы опять смешались. Впрочем, родители всегда безошибочно опознавали свое потомство.

На земле пеликаны выглядят неуклюжими, но летают они красиво: ноги подобраны, шея сильно запрокинута на плечи, клюв прилегает к шее. В воздухе держатся свободно. Каждый день пеликаны совершали «групповые полеты». Вероятно, это были самцы насиживавших птиц. Подобно хищным птицам, они долго кружили в потоках восходящего теплого воздуха и достигали большой высоты.

Вскоре я открыл в полетах пеликанов нечто новое. Ежедневно с половины третьего до половины четвертого отдельные пеликаны покидали в воздухе своих товарищей и кружились в одиночку. Внезапно одна из птиц начинала выделывать фигуры высшего пилотажа: крутилась, переворачивалась, ныряла в воздухе. По-видимому, она проделывала это от избытка жизненных сил. В «пеликаннике» жили несколько черных коршунов и обычных ворон. В поисках рыбы, оброненной пеликанами, летало много браминских коршунов. Их светло-коричневое оперение так и мелькало в воздухе.

Хотя этот «пеликанник» и нельзя назвать заповедником, птицам в нем живется хорошо. Виснохи, населяющие некоторые области Раджастхана, не менее заботливы к своим диким зверям и птицам и не разрешают на них охотиться. Если бы этот обычай распространился на все другие районы Индии, многие дикие животные не находились бы под угрозой исчезновения.

Глава четвертая

Гнездование водоплавающих птиц в Бхаратпуре

В последние годы в Индии было обнаружено еще несколько колоний гнездящихся водоплавающих птиц, причем каждая колония являет собой гармоничную картину мирного «сосуществования» и гнездования самых разнообразных видов.

Не так давно была открыта огромная колония гнездящихся водоплавающих птиц в 70 милях к югу от Калькутты, в Сундарбане. Это место — Саджнекхали — превращено в заповедник; говорят, что в период гнездования, то есть с июня по август включительно, там собирается до 15 000 птиц.

Однако наиболее известный в Индии заповедник водоплавающих птиц — Кеоладео Гхана — находится в двух милях от Бхаратпура, расположенного на 100 миль южнее Дели, в Раджастхане. Обычно его называют просто Гханой.

Когда-то Гхана была заказником в прежнем княжестве Бхаратпур. В этом месте, куда съезжались охотиться высокопоставленные лица, начиная с вице-королей, истреблялось фантастическое количество уток и гусей.

На охоте, устроенной для лорда Хардинджа в декабре 1914 года, 49 охотников убили 4062 птицы. В ноябре 1916 года на охоте в честь лорда Челмсфорда не менее 4206 птиц было убито 50 охотниками. В ноябре 1938 года на охоте присутствовал лорд Линлисгоу и 4273 птицы были истреблены 41 охотником. Последняя цифра была, по-видимому, рекордной.

Махараджа до сих пор сохраняет за собой право держать охоту в местах, где зимуют и кормятся более 15 видов перелетных уток, два вида гусей, пеликаны и белые журавли (стерхи).

Но в другие месяцы года — с июля по октябрь — Гхана является заповедником, где гнездятся оседлые водоплавающие птицы, слетающиеся из разных районов Индии.

Гнездование водоплавающих птиц проходит с большим или меньшим успехом в зависимости от количества выпадающих осадков, а также от запасов воды и местной оросительной сети. За последние годы благодаря заботам Салима Али, махараджи и Лесного департамента Раджастхана воды было так много, что сюда могли прилетать многотысячные стаи птиц.

В моем представлении Гхана неотделима от Салима Али. Помимо того что он является одним из известнейших орнитологов Индии, он во многом содействовал сохранению и процветанию этого заповедника. Мне посчастливилось трижды быть в Гхане вместе с ним (в сентябре 1957, 1961-го и в 1963 году).

В 1957 году мы вместе с Лок Ван Тхо, сингапурским орнитологом и фотографом птиц, пользовались гостеприимством махараджи; в 1961 и 1963 годах я останавливался в гостинице Лесного департамента, откуда мне было удобнее добираться до места гнездования птиц.

Я внимательно прислушивался к советам Лок Ван Тхо — одного из лучших фотографов птиц в мире. Он не рекомендовал мне пользоваться 35-миллиметровым фотоаппаратом, считая, что у большого негатива получается лучшее и большее увеличение. Я же пользовался как 35-миллиметровым аппаратом с 200-миллиметровым телеобъективом, так и аппаратом 2¼ × 2¼, с 250-миллиметровым телеобъективом, и мне думается, оба они вполне себя оправдывают.

Лок Ван Тхо любил повторять: «Каждое перышко! Каждое перышко!» Это был его девиз, и он не отступал от него на практике. При мне он снимал белых ибисов. Фотографии должны были пойти на выставку, и каждая деталь имела значение. Три дня подряд он провел в укрытии рядом с птицами, сидевшими на гнездах, выжидая подходящего момента, ни разу не щелкнув аппаратом. Только на четвертый день все пошло хорошо, и он сделал 30 или 40 снимков. Завидное терпение!

Салим Али, пожилой, но еще очень стройный человек с аккуратно подстриженной белой бородой, был незаменим в экспедициях. При нем можно не заглядывать в справочники, он не только сразу назовет любую птицу, но и сообщит о ней ряд других полезных сведений[46].

Благодаря отличной памяти и долголетнему опыту работы во всех районах Индии он, не задумываясь, отвечает на любой вопрос.

Салим Али обладает разносторонними познаниями во многих областях науки; он наблюдал и снимал всех наиболее интересных млекопитающих Индии, был участником многих экспедиций в разных штатах и является вице-президентом Общества естественной истории Бомбея.

Жизнь птиц, гнездящихся в Гхане, можно наблюдать с многочисленных дорог и дамб, пересекающих заповедник. Но если вам хочется увидеть или сфотографировать птиц и их гнезда с близкого расстояния, можно воспользоваться лодкой.

Утренние прогулки на лодке по заповеднику незабываемы. Воздух еще прохладный, капельки росы, словно бриллианты, переливаются в лучах восходящего солнца. Лодка бесшумно раздвигает траву и тростник. На свободных от зарослей пространствах цветут водяные лилии самых разнообразных оттенков — белого, розового и бледно-голубого. Другие, крошечные желтые и белые цветы сплошь унизывают длинные зеленые стебли.

Здесь, среди этой небогатой и недолговечной растительности, кормятся, а порой и гнездятся некоторые постоянные обитатели этих мест: камышница, лысуха, малая поганка и фазанохвостая якана. Очень длинные тонкие паучьи ноги яканы позволяют ей «ходить по воде» (на самом деле, конечно, не по воде, а по водным растениям, которые выдерживают вес птицы).

Утренняя тишина нарушается только тихим шуршанием скользящей по воде лодки да отдаленным гомоном гнездящихся птиц.

Фотографирование птиц с близкого расстояния требует разработки определенных технических приемов. На съемки выезжаешь обычно на двух лодках с двумя помощниками. Выбираешь дерево с гнездами, изучаешь направление солнечных лучей, подходящее для утренних и дневных съемок, и укрепляешь свое укрытие на одной из лодок.

Два бамбуковых шеста, опущенных на дно на глубину 3–4 футов, служат своеобразным якорем и в то же время поддерживают укрытие из ткани. Когда все сделано, берешь аппарат и сидишь в этом убежище, обливаясь потом. Помощники отплывают на второй лодке, останавливаются в указанном месте и ждут условных сигналов.

Фотопринадлежности я обычно закрывал двумя кусками материи — красной и зеленой. Если я вывешивал на задней, не видной птицам стороне укрытия красную ткань, помощники отъезжали еще дальше. Зеленый сигнал указывал, что они должны приблизиться ко мне. Отсутствие всякого сигнала означало «стоять на месте».

Система сигнализации оказалась удачной. Если требовалось, чтобы птица изменила положение, или если она закрывала глаза и начинала дремать, я вывешивал зеленый флаг. Помощники направляли лодку в мою сторону, и птица сразу же настораживалась. Я делал снимок и тут же убирал «флаг». Лодка останавливалась.

Со мной всегда ездило двое помощников: «подручный», приехавший со мной из Ассама, и местный житель. Мой «подручный» отлично управлялся с лодкой, как и следовало ожидать от уроженца очень сырого района, а местный житель, рекомендованный мне лесничим в качестве лодочника, вероятно, впервые в жизни сел в лодку. Он не имел никакого представления ни о веслах, ни о шестах, ни о воде вообще. При всем этом он охотно брался за любое дело и был неизменно весел, хотя боюсь, что и к земле он был так же мало приспособлен, как и к воде, так как незадолго до нашей встречи ухитрился упасть с запряженной волами повозки да еще повредить себе колено.

Об этом я узнал случайно, возвращаясь после съемки, из разговора моих помощников.

— Болит у меня колено, — сказал «лодочник», — никак не перестает. — Он обнажил ногу.

— Надо бы тебе попросить лекарство у доктора, — посоветовал «подручный».

— У какого доктора? — спросил я.

— У Салима Али.

— Но Салим Али лечит птиц, а не людей, — сказал я. И, вспомнив, что больше тридцати лет я имел дело с врачами и больницами на чайных плантациях, добавил: — Попробую тебе помочь, я кое-что в этом смыслю. Зайди ко мне попозднее, я дам тебе лекарство.

Четыре дня я возился с моим пациентом: горячая вода, бинты и антисептические средства — все было пущено в ход. Результат превзошел все ожидания. На пятый день пациент с торжеством заявил, что совершенно здоров. Наверное, так оно и было: на 50 % помогли лекарства, а на 50 % — вера в целителя.

Каждый вечер, закончив работу, я устанавливал лодку около гнезд и приспосабливал укрытие, чтобы за ночь птицы привыкли к посторонним предметам. Поэтому утром, когда мои помощники отъезжали, птицы, не подозревая о том, что кто-то остался, спокойно возвращались в гнезда.

Основное неудобство — это долгое сидение в сырости и духоте. Минуту я работал, а минуту или даже больше вытирал пот полотенцем. Выходить из укрытия на относительно прохладный благодаря легкому ветерку воздух было блаженством. Но все эти неудобства сторицей возмещались созерцанием жизни птиц, которые спокойно занимались своими делами. Через глазки, проделанные в передней и боковых стенках укрытия, я мог наблюдать сразу четыре-пять видов птиц, сидевших на ближних гнездах.

Я работал, делал цветные и черно-белые снимки, а во время отдыха наслаждался наблюдением за птицами и их повадками. Так, например, меня очень позабавило поведение супружеской пары великолепно окрашенных ибисов-клювачей. Одна птица, по всей вероятности самец, горделиво стояла на краю гнезда. Она совершенно ничего не делала и только время от времени чистила перья и охорашивалась. Другая, по-видимому самка, хлопотливо прибирала и подправляла гнездо, а потом села насиживать яйца.

В Ведантхангале эти красивые птицы мне не встречались, но я знал, что несколько пар таких аистов прилетали на период гнездования в зоопарк Нового Дели.

Любопытно было наблюдать и за поведением колпиц. Две птицы молча, почти не двигаясь, стояли в пустом гнезде. Они были сосредоточены, словно ожидали какого-то события. И оно произошло: на следующий день в гнезде лежало яйцо.

Другая колпица уже насиживала яйца. Фута на три пониже на том же самом дереве сидела в своем гнезде белая малая цапля. Стоило одной птице пошевелиться, как другая начинала волноваться — поднимала хохолок и оглядывалась. А колпица с поднятым хохолком выглядит весьма забавно.

Третья колпица, садясь на гнездо, широко раскрывала крылья, стараясь защитить яйца от солнца. Этот маневр удавался ей не всегда — по временам они все же поблескивали на свету.

Очаровательное зрелище представляла собой пара малых белых цапель в брачном оперении. Сменяя друг друга в гнезде, они церемонно поднимали и опускали перья — и хохолок и «эгретка» так и сверкали на солнце.

Немногие птицы так легко и грациозно летают и приземляются, как серая цапля. Рыжая цапля более красочна, но не имеет хохолка, и она более осторожна, чем серая цапля. Ночная цапля-кваква, птица меньшая по размеру, отличается очень длинным белым хохолком и кроваво-красными глазами.

Индийские змеешейки обладают длинной и гибкой, сильно S-образно выгнутой шеей, узкой головкой и похожим на кинжал клювом. Благодаря обтекаемой форме своего туловища они легко плавают и охотятся за рыбой под водой, пронзая жертву клювом. Птенцов змеешейки выкармливают так же, как пеликаны и бакланы: птенцы засовывают голову прямо в горло родителей, доставая полупереваренную пищу.

Иной процесс кормления у аистов-разинь. Наполовину переваренную рыбу они отрыгивают на дно гнезда, и птенцы жадно ее поедают. Между прочим, своеобразная форма клюва этих птиц до сих пор никем не объяснена. Кормятся они главным образом улитками, и на некоторых индийских языках их называют «дробителями улиток». Однако теми же улитками кормятся и другие птицы, хотя у них и нет такого загнутого и всегда приоткрытого клюва.

Всякий раз, когда мне приходилось сворачивать свое укрытие и уводить лодку на другое место, я немного отъезжал, выжидая, пока потревоженные птицы вернутся. И всегда с облегчением отмечал, что моя работа не нарушила их жизни. Полагаю, что на моей совести нет ни одного покинутого птицами гнезда.

В свой первый приезд в Гхану я отправился с Салимом Али окольцовывать птенцов аиста-разини. Нам помогал сторож заповедника. Один из окольцованных нами в сентябре 1947 года птенцов был найден четыре месяца спустя за 350 миль от Гханы, в Уттар-Прадеше, а другой — через 16 месяцев в 510 милях отсюда, в Пихаре.

В 1961 году Салим Али возглавил группу по отлову и кольцеванию мелких перелетных птиц. Эта программа проводилась весной и осенью по инициативе Всемирной организации по здравоохранению и Общества естественной истории Бомбея, чтобы установить роль птиц в распространении вирусных заболеваний.

Нельзя смотреть без замирания сердца на причудливый брачный танец индийских журавлей. Они широко раскрывают крылья, описывают круги, кланяются, танцуют. Это одно из наиболее увлекательных зрелищ, которое мне довелось видеть, наблюдая жизнь птиц в Индии.

Соединившись в пару, индийские журавли больше не разлучаются и отличаются необычайной верностью. Если одного из них убивают, другой долго остается на месте трагедии, тоскует и громко кричит. Говорят, что осиротевшая птица постепенно чахнет и в конце концов погибает. Во многих районах журавли считаются символом счастливой брачной жизни и охраняются населением. Видимо, этим и объясняется их доверчивость и отсутствие страха перед людьми.

В самой Гхане и ее окрестностях всегда гнездятся несколько пар этих красивых птиц. Гнезда их, в которых обычно лежит по два яйца, представляют собой груды травы и мусора, расположенные почти у самой воды. Я фотографировал здесь журавлей в 1957 и 1961 годах, но более удачными оказались последние снимки, когда я приобрел некоторый опыт и стал снимать птиц из укрытия.

Как-то мне пришлось наблюдать с плотины журавлиную пару. Одна птица сидела в гнезде, другая кормилась невдалеке. По-видимому, настало время, когда супруги должны были сменить друг друга; во всяком случае, вторая птица перестала искать корм и подошла к гнезду. Сидевшая в нем птица поднялась, и в гнезде мелькнуло одно бело-розовое яйцо; из второго только что вылупился золотисто-желтый птенец. Сначала он побродил вокруг гнезда, обозревая новый для него мир, а затем направился к кочке, покрытой густой травой.

Кто-то из родителей подал голос. Птенец учуял тревожную нотку и замер на месте. Ему, наверное, казалось, что его никто не видит, да и действительно, если бы я не следил за ним, а случайно бросил взгляд на болото, я бы никогда его не заметил.

За это время смена родителей закончилась, и освободившаяся птица ушла кормиться. Через некоторое время она позвала птенца. Птенец поднялся и вслед за родителем отправился в свою первую в жизни «экспедицию» за кормом.

На следующий день я расположил свое укрытие футах в сорока от этого гнезда, потом придвинулся к нему еще футов на десять и стал выжидать. Было жарко и душно. Вода доходила мне до щиколоток, но с этим я готов был примириться. Наихудшим из всех зол были пиявки, к которым впоследствии я привык. Хотя они и сосут нашу кровь, но вполне безобидны и справиться с ними не так уж трудно: их можно сбить, оторвать или присыпать солью, от которой они сразу гибнут, а дома смазать укусы антисептической жидкостью. Здесь приходилось иметь дело с водяными пиявками, которые очень неплохо плавали и, еще не напившись крови, уже были размером с большую авторучку. Несколько минут я потратил на отдирание и отбрасывание пиявок в сторону; покончив с этим, я стал устанавливать и наводить аппарат, а когда наконец собрался снимать, оказалось, что пиявки вернулись и, не теряя времени, возобновили пиршество. И снова я отвлекся от работы.

С интересом наблюдал я и за тем, как кормятся бакланы. Они погружаются в воду ниже, чем утки; фактически над водой видна только их шея и часть спины. Бакланы отлично плавают, ныряют и занимаются подводной охотой, вылавливая, кроме рыб, головастиков, небольших крабов и лягушек. Наиболее распространены в Индии некрупные черные бакланы, тогда как большие и средние (индийские длинноносые бакланы) встречаются реже.

Павлины живут здесь повсюду, напоминая о себе громким криком «мэй-оу» ранним утром и вечером. В Западной, Центральной и Северной Индии они охраняются законом, а также народными и религиозными обычаями. Ведь на павлинах, по преданию, путешествовали боги — Сарасвати (богиня красноречия, покровительница наук и искусства) и Картикея (бог войны).

Бережное отношение к этим красочным экзотическим, по нашим понятиям, птицам привело к тому, что павлины стали в этих местах обычным явлением. Они не боятся людей, расхаживают повсюду, свободно заходят в селения и даже гнездятся там. На северо-восточные районы этот закон пока не распространяется, и павлинов там значительно меньше.

Известно, что Александр Македонский вывез из Индии в Грецию двести павлинов. Оттуда они были завезены в страны Западной Азии, Северной Африки, Европы и даже Америки. Красота этих птиц пленяла и могольских императоров. Судя по описаниям, трон Шах-Джехана имел «опоры из изумруда, увенчанные изображениями двух павлинов, осыпанных драгоценными каменьями».

Кстати, великолепный «шлейф» павлина, украшенный глазками, является на самом деле не хвостом, а лишь сильно удлиненным надхвостьем. Во время токования, когда павлин красуется перед самками, эти перья поднимаются и разворачиваются веером. Хохолок индийского павлина имеет веерообразную форму, а у бирманских подвидов — остроконечную.

Именно павлины и обезьяны лангуры первыми чуют в джунглях приближение тигра или леопарда и испускают тревожные крики, предупреждая других животных о том, что к ним подкрадывается хищник.

Каждый год у павлинов происходит смена хвостового оперения. Старые, сброшенные перья подбирают и делают из них опахала на продажу.

«Роскошный павлин — гордость творца», — говорится в санскритской поэзии, и официальное провозглашение павлина национальной птицей Индии вполне естественно для страны с такой красочной, великолепной природой.

Гарны, аксисы и другие дикие животные, населяющие более сухие места Гханского заповедника, делают его еще более притягательным для туристов.

Глава пятая

Индийские замбары в Канхе

Если вам предложат найти середину на карте Индии, вы не раздумывая, вероятно, укажете на Центральное Индийское плоскогорье в штате Мадхья-Прадеш (бывшие Центральные провинции). Волнистые Сатпурские хребты достигают здесь высоты 3000 футов и более, а леса состоят преимущественно из величавых и прекрасных деревьев шореи исполинской, или так называемых саловых деревьев, древесина которых используется для железнодорожных спальных вагонов.

Характерной особенностью ландшафта являются открытые, заросшие травой пространства, так называемые майданы. Зеленые склоны гор с редко разбросанными деревьями напоминают пейзажи парковых лесов Англии. Для полноты этой очаровательной картины не хватает только оленей, но и они здесь есть, особенно много их в Национальном парке Канха.

Парк, занимающий 97 квадратных миль, создан на базе бывшего «заповедника Банджарской долины» и лет пятьдесят назад просто изобиловал дикими животными. По количеству и разнообразию обитающих здесь травоядных и хищных животных Канху можно сравнить с заповедниками Африки. С февраля по июнь на площади не более одной квадратной мили можно одновременно видеть оленей замбаров, аксисов, гарн и гауров; в июле, с началом муссонных дождей, парк закрывается.

Здесь, как и в Африке, животные совсем близко подпускают к себе машины, но стоит выйти и попытаться подойти к ним, как они моментально исчезают.

Канха бывает открыта для посещений примерно с первых чисел ноября; к этому времени дожди прекращаются и дороги успевают просохнуть. В конце октября и в начале ноября парк в осеннем наряде удивительно хорош: за пожелтевшими полянами высятся деревья с золотистой светло-коричневой и коричневой листвой, а на заднем плане виднеются темно-зеленые массивы садовых лесов.

Но в апреле травяного покрова практически уже нет: старая желтая трава засохла, выедена животными или выпалена для улучшения пастбищ. И только слабый светло-зеленый оттенок почвы указывает на то, что скоро здесь появятся молодые ростки. Садовые деревья меняют в это время листву. Они сбрасывают ее постепенно: старые листья цвета червонного золота опадают, и их сменяют молодые, блестящие, светло-зеленые. Огненные цветы бутеи лиственной — этого «пламени леса» — уже отцветают, и лишь кое-где в ветвях еще тлеют последние «угольки». В мае деревья снова одеваются в темно-зеленый наряд, а майданы устилаются светло-зеленым ковром молодой травы.

Канха славится своими оленями замбарами, которые обитают только в Центральной, Северной и Восточной Индии и на юге Непала. В Пакистане, на Цейлоне и в Бирме, равно как и в других странах, этот подвид не встречается. Индийский замбар несколько мельче обычного оленя замбара; за великолепные рога его называют барасинеа, что означает «двенадцатикопеечный», но некоторые охотники называют так и самца кашмирского оленя, или кашмирского хангула.

Индийские замбары до сих пор встречаются в болотистых местностях северной части Уттар-Працеша (там их называют гонд) и в Ассаме. В этих сырых районах с более мягким грунтом копыта замбаров скошены сильнее обычного, вероятно, для большей устойчивости. Но в Канхе майданы более волнистые и, как правило, более сухие. Высказывалось предположение, что некогда индийские замбары обитали в болотистых местах и лишь со временем перекочевали в более сухие, но возможно, что это и не так: в Ассаме я видел индийских замбаров, живущих в сухих тростниковых зарослях довольно далеко от болот.

Для индийских замбаров характерно объединение в стада или «косяки» в зависимости от пола или возраста. В Канхе на майдане бродят «косяки», насчитывающие до сорока трех самок. В другом месте пасется «косяк» мирно сосуществующих взрослых самцов.

Встречаются и небольшие группы молодых самцов и самок примерно годовалого возраста, то есть группы, подобранные по возрастному признаку. На такие группы разбиваются и некоторые другие олени, живущие стадами.

В апреле, в конце периода спаривания, я как-то наблюдал вожака в окружении самок и не мог понять, каким образом он добился ведущего положения в стаде при наличии других взрослых самцов, которые благодушно паслись в некотором отдалении. Вероятно, между самцами происходит предварительная борьба, но увидеть их схватки мне ни разу не удалось. Можно только завидовать лесничим, студентам-зоологам и другим местным жителям, которые имеют возможность наблюдать и изучать этих чудесных животных и их повадки.

В мае 1962 года я последний раз приезжал в Канху. Подъехав на джипе к «косяку» из шестнадцати взрослых оленей-самцов, я долго пытался установить, кто же из них вожак. По-видимому, это был самый старший по возрасту олень с относительно небольшими рогами. Во всяком случае, когда олени переходили с места на место, он шел впереди, являясь, так сказать, «номером первым» в группе. Внезапно два других самца затеяли драку: один нагнул голову, другой принял вызов, и они сцепились рогами, меряясь силами. Я повернулся к своему спутнику — одному из служителей парка. Он дремал, положив подбородок на руку.

— Как вы думаете, что делают эти самцы? — спросил я.

— Дерутся, разумеется, — ответил он.

— Да, но не всерьез же они схватились. Период гона уже позади. А не приходилось ли вам когда-нибудь слышать о так называемом «уставе клевка»? — спросил я.

— Нет, — сказал он озадаченно.

— «Устав клевка», — начал объяснять я, — это соревнование между самцами, живущими в стае или в стаде, в силе и ловкости, завоевание «ранга» в группе. Это название связано с птицами, так как птицы, особенно домашние, клюют друг друга, как бы разбиваясь по номерам: самый сильный самец — № 1, его ближайший соперник № 2 и т. д.

Мой спутник явно заинтересовался рассказом, и я продолжал:

— Почти у всех стадных зверей и у птиц, живущих стаями, существует своеобразная «иерархия»: большое стадо или большая стая делится на группы, и в каждой группе есть свое деление по номерам. Вот и сейчас замбар № 7 вызвал на бой № 6. Если шестой номер уклонится от испытания силы, он понизится на одну ступень и станет № 7, а бывший № 7 займет его место.

Желая сохранить свое положение, № 6 обязан принять вызов и доказать, что он сильнее нового претендента.

Борьба между оленями была непродолжительной, и через несколько минут животные уже снова мирно паслись бок о бок.

Дэнбар Брандер в книге «Дикие животные Центральной Индии» («Wild Animals in Central India», 1923) утверждает, что «…самцы индийских замбаров не сбрасывают рогов до апреля, а многие более молодые самцы сбрасывают их лишь в конце этого месяца». Возможно, период сбрасывания сейчас несколько сдвинулся в связи с изменением экологических условий (систематическое выпиливание майданов и лучшая охрана животных), но у всех самцов, встреченных мною в первой половине мая, рога были еще совершенно твердыми!

В Ассаме у самцов индийских замбаров (другой подвид) в марте, апреле и даже в мае рога еще находятся в периоде роста и покрыты мягкой, бархатистой кожей. Возможно, это зависит от того, что благодаря ливневым дождям буйный рост травы начинается в конце марта — начале апреля, тогда как в Центральной Индии сезонные изменения в кормовом рационе начинаются только в июле.

Книга Дэнбара Брандера, прекрасно описывающая млекопитающих Центральной Индии, страдает лишь одним недостатком: она написана с позиций охотника и иллюстрирована главным образом фотографиями убитых животных.

Насколько же интереснее, хотя и труднее, «стрелять» из фотоаппарата!

Бенгг Берг, известный шведский натуралист-фотограф, занялся фотографированием в окрестностях Канхи еще в 30-х годах. Он работал преимущественно ночью при вспышках магния, и фотографии тигров получались у него очень эффектными. Говорят, у него было двенадцать пластиночных аппаратов с автоспуском, которые он каждый вечер расставлял на пути следования «дичи», а наутро проверял результаты.

Фотографирование диких зверей с помощью магния имеет свои недостатки. Не говоря о том, что фотограф лишается удовольствия видеть животных, потому что, пока животные сами себя снимают, он спит крепким сном в своей постели, но и сами фотографии часто получаются неудовлетворительными: у животных бесцветные, невыразительные глаза, некоторые части тела непропорционально велики, фон черный, перспективы, по сути дела, нет. Кроме того, ночью нельзя снимать на цветную пленку.

Вряд ли есть на свете олень красивее, чем олень аксис, столь широко распространенный в Индии. Не разделяясь на «косяки», аксисы — самцы, самки и детеныши — ходят в одном общем стаде, от нескольких до двухсот голов и более. В 1953 и 1954 годах в Канхе аксисов было очень много, но к 1962 году их поголовье заметно уменьшилось; вероятно, это происходило постепенно, так как работники заповедника ничего не замечали. Мои наблюдения подтверждаются данными переписи, основанной на проводимом ежегодно грубом подсчете животных.

Из таблицы видно, что количество хищников возросло. И все же я не берусь утверждать, что уменьшение поголовья индийских замбаров, аксисов и гарн (в 1953 году их было 63) произошло исключительно за счет хищников: может быть, в этом повинны также и браконьеры. Так или иначе, Лесной департамент штата Мадхья-Прадеш, в ведении которого находятся охрана диких животных и контроль над численностью хищников, должен над этим задуматься.

Кстати, о браконьерстве. В 1954 году в Канхе случился довольно неприятный инцидент. Однажды около 11 часов вечера послышался шум подъезжавшего джипа и мужские голоса. Через некоторое время джип умчался и вернулся часа через три. Наутро не было ни машины, ни гостей… а слуги разделывали убитого оленя аксиса. «Откуда вы его взяли?» — спросил я. «Красные волки зарезали», — сказали мне в ответ. Это меня не убедило, и на всякий случай я написал об этом в лесничество.

Почему бы не распространить на Канху порядок, существующий в других лесных заповедниках, где ворота находятся на запоре с захода до восхода солнца? Кому интересно смотреть на диких животных ночью, при искусственном свете, когда ими можно любоваться днем?

Некоторое количество хищников в заповедниках не только естественно, но и желательно. Без них травоядные животные теряют свою подвижность, выносливость и в конце концов оказываются в избытке. Поэтому нормальную деятельность хищников, необходимую для сохранения в природе «закона равновесия», следует считать явлением положительным. В Канхе мне дважды довелось видеть гаура, убитого тигром, и замбара, погибшего по той же причине. Наблюдал я и красных волков, преследующих аксиса, и лису, охотящуюся за молодой самкой аксиса.

В регулировании количества грызунов и оленей некоторую роль играют также питоны[47].

Крупного представителя этого вида змей, длиной почти 20 футов, я видел в той же Канхе. Прикрывшись сухой листвой, питон свернулся на земле в состоянии оцепенения. Огромное вздутие указывало на то, что он недавно расправился с каким-нибудь животным вроде оленя аксиса и теперь занят перевариванием пищи.

Большое впечатление произвела на меня встреча с красными волками. Небольшая стая (примерно около шести волков) окружила большое дерево близ скалы. Взяв киноаппарат, я вышел из машины и подкрался к ним, но они, почуяв человека, разбежались. Когда последний из них скрылся из виду, с дерева спрыгнул большой леопард и бросился бежать.

Но вернемся к оленям аксисам. Они хорошо известны, особенно в Центральной и Южной Индии, тем, что смена рогов, равно как и рождение потомства, происходит у них в разное время года.

Раньше в окрестностях гостиницы в Канхе бродили большие стада аксисов. Если гостиница пустовала, олени «оккупировали» всю ее территорию. Однажды в августе около гостиницы наблюдали стадо в 150 животных, тридцать из которых расположились прямо на веранде.

Это весьма похоже на правду. В 1953 году, когда мы беседовали на веранде гостиницы, самка аксиса вошла во двор, грациозно пересекла площадку и бесстрашно направилась прямо к веранде. Приблизившись, она остановилась, взглянула на нас широко раскрытыми невинными глазами, наставила большие уши и… умчалась прочь. Кто-то шутливо заметил, что, будь у нас лишний стул, она не преминула бы его занять.

К сожалению, когда около гостиницы построили еще три бунгало, аксисы испугались и ушли в другие места.

Сейчас в Канхе живут еще антилопы гарны — примерно 40–45 животных. В 1953 году их было гораздо больше. Любой ценой нужно сохранить этих животных — они исчезают, тогда как раньше встречались в Индии повсеместно, кроме ее северо-восточной части.

Гарны — одни из самых быстроходнейших четвероногих существ на земле — любят широкие открытые пространства, где легко спастись от врага бегством. Они, особенно самки и молодые антилопы, словно летят по воздуху, напоминая этим антилоп импал, обитающих в Африке. Канха — не типичный для них ландшафт, но эти 40–45 животных — одно из самых драгоценных достояний заповедника. Пожелаем же им жить и плодиться.

Говоря о гарнах, нельзя не упомянуть индийского гепарда — традиционного охотника за этими антилопами, с которым связаны самые мрачные страницы истории диких животных. В Индии нет больше индийского гепарда — он вымер.

Гепард, или охотничий леопард (разумеется, не имеющий ничего общего с обыкновенным леопардом), в прошлом был довольно распространен в этих местах. По крайней мере известно, что могольский император Акбар (1556–1605) держал для охоты сто гепардов. Печальный конец гепардов в Индии наступил в холодную пору 1947/48 года, когда некий «охотник-спортсмен» застрелил в одну ночь трех самцов; он охотился при искусственном свете, нарушая всякую охотничью этику. По-видимому, все гепарды были одного помета и родители их должны были находиться поблизости в бывшем штате Кореа, к северу от Бастара: однако никаких дальнейших сведений о живых гепардах из этого района не поступало.

Правда, пронесся слух, что весной 1952 года гепарда видели в Читгурском округе Мадраса, но слух этот не подтвердился, и с тех пор никаких данных о существовании гепардов в Индии нет. Так знаменитое животное Индии — продукт нескольких миллионов лет эволюционного развития — было стерто с лица Земли человеком.

Еще за несколько лет до полного исчезновения гепардов в Индии их уже завозили из Африки как для зоопарков, так и для охоты за антилопами. Одной из причин исчезновения гепардов является, видимо, их неспособность давать потомство в неволе (исключение составляют гепарды, которых я видел в Филадельфийском зоопарке в 1957 году, и гепарды, рожденные в зоопарке Крефельда в ФРГ в 1960 году).

По этому поводу я имел беседу с махараджей Колхапура, известного в прежнее время охотами с прирученными гепардами на гарн. По его словам, последний африканский гепард погиб у него в 1960 году, а гарн перевели браконьеры. В старину предпочитали охотиться с индийскими гепардами, а не с африканскими. Но ни те, ни другие в неволе не размножались, хотя махараджа и делал попытки держать пару гепардов на большом, огороженном пространстве, где они находились на относительной свободе. Надо сказать, что гепарды не обладают резвостью гарн и могут поймать их только в начале погони[48].

Махараджа рассказывал мне и о стаде из двенадцати белых гарн, которых он выводил в течение 25 лет, тщательно отбирая для этого животных альбиносов или полуальбиносов.

Ну, а почему же все-таки вымерли гепарды? Начало вымиранию, по всей вероятности, положило исчезновение естественной добычи — гарн, газелей Беннета (индийских газелей) и оленей аксисов, а довершило проникновение человека в новые районы, возделывание земли и использование ее под пастбища. Недавно в одном докладе говорилось о том, что индийский подвид гепарда, возможно, сохранился в некоторых местностях Ирана. Хочется надеяться, что дальнейшие исследования подтвердят это.

В последний приезд в Канху меня очень порадовало увеличение численности гауров. Их было много, и я фотографировал их несколько дней подряд утром и вечером.

Замбары, олени мунтжаки, обезьяны хульманы, дикие свиньи — все эти животные нашли приют в Канхе. Видел я там даже следы гиен. В заповеднике зарегистрировано 90 видов птиц. Хорошо размножаются здесь павлины, часто встречаются и дикие куры.

Красная дикая курица — родоначальница всех современных пород домашней птицы — обитает в Центральной, Северной и Восточной Индии. По виду она похожа на бентамку или на бойцового петуха. Серая дикая курица водится на западе и на юге Индии. Ее перья, из которых делают искусственных мух для приманки рыбы, пользуются большим спросом у любителей рыбной ловли, поэтому поголовье этих кур тщательно контролируется и экспорт их перьев запрещен.

На мой взгляд, Канха обладает одним весьма большим преимуществом, которое многим может показаться недостатком. Речь идет о ее отдаленности и труднодоступности. Она расположена примерно в 100 милях к северу от Джабалпура, и еще дальше от Натура и Гондии. Благодаря своей изолированности Канха не «испорчена» слишком большим притоком посетителей. Но администрация заповедника озабочена привлечением отечественных и зарубежных туристов и активно готовится к приему гостей.

Вероятно, в Канхе когда-нибудь будет построен аэродром, но хочется надеяться, что место для него будет выбрано как можно дальше от границ заповедника.

Около майдана в заповеднике находится небольшое озеро Шравантал. С его названием связана красивая, но грустная легенда. Давным-давно жил здесь царь по имени Дасаратха. Владения его занимали весь полуостров, столицей был город Айодхья (близ Аллахабара). Царь любил охоту и отлично стрелял из лука даже ночью, определяя цель по звуку.

Как-то проезжал царь ночью по лесу, и вдруг до его слуха донесся необычный звук. «Наверное, это дикий слон пришел к озеру на водопой», — решил царь, повернулся в ту сторону и выпустил стрелу. Послышался громкий стон. Царь кинулся к озеру и увидел, что стрела попала в человека и смертельно ранила его. Перед кончиной он успел сказать, что зовут его Шраван, а к озеру он пришел за водой для своих слепых родителей, которых сопровождал к «святым местам». А царь слышал бульканье воды, наполнявшей кувшин.

Дасаратха взял тело убитого на руки и принес его осиротевшим родителям, умоляя их о прощении. Но старики не могли пережить гибели своего единственного сына и тут же испустили дух. А озеро и по сей день зовется Шравантал.

Глава шестая

Тигры

Канха считается одним из лучших заповедников для ознакомления с тиграми, уступая в этом отношении только Национальному парку имени Корбетта в Уттар-Прадеше.

Предполагается, что тигры попали в Индию из Северной Азии, когда миновал последний ледниковый период. По всей вероятности, они прошли через Китай, восточный конец Гималайского хребта и уже оттуда проникли в северо-восточную Индию. Достигнуть Цейлона им помешало море. Со временем тигры распространились по всей стране, за исключением пустынных северо-западных районов и высокогорной зоны Гималаев.

Термин «королевский бенгальский тигр» — чистейшая выдумка и не признается зоологами, так как в Индии известен лишь один подвид, а тигры, обитающие в Бенгалии, не превосходят по размерам и красоте тигров, встречающихся в Ассаме, Бихаре или в других частях Индии. Откуда произошло определение «королевский» — мне не известно; возможно, от тигра, убитого герцогом Виндзорским в бытность его принцем Уэльским, но слово «бенгальский» имеет право на существование, поскольку тигр, названный Линнеем в 1758 году Felis tigris, был родом из Бенгалии.

Тигры живут одиноко, изменяя этой привычке лишь в период спаривания и воспитания детенышей. «Территория» тигра не является строго ограниченным пространством, большей частью это целый район, который он последовательно, через определенные промежутки времени, «обходит» в поисках добычи. Если другой тигр рискнет зайти в чужой район, между хозяином и непрошеным гостем либо возникнет драка, либо слабейший удалится, не приняв боя.

Немало противоречивых мнений высказывалось насчет обоняния тигров. Одни утверждали, что обоняние у тигров слабое, другие приводили примеры, подтверждающие обратное. А истина, вероятно, заключается в том, что обоняние у тигра хорошее, но он им не пользуется, полагаясь на исключительно острое зрение и слух.

В прежнее время тигры были широко распространены в Индии, но с появлением усовершенствованных видов оружия, электрических фонарей, подвижных фар на машинах численность тигров заметно уменьшилась. Немалую роль в этом сыграло и то, что тигр считается самым лучшим охотничьим трофеем. Мне думается, что сейчас в Индии примерно 4000 тигров, тогда как пятьдесят лет назад их было 40 000[49].

В некоторых штатах, например в Мадрасе, тигры уже редки, хотя в других местах их еще много.

Заметное уменьшение в джунглях диких животных, например оленей и кабанов, на которых охотятся тигры, вынуждает их покидать лес и совершать нападение на домашних животных, то есть заниматься воровством.

Лишь очень редко тигр случайно или намеренно убивает человека, но обычно не поедает его. Однако, узнав вкус человеческого мяса, он может к нему пристраститься и стать людоедом.

Людоедами бывают главным образом раненые, обессилевшие или старые тигры, которым уже не под силу преследовать и убивать не только диких, но и домашних животных. Очевидно, они считают, что убить человека легче. Детеныши тигров-людоедов, в силу приобретенных привычек и вкусов, вырастая, тоже становятся людоедами. Тигры-людоеды редки, их приходится не больше трех-четырех на тысячу. В лесу человек может не бояться — обычный тигр его не тронет; опасность таится только в случайной встрече с тигрицей, имеющей при себе детенышей, с раненым или внезапно пробудившимся после крепкого сна животным.

Как-то раз я прошел милю или даже больше по очень высокой траве. Животное, которое я вначале принял за корову, спокойно двигалось впереди меня в том же направлении, я слышал его и видел, как колышется раздвигаемая им трава. Наконец я вышел на открытое место и увидел «корову», которая оказалась огромным тигром.

Мне хорошо запомнился последний приезд в Канху. Примерно часа в четыре дня мы ехали с работником заповедника в джипе по территории заповедника и встретили небольшую группу из четырех человек, которые сказали нам, что неподалеку тигр терзает добычу. Мы сразу же направились вместе с ними к указанному месту.

Остановив машину и пройдя еще около полумили пешком, мы увидели на деревьях грифов — верный признак, что где-то поблизости лежит падаль. Я шел во главе нашего маленького отряда и первым увидел тигра; недовольный вторжением людей, он сердито посмотрел на нас и нехотя, пробираясь по краю поляны, заросшей высокой травой, ушел в лес. Перед нами лежал наполовину съеденный труп быка гаура, убитого, по всей вероятности, прошлой ночью.

Нам стало понятно, почему, объезжая утром заповедник, мы не встретили ни одного гаура. Конечно, убитое животное было жаль, но в стадах гауров обычно всегда бывает избыток самцов, а закон джунглей — это закон, гласящий о том, что есть хищники и есть добыча, — непреложен.

До наступления темноты оставалось еще около двух часов. Наш водитель советовал нам уведомить о происшествии инспектора заповедника, который находился в данное время в гостинице. Мы согласились. Я выработал следующий план действий. Я остаюсь наблюдать за тигром, укрывшись в кустах неподалеку от растерзанного гаура, работник заповедника при желании может ко мне присоединиться, остальные уезжают. По всей вероятности, когда машина уедет, тигр вернется к добыче, и, хотя фотографирование исключалось — заходящее солнце светило прямо в объектив, — можно было заняться наблюдением за тигром.

В молодости, охотясь на тигра, я не раз сидел на дереве над приманкой и всегда испытывал незабываемое волнение при появлении великолепного животного. А сейчас я имел возможность сидеть внизу, у добычи, и испытывать тот же трепет, не стреляя.

Поделившись своими планами со служащим заповедника, я напрямик спросил его, хочет ли он остаться со мной или нет. «Да-а-а», — ответил он утвердительно, но я чувствовал, что человек немного нервничает и не вполне надеется на благополучный исход дела.

Здесь уместно еще раз подчеркнуть, что в спокойном состоянии тигр относится к наиболее безопасным и вежливым обитателям джунглей. Вместе с тем ярость тигрицы с детенышами, потревоженной в укрытии, не поддается описанию. Раненый тигр, будь то самец или самка, безусловно опасен в любое время и в любом месте. Тигр-убийца, и тем более тигр-людоед, сулит смертельную опасность, и слухи о появлении такого животного повергают в ужас все население.

В любом случае опасны одинокие дикие буйволы или слоны. Одинаково устрашающи носорог и кабан. Но в данном случае тигр или тигрица около добычи ничем нам не угрожали, и я еще никогда не был так спокоен.

Выбрав небольшой куст высотой около трех футов, я посадил за него работника заповедника, а сам устроился на более открытом месте. Я был уверен, что не выдам себя ни одним движением, но меня беспокоила нервозность моего напарника; впрочем, я рассчитывал, что за кустом тигр его не заметит. Наконец наши спутники ушли, и вскоре послышался шум отъезжающей машины. Спустя некоторое время около добычи приземлилось несколько грифов.

Мой компаньон тоскливо посмотрел на ближнее дерево; конечно, на ветке сидеть было более безопасно, но зато и менее удобно, а кроме того, мы оказались бы на виду у тигра. Я сделал ему знак оставаться на месте. Он вел себя по-прежнему очень беспокойно: то поворачивался в разные стороны, пугливо озираясь, то вытирал пот, и я уже начинал бояться, что тигр его заметит и не выйдет. Но, к счастью, куст скрывал все эти манипуляции.

Движение на опушке. Кто-то осторожно выходит из леса, осматривается. Да, это тигр…

Некоторое время он пристально смотрит на меня, затем, величаво ступая, идет по открытому месту к высокой траве, где лежат останки гаура. К нему, вернее к ней, потому что это самка, присоединяется второй, менее крупный тигр. Похоже, что это тоже самка или довольно взрослый тигренок. Они подходят к добыче. Мать хочет оттащить добычу подальше, но потом отказывается от этого намерения. Оба животных чувствуют себя спокойно, не подозревая о нашем присутствии.

Побродив, они решают, что голод их еще не мучает и можно подождать. Ведь они уже съели половину гаура и вернулись главным образом для того, чтобы отогнать нахальных грифов. Тигры рассаживаются и начинают чиститься, совсем как большие домашние кошки.

Великолепное зрелище! И ни одного выстрела, ни одного звука, нарушающего тишину мирной картины, ни одного раненого или убитого животного. Ничто не мешает спокойно наблюдать жизнь хищников в естественных условиях.

Начинало смеркаться, и мы покинули наш наблюдательный пункт. Тигры быстро исчезли в лесу. Прибыл инспектор, и мы, рассказав ему о своих переживаниях, отправились в гостиницу.

Я спросил работника заповедника, очень ли ему было страшно. Он охотно ответил: «Да, разумеется!» — «А почему?» — «Мне никогда еще не приходилось видеть тигров так близко». Это еще одно лишнее опровержение широко распространенного ошибочного мнения, что опасны все тигры без исключения.

А какие удивительные истории рассказывал работник заповедника в тот вечер! По его словам, мы были героями: те семьдесят ярдов, которые отделяли нас от хищников, он сократил до семи! Но, невзирая на это, я был доволен: значит, он тоже считает, что игра стоила свеч!

Я завидовал его способности красочно описывать и преувеличивать события. Сам я всегда ограничиваюсь сухим перечислением фактов, что происходит от полного отсутствия воображения. Прислушиваясь к его рассказам в кругу друзей, я вспоминал один давнишний случай. Несколько деревенских охотников, сидя у костра, рассказывали друг другу различные эпизоды из охоты на тигров. Один старик, не желая отставать от других, увлек слушателей рассказом о том, как однажды вступил в поединок с огромным тигром и в конце концов прикончил животное длиной 18 футов 9 дюймов большим ножом.

Слушатели запротестовали, ему не хотели верить. В конце концов рассказчик благоразумно пошел на попятную. «Это было давно, — сказал он, — может, я и ошибся… Может, тигр был длиной 9 футов 18 дюймов!»

В том же штате Мадхья-Прадеш, но несколько северо-западнее Канхи, находится Национальный парк Шивпури. Как и ряд других парков и заповедников, Шивпури был ранее частным охотничьим заказником одного из владетельных князей Индии. В 1947 году, после объявления независимости Индии, княжеские владения влились в новые штаты Индийского союза, и бывший махараджа Гвалиора перестал заботиться о Шивпури. Началось безудержное браконьерство.

Браконьеры успели уничтожить большую часть замбаров, антилоп нильгау, аксисов, газелей Беннета и других диких животных. И только через 10 лет поголовье их стало постепенно восстанавливаться благодаря мерам, принятым директором заповедника: он направил в окрестные леса загонщиков, которые сумели собрать остатки рассеявшихся по разным местам диких животных в зону нового парка площадью около 61 квадратной мили.

Задуманная им операция оказалась удачной. Об этом свидетельствовало увеличение поголовья диких животных. С каждым днем в парке появлялось все больше изящных, элегантных каштановых газелей Беннета, аксисов, замбаров, антилоп нильгау, постоянно встречались павлины. Птицы вообще были представлены широко, вплоть до райских мухоловок. Как-то мы стояли небольшой группой, человек пять, на довольно открытом месте с редко разбросанными кустарниками; вдруг совсем рядом с нами взлетела пурпурная нектарница. Она немного полетала и спокойно вернулась к постройке гнезда всего в нескольких футах от нас. Я попросил никого не двигаться, а сам сбегал за фотоаппаратом. В результате получилось несколько хороших снимков и кинокадров, снятых на близком расстоянии.

Шивпури сильно отличается по природным условиям от Канхи. Почти все деревья зимой теряют листву, а с марта по июнь здесь стоит «лето» и все кругом высыхает, кроме чудесного искусственного озера и одного-двух ручьев. «Весна» наступает вместе с периодом муссонных дождей в июле, а осень, как и следует ожидать, — в последние месяцы года. В лесах, наиболее подходящих для тигров, есть пустынные скалистые места.

Именно там, по имеющимся сведениям, было застрелено несколько рекордных по величине тигров. Я обычно скептически отношусь к данным, касающимся размеров убитых тигров и леопардов, так как при желании их легко произвольно увеличить. Для того чтобы правильно определить длину убитого животного, нужно разложить его на земле и вбить два колышка — один около носа, а другой у кончика хвоста, потом оттащить тушу и измерить расстояние между колышками. В некоторых районах Индии обмер производится по изгибам тела животного, но, чем крепче нажимать рулеткой на мягкие места, тем солиднее окажутся размеры тигра.

В прежнее время существовал обычай: высокопоставленный охотник, например вице-король, должен убить действительно крупного тигра. И когда тигра замеряли, то стоило его высочеству отвернуться (я готов верить, что это делалось непреднамеренно!), тигра растягивали изо всех сил, вдавливали рулетку в мягкие и пустые места, и он оказывался очень крупным. Мне даже рассказывали, что для этого пользовались специальными рулетками, на которых фут был равен одиннадцати дюймам!

Неподалеку от Шивпури есть камень с надписью, которая гласит о том, что лорд Хардиндж убил в 1916 году «рекордного» тигра, длиной одиннадцать футов шесть с половиной дюймов. В 1924 году почти в тех же местах лорд Ридинг убил тигра длиной одиннадцать футов пять с половиной дюймов. Удивительно!

В Шивпури устроено нечто вроде смотровой ложи, из которой махараджа со своими гостями мог, не подвергаясь опасности, наблюдать тигра у приманки. Наверху висела электрическая дуговая лампа в 1000 свечей и был сделан специальный реостат для регулировки света с 5 свечей до максимума при фотографировании. Когда тигр убивал свою жертву, свет постепенно увеличивали с 5 до 1000 свечей, чтобы тигр за 10–15 минут свыкся с наступлением «дневного света».

Сам я оттуда не снимал, но служащий заповедника, которому однажды разрешили использовать эту площадку для фотографирования, поделился со мной воспоминаниями. Тигрица убила животное в 3 часа утра, и свет стали постепенно увеличивать с 5 до 1000 свечей. Удалившись на некоторое время, тигрица вернулась с четырьмя тигрятами, и все они начали свой обед.

А затем неожиданно появился огромный тигр-самец.

Тигрица поспешно увела детенышей, спрятала их в ближнем лесу и вернулась сводить счеты с незваным гостем. Пока тигр со всех сторон обходил добычу, тигрица кружила возле него, оказываясь то между ним и детенышами, то между ним и добычей. Постепенно она оттесняла тигра и от детенышей, и от добычи. Время шло. Наконец тигр, решив, что не следует подвергать себя напрасному риску, удалился, хотя, безусловно, был голоден.

Тигрица сходила за малышами, привела их с собой, и они вернулись к прерванной трапезе. Какая великолепная сцена развернулась в двух шагах от рассказчика, а он так и не сумел ничего сфотографировать!

Директор парка Шивпури Виджай Сингх прекрасно знаком с жизнью диких животных и по-настоящему ею интересуется. Мы часто беседовали с ним на эту тему. Между прочим, не так давно ему довелось организовывать охоту на тигров для маршала Тито, и он рассказал мне об этом эпизоде.

Предупрежденный за месяц вперед, Сингх всегда может устроить так, что по крайней мере один тигр будет находиться в заданном месте даже днем. Для этого он привязывает приманку — нескольких живых буйволов — на некотором расстоянии друг от друга, в зависимости от размера выслеженного тигра и от того, сколько будет их — один или два.

Мне не хочется вступать в спор о том, насколько гуманно использование живых приманок для привлечения тигров, львов и леопардов. Я лично не одобряю этого способа, но и не являюсь его противником, склоняясь к тому, что его можно считать обычаем, соблюдавшимся на протяжении тысячелетий. Тем, кто считает его жестоким, можно напомнить, что при всестороннем обсуждении вопроса всегда высказываются и «за» и «против» и принимается нечто среднее. Во всяком случае, антропоморфистская точка зрения, согласно которой привязанное животное будто бы испытывает муки неизвестности в ожидании решения своей участи, глубоко неправильна.

Пусть читатель-горожанин, сидя в мягком кресле, подумает о том, что и тигр имеет право на существование, а для этого он дважды в неделю должен убить какое-нибудь животное; что с тех пор как количество травоядных животных в лесах уменьшилось, тигры вынуждены выходить из чащи и убивать домашний скот; что тигр очень разборчив и, как правило, убивает самых здоровых и молодых животных, пренебрегая немощными и старыми; что в Индии наблюдается угрожающий избыток домашнего скота — начиная от буйволов и кончая козами, которые губят растительность и в конце концов способны превратить страну в пустыню, как в Северной Африке и на Среднем Востоке; что «приманкой» служат обычно непригодные для хозяйства буйволы, поскольку хозяин никогда не отдаст нужное ему животное; что эти «приманки», не думая о близком конце, спокойно пасутся или жуют жвачки и что перспектива длительного пути по пыли и жаре до бойни и ожидание там очереди сулит животному куда больше страданий.

По словам директора, маршал Тито отказался от охоты и, что мне было очень приятно услышать, изъявил желание снять тигра киноаппаратом. Точнее, он снял не одного, а по крайней мере четырех тигров, которых специально приманили для него и сопровождающих его лиц. И все эти животные остались целы, гости увезли с собой только их изображения.

Джим Корбетт — великий охотник и натуралист — редко фотографировал диких животных и бывал в других районах Индии, но в своей книге «Кумаонские людоеды»[50] он горячо поддерживает людей, которые «стреляют» из фотоаппаратов, а не из ружья.

Он писал: «…хороший снимок доставляет гораздо больше удовлетворения, чем охотничий трофей, больше того, фотографии представляют интерес для всех, кто любит диких животных, а трофей — только для охотника, которому удалось его добыть».

В начале 40-х годов в одной газете проскользнуло сообщение: Джим Корбетт предупреждает о том, что через 10 лет тигры в Индии могут исчезнуть.

Со дня этого предсказания прошло двадцать лет, но тигры не вымерли. Выжить им помогли хитрость и лесные дебри, но все же количество тигров с каждым годом уменьшается, и может случиться, что тигры скоро останутся только в зоопарках, в крупных национальных парках и заповедниках.

Из этого, конечно, не следует, что люди, которые заботятся об охране диких животных, в том числе и я, в наше время возражают против охоты на тигров. В ряде мест тигры размножаются быстро: тигрица, обычно приносящая двух-трех детенышей, может произвести и такое потомство, что число тигров придется регулировать охотой.

Охота с соблюдением всех установленных правил, охота, проводимая по разрешениям и лицензиям, никогда не вызовет протеста со стороны здравомыслящих защитников диких животных, так как, с одной стороны, она приносит доход, а с другой — ставит преграду для браконьеров.

Не следует прислушиваться к голосам таких защитников, которые выступают против спортивной охоты из принципа. Количество диких животных должно разумно регулироваться, а избыток животных — обращаться в статью дохода.

Если бы охотники-спортсмены не уничтожали тигров в тех местах, где это животное становится угрозой для населения, государству пришлось бы нанимать профессиональных охотников, а последнее связано с довольно значительными расходами.

Глава седьмая

Леопарды

Если тигры встречаются преимущественно в Канхе и Шивпури, то леопарды, или пантеры, постоянного обиталища в Индии не имеют и распространены повсеместно, вплоть до наиболее засушливых и бедных лесами районов северо-запада. В Индии насчитывается несколько подвидов, или географических рас, леопардов. Вообще же имеющие более светлую окраску и менее крупные животные обитают в самых сухих и открытых частях страны.

Снежный барс (ирбис) встречается только в Гималаях, в районе от Кашмира до Сиккима, близ границы снегов. Это очень красивое животное, размером несколько меньше обыкновенного леопарда, но с более длинным хвостом. Дымчатый леопард (барс) — также совершенно особый вид — имеет на шкуре расплывчатые пятна неправильной формы. Встретить его удается редко, так как он ведет преимущественно древесный образ жизни. И все же мне несколько раз доводилось видеть его в Северной Индии.

Подобно тиграм, которые нередко выходят из чащи леса на опушки, откуда за неимением другой дичи охотятся на домашних буйволов и другой скот, леопарды покидают лес и прячутся в кустарниковых джунглях близ селений. Они проделывают это даже чаще, чем тигры, поскольку их добыча состоит из более мелких животных, а в деревнях всегда можно поживиться телятами, козами, собаками, домашней птицей и прочей живностью.

Возможно, что именно по этой причине леопарды гораздо опытнее и хитрее тигров. Они мастерски умеют прятаться, а выходя из укрытий, ведут себя на редкость осторожно и стараются избегать человека. Леопарды, несомненно, гораздо опаснее тигров: в те дни, когда еще не было пенициллина и других антисептических средств, от заражения крови умирали главным образом люди, искалеченные леопардами, так как леопарды менее чистоплотны, чем тигры, и под когтями у них скапливаются остатки сгнившего мяса убитых животных.

Мне не раз приходилось видеть леопардов днем — это олицетворение осторожности и злобного коварства, но гораздо чаще их можно встретить ночью, когда едешь по дороге на автомобиле. Однажды, еще в самом начале моей работы на чайной плантации, за один вечер я встретил трех леопардов: мы с приятелем возвращались из гостей на машине и вдруг увидели леопарда. Он сидел посредине дороги, повернув морду в нашу сторону: приблизившись, мы спугнули его. Немного спустя навстречу попался второй леопард — этот нес в зубах только что задранную козу. Выключив мотор, мой приятель вылез из машины и направился прямо к леопарду. Огромная кошка, видимо ослепленная светом фар, выронила козу из пасти. Мы забрали еще теплое животное и вернули его изумленному хозяину.

Третьего леопарда мы обнаружили на территории моего бунгало. В то время у меня жил молодой ручной леопард. Размером он был с моего ньюфаундлендского пса, с которым они отлично между собой ладили. Леопард был привязан двойной собачьей цепью к ящику, служившему ему укрытием. В одиннадцать часов вечера мы заметили, что к нему крадется взрослый дикий леопард, и нам пришлось выстрелить, чтобы защитить малыша.

Иной раз леопард прячется в чайных кустах на одном из участков плантации. Если сборщицы чая проходят на некотором расстоянии от его убежища, леопард просто старается потихоньку ускользнуть в дальний угол плантации. Но стоит нескольким женщинам сойтись около этого места, как леопард чувствует себя окруженным и, делая отчаянную попытку спастись, бросается на первого, кто ему подвернется. Такой случай был и на нашей плантации. Раненого пришлось отправить в больницу, а я после этого в течение целой недели уговаривал женщин, которые не соглашались выходить на работу, пока мужчины (во главе со мной, вооруженным винтовкой) не «прочешут» весь участок.

Людоеды среди леопардов — редкое, но очень опасное явление. Один леопард долго терроризировал всю округу, систематически убивая и пожирая детей в возрасте от шести до десяти лет, пока его не прикончил мой приятель. Мне самому тоже пришлось однажды преследовать в густых зарослях леопарда, который убил человека и уносил его в лес, оставляя за собой кровавый след. В конечном счете я застрелил этого леопарда, хотя настоящим людоедом он не был. Иные леопарды действительно порой убивают людей, но делают это лишь в силу своей всеядности, не приобретая характерного для тигров-людоедов вкуса именно к человеческому мясу.

Я не беру на себя смелости определить численность леопардов в Индии, но мне думается, что они все же многочисленнее тигров. Вероятно, их сейчас насчитывается примерно шесть-семь тысяч, то есть в десять раз меньше, чем пятьдесят лет назад.

В ряде книг об Индии приводятся душераздирающие описания борьбы, происходящей якобы между дикими животными. К таким сообщениям нужно относиться осторожно, разве что автор хорошо известен. Люди, недолго прожившие в Индии, особенно если они не являются натуралистами, иногда невольно грешат против истины.

Тигры и леопарды часто фигурируют в коротких сенсационных фильмах, фабрикуемых для телевидения Америки и других стран. Режиссеры почему-то считают своим долгом включить в картину нападение диких животных или борьбу между ними. Помнится, в одном фильме изображалась схватка человека с леопардом. Это был неравный бой. Впоследствии я узнал, что у животного заранее были вырваны зубы и отпилены когти. Наверно, его еще и одурманили наркотиками! Знал я также одного человека, который купил тигра, взял напрокат медведя и специально для фильма стравил их!

В другой картине несчастный плененный тигр встречает прирученного льва и лениво затевает с ним драку. Это уж совершенно противоестественно, поскольку в Гирских лесах, где обитают львы, никаких тигров нет! Довелось мне как-то видеть на экране сражение тигра с удавом, хотя для подобной встречи тигру пришлось бы переплыть не один океан!

Вместе с тем подлинная, а не инсценированная схватка диких животных в джунглях — зрелище не только захватывающее, но и глубоко трагическое. Большей частью дерутся между собой насмерть самцы одного вида — тигры, олени или гауры. И такой поединок нередко заканчивается гибелью побежденного.

Мне думается, большинство любителей природы согласится со мной, что самое большое чувство удовлетворения испытывает человек от одиноких прогулок по прекрасному лесу и созерцания его обитателей — птиц и зверей, занятых повседневными заботами.

Глава восьмая

Белые тигры из Ревы

Меня всегда интересовала проблема черных и белых тигров и леопардов. Поэтому, узнав о том, что махараджа Ревы держит в своем поместье в штате Мадхья-Прадеш белого тигра, я загорелся желанием увидеть его своими глазами. А когда в 1959 году в газетах появилось сообщение, что от этого тигра родились четыре белых тигренка, я уже не мог противиться искушению и решил попросить у махараджи позволения познакомиться с этим редким семейством.

Но, прежде чем продолжить разговор о белых тиграх, нужно сказать несколько слов о наиболее известных случаях изменения окраски у животных, а именно о черных тиграх, белых пантерах, а также о черных пантерах, которые, кстати говоря, не являются редкостью.

Я считаю себя вправе утверждать, что достоверных данных о существовании черных тигров нет. Во всяком случае, ни одна версия о черных тиграх исследованиями не подтвердилась, и шкуры такого животного никто предъявить не мог.

Дело в том, что при известных обстоятельствах обычного тигра легко можно принять за черного. Так, в засушливые месяцы, например в феврале и марте, в Индии часто возникают лесные пожары, и тигры, которые любят кататься по земле, вполне могут показаться черными от пепла. О другой причине упоминает в своей книге Дэнбар Брандер. Рассказывая о том, как он наблюдал тигра, пожирающего добычу, он пишет: «Тигр казался красным от крови убитого животного, но очень скоро кровь почернела, и, не случись это на моих глазах, я был бы твердо убежден в том, что видел черного тигра».

Самое широкое распространение получило описание «черного», или «меланистического», так называемого читтагонского, черного тигра, убитого в 1889 году. Но дело в том, что убивший его охотник написал об этом случае только через 43 года, уже будучи стариком, и никто из четверых бывших с ним в то время товарищей не проронил об этом раньше ни слова, шкуру сохранить не удалось. Кроме того, животное было убито в марте, в период лесных пожаров, так что сообщение охотника не представляется достоверным.

Черные леопарды встречаются преимущественно в более влажных районах, на юге и востоке Индии, а также в Бирме и других районах Юго-Восточной Азии.

Надо сказать, что в ряде районов Индии тигра называют багх, но фактически это название охватывает всех представителей семейства кошачьих. Так, например, там существуют такие понятия, как «полосатый тигр», «пятнистый тигр» и т. д. Этим объясняется недоразумение с «дибругархским черным тигром», пойманным в 1936 году. В описании говорилось, что тигр совершенно черный, его длина около 12 футов, высота 3½ фута. Купивший животное калькуттский торговец, вероятно, был потрясен, увидев вместо описанного феномена самую обыкновенную пантеру длиной семь футов. В связи с этим один известный лондонский зоолог заметил: «Двенадцать футов — невероятный размер даже для тигра; чтобы выдержать такой вес, животному нужно шесть ног, как биллиардному столу».

Однажды мне довелось увидеть черную пантеру в лесу — это было воплощение хитрости и ловкости. Она ползла на животе, и мне показалось сначала, что по земле ползет большая черная змея. Я пошевелился, и она исчезла в мгновение ока. Известно, что в пасмурные дни черная пантера кажется совершенно черной, но при солнце на темном, почти черном фоне можно различить пятна еще более темного оттенка. Шкура, снятая с такого животного, блекнет, и окраска ее становится просто темно-коричневой.

Черные леопарды относятся, разумеется, к тому же виду, что и леопарды обычной окраски, все дело заключается в избытке меланина; это случай меланизма, противоположного альбинизму. Черные леопарды, спариваясь, дают потомство черной окраски, а от черных и обычных леопардов детеныши бывают и той, и другой окраски. Два родителя обычной окраски могут произвести черное потомство, если в жилах их предков текла черная кровь. Мне дважды приходилось видеть в одном потомстве и черных, и пятнистых детенышей от пятнистой матери.

В 1947 году я написал статью в калькуттской газете «Стэйтсмен» под заголовком «Кто видел белого леопарда?». Через несколько лет в лондонском журнале «Филд» на нее появился отклик. Описывая одного леопарда, автор сообщал: «На альбинизм прямых указаний нет, однако нет и признака меланизма, так как черные пятна отсутствуют; его шкура расцвечена разнообразными оттенками оранжевого и кремового цветов, напоминая ярко выраженную черепаховую окраску домашней кошки». Леопард был убит в княжеском поместье близ Патны в Бихаре.

В 1910 или 1911 году леопард очень бледной окраски был привезен в Лондонский зоопарк из западной Персии. Отмечалось, что летом на шкуре животного появлялись тусклые черноватые пятна, а с наступлением осени на зимней, более длинной, шерсти пятна почти исчезали, во всяком случае, в сумерках их трудно было различить.

А теперь вернемся к белым тиграм. Мне часто приходилось слышать о тиграх светлой окраски. В частности, о существовании подобных в Ассаме, Бенгалии, Бихаре и в бывшей роскошной резиденции княжества Рева. Эти животные имеют разнообразные оттенки окраски: фон — от белого до кремового с полосами темно-серыми или шоколадными.

Но чистые альбиносы среди тигров были зарегистрированы только один раз — в 1922 году, когда в бывшем княжестве Куч-Бихар были убиты два уже почти взрослых тигренка. У них были розовые глаза.

Во всех остальных случаях наблюдались частичные альбиносы или тигры с очень светлой окраской. Иногда таких особей описывают как «красных» тигров.

В Ассаме есть чайная плантация «Богабагх» («Белый тигр»). В начале нашего века там были обнаружены два белых тигра. Одного из них убил человек из племени нага и принес его на плантацию поздно вечером. Его попросили подождать до утра.

Наутро хозяин плантации, узнав в убитом животном второго белого тигра, которого он так долго искал, не смог скрыть своего изумления. Нага, по-своему истолковав это, совсем пал духом и стал оправдываться: «Я не виноват, что шкура белая. Таким я и убивал это животное».

В некоторых районах Индии суеверные люди считают, что охотник, убивший белого тигра, навлекает на себя несчастье, даже смерть. В 1928 году один владелец чайной плантации у южной границы Казиранги в Ассаме убил двух светло окрашенных тигров; майсурский набивщик чучел назвал их «красными». Года полтора спустя, когда Брахмапутра выступила из берегов и жители прибрежного района оказались в опасности, этот охотник утонул, хотя из всей спасательной партии он был самым лучшим пловцом. Его помощник, совсем не умевший плавать, остался в живых и рассказал мне об этом случае. Рабочие плантации говорили: «Он погиб из-за того, что убил белого тигра».

Самые знаменитые в Индии белые тигры живут в старинном княжестве Рева, вошедшем в штат Мадхья-Прадеш. В дневниках, которые ведутся во дворце, на протяжении последних пятидесяти лет можно найти по крайней мере восемь записей о белых тиграх.

В мае 1951 года в лесах Ревы был пойман последний девятимесячный белый тигренок; дальнейших сведений о диких белых тиграх не поступало. Случилось это так. Во время большой охоты загонщики выгнали на охотников тигрицу с четырьмя девятимесячными детенышами. Трое из них были нормальной окраски, а четвертый — белый; он был крупнее и сильнее всех. Белого тигренка пощадили, посадили в клетку, где и держали его, поставив туда воду — было жарко, и погода стояла сухая.

Если меня спросят: «Почему вы, натуралист-практик и поборник охраны природы, не протестуете против того, что столь редких животных держать в неволе?» — я отвечу так: «Когда речь идет об угрозе полного вымирания самых редких видов диких животных, у нас нет другого выбора». Некоторых редких животных удалось спасти от вымирания исключительно тем, что они жили и плодились в неволе, а потом распределялись по разным местам. Вспомним хотя бы таких животных, как олень Давида, зубр, белохвостый гну и гавайская казарка.

Если бы этот белый тигренок, возможно последний в своем роде, не был пойман, он почти наверное стал бы жертвой чрезмерно пылкого охотника-спортсмена или браконьера.

Когда тигренок вырос, его спарили с тигрицей обычной окраски и получили одно за другим три потомства. Все тигрята были нормальной окраски. Тогда тигрицу, не способную произвести на свет ни одного белого потомка, «отчислили», а самку от второго помета спарили с ее белым отцом.

Полученное от них в октябре 1958 года потомство состояло из четырех белых тигрят, как две капли воды похожих на отца: пепельные серо-коричневые полосы на белом фоне, розовые подушечки на лапах, бледно-голубые глаза. Частичные альбиносы.

Махараджа любезно пригласил меня в Реву и разрешил фотографировать все, что мне покажется интересным.

В апреле 1959 года я приехал в Реву и был помещен в доме для гостей. Наутро личный секретарь махараджи, Аримардан Сингх, проводил меня в Говиндгарх, расположенный в двенадцати милях от Ревы. Белый тигр жил там со своим семейством в старом заброшенном летнем дворце. Резиденция представляла собой большое, беспорядочно выстроенное здание, нечто среднее между крепостью и дворцом, с бесчисленным количеством комнат, которые пустовали уже пятнадцать лет. В прежние времена здесь размещалось до 1500 гостей.

Я окинул взглядом обветшалую роскошь дворца. Перед моими глазами вставали видения былого могущества, великолепия и трагедий, которые разыгрывались здесь много лет назад; все это отошло теперь в область преданий. А сейчас меня интересовало, как выглядит белый тигр.

Тигровые шкуры бледной окраски мне приходилось видеть в музеях и в частных коллекциях, и сейчас существо кремового цвета с коричневыми полосами, которое я готовился увидеть, представляло для меня лишь зоологический интерес.

Мы вышли на балкон. Перед нами лежал внутренний двор, весь залитый солнцем. Из дальнего, единственного затененного угла, припав к земле, на нас пристально смотрел белый призрак огромного тигра.

Неужели это живое существо? Ответ не заставил себя ждать: с чувством величайшего достоинства тигр поднялся, сделал несколько больших шагов и внезапно бросился в нашу сторону. Оглушительный рев разнесся по безлюдным залам и переходам старого дворца. А тигр опять вернулся в угол, еще раз смерил нас взглядом и повторил свой маневр. И так три раза. Восхищение прекрасным животным и романтизм окружающей обстановки заставили меня совершенно забыть о непосредственной цели путешествия. Зато в последующие два часа я лихорадочно занимался фотографированием.

Вскоре мы перешли на другой балкон, выходивший во двор бывшего гарема, и там нам открылась другая незабываемая картина: в лучах солнца грелась тигрица обычной окраски, окруженная полугодовалыми тигрятами — тремя самочками и одним самцом. Какой контраст между красивой красновато-оранжевой с черными полосами матерью и ее четырьмя белыми отпрысками — точной копией их отца! Белые малыши тоже казались призрачными, но здоровая жизнерадостность и игривость не оставляли сомнения в их реальности.

За семьей тигров присматривали четыре служителя махараджи; они качали для животных воду из озера и ежедневно скармливали им пятьдесят два фунта козлятины.

При первой же возможности я списался с одним профессором — весьма компетентным в области генетики, — и он любезно ответил мне, что скрещивание белого тигра с тигрицей (его дочерью) нормальной окраски дает обычно равное количество белых и цветных тигрят. А рождение сразу четырех белых — это один удачный случай на шестнадцать неудачных.

В 1960 году эти же родители произвели на свет двух белых самцов и одну самку обычной окраски.

В том же году одну из белых самок первого помета продали в Национальный зоопарк в Вашингтоне. Тигрицу назвали Мохини.

В марте 1962 года в третьем выводке было два белых тигренка — самец и самка. Но с 1960 года вывоз белых тигров из страны был запрещен, и махарадже стало еще труднее содержать этих животных, которых уже нельзя было продать за границу для покрытия расходов.

В начале 1963 года махараджа получил разрешение продать пару белых тигрят потомства 1962 года Бристольскому зоопарку. Тигрята Чампа и Чамели прибыли в Лондон на самолете и в июне 1963 года были переправлены в Бристоль. Чтобы не спаривать брата с сестрой, Бристольский парк решил купить одного молодого тигра обычной окраски от предыдущего помета и спарить его с одним из белых тигров.

Два белых тигра-самца, родившихся в 1960 году, были проданы в Западный Бенгал и помещены в Калькуттский зоопарк. Их назвали Ниладри и Химадри.

Остальные белые тигры являются теперь собственностью зоопарка Нового Дели. В Говиндгархе остались только Мохан — отец, Сукеши — одна из самок первого помета и Радха — тигрица обычной окраски, мать всех белых тигрят.

В зоопарке Нового Дели живут Раджа и Рани — самец и самка первого потомства. Сейчас им по пять лет. Я навестил их в октябре 1963 года и сфотографировал Раджу.

Глава девятая

Куланы на равнинах Ранна

К северу от Бомбея, чуть западнее его, расположены интереснейшие дикие места: Большой Качский Ранн, Малый Качский Ранн и, наконец, знаменитый Гирский лес, где обитают львы.

Прежде всего несколько слов о Большом Ранне. Весной там гнездится бесчисленное множество фламинго, но прилетают они не всегда, а только в годы, благоприятные для гнездования, когда после дождливого сезона сохраняется много воды. Мне ни разу не удалось побывать в Большом Ранне, путь туда долог и утомителен, а жилье и обслуживание — пока еще неразрешенная проблема. Ехать нужно через Бхудж. Но сначала необходимо узнать, что слышно о фламинго — гнездятся они в этом году или нет и т. д. А новости обычно доходят до Бхуджа не сразу, так как места там необитаемые.

От Бхуджа предстоит проделать много миль на низкорослых лошадях или на верблюдах по солончакам, где соль и вода местами покрывают почву на несколько дюймов. Приходится запасаться питьевой водой, палатками, оборудованием — словом, организовывать настоящую экспедицию.

В 1960 году я совсем было собрался ехать в Ранн вместе с Салимом Али, но вынужден был отказаться от поездки из-за других дел. Салим Али несколько раз ездил туда посмотреть на фламинго и писал о том, как эти чудесные, красочные птицы оживляют безжизненный ландшафт.

Он заснял очень интересный фильм о фламинго; особенно хороши были кадры, где птенцы, сбитые в стайку, остаются под присмотром «няни», пока родители улетают кормиться в другие места.

В 1960 году по соседству с фламинго, по-видимому впервые, гнездились розовые пеликаны. Птенцы этих пеликанов, как ни странно, совершенно черные, тогда как у филиппинских пеликанов, которых я видел в Андхре, они белоснежные.

Неподалеку от Большого Качского Ранна расположен Малый Ранн. Это тоже пустынные солончаковые пространства, протянувшиеся примерно на тысячу квадратных миль. В период дождей они бывают на 1–2 фута покрыты водой, отчасти поступающей из местных рек и нагоняемой с моря сильными юго-западными ветрами.

Но в сухие месяцы, с ноября по июнь, когда воды нет, вполне можно путешествовать на машине по Малому Ранну, объезжая темные пятна, где может оказаться топь. В некоторых местах здесь добывают соль: роют в земле ямы, выкачивают из них скопившуюся воду, отводят ее в чаны и затем выпаривают из нее соль.

Отдельные небольшие возвышенности Малого Ранна покрыты скудной растительностью, напоминающей растительность пустынь на материке. В дождливый сезон они превращаются в «островки». На этих «островках» и на побережье пасутся индийские куланы.

Когда-то эти животные были широко распространены в северо-западной части Индии, Западном Пакистане и на юго-востоке Ирана. Насколько мне известно, в Иране их уже совсем нет, а в Западном Пакистане остались считаные единицы. Современное распространение куланов, обитавших ранее в северо-западной Индии, ограничено районом Малого Качского Ранна. Впервые Салим Али посетил Малый Ранн в 1946 году и собрал много ценных сведений об этих редких животных. В 1960 году он вторично ездил туда выбирать места для изучения миграции птиц и узнал, что несколько куланов погибли от какого-то неизвестного заболевания. В конце 1961 года поступили сведения о распространении в этой части Индии африканской трипаносомной болезни.

В 1952 году Индийский совет по охране природы включил индийского кулана в список тринадцати наиболее редких представителей животного мира, подлежащих тщательной охране[51].

Я написал в Лондон и в Швейцарию в Комиссию по охране редких животных Международного союза охраны природы и природных ресурсов, предлагая свои услуги для выявления состояния дел по этому вопросу в настоящий момент. Как раз в это время, зимой 1961/62 года, начал действовать Всемирный фонд охраны диких животных, из которого мне выделили небольшую сумму для поездки из Ассама в штат Гуджарат.

Главный инспектор лесов Гуджарата, Хари Сингх, обещал оказать мне содействие и сдержал свое обещание: на железнодорожной станции меня встретили лесовод Качского района и лесничий Дхрангадхры.

Таким образом, в феврале 1962 года я провел шесть дней с Р. К. Ратходом и П. Г. Джошипурой. Мы ездили в разные места, где я старался собрать как можно больше сведений о куланах.

Насколько мне известно, обитающие здесь животные — единственные уцелевшие в наше время представители этого вида, не считая кулана в Тибете — так называемого кианга, о котором мы знаем очень мало. В Сирии куланы[52] уже, вероятно, вымерли.

Вот почему индийским куланам следует уделить как можно больше внимания. К тому же это изящные, красивые создания высотой около 48 дюймов. Они никогда не скрещиваются и даже не смешиваются с местными домашними ослами, которые являются потомками египетских ослов, то есть другого вида.

Окраска тела кулана светло-рыжеватая, грива и полоска, идущая вдоль спинного хребта, темно-каштановые, нижние части тела — белые, плечи, седло и бока у крестца — желтовато-коричневые. Это отличный образец расчленяющей окраски. Уши у них короткие, как у зебры. Раньше считалось, что куланов «тысячи» и они «отлично могут сами о себе позаботиться». Но после беседы с официальными лицами и подсчета животных на отдельных участках я пришел к заключению, что сейчас их всего 860, да еще, возможно, с десяток в Западном Пакистане.

Впоследствии я послал туда запрос и вскоре получил от директора Департамента службы охраны животного мира Пакистана подробный ответ. По его словам, куланы, за исключением нескольких отдельных животных, в их стране вымерли почти повсеместно.

В 1960 году от сурры[53] в Малом Ранне, по-видимому, погибло большое количество куланов, а в ноябре и декабре 1961 года наблюдались случаи их гибели от болезни, вызываемой трипаносомой. Куланам угрожают теперь только болезни, которые передаются им от домашних лошадей и ослов, ибо волки — их извечные враги — редки или совсем исчезли в этих местах. Эти когда-то опасные хищники вообще перевелись во многих районах Индии.

Местные жители Малого Ранна не трогают куланов. Они вегетарианцы и благоговейно относятся ко всем живым существам. Их «ортодоксальность» такова, что они щадят даже саранчу, губящую их посевы. А куланов, периодически совершающих ночные набеги на поля, отгоняют, но не убивают и даже не бьют.

Набеги на поля куланы при случае совершают ночью, а днем питаются скудной растительностью на «островках» и побережье. Людей осторожные животные к себе не подпускают; увидев человека, они во весь опор мчатся по плоской равнине Ранна, где их очень трудно догнать.

Раньше их преследовали на лошадях, и всадникам иной раз удавалось ударить копьем или поймать животное. Но одному человеку это было не под силу, приходилось охотиться посменно на свежих лошадях и брать куланов измором. Сейчас их можно догнать на машине.

Мне рассказали об одном анекдотическом случае. Однажды полицейские выехали на джипах, чтобы согнать куланов с полей. Куланы помчались в Ранн, а машины следовали за ними. На обратном пути, то есть почти тотчас же, порядок преследования изменился: уже не машины ехали за куланами, а куланы бежали за ними.

Куланы скачут со скоростью 32–34 мили в час и, только уставая, сбавляют скорость до 28 миль. Большинство снимков я делал с джипа при скорости 32–34 мили в час, но снять пасущихся животных мне так и не удалось.

На второй день мы случайно встретили несколько небольших табунов по 10–20 голов, а потом одинокого кулана. Мне захотелось его сфотографировать. Я спрятался для этого в колючий кустарник, а мои товарищи старались подогнать животное именно в этом направлении. Но наша хитрость не удалась: кулан оказался слишком умным. Пришлось садиться в джип, догонять стадо и фотографировать животных при выдержке 1/1000 секунды.

В большинстве районов Ранна теплый дрожащий воздух, поднимаясь, создает интересные миражи: то низко над горизонтом плывут берега материка и острова, то они отражаются в «воде». Даже куланы иногда отражаются в этой «воде», хотя весь Ранн в это время года высыхает.

В большом селении Джхинджхувада я встретил помощника ветеринарного врача, который лечил от разных болезней домашний скот, лошадей, ослов и других животных.

— Почему вы не сделаете куланам прививки от африканской трипаносомной болезни? — спросил я без тени улыбки.

— Пригоните их на пункт, и я это сделаю, — не задумываясь парировал он мою шутку.

Он сообщил мне много интересного о распространении этой болезни и о мерах борьбы с ней. Но еще более полные сведения я получил на следующий день в беседе с ветеринаром из Дхрангадхры.

Перед отъездом я пристроил свое «фотоукрытие» в высокой траве возле небольшого искусственного пруда, куда куланы ходили на водопой. Я все еще надеялся снять их с близкого расстояния. Но одурачить стадо опять не удалось.

И мне пришло в голову, что «ослом» оказался именно тот, кто сидел в «укрытии» и обливался потом, в то время как куланы стояли далеко, почти на горизонте, выставив, как всегда, «часовых», — бдительные, хладнокровные, собранные. Пришлось вернуться к испытанному способу самоутверждения: садиться в джип и оттуда фотографировать мчащихся куланов. Думаю, что они скакали не без удовольствия.

Глава десятая

Львы Гирского леса

Индийский лев — одно из самых редких и вместе с тем малоизученных диких животных Индии. В прежнее время областью его распространения была вся Северная Индия, за исключением самой восточной ее части, а на юге граница распространения доходила до реки Нарбада.

Лев в Индии был настолько обычен, что еще в середине прошлого века некий «охотник» сумел убить более 300 львов, из них 50 в окрестностях Дели. Не менее 80 львов были убиты в течение трех лет одним кавалерийским офицером, который верхом на лошади охотился за львами на открытой местности.

Но уже в 1880 или в 1884 году львы в Индии были истреблены повсюду; уцелели только те, которые оказались в Гирском лесу бывшего княжества Джунагадх. Не обладая хитростью тигра, непривычный к обитанию в чаще, лев стал легкой добычей охотников, в особенности с тех пор, как появилось современное огнестрельное оружие. Видимо, известную роль сыграло и то, что лев до некоторой степени дневное животное, а тигр — преимущественно ночное.

Много споров велось о том, которое из этих двух животных следует считать древнейшим обитателем Индии. Как мы уже говорили, тигр проник в Индию с северо-востока в недавний послеледниковый период, и большинство натуралистов склоняется к убеждению, что древнейшим обитателем Индии является лев.

Кое-кто полагает, что тигр ответствен за «отступление» льва в его последний оплот — Гирский лес. Но это не так. Львы исчезли из многих районов Азии, где тигры никогда не существовали.

Более того, обитая в некоторых районах совместно, львы и тигры, по всей вероятности, никогда не встречались, поскольку условия их местообитания различны и они занимают различные экологические ниши[54].

Львы предпочитают открытую сухую кустарниковую местность, а тигры — густые древесные или травянистые джунгли.

Допустим, что в давно минувшие времена лев и тигр, делившие между собой какую-то территорию, иногда встречались. Но это не значит, что неизбежно должна была возникнуть схватка. Скорее всего, животные старались избегать друг друга.

Допустим опять-таки, что схватки между ними все же имели место, но нет никаких оснований предполагать, что победителем оказывался тигр: и лев и тигр примерно одинаковы по своим размерам и силе.

Нет, в истреблении львов повинен человек, и только он вызвал столь заметное уменьшение числа индийских львов. То же самое наблюдалось и в ряде районов Африки.

Существует ошибочное убеждение, что в индийских львах есть примесь африканской крови. Я провел некоторые опровергающие эту теорию исследования. По-видимому, в основе такой ошибки лежат две причины.

Примерно в 1890 году герцог Кларенс приехал охотиться на львов в Гирский лес. По слухам, устроители охоты потихоньку выписали для этого львов из Африки. Привезли они их будто бы на арабских парусных судах.

Однако ни в одном источнике я не нашел не только официальных записей, но даже и легенд о таком случае. Поэтому я делаю вывод, что слух этот неоправдан хотя бы потому, что в те времена недостатка во львах в Индии еще не было. Помимо того, путешествие из Восточной Африки в Джунагадх на парусном судне занимает по меньшей мере два месяца и, возможно, лишь в прохладную погоду. А какое количество мяса понадобилось бы для львов, чтобы они не умерли с голоду в пути!

Более того, любой «импортированный» лев, обессиленный изнурительной и долгой дорогой, был бы немедленно убит гирскими львами. Так что в слухах о львах, якобы завезенных из Африки, нет ни слова правды.

Второй причиной столь необоснованных предположений, возможно, послужило то, что в 1916 году махараджа Гвалиора привез три пары африканских львов. Но их держали в клетках и потом выпустили в Шивпури (Раджастхан), где они довольно быстро были убиты: после неволи они стали слишком доверчивы. Так что ни одно из этих животных не могло попасть в Гирский лес.

Некоторые различия в строении черепа африканского и индийского львов дали систематикам право определить их как два подвида; африканский лев был назван Panthera leo leo, а индийский — Panthera leo persica.

Мною лично замечены следующие внешние различия: у индийского льва более пышная кисть на хвосте, более заметны пучки волос на коленных сгибах и бахрома на животе и менее выражена пятнистость у львят.

При сравнении фотографий индийских и африканских львов оказалось, что, помимо описанных выше различий, индийские львы отличаются и более коренастым телосложением. Кроме того, у животных, обладающих гривой, голова от уха до кончика носа длиннее, а на верхушке головы грива не так сильно выражена.

Несомненно, у африканского льва грива больше, чем у его индийского «кузена». Думаю, что это произошло за счет разницы в климате. Все африканские львы, которых я встречал, обитали на плато, расположенных на высоте 6000 футов над уровнем моря и, следовательно, имеющих более прохладный климат, а в Гирском лесу, расположенном на высоте всего 200–400 футов, за исключением зимних месяцев, всегда очень жарко.

Следует учесть еще одно обстоятельство: в прежнее время высокие гости всегда охотились на львов и каждому гостю, безусловно, хотелось убить крупное животное с большой гривой. Таких животных для них специально и подбирали. В результате этого львов с большой гривой в процентном отношении стало меньше.

Мне рассказывали, что для очень именитых гостей существовал специальный метод измерения убитого льва: передние лапы как можно больше вытягивали вперед и обмер производился от конца лап через переднюю ногу к носу, а затем вдоль всех изгибов тела животного до самого кончика хвоста.

Существует еще одно различие между африканскими и индийскими львами: в Африке известный процент взрослых самцов не имеет гривы, а в Индии гривы есть у всех взрослых самцов.

«Вы забыли описанного одним натуралистом „безгривого льва“ из Гуджарата», — могут сказать мне. Нет, я об этом помню, но книга была написана в 1833–1834 годах, да и заглавие выбрано, надо сказать, не особенно удачно. Автор описал редко встречающийся экземпляр индийского льва и, кроме того, сделал оговорку, что слово «безгривый» он употребил как образное выражение, чтобы подчеркнуть, что грива у индийских львов гораздо меньше, чем у африканских.

По мнению одного из сотрудников Британского музея естествознания, концепция упомянутого автора основана на наблюдениях за львами, содержащимися в зверинцах, грива у которых всегда больше, чем у животных, ведущих дикий образ жизни.

На основании личного опыта я смею утверждать, что у всех взрослых самцов львов, которых я наблюдал при троекратном посещении Гирского леса, была хорошая грива, лишь немногим уступающая гривам виденных мною львов в Восточной Африке.

А теперь о количестве индийских львов. С 1880 года примерно до 1900 года в Гирском лесу оставалось не более дюжины львов.

Но в 1956 году Джам Саиб из Наванагара, которого я встретил в Гирском лесу, рассказывал мне, что члены его семьи ездили и ездят охотиться на гирских львов. По его словам, на рубеже века здесь было уже около 100 львов.

По-видимому, наваб Джунагадхи нарочно широко распространил весть о том, что у него осталось «только несколько» львов, потому что каждый британский вице-король, губернатор Бомбея, индийские князья и многие другие лица — все хотели получить приглашение поохотиться на львов!

В 1950 году в Индии была проведена грубая «перепись» львов путем измерения и подсчета следов; по данным переписи, в Гирском лесу на площади 500 миль насчитывалось 240 львов. Такая же «перепись», организованная в 1955 году, показала, что количество львов возросло до 290.

Затем длительное время переписей не было, и к этому вопросу вернулись только в 1963 году, и то при чрезвычайных обстоятельствах, когда стало известно, что окрестные сельские жители, доведенные до крайности постоянным нападением львов на домашний скот, стали раскладывать отравленную приманку на опушке Гирского леса. За последние годы от этого ежегодно погибало от шести до десяти львов. С большим облегчением мы узнали из «переписи», что львов осталось все же «немногим более 280».

Надо надеяться, что в скором времени власти штата Гуджарат сумеют превратить Гирский лес в заповедник или национальный парк и величественные львы получат больше шансов выжить.

Львы сохранились в Гирском лесу главным образом благодаря правителям старого княжества Джунагадха. Князья Джунагадха, называвшиеся навабами (наваб — наместник, титул правителей областей, отколовшихся от империи Великих Моголов. — Ред.), заботились, насколько я понимаю, не столько о сохранении животных, потому что в то время в Индии об этом никто не думал, сколько о достаточном количестве дичи для охотников. Львы в Джунагадхе считались такой же «королевской дичью», как олени хангулы в Кашмире и носороги и тигры в Непале.

Гирский лес — пленительное и красочное место. Это не настоящий лес в нашем понимании. Это 500 миль полузасушливых земель с пятнами зарослей колючего кустарника, напоминающих ландшафт Африки, и отдельными группами низкорослых деревьев неценных пород с некоторой примесью тика.

Здесь попадаются небольшие селения, поля и огромное количество домашних животных: буйволов, крупного рогатого скота, овец и коз, принадлежащих скотоводам, которых здесь называют малдхари.

Когда львам не хватает их естественной добычи — антилоп нильгау, замбаров, аксисов и их излюбленной пищи — кабанов, они охотятся на домашний скот местных крестьян и малдхари. Население здесь в какой-то мере уже смирилось с тем, что известный (очень небольшой) процент их животных погибает от львов, и считает их неизбежным злом. Многие из жителей уверяют, что наваб платил им за животных, убитых львами, но подтверждающих их слова документов не сохранилось. Надо полагать, деньги им выплачивались не систематически, а по усмотрению наваба в каждом отдельном случае.

В первый раз я попал в Гир в январе 1956 года. Сочная трава уже пожелтела и была почти вся выедена. Ярко-красные деревья «пламени леса» стояли во всей своей красе, и множество птиц порхало между ними, питаясь нектаром их цветов. Изредка было слышно отдаленное рыканье льва. Поистине романтическое место.

Нас собралось человек десять приглашенных на совещание по вопросу о диких животных. Штат Саураштра и его раджпрамукх (губернатор) Джам Саиб из Наванагара принимал нас как гостей.

Джам Саиб очень начитанный человек, много повидавший в многочисленных путешествиях, и прекрасный рассказчик. Я внимательно слушал его рассказы о львах и узнал много интересного.

Однажды после завтрака вошел помощник лесничего и что-то шепнул нашему хозяину. «Львы! — сказал Джам Саиб и обратился ко мне: — Вы пойдете со мной». Потом он пригласил еще двух или трех человек.

«Но без фотоаппаратов!» — строго приказал он, взглянув на меня. По-видимому, в этой части Индии фотографирование не в почете.

Как поступить? Возможность получить поистине характерные изображения диких индийских животных представляла для меня огромный интерес, а сейчас я мог сфотографировать редких львов. Для этого я и проделал столь долгий путь через всю страну, от восточной части до западной. Подумав, я решил взять с собой всего один 35-миллиметровый фотоаппарат с телеобъективом и кинокамеру. Уже на месте, возле укрытия из грубо переплетенных веток, куда наша группа из 12 человек, собравшись в кустарниковом лесу, добралась пешком, Джам Саиб увидел мои камеры, экспонометр и треногу. Сначала он метнул на меня свирепый взгляд, но потом все же улыбнулся.

Около часа мы наслаждались исключительным зрелищем: возле добычи сошлись большой лев с гривой, несколько меньший по размерам лев и три львицы. К сожалению, мы были от них слишком далеко для того, чтобы сделать хороший снимок. Подчеркивая потенциальную опасность нашего положения, Джам Саиб рассказывал о случаях нападения львов на местных жителей. Недавно, говорил он, лев напал на человека, проезжавшего здесь в повозке, запряженной волами, а потом львица с детенышами пустилась преследовать трех человек и одного из них поранила когтями.

И все-таки я сумел снять фильм о львах. В тот же вечер, за обедом, Джам Саиб обратился ко мне: «Не можете ли вы дать мне копию снятого сегодня фильма?» И я понял, что он простил мое «ослушание».

Каждый вечер после обеда нас возили на машинах показывать львов при свете фар. Но мне такое «развлечение» не нравилось. Львы тревожно смотрели на нас, фотографировать было нельзя.

В последний день пребывания в Гирском лесу я видел львов «крупным планом». Возможности для фотографирования были блестящие. Вечером я отправился с Чатерведи посмотреть на львов около добычи. Несколько львов убили двух волов, и шикари воздвигли для нас около недоеденных трупов животных укрытие из ветвей.

Мне хочется познакомить читателя с Чатерведи, так как это очень интересная личность. Он был первым генеральным инспектором лесов Индии, и именно он первым поднял вопрос об охране диких животных на должную высоту. Когда в 1952 году по его инициативе создавался Индийский совет по охране природы, его кипучая энергия и интерес к диким животным зажгли энтузиазмом представителей всех штатов Индийского Союза.

Чатерведи, как и полковник Бартон, был поборником защиты животных, хотя в прошлом был заядлым охотником-спортсменом. Он говорил: «Может быть, это кажется парадоксальным, но охотники, убивающие животных, любят их больше, чем кто бы то ни было, и больше других заботятся об их сохранении». Ему же принадлежит изречение: «Человек, не убивший ни одного тигра, не может быть лесничим». Услышав это, я заметил, что, вероятно, это требование было разумным раньше, когда тигров было много, так как для того, чтобы убить тигра, нужно хорошо знать лес и его обитателей, но в наше время на всех лесничих тигров просто не хватит.

Мне кажется, Чатерведи, который уже к этому времени вышел в отставку, очень хотелось убить льва. Но ему пришлось удовольствоваться блестящей возможностью обновить свой фотоаппарат с телеобъективом. Некоторое время мы просидели с ним в укрытии, но в тот вечер львы так и не подошли к добыче, хотя были очень близко: мы их слышали. Делать нечего, мы подтащили мертвых волов поближе к укрытию, привязали их крепкой веревкой к дереву и отправились домой спать.

На следующее утро мы вернулись на свой наблюдательный пункт. Шикари расчистили тропинку от жестких сухих тиковых листьев, чтобы они не шуршали у нас под ногами. Повсюду виднелись грифы: одни низко кружили в воздухе, другие сидели на деревьях, третьи расположились возле самой добычи.

Мы заняли свою позицию. В течение 45 минут шесть львов — две львицы и четверо уже больших львят (среди львят были три самца, у которых уже начала расти грива) — поочередно выходили из леса и осматривали остатки трупов. Они кормились здесь всю ночь и не были голодны. Им просто не хотелось, чтобы остатки добычи достались грифам. Снова и снова выходили они из леса по одному, по двое, по трое только затем, чтобы отогнать грифов. Веревка, которой были привязаны остатки волов, не давала им оттащить добычу в чащу. Такую же картину я видел в Восточной Африке: лев с большой гривой несколько раз возвращался к полусъеденному им трупу жирафа специально для того, чтобы отпугнуть грифов.

И опять выходили львы из чащи, отгоняли грифов и удалялись под сень деревьев. Но стоило львам удалиться, как грифы тотчас садились на добычу.

Несколько раз львы, услышав стрекот кинокамеры, смотрели в нашу сторону. Один из них подошел совсем близко: ему хотелось установить причину непонятных звуков.

Страха перед этими львами я не испытывал, зная, что наше присутствие их не раздражает. Гораздо больше волновали меня шикари, сидевшие у нас за спинами с допотопными ружьями, готовясь «защищать» нас в случае опасности.

Примерно через четверть часа грифы исчезли. Все было спокойно. Львы перестали выходить. Но грифы и вороны тоже почему-то исчезли. Вскоре наше недоумение разрешилось.

Пугливо озираясь, к добыче крался кот — индийский хаус. Он знал, что это добыча львов, и нервничал. А грифы испугались небольшой дикой кошки больше, чем шести львов!

Это был конец столь необычного утра, но какой конец!

Мы сделали очень много интересных снимков львов. «Я словно льва убил!» — блестя глазами, воскликнул Чатерведи.

Вторично я посетил Гирский лес в первых числах ноября 1960 года. Мне предстояло выяснить по поручению Международного союза по охране природы, насколько достоверны сведения о том, что местные сельские жители, вконец обозленные потерями домашнего скота и буйволов, стали травить львов.

Только что закончился дождливый сезон, и я думал, что застану свежую траву и сниму золотистых львов на зеленом фоне. Но за несколько недель сухая солнечная погода превратила изумрудную траву в соломенно-желтую. В день приезда я ездил по лесу на джипе, а также ходил пешком и видел издали одиннадцать или двенадцать львов с детенышами. На следующий день моим товарищам попалась интересная «компания» львов, но при мне во второй половине дня появилась только одна львица. На третий день шикари обнаружили в другом месте уже виденных мною одиннадцать львов; мы притащили туда остатки убитого буйвола и привязали его к дереву.

Я примостился на земле за срезанной веткой акации примерно в пятидесяти футах от добычи и набросал для маскировки немного травы. В 11 часов и затем в полдень к этому месту выходила львица, нервно втягивала ноздрями воздух и, постояв возле буйвола, быстро удалялась. Я решил, что она бережет добычу для детенышей. Поэтому мы закрыли тушу от грифов и пошли в гостиницу завтракать.

В половине пятого я опять занял свою позицию за небольшой охапкой травы, которая служила плохим укрытием. Со мной были лесничий и вооруженный шикари. Двое других охотников остались с козой, блеяние которой должно было привлечь львов к добыче — дать им своеобразный «звонок к обеду». Коза львам не предназначалась: как только они появятся, ее отведут подальше, чтобы приманить львов.

Уже почти на заходе солнца из чащи вышел большой лев с гривой. Он уселся около добычи и стал смотреть в нашу сторону. На расстоянии пятидесяти футов я мог хорошо его разглядеть. Видимо, днем он спал, во всяком случае, в течение одной минуты он шесть раз широко зевнул, показав большие, мощные челюсти и крупные острые зубы.

Потом лев поднялся и величественно направился к добыче. Сначала он попытался оттащить ее, но веревка ему мешала. Тогда он оставил ее и направился прямо ко мне. Я сразу вспомнил про мощные челюсти и зубы и подумал, не окажусь ли я его очередной жертвой.

Но по-настоящему меня испугало другое: шикари заряжал свое старое 12-калибровое ружье и я никак не мог решить, какое действие произведет его выстрел — то ли он отпугнет льва, то ли, наоборот, разозлит его.

Я вопросительно посмотрел на лесничего, но он сделал знак, что все в порядке. По-видимому, он знал своих львов, так же как мы в Ассаме знаем своих носорогов, не только по виду, но часто и по прозвищам.

В это мгновение на расстоянии тридцати футов от нас появились пять больших львят; они с любопытством оглядывались по сторонам и выражали явное желание покормиться. Лев прошел мимо них, добродушно обнюхал одного и сделал несколько шагов в нашу сторону, сократив расстояние до 10 футов. Не обращая на нас никакого внимания, он уселся в тени дерева, под которым было и мое укрытие, футах в двадцати, не больше. Слышно было, как он дышал.

Не прошло и минуты, как около добычи оказалась крупная львица и с жадностью приступила к еде. Подошли еще две львицы и два львенка, побольше первых. Семь львят принадлежали двум львицам: вероятно, у одной их было четверо, а у другой — трое; у третьей львицы детенышей не было. Лев с гривой был, очевидно, отцом всех семерых.

Нас окружали одиннадцать львов! Я непрерывно щелкал аппаратом, торопясь использовать последние минуты светлого времени. Издали слышалось рычание еще двух львов.

Один из детенышей подошел слишком близко к добыче, но голодная львица стрелой бросилась на него и сбила его с ног одним ударом мощной передней лапы.

Наша маскировочная загородка была мне по колено, и львы все время нас видели. Один из моих фотоаппаратов довольно сильно щелкал, и каждый раз львы устремляли взгляд в мою сторону, а потом привыкли и перестали обращать внимание.

Благодаря тому что я сидел на земле и был защищен весьма относительно, пребывание в «компании львов» носило характер приключения и, если так можно сказать в данном случае, «интимности». У меня было ощущение, что, поскольку я не трогал львов и не вмешивался в их жизнь, они «приняли» меня, считая хотя и человеком, но безобидным. Львы, которых я видел и фотографировал в национальном парке в Африке из безопасного места, сидя в джипе, произвели на меня меньшее впечатление.

Темнело, и я сделал последний снимок: львица и ее четыре львенка, сидя в траве, ждут, пока подойдет их очередь «поужинать». Все они пристально, но дружелюбно смотрели на меня и были похожи на больших красивых кошек. Впоследствии я показывал в Майсуре этот снимок набивщикам чучел, братьям ван Ингенсам, и один из них заметил: «Похоже на то, что Джи зашел к ван Ингенсам, взял у них напрокат четыре хороших чучела львов и посадил их в траву!»

Наконец я решил прекратить съемки. Шикари, опекавшие козу, подошли к нам.

— А ведь лев был от вас в десяти футах, саиб, — сказал один из них с гордостью.

В третий раз я был в Гирском лесу в феврале 1962 года, возвращаясь из Ранна. Травы уже почти не было, и фотографировать львов стало удобнее. На этот раз меня сопровождал районный инспектор лесов Гирского района Б. К. Джхала. Он приехал из Джунагадха, где находится Лесной департамент, и прожил со мной несколько дней в Сасан-Гирской гостинице. Джхала еще довольно молод, но он хорошо знает диких животных, интересуется вопросом их охраны, и мы часто беседовали о перспективах Гирского леса, о возможности превратить его в заповедник или в национальный парк.

Отправляясь в подобные экспедиции, я обычно беру с собой некоторые фотографии диких животных, особенно те, которые я делал в данном месте в прошлый приезд, и показываю их местным работникам. И на этот раз у меня были с собой гирские фотографии 1960 года.

В тот год один из шикари ворчал на мою привередливость при выборе места для съемок, на то, что я приказывал обрубать мешавшие снимать ветки деревьев и т. д. Но, увидев фотографии 1960 года, шикари пришли в восторг и сказали, что теперь моя требовательность им понятна.

В день приезда меня угостили захватывающей «демонстрацией львов». Первой к добыче вышла львица. Затем к ней присоединились три трехмесячных детеныша. Через некоторое время их сменил крупный лев, а львица с потомством вернулась в джунгли. Была там еще одна львица, позднее мы видели, как лев спарился с ней. Поблизости находилась третья львица с двумя детенышами, но к добыче они не приближались. На следующий день мы с Джхала объезжали район и видели по пути антилоп нильгау, оленей аксисов и кабанов; мне показалось, что по сравнению с предыдущим моим приездом число животных увеличилось. Это было хорошим показателем, так как с 1947 года в результате массовой охоты количество травоядных животных — естественной добычи львов — резко уменьшилось.

Днем я ходил с тремя охотниками искать львов; которых мы видели накануне. Лев и львица ушли, но две львицы с пятью львятами были на месте. Я провел здесь два часа; коза, блеявшая в отдалении, возбуждала в львицах интерес, и я подходил к ним близко, футов на двадцать.

Львицы не опасны, только не нужно находиться между ними и их детенышами. Я все время помнил об этом и был настороже; если львята забредали в сторону и возникали вдруг за моей спиной, я тут же переходил на другое место.

На третий день шикари нашли уже знакомого нам льва с гривой и львицу с тремя львятами, но они были в разных местах. Куда идти? Я предпочел посмотреть львят — ведь всем людям присуща любовь к малышам, и я в этом отношении не представляю исключения.

Джхала был занят, и я отправился в путь с двумя шикари и лесничим. Выйдя из джипа, мы продрались сквозь колючие кустарники и увидели обеих львиц с их пятью детенышами, которым было примерно по два с половиной месяца.

Было уже 11 часов, и на солнце становилось жарко. Звери оставили добычу и ушли отдыхать в тень. Я занял свое прежнее место под акацией, футах в сорока от добычи, за тонкой веткой, покрытой шипами; мои спутники расположились неподалеку. Львята резвились.

— Пойдемте в гостиницу и позавтракаем, — предложил подошедший ко мне лесничий.

Было уже около часу. Проголодавшиеся шикари выжидательно смотрели на меня — им тоже хотелось пополдничать.

— Вот мой завтрак, — сказал я, указывая на львов, — я останусь здесь до вечера.

Сказано — сделано. Не думая ни о еде, ни о питье, я до темноты оставался на посту. Вернувшись к вечеру, лесничий принес мне флягу с чаем и немного печенья. Но, кроме львов, ничто меня сейчас не интересовало.

В течение дня обе львицы поочередно подходили к добыче. Пятеро львят — трое от одной матери и двое от другой — играли, понемногу кормились и в конце концов все перемешались. Однако сосать каждый из них шел к своей матери.

Иногда они направлялись в мою сторону, и один из них подошел совсем близко. К счастью, он не обошел вокруг меня: сделай он так, я оказался бы в опасности. Одна из львиц спала футах в двадцати от меня. Шикари тоже задремал. Бодрствовали только я и детеныши!

Я мог не торопясь внимательно наблюдать за огромными кошками. У каждого из детенышей был свой особый нрав: один обычно держался около матери, другой был посмелее и пускался в более дальние «путешествия», третий часто играл сам по себе с обломком палки. Это напоминало мне рассказ о знаменитой африканской львице Эльсе и ее трех совершенно разных львятах в книге Джой Адамсон.

Я заметил, что успокоительное урчание «м-хм» матери призывало детенышей не бояться и идти к ней, а низкое гортанное рычание предупреждало их об опасности. Заслышав такое рычание, детеныши замирали на месте. Позднее, когда я расспрашивал шикари о разнообразных звуках, издаваемых львами, они прекрасно их воспроизводили. Так же хорошо они подражали голосам буйволов и коз для приманивания львов.

Около трех часов послышалось пронзительное карканье ворон, сидевших на деревьях вместе с грифами. Спящая львица пробудилась, издала предостерегающее рычание, и, заслышав его, детеныши замерли в самых различных позах.

На сцене появилась львица с плохим характером, та, которую мы видели раньше со львом. Она осторожно подкралась к добыче и жадно начала есть. Две другие львицы с детенышами следили за ее движениями. Она выглядела угрожающе опасной, и проснувшийся шикари советовал мне отойти подальше.

Пока раздражительная львица пожирала добычу, к ней подошел один из львят. Она сердито огрызнулась, бросилась и свирепо куснула малыша, который покатился по земле, корчась от боли. Его мать встревожилась, встала, но ничего не предприняла. Детеныш поднялся и потихоньку заковылял к ней.

Прошло немного времени, и другой львенок оказался опять-таки слишком близко к добыче. На этот раз произошла настоящая суматоха: львица сильно искусала несчастного малыша и обе матери ринулись на его защиту. Шикари, предвидя схватку между животными, уговорил меня отойти в более безопасное место.

Раздражительная львица продолжала терзать добычу, время от времени испуская сердитое ворчание. День клонился к вечеру, тени от акации стали длиннее. К счастью, я заранее все предусмотрел и мог продолжать фотографировать: и добыча и львица были освещены мягкими лучами заходящего солнца.

Между тем каждый из детенышей занял место около своей матери и обе семьи следили за сердитой львицей, которая никак не могла насытиться. Вороны и грифы, сидя на ветвях ближайших деревьев, терпеливо ждали своей очереди, надеясь, что и им тоже кое-что перепадет. Солнце скрылось за дальним холмом, наступали прохладные спокойные сумерки.

Шикари тронул меня за плечо: справа медленно и величаво выходил лев с гривой.

По-видимому, он издали опознал место, где лежала добыча, — грифы и вороны непрестанно кружились над ней. По этому признаку нашла добычу и злая львица. Теперь вся компания львов собралась вместе.

Лев посмотрел на добычу и сел, но ненадолго. Голод превозмог все другие чувства, а львица его не пугала. Он быстро подошел к добыче и вырвал ее у львицы.

Послышалось ужасающее рычание, и львица быстро отпрянула в ту сторону, где я, скорчившись, сидел со своей камерой. Лев захватил остатки буйвола. Одна из львиц сидела на заднем плане со своими детенышами с открытым ртом; вид у нее был довольный: наконец-то глава семьи вернулся и призвал злодейку к порядку.

Я сделал два черно-белых снимка: на одном из них львица идет прямо на меня, на другом — отходит вправо. Потом львица устроилась неподалеку от меня.

Уже совсем стемнело, пора было собираться домой. Перед уходом я бросил последний взгляд на львов и увидел чудесную картину: отец сел около добычи, все пятеро львят кормились в свое удовольствие, а три львицы расположились полукругом невдалеке.

Глава одиннадцатая

Имени Джима Корбетта

На первом же заседании Индийского совета по охране природы, происходившем в 1952 году в Майсуре, обсуждался вопрос о подыскании на севере Индии нового местообитания для нескольких индийских львов. Сосредоточение их в одном месте, в Гирском лесу, казалось нам неблагоразумным: в случае возникновения на западе Индии эпизоотии или какого-либо другого бедствия был риск потерять последних представителей этого вида.

Новое обиталище львов следовало выбрать в пределах прежней зоны их распространения, но с учетом экологических условий, так как рельеф и климат Индии заметно изменялись в результате вырубки и расчистки лесов для нужд земледелия.

Правительство штата Уттар-Прадеш предложило создать заповедник для львов в 43 милях от Варанаси (бывшего Бенареса), назвав его «Чандрапрабха» («Сияние луны»). Соответственно в декабре 1957 года из Гирского леса в заповедник были доставлены лев и две львицы. Одна из львиц вскоре принесла одного детеныша, но уже в июне 1958 года он был убит браконьерами.

Другая львица принесла в 1960 году двух детенышей, а затем ушла с ними в Бихар. Позднее она возвратилась в Уттар-Прадеш, но при ней оставался только один детеныш. В 1962 году его нашли мертвым; причина смерти, несмотря на проведенное расследование, так и не была установлена.

В январе 1962 года первая львица опять произвела на свет одного детеныша, а вторая в феврале того же года — двоих. Таким образом, по последним сведениям, датируемым маем 1963 года, число львов в заповеднике Уттар-Прадеша достигло семи; к 1964 году ожидалось увеличение числа львов до одиннадцати.

О результатах этого опыта судить еще рано. Во всяком случае, условия в заповеднике благоприятны: во-первых, там нет хищников, тигров, которые конкурировали бы со львами, а красные волки лишь изредка забегают в леса Варанаси из соседнего Бихара; во-вторых, в этих местах и даже в пределах самого заповедника есть много диких травоядных животных, на которых охотятся львы.

Во всяком случае, руководство Уттар-Прадеша сделало прекрасный почин. Пожелаем ему большого успеха!

В самой северной части штата есть еще два заповедника: Раджаджи и Кансрау. Я был и в том, и в другом, и оба они мне понравились. К сожалению, территория заповедника Раджаджи, включающая один из лучших лесов Индии, являвшихся ранее заказником для охоты вице-королей, в момент моего посещения была в буквальном смысле оккупирована гуджарами и их стадами.

Гуджары (кочевники) на сезон дождей угоняют свои стада на горные пастбища, а с наступлением холодной погоды возвращаются с ними вниз, в предгорье и на равнины. И весьма досадно, что они пасут скот на территориях охраняемых лесов и тем более заповедников.

Немного юго-западнее заповедника Раджаджи, в предгорьях Гималаев, находится знаменитый Национальный парк имени Корбетта, особенно ценный тем, что он является местом обитания тигров. Этот первый в Индии Национальный парк был создан в 1935 году и назывался сначала Национальным парком Хэйли (в честь бывшего губернатора Уттар-Прадеша).

В 1954 году я провел в этом парке восемь незабываемых дней. Я уже давно стремился побывать в той части Индии, где Ф. В. Чэмпион фотографировал диких животных и где Джим Корбетт стяжал себе славу натуралиста и охотника за тиграми-людоедами и леопардами.

Чэмпион — автор двух интереснейших книг: «Путешествие с фотоаппаратом по стране тигров», вышедшей в 1927 году, и «Джунгли при солнце и в полумраке», которая вышла несколько позднее. Оба издания насыщены фотографиями диких животных. Правда, ряд снимков сделан самими животными (при автовспышках), но и при дневном свете автор часто фотографировал диких животных в привычной им обстановке.

Ф. Чэмпиона по праву можно назвать пионером «охоты» с фотоаппаратом в Индии. В свое время и сам он, и его книги произвели на меня огромное впечатление.

Мне посчастливилось случайно встретиться с ним в 1938 году на пароходе, когда я возвращался в Индию из отпуска на родину. Мы много беседовали об Индии, о ее диких животных, и Чэмпион завидовал тому, что я живу в Ассаме и могу наблюдать таких интересных животных, как носорог и дикий буйвол, которые не встречаются в Уттар-Прадеше.

Выйдя в отставку в 1947 году, Чэмпион покинул Индию и уехал в Африку, в Танганьику. Он писал мне оттуда: «Снимать диких животных здесь слишком легко. Большая часть их живет на открытых пространствах в парках и заповедниках, и ничего не стоит подъехать к ним на автомобиле и сфотографировать… Я устал снимать львов, которые никак не реагируют на автомобили, и тоскую по моим друзьям тиграм, с которыми мне порядком пришлось повозиться».

Почти во всех письмах Чэмпиона сквозила тоска по стране, в которой они с женой провели столько счастливых лет. Вот почему, выйдя в отставку, я не уехал из Индии, посвятив свои силы делу изучения и охраны еще оставшихся здесь диких животных, и вполне удовлетворен этим.

Инициаторами движения за охрану диких животных Индии, начавшегося еще в тридцатых годах, были Джим Корбетт и одно общество, организованное в Уттар-Прадеше (в то время Соединенные провинции). Я состоял с Корбеттом в постоянной переписке и сотрудничал в издаваемом в то время журнале «Природа Индии» («Indian Wild Life»). К сожалению, в те годы успех в этом деле достигнут не был.

В 1939–1945 годах многие леса в Индии беспощадно эксплуатировались для удовлетворения нужд военного времени, и дикие животные сильно пострадали как от этого, так и от военнослужащих, которые охотились с автоматами, разъезжая на изобретенных к тому времени джипах. Усилилось в стране и браконьерство, но Национальный парк Хэйли, несмотря на деятельность браконьеров, оставался более или менее в целости.

Парк, как и многие другие чудесные уголки Индии, труднодоступен. Чтобы доехать до Котдвары — конечного пункта новой железной дороги на западе — или до Рамнагара на востоке, нужно сделать несколько пересадок. Но это не все. От станции до заповедника нужно проехать еще миль тридцать по пересеченной местности, через русла пересыхающих в сухое время года ручьев.

В сезон дождей — с июня по ноябрь — в парк попасть вообще невозможно. На эти месяцы оттуда уходят все до одного, даже лесничие и сторожа. Отсутствие мостов через многочисленные ручьи и потоки изолирует район от всего остального мира.

А места там поистине пленительные. Через северную часть парка протекает река Рамганга, окаймленная деревьями шишам или сиссу, с яркой светло-зеленой листвой. В холодные месяцы вода в Рамганге кристально чиста. В мелких заводях я видел множество усачей-таров — махсееров, или, как их иногда называют, «индийских лососей», и форель, а в более глубоких местах — больших махсееров и гоончей — багарских сомов. Свесившись с края скалистых обрывов, можно видеть, как они нежатся в своих убежищах и как греются на солнце большие и маленькие черепахи.

В 1954 году в парке были и крокодилы: длиннорылые гавиалы, питающиеся рыбой, и тупорылые индийские крокодилы. Не знаю, сохранились ли они сейчас. Крокодилы в Индии теперь так редки, что недавно их включили в число животных, подлежащих охране.

Там, где долина Рамганги расширяется, лежит знаменитая Патли Дун (дунами называют продольные долины в предгорьях Гималаев).

Расположенная на высоте 1250 футов над уровнем моря, поросшая травой, Патли Дун — пристанище оленей аксисов и немногих замбаров. Растущие группами деревья: розовая баугиния в полном цвету, распускающийся кусум с молодыми листьями цвета светлого красного дерева и бутея лиственная, или, как ее называют, «пламя леса», — придают ландшафту еще большую живописность.

И повсюду садовые деревья, меняющие листву и переливающиеся всеми цветами — от желтого и золотистого до светло-зеленого.

Это было чудесное, столь характерное для природы Индии сочетание великолепия осени и прелести весны.

Чуть ниже Боксара, где река, покидая долину, ныряет в узкое ущелье, стоит высокая скала. В этой скале есть пещера с водоемом Сагар-Тал. По преданию, раз в год здесь совершают омовение боги. И ежегодно, в один из дней января, в эти далекие края стекаются сотни паломников, чтобы окунуться в священные воды.

Почти ежедневно я видел здесь замбаров, аксисов, оленей мунтжаков, кабанов, обезьян хульманов, макак резусов, павлинов, диких кур. Следы недельной давности указывали на то, что тут были дикие слоны, но, очевидно, они уже ушли в другое место.

Около гостиницы я заметил шакалов, которые обычно встречаются близ человеческого жилья; они приносят пользу, уничтожая отбросы и падаль, но нападают и на живых существ, например на домашнюю птицу, на больных оленят — словом, на всех тех, кого легко убить. Между прочим, когда в лесу поблизости появляется тигр или леопард, шакалы издают предостерегающий вой «фьоу»; этот характерный для джунглей звук породил легенду о том, что «фьоу» кричит один определенный шакал, который сопровождает тигра и предупреждает его об опасности.

Предостерегающий крик издают и олени замбары, особенно если они чуют тигра. Одни говорят, что они кричат «пуук», другие слышат звук «дханк», третьи утверждают, что это особое мычание. Существует мнение, что такой же звук издает тигр, чтобы заманить замбара, но я этого не наблюдал; случайное совпадение в звуках, издаваемых замбаром и тигром, возможно, но вряд ли можно считать это хитростью со стороны тигра.

Парк славится главным образом тиграми. На второй день моего пребывания тигры убили какое-то животное, и я отправился посмотреть их у добычи. Я ехал на слоне по кличке Анаркали (Бутон Граната). Погонщиком (махаутом) у меня был Каллан. Впервые мне довелось наблюдать полнейшее взаимопонимание между махаутом и ездовым слоном.

Тигры волокли убитое животное, и мы шли по их следу. Послышался предостерегающий крик самки замбара. Но мы и сами уже слышали запах тигра, который крался где-то рядом.

Мне наскоро построили пахан (навес на дереве для охотников или для фотографов), на котором я просидел весь день. Тигр возвращался, очевидно, для разведки, но я лишь мельком видел его в густых зарослях. В эту ночь он покончил с добычей.

Через три дня я ехал в Патерпани на том же слоне, и в 10 часов утра мы встретили огромного тигра, скрывавшегося в густой траве, из которой виднелась только его голова. Позади него возвышалась крутая скала. Он пристально следил за тем, как мы шли по руслу пересохшего ручья.

Я «выстрелил» в тигра из кинокамеры, и мы подошли к нему ближе. Вопреки моим ожиданиям он не спрятался в траву, а быстрым и грациозным прыжком бросился к почти отвесной скале.

Я думал, что нам удастся еще раз увидеть тигра в чаще леса, и сделал Каллану знак обогнуть скалу. Анаркали быстрым шагом направилась в указанном направлении, но тигр так же быстро убегал к зарослям.

Мы сошлись в одном месте и встретились лицом к лицу на расстоянии 15 футов.

Великолепный огромный тигр уселся в густом подлеске среди тесно растущих высоких деревьев и пристально стал нас рассматривать. Анаркали, помахивая ушами, невозмутимо паслась, не выказывая никаких признаков страха, хотя тигр сидел от нее очень близко.

Надо сказать, что и обученные и дикие слоны тигров боятся. Инстинкт и опыт подсказывают им, что эти огромные кошки с большими зубами и острыми когтями опасны. А хобот у слона чрезвычайно чувствителен и уязвим; лишившись возможности действовать хоботом, слон быстро погибает от голода и жажды, не говоря уже о боли и других страданиях.

На сотню слонов, управляемых махаутами, приходится только один, который способен вести себя совершенно спокойно, когда тигр находится рядом.

Я сделал Каллану знак, что хочу получше разглядеть тигра, и Анаркали беспрекословно сделала еще один шаг вперед. И в течение пяти минут мы с тигром изучали друг друга.

Шум кинокамеры, по-видимому, не смущал тигра. Вероятно, ему казалось, что перед ним стоит дикий слон и испускает какие-то обычные для слонов непонятные звуки. Но стоило мальчику, сопровождавшему меня, сказать два слова, как тигр вскочил и стрелой помчался в чащу. Желто-черная молния мелькнула в густом зеленом подлеске.

Незабываемый случай. Погонщик сиял.

— Ну как слон? Хорошо себя вел? — спросил он с гордостью.

— Отлично! — воскликнул я совершенно искренне. — Такого я еще не видел!

И в самом деле, даже после того как тигр вскочил, Анаркали не дрогнула.

Со временем я напечатал в калькуттском журнале «Стэйтсмен» статью «Тигры парка Хэйли», а спустя несколько месяцев получил от лорда Хэйли письмо. Он писал, что с удовольствием прочел мой очерк.

Вырезку этой статьи получил в Африке и Джим Корбетт. В феврале 1955 года он писал мне: «В свое время сильная оппозиция, защищавшая интересы охотников, всячески старалась помешать организации парка. Как только Хэйли ушел в отставку, территория парка была урезана со 180 до 145 квадратных миль… Теперь, когда руководство Уттар-Прадеша заинтересовалось дикими животными, можно ожидать, что парк будет восстановлен в его первоначальном виде. Ваша статья, безусловно, стимулирует интерес к диким животным… я получил вырезки с Вашей статьей со всех концов света. Продолжайте это доброе дело, у диких животных много врагов и мало друзей».

Вскоре Джим Корбетт скончался. Я послал вырезку из его письма насчет возвращения отобранной у парка площади в соответствующие инстанции. Надеюсь, что руководство штата примет все меры для расширения и строгой охраны этого прекрасного парка.

Сейчас предполагается запрудить Рамгангу, в результате чего как раз у границы парка образуется озеро в 18 квадратных миль. Главный директор и я попытались сделать все возможное, чтобы озеро было передано в ведение парка.

В 1957 году парк Хэйли был переименован в память великого охотника, натуралиста и писателя в Национальный парк имени Корбетта.

Глава двенадцатая

Олень хангул

Один из красивейших пейзажей открывается близ западной оконечности высочайшей в мире горной цепи; большой интерес представляют и некоторые обитающие там животные.

Даже исключительно живописные парки Северной Америки не могут затмить великолепия гор и речных долин Кашмира. Я проверил это на себе. В 1957 году, когда я был в Соединенных Штатах и Канаде, дикие цветы в Национальном парке Гранд-Титон были необычайно хороши, но все же, вернувшись в Кашмир, я еще раз понял, что его по праву называют земным раем.

Много раз я бывал в Кашмире. И в свежие, ясные весенние дни апреля и мая, когда на конкурсе красоты, устраиваемом природой, альпийские цветы оспаривают право на почетное место у королевских лилий и диких ирисов, и позднее, когда склоны гор сплошь усыпаны цветами шиповника.

В августе и сентябре лето в Кашмире в самом разгаре, но выше, в горах, еще стоит весна. А в октябре и в ноябре красота угасающего пламени чинаров, завезенных сюда могольскими императорами, не поддается никакому описанию.

Как сказал один могольский поэт: «Если есть на земле рай, то он здесь, здесь, и только здесь».

Сринагар, расположенный примерно на высоте 5000 футов над уровнем моря в долине Кашмира, — место засушливое и скучноватое. Но он является важным исходным пунктом для восхождения на горы и экспедиций в долины рек. Здесь есть гостиница и палатки, и, живя в них, можно наслаждаться всеми благами природы.

Приезжая в Кашмир, я всегда занимался вопросами возможности сохранения обитающего здесь хангула, или кашмирского оленя. Это животное — местный подвид благородного оленя, и махараджи Кашмира заботились о хангулах, считая их «королевской дичью». Полвека тому назад хангулов насчитывалось, вероятно, тысяч пять, но в 1947 году их численность не превышала двух тысяч, а в последующие годы их количество сократилось до трехсот.

В апреле 1957 года с помощью местных властей я провел грубый подсчет хангулов и пришел к заключению, что их число уже увеличилось до четырехсот.

На зиму олени покидают высокогорные пастбища и спускаются в Нижне-Дачигамский заповедник и в другие места; по грубым подсчетам, проведенным в 1957/58 году, количество их было определено в пятьсот пятьдесят голов. Но в ноябре 1960 года я пришел к заключению, что в действительности хангулов осталось не более 250. В августе 1962 года я собрал еще менее утешительные сведения — количество хангулов вновь уменьшилось, теперь их насчитывалось всего 175–200. Небольшое число хангулов сохранилось еще в северном Чамбе (район Химачал-Прадеша), и, насколько известно, охрана этих животных поставлена там хорошо.

Хангулы, известные у охотников под названием «барасингха», сбрасывают рога в марте и в начале апреля, перед переходом на летние пастбища. У меня сохранились прекрасные воспоминания об «охоте» за ними с фотоаппаратом. Это было в Нижнем Дачигаме в апреле 1957 года, в пору появления первых весенних цветов. Их разноцветные головки еще только начинали проглядывать сквозь остатки снежного покрова.

В сентябре того же года я поднялся из долины реки, расположенной на высоте 6000 футов, до высоты 11 000 футов и оказался в районе Сангергулу в Верхнем Дачигаме. Передо мной открылся чудеснейший вид: альпийские луга, покрытые цветами, уже слегка тронутыми увяданием, смешанный лес из березы и голубой сосны и вдали — пасущиеся дикие олени.

В ноябре стада возвращаются в Нижний Дачигам, и к этому времени рога у оленей становятся совсем твердыми. Однажды мне удалось быть свидетелем того, как самец с великолепными рогами, сопровождаемый самками, телятами и молодыми оленями, прокладывал путь через густые заросли ивняка. Сфотографировать их было невозможно, но я стоял как зачарованный и не мог оторваться от этой картины.

Мне хотелось продлить это мгновение, чтобы побольше узнать об образе жизни этих животных. Он, вероятно, сходен с образом жизни европейских оленей; у последних преобладает матриархат, главенствуют самки, а самцы часто отделяются от стада и функции их сводятся к продолжению потомства.

По слухам, махараджа держал одно время небольшое стадо хангулов. Особой заботы животные не требовали, приручить их было легко. Думаю, что в целях сохранения оленей этот опыт заслуживает повторения.

Какие чудесные воспоминания возникают при одном перечислении ряда географических названий в Кашмире: долина Эрин, реки Синд и Сонамарг, долина Лиддар, реки Брингхи и Диус! Последняя протекает близ заповедника Дессу, куда порой заходят один-два хангула.

Враги хангулов — черный медведь и леопард — иногда охотятся на молодых оленей даже в пределах Нижнего Дачигама или в его окрестностях. Однако не они привели к резкому уменьшению хангулов, к угрозе их полного исчезновения. Как прямо — путем браконьерства, так и косвенно — путем использования исконных оленьих пастбищ для домашнего скота, в этом виновен человек.

Даже самые высокогорные летние пастбища оленей вытоптаны и испорчены стадами коз и овец; кроме того, пастухи нередко с ружьем и собаками охотятся на оленей.

И в 1960 и в 1962 годах я всячески пытался убедить кашмирские власти в необходимости охраны не только самих оленей, но и мест их обитания.

Однако, несмотря на поддержку Международного союза по охране природы и ее ресурсов и Индийского совета по охране природы, мои настояния успеха не имели. Не берусь судить, почему из этого ничего не вышло и кто в этом повинен. Вымирание столь редких животных будет потерей не только для Кашмира, но для всего мира.

Одним из препятствий явилось подчинение Дачигама с 1957 года трем разным ведомствам: рыбной промышленности (поскольку в Нижнем Дачигаме есть пруды для разведения форелей и горные реки, где водится форель), Лесному департаменту и Тавазе (туристической организации).

Самым разумным было бы подчинить заповедник и обитающих в нем диких животных Лесному департаменту, тем более что он имеет в Дачигаме специального уполномоченного по охране диких животных и на территории заповедника есть лес.

В апреле 1957 года я долго пробыл в Нижнем Дачигаме, фотографируя оленей, а в сентябре того же года предпринял более дальний поход — на высокогорные пастбища в Верхнем Дачигаме.

Здесь я видел бурого медведя и маленькую кабаргу. Повсюду в Гималаях кабаргу интенсивно преследуют главным образом ради получения мускуса, столь высоко ценящегося в парфюмерной промышленности. У самцов кабарги нет рогов, но они обладают своеобразными «бивнями», которые представляют собой удлиненные верхние клыки, по длине значительно превосходящие клыки оленя мунтжака. В высокогорных районах Кашмира и западнее встречаются великолепные фазаны моналы и красивые каменные куропатки, а также многие другие интересные птицы.

Поздняя весна и начало лета особенно хороши для фотографирования в Кашмире птиц: благоприятный климат и красивые места создают для этого исключительные условия. Многие индийские фотографы птиц отлично проводили здесь отпуск, и потом результатом их отдыха были хорошо иллюстрированные интересные книги.

Салим Али и Лок Ван Тхо часто фотографировали здесь птиц. Пожалуй, самыми удачными сюжетами можно назвать сидящих на гнездах прекрасных райских мухоловок и иволгу. Я тоже мечтаю попробовать свои силы в этой области фотографирования.

На более низких горных хребтах Кашмира обитает гималайский черный медведь, имеющий на груди белое пятно в виде буквы V. Встречается он и в большинстве лесов Северной Индии, тогда как медведь губач обитает только на полуострове Индостан. Выше в горах обитает бурый медведь, но для оленей хангулов он является менее пагубным хищником, чем черный. Тибетский медведь пищухоед[55] встречается в более северных и восточных районах; выделанную шкуру этого животного иногда принимали за шкуру йети — снежного человека. Встреча с любым медведем таит в себе опасность, так как медведи нередко нападают без всякой видимой причины. Во всяком случае, с этим животным рекомендуется быть очень осторожным.

Хотя я посвятил эту главу Гималаям, должен признаться, что сам ограничился восхождением всего на 12 000 футов в Верхнем Дачигаме. Но молодые и искушенные альпинисты могут достигнуть более высоких точек и там наблюдать и фотографировать уникальную фауну.

На этих высотах обитают дикие бараны шапу (или уриал), аргали, архар и голубой баран нахур, а также козлы: козерог, мархур (или винторогий козел) и гималайский тар. Водятся там и горные антилопы: козлиная антилопа (серао) и горал.

Глава тринадцатая

От Северного Пенджаба до Непала

В районах, лежащих к югу и востоку от Кашмира, в Пенджабе и соседнем с ним штате Химачал-Прадеш, охрана диких животных проводится довольно активно.

В Северном Пенджабе встречаются антилопы нильгау и кабаны. Самок нильгау называют «гау» (корова), и по этой причине нильгау, или голубой бык, так же как и корова, считается священным животным, подлежащим охране.

В самой северной части Пенджаба славятся живописностью долины рек Кангра и Кулу. Но диких животных, как я узнал, приехав в 1957 году в долину реки Кулу, осталось очень немного, и не только в самой долине, но и в горах. Даже форелей стало мало вследствие сильных разливов реки Биас.

В сентябре 1961 года я отправился в Химачал-Прадеш, где с удовлетворением обнаружил, что охрана диких животных здесь стоит на должной высоте.

Во время своего пребывания в Химачал-Прадеше я совершил восхождение на гору Тарадеви высотой около 10 000 футов. Северные склоны горы, обращенные к Симле, пологи и лесисты, а южные — скалисты и обрывисты. По пути я видел несколько серебристых фазанов с черным гребнем.

Со мной был один из местных представителей Союза по охране диких животных, молодой и энергичный Мехта. Примостившись на краю отвесного обрыва над пропастью, мы с интересом следили за парящими в струях воздуха огромными хищниками, снежными грифами и бородачами. На глубине 3–4 тысяч футов вдруг появлялась небольшая темная точка; она делала круг за кругом, и затем почти мгновенно, буквально рядом с нами, проносилась птица. Одна за другой они поднимались, пролетали и исчезали за скалистыми выступами горы.

Размах крыльев у бородача, которого один писатель метко прозвал «летающим драконом», девять футов. Здесь эти птицы гнездятся с декабря по март. Питаются они, исключительно падалью и наряду с коршунами и грифами играют в жизни стран Востока роль бесплатных санитаров.

Восточнее этих мест я был только в Кумаонских горах во время посещения Найни-Тала. Оттуда мне удалось бросить взгляд на всю цепь снежных гор и вершину Нанда-Деви.

Я рано встал и с половины шестого уже начал следить за северной частью неба, но она была сплошь закрыта облаками. Только во время завтрака облака частично рассеялись, и нашим взорам предстали вершины, сверкавшие в лучах утреннего солнца. Через пятнадцать минут пелена облаков опять закрыла хребет.

Весь этот район, включая вершину Нанда-Деви (25 640 футов) — одну из самых высоких гор, находящихся в пределах Индии, представляет собой заповедник. Здесь встречается высокогорная фауна и флора в таком количестве и разнообразии, какого, пожалуй, нигде нет больше в Гималаях.

Заповедник подчинен Лесному департаменту Уттар-Прадеша. К сожалению, имеются сигналы о том, что здесь широко развито браконьерство, причем особенно злостно преследуется кабарга. В то же время именно этот участок дикой природы необходимо строго охранять, чтобы он не потерял своей ценности.

Я должен хотя бы коротко упомянуть о Непале, поскольку там встречается довольно много крупных индийских однорогих носорогов. При режиме Рана эти животные наравне с тиграми считались «королевской дичью» и соответственно охранялись. Но в 1951 году, когда на дуне Читаване начали действовать браконьеры, вопрос об охране носорогов в Непале встал со всей остротой, и весной 1959 года Международный союз по охране природы и ее ресурсов предложил мне отправиться в Непал. Мне удалось установить, что в Непале осталось не более 300 носорогов, но повинны в этом были не только браконьеры: на численности носорогов гибельно сказывалось изменение привычной для них обстановки. Огромные пространства земли, на которых обитали эти животные, были превращены в поля и пастбища для скота.

Помимо всего, непальских носорогов было не так легко обнаружить. Их так жестоко преследовали браконьеры, что животные прятались днем в густом подлеске кустарниковых джунглей и к ним нелегко было подойти.

С двумя провожатыми я принялся разыскивать носорога, объезжая местность на слонах. Раз двадцать нападали на нас носороги, и дважды мы испытали интересные приключения. Однажды, когда мой слон пробирался через густой лес, мы наткнулись на впадину, заполненную жидкой грязью. В ней лежали четыре носорога, в том числе и самка с детенышем.

Самка сразу же нас атаковала, а слон испугался и пустился в бегство. В этой суматохе я потерял шляпу и футляр от объектива. После того как самка носорога успокоилась и отошла, мы решили искать пропажу.

Шляпу слон нашел быстро и подал ее мне на хоботе, но футляр нам пришлось искать самим. Только мы сошли на землю, как носорог вернулся и опять бросился на нас. Один из моих спутников поспешно взобрался на дерево, а с другим мы установили рекорд быстроты влезания по хвосту слона. Сам слон в испуге отчаянно трубил.

В другой раз я ехал на одном слоне, а два моих спутника следовали сзади. Я высматривал носорогов в высокой густой траве и в конце концов нашел. Носорог стоял ко мне спиной. Когда слон подошел к нему довольно близко, я сфотографировал носорога и был поражен тем, что он не только не обернулся, но даже не взглянул на нас.

Я сказал погонщику, чтобы он подогнал слона поближе. Носорог тут же быстро обернулся и пошел в атаку; новорожденный детеныш, прятавшийся до времени в траве, присоединился к матери.

Нужно сказать, что, как правило, даже хорошо выдрессированные слоны боятся носорогов; в Ассаме или Бенгалии уходит несколько месяцев на то, чтобы приучить слона не бояться носорога и вести себя спокойно. Но и это удается лишь в том случае, если слоном управляет опытный погонщик. Непальские слоны, по-моему, в этом отношении лучше индийских, их учат активно отвечать на нападение носорогов, а целеустремленной атаки носорог обычно не выдерживает. Сейчас это подтвердилось: рассерженные носорог и слон встали друг против друга. И носорог отступил вместе со своим розовым малышом.

В это время подошли еще два слона, и их погонщики крикнули нам, что поблизости бродит тигр: они узнали об этом по своеобразному металлическому звуку, который, обнаружив присутствие тигра, производит слон, ударяя кончиком хобота по земле.

Теперь стало понятно, почему носорог смотрел вперед не оборачиваясь, а своего малыша спрятал в траве: тигр охотился за ним; детеныши носорогов или слонов — любимое «лакомство» тигров.

Носорог опять перешел в нападение, и так было несколько раз. Однако каждый раз наш слон давал ему отпор. Мой погонщик пришел в сильнейшее возбуждение, он размахивал руками, громкими криками подавал команду другим, приказывая им не шуметь, потому что господин фотографирует.

Я прилагал все усилия, чтобы в столь сложной обстановке запечатлеть эту редкую ситуацию. Мне приходилось удерживать руки беспрестанно жестикулировавшего погонщика, выжидать интервал в схватке слона с носорогом и выбирать открытое место в густой траве. В результате я получил, вероятно, уникальную фотографию новорожденного носорога с матерью.

После этого посещения из Непала стали поступать неутешительные сведения: мои советы по вопросам охраны носорогов и расширения площади Национального парка приняты не были, и количество носорогов в Читаванской долине уменьшилось с 300 до 160.

Меня вновь направили в Непал, на этот раз по инициативе Лондонского общества охраны фауны, и генеральный инспектор лесов в Катманду сделал все, что от него зависело, чтобы облегчить мне выполнение задачи. Это было весной 1963 года; и мне стало ясно, что благодаря новому законодательству положение изменилось к лучшему. Количество носорогов увеличилось со 160 в 1960 году до 185 в 1962-м, и я выдвинул ряд новых предложений для дальнейшего улучшения охраны этих животных.

Одновременно я поставил перед правительством Непала вопрос о необходимости принять меры для сохранения оставшихся на юго-западе Непала диких буйволов, поскольку в соседних штатах Индии, в Бихаре и в Западной Бенгалии, эти прекрасные животные уже исчезли.

Каждый год из Непала присылают в Калькутту красивейших животных — малых панд[56], откуда они экспортируются в зоопарки многих стран. Мех у панд окрашен в красивый каштаново-рыжеватый цвет с белыми подпалинами; живут они на сравнительно небольшой высоте — от шести до двенадцати тысяч футов, в бамбуковых лесах. Об их образе жизни на воле известно очень мало, мне даже с трудом удалось установить их непальское название и места обитания. Они имеются также в Сиккиме, Бутане и в западной части Северо-восточной пограничной области.

В неволе они являются очень интересными экспонатами.

Глава четырнадцатая

Животные мифические и реальные

Три года назад я встретился с Махарадж Кумаром из Сиккима и имел с ним беседу об охране диких животных. В частности, я поинтересовался, существует ли еще в Сиккиме подлинно дикий як; позднее Махарадж Кумар письменно сообщил мне, что, по наведенным справкам, несколько яков сохранилось близ Амнэ-Мачина в Голоке. По-видимому, это очень большие животные, они иногда спариваются с домашними яками и дают крупное потомство.

Дикий як, вероятно, существует и в других частях Гималайских гор, и на Тибетском нагорье. Сведениями о других местообитаниях яков я не располагаю.

Тибетский олень, или шоу, является местным представителем благородных оленей в долине Чумби в Тибете; к востоку, в Бутане и в юго-восточном Тибете, этот красивый олень известен и как «сиккимский олень».

В долине Чумби «сиккимский олень» вымер; в последний раз Ф. Людлоу встретил трех самок этого оленя в районе Лингмотхана в 1925 году. С тех пор в долине оленей больше никто не видел, а на территории современного Сиккима они никогда не существовали.

Людлоу писал мне, что, по его мнению, олени в северном Бутане вымерли; во всяком случае, когда он пересекал Бутан с запада на восток в 1933 и 1949 годах, он их не видел. Но в 1962 году в одном докладе было упомянуто, что этот олень недавно был обнаружен в северо-западном Бутане. Я пытаюсь получить по этому поводу дополнительные сведения.

В своем письме Людлоу указывает, что олени в довольно большом количестве встречались в районе Тсари в юго-восточном Тибете в 1936, 1938 и зимой 1946/47 года и, возможно, их еще удастся спасти от окончательного исчезновения.

Тибетский олень крупнее оленя хангула и очень красив. В рогах этих двух подвидов марала наблюдается некоторая разница: у тибетского оленя основной ствол рогов имеет наклон вперед у третьего отростка, так что верхняя его половина свисает над мордой.

Говоря о Бутане, следует упомянуть такина, самого крупного представителя козлиных антилоп. Это своеобразное, довольно неуклюжее с виду животное высотой около метра. Окраска сильно меняется в зависимости от пола и возраста животного и от принадлежности к разным подвидам, которые встречаются в Бутане, Северо-восточной пограничной области, Южном Китае и в северной Бирме[57].

Окраска самцов часто бывает золотистой; весьма возможно, что такин явился прототипом «барана с золотым руном», которого нашел, по греческой легенде, Ясон. У очень старых самцов окраска более темная, у самок она тоже темная, но имеет сероватый отлив, а у очень молодых — темно-серая. Рога у молодых животных растут более или менее прямо, но со временем наклоняются вперед и вниз, а кончики загибаются кверху. Рога имеются у животных обоего пола, только у самцов они достигают больших размеров.

Премьер-министр Бутана рассказывал мне, что в северном Бутане такинов множество; он даже указывал на места, в которых можно было бы создать заповедники. По его словам, он видел две разновидности такинов: небольших с прямыми рогами и более крупных; но мне кажется, что он просто видел в одном случае молодых, а в другом — более взрослых животных, объединенных в возрастные группы.

Такины встречаются в горных районах Северо-восточной пограничной области, особенно в горах Мишми. Обычно они держатся близ границы снегов, но часто собираются в местах, где на поверхности земли выступает соль, а в холодное время — у горячих источников, расположенных значительно ниже.

Недавно в северной Бирме поймали нескольких такинов. Одно животное отправили в зоопарк Бронкса, в Нью-Йорк, а самку послали в Пекинский зоопарк к находящемуся там самцу. Насколько мне известно, в других зоопарках такинов нет.

Рассказывая о редких животных, я должен высказать мнение по поводу йети. Я не верю в то, что это новое, странное создание будет открыто в Центральных Гималаях. Ведь шкура и скальп, найденные во время экспедиции в Непал в 1960/61 году и уверенно приписываемые «ужасному снежному человеку», оказались принадлежащими тибетскому медведю пищухоеду и соответственно козлиной антилопе — серао.

Не верю я и в то, что может оказаться реальным и другое мифическое существо — буру. В Северо-восточной пограничной области буру повергает в ужас местные племена. Рассказывают, что однажды индийский чиновник государственной гражданской службы решил объехать племена; он взял с собой дочь и эскорт из ассамских стрелков. В пути им встретилось большое болото с небольшими земляными холмами. Местные жители утверждали, что под этими холмиками находятся скелеты огромных вымерших сотни лет назад животных. Начальник приказал представителям одного из племен раскопать их, чтобы взглянуть, нет ли там скелетов.

Но люди испуганно отказались выполнять его приказание. Они были уверены, что их постигнет за это ужасная кара.

Тогда за работу принялись ассамские стрелки. Прошло несколько дней. Дочь начальника заболела, ее увезли на равнину, поместили в больницу, и вскоре она умерла.

Позднее одна известная лондонская газета на свои средства направила экспедицию для поисков живого буру, по слухам обитающего в некоторых болотистых районах, но ничего обнаружено не было.

А весной 1948 года началось всеобщее смятение, вызванное слухами о живом чудовище, которое якобы имеет в длину 90 футов и в поперечнике 40 футов, движется медленно и кормится, обрывая по пути верхушки деревьев. Началась паника среди местных жителей и рабочих чайных плантаций на равнинах Даррангского округа. Возможно, что именно экспедиция, искавшая буру, послужила косвенной причиной возникновения слухов.

Не думаю, что буру существует в действительности. Но весьма возможно, что какое-либо крупное животное, вымершее несколько сот лет назад, продолжает жить в местном фольклоре, в преданиях, передающихся из поколения в поколение у племен, населяющих этот район Гималаев.

Говорят, что необычные «существа» обитают также в горах Нага, Микире, а также в других горных районах, находящихся к югу от Брахмапутры; рассказы о них всегда связаны с отдаленными и таинственными местами. Но, насколько мне известно, ни одно из этих «созданий» не материализовалось.

Прекрасные места в Сиккиме, Бутане и Северо-восточной пограничной области имеют богатую и разнообразную флору и фауну.

Чудесные птицы, в том числе такие фазаны, как монал и сермун, обитают в этих местах. Сказочно прекрасны там орхидеи и рододендроны. Люди, видевшие весной рододендроны в полном цвету, не могли найти слов для их описания: все склоны гор были сплошь покрыты их цветами четырех или пяти разных оттенков.

Лучше всего эти районы описаны Ф. Кингдоном Уордом, с которым я был хорошо знаком. Исследователь и охотник за растениями, он долгое время прожил в Тибете и в северной Бирме и написал ряд книг об этих районах.

В ноябре 1961 года я сопровождал Салима Али в местечко Тутинг, лежащее почти на границе с Китаем, вверх по Брахмапутре (местные названия Сианг, Цангпо, Диханг).

На джипе по бездорожью туда не добраться, а пешком от Пасигхата к горам надо идти 14 дней. Но на «дакоте» мы долетели за 40 минут. Для ускорения погрузки и разгрузки в самолете вместо двери был сделан большой проем, через который нам были хороши видны поросшие густым лесом горы; мы проносились от них так близко, что казалось, вот-вот заденем их крылом. Видели мы и следы страшного землетрясения 1950 года — отколовшиеся огромные куски горы, уже успевшие зарасти молодой растительностью. Скоро с севера с обеих сторон показались снежные вершины. Внизу — узкое ущелье Сианга.

Четыре дня Салим Али вел наблюдения за жизнью птиц и исследовал возможности изучения перелетных птиц путем отлова в сети и кольцевания. Нам удалось узнать, что весной и осенью в течение нескольких недель здесь наблюдается перелет на север и на юг главным образом пернатой дичи; попутно птицы, вероятно, посещают Восточный Пакистан, Качар, Манипур и северную Бирму.

А я старался выяснить все, что мог, об обитающих здесь диких животных; мне указали кряжи, где в разное время года встречаются такины. Удалось мне также сфотографировать гланга, который, видимо, является помесью домашнего яка и домашней коровы. Насколько мне известно, эти животные встречаются также на всем протяжении от Ладакха до Бутана, вдоль границ Тибета, где они известны под названием зхо и используются как вьючные животные.

Гланг, который изображен на снимке, был завезен с севера из Тибета. Это небольшое животное черно-белой окраски.

Я занимался поисками и фотографированием местного гайала, животного, которое всегда меня интересовало. По внешнему виду гайал сходен с гауром, отличаясь от него только прямыми рогами (у гаура они загнуты). Одно время их рассматривали как два разных вида, но теперь диким видом считают только гаура, полагая, что гайал — домашнее или одомашненное животное.

В таком случае гайал либо одомашненная форма уже исчезнувшего дикого вида, либо помесь дикого гаура и домашней коровы, гибрид, дающий плодовитое потомство (возможно, в четвертом поколении и дальше). Более правильным теперь признается последнее предположение; однако удивительно, что ни в Центральной, ни в Южной Индии, где гаур довольно обычен и где местные племена и крестьяне всегда разводили скот, гайалов нет и никогда не было!

Гайал, известный в этих местах под названием митхуна, встречается только в северо-восточной Индии и в северной Бирме. В горах Мишми я видел стадо полудиких митхунов, состоящее из быков, коров и телят, одинаковой окраски и экстерьера, другими словами, животных, дающих плодовитое потомство; выглядят они совсем как гауры, только рога у них прямые.

Эти полудикие стада весь день самостоятельно пасутся в горах, но к вечеру всегда возвращаются в селения. Они очень любят соль, возможно, это и является причиной их регулярного возвращения.

Существует мнение, что митхуны-коровы скрещиваются с дикими гаурами-быками, но во всех горных селениях северо-восточной Индии я наблюдал тенденцию митхунов-быков скрещиваться с домашними коровами. Результат скрещивания с домашним скотом приводит к постепенному преобладанию белого цвета в окраске последующих поколений; из пегих они в конце концов становятся чисто белыми. Я заснял их на всех стадиях.

Митхунов не используют на полевых работах, перевозках или перетаскивании тяжестей. Не слышал я и о том, чтобы их коров доили. Митхуны скорее всего представляют собой нечто вроде меновой единицы. Так, например, семья жениха выплачивает за невесту несколько митхунов. Иногда животное приносят в жертву во время торжественных церемоний.

Неподалеку от Тутинга через реку Сианг построен висячий мост, через который я однажды перешел. Мост этот необычный. Он построен из длинных скрученных тростниковых стеблей, срезанных в лесу, и в длину имеет по меньшей мере 780 футов; вероятно, это самый длинный тростниковый мост в мире. Под тяжестью человека и от ветра он раскачивается, а под ним на большой глубине течет мощная и бурная река.

Во время нашего пребывания в этих отдаленных местах я исследовал ближние леса и собрал коллекцию приблизительно из 30 видов орхидей, которые меня всегда живо интересовали. Все Нижние Гималаи к востоку от Непала и Сиккима и все горы северо-восточной Индии, включая горы Нага, Манипур и Кхаси, являются одними из лучших в мире районов произрастания орхидей. В одном только Сиккиме их больше 1000 видов.

Между прочим, знаменитая и красивая орхидея «Венерин башмачок», появившаяся в Лондоне на выставке 1857 года, была открыта в северо-восточной Индии. Двадцать лет спустя она совершенно исчезла в западных странах в результате бесплодных попыток ее ускоренного выращивания в оранжереях. Было приложено много усилий, чтобы заново открыть эту орхидею, но никто не знал ее родины. Тщетно искали ее в горах Кхаси и Гаро в Ассаме, не нашли ее и в Сиккиме. За нее была объявлена награда в две тысячи фунтов, и она стала известна под названием «Утерянная орхидея».

Только в 1905 году ее нашли в Бутане, а позднее и к востоку от Бутана. Она растет там в предгорьях Гималаев на высоте примерно 3500 футов.

Этот прелестный цветок обладает фацией балерины. Кончики его лепестков загнуты вверх, словно балетная пачка, приподнятая нежными пальчиками. Ни один цветок не вызывал еще такого интереса у садоводов всего мира.

В последний день нашего пребывания в Тутинге нас пригласили на устроенное в нашу честь зрелище — танец масок монбасов, местных буддистов. В лучах заходящего солнца танцоры ритмично двигались под музыку барабанов и причудливых длинных труб на фоне снеговой вершины Намча-Барва высотой 25 445 футов.

Потом мы сфотографировались с четырьмя танцорами. Возле Салима Али стояли танцоры в масках птиц, а около меня — в масках зверей.

В гористой местности северо-восточной Индии, известной своими большими бамбуковыми лесами, время от времени зацветает бамбук. Цветет он через определенные промежутки времени, примерно через каждые двадцать — тридцать лет. Сейчас проводятся исследования для определения жизненного цикла каждого вида. После цветения бамбук дает плоды и умирает. Плоды его охотно поедают различные дикие зверьки и птицы.

Там, где горный хребет отделяет Индию от северной Бирмы, возвышается вершина Дапха-Бам (15 020 футов). Эта часть мира почти необитаема и считается пустынной местностью. В 1947 году англичане создали здесь национальный парк.

Этот «парк», протяжением 800 квадратных миль, представляет собой пустынную, неисследованную местность. Кингдон Уорд однажды отправился на северный склон Дапха-Бам со стороны Лухита, но дошел только до половины пути и вернулся. Никто не путешествовал по реке Дапха, никто не ходил по южным склонам горы, никто не поднимался на ее вершину. Весьма возможно, что в этих местах можно обнаружить новые виды или подвиды млекопитающих, птиц и растений. Но эта часть Индии совершенно неизвестна и труднодосягаема.

Поблизости, в верхней части долины реки Диханг, если судить по найденным следам, обитает несколько носорогов. Известно также, что в южной части Тирапского пограничного района встречаются носороги. Полагают, что эти животные относятся к виду крупных однорогих, а не двурогих суматранских носорогов. Здесь перед натуралистом-исследователем открывается широкое поле деятельности.

Этот район должен когда-то заинтересовать зоологические, ботанические и другие организации Индии. Надо надеяться, что наступит время, когда сюда будут направлены экспедиции, которые сумеют раскрыть тайны этих гор и долин и помогут вынести окончательное решение: существовать этому парку или нет.

Глава пятнадцатая

Загадка птиц Хафланга

После поездки в Тутинг мы с Салимом Али вернулись в столицу Ассама Шиллонг, где я теперь живу, но пробыли там недолго. Вскоре нам пришлось отправиться в Хафланг для выяснения на месте интересного и редкого явления в жизни птиц, обитающих близ селения Джатинга. Мы ехали на джипе с прицепом через горы Кхаси, Джайнтия и Северные Качарские горы.

По пути мы пересекли живописную гористую местность, поросшую сосновым, а дальше дубовым лесом, в котором были и другие породы деревьев. Это — страна голубых ванд — великолепных небесно-голубых орхидей; кажется, это единственная голубая древовидная орхидея в мире, не считая той, что растет в Южной Америке.

Когда британцы впервые пришли в эти края, ранней осенью они увидели вдалеке светло-голубой дымок, плывущий между деревьями; вероятно, это дым от костров лесорубов или угольщиков, которые жгут уголь, подумали они. И только подойдя ближе, поняли, что перед ними настоящие заросли удивительных орхидей Vanda coerulea coerulea.

Растет здесь и местный вид насекомоядного растения непентес (Nepenthes khasiana). Это вьющееся растение, с усиками на кончике каждого листа. На каждом усике есть «кувшинчик» или мясистое, похожее на сосуд вместилище, заканчивающееся открытой крышечкой. Насекомых привлекает нектар, выделяющийся на верхнем крае крышечки; крышечка может не закрываться, насекомые сами, садясь на ее край и соскальзывая, по «доброй воле» падают в «кувшинчик», где растение поглощает их.

Непентес растет обычно на бесплодных и скалистых склонах гор примерно на высоте двух-трех тысяч футов над уровнем моря, вследствие чего нуждается в питании насекомыми. Я посадил это растение в своем саду на более плодородной почве, и оно перестало ощущать необходимость в дополнительном питании, получаемом через «кувшинчики».

Слово «гарампани» означает «горячая вода», и здесь возле реки Капили находится большой сернистый горячий источник. Неподалеку от него через реку ходит паром, и дикие животные боятся приближаться к источнику, чтобы полизать почву или сделать глоток сернистой воды. Но около другого гарампани, в лесу Намбар близ Голагхата (равнина Ассама), я помог Лесному департаменту организовать небольшой заповедник, чтобы помешать браконьерам подстерегать у девяти бьющих там горячих источников оленей и митхунов, которые постоянно приходят туда лизать соленую почву.

Я часто забирался в свое матерчатое «укрытие», установленное против самого мощного источника, и фотографировал оттуда оленей замбаров и мунтжаков. Кстати, мунтжаки любят одиночество и лишь время от времени встречаются парами. Впрочем, я слышал о том, что однажды видели сразу трех оленей, вероятно, это были самец с самкой и уже полувзрослый олененок. Рога этих оленей, даже вполне взрослых, очень небольшие.

Однажды со мной произошел такой случай: я сидел в «укрытии» и ждал мунтжака, предварительно наведя аппарат для съемки этого небольшого животного. Но вместо оленя появился огромный дикий слон-самец, остановился в десяти футах от «укрытия» и минут пять стоял, глядя на меня. Он пришел выпить воды из маленького протекавшего рядом родника. Я боялся, что он услышит, как у меня стучит сердце. Стоило ему сделать два шага вперед, и я был бы растоптан в одну секунду. К счастью, ветер был для меня благоприятным, слон что-то почуял и отошел в другое место.

Не успел я поздравить себя с благополучным избавлением, как появился второй дикий слон-самец и направился к тому же роднику.

На этот раз сердце у меня билось спокойнее: этот слон был еще совсем молодым. Он спокойно напился в двух шагах от меня и присоединился к первому слону. Я посмотрел, как они приветствовали друг друга: ведь у слонов хобот заменяет не только нос, но и руку.

Два диких слона вместе — подобное общение двух или нескольких диких слонов-самцов ассамцы называют мал джуриа — «дружба борцов». Двух слонов вместе я видел уже несколько раз. Люди, чаще меня имеющие дело со слонами, видели трех, а в одном случае даже четырех самцов вместе.

В Северных Качарских горах нас ожидало развлечение — встреча с группой белобровых гиббонов-хулоков, обезьяной, живущей только в Индии. Видели мы их мельком, но слышали хорошо: громкие знакомые крики «хууппо», «хуупоо» пронзительно доносились до нас из густого вечнозеленого леса.

Белобровые гиббоны — небольшие обезьяны с длинным волосяным покровом. Самцы — черные с белыми бровями, а самки темно-желтые. В неволе они приживаются хорошо, их громкие крики раздаются в каждом зоопарке. Кое-кто из моих ассамских друзей воспитывал маленьких хулоков; в клетку их не сажали — они лазали по деревьям на огороженной территории, но всегда возвращались на веранду и развлекали хозяев; хулоки очень привязчивы, понятливы и отличаются характерной походкой, напоминающей пьяного моряка.

Добравшись наконец до Хафланга, мы, не теряя времени, стали расспрашивать официальных лиц и местных жителей о странном поведении птиц и связанных с ним последствиях. Хафланг — тихий городок, расположенный на железнодорожной линии в долине, простирающейся с севера на юг между равнинами Брахмапутры и Качара.

Еще в Шиллонге нам стало известно о том, что в селении Джатинга, находящемся всего в нескольких милях от Хафланга, периодически происходит массовое уничтожение птиц, которых жители ловят по ночам, приманивая их искусственным светом. Мы уже писали местным властям в Хафланг, настаивая на принятии мер по прекращению истребления птиц, и теперь приехали проверить, что именно удалось им сделать.

Спросив об этом у одного из местных чиновников, мы получили исчерпывающий ответ: в свое время был издан приказ, запрещающий подобные действия.

Вот что здесь происходит. На небольшом участке горы, примерно в одну квадратную милю, где расположено селение Джатинга, в определенные периоды года при благоприятствующих метеорологических условиях множество птиц слетается на свет керосиновых ламп или других светильников, выставляемых жителями на воздухе. Птиц убивают палками и употребляют в пищу.

Это совершенно экстраординарный случай. В других селениях долины ничего подобного не наблюдается, хотя в ряде мест не раз пытались приманивать птиц таким же способом. Однако никакой разницы между этим местом и другими усмотреть нельзя.

Как же все это осуществляется?

1. Время выбирают между 15 августа и 31 октября. Лучшим месяцем считается сентябрь, хотя говорят, что гуси и утки прилетают в октябре.

2. Лунные ночи исключаются; необходимы очень темные ночи.

3. Должно быть туманно, облачно или мглисто. Предпочтителен небольшой дождь.

4. Направление ветра должно быть южным, иначе птицы не прилетят.

5. Свет необходим яркий, но рассеянный, а не прямой, как, например, свет карманного электрического фонаря или автомобильных фар.

6. Предпочтительно открытое пространство, хотя при всех упомянутых выше условиях птицы налетают даже в дома.

7. С южной стороны около каждой лампы должен быть установлен щиток, за которым укрывается человек, убивающий птиц, летящих с севера, то есть предполагаемого направления осенней миграции.

При подходящих условиях выставляют до 50–60 керосиновых ламп; лучшим временем суток считается время от 7 до 10 часов вечера, хотя время от 2 до 4 часов утра тоже неплохое. Один человек за ночь может убить до двухсот птиц. Всего за одну ночь погибает пятьсот — шестьсот птиц, а за весь сезон — несколько тысяч.

Приехав в ноябре, мы ничего этого не увидели. Но нам удалось осмотреть место избиения птиц и собрать много перьев, чтобы потом попробовать опознать их в Обществе естественной истории Бомбея.

Результат явился для нас совершенно неожиданным: все десять видов, которые Салиму Али удалось определить в Бомбее, оказались местными, а не мигрирующими. В числе этих видов были малайская выпь, малая белая цапля, горная куропатка, фазан, зеленый плодоядный голубь, бронзовокрылый голубь, белогрудый красноносый зимородок, красновато-коричневый зимородок, райская мухоловка и кустарниковая тимелия. Причем из них только малайская выпь является ночной птицей, все остальные — дневные.

Необходимо провести ряд дополнительных исследований, в том числе кольцевание птиц, если окажется, что некоторые виды все же являются перелетными. Но, во всяком случае, нужно приложить все усилия, чтобы неслыханная бойня была прекращена или ограниченна.

Я спросил сына вождя племени, сколько времени все это продолжается и как началось. Он ответил, что Джатинга населена племенем джайнтия, которое пришло сюда с гор примерно в 1895 году. В сентябре 1905 года в ненастную темную ночь тигр убил одного из их буйволов. Жители селения зажгли факелы и пошли искать животное, как вдруг на них налетела масса птиц, садясь к ним на голову, плечи и руки. В то время они, конечно, решили, что это боги послали им птиц, чтобы возместить потерю буйвола; но с течением времени люди поняли, что это регулярное сезонное явление, которое происходит только в этом месте и только при известных условиях. На свет керосиновых ламп птиц стало прилетать еще больше.

Не может быть сомнения в том, что это неслыханное явление происходит именно здесь. Его наблюдали многие приезжие, и в том числе официальные лица; помимо перьев, оставшихся после недавней бойни, мы видели убитых птиц, частью изжаренных, частью высушенных на солнце. Продемонстрировали нам и пару прекрасных бронзовокрылых голубей, которых милостиво пощадили и держали в клетке. При виде их я невольно подумал, что эти немые свидетели могли бы порассказать нам много интересного, если бы они обладали даром речи.

В этих местах каждый год у диких птиц наблюдаются и другие странные явления.

Я имею в виду тысячи диких уток, которые в холодную погоду каждый день собираются на маленьком озере в Алипурском зоологическом саду в Калькутте.

За последние пятнадцать — двадцать лет эти дикие индийские древесные утки каждый год находят дневное убежище на озере в большом городе Калькутте, а вечером улетают кормиться за город. Утром они опять возвращаются в свой «заповедник». Прилет уток начинается в октябре, к декабрю их собирается до 4–6 тысяч. Весной, примерно в апреле, они улетают.

Поистине удивительное зрелище представляет собой большое количество диких птиц, ищущих убежища в зоопарке огромного города. Очевидно, поведение уток объясняется тем, что в это время года в сырых и болотистых местах, где они кормятся, трава и тростник высыхают и выедаются скотом, в результате чего птицам негде укрыться. А к апрелю, когда появляется новая растительность, они вновь чувствуют себя в безопасности и за пределами зоопарка. Гнездятся они в этих местах примерно в июне или июле.

Поскольку мы заговорили о водоплавающих птицах, нельзя обойти молчанием один печальный факт: с каждым годом перелетных горных и серых гусей, как и многих видов перелетных уток, каждую зиму прилетающих в Индию с севера, становится все меньше. Объясняется это не только охотой на них с ружьем и сетью. Возможно, здесь играет роль и нарушение неприкосновенности мест их гнездования, сокращение площади местообитания и т. д.

К сожалению, постоянные обитатели Индии — красивые, изящные розовоголовые утки — почти все вымерли. Последние достоверные сведения о них поступили из Бихара в 1935 году. Позднейшие данные о них сомнительны: вероятно, за этих уток ошибочно принимали красноносого нырка. Причина их исчезновения не установлена, ее следует еще раз проверить наблюдениями. Неволю они переносили хорошо, но не размножались.

Другой оседлой уткой, которую редко, но все же еще можно встретить в восточной части Ассама, является белокрылая древесная утка. Эта крупная птица посещает небольшие водоемы в густом лесу, и я не раз публично выступал перед охотниками и другими лицами, призывая не уничтожать ее. Известно, что в неволе (в Голландии) она размножается, так что прекрасный зоологический сад в Индии имеет полную возможность держать эту редкую птицу и получать от нее потомство.

Черная кряква встречается в большинстве районов Индии, но обычно она держится особняком от других диких уток.

Никому не известны причины исчезновения горного перепела, который встречался на высоте 6–7 тысяч футов близ Майсура и Найни-Тала. Последний экземпляр его видели около горной станции Найни-Тал в 1876 году.

Кулик-бегунок Джердона также исчез в Индии: последние достоверные сведения о нем относятся к 1900 году.

Наибольшие опасения вызывает сейчас в Индии судьба большой индийской дрофы. Эта крупная красивая птица часто встречается на открытых пространствах и в густонаселенных районах, поэтому принять меры к ее защите практически невозможно, тем более что мясо ее очень вкусно. Насколько мне известно, в неволе она пока не размножалась, но надо надеяться, что какой-нибудь зоопарк займется тем, чтобы получить от нее потомство. Создание же заповедника для индийских дроф только привлекло бы внимание браконьеров.

Из всех птиц Индии больше всего мне нравится дронго, или бхимрадж. Он немного меньше европейского черного дрозда и имеет заметно выраженный хохолок, красноватые глаза и два удлиненных наружных хвостовых пера, сплетенных только у кончиков. Когда дронго летит, кажется, что за ним гонятся два больших шмеля.

Мне часто приносили птенцов дронго, и я с успехом их выращивал. Дронго — самые привязчивые и самые занятные из всех ручных птиц. Научившись летать, они остаются с хозяином и сопровождают его на расстояние мили и даже больше, но затем всегда возвращаются домой. Они не говорят, но подражают свисту и разнообразным звукам, особенно хорошо передразнивая других птиц.

А разговаривает лучше всего горная майна. Она легко приручается и легко переносит неволю. Повсюду в Индии этих птиц можно видеть сидящими в клетках на верандах домов. Они так хорошо подражают человеческой речи, что иногда это приводит к забавным случаям. Бывает, что по их «приказанию» слуга приносит чай или прохладительные напитки, а как-то слуга подвел к веранде оседланную лошадь, хотя хозяин и не собирался никуда уезжать.

Местные жители часто опустошают гнезда диких птиц и потом продают птенцов на базаре. Я спас немало птенцов, покупая их, выращивая и потом отпуская на волю. Иногда они оставались. Так, не захотел меня покинуть мой любимый дронго. Однажды я отпустил на волю пару больших каменных ржанок; они улетели, но через несколько часов вернулись на лужайку перед домом, и так они возвращались много раз, пока наконец не решили окончательно расстаться со мной.

Я даже держал индийского грифа. Он был безупречно опрятен, часами чистил перья клювом и любил принимать солнечные ванны. Многое можно узнать о привычках и поведении птиц, когда воспитываешь их еще птенцами.

Кстати, о грифах. Помню, лет тридцать назад в газетах была дискуссия: как находят грифы пищу — по виду или по запаху? Когда они парят на большой высоте, они, конечно, не могут найти пищу по запаху. У них очень острое зрение, и они всегда следят за передвижением ворон, коршунов и бродячих собак, которые указывают им местонахождение падали. И тогда грифы спускаются вниз на пиршество.

Если туша животного лежит давно и около нее уже кормились вороны и собаки, грифы принимаются за пиршество, не теряя времени. Но около недавно подохшего и никем еще не тронутого животного они предварительно устраивают своеобразную «церемонию гусиного шага».

Большая часть птиц, спустившись на землю, стоит на приличном расстоянии от свежей туши, а две или три осторожно приближаются к нему медленным «гусиным шагом». При каждом шаге птица поднимает ногу, словно готовясь ударить. Птицы, идущие впереди, подходят наконец к туше и приступают к еде, жадно отрывая куски, начиная с задней части. Другие птицы ждут конца церемонии и только тогда в свою очередь набрасываются на еду. Это любопытное зрелище. Я видел его только дважды и думаю, что соблюдение такого ритуала объясняется осторожностью: грифы сначала хотят удостовериться, что животное действительно мертвое.

Глава шестнадцатая

Танцующие олени

В прежние времена озеро Локтак в Манипуре славилось как лучшее место для охоты на диких гусей и уток. Манипур, когда-то небольшое княжество, а ныне — штат, управляемый центральной администрацией (штат части С), расположен между горами Нага в Индии и Бирмой. Сейчас в этих местах охотятся мало.

В одном из уголков этого большого озера обитает очень редкий и исключительно изящный олень замбар Эльди, или тамин. Его называют лоборогим оленем, так как лобовые развилины его рогов наклонены немного вперед, а основной ствол отклонен назад, образуя красиво изогнутую линию. По официальным данным, этот олень «вымер» в 1951 году, однако спустя несколько лет поступили сведения, что он все еще встречается в очень болотистых районах, где растет высокая трава и тростник. Я всегда был заинтересован в охране этого редкого оленя и с удовольствием принял предложение выехать в Манипур для исследования этого вопроса.

Существуют три вида или подвида этого оленя: первый — в Манипуре, второй — в Бирме, о котором известно, что с каждым годом он встречается все реже, а третий — в Таиланде и других частях Юго-Восточной Азии; последний уже почти вымер. В Индии мы ответственны за сохранение манипурского вида, так называемого санеаи («животное, смотрящее на тебя»).

Итак, в октябре 1959 года я выехал на машине в Манипур через долину Брахмапутры и горы Нага. В Манипуре меня встретил главный лесничий. Собрав все сведения, которые я мог получить в Импхале, столице Манипура, я направился в юго-западную часть озера Локтак, чтобы начать практическое изучение вопроса на месте.

Прежде всего я установил, что «болото», занимающее площадь 10 квадратных миль, на котором живут олени, отнюдь не похоже на обычное. Это плавучее болото. Плотная сплавина, образованная гумусом и отмершими растениями, плавает на водах озера. Примерно одна пятая часть ее лежит на поверхности, а четыре пятых находятся под водой. На сплавине растет тростник и трава высотой до пятнадцати футов. Толщина этого гумусового «мата», называемого местными жителями пхумди, колеблется от нескольких дюймов примерно до пяти футов.

Ступая по пхумди, чувствуешь, какой он зыбкий, а провалившись в черную тинистую воду, удостоверяешься, что в этом месте толщина его исчисляется дюймами. У оленей, тысячелетиями обитающих в этих условиях, копыта слегка скошены, и благодаря тому, что бабки у них безволосы и мозолисты, олени, подгибая их, могут ходить по тростнику и траве не проваливаясь.

Я слышал о существовании плавучих островов на озерах в Кашмире, Бирме и в Северной Америке, но мне думается, что Кейбул-Ламджао в Манипуре, на северо-востоке Индии, является единственным плавучим заповедником диких животных во всем мире.

Манипурский Лесной департамент проложил через пхумди канал, по которому можно доплыть до небольшого холма, откуда хорошо просматривается весь заповедник. Поскольку оленей наблюдают оттуда либо рано утром, либо поздно вечером, а чтобы добраться туда из гостиницы, нужно потратить не менее двух часов, я решил провести ночь на холме.

Местные сотрудники лесничества и жители окрестных селений отговаривали меня ночевать там. «Вас будут беспокоить кабаны, да и москитов много», — говорили они.

«А я не боюсь ни тех, ни других», — отвечал я. Тогда они выдвинули главный козырь.

«Эти места посещают злые духи, нехорошо там ночевать», — предостерегающе говорили мне.

«Хочу повидать злых духов», — сказал я. И провел ночь на холме вместе с тремя перепуганными спутниками, которых я убедил рискнуть жизнью вместе со мной. Ночью нас никто не беспокоил, зато рано утром нам удалось мельком увидеть шесть замбаров таминов и нескольких кабанов.

Густая растительность в это время года помешала мне увидеть животных близко, и я решил вернуться сюда в марте.

После окончания трехдневных празднеств Дол Джатра в Ассаме я вернулся в Манипур в марте 1961 года, рассчитывая, что к этому времени там тоже все придет в норму. Как я ошибся! Я знал, что Манипур — родина танцев и веселья, но никак не думал, что вместо трех дней праздник в Манипуре, будет продолжаться целых шесть!

И уж конечно, я никак не предполагал, что мне самому придется пуститься в пляс и еще меньше — что мне доведется увидеть оленей, танцующих в своем плавучем заповеднике! Но все оказалось именно так.

В Импхале, где я провел первую ночь, все танцевали «табал чонгба» («прыжки при луне»). Правда, не было ни луны, ни прыжков: танец состоял из трех или четырех ритмичных па, но танцевали все с величайшим энтузиазмом. Взявшись за руки, мы выделывали несложные па под мелодию местного оркестра, передаваемую через репродуктор. Продолжалось это четыре часа.

Наутро, не успело еще рассвести, как я уже ехал на джипе в заповедник, расположенный в 30 милях от Импхала. Доехав до канала, мы сели в лодку и отправились на остров, прокладывая путь через пхумди. Круглое ярко-красное солнце поднималось над горизонтом в сверкающем золотом небе. Взобравшись на холм и вооружившись биноклем, я стал осматривать болото и увидел замбаров — самца и самку.

В другом месте бродили две самки, у каждой был взрослый теленок. Матери спокойно щипали молодую травку, пробивающуюся через пхумди. Но телята! Я не поверил своим глазам! Нет, сомнения быть не могло, они танцевали! Кружились то в одну, то в другую сторону, наклоняя и опять поднимая голову, танцевали от избытка молодости и сил.

Олени, танцующие в плавучем заповеднике, — это могло случиться только в Манипуре! Что подумают обо мне уважаемые члены Международного союза охраны природы, когда я доложу им об этом? Я, несомненно, лишусь их доверия и не получу больше никаких заданий!

С помощью двадцати местных жителей я «прочесал» четверть квадратной мили заповедника; на нас вышли четыре замбара и с десяток диких свиней. После длительных расспросов служащих заповедника и местных жителей я пришел к выводу, что в этом заповеднике на десяти квадратных милях, вероятно, обитает около ста замбаров таминов, небольшое число свиных оленей и примерно триста кабанов.

На обратном пути я несколько раз задерживался у своеобразных «шлагбаумов». В лесничестве предупреждали, что, пока празднества не кончатся, ехать нельзя, девушки все равно остановят меня на дороге.

И они были правы. Плотная, сомкнутая толпа нарядно одетых девушек преградила нам путь, и за то, чтобы они нас пропустили, я должен был одарить их небольшой суммой денег. За первой остановкой последовала вторая, потом третья. Иногда девушки, держась за руки, становились поперек дороги, иногда протягивали через дорогу веревку. Один раз мы наткнулись на заграждение из бамбука.

В первый раз я дал выкуп, но потом мы вынуждены были безжалостно форсировать преграды, поскольку я недостаточно богат, чтобы столько раз давать выкуп за право проехать по одной и той же дороге.

Манипурский подвид замбара тамина редок, и в его естественной среде наблюдать его затруднительно, но, к счастью, все три вида хорошо приживаются в неволе. Маленькое стадо из четырех оленей живет в Калькуттском зоопарке, одну пару недавно направили из Маоттоура в зоопарк Нового Дели. Бирманский вид имеется в Рангунском зоопарке, где теперь уже находится одиннадцать животных; юго-восточный азиатский вид имеет представителей в Парижском зоопарке, а также в некоторых других европейских зоологических садах.

Манипурские власти делают все от них зависящее, чтобы сохранить этих оленей в плавучем заповеднике, но очень похвально, что наряду с этим и в зоопарках принимаются меры для того, чтобы уберечь этих оленей от вымирания.

Глава семнадцатая

Манасский буйвол

От танцующих оленей, вероятно, следовало бы перейти к рассказу о более обычных животных — диких буйволах, но до этого мне хотелось бы посвятить несколько строк относительно небольшим и отдаленным заповедникам Восточной Индии, в частности Андаманским островам.

Андаманские острова являются очень отдаленной частью Индии, расположены они на полпути между Калькуттой и Малаккским полуостровом. Мне не пришлось там побывать, но не упомянуть о них в этой книге нельзя, поскольку там был проведен очень интересный опыт с дикими животными.

Много лет назад на островах было мало диких животных и туда завезли несколько оленей аксисов. Благодаря отсутствию хищников олени стали так быстро плодиться, что решено было выпустить на остров пару леопардов, чтобы удержать количество оленей в разумных пределах. Под «парой» я разумею двух самок; завезти туда самца и самку было бы неразумно: их потомство в конце концов уничтожило бы всех оленей.

Между прочим, как олени аксисы и другие представители оленьих реагируют на хищников из семейства кошачьих? Некоторые лица полагают, что олени живут в постоянном страхе, в ощущении неминуемой гибели от когтей тигра или леопарда. Но я думаю, что мрачные предчувствия смерти обуревают диких животных ничуть не больше, чем любого человека, пересекающего улицу с оживленным движением, скажем, улицу Лондона или Калькутты. Все мы знаем, что это опасно, что сотни людей ежедневно погибают под машинами, и поэтому соблюдаем осторожность, но разве мы думаем в это время о смерти?

Точно так же, по-видимому, чувствует себя и олень в лесу, конечно, при условии, что свобода его движений не ограничена. Он инстинктивно быстро реагирует на опасность и при подозрительном поведении хищника в любую минуту готов к бегству. Но он не страдает от мрачных предчувствий, когда назревает действительная опасность.

Лучшей иллюстрацией к сказанному выше служит эпизод, который я наблюдал однажды на открытой равнине Серенгети в Африке. Дело было вечером. Из густой травы вышли две львицы в сопровождении двух уже подросших львят. Они выглядели голодными. Гну, антилопы канны, газели и другие антилопы продолжали невозмутимо пастись; их, видимо, совершенно не трогало близкое присутствие заклятых врагов. Однако, вне всякого сомнения, каждое животное настороженно посматривало на больших кошек, втайне надеясь, что не оно, а другое послужит пищей хищникам.

Соотношение оленей аксисов и леопардов в заповеднике все время строго контролируется для поддержания необходимого баланса. Главный инспектор лесов этого острова говорил мне, что количество оленей аксисов продолжает увеличиваться и, возможно, придется ввезти еще одного леопарда. В феврале 1960 года на острова выпущено шесть пар черных крякв и восемь пар павлинов.

В Ориссе много прекрасных пейзажей, и я с удовольствием вспоминаю приятное путешествие в Симлапальские горы бывшего штата Майюрбхандж в сопровождении двух радушных инспекторов, оказавших мне большую помощь. Эти горы напомнили мне Канху, только здесь почти все поляны в саловых лесах оказались занятыми пастбищами для скота или возделанными полями. Дикие животные почти не встречались.

В прекрасном Саткосийском ущелье реки Маханади напуганные дикие животные стали редки. Поблизости, в Ангулских лесах, мы видели только гаура, замбара и аксиса. Ночью в свете автомобильных фар глаза их горели удивлением.

В западной и южной Ориссе еще остались дикие буйволы, встречаются они и в прилегающих районах штатов Андхра-Прадеш и Мадхья-Прадеш, близ реки Годавари. Но если между тремя штатами не будет достигнуто соглашение об охране диких буйволов, они обречены на исчезновение.

Близ Хазарибагха в Бихаре имеется национальный парк. Он состоит из бывших частных лесных владений, которые в свое время чрезмерно эксплуатировались. В 1957 году генеральный инспектор лесов любезно позволил мне ознакомиться с этими местами, и я был свидетелем похвальных усилий, предпринимаемых для сохранения лесов, развития парка и восстановления численности диких животных.

В прекрасном заповеднике Джалдапара в Западной Бенгалии еще осталось 40–60 носорогов. Заповедник был создан в начале 30-х годов, в основном по инициативе Е. О. Шеббира, которому принадлежат выдающиеся заслуги в деле сохранения индийских носорогов.

Шеббир — инспектор лесов «старой школы», той школы, представители которой всегда предпочитали работать в лесу, а не в канцелярии. Дважды он совершал восхождение на Эверест.

Я безоговорочно верю рассказам о том, что в дни, когда еще не было автотранспорта, Шеббир проделывал весь путь через лес пешком или на спине у слона и не останавливался, пока не проходил лес из конца в конец. От его глаз ничто не могло укрыться; он замечал состояние, в котором находятся деревья, присутствие диких животных и вообще все, что можно увидеть в лесу. Как жаль, что некоторые из современных инспекторов сидят над картотеками, задыхаясь от массы бумаг, и не делают того, что является их прямой обязанностью, то есть не работают непосредственно в лесу.

Выйдя в отставку, Шеббир не перестал интересоваться охраной диких животных в Индии и в других странах и в 1958 году опубликовал одну из лучших книг о слонах — «Сундар Муни», рассказ об одном индийском слоне.

Мне удалось дважды побывать в Джалдапарском заповеднике для диких животных. Это отличный заповедник; через него протекает большая река Торса, берущая начало в предгорьях Бутана. Непролазные джунгли и более густая, чем в Казиранге, трава затрудняют поиски носорогов. Однажды я проделал вместе с местными работниками большой путь на слоне и был очень удручен, не встретив ни единого носорога.

В течение двух или даже трех часов мы видели вокруг себя только высокую «слоновую траву» и густые кустарниковые джунгли, как вдруг оказались совсем рядом с двумя носорогами. А потом мы увидели еще несколько этих животных. Настроение наше сразу поднялось. Говорят, что теперь носорогов увидеть легче, так как администрация заповедника распорядилась проводить более интенсивное выжигание травы и кустарника. В низкой траве травоядным животным живется лучше, и, кроме того, их легче там увидеть, чем в древесных и травянистых джунглях.

Сотрудник охраны лесов Рас, который показывал мне Джалдапарский заповедник, был впоследствии назначен генеральным инспектором лесов в Новом Дели. Рас очень заботится об охране диких животных, но, мне кажется, ему не всегда удается провести в жизнь все, что он считает необходимым. Целый ряд трудностей, связанных со структурой конституционного управления и с огромным масштабом работы по охране не только самих диких животных, но и мест их обитания, неминуемо возникает в стране с населением 440 миллионов[58].

К востоку от Западной Бенгалии и ее главного заповедника Джалдапара в Ассаме протекают реки Санкош и Манас. Эти крупные реки, подобно реке Торса, берут начало в предгорьях Гималаев в Бутане и широко разливаются по равнинам. Все пространство по обе стороны реки Манас занимает один из лучших заповедников Индии, в котором обилие диких животных счастливо сочетается с великолепными пейзажами.

Над рекой Манас, название которой связано с легендарной богиней, в Мотаргури, где заканчивается дорога в предгорьях, стоит лесная гостиница. На расстоянии получаса ходьбы оттуда вверх по реке открывается чудесный вид на ущелье реки и на цепи относительно невысоких Восточных Гималаев в Бутане. Около того места, где стоит гостиница, основное русло реки разветвляется: на запад течет река Манас, а на восток — река Беки. В свою очередь эти реки делятся на небольшие протоки, в местах соединения которых имеются острова.

На площади 105 квадратных миль, занимаемой заповедником, находятся реки, луга и смешанный лес, простирающийся к югу от границ Бутана. В самом Бутане, к северу от границы, горы покрыты густыми лесами и пока не заселены. Дикие слоны, гаури, замбары и другие животные свободно кочуют из Ассама в Бутан и обратно.

Какая великолепная возможность представляется Бутану создать заповедник на северной стороне его границы. Два прилегающих заповедника могли бы образовать межгосударственный парк исключительного значения, к обоюдной выгоде сторон. В свое время я выдвигал это предложение перед правительствами Ассама, Индии и Бутана. А через несколько лет эта возможность будет потеряна: придут поселенцы с топорами, мотыгами и начнут выпасать здесь свой скот…

Несколько оленей аксисов обитает в северо-западной части Ассама, область их распространения простирается на восток до реки Дунсири в Даррангском районе. В остальных частях Ассама, где имеются главным образом вечнозеленые и очень густые леса, эти олени не встречаются. Говорят, что их можно видеть и в других районах Ассама, однако это, очевидно, ошибка; их просто путают с детенышами или полувзрослыми свиными оленями, имеющими на шкурке такие же красивые, но по достижении зрелости становящиеся темно-коричневыми пятна.

В густых лесах Северо-Восточной Индии живут своеобразные маленькие существа. Это толстые лори. Обычно они живут поодиночке или парами. Пушистые, рыжевато-серые с темно-коричневой полоской на спине, зверьки ведут ночной образ жизни, поедая листья, плоды и насекомых. Днем лори сворачиваются в клубок и спят; на местном наречии их называют «робкими кошками», хотя в действительности они относятся к полуобезьянам. Большие блестящие глаза этих животных кажутся еще больше благодаря тому, что они обведены коричневыми кругами. Таким глазам может позавидовать не одна кинозвезда. В Южной Индии и на Цейлоне их заменяют несколько менее красивые животные, так называемые тонкие лори.

В Манасском заповеднике носорогов почти не осталось. Когда-то их было много, но в этом отдаленном уголке Ассама трудно бороться с браконьерством. Сейчас там, по моим подсчетам, не более десяти — пятнадцати животных; еще два-три носорога обитают близ реки Санкош. В заповеднике обычно встречаются дикие слоны, иногда можно видеть и тигров.

Манас по праву славится дикими буйволами. Они крупнее, чем дикие буйволы в других частях Индии, и рога у них больше. У коров рога длиннее, у быков они толще.

Дикие ассамские буйволы, как и буйволы, обитающие в той части Индии, где сходятся границы штатов Орисса, Мадхья-Прадеш и Андхра-Прадеш, являются подлинно дикими животными — предками домашних водяных буйволов. Они не принадлежат к одичавшим животным (то есть к животным, однажды одомашненным, а затем вернувшимся к дикому состоянию), как буйволы, обитающие на Цейлоне, в Северной Австралии и в некоторых других странах. Домашние ассамские буйволы очень похожи на диких буйволов благодаря примеси крови последних, но они менее крупные. В других частях Индии домашние буйволы по экстерьеру очень часто отличаются от диких, что является результатом многовекового искусственного отбора для улучшения молочной породы.

Повсюду, где встречаются стада диких буйволов, можно найти одиноких диких быков, которые забредают на пастбища, где пасутся домашние животные, и спариваются с самками домашнего буйвола. В таких стадах пастухи не держат домашних самцов буйвола, потому что более сильные дикие самцы все равно их убьют. Мне известен случай, когда один дикий буйвол убил восемь или девять домашних буйволов.

Всякий раз, когда мне случается бывать около пастбищ, прилегающих к заповедникам, я стараюсь выяснить, как относятся пастухи к потомству от диких и домашних буйволов. Ответы их по большей части разноречивы, а мотивы не всегда убедительны, но в общем мнение сводится к следующему: потомство при скрещивании получается более крупное и сильное, но коровы дают меньше молока, а быки строптивы и справляться с ними, а тем более заставлять их пахать или возить тяжести гораздо труднее.

В стадах дикие быки ведут себя очень осторожно и редко удается сфотографировать их на близком расстоянии. Как правило, они совсем не опасны. Зато одинокие быки раздражительны, может быть, потому, что их очень изводят пастухи, которым они в свою очередь сильно докучают. В Казиранге, когда я ездил на слоне, дикие буйволы не раз нападали на нас, но, если погонщик умел заставить слона держаться стойко, буйвол сразу же прекращал атаку или бросался в сторону, избегая лобового столкновения. Однажды, когда я шел пешком, на меня напал дикий буйвол, и мне изрядно повезло в том, что я вовремя сумел ретироваться.

Если нужно подойти к дикому самцу буйвола, то лучше прибегнуть к помощи пастуха, охраняющего небольшое стадо домашних самок буйвола. Вместе со стадом можно близко подойти к быку, который, чувствуя себя «польщенным» присутствием домашних животных вообще и «дамским обществом» в частности, ведет себя смирно.

Охотники, которым много приходилось охотиться на диких буйволов, часто упоминали о том, что старое животное сопровождает более молодой буйвол, так называемый чела (товарищ, ученик). Но сколько бы одиноких буйволов я ни видел в Ассаме, все они бродили в одиночку и никаких чела при себе не имели.

В Манасском заповеднике более густые и отдаленные от реки участки леса можно посетить, воспользовавшись ездовыми слонами; со спины слона хорошо видны гауры, замбары и олени мунтжаки. Но еще лучше взять резиновую лодку и осмотреть заповедник с реки, спустившись миль на десять по течению. На широких песчаных и галечных отмелях рек Манас и Беки и возле поросших травой рукавов бродят дикие буйволы, свиные олени, красные волки и даже тигры. К месту, где вы захотите причалить, вам вышлют джип или другую машину, которая отвезет и вас, и складную лодку в гостиницу.

На реке встречается еще одно животное, а именно выдра. Можно часами смотреть на этих необычайно деятельных и интересных зверьков, которые ныряют и кувыркаются в воде, гоняясь за рыбой, играют или просто нежатся на солнышке. Глядя на них, я всегда вспоминаю ручную выдру, которая жила у меня, когда я еще работал на чайной плантации. Она любила играть с собакой и с кошкой, сопровождала меня на прогулках; убегая вперед, останавливалась на развилке или на перекрестке дорог и выжидала, в какую сторону я пойду. А потом снова бежала вперед.

Осмотр заповедника с реки можно осуществить, плывя на резиновой лодке по течению. Рыбная ловля удочкой и лесой не только не запрещается, но даже поощряется в этом заповеднике, как и в национальных парках Северной Америки: ведь если рыболовы и выловят несколько рыб и увезут трофеи с собой, это не принесет никакого ущерба заповеднику, не убавит его красоты. Другое дело, если убивают живущих в нем диких зверей и птиц. Кроме того, за счет некоторого уменьшения количества рыбы в реке оставшимся рыбам достанется больше корма. А рыбы останется достаточно, включая крупных рыб, которые, согласно поговорке, «всегда уходят от рыболова».

Однако бомбить, глушить динамитом, отравлять рыбу и ловить ее сетями не только незаконно, но и неэтично. Подобные действия нужно рассматривать как преступление перед обществом: ведь массовое уничтожение рыбы отдельными видами лишает многих людей ценного источника питания. В холодную погоду здесь можно удить усача-тара и багарского сома. В реках северо-восточной Индии ловится так называемая «индийская форель» — небольшая рыба с синевато-стальными пятнами на боках.

Как-то с помощью спиннинга и блесны в Манасе был пойман усач-тар весом около 40 фунтов; возможно, в реке существуют и более крупные экземпляры. В долине реки Брахмапутры рекордный вес усача-тара, кажется, 56 фунтов: самая крупная рыба, пойманная в Южной Индии, весила 121 фунт. Багарский сом ловится обычно порядка 12–15 фунтов, хотя, по рассказам рыболовов (не отличающихся скрупулезной точностью), попадаются и более крупные рыбы. Впрочем, себя я прошу считать исключением из общего правила, я не принадлежу к числу рыболовов, которые зачастую уподобляются Анании[59].

Может быть, это не столько моя заслуга, сколько полное отсутствие воображения. Поймав однажды усача-тара, я слишком скромно определил его вес, и мои товарищи ликовали: «Никогда не быть тебе истинным рыболовом!»

Пусть я не рыболов, зато сколько счастливых дней я провел, сидя с удочкой на берегу прозрачной речки с быстрым течением в одном из красивейших уголков Индии, наслаждаясь умиротворяющим отдыхом среди роскошной девственной природы!

А как богаты реки Манас и Беки разнообразными птицами! Особенно примечательны здесь умные пеликаны: вверх по течению они летят, а вниз — плывут и по пути кормятся рыбой; когда приходит время возвращаться к подножию гор, они опять поднимаются в воздух. Время от времени пролетают стаи бакланов, которые тоже опускаются на воду, чтобы заняться ловлей рыбы. Малые белые цапли стаями летают над рекой то вверх, то вниз по течению.

В холодную погоду на Манасе встречается длинноносый крохаль, в зимние месяцы галечные отмели навещают ибисы. Но мне больше всего пришлись по душе большие разноцветные птицы-носороги, которые всегда появлялись в ущелье по вечерам. Эти странные на вид создания каждый год прилетают сюда на ночлег, начиная с последней недели февраля и до мая. Они устраиваются на деревьях, растущих на пологих склонах гор, и ветви клонятся под тяжестью их тел. Утром они улетают. Как понять причину этих шумных сборищ? Почему птицы-носороги собираются здесь только в эти месяцы и только в часы, когда они собираются устраиваться на ночлег? Не является ли это «прелюдией» к подбору пар и последующему гнездованию?

Бывало, что в гостиницу Национального парка имени Корбетта забредал отдохнуть тигр; а в гостиницу Манасского заповедника как-то явился медведь. Вскоре после этого там остановился один из сотрудников лесничества. Найдя у себя в комнате беспорядок, этот остроумный человек сделал в книге посетителей следующую запись: «До меня бунгало занимал господин Топтыгин и развел такую грязь, что мне пришлось за ним убирать».

В конце финансового года документацию гостиницы отправили на проверку. Лишенный чувства юмора ревизор прочел эту запись и сделал следующее замечание: «Почему этот жилец не зарегистрирован в книге приезжающих (не указано его имя, место следования и время пребывания в гостинице)? Не уплачено им и за постой. Деньги следует с него взыскать».

Глава восемнадцатая

Находка золотистого лангура

Большую тревогу вызывает возможность полного исчезновения двух небольших животных, которые встречались в предгорьях Гималаев на всем протяжении от Уттар-Прадеша до Ассама: щетинистого зайца и карликового кабана.

Название зайца произошло от его жестковатого длиннощетинистого меха. Величиной он почти с обыкновенного зайца, но более короткие уши придают ему сходство с кроликом. Он известен также под названием «ассамского кролика». В книге Стэрндэйла «Млекопитающие Индии» («Mammalia of India») этот заяц описан так: «…маленькие глаза, относительно короткие задние ноги, меховой покров его состоит из жесткой ости и длинных черных волос; окраска сверху обычно темная, ржаво-серая или коричневая, снизу грязно-белая, хвост целиком коричневый. Размером с обыкновенного зайца, но длина ушей менее трех дюймов, а хвоста — около двух дюймов».

По словам Шеббира, в 1907–1911 годах, когда он служил в Ассаме, этот заяц «иногда встречался в некоторых местах Гоалпарского лесного округа, преимущественно в траве улу (Imperata sp.) высотой 3–4 фута, которая в то время покрывала значительные открытые и наиболее засушливые пространства». Дальше Шеббир указывает, что зайцев этих он вообще видел мало, а достоверно всего один раз в округе Букса и в западной Бенгалии, после того как был переведен туда на работу в 1911 году.

Сам я щетинистого зайца никогда не встречал, но рассказывал о нем работникам чайных плантаций и другим лицам, живущим в этих местах, пытаясь заинтересовать их на тот случай, если это животное еще существует.

Карликовый кабан когда-то довольно часто встречался почти в тех же местах, что и щетинистый заяц. Я знаю охотников, которые видели его еще 10–12 лет назад в районах, находящихся к западу и востоку от Манасского заповедника.

Эта маленькая дикая свинья похожа на своего более крупного сородича, но даже у взрослых животных высота в плечах не превышает 10 дюймов.

Я всячески стараюсь установить, существует она еще или нет. Будет очень жаль, если оба этих животных — и щетинистый заяц, и кабан — безвозвратно утрачены.

Как уже говорилось, все экспедиции, снаряженные на поиски йети и буру, вокруг которых создалась невообразимая шумиха, окончились неудачей. Но зато в это время именно в предгорьях того района, где искали этих мифических существ, был открыт новый вид тонкотелой обезьяны.

Эта новая обезьяна — золотистый лангур. Поскольку считается, что открыл его я, Зоологическая служба Индии назвала его Presbytis geei, или тонкотелым Джи.

В течение многих лет поступали сведения о том, что на восточном берегу реки Санкош, близ Джамдуара, встречается лангур кремовой окраски. Первые сигналы о существовании этого животного поступили от Шеббира в 1907 году, но ни документальной фотографии, ни живого, ни мертвого экземпляра этого животного для исследования представлено не было.

В 1947 году охотник С. Дж. Барон, который был также немного натуралистом и немного фотографом, видел этих лангуров и сделал в книге посетителей гостиницы запись: «Я видел нескольких белых обезьян (лангуров)… насколько мне известно, этот вид не описан. Все тело и хвост у них одного цвета, светлого серебристо-золотистого, несколько напоминающего волосы блондинки». На следующий год другой охотник написал в той же книге, что он видел «санкошских кремовых лангуров».

В конце 40-х — начале 50-х годов мне от случая к случаю приходилось слышать о существовании кремовых лангуров близ реки Санкош. Поэтому я решил посетить Джамдуар и выяснить, являются ли эти обезьяны новым видом или нет.

В январе 1953 года я отправился в Джамдуар и на восточной стороне реки, примыкающей к Бутану, увидел две группы золотистых лангуров. Дело происходило зимой, и окраска у них была светло-каштановая. Позднее я выяснил, что окраска меняется у них в зависимости от времени года: в холодное время она золотистая или светло-каштановая, а с наступлением жаркой погоды в марте приобретает кремовато-белый оттенок. Я сфотографировал этих исключительно красивых обезьян, снял фильм, а потом долгое время наблюдал за ними. В большой группе насчитывалось от 30 до 40 животных, а в меньшей — около 15. Третью группу видели мои друзья, которые ловили рыбу в нижнем течении реки.

Однажды я шел за большой стаей лангуров, наблюдая, как они играют и кормятся на верхушках деревьев, и снимал их киноаппаратом. Неожиданно крупный самец быстро спустился вниз, держась за ветви, остановился в нескольких футах и угрожающе уставился на меня. Решив, что это была ложная атака, предпринятая с целью напугать меня, я продолжал неподвижно стоять на месте. Лангуры казались мне безобидными и робкими существами. Позднее я узнал, что они никогда не устраивают набегов на рисовые поля, как это делают макаки-резусы.

Приехав на следующий год в Лондон, я доложил о существовании этих лангуров в Зоологическом обществе.

В январе 1955 года в Калькутте состоялось собрание Индийского совета по охране природы, на котором я демонстрировал свой кинофильм в здании правительства. Присутствовавший на собрании д-р С. Л. Лора, директор Зоологической службы Индии, заинтересовался моим фильмом и сообщением о лангурах. По моей просьбе он дал распоряжение поисковой группе отправиться в те места для исследования и привезти несколько лангуров.

Группа, которую возглавлял Хаджуриа, привезла оттуда шесть экземпляров лангуров, одного из которых по моей просьбе передали Британскому музею. Официально описав этого лангура как новый вид, Хаджуриа любезно назвал его Presbytis geei, что было принято мною со скромной признательностью.

В докладе Барона, подтвержденном местными органами лесничества, было указано, что золотистый лангур обитает и в более восточных районах, а именно на западном берегу реки Манас. Однако я дважды был в Манасе, в 1949 и 1952 годах, и видел на восточной стороне реки много шапочных лангуров, но золотистых не встречал. Поэтому я отправился в экспедицию в эту часть северо-западного Ассама в холодное время 1959/60 года.

Сначала я вновь посетил Джамдуар на реке Санкош. До места назначения оставалось еще миль сорок, когда дорога внезапно оборвалась. В Индии это довольно обычное явление: в дождливый сезон мост унесен водой, а объезд еще не сделан. Я стал расспрашивать, как лучше проехать, и мне посоветовали свернуть на более длинную лесную дорогу, по которой возят лес, а потом опять выехать на главную дорогу, уже по ту сторону реки.

Раз там проходили грузовики, можно было рассчитывать, что пройдет и наша машина. Но холодное время еще только начиналось, грунт был мягкий, и колеса грузовиков выбили в нем глубокие колеи, только в некоторых местах заваленные валежником. Наша машина с прицепом то и дело застревала, и мы все вчетвером вылезали и принимались толкать ее, вытаскивая из черной вязкой грязи.

Так продолжалось почти дотемна. А тут как раз начался самый тяжелый участок дороги, и машины до половины колес прочно увязли в глубокой выбоине. Вытащить их нам было не под силу. Положение выглядело безнадежным, путешествие казалось каким-то кошмаром. И ни души кругом, просить помощи не у кого.

И вдруг… Я не поверил своим глазам. Лесничий с группой рабочих шел нам навстречу, возвращаясь с работы. В одну минуту они отсоединили прицеп и протащили обе машины, пока дорога не стала лучше. От этого места до гостиницы Бамба, расположенной на той самой речонке, мост с которой был смыт, оставалось не более полумили.

Я сердечно поблагодарил их и попросил сказать мне название реки, из-за которой мы претерпели столько бедствий.

«Это река Хел[60]», — ответил он.

В этот вечер я показал лесничему и другим захваченные с собой цветные фотографии всех трех лангуров: золотистого, шапочного и хульмана. Я объяснил им, что окраска хульмана серебристо-белая, иногда с налетом светло-желтого, а шапочного лангура — рыжевато-коричневая и серая и что название его идет от «шапочки» черных волос на голове. Это помогло мне получить много полезных сведений; самой ценной новостью было для меня наличие в этих местах примерно 10 групп золотистых лангуров, тогда как представители двух других видов здесь не встречались.

Наутро мы снова пустились в путь. Благополучно выехав на главную дорогу, мы без дальнейших происшествий достигли Джамдуара. Там я провел одиннадцать восхитительных дней, наблюдая и снимая киноаппаратом шесть групп золотистых лангуров.

Детеныши в возрасте двух-трех месяцев крепко прижимались к груди матери, и это подтверждало то, что они родились в августе и сентябре. Окраска шерсти у малышей гораздо светлее, чем у взрослых, фактически они были почти белые. С помощью сотрудников лесничества я установил названия различных деревьев, на которых кормятся лангуры.

Оттуда я отправился в Манасский заповедник, в гостиницу в Мотхаргури, чтобы посмотреть, не найду ли я в подтверждение доклада Барона и других следов золотистых лангуров на западном берегу этой реки.

Переехав большую реку на утлой резиновой лодчонке, мы начали осматривать лес на западной стороне и нашли группу лангуров, насчитывающую от 20 до 40 животных; все животные были золотистые. Но они были очень осторожны, а лес гораздо гуще, чем около Санкотпи, так что пришлось отказаться от мысли наблюдать и фотографировать здесь этих животных.

На восточной стороне реки я встретил много шапочных лангуров. Затем я как-то удил рыбу над Мотхаргури и ненароком подсмотрел на западном берегу у самой воды семь золотистых лангуров. Они сидели на камнях и что-то ели. Я переехал реку в резиновой лодке и стал осматривать это место: на поверхности земли выступала соль.

Я быстро расставил свое «укрытие» и проводил в нем ежедневно по четыре часа, с 11 утра до 3 часов дня, то есть то время, когда обезьяны должны были приходить лизать соль. Через три дня появились семь обезьян, в том числе один светлый детеныш, и принялись есть соленую землю. Двое из них пили воду. Наблюдать их с такого близкого расстояния было необычайно интересно.

Численность золотистых лангуров в районе их обитания, то есть между реками Санкош и Манас, я оценил в 550 животных.

Упомянутый выше район находится, конечно, гораздо севернее мощной Брахмапутры. Но есть сведения о том, что эти обезьяны водятся и к югу от Брахмапутры, на небольших высотах в горах Кхаси и Гаро. Я решил посетить и этот район.

В марте и апреле 1960 года я проехал вдоль подножия этих гор и вместе с тремя моими спутниками обыскал все места, где можно было встретить лангуров, показывая местным жителям цветные фотографии; но тщетно. Мы видели шапочных лангуров, а золотистых так ни разу и не встретили; впрочем, я был убежден, что они здесь все же имеются, и поэтому решил продолжать поиски.

Хотя во время этой поездки мне не удалось найти золотистых лангуров, я встретил другое редкое и тоже золотистое животное. По возвращении с гор Гаро я отправился на базар к одному торговцу животными, намереваясь спросить, нет ли у него каких-нибудь новостей о лангурах. Я нашел в его лавке несколько детенышей гиббонов и разных виверр, несколько камышовых котов и одного котенка нового, не известного мне вида. Впрочем, я тут же с радостью узнал в нем представителя очень редкой, исключительно красивой золотистой кошки. К несчастью, торговец тоже знал, что это редкость, и старался продать животное в Калькутту; мне понадобилось немало времени и немало денег, чтобы убедить его расстаться с котенком.

Тиши, как я назвал свое приобретение, со временем превратился из крошечного пушистого коричневого котенка в большое и красивейшее создание. Почти год прожил Тиши у меня в Шиллонге и очень ко мне привязался. Он не знал своей дикой матери, его поймали в самом раннем возрасте, поэтому «матерью» он, по-видимому, считал меня: любил сосать мочки моих ушей, проделывая при этом обычные при кормлении для кошек движения и топча мои колени лапками, даже когда был уже почти взрослым.

Тиши пользовался полной свободой. Если я бывал занят и не мог играть с ним, он часами пропадал в лесу у склона горы, но стоило его позвать, как он тотчас же возвращался. Этот кот у меня был послушным и ласковым, а в лесу и в окрестных деревнях вел себя как дикарь.

В диком состоянии золотистые кошки вырастают до 4 футов 2 дюймов в длину и охотятся за овцами, козами и даже за телятами буйволов, а также за птицами и мелкими млекопитающими.

Когда Тиши вырос до 3 футов 9 дюймов, когти и зубы стали у него очень острыми, и я начал бояться, что он может попасть в беду и погибнуть от руки какого-нибудь охотника из соседнего селения. Местные жители — очень меткие стрелки и отлично владеют луком и стрелами.

В некоторых малообитаемых местностях Африки такое животное можно смело выпустить и позволить ему вернуться к дикому образу жизни. Но в Индии это невозможно. Рано или поздно Тиши все равно был бы убит. Я стал подумывать, не отослать ли его в какой-нибудь зоопарк, но все зоопарки Индии расположены на равнинах, а высокогорный зоопарк в Дарджилинге еще не был открыт.

Настало время, когда я должен был уехать в экспедицию в Южную Индию, и я скрепя сердце решил подарить Тиши Лондонскому зоопарку, где он живет и по сей день, вызывая всеобщее восхищение.

Вскоре после того, как Тиши прибыл в Лондон на самолете, я получил письмо от д-ра Десмонда Морриса. Мне очень приятно было прочесть такие строки: «Тиши отлично прижился и находится в прекрасном состоянии. Он великолепный экспонат — уже участвовал в телевизионной программе… и, надо сказать, выглядел потрясающе…» Но еще больше обрадовало меня письмо моей маленькой племянницы. «Мы пошли в зоопарк, — писала она, — и видели твоего золотого кота; он был очень красивый и играл моей косой, просовывая лапу через прутья клетки. И я думаю, он понял, что мы знаем его хозяина, потому что подходил к нам, когда мы его звали».

Приятно знать, что животное, к которому ты был так привязан, хорошо себя чувствует в новых условиях. В европейских зоопарках, насколько я знаю, других золотистых кошек нет. Двух таких кошек я видел в зоопарке в Калькутте, и говорят, что целое семейство их живет в Брукфилдском зоопарке в Чикаго.

Еще несколько слов о диких кошках. Мне не приходилось слышать сообщений о существовании в настоящее время в Южной Индии кошки с ржавыми пятнами[61] и рыжепятнистой или мраморной азиатской кошки в северо-восточной Индии. А каракал, обитающий в Северной и Северо-Западной Индии, насколько я знаю, стал очень редок, и надо приложить все усилия, чтобы сохранить его.

В Индии, в основном в северо-восточной ее части, еще очень часто встречаются три вида диких кошек: виверровая кошка, обычный камышовый кот и очень красивая бенгальская кошка. Котят последней часто находят в джунглях, они известны невероятной свирепостью, и приручить их очень трудно. Но в умелых руках котята, взятые в раннем возрасте, становились прелестными и привязчивыми комнатными животными. Я знал нескольких таких кошек, которые были очень хорошо воспитаны.

Нет в мире зоопарка, в котором бы жили золотистые лангуры. Неволю плохо переносят все виды лангуров, тем более тяжело свыкнуться с ней золотистым лангурам, которые пока еще мало изучены, и неизвестно, чем их надо кормить. В 1957 и 1958 годах двух таких лангуров послали в зоопарк Гаухати в Ассаме, но прожили они недолго. Если бы нашлась возможность держать их в более обширном огороженном месте с деревьями, плодами которых они кормятся на воле, думаю, что при условии правильного кормления они могли бы выжить.

Я съездил в Гаухати взглянуть на оставшегося в живых золотистого лангура и сфотографировать его. Животное принесли из клетки, посадили на траву и дали ему поесть. У меня была зеркальная камера, но только я успел поймать животное в фокус, как оно исчезло. Много раз я уговаривал его посидеть смирно на траве, но каждый раз, как я собирался снимать, на матовом стекле камеры ничего не было видно.

А исчезал он из поля зрения потому, что всякий раз одним прыжком вскакивал мне на плечи. Опершись лапами на мою голову, он заглядывал в аппарат: сюжет очаровательный, но трудный для съемки!

Один из моих друзей, живущих на плантации, приручил и воспитал двух детенышей золотистого лангура. Через три месяца самец издох, а самка подружилась с ручным гиббоном, который только что потерял свою подругу.

Двое друзей вместе уходили гулять в соседний лес, а спать и кормиться возвращались домой, но через полтора года уже совсем взрослая самка лангура как-то раз не вернулась из леса.

Каждый год, когда сезон ливней, жары и высокой влажности уступает место сухой и прохладной погоде, характерной для Северной Индии, я тоскую по местам, где под прикрытием заросших лесом гор стремительно катят свои волны Санкош и Манас, и мечтаю опять пожить там в палатке, вдали от условностей цивилизации и «прогресса».

Где еще можно найти такие чудесные пейзажи, такую богатую и разнообразную фауну, как на этой узкой полоске у подножия Гималаев, особенно в том месте, где реки, вырываясь из теснины, широко разливаются по гальке и пескам равнины!

Это рай для рыболова, мечта для художника и пока еще отдаленная надежда для человека, поставившего перед собой задачу охраны природы.

Не знаю я и более привлекательного и удивительного создания, чем золотистый лангур, когда он играет и прыгает, перебираясь с ветки на ветку, а потревоженные его движениями серебристо-зеленые листья дрожат на фоне лазурного неба.

Глава девятнадцатая

Носороги из Казиранги

История индийского носорога тесно связана с историей изменения растительности и климата всего субконтинента. В эпоху Мохенджо-Даро, примерно 5000 лет назад, носороги обитали на равнинах реки Инд (территория современного Западного Пакистана). В Индийском национальном музее до сих пор хранятся печати с носорогами — память о древней цивилизации. Земли, покрытые в то время растительностью, были плодородны; но постепенно естественная растительность исчезла: леса были вырублены, а травянистый покров сведен выпасом скота, так же как и во многих местах Северной Африки и Среднего Востока. Существенно изменился и климат этих мест.

Имеются сообщения о том, что, вторгшись в Индию, Тимур в 1398 году охотился и убил много носорогов на границе Кашмира. В XVI веке носороги встречались в некоторых районах субконтинента на западе, а на северо-западе были распространены до Пешавара. Император Бабур[62] описывает в своих воспоминаниях охоту на носорогов в кустарниковой местности близ Инда в 1519 году. Примерно в это же время король Камбея (Западная Индия) послал носорога в подарок португальскому королю, отправив его на корабле из Гоа. Это был первый индийский носорог, увиденный в Европе, так как носороги в Древнем Египте, Греции и Риме, по всей вероятности, были белыми африканскими носорогами, завезенными из Нильского Судана.

Постепенно в результате того, что, с одной стороны, носорогов ловили и убивали, с другой стороны, из-за того, что привычные места их обитания — леса — вырубались и занимались селениями, полями и лугами, на западе страны носороги совершенно исчезли. В XIX веке они вымерли даже в долине Ганга. К 1900 году носороги остались только в Непале, северной Бенгалии и Ассаме.

В прошлом веке большая часть долины Брахмапутры в Ассаме была покрыта густой травой и джунглями. Но потом, когда начала развиваться чайная промышленность, потребовалась земля для плантаций и началась массовая вырубка лесов. В конце века была построена железная дорога в Ассам, и в долине появились многочисленные поселенцы и скотоводы. Диких животных стало меньше, в особенности сократилось число носорогов, которых преследовали и охотники-спортсмены, и браконьеры.

Особой причиной преследования носорогов была вера в чудодейственные свойства их рога. В действительности рог носорога вовсе не рог. К черепу он прикреплен не так, как прикреплены рога быка или антилопы, расположенные на костной опоре, соединенной с черепом; рог носорога развивается из ороговевшей кожи, покоится в мясистой части; и сильным ударом его можно сбить. Рана будет обильно кровоточить, но через год на том же месте начнет расти новый рог.

Долгое время рогу носорога приписывали лечебные свойства. Его считали страховкой от яда и верили, что чаша, сделанная из рога носорога, раскалывается надвое, если в ее содержимое всыпан яд! По другому варианту, отравленная жидкость в такой чаше должна вспениться! Поэтому в Восточной Азии короли всегда пили из таких сосудов; одна или две чаши хранятся и по сей день в музеях и других местах.

На рынках Восточной Азии, особенно в Китае, спрос на рог носорога велик и в наше время; ему приписывается возбуждающее действие на мужчин, «утративших мужскую силу». Тридцать лет назад цена на этот товар определялась в половину его веса золотом; сейчас он ценится еще выше.

Комиссия по охране редких животных Международного союза охраны природы и ее ресурсов одно время серьезно задумывалась над проблемой сбыта на рынке искусственного «заменителя» истолченного в порошок рога носорога, чтобы снизить спрос на настоящий рог и сохранить таким образом немногих оставшихся животных от уничтожения.

Насколько я знаю, опыты в химических исследовательских лабораториях в Базеле (Швейцария) исчерпывающе доказали отсутствие у рога носорога каких бы то ни было специальных биохимических или гормональных свойств. Что касается потенциального возбуждающего действия этого «лекарства», то возможный временный эффект, безусловно, сводится на нет вредным побочным действием.

В некоторых частях восточного Ассама до сих пор сохраняется убеждение в том, что рог носорога, положенный под кровать роженицы, облегчает родовые муки. Владельцы «талисмана» дают его будущим матерям напрокат, взимая за это каждый раз по 30 фунтов стерлингов. По другому, столь же абсурдному убеждению, рог, положенный в ведро с водой, превращает воду в эликсир жизни, и счастливые обладатели этого сокровища потребляют эту жидкость по ложке в день.

Торговали не только рогом, но и всеми другими частями тела носорога. Некоторые люди пьют даже его мочу, а кусочки кожи и костей носят как амулет против болезней; мясо носорога считается не только вкусным, но и необходимым, чем-то вроде комбинированного паспорта-билета для входа в страну вечного блаженства.

Не странно ли, что в наш век развития науки и техники столь абсурдные убеждения еще имеют право на существование?

Самка индийского носорога обладает таким же большим рогом, как и самец; на первый взгляд вообще пол животного определить трудно. Самый крупный рог индийского носорога, находящийся в Британском музее, имеет длину 24 дюйма. Самый крупный рог, который я видел в Казиранге, не превышает 18 дюймов; этот рог был снят работниками лесничества с одного старого подохшего животного; у живого носорога я видел (и фотографировал) рог длиной в 16 дюймов. Длина среднего рога у носорогов в Казиранге — примерно 8 дюймов.

Заповедник диких животных Казиранги занимает одну из последних нетронутых и незаселенных травянистых областей долины Брахмапутры. Его территория простирается примерно на 25 миль вдоль южного берега этой огромной реки, на север от гор Микир, в самом центре Ассама. Это был рай для охотников и браконьеров, пока в 1908 году местные власти не спохватились, что носорогов осталось не более дюжины.

Сначала Казиранга была объявлена заказником, запретным для охоты. В 1926 году она стала «заповедником для дичи». И наконец, в конце 40-х годов Казирангу официально переименовали в «Заповедник для диких животных», так как само слово «дичь» относится только к зверям и птицам, на которых охотятся в спортивных целях и ради мяса, тогда как термин «дикие животные» охватывает всех животных и предусматривает их охрану.

В начале 30-х годов Казиранга была «закрытой книгой», чем-то вроде Terra Incognito. Лесной департамент не обращал на нее никакого внимания, и в общем она была совсем заброшена. Помню, что в 1934 году я добивался разрешения посетить заповедник и получил малоубедительный отказ Британского лесного департамента. «Никто не может проникнуть туда, — говорилось в письме. — Это сплошное болото с массой пиявок, даже слоны не заходят туда». Но вскоре после этого генеральный инспектор лесов А. Дж. В. Милрой решил покончить с браконьерством, столь широко развитым в Казиранге, и открыть заповедник для посетителей.

Мне пришлось как-то беседовать с работником Лесного департамента, которого первым направили в Казирангу в середине 30-х годов. Он рассказал, что около каждого бхила (маленького озерца) были раскинуты лагеря браконьеров, на территории заповедника валялось до 40 трупов носорогов с вырезанными рогами.

В 1938 году, когда Казиранга открылась для посетителей, я отправился туда одним из первых. Со мной были двое друзей и один местный работник. Мы видели много интересного, разъезжая на двух ездовых слонах. При первой встрече с носорогами причудливые очертания их тела и «панцирь» вызвали во мне ощущение, что это какие-то невероятные доисторические животные. Для защиты у нас были с собой винтовки, но вскоре практика ношения оружия для самозащиты в заповедниках изжила себя, и с тех пор, бывая в заповедниках Индии, я никогда не имел при себе оружия.

В то время носороги, еще не привыкшие к посетителям, часто бросались на людей: им казалось, что человек посягает на их убежище. И слоны тоже еще не были выучены хладнокровно относиться к нападению носорогов. Инстинкт подсказывал им, что лучше всего при встрече повернуться и бежать; полностью разделяли это чувство и погонщики, и в результате дело часто кончалось паническим бегством через высокую траву. Помню одну из своих записей в книге посетителей: «Дважды подвергались нападению носорога, и всякий раз слоны от него удирали».

Через несколько месяцев мои друзья поехали в заповедник. К этому времени носороги уже более или менее привыкли к посетителям. Заплатив деньги за вход в заповедник и за ездовых слонов, они сделали запись: «Разочарованы. Подверглись нападению только со стороны администрации!»

Теперь носороги, обитающие в районах, часто посещаемых людьми на слонах, «хорошо воспитаны» и нападают редко. Исключение составляют самки с детенышами. Но в тех уголках заповедника, куда визитеры редко заглядывают, нападение носорогов не исключено. Впрочем, слоны теперь ведут себя спокойно, да и носороги редко доводят свое нападение до конца. Почти всегда они резко останавливаются на полпути, поворачивают назад и потихоньку убегают, недовольно похрапывая.

В очень редких случаях, когда носорог все же хочет поразить ездового слона или пешего человека, рог как оружие он не пускает в ход. В отличие от африканского сородича индийский носорог вместо рога пользуется крупными резцами верхней и нижней челюсти, особенно нижними, и кусает жертву, резко вскидывая голову. Благодаря этому нижний, ближайший к жертве резец часто наносит всего одну глубокую рану, именно она и создает ложное представление о том, что нанесена рогом. У африканских носорогов челюсти короче, и таких мощных резцов, как у индийских собратьев, у них нет.

Более того, мне никогда не приходилось слышать, чтобы дикий индийский носорог, подобно африканскому, точил рог. Поэтому, если в зоопарке вы видите, что индийский носорог трется рогом о стену или о прутья железной решетки, это означает, что его беспокоят паразиты и он трется рогом, чтобы унять зуд. Ралф Грейэм, помощник директора Брукфилдского зоопарка в Чикаго, первым обратил на это внимание, и ему удалось отучить пару своих индийских носорогов от этой привычки, прикладывая им к рогу лепешки из грязи, предварительно обработанной специальными средствами, уничтожающими паразитов. После этого лечения носороги перестали тереться рогом, и он начал расти правильно.

На воле индийские носороги в жаркое время дня всегда отдыхают в лужах, наполненных жидкой грязью; она надежно защищает их от внешних паразитов и от мух, которые всегда стараются отложить свои яйца в складки толстой бронированной кожи носорогов.

Существует древняя легенда о том, как получил носорог свой «панцирь». Давным-давно бог Кришна решил заменить слона как боевую единицу носорогом, потому что погонщики были слишком легкой мишенью для вражеских лучников. Итак, поймали носорога, одели его в панцирь и стали учить. Но когда привели носорога к Кришне, увидел он, что носорог слишком глуп и никогда не научится понимать и выполнять приказания, и велел отпустить носорога на свободу. Выпустили его в лес, а панцирь снять забыли. Так по сей день и носят носороги боевой наряд своего прародителя.

В Древней Индии некоторые правители действительно использовали носорогов в боях вместо «танков». На рог им надевали железный трезубец, что требовало известной доли тренировки.

Можно ли предположить, что легенда о единороге в какой-то мере связана с существованием крупного индийского однорогого носорога? Безусловно, распространенное когда-то убеждение, что единорог может обнаружить яд, опустив рог в ядовитую жидкость, связано с приписываемыми рогу носорога магическими свойствами. Возможно, об этом же говорит и предание о том, что единорог был единственным животным, решавшимся нападать на слона.

Учитывая, что как слон, так и тигр боятся носорога, последнего можно по праву назвать «царем зверей». Тигр охотится за детенышами носорогов, утаскивая малышей от зазевавшейся матери. Но он не отваживается вступать в единоборство со взрослым носорогом. Об этом свидетельствует такой рассказ.

В 1886 году некий «охотник» отправился на слоне в район современной Казиранги пострелять носорогов. Встретив первое животное, он выпустил в него подряд около дюжины пуль на близком расстоянии. Раненый носорог пустился бежать, а охотник, так как время было уже позднее, вернулся в лагерь. На следующий день он отправился по кровавому следу тяжелораненого животного и наткнулся на него, когда тот бился сразу с двумя тиграми. «У одного тигра, — говорится в рассказе, — шея была истерзана, видимо, резцами носорога; другой тигр также был весь в крови». «Охотник» выстрелил в тигров, а когда они убежали, прикончил несчастного носорога.

Этот эпизод показывает храбрость, силу и подвижность индийского носорога. Он легко обгоняет слона, бегает галопом, прыгает, быстро поворачивается, то есть обладает всеми теми качествами, которых совершенно лишен слон. Слон идет очень скорым шагом, делая миль двадцать в час, но бежать не может; он не умеет прыгать и переступает расщелину или канаву шириной не больше шести футов — это предел его самого большого шага.

Все пять видов носорога — два в Африке и три в Азии — находятся под угрозой уничтожения человеком; чтобы предотвратить эту опасность, создан Международный комитет, задачей которого является спасение этих редких животных.

Два африканских вида находятся в относительно лучшем положении: черных африканских носорогов насчитывается 11 000–13 500, а белых африканских носорогов — 2500–3500. Оба вида двурогие, первый кормится молодыми побегами, а второй — травой, как и индийский носорог.

Три азиатских вида значительно малочисленнее. По моей оценке, больших индийских однорогих носорогов насчитывается примерно 625, из которых в Непале — 185, в Западной Бенгалии — 65, в Ассаме — 375. Азиатских, или суматранских, двурогих носорогов в Бирме, на полуострове Малакка и на Суматре всего не более 170; одна самка этого вида есть в Копенгагенском зоопарке. Яванских, или менее крупных, однорогих носорогов осталось 25–50 только в заповеднике Уджонг Кулоне, в западной части Явы. В неволе яванских носорогов нигде нет.

По размерам самый крупный — белый африканский носорог, на втором месте стоит индийский, а на третьем — черный африканский; за ними идут яванский и самый мелкий — суматранский. Интересно отметить, что у обоих видов травоядных носорогов, африканского белого и индийского, в одном случае наблюдаются сходные повадки: в траве самка пускает детеныша вперед, а сама идет сзади, вероятно, на случай возможного нападения льва (в Африке) или тигра (в Индии). Для носорогов, которые кормятся побегами в кустарниковых лесах, такая предосторожность излишняя.

Раньше в Индии встречались все три азиатских вида. Менее крупный яванский однорогий носорог был «довольно обычен» в Бенгалии, особенно в Сундарбане, но вымер в Индии около 1900 года. Суматранский двурогий носорог существовал в горах Мизо (Лушай) в Ассаме до 1935 года. У этого двурогого носорога передний рог невелик, а задний часто совсем незначителен.

Крупному индийскому однорогому носорогу, несомненно, также грозило вымирание, но резкое уменьшение численности этих животных в начале нашего века заставило прибегнуть к строгим мерам его охраны. Почему же все-таки носорог дает себя «победить» в битве за жизнь? Говорят, он плохо слышит и близорук, но я в этом не уверен.

Мне думается, что в характере носорога тупость тесно переплетается с безрассудной храбростью. В Индии большинство животных инстинктивно убегает от опасности и укрывается в густых зарослях. Носорог поступает иначе: до последней минуты он продолжает пастись, а потом, вместо того чтобы отступить и спрятаться, подвергает себя еще большей опасности, бросаясь в слепой ярости на врага. Кроме того, носорог имеет привычку оставлять помет в определенных местах, а зная это, враг может подстеречь его около одной из больших навозных куч, к которым животное всегда возвращается.

Существует предположение, что навозные кучи обозначают «территорию» носорога, но я думаю, что это не так. Я наблюдал, что носорог оставляет свои экскременты возле любой кучи; кроме того, он никогда не остается в одном районе, а переходит с места на место в зависимости от того, где он находит больше корма. Я думаю, что отдельные животные, проходя мимо кучи навоза, пользуются ею «по ассоциации». Очень многие другие травоядные животные, например нильгау и другие антилопы, оставляют помет в определенных местах, но это вовсе не означает, что они таким образом проводят границу своих владений.

Носорог любит одиночество, но, видимо, не всегда, так как мне приходилось видеть в одной большой луже до семи животных сразу; они пришли с разных сторон и после того, как их потревожили, разбрелись в семи разных направлениях.

Вспомним слова одного индийского поэта:

Не страшась никого, не любя никого,

Броди в одиночку, как носорог.

У нескольких авторов книг о животных описывается якобы единственный звук, издаваемый индийским носорогом, а именно хрюканье. Сам я слышал четыре разных звука: рев, или громкое мычание, недавно пойманного носорога, храп, когда животное возбуждено или потревожено, обычное хрюканье и особый свистящий звук, издаваемый в период ухаживания и спаривания. Думаю, что последний звук издает самка, тогда как самец хрюкает; однако у некоторых писателей-охотников описывается и свистящий звук, издаваемый смертельно раненным носорогом.

Интересно отметить, что старые животные, преимущественно самцы, достигая известного возраста и чувствуя, что они уже не способны противостоять сильнейшим, «удаляются на покой» и поселяются в краевых частях заповедника. Годами существуют они возле какого-нибудь селения, жители которого представляют для них некоторую защиту, так как молодые носороги не отваживаются выходить за пределы заповедника. Старые носороги, на шкуре которых заметны следы глубоких ран, полученных при какой-нибудь стычке, «развлекают» гостей Казиранги: если посетителям не удается увидеть в заповеднике других носорогов, они всегда имеют возможность близко наблюдать нескольких таких престарелых животных.

Наиболее знаменитым из этих старых, полуручных носорогов — боорра гоондой — восхищались тысячи посетителей, без конца фотографируя его все четырнадцать лет, которые он прожил у самого входа в заповедник. Однажды я тоже фотографировал его, стоя на расстоянии девяти футов от морды, к большому разочарованию телевизионных кинооператоров, которые надеялись запечатлеть нападение носорога на человека и получить сенсацию… за мой счет.

Боорра гоонда, по-ассамски — «старый большой бык», умер, к всеобщему огорчению, естественной смертью в 1953 году. Вскоре его место было занято другим изгнанником, которого звали «кан катта», или «безухий».

Из Казиранга носорогов рассылают в зоопарки разных стран, где они демонстрируются посетителям. Одними из первых были Мохан (в 1947 г.) и Мохини (в 1952 г.), отправленные в Уипснэйд. Я принимал участие в организации этого дела и в уходе за животными, начиная с момента их поимки до погрузки на самолеты, на которых они улетели в Англию.

Ловят носорогов в ямы. На середине пути, по которому часто проходят носороги, роют ямы длиной около 10 футов, шириной 5 футов и глубиной 6 футов; сверху яму маскируют тонкими палками и травой. Носорог, иногда детеныш, идущий впереди матери, проваливается в ловушку; потом его вытаскивают и сажают в клетку на колесах, которую везет слон; до отправки животное с месяц содержится на площадке, окруженной частоколом.

Вначале пойманный носорог, как и дикий слон, оказывает яростное сопротивление, которое трудно поддается описанию. Это объясняется новыми, необычными условиями и ограничением свободы движений. Животное испытывает страх; но проходит несколько дней, и пойманный носорог или слон становится ручным. Как только животное начинает понимать, что к нему хорошо относятся, страх исчезает. Я всегда вспоминаю, как Мохини, пойманная совсем маленькой, после кратковременной вспышки ярости стала исключительно послушной и при всяком удобном случае лизала мне руку!

Мохан и Мохини в Уипснэйде и другая пара носорогов, живущая в Базеле, в Швейцарии, произвели на свет первая двух и вторая трех детенышей; наблюдение за ними в зоопарках дало исключительно ценные сведения о спаривании носорогов. Эти сведения особенно интересны в сопоставлении с наблюдениями, которые ведутся за этими животными на открытых пространствах Казиранги.

Так, например, теперь, когда мы видим, что один взрослый носорог преследует другого, картина для нас ясна: не сильный преследует слабого, не самец пытается догнать самку, а почти с полной уверенностью можно сказать, что это самка бежит за «сопротивляющимся» быком! Период течки у самки носорога наступает в течение года через каждые 46–48 дней, если еще не произошло спаривания. У самцов тоже бывают периоды течки, и для спаривания необходимо, чтобы у животных обоего пола эти периоды совпали. Период беременности длится 16^1/4–16^1/6 месяца. По всей вероятности, продолжительность жизни носорога и слона одинакова, примерно 70 лет, но точного подтверждения мы пока не имеем.

За последние 25 лет, с тех пор как Казиранга открылась для посетителей, я постоянно бываю там и помню ее еще до того, как все ручьи и маленькие водоемы заполонило великолепное, но страшное растение — водяной гиацинт. Примерно 50 лет назад он был завезен в Индию из Южной Америки в качестве декоративного растения. Но достаточно было посадить одно растеньице, как за несколько месяцев оно распространилось на площади 600 квадратных ярдов, нанося неисчислимый вред. Сначала ни одно животное в Казиранге не трогало это растение, только дикие свиньи в сухую погоду подрывали его корни. Сейчас с видимой неохотой его иногда понемногу поедают слоны, носороги и буйволы.

Много раз видел я Казирангу, когда сильные сухие февральские и мартовские ветры разносили огонь от зажженных костров по слоновой тропе, оставляя большие участки черных, обугленных стволов. Видел я ее и в апреле и мае во всем великолепии ее нового одеяния, когда молодая трава привлекает сюда индийских замбаров и свиных оленей.

Ездил я по заповеднику и на лодке в период самого высокого половодья во время дождливого сезона и сумел сделать, пожалуй, единственный в своем роде снимок плывущего носорога. Но больше всего я люблю Казирангу в конце муссонных дождей, в октябре и ноябре; половодье в это время спадает, дожди, духота и влажность уступают место прохладным солнечным дням. Начинается цветение трав и тростника, а вдали на севере вырисовываются снежные вершины Восточных Гималаев.

Проезжая по заповеднику на спине слона, всегда испытываешь некоторое волнение, когда раздраженный или испуганный носорог вдруг захрапит и бросится в нападение. Волнуешься независимо от того, удержит ли махаут слона на месте, обманув этим носорога, или слон повернет и начнет удирать через высокую траву, где нет деревьев и нет опасности, что ветви собьют седоков.

Помимо этих небольших волнений, я могу вспомнить только два случая, когда мне пришлось спасаться от носорога бегством.

Носороги могут быть очень опасны: не проходит года, чтобы они не убили несколько человек. Поэтому посетителям не разрешается слезать со слонов и ходить по заповеднику пешком. Для меня, человека, обладающего известным опытом, и почетного члена лесничества, было сделано исключение.

Вот как это произошло в первый раз. Я твердо решил снять на кинопленку носорога на открытом пространстве. Но слон — весьма несовершенный вид транспорта для производства таких киносъемок. Поэтому, увидев носорога, пасущегося возле пересохшего озерца, я сделал знак погонщику остановиться и поставить слона на колени. Вместе с помощником, который должен был помогать мне при киносъемке, я слез со спины слона и осторожно стал приближаться к носорогу, неся кинокамеру на треноге.

На расстоянии «выстрела» я установил треногу и начал снимать. Носорог медленно шел прямо на меня. Я приказал помощнику отойти поближе к слону, а сам продолжал съемку. Как только животное подошло так близко, что уже не помещалось в объектив, я решил, что работу пора заканчивать. Киноаппарат и треногу пришлось оставить, времени было в обрез. Уже приближаясь к слону, я обернулся посмотреть, что делает носорог. Он внимательно осматривал мой аппарат. Я полез на спину слона обычным способом: сначала встал на его согнутую заднюю ногу, а затем взобрался по веревке, пропущенной у него под хвостом. Носорог продолжал с интересом изучать киноаппарат, но, видимо, еще не настолько овладел искусством съемок, чтобы снять человека, который поспешно карабкается на спину испуганно трубящего слона!

Следующий инцидент с носорогом произошел, когда я решил сфотографировать в гнезде пару орланов долгохвостов. На одном из соседних деревьев мне построили площадку для съемки на высоте примерно 40 футов. Махан был приспособлен для утренних съемок — с половины девятого до половины десятого. Зная, что поблизости обитает носорог весьма дурного нрава, я попросил слона для доставки меня и моих помощников туда и обратно.

Как-то раз утром слона не было. Что было делать? Солнце ярко светило на безоблачном небе, орланы перекликались друг с другом, испуская громкие мелодичные крики «коороо, коороо». Я не мог противиться искушению и решил идти к дереву, где гнездились орланы, пешком.

— Слона сегодня нет, — объяснял я своим помощникам, — я собираюсь идти пешком. Хотите идти со мной или предпочитаете остаться?

Как и следовало ожидать, мне ответили:

— Если господин решил идти, мы тоже пойдем.

И мы осторожно пошли по узкой тропе, проложенной через «слоновую траву»; я еще подумал, как мы малы и уязвимы и какой высокой кажется трава, гораздо выше своих обычных пятнадцати футов. До места мы дошли благополучно, и целый час я занимался фотографированием. Когда солнце поднялось настолько, что снимать уже было нельзя, я решил, что пора завтракать, и мы пустились в обратный путь через ту же высокую траву.

Не прошли мы и сотни ярдов, как вблизи послышался шум. Панический возглас: «Носорог!» И мои спутники, которым обоим было не больше сорока лет, пустились бежать по тропе, перекрывая олимпийские рекорды. В их годы я бегал даже быстрее. Но мне было известно, что носорог легко догоняет самого быстрого бегуна. И все же я постарался искать спасения в бегстве. Тропа была мокрая и скользкая; в местах, где проходили носороги и слоны, почва была сильно вдавлена. Пробежав ярдов десять, я не мог придумать ничего лучшего, как поскользнуться и упасть лицом вниз. А носорог уже был совсем близко. Вспомнив, что индийский носорог, не в пример дикому слону, не нападает на упавшую жертву, я быстро откатился с тропы в траву и лежал не шевелясь.

Носорог промчался мимо меня. Минут через двадцать трава раздвинулась и появился один из моих спутников; он вернулся, сделав большой крюк, и спросил, как я себя чувствую. Мы вместе пошли по тропе, вышли на большую дорогу и стали громко звать третьего спутника. Он долго не отвечал, а потом появился, перепуганный до того, что окончательно потерял дар речи. Когда он вновь обрел способность говорить, он кое-как объяснил нам, что бросился под большую охапку травы, а носорог стоял над ним и долго тяжело дышал, прежде чем отправиться своим путем.

Глава двадцатая

Чудесный восход солнца

Казиранга вспоминается мне, как только разговор заходит о слонах, как диких, так и прирученных. И это естественно: во внутренних частях заповедника Казиранга почти всегда встречаются дикие слоны, иногда с Микирских гор сюда заходит около двухсот этих животных. А ездовые слоны необходимы для осмотра заповедника: иначе как на них по густой «слоновой траве» высотой до 11 футов и более, да еще по заболоченным местам, не проехать.

Много лет в Казиранге жил замечательный ездовой слон Акбар, крупный самец с клыками. Многие высокопоставленные гости осматривали заповедник со спины этого благородного животного; Акбар шел всегда впереди других слонов и обычно стойко выдерживал натиск раздраженной самки носорога с детенышем. Несколько раз сражался он с носорогом, который яростно бросался в нападение; при этом Акбар, становясь на колени, прятал внутрь хобот, как делают все слоны, попадая в затруднительное положение.

Большой вес взрослого обученного слона помогает ему выдерживать бешеную атаку носорога, если последний доводит ее до конца, что, впрочем, случается редко. Но на хоботе слона, исключительно нежном и уязвимом, резцы носорога оставляют глубокие раны, причиняющие слону страдания. Однажды Акбар был тяжело ранен, но, к счастью, его хобот быстро зажил.

За время работы в заповеднике Акбар убил не меньше трех человек. Но во всех этих случаях всегда были повинны сами люди, и я хорошо запомнил один из них. Служитель, заготовлявший траву для другого слона, стал красть зерновой рацион Акбара. В один прекрасный день терпение Акбара лопнуло: он загнал служителя в дом и запорол его клыками насмерть. Прибежавший погонщик Акбара сразу же влез на животное, не оказавшее никакого сопротивления, и отогнал его к месту стоянки слонов. Акбар был послушен, как всегда.

Когда я начал фотографировать животных в Казиранге и еще не пользовался телеобъективом, я, бывало, слезал с Акбара и подходил к носорогу. Акбар шел за мной и стоял на страже, угрожающе выставив вперед огромные клыки; под их охраной я был защищен от возможного нападения носорога. А иной раз он шел позади, а я продирался сквозь густую траву, стараясь сфотографировать носорога в движении. Когда я кончал работу, Акбар становился на колени, чтобы я мог на него влезть.

Благородное животное погибло естественной смертью от старости в 1956 году. Всего за шесть недель до смерти он превзошел самого себя, бросившись на раненного неудачным выстрелом тигра и сбив его метким ударом, а затем напав в заповеднике на дикого махна (слона без клыков). Тигр был убит Акбаром на месте, а дикий махна побежден в течение пяти минут.

Как правило, в заповеднике обученным ездовым слонам причиняют неприятности только бродячие одинокие дикие слоны. Дикие слоны в стаде обычно относятся мирно к посетителям: сидя на спине ездового слона, можно не только близко подъехать к такому стаду, но и въехать в самую середину его; часто какой-нибудь любопытный или дружески настроенный слон подходит к ездовому и гладит его хоботом, совершенно не обращая внимания на «страшных» людей, сидящих на его спине.

Лесной департамент в Казиранге держит восемь или девять ездовых слонов, самцов и самок. Два слона — Деокали и Парвати — самки; высота первой 7 футов 6 дюймов, второй — 7 футов 4 дюйма. Они похожи на всех остальных ездовых слонов, но даже неискушенный человек определит, что Деокали значительно старше Парвати.

Дело в том, что Деокали — мать Парвати, хотя сейчас «дитя» ростом уже почти с мать. А история их такова.

Деокали была ездовым слоном в Дойангском лесном заповеднике, расположенном близ чайной плантации, где я когда-то работал. В 1945 году она убежала в лес и присоединилась к стаду диких слонов. Деокали прожила с ними четыре года, но в 1949 году все стадо вместе с ней было поймано. Деокали сразу же опознали, и Лесной департамент затребовал беглянку обратно. Деокали вернулась к своей прежней работе, а 6 февраля 1950 года родила Парвати.

Мне сообщили эту новость, и, поскольку это был торжественный день, я сразу направился в заповедник и сфотографировал мать вместе с новорожденной. А потом мне пришла в голову мысль, что хорошо было бы ежегодно навещать в этот день Парвати и обмерять окружность ее ступни и высоту в плечах (последняя у индийских слонов почти ровно вдвое больше первой)[63].

Я проделывал это ежегодно, за исключением одного раза, когда был в отъезде в Южной Индии; в тот год измерение проводилось без меня. С 1955 года и позже Деокали и Парвати работают ездовыми слонами в Казиранге. Парвати возит посетителей уже около двух лет.

Итак, мне удалось получить уникальные данные о постепенном росте индийского слона за 13 лет, слона, живущего почти в естественных условиях и поблизости от лесов его родины. Повезло мне и в другом отношении: я имел возможность наблюдать и фотографировать стадо из пяти слонов, загнанных после поимки за частокол в 1953 году.

На первый взгляд оно ничем не отличалось от любого другого стада. Но, присмотревшись, можно было обнаружить, что в нем исключительно одни самки: одна совсем взрослая и четыре одна другой меньше, до детеныша включительно. Из дальнейших наблюдений можно было сделать вывод, что это мать и четыре дочери разного возраста. Старшая дочь была сильно искалечена: почти все кости на спине, ноги и хвост у нее были перебиты. По-видимому она выжила исключительно благодаря тому, что мать заботилась о ней в течение 10–15 лет (приблизительное определение ее возраста).

Трех молодых слоних, отобранных для обучения на коонки (слоны, используемые при операциях по поимке диких слонов), обвязали веревкой и увели в специальный лагерь, чтобы измерить, а мать с покалеченной дочерью выпустили из загона. Разгневанная слониха немедленно направилась спасать детей и едва не затоптала меня.

Записи измерений роста Парвати позволили довольно точно установить возраст слоних. Выяснилось, что одной был год (высота 4 фута 1 дюйм), другой — три года (5 футов), а третьей — семь лет (6 футов 2 дюйма). Это показывает, что дикие слоны могут производить потомство через два года, и свидетельствует об их плодовитости; одна самка за жизнь (скажем, 70 лет) может произвести на свет двадцать слонят, а может быть, и больше.

Между прочим, самую младшую слониху из этого стада мне предложили купить по рыночной цене за 1500 рупий (112 фунтов стерлингов); в 1949 году я купил такую же самочку и отправил ее самолетом в Лондонский зоопарк, где она получила кличку Думбо — летающий слон, первый слон, совершивший путешествие по воздуху.

Но сейчас я отклонил предложение, поскольку ни один зоопарк в это время не собирался покупать маленького слона. Однако, вернувшись домой, я застал письмо директора Лондонского зоопарка, который просил меня при случае купить для него маленькую самку слона. Вскоре слоненок был отправлен по воздуху в зоопарк. В 1963 году я его там видел, назвали его Лакшми.

Казиранга не могла бы подняться до ее современного уровня, если бы не огромная работа, проведенная П. Д. Стрэси, человеком, обладающим совершенно невероятной энергией; в 1947 году он принял бразды правления от последнего британского генерального инспектора лесов в Ассаме. Я не знаю, есть ли в Индии другой инспектор, который относится к диким животным с такой любовью, как Стрэси. Будучи директором Лесного колледжа в Дехра-Дуне с 1954 по 1960 год, он включил в учебную программу изучение диких животных. Он же явился основателем Общества по охране диких животных Индии.

Трудно было подобрать подходящего человека для руководства заповедником, потому что лесничие, обладающие одинаковым интересом к диким животным и к лесоводству, редки. Мне вспоминается беседа, которую я имел с лесничим Казиранга в 1949 году.

«Как обстоят дела с браконьерством в Казиранге?» — спросил я.

«Браконьерство? А какие у нас могут быть браконьеры? У нас заповедник, и у меня повсюду расставлена охрана», — ответил он.

Это заставило меня насторожиться. Значит, не все обстоит благополучно, иначе он ответил бы мне примерно так: «Постреливают, конечно, и около заповедника, случается, даже в его пределах, но мы, как умеем, боремся с браконьерами». Предчувствие меня не обмануло: через две-три недели появились тревожные слухи о том, что в Казиранге браконьеры убивают животных и занимаются ловлей рыбы сетями. Выяснилось, что в этом деле замешаны и многие работники лесничества. Ездовые слоны, которые днем обслуживали посетителей за пятнадцать рупий, ночью арендовались браконьерами за пятьдесят! После этого в заповедник был назначен новый лесничий, Р. С. Дас, бывший школьный учитель, который незадолго перед этим перешел на службу в Лесной департамент. Этот хорошо сложенный, жизнерадостный человек проявлял к диким животным большой интерес. При нем с помощью Стрэси, стоящего во главе всего дела, и молодого энергичного районного инспектора Казиранга получила известность одного из лучших заповедников.

Чайная плантация, на которой я работал, находилась всего в 50 милях от Казиранги, и все воскресенья и другие свободные дни я проводил в заповеднике, обсуждая с Дасом интересные случаи и трудности, связанные с работой по охране диких животных; вместе ломали мы голову и над тем, как вести борьбу с браконьерами. В свою очередь и Дас нередко заезжал ко мне посоветоваться по неотложному делу или получить консультацию.

При Дасе в Казиранге заметно увеличилось количество индийских замбаров Эльди, которых почти полностью уничтожили перед этим браконьеры, а также свиных оленей. С каждым годом росло и число посетителей, приезжавших из разных стран для осмотра заповедника.

Безвременная кончина Даса, последовавшая от тяжелой болезни два года назад, была огромной потерей для Лесного департамента Ассама. Перед новым руководителем Казиранги открыто широкое поле деятельности. Необходимо добиться того, чтобы заповедник стал одним из наиболее хорошо организованных национальных парков Индии.

Почему же в Индии работа по охране диких животных проводится Лесным департаментом штатов, тогда как, казалось бы, для этого требуются самостоятельные органы управления? Когда в 1952 году возникла проблема охраны диких животных, работа была поручена Лесным департаментам, так как почти все дикие животные и заповедники находились в лесах и на других землях, подведомственных Лесным департаментам. Создавать новые органы управления означало бы неминуемое и ненужное дублирование работы, да и персонала, подготовленного для этих целей, еще не было.

В силу этого охрана фауны, наравне с охраной лесов, была поручена Лесным департаментам, в составе которых были созданы специальные отделы по охране диких животных. Вся работа в целом возглавляется генеральным инспектором лесов.

Мне хочется выразить глубокое уважение тем работникам Лесных департаментов, которые, подобно Р. С. Дасу из Казиранги, посвятили себя делу охраны природы вопреки многим трудностям, мешающим их работе, а именно браконьерам, не в меру ретивым «охотникам-спортсменам», слабой осведомленности широких слоев общественности. В экскурсиях по Казиранге я сопровождал многих лиц, включая губернаторов и министров. Одним из интересных посетителей был д-р С. Л. Хора, бывший в то время директором зоологической службы Индии (1954 г.). Хотя д-р Хора, являющийся специалистом по рыбам, работал в Индийском музее, он горячо ратовал за создание заповедников и был первым генеральным секретарем Индийского совета по охране природы. Его кончина в 1955 году лишила диких животных Индии одного из самых горячих их защитников.

В Казиранге, можно сказать впервые в жизни сев на спину слона, он вместе со мной испытывал различные способы проведения переписи носорогов путем «случайной выборки» и «прочесывания» небольших участков заповедника.

Нам так и не удалось изобрести удовлетворительного метода для такой переписи — слишком много участков заповедника покрыто густой «слоновой травой». До этого я четыре раза летал над территорией Казиранги туда и обратно, но и с воздуха не мог сосчитать животных. Единственное, что можно сделать, — это будучи хорошо осведомленным в этом вопросе, произвести грубый подсчет количества носорогов на основании примерной их плотности в различных частях заповедника площадью 166 квадратных миль. По моей оценке, в Казиранге 275 носорогов, приблизительно поровну самцов и самок.

Мне хорошо запомнился один октябрьский день. В Казиранге ожидали посещения высокого гостя. В это время года дожди постепенно прекращаются, и все с нетерпением ожидают безоблачных дней, предвещающих наступление холодной погоды. В самые первые ясные дни прекрасная видимость позволяет бросить взгляд на величественные снежные вершины Восточных Гималаев, находящиеся в 110 милях от Казиранга. Они бывают видны только около 25 дней в году.

Для приема высокого гостя делались всевозможные приготовления, но меня больше всего заботила погода: какая она будет в день его визита? Последние три недели было облачно и сыро.

В назначенное время все выстроились для приема почетного гостя: несколько министров ассамского правительства, высшие административные лица Лесного департамента, местные чиновники, почетный караул охраны и толпа народа примерно человек в пятьсот.

Первые машины процессии подъехали к туристической базе, и я впервые увидел Джавахарлала Неру, общепризнанного вождя Индии и ее премьер-министра со дня объявления независимости в 1947 году.

Я был рад, что меня пригласили на эту встречу; мне было известно, что Неру лично интересуется зверями и птицами, и я рассчитывал, что мне представится возможность довести до его сведения, насколько серьезно положение с дикими животными в Индии. Мне выпала честь быть приглашенным на чашку чаю с премьер-министром и его дочерью Индирой Ганди. Беседа велась о заповеднике и его животных.

Погода продолжала меня беспокоить. Возвращаясь вечером в свою палатку, я заметил, что по-прежнему было облачно. Перед рассветом, когда мне принесли чашку чаю, я выглянул из палатки. Звезды начинали гаснуть, небо было совершенно безоблачным.

На пути в заповедник и позже, когда мы уже на слонах разыскивали носорогов и других животных, мы любовались чудесным восходом солнца. Смотрели мы, правда, не на юго-восток, в сторону солнца, восходящего над покрытыми лесом горами Микир, а на север, где нашему взору открылись сверкающие снеговые вершины Кангто («Снежная глыба» в Тибете, 23,255 фута), Чомо («Уважаемая госпожа», высотой 22,707 фута) и Найегн Кансанг («Снежная страна наслаждения», 23,120 фута); их окраска постепенно менялась от ярко-красной до жемчужно-розовой, пока наконец не стала золотисто-белой.

Характерно для «самого занятого премьер-министра в мире», что, собираясь уезжать, он покинул группу окружавших его высокопоставленных лиц и подошел ко мне, чтобы поблагодарить за показ некоторых диких животных.

«Меня всегда поражало, — сказал он, — неповторимое сочетание в этой долине субтропической растительности с альпийскими, вернее с гималайскими, снежными вершинами».

После короткой беседы он пожал мне руку и вернулся к министрам. Его дочь также подошла ко мне, чтобы проститься.

Вторично я видел Джавахарлала Неру в Новом Дели. На собрании лиц, занимающихся охраной природы, он высказал мысль о том, как необходимо иметь «детские иллюстрированные книги о диких животных». Это верно: в Индии подобных книг почти нет.

Он любит животных и вполне отдает себе отчет в необходимости спасти оставшихся в живых диких зверей и птиц Индии в их природных убежищах. По заказу индийского правительства я написал брошюру под названием «Почему нужно охранять диких животных?», которая вышла с его предисловием.

В тот день в Казиранге мои мысли невольно обращались к истории охраны диких животных в Индии, и это заставляло меня задумываться с некоторым опасением о будущем.

Многовековая история и культура Индии отмечены традиционной заботой об охране природных ресурсов. Вспомним хотя бы труд об искусстве управления государством «Артхашастра», приписываемый Каутилье (около 300 г. до н. э.), где упоминается об охране некоторых лесов с «животными, доступными для всех».

За этими лесами велось строгое наблюдение, некоторые млекопитающие, птицы и рыбы специально охранялись. Если какое-либо животное становилось опасным, его следовало «…словить и убить за пределами заповедника, дабы не обеспокоить остальных». Запрещалось также «рубить деревья, жечь уголь, косить траву, собирать хворост и листья, срезать стебли бамбука и тростника, ставить капканы и добывать пушнину, зубы и кости животных». Эти леса, называвшиеся «абхайаранья», являлись до известной степени предвестниками современных заповедников.

В 242 году до н. э. эдикт императора Ашоки предусматривал охрану рыб, зверей и лесов.

Значительно позднее, уже при британском правлении, в ряде провинций делались попытки создания заповедников, но главным образом для охоты на крупную и мелкую дичь. С той же целью охранялись леса в княжествах.

Только через пять лет после объявления независимости правительство Индии сумело уделить внимание делу сохранения диких животных, создав в ноябре 1952 года специальный совет по охране природы.

Но по конституции Индии заповедники подведомственны в административном отношении не Центральному правительству, а штатам. Индийский совет по охране природы может только рекомендовать, координировать и поддерживать, а вся фактическая работа, связанная с законодательством и претворением его в жизнь, охрана диких животных осуществляется непосредственно штатами.

Слабость подобной организационной структуры заключается в том, что в одних штатах работа в этом направлении идет быстрыми темпами, а в других отстает. Местные управления по делам заповедников не облечены властью и могут лишь давать советы в том случае, когда к ним за этим обращаются. Вот почему небольшая группа энтузиастов защиты диких животных — Салим Али, Дхармакумарсиндхджи, Кришнан и другие (в том числе и я) — старается через печать привлечь к этому делу внимание широких кругов общественности.

При существующем положении нередко в одних штатах средние заповедники превращаются в национальные парки, тогда как в других штатах действительно достойные этого заповедники остаются на прежнем уровне. Индийский совет по охране природы старается добиться такого положения, чтобы в национальные парки реорганизовывались заповедники, представляющие собой не только национальную, но и мировую ценность.

С 1952 года делаются большие усилия для сохранения быстро уменьшающегося количества диких животных, однако необходимо учитывать быстрый рост населения Индии и связанное с этим сведение лесов, возделывание земли под посевы, занятие пастбищных участков домашним скотом. На 127 миллионах квадратных миль, включающих пустыни, высокие Гималаи и леса с повышенной влажностью на северо-востоке страны, живет 440 миллионов человек. При этих условиях проблема охраны животного мира стоит в Индии значительно острее, чем в Африке, Европе или Америке.

В первую очередь, конечно, нужно думать об удовлетворении потребностей человека, но и источник духовных радостей, каким в данном случае является красота природы, должен быть сохранен.

У жителей стран с высоким развитием индустрии наблюдается тяга к отдыху в диких и не тронутых цивилизацией местах; увеличивается приток туристов, посещающих Индию, чтобы полюбоваться красотой ее ландшафтов и дикими животными. Фактически туризм стал уже важной отраслью хозяйства, ценным средством привлечения валюты.

В такой многонаселенной стране, как Индия, создание больших национальных парков, подобных паркам в Америке и Африке, трудноосуществимо. Нужно поддерживать в хорошем состоянии уже существующие небольшие заповедники и парки и по возможности создавать новые. В противном случае при массовой вырубке лесов, нерациональном использовании пастбищ и истреблении диких животных последних останется так мало, что практически уже нечего будет охранять. К 2000 году, до которого осталось всего тридцать с небольшим лет, дикие животные останутся разве что в зоопарках.

Первыми исчезнут крупные млекопитающие и птицы, особенно те, которые пригодны для пищи.

Представьте себе 2000 год, когда останутся в живых только животные, приспособившиеся к жизни в густонаселенных местах, такие, как шакалы, мыши, крысы, грифы, коршуны, вороны и воробьи!

Жителям будущей Индии не удастся полюбоваться снежно-белой цаплей, грациозно восседающей на спине носорога, мирно пасущегося среди цветущего тростника и трав Казиранги! Как будет выглядеть Гирский лес, лишенный его могучих деревьев, царственных львов и львиц с детенышами? Можно ли представить себе Бандипур без его великолепных «бизонов», Перияр без величавых слонов, Канху без изящных индийских замбаров? Или же Бхаратпур без чудесных гнездящихся там водоплавающих птиц?

Если красочный тигр, гордый павлин и другие прекрасные обитатели лесов и лугов прекратят свое существование, какой серенькой покажется нам жизнь!

А это может и должно случиться, если не будут вовремя приняты меры для охраны природы. Эта проблема стоит не только перед Индией, она затрагивает все страны. Не случайно в странах Запада организован Всемирный фонд охраны диких животных. Во многих странах проводятся плановые мероприятия по охране диких животных и нетронутых уголков природы для будущих поколений.

Я смотрю в будущее, не теряя надежды. Многое уже сделано, но предстоит сделать еще гораздо больше.

Если проблема охраны природы стояла в Индии еще в 300 и 242 годах до нашей эры, то в наше время она приобретает еще большую остроту. По организации охраны природы можно судить о ступени развития, на которой стоит данная страна, о ее прогрессе. Народ и правительство Индии не преминут исполнить свой долг — сохранить ценнейшее наследие страны, ее леса и животных, для блага будущих поколений.

Перевод английских мер в метрические

Английская миля — 1,61 км

Ярд — 0,91 м

Фут — 34,05 см

Дюйм — 2,54 см

Акр — 4000 м^2, или 0,4 га

Фунт — 454 г

Унция — 31 г

Пинта — 0,57 л

Кварта — 1,136 л

Оглавление

Кеннет Андерсон

Черная пантера из Шиванипали

Предисловие … 7

Глава первая. Повадки пантеры … 10

Глава вторая. Пантера-людоед с гор Елагири … 22

Глава третья. Старый Мунусвами и пантера из Магади … 52

Глава четвертая. Черная пантера из Шиванипали … 72

Глава пятая. Змеи и другие обитатели джунглей … 98

Глава шестая. Убийца из Хайдарабада … 119

Глава седьмая. Большой бизон из Гедесала … 166

Глава восьмая. Долгогривый тигр из Чорди … 175

Глава девятая. Людоед из Пегепалайяма … 198

Э. П. Джи

Дикие животные Индии

Предисловие … 207

Введение … 210

Глава первая. Бандипурский «бизон» … 215

Глава вторая. Периярские слоны … 225

Глава третья. Пеликаны Андхры … 235

Глава четвертая. Гнездование водоплавающих птиц в Бхаратпуре … 243

Глава пятая. Индийские замбары в Канхе … 254

Глава шестая. Тигры … 265

Глава седьмая. Леопарды … 276

Глава восьмая. Белые тигры из Ревы … 280

Глава девятая. Куланы на равнинах Ранна … 288

Глава десятая. Львы Гирского леса … 294

Глава одиннадцатая. Имени Джима Корбетта … 311

Глава двенадцатая. Олень хангул … 320

Глава тринадцатая. От Северного Пенджаба до Непала … 326

Глава четырнадцатая. Животные мифические и реальные … 332

Глава пятнадцатая. Загадка птиц Хафланга … 341

Глава шестнадцатая. Танцующие олени … 351

Глава семнадцатая. Манасский буйвол … 356

Глава восемнадцатая. Находка золотистого лангура … 367

Глава девятнадцатая. Носороги из Казиранги … 377

Глава двадцатая. Чудесный восход солнца … 393

Перевод английских мер в метрические … 406

Примечания

1

Махан — сооружение на дереве, напоминающее русский лабаз, с которого летом охотятся на медведей. — Здесь и далее прим. перев.

2

Самбары — вид оленя.

3

Под названием «аборигены» этнографы объединяют многочисленные племена, населяющие гористо-лесистые районы юго-западной, центральной, северо-восточной Индии и находящиеся на различных уровнях разложения родоплеменного строя. Аборигенные племена стоят на низших ступенях сословно-кастовой иерархии или вообще вне ее.

4

Лесной офицер — чиновник, возглавляющий лесничество в Индии.

5

Патель — староста.

6

То есть засаду (охотничье выражение).

7

Дхоби — каста прачек, производящих стирку традиционным способом.

8

Коттаи — искаженное «коттедж».

9

Чолам — вид проса.

10

Негу — область в Бирме.

11

Англоиндийцы — дети от смешанных браков англичан с индийцами.

12

Чарпаи — индийская кровать, представляющая собой переплетенную веревками деревянную раму на четырех ножках.

13

Искаженное «кристмасс» — Рождество (англ.).

14

Рупия делится на шестнадцать анна.

15

Искаженное «миссис».

16

Способ действия (лат.).

17

Дхоти — мужская одежда: кусок ткани, повязанный вокруг талии и обернутый вокруг бедер и части ног — в различных частях Индии по-разному.

18

Ланготи — узкая набедренная повязка.

19

Шикари — охотник (хинди).

20

От «татту» — индийский пони (хинди).

21

Фарланг — мера длины, равная приблизительно двумстам метрам.

22

Меланизм — наличие в покровах животного организма в чрезмерно большом количестве красящего вещества, обусловливающего их темную окраску.

23

Западные Гаты — горный хребет в западной части Индии.

24

Карри — приправа из бобов, овощей и специй.

25

Пуджари — брахман-жрец.

26

Тропить — идти за зверем по следу (охотничье выражение).

27

Названные авторы не были профессиональными литераторами. Они долгое время жили в сельской местности Индии, где у них были земельные владения, поэтому Андерсон называет их фермерами.

28

Сахиб — господин (хинди).

29

Балаклава — город в Крыму, у которого 13 октября 1854 г. (Крымская война) произошло крупное сражение.

30

Коллектор округа — глава административных органов.

31

Наваб — крупный землевладелец.

32

Гамбит — дебют в шахматной игре, в котором белые жертвуют пешку или легкую фигуру.

33

От дора — господин (телугу).

34

Чапати — индийский хлеб — пресные лепешки.

35

То есть не принадлежащий к кастам, ведущим свое происхождение от четырех традиционных «варн» — сословий, иначе — «неприкасаемый».

36

Сари — традиционная женская одежда в Индии, представляющая собой прямую полосу ткани длиной в несколько метров, которую укладывают складками в виде широкой и длинной юбки, а конец перебрасывают через плечо.

37

Немврод — имя библейского отважного охотника, ставшее нарицательным.

38

Так в колониальной Индии назывались три главные провинции: Бенгальская, Бомбейская и Мадрасская.

39

Наваррская лента — широкая лента цвета хаки, используемая на обмотки.

40

Мопла — так называют в штате Керала, населенном малаяли, местных мусульман.

41

Видели мы и замбара — большого лесного индийского оленя темной окраски, двух четырехрогих антилоп (единственное четырехрогое животное в мире, типичное для Индии), а также нескольких диких кур. — Прим. автора.

42

Встречающийся в Индии «дикий скот» — это, по существу, брошенные и одичавшие домашние животные, самостоятельно добывающие себе пищу в лесах.

43

У птиц и млекопитающих, живущих группами, существует своего рода иерархия. — Прим. автора.

44

Я хочу также упомянуть и об интересном редком виде дикого козла, встречающемся здесь в скалистых горах, а именно о нилгирском таре, или «каменном козле». Я видел этих животных впервые. Нилгирское охотничье общество очень заинтересовано в их охране. Тар встречается также и значительно южнее, в горах Кералы. Он нуждается в охране и в создании для него заповедников, так как находится на грани вымирания. — Прим. автора.

45

Временное функциональное расстройство у слонов (обычно у самцов), сопровождающееся темными выделениями из височных желез. — Прим. автора.

46

Наиболее известные работы Салима Али: Salim Ali. The Book of Indian Birds, 1961; Indian Hill Birds, 1949. Книга С. Пратера (Prather S. H. The Book of Indian Animals, 1948), которая перекликается с первой книгой Салима Али, уже разошлась. (В 1965 г. эта книга была переиздана Обществом естественной истории Бомбея. — Прим. ред.).

47

Темный питон (Python molurus) — типичный для Индии и других стран Юго-Восточной Азии. Это крупный азиатский удав, достигающий 6 м длины. — Прим. ред.

48

Как показали новейшие исследования, гепард обладает наибольшей скоростью среди животных — на дистанции 500–600 м он развивает скорость до 120 км в час и легко догоняет любую антилопу. Встречается на юге Туркменистана. Это редкое животное находится под охраной. — Прим. ред.

49

Я привожу здесь весьма грубые данные по причинам, изложенным на стр. 232. — Прим. ред.

50

Имеется русский перевод: Корбетт Д. Кумаонские людоеды. М.: Армада-Пресс, 2002. — Прим. ред.

51

К числу таких животных относятся: индийский лев, снежный барс, дымчатый леопард, гепард, носорог, индийский кулан, олень хангул, кабарга, олень замбар, карликовый кабан, большая индийская дрофа, розовоголовая утка и белокрылая древесная утка. — Прим. автора.

52

Куланы сохранились еще в северо-западном Китае, Монголии, Афганистане, Иране и Ираке. В Средней Азии встречаются на юге Туркменистана, в междуречье Теджена и Мургаба.

53

Сурра — инфекционная анемия, которой подвержены лошади, мулы, верблюды и некоторые другие виды скота. — Прим. ред.

54

Термин, применяемый в экологии животных для характеристики положения животных данного вида в биоценозе, то есть для обозначения тех условий внешней среды, к которым они приспособились. — Прим. ред.

55

Медведь пищухоед — близок к бурому медведю. Живет в высокогорье, выше лесного пояса Тибета, Гималаев, Памира и других высокогорных районов Центральной Азии. Кормится как корневищами растений, так и грызунами, охотно раскапывая норы сурков и особенно пищух, откуда и получил свое название. — Прим. ред.

56

Малая панда — единственный азиатский енот, распространенный также в северо-западной Бирме и юго-западном Китае. — Прим. ред.

57

С 1989 года — государство Мьянма. — Прим. ред.

58

В настоящее время население Индии насчитывает 897 млн. человек (1993). — Прим. ред.

59

Один из последователей апостолов, известный своей лживостью. — Прим. перев.

60

«Хел» по-английски означает «ад».

61

Совсем недавно стало известно, что кошка с ржавыми пятнами найдена в северо-западной Индии, в штате Гуджарат. Махараджа Бансда, в прежних владениях которого встречается эта кошка, обещал постараться сохранить ее и получить от нее потомство, которое будет содержать в неволе. — Прим. автора.

62

Бабур (1483–1530) — падишах Индии, основатель династии Великих Моголов. — Прим. ред.

63

Вот несколько выписок измерения роста Парвати: 1 год — 4 фута 1 дюйм; 3 года — 5 футов 1 дюйм; 7 лет — 6 футов 1½ дюйма; 11 лет — 7 футов; 13 лет — 7 футов 2 дюйма (только на 4 дюйма ниже роста ее матери).

Content

Черная пантера из Шиванипали

Кеннет Андерсон Черная пантера из Шиванипали

Предисловие

Глава первая Повадки пантеры

Глава вторая Пантера-людоед с гор Елагири

Глава третья Старый Мунусвами и пантера из Магади

Глава четвертая Черная пантера из Шиванипали

Глава пятая Змеи и другие обитатели джунглей

Глава шестая Убийца из Хайдарабада

Глава седьмая Большой бизон из Гедесала

Глава восьмая Долгогривый тигр из Чорди

Глава девятая Людоед из Пегепалайяма

Эдвард Причард Джи Дикие животные Индии

Предисловие

Введение

Глава первая Бандипурский «бизон»

Глава вторая Периярские слоны

Глава третья Пеликаны Андхры

Глава четвертая Гнездование водоплавающих птиц в Бхаратпуре

Глава пятая Индийские замбары в Канхе

Глава шестая Тигры

Глава седьмая Леопарды

Глава восьмая Белые тигры из Ревы

Глава девятая Куланы на равнинах Ранна

Глава десятая Львы Гирского леса

Глава одиннадцатая Имени Джима Корбетта

Глава двенадцатая Олень хангул

Глава тринадцатая От Северного Пенджаба до Непала

Глава четырнадцатая Животные мифические и реальные

Глава пятнадцатая Загадка птиц Хафланга

Глава шестнадцатая Танцующие олени

Глава семнадцатая Манасский буйвол

Глава восемнадцатая Находка золотистого лангура

Глава девятнадцатая Носороги из Казиранги

Глава двадцатая Чудесный восход солнца

Примечания