Ольга Хейфиц

Детский бог

Если хочешь – мы выйдем для общей молитвы

На хрустящий песок золотых островов

Н. Гумилев

Кни. га создана при участии бюро «Литагенты существуют» и литературного агента Уны Харт

© Хейфиц О., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Часть I

Почти стемнело.

Он хотел войти, но так и застыл в дверях. Она раздевалась. Она была как Венера, только ослепительно живая.

Вот она выпрямилась. Увидела его. Ее плечи слегка шевельнулись, но руки продолжали спокойно лежать вдоль обнаженных бедер. Она замерла, и было непонятно, от смелости, от равнодушия или от стыда.

Он задохнулся.

Он знал, что совершает непоправимое. Знал, что впереди лишь немыслимые мучения. И все равно, если бы ему выпал шанс поступить иначе, он снова не смог бы оторвать глаз от ее невинного тела, от ее любимого лица.

Он был проклят, безумен.

Он сделал шаг вперед.

Глава 1

Валентиновка

Когда мы познакомились с Гирсами, мне исполнилось четырнадцать.

Несколько летних недель мы гостили у них на даче, и эти дни изменили меня навсегда. Сейчас, после всего, что произошло, не скажу с точностью, смог бы я выбрать другой путь, если бы знал, что нам предстоит пережить. Или предпочел снова попасть в эту ловушку судьбы, превратившую мою жизнь в причудливую фигурку оригами. Не знаю…

Александр Львович Гирс, мой обожаемый учитель, был одним из тех замечательных людей, что приковывают всеобщее внимание сразу, одним фактом своего появления. Казалось, он существует в какой-то гиперболической реальности, словно гость, прибывший из далекого далека, где все намного старше и значительнее, чем здесь. Вполне вероятно, так оно и было, во всяком случае до того дня, когда все разрушилось безвозвратно.

Тем летом мы приехали в Валентиновку в самый разгар сезона. И жаркий июль 1995 года навсегда завладел моей памятью, как сон, который снится столь часто, что сплетается с явью.

* * *

Мы с отцом сошли с электрички на станции Валентиновка.

Справа был лес, слева – теплые рельсы железной дороги, едва заметно гудящие в предвкушении поезда. Мы спустились с платформы и направились в сторону поселка.

Валентиновка была дачным местом. Местом дач. Где дачники были из тех особенных дачников, что в отличие от простых смертных творили искусство, вершили законы или, как Александр Львович Гирс, спасали человеческие жизни.

Помнится, раз ступив на эту землю, я был уверен, что смогу заразиться удачливостью, просто надышавшись здешним воздухом.

Я был готов к приключениям и уже раз сто воображал себе встречу с руководителем отца.

Гирс был врачом. Но не просто врачом, а выдающимся кардиологом, блестящим хирургом, который успешно занимался пересадкой сердца, каким-то там шунтированием и вообще делал самые сложные и редкие операции. Его постоянно вызывали то в Кремль, то за границу, он даже, кажется, бывал в Штатах. На тот момент этой информацией исчерпывалось все, что мне было известно.

Он представлялся мне добрым великаном исключительной породы, чье одобрение и симпатии нужно было заслужить во что бы то ни стало.

Вот и сейчас, слегка тушуясь перед нашим знакомством, я тихонько репетировал: «Очень приятно, Филипп» или «Здравствуйте, я Филипп»…

Дача Гирсов расположилась на улице А. Грина, неподалеку от поселка, принадлежавшего Малому театру, и вообще, по словам отца, вокруг расхаживало множество разных знаменитостей.

Улица Грина оказалась крошечной, зеленой, с вихрастым бурьяном папоротника по краю заросшей канавки водостока. С высоченными мачтами телеграфных столбов, коричневых, задубелых, в россыпи шрамов, оставшихся то ли от срезанных сучьев, то ли от прикосновений чьих-то огромных фантастических пальцев.

Из распахнутой настежь деревянной калитки выскочила собака. Смешной бурый пес с заливистым воплем бросился к нам, брызжа клейкой слюной из-под мохнатых усов.

Я взглянул на отца: он шел спокойно, не сбавляя шага, высоко запрокинув голову, и всматривался куда-то в окна верхнего этажа дома, что стоял за забором.

Двухэтажный дом (типичная советская дача) густого зеленого цвета с южной стороны утопал в зарослях сирени, а северным входом был развернут к нестриженой лужайке. На лужайке расположилась беседка, пронзали воздух несколько сосен, к которым привязали гамак и деревянные качели на канатах.

– Агат! – раздалось откуда-то звонкое. Высокий голос, то ли женский, то ли детский, слышался со стороны калитки.

Пес радостным клубком налетел и закрутился в ногах, пиная меня теплыми наливными бочками. Я наклонился погладить лохматую голову.

– Агат, фу! Как не стыдно! – повторил тот же голос.

Еще не успев оторваться от собаки, даже не разогнувшись, я (помню как сейчас) увидел сначала сахарные теннисные туфли, потом ярко-синие, кажется, шорты… звонкие смуглые колени, заостренные и вытянутые вверх… полоску голого живота с круглой ямкой пупка… а над пупком – затянутый на талии белый узел рубашки…

Я поднял глаза и столкнулся с внимательным взглядом девочки. На вид девочка была моей ровесницей и, совершенно точно, принадлежала к какому-то особенному миру. Я понял это сразу.

– Привет, Вика, – сказал отец.

И мне показалось удивительным, как это мой абсолютно обыкновенный папа может быть знаком с ней.

– Здравствуйте, дядя Костя, – очень взрослым открытым жестом девочка протянула руку, а отец протянул свою.

* * *

Сколько бы лет ни прошло, я помню наше знакомство с Викой Гирс и ее семьей, как будто это было вчера. Я и сейчас могу воспроизвести по памяти мельчайшие детали их одежды, голосов, помню произнесенные мимоходом слова, помню запах летнего сквозняка, гуляющего меж окон. А стекло в окнах – старое, слегка оплывшее, и сквозь него весь мир кажется чуть-чуть волнистым. И волнующим.

Комната, доставшаяся нам, находилась в части дома, соединенной с застекленной террасой второго этажа. И по утрам, когда накрывали к завтраку, за нашей тонкой стенкой звенели чашки, лопались крышки банок с крыжовником и скрипела тахта. А по вечерам окна наливались малиновым закатным солнцем и горели, будто леденцы, пока мы щелкали костяшками домино или резались в дурака.

Я так часто вспоминаю это лето и этот дом, что порой кажется, словно прожил там целую жизнь.

* * *

Дверь открылась, и на крыльцо вышел Гирс. Высокий человек с крупной лысеющей головой и внимательными, чуть навыкате, глазами, темными, как сливы.

Гирс был одет по-домашнему, в полотняные шорты хаки и хлопковую футболку цвета кирпичной пыли. В руках – кухонное полотенце, он вытирал пальцы.

– Костя, ну наконец-то! Проходите! Я мариновал утку, вот… – его рука, смуглая, очень широкая, взметнулась в воздух в приветственном жесте. Взмахнув полотенцем, он перекинул его через плечо. – Привет, мой дорогой! – Гирс немного неуклюже (я даже испугался, что он поскользнется) шагнул с крыльца и, выбросив вперед чистую ладонь, пожал руку отцу. Потом развернулся ко мне:

– Александр Львович, – сказал он и протянул руку для приветствия. Голос его звучал упруго, как теннисная подача. Я, кажется, заметно покраснел, стушевался, даже позабыл отрепетированные слова, но все-таки пожал длиннопалую пятерню Гирса, показавшуюся мне мягкой и немного влажной.

– Филипп…

– Ребят, давайте я вам помогу, – с этими словами Александр Львович подхватил увесистую сумку отца, потоптался в дверях и скрылся в доме.

Три ступеньки вверх по крыльцу. Белая крашеная дверь, за ней предбанник. После яркого дневного света мы на мгновение ослепли.

Опасаясь наткнуться на что-нибудь, я изо всех сил напрягал глаза, переступая с ноги на ногу и стараясь привыкнуть к полумраку.

Деревянная обувница, несколько рядов кроссовок, тряпочных тапочек и шлепок. Разлапистая вешалка и небольшой комод.

В конце прихожей, судя по всему, был вход на кухню: оттуда доносился соблазнительный запах поджаренного лучка, может, даже со сладкими ровными кружками моркови, и теплый выпуклый аромат жареной картошки. Хлопали дверцы шкафов, слышались женские голоса и таинственный деловитый стук.

– Подожди, сейчас вернусь, – сказала кому-то молодая, очень стройная женщина, появляясь на пороге кухни. – Привет, Костя. – она улыбнулась отцу, обернулась ко мне: – Привет! Меня зовут Полина, я жена Александра Львовича. – Полина тряхнула головой, смахивая упавшую на глаза светлую челку. – Вы уж извините, вас проводит наверх Саша, а то я не успею с ужином. У нас большие кулинарные планы.

Улыбнувшись, она скрылась в недрах кухни, оставив после себя легкий дурман – вечный спутник красивых женщин, как мне потом стало ясно.

От входной двери вверх поднималась довольно широкая деревянная лестница, крашенная в странный торфяной цвет. Рука приятно скользила по гладким перилам с маленькими округлыми каплями застывшей кое-где краски. Лестница вела на второй этаж, в крошечный холл, откуда можно было попасть в одну из жилых комнат и на веранду. Ту самую веранду, где с раннего утра окна рассеивали солнечные брызги и стоял под клеенчатой скатертью стол, два кресла из Чехословакии и маленькая рыхлая тахта, укрытая цветастым покрывалом.

В комнате, которую приготовили для нас, было классно абсолютно все. И кровати с металлическими набалдашниками в форме шишечек, которые я полюбил крутить, и худосочный матрац поверх жидких скрипучих пружин, и печной короб, возле которого было так приятно засыпать вечерами, когда из разогретой буржуйки разносились по дому уютные звуки потрескивающих липовых щепочек и угольков.

Но больше всего мне понравился балкон. Под многослойным, похожим на пожелтевшее безе тюлем – стеклянные двери в хрупких облупившихся рамах. А за ними – сад, жасминово-сиреневый, пахучий. Перед закатом сад по-сверчковому звенел-стрекотал, а днем в сладких цветочных рыльцах хозяйничали шмели.

Правда, балкон выразительно скрипел, ходил ходуном и вообще намекал на преклонный возраст, но это, конечно, было неважно. Ерунда, если учесть, что с балкона было видно беседку. А в беседке Вика раскладывала что-то на столе. То ли настольную игру, то ли школьные карточки.

– Ребята, вы как? Ужин через час, мы еще успеем искупаться! – раздался за дверью голос Гирса.

Я сбросил на кровать сумку и кинулся переодеваться.

* * *

До реки было километра полтора, или минут двадцать бодрым летним шагом.

Впереди шли отец и Гирс, рядом трусил Агат, то и дело тыкаясь носом в славные уютные норки водостока и навлекая на себя сердитые окрики хозяина. Я спешил следом, поглядывая по сторонам. К моим шортам то и дело цеплялись фиолетовые колючки чертополоха, а сам я старался не выскочить из резиновых шлепанцев, которые противно натирали пальцы.

Невзирая на некоторую избыточную телесность, Александр Львович двигался быстро, щедро пользуясь тазобедренными и плечевыми суставами, размахивая руками, широко и упруго ставя ноги в разношенных кроссовках. Он легко занял бы собой и менее скромную дорогу, чем та, по которой мы продвигались в сторону реки, минуя заросли крапивы и дикой малины.

Налюбовавшись на ряды заборов и калиток (каждая со своим ровненьким жестяным ящичком для писем), я принялся разглядывать спины идущих впереди отца и Гирса. Странно: привычная с детства сухая папина фигура вдруг показалась мне тщедушной. На фоне немного нескладной монументальности Гирса отец весь как-то съежился, словно стал меньше ростом. Он шел чужой нелепой походкой, втянув голову в плечи, осторожно переставляя ступни, сначала припадая на пятку и потом перекатываясь на носок. Его бледные городские ноги беспомощно и зябко выглядывали из-под объемных шорт, которые выглядели так, словно переросли своего хозяина.

Мне стало неловко за отца, а потом еще и за свою неловкость. Я тряхнул головой, отгоняя от себя дурацкие мысли, и прибавил ходу.

Мы оставили позади дачные улицы и вышли к реке, которая была разделена высокой плотиной. Чуя купание, Агат разразился радостным лаем и ринулся к пляжу.

Пляж оказался крошечным, одно название. Небольшой островок вытоптанной травы на пологом берегу. Несколько простыней и байковых покрывал, разложенных тут и там. На одном из покрывал – маленькое яблоко. Надкушенное с одного боку и оставленное, оно одиноко розовело на выцветшей ткани подстилки, и тоненький ручеек муравьев уже протянулся из травы, привлеченный фруктовым нутром.

Пляжников, однако, я не разглядел.

Потом оказалось, люди здесь все-таки были. Они столпились на переезде, возле края дамбы. Человек пять или семь о чем-то спорили, жестикулировали, поглядывая в сторону воды. Из-за грохота плотины я не мог расслышать, о чем спор, но лица у всех были перевернутые. Тут же рядом стояли двое растерянных ребят, на вид чуть старше меня.

Александр Львович подошел к собравшимся. Он что-то спрашивал, ему отвечали и указывали на дамбу.

Я вмиг оказался рядом. Под ногами похрустывали мелкие камешки, некоторые такие острые, что чувствовались даже сквозь резиновые подошвы сланцев. Я переминался с ноги на ногу, разглядывая свои посеревшие от пыли пальцы и стараясь не упустить ни слова.

– Утонул! Ей-богу, утонул! – послышалось сбоку.

– Да кто его знает, затянуло или нет…

– Найдите веревку, быстро! Автомобильный трос у кого есть – подойдет… – голос Гирса раздался откуда-то сверху. – И деревяшку привяжите! – Я заметил, как один из мужчин побежал к красному «запорожцу», припаркованному на той стороне переезда.

Чтобы хоть краешком глаза ухватить, что там, за ободом плотины, мне пришлось как следует вытянуть шею. В лицо тут же вонзились острые брызги, и еще мощнее показался рев воды, которая, свергаясь, закипала далеко внизу желтоватой пеной.

Содрогнувшись, я начал пробираться обратно сквозь душное созвучие запахов пота и табака. Кто-то рядом охнул. Женский голос.

Я оглянулся, но пространство и время вдруг проделали удивительную штуку, и все вокруг стало замедляться, растягиваться, как слишком крупный мыльный пузырь. Стоящие рядом люди размазались по периферии внимания, словно при плохой съемке, зато было очень даже видно, как Гирс быстро скинул обувь, коротко разбежался и неожиданно ловко прыгнул вниз, в самый котлован бурлящей реки.

Я дернулся было посмотреть, но чья-то рука вцепилась в плечо.

– Не вздумай! – крикнул отец.

Остальные сгрудились у края плотины, пытаясь разглядеть, не покажется ли среди пухнущей пены лысая голова Гирса.

* * *

Надо сказать, Гирс вовсе не выглядел героем. Прокручивая в голове те дни, я вспоминаю легкое разочарование от первых минут нашего знакомства: он не показался мне тем суперменом, которого я навоображал себе по дороге в Валентиновку.

Он был тяжеловат, его габаритность напоминала медвежью неповоротливость Портоса, любителя как следует поесть. Его умное лицо было лицом ученого. Внимательного, немного размягченного знаниями гуманиста, а не воина. Он не смотрелся проворным или мускулистым, он был уютным, любил подурачиться и близоруко щурился, а когда работал, так и вовсе надевал смешные дедовские очки.

И этот его прыжок оказался полной неожиданностью.

* * *

– Отстань! – Мне не хотелось грубить отцу, но я был слишком взволнован.

Его рука ослабела, он сделал шаг назад.

Двое мужчин забросили в воду трос, найденный в багажнике «запорожца». Минуты через три (хотя я мог и спутать) они начали тянуть веревку вдоль плотины к ближайшему берегу.

Мы следовали за ними. Я увидел посреди реки Гирса: одной рукой он схватился за скользкий трос, а другой удерживал над водой голову и плечи человека. Они продвигались поперек течения трудно, но уверенно.

Когда Александр Львович выбрался на берег, все, конечно, уже были тут как тут. Словно признавая его бесспорное первенство, реальность была по-прежнему сфокусирована на Гирсе, остальные же выглядели странноразмытыми.

Он вышел из воды с человеком на руках, увязая ступнями в илистой вязкости речного склона.

Я видел темно-красную футболку Гирса, прилипшую к его спине, видел перышки волос и просвечивающую через них розоватую макушку мальчишки. Белобрысая голова болталась из стороны в сторону, пока руки людей осторожно принимали его, помогая уложить на землю.

Все молчали и, кажется, ждали команды. Гораздо позже, уже возмужав, я понял, что редкий человек способен принимать хоть сколько-нибудь эффективные решения в критической ситуации. Люди впадают в какой-то анабиоз, время начинает течь парадоксально непредсказуемо. Так и в тот раз как будто зажевало пленку: все застыли, чего-то выжидая.

А Гирс действовал уверенно и аккуратно.

Прямо пальцами он залез мальчику в рот и достал оттуда какие-то нитки; я с трудом соображал, и уже потом до меня дошло, что это были водоросли.

Он встал на одно колено и, перекинув все еще безжизненного парня через бедро, устроил его на животе и сильно нажал на спину. Потом еще и еще. Мальчик закашлялся, изо рта у него вырвался фонтанчик мутной воды и рвоты. Обхватив его за подмышки, Гирс продолжал ритмично сжимать грудную клетку. Отхаркивание – вода – тонкая канитель слюны…

– Дайте кто-нибудь полотенце, футболку, что угодно!

Все суетливо переглянулись, я снял с себя майку и протянул ему. Не поднимая глаз, он кивнул:

– Спасибо…

Перевернул мальчика на бок, накрыл моей футболкой.

– Надо согреть его.

Помню, как сейчас: вода струится с их одежды и капает на землю. Капли крупные, они растекаются в маленькие лужицы, которые, соединяясь, образуют лужицы побольше, и я замечаю, что они стремятся слиться друг с другом, притягиваются словно магнитом.

Мы возвращались домой, почти успевая к ужину.

Всю дорогу я гонял в голове: «А смог бы я? А папа? Там же было полно людей, почему только Гирс?»

Когда до дома оставалось совсем чуть-чуть, я расхрабрился и задал терзавший меня вопрос:

– Александр Львович, а вам не было страшно?

Он оглянулся, потер лоб.

– Было, конечно. Я же нормальный человек. Просто знаю, как правильно вести себя в воде. В таких местах нужно суметь прыгнуть как можно дальше, чтобы не столкнуться с обратным течением или водоворотом, как там, у плотины. А если уж попал, плыви медленно, вдоль течения, не пытайся выскочить по короткой траектории. Просто греби вдоль и жди, пока тебя не начнет относить к берегу.

Потом смущенно, вроде как даже виновато, улыбнулся и добавил:

– И не рассказывайте ни о чем девочкам. Не будем их пугать, а то Полинка мне потом устроит, мало не покажется.

* * *

В моей жизни не было времени слаще. Уже тогда я догадывался, что такое счастье не может длиться вечно, знал, что буду страдать, когда все закончится. И все равно, каждый день переливался во мне драгоценным шариком, живым и горячим, как самая сердцевинка жизни.

Дом за зеленым забором, дом на краешке маленькой цветущей улицы. Дом, на стыке времен, на исходе двадцатого столетия. Дом, живущий полной жизнью семейства Гирсов, оказался теплым скрипучим царством летних вечеров и волнующих воображение людей. Даже не царством, нет, это было настоящее государство в государстве, как Ватикан или сказочная Шамбала с жителями-волшебниками.

Я честно иногда не знал, кто из троих нравится мне больше. Гирс, добрый великан, хрупкая нежная Полина или их восхитительная дочь, повернутая на музыке и техническом прогрессе. Ради нее я готов был часами ловить волны радиостанций, перематывать карандашами пленку в старых кассетах, чтобы записать сочиненные ею мелодии, слушать, как лихо она подбирает на фортепиано крутые песни, типа «Wind of change».

Я часто слонялся, рассматривая незаметные с первого взгляда семейные реликвии, которые в великом множестве водились на даче. Тогда мне казалось, что это не дом, а настоящая усадьба, вроде как из книжки Тургенева.

Теперь-то я понимаю: дом был вполне постсоветский, сиюминутный, как соломенный домик трех поросят, застрявший между прошлым и будущим, но для меня – абсолютный чемпион.

Тонкие стены – наследие щитовых дач, низковатые потолки. Щуплые стулья на неокрепших ножках, скрипучие подвздошья кресел, облупившиеся перила балкона, краска от которых то и дело забивалась под ногти.

И все-таки – Шамбала.

На полках в кабинете Александра Львовича стояли по-настоящему старые и, может, даже редкие книги в ветхих обложках, а на Викином фортепиано – фотографии в одинаковых рамках из дерева такого густого коричневого оттенка, что казались шоколадными. На веранде висел портрет Полины. Краем уха я слышал, что это работа известного художника, обязанного жизнью Александру Львовичу. Правда, имени не запомнил.

Вообще, выходило так, что жизнью Гирсу была обязана куча людей. Спортсмены, музыканты, какие-то известные личности вроде министров. Даже мне, в ту пору не слишком интересовавшемуся чем-то, кроме футбола, были известны имена некоторых везунчиков. А уж сколько обычных людей прошло через его добрые умные руки… страшно представить!

Иногда, глядя на его руки с короткими, под корень обрезанными розовыми ногтями, я терял чувство времени, представлял, как они держат чье-то сердце, как раскрывают трубочки артерий. Я плохо понимал, что должно происходить во время кардиологической операции, и просто воображал Александра Львовича за работой, сосредоточенного, спокойного, решительного.

Заглядывая в просвет двери кабинета, где работал Александр Львович, я обретал новую форму досуга – подслушивал, о чем разговаривают в кабинете Гирс с отцом. И я слушал долго-долго, может, даже часами, примериваясь к удивительным, сказочным словам: аневризма, ангиопластика, трансплантация, малоинвазивное шунтирование.

Никогда прежде не приходило мне в голову, что медицина может быть такой увлекательной. Помню, как под дверью кабинета Гирса скучная жизнь заурядного врача в заурядной больнице вдруг разворачивалась остросюжетной стороной, подсвечивалась силой мужества и самоопределения. Папа тоже служил врачом, но тем врачом, сквозь которого была отлично видна вся неприглядность этой судьбы.

Спустя неделю я готов был отдать все на свете, лишь бы остаться здесь насовсем. Лишь бы стать частью этой семьи. И легкое недомогание совести при мысли о родных предках было здесь ни при чем. В целом они были у меня ничего, но и только.

Честно говоря, родители казались мне довольно скучными. Ну что такое врач и учитель? Хотя мама предпочитала, чтобы ее называли преподавателем, потому что она преподавала. И не где-нибудь, а в РГГУ – приличное место, умные люди, гуманитарии. Мама носила жакеты, длинные юбки и обувь с ортопедической стелькой, потому что «ей долго стоять». Ее время – это студенты, лекции, учебники, написанные в соавторстве с полной усатой женщиной-доцентом Еленой Кузьминичной (отец-то у нее, выходит, Кузьма). Мама и Елена Кузьминична подолгу сидели на кухне, «гоняли чаи» и нащелкивали на печатной машинке длинные, безрадостные, немного косоватые цепочки букв.

Папа, сухой, остроконечный, угловатый, уже метивший в замы главного врача (сам-то он никуда не метил, просто Александр Львович не желал и слышать об отказе), существовал спокойно и четко, слыл любящим мужем и отцом.

В общем знаменателе – умеренность, стабильность и скромный оклад.

Выходит, родители были в своем роде столпами общества, как Женя и Надя в «Иронии судьбы».

Я же был неравнодушен ко всему, что имело хоть какой-то привкус успеха. Меня распирало от зависти и восхищения людьми, которые в то время были настоящими богами, хозяевами жизни, так называемыми бизнесменами, железной рукой подчинившими себе судьбу.

Помню, весной того года застрелили Влада Листьева, по телевизору весь день показывали его портрет и звучала песня «Виват, король!».

Я чуть не разрыдался от наплыва чувств, сам не знаю почему, ведь он был совершенно чужим человеком. Но вся страна стояла на ушах заодно со мной, это было волнительно и очень интересно.

Убийство! Дома родители бубнили что-то про бандитов и мафию, я зачарованно кивал, а в глубине меня теплилось неясное, несформированное ощущение жажды жизни, полной сокровищ и приключений.

«Вот это настоящее!» — думал я и мечтал, что однажды тоже стану жутко крутым, как Влад или хотя бы как те ребята, которые быстро богатеют, весело гуляют и наживают себе серьезных «всамделишных» врагов.

Кажется, из-за этой своей философии я особенно быстро проникся к Гирсу той высшей степенью восхищения и любви, которая только возможна для подростка, нашедшего, наконец, кумира в человеке из плоти и крови, а не в фантоме из газеты или кино. К тому же профессия Гирса оказалась даже благороднее профессии убиенного Влада.

Я вовсю фантазировал и придумал сотни сценариев о том, как мог бы родиться в этой семье или как еще стать здесь своим. Я готов был помогать по дому, рубить дрова для печки, выгуливать собаку, вскапывать грядки и мыть машину, лишь бы понравиться, лишь бы показаться незаменимым. По ночам, перед сном, я азартно вычеркивал себя из жизни родителей и становился сиротой, которого Гирс непременно брал себе на воспитание, потому что мечтал о наследнике.

Все это было увлекательно и немного горько. Впрочем, свойственная юности гибкость мышления и впечатлительность не давали мне всерьез расстраиваться из-за своего тайного предательства.

Думаю, Гирс вполне отдавал себе отчет в том, какое впечатление производит на мою подрастающую личность (личность обычно ленивую и не склонную к научному труду), и щедро одаривал меня вниманием. Он не избегал разговоров, наоборот – с готовностью отвечал на все вопросы, которые так и выпрыгивали из меня, хоть, видит бог, я старался быть скромнее.

Так, например, я узнал, что сердца у всех разные. У кого-то худое, а у кого-то толстое, побыстрее или помедленнее. Уникальные, как отпечатки пальцев. Александр Львович не скупился на рассказы, даже когда я расспрашивал об операциях.

– Ох, это совершенно отдельное чувство, Фил, когда сложная операция проходит гладко, – говорил он, и на его спокойном, несколько рассеянном лице проступало удовольствие, лоб собирался живописными складками, а пальцы, следуя за речью, начинали причудливо двигаться, словно живые существа, совершенно гипнотизируя меня. – Это похоже на сложный цирковой номер. На выступление воздушных гимнастов без страховки. Когда все: хирург, ассистенты – все настроены на одну волну, и любая ошибка будет дорого стоить.

Однажды он даже спросил:

– Ты же собираешься в мед?

– Да! – выпалил я, хоть никогда ни о чем таком не думал.

– Ну так тем более заходи к нам. Потом поступишь – возьму тебя к себе, посмотрим, что из тебя можно соорудить. – Он добродушно улыбнулся, похлопал меня по спине.

Я воспарил, ясно представив, как мы работаем вместе, плечом к плечу, он направляет меня, а потом, может, даже советуется со мной, и мы вместе проводим самые сложные операции на свете!

Гирс оказался вовсе не страшным. Не грандиозным. Он оказался добрым и рассеянным, великодушным и даже забавным. Он жил на две жизни, и та, в которой он был неутомим, решителен, даже грозен, оказывалась скрыта от нас (во всяком случае, от меня), нам доставались лишь блики, пустые зарницы его подвигов, а дома он был как кит, уютно покачивающийся в собственных теплых водах.

Он выглядел старше своих лет, но вовсю дурачился, и с ним было весело. Он обожал играть в игры, но почти всегда проигрывал, потому что много смеялся и никак не мог сосредоточиться; он обожал фильмы, но так плохо запоминал их, что мог смотреть каждый раз почти как впервые и каждый раз удивляться. Он читал, но быстро засыпал, прямо на веранде, перекатившись на бок, уронив руку с тахты и забывая снять очки, которые сползали на кончик носа, и тогда кто-нибудь обычно подходил и тихонько снимал их, а потом клал рядом на тумбочку, чтобы они не разбились.

* * *

А еще мне открылось новое, совершенно невыносимое сочетание ощущений, которое я испытывал, глядя, как Вика Гирс занимается в беседке, старательно обводя цветными карандашами контурные карты, или рисует, смачивая кончиком языка подсохший фломастер. Сидя на скамейке, она скрещивала ноги, цепляла друг за друга смуглые щиколотки в белых носках и покачивала ими, не касаясь деревянного пола. Пушистую каштановую голову она склоняла набок, как бы разглядывая свою работу со стороны. И я мог видеть ее розовое бархатное ухо, висок и кусочек шеи, золотящийся из-под хлопковой майки-поло.

Я на всю жизнь запомнил эти минуты. Как я разглядывал ее, когда она не могла этого заметить – с балкона или с крыльца, – и как удушливое чувство распирания плоти, страстная жажда внимания и одновременный страх быть застигнутым на своем унизительном посту накрывали меня с головой.

Тогда я бросался к себе в комнату, зарывался лицом в подушку и зло, почти в слезах стягивал шорты, чтобы помочь себе справиться с невероятным, почти не контролируемым напряжением.

Однако, невзирая на телесные страдания, на душе у меня было хорошо.

Утро начиналось с умопомрачительного, крышесносного запаха жареных гренок. Или оладий, или сырников. Чего-то в этом духе.

Я немедленно просыпался и, полный надежд и желудочного сока, отдавался грядущему дню.

В этом доме очень много ели. Готовили все время. Александр Львович был большим кулинаром и требовал пристрастия к еде ото всех, с кем делил кров.

– Чревоугодие – не грех, а одна из радостей жизни, – говаривал он, демонстрируя крепкий округлый живот. – А это – главная мышца радости!

По утрам он часто ездил на рынок, вставал часов в семь, неутомимый, стремительный, и уезжал. Я еще только открывал глаза, когда во двор уже заезжал, урча, сливочно-белый «Saab». Я кубарем скатывался вниз помогать, и моему алчущему взору открывался багажник, полный сокровищ.

В благоухающих пакетах были разложены и сочные новорожденные кабачки, которые по утрам превращались в оладьи, сдобренные ледяной сметаной, и розовобокие помидоры, которые появлялись на столе, заправленные ароматным маслом с красным луком и брынзой, и пряные ребрышки ягнят, с которых так вкусно объедать подрумянившийся жирок. Новоиспеченный лаваш с теплым молочным запахом, зеленые стрелки лука, кругленький молодой картофель, сливочное масло со слезой, крошечные покрытые пупырышками огурцы, которые будут неминуемо закручены в одинаковые пузатые баночки и станут абсолютно божественно-сахарно-малосольными, хрустящими.

Обычно кухней заведовала Полина. Три или четыре дня в неделю ей помогала приходящая из деревни женщина. Они готовили уху в казане, варили варенье из сезонных ягод, собранных в огороде: клубники, смородины, крыжовника. Здесь накрывали обеды во главе с холодным свекольником или пряной окрошкой на квасе с ложечкой острой горчицы, пекли маленькие расстегайчики и пирожки с капустой. Венцом творения был курник – огромный пирог с разными видами мяса, который Гирс всегда запекал сам, никому такое дело не доверяя.

А еще – домашние пельмени, которые Гирс лепил с завитушками по краю.

Мне нравилось наблюдать, как Полина раскатывает тесто в тонкий, почти пергаментный лист, потом нарезает острым краем рюмки аккуратные одинаковые кружочки, как Александр Львович подхватывает умелыми пальцами нежные лепестки теста, ложечкой выкладывает на них воздушный фарш и скручивает их в маленькие полумесяцы с краешком-косичкой. Изящные пельмени укладывались длинными рядами на большие деревянные доски и отправлялись в морозилку.

Днем все ходили на речку, а вечером заваривали чай с мелиссой и играли в настольные игры. Шашки, нарды, домино. Иногда и в «крокодила», покатываясь со смеху. Или по третьему разу пересматривали фильмы на «вхсках». Мне нравился «Терминатор», а Вике с Полиной – «Призрак», само собой.

* * *

Прошла уже неделя, а Вика все еще не отвечала на мои взгляды и случайные прикосновения. Иногда я так сильно стеснялся сам себя, что закрывался в комнате и рассматривал в зеркале лицо, кажется, впервые в жизни.

Я исследовал щеки и лоб в попытке обнаружить и подвергнуть уничтожению гнусные признаки бурлящей в крови гормональной молодости – прыщи. Но прыщей не было. Я оказался обладателем довольно приличной кожи, что вовсе не спасало ни от томления, ни от ужасной мысли: «Лето пройдет, а все останется как есть».

Вика была как будто слеплена из спелого золота. Ее лицо, еще не взрослое и уже не совсем детское, сказочное, было пропитано особенным светом, который перемешивался между зеленью ее глаз и бликами светлых ресниц, сновал в уголках маленького рта, смягчался на скулах.

Что-то необычное было в ней. Она казалась совсем не похожей на других девчонок, которых я знал и не боялся.

Я пользовался популярностью у одноклассниц, которые охотно, сбиваясь в деловитые матриархальные группки, шли смотреть, как классно я гоняю мяч за школьную футбольную команду. А может, им просто нравилось то, что мне нравятся они.

Но Вика – не такая, как все. Помню, меня прямо с ног сбивало ощущение, что в этой тринадцатилетней девочке, замшевой, по-оленьему длинноногой, притаилась и уже тайно цветет взрослость. Тогда я понятия не имел, что такое искушенность, но именно это я в ней угадывал, и боялся, и желал прикоснуться к ее пальцам с глубокими гладкими лунками ногтей.

Иногда я загадывал, как кончится день: столкнемся ли с ней в коридоре, или она посмотрит на меня через стол, окатив влажным стыдным ощущением.

Бывало, я заставал их с Полиной вдвоем на веранде; после обеда они лежали на тахте, и Полина перебирала ее волосы, то наматывая на пальцы, то распуская. Они о чем-то болтали или читали, окруженные яркими пятнами журналов, и я не решался пристроиться где-то неподалеку, чтобы послушать их домашний полусонный шепот.

Решающий день все-таки наступил. Было очень жарко. С самого утра солнце сильно прогрело дом, так что никто больше не мог спать и все пораньше выползли к завтраку.

Возле маленькой ванной комнаты я налетел на Гирса, видно, только что закончившего принимать душ и явившегося из клубов теплого пара в широком полотенце, обернутом вокруг бедер, точно какой-нибудь нептунианский жрец.

В попытке проскочить на веранду я некстати врезался прямо в его покрытую банной испариной спину.

– Эй, молодежь, полегче! Здесь уже становится небезопасно, – прикрикнул Александр Львович.

– Простите. Ой, Вика, ты тоже тут?

Вика в одной ночной рубашке, с зубной щеткой в руках стояла возле умывальника, ее рот был полон душистой пены, ее маленькие загорелые ступни темнели на мокром кафеле.

– Щещас придууу, – прошепелявила она и нагнулась к раковине ополоснуть рот.

Блинов напекли много. Теперь они, круглые, благоухающие, сдобренные сливочным маслом, стояли на столе. Рядом мисочки со сметаной, тарелочки с малосольной рыбой, розетки с красной икрой, мед – в общем, все, что может пригодиться в подобных случаях.

Гирс принес из кухни кофейник, водрузил его рядом со своим местом.

– Молока? – Я вздрогнул, услышав голос Вики, которая предлагала отцу молочник.

– Спасибо, любовь моя, – густо ответил Гирс.

– Фил, не ешь пустые блины, попробуй варенье, мы старались! Вика, передай ему варенье! – распорядилась Полина в лучшем материнском духе.

Вика протягивает руку и передает мне баночку с вишней. Я захватываю подушечками пальцев краешек ее ладони, горячей кожи на холодном стеклянном боку банки. Ее пальцы как молнии. Что она трогала ими еще сегодня? Свою шею, когда причесывалась, свои ноги, когда одевалась… становится душно, я чувствую, как лицо заливает краска, кровь приливает вниз живота, к бедрам. Приходится резко сесть. И на всякий случай немного сползти на стуле.

– Какие у кого планы на сегодня? – спросила Полина, намазывая на маленький кусочек хлеба кроваво-красные язвочки икры.

Мне нравилась Полина. Она была доброй, спокойной, с ласковыми глазами. Порой мне мерещилось, что из всех в этом доме именно Полина – моя ровесница и потенциальный друг. Смешливая, похожая на тонконогую белую птицу, она казалась неимоверно юной, почти подростком. От нее приятно пахло, она отлично готовила и вообще была именно такой, какой я мог бы представить себе жену великого человека.

Полина откусила бутерброд и повернулась к мужу.

– Мы с Костей поедем в больницу. – Гирс шумно отхлебнул кофе.

– Ты же в отпуске впервые за три года! На улице жара, ну куда ты собрался? – ахнула Полина.

– Выбора у нас немного. Мне нужно проверить постоперационного больного.

– Конечно, кроме тебя ведь врачей нет, – кивнула Полина и повернулась ко мне: – А ты что будешь делать, Фил?

– Я думал пойти искупаться, – отозвался я.

Мне ужасно нравилось, как меня здесь называли. На американский манер.

– Отличная идея, дорогой! – воскликнула Полина. – Может быть, ты подождешь Вику? У нее до обеда занятия, а после вы могли бы вместе пойти на пляж, чтобы я могла остаться дома. Я хотела обработать овощи… – Полина посмотрела немного смешливо, и я сразу смутился. – Ты бы мне очень помог, – добавила она серьезно, – мы никогда не отпускаем ее одну.

Я повернул голову и встретился взглядом с Гирсом. Некоторая слабость зрения придавала его лицу мягкое обаяние беспомощности. Вот и теперь он развел руками и улыбнулся:

– Ну, раз верховное начальство приказало, я подчиняюсь. Как Полина наша Алексевна решит, так тому и быть: идите вместе, и ты там присмотри за Викторией.

– Пап, ну у меня уже скоро третий юношеский по плаванию, что ты пристаешь! – Вика встала из-за стола. – Я уже не ребенок!

– Я знаю, дорогая, – сказал Александр Львович. Он взял ее за руку и, повернув ладонью вверх, поцеловал золотистое запястье. – Но такие красивые девочки, как ты, не должны ходить одни. Я и маму твою одну не люблю отпускать. Вы у меня такие красавицы! – Он нежно улыбнулся, любуясь.

Вика наклонилась, обвила руками его шею и поцеловала.

– Как скажешь, пап.

* * *

Я был готов ко всему на свете, кроме похода на пляж в компании Вики Гирс.

В голове возникли тысяча и один вопрос: «О чем мы будем говорить? Как мне сделать так, чтобы понравиться ей? Чем я могу ее развеселить?»

Кроме того, была одна насущная проблема: ее близость так возбуждала воображение, что тело отказывалось подчиняться; на пляже это могло стать слишком заметно и покрыть меня позором на всю оставшуюся жизнь.

Время летело стремительно. Я успел только съездить на станцию за порцией удобрений по поручению Полины, прочитать две страницы из «Головы профессора Доуэля» (единственная приличная книга из тех, что входили в список книг на лето), покачать пресс, чтобы избавиться от одолевающих мыслей. И вот уже время обеда.

Все ели окрошку. Хвалили и говорили, что это лучшая еда в жару.

Мы с Викой проявили завидную солидарность, отказавшись от сомнительного лакомства в пользу куриного бульона.

Настал час икс.

– Ну что, ты идешь? – Вика собралась и спустилась во двор. На ней были белая хлопковая панама и ярко-зеленый сарафан, в руках – соломенная пляжная сумка. Сумку я, рискуя выглядеть нелепо, вызвался нести сам.

Захлопнув калитку, мы отправились в сторону улицы Некрасова. Двигаясь гуськом, мы ступали по узкой тропинке между заросших папоротником канавок.

Вика шла впереди, мелькая лопатками в низкой выемке сарафана. Ее пятки в веревочных шлепанцах были круглые и розовые, как сладкая вата.

Брели молча, не сговариваясь соблюдали дистанцию. Спустя три поворота и четыре улицы мы вышли к переезду перед пляжем.

* * *

На переезде лежали три велосипеда. Я сразу узнал навороченный синий «BMX» парня, который жил в большом кирпичном доме на соседней улице.

Ребята стояли рядом в опасной близости от края плотины. Один из них, постарше, курил, с удовольствием демонстрируя развернутые, почти мужские плечи. Другой, наш ровесник, которому принадлежал велосипед моей мечты, окликнул Вику:

– Вика, привет!

Она лениво повернула голову, остановилась:

– Привет, Макс.

– Вы купаться?

– Ага… а вы что тут стоите на дороге? На пляж не собираетесь?

– Нет, мы собираемся попрыгать, – ответил тот, что постарше, и бросил сигарету себе под ноги.

– Хотите с нами? – Макс сощурился на солнце.

– Неее. Она девочка, ты чего? – перебил его старший. – А ты пойдешь? – Он вдруг повернулся ко мне и оглядел с ног до головы. – Или сыкотно? – уточнил он, показав крупные редкие зубы и розовую десну.

У меня похолодело в груди. Перед глазами вдруг запрыгала мотающаяся голова паренька, которого Гирс вытащил из реки десять дней назад.

Я взглянул на Вику. Как в тот раз, на плотине, время застыло, и все перестало существовать. Только стук сердца в ушах и в горле.

Вика стояла молча, переводя зеленоватый взгляд с Макса на меня и снова на Макса.

– Ну что, пойдешь прыгать? – произнесла она.

Ее глаза пролились в меня. Я не мог вздохнуть. Ее губы раздвигались и округлялись, выговаривая слова.

– Че-то по ходу у кого-то очко играет, – хохоток Макса.

– Конечно, пойду, – мой голос прозвучал словно издалека.

– Давай тогда ты первый… – сказал Макс, – а мы поглядим.

– Почему я первый-то?

Парни смотрели ровнехонько на меня, и что-то изнутри шепнуло: «Была не была».

Я перевел взгляд на Вику.

Удержит? Отговорит? Я дал себе последний шанс понадеяться, хотя надежды, разумеется, не было никакой.

Свет из-под ресниц притушен, она наблюдала с простодушным кошачьим любопытством.

«Она что, не догоняет, как это опасно?»

И тут мне стало совершенно ясно: «Все она прекрасно понимает. Просто ей интересно. Смогу или нет. Им всем интересно…»

Краем глаза я заметил, как тот, что курил, сел на велик, но продолжал пялиться.

* * *

Потом было уже все равно. Ноги сами оттолкнулись от парапета, выбросив меня далеко вперед. Внутри все восторженно взвинтилось, и, на секунду взмыв над бурлящим чревом плотины, я стремительно рухнул в воду.

Врезался в колючий поток с размаху, неудобно, больно ударившись боком. Но холодная свежесть развеселила меня, наддала волной, и я азартно заработал руками, загребая влево, чтобы миновать центральную часть ревущей пенящейся пасти.

«Парни смотрят. Вика смотрит. Интересно, она видит, как это страшно?»

Я был готов прыгать снова и снова, взлетать над водой сколько угодно оттого, что в глазах у меня стояла Вика Гирс. Это были река и солнце, брошенные к ее ногам…

Потом я понял: что-то не так.

Ничего из того, что я делал, не помогало продвинуться к берегу. Ни слаженные движения брассом, ни отчаянный рывок кролем перед финишем, как учил тренер в бассейне ЦСКА. Я напрягал руки так, что, казалось, сухожилия вот-вот лопнут и вырвутся сквозь подушечки пальцев. Ноги налились тяжестью, и сколько бы я ни бился, желтый поток с металлическим привкусом продолжал затягивать, скручивать меня винтом. Кисловато-свинцовая вода во рту, в горле, в носу. Но мысль приходила только одна: «Лучше сдохнуть, чем позвать на помощь, когда они смотрят».

Я точно помнил, что наверху – прозрачное небо, я даже видел его краешком сознания, но тело уже поддалось, провалилось куда-то вниз, одержимое удушающей настойчивостью реки.

«Неужели это происходит так просто? Смерть такая простая?»

«Если попал в обратное течение, не пытайся сократить расстояние, плыви вдоль течения», – раздался вдруг в голове голос Гирса.

Точно!

Я перевернулся на спину, чтобы передохнуть, и осторожно, экономя силы, начал грести вдоль реки.

Довольно скоро меня перестало отбрасывать назад, кажется, я успел удивиться, и в этот момент колено ткнулось во что-то мягкое. Потом второе. Рука нащупала илистую жижу. Течение относило меня ближе к берегу.

– Филипп! – Вика кричала, как обычная девчонка.

Я почему-то думал, что она не может просто кричать.

Стоя по колено в воде, она протягивала мне руку. Я плохо соображал, что происходит, видел только, что мокрый подол сарафана прилип к ее ногам, мешая двигаться.

Наконец, она поймала мои пальцы, потом запястье, вцепилась намертво и так сильно потянула к себе, что я, и так переминаясь почти на четвереньках, едва снова не упал лицом в воду.

Земля на берегу оказалась очень твердой, похоже, я никогда раньше не чувствовал, насколько земля по-настоящему великолепно твердая. И уходящая из-под ног.

Я осел на траву, закашлялся, хватая ртом воздух. В груди болело. Больше всего я боялся, что меня вырвет. Но ничего, обошлось.

Вика сбегала куда-то, вернулась и положила мне под голову полотенце. Потом опустилась рядом, уставилась на меня. Я очень хорошо видел ее ресницы, пушистые, почти прозрачные на солнце над кромкой ореховых глаз.

На мгновение она замерла, затем наклонилась и поцеловала меня, подминая мои губы своими – мягкими, летними губами.

Тут в глазах помутнело, свет померк, и сознание покинуло меня.

* * *

– Один в поле не воин – самая большая глупость на свете. Она придумана какими-то инертными людьми, – сказал Александр Львович, разливая ледяную водку по рюмкам. – Человек полностью несет ответственность за свою судьбу. Страшно, конечно, но как иначе?

«Лучше и не скажешь».

Только мы решаем, какой будет наша жизнь. Гирс собственным примером доказал, как много может сделать один человек. Сколько жизней он уже спас? Если вдуматься, среди спасенных были и жизни государственных людей, влияющих на ход истории… тем летом, казалось, я становился способен разглядеть очертания своего будущего, нащупать, каким хочу стать.

В тот вечер у Гирсов были гости.

Ужинали вместе всей компанией. Двое врачей, чьи шутки понимали только они сами, какой-то английский адвокат, который выглядел как настоящий английский адвокат даже здесь, на даче. В костюме, с портфелем и высокой женой, не вынимающей изо рта сигарету.

Но больше всего меня впечатлил другой гость. Он оказался известным сценаристом, только что получившим во Франции важную награду за работу над фильмом о русской эмиграции. И это было страшно интересно.

В ту пору я еще не слишком много знал о революции, но даже тогда история разрушения, история чего-то прекрасного и безвозвратно потерянного оставила во мне странное ощущение.

Смутное чувство, как нечто самое важное просачивается сквозь пальцы, словно песок в часах, и что бы ты ни делал, как бы ни старался, ты не сможешь ничего удержать.

А еще сценарист привез с собой несколько баночек гусиной печени. Шокирующее открытие о ценности цирроза в кулинарии.

Ужин был шумным, все много ели и пили, а веранда плыла в теплых облаках винных паров и сигаретного дыма.

Мы с Викой уселись рядом, якобы невзначай, и теперь под столом она тихонько касалась своим маленьким коленом моей ноги, закручивая в моем юношеском естестве восхитительный узел невероятного счастья и абсолютного страха.

Я не знал, что должен делать дальше, как лучше поступить. Но точно видел, что сегодня на реке она разглядела во мне нечто, чего не замечала раньше, и ее неподатливое лицо капризного ребенка смягчилось, оказавшись немного похожим на лицо ее матери. Нежным, открытым.

Впрочем, есть женское и ласковое, а есть мужское и интересное.

Несмотря на волнующий фон интенсивных романтических переживаний, я не мог оторваться от того, что рассказывал Гирс.

На днях он провел какую-то очень сложную рискованную операцию и сегодня ездил проверять пациента, который все еще болтался где-то между жизнью и смертью.

Папа редко спорил с Александром Львовичем, но в тот вечер примерно между ароматным пловом и яблочным пирогом в отце проснулся дух противоречия.

Их спор продолжался довольно долго, и внимание слушателей уже слегка притупилось.

– И все-таки, Саша, я считаю, это был неоправданный риск. Ты бы хоть дождался результатов повторных анализов, – произнес папа, опуская на стол пустую рюмку, которая, вполне вероятно, и явилась катализатором его неожиданной несговорчивости.

– Костя, дорогой, мне на хрен не нужны были никакие повторные анализы. Я прекрасно знаю, что с ним и как. – Гирс облокотился тяжелыми руками на стол, его добрые глаза подернулись холодком. – Нужно было решать как можно быстрее, а не сопли на кулак наматывать! – Вдруг он развернулся в другую сторону. – Полина, поставь, пожалуйста, бокал и помоги с соте. Вон стынет же все!

Полина отставила в сторону почти пустой бокал и поднялась, но пошатнулась, и увесистая ложка, которой она собиралась подцепить пышущее паром овощное рагу, со звоном упала на пол.

– Полина! – Гирс подхватил ее под руку.

Я едва успел вздрогнуть, а Вика уже помогала – раскладывала по тарелкам рагу. Кабачки, баклажаны, сладкий перец, лук, морковь.

– Не обращай внимания, папа не любит, когда мама пьет, говорит, у нее плохая наследственность, – шепнула мне Вика, вновь усаживаясь рядом.

Отец меж тем не сдавал позиций. На его лице появилось отнюдь не смиренническое выражение.

– Но с таким диагнозом этот пациент мог бы вполне прожить еще лет семь. А теперь непонятно, выживет он или нет.

– Костя. В этом и разница между нами… – вздохнул Гирс и снова наполнил рюмки. – Ему тридцать пять лет, Костя, и ты считаешь, что он был бы счастлив кое-как протянуть до сорока? Без баб, без спорта, без возможности сходить с друзьями в баню или, вот, выпить водки… Я дал ему шанс, и если он выкарабкается, то отлично проживет еще лет двадцать, а то и тридцать. Не факт, что мы с тобой столько проживем. – Он поднял рюмку. – Давай за его здоровье.

– Вот так всегда, Саша. Так всегда ты… делаешь только то, что тебе… – отец, не чокаясь, выпил свою водку, его взгляд слегка увлажнился.

– Что всегда?

– Давай честно, мы давно обсуждали эти твои опыты. Тебе очень хотелось провести эту операцию, ты долго ждал подходящего случая. И этот-то не слишком подходящий… ты же не объяснил родным, что был другой вариант, более спокойный, менее рискованный. Просто нужно было подождать, – папа говорил негромко, но слышно было хорошо. – Признай, просто признай: ты делаешь это из гордости… Ты хочешь быть богом, Саша. Богом хочешь быть, и чтобы все об этом знали.

– Костя, ты дурак. Передо мной, Костя, иногда по нескольку раз на дню стоит выбор: либо стать богом, либо пустить все на самотек. И я уверен, что мужчина и настоящий врач не может снять с себя ответственность и бездействовать. – Гирс нахмурился, но это длилось мгновение, не больше.

– Ооо, Косте больше не наливать, – сказал он и подмигнул мне, – и Полине, кстати, тоже. – Он встал, обошел стол, нагнулся и обнял одной рукой меня, а другой отца. Рука у него была горячей, от кожи пахло водкой и дорогим одеколоном.

– Твой папа – отличный врач, но слишком нерешительный, – сказал он примирительно. – И видит меня насквозь, видит, какой я нетерпеливый. – он рассмеялся. – И за это я его очень люблю! А тебе, Фил, сегодня придется проводить его до опочивальни, ибо я волнуюсь, как бы он не сверзнулся по дороге.

Глава 2

Полина и Галя

Август перевалил за половину, удлиняя тени. Через пару недель осень, а значит – возвращение в Москву, от мысли о котором становилось жутко тоскливо. Я свыкся с этим домом, с его обитателями, и мне уже казалось, что я знал их всю жизнь, когда на меня неожиданно свалилось прошлое семьи Гирсов.

В тот день Вика уехала с отцом, а я бродил по дому, не находя себе места от тепла и сонного летнего безделья.

Миновав коридор, я заметил на веранде Полину.

Она сидела, о чем-то задумавшись. На столе перед ней было разложено множество фотографий и несколько раскрытых бумажных фотоальбомов. Я загляделся на ее руки: пальцы хрупкие, почти прозрачные, обручальное кольцо вот-вот соскользнет. У моей мамы были уютные, пухловатые ладони, и, сколько себя помню, золотой ободок на ее безымянном пальце был надежно упрятан в пышную, как подошедшее тесто, плоть.

Хотелось посмотреть, что там за фотографии, и не хотелось беспокоить.

В нерешительности я сделал несколько шагов вперед, она подняла голову и увидела меня.

– Фил, дорогой, привет.

– Здравствуйте, Полина Алексеевна.

Полина приподнялась на стуле:

– Ой, ну перестань, какая я Полина Алексеевна! – отмахнулась она. – Может, хочешь перекусить, или скоро уже ужин? Сколько времени? – Она покосилась в сторону настенных часов. Было немногим больше пяти вечера.

– Нет-нет, я просто…

– Я тут копаюсь в наших фотографиях, пытаюсь навести порядок. – Полина покрутила в руке карточку.

– Ой, а можно с вами? – Я приблизился к столу.

– Конечно, если тебе интересно…

– Я очень это люблю. Можно посмотреть? – Полина кивнула, и я взял одну из фотографий, лежавших сверху. – Какая вы здесь! Как Вика!

Полина засмеялась:

– Ну не как Вика, мне здесь шестнадцать лет. Это год, когда я познакомилась с Сашей, с Александром Львовичем. Вот, взгляни. – она протянула фото.

Из черно-белого 1981 года на меня смотрит юная Полина. Она, крошечная, хрупкая, совсем еще подросток, стоит с огромной тарелкой вишни в руках и улыбается кому-то за кадром. Вишни с горкой, одна ягода готова сорваться с тарелки и упасть. Но никогда не упадет.

Полина сияет улыбкой, а у меня возникает мысль, что, если бы Вика Гирс когда-нибудь улыбнулась мне так же, как эта девочка на фотографии, я бы тут же умер от счастья.

На другой фотографии Александр Львович уже стоит в кадре рядом с Полиной. Он обнимает ее за плечи одной рукой и выглядит почти как сегодня. Может быть, слегка полегче.

– Сколько вам здесь?

– Мне семнадцать, а Саше почти тридцать.

– Ничего себе! А как вы познакомились?

– Я расскажу, если тебе интересно и если ты поможешь мне вставить в рамки некоторые фото, баш на баш. – Полина подмигнула и пододвинула на центр стола стопочку деревянных рамок. – Ты, наверное, не знаешь, что Александр Львович спас мне жизнь. Мы с родителями жили в городе N, это было не самое приятное место в то время…

* * *

Полина росла в странной семье. Сестра Галя называла их семейство «королевством кривых зеркал».

«Потому что у нас все не так, как кажется с первого взгляда», – говорила она.

Маму девочек Марусю любили все. Маруся была доброй, славной и очень терпеливой. Иначе как бы она жила с их отцом. Ангельской наружности, светловолосым Лелем-Лешенькой, хмельным азартным красавцем, куражистым и злым, как выпьет. Нежный и податливый в лучшие дни, он дарил Марусе и девочкам сладости и подарки, а если дела шли плохо, избивал жену так жестоко, словно видел в ней телесное воплощение своих бед, и упрямо выколачивал из нее всю силу, всю жизнь. Маруся же, оклемавшись, жалела его. Ей почему-то казалось, что только благодаря ее любви Лешенька еще держится на этом свете, буйная головушка.

А еще Алексей был верующим. Да таким истовым, таким горячим, что не приведи Господь. Он не пропускал ни одной утренней службы. Часто бывал и на вечерних, когда был трезв.

Он входил в церковь с замиранием сердца и упоением ребенка, ставил свечи, вознося хвалы и жалобы, прося заступничества. Знал, где мужская сторона храма, а где женская. Знал, какого святого просить о здравии, какого об удаче в делах. Карамельная изнанка храма, теплая, как детское небо, успокаивала и умиляла его, растапливала сердце в мягкий воск. Здесь, рядом с Господом, с младенцем Иисусом, он чувствовал себя хорошим. Твердо знал, что он не последняя душа, что любим и что тянется к нему откуда-то с небес отеческая похвала за усердие и молитвы.

Алексей строго-настрого соблюдал посты, и в Великий был особенно требователен к домочадцам. От усердия он выучил молитвослов и теперь ходил к причастию, светясь от гордости и тайного удовольствия. Ходил он чаще к одному батюшке. Батюшка был мудр и справедлив, назначал послушания, журил и напутствовал, и Алексей всякий раз знал, что его ведут. Ведут его душу к Спасителю. Ну а то, что он грешен, так все мы грешны, и бог раскаявшегося грешника любит даже больше, чем праведника. Это он хорошо запомнил.

Но стоило ему выпить, как в него вселялись черти. И были это не какие-то скромные бесы, а залихватские наглые черти, питающиеся человеческой кровью, сердечным мясом и самой солью человеческой души. Что поделаешь, человек – любимое дитя Господа, грешен.

В городе про их «королевство кривых зеркал» ходили разные слухи еще и потому, что бабушка Люся, Марусина мама, была гадалкой. И нагадала баба Люся немало горя разным людям. Теперь они обходили ее стороной. Однако происходила от ее гадания и ощутимая польза, так что имелись у Люси свои поклонники.

В свободное от прорицания время Люся работала главным бухгалтером на заводе Гидропресс, звалась Людмилой Алексеевной и дирижировала цифровыми комбинациями. Она носила шелковые блузки, узкие юбки, стригла темные волосы в модное каре и отличалась той худощавой, скуластой красотой, что с годами не округляется добродушной мягкостью, а лишь обветривает лица, делая их все суше и непреклоннее.

Поговаривали, что у Люси татарские корни, и, может быть, именно азиатский ген прорисовал в ее облике смуглую хищность, несвойственную нежным славянским чертам.

Люся жила одна, вечерами облачалась в длинный шелковый халат, варила черный кофе и с наслаждением растягивалась на диване с книгой. Никакого телевизора, никакого ужина и никакого мужа. Только Гале и Поле, двум внучкам, разрешалось иногда бывать в гостях у Людмилы Алексеевны, которая не жаловала ни свою глупую дочь, ни тем паче ее непутевого супруга.

Из окна спальни девочки часто видели, как у Люсиного дома подолгу стояли автомобили, каждый раз разные. Водители этих красивых машин обычно курили, прислонившись спиной к ограде, а пассажиры проводили часы напролет у бабушки в гостиной, засиживаясь глубоко за полночь.

В такие вечера в доме пахло табаком, коньяком, духами и магией. А девочкам было абсолютно очевидно, откуда у бабашки Люси все эти заграничные вещи и кофе «Lavazza» в шкафчике буфета.

Сами девочки представляли собой идеальный образец инь-ян.

Галя родилась на четыре года раньше, но даже случись ей появиться на свет младшей, повзрослела бы первой. Она была рослой девочкой, большеглазой, с бронзовой россыпью веснушек и ярким выразительным ртом. Статью Галя пошла в мать. Высокая, длинноногая Маруся тоже сочилась жизнью, наливалась земными соками, но была смирной и тихой.

Характером Галя походила на отца. Темпераментная, нетерпеливая, она уже в школе знала, как сильно нравится мальчикам и ребятам постарше. Она слыла первой красавицей, а главным ее развлечением были знаки внимания местных парней, приезжающих встречать ее после уроков на мотоциклах или даже на «жигулях». Однако в ее далеко идущие планы не входили отношения с мальчишками из города N. Галя точно знала, что наберется опыта, погуляет немного, а потом непременно выйдет замуж за мужчину, который увезет ее в Москву. И все изменится раз и навсегда.

Младшая Полина с точностью до наоборот.

Взявшая от отца хрупкую тонкокостную структуру, нежные светлые волосы, почти белые брови и ресницы, она выглядела прозрачной, как тюль. И даже глаза у нее были, будто вареная джинса, выстиранного бледно-голубого цвета.

Характер же ей достался материнский, тихий и безмятежный.

«Полинка никогда не отсвечивает», – смеялся отец, и каким-то укромным уголком сознания Полина догадывалась, что раздражает его своей кротостью, почти так же, как раздражала Маруся.

Он бесился, будто желая разбудить в них нечто, чего у них и в помине не было. Будто их безответность сама по себе была воронкой, идеально приспособленной для того, чтобы он сливал туда свою звериную ярость и затем успокаивался, разомкнув внутри какую-то тугую пружину.

Иногда Полине казалось, что он похож на ангела смерти – такого же прекрасного и беспощадного. Ей было страшно.

Маруся же умела предвидеть эти приступы боли, когда Лешины глаза становились совсем прозрачными, словно наливались ртутью, и все человеческое проваливалось куда-то, а на поверхность проступала чистая, незамутненная ненависть.

В такие моменты Маруся, если не успевала скрыться за дверью, сворачивалась в улитку и становилась похожа на эмбрион. Она не выставляла вперед руки и не пыталась защищаться, потому что это еще больше раззадоривало мужскую пружинистую злость.

Он азартно бил ее ногами, а Марусино тело, словно приспособившись, упрямо амортизировало удары. Ее тело принимало, поглощало и смягчало его кулаки, его злость, его возбуждение. Он насиловал, бил, целовал, проливал слезы, и его напряжение спадало, уступая место навязчивой плаксивой виноватости.

Несколько раз Маруся попадала в больницу. Все, конечно, знали, что происходит, и однажды врач, заведующая приемным отделением, немолодая строгая женщина с прокуренным басовитым голосом, спросила у Маруси:

– Не хочешь его посадить? Он же тебя убьет…

– Не убьет, Мариночка, я же ему больше всех нужна, – отвечала Маруся, шамкая разбитыми губами.

В тот раз, когда ее привезли в больницу, она была больше похожа на оковалок сырого мяса, с надорванным ртом, с булькающей влажностью ран на месте ребер, с окровавленной промежностью.

– Тогда я его посажу, – решительно сказала заведующая.

Маруся занервничала, захрипела, на ее затекших веках выступили слезы.

– Дай объяснить! Он же несчастный человек… Он ведь почему слабость мою ненавидит – от жалости ко мне. И не потому, что сам сильный. – Маруся с трудом повернула голову. – Лешенькин отец убил его мать и чуть его самого не прибил, ирод. Лешка ж полдетства просидел запертый в шкафу. И через прореху в дверцах глядел, как папка его молотком отбивал пальцы матери. А потом и вовсе… заколотил он ее до смерти, понимаешь? И даже не молотком заколотил-то, не топором. Ты представь, он забил ее деревянным крестом! Крест он спьяну притащил с кладбища, потому как решил, что бес в жену вселился. Леше шесть тогда было-то всего… На его глазах мамки не стало… Когда дед Андрей очнулся, то плакал, говорил, что жену от дьявола спасал, а оно вот как вышло-то…

Галя не слишком сочувствовала матери. Про себя она называла ее тряпкой, слабой, глупой тряпкой. Побирушкой, ожидающей лишь отцовской любви. Жадной до его ласки.

Она вызывала у Гали не столько сочувствие, сколько раздражение и брезгливость. Ей неприятна была даже мысль, что такая женщина могла быть ее матерью.

Галя как зеркало дублировала те чувства, которые испытывал к Марусе отец. Привязанность, зависимость, раздражение, злость. Иногда стыд.

Галя сильно любила отца, была похожа на него и получала от него все, что хотела. Она довольно рано стала жить своей жизнью, встречаясь с парнями, приходила домой поздно, с плотоядным удовольствием пользуясь свободой своего возраста и красотой своего тела.

А Полина боялась за Марусю.

Однажды она кинулась защитить маму, но тут же отлетела, ударилась о стену и уже в следующее мгновение, хватая ртом воздух, увидела сладкий, с оттяжкой, почти неспешный удар отцовского кулака по Марусиному лицу, услышала, как клацнули ее зубы. Полину вырвало прямо там, в прихожей, и, поскальзываясь на собственной рвоте, она уползла в комнату, забилась под кровать и лежала в темноте, пытаясь справиться с собственным телом, которое выкручивало сильной, неуемной дрожью.

– Мама, пожалей меня, пожалей нас…

Полина не знала, что еще сказать, как уговорить Марусю оставить отца.

Маруся обычно гладила ее по голове и терпеливо объясняла:

– Полечка, никогда не мешай ему, слышишь? Он же не в себе тогда был… мог и тебя задеть…

– Но, мам, как ты можешь его любить?

– Послушай, твой папа хороший человек, просто очень несчастный, – снова и снова терпеливо объясняла Маруся. – Ты пойми, он так настрадался в детстве. И даже не от побоев. Он так мучился, так боялся, так долго жалел свою мать и совсем ничем не мог ей помочь! Понимаешь? Ничем! И вот с тех пор-то он ненавидит самую суть страдания. Самое донышко… Он ненавидит страдания и страдальцев. И слабость тоже. У него на это… как бы это сказать… аллергия, вот.

Маруся гладила Полинину светлую макушку.

– Дай поцелую тебя вот сюда, в маковку… Ну так… Понимаешь, Полечка, он злится, потому что я ему как заноза в сердце. Любит он меня, боится за меня, и все уму-разуму пытается научить, да уж поздно… Может быть, он и не понимает, что я никогда не откажусь от него. Как отказаться от мужа-то? Грех и предательство это… Эх, Поля, не может он поверить в мою любовь. Вот и проверяет.

В хорошие времена, которые иногда продолжались по нескольку месяцев (обычно они наступали, когда Алексею прилетала непыльная работа от людей, «держащих» город N, и Алексей выручал шальные деньги), Маруся ходила как королева. Откуда-то муж доставал ей французские духи, шелковые платки, колготки и туфли. Девочки были одеты лучше всех в школе, и этим райским временам радовалась вся семья. Но предсказать, когда они закончатся, никто никогда не мог.

Разве что бабушка Люся. Но она хранила молчание. А может, не знала, что сказать.

Людмила Алексеевна не сразу махнула рукой на свою дочь.

Несколько лет она скандалила, караулила, не пускала Марусю домой, потом трудолюбиво уговаривала, пыталась писать заявления, подключать связи, но все усилия как о стену разбивались о Марусину слепую любовь.

В конце концов, сообразив, что «так уж устроена Марусина душа: желать всегда находиться на грани жизни и смерти и получать от этого удовольствие», Люся отступила, прекратив всякие попытки спасти ее. А может быть, сделав однажды один из своих раскладов на Таро, Люся увидела там нечто такое, с чем бессмысленно бороться и чего нельзя избежать.

Освоив все премудрости гадания на картах, Люся отнюдь не была фаталисткой.

Девочки часто спрашивали ее, пытались вывести на разговор. Но он всегда заканчивался одним и тем же:

– Бабушка, а что будет со мной, когда я вырасту? Бабушка, а я выйду замуж? А кем я стану?

– От вас зависит, – бросала Люся. И потом добавляла: – Любая информация о будущем, неважно: нумерология, астрология или таро – да что ни возьми, хоть кофейную гущу, – это всегда тенденция. Карты показывают то, что может произойти с тобой, исходя из той тебя, что есть сейчас. Из твоих решений, из твоих состояний и мыслей. Но если завтра ты изменишься, то и прогноз изменится. Почти наверняка. Хотя бывают исключительные повороты в судьбе, которые, крути не крути – не выкрутишься.

Иногда Галя с Полиной заглядывались на Люсины многочисленные колоды. На многомерные, загадочные миры, где шут с цветком в руке путешествует по своей вселенной, встречая то императора, то древнюю жрицу, то огненного льва. Где герой то несется на волшебной колеснице, запряженной сфинксами, то замирает в обманчивом свете луны, загипнотизированный ее искажающей магией, а потом встречает новый рассвет.

Бабушка Люся много рассказывала им о Таро.

– Таро – это система знаний, – говорила Люся, зажигая желтые свечи, приглушая свет в красном бархатном абажуре с хрупким скелетом, – когда-то давно очень мудрые люди, наблюдающие картину мира и разбирающиеся в механизмах человеческой жизни, создали эту систему. Ее связывали и с каббалой, и с египетским древним культом, чего только не рассказывают…

– Мы можем сами себе гадать? – допытывалась Галя.

– Наверное, для этого нужно обладать особыми способностями, – предполагала Полина, – уверена, я бы ничего не смогла понять.

– Тема способностей и того, что нужно обязательно обладать каким-то даром ясновидения, чтобы гадать, сильно преувеличена, – отвечала Люся, разливая чай в тонкие, как скорлупа, круглые чашки. – Карты – это очень структурированная система, она четко поделена на сферы. Карты символизируют разные энергии, события, людей. Они связаны между собой и в разных сочетаниях могут поддерживать, усиливать, а могут ослаблять друг друга. Все это можно выучить и просчитать практически с математической точностью. Так что тут дело в желании учиться.

Девочки часто сидели, заслушавшись, до поздней ночи. Пока за окнами шуршал дуб, пока на столе, обливаясь воском, тлели мягкие жирные свечи. Пока Люся плела кружево тончайших раскладов и рассказывала, покачиваясь в кресле, о чем нашептал ей отшельник из девятого аркана…

Но однажды бабушка Люся все же нащупала где-то в одном из ведомых ей миров нежную, призрачную нить Полининого будущего. Что-то такое привиделось Людмиле Алексеевне, что она взяла Полину за руку и, мягко пожав, сказала:

– В твоей жизни будет особенный человек. Он приедет издалека, изменит твою жизнь. И изменит он твою жизнь дважды.

* * *

– Проси прощения, сука! Я хочу видеть, что ты понимаешь, как ты виновата! Тупая тварь!

– Прости меня, прости, пожалуйста, – шепчет Маруся, умоляюще сложив на груди руки.

Он смотрит на нее. Он сжимает ей горло. Его тонкие маленькие пальцы похожи на скользких зубастых рыбок, которых Полина видела в реке.

– Извиняйся, – приказывает он.

И Маруся молит о прощении, снова и снова, сипящим горлом, полным слез. Ужас в ее глазах утраивает его силы и ярость.

Он встряхивает ее за шею, почти отрывая от земли, потом бросает на пол, и ее крупное тело, будто перышко, скользит, ударяется о батарею.

Он тут как тут, бьет ее ногой в живот, затем хватает ее за волосы, наматывая на руку тяжелую косу, и бьет наотмашь. Ее голова, дернувшись, откидывается назад.

– Только руки об тебя марать…

Он хватает табурет, что стоит тут же, возле окна. На этом табурете Маруся нередко сидит, глядит в окно, ждет Лешку домой.

Он замахивается и бьет Марусю табуреткой поперек спины. Видимо, ему становится неудобно – одним мощным ударом об пол он разбивает табурет, и в руке у него остается только ножка. Ножка-колотушка. Деревянная палка должна пробить голову.

Что-то подхватывает Полину, придает ей сил, и она одним рывком оказывается в комнате.

Она пришла из школы раньше обычного. Одно мгновение, пока Полина еще в оцепенении стоит на пороге, ей кажется, что над телом матери, неподвижным, уже даже не скрюченным, а распластанным, орудует хищная белобрысая птица, что птица рвет клювом куски маминой плоти, пьет ее кровь.

Какое-то жуткое чувство впивается в Полину. Чувство такой силы, что перед глазами все плывет, сердце бесится, его ритм штурмует ребра, прокалывает каждый сосуд крошечной иголочкой, сносит все на своем пути.

«Так вот он – гнев», – проносится в голове Полины, перед тем как она кидается на отца и вцепляется ему в волосы, что есть силы отдирая его от Маруси.

* * *

Когда Полина очнулась в первый раз, она увидела окно. И поняла, что это незнакомое ей окно. Белое, с упавшими по бокам занавесками. Занавески медленно шевелились, похожие на слизней. Полина закрыла глаза.

Когда Полина очнулась в следующий раз, она снова увидела белое окно. Занавески по-прежнему шевелились. Ей казалось, что она видит сон про это окно, и она плывет по теплой реке, покачиваясь на воде, в такт странным шевелящимся занавескам.

В следующий раз, когда Полина открыла глаза, окно загораживал темный высокий силуэт. Потом силуэт склонился над ней:

– Эй, привет, – произнес он откуда-то издалека.

А потом кто-то другой держал ее за руку, пониже локтя, и что-то ковырял внутри, под кожей. Она закрыла глаза, ей было неприятно думать, что нечто поселилось у нее под кожей.

Полина открыла глаза и поняла, что вечер. Окно было темным, но откуда-то лился мягкий электрический свет. Она моргнула, вдохнула-выдохнула, проверяя, может ли совладать со здешним воздухом. Осторожно шевельнула рукой.

– Ну надо же! Наконец-то! – услышала она женский голос, и возле ее кровати что-то задвигалось, потом мимо пронеслось нечто круглое в белом халате, и тот же голос выкрикнул куда-то в пустоту:

– Позовите Александра Львовича!

Полининых сил хватило на то, чтобы увидеть, как над ней склоняется высокий человек, блеснули стекла очков, кто-то взял ее за запястье, плотно обхватив его пальцами. От этого прикосновения ей стало уютно, и она заснула.

Потом она снова просыпалась и погружалась в сон. Но с каждым разом она задерживалась на «этой» стороне все дольше и увереннее, и почти каждый раз здесь ее ждал сильный человек, который протягивал ей теплую руку, и она оживала.

* * *

У Гали не было четкого плана, но врач ей определенно подходил. Высокий, крепкий, смуглый, как бразильский орех. От него за километр пахло мужской силой, надежностью, большими возможностями. В общем, всем тем, что и требовалось для Галиного полного счастья.

Впервые Галя столкнулась с ним, когда забежала навестить Полину после того, как та, маленькая идиотка, полезла отцу под горячую руку. Хорошо хоть, не убил.

Галя не любила больницы, да и кто их любит? К Марусе она уже давно ходить почти перестала. Так и жить некогда будет, если каждый раз, как мать подставляется, проводить с ней дни напролет в палате. Но по младшей сестренке Галя соскучилась.

Врач поднялся со стула, и сначала она увидела его коротко остриженный затылок, потом он повернулся, и она определила под накинутым белым халатом модные джинсы и пиджак. Лицо мягковато – интеллигент. Из таких веревки вить. Очки немного нелепые, зато часы. Все как надо, все правильно. И смотрел он правильно – по-мужски.

Галя определилась сразу. Она была рада, что сегодня надела короткое платье, не скрывающее ее упругие ноги, высокие колени.

– Добрый день, Александр Львович Гирс, врач Полины, – произнес он, и голос ей тоже понравился. Среднего тембра, с грозовыми тестостероновыми перекатами.

– Галина. – Галя подошла и протянула ему руку. – Я сестра Полины.

Александр Львович («Хотя ей-то он, конечно, скоро будет никакой не Львович», – решила про себя Галя) слегка пожал ее ладонь, кротко улыбнулся и заметил негромко, себе под нос:

– Что-то раньше я не видел у Полины посетителей, кроме бабушки.

– А меня не было в городе, – нашлась Галя. – Поверьте, теперь я буду бывать здесь каждый день.

И Галя не соврала. Она с энтузиазмом взялась за дело. В ход шли обтягивающие грудь водолазки, узкие, как вторая кожа, тесные брюки, туго сидящие на бедрах, точеные щиколотки и копна каштановых волос.

К ее удивлению, Александр Львович, которого она сразу отнесла к категории мужчин, высоко ценящих женскую привлекательность, и с которым, по ее разумению, у нее не должно было возникнуть проблем – так вот, к ее удивлению, Гирс не обращал на нее никакого особенного внимания. Будто, оценив ее при первой встрече, он списал ее со счетов, вынеся неутешительный вердикт.

Это было абсолютно необъяснимо. Непохоже, что он был женат. Кольца не носил, пропадал днем и ночью в больнице…

Галя искала и пыталась найти в его взгляде, рукопожатии хотя бы намек на заинтересованность, но наталкивалась лишь на прохладную вежливость.

В один из визитов Гале показалось, что она почти нащупала некий едва уловимый импульс, напряжение, возникшее, когда она входила в палату Полины.

Гирс как раз выходил, и они столкнулись в дверях. Она налетела на него, окунувшись в кедровый запах его кожи и туалетной воды. Он задержался, пропуская ее.

Они замешкались. Это длилось всего мгновение, но у Гали словно сердце выросло наполовину. Ритм его вдруг стал как будто объемнее, глубже, расходясь по всему телу плотными толчками.

Она решилась и, якобы споткнувшись, прислонилась к широкой, уже немного грузной фигуре Гирса, прижалась к нему спиной, поясницей, почувствовала тепло его дыхания на своей макушке, на кончиках ушей.

– Прошу прощения, это моя вина, – его голос прозвучал совсем близко и довольно безучастно.

Он осторожно сделал шаг назад и отстранился, создав между ними бездну, которой до этого момента Галя предпочитала не замечать.

Полина в этот момент приподнялась на подушках, оперлась тонкими плечиками и не мигая смотрела на них, растерянно улыбаясь. Маленькая дурочка.

Сначала Галя опешила. Целый день не могла прийти в себя. Затем, пораскинув мозгами, решила не спешить и пошла к бабушке Люсе.

– Погадай мне на одного человека, – попросила она как-то вечером.

Через два дня Полину должны были выписать, а Галя все еще не получила приглашение даже на чашку чая в больничной столовой.

– Опять? – Люся сурово нахмурила брови. – Не стану я тебе гадать, сколько можно по всяким пустякам меня дергать!

– Нет-нет, на этот раз все очень серьезно! – воскликнула Галя и тут же поняла, что для нее все действительно очень серьезно.

Было в Галиных словах нечто искреннее, что заставило смягчиться Людмилу Алексеевну. Однако расклад Любовный Оракул был неумолим.

– Видишь пятерку мечей рядом с твоим королем? Это плохо. Эта ситуация принесет много горечи, противоборства, а потом может обернуться для тебя стыдом. – Люся ткнула пальцем в карту, изображающую трех мужчин, стоящих на ветру у моря, с разбросанными вокруг мечами. – Этот человек тебе не по зубам, имей в виду.

Галина припомнила, что рассказывала Людмила Алексеевна раньше.

– Но, ба, ты же сама говорила, что все не окончательно!

– Да, но в данном случае тебе не нужно ждать особого расположения, на мой скромный взгляд. А там делай, как считаешь нужным, я ни на чем не настаиваю, – Люся откинулась в кресле и закурила. – Нальешь нам чаю?

Той ночью Галя почти не спала. Она лежала, глядя в потолок и гадая, не упускает ли свой шанс.

Врач, хирург, привлекательный мужчина, идет в Москве на повышение, холост, воспитан. Много ли в их городе приезжих москвичей? А тридцатилетних холостых москвичей?

Галя выведывала про него у медсестер, распивая с ними чай, подолгу засиживаясь в палате, угощая тем, что принесла Полине.

Девочки и сами были не прочь обсудить столичного гостя. Гирс приехал сюда практиковаться у старого известного кардиолога, местного светила, который уже несколько лет как собирался на заслуженный отдых, но профессия пока не отпускала.

Галя не могла взять в толк, почему Александр – про себя она называла его именно так – смотрит на нее словно сквозь стену. Раньше она с подобным не сталкивалась. Возможно, существует какая-то вероятность, что он не хочет мешать работу с личной жизнью, и в этом случае, пока ее сестра остается его пациенткой, он будет соблюдать дистанцию. Скорее всего. Он зрелый мужчина, с такими даже она еще не встречалась. Самому взрослому ее поклоннику было двадцать семь. Может быть, в Москве люди играют по другим правилам, более сложным, чем местная бесхитростная возня…

Понемногу она наполнялась решимостью. Скоро Полину отпустят, и он как-то даст о себе знать.

Засыпая под утро, Галя таяла в первых рассветных грезах о том, каким прекрасным может стать будущее, которое ее ждет.

Худшим в этой истории было то, что Галя, кажется, узнала обо всем последней.

Утром во вторник она собиралась на пары, и, выбегая из подъезда бабушки Люси, увидела, как подъехало такси.

Дверь открылась, из такси вышел Гирс. В расстегнутом бежевом плаще он напоминал какого-то актера из французского кино.

Галя радостно шагнула ему навстречу. Но тут Гирс наклонился, протянул руку, помогая кому-то выбраться из автомобиля.

Галя сморгнула набежавшую от ветра слезу. Из машины показалась Полина.

Выпрямляясь, Полина пошатнулась, и Гирс с превеликой осторожностью, словно хрупкую статуэтку, подхватил ее, враз утопив в своих огромных руках.

Галину затошнило. Они медленно двигались к дому. Гирс кутал Полину в полы своего плаща, помогая ей идти и одновременно защищая от ветра.

Галя отступила внутрь двора и тут услышала голос Людмилы Алексеевны:

– Приехали, наконец! Скорее проходите, я сварила кофе, а разогревать его нельзя. – Люся вышла на балкон и абсолютно не выглядела удивленной.

Полина и Александр? Что за бред… Ему почти тридцать, а она – старшеклассница. Ей только исполнилось семнадцать…

Галя проводила их взглядом. Она не видела глаз Гирса, он склонился к Полине и говорил ей что-то, а Полина улыбалась, глядя в обращенное на нее лицо.

О свадьбе сначала речи не было. Главное в другом. Странным образом, Полина сама не поняла как, но в ее жизнь вошел свет. Иначе не скажешь.

Проснувшись однажды утром, она почувствовала, что почти здорова. И даже не оттого, что тело чувствовало себя лучше: кожа по-прежнему была ей как будто мала, вся стянулась от множества отеков и швов и походила на плохо сидящее платье. Дело было в том, что впервые за много лет Полина проснулась без страха. И какая-то смутная, но железная уверенность, что отныне все будет хорошо, расцветала в ней день ото дня, потому что она знала: скоро откроется дверь, и войдет человек, который спасает ей жизнь.

Он приходил, садился рядом, и на нее снисходил сладкий покой. Он снимал повязки, оплетающие ее руки, ноги, грудь и живот. Осторожно, будто распаковывая сверток с подарком. Он обрабатывал швы, нежно оголяя новорожденную кожу, затем брал в руки маслянистую желтоватую мазь, и этот камфорный запах стал едва ли не самым желанным воспоминанием дня. Его пальцы уверенно скользили по контурам зарастающих ран, втирали лекарство в гематомы, многоцветные, переливающиеся, как бензин в весенней луже.

Она не сразу задала себе вопрос: почему он сам занимается перевязкой, да еще дважды в день? И естественно, приходящий ответ дарил ей такую безумную надежду, что она одергивала себя и говорила: «Нет, этого не может быть».

Он был деликатный, немного строгий, особенно когда не разрешал ей резких движений. В его глазах, сливовых, выпуклых, очень серьезных, светилось участие, понимание. Но самое главное в нем (и она знала это сразу) было то, что рядом с ним отступала любая болезнь. Страх, боль – все притуплялось. Он успокаивал одним своим присутствием, больные расслаблялись и воодушевлялись. Он с почтением относился к недугу, но не боялся его. Он словно разрушал болезнь, глядя прямо в ее суть, обнаруживая законы, по которым болезнь рождалась, развивалась и умирала.

Гораздо позже, уже в Москве, он объяснял ей, что болезни не объявляются сами по себе, как незваные гости. Для появления недуга всегда подготовлена почва. Чаще всего самим пациентом.

«Ничто не берется из ниоткуда. Тело – не только наша оболочка, но и лучший друг. Оно многие годы обслуживает наши печали, наши стрессы и неправильный образ жизни. Абсорбирует горечь, растворяет обиды, и все это очень сильно влияет на химию организма», – говорил он.

«Сердце… его ритм дает нам возможность жить, и вспомни, как сильно он меняется иногда даже просто от того, что видят твои глаза, от того, что обоняет твой нос». – он улыбался и целовал ее в нос.

Когда Полина более или менее оправилась и настало время выписываться, он вошел в палату и прикрыл за собой дверь.

– Нам нужно поговорить, ведь правда? – сказал он, положив тяжелые влажные ладони на ее руки. И по телу сразу разлилось знакомое блаженное спокойствие.

– Правда, – тихо ответила она, стыдясь смотреть ему в лицо и не в силах оторвать от него взгляд.

– Ты не можешь вернуться туда. К человеку, который так обращается с тобой.

– Я…

– Подожди, пожалуйста, дай мне договорить. – он ласково прервал ее. – Я просто не пущу тебя туда. Я тебя забираю.

Рот Полины высох, пропала слюна, горло сжалось. Она силилась понять, правильно ли она расценила услышанное. Но разум отказывался.

«Этого не может быть».

Ее замутило, и, пытаясь сглотнуть набегающую дурноту, она закрыла глаза. Ей хотелось взять стакан с водой, но руки были крепко сжаты пальцами Гирса, и она не осмелилась пошевелиться.

– Тебе плохо? – С закрытыми глазами его голос показался еще ниже, еще объемнее, он словно заполнил все пространство в ее голове.

– Нет, мне хорошо.

Он сказал:

– Я хочу защитить тебя. Я хочу сделать тебя счастливой.

Означали ли эти слова слова любви, она не могла понять. Но они означали конец ее прежней жизни.

* * *

Солнце перешло на западную сторону дома, а мы все еще сидели, и я старался как можно ровнее приладить стекло к рамке.

– А что случилось с вашими родителями?

– Отец подался в монастырь. Слава Богу, оставил мать в покое. Она теперь с бабушкой. Галя говорит, помогают друг другу.

– В монастырь?!

– Да. Недалеко от города. Я же говорила, он сильно верующий был. Не знаю, может, схорониться хотел от интересантов каких-то. А может, и просто от греха подальше. Как ослабел здоровьем, так туда отправился. Служит вроде в типографии.

Полина подвинула фотографию. На ней крупная красивая женщина и невысокий, очень худой мужчина с тонкими, почти совсем белыми волосами.

– Я помню, он давно хотел. Мне нравилось в детстве ходить с ним в храм. Он тогда уже брал послушание, ему поручали набирать тексты для церковных книг. Он раскладывал такие трафареты, – она очертила пальцами в воздухе прямоугольник, – и заливал их чернилами. Потом он их переворачивал, и получались буковки…

Я помолчал, представляя себе пухлые жидкие слова: «Христос Воскресе». Или что там еще пишут в церквях.

– А мама… мама вроде как тронулась. – Полина опустила глаза, уставилась на свои руки, терпеливо проталкивающие фотографию под лепестки креплений.

– Ой, простите!

– Да чего уж простите. Это же не из-за тебя она. Знаешь, я даже рада, я ни с кем об этом не говорила. С Сашей как-то неловко. А Галя никогда ее, кажется, не любила. Так что это ты меня прости, сама не знаю, зачем я все это тебе рассказываю.

Она поднялась, подошла к буфету, налила в маленькую рюмку коньяка. Выпила.

Я прекрасно понимал, что такое спрашивать нельзя, но никогда не видел сумасшедших, и мне было страшно интересно, как они выглядят и что они такого делают.

– Извините, а как вы поняли, что она… ну…

– Сошла с ума? – Полина опустилась на стул.

– Угу.

– Галя с бабой Люсей сначала и не догадывались. Говорят, мама казалась нормальной. Может, чуть более тихой после того последнего случая. А как папа ушел, она стала путаться. Ну, она как бы не понимала, что его нет.

– Как это?

– Я потом поехала, отвезла ее к специалисту. И он нам объяснил, что когда человек сходит с ума, то перестает понимать, где его фантазии, а где настоящая жизнь.

– Ого. То есть она как бы что? Считала, что ваш отец не ушел?

– Ну да, она во всем была абсолютно нормальная, ты бы и не отличил, но Галя начала замечать, что она готовит как раньше, на его долю. И на стол ему накрывает, как будто он дома. Она слышала, как мама разговаривает с ним по ночам. Радовалась, что он образумился и не бьет ее больше.

– Ух, вот это да!

– Да, так запутанно это все устроено, что не сразу и поймешь. Если не буйный человек. А особенно, если больной догадывается, что с ним что-то не то творится. Тогда он хитрый становится, осторожный. Чтобы никак себя не выдать. И у некоторых какое-то время получается.

– Очень интересно.

– Не очень, если честно.

– А что случилось с Галей?

Я сначала спросил, а потом сообразил, что, наверное, опять лезу не в свое дело.

Полина, однако, вовсе не разозлилась. Она рассмеялась:

– Любопытный какой. Галя сейчас живет в Москве. Мы перевезли ее три года назад. В нашем городе стало слишком уж страшно жить. А замуж она так и не вышла.

– Почему? Она же красивая.

– Не знаю, милый, так бывает. И даже у самых красивых. Но Галя и правда молодец, она не заслужила такой судьбы…

– А что с ней случилось?

– Да ничего такого, просто мы все всегда считали, что если уж кому повезет вырваться из той жизни, так это Галке. Она смелая, красивая, веселая. Вышла бы замуж, если бы не влюбилась в одного местного… решалу. Родила ему сына. А он не развелся. Потом его убили… и я уговорила Сашу забрать ее с племянником поскорее.

– Убили?

– Да, тот мир он такой. Ужасный мир. Прости, я все время забываю, что ты еще ребенок. – Она улыбнулась и потрепала меня по волосам.

Стало приятно и обидно одновременно.

– Полина…

– О’кей, ты не ребенок, просто ты слишком смышлен для юноши своего возраста. Саша от тебя в восторге.

Эти слова нектаром пролились мне на душу.

– И, кажется, Вика тоже… – Она улыбнулась еще мягче, и я окончательно поплыл.

Глава 3

Конец сезона

Надо заметить, она была права. Не знаю, что произошло, может, мой прыжок так подействовал, но вдруг оказалось, что мы с Викой влюблены друг в друга до чертиков.

Просто с ума сойти! И это первое обоюдоострое нечто схлестнуло нас, то подталкивая к сближению, то разделяя мучительно, нахлынувшей детской нерешительностью.

* * *

Вика переменилась. Ее колкая прохлада, вывернувшись наизнанку, оказалась нежным брюшком ласкающегося котенка.

Целыми днями мы были вместе. Стараясь не попадаться на глаза взрослым, сразу ставшим особенно зоркими, мы украдкой и по-настоящему разыгрывали летнюю партию первой любви.

То, что происходило между нами, не предназначалось ни для кого больше.

Наедине мы держались за руки, и я получил право без стеснения перемежать ее пальцы со своими. Трепались обо всем на свете, а еще могли целовать друг друга.

С этой волнующей целью устраивались долгие велосипедные прогулки в березовую рощу, где, побросав велосипеды и взобравшись на старое дерево, мы оказывались в собственном мире с изумрудным покровом листвы. Там, среди светотени, я прижимал Вику к шершавому стволу и без устали гладил ее шелковистую спину под хлопковой футболкой. Она отвечала на мои нехитрые ласки сладким сбившимся дыханием и поцелуями. Я терзал ее губы своими так долго, что к вечеру наши рты становились похожими на перезрелые бутоны, готовые взорваться мякотью цвета.

Ночами мы сидели на подоконнике, свесив ноги, и курили в окно.

Я повадился стрелять у отца из пачки хрусткие сигареты, пропахшие бумагой и горечью. Отца я почти не стеснялся, но вот родители Вики вряд ли обрадовались бы такому открытию. Поэтому мы были осторожны.

* * *

Когда я впервые закурил при ней, она двумя пальцами вынула сигарету из моего рта и поднесла к губам.

– Не надо. – я хотел остановить ее, но она мастерски затянулась и мгновение спустя, свернув губы трубочкой, выпустила аккуратное колечко.

– Ты куришь?!

– Я много чего умею, – рассмеялась она, и меня обдало жаром.

Мы строили планы о том, как увидимся в Москве. Они жили в центре, я уже прикидывал, как после школы буду ездить к ней. Сначала на метро до Смоленской, потом пешком или на троллейбусе до переулка, где цветет сирень.

Придется пропускать тренировки. Но потом все образуется. Все срастется.

– А когда ты обратил на меня внимание? – спросила она, затянувшись.

– Смеешься?

– Ну расскажи.

– Я, как тебя увидел, сразу влюбился.

– Влюбился? – Она сдвинула брови.

– Конечно, влюбился! – Я накрыл ее ладонь своей. – Навсегда влюбился.

Она прислонилась к моему плечу, устраиваясь поудобнее.

– Когда мы поженимся, я запрещу тебе курить, дурочка, – сказал я, вынимая у нее изо рта сигарету.

– Не запретишь!

– Старших нужно слушаться. Я старше почти на год.

– Так уж и слушаться, – она засмеялась, – а когда мы поженимся?

– Да как школу закончим. А если захочешь, поедем в Грузию. Там можно раньше.

– За грузина?

– За меня!

Наши ноги болтались над садом, а в небе назревала летняя россыпь подмосковных звезд. Проживи я хоть всю жизнь в этом доме, я не мог бы любить его больше, чем в тот вечер. Рассыхающаяся хрупкость старых оконных рам, резные загогулины на белых занавесках, канаты качелей, полыхающие закаты над загустевшим садом. Все это раз и навсегда отпечаталось в моем сердце, выплавив идеальный трафарет для будущей ностальгии.

Мой тайный умысел вырасти и жениться на Вике теперь казался не таким уж фантастичным. Подумаешь, подождать пять лет. Все равно мы знали, что лучше друг друга нам не найти, и тогда я смогу стать полноценным членом этой семьи, с полным правом последовать за ними в огонь и в воду.

* * *

Оставался всего день каникул. Какой-то странный отрезок времени, то ли большой, то ли крошечный. Завтра утром мы уезжали. На носу сентябрь и школа. Жизнь, проще говоря.

Все отправились на пляж. Для конца августа было невообразимо тепло. У меня немного кружилась голова, и я не понимал, от жары это или от предстоящей разлуки.

На пляже оказалось полно народу. Несмотря на цветение воды и ежегодные здравоохранительные прогнозы по поводу каких-то палочек в реке. Жарко же, не продохнуть.

Полина и Александр Львович расстелили большое серое покрывало. Достали воду, фрукты и маленькую коробочку с шахматами. Полина мазала плечи кремом от солнца, а отец уже расставлял фигурки, готовясь к сражению.

Наши с Викой подстилки лежали рядом. Рядом да не рядом – на безопасном «пионерском» расстоянии. Оставалось лишь надеяться на случайную возможность коснуться украдкой пальцев друг друга. Или, улучив момент во время заплыва, сплестись ногами в мутноватой речной воде.

Вокруг было шумно. Кричали дети, гудели осы. Одолевала муха, повадившаяся ползать по моей взмокшей шее.

День проходил как в бреду. Яркое солнце, острое желание, полная неудовлетворенность и слепящий вид голой Викиной спины.

Она сидела на разноцветном покрывале и похрустывала сочным яблоком, поджариваясь так и эдак, перед тем как снова лезть в воду. Лежа на животе, притворяясь спящим, я повернул лицо в ее сторону и смотрел, не отрываясь, из-под опущенного козырька бейсболки.

Я заметил, что она разгадала уловку и, глядя прямо на меня, дразнясь, слегка раздвинула колени. Я продолжал глазеть и видел, как на солнце черты ее лица, отливающие абрикосовой мягкостью, меняются, заостряются, и, наконец, что-то смутно-волнительное, очень взрослое, собирается в тайных уголках ее ресниц, блуждает на исполосованных светотенью скулах.

Сил терпеть больше не было, я приподнялся на локтях, потянулся и поцеловал ее сладкий яблочный рот.

От солнца ли, от желания, но мне показалось, я видел, как взрослые отправились плавать. Я был уверен, что мы одни.

Но я ошибся, и Викин удивленный возглас, толчок рукой в грудь отбросили меня назад. Еще не отошедший от радости ее вкуса, я обернулся и поймал недоуменный взгляд Александра Львовича, устремленный прямо на нас.

* * *

Мы не спали до глубокой ночи. Сидели на окне, распахнутом в сад, в жизнь, туда, где нам уже все удалось.

– Ты такая крошечная, как ты тут без меня? – Я старался держаться мужественно.

– Не знаю… – Она сидела тихо-тихо и вдруг рванулась, задохнувшись. – Я не думала, что мне будет так плохо… как я без тебя…

Я гладил ее по мягким волосам.

– Не плачь, пожалуйста, мы скоро увидимся в Москве, я приеду.

– Я боюсь, что ты меня забудешь…

– Ну ты что, малыш-глупыш, как же я забуду. Мы же навсегда, мы же по-настоящему…

– Вернешься в школу, там твои одноклассницы старше меня на целый год, они сто процентов все в тебя влюблены.

– Конечно! – Я смеялся, тер глаза и не смотрел на Вику, потому что боялся заплакать.

Слезы, самые настоящие, жгли горло и нос. Было стыдно и странно.

– Ты точно записал мой телефон? Покажи! – Она подцепила пальцем мои шорты и тихонько ковыряла подкладку кармана.

– Я его выучил.

– Ну давай, повтори его.

– 246-05-86.

– Давай каждый вечер созваниваться. Часов в восемь или в девять. Тебе удобно в девять? Твой телефон у меня вот. – и она соскочила с подоконника, порылась в столе, достала блокнот.

На странице – мой номер, обведенный сердечком. Видели бы это парни! Опять стыдно. И все равно прекрасно.

Так и задремали, сидя на диване у нее в комнате.

Я проснулся от того, что где-то орудовал ветер. То ли в печной трубе, то ли за окнами, воровал листья с балкона.

Я сел, осторожно, чтобы не уронить голову Вики, но спускать ноги не хотелось. По полу гулял сквозняк, и темнота, сгустившаяся по углам комнаты, казалась живой.

Звук, разбудивший меня, повторился. То ли свист, то ли плач, то ли какой-то кашель в саду.

Я набрался сил и сбросил ноги на холодные доски паркета. Подошел к окну. После дождя улица пахла свежестью. Но свежестью тревожной, предосенней, смешанной с запахом палой листвы и стареющей акации.

Я перегнулся через подоконник, в локти вонзились крошки растрескавшейся краски. Мне почудилось, что в беседке кто-то есть. Даже показалось, что вижу тлеющий огонек сигареты. Но выяснять не хотелось, нужно было незаметно пробраться к себе.

На следующее утро нас провожали на станцию. Всей гурьбой шли по маленьким даже тогда тропкам, через пролесок к железной дороге.

– Смотрите, лиса! – вдруг крикнул Гирс, останавливаясь и преграждая нам путь. – Агат, ко мне! – Он взял щенка за ошейник.

– Где, где лиса? – Мы с отцом, как по команде, вытянули шеи.

– Да вон же! Справа, где волчья ягода. – он показывал на заросли кустарника, но там никого не было. – Вы что, не видите?!

– Да нет там никого! Тебе показалось, – сказал отец.

– Филипп, ладно твой папашка слепой, но ты-то, молодежь. Ты видишь? – Гирс продолжал тыкать пальцем в кусты.

– Нет, Александр Львович, хоть убейте!

– Я вижу, – вдруг сказала Вика. Это были первые слова, произнесенные ею в то утро. – Вон стоит. С желтыми глазами.

Я тихонько дотронулся пальцами до ее ладони. Она вздрогнула.

Пригородная электричка, запах рельсов, рыжие деревянные лавочки и длинноногая фигурка Вики за окном. Агат крутится между ее коленок, волосы почти закрывают ее лицо, полное слез.

* * *

Что-то произошло, я так и не понял что. Но что-то случилось тогда между нами. Между мной и ее семьей.

Я долго не мог разобраться почему, но больше мы с ней не виделись.

Я звонил и звонил, слушал гудки. Думал, может, они еще на даче. Так ведь сентябрь, учебный год.

В один вечер я дозвонился. Потом еще и еще.

* * *

– Полина Алексеевна! Добрый вечер, это Филипп, позовите, пожалуйста, Вику!

На том конце провода молчание. Потом вздох и голос Полины со странным прохладным подтоном:

– Филипп? Зачем ты звонишь?

– Как зачем? Я хотел поговорить с Викой, мы договорились!

– Не звони сюда больше, пожалуйста. Имей совесть.

Гудки отбоя.

Меня швырнуло в пространство без кислорода. Я не мог дышать, как рыба, выброшенная на берег.

Я позвонил еще раз. Щелчок в трубке: у них стоит определитель номера. Никто не ответил.

Что же это такое…

* * *

– Вика, привет, это ты?

– Нет, Филипп, это Полина. И я прошу тебя, очень прошу, перестать звонить Вике. Она не хочет с тобой разговаривать. Я же объяснила тебе вчера!

– Но почему?

– Перестань сейчас же! Чего ты добиваешься? Чтобы мы пошли к твоим родителям?

– Полина, я не понимаю ничего… позовите, пожалуйста, Вику.

– Филипп, я не знаю точно, что именно ты ей сделал, что у вас произошло, но моя дочь с тобой разговаривать не будет. Она просила не звать ее, когда ты звонишь.

Гудки.

Черт-черт, это невозможно! Этого не может быть! Она не могла так со мной поступить!

Я лихорадочно перебирал в уме, что такого сделал, чем обидел. В голову не лезло ничего, что хоть как-то могло оправдать ее. Объяснить ее игру в прятки.

Я вспоминал наш последний вечер. Силился, напрягал память, но так ни за что и не зацепился.

Никакой логики. Да и взрослые хороши, ни ответа ни привета.

Похоже, это был тот самый момент, когда я начал догадываться: с Гирсами что-то не так.

* * *

Я отсчитал пятнадцать ступенек вверх и вниз. Я отсчитал их раз сто, пока ждал.

Я ждал уже два часа. Сначала просто под дверью. Потом у окна в лестничном пролете. Потом звонил. Звонил и звонил, как сумасшедший, в этот дверной звонок, пустой и глухой.

Из соседней квартиры недобро глянуло лицо соседки.

– Что ты названиваешь? Неужели непонятно: там никого нет.

– Никого нет?

– Вот мне интересно, ты дурак? Или прикидываешься? Или нарочно людям мешать пришел?

– По ходу – дурак…

– Я милицию вызову сейчас.

– Спасибо, не надо. Извините, пожалуйста…

– Уехали они, – обронила она, закрывая дверь.

– Куда??

– Понятия не имею. Вчера еще.

* * *

Школа, где училась Вика, породистая французская «двенашка» в переулках Старого Арбата, оказалась небольшой. Четыре этажа и одно крыльцо, выходящее на старинный храм Спаса На Песках. Там-то, слева от храма, в округлом дворике аккурат напротив школьных окон, и расположился тот, в кого я превратился.

У меня не было четкого плана. Я просто ждал. Каждый день давал себе слово, что пойду на занятия, но каждый день спускался в метро. Станция метро «Университет», пересадка на «Библиотеке имени Ленина» и через двадцать три минуты я на «Смоленской».

В скверике возле церкви по утрам сидели прозрачные от холода, еще не похмелившиеся арбатские гедонисты. Я обходил их по касательной, срезая угол, напрямую летевший к крайней скамейке слева. И занимал свой терпеливый пост.

Звонок на перемену был слышен издалека. Во время уроков я мог отлучиться в соседний гастроном или прошвырнуться к стене Цоя, но к переменам обязательно возвращался – посмотреть, не мелькнет ли в стайке угловатых пухлых школьниц изящный Викин силуэт. Больше всего я боялся проглядеть ее, одну-единственную Вику, не узнать ее под нагромождением плащей, курток, воротников. Я всматривался до рези в глазах, гадая, какой у нее может быть шарф. Смешной, ярко-красный, или шелковистый, бледно-коричневый, под цвет ее ресниц.

Но ее не было.

Я провел под ее окнами вечность. В первой половине дня, исполненный упорной веры, я ждал ее у школы, вечерами стоял у дома.

Так прошел месяц или даже больше. Отец, как назло, был в отпуске и уехал к родственникам на Урал. Эти его поездки всегда вызывали у меня недоумение. Зачем переться в такую даль? Хотя однажды мама меня просветила: «Лучше уж он к ним, чем они к нам». Резонно. Мама вообще была женщина практичная.

Когда отец вернулся, я бросил вслух ничего не значащее:

– Пап, а Гирсы-то в Москве?

Отец стоял ко мне спиной. Разогревал на плите кастрюлю с гречневой кашей, и по кухне плыл сизый горьковатый запах.

– Пока да. Но вроде как уезжают они. На год точно, а там видно будет.

Внутри что-то тоненько надорвалось.

– Куда? – спросил я как можно равнодушнее.

– В Европу куда-то. Должность ему предлагают, больницу современную, – ответил отец, перекладывая гречку из кастрюли в тарелку, – наверняка будет звать меня с собой.

Меня скрутило, как будто ударили в живот. В груди горело. Я испугался, что мне станет плохо, что будет инфаркт или типа того. Я слышал, от стресса всякое бывает. И тут же подумал: «Вот было бы здорово попасть в больницу, но чтобы она непременно узнала…»

– А ты?

– Ну а что я? Мне это все не надо, мне тут спокойнее.

– Папа, б. дь…

– Филипп! – Он выглядел, как человек, которого застали врасплох. – Ты чего, с ума сошел?

– Нет, пап, это ты с ума сошел! Ты что, правда не понимаешь?

– Не понимаю чего?

– Это же, блин, совсем другая жизнь! Ты бы хоть раз подумал не о своем спокойствии, а обо мне! Думаешь, мне не нужна нормальная жизнь?! – Я почувствовал, как трясутся руки.

Не хотелось орать на отца, но вышло именно так. Из меня вываливались не слова, а крики. И не из горла, а откуда-то из желудка.

– Филипп, у нас нормальная жизнь, – папа поставил на стол тарелку, – как раз у нас-то она и нормальная. Это Саша хочет быть героем. Он играет в это, живет как в кино, и я понимаю: в твоем возрасте это выглядит заманчиво, но если все будут такими, как Саша, некому будет лечить обычных людей. Здесь, в бесплатных больницах.

– Ну и пусть! Пусть! У тебя-то есть вариант все изменить! Прямо сейчас! Ты бы мог уехать и работать с ним! Почему ты не хочешь?! На фиг нам гнить в этом дебильном месте, если мы могли бы жить там?!

– Потому что здесь я нужнее, потому что твоя мама здесь нужнее, у нее работа, студенты ее, у нее родители здесь. А там? Кем она будет там?

– Нет… Ты отказался, потому что ты зассал, потому что ты боишься, что ты недостаточно классный для того, чтобы работать там, с Гирсом… – Я почувствовал, как от несправедливой правды в глазах стало горячо и мокро.

Отец так и застыл с ложкой в руке. Наконец он выдохнул и сказал:

– Сынок, ты… сейчас не прав. И я бы послал тебя подальше, но не стану. Потому что мне ясно, как божий день, что все, о чем ты сейчас говорил, скорее всего имеет больше отношения к тебе, чем ко мне. И вот еще что… Не все, что выглядит счастьем, на самом деле является счастьем. Подумай об этом на досуге.

Он сел, заправил кашу маслом, немного присолил и хотел что-то еще добавить, но я уже захлопнул за собой дверь.

* * *

Месяцами шел снег. Не унималась промозглая голодная темнота, ветер выл, выло все вокруг. Пустые завтраки, остывший чай, бесплодные попытки проглотить выложенное на тарелку.

«Просто я не для нее… Так мне и надо…», – крутилось в голове вместо сна по ночам. И я снова и снова зарекался думать.

Я обещал себе не скучать, но я скучал по ней. Напивался вместо уроков, бродил по лабиринту арбатских переулков, лез в чужие драки. Часами ездил по кольцевой в метро, читал запоем грустное. Меланхолия Колфилда осенью, обдолбанность Алекса Ларджа ближе к январю. Я повадился ходить туда, где никого толком не знал. Какие-то тусовки у стены Цоя, пиво в мокрых бутылках, горькие сигареты, сырые спички, издерганные пальцы со съеденными ногтями. Домой после десяти вечера, когда родители железно спали. Иногда после целого дня шатаний я вырубался прямо в автобусе, прислонившись лбом к дребезжащему стеклу, расплывшись от бензинового тепла.

«Тук-тук», – стучало сердце, не останавливаясь ни на миг. И даже сквозь сон я не мог понять, почему оно упрямо продолжает отбивать свой ритм.

Я думаю, есть в детстве нечто трагичное. Горькая смесь беззащитности и жестокости.

Как сильно ребенок нуждается в близости, в постоянном присутствии и одобрении взрослых, от которых зависит хрупкая детская жизнь. И как ясно отражает он любые пороки, пока формируется, крепнет его нутро, напитываясь тем, что вокруг. Всеми формами несовершенства. В детях, как в фасеточном зеркале, можно увидеть преломленный мир родителей.

Сколько душевных и физических сил нужно, чтобы повзрослеть. Как много разочарований и боли мы должны испытать, чтобы стать взрослыми.

И все же, с расстояния лет, детство выглядит как утраченный рай. Сладкое, пропитанное солнечным светом время любви.

Глава 4

Александр Гирс

Начало тайн врача – знание хода сердца, от которого идут сосуды ко всем членам, ибо всякий врач, всякий жрец богини Сохмет, всякий заклинатель, касаясь головы, затылка, рук, ладони, ног, везде касается сердца: от него направлены сосуды к каждому члену…

папирус Эберса (XVII век до н. э.)

Саша Гирс всегда покушался на слишком многое. На любовь, на удачу, на нормальную детскую жизнь. И все могло бы получиться гораздо легче, если бы не обстоятельства его рождения. Мать умерла в родах, в маленькой больнице под Вильнюсом, оставив после себя только шум дождя за окном и окровавленного младенца.

Быть маленьким, слабым и все равно быть – непростая задача. Он неутомимо использовал все силы, чтобы уцепиться за эту сторону реальности, не соскользнуть в склизкую темноту, что ждала его, последуй он за матерью.

Руины, на которых началось путешествие Саши в нашем мире, быстро остывали. Семьи не получалось. Получалось что-то инвалидное, сокращенное, где роли спутались и переплелись между собой в причудливое веретено.

* * *

Лев Гирс долго стоял и смотрел на занозистый гроб посреди маленькой комнаты. Последнее ложе, в нем – пустое тело. Без ребенка и без души. Простоял так несколько часов, прощаясь с прошлой жизнью, с частью самого себя. Потом вышел и принялся жить дальше.

Лев Гирс работал тогда инженером на трикотажной фабрике Вилия. Это был новый экспериментальный комбинат, расположившийся в роскошном здании в стиле позднего конструктивизма. Комбинат-сказка, только что распахнувший свои двери и обещавший сотрудникам весьма хлебные ставки. В реальности покраска тканей и ниток не принесла производителям неслыханной прибыли, и зарплаты оказались столь же постмодернистскими, сколь и внешний вид фабрики. А человек по имени Лев Гирс, невзирая на звучность своего имени и наличие высшего образования, зарабатывал так мало, что подвязался разнорабочим где только придется.

Дома он бывал редко, спал тревожным сном несколько часов в сутки и снова уходил. Зато потом приносил домой маленькие узелки конфет или баранок для любимых девочек – жены и дочки, или покупал им теплые мягкие валенки.

А потом, с приходом Саши, которого мать нарекла сразу, лишь только завязалась у нее внутри новая почечка жизни, все пошло под откос. В дом пришла первая смерть.

* * *

Странным образом эта смерть не настроила отца против сына. Однако немного разочаровала старшую сестру Машу, которая, потеряв мать, получила взамен крошечный влажный сверток, явившийся на этот свет погубить ее детство.

Ей тогда исполнилось семь. Ребенок был пухлый, в кожаном переплете желтовато-бежевых пяточек и ладошек. Смуглый, с редкими перьями черных волос на круглой макушке. От него пахло чем-то невиданным, хлебным, кефирным.

В первое время к ним каждый день приходила сердобольная соседка с первого этажа. Она помогала с малышом, стирала пеленки, варила кашу, учила Машу нехитрым, но утомительным премудростям.

Маша оказалась доброй маленькой матерью. Нежной, немного неуклюжей. Она кипятила молоко и, вымочив в нем марлевую тряпочку, понемногу выжимала теплые жирные капли в красный беспокойный Сашин рот. По ночам Саша грелся ее телом, прижавшись к ней в недрах старого дивана. И она обнимала его во сне, вдыхая пряничный запах младенчества и почти не горюя о том, что не сидит за партой в первом классе школы, как ее подружки, а здесь помогает выжить маленькому существу. Бесчестный, бескомпромиссный жребий.

Отец по-прежнему много и тяжело трудился, но в те редкие вечера, когда мог не гнать себя за звонким червонцем, он сидел на кухне с чашкой уютного чая, разглядывал своих детей, читал им сказки, а Маша видела, что он совершенно счастлив. И все они счастливые. Пусть и в кургузой ампутированной семье.

Так они жили какое-то время, то проваливаясь, то побеждая. Зиму, простуды, грусть. Детской душе немного нужно для отчаяния, но и для радости нужно совсем чуть-чуть. Чтобы тот, кто рядом, был рядом как можно чаще и ласково смотрел на тебя.

Отец справлялся. Он всех кормил, казался добрым и спокойным, должно быть, он был очень сильным, думалось потом взрослому Саше.

Соседка, тетя Люда, по-прежнему помогала по хозяйству, отпускала Машу погулять и даже предлагала отправить ее в школу в вечернюю смену, но Маша уже привязалась к маленькому брату животной материнской страстью, и не хотелось ей ни учиться, ни играть, если Саша не сопел где-то рядом, укутанный в мамин пуховый платок.

* * *

Зато Сашу в школу определили. Шестилетний, уверенно хватающийся за каждый новый день своей жизни, он выхаживал по коридору со стареньким портфелем, который достался ему в наследство от сына тети Люды, и знал наверняка, что мир вот-вот ему покорится.

Больше всего он ждал географию, чтобы узнавать про другие страны. И что-нибудь про животных. Саша Гирс с раннего детства проявлял склонность к естественным наукам.

Однажды среди старых книг, оставшихся от деда, учителя биологии, он нашел выцветший атлас в мягкой обложке. Там, в самом сердце рыхлого издания, обнаружились замечательные в своем роде рисунки австралийских аборигенов. Они изображали людей совершенно особенно.

Вот Саша, попроси его нарисовать человека, накалякал бы круг, под ним – овальное туловище, ну и руки-ноги-палочки по бокам. Максимум мог бы добавить волосы. А аборигены, оказывается, видели человека слоями. Вроде торта Наполеон, что бронзовел тончайшими лоскутами теста в витрине кулинарии недалеко от школы.

Сначала такой вот австралийский бушмен чертил подобие скелета, потом какие-то кружочки (отец объяснил, что это внутренние органы: сердце, печень, легкие), потом уже обводил это богатство контуром – получалось, что кожей. И вот тебе – человек.

И отчего-то это знание – что все вокруг не такое, каким видится, а состоящее из многих-многих незаметных снаружи слоев, – поразило Сашу Гирса в самое сердце.

С тех пор он во всем пытался угадать внутреннюю суть.

Летом после дождя Саша подолгу возился в жирной земле, разглядывая желтовато-розовых червей, приходя в восторг от кольчатых подвижных структур. Он ловил жуков и испытывал их на прочность, пытаясь определить, где крепятся крылья в их замечательно крепком панцире. Он щупал свое тело и чувствовал пальцами подвижные волокна сухожилий, плотность коленных чашечек, полукружья ребер.

Но апофеозом Сашиной исследовательской мысли стал лягушачий опыт. В третьем томе энциклопедии Брема были найдены замечательные картинки земноводных, захватившие Сашино воображение.

Требовалось срочно отыскать материал. Саша промучился все лето, пока однажды в августе ему не посчастливилось поймать в кустах юркую древесную квакшу.

Дальше дело техники: схватить за заднюю лапку, слегка ударить о крыльцо и расположить на заранее приготовленной дощечке прохладное бездыханное тельце. Стащить на кухне самый острый нож, сделать аккуратный надрез на брюшке и, раздвинув ткани, узреть, наконец, натурально внутренний мир.

Разделав лягушку до скелета, на что ушло довольно много времени, Саша зачарованно разглядывал тонкие, как иголки, косточки, нежные сочленения хрящей, овальные мешочки мышц, похожие на куриное филе.

Маша потом ругалась ужасно, чуть в обморок не упала, застав брата за анатомическими изысканиями, ну да ничего. Пережила.

* * *

Все пошло шиворот-навыворот, когда отец заболел. Заболел не смертельно, но мучительно. Тело, надорванное многими годами труда, исчерпало запас прочности. Суставы болели, надувались, делая его пальцы похожими на стручки с перекатывающимися отекшими кругляшами бобов.

Потом забарахлили ноги, потом спина, и отец, вовсе еще не старый человек, оказался заложником собственного исказившегося скелета.

«Клетка-скелетка», – говорил он.

Саше тогда было семь, а Маше – четырнадцать.

Вот тут и началось.

Однажды ночью Саша проснулся оттого, что Маши рядом не было. Вместо нее зияла пустота. Диван с ее стороны остывал.

Спросонья Саша заморгал. Затем прислушался. Шорох и непонятный звук. Поблизости что-то шевелилось. Кажется, на полу происходила какая-то возня. Он перевернулся на бок и, накрывшись с головой одеялом, соорудил щель, откуда было видно комнату.

Возня продолжалась. Глаза привыкли, и он разглядел в темноте худую белую ногу, перехваченную под коленом чьей-то рукой. Вторая нога была неестественно выгнута, словно вывернута наизнанку. Он увидел голову Маши, ее светлые спутанные волосы. Ее затылок, тихонько стучащий об пол в странном размеренном ритме.

Сверху над опрокинутой на спину Машей ходил ходуном какой-то человек. Он склонился над ее голым животом, закатав платье чуть не до подмышек, и натужно дышал.

Саша не мог отвести глаз от кусочка ее груди, которую видел много раз и которая недавно стала совсем другой, не как у него, а новой – мягкой, скругленной, с розовым припухшим пятнышком в центре. Он смотрел, как пальцы непонятного человека мнут эту маленькую грудь, как мнут сосцы у коровы, будто хотят выжать из нее что-то. И нежная розовость пропадает в темной грубой ладони.

Саша застыл. В голове шумело, сердце стало огромным и заполнило своим стуком всю комнату. Кровь разливалась по телу, шла жаркой волной. Заныл живот, стало тяжело дышать.

Саша знал, что такое страх. Он боялся и летнего гудящего шершня, и бездомную собаку, живущую возле магазина за углом, и гнева отца, если тот грозился его отлупить. Но сейчас это было другое. Страх, затопившей всю его душу. И что-то еще, горячее, словно разбухающее в нем.

Раздался странный сдавленный звук. Как-будто человеку стало больно, но он сдержал стон. Потом все стихло.

Саша спрятал голову еще глубже под одеяло и заплакал.

С тех пор его жизнь поделилась на день и ночь. Днем все было хорошо, все было как раньше, он ходил в школу, а дома его ждали отец и Маша. Маша была родной и понятной, близкой. Он мог дотронуться до нее, зарыться лицом в ее волосы, втянуть носом запах. Мог поцеловать, как ребенок целует любимую маму. Или сестру. Или как в их случае – и то, и другое сразу. Она готовила незамысловатый обед и смотрела на него с нежностью. Глаза ее – точно такие же, как у самого Саши – блестели, как мытые черные сливы.

Он учил ее тому, чему сам выучился в школе, и они смеялись над задачками в учебниках, где люди никак не могли посчитать кирпичи или измерить расстояние. Но особенно ей нравилось, когда он рассказывал о чудных животных, которые живут в жаркой стране Африке.

– Какой? Земляной поросенок? Ой, не смеши, меня, – хохотала она, когда он рисовал ей причудливого зверька с длинными ногами, огромными ослиными ушами и вытянутым пятачком – то ли слоник, то ли ослик, то ли кабан.

– Правда! Нам рассказывали сегодня! Они живут в Африке.

– Да быть того не может! Ты придумал все!

– Не придумал!

– А расскажи еще! – просила она, и ее лицо зажигалось любопытством.

Саша довольно быстро сообразил, что, если бы не он, Маша сама училась бы в школе и, как все девочки, по ночам спала бы в своей постели.

Вечерами ему было муторно.

Маша часто приходила не одна. Отец сидел в своей комнате и то ли не знал, то ли делал вид, что не знал, то ли ему правда стало все равно, что к Маше ходит полгорода. Он вдруг стал похож на камень. Такой же бесшумный.

Саша ужасно злился на него, но Маша с ласковой настойчивостью убеждала Сашу, что все в порядке и папе рассказывать ничего не нужно. Его нельзя расстраивать, его нужно хорошо кормить. И она изо всех сил постарается.

Саша стыдился спрашивать, о чем именно он должен молчать, потому что понимал: происходит что-то неправильное, иначе сестра не просила бы его держать секрет.

Рядом с ней он часто испытывал странное: вот она, тоненькая, почти прозрачная девочка, не ребенок, как он, но и не женщина, как теть Люда. Суетится на кухне или просто сидит на крыльце, болтая ногой. А вот вдруг из нее сочится что-то темное, что-то взрослое, что-то, к чему он не может даже приблизиться, и это пугает и будит под кожей горячее, волнительное.

Однажды он подрался. Ужасно подрался, потерял зуб, слава богу, еще молочный, удивился, как больно, оказывается, бывает, но остался доволен.

Во дворе кто-то вихрастый, чуть старше, а может, и нет, крикнул ему: «Машка – б. дь!», и Саша, не помня себя, налетел на него, разогнавшись что есть силы, опустив голову, боднул его в тощий живот.

Саша не был уверен в том, что означает это слово, но сразу было ясно: что-то очень обидное, липкое, от чего не избавиться иначе, чем пролив кровь обидчика. В другом случае – зачем дразниться.

Он был готов поколотить весь мир и с удивленной радостью обнаружил, что после драки ему стало легче. Отвел душу, раздираемую мрачными вопросами, которые ему некому было задать. Получил как следует, но эта боль – простая, понятная – сразу заслонила смутное внутри.

Саша не мог с точностью объяснить себе, что же не так с Машей. Он начал догадываться, что все самое гадкое происходит обычно днем, когда он в школе, а отец сидит взаперти у себя в комнате.

Но случалось и ночью.

Они все были на одно лицо. Люди, появляющиеся и пропадающие, сливающиеся в монотонный ряд одинаковых, пахнущих водкой мужчин. Снова и снова он слышал одни и те же звуки, видел ее то лежащей на полу, то распростертой на кресле, появившемся в комнате сравнительно недавно. То на коленях, спиной вверх, так что даже в темноте было видно каждый круглый выпирающий позвонок, похожий на бусину.

Года два он честно притворялся спящим, представляя себе, как убивает каждого по очереди.

Сначала он планировал сам жениться на Маше. Потом подрос и перестал мечтать о чем-то, кроме мести. Это он после понял: в любом возрасте сложно мириться с собственным бессилием, а в детстве – почти невозможно, если не сбегать в мир чудесных фантазий. И он фантазировал, неумолимо приканчивая каждого, кто коснется его любимой сестры.

Из той поры лучше всего он помнил сочетание жгучего стыда, возбуждения и ненависти, которые испытывал по ночам. И самое немыслимое – невозможность спасти. Невозможность сделать так, чтобы она принадлежала ему одному, как было прежде. Только ярость, только бессилие.

Когда Саше исполнилось двенадцать, он вернулся из школы и увидел на столе 5 копеек.

5 копеек на автобус и записку: «Ехай скорее. Адрес: ул. Жолино, 9. Папа умер».

Саша Гирс стоял возле гроба, но смотреть не смотрел. Глаза у него чесались так, что казалось, из них вот-вот хлынет кровь.

Наутро он проснулся и не смог разлепить склеенные гноем веки. Конъюнктивит. Да еще какой: он потом еще месяц не мог ни читать, ни писать – буквы расплывались, зрение отказывалось служить. А потом ничего. Восстановилось, оставив лишь легкую минусовую дымку.

* * *

Ему было пятнадцать, когда он понял: пора делать ноги. Застывший в традиционной провинциальной летаргии город предлагал невеликий ассортимент будущего: бедность, пьянство, танцы гопоты в черных изножьях домов.

Вначале у него не было плана. Он просто знал, что однажды возьмет Машу за руку, увезет в Москву, и все изменится. Там он поступит на медицинский. Непременно, чего бы это ни стоило. Он мечтал об этом, крутил в голове так и эдак. Время на мечты кончилось в один день.

Придя домой, он нашел ее в кровати. Она лежала, бумажно-белая, с закрытыми глазами, укрывшись стареньким отцовским пледом. Саша потрогал ее лоб: горячий.

Он потянул плед, чтобы укрыть ее получше – в нос ударил сладкий железистый запах. Он отпрянул: простыня вокруг ее бедер задубела, окрасившись бурым.

Это был очередной аборт, но первый, который прошел так неудачно. Саша прикрыл тело, отплевывающееся остатками матки.

Врач со «Скорой» вытерла руки. Голос ее звучал напряженно:

– Ей бы капельницу…

– Так ставьте!

– Да нет у нас.

– Тогда поехали в больницу!

– Скорее всего, нет смысла: слишком велико заражение. Не видишь, что ли, гной везде. Ну помрет она в больнице или тут. Почему вы не обратились сразу?

– Я не знаю… – Саша развел руками. – А что делать? – Больше всего он боялся заплакать. Но не удержался, разревелся, как маленький.

– Антибиотики колоть, что ж еще, если бы они были. – Врач надела пальто. – Для гнойных ран. Ампициллин.

Дверь за ней захлопнулась.

Дождался, надо было раньше соображать.

Он боялся смотреть в сторону кровати, на которой скрючилась сестра. Бессилие, снова бессилие.

Тоже мне врачи.

Ампициллин. Он сдернул с крючка куртку, кое-как запихнул длинные, невесть когда вытянувшиеся руки в рукава и выскочил на улицу.

В аптеке пахло йодом.

– Скажите, пожалуйста, у вас есть ампициллин?

За прилавком лоснилось лицо провизора. Кажется, от его дыхания тоже пахло йодом.

– Не бывает.

– А где можно найти?

– Не знаю, может, в центральной.

В центральной аптеке нашлось несколько упаковок. Это Саша разузнал сразу, но у них не могло быть таких денег, особенно после того, как Машка отдала последнее на аборт. Отнесла своему мяснику.

Легко не замечать чего-то, о чем не хочется думать, пока это что-то не выпрыгнет на тебя, как черт из-за угла. Как, например, мясник-акушер и умирающая сестра.

В красноватой вечерней витрине растворялись последние посетители. Саша задумчиво переминался с ноги на ногу во дворе соседнего дома. Он не мог пойти домой, не мог даже подумать вернуться туда с пустыми руками.

Он вспоминал потом, что не было у него тогда никакого определенного намерения. Он просто прилип к качелям и поскрипывал ими до тех пор, пока не увидел, как провизор закрывает дверь аптеки.

Саша прошелся, разминая ноги, нагнулся и взвесил в ладони шершавый обломок кирпича, подвернувшийся тут же. Потом еще посидел, подождал. Пока темнота не загустела и не остыли от шорохов подворотни.

Тогда он встал и двинулся в сторону аптеки. Все оказалось до смешного просто: кирпичом разбить стекло, залезть в витрину, перемахнуть через тщедушный деревянный прилавок и среди множества маленьких ящичков найти один с надписью «антибиотики». Вскрывать даже не пришлось. Все на соплях да на честном слове.

Прижимая к груди приветливо позвякивающие ампулы, он запихнул в карман несколько шприцев и вылез на улицу. На улице никого не было. Храни Господь провинциальную милицию.

* * *

Когда лет десять спустя он впервые увидел в раздвинутых тканях грудной клетки человеческое сердце, его собственное остановилось. Замерло на одно мучительное мгновение, а затем ударилось о ребра и обрело какой-то новый, мощный неутомимый ритм. Этот ритм никогда больше не подводил его. В радости, в горе, в смертельной усталости, в любую секунду жизни он мог рассчитывать на свой неукротимый пульс, на свое сердце, которое в любых обстоятельствах бьется упруго и ровно.

Впрочем, справедливости ради стоит заметить, что чувство страха он начал утрачивать раньше. Сразу после смерти Маши. Даже в Москве, на вступительных экзаменах в медицинский, когда решалась его будущая судьба, он чувствовал лишь холодок на кончиках пальцев.

А потом и вовсе стало хорошо. Койка в общаге, работа в ночную смену – красота. Так в полном спокойствии и вкатился в совершеннолетие уже истинным самураем. Про самураев это он начитался, когда еще в школьные времена в библиотеке подрабатывал. Он много читал, а потом рассказывал теть Люде, которая его подкармливала. Там, в прошлом.

Ну да бог с ним, с прошлым. Его он похоронил вместе с Машкой.

Иногда только в голове заходился протяжно тоненький голосок: «виноват, сам виноват, не уберег, не увез, отсиделся за ее спиной». А потом другой, мужской, да построже: «сама виновата, дура, бабы – все б. ди, вот так им и надо…»

От этих голосов не помогала ни водка, ни портвейн, ни песни под гитару с однокурсниками, ни секс с однокурсницами. Особенно осенью, как дело шло к ноябрю, когда умерла Маша, и дни начинали скрючиваться, плесневеть, превращаясь в огрызки, так становилось особенно тяжело. Можно сказать, невыносимо.

Но Саша-самурай нашел управу. А точнее, так: он нашел свое призвание. Вычленил личную функцию в графике мироздания. И голоса тут же смягчились, перестали скрести изнутри его череп, перекатываться червивым клубком.

Саша Гирс не сразу догадался, что должен стать хирургом, но понял, что для собственного спасения нужно спасать других. Оказалось, он создан для спасения человеческих жизней. Это было встроено в формулу его крови на уровне пренатальной алхимии. А еще получалось так, что каждая вытащенная им с того света жизнь кормила, насыщала и на время заставляла замолчать сосущие душу голоса.

Вероятно, будь он менее амбициозен, он мог бы найти свое призвание в рядах пожарных или аварийно-спасательных отрядов. Физиологии у него хватило бы на любую изнурительную работу. Декорации были не так важны, как тот факт, что каждый день обретает практический, осязаемый смысл, если благодаря тебе кто-то остается жить. И не гипотетически, не на бумаге, а когда держишь в руках раздавленную, обожженную или пораженную болезнью плоть, и под твоими руками эта плоть обретает дыхание. Видеть, как чье-то сердце начинает заново биться в твоей ладони, – это была зрелая эрогенная зона Александра Гирса.

Вообще выходило, что Александр во всем преуспел. Он был почти неуязвим. На курсе по психиатрии он узнал, что такое бывает. Когда чувства тебя слишком беспокоят, психическая система их как бы прячет, чтобы они не надоедали, не ранили, не вонзались острыми шипами и не терзали душу.

Саша сообразил, что с ним примерно это и произошло. Он не вспоминал о детстве, почти не думал о сестре, и жизнь его потекла в ровном и нужном направлении. Интенсивно, небесцельно.

В личном у него тоже было хорошо. Женщины отдавались ему легко и с видимым удовольствием, а что еще нужно, когда тебе двадцать или двадцать пять. Разговоров в общаге только о сексе и было. Иногда на соседней койке по ночам происходила веселая возня, и тогда сквозь сон ему казалось, что он посреди гудящего улья и сам вот-вот взорвется то ли медом, то ли сотнями жалящих пчел.

Пришлось срочно осваивать новые горизонты. Наука страсти далась ему без труда. Он был немного плотнее, чем нужно, лицо его, вполне мужественное, должно быть, портили слишком выпуклые глаза, но он был сильным и знал, чего хочет. Этого оказалось вполне достаточно.

Его влекло к хрупким легким девочкам, но такие ему почти не встречались, все больше попадались крупные, ухватистые, с круглыми ляжками и тяжелой грудью. Теплые, мягкие женские тела, пахнущие пряным островатым потом, трущиеся о него с усердием и полной отдачей, развлекали его, но не забирали. Он с удовольствием трахал всю эту кавалькаду плоти, тискал ее, кончал с радостью, а потом шел заниматься тем, что действительно питало его душу. Тем, что составляло основу его жизни. Учиться. Учился он блестяще не по протоколу, а вообще.

Когда практика подошла к концу, он буквально вымолил у старшего хирурга разрешение присутствовать на операции. Хирург с сухим вытянутым телом и ощетинившимся подбородком был больше похож на полковника.

Он крепко затянулся и прогоркло сказал:

– Оперировать собрался? Ага. Ну давай, смотри, не обделайся.

Но все-таки пустил, и в тот день Гирс впервые попал в операционную. И не на какое-нибудь вульгарное удаление аппендикса. А на аортокоронарное шунтирование.

Предбанник, халаты, маски – культовая униформа для культового пространства, где правили бал строгость, точность и холодный ум.

Хирургия – чудесная область, где врачу многое подвластно, но кардиохирургия… Это совсем другое дело. Сердце – наркотик. Прикоснешься к нему, и обратной дороги нет.

Так и произошло. В ординатуру он поступил сразу, не испытывая сомнений в выборе. Кардиохирургия! Что может точнее отражать саму идею его личности. Исцелять патологии сердца, выигрывать гонку со смертью.

Он мечтал соединять кончиками пальцев трепещущие соцветия сосудистых пучков, вдыхать жизнь в утомленные сердечные артерии. И в этом он преуспел. Все в его работе вызывало в нем эйфорию. У него обнаружилась настоящая тяга к сердцам. Он любовался ими, выхаживал, останавливал, ремонтировал и снова возвращал к жизни, каждый раз удивляясь пружинистой магии сердечных сокращений.

Чистота движений и мысли достигалась бесконечными тренировками рук, памяти, внутренней организации. Чтобы выдерживать мощные перегрузки, одного адреналина – впрочем, щедро выделяемого молодыми надпочечниками – было мало. Необходимо было расширять и упражнять психический резервуар, с каждым днем становиться выносливее и спокойнее.

Бесконечность часов, тысячи надрезов, сотни клапанов миокарда, трепещущих, словно крылья мотылька. Открытые артерии, закрытые швы. Существование в ритме сердца.

Моменты, когда, побросав окровавленные халаты, они с интернами и ассистентами хирургов сидели в раздевалке, облегченно вздыхая, шутя, напевая что-то себе под нос, были самыми ценными минутами близости, какие бывают только там, где рядом ходит погибель. Ну или в спортивных раздевалках после матча.

Кардиохирургия стала основой всего. Он вручил профессии всего себя, она ответила взаимностью и возносила его все выше и выше.

Он всегда знал за собой качество, необходимое каждому, кто хочет добиться успеха. Он умел принимать решения и следовать своему выбору. Александр Гирс справедливо полагал, что многим докторам не хватает отваги своевременно принимать важные решения и нести за это ответственность. Многие предпочитают подождать, понаблюдать. И это промедление, вызванное нерешительностью врача, часто стоит пациенту жизни.

Гирс дефицитом решительности не отличался.

* * *

В городе N было отвратительно. Здесь все напоминало Гирсу его родные места. Прокисшее небо, грядки щербатых домов, слепой запах тоски.

Впрочем, так было не везде. На двух центральных улицах свежая жизнь понемногу пробивала себе ход, вероятно, кто-то из действующих чиновников бегал по этим закоулкам много лет назад и теперь обратил благосклонный взор в сторону детских воспоминаний.

Гирс оказался здесь волею фортуны. Проходил очередную стажировку на кафедре хирургической кардиологии у профессора Р. Профессор, очевидно, был большой консерватор или большой гуманист – так или иначе, он работал в своем родном городе, и, по слухам, этот год был последним, когда профессор практиковал. Для Гирса возможность поработать с ним, пусть и у черта на рогах, оказалась большой удачей.

Когда в приемное отделение привезли полумертвую девочку, было четыре часа утра.

Гирс отчетливо помнил: вот он вместе с санитаром разрезает тонкими ножницами коричневое шерстяное платье, и оно распадается, словно луковая шелуха, а под ним – розово-синяя плоть. Кое-где ткань пропиталась кровью, пристала к липким чавкающим ранам.

Он только раз взглянул на разлившуюся по ее телу черешневую синеву побоев, на кожу, словно вывернутую наизнанку, на кровоточащие лоскуты вместо колен и понял, что будет оперировать сам. К тому моменту в больнице не было ни одного врача, способного держать скальпель. Травматолог запил еще три дня назад, а дежурный врач отпросился на пару часов, и Гирс согласился его подменить.

У судьбы много личин. Его явилась в растерзанном теле, прикрытом остатками школьной формы.

Во время работы нет и секунды думать о постороннем, но верное сердце Гирса тогда снова пнуло его в ребра и мучительно сжалось, что делало в исключительных случаях.

«Господи! Что за люди! Что за мудаки?! Кем надо быть, чтобы такое творить с ребенком!» – единственная мысль, которую он ясно помнил из той ночи.

Длинной и стремительной ночи, которую он провел, накладывая аккуратные стежки на одинаковом расстоянии, заново сшивая тонкую кожу Полины.

Если Гирс не ночевал в больнице, то приходил рано утром, часов в шесть, заваривал сладковатый растворимый кофе из общей банки – три ложки на стакан кипятка – и шел в палату к Полине.

Ритуал повторялся каждый день. Тыльной стороной пальцев он касался ее лба, то горячего и покрытого крошечными капельками испарины, то прохладного и матового. Он сверялся с данными, снятыми медсестрой, и перепроверял их сам. Давление, температура, иногда моча и кровь. Затем швы. Ровные, пунцовые швы, к которым он каждый день прикасался ватным тампоном, смоченным в стерильном растворе. В этот раз он действительно контролировал ситуацию. И антибиотики здесь были ни при чем.

Сначала он рассматривал ее тело с пристрастием, которое объяснял себе чувством профессиональной ответственности. Он складывал из нее пазл, который должен был сойтись в нужное ему время в нужной форме. И пазл сходился. С некоторых пор он сходился почти всегда.

Она довольно быстро пошла на поправку. Молодые ткани хорошо регенерировали, сломанная ключица вела себя прилежно, кожа стягивалась вокруг свежих розовых шрамов, синяки из черных становились жемчужно-голубыми, переливались желтизной и постепенно бледнели.

Тогда он словно впервые ее увидел, выдохнул запах смерти и вдохнул жизнь. Она была точь-в-точь как ему мечталось. Точнее, ему никогда ни о чем таком не мечталось. Но, разглядев ее однажды, он почувствовал, как, помимо его воли, она встраивается в него и точно попадает в некий неведомый трафарет души.

Через неделю зайдя в палату к Полине, Гирс обнаружил, что отеки на ее лице наконец спали, позволив векам открыться. Глаза у нее оказались северные, голубые. С тонкой опушкой светлых ресниц. А скулы немного татарские, высокие, вразлет, со щепоткой нежных веснушек.

Сегодня Гирс планировал сам снять швы над ее левой бровью.

Приблизившись к Полининому оживающему лицу, он осторожно подцепил нитку и быстро, аккуратно вытянул ее из шва. На лбу раны были неглубокие, с маленьким расхождением тканей, и Гирс внутренне порадовался, что после его точной работы при должном уходе рубцы будут совсем незаметны.

«Хорошо, что сам зашивал. Было бы жалко такое испортить…» – пронеслось у него в голове, и он точно не понял, относилось ли это к лицу девушки или к его работе.

Но одно Гирс знал наверняка: эту девочку он спасет, и, может, тогда наскоро забытая Машка перестанет подмигивать ему по ночам из своей могилы.

* * *

Жизнь бывала разная, но чаще – не соскучишься. Даже если выдавалась свободная минутка, а это случалось все реже.

После того как он привез Полину в Москву, дни стали еще длиннее, а ночи вообще пропали. Полина оказалась целительным зельем: почти ребенок, но женщина, внешне почти как его сестра, но на самом деле – жена. И делать с ней положено то, что делают с женами.

И он делал. Без устали прорываясь через ее тело к самому себе. Рьяно наверстывая годы детства, когда к единственному любимому созданию нельзя было прикоснуться.

Как он выжил тогда почти без сна, он не знал. Наверное, азартное чувство любви, предвкушение нового. Поминки по пережитому: «Теперь-то все будет иначе». Ни тебе голосов, ни пустых бутылок, ни пыли в ванной…

* * *

Когда родилась Вика, он впервые испытал страх смерти. Он впервые по-настоящему почувствовал смертным себя. Он почувствовал, что конечен, что жизнь обязательно кончится.

Он ощутил возраст и с самого первого дня своего отцовства стремительно старел. Старел так же быстро, как росла его дочь.

Последние лет десять он казался себе вечным, неуязвимым, почти идеальным. Теперь он постоянно терзался ощущением собственной беспомощности. У него есть ребенок. И эта крошечная мягкая девочка с морщинками на круглых мягоньких пятках может умереть тысячами разных способов. И он тоже может умереть, оставив ее одну, маленькую, беззащитную.

Он тревожился. Ему всюду виделось несовершенство. Он наблюдал неловкость Полины, молодой матери, которая сама едва вышла из школьного возраста, и спрашивал себя: почему он выбрал именно ее.

Ошалелость влюбленности миновала и уступила место чему-то новому. Ответственности за кого-то, кто не твой пациент.

Чувство, что теперь он дважды отец, крепло день ото дня, и нельзя сказать, чтобы это чувство ему претило. Он просто не мог взять в толк, как все так стремительно переросло из кромешного лихого одиночества в уязвимую семейную любовь.

Особенно странной была скорость, которую набрала жизнь. Почему-то сонное, безропотное детство под костлявым Машкиным крылом длилось вечность и никак не хотело заканчиваться. А сейчас, когда все, наконец, стало хорошо, время неумолимо неслось вперед.

Саша Гирс был счастлив.

Часть II

«В теории это был метод воспитания, хотя на самом деле – какая-то извращенная игра, от которой даже Тимоти Лири подавился бы ЛСД», – как-то раз сказала мне Вика. И возможно, это был бы для нас лучший эпиграф.

Порой наши глаза подводят нас. А если еще точнее – порой ум не показывает того, что видят глаза. И только потом, когда уже ничего нельзя изменить, все встает на свои места.

Глава 1

Базель

Я открываю сайт крупной частной клиники во Франции и вижу его. Я вижу его лысую голову, отяжелевшие веки, седеющие брови и скрещенные на груди руки, вижу даже выпуклые вены на тыльной стороне его ладоней.

Он уже не молод, но еще не стар. Сколько же лет прошло? Лет двадцать. Ему было немного за сорок, когда мы познакомились, значит, сейчас – чуть за шестьдесят.

Я встаю и подхожу к окну. Отель, в котором назначена конференция и где мне предстоит провести ближайшую неделю, называется «Einsamer König» («Одинокий Король»). Здесь красиво и прохладно.

Я посмотрел программу и в который раз удивился собственному везению. До сих пор не верится, что меня пригласили на эту конференцию: в списке участников одни мировые светила.

Судя по расписанию, Гирс должен прибыть сюда завтра. Вероятно, он меня узнает.

Я надеюсь на это, но немного нервничаю. Мы так давно не виделись.

* * *

Здание отеля расположено так, что почти все окна обращены в долину.

Это тихий сырой луг и хвойный бор у подножья гор в предместьях Давоса. Стоит март, воздух влажный, росистый, и когда утром спускаешься по тропинке к озеру, то вязнешь в сизой туманной дымке. Везде зелень разных оттенков, от ярко-салатовой до богатого цвета спелой арбузной корки.

Отель построен в конце XIX века, в лучших традициях изящной архитектуры. Невысокое здание, всего в три этажа, и мансарда. Сливочный фасад с терракотовыми откосами окон, серыми ставнями и рукописными фресками в стиле модерн. Белые тканевые маркизы, классическая линия арочной дуги, черная черепица, венчающая крышу луковка башни, словно сошедшая со страниц старинных немецких сказок. Это летний дворец, похожий на эклер.

Тут же, на территории парка, расположился невесомый павильон с термами. Легкие конструкции стен из стекла, черные и ярко-розовые пластиковые шезлонги, палубный настил досок ореха возле бассейна. Везде бетон, дерево и самая современная архитектура.

Повсюду тихо бродят люди-халаты, разморенные после массажа теплым маслом или горячими камнями, уставшие после акватерапии.

Я шел мимо прозрачного павильона, внутри бликовал голубой кафель бассейна. В облачке пара на резиновом коврике для йоги лежал пожилой мужчина в плавательных шортах. Он распростерся на спине, его дряблые руки раскинулись в стороны. А согнутые в коленях ноги обнимала женщина в белом медицинском халате.

Я шел и видел, как женщина старательно укладывала колени старика то на одну сторону, то на другую, растягивая хрусткий позвоночник, будто пытаясь свернуть его в улитку.

Женщина была молода и, пожалуй, привлекательна. У нее широкая спина и сильные руки. Темные волосы забраны на затылке в тяжелый пучок.

Она пересела, наклонилась над мужчиной и просунула ладонь ему под спину, возле крестца. Другую положила на низ его голого живота.

Я не слышал, что он сказал, но вижу, как, истосковавшись по ласке, напряглось и приподнялось навстречу ее прикосновениям его жухлое тело.

Я хорошо вижу тела людей. Тела людей говорят со мной, я давно знаю это. Думаю, именно этому дару я обязан своим профессиональным успехам.

Тело этой женщины мне понравилось, оно излучает силу молодости. Это красивый набор развитых мускулов, гладкой кожи и хороших анатомических пропорций.

Было бы интересно попасть к ней на массаж.

У меня оставалось еще немного времени выпить кофе. В лобби было малолюдно, но еще лучше – в библиотеке.

Библиотекой называлась небольшая комната с кожаными креслами и фикусами в кадках. Низкий журнальный столик, на полу – пушистый ковер. Книжные шкафы, мраморные прожилки заполированного дерева. Орех или дуб.

Я подошел к полкам, захотелось провести пальцем по корешкам книг.

Как же дома не хватает места для хорошей библиотеки! Зря я послушал Лизу, не нужно было делать детскую вместо кабинета…

Лаковые, кожаные, бумажные, яркие и выцветшие переплеты. На английском, на немецком, на французском… книги, книги – живые истории, бьющийся пульс сотен жизней в миллионах строк. На тысячах страниц.

Я выбрал одну. «Пианистка» Эльфрида Елинек. Фильм, конечно, мощный, но что же оригинал?

Я опустился в кресло, подошел парень из бара.

– Американо, пожалуйста.

– С молоком?

– Нет, простой.

– Одну минуту.

Книжные страницы прекрасно пахли: пыльно-сладкий, сургучный запах литературы.

«Утонченная музыкальная культура произрастает подчас из тех же психологических аномалий, маний и фобий, что и здоровое тихое помешательство пошлейшего обывателя…»

– Ваш американо.

– Спасибо.

* * *

Когда он вошел, все взгляды обратились в его сторону. Александр Львович давно привык к такому эффекту. Кажется, это называется эффектом прожектора и преследует его большую часть жизни.

Он огляделся, словно разыскивая кого-то. Все лица были ему хорошо известны, многих присутствующих он знал лично. Однако он продолжал блуждать взглядом по залу, пока не остановился на человеке, стоящем возле окна.

Гирс присмотрелся, и чем больше он вглядывался, тем отчетливее в облике молодого человека, словно картинка дагерротипа из подернутого сепией прошлого, проступали знакомые черты.

Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы восстановить в памяти образ сына своего московского коллеги Кости Данилевского. И эта отсрочка занозисто кольнула самолюбие Александра Львовича. В последнее время он придавал когнитивным функциям особенное значение. Принимая во внимание свой возраст, он все-таки не желал уступать. Словно трудолюбивый марафонец, Александр Львович без устали совершенствовал возможности памяти и терпеть не мог, когда она давала осечки. Вероятно, именно из-за неудобного чувства досады на самого себя и в попытке поскорее вытеснить это чувство обратно в глубины сознания, Гирс поспешил первым подойти к Филиппу, чтобы засвидетельствовать свою способность быстро и навсегда запоминать лица людей.

У Филиппа оказалось хорошее лицо. Открытое, в меру привлекательное, еще не утратившее приметы молодости, оно выделялось из множества других лиц честным здоровьем, очевидно, и физиологическим, и душевным. Цвет кожи, ушных раковин, белков глаз, коротко остриженные светлые волосы, общая упругость – все в этом парне говорило о благополучии внутреннего устройства, о правильных гормональных пропорциях и об удачном генетическом составе.

– Филипп! Ты ли это, дорогой? – зычно сказал Гирс, протягивая руку.

Рука повела себя хорошо – не дрогнула.

Филипп с готовностью шагнул навстречу, оставив за плечами силуэты стоящих рядом людей.

– Здравствуйте Александр Львович! Как я рад, что вы меня узнали, а то все думал, как подойти. – Филипп пожал протянутую ему руку крепкими сухими пальцами.

Он приветливо улыбался, показывал блестящие кончики здоровых перламутровых резцов.

Отлично!

Гирс даже цокнул языком, так ему понравилось то, что он увидел.

* * *

Конференция продолжалась несколько часов. Всю часть знакомства я промучился чувством неловкости. Похоже, здесь все друг друга знали. Врачи, ученые. Мне было не по себе: я порядком боялся, что кто-нибудь спросит, откуда я и чем занимаюсь, и тогда все поймут, что я просто-напросто рядовой кардиолог и оказался здесь по чистому везению. Если не по ошибке.

Потом подошел Гирс, и мою голову заняли уже совсем иные материи.

Во время конференции я сидел наискосок от Александра Львовича и, изображая, что делаю пометки в блокноте, исподтишка разглядывал его лицо. Конечно, я опасался разочароваться, боялся столкнуться с явными следами увядания и потому с облегчением обнаружил, что кумир моей юности вроде бы вовсе не растратил ни мощности фигуры, ни красоты ума. Смуглый, как всегда идеально выбритый, Гирс выглядел все тем же тяжеловесным, близоруким рыцарем, каким запомнился мне в то лето. Из обновок – разве что тронутые проседью усы.

Склонив голову набок, Гирс внимательно слушал выступление американского профессора криобиологии, Платона Вальтера, прилетевшего из Калифорнии специально ради встречи с русским светилом.

Александр Львович кивал то ли каким-то своим мыслям, то ли соглашаясь с профессором. Постукивал кончиком карандаша по блокноту, нетерпеливо и вместе с тем задумчиво. Его черные глаза блестели, а брови хмурились и расслаблялись, собирая у переносицы глубокие морщины.

Глядя на него, я вспомнил тот год. Странное дело: как будто мои мечты вдруг наполнились силой реальности. Как будто здесь и сейчас я застрял на пересечении осей вымысла и настоящей жизни. В этой великолепной функции я оказался за одним столом, на соседних стульях, рядом с человеком, который, сам того не зная, изменил когда-то мою судьбу.

Я попытался нащупать признаки обиды, но оказалось – обиды нет. Впрочем, я недооценил собственной чувствительности: не думал, что буду сидеть здесь, почти сокрушенный яркостью воспоминаний.

Кажется, в психологии это называется регресс. В голове один за другим всплывали образы из прошлого, вначале акварельные, импрессионистские, затем обретающие упрямую волю и неотступность. Образы, мешающие думать.

Я покрутил в руках пластиковый стаканчик. Стараясь случайно не щелкнуть стаканчиком, проглотил холодную воду, чтобы немного прийти в себя и не уноситься флешбэками в детство.

Это не особенно помогло. Подняв глаза на Александра Львовича, я испытал привычное чувство вины и одновременно брезгливости в отношении отца. Хоть убей, не могу их не сравнивать. Не могу не сравнивать себя.

«На кого я больше похож сейчас?»

Александр Львович взял слово. Низкий голос Гирса выговаривал английские звуки с твердым русским акцентом, язык его ударялся о верхнее нёбо, вибрировал между зубов раскатистым «р-р-р». Решительный звук.

– Профессор Вальтер, а как в вашем эксперименте решена проблема равномерного распределения криопротектора внутри разнородных тканей? – спросил он.

* * *

– Ну что, друг мой, сколько же мы не виделись, лет пятнадцать? Да больше, наверное. – Гирс поднялся с места и подошел ко мне.

После конференции комната довольно быстро опустела: голодные эскулапы спешили переместиться в банкетный зал, где уже были явлены миру все прелести шведского стола. Белые диски тарелок, скрученные рогаликами салфетки, серебристые крышки горячих мармитов, острые шпажки канапе.

Я вскочил на ноги, положил айпад на стол.

– Двадцать лет! Вы уехали из России, когда я еще школу не закончил.

– Надо же, все-таки время – непостижимая штука… А что твой отец? Как он?

– Папа умер. В прошлом году.

– О! Прими мои соболезнования! – Живые глаза Гирса увлажнились сочувствием. Он наклонил голову и задумчиво сказал: – Мы с ним ровесники… – помолчав, продолжил: – Ты должен рассказать мне все о себе. И об отце. Мне жаль, что связь была потеряна. – Гирс похлопал меня по плечу, и к горлу сразу подступил комок.

Слезы явились неожиданно, мешая вздохнуть. Точно так же, как в детстве, когда я в полном бессилии понимал, что эти люди – не моя семья, никогда ими не были и никогда не станут.

Видимо, я все-таки как-то неловко дернулся, обнаружив сокровенное, потому что Гирс внимательно так посмотрел на меня и вдруг предложил:

– Знаешь что, а поехали ко мне. Здесь мы не сможем толком поговорить. Поужинаем у меня, если ты не против.

– Правда? – Очевидно, на моем лице отразился такой красноречивый энтузиазм, что Александр Львович расхохотался.

– Ну а как же! Ты остановился здесь?

– Да. Еще на один день.

– Ну так делай чекаут и спускайся. Проведешь пару дней у меня, тут ехать три часа. – Гирс взглянул на часы. – Сейчас только поболтаю с американским крио-профессором. Интересные штуки говорит. И сразу едем.

* * *

– Плохие новости, Филипп. – Гирс встретил меня в лобби-баре. – Дорогу перекрыли, похоже, в горах прошел сильный снег. Придется подождать, пока расчистят.

– Так, может, переночуем здесь?

– Эээ, нет. Люблю спать в своей кровати. Давай подождем, а пока выпьем и пообщаемся. – Гирс опустился в одно из высоких кресел возле камина. – Думаю, в течение часа все будет ясно. Ты не против?

– Да нет, я с удовольствием. – Я бросил сумку рядом со столиком и тоже сел.

– Скотч, пожалуйста, – сказал он подошедшей официантке.

Я заказал джин-тоник.

– Ну, рассказывай! – Александр Львович откинулся в кресле, его лицо окунулось в тень.

В бликах огня оно напоминало черно-коричневое сказочное существо, и все вокруг вдруг тоже стало нездешним, нереальным.

Кажется, рядом с ним я испытывал такое и раньше. С тех пор прошло много лет, и я предполагал, что странный эффект со временем схлопнется, утратит надо мной власть.

Сколько же раз я представлял себе нашу встречу! Сколько промозглых подростковых ночей я шантажировал, мстил, ревновал, горевал и готовился к объяснению с Александром Львовичем после того, как их семья исчезла из моей жизни, но не из моей памяти.

– Все отлично, Александр Львович, – сказал я. – Как видите, наше знакомство не прошло для меня даром.

Он рассмеялся, и его новообретенные усы, дрогнув, превратились в добродушный полумесяц.

– Эх, ты! Как же я рад! Что заканчивал?

– Первый мед, как и вы.

– Ординатура?

– По хирургической кардиологии.

– Не испугался оперировать? Молодец! – Он протянул руку и пожал мое предплечье.

– Сердце – наркотик, что еще сказать.

Принесли напитки и маленькую менажницу с орешками.

– Здесь ты прав. – Гирс постучал пальцами по столешнице. – Ты молодец, парень, знаешь, чего хочешь. Это, пожалуй, самое… да… важное… Сколько тебе сейчас? – Он слегка наморщился, должно быть, пытаясь вспомнить.

– Тридцать шесть.

– Какой чудесный нежный возраст!

– Вы в этом возрасте уже возглавляли больницу, если я не ошибаюсь.

– Ошибаешься. Но не сильно. – он усмехнулся. – А ты что, хочешь возглавить больницу? Помнится, твой отец не особо рвался к власти.

– Мы с отцом разные, – заметил я. – Хотя меня тоже не интересует власть. Мне просто нужна свобода действий. Ну, и деньги не помешают.

– Свобода действий без власти – это хаос. В нашем деле, сынок, нужны сильная воля и организованность. Это не всем дано – быть сильным и последовательным долгие годы. Люди называют это авторитарностью и даже эгоизмом, но я бы сформулировал иначе – внутренний стержень, цельность. Без этой цельности не свернешь горы, не добьешься мечты. – он улыбнулся. – А деньги – это бонус. И все-таки в отличие от власти они вторичны.

– Папа говорил, вы любите играть в Бога.

– Бог сильно дискредитирован Дарвином и Фрейдом, мой дорогой. Так что это не так уж и соблазнительно, – улыбнулся Гирс.

Я спросил Александра Львовича о его жизни.

– Справляюсь потихоньку. Да и что обо мне говорить, у меня – работа. Как всегда. Все, чем я могу похвастаться, лежит в области сердечных ритмов. – он взмахнул рукой.

– Александр Львович, это же и есть самое важное!

– Не знаю, дорогой, ой, не знаю. В твои годы я тоже так думал, поэтому моя жизнь такая, какая есть. Но многие со мной бы не согласились.

– И ошиблись бы.

– Не факт. Иногда мне кажется, что простые вещи могут оказаться в итоге важнее. Впрочем, мне этого уже не узнать. – он погрустнел. – Давай все же о тебе. Женат, дети?

Каждый раз, когда меня спрашивали о семье, я чувствовал, как теплеет внутри. Я гордился своей женой Лизой, обожал своих девчонок – вот и сейчас с трудом подавил глупое желание показать их фотографию.

– Моя жена тоже врач, детский психолог. Познакомились на работе.

– Как всегда бывает у врачей, – засмеялся Гирс.

Мы помолчали. Он смотрел в окно. А в моей голове крутилась всего одна мысль. Мне казалось, она была написана у меня на лбу.

«Вика-Вика, как она теперь?»

Справедливости ради должен заметить, что неудачная и необъяснимая история с первой любовью действительно подпортила мне жизнь.

Сначала я бросил учиться. Ну как бросил. Просто ничего не соображал тогда. Даже если и являлся в школу, то был как привидение – пустая оболочка. Родители не давали покоя, бесконечно тряслись за мои оценки. Особенно мама, которая, как пролетарский педагог, все порывалась вывезти меня в Крым лечить витамином Д.

Потом тренировки по футболу. Там я тоже дал маху. Прогуливал, не мог сконцентрироваться на мяче. Тренер месяца два от души материл меня при всех. Как будто мне мало позора. Так что и спорт я тогда забросил. А возвращаться уже не было смысла.

Да мне, если честно, и не хотелось. Я просто шатался по Москве, высматривал Вику. Она мерещилась мне всюду. И Гирс тоже мерещился. Они преследовали меня днем и ночью, даже во сне. Я все никак не мог понять, кого из них винить. Кто же из них меня предал.

Хуже всего был один случай.

Гирсы еще жили в Москве, я знал это наверняка, потому что каждый день после школы ошивался в переулке у них под окнами. Так и в тот вечер, полупьяный, абсолютно несчастный, я вновь оказался возле их дома. Ноги сами привели меня туда в конце очередного бездарного дня, дурацкой пьянки с какими-то малознакомыми фриками.

Я стоял, подергиваясь то ли от холода, то ли от тоски: в окне на третьем этаже горел свет. Она была там, но я не мог, никак не мог до нее добраться! Чертовы Гирсы!

Машина Александра Львовича, сливочно-белый «Saab», тот самый, еще месяц назад приводивший меня в восторг, стоял припаркованный со стороны двора.

Стемнело, двор был пуст. Сам так и не понял толком, что произошло: кажется, пытаясь согреть пальцы, я сунул руку в карман, в ладонь уютно скользнули ключи. Я подошел к машине, впился ключом и провел длинную линию, с удовольствием вспарывая сливочный автомобильный бок.

Мгновение спустя я обнаружил себя рыдающим на корточках за помойным баком в соседнем переулке, в осенней грязи, совершенно раздробленным собственной низостью и все-таки в каком-то идиотическом мрачном торжестве.

Потом все это, конечно, прошло. В десятом классе к нам в школу перевели Иру. Мы встречались год, с ней я лишился постылой невинности, от которой уже озверел. Ира тогда с большим энтузиазмом спасала мою гормональную систему. Расстались мы, правда, со скандалом. Она даже подстерегала меня после уроков.

Потом была Леночка с первого курса медфака.

«Иф ю вонт ту дринк энд фак, ю ар велкам ту медфак».

Ох, с Леночкой это соотносилось в высшей степени гармонично. Она вообще была королевой студенческого траха. Подозреваю, я был не единственной ее любовью в тот год. Ленка была классная – веселая и необременительная, какой должна быть идеальная подруга будущего интерна.

Потом было еще много чего радостного, юного, пустопорожнего и разгульного. И пусть во сне я часто сталкивался взглядом с зелеными Викиными глазами, бежал куда-то к ней, зализывал ее раны и покрывал губами синяки на ее коленках, все равно наяву жизнь продолжалась.

Я страшно злился на себя за эти романтические сопли. Ну иди, купи виски, купи шампанского, трахни Лену, ее подругу Машу или еще кого-то настоящего. И живи себе дальше…

Ну а потом я встретил Лизу. Красивую, умную, ужасно сексуальную студентку психфака, проходившую практику в той же больнице, где и я. Лиза хотела стать детским психологом.

Тут сразу стало понятно, что это match. Идеальное совпадение. В месяц, когда мы познакомились, я купил на развале полное собрание сочинений Стивена Кинга. Редкое, на языке оригинала. Книги, хоть и в мягких обложках, были абсолютно восхитительны. Черного цвета, с алыми буквами, покрытые слегка вздувшейся кое-где лаковой ламинацией. Серия досталась мне за полцены, потому что не хватало одного тома. Романа «Оно».

Впервые оказавшись у Лизы в гостях, я стал по привычке изучать книжные полки у нее в гостиной. Лиза, хоть и уважала американскую беллетристику, не очень интересовалась фантастикой. Она так и сказала:

– Ты особо не рассчитывай, тут нет ничего на твой вкус. Из ужасов только «Оно», нашла в самолете в прошлом году.

Так черная книжка с красным шрифтом оказалась не только молчаливым свидетелем нашего первого стремительного совокупления, но и своеобразным семейным тотемом.

С Лизой было по-настоящему хорошо. Я впервые понял, что значит восхищаться женщиной, ее добротой, ее стремлением сделать этот мир лучше.

С ней было тепло. Возле нее я тоже становился добрее, спокойнее, нравился сам себе. Без лишних вопросов. Меня даже почти не смущало, что Лиза была упакована куда солиднее, чем я, и удивить или побаловать ее – девушку, чья мама занималась каким-то водочным импортом-экспортом, – было нечем, но я не унывал и стремительно женился, уверенный в том, что рано или поздно смогу выбить себе должность главврача или хотя бы завотделением какой-то приличной больницы.

Мне было тридцать, когда родилась наша дочь, и я окончательно забыл свою первую романтическую неудачу, закрыл эту оборванную надуманную историю, а Вика перестала беспокоить меня по ночам.

Гирс поднялся и направился к портье. Должно быть, узнать о дороге. Я невольно следил за ним взглядом: возраст все же подбирался к нему, было в его фигуре что-то усталое. Он напоминал пожившего Вакха или стареющего детектива из американских фильмов, по недоразумению втиснутого в серый однобортный костюм.

В свое время, когда только появились соцсети, я пытался найти там Вику Гирс.

К сожалению, мне это удалось. Я гуглил ее имя после порции-другой виски. И потом всякий раз стирал его из истории поиска.

Свою страничку в Фейсбуке[1] она вела отвратительно. Точнее, так: страница явно была заброшена. Но те две не очень четкие фотографии, которые я смог выцарапать из ее профиля, были восхитительны. На них – неуловимая, распадающаяся на пиксели тонконогая едва повзрослевшая Вика. Или ее призрак. За темными очками и копной волос не различить лица, но райская прелесть ее позы, ее фигуры, ее распахнутых, словно крылья, рук сводила меня с ума. А невозможность к ней прикоснуться удваивала эффект.

Писать ей я не решался. Я уже был женат, и прошлое должно было остаться прошлым. Ладно.

Однажды я все же написал: «Привет». Но она так и не ответила. От этого мне стало совсем стыдно, и больше я никогда не лез в дебри детских фантазий.

Короче, сейчас я был слегка на взводе. Не знаю, отчего я больше волновался: то ли оттого, что мне в голову лезут подобные глупости, то ли от страха столкнуться с прошлым лицом к лицу и разочароваться в нем. А может, просто боялся разочаровать самого себя.

Знаю, что в вопросах чувств мужчины не особенно честны с собой. Мы, в общем-то, предпочитаем не слишком обращать внимание на то, что между мозгом и членом. Но жизнь с психологом (хоть и детским) накладывает свои отпечатки, и я мало-помалу приучился видеть свои переживания, взрастил пресловутый эмоциональный интеллект. А если не иронизировать и смотреть правде в глаза, то исчезновение Вики Гирс – это моя ритуальная боль, ритуальная язва, которую я пестовал много лет. Это опыт отвержения без объяснения причин, без возможности понять или оправдаться. Язва, которая затянулась тонкой розовой кожицей только после того, как родились мои дети.

И все же. Здесь и сейчас самая юная часть меня все еще заглядывает в детство, прижавшись мокрыми от слез щеками к ледяному стеклу автобуса номер 64. Того самого, который каждый раз ни с чем увозил меня от ее дома.

Гирс вернулся и сообщил, что снегопад оказался сильнее, чем все думали. Дорогу расчистят только к утру.

– Если хочешь, закажи себе еще выпить, похоже, придется все-таки остаться здесь на ночь. – Он поставил на стол бутылку воды и снова сел. – Не люблю отели. Это возраст, мне везде неудобно.

Я вдруг заволновался, вдруг он передумает. Дурацкое ощущение, что тебя поматросят и бросят – только с Гирсами я испытывал такое.

Надо же… Я годами считал свое сердце успокоенным, очистившимся от ядовитых обид и надежд. И вдруг ощутил, как внутри меня отчаянно дернулась преданность. Дурацкая пронзительная жажда любви и наставничества. Чувство, которое я изжил в себе давным-давно, а оно тут как тут, словно сорняк упрямо прорывается из засохшей почвы с первыми каплями дождя, с первыми знаками внимания. Каким же жалким и счастливым можно стать в одну и ту же секунду…

– А как поживает Вика? – спросил я.

Гирс улыбнулся лукаво, словно только того и ждал. Или мне показалось.

– Вика в порядке. Сейчас живет у меня.

Я вздрогнул.

– У вас? Она живет с вами?

– Ну а почему нет? Что тут такого, когда у родителей хорошие отношения с детьми? Или ты думал, она вышла замуж и живет своей жизнью?

– В общем, да. – Я пожал плечами.

– Я бы и рад, – хмыкнул Гирс. – Но, видимо, я ее избаловал. Недавно она бросила очередной проект, а может, очередного парня. – Он слегка нахмурился. – Но она так и не упорхнула из отчего дома. В любом случае я всегда ей рад. Со мной она хотя бы в безопасности, в мире полно всякого говна.

– А чем она занимается?

– Ничем особенно. Музыкой, кажется. Жаль, из нее могла бы получиться отличная медсестра. Насчет врача не уверен, но руки у нее – золото, она как-то проходила у меня в больнице курсы медсестер, просто загляденье. Вот, посмотри, какая у меня девочка выросла. – Он повернул экран, и мне пришлось стиснуть зубы.

Вика Гирс. Именно такая, какой должна быть. Окруженная ореолом моего первого чувства. А я, оказывается, тот еще романтик.

– А как поживает Полина Алексеевна? – спросил я, чтобы отвлечься.

– О, ты же не знаешь, и правда… откуда тебе… – Александр Львович откашлялся. – Она умерла, Филипп. Давно уже.

– Твою мать! Простите, вырвалось… Можно спросить, что произошло?

– Автокатастрофа. Она разбилась на машине. Это ужас был, Вике только исполнилось пятнадцать.

– В Москве?

– Да. Поехала к сестре своей, к Гале. Я всегда был против, чтобы она сама садилась за руль. Зачем женщине водить… Ну вот… возвращалась домой поздно, было темно. Не справилась с управлением. – Он сделал паузу, выдохнул. – Давай, наверное, не будем об этом. Случилось то, что случилось. Не люблю об этом вспоминать. Да… и предупрежу сразу: с Викой это обсуждать не стоит. Она… как бы выразиться… плохо восприняла это. Очень плохо. Хотя кажется, что все нормально, но это не совсем так. У нее абсолютная каша в голове. Наверное, поэтому я и не против, чтобы она жила у меня. Нам вместе как-то полегче, – голос Гирса дрогнул.

Мне вдруг показалось, что сейчас он расколется надвое. Такое у него было лицо. Старое, печальное лицо.

– Ладно, ты допивай, а я пока пойду сделаю пару звонков. Вику предупрежу, чтобы завтра ждала гостей. И учти, ты у меня до воскресенья: я праздную день рождения, и ты не можешь это пропустить.

* * *

Я почистил зубы и вместе с пеной сплюнул несколько капель крови. Посмотрел в зеркало, широко раскрыв рот: справа десна немного кровоточила. И вкус пасты был какой-то дурацкий. Не мятный, а вяжущий, безвкусный. Как воск.

Мне было сильно не по себе от смутного ощущения, что эта поездка может перетряхнуть, взбудоражить то, чего касаться не следует.

Мне всегда казалось, что в браке я практически непогрешим. Как капитан Америка. Друзья, стыдно признаться, посмеивались надо мной, мол: «Ты же не каблук, парень, поехали посидим по-мужски».

Я знал, что это их «по-мужски» частенько заканчивается прибытием «второго состава» – любовниц со стажем или просто подвернувшихся в караоке девчонок. Я недолюбливал все это, но «подкаблучник» – нелестное реноме, поэтому время от времени участвовал в посиделках, а после ехал домой, так и не запятнав свою супружескую верность.

Мне и правда не в чем себя упрекнуть: я любил свою жену, и эта любовь делала меня спокойным, счастливым. Сначала я наивно предполагал в себе избыток чести и, сравнивая себя с друзьями, невольно гордился собственным благородством. Но со временем обнаружил, что отнюдь не высокие принципы оказались основой моей верности. Мне просто это нравилось: надежность, устойчивость. Я был в безопасности, пока в безопасности была моя семья. Как некий метафорический конструкт, я весь базировался на четырех точках опоры, где сам был лишь одной из четырех, а тремя другими были мои жена и дети.

Сейчас я, кажется, опасался, что встреча с Викой способна пошатнуть этот филигранно выстроенный баланс. Вытолкнуть меня из мира прочных форм. Это было тревожно. Словно мне предстояло не отправиться в гости, а сделать какой-то важный внутренний выбор. Если да, то какой? Быть ли верным мужем? Или верным своим чувствам? Или нужно вообще как-то шире смотреть на все это и обнаружить здесь нечто формирующее меня заново?

Я силился понять, что важнее: «Обязательства Чести» или «Обязательства Сердца»? Хотя какое к черту сердце! Может, это просто похоть, влечение… Сложно решать самому. Но нужно решать самому.

Я много слышал о слиянии в паре, когда люди утрачивают индивидуальность, не признавая права на отдельность друг друга.

Мне приходило в голову, что границы моей личности уже слегка размыты и переплетены в нашем с женой неразрывном сосуществовании. Возможно, я чаще говорил мы там, где можно было бы сказать я, и у нас остались только общие интересы. Но мы жили в едином ритме, как единый организм, и казалось, что это всегда несло больше пользы, чем вреда. Такая семейная синергия. Скорее близость, чем слияние.

Я положил зубную нить на полку и отправился в постель.

Когда-то, с высоты юношеского максимализма я предполагал, что если мне повезет однажды встретить свою женщину, то больше я не захочу других. Что ж, выяснилось, что любовь и желание – мало связанные вещи. Как-то получается так: продолжаешь любить одну женщину, но спустя какое-то время снова включаешься в игру. Снова испытываешь влечение к другим. Редко, но метко. А вот когда это «редко» тебя настигает, нужно суметь вовремя сделать правильный выбор. И я всегда умел поступать правильно.

Впрочем… Слово «правильно» отдает примерно тем же сомнительным душком, что и «подкаблучник». Лучше ведь жалеть о сделанном, чем о несделанном? Чертовски интересно все-таки, что там стало с Викой Гирс.

* * *

Она оказалась выше, чем я предполагал. Она стоит в дверях ко мне спиной.

На ней – тонкая шерстяная водолазка и шелковая юбка цвета мокрого асфальта. Игра света и тени на очертаниях тела. Из-под узких рукавов видны удлиненные запястья, изящные суставы и слегка выступающие вены ее рук.

Я осторожно разглядываю ее и вдруг снова обнаруживаю в себе ту странную слабость – необычное соединение страха, радости и беспомощности, – которую всегда испытывал в присутствии дочери Гирса еще в детстве и которая не была свойственна мне с другими женщинами.

Вдруг она разворачивается в мою сторону. Я поднимаю глаза и вижу ее живот, ее грудь, пряди темных волос и, наконец, лицо. Ее лицо сияет. Кажется, оно сияет так с самого первого дня ее жизни. Это особенный свет, свойственный только Вике Гирс.

Она сосредоточенна. Я замечаю бугорки ее жевательных мышц, которые напряженно двигаются под скуловыми дугами и проступают сквозь загорелую кожу. У нее тонкий, слегка удлиненный нос, смуглый летний рот, она втягивает воздух и, словно уловив нужный запах, смотрит прямо на меня.

Что теперь? Вспомнит ли она? Я часто представлял себе этот момент, и в фантазиях все всегда заканчивалось по-разному.

Она рассеянно улыбается, должно быть, пытаясь понять, где мы могли видеться.

Пока я иду ей навстречу, у меня есть возможность изучить ее. У нее по-прежнему озадаченный вид, она явно прокручивает в голове многочисленных знакомых. В руке у нее – ключ. Большой ключ, который впивается ей в пальцы. На мизинце – массивное золотое кольцо в россыпи бриллиантов.

Я приближаюсь, на ее лице облегчение узнавания сменяется удивлением, темные брови взлетают вверх, и она смеется, протягивая руки мне навстречу.

День рождения Гирса в самом разгаре. Откуда-то грянула музыка. Оглушительно, умопомрачительно взвизгнул саксофон.

Она подходит вплотную и, почти дотрагиваясь губами до моего уха, произносит: «Привет!»

Вокруг очень шумно, и я прекрасно отдаю себе отчет в том, что она пытается сделать так, чтобы я мог ее расслышать. Но телесная близость и то, как она стоит, касаясь меня животом, лишает возможности думать.

Возникает странное чувство. Оно вываливается из самого сердца и оглушает меня, на мгновение сделав слепым и глухим. Это чувство – не просто желание обладать, а желание влезть ей под кожу, внутрь ее личности, заменить ей внутренние органы, занять место ее сердца, желудка, ее печени, регулировать ток крови по ее артериям. Стать ее легкими, чтобы она не смогла ни вдохнуть, ни выдохнуть без меня…

– Эй, ты чего? – Она сжимает пальцами мою руку, чуть повыше локтя.

– Прости, очень плохо слышно, – кричу я, – что ты хотела сказать?

– Я спрашиваю: зачем ты приехал?

Я открыл глаза. Кровать и правда оказалась неудобной. Я вспотел, меня слегка трясло. То ли от возбуждения, то ли от напряженного ощущения, что я только что ступил на скользкий путь.

* * *

Я вышел из отеля и увидел на подъездной дорожке длинный черный «Мерседес».

– Добрый вечер, вы гость месье Гирса? – уточнил шофер в костюме, чем-то похожем на костюм, в котором я был вчера на конференции.

– Да. Я…

Шофер открыл багажник.

– Вы позволите? – Он протянул руку к дорожной сумке, которая составляла весь мой багаж. Костюм (тот самый, похожий на костюм водителя Гирса), сменная рубашка, туалетные принадлежности.

Я достал сигареты и закурил. Всегда любил это дело. В последнее время это стало просто редким баловством, но запах и вкус сигарет мне нравились по-прежнему. Но только на улице, где табачный дым смешивается с запахом бензина, или вот как здесь – с запахом самшита и хвои. Никаких сигарет в помещении.

Гравий приятно перекатывался под подошвой.

Гирс вышел из лобби и подошел к машине. С утра пораньше он был пружинист и двигался так же стремительно, как в тот день, когда я впервые увидел его на крыльце зеленого дачного дома с полотенцем в руках.

На какую-то долю секунды мне захотелось прислониться к Александру Львовичу, прислониться и сдаться на его милость, позволить ему решить все за всех, таким гипнотическим свойством обладала его воля.

– Доброе утро, Фил. Готов? – Он протянул мне руку. – Тогда едем.

Глава 2

Прибытие

Мы приехали еще до обеда.

Большой каменный дом стоял на возвышении, как строили раньше, а вокруг на много километров простерлись сельскохозяйственные территории. Поля подсолнечника и кукурузы, похожие на гигантские шахматы, летом, должно быть, переливались зеленым и желтым, а сейчас, убранные к зиме, стали цвета корицы. Прохладное солнце, сырой воздух, пахнущий грибами и перегноем, из звуков – только птичья возня.

Я вышел из машины и слегка обалдел. Особняк был будто из фильма «Большие надежды» или еще какого-нибудь кино про призраков. Три высоких этажа и круглая башенка с готическими окошками, распахнутые в сад двери балконов и, кажется, немаленький парк с обратной стороны. Огромный гараж, а еще дальше за ним переливался синим бассейн метров семнадцати. В жизни не видел такой роскоши! Хороший апгрейд со времен Валентиновки.

Гирс наскоро переоделся и сразу, не отпуская шофера, засобирался в клинику.

«Увидимся вечером». – Он хлопнул меня по плечу и ретировался в дымке горьковатого одеколона и кашемира цвета camel.

Вика стояла в гостиной ко мне спиной. Прямо как в давешнем сне. Я успел охватить глазами ее стройную фигуру до того, как она обернулась.

Какая же она будет вся? Видимо, почувствовав что-то, она вздрогнула, повела шеей, и я увидел ее лицо. Память не подвела – она была той самой. Даже слишком той самой.

Мелькнула довольно парадоксальная мысль: в детстве при взгляде на нее мне вечно мерещилась женственность в теле девчонки, она вся светилась изнутри какой-то недетской соблазнительностью, а теперь во взрослой Вике я увидел ребенка. Юное так и сквозило в ее переливчатых глазах. Чудеса!

Мы поздоровались, она держалась по-приятельски открыто, и я спикировал в прошлое, с трудом удерживаясь от того, чтобы прижать ее к себе. Непозволительное и очень волнующее обстоятельство. И все же… все же я отчетливо понял, что оказался в альтернативной реальности, не имеющей отношения к жизни. Это приводило к двум выводам: первый – все, что произойдет здесь, останется здесь. Второй – иногда фантазиям лучше оставаться фантазиями. Какой из двух можно считать организующим – пока очевидно не было.

А потом мы отправились гулять.

* * *

Вика поддела кончиком ботинка камешек, который, соскочив с насиженной сырой ямки, покатился вниз по склону.

– Ты обещал рассказать, как живешь. – Она шла рядом, сунув руки в карманы.

Я с удовольствием шуршал палыми листьями. Мы вышли за ворота и, минуя тисовую аллею, повернули к пашням.

– Да хорошо я живу, работаю много. Мне нравится.

– Ооо, про это можешь мне не рассказывать! Знаем-умеем-практикуем, папа просто живет в клинике, – рассмеялась она. – Ты стал врачом из-за своего отца?

– Не поверишь, из-за твоего. Когда мы познакомились, я им восхищался! И сразу понял, кем хочу быть.

– Серьезно? – нахмурилась она. – Я считаю, врачами становятся люди, которые кайфуют от чувства собственной значимости. – Ее голос вдруг изменился, слова прозвучали резко, даже слегка враждебно. – Это же наркотик – не важно, что происходит вокруг, пусть хоть все рушится, но, когда спасаешь человеческие жизни, становишься неприкосновенным.

Она вытащила руки из карманов, натянула перчатки.

– Ой, да ладно, не ровняй всех под одну гребенку. – ответил я. – Мой отец, например, таким не был, он вообще из другого теста, ему плевать на статус.

Некоторое время мы шли молча. Что-то не клеилось, несмотря на видимую радость встречи, на взаимную теплоту.

– Ладно, извини. Моя семья дольно странная, – сказала наконец Вика, убирая волосы с лица. – Поэтому, наверное, мне кажется, что все такие. Тщеславные. – Она смягчилась и улыбнулась вполне дружелюбно. – Посмотри, какой потрясающий отсюда вид!

Через поля мы вышли к обрыву. Небольшой водопад, плотина. Обожаю пейзажи центральной Европы. Роскошная неровность ландшафта: справа горы, слева озера. Леса с перепадами высоты.

– Красиво? – Она просунула руку мне под локоть. Кровь тут же прилила к животу.

Все же плоть слаба.

– Здесь есть даже плотина. Помнишь, как ты прыгнул тогда с плотины?

– Конечно, помню, чуть не утонул. – Я обернулся к ней, и мне показалось, как будто она чего-то ждет.

Ее лицо придвинулось, я сделал шаг назад и наступил ногой на крупный сухой лист. Раздался приятный треск, и лист, будто стеклянный, распался на крошечные брызги.

– А ты женат? – вдруг спросила она.

Когда я ответил, что женат, ее лицо изменилось. Снова насупленное, детское неудовольствие.

Она поинтересовалась, как мне живется в браке, но я уже заранее знал, что мой ответ ее не устроит.

– Довольно здорово. Это… как быть дома. Только немного шумно.

– А мне вот нравится тишина.

Здесь под ногами было полным-полно мелких разноцветных окатышей, круглых, как галька.

Вика снова поддела носком камешек.

– И что, ни разу не было соблазна? Не жалко тебе свою молодость тратить на одну женщину?

– Да всякое бывало, Вик.

Мне пришло в голову, что любой брак все-таки лучше житья с родителями до старости. Но Вика и так казалась чересчур эмоциональной, и я решил не заострять внимания на ее личной жизни от греха подальше, а лучше спросить, чем занимаются красивые одинокие принцессы, живущие в замках.

Мы повернули в сторону рощи, и она рассказала, что пишет музыку для кино.

В памяти тут же возникла моя коллекция дисков, пылящаяся где-то в закромах на даче. Когда-то я обожал рокерские баллады и что-то потяжелее, вроде «System of a Down». Потом фанател от «Linkin Park».

Вика называла музыку высшей формой искусства, она задумчиво рассуждала о свойстве мелодий и все в таком духе. Кажется, я даже упускал половину смысла, просто получая удовольствие от ее голоса. Всегда любил женщин, которые могли предложить себе, мне и миру нечто большее, чем просто привлекательность. Все-таки она классная. Хоть и со странностями. А может, в странностях и есть самое классное.

– Когда слушаешь или пишешь музыку, мозг работает на каком-то макроуровне. Такой over logic mind, – рассказывала она. – Эйнштейн вот не мог думать, если не наигрывал что-то на скрипке…

– Мне нравится в людях энтузиазм. Вообще, не представляю, как можно без этого жить. Сыграешь мне? – попросил я.

– Может быть.

Мне стало любопытно. Помню, на даче у Гирсов стояло старенькое пианино, и каждый день, в любую жару, Вика бренчала что-то там, разучивала. Точно, «Wind of change» же! И столько всего еще. Какая молодец… Может, я уже сто раз слышал ее композиции, просто не знал, что это она написала? Почему-то представилось нечто дарковое, усиленное винтажной гитарой, или синтезаторный драматизм типа саундтрека к «Методу».

– А где тебя можно послушать? – спросил я. – В каком-то кино? Или на айтюнс?

Она слегка замедлила шаг и ответила не сразу. Слова получились скомканные.

– Да вообще-то пока только в одном рекламном ролике, – сказала Вика, как будто извиняясь.

Она выглядела смущенной. Мне самому стало неловко, и, чтобы как-то отвлечь ее, я ляпнул:

– У вас тут такая крутая природа, такие холмы, здесь было бы отлично полетать на параплане. Ты пробовала?

– Ой, нет. – ее глаза заблестели. – А ты умеешь? Вообще, я бы очень хотела, но мне нельзя.

– Отец запрещает?

– Нет, мама. Она считает, что все эти полеты опасны.

Я подумал, что ослышался.

– В смысле, мама?

– Ну да, Полину Алексеевну забыл, что ли? – улыбнулась она.

* * *

С точки зрения любви к еде Гирс себе не изменял. Судя по всему, здесь, так же как и в Валентиновке, если Александр Львович бывал дома, весь день посвящался планированию ужина, стремился к ужину, выстраивался вокруг ужина.

«А что мы будем есть? Мясо или птицу? Может быть, лосось? Каперсы? Эх, нужно было съездить утром за устрицами! Ты не против брюссельской капусты на гарнир?»

Ужин накрыли в столовой, и я как будто перепрыгнул на пару столетий назад. Высокие стены, золотистые канделябры, стулья, обитые полосатым бархатом. С огромного резного буфета за мной наблюдала безмятежная викторианская головка Мадонны. Чуть ниже притаился в зарослях роз кругленький карапуз, а еще ниже, переливаясь выпуклыми ореховыми ляжками, пересекала край фасада процессия нимф.

Белоснежная скатерть, фарфор цвета бутылочного стекла, тяжелые серебряные приборы, бокалы на таких тонких ножках, что страшно взять в руку. В центре стола благоухало большое блюдо, да так, что я сразу вспомнил о волшебном супе из сказки про Карлика Носа: такой же сумасшедший, но сложно определимый аромат.

Вика разложила еду по тарелкам, свою, впрочем, оставив пустой. Звякнув стеклянной дверцей, Гирс достал из буфета декантер, откупорил вино.

– На вот, – отставив декантер в сторону, он протянул мне хлебницу, – обязательно ешь с багетом. Тут самое важное – соус.

– А что это? – спросил я, окуная хрустящую корочку в ароматную густую подливу.

– Это coq au vin. Проще говоря – петух в вине. – Гирс пригубил бургундского, сладостно причмокнул. – Сейчас немного подышит и будет то, что нужно… Традиционное французское блюдо, главное, не жалеть хороших продуктов. Вот, например, вино, в котором тушат мясо, должно быть тем же, что подают на стол, не дешевкой какой-нибудь…

Я сделал глоток и поймал на себе оценивающий Викин взгляд.

– А ты всегда так держишь бокал? – спросила она.

Я смутился.

– Как так?

– Ну… так, не за ножку, а за чашу. С хорошим вином из хороших бокалов нужно правильно обращаться. Держи бокал за ножку, так ты не перегреешь вино.

Она улыбнулась, сглаживая колкость, но этим не спасла меня от неловкости.

Гирс развеселился, даже прыснул:

– Ой не могу, чушь какая! Ничто не должно мешать человеку наслаждаться хорошим вином, пей хоть из стакана, Фил. – Он обернулся к Вике и, замерев с ложкой на полпути ко рту, заметил: – Детка, а ты чего опять не ешь?

Вика бросила на него через стол сердитый взгляд.

– Ну хотя бы попробуй! Никогда ничего не ест, – сокрушенно констатировал Гирс, обращаясь ко мне.

Вика подцепила кусочек моркови.

– Пап, очень вкусно, но ты же знаешь, я не ужинаю. И очень тебя прошу, не надо обсуждать с людьми мои пищевые привычки, я же не лезу в твою тарелку. – Она отложила вилку в сторону, сделала глоток вина и углубилась в телефон, давая понять, что дискуссия окончена. Мне показалось, она и правда задета.

– Ну и дура, – пожал плечами Александр Львович. – Зря я, что ли, Патрика забил.

– Патрика? – излишне громко поинтересовался я, в неуклюжей дипломатической попытке перевести тему, хотя, видит бог, уплетая за обе щеки, говорить было непросто. Мясо оказалось нежнейшим, с необычным сладковатым вкусом.

– Наш лучший петушок, – пояснил Гирс, макая хлеб в тарелку. – Я его полгода только зерном кормил. Буквально с рук.

– И вы сами его убили?

– Обезглавил. – Александр Львович засмеялся. – Такие вещи я не доверяю никому. Животное должно умирать легко, без мучений. Никто ему не перережет горло так, как я. Положить тебе добавки?

Я протянул ему тарелку, хотя Патрика было немного жаль.

* * *

Не припомню Гирса таким довольным, как в тот день, когда он демонстрировал мне значимую часть своей души – большое современное здание клиники. Надо заметить, ему было чем гордиться. Три корпуса безупречных пропорций стекла и бетона, широкие террасы стационара, несколько гектаров парка, летние кафе, вертолетная площадка.

– Согласись, недурно, – не в силах скрыть удовольствие, пророкотал Гирс, встречая меня в прохладном лобби центрального корпуса.

До ужина в честь его дня рождения оставалось всего пара часов, но он, кажется, никуда не спешил, и я был от этого в полном восторге.

Мы миновали регистратуру, больше похожую на ресепшен шикарного отеля, и оказались в лифтовой зоне. На стенах висели картины, похожие на те, что мы с Лизой видели в музее современного искусства в Мадриде прошлой весной, когда ее родители подарили нам билеты в Испанию. И я бы вовсе не удивился, если бы картины в клинике Гирса оказались подлинниками.

В хирургии двумя этажами выше было еще прохладнее, воздух казался свежим, как в горах. Мимо прошла молодая врач в легкой черной форме, улыбнулась нам, и я заметил мелькнувший в ее глазах интерес.

Гирс кивнул ей и устремился дальше по коридору.

– Пойдем, покажу тебе нашу рентгеноэндоваскулярную операционную, – сказал Гирс, прижимая палец к датчику.

Прозрачные автоматические створки с тихим причмокиванием разъехались и пропустили нас в следующий холл. Гирс открыл одну из дверей, и я даже присвистнул: белоснежное, подсвеченное синим неоном пространство было абсолютно круглым. Потолок и стены – тончайшая мозаика то ли из пластика, то ли из какого-то непонятного сплава. Глянцевитый пол со светодиодными вставками.

– Ну-ка, оцени! – Гирс указал на футуристичный рентгеновский аппарат, который был больше похож на капсулу или летающую тарелку, чем на медицинское оборудование. – Ангиографическая установка с монитором в пятьдесят шесть дюймов позволяет проводить коронографическую диагностику, ангиопластику и, кстати, почти не облучает. – Он махнул рукой в другую часть помещения. – А вот смотри, здесь мы проводим криоабляцию без общей анестезии и термоабляцию с Carto 3D.

Гирс рассказывал про оптическую когерентную томографию, визуализирование электрических дефектов в 3D, про высокоточное лечение аритмии, а я ощущал себя на седьмом небе. Мы переходили из помещения в помещение, с этажа на этаж, из хирургии в операционное отделение, оттуда в стационар, который уж точно выглядел настоящей Шангрилой: там благоухали цветы, стены в ванных были, кажется, из мрамора, а оборудование взрывало мой мозг.

Я был в раю и отчаянно завидовал. Не мог не завидовать. Все это казалось физическим воплощением мечты, но, несмотря на иллюзорную близость, оставалось таким же недоступным, как и всегда.

Эта пещера Аладдина не имела ко мне ровным счетом никакого отношения.

– Кстати, я всем рассказал, что ко мне сегодня заедет мой друг и отличный кардиолог, – заметил Александр Львович, усаживая меня в мягчайшее кресло у себя в кабинете.

Его помощница чудесных пропорций, ровно таких, чтобы было приятно созерцать день от дня, поставила на стол кофейник, две чашки и вазочку с фруктами.

Уходя, она бросила в мою сторону заинтересованный взгляд, один в один такой, каким чуть раньше наградила меня врач в коридоре. Похоже, я здесь не нуждался в рекламе, и это было забавно. Интересно, что там им Гирс про меня наговорил.

– Сладкое давно себе запретил, – сообщил Александр Львович, подливая мне кофе. – Но, если хочешь, тебе принесут конфеты или шоколад.

Я вежливо отказался.

– Ну как? Впечатляет? – подмигнул Гирс. – Я и сам первое время не мог привыкнуть. Нашим в плане технологий, конечно, еще есть куда расти.

– Да просто с ума сойти! – сказал я и не покривил душой.

– Смотри-смотри, хватит ума, может, будет и у тебя что-нибудь не хуже.

Я не слишком обольщался насчет своих истинных возможностей и предпочел промолчать, отделавшись кивком.

– Как вы поладили с Викой? – спросил Гирс, откинувшись в кресле и оправив брюки.

Он выглядел безмятежно, но мне показалось, ответ ему небезразличен.

– Все отлично, мы классно прогулялись. У вас замечательная дочь. – Я помедлил и все же решился: – Правда, меня кое-что смутило вчера, когда мы гуляли… ну, в общем, мы говорили про парапланы, и Вика говорила о маме так, как будто она жива.

– Ах да. – Гирс потер пальцами лоб и сморщился: было заметно, как он расстроен. – Я кажется, предупреждал, что она не смогла смириться со смертью Полины и вроде как забывает или делает вид… Так бывает редко, только когда она нервничает. Не обращай внимания. – Он улыбнулся, вроде как извиняясь. – Ну, что? Поехали? А то я сегодня – гвоздь программы.

Прикончив кофе и разбередив мою душу разговорами о прелестях французской медицинской жизни, мы сели в машину и отправились домой, где уже начинали собираться первые гости.

* * *

Праздник удался: отличная музыка, красивые люди, надо думать, crème de la crème местного общества. А может, не только местного. Я видел пару известных лиц и даже был представлен кое-кому из гостей, но все больше тусовался у бара, компенсируя свое стеснение изрядными порциями виски. Впрочем, волноваться не стоило – на мое инкогнито явно никто не покушался.

Александр Львович, как всегда, белозубо улыбался, закручивая вокруг себя маленькие торнадо энергии. Он поднимал и опускал бокал, жал руки, обнимал талии, хватал с подносов у официантов закуски: крохотные пирожки, рулеты с икрой, тоненькие шпажки шашлычков. Пару раз он пытался подойти ко мне, но его вечно перехватывали, останавливали, и тогда он пожимал плечами, мол «что поделаешь», а я улыбался ему в ответ и все не мог поверить, что оказался здесь.

Вика выглядела обалденно. В платье темно-зеленого цвета, с обнаженными руками, красивая, каштановая, весьма соблазнительная. Перед ужином она сыграла, кажется, что-то из Моцарта на внушительном черном рояле в одной из гостиных. Я не силен в классической музыке, но эта мне понравилась.

Время от времени я ловил на себе Викин взгляд, однако старался не втягиваться в эту игру. Не втягиваться в ее зеленоватую радужную оболочку.

И вот посреди вечера, в самой сердцевинке моей сбывшейся детской мечты, я вдруг понял, что скучаю по Лизе.

Мне было одиноко без моей спутницы, моей жены, моей союзницы, чьими глазами я так любил смотреть на людей, чьими ушами любил подслушать случайный треп и потом обсуждать это вместе за ужином: как все устроено в головах, что происходит между людьми.

Я приканчивал третью порцию отличного японского виски и хотел, чтобы она сейчас стояла рядом, выпивала свой дурацкий сладкий мохито и мягко подшучивала над особенно заковыристыми гостями.

– Так это ты, Филипп? Ничего такой, – послышалось откуда-то слева. Я обернулся и увидел женщину, возвышающуюся на каблуках прямо передо мной.

Брюнетка с красивым раздавшимся лицом и покачивающимися золотыми кольцами в ушах казалась здесь до того чужеродной, что я даже растерялся.

– Я Галина, Викусина тетка, слыхал про такую? – Она вдруг боднула своим бокалом краешек моего стакана – чин-чин – и придвинулась еще ближе, так, что я мог разглядеть влажные капельки пота над ее рубиновой верхней губой.

– Очень приятно… – Я хотел отступить назад, но уперся спиной в стойку бара, и Галина продолжила нависать надо мной.

– Ой, наконец-то, я так рада за вас с Викусей! А то все одна да одна. Я все про вас знаю… Очень романтичная история. – Галина многозначительно подмигнула. – Ну, за знакомство! – И она снова ринулась скрестить наши бокалы с таким напором, что я не на шутку испугался брудершафта.

В отчаянной попытке увернуться я протиснулся бочком в сторону и, пропустив ее к стойке, занял более выгодную позицию.

Галя. Это что же, та самая сестра Полины, когда-то влюбленная в Гирса?

Я присмотрелся внимательнее. Хотя Галю едва ли можно было назвать симпатичной и даже молодящейся: морщинки возле отяжелевших глаз, опустившиеся уголки массивного рта – жизни в ней было хоть отбавляй. Она выглядела эдакой пожившей Венерой, несущей свое крупное пропорциональное тело с определенным изяществом и все еще цветущей поздней, увядающей чувственностью. Я мог себе представить времена, когда мужчины были от нее без ума.

Однако назрела необходимость срочно прояснить ситуацию, и я сделал попытку объясниться:

– Не знаю, что вы имеете в виду, вообще-то я коллега Александра Львовича и приехал к нему на день рождения.

– Ой, да ладно! Одно другому не мешает, – не купилась на мои жалкие попытки Галя. – Приехал бы ты сюда, если бы не рассчитывал ее повидать, а?

Видимо, я выглядел глупо, и она хохотнула. Так заливисто смеялась, громко, с огоньком. Меня почему-то всегда смущал такой вот «бабий хохот», я вообще теряюсь в обществе чересчур активных женщин. Вот и сейчас, не зная, как выкрутиться, беспомощно обвел глазами гостей – к кому бы улизнуть, – но шансов не было. Ни одного мало-мальски знакомого лица.

– Да ты не бойся, я могила, никто ничего не узнает. – Галина заговорщицки ткнула меня локтем в бок.

Я силился понять, о чем идет речь.

– Вика – хорошая девочка, не то что ее папаша, придурок. Ты ведь понимаешь, что ее нужно как можно скорее отсюда увезти? – Галя воззрилась на меня с подозрением. – Надеюсь, ты не на стороне этого паука, Сашки?

Она извлекла из сумочки пачку сигарет, выудила одну и заозиралась в поисках зажигалки. Я протянул ей свою. С видимым усилием, не с первого раза, Викина тетка, которая, кажется, была под градусом не меньше моего, наконец прикурила. Хорошенько затянувшись, она произнесла с большим чувством:

– Он племянницу мою тут держит, еще и сумасшедшей ее выставляет. Ты это… – тут она подозрительно прищурилась. – Ты же здесь не ради сладкого места в больничке у Гирса, так?

Я попробовал возразить:

– Что вы хотите сказать?

– То, что сказала. Зачем он всем рассказывает про нее какие-то небылицы, мол, она не в своем уме? Позорит только родную дочь. И для чего она ему тут так нужна? А? То-то же… – Галина уставилась на иссякший бокал. – Так что забирай скорее свою Вику. В Москве ей будет гораздо лучше. Как знать, может, даже все еще и обойдется… – загадочно добавила она, чем окончательно ввела меня в ступор.

Тут мне пришла в голову дурацкая мысль, но раз это был вечер дурацких вопросов, я задал еще один:

– А где Полина Алексеевна?

– А ты сам-то как думаешь? – усмехнулась Галя. – Спроси у Сашки, вон он идет.

Я открыл было рот, но тут из толпы вынырнул Гирс.

– Прости, дорогой, забегался, – он хлопнул меня по плечу, бросил взгляд на Галину, – вижу, ты уже познакомился с моей родственницей? Галя, ты уже обработала Фила, я надеюсь?

– Ой, Саша, иди ты знаешь куда… – Галя раздраженно затушила сигарету прямо в бокале. – Именинничек! – добавила она и стремительно удалилась.

– Характер дрянь: одиночество бабам вредит, – резюмировал Гирс. – Если бы не Вика, ноги бы ее здесь не было. Дай угадаю: говорила обо мне гадости, да?

– Вроде того. – я замялся, но Гирс только усмехнулся в усы. Он был ничуточки не смущен.

– Галя давно на меня обижена. Я, как бы это выразиться… не ответил ей взаимностью сто лет назад. Но у дам ее склада обида срока годности не имеет. – Он махнул бармену. – Пока Поля была жива, я пару раз по-настоящему запереживал, что Галя может нас поссорить. Все-таки старшая сестра, Поля к ней очень прислушивалась, а Галя… что Галя… она дура и сплетница по натуре.

– Не верится, что взрослые люди таким занимаются.

– Люди полны сюрпризов, мой друг, – Гирс подмигнул, – но сейчас все нормально. После того как Полина нас покинула, Галя очень помогла с Викторией. По-женски. Откровенно говоря, я даже не ожидал, что они так привяжутся друг к другу. Поэтому пусть себе сплетничает, мне это не мешает, и Вика видит еще одно родное лицо, а то ей тут со мной, стариком, скучновато. К тому же Галины байки с каждым годом все смешнее.

Он отхлебнул шампанского и добавил:

– Ладно, проехали, давай лучше выпьем за мое здоровье.

* * *

Позвякивающая ледяными бокалами, затянутая в галстуки официальная часть вечера давно завершилась, когда я, наконец, расслабился.

Мы с Викой устроили на чердаке импровизированный пикник. Текила, лайм, пятнистый ковер. Мы были мексиканцами.

Я выступал диджеем и ставил подряд все песни «Morcheeba», а она, закинув ногу на ногу, описывала в воздухе круги босой розоватой ступней. Шевеля пальцами и разглядывая свой педикюр, она рассказывала, что для нормальных женщин существуют только два цвета лака: бежевый и красный, а все остальное – удел сам-знаешь-кого.

Я начал узнавать в ней «тогдашнюю» летнюю Вику, которая теряла заколки, щелкала языком, ненавидела гречку и украдкой пробовала кофе, который казался ей отвратительным, зато взрослым напитком. Оказывается, она по-прежнему подолгу зависала в ванной, обложившись чашками с чаем, книгами и журналами, и презирала душ, в котором вечно мерзла.

Мы успели еще сильнее напиться (хоть это казалось невозможным), посплетничать о гостях, а ближе к утру отплясывали под какой-то совсем древний рок, найденный на пластинках в недрах чердака.

Потом Вика вспомнила, что в гараже у них стоит страшно крутой «Лендровер-кабриолет» восьмидесятых годов, со съемной тентовой крышей, с продольными лавочками вместо второго ряда сидений. Разумеется, нас потянуло на приключения, и было решено срочно испытать роскошный аппарат, но, к счастью, мы не смогли найти ключи.

Уже рассвело, когда мы стащили в холодильнике остатки еды и долго рассуждали о том, почему роллы и всякая подобная чепуха кажутся особенно вкусными, когда ты нетрезв. Кажется, Вика заснула где-то там в гостиной, в россыпи диванных подушек, но я был ни в чем не уверен.

Когда я добрался до своей комнаты, единственное, на что я был способен, это скинуть ботинки, упасть на постель и попытаться отрубиться, моля бога, чтобы он ниспослал мне сон без «вертолетов».

Глава 3

Вика Гирс

Хлопнула входная дверь.

В холле стояли двое. Отец и кто-то еще. Кто-то… Его имя не умещалось у нее на губах. Не складывалось во рту. Отец предупредил, что приедет не один, но ведь все, как всегда, могло отмениться. Разрушиться в последний момент.

Она остановилась в нерешительности.

– Вика, мы дома!

Голос отца забарабанил по стенам, звучный и одновременно успокаивающий.

Вика вытянула шею и заглянула в зеркало, висевшее напротив лестницы. Оттуда было видно прихожую. Отец бросил перчатки на комод и отошел к гардеробу.

Молодой мужчина в спортивной куртке снял кроссовки, аккуратно поставил их на коврик. Он стоял спиной, и Вика пыталась разглядеть в его затылке, в его движениях что-то знакомое.

Он поднял голову, она задержала дыхание и сделала несколько шагов вверх по лестнице. Нет, этого уж точно не может быть…

* * *

Она умела обезопасить себя сотнями способов. Сотнями маленьких ритуалов, которые позволяли ей оставаться в своем теле, не распадаясь на крошечные, парящие в воздухе скорлупки.

Она давно научилась наводить порядок внутри. Ей пришлось научиться, иначе она начинала чувствовать гнилостный запах собственной испорченности и проваливалась в такую тошнотворную топь, что почти не оставалось сил удержаться и остаться жить.

Вот уже несколько лет, как у нее вызрел некий компас самоопределения. Чтобы существовать среди обычных нормальных людей и не выглядеть слишком странной, она старалась не ступать на некоторые запретные территории.

Перво-наперво нужно было оставаться красивой. К своему телу она относилась неоднозначно, порой тело казалось почти совершенным, и ей нравилось подолгу завороженно разглядывать в зеркале выступающие косточки ключиц, узкий нос, рот, похожий на нежную внутренность ракушки.

В такие минуты в груди будто надувался воздушный шарик, способный легко оторвать ее от земли. Она становилась невесомой, парящей, потому что была желанной.

Она смотрела на себя и примеряла взгляды сотен глаз, которые могли бы увидеть ее красоту. И иногда сожалела, что некому наблюдать ее такую: утреннюю, обнаженную, совершенную, со впалым животом, изящными скругленными ребрами, чистой ароматной кожей.

В другие дни, похуже, она едва могла выносить собственную внешность. Все виделось ей уродливым. Нос был слишком длинным или слишком тонким, ноздри выглядели не как ноздри, а как огромные порталы, черные дыры на узком лице. Глаза были слишком маленькими, волосы слишком прямыми, ноги отечными, а кожа источала сало.

Когда люди говорили ей о том, что она красива, ей казалось это циничной насмешкой. Правдой? – нет. Желанием угодить? – возможно. Желанием подшутить? – скорее всего.

Особенно часто такие дни случались в юности, когда она еще не научилась следить за собой так скрупулезно, когда еще не вошла в состояние полного самоконтроля и не довела до идеала свои внутренние законы.

Законы телесного совершенства.

Законы телесного совершенства были строги и предполагали множество ограничений.

Например, ей нельзя было есть. В крайнем случае, если уж приходилось съесть лишнего, нужно было прочистить желудок после еды. И дело, конечно, не в самой еде. Вика ничего не имела против еды. Она любила смотреть на еду. Нюхать еду. Вдыхать сладковатый углеводный запах хлеба, трогать сливочные влажные бочка сыра, слизывать с ложки нежную смесь томата и оливкового масла. А суета на кухне ее, несомненно, успокаивала.

Однако еда делала ее живот округлым. Она заметила, что каждый лишний стакан воды и уж тем более каждый кусок еды заметно ухудшают форму тела. Тела, которое она оттачивала всеми доступными способами, полируя, укрощая до опасной близости к совершенству. Опасной, потому что она уже сообразила: чем ближе к идеалу, тем прозрачнее воды, в которые ты вступаешь. Тем лучше видно дно. И каждый крошечный изъян. Тем абсурднее поводы, выбивающие тебя из колеи. Любая мелочь причиняет боль, если она становится последним препятствием к тому, чтобы оставаться красивой всегда.

В этом заключался второй пункт ее внутреннего соглашения.

Стареть тоже было нельзя. Старость безобразна. Она отбирает все, ради чего стоит жить. Красоту, поклонение, восхищенные взгляды, те минуты, когда ты так сияешь, что физически ощущаешь, какое сильное впечатление производишь здесь и сейчас.

Какой-то частью себя (она подозревала, что эта часть называется «нормальной»), она догадывалась, что так выглядит кризис среднего возраста. Что мечта оставаться молодой обречена на неудачу, что пройдет еще несколько лет, и она превратится в одну из тех жалких женщин, которые боятся смотреть правде в глаза в отчаянной погоне за юностью. Одутловатые лица, по-рыбьему крупные рты, оперированные веки, колени, грудь.

Она честно пыталась представить себе, как полагаться на взрослую красоту. И даже еще радикальнее. Она пыталась представить себе, как вовсе отказаться от идеи полагаться на красоту. Логика подсказывала, что необходимо заменить блестяще отработанную внешность чем-то более содержательным, чтобы было на что опереться в будущем, не спикировать в преисподнюю. Но она точно знала: ничто никогда не будет возбуждать ее так, как восхищение или желание, отраженное в глазах залюбовавшегося ею человека.

Красота – истинное счастье, она как любовь. Как страсть. Проходит так же стремительно, сколько ни удерживай.

Страсть. Опасное и грешное слово.

Страсть. Вика знала, как разрушительно прекрасно это бывает.

С ней такое случалось. Случалось чаще, чем нужно. Чаще чем слишком часто.

Иногда она так хотела другого человека, что внутреннее напряжение не давало ей дышать. Это концентрированное влечение, густое и горячее, наполняло ее как ртуть, мешая думать. Ее тело, будто расплавленным свинцом, наливалось жаром.

Каждый раз это начиналось и заканчивалось одинаково. Великолепно. Ужасно. Так трип оборачивается похмельем. Только хуже. Она знала эти правила, играла как по нотам.

Вот он входит в комнату, и пространство между ними моментально намагничивается, ток крови изменяется за секунду. Так срабатывает механизм «узнавания», который функционирует безупречно и почти всегда обоюдоостро. Не каждый это испытал, не каждый знает, насколько сокрушительно это обезоруживает.

Потом стремительное сближение. Взгляд, плотный, тяжелый. Взмах рук, столкновение ртов, столкновение мышц. Он сам еще не знает, что его ждет. Ее зубы, губы, пальцы. Сведенные лопатки, распахнутые бедра, ягодицы, тонкая, в кровь содранная кожа – все стирается в судорожном стремлении прорваться к ней внутрь. А ей нужно лишь затолкать его в себя поглубже.

В моменты самых яростных схваток, распятая где-нибудь на полу, каждым позвонком вдавленная в паркет или кафель, она, наконец, могла отделиться от тела, отлететь повыше и вздохнуть свободно. Только несколько мгновений во время секса и сразу после, пока в животе еще пульсировал оргазм, она переставала ощущать давящую смрадную тяжесть своего тела, его желаний, потребностей, физиологических процессов.

Потом она вставала и шла искать душ. Отскребать от себя чужую плоть.

Была бы она идиоткой и ходила к психологу дважды в неделю пестовать свои печали и слабости, то наверняка не без тайного удовольствия примерила бы на себя такие красивые греческие слова, как нимфомания, эротомания, гиперсексуальность. Но она не даст морочить себе голову. Она вполне в состоянии разобраться со своими желаниями сама.

Поэтому третий пункт ее нового внутреннего соглашения звучал так: никакой страсти. Никакого секса.

Можно смотреть, но трогать нельзя.

Как она додумалась до этого? Легко: Вика часто размышляла, что это за «химия»? Может быть, гормоны? Да, но гормоны – только следствие эмоции. Что же за чувство, что за магия меняет весь баланс в организме, деспотично, неумолимо лишая рассудка?

Вика хотела пресечь эту власть. Ей надоело обнаруживать себя в странных, порой небезопасных местах рядом со странными, порой небезопасными мужчинами. Ей бывало страшно. Но только потом.

Пытаясь понять, оседлать этот процесс, она перечитала много исследований и, наконец, наткнулась на мысль, с которой готова была согласиться. Речь шла о том, что существует некая закономерность: чем сильнее реакция на человека, чем ярче тело разгорается при узнавании, тем выше эмоциональный заряд нерешенной проблемы или травмы, которая будет буйным цветом цвести в отношениях с объектом страсти. Страсть как шанс заново прожить то, что тебя уничтожает, и выйти из этой игры по-новому.

Чисто. Честно.

Скальпель, пожалуйста, мы сейчас вскроем этот нарыв.

Все прекрасно, если бы получилось правильно пройти игру, а не раниться друг об друга до полного разрушения или не сбегать после первой встречи…⠀

Выходило, что «химия» – лакмус душевных травм. Тогда следовал один-единственный вывод: травм у нее много, и они сильны. Что ж, ей было об этом хорошо известно.

В последние годы она освоилась в состоянии покоя. У нее нашлось много помощников: книги, работа, размеренный быт, иногда нейролептики, чтобы лучше спать. Ей почудилось, что наступила запоздалая взрослость и что, вероятно, взрослость принесет избавление от искушений.

Теперь она стала аскетом нового уровня. Тем, кто не может жить иначе, как в безукоризненном соблюдении собственных ограничений. Ограничения оказались спасением. Они оказались уникальной территорией покоя и предсказуемости, внутри которой только и можно существовать.

Из гиперсексуальной женщины она превратилась в женщину, которой не интересны мужчины и то, что они предлагают.

Отныне она чиста, потому что каждое движение мысли, каждый импульс выйти за пределы узкого спасительного круга внутреннего целомудрия причиняют ей такой страх, что она почти теряет сознание.

Иногда ей приходит в голову, что, если бы она могла кому-то рассказать, кто она такая на самом деле, ей стало бы немного легче. Кому-то, кто не стал бы ее ненавидеть. Но это немыслимо. Даже просто представить, при каких таких обстоятельствах она могла бы начать этот разговор?

«Привет, а вы знаете, что со мной случилось? Что я сделала…»

Они бы все удивились, как она еще может жить, почему она себя не убила.

* * *

Отец уже переоделся с дороги и стоял в дверях, готовый выезжать. Он так спешил, что даже не выпил кофе.

– Вика, ты чего так нарядилась? – Он никогда не отличался дипломатией, и Вика давно научилась игнорировать брошенные им непонятные фразы. Она только провела рукой и оправила волосы.

– Ты в клинику, пап?

– Да, я сегодня задержусь. А ты развлекай дорогого гостя, пойдите вон, прогуляйтесь. Филипп, увидимся вечером! Пока-пока.

Дверь за ним закрылась.

А Вика почувствовала на себе взгляд. Еще не обернувшись, она сразу его узнала. Это было похоже на прыжок в юность. В свежее босоногое утро.

Филипп стоял в гостиной и смотрел прямо на нее.

Она тут же вспомнила, каков на вкус тот градус чувств, который он испытывал к ней. Чувств, с которыми он не мог совладать и очень неловко пытался скрывать. В детстве она находила это очаровательным и приятным. В детстве она даже, кажется, отвечала ему взаимностью.

Вика не спеша разглядывала его, пока он шел к ней по коридору.

Ей понравилось выражение, мелькнувшее на его лице, когда он увидел, какой она стала. Это было восхищенное узнавание, которого он не сдерживал.

В его глазах она ясно прочла: «Ничего не изменилось». Она не свергнута с пьедестала, на который он воздвиг ее двадцать с лишним лет назад. Отнюдь.

И она осталась довольна своим открытием. Значит, она не ошиблась, значит, все не зря…

К тому же Филипп теперь не худощавый мальчик с обкусанными ногтями, а мужчина. Взрослый, широкоплечий, немного слишком коротко подстриженный.

Она двинулась к нему, протянула руки и улыбнулась:

– Ну привет.

– Какая ты стала…

– Какая?

– Еще красивее. – Филипп слегка сжал ее пальцы.

Все происходило именно так, как ей мечталось, когда она увидела его запрос в Фейсбуке[2]. Тогда она испугалась ответить. Но сейчас Вика ощутила знакомое: как будто воздух между ними нагревается и становится плотным, словно пастила.

Она забрала руку и сделала шаг назад.

– Спасибо. Рада тебя видеть. Хотя все это очень неожиданно.

– Очень. Согласен. – Он улыбнулся немного неловко.

– Ну… что… Папа уехал, чем займемся?

– Покажешь мне здесь все? Хочется немного пройтись.

Она кивнула:

– Отлично, тогда собирайся, мы идем гулять.

* * *

Они вышли за ворота и, минуя тисовую аллею, повернули к пашням.

Великанские головы подсолнечника стояли сухие и серые, опустошенные и готовые к скорой зиме. В это время года они всегда казались Вике зловещими, но сегодня было иначе. Ее переполняло восхитительное чувство предвкушения, надвигающейся нечаянной радости, которая каким-то чудом пробилась в ее жизнь.

Они шли по желтоватой полевой тропинке и говорили. Просто болтали, кто чего, кто где. Ей хотелось знать о нем все. Чем он занимается. Как живет, что ему нравится.

«Ты врач? И какое совпадение – кардиолог! Интересно, расскажи еще. Конечно, все это неспроста, такие совпадения».

Вика не была глупой, она была очень внимательной и не пропускала знаков судьбы.

Поля, переполненные удушливой осенней прелостью, остались позади. Они вышли к обрыву. Слева раскинулась небольшая роща прозрачных, похожих на столбики ртути берез. Справа дорога уходила к трассе, а прямо – открывался вид на глубокую долину, поросшую кустарником и молодым еловым лесом. Отсюда, с холма, было видно плотину и небольшой водопад, который обрывался на несколько десятков метров вниз и вливался в уютную серебристо-черную реку на дне долины.

– Красиво? – Она просунула руку ему под локоть.

Сразу стало жарко и очень тихо. В ногах – слабость.

Она почувствовала, как дрогнули и сократились мышцы его предплечья.

– Очень! И плотина есть. Вот это флешбэк! – Ей показалось, что Филипп немного побледнел.

«Он помнит! Помнит, как прыгал ради меня с дамбы! Интересно, а помнит, что было потом… как я его впервые поцеловала».

– Точно! – Она не отпускала его руку. – Забавно, что ты помнишь.

– Конечно, помню. – Он повернулся и взглянул на нее.

Она смотрела прямо перед собой, не поднимая глаз, и могла разглядеть лишь бегунок «молнии» на его куртке и кусочек его подбородка.

Вот сейчас!

Она почувствовала сильное возбуждение, она знала, как это бывает, ей будет сложно сопротивляться. Но ничего не произошло, он ничего не сделал. Тогда она выскользнула из-под его руки. Момент был упущен, но, может, это и к лучшему.

Они шли по шелковистой лесной просеке.

«О, он женат, какая жалость!»

Странно, но ей стало как будто немного обидно от мысли, что он влюбился в другую женщину всерьез, настолько сильно, чтобы жениться.

Ах, он женат уже восемь лет! Значит, ему точно скучно, она видит это по его глазам…

Взял ее за руку, ей это понравилось. И пусть он говорит, что хочет, про своих детишек, ей достаточно известно о мужчинах, чтобы точно видеть: не такая уж он недотрога.

Упрямая подростковая досада вкрутилась в разговор, кажется, он заметил.

– И не жалко тебе свою молодость тратить на одну женщину? – спросила она.

– Эх, дорогая Вика. Это я называю Кризисом Середины Пути. Мы уже слишком стары, чтобы быть безрассудно счастливыми, и еще слишком молоды, чтобы смириться с этим. – Филипп не отреагировал на провокацию и вроде не обиделся, он остановился и сбил ботинком гриб. Гриб выпустил пыльное облачко. – Смотри: дымовик.

Они еще прогулялись. Молчание под птичий гомон.

Когда он спросил про музыку, она смутилась. Точнее, так: ему стало интересно, чем она занимается, а она и сама не знала. Что тут скажешь, когда не занимаешься ничем. Жалкие попытки писать саундтреки не увенчались успехом. Наверное, ей не хватало усидчивости. Одни сплошные каверы. Всего пара стоящих мелодий за последние семь лет.

– Так ты композитор? Ну это круто! – сказал Филипп.

– Ага. – Она бы никогда не смогла себя так окрестить. Но возражать не стала. – Я считаю музыку высшей формой искусства. – Она сорвала с куста листок и размяла его в пальцах. – В музыке столько силы. Например, воздействие мелодии на память. Это как с запахом. Настоящий эмоциональный телепорт.

Вике всегда казалось, что музыка – это прямой вход в мозг. Чтобы воспринять книгу или живопись, осмыслить их, нужно быть взрослым, уметь читать. Иметь вкус, какие-то свои соображения, в конце концов. А музыке ничего этого не нужно, чтобы заставить чувствовать. Даже если тебе пять лет.

Эх! Ей бы чуть больше решительности, чуть меньше страхов, может, из нее бы и вышел толк.

Потом он задал дурацкий вопрос. Совершенно логичный.

– Где тебя можно послушать? – спросил он, и ее привычно затопило стыдом.

Можно, конечно, навести туману: «Я написала музыку для большой театральной постановки, но она так и не вышла».

Или: «Инвестор соскочил с последнего проекта, поэтому фильм, для которого я писала саундтрек, не досняли».

Но похоже, он – тот еще зануда, начнет расспрашивать, а еще гуглить. Разоблачитель.

Поэтому она ответила просто:

– Да вообще-то пока только в одном рекламном ролике.

* * *

Ля-си-ля-соль-ля-до-си-ля-соль…

Так звучит начало арии Каста Дива. Божественные звуки, вырвавшиеся из сердца и ума Беллини Винченцо, зашифрованные в символах, маленьких горошинках на нотном стане.

Вика сидит в гостиной у рояля, постукивая пальцами по мертвенно-бледным клавишам.

Она прислушивается. Внутри – тишина.

Преподаватели никогда не предрекали Вике карьеру великой пианистки. Она понимала, что вряд ли ей придется услышать овации королевского театра Ковент Гарден или собрать полный зал московской филармонии. Но твердо знала, что лишь музыка дарит ей ощущение жизни.

Музыка – это все, что ей осталось.

Еще в детстве, в музыкальной школе, Вика сообразила, что не хочет быть исполнителем. Ей всегда казалось глупым стирать пальцы и при этом чувствовать себя не причиной, не сутью музыки, льющейся из-под ее рук, а тривиальным инструментом, следующим чужой воле, исполняющим прихоть фантазии того, кто музыку написал. Это ей не нравилось.

В тот решающий школьный день Вика занималась, разучивая классическую сонату Прокофьева. Но материал не давался. Ритм, гармония – все было чужеродное. Звуки распадались, не складываясь в единое полотно.

Да идите к черту!

Что-то мешало Вике слышать сонату, и она отложила ноты. Прошлась по комнате. Внутри у нее нарастала какая-то другая музыка. Она не понимала, откуда эта мелодия, но мелодия росла и развивалась в сердце, в голове, требуя выхода. Она так навязчиво просилась быть сыгранной, что пальцы горели от нетерпения.

И тогда кое-что произошло. Маленькое чудо. Мелодия вылилась наружу сама, без напряжения, знай, успевай записывать. Нечто, похожее на раннего Гершвина. Терпкое, соленое, как ветер на взморье.

Вике понравилось ощущение: внутри, словно цыпленок из скорлупки, выпрастывается что-то, вроде бы само собой.

Первые сочинительства давались ей легко, она была свежа, беспристрастна и не ожидала от себя многого. Тем больше было ее удивление, когда преподаватель ее похвалил:

– Очень-очень неплохо! Ты правда сама написала?

Отец взорвался восторгом:

– Это гениально! Моя девочка – гений!

Отныне при каждом удобном случае Гирс рассказывал друзьям, что его двенадцатилетняя дочь – будущий великий композитор.

Это было приятно. Это запомнилось.

Приходили очередные гости, и отец снова просил Вику сыграть.

– Вы только послушайте! В ее-то возрасте!

Все бурно восхищались.

Был правда случай… не то что бы очень мерзкий. Но довольно предательский.

Как-то за ужином некто из Гирсовой застольной компании спросил, кем она хочет стать. Сервиз на столе в тот вечер был ее любимый, с орнаментом из золотистых ромбиков.

Вика провела пальцем по краешку тарелки и смело ответила: «Композитором».

Папа тогда держал в руке вилку, на вилке – гриб. Такой уродливой формы гриба Вика еще не видела. Отец рассмеялся (не мягко, как она любила, а по-другому, по-дурацки) и потом сказал:

– Да шутит она, какой из нее композитор! Вот девки дуры все-таки… Куплю ей маникюрный салон, говорят, они скоро будут везде. Пусть развлекается.

Вика не заплакала, нет, конечно. Но золотистые ромбики предательски поплыли, заплясали перед глазами.

Она еще месяц не подходила к инструменту. Ей было тринадцать.

Сейчас ей тридцать шесть. И в отношении ее карьеры мало что изменилось. В отношении ее жизни мало что изменилось. Скоро сорок, и она видела (да-да, не так уж она и глупа), что проспала последние двадцать лет, опасаясь быть пойманной на непригодности, на глупости. Страх ошибки был в сто, в тысячу раз убедительнее желания что-то там пробовать.

Конечно, она боялась разочаровать отца. Человека, который, невзирая на дружелюбие, кажется, плевать хотел на чье угодно мнение. Она завистливо наблюдала, как он жил свою жизнь, делал, что хотел, пользовался, чем хотел.

Соль-фа-ля-соль-фа…

Какая все-таки красивая мелодия. Жаль, не она ее написала.

Вика не успела поступить в консерваторию. Ей оставалось три года до школьного выпускного, когда Гирса пригласили работать в Европу и им пришлось уехать.

Во Франции она не училась и вообще толком ничего не делала. Коротала время одна или с тетей Галей, которая приехала поддержать их, когда мама куда-то запропастилась.

Вика уже тогда догадывалась, что на самом деле Галя приехала шпионить за ней. Но не подала виду, что раскусила тетку.

Это были скверные времена. Очень-очень печальные. И только в день, когда привезли фортепиано, она подошла и тронула клавиши изголодавшимися пальцами – инструмент вздрогнул, отозвался живым теплым выдохом.

Вика припала к нему и провалилась в глянцевитое трезвучие клавиш, в медное звучание струн. Все начало налаживаться.

Иногда ей кажется – и это самое болезненное, – что она способна создать нечто прекрасное, она точно знает, как должно быть. Но по какой-то неведомой причине все рассыпается, стоит ей прикоснуться к мелодии. Ничего не получается. Что-то ускользает от нее снова и снова, оставляя ее наедине с ощущением собственной бездарности. В такие моменты она не способна сопротивляться.

Музыка рождается в бессознательных глубинах и водворяется в руки, затем, как роса, соскальзывает с кончиков пальцев. Распускается на клавишах. Звук, темп, чувство – все зашито в этот абсолютный вид взаимодействия с миром.

Завтра вечером она будет играть для себя, для своего загубленного прошлого, для одного-единственного слушателя, которого никто здесь не знает. Никто, кроме нее.

* * *

Когда вдруг приехала тетя Галя, в доме словно запахло дымом. Потянуло гарью из прошлого.

– Все обнимашки потом, мне срочно надо пописать с дороги! Терплю от самого аэропорта, сейчас умру, – чуть сипловатый голос.

Статная шумная Галя, ее витальность, напористая громкость существования не слишком нравились Вике. Вике, которая выстроила себе здесь идеальный саркофаг.

Она почти совсем забыла, что сама же и пригласила Галю на юбилей отца. С Викой такое случалось: сделает что-то и забудет напрочь. Иногда она думала, может, это из-за травы, может, она слишком много курит, а может, просто так теперь устроена ее память.

Вот и на этот раз Вика зависла на пороге, не зная, что сказать.

Вот же черт! Как не вовремя!

А вслух произнесла:

– Привет! Проходи, гостевой туалет сейчас убирают, иди сразу в тот, что за кухней.

Когда-то, когда Галя приехала сюда впервые как снег на голову (Вике как раз стукнуло пятнадцать), она решила, что тетка здесь ради отца. Все знали, что тетя Галя когда-то питала слабость к Александру Львовичу. И не только слабость, но и большие надежды.

Однако довольно быстро Вика убедилась, что Галя здесь ради нее. Более того, Галя теперь, очевидно, недолюбливала Гирса. И была рада, что его редко можно встретить дома. Сама Вика, невзирая на распри, иногда скучала по тетке: может, зов крови, а может, просто от скуки. Да и вообще, не особенно-то Гале откажешь, если уж она нацелилась приехать. Так что оставалось просто быть вежливой. Впрочем, Галины визиты всегда были недолгими: ей было тоскливо сидеть в деревне, она обожала шум, кипучую деятельность, суету общения, а здесь этим особо не баловались.

Вот и в этот раз Вика лелеяла надежду, что тетка не задержится. Отгуляет праздник, да и поедет домой, в Москву, к подружкам.

* * *

На дне рождения отца было многолюдно. Повсюду нарядные гости с бокалами. Столы накрыты, в гостиной – музыкальный бенд. Атмосфера праздника вокруг ей хорошо знакома. Гул разговоров, смех, позвякивание посуды. Мягкий горьковатый джаз, объемный, как капли выдувного стекла.

Джаз. Вика считала себя специалистом в этой области. Единственное, что ей пока действительно более или менее удавалось – это клепать джазовые каверы на известные композиции.

Ей часто приходило в голову, что простая гармония консонанса – это потеха, созданная для детского мышления. Хаотический же порядок диссонанса отвечает более сложным и развитым душевным конструкциям. Ей доставляло удовольствие брать простую мелодию какого-нибудь хита и переводить ее в абстрактную, неуловимую джазовую форму.

Собственная творческая потенция с возрастом занимала ее все больше, а сомнения – изнуряющая рутина каждого автора – уверенно держали первое место в ее системе самоопределения.

Вика пробралась к бару. Скатерти, цветы, фарфор. Спины, платья, костюмы.

Свои дни рождения она не любила. Каждый приближал ее к старости. А вот отец… отец обожал широко праздновать.

Так было с самого детства. Гирс умел собирать у себя в доме интересных и веселых людей. В хорошие дни щедрость его души распространялась на всех, кто был рядом. От самой крошечной медсестры, которую он непременно помнил по имени, до сильных мира сего, которым жал руку с той же непринужденностью, с какой помешивал соус к ужину. Он был как солнце – никто и никогда не сходил с его орбиты по своей воле.

Вика с отцом всегда были заодно. Они были вдвоем против всего мира. Женщин у него никогда не было, ну или Вика о них не знала. Да не было никаких женщин. Он и смотреть-то ни на кого не мог.

«Мы сообщники, – повторяла про себя Вика, – и ничто не может нас разлучить».

Действительно, целую вечность, а точнее двадцать лет, они переживали плечом к плечу все, что произошло. Все, что невозможно было пережить иначе. И он уговаривал, твердил ей: «Ты ни в чем не виновата», но она, конечно, не верила ни одному слову.

Порой по одному лишь взгляду отца Вика могла определить, насколько ему неинтересен собеседник, и тогда она привлекала его внимание, избавляя от необходимости поддерживать ненужный разговор.

«Пап, пойдем уже, ты же обещал…» – и в ответ – благодарный взгляд, озорная улыбка.

«Извини, нам пора, я обещал Вике».

Она скрашивала его быт, маленькая подельница, а он спасал ее от жестокости жизни. Никакого страха. Никаких бед. Никаких материальных проблем. Монетки с неба, la vie en rose.

Он поместил ее в центр волшебной сказки, как сахарную балерину на вершину воздушного торта. Он уберегал ее от скуки, дав ей возможность всегда быть рядом и общаться с невероятными людьми, которые его окружали и от которых он требовал лишь одного – чтобы они были исключительными и не приближались к нему слишком близко.

По сути, они были вдвоем в целом мире. Все свои немногие свободные дни он предлагал ей в распоряжение, и тогда она сама готовила обед на двоих, а потом он просил ее погулять с ним. И она шла, позволяя ему рассказывать об операциях и новых препаратах.

Впрочем, однажды равновесие чуть было не пошатнулось.

Вика запомнила эту женщину. Лет сорок – сорок пять. Безупречный теннисный костюм, поджарые икры, легкий загар, изящные золотые браслеты (и не византийский угодник Cartier, а консервативный Piaget). На запястье – Patek, на ногтях – бесцветный лак. Аскетичное каре, мелкие морщинки, сдержанная улыбка. Элизабет. Чтоб ее черти съели.

С появлением Элизабет жизнь приняла неприятный оборот.

Эта швейцарская сучка была умна, проницательна и мнила себя ровней отцу. Одним своим присутствием она отсекала Вику, проводя между ними невидимую, но весьма ощутимую границу: Элизабет и отец – пара. Пара равных по статусу и интеллекту взрослых людей, а она, Вика, – следующий слой иерархии. На ступень ниже, разумеется. В присутствии Элизабет она чувствовала себя отщепенкой, а отец становился чужим. Вика разглядела в нем незнакомое соединение отстраненности и снисходительности, как будто отношения с этой женщиной делали его другим: правильным, буржуазным, обыкновенным.

Довольно быстро Вика разобралась, что к чему. Что было не так с Элизабет.

Элизабет, старая дура, лишенная воображения, возвращала отцу его возраст. Возраст… Гирс становился взрослым. Он превращался в собственную тень, в бледную копию ее отца, обожавшего смех, веселье и отрицавшего близость с кем бы то ни было, кроме нее.

Возраст – это ужасно. Возраст подразумевает взросление, а взросление – это дети, работа, карьера, обязательства, тысяча вещей, которые пьют твою кровь, забирают красоту и иссушают душу. Все эти атрибуты взрослой жизни словно черви проедают сердце изнутри.

Но, хвала небесам, Элизабет оставила их в покое. Монополия не была разрушена. Вика точно не знала, то ли отцу надоело ходить по струнке, то ли подействовал небольшой шантаж (она, конечно, объяснила Элизабет, что Гирс – вовсе не тот, кто ей нужен, пришлось намекнуть на определенные обстоятельства из его прошлого), но через несколько недель неприятная женщина исчезла с горизонта и началась прежняя жизнь. Вдвоем.

Вика разглядывала гостей, перекатывая на языке приветствия. Широко улыбаясь каждому, с кем сталкивалась взглядом.

Здесь было много известных людей. Вот, например, доктор Х, который участвовал в разработке иммунной биологической терапии. А вот – жена доктора, которая изменяла ему со своей подругой. Впрочем, он в долгу не остался, изменяя жене с той же самой подругой, и все об этом знали.

А вот – режиссер, у которого Вика надеялась получить заказ на несколько музыкальных композиций к его следующему фильму. Только бы он не передумал… Если опять у нее сорвется, она окончательно разочаруется в себе.

На мгновение ей показалось, что среди гостей мелькнула мама. Но она знала, что мамы здесь нет.

Иногда Вика не доверяла себе, она замечала, что, случается, путает события, сны и явь. Тогда ей приходилось аккуратно сверяться с реальностью окружающих людей, изредка натыкаясь на удивительные проколы своего сознания. Она называла их дырами. И мама была как раз одной из таких вот дыр.

Вика знала, что ее нет. И виновата в этом она сама – Вика. Но как-то все время забывала, что именно произошло.

Осаживая себя, в попытке припомнить идеальное детство, Вика признавала, что мамин образ не казался ей ни особенно привлекательным, ни уж тем более авторитетным. Меланхоличность матери, ее абсурдная инфантильность злили Вику. И чем старше Вика становилась, тем чаще задавалась вопросом, что отец, такой сильный и умный, нашел в матери? Кроме умения готовить и детской робости в глазах. Ух, как Вика злилась на эту покорность, на эту нарочитую неосведомленность, на нежное жертвенное выражение, что, вероятно, перелилось в Полинину кровь из материнской пуповины. А потом Вика злилась на себя, сама удивляясь, куда исчезают уютные детские чувства, которые она когда-то давным-давно питала к ней.

– Вика, дорогая, ты сыграешь нам сегодня? – голос доктора Х прервал ход ее размышлений. Ах да.

– Ну конечно, я сегодня обязательно буду играть. Я обещала. – Вика улыбнулась.

Собираясь к ужину, она выбрала платье сизящно вырезанными плечами, зная, как красиво смотрятся ее ключицы, когда она за роялем.

Она задумалась. Там, на прогулке, ей показалось, что нечто давно забытое и очень важное вновь возникло между ней и Филлипом. Ей нужно было изучить этого мужчину, примерить на себя его эго, его дух. И она изучала, стараясь различить, какой ритм рождает в ней его присутствие. Пока ритм был приятный, немного тянущий, немного волнующий, но мягкий, ненавязчивый. Это означало, что она контролирует ситуацию. Контролирует себя.

Впрочем, вчера за ужином она оказалась не на высоте. Засмотрелась на него, он это заметил. Ей показалось, он все прочел на ее лице. Она чуть не провалилась со стыда и ляпнула что-то про то, как правильно держать бокал. Какой бред!

Филипп выглядел превосходно. Немного слишком по-русски, слишком мальчишески, она отвыкла от таких мужчин. С ее точки зрения, ему не хватало лоска. Он казался очень уверенным, напористым, абсолютно лишенным вальяжности ее обычных знакомых. Ему было не все равно, он был жаден до жизни, и эта жадность должна была нравиться ее отцу. Амбиции, пружинистость, напор. И стопроцентная заинтересованность в каждом дне. Похоже, он хороший семьянин. Правильность делала его одновременно скучноватым, недоступным и потому интригующим. Ей захотелось слегка подразнить Филиппа, насладиться отблеском его прежних чувств.

В этот вечер все время, пока она играла отрывок из двадцать пятой симфонии Моцарта, специально выбранной за взвинченную эмоциональность, кожу на затылке покалывало. Она знала, что он наблюдает.

После праздника Вика была так взбудоражена, что не могла уснуть. Даже несмотря на море шампанского, на танцы под текилу, на усталость, на рассвет. Тогда она взяла ручку и быстро написала в блокноте, стараясь не упустить ничего из своих переживаний.

«Он смотрит на меня. Я чувствую теплое, едва сдерживаемое восхищение. Ему очень хочется дотрагиваться до меня. Кто-то толкает меня, и он с удовольствием подхватывает меня за талию, бережно прижимает к себе. Его рука поперек моего живота, и я сразу становлюсь одновременно хрупкой и телесной. Я есть. Я горячая, я живая, я напряжена, как ветка, как прут.

Он хочет меня, и от этого я чувствую себя особенно хорошо. В такие моменты я как бы вдвойне я. Потому что отражаюсь в его взгляде.

Он берет меня за руку. У него крупная ладонь, тонкие изящные пальцы. Сухие и теплые. Моя рука не тонет в его руке, но устраивается в ней, как влитая. Я знаю, что это продлится не больше минуты, но и минута – это слишком долго, когда ничего нельзя. У него глаза как ртуть, и это смешно, ведь я никогда не любила серых глаз».

Это должно помочь. Пусть искушение полежит на бумаге, впитается в нее, утро вечера мудренее.

А пока она просто оставит дверь спальни приоткрытой.

Глава 4

Филипп и Вика

Филипп

– Давайте-ка поболтаем, – сказала Галя и плюхнула себе побольше соуса для рыбы, – а то когда еще вот так посидим…

Мы с Викой переглянулись. Для Вики, с трудом переносящей любую бескомпромиссность, так называемый прощальный ужин явно грозил обратиться кошмаром.

После праздника мы мучились адским похмельем, и выдержать второй вечер возлияний под неусыпным Галиным вниманием казалось почти нереальным. Тетка жаждала общения, и утолить эту жажду предстояло нам.

Гирс с обеда закрылся в кабинете и, судя по всему, не планировал никого развлекать. Мы с ним договорились выпить на посошок после того, как все разойдутся, и я отправлюсь собирать вещи к своему завтрашнему отъезду.

Галя сидела за столом, расправив подол черной шерстяной юбки и покачивая ногой. Перед ней, как на параде, выстроились блюдо с копченой рыбой, миска с летним салатом (огурчик, редиска, зеленый лучок, сметанка – сплошная польза, кушайте-кушайте), масленка, хлебница, какие-то кусочки, похожие на колбасу.

– Ты слишком худая, ты вообще ешь? – Галя подкладывала Вике салат. – Сколько весишь?

– Ем, – отвечала Вика, и я видел, как она борется с подступающей тошнотой, вероятно, пытаясь придумать, куда деть еду с тарелки. – Нормально я вешу, Галь, мне уже не пятнадцать.

– Давайте-ка выпьем. Есть разговор, и, если накатить, он пойдет лучше, как по мне, – веско произнесла Галя, поднимаясь со стула. – Где у вас тут бокалы, все забываю.

Невзирая на сомнения, она ловко сориентировалась, подошла к резному буфету и извлекла оттуда три маленьких круглых бокала, какие я видел, кажется, во всех французских фильмах. Вика же молча открыла винный шкаф и достала бутылку бордо.

– Слушай… А водочки нет? Стол-то под водку!

– Галь, ну какая водочка? У всех похмелье, предлагаю по бокалу и спать, – устало ответила Вика.

Но Галю было не так-то просто сбить с толку. Она разлила вино на троих, встала, жестом, исполненным значительности, подняла бокал и торжественно произнесла:

– Давайте-ка помянем Полинку!

Вика закатила глаза. Даже мне стало слегка не по себе.

– Давайте-давайте, – подбодрила Галя, – помянем рабу божию Полину, пусть земля ей будет пухом. До дна! – Она осушила бокал, удовлетворенно причмокнув, подцепила вилкой кусочек сыра с деревянной дощечки и повернулась к Вике: – Ты мне скажи, пожалуйста, на хрена ты тут сидишь с этим изувером?

– В смысле? – спросила Вика, и ее лицо вдруг застыло, глаза остекленели.

– В коромысле! Тебе нужно было общаться с ровесниками, учиться, а не сидеть тут в глуши с папашей. Но теперь уж, надеюсь, у тебя появился магнит попритягательней, чем тухнуть тут.

Галя подмигнула мне.

Я посмотрел на Вику: она сидела ни жива ни мертва, опустив глаза в пол.

– Галя, все нормально…

– Да что в этом нормального? Запер тебя тут одну… Филипп, чтоб ты понимал: этот человек меня даже пугает, ей-богу, ты знаешь, что это он испортил ее матери жизнь? Из-за него, козла, она и погибла.

Я насторожился.

– Потому что нечего на ребенке жениться, – воинственно продолжала Галя. Она плеснула нам еще вина и с негодованием уставилась на опустевшую бутылку. – Полинка только школу заканчивала, а он взрослый мужик уже был. Обрюхатил, закрыл дома, она даже не доучилась. Чего она в жизни-то видела, кроме тебя, Вик, и твоих пеленок?

– Ты же знаешь, она пила, – ответила Вика, покрываясь прямо-таки смертельной бледностью.

Мне стало неловко, я не был посвящен в эти детали. Знал, что с выпивкой у Полины было не все ладно, но не думал, что до такой степени. Кажется, еще тогда на даче я видел: Александр Львович не спускал с нее глаз. Но в то время я был так счастлив, что все, кроме любви, выглядело каким-то сглаженным и незначительным.

– А почему она пила? Что там такое у них происходило с твоим папашкой? – Галя внимательно посмотрела на нее поверх бокала. – Не расскажешь нам?

Вику передернуло. Я заметил, как она просунула ладони под бедра, села на них. Разговор был, мягко говоря, не из приятных, но Вика даже не пыталась сопротивляться, она склонялась все ниже, словно ей хотелось свернуться улиткой, и становилась как будто меньше и меньше с каждым теткиным словом.

Я осторожно пододвинулся, положил руку ей на лопатки: «Ну-ну, все будет хорошо, не обращай внимания».

Она вздрогнула.

Галя взяла со стола пачку сигарет, достала одну.

– Так вот, у нашей мамы, Маруси (может, ты слышал, Филипп), было что-то вроде… расстройства. – Галя сладко затянулась, и по кухне поплыл сочный запах ментолового дыма. – Так что, конечно, может, Полинке что-то такое передалось.

Мне пришло в голову, как мало я, в сущности, знал про Гирсов. Эта мысль, давно заронившаяся, но лишь сейчас возникшая с такой непререкаемой хрустальной ясностью, была довольно противной. Я привык, что в моем мире Гирсы были чуть ли не святым семейством, сияющие, припорошенные детским восхищением. А что может быть неприятнее, чем выяснить, как сильно ты заблуждался.

– Но у меня есть еще соображения, – продолжала Галя, обращаясь все больше ко мне, видимо, как к новому слушателю и свободным ушам. – Ты, наверное, не в курсе: Гирс не очень-то любил, чтобы Полинка с кем-то, кроме него, общалась. У нее и подруг-то в Москве не было, да и откуда им взяться, подругам, если она вечно дома сидела. Я вот не пойму, какая радость выходить замуж за богатого мужика, чтобы дома сидеть. Ни в ресторан не выйти, ни в кино.

– Почему? – спросил я.

– А бог его знает, малыш. Я лично думаю, что он ревнивый сильно. Но дело не только в этом… – Она вдруг понизила голос. – Когда Полина в тот день приехала ко мне, она хотела о чем-то поговорить. Я еще, помню, удивилась: двенадцать часов всего, а она уже притащила шампанское, торт, виноград. Торт для меня, конечно, я всегда любила «Птичье молоко». Значит, хотела задобрить, чувствовала вину-то. Но была она такая… какая-то вся несчастная, что я даже не стала ничего говорить про то, что она про меня сто лет не вспоминала.

Галя допила остатки вина. Ее глаза заблестели, лицо слегка лоснилось. Она покрутила в пальцах следующую сигарету, но, передумав, положила ее на стол.

– Так вот… Полина предложила мне шампусика, я отказалась. Тогда она выпила все одна и быстро справилась, надо сказать. Так профессионально, что я даже спросила, давно ли она пьет средь бела дня. Я сама, конечно, не дура накатить, но не так отчаянно. Да оно и видно было, что хреново ей… Ну, она и рассказала мне, что у Гирса любовница завелась.

Кровь отхлынула от лица Вики. А я, кажется, наоборот, покраснел.

– Да с чего она взяла?! – вспылила Вика. – Галь, перестань ты эту чепуху всем рассказывать!

– Да уж поверь мне, любая баба, даже такая, как твоя мать, быстро сообразит, когда у мужа другая женщина. – Галя, наконец, перестала мучить сигарету и закурила. – Полина сказала, что у них ничего не было к тому моменту уже год. Год без секса? Прости, тебе, наверное, не нужно об этом… а с другой стороны, ты уже взрослая девка, сама все должна понимать.

Я не знал, куда деваться, слушать это дальше было невозможно.

Я поднялся из-за стола, собираясь откланяться и улизнуть к Александру Львовичу, но тут Вика, белая как мел, с капельками пота на лбу, опередила меня – вылетела из кухни и бросилась на второй этаж.

– Но самого главного я еще не сказала. – Галя спокойно открыла вторую бутылку вина. – Ты садись, садись, – бросила она в мою сторону. – Вика-то давно в курсе, а вот тебе тоже будет полезно узнать правду.

Я сел, понимая, что Галя так просто не сдастся.

– Ее мать покончила с собой, – вдруг произнесла она и уставилась в свой бокал.

Должно быть, у меня глаза на лоб полезли, потому что Галина явно осталась довольна произведенным эффектом.

Подмигнув мне, она продолжила:

– Ну, а ты как думал? В общем, слушай сюда: Полинка приехала в тот день ко мне, рассказала про любовницу, значит. А потом напилась и села за руль. Я-то сама понятия не имела, что она за рулем приехала, думала, она на водителе.

– Ну и что это доказывает?

– Она была в депрессии, или как там это называется. Или что похуже – спятила с горя. Напилась, села за руль и поехала кататься, а сама мне сказала, что приехала с водителем. То есть она не хотела, чтобы я ее останавливала. По-твоему, это не похоже на самоубийство? – Галина выпустила изо рта задумчивое облачко дыма.

Галя продолжала рассуждать, а я сидел, наполовину оглохший. Ощущения были как после плохого розыгрыша, когда непонятно, как реагировать, и чувство неловкости за другого становится сильнее с каждой минутой.

– Поэтому я и говорю: увози Вику, ты ее с детства любишь, она мне сама рассказывала. А Сашке ведь наплевать, что с ней будет, лишь бы была на глазах, ему плевать, что она здесь мужика нормального не встретит, детей не родит. Он ее тут держит, как Полинку держал. Мне от этого всего прямо жутко, аж в дрожь бросает. – Галя выразительно округлила глаза.

– Думаю, Вика достаточно взрослая, чтобы решить этот вопрос сама, – попытался возразить я.

Но Гале не нужен был ни собеседник, ни тем более оппонент. Она уже, кажется, снова была навеселе и, мечтательно глядя куда-то в потолок, вдруг сказала непонятное:

– Я в последнее время все время вспоминаю… когда мы были молодыми, бабка наша, знатная гадалка, сказала: «Полина, приедет мужчина издалека и изменит твою жизнь. Дважды». Вот так и получилось. Дважды он ее жизнь перевернул. Сначала вроде бы спас. А потом, вон как оно вышло-то…

* * *

Вика

Вика еле добежала до спальни, голова у нее кружилась от теплого спертого воздуха кухни, от сигаретного дыма, от вина.

Вика знала, что Галя обязательно затеет какой-то ужасный разговор. Это был ее конек, она как будто специально находила самые болезненные, самые мутные воспоминания и бесконечно подбрасывала их ей, как кости собаке.

Вике казалось, что, возможно, так тетка чувствует себя причастной к некоей драме, и это делает ее жизнь более осмысленной. А может, она просто была сукой…

В ванной, побрызгав на лицо ледяной водой, Вика легла ничком и прижалась щекой к холодному кафелю.

Когда Вика порой вспоминала, что матери нет и не будет, потому что она мертва, ей тут же приходило в голову, что эта смерть – не случайность, а мольба о покое. Побег от них с отцом. Таких кровожадных, таких страшных.

Хорошо, что никто ничего не знает…

В такие моменты сердце казалось ей огромным шаром, наполненным адским гелием, способным к самовоспламенению. Спонтанное самовозгорание. Как бы не убиться и не убить.

Вика открыла бельевой ящик, где в стопках аккуратно разложенных, свежевыстиранных вещей лежали скрученные пары носков.

Вика пошарила и выудила из одного такого носка пакетик с травой. Скрутила косяк, от предвкушения рот наполнился слюной, затянулась острым, пробившим стенку легкого сладким дымом. Удар по сосудам, и внутри приятно занемело.

Нет завтра. Нет вчера.

* * *

Она взглянула на часы: надо же, провалялась в ванной больше часа. Все тело затекло, шея болела.

Кое-как размявшись, Вика доползла до кровати, но это не принесло облегчения. Не кровать, а прокрустово ложе. Ни минуты покоя, и как ни ляг – неудобно.

Было, конечно, стыдно, что пришлось вот так позорно сбежать, но, с другой стороны, это лучше, чем блевануть где-нибудь в столовой. Ужас, какой ужас… Когда же хоть кто-то встанет на ее сторону? Хоть кто-то ее защитит. Впрочем…

Вика села. Выпила воды. И поняла, что хочет попробовать. Снова попробовать быть с мужчиной. Не заниматься компульсивным, разрушительным сексом, не кормить свою ненасытную черную дыру, а остаться с человеком, который ей нравился.

Слово отношения она боялась произнести даже про себя. Это было бы слишком нагло с ее стороны – ждать такого подарка судьбы, как настоящие отношения. Но можно было бы попробовать побыть немного вместе. Разговаривать, иногда гулять, иногда обедать вдвоем, иногда делать что-то, что делают все люди. Съездить в магазин, посмотреть фильм. Что-то, что было безопасно и нравилось бы им обоим. Весь ее небольшой опыт подсказывал: эта идея обречена на провал. Это всего лишь сладкая иллюзия, которая поманит и обманет, оставив ее догорать на обломках собственной души. Однако другая часть, какая-то необыкновенно смелая, полная надежд, говорила: попробуй.

Это Филипп, он другой. Вы не причините друг другу вреда. Просто попробуй, осторожно…

Сначала она не могла разобраться, откуда взялись подобные мысли. Мысли, которых не было уже лет десять.

Но потом поняла: это все он. Первый же взгляд, обращенный на нее, как только он вошел в дверь. Взгляд единственного в мире мужчины, который полюбил ее еще до того. И он не заметил разницы. Не увидел подмены. Она понимала, что это только пока… скоро он сообразит, что ее нельзя любить. И, однако, может быть, именно с ним она сумеет вернуть себя. Соприкоснуться с собственной чистотой.

Филипп был ее утраченным раем, ее нетронутостью, ее призрачным шансом снова начать жить.

Но она вовсе не была уверена, что Филипп готов ей этот шанс предоставить. Что-то мешало собраться идеальному пазлу их отношений. Это что-то, как соринка в глазу, крошечное, незначительное, но наделенное нелепой властью все портить.

Вика сосредоточилась и попыталась уловить это досадное недоразумение.

Ах да! Он женат.

Но, если уж по-честному, то право первой ночи все равно за ней, за Викой. Она его первая любовь, так что никакой это не грех, если что.

Ладно, пусть грех. Она нарушит свою аскезу и даже возьмет грех на душу, но зато получит крошечную возможность человеческой связи. Хотя бы каплю близости, чего-то настоящего, большего, чем все, что было у нее в жизни.

* * *

Когда Вика услышала в коридоре шаги, она быстро выпуталась из одеяла и прислушалась. Так и есть: открылась и закрылась дверь гостевой спальни.

Пока она, осторожно ступая босыми пальцами, бежала по коридору, сердце сокрушало грудную клетку. Стучало в голове.

Будь что будет, главное – иди. Иди.

Она тихонько постучала:

– Фил? – Она прислушалась.

Через секунду ответ:

– Вика, это ты? Заходи!

Она толкнула дверь. Он стоял, еще одетый, в расстегнутой рубашке, и пытался справиться с пуговицей на рукаве.

– Ты здесь откуда? Я думал, ты давно спишь.

Она подошла поближе.

– Я могу помочь? – Она мягко потянула его руку и расстегнула манжету.

Он внимательно посмотрел на нее и не шелохнулся.

Тогда она сделала еще шаг и оказалась совсем близко. Он не двигался и только смотрел на нее, разглядывал ее лицо. Она привстала на цыпочки, начала целовать, приоткрыла его рот и влезла к нему в самое сердце, минуя разум, сразу в цель.

Его руки взметнулись, потом дрогнули и обхватили ее, он подался вперед, отвечая на поцелуй, вдавив ее в стену.

На Вику навалилось знакомое непреодолимое влечение. Оно расслабляло и одновременно делало ее всемогущей.

Вика провела рукой по его животу.

Он дернулся и выпустил ее.

– Извини, – пробормотал Филипп и отодвинулся.

– Что? – Завороженная его близостью, она не совсем понимала, что происходит.

– Нам, кажется, не нужно…

– Не нужно?

– Мы не должны этого делать, поговорим завтра, – сказал он, – прости меня, извини.

Он осторожно отодвинул ее и прошел в ванную. Вика услышала, как из крана полилась вода.

Сердце слишком разгорячилось, все слишком разгорячилось. Так не должно быть… Но она знала, что так будет, она знала, что он не захочет ее, он догадался, он разглядел, что с ней нельзя! Нельзя как с другими, с ней нельзя иметь дело.

Вика не помнила, как дошла до своей спальни. Она легла на пол и закрыла глаза. Отдышалась.

Завтра вечером он уезжает.

* * *

Филипп

После этого довольно трэшевого ужина я отправился к себе совершенно выжатый. Судя по тому, что в кабинете Гирса было темно, Александр Львович, должно быть, уже отправился спать, да и мне, если честно, хотелось просто поскорее добраться до своей комнаты. Надо было еще собрать вещи, но больше всего я мечтал обсудить все с Лизой.

Конечно, мы уже сто раз с ней созвонились, но как-то на бегу, а сейчас я чувствовал себя максимально странно, и в такие минуты именно жена умела меня успокоить и взбодрить.

Я включил свет, проверил, есть ли на утро пара бутылок минералки в запасе, и только начал расстегивать рубашку, как в дверь постучали.

Не дожидаясь ответа, в комнату вошла Вика. В легкой ночной рубашке, босая.

Я увидел ее шею, выступающую стрелку ключицы.

Она подошла и взяла меня за руку.

Ну и денек!

* * *

Дверь за Викой захлопнулась, и я опустился на кровать. Все, что сейчас произошло (а точнее, не произошло), окончательно выбило меня из колеи. Я чувствовал себя наполовину школьником, от которого все чего-то хотят, но толком не объясняют, а наполовину актером из ролика с Порнхаба.

Кажется, я был немного груб с ней или просто сдержан.

«Мы не должны этого делать».

Что ж, я молодец. Хорошо, что завтра уже, наконец, домой.

Я набрал номер.

– Привет, не спишь?

– Пока нет, еле девчонок уложила, – голос Лизы казался по-домашнему усталым. Значит, дети долго не могли угомониться. – Еще работы куча, вот только легла. Ужас, у нас тут уже почти два. Как ты?

– Нормально, завтра вечером домой.

– Ураа, пупсик! Я соскучилась! – Слышно было, как она потянулась, должно быть, устраиваясь в кровати. – Так ты расскажешь, наконец, подробно, как там у тебя? Как он? Как она?

– Жаждешь сплетен? – Я улыбнулся в трубку.

– А как же! Твой кумир, твоя первая любовь. Давай, интересно же! Ну, признавайся, у тебя встал?

– Блин!

– Значит, встал. – она засмеялась.

– Вот она – жизнь с психологом. – Я тоже рассмеялся. – Но, кстати, кроме шуток, есть что обсудить. Тут все как-то странно… Вика и тетка ее тоже, похоже, с приветом.

– В смысле?

– С Викой что-то не так. Не пойму что. Вроде взрослая женщина, а ведет себя как подросток, живет с отцом. Придумывает какие-то глупости. – мне никак не удавалось ухватить мысль. – Делает вид, что ее мать жива. А Александр Львович сказал, что она погибла много лет назад.

– Ого! Ты прав, похоже, она не в порядке. Само собой, если Гирс ничего не путает. – Лиза усмехнулась. – Тоже не мальчик уже, может, у него ранняя деменция.

– Ой нет! Вот кто-кто, а Александр Львович в своем уме.

– А ты не думал, зачем он тебя пригласил? – вдруг спросила Лиза. – Вы не виделись лет двадцать. Правильно? Когда вы познакомились, тебе было тринадцать.

– Четырнадцать, – уточнил я.

– Ну четырнадцать. А сейчас зачем он тебя домой-то к себе потащил? Я думаю, ему что-то от тебя нужно. Только мы еще не понимаем что.

Лиза выдвигала одну гипотезу за другой, пока я кружил по комнате, ощущая себя героем детектива в жанре нуар. Роковые женщины, старинные замки, недомолвки.

– Имей в виду, если ее мать действительно погибла, а Вика отрицает факт смерти, дело дрянь, – поясняла Лиза. – Это называется нетестирование реальности и происходит в случае психоза. А если у человека был один психотический эпизод, то будет и второй, и третий. Может быть, травма в детстве, а может, наследственная предрасположенность, лабильная психика, все дела…

Вторжение полуобнаженной Вики заиграло новыми красками. Ладони у меня взмокли. Не в силах больше обсуждать эти страшилки для взрослых, я зевнул в трубку:

– Ладно, Лизон, хватит с меня на сегодня. Пойду покидаю вещи в сумку и спать.

– Давай, спокойной ночи, смотри там, не гуляй по дому с привидениями. – Лиза шутила, но было ясно, что она обеспокоена.

Я упал на спину и закрыл глаза. И очень зря, потому что мой накачанный алкоголем мозг настойчиво терзал меня чувственными флешбэками с Викой в главной роли.

Я часто сталкивался с развязностью и разудалостью подвыпивших однокурсниц и медсестер, считающих себя неотразимыми после второго бокала, но здесь другое. Она не была напориста, она была в отчаянии.

И это меня напрягло, особенно теперь, когда я удостоверился: с ней что-то не так. Происходящее казалось мне странным и слегка наигранным, как будто я попал в игрушечный домик или иммерсивный спектакль, сюжет которого был не в силах понять.

* * *

Утром я устыдился своих дурацких подозрений. Вот есть же нормальные люди: гуляют, получают удовольствие, а мне по пьяни всегда лезет в голову какой-то бред. Еще и жену напугал, идиот.

Слегка не выспавшийся, готовый стряхнуть с себя весь этот двухдневный нетрезвый морок, я принял душ, побрился. И нашел под дверью записку: «Жду в гараже».

Два пролета на лестнице, сколько-то ступенек. Кофе, сок.

На улице туман. Дышать легко и приятно. Изо рта – облачка пара. Можно было бы побегать, размяться.

Похрустывая гравием, я пересек двор и остановился у деревянных ворот гаража, который когда-то, похоже, служил постройкой для карет и экипажей. Все-таки старые дома – это шикарно: вот что ни говори, а у современных нет такой харизмы, такого приглашения к жизни.

Я потянул тяжелую створку двери: внутри горел свет, стояла газонокосилка, какие-то колченогие стулья, гаргантюанских размеров винная бочка, на ней – ящик с инструментами, повсюду полно неведомого домашнего хлама, давно никому не нужного, но вдруг пригодится.

– Привет, проходи!

Вика возникла откуда-то из-за лобового стекла открытого серого автомобиля.

– Смотри! – Она распахнула заднюю дверцу, расположенную поперечно, как у фургона, и спрыгнула на землю.

Это была классная тачка. Даже очень. Настоящий винтаж: начало восьмидесятых, чистые квадратные формы, открытый кузов, жесткие сиденья, никакой тебе автоматической коробки, никакой обивки салона и подушек безопасности – военный вездеход, настоящий аскет.

Вика обошла машину, просунула ладони под капот и попыталась приподнять крышку.

– Поможешь мне? Масло залили, а омывалку – нет.

Повернулась ко мне. Крыжовенно-приглашающий взгляд.

Я засмотрелся и чуть не поплыл. Стыдно подумать, взрослый мужик, а туда же – игра в гляделки.

Я прислонился к стене, больно дернул заусенец.

Нехорошо, Филипп Константиныч, берите себя в руки.

– Что ты так смотришь? – Она, между прочим, улыбалась.

– Все, больше не смотрю. Ты меня засмущала.

– Смущенным ты не выглядишь, – заметила она. – Ты выглядишь как мой лучший друг. И мне это не очень-то нравится, – слегка двинула подбородком, продемонстрировала нежный профиль.

– Чем плох такой друг?

Я подошел, открыл капот, поднял канистру с жидкостью и поискал глазами крышку бачка стеклоомывателя.

– Я точно успею в аэропорт, если выйду в три? Не поздно? – Наполнив бачок до краев, я закрутил обратно крышку и закрыл капот.

– Конечно, успеешь, я тебя отвезу, – ответила она и протянула мне влажные салфетки.

Я вытер пальцы.

– Но я уже вызвал такси, зачем тебе тащиться в такую даль?

– Ты же вызвал службу 587?

– Ага.

– Я его отменила. – Вика торжественно улыбнулась. – Отвезу тебя сама, даже не обсуждается. Раз уж нашла ключи от этой машины. Пришлось облазить весь дом. – Она подняла вверх указательный палец и покрутила надетым на него колечком с брелоком. – Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! – Уставилась на меня своими глазищами, как тут отказать! Эх, девчонки, где вас только этому учат!

Но такси-то зачем без спроса отменять?

* * *

Темнота и неутихающий внутренний гул. Волны боли. Раз-два-три, раз-два-три, волны вальсируют. Потом ничего.

Это было первое воспоминание.

За ним – еще одно.

Я не в силах открыть глаза. А может, ослеп – вокруг темнота. Темнота густая, как кисель. И плотная, как саван. Как свежевырытая земля. Как глина. И раз-два-три – боль тут как тут.

Это было второе воспоминание.

Потом – звук, похожий на скрип. Я скорее почувствовал, чем сообразил, что это открылась дверь.

Я – астронавт, мое тело дрейфует в молочно-белом, в сывороточном, а из этой самой двери пробивается желтоватый свет.

Слабый шум шелестит, как ветер, шелестит как листва, и – раз-два-три – вдруг утихает, настырный вальс покидает меня. Теперь я плыву в уютном, тягучем. Без страха, без боли, без света. Сплошная сенсорная депривация.

* * *

В следующий раз я вынырнул из удивительного флоатинга, скрученный новой пульсирующей волной. Болела нога, сильно, как будто горели под кожей мышцы.

Я попытался разлепить глаза, но веки не слушались.

Прошло какое-то время – много или мало, непонятно, – но скоро скрип двери повторился, за ним опять последовало облегчение, и я уснул.

Боль теперь не пульсировала, а тихонько подлизывалась, где-то на задворках нервных окончаний. Меня снова покачивало в туманном небытии, но сейчас это было приятно, кажется, я даже улыбнулся.

Потом стало очень жарко. Мне мерещилось, что я на пляже, но вместо солнца повсюду разлита светотень, ни ночь, ни день. Тело налилось свинцом, я лежал очень-очень тяжелый на самой глубине мягкого-мягкого матраса, и в этом полупризрачном параличе кто-то держал меня за руку, потом обвивал руками мою шею, слизывал капельки пота с моего лица.

Потом я вдруг стал легким, почти невесомым, протянул руки, и нечто призрачное юркнуло в них.

Нет, не призрак, женщина. Лиза?

Я собирался открыть глаза, но не смог и не понимал толком, в каком из двух миров нахожусь. В моей голове распадался калейдоскоп, лицо женщины в моих руках тоже распадалось. А может, это не лицо, а лица?

Раз-два, Лиза или Вика? Я запутался.

Вдруг она нырнула куда-то вниз, лодка, на которой я покачивался, превратилась в облако, а потом снова в мягкую перину, и я почувствовал движение, жар, почувствовал, как меня дразнят. Она обхватила меня, я попытался было удержаться на одной из граней реальности, но не смог – она уже подмяла меня бедрами, я заскользил и рухнул в самую глубину. Саднящее, обалденное наслаждение.

Очнулся я от телефонного звонка.

Какое-то время я силился выплыть из снов, мне казалось, что телефонная трель происходит внутри меня, а не снаружи.

Мне снилась моя старая комната в квартире, где мы жили с родителями, снился телефон, который звонил и звонил, и во сне я знал, что это очень важный звонок и нужно ответить, но ответить не мог, потому что руки мои вросли в обивку дивана.

Все-таки телефон разбудил меня. И затих.

Кое-как продрав глаза, я обнаружил, что лежу в четырех стенах, серых, как суглинок, покрытых мелким набивным рисунком.

Сквозь плотные шторы едва проникал свет. Комната выглядела знакомой, я попытался вспомнить: ах да, дом Гирсов. Во рту паршиво саднит, десна как наждак, горьковатый привкус, спину ломит.

Снова звонок. Удивительно, что звонил, похоже, домашний телефон – явление, которое с трудом укладывалось в голове и от этого казалось частью моего сюрреалистического состояния.

Я повернул голову, оглядывая комнату в поисках телефона. База с трубкой (экая диковинка) оказалась на тумбочке с другой стороны кровати.

Я думал дотянуться и хотя бы выдернуть шнур, чтобы звонок не взрывал мозг, но с трудом пошевелившись, понял, что до шнура мне не добраться.

Телефон продолжал истерично заливаться, я поддел пальцем трубку, трубка прыгнула в ладонь, и мне удалось сбросить звонок в надежде, что этого будет достаточно. Как бы не так: спустя минуту трубка снова ожила, и я ответил, мечтая просто послать того, кто на другом конце провода, куда подальше.

– Алло!

Голос показался мне смутно знакомым. Память не подвела: голос представился Галиной и требовал позвать Вику.

– Я не знаю, где Вика, – выдавил из себя я. – Позвоните ей на мобильный.

– Да она не отвечает, телефон выключен. Который день названиваю, можно было бы и ответить!

– О чем вы говорите… Галина, я не очень хорошо вас слышу. Я болею, позвоните Вике.

– Болеешь? Хочешь сказать, что все это время провалялся в постели? У тебя что, грипп? Лечись давай, малыш! Тоже мне, семья врачей. Ладно, я перезвоню.

Отбой. Я с огромным трудом удерживал трубку между ухом и подушкой и ничего не понимал.

Сколько времени? Какой день?

Я начал перебирать в голове: Ах да, день рождения Гирса, дурацкий ужин, потом Вика, гараж…

Мысли путались, сплетаясь в бессмыслицу, в хороводы обглоданных воспоминаний.

* * *

Вика

Дорога вела через рощу. Солнечные лучи, как в разлинованной тетрадке, разбивались о тонкие стрелки берез. Когда они выехали на аллею, слева заухал филин.

– Ну что, кажется, успеваем. До аэропорта сорок пять минут. – Филипп включил навигатор на телефоне.

Вика залюбовалась бежавшей навстречу землей – ореховой тропой среди рыжей осенней травы. День был отличный, то, что нужно.

Она прищурила глаз, потянулась к бардачку, удерживая руль левой рукой.

– Передай, пожалуйста, очки. Солнце слепит.

* * *

Филипп

Что произошло?

Кажется, в своем забытьи я куда-то бежал. Спасался, догонял, падал и проваливался. Сны мои кровоточили так же, как и явь.

Когда я снова проснулся, хуже всего дела обстояли с правой ногой. Она горела и переливалась всевозможными оттенками боли.

Не без содрогания я приоткрыл одеяло: так и есть, нога сильно распухла. Гематома расползлась до самой ступни, отек, чернильно-черные пятна. Похоже, трещина или разрыв связок, надеюсь, не перелом.

Я попробовал подвигать ступней и чуть не разрыдался. Но все же пальцы шевелились, щиколотка была цела – с переломом не сравнить, тут у меня личный опыт имелся.

Все это, конечно, было неприятно, однако муки физические заглушались экзистенциальными страданиями. А проще говоря, я понятия не имел, что происходит, и здорово переживал.

Вообще состояние было отвратительное. Я сильно вспотел, простыни хоть выжимай, может, температура. Хорошо бы градусник.

Нужно было встать и дотащиться до комода, на котором лежал блистер с таблетками.

Я перевернулся на бок, кое-как поднялся и с трудом, на одной ноге, опираясь на стул, как на костыль, доковылял до ванной. Попил из-под крана, протер мокрыми пальцами глаза. Пол подо мной слегка раскачивался, и я оперся руками о раковину. Передохнул.

Прекрасно, на кресле рядом с ванной комнатой – моя спортивная сумка. Я порылся одной рукой и выудил оттуда упаковку парацетамола и вольтарен.

Большая удача. Подцепив на обратном пути блистер и бутылку с остатками воды, я дохромал до кровати, заглотил разом два обезболивающих с жаропонижающим и завалился в подушки.

И все-таки, что за хрень, сколько я проспал? Какой сегодня день?

Я поискал глазами свой айфон. Ничего. Схватил часы, но толку от них ноль: у меня классические механические Corum, они встали без подзавода.

– Ого, ты уже проснулся? Класс! – Дверь открылась, и вошла Вика с маленьким подносом в руке.

Какое облегчение!

– Вика, слава богу! – Я присел на постели, и стены угрожающе закачались. – Что случилось? С тобой все в порядке? – Я заметил у нее на переносице небольшой шрам, похожий на пунцовое тире. На щеке – заживающий кровоподтек.

Она поставила поднос на столик и присела на краешек кровати.

– Мне повезло, только синяки, да и ты скоро оклемаешься. А вот наш друг «Лендровер» подвел: все-таки подушки безопасности придумали не зря. Мы еще легко отделались.

– Авария?

Я попробовал вспомнить, но получалось не очень. В памяти возникали какие-то неясные обрывки. Как кадры в старом кино. Вот я закинул в машину вещи, проверил паспорт, потом солнце, аллея, ничего зловещего.

– Ага. По дороге в аэропорт, забыл? Прости меня, пожалуйста, все из-за этой лисы.

– Лисы? Какой лисы? Какого черта произошло, Вик, объясни нормально!

Она с тревогой посмотрела на меня:

– Там была лиса. Выскочила прямо перед нами, когда мы выезжали на трассу. Ты что, не видел? Ничего не помнишь? Это я виновата, не справилась, машина-то старая, маневренностью не блещет, как трактор, еще солнце это в глаза… так что мы улетели в ближайший кювет.

– Слушай, что-то мне хреново. – Я сполз в подушки.

– Так и есть! – Она приложила к моему лбу руку, потом прикоснулась губами. – Кажется, небольшая температура. Вот, принесла лекарство, оно поможет. Ты поспишь, а я пока приготовлю тебе бульон.

– Я уже принял лекарство, Вик, какой сегодня день? Что-то я запутался. Сколько я тут провалялся? Когда должен был улететь?

– Ой, да не волнуйся, пару дней полежал, могло быть и хуже! Даже перелома нет, похоже на разрыв связок, может, даже просто вывих. Повезло, что у папы любые препараты в доступе, ты так стонал, пришлось тебя как следует обезболить.

– Это чем же?

– Трамадолом.

Ах, вот оно что. Неудивительно, что у меня были глюки.

– Мне бы к врачу, вообще-то.

– Был врач, еще позавчера! Они посовещались, и папа предложил оставить тебя здесь. Дома же лучше, раз ничего страшного не случилось. Поспишь, наберешься сил, отвезем тебя на МРТ. И полетишь себе спокойно куда тебе надо. На, прими. – Она цапнула двумя пальцами капсулу. – Открой рот, вот так.

Я послушно позволил положить таблетку себе в рот, но глотать не стал. Кажется, я и так уже слишком хорошо поспал. А обижать Вику не хотелось.

– Вот и молодец. Отдыхай. – Она поправила подушки и собралась уходить.

– Вик, слушай, ты не видела мой телефон?

Ее брови взметнулись, глаза слегка округлились.

– Нет, не видела, а что, его здесь нет? Может, выпал там, на дороге? Может, горничная куда-то положила, я узнаю. – Она еще раз внимательно посмотрела мне в лицо, потом вдруг наклонилась и начала целовать меня. Раздвинув губы, быстро скользнула языком мне в рот.

– Ай-ай-ай, кто не проглотил лекарство? – сказала она. – Давай, заканчивай свои глупости, тебе нужно много сна, чтобы выздороветь. Надо же, какой ты, оказывается, коварный!

Вика протянула мне воду, проследила, чтобы я сглотнул, потом ласково, по-матерински улыбнулась и вышла.

* * *

Вика

– Дениз! Дениз, где у нас папина трость? – Вика достала из холодильника контейнер с бульоном.

– В его кабинете, мадам Вика, вам подать? – Экономка отложила нож, которым чистила овощи.

– Нет, я сама, спасибо. Это для Филиппа, когда он сможет вставать.

– Как бедный мсье Филипп? Медицинской машины так и не было, может быть, вызовем другого врача? – Дениз покачала головой.

– Нет-нет, все в порядке, врач приходил, просто воспользовался входом со двора. Он только что уехал, сказал, Филиппу нужен полный покой.

– Ну как скажете, но мой вам совет: отвезите вы мсье Филиппа в больницу. – Дениз снова принялась чистить морковь, вид у нее был укоризненный.

«Как бы я жила без ваших советов…» – подумала Вика, ставя разогреваться бульон.

* * *

Одна мысль не давала ей покоя с тех пор, как Филипп объявился в их доме. Смутная, весьма призрачная вначале, теперь эта мысль занимала все больше места. Очень быстро она просочилась в сознание откуда-то из укромных регионов души, которые Вика давно считала опустевшими и даже более того – омертвевшими.

Мы должны быть вместе.

Примерно каждые две минуты она вспоминала о том, что произошло, и улыбалась. Не судьба ему уехать, а кто она такая, чтобы мешать судьбе?

Вика перевернулась на другой бок и прикрыла глаза от удовольствия.

Мало что способно побаловать эго так, как наслаждение любовника.

Филипп долго сдерживался. Она прекрасно видела (не слепая), как сильно он ее хотел. Проходу ей не давал, глаз не сводил, касался, якобы случайно, при каждом удобном случае.

Гештальты сами себя не закроют, как говорится. Она понимала, как важно ему отыграть их давнюю историю. При этом допускала, что его «правильность», его принципы могут все испортить. А его испуг, когда она ночью пришла к нему в комнату, только подтвердил ее опасения. Он хочет, но не решается.

Пришлось брать дело в свои руки.

Из нее получилась отличная сиделка. Во всяком случае, курс медсестер, пройденный ею в свое время от скуки в отцовской клинике, оказался как нельзя кстати. А главное, все усилия не зря.

Пожалуй, у нее еще не было такого отзывчивого любовника. В первые пару раз все произошло слишком быстро. Немудрено, он так давно этого ждал. Но ничего, теперь, когда начало положено и Филипп придет в себя, они повторят. Все будет отлично.

Вика открыла телефон и еще раз взглянула на последние селфи из медиатеки. Вот они в постели, ее голова на его плече. Растрепанные волосы, прикрытые веки. Он дремлет, но даже сквозь сон улыбается. Прямо фото, заряженное на любовь.

За эти дни она убедилась, что была права, когда решила, что Филипп подойдет ей идеально. Пусть несколько лет назад она не ответила на его запрос в Фейсбуке[3], но за это время основательно изучила его страницу и пришла к выводу, что он ей нравится. Потом он стал являться ей во сне, и она поняла, что его душа тянется к ней точно так же, как ее душа тянется к нему.

Она мечтала о нем, сначала смутно, потом все явственнее, но мечты ее оставались обычными грезами до того самого дня, когда, словно гром среди ясного неба, он появился на пороге ее дома. Прямо с корабля на бал после медицинской конференции.

В тот день Вика окончательно убедилась: это провидение, дар свыше, а значит, все карты в руки. В конце концов, Филипп – врач, а что может быть естественнее для нее, чем выйти замуж за врача.

Она мечтательно улыбнулась. Ей нужно только еще немного времени, и Филипп окончательно поймет: все к лучшему. Какая малость – пара синяков да порванные связки, когда речь идет о целой жизни. Ну хорошо, не о целой, об оставшейся, лучшей ее части.

* * *

Филипп

С огромным трудом снова доковыляв до ванной, я промыл желудок, выплюнув в унитаз то, что осталось от капсул. Хотелось иметь хоть сколько-нибудь ясную голову.

Чем мы располагаем: телефон пропал, скорее всего, валяется где-нибудь в канаве. Похоже, я пробыл здесь дольше, чем планировал, и Вика явно переусердствовала с седативными и болеутоляющими. Впрочем, грех жаловаться: я почти цел, а Вика, между прочим, сама заботится обо мне, хотя могла бы поручить это дело сиделке из клиники.

Поход в ванную истощил остатки моих сил. Я снова лег и попытался сосредоточиться, придать какую-то форму происходящему, но вместо этого тупо пялился в стену, цеплялся невидящим взглядом за яркое пятно миниатюры, висевшей напротив кровати.

Я провел бог знает сколько времени, ковыряясь в ускользающих обрывках снов и разглядывая картину, которую никогда не вспомню. За окном сыпал мелкий ознобистый дождь, и хоть плотные мягкие шторы отчасти скрывали всю эту осеннюю неприглядность, суть ее – прелюдия умирания – сочилась отовсюду: сквозь крышу, сквозь стекло, сквозь обитые серым стены.

И тут вдруг, на самом кончике воспоминаний, возник, примерещился недавний эротический сон, который становился все отчетливее, овладевал мною уверенно и теперь вовсе не казался сном…

Из озноба меня бросило в жар. А что, если… это было на самом деле? И тогда получается, что мы с Викой…

Вот же идиот!

Стало еще хуже, в голове всплывало происходившее. Мутное, сладкое, картинки, ощущения.

Лиза!

Если я пару дней не выходил на связь… я похолодел. Даже страшно представить, что могла подумать моя жена…

Если Лиза узнает…

Хммм, узнает что? Я сам ничего не знаю. Но если все-таки узнает, то не простит, а если она уйдет…

От одной этой мысли стало так жутко, что откуда-то взялись силы. Я перекатился на другую сторону кровати и схватил домашнюю трубку. Сто лет не пользовался городским, да еще для международных звонков.

Набрал Лизу. Она взяла трубку с первого гудка. Ждала, конечно, ждала.

– Алло! – Ее голос прозвучал неожиданно громко.

– Любимая, привет!

– Ну надо же… Спасибо, что позвонил. – Она выдохнула. – Что скажешь? Мне даже интересно.

– Я попал в аварию. Но ты не волнуйся, я жив, только вот пока влежку. Телефон пропал, скорее всего, выпал во время аварии! Я не мог позвонить. – я тараторил и понимал, что вроде бы оправдываюсь, хотя, по идее, ни в чем особенно не провинился. Во всяком случае, в состоянии владения сознанием. Я, кстати, часто чувствовал себя виноватым перед женой на пустом месте, без явных причин, и, откровенно говоря, меня это слегка бесило.

– Ну то, что ты жив, я слышу. А что мешало связаться со мной раньше? – Прохладный голос. Отбросив самые страшные догадки, она явно испытала облегчение и теперь, очевидно, решала, казнить меня или миловать. – Что я должна была думать, когда твой самолет прилетел, а ты нет? Когда твой телефон уже третий день отключен? Я дозвонилась в аэропорт, связалась с клиникой твоего Гирса. На рейс ты не попал. В клинике никто тебя не видел.

– Я дома у Александра Львовича.

– Ну значит, не так страшна твоя авария, – отрезала Лиза. – И телефон твой никуда не делся, мой дорогой. Мог бы быть поизобретательнее, ты, кажется, считаешь меня дурой и не понимаешь, что я прекрасно вижу геолокацию твоего айфона?! Ты же сам скидывал мне свою точку! Он там же, где и был, так что заканчивай врать! – Гудки.

Бросила трубку. Обиделась. Перенервничала. Ненавижу ссориться с ней, это каждый раз выбивает почву из-под ног.

Я закрыл глаза и попытался успокоиться. Почему, интересно, она всегда права? Почему она перенервничала, а я нет? Это вообще-то я лежу здесь, практически распятый в своих страданиях, прикованный к постели, обессилевший. Это вообще-то мне нужно посочувствовать. Я принялся жалеть себя с утроенным энтузиазмом.

А телефон-то где-то в доме. Куда, интересно, его могли засунуть в суматохе… Надо поискать.

От слабости периодически проваливаясь в подобие забытья, я дремал до самых сумерек, пока свет за окном по-вечернему не смягчился, а в углах комнаты не загустели тени. Тогда я вытряс из коробки последние пару капсул обезболивающего, закинулся сверху парацетамолом и стал ждать, когда наступит облегчение.

Лекарство подействовало минут через десять, уже почти стемнело. Вика больше не приходила, вообще никто не заходил. Не звонил, не стучал. Было очень тихо.

Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать.

Кое-как натянув джинсы и футболку, я завернул в ванную, выдернул из банного халата пояс, и соорудил из него нечто вроде фиксирующей повязки – толку немного, но хотя бы будет не так больно при ходьбе.

Перед выходом заглянул в зеркало: вид тот еще – зеленовато-серая рыхлость, порядочно отросшая щетина, на шее россыпь прыщей, над бровью синяк. Чистый бомж.

В коридоре никого не было, одной рукой опираясь на стену, я заковылял в сторону спален.

Викина комната была ближайшей к моей. Встречаться с Викой мне сейчас не хотелось, я был смущен, растерян, не знал, чего от нее ожидать, и сил на выяснения отношений не осталось, так что я решил действовать инкогнито, иными словами, нагрянуть к ней, пока никто не видит.

Свет из-под двери не пробивался, если прислушаться – тишина. По идее, время стояло непозднее, закаты здесь были ранние, стремительные, с тех пор как за окном начало смеркаться, прошло едва ли больше часа, значит, сейчас около девяти вечера. Вряд ли Вика могла уснуть так рано; опять же, маловероятно, что она сидит там в полной темноте. Значит, пора.

Я потянул ручку – не заперто. С великими предосторожностями и уже довольно ловко припадая на одну ногу, я проник в комнату и дал глазам привыкнуть к сумраку.

Бледный прямоугольник окна плыл справа от меня, обливая пол лужицами сероватого света. Еле слышный стук веток в стекло. На потолке – джунгли теней. Занавески из тюля, прозрачные, как стрекозьи крылья, вздулись от сквозняка.

Я двинулся вдоль стены, пробираясь к прикроватной тумбочке и старясь производить как можно меньше шума.

А если сейчас откроется дверь… Вот позорище.

Я обошел кровать, пошарил на тумбочке: ночник, книга, пульт от телевизора, резинка для волос. Выдвинул ящик. В темноте, конечно, было не видно ни зги, и все же я нащупал несколько блистеров с какими-то таблетками, тюбик крема, провод зарядки и что-то подозрительно напоминающее вибратор. Ого! Но телефона не было.

В коридоре действительно послышались шаги. Черт!

– Не хочу, пап, ужинай один, мне нужно еще зайти к Филу, проверить, как он там.

Скрипнула ручка, не сгибая больную ногу, я изловчился и присел, почти изобразив «пистолетик», надеясь, что она просто зайдет на минуту.

Не включая основной свет, Вика прошла в ванную, зашумела вода. С трудом разогнувшись, я устремился к выходу.

Расслабляться было некогда. Нужно было найти экономку, эту француженку, может, она видела. Еще бы знать, как это будет по-французски. Человеческий язык она, конечно, не понимает.

Я спустился вниз, миновал кабинет и свернул в сторону кухни. На кухне работал телевизор, шла какая-то реклама.

Я остановился в дверях. Дениз помешивала что-то на плите. Вот она дважды стукнула ложкой о край кастрюльки и отложила ложку на блюдце.

– Бонжур, ву… телефон… – Она обернулась, и я попытался изобразить на пальцах пантомиму, тыкая себя то в грудь, то в ухо, мол, где мой телефон.

– О, телефон! – Она сняла с пульта домашнюю трубку и протянула мне.

– Ноу, ноу, мерси. Мобайл.

Дохлый номер, она залопотала что-то на птичьем.

Я вышел из кухни и отправился в сторону кабинета Александра Львовича.

Адреналин немного схлынул, меня все еще вело от слабости, и реальность вокруг стала немного ватной.

Свет в кабинете, происходящий от зеленоватой настольной лампы, был приглушен, и все вокруг казалось нечетким, округлым. Пахло бумагой и почему-то воском. Я подумал, может быть, им натирали мебель. Вдоль стен – книжные витрины, красное дерево, стекло, корешки переплетов. На столе поблескивал медью стаканчик с ручками, рядом валялась точилка, грифель карандаша на клочке бумаги. Повсюду громоздились журналы, подшивки, картонные папки. Нераспечатанные письма, крошечный серебристый поднос. Графин с водой. Телефона видно не было.

– Садись. Вот здесь тебе будет удобнее, – прозвучало за моей спиной.

Я вздрогнул и обернулся. Гирс кивнул в сторону дивана.

– Выпьешь чего-нибудь?

– Нет, Александр Львович. Спасибо, я принял сильный анальгетик. – пришлось сделать усилие, чтобы не пошатнуться.

Согнувшись в три погибели, я с трудом уселся на диван вместе с ногой. Но это и правда было лучше, чем страдать стоя или сидеть на стуле.

– Ладно, ладно, до свадьбы заживет… – Гирс расположился в кресле, выдвинул ящик стола и достал, кажется, скрепки. – Я пару раз хотел зайти на тебя глянуть, но деньки выдались ого-го. Жил на работе. Ну и Вика меня успокоила, сказала, у вас все под контролем.

– У нас?

– Ага. – Гирс покачал носком кожаного тапочка. – Вика говорит, у вас любовь. Я бы, может, и подумал, что она фантазирует, но очевидно, раз уж ты решил у нас так задержаться, что Вика не врет… – Он скрепил несколько листов и поднял глаза на меня. – Как она тебе?

Мне казалось, он изучает меня, но я так осоловел от таблеток, боли, от этих парадоксальных последних часов, что с трудом соображал.

– Я иногда думаю, правильно ли, что она живет тут, со мной, – рассуждал Гирс. – С другой стороны, так спокойнее… Она осталась без матери, я всегда на работе и вообще не самый лучший отец… Но мне нужно знать, только честно: считаешь, она несчастна? – Он посмотрел на меня еще внимательнее, и на секунду его взгляд показался мне почти просительным.

– Послушайте. – я наконец сфокусировался и, кажется, начинал догадываться, куда он клонит, но все еще надеялся, что ошибаюсь. – Я правда очень устал и еще потерял свой телефон… и…

– Знаю, избаловал девочку, – пропустив мои слова мимо ушей, продолжал Гирс. – Кроме меня и общаться-то ни с кем не желает. Сейчас я уже староват, но был случай… была одна женщина… Мне до сих пор кажется, это Вика ее спровадила. Ревнивая выросла, ужас. Короче, – он оперся о подлокотник и слегка подался вперед, – она совсем не приспособлена к жизни, но такая уж моя отцовская слабость, не могу ей ни в чем отказать. А теперь опасаюсь – все же я уже не юноша пылкий, со взором горящим. И время уходит. Тут еще вот что… – казалось, он подбирает слова, – недавно получил довольно хреновые новости от своих коллег. Я видел свое кардио-узи, и мне хорошо известно, что будет дальше: у меня в запасе меньше времени, чем я бы хотел. Боюсь, она не справится одна. Я, разумеется, все ей оставлю, ты же понимаешь, это немало, – он вновь пристально посмотрел на меня, – но она совсем как ребенок, и надо, чтобы рядом с ней был нормальный мужик. Я хочу, чтобы кто-то о ней позаботился.

Он замолчал. Я, огорошенный, молчал тоже, не зная, какой реакции он ждет.

– Ты подумай, – наконец нарушил тишину Гирс; крупные руки легли на стол, – не отказывайся сразу. Я тебя не призываю сейчас решить, время еще есть, но если ты надумаешь, у меня тут лучшее, на что может рассчитывать любой врач. На мое место дрочат все, будем честны. Так что, если ты реально хочешь добиться чего-то, кроме как просиживать жопу в районной больнице, лучше варианта тебе в жизни не подвернется. Да. И еще: я не представляю никого, кто мог справиться с этим лучше тебя.

Он это серьезно? Какая-то херня, если честно. Никто не справится лучше меня? Такой чугунной, железобетонной лести я в своей жизни, пожалуй, не слышал. Даже когда моим детям было от меня что-то нужно. Кумовство, конечно, древний принцип успеха, но это было сработано так грубо, что оказалось даже обидно. Обидно и унизительно. Я чувствовал себя мальчиком, за которого взрослые все уже решили.

– Александр Львович, – начал я, чтобы хоть что-то сказать. – Не уверен, что правильно вас понял…

– Не скромничай. Я навел о тебе справки: врач ты отличный, я знаю тебя с детства, отца твоего всегда уважал. И помнится, ты был неравнодушен к Виктории. Вы же, кажется, поладили? – Он заговорщицки улыбнулся и, кажется, даже подмигнул.

Я сидел, пытаясь осмыслить сказанное, и не понимал: то ли я обдолбан и лишился возможности соображать (мало ли, чем баловала меня Вика последние пару дней), то ли цинизм происходящего превосходил мои возможности восприятия.

Истолковав мое молчание по-своему, Гирс пояснил:

– Я не прошу принимать решение сразу. Я предлагаю подумать. Сейчас у тебя в руках уникальный шанс изменить свою жизнь, такой апгрейд тебе больше никогда не светит, уж поверь. На это нужно потратить десятки лет и вкалывать сутками. А я предлагаю место своего заместителя с перспективой занять пост главврача крупной клиники года через два-три. Какое-то время я еще протяну, если сейчас сбавлю темп.

Я не верил своим ушам. Это что, так бывает? Он видел меня преемником? Вроде бы как предлагал свою дочь и полцарства в придачу? Охренеть!

Мне всегда казалось, что я создан для успеха. Для успеха по-крупному. Да и кто из нас, лежа в кровати и пялясь в потолок перед сном, не воображал себя в зените славы. Но дело не в фантазиях. У меня был рабочий драйв, я знал, что хорош как врач, и все равно, мне как будто не хватало трамплина, я вечно завидовал ребятам из медицинских кланов, для которых частная практика или место главврача – вопрос решенный.

Система работала безотказно: отцы таких парней обычно делали один звоночек, и дело в шляпе. Однокашники, общие застолья, карьерные взлеты – целый пантеон кумовства.

Мой отец никогда никому не звонил. И бесил меня страшно. Сколько себя помню, я злился на его скромность, мягкотелость и апатию, ведь мне приходилось биться за то, что другим доставалось легко по праву рождения.

И вот те на, получи, что хочешь. Два по цене одного. Женщина, столько лет выступавшая главной героиней моей мечты. Карьера, для которой я был создан.

Я даже перестал чувствовать боль. В моем несчастном мозгу ядовито побулькивал коктейль из негодования и замешательства.

И тут меня осенило. Да так, что по кончикам нервов занозисто побежали мелкие иголочки. Именно здесь, на неудобном диване, мне, липкому от пота, потерявшемуся во времени, мне, который никогда еще не был так близок к воплощению своих амбиций, вдруг стало ясно как день, что меня устраивает моя жизнь. Она мне нравится.

Единственное, чего я по-настоящему хотел – это оказаться дома, обнять Лизу, почувствовать ее в своих руках, понюхать макушки девчонок… Приехать утром в родную больницу на Беговой и продолжать штопать обычных ребят, у которых тоже бывают проблемы с сердцем.

Гирс посмотрел на меня и поднялся.

– С бабами ты, конечно, сам разберешься, дело житейское. Просто имей в виду: здесь ты сможешь горы свернуть, здесь лучшие условия для работы. И большая свобода действий. Короче, думай, парень, взвешивай, что в этой жизни реально имеет смысл. – Он положил руку мне на плечо и слегка пожал его. – Твой отец был классным врачом. Но он похерил свою карьеру. Он был слишком… да что я тебе рассказываю, сам в курсе. Но ты, сынок, другое дело. Как знать, может, ты позволишь себе больше. Спокойной ночи.

Он вышел и закрыл за собой дверь. А я остался, не в силах пошевелиться.

Тут только до меня дошло, зачем он тратил время, выгуливая меня по клинике. Я-то, идиот, думал, он и правда хотел меня побаловать экскурсией, может, прихвастнуть самую малость. Какое там… стал бы он ради меня перья распускать… он просто демонстрировал мне товар лицом, чтобы я пустил слюну как следует. Я и пустил, повелся. Да и кто бы на моем месте остался равнодушным. Но теперь. Теперь это выглядело такой неприкрытой манипуляцией, что я в который раз за вечер оторопел от своих открытий.

Всю жизнь я рассуждал, бредя по Гирсовым стопам, что настоящий мужчина и настоящий профессионал никогда не упустит шанс стать сильнее, круче, раздвинуть рамки своих возможностей, раздвинуть границы своей личности. Нет ничего важнее, чем лечить людей. И вуаля – мне предлагалось проскочить годы нудных будней, миллионы минут бездействия, сотни откашивающих от армии симулянтов и прыгнуть прямиком в самые сливки кардиохирургии.

На удивление, я неожиданно сообразил, что похож на своего отца куда больше, чем думал.

Это была абсолютно ошеломляющая мысль. И что-то внутри меня резонировало, откликалось по-новому. То досадой, то мазохистским удовлетворением. Мой отец – невзрачный кумир с сомнительным фан-клубом. Я всегда считал его неудачником, человеком без честолюбия. А оказывается, вот оно что… Он просто был счастливчиком.

В глазах заплясали корешки книг, коричневые, темно-зеленые, я пытался их сосчитать, но все время сбивался.

Я вдруг понял, что Гирс так и не ответил мне про телефон. Да и у меня это вылетело из головы.

По дороге в дом Гирсов я не без тайного удовольствия думал, что еду навстречу искушению, приятной, дразнящей игре, которой был почти готов уступить. Позволить себе окунуться в неповторимый запах приключения. И вот, пожалуйста, окунулся так окунулся. Но самое странное во всем этом было то, что главным золотым руном оказалась для меня даже не ореховая пропасть Викиных глаз, а расположение Гирса. И именно его посулы, его цинизм задели меня больше, чем все Викины выверты.

В этом доме, во всем этом было нечто ненормальное. Я постоянно чувствовал себя не до конца собой, как будто меня индуцировали, находили и обнажали самые тайные и не самые завидные уголки моей души.

Я снова и снова ощущал себя Одиссеем, Ясоном, видел сирен, простирающих ко мне руки на погибель души. И не понимал пока, как мне выбраться. Я хотел домой, всем существом жаждал искренности, честности и простоты.

Я лежал на диване, и голова взрывалась тысячами калейдоскопических мыслей, кислотных и абсурдных, как все, что произошло со мной с того момента, как я увидел Гирса в конференц-зале отеля.

Одно-единственное очевидно наверняка: я что-то упускал. Какая-то деталь, нечто важное не улавливалось, проваливалось в моем восприятии их семьи, как выгоревшие пиксели. Я видел происходящее с одного ракурса, с которого мне было позволено видеть. И ощущение, что меня водят за нос, только нарастало.

* * *

Я встал, чтобы продолжить поиски, и взгляд мой упал на ноутбук, стоявший тут же, на столе. Пошевелив мышкой, я разбудил компьютер и уставился на экран, там, где горела дата и время.

31 октября. Trick-or-treat. С моего приезда прошло шесть дней, из которых я помню только три. Вот уж и правда, отличная шутка в духе Хеллоуина.

Ящики стола оказались запертыми, как и предполагалось, так что несолоно хлебавши я поковылял наверх. Придется вызвать такси с домашнего и ехать в аэропорт.

Добравшись до комнаты, я упал на кровать, чтобы перевести дух и вскрикнул от ужаса, нащупав чью-то руку.

– Тише, ты чего! – Вика приложила палец к моим губам. – Зачем ты вставал, тебе надо лежать!

– Вика, блин! Ты совсем, что ли? Караулишь меня в темноте?

– Я просто ждала, пока ты вернешься, принесла тебе поесть… – тихо ответила она и включила ночную лампу.

Тут я, наконец, дал себе волю и разорался. Я злился и не стеснялся в выражениях. Уколы, таблетки, провалы во времени, телефон, в конце концов! Который уж точно где-то здесь. Она должна мне все объяснить.

Ее лицо полыхнуло, глаза испуганно заблестели. Я видел: еще секунда – и она заплачет, но она только шмыгнула покрасневшим носом и задержала слезы, не дав им пролиться за краешки влажных розовых век.

– Не надо так со мной, – сказала Вика, беспомощно глядя на меня, – я тебе все объясню. Я отдам телефон, если пообещаешь остаться.

Ах, вот оно что. Ну-ну.

– Я не останусь. Значит, уеду без телефона.

– Тебе надо к врачу.

– Мне надо в Москву.

Тут она все-таки не выдержала и, всхлипнув, уткнулась лицом мне в плечо. Футболка сразу намокла.

– Я люблю тебя, – прошептала она. – Не уезжай.

Я подождал, но она продолжала плакать, слезы не унимались, текли горячими струйками по моей руке.

Сердце не камень: я осторожно погладил ее по затылку. Волосы были теплыми и сладко пахли белыми цветами с едва уловимой горьковатой миндальной прожилкой. В груди неприятно заныло, как будто кто-то запустил туда пальцы и медленно прокручивает внутри туповатый холодный винт.

– Ты замечательная… – мягко начал я, – но ты же понимаешь: не могу, я не давал тебе повода…

– Не давал? – Она отняла глаза от моего плеча и посмотрела на меня из-под обидчиво сломанных галочек бровей. – То есть все это, – она кивнула на постель, – не в счет?

Липкое ощущение беды свернулось калачиком рядом с поджелудочной.

Вика сунула мне под нос свой айфон: смотри.

Она листала и листала фотографии, а я с ужасом видел спящего себя, и как расцветает ее улыбка на моей груди. Профиль, анфас, глаза, губы, обнаженные плечи, взбитые простыни. Много, много снимков. Да это тянет на целую персональную выставку.

Меня затошнило. Все краски вдруг выцвели, и нахлынули воспоминания, которые я трусливо старался затолкать обратно в сновидения.

– Да, Фил, я бы не сказала, что ты так уж крепко спал, мой милый. Может, ты просто делал вид? – Она рассмеялась. – Ну и давай договоримся так: ты позвонишь жене, расскажешь, что остаешься, ну не знаю, на стажировку… выбросишь из головы всякие глупости, и мы будем любить друг друга.

– А если нет?

Она провела пальцами по моей щеке.

– А если нет, я сейчас отправлю это ей. С твоего номера. Тогда и объяснять ничего не придется. Так даже проще. – Она растянула губы в улыбке, такой безмятежной, что мне стало еще хуже.

Поверить не могу. Вот же дрянь! Да иди ты к черту!

Я встал, похромал к шкафу, покидал в сумку вещи.

– Если ты думаешь, что просто возьмешь и уедешь, то это вряд ли, – заметила Вика, и нечто в ее голосе убедило меня, что так оно и есть. По спине побежали ознобистые иголочки.

Я обернулся, уже зная, что она скажет.

– Твоего паспорта здесь нет. – Она широко улыбнулась, очевидно, довольная своей предусмотрительностью.

– Вик, ты заигралась. – Я постарался сделать так, чтобы мой голос звучал как можно строже. На самом деле я чувствовал лишь беспомощность и усталость.

– Ты меня ненавидишь? – У нее был вид нашкодившего ребенка, она ну никак не тянула на маньячку, которая держит в заложниках взрослого мужчину. Хотя, если подумать, в какой-то мере так оно и получалось.

– Нет. Ты просто меня достала…

Я снова сел на кровать, а она опустилась передо мной на колени, обхватила руками мои ноги и прижалась к ним.

– Прости, прости меня! Я тебе все объясню, расскажу всю правду, только не бросай, только не прогоняй меня, пожалуйста!

– Какую правду? Что тебе от меня надо? – Я попытался высвободиться, но она вцепилась в мою здоровую ногу, плечи ее подергивались, она не плакала, но начала икать, и это было похуже слез: она как будто задыхалась сухим плачем, пыталась что-то говорить, но не могла.

– Хорошо-хорошо, давай рассказывай, – согласился я, понимая, что иначе меня не оставят в покое. – Только сначала мне нужно позвонить.

Она разжала пальцы и выпустила меня. Быстро, боясь упустить возможность и уже не заботясь о том, чтобы остаться наедине с телефоном, я поднял трубку.

Я снова набрал Лизин мобильный. В Москве уже ночь, но вдруг она не спит.

Гудок, еще гудок, еще и еще. Номер не отвечал. Неудивительно.

Вика сверлила меня взглядом все время, пока я ждал. Наконец, я положил трубку, и она с облегчением выдохнула.

Пока я, с трудом соображая, молча лежал, созерцая несовершенства стен, Вика уютно устроилась у меня под боком.

Настроение, которое менялось у нее со световой скоростью, явно наладилось. Я не дергался, не орал, и кажется, ее это более чем устраивало. Она бормотала что-то нежное, закидывала на меня ноги, хихикала своим шуткам. Казалось, ее только что обрадовали какой-то замечательной новостью, посулили желанный подарок. А я судорожно пытался придумать, как смыться отсюда и что сказать Лизе. Чтобы мне вообще было, куда возвращаться.

Глава 5

За горизонтом

Они лежали на ковре перед телевизором. Музыкальный канал почти беззвучно прокручивал старые клипы американского хит-парада. Синий экран, графичная белая стрижка – молодая Линда Евангелиста только что включила стереосистему и прислонилась к стене, покачиваясь в такт едва уловимой мелодии «Freedom».

Они сутки не покидали этих стен. С тех самых пор, как Филипп попытался уехать. Но вот он здесь, а комната превратилась в альтернативный мир. Автономный как Ноев ковчег. Вокруг – чашки с коричневыми разводами от чая, пластиковые бутылки из-под воды, хлебные крошки. Бокалы с остатками выдохшегося шампанского стоят на подоконнике вместе с пепельницей, доверху набитой окурками. Этот грех они совершили, когда уже не могли заставить себя каждый раз выходить на балкон.

Филипп встал, размял ногу, и сердце у Вики сжалось: показалось, что он сейчас уйдет. Но он просто выставил пепельницу на балкон, потом вернулся и снова сел рядом.

Те несколько дней, пока он спал, распростертый, теплый, убаюканный ее нежностью, были самыми счастливыми в ее взрослой жизни. Это было то самое чувство, о котором все только мечтают: вот оно наконец.

Она владела им. Владела его телом, рассасывающим ее боль. Его сновидениями. Она мечтала, как он откроет глаза и посмотрит на нее, как тогда, в детстве, совсем недетским взглядом, полным любви, полным света.

На несколько прекрасных дней они провалились в эротическое, анальгезирующее забытье. А потом Филипп вдруг решил сбежать, бросить ее здесь на осколках только что возродившейся способности любить. Она ведь едва-едва снова начала чувствовать. Рано было снимать его с капельниц. Рано.

Все последние дни она только и делала, что представляла себе его жизнь там. С женой. Ей страшно хотелось увидеть его квартиру. Его простыни, его постель. Она прикидывала так и эдак, мучилась мыслями о его рубашках: какие они, как развешаны в шкафу, по цвету или по сезону. И пахнут ли кондиционером. А каким? Лавандой или чем-то более свежим? Она бы зарылась носом в эти рубашки, просидела бы в этом шкафу весь день.

Интересно, его жена пользуется отпаривателем или предпочитает утюг? Какого цвета стены в его спальне, какой дождь стучит в его окно…

Она вздрогнула, и он положил руку ей на шею, будто успокаивая разнервничавшееся животное.

С тех самых пор, как ей пришлось почти силой удержать Филиппа здесь, многое изменилось. Главным образом то, что теперь он знал правду. Круг посвященных расширился, и ей стало легко и страшно одновременно.

Вика покачала головой, взяла новую сигарету и, прикрыв глаза, подумала: как хорошо, что все закончилось, что, наконец, она сделала невозможное, она рассказала.

* * *

– Ты же знаешь, я до тебя ни с кем не целовалась.

– Знаю. – Филипп лежал на полу, уставившись в потолок.

Она перекатилась на живот и оказалась совсем рядом с его лицом.

– Так вот, помнишь наш последний вечер перед твоим отъездом в Москву? Тогда в девяносто пятом…

* * *

Валентиновка, август 1995 года

Вика лежала на кровати. Она была счастлива. Глупо, конечно, было, что Филипп поцеловал ее при всех на речке. Папа точно разозлился, она видела, как он побледнел. Но ничего, придется привыкать. Скоро она вырастет, и тогда никто не помешает ей целоваться сколько угодно.

За ужином тоже было неловко. Папа с дядей Костей выпили много. С отцом это бывало, но не то чтобы часто.

Вика разобрала постель. Филипп только что ушел, и покрывало все еще было теплым от их тел.

Интересно, как это… сделать все по-настоящему. Она знала о сексе из кино. Знала, как устроено мужское тело (видела отца пару раз, когда некстати заходила в ванную, но он сам виноват, давно пора починить задвижку и запираться), знала, и все же с Филиппом они ничего такого не сделали. Хотя ему очень хотелось, она чувствовала его напряжение и как он справлялся с ним, потому что она была не готова. А может, потому что и сам боялся.

Первый поцелуй. Филипп тогда чуть не утонул, так ему хотелось быть смелым. Когда Вика поняла, что он прыгнет, она не могла оторвать от него глаз. Ей было очень страшно, и все равно он показался ей совершенно волшебным, переливающимся мужской красотой и отвагой.

Первый поцелуй. Странное чувство, как будто что-то мокрое вложили тебе в рот, и вместе с тем невероятное освобождение – это случилось! Не слишком много удовольствия, но главное – он, кажется, не догадался, что она не умеет целоваться. И нос совсем не мешал, и вообще оказалось, что это не так уж и сложно. Но все-таки немного странно. Потом они еще много-много целовались, и, кажется, она начинала догадываться, в чем фишка.

Теперь она лежит и представляет, как они снова увидятся, только уже в Москве. Они пойдут гулять по городу и будут смотреть вместе новые видеокассеты. И она познакомит его с подругами. Все по-настоящему.

Вдох – она вспоминает его запах. И как поцелуи с каждым разом становились все интереснее и приятнее. Как он гладил ее между лопаток, как его руки обнимали ее колени…

Выдох – он уезжает. Ей придется подождать.

Она поднимается, нужно все же влезть в пижаму.

Она снимает шорты, вешает их на спинку стула. Стягивает через голову футболку. Свою любимую, голубую с золотыми буквами на всю спину и вдруг замечает большое пятно. Должно быть, Агат ткнулся мордой. Надо будет завтра постирать…

Она расстегивает лифчик, свой первый настоящий лифчик, который мама привезла из последней поездки в Германию. Она наклоняется, чтобы снять гольфы, и чувствует где-то рядом неясное движение.

Она оглядывается: в дверях стоит отец.

Какой-то смутной частью себя она улавливает, что у него плохой день. В плохие дни он кажется ей чужим.

Тишина какая-то странная. Все вокруг странное. Как будто она попала в часы, которые остановились. Вдох.

Она замирает, так и стоит, не шевелясь, а он смотрит на нее, и его глаза влажно светятся в темноте. Она не в силах оторваться от них. Он подходит и прикладывает ладонь к ее рту. От него пахнет спиртным и ее любимым одеколоном. Выдох. Прямо в его ладонь.

– Это грязь, – говорит он. Его голос звучит у нее над ухом. – Сегодня на пляже ты вела себя как… Ты не можешь себя так вести. – Она не узнает его. Совсем. Судорожный вдох.

– Они все всегда… слышишь, все будут хотеть тебя трахнуть. – Он опускается на стул и сажает ее к себе на колени. – Ты не должна им позволять этого делать. Машка, ты не должна им позволять тебя касаться… Никому. Тебе всего четырнадцать.

Одной рукой он обнимает ее за талию, другой придерживает ее рот.

– Ты поняла меня?

От него исходит невероятное ощущение силы. Тошнотворной власти.

Она пытается кивнуть. Вместо выдоха получается всхлип.

Секунду он медлит.

– Я подарил тебе эту одежду… – продолжает он, его голос густеет. – А ты вся испачкалась, вся в каком-то говне измазалась… ты что, не хочешь быть чистой? Все? Ты больше не хочешь?

Она уже догадалась, что случилось нечто ужасное. Еще толком не понимает, но тело уже знает, уже сжимается, словно стараясь исчезнуть. Как миллионы тел на протяжении веков знают, когда разверзнется ад.

– Прости…

Она изворачивается и целует его. Обвивает руками его плечи.

– Папочка, прости…

Он подхватывает ее на руки. Теперь одной рукой он твердо, но почти нежно держит ее за шею и вжимает лицом в постель. Другая рука у нее на бедре.

– Я тебя, Маш, научу, что нельзя трахаться с чужими. Нельзя так со мной…

У нее на ладонях запах Филиппа, а во рту – запах отца, горячий, отвратительный, но родной.

Все происходит одновременно быстро, так что не опомниться, и вместе с тем так медленно, что жизнь успевает измениться навсегда.

Он спускает белье. Она успевает удивиться, как аккуратно он действует. Не хочет порвать белье… Она чувствует сначала его большую руку у себя между ног. Рука гладит ее, и в ее голове вдруг мелькает успокоительная картинка из детства: она сидит в ванной, а отец моет ее большой оранжевой мочалкой, он щекочет ее, а она визжит от удовольствия, вся в мыльных пузырях. Доверие, любовь, счастье.

Когда он наваливается сверху, сознание с телом расцепляются. Словно душа делает странный кульбит и взвивается куда-то к потолку, оставив ее внизу. Она не чувствует, а только знает, что ей больно. И боль эта не кончается. Она рассекает ее тело. Она рассекает ее душу. Ее жизнь.

Сердце падает, замирает и снова начинает биться. Но теперь это уже другой, альтернативный ритм.

– В ту ночь он не ушел. Я закрылась в ванной. Лежала на полу, а подо мной – кровь, и, кажется, меня еще вырвало. Я потом пыталась это все оттереть, чтобы мама не заметила. А оттирать было нечем, поэтому я терла своей детской мочалкой. Почему-то я очень хорошо ее помню – в виде уточки. А он до утра плакал под дверью. Так горько-горько скулил. Знаешь… мне на секунду даже стало его жаль.

* * *

Когда все произошло, Гирсы сразу уехали. Уехали, не дожидаясь окончания школы и поступления в консерваторию. Уехали, не продав дачи, не найдя кого-то, кто мог бы следить за хозяйством. Отец все твердил, что у него новая работа, он хочет воспользоваться этим, сменить обстановку, но Вика всегда думала, что они просто сбежали. Сбежали оттуда, где все сломалось, туда, где их никто не знал.

Сначала на несколько месяцев в Германию. Отец проходил там какую-то новую практику. Потом они ненадолго вернулись в Москву, а когда Вике исполнилось пятнадцать, окончательно осели во Франции.

Сначала Вика не знала, что будет. Чего от него ожидать. Но по какой-то издевательской извращенной логике он вдруг стал набиваться ей в приятели. Мутировал в подобие заботливого друга. Порой она ловила на себе его взгляд – внимательный, даже немного несчастный, словно умоляющий ее не отвергать его. Не предавать его…

Он чутко следил за ней и предугадывал любое ее желание, любую прихоть. Вот когда она действительно превратилась в принцессу. В то время Вика нередко ловила себя на смутном, неявственном переживании торжества. Отец – неукротимый, властный, чья воля была порой даже сильнее смерти… Такой важный для мира человек… Как последнее зернышко на весах баланса добра и зла.

И он в ее руках.

У нее даже голова иногда кружилась от легкой эйфории, которую в ней рождало это чувство.

И все-таки она знала, что в нем живет червивая неутомимая потребность, которая убила ее детство. Он убил.

За два года он приходил к ней еще несколько раз. И это всегда была жажда, которую она должна была утолить, которая копилась в нем долго-долго, а потом вырывалась наружу так яростно и так горько, что он всякий раз плакал. Противно и жалко.

Все ее чувства леденели. Она становилась неподвижной, осознавая себя сосудом для его уродливой любви.

Он стал дарить ей дорогие подарки. Вика видела, что мама сердилась.

– Это у тебя откуда? – спрашивала Полина, крутя в руках новые часы Rado.

– Папа подарил…

– Саш, ну ты даешь… – голос Полины тихий, разобиженный.

Высокомерие и обида – два главных козыря в их отношениях с матерью. Вика филигранно владела первым, Полина – вторым.

Вика настолько отчетливо чувствовала свое превосходство над Полиной, что даже не считала возможным обижаться.

Изредка возвращаясь мыслями к той первой ночи, Вика недоумевала: почему мама не остановила его? Почему позволила? Почему не догадалась? Разве не она – то самое звено, которое расцепилось и позволило запутаться этому клубку? Что они там, взрослые, наворотили у себя в постели, у себя в браке, что ей пришлось все это расхлебывать собственным ртом.

Вика точно не могла сказать, когда мама начала догадываться. И догадывалась ли она о чем-то вообще? Похоже, что все-таки нет, иначе почему все продолжалось?

Вот вопрос: как это, интересно, ты, взрослая женщина, можешь не заметить, что происходит под самым твоим носом? Это какой же дурой надо быть. Могла бы посмотреть вокруг, а не прятать голову в песок. Да что с нее взять…

Всем казалось, что ее мама – настоящий ангел. Может, так оно и было, конечно… но Вика-то знала: не кротость и не доброта делают ее такой заботливой, такой… навязчивой. Мама делала все что угодно для других, только бы не сталкиваться с тем, что чувствует сама. Она так боялась посмотреть правде в глаза, что прямо-таки проваливалась в чужие нужды. Правда была так себе, конечно. Муж и дочь.

Вике было стыдно смотреть на пьяную, порой к обеду уже спящую мать, на ее маленький затылок со спутанными комьями белых волос, на ее смятый шелковый пеньюар, приоткрытый рот с ниточкой слюны. На ее тихое угасание, такое безропотное, что даже смешно. И когда застукаешь ее с чашкой вроде бы как чая, но на всю комнату пахнет коньяком, и ее взгляд вдруг цепенеет, стекленеет, и она становится похожа на застигнутого врасплох ребенка.

Она разрушалась прямо у Вики на глазах. И Вика ненавидела ее за это. А если в школе кто-то узнает, что ее мама – алкоголичка? В таком случае даже смерть была как-то целесообразнее. Если можно так сказать. Если можно так подумать. И Вика думала.

Поэтому, когда все произошло, сразу стало пусто и легко.

Зачем Полина полетела в Москву? Устала пить французское вино? Захотела вдруг навестить сестру? Вот тебе и Москва.

Автомобиль вдребезги. Ее голова вдребезги. Осколок височной кости застрял в обшивке пассажирского сиденья. Похороны. Закрытый гроб.

Это была вторая смерть после смерти ее собственного детства.

На отпевании Вике стало нехорошо. Прямо в этой крошечной душной комнате она чуть не отдала богу душу. Все кружилось, вертелось, пол прыгал из-стороны в сторону. Тогда ей и стало ясно, что мама умерла из-за нее.

А как иначе? Я же хотела, чтобы ее не было, вот бог и забрал ее. Забрал из-за меня.

Жизнь Вики тем временем пролегала на оси французского меридиана.

Croissant, café au lait, voilà, merci madame.

Дом был старый, огромный. Набор круглых башен, толстенных стен и арочных окон, выстроенных в глуши. В самом сердце страны, среди полей и притоков Луары, в обители Плантагенетов, откуда рукой подать до рая.

Отца Вика почти не видела. Ему действительно предложили руководить клиникой неподалеку, возле городка Ле Ман. Он пропадал с утра до ночи. И Вика вздохнула с облегчением. Одной ей было лучше. Приходящая работница, следящая за домом, – не в счет.

Вика учила французский с шести лет и сейчас радовалась: как по маслу заскользили ее отточенные на уроках французской литературы мягкие гортанные перекаты рррррр, носовые ннннн, беглая, бравая галльская речь.

Ей без труда удалось убедить отца, что она поступит в лицей только на следующий год, а теперь она должна отдохнуть (читай: ничего не делать, а просто загорать, пить вино и читать книжки, валяясь в траве), и отец, готовый на все, лишь бы она продолжала его любить, угождал и потворствовал ее идеям.

В прохладных сонных комнатах было спокойно. Деревянные рамы с крошечными лепестками отсыхающей краски, темнеющие от времени поверхности зеркал, в которых она распадалась на тысячи пикселей, стол на кухне, скрипучий и добрый. Диван, где она пересмотрела сотни чужих кинематографических жизней, макая пальцы в банку с нутеллой. К тому моменту она уже давно отвыкла от обедов, ужинов и ела редко. Чаще всего – нутеллу, оливки и иногда поджаренный хлеб. Все, что можно запивать чаем или вином.

Это был ее личный музей, где не было событий. И она только ласкала пальцами клавиши старого рояля или ласкала себя, впадая в забытье, когда смутные стыдные образы вдруг замораживали кончик ее языка и бились упрямым пульсом внизу живота.

Здесь она упражнялась в невидимости, и ее поражало собственное равнодушие, абсолютная внутренняя тишина.

Когда ей было лет пять и она, неудачно упав, сломала руку, они с отцом примчались в больницу. Ей часто вспоминается этот момент.

Отец несет ее по коридору на руках, она прижимается к нему, и ей так хорошо, так надежно, что даже почти не больно. Но вдруг оказывается, что нужен снимок, и двое женщин в медицинских халатах уводят ее в кабинет рентгенографии.

Ей очень страшно, она в ужасе кричит:

– Папочка, ты же не отдашь меня, я же твоя любимая девочка. Скажи, что я сделала не так, я все исправлю, только не отдавай меня! Не отдавай меня!

Что я сделала не так? Почему я больше не могу верить тебе, папочка…

Глава 6

Стыд

Стыд – единственное чувство, которое не может выносить человеческая психика. Душа стирает стыд, вытесняет, забывает, переплавляет его в удобоваримый гнев. Стыд невозможно проживать. Она вся соткана из стыда.

Вика посмотрела на Филиппа. Она вглядывалась в его лицо, пытаясь нащупать там себя.

Филипп сидел, уставившись в пол прямо перед собой.

Вика много раз представляла себе, что будет, что она почувствует, когда расскажет. Если расскажет. Сейчас в ее голове будто освободилось немного места, вроде как пробка выстрелила, и давление немного упало.

Теперь его очередь. Что он скажет? Что подумает?

Она искала ответы в его глазах: испуг? Разочарование? Отвращение?

– Это что, получается – все случилось в ночь перед нашим отъездом из Валентиновки?

– Угу…

– Пиздец. – Он сжал кулаки так сильно, что было видно, как ногти побелели и впились в смятые ладони. – А я-то, идиот, звонил тебе, названивал! Все гадал, чем я так провинился, что тебя к телефону не зовут…

– Это я попросила не звать меня. Не хотелось с тобой встречаться. – Поймав его непонимающий взгляд, Вика вздохнула. Потом перевернулась на бок, подперла голову рукой и объяснила: – Мне было так стыдно… страшно, не знаю. А если бы ты все понял? Нет, все равно у нас бы ничего не вышло уже.

– Я тебя месяц у школы ждал. Домой к тебе ходил…

– Правда? – Ритм у нее в груди споткнулся, потом заторопился.

– Я тогда вообще всю жизнь свою похерил. На все забил. Не мог смириться, вот в прямом смысле – не мог без тебя жить.

Вика заметила, что его потряхивает от злости и возбуждения. Пальцы с по-мальчишески обстриженными ногтями дрожали.

– Вот же мудак! – прошипел Филипп. – Ты никому не говорила? Ну, раньше…

– Не-а. Не говорила, нет. Блин, да это такая жутковатая фигня, кому я должна была рассказать?

– Ну… маме? Ты маме не рассказывала?

Маме… Каково это подойти и выговорить такое. Вслух. Маме.

– Мне кажется… – ее губы шевелились, но слова не выговаривались.

Филипп потянулся и тронул ее за плечо:

– Что? – тихо спросил он. – Ну, ладно тебе. Что уж теперь-то отмалчиваться? – Он подполз поближе, обнял ее.

– Мама… по ходу она догадывалась. Она из-за этого стала такой. Ну… грустной. Самое смешное, что тетя Галя оказалась единственным нормальным человеком в нашей семье. Все остальные полные психи. – Вика встряхнулась, заговорила громче: – Ну так это и естественно, так оно обычно и бывает. Мы все травмируем друг друга. Уродуем. И выбираем друг друга себе под стать. Ебанца к ебанце. – Она улыбнулась. – Так что нет ничего удивительного, что я тоже схожу с ума.

Она заметила, что Филипп не удивился. Он просто продолжал смотреть на нее, перебирая пальцами длинный ворс ковра. И это его молчаливое согласие сообщило ей, что все правда. Она сумасшедшая, и ему об этом известно. Ну раз так, нечего стесняться.

– Я не думаю, что мама умерла. Мне кажется, она просто уехала. Села в самолет и вернулась в Москву. Или еще куда-то. То есть даже не кажется. Я это знаю. А то, что она умерла, этого я, если честно, не могу утверждать. Я этого не помню, я этого не видела, в гробу ее тоже не видела. Я не видела ее мертвой, так почему я должна верить кому-то на слово, что ее больше нет? – Вика взяла сигарету, закурила. – Она вроде как покончила с собой. Галя так считает. Но Галя ничего не понимает. Я лично думаю, она не разбилась, а просто сбежала от нас. Наверняка ей помогли, спрятали ее, чтобы отец не нашел. И сейчас она живет где-нибудь в Австралии. Или вообще на другой планете. Потому что знала она все про нас, наверняка догадалась. Только делала вид, что ничего не происходит, ей было страшно, она боялась отца.

Вика не видела лица Филиппа, он ничего не говорил, просто обнял ее, покачивал на руках, и его молчание сильно облегчало дело. Как будто она была одна, как будто она исповедалась сама себе – это было ей привычно, это было почти легко.

Вика задумалась и впала в приятное забытье.

– Полина боялась его? – спросил он наконец.

– Ну да, его все боялись. Мама боялась, что он ее прогонит. Куда ей идти-то? И потом, она же видела: он меня не бьет, не обижает вроде как, я не жалуюсь. Картинка красивая – любящий папаша и обожаемая дочь вся в цацках…

– Но это же вроде как соучастие. Предательство…

– Как посмотреть… по отношению ко мне – да, предательство. А если по отношению к мужу? Великому врачу? Выходит, что наоборот. Она точно как бабушка Маруся себя вела. Та тоже терпела, главное – мужа не предать. Я вообще теперь так считаю: родители, наследственность и вся эта семейственность – полное фуфло. Не лечат, а калечат.

Она задумалась. С некоторых пор ей стало все ясно про семью. Про эту душегубку в красивой обертке. Родители – сила, которая дает жизнь, но забирает взамен частичку души. Они нас питают, пропитывают собой. Они лепят нас по своему образу и подобию. И мы формируемся от них так же, как они когда-то сформировались в своей семье. Нравится нам это или нет – мы всегда будем в какой-то мере ими. Без их любви мы можем не выжить, но какие уродливые формы порой принимает их любовь! Чудовище, а не любовь.

Вика растянулась на ковре. По потолку метались костлявые тени: на улице шел дождь, и дерево под окном волновалось, шумело, раскачивалось в потустороннем осеннем ритме.

Наконец Филипп повернулся к ней.

– Это все полный пиздец. Извини. По-другому и не скажешь.

– Фиаско?

– Я рад, что ты сохранила способность шутить.

Она улыбнулась.

– Я когда-то был на практике по психиатрии. Так вот, там организовали встречу с мужчинами, которые делали то же, что Алекса… – имя оборвалось у него на губах, как будто язык не повернулся, – ну, короче, то же самое. И ты знаешь, что меня больше всего поразило?

– Что все они милашки?

– Ну нееет, не милашки. Но все они были самыми обычными парнями. То есть я думал, это будут какие-то маньяки. Какие-то жуткие рецидивисты, люди-днище. А они оказались такими же, как мы! И я тогда подумал: хуже всего в этом домашнем зле то, что оно абсолютно непроницаемо. Его не видно со стороны.

– Это точно! Знаешь, сколько таких семей? Я знаю кучу пабликов, где такие, как я, пишут свои истории. Понятное дело, без имен. Почти никто в обычной, реальной жизни об этом не говорит, почти никто не может заставить себя открыть рот и выговорить это вслух. Нет, правда, кажется, случись это в подворотне, я потом могла бы спрятаться дома. Как бы убежать из этого, физически выскочить, понимаешь? А так – некуда бежать. Это как рак или как проглотить острую ракушку.

– В смысле?

– Ну, ты никуда не денешься, все уже внутри тебя, и оно тебя убьет.

Филипп уронил голову на руки.

– Вика, твоя семья – это не то, что у других. Вы особенные! Вы удачливые, добрые, счастливые люди, таких редко встретишь, а как встретишь, потом ставишь себе вашу фотку на заставку в голове: вот к чему надо стремиться! Какой бред… – Филипп замотал головой, словно пытался взбить коктейль из разрозненных мыслей. – Он же человек самой гуманной, самоотверженной профессии на свете! Невозможно… Ты сейчас разбила мне сердце. Вот правда! Да я всю жизнь оглядывался на него! Представлял себе, что бы он сделал на моем месте, как бы поступил. А когда что-то удавалось, представлял, как бы он мною гордился. Я хотел быть его сыном!

– Ты сейчас серьезно? Я тебя расстроила, потому что разрушила мечту твоей юности? Красивую картинку в твоей голове? Ты охренел?

– Прости, прости меня, пожалуйста! Я не то говорю. Я просто… просто я в шоке.

Вике показалось, еще чуть-чуть, и он разревется.

– Я вот что еще подумал. Мы как в средние века… Нас так воспитывают, мы все знаем, что такое быть мужиком. Быть сильным. Быть смелым. Быть агрессивным лучше, чем робким. Мягкость равно трусость. Доброта равно слабость. Мы вообще-то не очень-то умеем чувствовать. Нас с детства учат не плакать, не распускать соплей. И выходит, мы чуть что – злимся. Когда испуганы – злимся, когда растеряны – злимся…

Если бы Филипп мог вскочить и начать наворачивать круги по комнате, Вика уверена, он бы это сделал. Но, ограниченный в передвижениях, он просто покачивался из стороны в сторону, как маятник, а мысли выпрыгивали из него, едва успев оформиться в слова – сырые и нервные.

– Мы редко выбираем женщину, равную нам по силе, – продолжал он. – Она должна быть либо сильнее, и тогда это, наверное, игра в маму, либо попроще, что ли.

– Либо подкаблучник, либо тиран?

– Наверное. Если утрировать, то да. Мы хотим безопасности или преимущества. Мне вот хочется управлять своим миром. И, если уж совсем откровенно: я бы никогда не выбрал женщину, которая была бы круче меня. То есть я мог бы ею увлечься, но никогда не стал бы с ней жить.

– Но ты не стал бы спать со своей дочерью?

– Ну что ты такое говоришь!

– Ну вот, и не сравнивай себя с ним. Да, мы живем в патриархальном обществе. Но не все делают такое.

Он говорил что-то еще, но Вика вдруг начала проваливаться, то ли от болезненности происходящего, то ли от усталости. Она то погружалась в полусонные грезы, то выныривала и слышала, как Филипп рассуждает о мужской слабости и строгом воспитании.

Ха-ха-ха. Теоретик.

Откуда ему знать, что, даже когда взрослый мужчина вымаливает у тебя любовь, стоит перед тобой на коленях, рыдает и наматывает сопли, он все равно не просит. Он знает, кто главный. Хотя ей-то тогда как раз казалось, что, выгони она его, он уйдет, но проверять было слишком страшно.

Но самое удивительное – многие годы она была уверена, что в этом нет ничего ужасного. Ей даже казалось, что отец у нее в руках. Захочет – расскажет, захочет – промолчит. Может, раздвинет ноги, а может – пошлет это плаксивое животное… Но ведь ни разу, ни разочка она ему не отказала. И не сдала его.

И все так делали. У всех ребят, которых она читала, дела обстояли примерно одинаково. Более или менее. Просто молчат всю жизнь.

Сколько раз она задавалась вопросом: почему? Стокгольмский синдром?

Ответ всегда был один: когда продолжаешь его по-своему любить, проще считать, что ничего такого ужасного не произошло.

Филипп как будто блуждал мыслями рядом с ней. А потом заговорил о том, чего она боялась больше всего:

– Тебе не кажется, что он все-таки должен ответить за свои действия?

Вика потянулась за сигаретой, но пачка оказалась пустой. Очень хотелось покурить. Или еще лучше – покурить травы: алкогольный кайф выветривался, голову начинал сжимать ободок спазма. Во рту было кисло и сухо. Вика сделала глоток воды.

– Фил, это было давно. Все закончилось, как мне исполнилось пятнадцать. Тогда я не смогла бы. А сейчас за давностью лет дела даже не начнут. И доказательств нет. И еще… пожалуй, я его люблю. Все-таки он мой отец и всегда по-своему меня любил.

– Но… это же не значит, что он должен прекрасно себе жить и ничего за этим не последует?

– Не знаю. Я не знаю, как это делается. Может, его терзают угрызения совести. Да и что это сейчас изменит?

– Считаешь, этого достаточно? Он должен гореть в аду, вообще-то. Прости… но дело не только в тебе. Дело в других. Дело в безнаказанности. В этом-то и фишка: люди, злоупотребляющие властью, остаются безнаказанными из-за того, что их боятся. Это порочный круг. Такие, как он, в молчании видят только подтверждение тому, что он – главный. А значит, можно делать, что хочется, и пофиг на все.

– Я не знаю, что я могу…

– Я тоже пока не знаю. Но заговор молчания – точно говно-идея.

Они посидели молча. Филипп проверил початую бутылку шампанского – пара глотков на самом дне. Видно, жажда мучила не только ее.

Натянув поверх пижамы толстовку, Вика отправилась вниз. Когда она вернулась – в руках бутылка виски и два чистых стакана, – Филипп снова переполз на балкон и курил, впуская в комнату морозные уличные всполохи. Нашел же где-то сигарету, не поделился. Ей все казалось: вот, еще чуть-чуть, и он исчезнет, может, прямо с этого балкона, растворится в воздухе, раз – и нет.

Но Филипп не исчезал. Вместо этого он вернулся в комнату, взъерошенный, закутанный в халат, и, сделав жадный глоток из бутылки с водой, вдруг спросил:

– А у тебя нет идей, зачем твой отец вообще пригласил меня сюда?

На самом деле она и сама толком не знала, зачем отец привез Филиппа в свой дом. Если только не высшие силы его направили. Она тоже задавалась этим вопросом не раз и не два. Но решила не доискиваться. Поэтому ответила:

– Понятия не имею.

Филипп странно посмотрел на нее, потом плеснул виски в стаканы, протянул один ей.

– Знаешь, – вдруг сказал он, – возможно, Александр Львович по-своему пытается о тебе заботиться. Но делает это очень странным способом.

– В смысле?

– Он предложил мне сделку. Хочет, чтобы я остался с тобой. Женился на тебе. Вот так. – Филипп покрутил в руках стакан. – Предложил мне место своего заместителя и все такое.

Ей пришлось спрятать лицо в ладонях, так пылали щеки.

– Ну что же… Папа, как всегда, прав. Никому я за бесплатно не нужна.

Господи, какой ужас. Какой ужас!

Стыд затопил, залил все остальные чувства. Не осталось ничего, кроме пульсирующего в крови стыда.

Он все испортил, как всегда! Вот убью его, убью, забальзамирую и пусть смотрит, как я живу и делаю, что хочу!

Филипп покачал головой.

– Он еще сказал, ты ему объявила, что у нас любовь. Что мы трахаемся. Вик, зачем все это?

– Не говорила! Ты что! Я ничего такого не говорила, не могла сказать! – Она отдернула руки от лица и внимательно посмотрела ему в глаза. – Фил, я, конечно, сумасшедшая, но не дура. Сам подумай, какой смысл рассказывать ему о нас, он явно не тот человек, который сильно озабочен чувствами других.

– Я бы сказал, у вас это семейное, ты тоже со мной не деликатничала. – Филипп усмехнулся, и сердце у нее ушло в пятки. – Может, ты еще и залететь от меня планировала? Или только пошантажировать?

– Знаю, я сама во всем виновата.

– Вот именно потому, что он с тобой сделал, он должен гореть в аду, – сказал Филипп. – Из-за него ты потеряла понимание того, как можно, а как нельзя. – Он повернул ее руку и уткнулся лбом в пульсирующую венку на ее запястье. – Что мне сделать, чтобы ты поверила: ребенок не может быть виноват в том зле, которое творят взрослые люди. Ребенок всегда беззащитен. Всегда-всегда, что бы ты там себе ни думала, что бы он тебе ни наговорил.

– Но ты ведь не останешься? Чтобы убедить меня в обратном? – пришел ее черед усмехаться.

Филипп замолчал.

Вика на мгновение зависла, скользнув в параллельный мир. Как это могло бы быть, если бы Филипп остался с ней.

Каждый свой день он начинает еще затемно. К шести утра в постели от него остается лишь остывающий отпечаток на подушке. Разминка, горячий душ наспех, влажные волосы, капли текут за воротник. Чашка кофе, который он варит сам – единственная роскошь дня, новости урывками в айпаде. Черный автомобиль поглощает и увозит его в клинику еще до того, как она заканчивает смотреть последний утренний сон.

До вечера она предоставлена сама себе. Заняться ей особенно нечем: пробежаться пальцами по клавишам, прошелестеть очередную чужую мелодию. Наверняка все закончится тем, что она весь день проведет в конюшне, расчесывая хвосты, перешептываясь с лошадьми обо всем и ни о чем.

Верховая прогулка: поле, лес, где ей знакома любая ложбинка; любая крохотная веточка, где не замолкает треск коростели и дробь дятла, как метроном, рождает навязчивый упрямый ритм каждой такой прогулки, каждого дня.

Апогей всего – приготовление ужина. Филипп любит мясо и не жалует рыбу, он любит картофель, а сельдерею предпочитает фенхель. Никакой петрушки, и побольше чили, даже в омлет. Вот она проверяет ростбиф, посыпает розмарином картофельные дольки, взбивает пенку для безе.

К восьми часам стол накрыт: молочные салфетки, белый фарфор, мясо истекает соком. Она разливает вино, делает глоток – отличный выбор. В половине девятого она еще терпеливо ждет – не любит беспокоить Филиппа на работе. В девять, прикончив две трети бутылки, она решается позвонить.

Он не берет трубку. Вика тоскливо разглядывает покрывшийся пленочкой ростбиф, подветрившуюся картошку.

В начале одиннадцатого звонок:

– Дорогая, не жди меня, у нас тут срочная операция. Я, наверное, останусь ночевать в клинике.

Она лишь пожимает плечами. Ничего удивительного. Так она жила всегда, так всегда и будет. Отец никогда не приходил, когда обещал.

Интересно, сколько сердец должно быть спасено, прооперировано, чтобы залечить ее сердце? Хотя что значит боль близких? Она никогда не волнует с такой силой, как обожание посторонних, да, пап?

Вика допивает вино и оборачивается в сторону кабинета, где на бюро стоит большая стеклянная банка, сквозь толстые стенки которой за ней внимательно наблюдает забальзамированная голова Гирса.

– Вик, ты чего? – Голос Филиппа прервал созерцание параллельного мира.

Она вдруг почувствовала смертельную усталость. Даже в самой смелой фантазии Вика не могла себе представить, что столь здоровый и прекрасный человек, как Филипп, был бы счастлив с ней. Хотелось одного – чтобы ее оставили в покое. Она понимала, что не заслуживает отношений. И никогда не сможет сделать никого счастливым.

– Я не буду тебя удерживать, – сказала она.

– Не будешь? – уточнил Филипп, и в комнате явственно запахло надеждой.

– Не буду. – Она поставила стакан на пол, обняла его. – Но я тебе очень благодарна за то, что выслушал меня.

* * *

Филипп

Невозможно слушать такое и оставаться собой.

Я не понимал, как Вика уговорила меня остаться. Может, это был морок физической ослабленности, а может, что-то вроде интуиции подсказало мне, что пришла пора проявить участие. Не знаю, не могу определить. Я помню, что вначале все порывался снова звонить домой, пока не понял, наконец, о чем идет речь.

Мы провели в этой комнате не меньше суток, и под конец, в качестве поощрения за внимание, я получил свой паспорт и телефон.

Мне стало стыдно за облегчение, которое я тогда испытал. Мне стало стыдно за то, что я ее боялся. Мне стало стыдно за свою слепоту. В ту ночь стыд был разлит там повсюду.

Возвращаясь мыслями к тем дням и часам, я все отчетливее понимаю, что они изменили меня навсегда, приоткрыли завесу, отделяющую реальность от вымысла. Именно тогда я вдруг осознал, как мало я, в сущности, знаю о том, что есть правда. И как мало знаю даже о самом себе.

Мир не слишком похож на то, что мы о нем думаем, особенно если никогда не менять оптику. Как ни выкручивайся, нет единой реальности, а есть дробленная на кусочки несъедобная чепуха. Каждый видит свое, у каждого личное безумие и личное счастье.

Я годами жил во вселенной, где есть удивительная девочка из моего детства и ее замечательная семья, которой я, по-видимому, оказался не достоин. А где жила она? В стране уродливой любви? В стране, где извращено самое святое. Где происходит самое страшное.

И вот башня, укрывающая меня от реальности, рухнула. Я ощущал это буквально телом, как будто некая внутренняя структура, некая суть, на которую я опирался и которая вросла в мой позвоночник наподобие штифта, вдруг начала разрушаться, и мне приходилось делать волевое усилие, чтобы держаться, не распадаться и заново осознавать мир. Мир, в котором все встало с ног на голову, мой отец оказался прав, а Гирс выродился в чудовище.

Я ощущал себя в ловушке, загнанным в узкий, как холестериновый сосуд, коридорчик где-то между жалостью, любовью и самосохранением, в котором мне предстояло нащупать путь.

Я чувствовал и ответственность, и одновременно жгучее желание сбежать, не впутываться в эту липкую историю. Я даже успел малодушно порадоваться тому, что Гирсу, похоже, осталось недолго, и мне не придется ничего решать.

Скоро всему конец, и нет нужды определять никому меру наказания, даже в своей голове.

Глава 7

Александр Гирс

Он знал, что делает какие-то странные причудливые вещи. Но не понимал, почему эти странные действия, которые, как он знал, были неправильными, приносят ему такое облегчение. Он не мог объяснить себе, что на него нашло, тем более когда он помнил, что в жизни существует куча других, гораздо более приятных занятий, неосуждаемых и нормальных. И все-таки. Все-таки.

Он очень остро осознавал навязчивую потребность делать это снова и снова, не замечая, какая злость, какое отчаяние кроются за его влечением. Болезненное желание провалиться в свой ад через ее тело.

Все, что он видел наверняка: Вика один в один Машка. Иногда он путал их во сне. Ему часто снился родительский дом и сестра, с которой они сидят на кухне, он рассказывает ей что-то, она смеется, заливается.

И потом этот диван. Они дурачатся, она его тискает, обнимает. Целует его, щекочет. А потом вдруг оказывается, что это и не Машка вовсе, а Вика, точно такая же, в облачке света, шелковые золотистые лопатки, мягкие пряди волос, перехваченных синей резинкой у самого основания покрытой солнечной испариной шеи.

Он вдыхает запах этой то ли Маши, то ли Вики, и тело его взвинчивается даже во сне, ожог внизу живота, а потом все наливается сладкой слабостью.

Больше всего он боялся, что его поймают. Перед тем, как войти в ее спальню, он об этом не думал. Он вообще плохо помнил, как все произошло. Но зато потом у него оказалась уйма времени подумать о наказании. И с того самого момента он мог думать только о том, как будет распят.

Он валился в пропасть. Пол треснул и начал расползаться перед ним, как пасть, черная гнилая пасть огромной твари, и эта трещина становилась все шире.

Он старался не думать, не мог думать о Вике, если бы он подумал, он сошел бы с ума. Он стал очень наблюдательным, все примечал и оценивал: взгляд Полины (она-то, она точно могла бы сообразить), глаза дочери.

Странные они, конечно, эти девочки. Ясно же, что когда ты залезаешь на колени взрослому мужчине, в одних трусах и майке, то ты на что-то намекаешь. Напрашиваешься. И есть что-то дьявольское в этих невинных девочках, которые хлопают своими чистыми порочными глазами и принимают подарки, и им все мало. Бездонные бочки. Мало внимания, мало любви, мало подарков.

В конце концов, то, что Вика не пошла к матери и не рассказала о них, означает, что ее все устраивает. Молчание – значит согласие, так ведь?

И все равно каждый божий день начинался с одной и той же мысли: они узнают. Они придут за мной. Они публично со мной разделаются.

Кто были эти «они», Гирс не знал. Но бесконечный стыд и страх разоблачения сплелись в нем как клубок колючей проволоки, и клубок этот перекатывался из стороны в сторону, цепляя то сердце, то легкие, то стенки желудка. Раздирая его изнутри.

Время шло, он видел, что ничего не происходит: милиция не стучит ему в дверь. На работе тоже все спокойно. Тогда он ненадолго расслаблялся, и жизнь переливалась в прежнее русло.

Но стоило ему отдышаться, и судьба сразу напоминала о том, что он теперь не такой, как все, не такой, каким был прежде, что он перешел водораздел и теперь платит за это по нескольким счетам сразу.

Он перестал водить машину. Вообще перестал садиться за руль, потому что невозможно ездить за рулем и не сталкиваться с милицией. Стоило ему увидеть, как гаишник направляется в его сторону, сердце его заходилось в таком мощнейшем тахикардическом пароксизме, что он быстро сообразил: такой стресс до добра не доведет. И убрал права в долгий ящик.

Когда ему предложили стажировку с возможностью работы в крупной клинике в Европе, все, кажется, решилось. Переехать, все забыть. Увезти девочек. Забыть этот дом, не ходить больше по этому коридору, не смотреть на дверь ее комнаты, которая, как магнит, притягивала взгляд.

А еще что-то творилось с Полиной. Догадывается? Нет, не может быть, невозможно.

Полечка, Полина когда-то стала его спасительницей, разогнала призраков, рассеяла густую мглу над его головой. А теперь в его сны, короткие судорожные попытки забытья, вновь пробралась хтоническая сырость и гадливая топь, в которую он проваливался все глубже.

По утрам он чувствовал на языке вкус гнили, как испорченный зуб, проснулась в нем старая ноющая боль. Он ощущал, будто в нем портилась кровь. Иногда, когда было уже совсем невмоготу, он ставил себе на ночь уколы тримепередина, и тогда весь следующий день тащился словно в похмелье: перевернутая голова, налитые тяжестью мышцы.

В один из таких постопиатных дней – пальцы не гнутся, в глазах влажная рябь – в «травму» привезли молодого мужчину с переломом грудной клетки. Авария на производстве: его придавил электропогрузчик.

В смотровой царила тишина. Пострадавшему уже сделали эхокардиографию, и при каждом сокращении сердца на экране был хорошо виден патологический сброс крови на межжелудочковую перегородку. Это означало перегрузку сердца с последующей сердечной недостаточностью.

– Отрыв хорд митрального клапана при значительной сердечной недостаточности – показана срочная операция, – констатировал Гирс.

– Я бы не стала торопиться с выводами, – покачала головой кардиолог, – безопаснее было бы оставить его пока на консервативной терапии.

– Нужна эндоскопия, чтобы закрыть перфорацию, – сказал Гирс, не обращая внимания на ее слова, – а я потом уберу разрыв.

– Вы не хотите понаблюдать? Хотите начать с искусственной остановки сердца?

– Нужна срочная операция, иначе я не беру на себя ответственность. – Гирс взглянул на часы. – Время уходит, быстрее, готовьте операционную.

Кардиолог, шведское имя которой он все никак не мог толком запомнить, вскинула на него непонимающий взгляд.

– Не обсуждается.

Грудная клетка аккуратно рассечена. В луче налобного осветителя сердце выглядит как пещера с запутанным лабиринтом сталактитов и сталагмитов. Царство кристаллов. Арочные своды сухожильных хорд, готические выемки предсердий, полулунные створки. Вот уже два десятка лет он не уставал восхищаться тончайшей архитектурой тела. И даже сейчас, с трудом переводя дыхание, заливаясь химическим потом, когда каждая пора кровоточит тримепередином, он испытывает благоговейный трепет, глядя на живые реакции миокарда. Доступ сделан, пока все гладко.

Интерн-практикант, ассистент хирурга и второй кардиолог ловят каждый его взгляд. Нужно очень деликатно ввести канюлю в важный сосуд, чтобы соединить сердце с аппаратом искусственного кровообращения.

Вдруг – сильная слабость, в голове шум, к горлу подкатила тошнота. Упало давление – Гирс оперся на краешек хирургического стола. Глаза залило холодным потом.

– Все в порядке? – встревоженный взгляд ассистента.

– Да. Одну секунду, кажется, да… – сказал Гирс и упал без чувств.

Это был единственный случай, когда абстиненция не дала ему завершить операцию.

Он очнулся под капельницей, внутри все выжжено от усталости. Он так устал бояться, что ему почти не было стыдно оттого, как сильно он сдал в работе. То, что всегда давалось ему легко, теперь требовало предельного напряжения воли. Концентрация, холодный ум – все лучшие качества покидали его.

Два года с той самой ночи он думал о самоубийстве каждый день. И каждый день откладывал.

Потом умерла Полина. В тот момент он, конечно, был в больнице. Только вышел с операции, на пейджере сообщение: «Вас срочно к телефону».

В кабинете гулял сквозняк. Ветер из открытого окна играл с жалюзи, и вертикальные пластины волновались, подпрыгивали.

– Да. Я слушаю. Когда? Вы уверены?

Он положил трубку. Закрыл дверь и вытащил из холодильника давно приготовленную ампулу с пропофолом, покрутил в руках.

Пальцы так и жгло. Он прилег на диван, прикинул, как бы это могло быть. Шприц, одно движение – и, наконец, долгожданный сон, облегчение. Больше никаких страданий.

Полежал, встал и поехал домой: нужно было лететь в Москву.

* * *

Он проверял телефон и компьютер Вики раз в неделю. Смотрел переписки, чаты, почту. Пролистывал последние сохраненные фотографии. Он завел себе эту привычку давно, как только заметил, что она читает в сети какие-то гадости про извращенцев.

Повода для тревоги не было: Вика, очевидно, ни с кем не общалась, только читала, и, видимо, от этого ей становилось легче, хотя он никак не мог взять в толк, что интересного она нашла в рассказах этих аутсайдеров.

Он полистал историю сайтов, изучил форумы и пришел к выводу, что проблемы людей, с детства окруженных жестокостью, криминалом и прочими ужасами неблагополучных семей, конечно, никак не могут касаться их с Викой. Поэтому он успокоился и просто продолжил присматривать за ней.

Много лет ее горизонты были прозрачными, ее встречи – одноразовыми, сообщения, которые он успевал прочесть до того, как она их стирала, не представляли никакой опасности.

Вика выросла сдержанной и не слишком откровенной, что его вполне устраивало. Похоже, он был единственным, кому она доверяла, и это устраивало его еще больше.

Но в последнее время все изменилось. Его начал преследовать один и тот же сон: Вика стоит в саду, земля у ее ног медленно расползается, Вика не может удержаться, и в земле, в этой жирной разверстой пасти, он видит себя, уже намертво сцепленного с могилой, опутанного корнями. Вика пытается перерубить лопатой корни, но, оскальзываясь, сама падает в его объятия.

Он просыпался в испарине, глотал холодную воду, проверял пульс. Здесь нечего было гадать, нечего расшифровывать. Он утягивал Вику за собой, в самые глубины своей депрессии, своего дремлющего безумия, о котором догадывался изредка, когда было особенно тяжело и воля ослабевала, обнажая выщербленные, страшные закоулки его души.

Мысль о том, что после его смерти девочка, слепая неумеха, не имеющая понятия о реальной жизни, останется совсем одна, сводила с ума. Еще мрачнее выглядел шанс, что в игру вступит Галя, в общем неплохая, наверное, баба, но убогая, как дешевый коньяк.

Он презирал боевитых, жовиальных женщин, которые так отличались от любимого им типажа тихих полудетских русалок. Про себя он величал Галю и ей подобных не иначе как «бабьем» и был готов вылезти из кожи вон, только бы его дочь не имела ничего общего с этой удручающей личиной.

Поэтому, однажды заметив, что Вика стала бывать на страничке Филиппа в Фейсбуке[4], он соорудил чудный план.

Вначале он испугался, вспомнив как-то ночью, что Вика в прошлом питала симпатию к этому юноше. К этому Костиному сыну, довольно нахальному, впрочем, молодцу. Нет ничего проще, чем заново влюбиться, а уж влюбившись – открыться любимому, выложить ему всю правду на блюдечке.

Его вовсе не тешила перспектива потерять дочь, а заодно и репутацию, и хуже того – клинику.

Пазл сложился стремительно. Необходимо заполучить этого парня, взять под свое крыло, определить контроль.

Прежде всего надо было навести справки. И он навел: Филипп оказался кардиологом, мало того – хирургом. И весьма амбициозным.

Так и решилось: теперь он точно знал, как обставить дело так, чтобы заполучить Филиппа в союзники и сделать Вике прощальный подарок. Уж он расстарается.

Он понял, что не ошибся, когда сон, терзающий его последний год, вдруг исчез, и на место кошмара заступило обычное прерывистое серое забытье.

Глава 8

Выпь кричит к хорошей погоде

Большие напольные часы в гостиной пробили полдень, когда Вика открыла глаза. В какой-то момент они уснули прямо на полу, потом Вика переползла на постель и обнаружила, что Филипп тоже растянулся в кровати.

– Привет, – сказал он.

– Давно не спишь? – спросила она.

Он выглядел усталым.

– Не могу сказать, что толком спал.

Он сел на кровати, провел рукой по волосам и потер глаза. Затем пошевелил ногой, встал и, не без труда подойдя к окну, раздвинул шторы. В комнату хлынул дневной свет, прозрачный и льдистый. Стало видно, как в воздухе кружится золотистая пыль.

– Пора выбираться из норы, – провозгласил Филипп и обернулся.

В его неожиданно отодвинувшемся лице Вика прочла тревогу. Тревогу и нерв, словно часть ее жизни вдруг отпечаталась в нем.

«Он беспокоится, удастся ли ему уехать», – поняла она.

– Пора так пора.

Она вынырнула из постели, спустила ноги на стылый пол – пальцы сразу замерзли.

В голове было странно. Приятная пустота, снизошедшая после трудных признаний, отступила, и нахлынула тревога. Отвратительно знакомое чувство рептилией обвилось вокруг позвоночника и затопило голову, плечи, руки, до кончиков ногтей.

Ей вдруг стало страшно своей откровенности. Кто ее за язык тянул? Зачем это было нужно? Теперь Филипп все знает, и наверняка она ему опротивела.

Вика всматривалась в него, пока он одевался, и каждое его движение, каждая черточка ясно говорили ей: «Ты отвратительна, вы мне отвратительны».

– Завтракать сообразим? – бодро спросил он.

– Я пока не хочу есть, – ответила Вика, – залезу в ванную.

– А я страшно оголодал. Может, попросишь мадам внизу приготовить что-нибудь?

Вика накинула халат и отправилась на кухню. Заварив кофе и поджарив несколько тостов, она нагромоздила на поднос найденное на скорую руку в холодильнике: масло, соленую рыбу, сыр, остатки джема.

Когда она притащила все это в комнату Филиппа, он, почти одетый, сидел на кровати и писал что-то в телефоне.

– Все в порядке?

– Ага, взял билет. – Он улыбнулся беззаботной улыбкой счастливого человека.

Она хотела спросить, когда у него вылет в Москву, но не решилась произнести это вслух. Как будто, пока они не говорят об этом, у него нет той, настоящей жизни.

– А я принесла завтрак.

– Отлично, спасибо, давай сюда! – Он снова уткнулся в телефон.

Заглянув ему за плечо, Вика увидела открытый чат с контактом «Любимая».

Она поставила поднос на стол. Вышла. Закрыла дверь.

Что теперь будет? Зачем он заговорил о наказании отца? Как, интересно, он собрался его наказывать? Какой в этом смысл? Отец уже давно не тот сильный молодой мужчина, он пожилой человек, который лечит других и не причиняет никому вреда.

Вика открыла кран, попробовала воду. Вода была горячей. То, что нужно тому, кто никак не может согреться.

Пока набиралась ванна, она подошла к зеркалу, взяла расческу, провела по волосам. Раз, другой.

А что, если он решит пойти в полицию?

Из зеркала на нее смотрела женщина, у которой на лице чего-то не хватало.

Она пригляделась – точно, похоже, нет бровей.

Она провела пальцем по лбу. Что ж. Нет так нет.

Начинался распад, она знала, как это бывает, предвкушала приближение: потеря себя, потеря своих частей, кусков собственной личности, собственной плоти.

Она отвернулась. Положила расческу.

Ерунда. Он не пойдет в полицию. «Любимая» сейчас его надоумит, он напишет обо всем в интернете. Пустит слух. И тогда все: карьера отца закончится. Он не сможет работать, значит, не сможет жить. А ее жизнь… все обо всем узнают.

Она залезает в ванну. Кожа горит, и одновременно по телу проходит волна удовольствия, мышцы немного расслабляются.

Она ложится и уходит с головой под воду. Открывает глаза и видит потолок и кусочек неба в окне через тонкий водяной занавес. Все слегка колышется, все плывет. Она выдыхает, из носа поднимаются фонтанчики пузырей.

* * *

Вика наложила повязку на его голень. Аккуратно закрепила кончики фиксирующего бинта.

– Вот так! Слушай… перед тем, как ты уедешь, у меня к тебе одна последняя просьба.

Она увидела, как его глаза тронула изморозь.

– Ладно тебе, давай расстанемся красиво! – улыбнулась она и легонько ткнула его в плечо.

Они проехали через поле и вышли из машины уже у самого спуска. Под ногами похлюпывало сырое жнивье, пахло дождем. Они шли по тропинке, ведущей к реке. Слева роща, впереди долина. Внизу шумел водопад плотины.

– Пойдем! Здесь всего пару шагов. Я обещала тебе показать свое любимое место. – Вика вышла из машины, закуталась поуютнее в любимое терракотовое пальто, цвета керамических черепков.

Они прошли несколько метров и приблизились к небольшой каменной дамбе. Позади тихо переливался лес. В лицо пахнуло прохладной сыростью, клочковатыми сгустками тумана. Воздух был наполнен брызгами влаги, крошечные капли испариной перекатывались на крепких розовых ягодах разросшегося всюду боярышника.

Вика вздрогнула – протяжный, душераздирающий вопль пронесся по долине. Звук шел словно из-под земли, похожий на мучительный вой.

– Стремный звук! – Филипп поежился.

– Ужасно, да, но ничего страшного. Выпь кричит.

– Ничего себе, никогда бы не подумал, что это птица.

– Ага. Во Франции говорят, она в царстве мертвых плачет по разбитому сердцу. А синоптики утверждают, что выпь кричит к хорошей погоде, – сказала Вика, подошла к краю плотины и, перегнувшись через невысокое ограждение, посмотрела вниз. – Помнишь?

– Еще бы, – ответил Филипп, заглянув в овраг.

– Я тогда в тебя влюбилась.

– Значит, не зря я чуть не утонул, – улыбнулся он. – Очень кстати подвернулись тогда эти парни у реки.

– Парни? Какие парни?

– Да ваши соседские, на великах. Вспоминай! Если бы не они, я бы в жизни не прыгнул! И ты бы в меня не влюбилась.

Вика замерла, вдруг ясно почувствовав надвигающуюся катастрофу.

– Так ты что, из-за них, что ли, прыгнул?

– А как же?! Парни брали меня на «слабо»! Да еще при девочке, которая мне нравилась. Я не мог соскочить, это не по-пацански.

У Вики закружилась голова.

Лучше бы он и правда провалился куда-нибудь, этот человек, который перепахивает все ее прошлое, весь ее мир. Ее жизнь вмиг оказалась одной сплошной иллюзией, одной сплошной ложью. Самый яркий момент, самое точное доказательство любви, на котором строились все смелые, пусть и неловкие мечты ее спасения, вдруг рухнули. Ей показалось, что кто-то выдернул землю у нее из-под ног.

Она пошатнулась и взялась рукой за поручень.

Филипп, наоборот, наконец расслабился, даже говорил ей нечто ободряющее, что-то про то, как все замечательно наладится. Кажется, даже про психолога. Терапия, поддержка. Он улыбался, и его лицо казалось ей ужасающе картонным.

Снова накатил страх: а что, если она все себе придумала?

С чего она вообще взяла, что этот человек не приехал сюда поиздеваться над ней? Почему решила, что он теперь не опозорит ее?

Его беззаботный вид был отвратителен. Еще бы: он же собирался уехать на безопасное расстояние и оттуда делать все, что вздумается. Он четко дал понять, что считает отца преступником, который должен быть наказан…

Ощущение, что она совершила непоправимую ошибку, только нарастало.

– А ты смог бы еще раз? – вдруг спросила Вика.

– Еще раз что? Прыгнуть?!

Она посмотрела куда-то в сторону воды.

– Ты хотел, чтобы я поверила в то, что ты меня не винишь, не считаешь извращенкой…

– А если прыгну, поверишь?

– Да. И тогда буду знать, что меня еще можно любить. И что есть, ради чего пытаться жить дальше…

Он посмотрел на нее с недоумением, как будто силясь прочесть ее мысли.

– Ты шутишь, я надеюсь?! Хочу обратить твое внимание на то, что здесь высоко, а река с таким течением в это время года ледяная. Если не покалечишься при падении, то гипотермия обеспечена. Холодовый шок, физическая беспомощность. Остановка сердца…

Вика растерялась. Деревья, рваные клочья неба, каменистый позвоночник дамбы. Где-то кричит птица, чья-то рука на ее локте. Все завертелось, она с трудом перевела дыхание. Он не любил ее, и она захотела его смерти.

– Ладно, забыли. Вик, я хочу, чтобы ты поняла главное: время прошло, все изменилось. Я не Ромео, я взрослый человек, у меня семья. И при этом мне небезразлично, что будет с тобой. – Он снова заглянул ей в глаза. – Но я не тот, кто тебя спасет. Только ты сама можешь себе помочь.

– Фил, обними меня, пожалуйста, мне очень одиноко.

Он крепко обнял ее, и внутри у нее все заныло от невозможности остаться так, прилепившись друг к другу навсегда. На веки вечные. Вместе.

И тут она вдруг вспомнила, что все себе придумала. И эту любовь. И этот день. И этот его детский прыжок веры.

На мгновение она оказалась в самом сочленении времени: она была именно в том дне, на речке, двадцать лет назад, и одновременно здесь и сейчас. Ей стало отчетливо, совершенно отчетливо ясно, что ничто не принесет спасения. Не принесет облегчения. Ни люди, ни время. Один-единственный ритм, перемалывающий все невзгоды, прорастающий через любую боль, побеждающий всех призраков прошлого и будущего – один он, организующий и дающий возможность существовать, упорный, несгибаемый, этот бесконечный ритм ее сердца – вот все, чему она могла верить и на что рассчитывать. Она могла опереться только на себя, только на свою способность быть человеком.

Вика старалась, очень старалась вытянуть из себя желание жить.

Они постояли еще немного, он опирался на нее, неловко балансируя на здоровой ноге. Она вдыхала его запах, пытаясь напитаться впрок.

Потом она обняла его покрепче, вот сейчас…

* * *

Филипп

В один момент мне показалось – мы сейчас упадем. Вика вцепилась в меня намертво, я едва удерживал равновесие. Мне стало не по себе, но в эту самую минуту нас окликнули.

– Вика, иди домой. – Она вздрогнула и испуганно уставилась в пространство за моей спиной.

Гирс шел прямо к нам, близорукий, немного неуклюжий, но казавшийся еще крупнее в объемном, перехваченном поясом плаще. В руках он держал увесистую монтировку, будто прикидывая, как бы половчее проломить мне голову.

– Александр Львович… – начал я, но он не дал мне договорить, отмахнувшись.

– Вика, домой, я сказал, – в его обычно теплом ободряющем голосе вибрировал металл.

Вика развернулась, однако не двинулась с места. Я видел, как она вцепилась в поручни, ее пальцы побледнели, изо всех сил вжимаясь в мозаику растрескавшейся оранжевой краски, кожа на костяшках натянулась.

– Ехал мимо, пробил колесо, – сказал Гирс, подходя ближе. – Поможешь поменять? – обратился он ко мне, кивнув на монтировку.

Вика со злостью уставилась на него.

– Не слушай его, он все врет, – сказала она, оторвавшись от перил и оплетая пальцами мою ладонь. – Зачем ты пришел? – мрачно бросила она Гирсу, и мне показалось, что между ними протянулась какая-то невидимая, но очень прочная нить, побежало напряжение.

– Мне нужна помощь с колесом, вот и все. Я беспокоился о тебе, не мог вас найти. – Осторожно, словно стараясь не спугнуть, Александр Львович шагнул к Вике. – Милая, поедем домой, тебе необходимо успокоиться, – потом повернулся ко мне, и тон его стал жестче: – Филипп, отпусти ее, ты уже должен был понять, что она за себя не отвечает, не усугубляй.

– Ты напугал меня! Не трогай! Ненавижу! – заорала вдруг Вика, и я увидел, как ее глаза затуманились, зрачки сузились в точку. Взгляд-аффект, удар хлыстом.

– Успокойся! – Гирс медленно-медленно протянул к ней руку, сказал тихо, но строго: – Я требую.

– Тогда убери эту штуку!

Я смотрел то на него, то не нее и вдруг ясно почувствовал, как столкнулись их гордыни. Воздух вокруг словно изменился, стал тяжелее. Я сразу понял: быть беде. Только вот никак не мог определить, кто в беде.

Гирс отбросил монтировку в траву, примирительно поднял руки, выставив ладони вперед.

Но Вика не успокоилась.

– Уходи отсюда, отстань от меня! – крикнула она и изо всех сил пнула его по голени.

Он только вздрогнул и строго повторил:

– Извинись перед Филиппом и ступай в машину, живо! Я сам тебя отвезу, хоть на трех колесах. – Его брови сдвинулись, собрав на переносице напряженную складку.

Он бесстрашно приблизился (вылитый дрессировщик) и потянул Вику за запястье. Я видел, что Вика действительно не владеет собой, и осторожно высвободил ладонь из ее цепких пальцев, чтобы дать Гирсу увести ее.

– Оставь нас в покое! – огрызнулась она.

– Кого это «нас»? Нет никаких «вас», Вика, ты ему не нужна. Ты сама все испортила, мне стыдно за тебя. Ты сама себе враг.

Вика молчала, ее лицо заливала жутковатая бледность, а Гирс продолжал:

– Дочь, послушай, я пытался… пытался договориться с ним. Я же о тебе забочусь.

Она следила за ним взглядом, не отрываясь.

Гирс обернулся ко мне:

– Я просил тебя, будь осторожен с ней, – процедил он. – Она тебе не обычная телка, чтобы так себя вести, ты не понимаешь…

– Отстань от нас! Это ты ничего не понимаешь! – вскрикнула Вика, явно в отчаянии. – Может быть, он – моя последняя надежда избавиться от тебя! Может, бог послал его мне, чтобы раскрыть глаза… – Вика дернула плечами и снова схватила меня за руку, то ли защищая, то ли защищаясь.

Я отпрянул, но уперся поясницей в низкое ограждение.

Гирс скривился, как от боли, стиснул зубы. Потом произнес медленно, роняя слова, словно камни:

– Умоляю тебя, не унижайся, ты ему не нужна. И бог тут ни при чем, это я нашел твоего Филиппа и сделал ему приглашение на медицинскую конференцию. Господи, да кому он там нужен был, тоже мне, великий врач! Это я его привез, я пообещал ему все, что у меня есть, лишь бы он остался с тобой! Я только и делаю, что забочусь о тебе, дура! А ты… – тут он как-то неловко улыбнулся. – Ты даже не смогла ему понравиться.

Я видел их как будто за стеклом: они на мгновение застыли, а я продолжал смотреть.

Я осознавал, что мое присутствие здесь неизбежно и определяюще, как эффект наблюдателя в квантовой механике. Я понимал, что все происходящее на моих глазах – вроде представления, которое разыгрывают эти двое уже много лет и которому стало тесно в рамках обоюдной тайны.

Что-то изменилось в привычном ходе вещей, и они бессознательно, на ощупь пытались выяснить, что именно. Возможно, я был триггером, наблюдателем и разменной монетой в этом их сопряжении взаимной любви-ненависти и к тому же единственным, кто догадался: как только Вика раскрыла мне свой секрет, она разрушила скрепы, сломала печать и вытащила на свет темную сторону их больной близости.

Я видел, как рушится и преобразуется нечто очень важное между ними, что держало их вместе, до сих пор не давая прорваться ее злости и его чувству вины.

Я стоял, завороженный этой проявленной схваткой душ, и, наверное, поэтому не заметил, как Гирс оказался слишком близко.

Я не успел ничего сообразить, когда почувствовал, как на шее тяжело сомкнулись его руки.

* * *

Память – штука хитрая, изобретательно кристаллизует мгновения и подкидывает нам тщательно отобранные варианты произошедшего, поэтому не могу поручиться, что помню все, как было. В моей голове остались какие-то жалкие лоскуты, обрывки, соединяя которые в единый покров, я могу лишь догадываться, что тогда произошло.

Вот Гирс стоит напротив меня и уговаривает Вику, дикую, как Рикки-Тикки-Тави, ехать с ним домой. Сам я в этот момент судорожно размышляю: показалось ли, или пять минут назад она действительно собиралась сигануть в малоприятную речную муть, сжимая меня в объятиях?

Я слышу обрывки слов, вижу, как меняется ее лицо, застывает, обращаясь в потустороннюю маску.

Мгновение – и вдруг на меня обрушивается волна ненависти такой силы, что, не будь я уже приперт к перилам, меня наверняка отбросило бы назад, точно при взрыве.

Это Гирс, он душит меня, рычит какую-то бессмыслицу, впечатывая пальцы в мою шею. Я мучительно хватаю ртом воздух, горло прошито степлером, толкаюсь изо всех сил, лишь бы вывернуться, но больная нога не дает опереться. Вцепляюсь в Гирса и попадаю в его воронку, смыкаюсь с бездонной, безумной яростью, которой хватило бы, чтобы уничтожить меня, переплавить на молекулы.

Мелькает дурацкая мысль: если мне так страшно от этой ненависти снаружи, что же должен испытывать он – тот, кого она пропитала изнутри.

Словно два аиста, мы с Гирсом кружимся в нелепом, идиотическом танце, настоящей капоэйре помраченного рассудка. Обливаясь потом, пытаясь разомкнуть хватку, бью ногой наудачу, метя ему в пах, наталкиваясь на мягкое, слышу сдавленный хрип. Не могу дышать.

* * *

Вика

Она наблюдала, как эти двое вот-вот поубивают друг друга.

Но она была ни при чем. Ни один из них не пытался защищать ее. Каждый отстаивал свое.

Отец, тот, кто всегда был рядом, неусыпно определяя ее жизнь, явно впал в безумие. И причиной была та самая, непонятная, неживая девочка из его сиротского детства. Та самая, которая бурлила в его крови проклятой ночью, двадцать с лишним лет назад.

А Филипп попросту защищал свою нормальность. Всего-навсего отбивался от них и был ей от этого ненавистен.

Она видела, как близко-близко подошли они к самому краю. Больной и здоровый. Привычная жизнь и обаятельная, чужая жизнь.

Изо рта вырывались облачка пара, прозрачные, точно крылья ангела.

Похолодало. Вполне вероятно, к вечеру подморозит, может быть, даже выпадет иней.

Вика попрыгала на месте, разогреваясь. Ее немного знобило, хотелось прилечь, но она не могла оторваться от завораживающего зрелища.

Филипп с трудом держался на ногах, вот он поскользнулся, упал на ограду. Когда она заметила перемену в облике Филиппа, утратившего, наконец, снисходительно-добродетельный вид, по телу разлилось приятное тепло, отрадное чувство удовлетворения. Еще чуть-чуть, и отец перевернет его, ударив по опрокинутому, растерянному лицу, лишившемуся всякой привлекательности. Тогда они с папой снова будут в безопасности, снова обретут свой мир для двоих, как было всегда.

Раз – отец бьет без промаха. Два – голова Филиппа мотнулась в сторону. Три – перед глазами вдруг воплотилась, расправилась вся ее альтернативная непрожитая жизнь. Все, что могло бы быть.

Рука в руке, дурацкие фильмы за ужином, смешливые зацелованные щечки нерожденных детей, их крошечные ладошки, маленькие секретики, запеченные в праздничных пирогах, и много-много музыки, которая свободно льется из-под пальцев, выписывая удивительные, неописуемо прекрасные кренделя.

Тогда она разбежалась, прыжок (низкое ограждение – смешная помеха) – и вот она уже парит как птица, летит вниз, в самую сердцевину реки.

Эпилог

Если бы меня попросили выбрать из всех воспоминаний самое прекрасное, это был бы первый поцелуй с Викой Гирс. Может быть, глупо, может, сентиментально, может, безответственно, но сердце глухо к логике, и совсем не сразу приходит на ум первая удачная операция, свадьба и даже рождение старшей дочки. Сначала всегда – река, до изнеможения слепящее солнце и губы девочки на моих губах, такие нетерпеливые и такие пленительные, что кажется, вот-вот сердце не выдержит и я умру от ошеломительного счастья.

Даже теперь, когда я знаю цену самообману, когда игра в поддавки с прошлым обернулась печальной, трагической партией, я вижу этот миг как драгоценность. С той лишь разницей, что отныне я не хочу туда возвращаться. Пожалуй, я исцелился от болезненной ностальгии слишком дорогой ценой.

В моей памяти осталось ничтожно мало со дня ее смерти. Почти ничего, тусклые обрывки, которые бессмысленно и предъявлять.

Я проходил свидетелем, и было много волокиты, но как только все закончилось, я почти сразу забыл то немногое, что знал об этих минутах еще накануне.

Все ужасы заботливо упакованы и отправлены на антресоли сознания милостивыми нейросетями. Или что там руководит нами.

Года через два на глаза мне попался некролог и печальная заметка о смерти Гирса, который скончался в результате длительной болезни в своем доме во Франции. Во мне тогда пробудились воспоминания, я плохо спал с неделю, но потом все прошло. Я больше не принадлежал им.

Я стал другим, поумнев, сменив кожу, вернувшись домой, разделив сокровенное со своей женой. С тех пор мы никогда не говорили об этом, и все-таки оно теперь навсегда со мной, бьется в моем пульсе, завладев мною и освободив меня.

С некоторых пор я убежден: чем уродливее прошлое и чем старательнее мы пытаемся его забыть, тем полезнее бывает столкнуться с ним для отрезвления. Извлечешь это пагубное колдовское зернышко – глядишь, удастся вырвать с корнем и гнилые побеги.

Но с очаровательным прошлым иначе. Это мир волшебников, и пусть в нем все не то, чем кажется, невозможно избавиться от его заманчивой золотистой магии, в нем застреваешь, балансируешь на стыке бытия, видишь во сне, грезишь им наяву. Это мешает тебе жить, идти во времени линейно, замечать сегодняшний день, не пренебрегать настоящим.

Я теперь частенько молюсь каким-то богам, всяким неведомым силам: пусть вчерашний день остается вчера, пусть во взрослых телах будет поменьше напуганных детей, запутавшихся в вечной питерпэновской юности.

Прошлое должно оставаться в прошлом, ведь однажды, столкнувшись с утраченным раем, можно обнаружить себя на оборотной стороне.

Примечания

1

Facebook – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

2

Facebook – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

3

Facebook – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

4

Facebook – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

Content

Ольга Хейфиц
Детский бог

Часть I

Глава 1 Валентиновка

Глава 2 Полина и Галя

Глава 3 Конец сезона

Глава 4 Александр Гирс

Часть II

Глава 1 Базель

Глава 2 Прибытие

Глава 3 Вика Гирс

Глава 4 Филипп и Вика

Глава 5 За горизонтом

Глава 6 Стыд

Глава 7 Александр Гирс

Глава 8 Выпь кричит к хорошей погоде

Эпилог

Примечания