Михаил Кербель

Срок для адвоката

Сердечно благодарю Михаила Унке, Анатолия Петровецкого, Григория Мармура, Анжелику Любченко и Сергея Бурханова за помощь в создании этой книги!

Основано на реальных событиях

Часть 1

Капкан

Джунгли

В тихом Херсоне

– Убива-ают! – отчаянный крик запыхавшегося цыганёнка пронзил знойную густую тишину старой цыганской мазанки, в которой Мария Михайчак только что прилегла вздремнуть после обеда.

– Скорее!.. Вашего Борю!.. У пивной бочки!.. На площади… – надрывался пацан.

Этим криком, будто ураганом, Марию вынесло из дома и понесло по улице. Её младшая ладная, гибкая дочь Надья, подметая улицу длинной цветастой юбкой, не отставала от матери. Вторая, старшая дочь Люба, беременная, с огромным животом, семенила за ними.

Подбежав к пивной бочке, они увидели троих парней с испитыми лицами, остервенело избивавших ногами Борю, двадцатидвухлетнего сына Марии. Стараясь кое-как прикрыть израненными руками окровавленную голову, катаясь по земле, он безуспешно пытался уворачиваться от ударов.

Недолго думая, Мария схватила валявшийся на дороге детский велосипед и с рёвом медведицы, спасающей своё дитя, бросилась на озверевшую троицу, нанося удары направо и налево. Ярость матери отбросила нападавших от её сына, которого она сразу же стала пытаться поднимать, чтобы увести домой.

Мария не заметила, как один из подонков – рыжий, приземистый и широкоплечий – с расквашенным ею носом, – держа небольшой нож в левой руке, подходил сзади, чтобы ударить её в спину.

Но зато его хорошо заметила шестнадцатилетняя Надья.

Вмиг, как дикая кошка, она прыгнула сбоку, повисла на уже занесённой для удара руке рыжего и изо всех сил впилась в неё зубами. А когда тот с коротким криком выпустил нож, она нагнулась, подхватила его с земли и в исступлении с размаху…

Удар – клинок, как в масло, вошел в разжиревшую от алкоголя печень гопника. Еще удар – в сердце.

Парень рухнул и остался лежать с ножом, торчавшим из его груди.

Смерть. Страшная и мгновенная. На миг все участники и свидетели драки застыли в оцепенении. А ещё через минуту их всех как ветром сдуло. Площадь опустела.

Но ненадолго. Уже через полчаса она заполнилась жителями посёлка. Тут же притащили откуда-то взятый ещё не обитый материей гроб, в который положили тело убитого. И с этим гробом на руках толпа потекла к центру города, по пути всасывая в себя от всех пивных бочек и распивочных точек десятки и десятки таких же выпивох, даже толком не понимающих, что происходит.

– Смотрите, люди, что делают с нами цыгане!

– Цыгане режут нас, люди добрые!

– Нас убивают среди бела дня!

Неуправляемая, ревущая в несколько сот глоток орда, по пути разбивая ларьки и переворачивая одиноко стоявшие машины, заполнила площадь перед обкомом партии.

Испуганная власть даже не пыталась разобраться. Она тут же объявила народу, что все без исключения цыгане будут сурово наказаны, а расследование начнётся немедленно и будет взято под контроль лично прокурором области.

Это подействовало как на быка – красная тряпка, как сигнал к атаке. Бросив гроб на землю, бунтующая орава ринулась назад, расправляться с цыганами. Но те уже успели исчезнуть. Тогда стали грабить и жечь цыганский посёлок, вымещая злобу на оставшихся беззащитными собаках и кошках.

ТРЕМЯ ЧАСАМИ РАНЬШЕ…

На площади, опустевшей после убийства, Люба, Мария и кое-как поднявшийся на ноги Борис всё ещё никак не могли прийти в себя.

Они со страхом смотрели то на труп, то на Надью, которая, опустившись на землю, обхватила голову руками и тихонько – даже не плакала – выла, не отрывая взгляда от мёртвого тела.

Первой опомнилась Мария – полная, с покрытым глубокими морщинами и слишком тёмным даже для цыганки лицом. В свои пятьдесят пять она выглядела лет на десять старше.

Чувствуя уже привычную боль в левой стороне груди («Опять сердце…»), она, закусив губу, рывком подняла Надью на ноги и, скомандовав голосом, привыкшим к повиновению: «Домой, все домой! Боря, а ты… идти сможешь? – Тот кивнул. – Тогда мухой за дядей Ромой, пусть едет к нам. Да поживей!» – первая посеменила по направлению к дому.

Добравшись до своей мазанки, она первым делом крикнула Любе:

– Корвалолу мне… накапай! – Но, не дожидаясь её и отодвинув вместе с Надьей сундук в сенях, вынула четыре небольших доски пола и по лесенке, кряхтя, спустилась в холодный подвал.

Там скучали несколько мешков картошки с проросшими клубнями. Она развязала один, стоявший в ряду последним, толкнула и опрокинула его на земляной пол.

Картошка разбежалась по полу, и показался плоский увесистый свёрток в голубой клеёнке. Мария подхватила его, выбралась наверх и быстро сунула его Любе.

– Что смотришь? Под юбки прячь. Под живот… Да поглубже. К тебе не полезут. Хотя… Всем уезжать надо. Ты, Люба, с детьми – первая… Своих и Борькиных возьми… ничего, влезете. Надью тоже. И давай в Николаев. К дяде Баро. А второй ходкой Рома нас с Борей и манатками отвезёт. Да смотри… всё, что мы собрали… у тебя теперь. Если с нами что не так… знаешь, что делать. Собирайтесь.

Кое-как превозмогая боль, которая, как ему казалось, сидела в каждой клетке тела, Боря доплёлся до дома дяди Ромы, но, не увидев во дворе старого голубого «Москвича», со стоном опустился на лавочку.

«Надо ждать, – подумал Борис, сознавая, что сейчас он один – надежда и спасение семьи, – из города нужно рвать когти как можно скорее».

Наконец долгожданный «Москвич» возник на горизонте. Борис поковылял к нему, опустился на заднее сиденье, быстро рассказал о происшедшем, и они помчались по направлению к дому Марии.

Примчались… Поздно…

После убийства на площади не прошло и десяти минут, как Лёшка, по прозвищу Молдаван, один из троицы, избивавшей Борю, а по совместительству сексот участкового инспектора, добежав до двери его квартиры, громко забарабанил в неё, зная, что звонок не работает.

Разомлевший от жары и выпитой за поздним обедом водочки, участковый Тетеря, огромного роста и неподъёмного веса краснощёкий лысый мужчина лет пятидесяти, в новых синих трениках и неопределённого цвета майке, открыл входную дверь, обитую коричневой кожей, протёртой в нескольких местах.

– Ты что, чёрт нерусский, охренел? Ты б ещё башкой своей дубовой постучал!

– Гражданин начальник, беда! Цыганы Борька, Надька и старая Мария нас побили! А Надька… Федьку Рыжего… замочила! – еле справляясь со сбившимся от бега дыханием, застрочил Молдаван. – Насмерть убила! Хватать их надо! Сбежит цыганва!

Хмель мгновенно вылетел из круглой башки участкового.

«Убийство на моём участке… Конец квартала… Квартальная премия…» – первое, что промелькнуло в его голове.

– Ладно. Понял. Чеши! – коротко кинул он Лёшке. Тетеря закрыл дверь, подошёл к телефону и позвонил начальнику РОВД домой.

Через две минуты милицейский уазик с рёвом вылетел из гаража райотдела и, поднимая тучи пыли на никогда не знавших асфальта улицах посёлка, помчался к дому Марии Михайчак.

Любе просто повезло. В тот момент, когда машина, въехавшая к ним во двор, резко затормозила и из неё выскочили три милиционера с пистолетами в руках, она как раз забежала по нужде в покосившийся деревянный туалет, притулившийся в конце двора за сараем.

Она слышала крик матери и, рванувшись из-за сарая, увидела, как Надью и Марию повели к машине под конвоем. Уже садясь в уазик, мать оглянулась и, на миг встретившись глазами с Любой, кивнула: «Ничего, дочь… Я на тебя надеюсь…»

Цыганская жизнь – не сахар. И Люба, в свои двадцать два пережившая смерть двух своих мужей, умела собраться в нужный момент. Она не запаниковала, не упала в обморок. Вернувшись в хату и успокоив пятерых плачущих детей, деловито стала собирать вещи, необходимые для переезда.

Вскоре подъехали Боря и дядя Рома. Узнав о том, что мать и Надью увезли, Борис тут же засобирался уходить.

– Ты куда? Мать сказала, чтоб мы все уезжали.

– Я её не оставлю. Ну Надья понятно. А мать? Её-то за что схватили? Ты же знаешь, у неё сердце. Я им всё расскажу. Всё как было. И её отпустят.

– Её и так отпустят. Надье не поможешь. А мать отпустят. И если она сказала нам ехать, значит, надо ехать, – настаивала Люба.

И тут, к удивлению Любы, её невысокий, полноватый, всегда добродушный брат голосом, не допускающим возражений, отчеканил:

– Молчи, женщина! Я – мужчина. Я решаю, что надо делать, а чего не делать. А ты забирай всех детей, и ехайте в Николаев. Заберу мать – мы к вам будем.

Люба не успела даже открыть рот, как Боря исчез из хаты, как будто его и не было.

Люба

Солнечным майским днём в юрконсультацию к Марку Рубину как снег на голову свалился Юра Пригоров, чемпион по пивным баталиям в студенческом общежитии, где они когда-то жили вместе.

Теперь Юра был одним из лучших следователей в Николаеве – городе, где Марк уже три года работал адвокатом.

Они давно не пересекались, и Марк, радуясь встрече, предложил пообедать в небольшом кафе.

– Марк, а ты знаешь, какие байки мне про тебя долетели?

– От кого?

– От ребят из УВД по твоему району.

– И какие же? Лают, небось?

– Да не, наоборот. Говорят, что ты адвокат, который прёт напролом, не боится ни бога, ни чёрта! Или преувеличивают? – с хитринкой в глазах улыбнулся Юра.

– В каком смысле? Бога, вообще-то, почитать принято, – улыбнулся и Марк.

– Конечно, конечно. Я просто хотел сказать, что ты берёшься за дела, от которых другие отказываются. И даже от телекамер не отворачиваешься!

– Это да. На журналистов и телевизионщиков внимания не обращаю.

– И что, от гиблых дел никогда не отказывался?

– Да брось ты, Юра. Мало что болтают. Бывало, и отказывался.

– Так, значит, всё-таки бывало?

Марк кивнул.

– Ну например? – не отставал Юра.

– Как-то раз ко мне обратилась клиентка с просьбой защищать её брата. Мужик, уже отсидевший восемь лет за изнасилование малолетней, выйдя, женившись и имея троих детей, снова напал на двенадцатилетнюю девочку, ловившую рыбу на канале. Представляешь, сволочь?! Но она так сопротивлялась, что её шортики он смог стянуть только до колен. А потом, бросив на землю, забил её ногами до смерти и, чтобы скрыть убийство, швырнул тело в канал. Сначала признался, рассказал подробно, а потом стал всё отрицать. Ко мне пришла его сестра. Коллеги её как увидели, дёрнули меня в сторону и шепчут: «Марк, ну тебе везёт! С тебя поляна! Это ж богатейшая тётка в городе!»

– Посмотрел я постановление о привлечении его в качестве обвиняемого, и так противно стало… Отказал ей, короче. Так она пристала как банный лист. Предлагала золотые горы. Я ни в какую. А моя коллега, пока я на обед ходил, обработала её по полной. Убедила, что поможет брату, и взялась вести это дело.

Представляешь, дура! Я случайно оказался в областном суде на вынесении приговора. Как и предполагал – смертная казнь. А если человек заслуживает защиту, то мнение других мне неважно, – закончил Марк.

Юра довольно улыбнулся:

– Тогда нормалёк. Есть дело прямо для тебя. Я уверен, что Мария, пожилая цыганка из Херсона, мать-героиня, которую обвиняют по двести шестой, части второй, твоей защиты заслуживает.

– А что, в Херсоне адвокатскую коллегию закрыли? Зачем ей николаевский адвокат понадобился?

– Понимаешь, в Херсоне это дело имело слишком большой резонанс. Там бунт был. Местные адвокаты отказались. Несколько цыганских семей сбежали в Николаев. На меня вышла Люба, дочь Марии, а я подумал о тебе. Встреться с ней, поговори.

И хоть Марк не обольщался насчёт образа жизни цыган: гадают, подворовывают, вытягивают на улицах и вокзалах из людей деньги обманом, хотя многие уже вели оседлый образ жизни, работая кузнецами, на заводах и особенно много в колхозах, но когда дело касалось отдельных людей, попавших в мясорубку следствия, ни национальность, ни род занятий для него не были важны.

Человек в беде, и его нужно выручать.

– Мать-героиня и особо злостное хулиганство? Как-то не вяжется… Не звучит… Ну хорошо. Пусть приезжают завтра в консультацию к одиннадцати часам.

– Спасибо, Марик. С меня бутылка. Будет нужна помощь, звони.

На следующий день точно к назначенному времени в здание юрконсультации, где работал Марк, вошла беременная женщина, на вид лет двадцати пяти, с большими карими глазами на довольно красивом смуглом лице, в яркой многоцветной и просторной цыганской одежде, не скрывавшей её огромный живот, золотых серьгах и таких же золотых браслетах на обеих руках.

Она вела за руку двух девочек-двойняшек, примерно лет пяти.

– Здравствуйте! Вы Рубин? – спросила она.

– Проходите, присаживайтесь, – показал Марк жестом на стул.

– Меня Люба зовут, – присев, представилась цыганка.

– Очень приятно, Люба. Слушаю вас внимательно.

– А как рассказывать, коротко или подробно? А то рассказывать мне долго, если подробно, – печально улыбнулась она.

– У меня время есть. Чем подробнее, тем лучше. Главное, правдиво.

Её рассказ потряс.

Эмоционально, ярко и образно Люба нарисовала жуткую и беспросветную картину жизни цыганского племени в одном из посёлков Херсона на протяжении многих лет. Признаться, Марк даже не подозревал, чтобы в советское время такое было возможно.

На окраине города Херсона, что в полутора часах езды от Николаева, расположились несколько посёлков, которые называли «самозахват» или «самозастрой».

В этих посёлках хозяева кое-как слепили дома, домики или их подобие из самана, ракушечника, глины или фанеры. Кто-то со временем узаконил строение, а кто-то – нет.

Один из таких полулегальных посёлков был разделён надвое улицей. По одну сторону улицы жили цыганские семьи, по другую – полукриминальный сброд, которого в том посёлке было большинство.

Весь город знал – они постоянно враждовали друг с другом. Эта вражда сопровождалась кровавыми драками. Иногда насмерть. И жертвами почему-то в большинстве случаев были цыгане. Ни правды, ни управы на распоясавшихся подонков найти было невозможно.

У Любы убили первого мужа, от которого у неё двое детей, а потом и второго, от которого она беременна сейчас.

Все жалобы в милицию оказывались у участкового, которого регулярно «подкармливала» и с которым постоянно выпивала шпана. Ни просьбы, ни слёзы не помогали. Виновные оставались безнаказанными. И такие случаи были не в одной семье.

Цыгане всерьёз подумывали о переселении в другое место, а некоторые, в том числе и семья Любы, даже поставили дома на продажу. И даже цыганский барон ничего не смог сделать, только разводил руками.

Несколько дней назад Люба чуть не умерла от страха после того, как её мать Мария спасла своего сына Борю от пьяных разбушевавшихся соседей, а её сестра Надья, предотвращая убийство матери, вонзила нож в сердце нападавшему.

– Закрыли сестру Надью. Статья – убийство. Арестовали маму Марию. Статья – особо злостное хулиганство. И даже брата Борю посадили – злостное хулиганство. Нападавшая на него пьянь «сделана» потерпевшими… – со слезами на глазах закончила Люба.

«Правосудие во всём своём блеске! Таким оно было. Такое и есть. Будет ли иным? Вряд ли…» – пронеслось в голове Марка.

Слух о случившемся в Херсоне мгновенно перелетел границы страны и достиг «вражеских» голосов.

И вот уже самый вражеский из них – «Голос Америки» – на все лады склоняет и спрягает «славную» советскую действительность, добавив немало седых волос руководителям Херсонской области, не говоря уже о тех наказаниях, которые посыпались на них из Киева и даже из Москвы (доложено самому Андропову!). Не за сам факт убийства, а за то, что допустили волнения в городе!

Больше всего Люба переживала за мать. Она и так часто болела. Перенесла инфаркт. А в тюрьме здоровье уж точно не поправишь.

Марк заключил с Любой договор на защиту Марии, но это ещё не всё.

То, что здесь передано вкратце, Люба рассказывала на протяжении двух часов, приводя многочисленные примеры физических и моральных обид цыганам на этой забытой богом окраине Херсона, где закон начинался и заканчивался на участковом милиционере, щедро подкармливаемом и делившемся со своим начальником РОВД.

Многочисленные попытки изменить положение жалобами в районную и областную прокуратуру успеха не имели. Жалобы возвращались начальнику милиции и участковому. Реакция была соответствующей. Цыганам доставалось ещё больше.

Слушая Любу, Марк не раз вздрагивал, как будто сам переживал все те ужасы, которые выпали на долю её семьи и соплеменников.

Будучи под сильным впечатлением от её рассказа, он понял, что не сможет оставаться спокойным, не сможет ждать долгих месяцев следствия, суда, обжалования приговора. Марк решил действовать немедленно.

Поэтому он тут же засел за написание пространной жалобы в Центральный комитет Коммунистической партии Украины на имя Первого секретаря ЦК КПУ.

Каждый тезис этой жалобы Марк подкреплял реальными фактами беззакония, творящегося в Херсоне, сообщёнными Любой. Писал, ещё будучи во власти эмоций, и когда прочитал написанное своим коллегам, те одобрительно закивали головами:

– Молоток, Марк!

– Хорошо сделано!

– Отправляй! Удачи!

На следующий день Люба привезла свидетельства о смерти двух её мужей и целую кучу прокурорских и милицейских отписок, а также справки о болезнях её матери Марии, копии которых Марк приложил к своей теперь уже документально мотивированной жалобе, которую Люба решила сама отвезти в Киев, в ЦК КПУ.

Если бы он только мог представить, к каким последствиям это приведёт!

Неожиданная встреча

Через некоторое время Марк решил съездить в Херсонскую областную прокуратуру, чтобы отвезти ордер на защиту Марии.

В Херсоне Марк очутился впервые. Такой же зелёный, пыльный и жаркий южно-украинский город, но чуть поменьше Николаева.

Зайдя в прокуратуру, заглянул в кабинет, на двери которого висела табличка: «Начальник следственного отдела Верноруб», и, увидев пожилого, небольшого роста мужчину за печатной машинкой, спросил:

– Добрый день! Я адвокат из Николаева. Скажите, пожалуйста, кто ведёт дело по цыганам?

Следователь поднял голову, оторвав взгляд от машинки:

– Владимир Мудко.

– Что? – чуть не подпрыгнул Марк. – А вы не знаете, он случайно не Харьковский юридический окончил?

– Случайно Харьковский, – улыбнулся следователь.

– А где его кабинет? – спросил Марк, чувствуя, как у него каждая клеточка выбивает туш и пляшет от радости.

– По коридору налево.

– Благодарю! – кивнул Марк и поспешил дальше по коридору.

Вот и кабинет с табличкой: «Следователь по особо важным делам Мудко В. Г.».

Марк смотрел на новенькую табличку, а видел картинки своего недавнего прошлого, видел себя – студента, пришедшего из армии, и своего институтского товарища – широкоплечего брюнета с уже лысеющей крупной головой и глубоко посаженными серыми глазами – Володю Мудко.

Вспоминал…

Они учились в соседних группах, на лекциях сидели рядом, и все четыре года учёбы Володя представлял Марка своим другом.

Хотя, вообще-то, парень он был немного странный, и однокурсники его не любили. Большую часть времени он проводил в библиотеке, упорно изучая трактаты индийских философов, притом что юридические науки давались ему не очень.

Но это бы ещё ладно, а вот то, что он потом пытался изображать из себя человека необыкновенного и разглагольствовать о своих «глубоких» познаниях индийской философии в студенческом общежитии (когда надо и не надо), ничего, кроме насмешек, у ребят не вызывало. Сначала безобидных, а потом всё обиднее и обиднее. И это вошло в привычку.

Марку стало жаль Володю, и он не раз защищал его, как бы взяв под свою опеку. Постепенно насмешки в адрес Мудко поутихли. И тот не упускал возможности выразить свою признательность, называя Марка своим «единственным и лучшим другом».

Эта признательность возросла во сто крат, когда однажды он сломал ногу и не мог ходить. И Марк, высунув язык, оббегал чуть ли не весь Харьков, пока не нашёл ему костыли.

Он в течение двух месяцев ежедневно носил Володе еду в комнату, пока тот не смог двигаться самостоятельно. И конечно, после этого словами его благодарности можно было оклеить все стены их института.

Мудко был родом из Харьковской области, и, потеряв с ним связь после распределения, Марк был уверен, что Володя работает в своём родном краю. Вот почему услышав, что он здесь, в Херсоне, да ещё и ведёт дело по цыганам, Марк так обрадовался. С другом ведь работать и приятнее, и легче.

Тяжёлый стук каблуков с подковками, разрубивший тишину коридора, оборвал воспоминания. Марк обернулся – вот он, Володька. Во всей своей красе! В модной оранжевой рубашке с короткими рукавами на чёрных кнопках и… с распростёртыми объятиями.

– Рубин, Марик! Вот это да!

Они крепко обнялись и долго хлопали друг друга по спинам. Наконец прошли в кабинет.

– Ну ты даёшь, Вовка! – радостно воскликнул Марк. – Три года живём бок о бок и не знаем об этом?! Не встречаемся семьями, не пьём водку, не ездим на рыбалку? Как же так, а? Я думал, ты в Харькове остался. А ты что, тоже не знал, что я в Николаеве?

– Марк, ты будто не знаешь, какая у нас загрузка. По пятнадцать дел в месяц. Я ребёнка своего почти не вижу. Да и не знал я, что ты тут, рядом. Тебя же в Западную Украину направляли, нет?

– Да. Но я на последнем курсе женился, жена из Николаева, поэтому перераспределили сюда. Ну а ты как? Говоришь, ребёнок. Сын? Дочка? Сколько лет?

– Дочка. Два годика.

– А у меня сыну – четыре. Живёшь в Херсоне?

– Нет. В Белозёрке. Час езды от Херсона.

– Так, ладно, и когда семьями встретимся? Хоть на твоей, хоть на моей территории?

– Запросто, Марик, встретимся, конечно. Вот чуть разгребусь с делами… – и вдруг без всякого перехода совсем другим тоном: – А ты по цыганскому делу приехал?

«Откуда узнал? – мелькнула мысль. – А, наверное, следователь сказал, у которого я о нём спрашивал».

– По цыганскому. Вот ордер на защиту Марии. Слушай, а что это тут у вас, в Херсоне, происходит? Женщина, мать-героиня, спасая сына, разгоняет шпану детским велосипедом, и за это вы её арестовываете и вешаете вторую часть статьи двести шестой?! Ну какое к чёрту особо злостное хулиганство? Как мог быть детский велосипед «предметом, специально приспособленным для нанесения телесных повреждений»? До семи лет лишения свободы! Что за бред, Вова? Здесь вообще двести шестой и не пахнет.

– Марк, ты многого не знаешь. Многого! Тут такая заваруха вокруг этого дела. Бунт же был! Народ обезумел от цыганского беспредела. Приказано с самого верха «топить» цыган по полной программе! К нам каждый день поступают десятки звонков от «трудящихся» города узнать, не спускаем ли мы дело на тормозах. Народ, Марик, крови хочет! Цыганской крови!

– Я понимаю. Но ведь ты же юрист. Ты-то, Вова, хоть сам понимаешь, что Мария сидеть не должна?

– Я понимаю, но этого мало. Дело на контроле в прокуратуре республики. Я о нём докладываю прокурору области каждый день. А ты понимаешь, каким будет суд?! Телевидение, пресса! Да они тебя живьём сожрут вместе с твоей Марией!

Ну, телевидения и прессы Марк как раз и не опасался. Ему уже не раз приходилось в ходе судебного процесса менять общественное мнение. Но тут случай особый.

Город пережил абсолютно новое для того времени явление – настоящий бунт горожан против цыган. Фактически поддержанный властями.

«А ведь он прав. После того как западные голоса смешали с грязью, а украинская власть уже получила разнос из Кремля, конечно же, и прокуратура, и суд будут под таким давлением, что шансов на победу у меня раз два и обчёлся, – с горечью подумал Марк, – и даже Верховный суд Украины мне не поможет. Он против воли Москвы уж точно не пойдёт».

– Послушай, Вова, но ты ж нормальный парень. Мы же с тобой четыре года были одна команда. Мария – старая больная женщина. И мы-то с тобой знаем, что она невиновна! Ну что, мы допустим, чтоб её посадили? Да ещё и на семь лет?

Мудко встал из-за стола, подошёл к двери кабинета, открыл её и выглянул в коридор. Затем плотно прикрыл дверь, придвинул свой стул поближе и полушёпотом произнёс:

– Слушай, старик, Люба, клиентка твоя, предлагала мне кое-что, – и он продемонстрировал характерный жест, потерев несколько раз большой и указательный пальцы правой руки друг о друга. – Ну, я, конечно, её послал. Сам понимаешь, как цыганам доверять можно. Да и вообще…

– Взятку? – таким же полушёпотом спросил Марк.

– Ну…

– Идиотка! Правильно, что погнал её. Нам ещё этого не хватало.

– И я так думаю, – кивнул Володя.

Они ещё немного поболтали, Марк оставил свой адвокатский ордер, и, договорившись созвониться и встретиться семьями, они по-дружески расстались.

Вторая встреча

Прошло дней десять, и в юридической консультации Марка снова появилась Люба Михайчак.

Она долго рассказывала, как ещё неделю назад в Киеве попала на приём к Соловьёву, второму секретарю ЦК КПУ, вручила ему жалобу и попросила помочь, хотя нисколько не надеется на эту помощь.

– Марк Захарович, я очень боюсь за маму. Боюсь за её здоровье. Она и дома-то болела часто. И она не выдержит… в тюрьме. Ну попробуйте хоть что-то сделать. Если надо деньги, вы только скажите. Мы соберём.

– Люба, ты мне эти разговоры брось. Во-первых, ни я, ни следователь на это не пойдём. А во-вторых, деньги тут бесполезны. После бунта в Херсоне дело на контроле у прокурора области. Ты понимаешь, что это такое?!

– Я не понимаю, но… неважно. Если ничего не делать, то мама до суда не дотянет и защищать вам будет некого. Пожалуйста, ну придумайте что-нибудь! – умоляюще сложив руки, Люба поедала Марка своими огромными тёмно-карими глазами.

Этот взгляд привораживал, втягивал в себя, и Марк невольно подумал о гипнозе, которым многие цыганки владели в совершенстве, успевая за пятиминутный разговор раздеть любого прохожего до нитки.

– Хорошо, Люба. Принеси мне оригиналы справок о болезни матери, копии которых мы прикладывали к жалобе в ЦК. Съезжу в Херсон ещё раз. Заявлю ходатайство об изменении ей меры пресечения на подписку о невыезде в связи с плохим состоянием здоровья. Враз просветлевшая Люба исчезла. А назавтра притащила Марку целый ворох справок из больниц и поликлиник, подтверждающих многочисленные болезни её матери.

Предварительно созвонившись с Володей, Марк через несколько дней снова встретился с ним в том же кабинете.

Первое, что он заметил, – это совершенно убитое настроение своего друга. Коротко пожав Марку руку, он молча указал на стул напротив. Марк присел.

– Ты чё такой кислый? С женой поругался? – будто не замечая сухости приёма, попытался шутить Марк. – Если да, то ты ж помнишь: «День поссорит – ночь помирит».

Володя молча смотрел мимо него в окно.

– Слушай, я со своей никогда не ругаюсь, – решив, что попал в тему, продолжал Марк, – потому что всё равно будет так, как я молчу…

– Марк, завязывай шуточки, – вдруг взорвался Мудко. – Я только что от прокурора области. Задолбал он меня твоими цыганами. Ни одна собака признаваться не хочет. Или молчат, или несут какую-то пургу. А шеф из меня жилы тянет да обратно в Белозёрку загнать обещает. Ты с чем приехал? Что случилось?

– Смотри: вот моё ходатайство об изменении меры пресечения. Вот справки, подтверждающие наличие у Марии кучи болезней. Вот справка домоуправления в Николаеве о том, что площадь дома её двоюродного брата позволяет Марии проживать с ним, и заявление этого брата с согласием на проживание сестры. У тебя есть все основания изменить ей арест на подписку о невыезде. Ну какой смысл гноить её в камере?

Мудко взглянул на Марка как на инопланетянина, только что свалившегося с неба.

– Марик, у тебя что, уши заложило?! Ты меня не слышал?! Тут уже два дня комиссия из ЦК КПУ работает. Прокурора области дрючат в хвост и в гриву! А он на мне отрывается, – он нервно вскочил и зашагал по кабинету. – Да ещё и эта клятая общественность… и пресса: «Вы там случайно цыган выпускать не собираетесь?» А тут ты… со своими ходатайствами. Я понимаю, у тебя в адвокатуре в твоём Николаеве всё тип-топ. Наши заботы – по барабану. Только ты врубись наконец, дело это не рядовое. И шея моя – в двух сантиметрах от верёвки намыленной. Шаг – и нет меня. Тебе от этого что, легче будет?

– Вова, ну что ты сразу? Конечно, я и не думал тебя подставлять! Не чужие. Но и ты хоть немного на мою сторону стань: Мария-то невиновна! И ты с этим сам прошлый раз согласился. Ну давай подумаем вместе, что можно сделать.

Мудко задумался, продолжая мерить кабинет шагами. Марк видел, что он постепенно успокаивается, и тоже молчал, ожидая решения. Наконец Володя остановился напротив и медленно покачал головой:

– Не знаю, Марик. Честно, не знаю. Кроме того, что собирать всякие справки о болезнях, о наличии детей, ходатайства соседей, положительные характеристики, удостоверение «Мать-героиня» – ты сам лучше меня знаешь, что надо, – посоветовать ничего не могу. И то это тебе только уже в суде может пригодиться. Да… и уйми ты уже наконец свою Любу. Задолбала меня: «Возьмите деньги, возьмите деньги. Скажите, сколько надо?» Я б эту Любу давно уже закрыл, так на ней же висит куча малых детей – и своих, и чужих. Да ещё и беременна, рожать скоро. Но в следующий раз я её точно закрою. Так и передай.

Марк понял. Больше ничего он от друга не добьётся. «Не вовремя приехал. Совсем не вовремя», – с сожалением подумал он. И, пообещав поговорить с Любой и припугнуть её, расстроенный отправился домой.

Рубикон

Вернувшись в Николаев, Марк постарался забыть о разговоре в прокуратуре Херсона. До окончания предварительного следствия было ещё много времени, и он окунулся в другие дела. Но вскоре его вновь отыскала Люба. А затем напомнила то, что Марк хотел бы забыть.

– Марк Захарович, я была на допросе у следователя. Что же вы сразу не сказали, что вы с ним вместе учились и что он ваш друг? – набросилась она на него. – Вы же можете реально помочь моей маме. Только вы!

– Люба, я обещал тебе, что сделаю всё возможное, и это обещание я сдержу. Но только, как у нас говорят, в рамках закона. Это понятно?

– Да при чём тут закон, маму спасать надо! Мы готовы на всё!

– Люба, езжай домой и с разговором на эту тему ко мне даже не подходи!

Она, обиженная, ушла, и Марк решил, что вопрос исчерпан. Но плохо же он знал цыган.

На следующий день у дверей юрконсультации нарисовалась Люба с целым выводком своих и чужих детей, облепивших ступеньки и оккупировавших коридор.

– Марк Захарович, ну будьте вы человеком! Вы же с Мудко друзья. Ну что вам стоит? – твердила она, улучив момент, когда он освобождался от очередного клиента.

– Люба, не мешай работать. И не трать своего времени. Сказал – нет, значит, нет!

Но она, как безумная, не слушала его и продолжала уговаривать, не обращая внимания на его нежелание с ней общаться. И так чуть ли не каждый день.

Наступили выходные. Приятный субботний день. Жена с сыном гуляли в парке, а Марк после обеда стал собираться на рыбалку. Оделся соответственно, приготовил снасти и наживку. Выйдя в коридор, уже закрывал за собой двери на ключ.

И вдруг звонок. Прозвени он на пять секунд позже или не будь его любопытство столь гипертрофированным, возможно, судьба сложилась бы по-другому. Но… произошло так, как произошло. Марк вернулся в квартиру и поднял трубку. Душераздирающий крик и плач пронзили душу:

– Марк Захарович, спасите, спасите нас! Вы у нас единственная защита! Если в вас есть хоть что-то человеческое! Вы знаете, где мы живём. Пожалуйста! Это срочно! – голос Любы захлёбывался в рыданиях, раздались короткие гудки, напрочь отключившие его способность соображать.

Уже через минуту Марк как был в рыбацкой одежде, так и помчался в такси по направлению к посёлку, где у своих родственников жили цыгане. Пару дней назад пришлось краем уха услышать, что у каких-то николаевских цыган произошёл конфликт с цыганами херсонскими. Большая драка, поножовщина.

И первое, что в тот момент он подумал: прибывшие из Херсона Люба с семьёй попали в эту переделку. Её вопль «Спасите!» звучал неподдельно искренне. Так мог кричать только человек в крайней для жизни ситуации.

Подъехав к небольшому беленькому домику, Марк увидел, что беременная Люба с кучей детей ждут его у калитки. Выйдя из такси, он направился к ней, но она, раскинув руки, уже бежала навстречу.

Не успел он открыть рот, как Люба бросилась к нему, крепко обхватила за плечи и, прижавшись своим огромным животом («Боже, ещё ребенка задавит!»), затараторила сквозь слёзы:

– Сегодня в Херсоне, в прокуратуре… видела мать… она при смерти… еле шевелит губами… попрощалась со мной… Марк Захарович, она не доживёт до суда! Следователь ваш друг, и верит он только вам. Я вас умоляю… У вас тоже есть мать… Представьте, что это ваша мать при смерти и, чтобы спасти её, вам нужно всего лишь какие-то деньги передать… Например, врачу через меня. А я бы не соглашалась… И что бы вы тогда? Ведь речь идёт о жизни и смерти. Смерти матери! – и на зелёной рыбацкой рубахе Марка, к которой она всё это время прижималась, расплылось тёмное пятно её слёз.

Внезапные объятия Любы, её живот, прижатый к нему, слёзы, ручьём струившиеся из глаз, и этот прерываемый рыданиями из глубины души полный неподдельного горя монолог перевернули душу, и Марк отчётливо представил себя и свою маму.

«Конечно же, в такой ситуации я бы вырывался из собственной кожи, чтоб только спасти её. Что может быть важнее спасения матери?! И Люба сейчас делает то же самое, – скользнула мысль, – её мать невиновна. Семь лет тюрьмы угробят её. За что? За то, что спасала от смерти своего сына? А кто спасёт её?»

– Ладно. Неси деньги… – неожиданно, словно со стороны, он услышал свой и в то же время чужой голос.

«Всё… Рубикон – позади», – мелькнула мысль.

Лицо Любы вспыхнуло от радости, а ручеёк слёз мгновенно высох. Она жестом пригласила его войти в дом.

Марк впервые попал в цыганское жилище и был немало удивлён его удручающей неустроенностью: некрашеный, в жёлтых пятнах дощатый пол, облезлые, местами ободранные аляповатые зелёные обои, старенький деревянный стол, буфет с покосившимися дверцами и две лавки на кухне, на которых сидели двое мужчин в потёртых штанах и цветных шёлковых рубахах навыпуск, а также два мальчика-подростка.

Все они, несмотря на разницу в возрасте, курили, и дым стоял такой, будто сгорела табачная фабрика. В большой комнате весь пол завален тюфяками и красными стёгаными ватными одеялами. Ни одной кровати, шкафа или иной мебели.

«Вот тебе и цыгане. Сами – в золоте. Тысячами ворочают. А быт и удобства им вообще неважны?» – удивился про себя Марк.

– Здесь пять тысяч, – быстро вернувшись, уточнила запыхавшаяся Люба, вручая завёрнутый в газету пакет. – Половину отдадите сразу, а другую – когда следователь уже поможет маме, – напутствовала она.

Марк, взяв деньги, бросил взгляд на куривших мужчин, которые, неторопливо беседуя на своём языке, делали вид, что происходящее их совсем не интересует. Он молча положил пакет в карман, а затем отправился на улицу ловить такси.

Вечером позвонил Володе, пообещав назавтра приехать к нему домой.

Рыбалка сорвалась… И не только рыбалка…

На следующий день, прихватив бутылку водки, Марк отправился в гости к другу.

Знал бы он, чем эта встреча закончится…

Хмурое утро

Мозг взорвался от надрывающей барабанные перепонки сирены дверного звонка. Веки запаяны клеем. С огромным трудом разомкнул их. Утро. На часах шесть ноль-ноль. Значит, поспать удалось всего четыре часа.

Валерия тоже проснулась и испуганно смотрела на дверь.

Невероятным усилием вырвав себя из мягких объятий постели, с полузакрытыми глазами, даже не спросив: «Кто?» («Скорей бы заткнуть проклятую сирену…») – открыл замок.

В квартиру один за другим мимо него просочились двое в штатском и двое в милицейской форме. Первого узнал сразу. Это был Верноруб, тот самый начальник следственного отдела, у которого он спрашивал, кто ведёт цыганское дело и где кабинет Мудко.

– Рубин Марк Захарович? – тон вопроса – выстрел в голову.

– Да, а в чём дело? – спросил он, хотя уже всё понял.

Верноруб показал постановление на обыск и сразу предложил:

– Марк, давайте пo-хорошему чтоб мы вам тут все полы в квартире не ломали. Где вторая половина денег Любы?

Марк молчал. Частыми и гулкими ударами ухало сердце.

– Молчать нет смысла. Цыганка нам уже всё рассказала. В деталях и подробностях. Есть и другие свидетели. Где две с половиной тысячи рублей? – нажимал Верноруб.

Марк вспомнил курящих цыган в доме Любы в момент передачи денег. Отметил, что следователю известна точная сумма – две с половиной тысячи, – и понял: уходить в отрицание бесполезно.

«Против моих показаний – показания Любы, её родственников, деньги, которые они всё равно найдут. Да и Володю они расколют, если уже не раскололи. Он подтвердит передачу денег. Выхода нет…» – молнией пронеслось в мозгу.

И, поскольку особо прятать деньги он не собирался, молча показал на антресоль. Пакет с ними можно было просто достать рукой, что Верноруб и сделал.

– Зовите соседей, понятых, – кивнул он милиционерам. Они исчезли и вернулись нескоро – народ ещё спал.

Пересчитали деньги, переписали номера купюр – все две с половиной тысячи рублей были на месте. Потом произвели беглый обыск. Обернувшись к Марку, Верноруб взглянул на настенные часы, которые показывали девять ноль-ноль, и как будто между прочим бросил:

– Одевайтесь, Марк Захарович. Вам придётся проехать с нами.

Одевался второпях. При этом не заметил, как воротник его синей рубашки зацепился одним концом за воротник серого рабочего костюма, а второй конец воротника торчал вверх, словно крыло мотылька.

Обнял жену. Вдохнул её запах. Посмотрел в глаза. В них – немой вопрос и кричащий ужас.

Его под руку вывели во двор и усадили на заднее сиденье одной из двух машин, на которых приехали Верноруб и его команда.

«Всё… конец, – мелькнула мысль. – За что? Пытался спасти попавшую в беду женщину? Чужую боль чувствовал сильнее своей? Ведь потому и пошёл в адвокатуру. За то, что пытался быть таким, как отец?.. – Перед взором Марка возникло родное лицо отца. – Эх, папа, папа! Что я натворил?! Я знаю, как беспредельно ты меня любишь. Как переживаешь за любой пустяк, происходящий со мной. А тут… Я даже не могу представить, что будет с тобой, когда узнаешь, что я арестован. Молю только об одном: Боже, дай тебе силы пережить это!»

Вдруг всё вокруг исчезло. Нет ни машины, ни сдавивших его с обеих сторон милиционеров, нет никого… Всё исчезло, кроме отца, смотрящего ему глаза в глаза…

Отец хоть и происходил из крестьян, но основную часть своей жизни проработал сапожником в небольшом украинском городке Дубны. Имел обширную клиентуру не только потому, что хорошо чинил и шил обувь, но и потому, что был он необыкновенно добрым и светлым человеком.

В то время не существовали многочисленные сейчас фонды милосердия. И, уже будучи взрослым, Марк понял, что его отец – в единственном числе – был реальным, хоть и неформальным фондом милосердия в их городке.

Минимум раз в месяц, услышав звонок и открывая дверь, Марк видел перед собой незнакомых людей с одним и тем же вопросом:

– Простите, Захар Натанович здесь живёт?

– Здесь. Проходите.

Отец поднимался навстречу незваным гостям:

– Я Захар Натанович. Что случилось?

– На Школьной… старый Рабинович, вы его знаете?

– Нет. Не знаю.

– Так он тяжело болен. А родственников нет, ухаживать некому. Сказали люди, вы поможете.

– Понятно. Адрес?

Отец тут же забирает половину денег из дома, обходит соседей, уважавших его и дававших, кто сколько может. Нанимает сиделку, покупает лекарства – делает всё возможное и невозможное, чтобы помочь незнакомому человеку.

Через пару месяцев снова звонок в дверь:

– Простите, Захар Натанович здесь живёт?

– Здесь. Что случилось?

– На Загородной сегодня умерла одинокая старушка. Хоронить некому.

– Адрес?

Порядок тот же: деньги из дому, сбор по соседям, организация похорон неизвестной старушки. И так по несколько раз в году.

Марк понимал, что такая благотворительность в первую очередь была результатом потребности души. Производным трудно прожитой жизни. Отец никогда не задумывался, почему это делает. Это было как пить воду и есть хлеб.

Немаловажную роль в этом сыграла и его религиозность.

«И совсем не такая уж плохая штука эта религия, – иногда размышлял Марк. – Нам столько лет внушают, что религия – опиум для народа. А на самом деле ничему плохому она не учит. Только хорошему. Учит ты-ся-че-ле-тиями!»

Марк видел, что в каждом из этих поступков отца всегда поддерживала и помогала мама – Глафира Марковна, работавшая медсестрой. А сына она назвала в честь своего отца, дедушки Марка, который прожил восемьдесят семь лет.

Небольшого роста, крепко сбитый, с голубыми глазами, он однажды рассказал Марку интересный эпизод, случившийся с ним в Первую мировую войну, за что он получил высшую солдатскую награду – Георгиевский крест, которым так гордилась вся его семья.

В конце мая 1916 года начался легендарный Брусиловский прорыв.

Некоторое время они – только недавно сформированная и прибывшая на фронт войсковая часть – кормили вшей в окопах. Ни вперёд, ни назад. Дожди, ветра, грязь, голод. Проклинали всех и вся. Настроение – убийственное.

Напротив – враг в таких же окопах. И вдруг команда: завтра в наступление, в штыковую атаку, выбить австрияков с их позиций.

Дедушка прибежал в землянку, хвать – а подушки-то его и нет: всё расхватали. Солдаты запихивали их спереди под шинель, чтобы прикрыть грудь и живот от пуль. У них, ещё ни разу не хлебнувших боя, считалось, что пуля, вращаясь, застрянет в перьях подушек. Как оказалось, ошибались.

Делать нечего, дедушка быстро отыскал кусок толстой доски и крепко приладил её под шинель, чтобы защитить грудь если не от пули (доску прошьёт легко), то хотя бы от штыка.

Ночь без сна. Ещё даже не рассвело – команда: «В атаку! Вперёд!»

Выскочив из окопов, побежали. Молча. До противника триста метров. Смертельных метров.

Атака была столь внезапной, стремительной и в полной тишине, что противник даже не успел открыть огонь.

Они бежали, бежали, бежали, и этот бег казался бесконечным.

Бегущие солдаты вокруг падали, теряя сознание просто от страха. Страха простых людей, которым никогда не приходилось вонзать штыки в человеческое тело, убивать и слышать предсмертные хрипы.

Людей, вдруг осознавших, что сейчас, в эту самую минуту, в этот миг, их самих могут пронзить вражеские штыки и пули и это будет всё, конец – смерть, страшная и мучительная.

А дальше с дедушкой случилось что-то странное. Необъяснимое.

Он абсолютно потерял ощущение реальности. Его подхватила и понесла вперёд неведомая сила, рождённая единственной целью – выжить и победить.

Победить во что бы то ни стало! Ибо он не помнил в деталях, что и как делал сам. Не помнил, кто и что делал с ним. Он стрелял, колол и бил прикладом в серую массу врагов, время от времени возникавших перед ним. Он абсолютно не помнил ни своих мыслей, ни своих чувств.

Скорее всего, было только одно всепоглощающее чувство – смесь ярости и страха, – которое сжало, спрессовало в ноль всё его мироощущение. Но, к счастью, не его волю.

Потому что, когда он пришёл в себя, всё уже закончилось, а он хотя и был ранен, но остался жив. Они победили, заняли позиции противника. Хоть больше трети его товарищей осталось в той земле навсегда.

А в почти расколотой доске, которую дедушка засунул под шинель, и в самой шинели насчитали двенадцать крупных дыр от ударов штыками и кинжалами.

Поэтому командиры, решив, что он расправился с двенадцатью врагами, представили его к высшей награде Российской империи – солдатскому Георгиевскому кресту, который он благополучно и получил.

Прошло семнадцать лет.

Тысяча девятьсот тридцать третий год сдавил удавкой голода Украину, Поволжье и другие районы Советского Союза. Не обошёл он и Полтавщину, где в то время проживали дедушка с семьёй: женой, дочкою и сыном.

В крошечной однокомнатной хатке в лёжку замерли дедушка и его дети: пятнадцатилетний сын и восемнадцатилетняя дочь.

В доме давно уже не было и крошки хлеба. Силы встать, двигаться тоже не было. Повернув голову, Марк-старший смотрел на умирающих детей, и слезинки одна за одной скатывались по его измождённому лицу.

И только бабушка ещё кое-как могла передвигаться. Время от времени она подносила мокрую тряпку к лицам детей, выжимая капли воды в их полуоткрытые губы.

Вот она подошла к мужу, их глаза встретились, и вдруг мысль как молния пронзила его:

– Крест… – прошептал он, – крест…

Бабушка сразу всё поняла. Она знала, как любил и берёг её муж самую почётную солдатскую награду, как дорожил ею. Но сейчас…

Она не осознавала, как сумела откинуть неподъёмную крышку и вытащить Георгиевский крест из необъятных глубин старого деревянного сундука, на котором спала последнее время.

Собрав оставшиеся силы, бабушка, пошатываясь и опираясь на крючковатую палку, медленно заковыляла к небольшому базарчику, располагавшемуся недалеко от дома.

– Только бы не упасть… Только бы не упасть… – беззвучно твердили обескровленные губы.

Мысль о том, что в её дрожащих руках сейчас не просто крошечный кусочек серебра, в её руках – три самые дорогие для неё жизни: дочери, сына и мужа, – эта мысль влекла её вперёд. В атаку на голодную смерть.

И она победила!

Домой бабушка вернулась с большим куском сала и мягким караваем хлеба.

Разделённые ею на крохотные кусочки, эти дети Георгиевского креста уберегли от нависшей гибели всю их семью. В их сердцах и в памяти он навсегда остался с ними – Георгиевский крест.

Каждый раз, вспоминая эту семейную историю, Марк думал: а попади он в подобную переделку – смог ли бы справиться со своим страхом или слабостью и проявить себя так же, как его любимые дедушка и бабушка? Вопрос…

Следственный изолятор (тюрьма)

…– Приехали, гражданин адвокат… О чём задумались?.. Ну-ну… Скоро у вас времени для размышлений будет… завались, – с ехидцей прервал воспоминания Верноруб.

Машина въехала в Херсон. За окнами замелькали сначала беленькие частные домики, а потом и многоэтажки. Мимо промчалась милицейская машина с жутко воющим звуком сирены, что вернуло Марка в реальность.

«Боже! – простонал он. – Голова сейчас расколется!»

Он схватил голову руками и стал её тереть, пытаясь успокоить боль, и тут до него дошло: «Я – успешный и уважаемый адвокат! У меня семья, любимый сын, друзья, работа, которую я люблю, мой город – и всё это только что превратилось в прах? В ничто? А впереди? Что впереди? – в воображении со всех сторон приближались и рушились прямо на него мрачные стены тюрьмы, которую не раз приходилось посещать на свиданиях с подзащитными. – Да не хочу я этого впереди! Я вообще не хочу жить! Я не хочу жить! Не хо-чу…»

Сила вмиг появившегося желания уйти из жизни, разрастаясь, заполняла всё больше и больше, а потом вдруг взорвалась так, что он и вправду стал исчезать из этого мира… И – тьма… Тьма… Уже неощутимые – тишина и кромешная тьма.

Первое ощущение, после того как очнулся, – мокро… отвратительно мокро. Вся одежда – рубашка, пиджак – хоть выжимай. И стойкий запах пота. Его пота.

Возвращению к жизни Марк был обязан врачам больницы, оказавшейся на пути в тот момент, когда он потерял сознание и куда его занесли на руках. А молодой организм пожертвовал добрым запасом сил, имеющихся в нём до отключки. Потому что по дороге из больницы назад к машине его тоже почти несли. Еле передвигал ватными ногами.

Да, нужно признать, что к такому удару он оказался не готов.

«Люба… Люба… Как она могла? Как там следователь сказал: "Цыганка нам уже всё рассказала. Во всех деталях и подробностях"? Сколько я её знаю? Меньше месяца. А что я вообще о ней знаю? Да ничего! Да, она страстно хотела спасти свою мать! И для этого ничего лучше не придумала, как одним махом убрать и следователя, и меня, показав свою лояльность, и таким образом облегчить участь своей матери? Цыгане ведь ещё те психологи! Так разводят людей на улицах и вокзалах, что те им сами отдают всё до последнего гроша. И Люба, мастерски сыграв на самых тонких струнах души, сначала заманила в этот капкан, а потом и сдала. И меня, и Володьку! Он, наверное, тоже арестован, и его заставили признаться. Они на это мастера! Иначе откуда бы они узнали, что половина денег у меня дома. Я должен вытащить хотя бы его! – Неожиданно из памяти всплыла маленькая замурзанная девочка, сидящая на крыльце Володиного дома во время их последней встречи. – Что будет с ней и с его женой?!» – терзался Марк, позабыв о своей семье.

И к моменту первого допроса решение было принято. В кабинете Верноруба он сразу попросил ручку и бумагу, сказав, что обо всём напишет сам.

– На чьё имя писать заявление?

– На имя прокурора области Михаила Ивановича Пасюка, – ответил Верноруб.

– Скажите, а где сейчас Владимир Мудко?

– Где-где? В соседнем кабинете. Его допрашивают. Он, в отличие от вас, даёт показания.

Сердце, ударов которого Марк после приступа вообще не слышал, загрохотало залпами «Катюши»: «Боже! Таки угробил Вовку! Нужно срочно что-то делать!»

– Вы только учтите: я пишу признание, но Мудко ни в чём не виноват! Он отказался принять деньги! Я, уходя из дома, бросил их в угол коридора. Он этого не видел, – со всей возможной искренностью зачастил Марк.

Верноруб и его коллега переглянулись. В их взглядах читались и недоумение, и ирония. «Не верят…» – понял он.

– Поверьте, я говорю правду. Мудко ни в чём не виноват. Я признаю, что предлагал взятку, но он её не принял. Отказался, – настаивал Марк.

– Ладно, ладно, Рубин, вы пишите, – махнул рукой Верноруб. – Суд разберётся, кто виновен, а кто невиновен.

Ручка дрожала в руке, но теперь уж не от волнения, а от слабости, и корявые буквы вытанцовывали на белом листе бумаги признание, упорно отводя от друга угрозу обвинения в получении взятки.

Уверенность в том, что цыганка Люба так мгновенно и подло предала его, лишила Марка способности сопротивляться.

Он, всегда находивший самые невероятные пути оправдания или смягчения участи всех своих подзащитных, оказался бессилен защитить самого себя.

Когда Марк закончил писать, Верноруб, пробежав глазами документ, повёл пошатывающегося от слабости Марка на второй этаж, в кабинет прокурора области Михаила Пасюка.

Почтительно передав заявление Марка своему шефу Верноруб пошептался с ним и, коротко, как бы прощально взглянув на Марка, вышел из кабинета.

Михаил Иванович Пасюк, худощавый, подтянутый мужчина в чёрном деловом костюме, с белой рубашкой и бордовым галстуком, с густой шевелюрой и довольно правильными чертами лица, лет на двадцать пять старше Марка, сидел за столом и читал заявление и протокол допроса.

Минут десять в кабинете висела тишина, изредка прерываемая жужжанием осы, безуспешно пытавшейся пробуравить головой оконное стекло.

Наконец прокурор закончил читать и соизволил поднять глаза.

Перед ним стоял, опираясь на спинку стула, в общем-то обычный высокий, худощавый, с впалыми небритыми щеками парень лет двадцати пяти.

А вот что бросилось в глаза прокурору, так это его лицо жёлто-землистого цвета. В тот момент оно было больше похоже на лицо мертвеца, если бы не огромные карие глаза под густыми, чуть вразлёт чёрными бровями. Влажные и выразительные – они высвечивали всё, что клубилось в глубине его души, и Пасюк отчётливо разглядел в них отчаяние и безнадёжность.

– Ох, какой же ты ещё молодой, Марк Захарович, – с издёвкой проговорил он, – а знаешь, за что ты будешь сидеть?

– За посредничество…

– Нет, дорогой, – ухмыльнулся прокурор, – сидеть ты будешь вот за что…

Он открыл верхний ящик своего стола, и перед Марком легла… копия жалобы, которую он написал и отправил с Любой в ЦК Компартии Украины.

– Ты, хлопчик, чуть меня, мою карьеру не угробил. По крайней мере, притормозил. И надолго. Меня ведь только-только назначили прокурором области. А я такого не то что тебе, я бы и брату родному не простил! – зло прошипел прокурор. – Ты понял? Так что сидеть тебе для начала, сколько суд даст, а потом… мы ещё что-нибудь придумаем!

Прокурор нажал невидимую кнопку, и в кабинет вошли два милиционера.

– В следственный изолятор, – коротко бросил Пасюки, повернувшись к Марку, сказал: – А у тебя теперь будет достаточно времени подумать, на кого можно жалобы писать, а на кого нельзя.

Зэк

Милиционеры – офицер и сержант – сопровождали Марка в машине-автозаке в его новый «дом». Глядя на помертвевшее лицо арестованного, офицер попробовал шутить:

– Ну что вы так убиваетесь, товарищ адвокат? Всё проходит. Раньше сядете – раньше выйдете! И в тюрьме люди живут.

Отвечать не хотелось. Потрясение сменилось торможением. Ни мыслей, ни чувств. Мозг замер.

Его ввели в здание изолятора и подвели к окошку, где офицер предъявил документы, а сидевшая внутри женщина стала оформлять задержание. Закончив, она выдала какую-то справку офицеру. Тот положил её в полевую сумку, повернулся к Марку и неожиданно заорал:

– Что стоишь, зэк грёбаный! Пшёл, сука! Пшёл! – он махнул рукой на дверь, у которой его уже ждали контролёры изолятора.

Марк оцепенел, в ужасе глядя на офицера: «Неужели это – тот же человек, который двадцать минут назад так вежливо и с сочувствием успокаивал меня в автозаке?»

И в одно мгновение он осознал: великий и единый советский народ тоже делится на касты. И он сейчас из высшей касты рухнул в низшую. Из «товарища адвоката» стал «грёбаным зэком».

«Зэк» – слово, вызывающее у людей, живущих на свободе, только два чувства: презрение и страх. Марк вспомнил, как у него самого вздрагивало в душе, когда он попадал в компанию человека, о котором говорили: «Он сидел». Чем-то неведомо опасным веяло от таких людей.

И это несмотря на то, что ему нередко приходилось общаться с подзащитными, бывшими под стражей, и даже участвовать в выездных заседаниях суда в колонии.

Очевидно, в людях генетически было заложено представление о зэках как о людях, побывавших в другом, почти потустороннем мире. Страшном и неестественном. И сейчас Марк тоже стал частью этого мира.

Отчаянным усилием воли он подавил в себе рвущийся наружу протест и, как на смерть, поплёлся к ожидавшим его «ангелам» в зелёной форме с малиновыми погонами на плечах.

Два дня отсидел в карантине – пустой камере, где рама кровати была перехвачена решёткой из тёмно-зелёных железных полос. Ни матраса, ни подушки, ни одеяла. Своеобразная пытка: ни лечь, ни повернуться.

Мысли, одна страшнее другой, роились в голове, а картины будущего рисовались всё мрачнее и мрачнее.

«Как же так? Как мог я, избранный уже после трёх лет работы в "золотую десятку"…» – и тут он мысленно перенёсся всего на пару месяцев назад, в зал совещаний коллегии адвокатов, в котором ежемесячно слушал лекции опытных мэтров на курсах «молодых адвокатов».

Только в этот раз все члены коллегии собрались совсем по другому поводу: выборы комиссии по качеству – «золотой десятки» адвокатов области.

Адвокат, избранный тайным голосованием в эту комиссию, становился на три года неприкосновенным для проверок, а сам мог проверять любого из коллег по указанию председателя с правом ходатайства об увольнении, если считал его работу недостойной.

Каждый писал свою десятку лучших и бросал записку в небольшую урну. Секретарь президиума коллегии подсчитывал голоса.

Марк, быстро написав свою «золотую десятку», с нетерпением смотрел в окно, торопясь успеть посмотреть футбольный матч с участием любимого «Динамо» (Киев).

Он ни сном ни духом не предполагал, что кто-нибудь может включить его в заветный список. Да, он выиграл несколько громких дел, где журналисты собирались «размазать» подсудимых и на страницах своих газет, и на телевизионных каналах, а ушли несолоно хлебавши, так как Марку удалось доказать, что степень вины его подзащитных гораздо меньше, чем уже успела протрубить пресса. И конечно, об этом ещё долго судачили в городе.

Да, он любил и часто общался с коллегами, посещая их процессы и попивая пиво в баре. Но предположения, что в течение ближайших лет он может оказаться в «золотой десятке», не было даже в мечтах.

Наконец председатель коллегии закончил подсчёт и огласил список. Услышав свою фамилию, Марк подпрыгнул на стуле и сразу забыл о футболе.

«Я в "золотой десятке"? Чёрт! Вот это да!» – радость переполняла душу и даже выплёскивалась за её пределы.

… «И как же я мог попасться на такую простую провокацию полуграмотной цыганки?! Пожалел людей, о чьей изворотливости и хитрости был столько наслышан, хоть и не сталкивался с ними лично. А себя, свою семью, сокурсника и друга Володьку его семью – не пожалел.

Что будет с ними? Зачем поверил незнакомой, по сути, женщине? Сам себя сунул в капкан, выход из которого даже не просматривается…» – казнил он себя снова и снова.

Часы тянулись бесконечно. Мозг, взорванный арестом и всё это время кипящий в поисках выхода, катастрофически нуждался в торможении. Марк закрыл глаза, и перед его взором поплыли счастливые картинки его детства и юности.

Детство

Белый одноэтажный широкий дом на два входа. Слева – в детский садик, справа – в четырёхкомнатную коммуналку, две комнаты в которой и занимала их семья. Но, чтобы попасть к себе, нужно было пройти через обе комнаты соседей.

Удобства – во дворе. Купались только в корыте, а позже, когда Марк подрос, по воскресеньям мылись с папой в небольшой городской бане. Еду готовили на примусе-керосинке.

Лет с пяти Марк увлёкся чтением сказок. К школе прочёл все имеющиеся в районной библиотеке русские народные сказки, сказки братьев Гримм и сказки народов мира.

Сказки, в которых добро всегда побеждает зло. Читал взахлёб: когда папа вечером перед сном выключал свет, он продолжал читать, светя фонариком под одеялом.

На улице отвратительно воняло бытовым антисемитизмом. Слово «жид» – презрительное, клейкое, опаляющее внутренности – не раз приводило Марка в бешенство, хотя именно его так не обзывали. Мальчишки, слышавшие слово «жид» от родителей, между собой употребляли его довольно часто. В анекдотах и просто так.

Большего оскорбления не существовало. Жадность, позор, инородность – всё было в этом слове. И хотя драчуном Марк не был, но, если бы это слово прозвучало в его сторону, полез бы обязательно. И получил бы обязательно. К счастью, не пришлось.

В школу

В семь лет с замиранием сердца и большим букетом цветов Марк потопал в первый класс. Учили на русском языке, а украинский – несколько раз в неделю, и знали его очень хорошо.

Однажды во втором классе кто-то из учителей не пришёл на урок. Неожиданным порывом Марка вынесло к доске, и он стал рассказывать прочитанные ранее сказки. Рассказывал так увлечённо, эмоционально и образно, что одноклассники слушали, замерев, будто смотрели фильм. Даже вошедший в класс в конце урока завуч не стал перебивать. Он сел и, подперев голову рукой, слушал со всеми до конца урока.

После этого всякий раз, когда срывался какой-то урок, одноклассники кричали: «Марик, давай!»

Он выходил на место учителя и начинал рассказ. Первое время о том, что прочитал. Потом стал придумывать на ходу. Сначала сказки, а потом всякие истории про войну, про рыцарей.

Сюжеты и образы героев возникали перед его внутренним взором прямо из воздуха и с такой быстротой, что он еле успевал их озвучивать. В эти минуты он просто «исчезал» и из класса, и из своего времени, растворяясь в мире сочиняемой эпохи и выдуманных героев.

На этом и держался авторитет в классе, так как ни силой, ни удалью Марк не отличался. Но обижать его не покушались даже самые отъявленные хулиганы и второгодники. После его моноспектаклей с рассказами он был для них как с другой планеты.

Летело время, отмечавшееся табелями оценок в конце каждого учебного года. В седьмом классе Марк, отмучившись целых пять лет, попрощался с музыкальной школой, научившись неплохо играть на баяне. Не по призванию. Папа заставил.

Витя Белый

До восьмого класса он рос худым и длинным слабаком: ни по канату залезть, ни через «козла» прыгнуть. По физкультуре – четвёрка только из уважения к пятёркам по всем остальным предметам. Учёба, музыка и особенно книжки забирали всё его время.

В этом же восьмом классе Марк крепко сдружился с парнем из параллельного класса, Витей Белым. Они были знакомы с первого класса: жили почти рядом, на одной улице.

Выше среднего роста, смуглый, жилистый, с карими глазами на умном скуластом волевом лице, с первых классов Витя был лучшим спортсменом школы, да, пожалуй, и всего городка. По всем игровым видам спорта: футбол, гандбол, хоккей, волейбол. В школе тоже отличник.

Писал стихи. Хорошие стихи. Лучше, чем у Марка. Они и раньше знали друг о друге, часто виделись, но близко сошлись только в восьмом классе, оба любили играть в шашки и в баскетбол. И оказалось, что они абсолютные «близнецы». Не лицами – душами.

Оба были одинаково образованны и начитанны. Обоим нравились одни и те же книжки, и было так интересно друг с другом, что, когда мама говорила Марку:

«Сейчас яичницу поджарю», он отвечал: «Хорошо. А я пока к Вите сбегаю…» – их неудержимо тянуло друг к другу.

Музыкальная жизнь

Подошло время «Битлз», и музыкальные группы в три гитары и ударник завоевали мир.

В девятом классе Марк собрал свою первую группу: баян, гитара, ударник и контрабас. Не совсем «Битлз», но – первые в городе.

Витя Белый и ещё четверо друзей сложились в вокальный квартет. Тренировались петь в два, три, а иногда и в четыре голоса – каждый свою партию. И успех на любых концертах был неизменным.

Именно в это время в гости к Марку, не спрашивая разрешения, стали вплывать романтические песни – он сочинял их одна за другой.

Когда на Восьмое марта их пригласили дать концерт на местной швейной фабрике, он, выйдя на сцену, был поражён – вокруг одни женщины.

Тогда Марк на ходу изменил репертуар, предложив ребятам спеть его песню, написанную по мотивам рассказа А. Грина «Бегущая по волнам».

Успех был оглушающим, их долго не отпускали со сцены!

Сильными всегда

молодость полна —

Море их рождает часто.

Но никто не смог

просто по волнам

За своей мечтой

умчаться.

Лишь девчонка,

что умела верить,

оказалась самой сильной…

Вот такая

и

сумеет

Сделать жизнь

По-настоящему

красивой.

Школьные годы чудесные…

Однажды, в девятом классе, Марка вместе с одноклассниками Юрой Свирским и Колей Гариным выдернула с урока учительница английского Анна Михайловна и повела в актовый зал школы, стены которого были увешаны портретами вождей и выдающихся педагогов.

Там уже, весело болтая, сидели Витя Белый, Толик Плоткин и Гена Маневич.

Все они хорошо знали друг друга, а Коля и Витя уже давно были Марку ближе, чем братья.

«И для чего это нас так срочно собрали?» – подумал Марк, оглядывая ребят, разместившихся на первом ряду у самой сцены.

Коля Гарин – среднего роста, русые волосы, серые глаза. Самородок. «Кулибин». Казалось, он и спит с паяльником в руке. Ещё в седьмом классе Коля без чьей-то помощи из проводков и транзисторов сам собрал радиоприёмник, по которому связывался с радиолюбителями аж из-за рубежа.

«Настоящий ариец», Коля не боялся ни бога, ни чёрта. Защищаясь, он и глазом не моргнув выбил зуб второгоднику и хулигану Лёньке Москаленко, которого боялась вся школа.

С Толиком Плоткиным Марк часто пересекался на городских и областных олимпиадах сочинений. Только Марк писал стихами, а Толик – прозой.

Толик – небольшого роста крепыш, всегда с пытливым взглядом широко распахнутых больших серых глаз, характерным орлиным носом и кучей неистребимых талантов: и гимнаст, и акробат, и художник, и артист.

Лицо излучает интеллект и национальность.

(Анекдот:

– А вы по национальности?..

– Да. А вы?

– Нет.

– А шо так?!)

Гена Маневич учился с Толиком в одном классе. Обожаемый учителями и друзьями невысокого роста плечистый блондин с никогда не теряемой обаятельнейшей улыбкой и умением уже через пять минут расположить к себе любого. Прекрасно пел и танцевал. А ещё он с детства был помешан на математике, ставшей вскоре его судьбой.

Одноклассником Марка был и Юра Свирский. Красавчик, любимец девочек, солист танцевального ансамбля. Единственный из всех учившийся так себе, но рубаха-парень, тянувшийся к Марку с Колей и искренне к ним привязанный.

– Ребята, я собрала вас во время занятий, чтоб потом не ловить после уроков, – будто прочтя мысли Марка, начала Анна Михайловна. – Собрала для того, чтоб составить из вас новую команду. И я хочу, чтобы эта команда закрутила внеклассную жизнь школы, сделала ее разнообразней и приятней, – непривычно торжественно продолжала учительница. – На повестке дня: концерт ко Дню учителя, «голубой огонёк» к празднику Октябрьской революции и концерт к Новому году. На вас ложатся и сценарии, и организация всего этого.

А есть и кое-что новое, – улыбнулась она, – вам предстоит организовать команду КВН в школе. В феврале начинается первенство города. И мы должны, как всегда, быть первыми! Я в вас верю. Если будете не успевать с репетициями – отпрошу с уроков. Ничего. Догоните. Возражения есть?

Анну Михайловну любили все. Ни у кого не мелькнуло даже мысли отказаться. И несмотря на то, что все они были из разных классов, разных темпераментов и пристрастий, вскоре их сборища и репетиции в выходные, после уроков, а иногда и вместо них накрепко спаяли пятёрку парней в одну команду.

Они придумывали невероятные сценарии, а затем проводили школьные концерты и быстро ставшие популярными «голубые огоньки», не только привлекая талантливых ребят, но и сами участвуя в них.

Часто, не желая расставаться после школы, бежали делать уроки друг к другу. Вместе «отрывались», отдыхая в лесу и на реке.

Марк, воспитанный на книгах Джека Лондона, Фенимора Купера и Майн Рида, конечно же, идеализировал их дружбу, вкладывая в это понятие самый высокий смысл этого слова.

Дружба без преданности и самопожертвования была для него не дружбой. И конечно же, последствия идеализации не заставили себя долго ждать.

В десятом классе Коля Гарин оборудовал электронными машинками для тестов математический кабинет. Узнав об этом, учитель физики насел на него, пытаясь заставить сделать то же и в кабинете физики.

У Коли характер. «Меня заставлять – только время терять», – выпалил он физику прямо в лицо.

Выпускные экзамены. Физика. Марк отвечал как раз перед Колей и без труда получил свою пятёрку. Вернулся к парте и стал не спеша собирать вещи. Вдруг слышит:

– Ну что ж, Гарин… Больше четвёрки я тебе поставить не могу.

Несправедливость учителя швырнула Марка обратно к экзаменационному столу.

– Пётр Ефремович, вы ставите Гарину четыре? Да лучше его ни одна душа в школе физику не знает!

– Марк, ты свой экзамен сдал? Сдал. Ну и топай домой, – спокойно, но с угрозой в голосе ответил учитель.

– Если Гарину – четыре, то и я пятёрку не заслуживаю.

Учитель молча исправил его пятёрку на четвёрку.

«Тьфу ты! Золотая медаль накрылась. Хоть бы серебряную не упустить. И чего добился? И другу не помог, и себе навредил. Вот балда!» – расстроился Марк. Но ненадолго. На следующий день уже забыл об этом эпизоде.

Их команда сдружилась-склеилась настолько, что Марк не представлял себе, как после окончания школы они разбегутся по разным городам.

Однажды он собрал всех в математическом кабинете и с пафосом в голосе предложил:

– Ребята, поехали поступать в один город, создадим свой собственный «город Солнца». Ведь будет глупо, если мы разъедемся навсегда! Ну как? Идёт?

Не получилось. Не сложилось. И Марк тогда впервые понял, что романтика и практика – за добрую версту друг от друга.

Журналист

Ещё в девятом классе Марк с ребятами «заболели», став сумасшедшими фанатами городских футбольных команд «Электрон» и «Звезда».

Как-то после одного из матчей Марк, придя домой, сел и одним духом написал эмоциональный репортаж об увиденном. Отнёс в районную газету.

И уже на следующий день читал его в свежем номере почти без сокращений. После этого он стал писать в газету регулярно и к окончанию школы сложил в зелёную картонную папку с белыми верёвочными завязками двадцать семь печатных работ. Приличный багаж для поступающего на журналистику, куда Марк и решил попробовать прорваться, будучи ещё в восьмом классе.

Первый блин – комом

Улетел в прошлое выпускной вечер, и до приёмных экзаменов в университет оставался ровно месяц.

Марк с Витей Белым и ещё одним другом, Геной Маневичем, решили поступать вместе в Белорусский госуниверситет в Минске, чтобы жить в одном городе и продолжать свою давнюю дружбу.

Витя – на факультет физики (которой он никогда не увлекался), Гена – математики (которую он знал и любил), а Марк – журналистики.

Сдав на отлично русский и литературу: устно и сочинение, Марк автоматически становился студентом. Ребята – тоже, если получат пятёрки по математике и физике.

Первая же четвёрка отправила бы Марка сдавать ещё историю СССР и английский. Правда, он целых три года ходил в кружок русской литературы, а исторические книжки читал постоянно. Оставался один пробел – английский.

И тут позвонила Анна Михайловна.

– Завтра к девяти ноль-ноль у меня, с тетрадкой и ручкой.

Анна Михайловна Гордон. Чуть выше среднего роста, стройная, тонкие черты лица, высокий лоб. Умные светло-карие глаза. Благородный, чуть с горбинкой нос. Живая и в то же время сдержанная, с командным голосом повышенной громкости.

Анна Михайловна всю жизнь преподавала английский язык в их школе (жаль, что не в классе Марка), считалась одной из лучших на Украине. Но её главное достоинство – не в этом. Такого Человека Марк больше никогда в жизни не встречал.

Анна Михайловна была альтруисткой до мозга костей. Ученики всех классов, где она была классным руководителем, автоматически становились её детьми. Детьми без кавычек. Детьми, одинаково любимыми ею и одинаково любящими её.

Все знали историю одного из выпускных вечеров в их школе: уже стемнело, в разгар праздничного застолья двое пьяных идиотов пристали к парню, став избивать его на глазах у всех.

Выпускники – парни и девушки – испуганно молчали, не решаясь вступиться, – нападавшие были связаны с криминалом.

И вдруг откуда ни возьмись вихрем налетела Анна Михайловна.

С криком: «Вы что же делаете? Прекратить!» – она вклинилась между парнями, прервав избиение.

Энергия разъярённой тигрицы была столь страшной, а её авторитет столь непререкаемым, что хулиганы вмиг исчезли в темноте, будто их и не было.

И так же, как многие поколения школьников до них, Марк с друзьями оккупировали дом Анны Михайловны. Плотно и надолго. Это был… своеобразный клуб.

И вот Витя, Гена и Марк в семнадцать лет сели в грохочущий и пыхтящий чёрным дымом поезд и поползли в столицу Белоруссии город Минск.

Минск ошеломил своими невиданными просторами: широкие проспекты с отстроенными после войны зданиями, площадь Ленина, как полгорода Дубны.

Сдали документы, получили экзаменационные листы. У Марка он был номер тринадцать. Несчастливое это число будет преследовать его всю жизнь.

Первым неприятным сюрпризом стало то, что ни два года рабочего стажа, ни двадцать семь печатных работ Марка в Минском университете никакого значения не имели. Статус VIP и льготы имели только коммунисты.

Конкурс на факультет журналистики был запредельным – пятьдесят человек на место!

И вот сочинение – первый экзамен, по которому Марк просто обязан получить пятёрку, чтобы не сдавать ещё три экзамена.

Расселись в аудитории. Марк поднимает взгляд на доску, где, как всегда, написаны три темы сочинений на выбор. Сердце бьёт по барабанным перепонкам. И вдруг видит первую тему: «Ничто не забыто – никто не забыт!».

«Боже мой! Да это почти то же самое, что "Подвиги отцов – пример для нас!", с которым я в восьмом классе выиграл республиканскую олимпиаду, написав стихом! Готовое сочинение! Стоит просто переписать его. Слово в слово, запятая в запятую».

Радость неописуемая. Пульс – в норме.

И тут медленно, ядом в уши тихий дьявольский шёпот откуда-то из подсознания: «Тебе же на консультации ясно сказали: ещё ни один абитуриент, написавший сочинение стихом, не получил даже тройку. Ну напишешь. Отхватишь двойку. А потом сам же изгрызёшь себя заживо: "Что, получил? Ведь предупреждали! Самый умный?"»

Радость погасла. Скрепя сердце, Марк взял другую тему: «Катерина – луч света в тёмном царстве» по пьесе Островского «Гроза», которую в литературном кружке школы они знали чуть ли не наизусть. За два часа спокойно написал, конечно, прозой.

И в полной уверенности в законной пятёрке сдал сочинение экзаменаторам за полчаса до окончания предоставленного времени.

А через день Марк с друзьями поехали смотреть оценку Марка по сочинению.

На мраморной колонне был вывешен список. С трудом отыскав свою фамилию, он прочитал: «Хорошо».

Сердце упало. Перед ним стояли Витя и Гена, оба отстрелявшиеся на отлично, уже студенты, и смотрели с таким недоумением и жалостью, что лучше б ему не родиться.

На экзамен по русскому шёл спокойным и уверенным. На вопросы по литературе отвечал практически одними цитатами, что в то время считалось высшим пилотажем. По билету никаких претензий. И вдруг:

– Марк Захарович, вы приехали к нам с Украины. Почему в Белоруссию? У вас в Киевском и Львовском университетах такие же факультеты журналистики. Вы знаете, что у нас надо будет изучать белорусский язык?

– Я знаю русский, знаю украинский, с удовольствием выучу белорусский.

– Сначала все так говорят. А потом получают диплом и уезжают на родину. Где родился Адам Мицкевич?

– Простите, но ведь это польский поэт! В программе по русской литературе о нём ни слова.

– Да, но если бы вы окончили белорусскую школу вы бы знали, что родился он на территории нынешней Белоруссии, чем мы все и гордимся. К сожалению, больше четвёрки вы не заслуживаете.

– Подождите! Задайте мне ещё вопросы, любые вопросы по русской литературе. Пожалуйста!

– Довольно. Вот ваш экзаменационный лист. Успеха на следующих экзаменах!

Занавес. Ещё один балл потерян. Надежда на поступление помахала ручкой.

Не спасли и последующие оценки по английскому и истории: всего набралось семнадцать баллов. Проходной – восемнадцать.

Да ещё и пятнадцать мест из пятидесяти отдали местным коммунистам, набравшим по шестнадцать баллов.

Разбитый, Марк вернулся домой, в Дубны. Неудачник. На учителей и знакомых смотреть – глаза не поднимались.

Но всё проходит. Надо жить дальше.

Работу нашёл быстро – художественным руководителем в местном техникуме.

Время до Нового года пролетело незаметно. И вдруг звонок из Минска.

– Марик, всё надоело, физика – не моё, да и соскучился. Бросаю Минск и приезжаю домой. Встречай.

Так, проучившись полгода, закончил свои первые «университеты» Витя Белый. Неожиданно. Снег на голову. Марк аж светился от радости, предвкушая скорую встречу с однодушником.

Первая любовь

Витя вернулся, и первым делом они заглянули к Анне Михайловне.

Встреча, объятия, новостей – не пересказать. Через время в дверь постучали.

Марк открыл. Оля Орешко. Маленькая, миленькая, умница. Оля училась в параллельном классе и окончила школу с золотой медалью.

Они все знали друг друга. Знали, что в последнем классе она встречалась с симпатичным хулиганом Вовкой Дороховым, а после школы училась в Харькове, постигая тонкости математической лингвистики.

Но сейчас, встретившись взглядом («у беды глаза зелёные – не простят, не пощадят…»), Марк вдруг с разбегу нырнул в её зеленый омут и не вынырнул. «Засада!»

Час общих разговоров. Пора уходить. Попрощались с Анной Михайловной и вышли в морозную снежную ночь.

«Предложить проводить её домой?..» – А сам уже мысленно бросает голову на плаху. В ожидании удара.

Она обожгла его удивлённым взглядом, но возражать не стала.

Он шёл рядом с девушкой и лепестками роз рассыпал перед нею строчки своих стихов, устилая ими всю только что очищенную от снега дорогу. И так до самого дома.

А проводив, прибежал обратно к Вите. Совершенно влюблённый. С ног – до сердца, от сердца – до головы.

И завертелось. Она – в Харькове. Он – в Дубнах. Пять дней он разгружает вагоны на железной дороге, чтобы быстрее заработать на поездку в общем вагоне поезда в Харьков. Ночует на лавочках вокзала. Ждёт, когда Оля закончит занятия и выкроит пару часов погулять с ним. Зимой. В мороз.

Потом ей надо бежать на съёмную квартиру, готовить уроки. А Марк снова – на вокзал, на свою лавочку. Там тепло и можно сочинять стихи. Через пару дней возвращается домой.

Однажды часа в три ночи он разбудил Витю звонком в дверь. Увидев его сумасшедшие глаза, тот улыбнулся: «Любовь?!»

Родители спали. Пошли на кухню. Показывает полученную в двенадцать часов ночи телеграмму от Оли. Два слова: «Люблю. Очень».

– Витёк, прикинь, она одна… в полночь… в мороз… бежала, чтобы отправить мне телеграмму?!

Достаёт тетрадку с написанной за прошедшие три часа поэмой, в которой каждый куплет заканчивался её словами «Люблю. Очень». И конечно же, назавтра он уже был в Харькове и читал, и дарил ей эту поэму.

Пробежала зима.

Весной перед экзаменами времени у Оли стало меньше и свидания стали реже. Но письма-голуби с прозой и стихами по-прежнему порхали туда и обратно без перерыва.

«Мёртвый дом»

…Закончилась ночь, а с ней и воспоминания. Наутро Марку вручили тощий измочаленный матрас, подушку и одеяло с дырками в нескольких местах.

Алюминиевые миска, кружка и ложка. Ни простыни, ни наволочки.

Он плёлся за контролёром по длинному коридору с огромными железными дверями, грубо выкрашенными кроваво-красной масляной краской, и такими же огромными засовами на каждой из них. Наконец старшина остановился и с лязгом открыл очередную дверь.

Как долго потом будет преследовать Марка этот металлический лязг – сигнал опасности, сигнал беды. Лязг – «По чью душу?» – заставляющий вздрагивать каждого арестанта.

Марк вошёл в большую мрачную камеру человек на пятьдесят, заполненную под завязку. Лишь пара нар пустовала.

Серые неоштукатуренные стены, грубо забрызганные раствором снизу доверху (под «шубу») для того, чтобы писать на них было невозможно. И такой же серый грязный бетонный пол.

Несколько тонких чёрных матрасов лежат на замызганном полу в правом углу камеры, рядом с ничем не огороженной ямой туалета. На одном из них – молоденький черноволосый паренёк в окровавленной майке и с невыразимой печалью в огромных почти чёрных глазах.

В камере шум и гам, затихающий с лязгом открываемой двери и появлением новичка. Все взгляды впиваются в его особу. Явственный запах угрозы. Атмосфера угрозы обволакивает с головы до ног.

Камера ждёт. От первого слова впервые вошедшего зависит его дальнейшая судьба в этом искусственном социуме.

– Здорово! – отрывисто выдохнул Марк низким голосом, стараясь не выдавать волнения, справиться с которым так и не удалось.

Слава богу – случайно поздоровался так, как здесь принималось. Не «Здрасьте!», не «Добрый день!» (какой он в тюрьме «добрый»?), а просто «Здорово!». Можно было ещё: «Здорово, земляки!»

А если бы поздоровался по-другому или промолчал, прошёл бы дебильный обряд «прописки», который потом наблюдал не раз.

На стенке кое-как обозначена морда льва. «Прописываемого» подводят к ней и задают вопрос: «Ты как будешь со львом драться? До синяков? До крови? Или до смерти?» Бедолаги, как правило, выбирают один из первых двух вариантов.

И тогда под общий хохот камеры они молотят кулаками по морде льва на шершавой бетонной стене до синяков или пока не изобьют руки в кровь.

Оказывается, правильный ответ: «До смерти». Надо подойти, слегка щёлкнуть пальцем нарисованного зверя по лбу и сказать: «Убил. Он же мёртвый». Глупость, но с такими идиотизмами придётся встречаться ещё не раз.

– Здорово! – вразброд ответили несколько здоровенных, накачанных, полуголых, в татуировках, распаренных затхлым зноем камеры тел, сидящих за длинным деревянным обеденным столом, и Марк сразу почувствовал: они здесь главные.

Троим было лет по двадцать. А один постарше, лет тридцати, высокий, крепкий, коротко стриженный блондин с ярко-голубыми глазами и Уголовным кодексом в руках буркнул, обращаясь к Марку:

– Статья?

– Сто шестьдесят девятая, – ответил тот.

Блондин, полистав страницы, нашёл статью, прочитал:

– О, до двенадцати рокив! Наш пассажир!

Очевидно, блондин прочёл более тяжкую третью часть статьи, потому что на самом деле Марку светило до семи лет. Разубеждать его в этом не стал.

– Куда могу бросить вещи? – спросил он.

Блондин показал рукой на одну из свободных верхних нар. Марк разложил матрас, положил подушку, расстелил одеяло и залез наверх. Вытянулся на такой же койке, как и в карантине. Матрас почти не смягчал её жёсткость, проваливаясь в прямоугольные дыры между полосами железа.

А в камере творилось что-то невообразимое.

Мат-перемат, блатной жаргон – феня, крики. Грохотом выстрелов – удары костей домино по деревянной крышке стола. Завеса дыма от сигарет и папирос.

Кто-то затеял драку один на один, кого-то били двое. Кому-то куском ваты, вырванной из матраса, тихонько подобравшись, поджигали сзади майку, а когда тот в ужасе и с визгом вскакивал, остальные умирали со смеху.

В дальнем углу камеры, над теперь уже лежащим на полу тем самым молоденьким черноволосым пареньком в окровавленной майке, которого Марк, входя в камеру заметил сидящим на матрасе у туалета, навис здоровенный бугай, а двое других прикрывали его, загораживая от форточки в двери. Но с верхних нар хорошо просматривалось, как здоровяк саданул паренька по рёбрам, от чего тот свернулся, как гусеница, на которую наступили. А потом бугай приспустил брюки и заставил беднягу делать ему минет.

И каждый крик, каждый звук чужой боли стрелой впивался в сердце Марка.

«Это закончится? Это когда-нибудь закончится?!» – билось в голове.

Но время шло, а атмосфера не менялась.

«Господи! Куда я попал?! Мёртвый дом, из которого писал свои записки Достоевский, просто пансион благородных девиц! Это даже ужасней, чем я себе представлял! Нелюди! Звери – ангелы по сравнению с ними. Я же тут с ума сойду… – душа корчилась, как фарш между ножами мясорубки. – Да это же настоящие джунгли! Человеческие джунгли! И если всё время так, то как это всё можно выносить годами?! – мысли ломили висок, а сердце всерьёз пыталось выскочить на волю. – А я, дурак, ещё думал, что хуже армии уже и быть не может».

Армия… Марк закрыл глаза, и перед внутренним взором замелькали картины, унёсшие его в прошлое и избавившие от настоящего, выносить которое уже не было сил.

Он отчётливо увидел себя в застиранной бледно-зелёной гимнастёрке, болтающейся на длинном костлявом теле, и тяжеленных, на размер больше, серых от пыли кирзовых сапогах.

Армия

Приглашение в музыкальный взвод

В воздухе разливались запахи мая и бравурные звуки «Прощания славянки». Подходило время пару лет послужить Отечеству. Однажды вечером, придя домой, Марк был огорошен услышанным от отца:

– Слушай, сегодня к нам заходил капитан Кошкин, ну, помнишь, с сыном его ты учился в школе. Капитан набирает ребят для музвзвода воинской части в Шостке. Директор вашей музшколы порекомендовал ему тебя. Капитан обещает: служба – «не бей лежачего». Играй на дудке, в отпуск каждые полгода, кормят на убой, и опасности никакой. Но я ему сказал, что ты без Вити Белого не пойдёшь. Он согласился взять и его. Так что ждите повестки.

Через несколько дней Марк и Витя уже топали в военный комиссариат оформлять необходимые документы. И вот – её величество Судьба – за двести метров до военкомата встречают Лёву Липовича – вылитого молодого Пушкина, музыканта от бога.

Лёва рос без отца, с больной матерью и, что такое голод, знал не понаслышке. Уже с двенадцати лет Лёвчик хватал баян и брался за всё: свадьбы, праздники, новогодние утренники – любые подработки.

Они с Марком были знакомы, хотя никогда не дружили, и Лев был на пару лет старше. К тому времени он играл в городских эстрадных оркестрах и владел чуть ли не всеми музыкальными инструментами.

– Привет, пацаны! Вы куда?

– В военкомат, в музвзвод в Шостку.

– В музвзвод? И я хочу. Мне тоже в этом году в армию.

– Пошли (если бы Марк только знал, чем ему это «Пошли» аукнется).

Так их троих и записали в воинскую часть, охранявшую военный завод в Шостке, обязав через десять дней прибыть на сборный пункт для отправки на службу.

Конец мая. Солнце по-летнему жаркими волнами заливает город. Проводы в армию – в квартире у Вити. Куча друзей, родители. Музыка, шум, гам, тосты.

Приехала из Харькова Оля. Специально проводить Марка. Они сидели рядом. Её рука в его руке. Пили, пели, танцевали. Но сквозь угар весёлой вечеринки ему вдруг показалось: Оля – другая. И провожает она его будто не по чувству, а по долгу. Взгляд доброжелательно-спокойный.

«Показалось, – успокаивал себя, – иначе б не приехала».

И думать по-иному Марк не мог. Ведь он по-прежнему любил её, жил ею.

На следующий день их увозили в Шостку В последний момент прощания с родителями папа неожиданно заплакал. Марк опешил: ведь его ждала приятная и лёгкая служба, всего лишь музыкальный взвод. Он впервые в жизни увидел слёзы отца.

– Ты чего? Это же только музыкальный взвод! Всё будет хорошо! – успокаивал его.

– Нет, сынок… Я чувствую, тебя ждёт трудное, очень трудное время.

Пророческие слова. И в том, что отец обладал этим даром, Марку пришлось убеждаться ещё не раз.

Первый армейский день

Перед началом службы – двухмесячный «курс молодого бойца» в учебном пункте, где постигались азы: стрельба из автомата, устав караульной службы, маршировка строевым шагом, защита от оружия массового поражения и так далее.

И когда их троих из Дубнов привезли в палаточный лагерь, остальные уже около месяца занимались и, главное, втянулись в ритм нагрузок. Марк с земляками были совсем «свеженькими», только из-за провожального стола.

Весь последний год Марк спортом не занимался. Витя же сохранил наработанную за предыдущие годы форму: бегал и прыгал он отменно.

Сразу повели получать солдатскую форму. Выдали гимнастёрку, пилотку, ремень, портянки, сапоги.

Марк померил сапоги – на размер больше – нога болтается. Пришлось просить каптёрщика-кавказца с усами, как у таракана, дать поменьше.

– Других нэт. Паруднэй потэрпишь, потом помэняю. «Ну, – думает, – может, в армии так положено.

Потерплю».

Витя, Марк и Лёва попали в разные взводы, в каждом из которых – три отделения по десять солдат, и каждое отделение спало в своей большой палатке.

Вечером – занятия по изучению устава караульной службы. Проводит офицер, командир взвода. Даёт задание: за сорок пять минут выучить ряд правил, примерно на страницу текста.

Марк успевает выучить две. Офицер начинает спрашивать. Марк поднимает руку и почти наизусть барабанит то, что только что прочитал. Офицер улыбается:

– Ну ты даёшь! Мы одну страницу уже три дня мучаем, а ты две за час вызубрил? Учитесь, лоботрясы.

В тот спокойный его первый армейский вечер, поглядывая на постриженных налысо ребят своего отделения (самого оболванили позже), Марк чувствовал некоторое превосходство.

По команде «Отбой» улёгся в солдатскую панцирную койку и заснул крепким сном, успев подумать: «А армия-то ничего. Ничего страшного».

Марш-бросок

Следующее утро быстро показало, как же он ошибался!

Крик сержанта: «Тридцать секунд – подъём! На зарядку становись!» – вышвырнул его из койки. Все вокруг лихорадочно надевали брюки, сапоги и без гимнастёрок выскакивали из палатки.

Их учебный пункт располагался на стадионе. И, не успев построиться, взвод понёсся по четырехсотметровой дорожке. Три круга.

Пробежав два, Марк «сдох», хотел остановиться, но злой окрик сержанта и чья-то рука сзади, поддержавшая его спину, помогла продолжить бег. Оглянулся. Невысокий чёрненький крепыш кинул ему:

– Держись! Немного осталось.

Тёплое чувство благодарности вдохнуло силы и помогло дотянуть до конца. Позже Марк узнал, что это был Али Алиев, простой паренёк из азербайджанского аула. Его добрый ангел. Он не раз ещё выручит Марка.

После зарядки и умывания – быстрый завтрак. А потом им вручили противогазы и автоматы, подсумки с металлическими рожками для патронов и штыковые лопатки (пристегнуть к поясному ремню).

– Мы куда? – спросил Марк у воина, стоявшего рядом, рассматривая предметы, которые он видел впервые.

– Марш-бросок на стрельбище. Шесть километров. Отстанешь – весь взвод бежит ещё километр вперёд, а потом возвращается за отставшим.

Благодарность – соответствующая. После стрельбы снова бегом домой. Те же шесть километров.

Мир покачнулся. Первый раз, без привычки пробежать шесть километров в почти летнюю жару казалось абсолютно нереальным.

«Может, побежим потихоньку?» – успокаивал себя, но тут раздалась команда:

– Взво-од, бегом… марш!

И они помчались. Да так, будто бежали стометровку.

«Господи, с ума сошли?! Куда так быстро? И километр не продержусь…» – мелькнула мысль. И ещё: «Только бы не отстать, только бы не отстать…»

Пока бежали по городу, было ещё ничего: взгляд выхватывал аккуратненькие белые домики с серыми шапками крыш и аллеи сквериков, почти как в его родном городе.

А вот когда они углубились в редкий сосновый лесок с мягкой песчаной почвой, стало совсем плохо.

Удушающая жара. Пот, заливающий глаза, смешивается с густыми клубами пыли и превращается в густую едкую массу. Смахнуть её невозможно, так как одна рука придерживает автомат, а вторая – противогаз.

Сердце отчаянно пытается выскочить изо рта. Не может. Не пускает та же пыль, забившая рот.

Автомат, потяжелевший втрое, то и дело долбит в бок, который и без того разрывает пук вонзившихся в него иголок.

Штыковая лопата лупит по бедру, а под ступнями ног полыхает пламя – сапоги-то не заменили.

Дикое желание остановиться хоть на миг тут же пресекается оглушительным матом сержанта и ударом приклада в спину.

Пульсирующая в голове мысль «Только бы не отстать, только бы не отстать…» сменяется на «Ты ещё живой… Ты ещё живой…».

Сознание потихоньку затуманивается. И вдруг необыкновенная лёгкость – подарок богов – кто-то сдёргивает с плеча автомат.

Краем глаза видит, что это всё тот же Али Алиев. Убирает с плеча свинцовую тяжесть в последнюю секунду перед тем, как Марк уже почти падает на землю. Безмолвный смуглолицый азербайджанский ангел.

И снова бег. Без конца и без края. Без времени и расстояния. Бег и боль. И «Ты ещё живой… Ты ещё живой…» продолжает зомбировать себя и почти дотягивает до стрельбища.

«Почти» – потому что метров за триста до финиша он всё-таки отстал. Не мог больше. Еле плёлся, стиснув зубами губы от боли, а взмыленный, судорожно хватающий воздух взвод стоял и молча смотрел на него.

Оглушительный крик офицера – командира взвода: «Почему отстал?!» – заставил остановиться. Марк понимал: неправильный ответ и… хуже только смерть.

– Ноги… – выдавил он.

– Стащите с него сапоги! Ну, если соврал…

Марк бухнулся на землю, и кто-то стащил с него сапоги. Взвод вздрогнул. Белые портянки превратились в кровавые тряпки – ноги были стёрты до мяса.

– Поводите его по траве, – аж отвернулся офицер.

Двое крепких солдат подхватили Марка под руки и потащили к огневому рубежу.

«Полежать бы дали… хоть пять минут…»

Но лежать некогда, на стрельбище нужно стрелять. Первое упражнение – стрельба лёжа с упором на локти.

Довольно далеко перед ними чёрная мишень на белом фоне, на которой нарисованы круги, обозначенные цифрами. Самый центр – десять очков, дальше по убывающей: девять, восемь, семь, шесть, пять – чёрные круги заканчиваются и начинается белое «молоко». Три патрона. Три выстрела. Выбьешь в сумме двадцать шесть очков – отлично, двадцать четыре – хорошо, двадцать одно – удовлетворительно. Меньше – двойка.

Последние два года Марк с Витей подсели на стрельбу из воздушной винтовки в стрелковом тире дубенского парка. Стреляли часто и почти всегда возвращались домой с игрушками-призами.

А вот автомат Калашникова – лучшее в мире оружие – Марк и в руках не держал. В день марш-броска он увидел его впервые. И если остальные солдаты уже месяц как изучали, собирали-разбирали автомат, то Марк о нём понятия не имел. Не знал, как правильно держать, стреляя лёжа. Не знал, что есть предохранитель, не сняв который выстрелить невозможно.

И вот команда: «На огневой рубеж шагом марш!»

Солдаты по трое выходили вперёд и ложились на землю. Очередь Марка. Выходит вместе с двумя другими солдатами, каждый напротив своей мишени. Ложатся.

Вместо того чтобы держать автомат на весу на локтях, упирает рожок с патронами в землю. Ловит мушку в разъём прицела (так, как привык в дубенском тире).

Команда: «Огонь!» Нажимает курок. Рядом справа и слева хлопают по ушам выстрелы сослуживцев, а автомат Марка… молчит. Опять команда: «Огонь!» Нажимает курок – тишина. Перед третьей командой успевает повернуться к солдату, лежавшему слева.

– Автомат… не стреляет?..

– Предохранитель опусти, – показывает воин на своём автомате горизонтальный рычаг, который нужно нажать вниз.

И тут последняя команда: «Огонь!»

Еле успев поймать мушку в прицел и навести в центр мишени, Марк, сжавшись в один нерв, на выдохе трижды бьёт по курку, улетев вперёд вместе с пулями.

Даже ударов в плечо приклада – отдачи от выстрелов – не почувствовал. Фух! Отстрелялся.

Офицер и его помощник, старший сержант, подходят к мишеням, по очереди вызывая солдат и считая количество выбитых ими очков. Марк слышит результаты стрельбы и оценки каждого: в основном – тройки, пара четвёрок и только одна пятёрка.

Последним вызывают Марка. Подходит на цыпочках (на всю ступню стать больно) и впивается взглядом в свою мишень. Сначала в «молоко» – ни одной пробоины. «Господи, даже в "молоко" не попал!» – стыд и страх перехватывают дыхание. И вдруг, как сквозь вату, гнусавый голос офицера: «Девять плюс девять плюс десять. Двадцать восемь! Хм, отлично. Молодец, воин! Бегаешь плохо, стрелять умеешь».

Приободрившись, Марк вместе со всеми поплёлся к другому огневому рубежу: стрельба очередями.

На счёт «двадцать два», отсекая два патрона, надо пробить деревянную в рост человека зелёную мишень, появляющуюся на три секунды. Расстояние – триста метров. Пробьёшь с первой очереди – отлично, со второй – хорошо, с третьей – удовлетворительно, не попал – двойка.

И опять Марка вызывают последним. И опять взвод стреляет на тройки, кроме одного, выбившего мишень с первого раза, но не попавшего в неё второй и третьей очередями.

Марк опускается на линию стрельбы. Снимает с предохранителя. Снова упирает рожок автомата в землю – устойчивость лучше, чем на весу, на дрожащих руках. Ловит мушку в прицел. Ничего не видит, и вдруг далеко, из-под земли, поднимается зелёный фанерный силуэт человека.

Нажимает курок, считая: «Двадцать два». Мишень падает: «Есть! С первого раза!»

Подходит офицер. Машет рукой оператору:

– Поднимите ещё раз!

Опять встаёт зелёный силуэт. Ещё очередь. Мишень падает.

– И ещё раз! – командует командир взвода.

Третья очередь – и третья мишень сбита. Три отлично.

– Взвод, построиться! Рядовой Рубин, два шага вперёд! – кричит командир.

Марк не выходит – вылетает, не чувствуя горящих ног, задохнувшись от счастья и гордости.

– Лучше всех в третьем взводе стреляет рядовой Рубин. Марш-броски для него отменяются. На стрельбище он будет ездить на машине, отвечать за оборудование, мишени, бинокли. А вам, троечникам, команда: «Газы!»

Солдаты быстро нырнули в противогазы, что в полуденной жаре равнялось удушению.

– Взвод, по-пластунски вперёд!

И бедные новобранцы поползли в противогазах, считая секунды до команды снять их и снова бежать проклятые шесть километров по песку и лесу, подгоняемые прикладами и матом сержантов.

Стрельба была главнейшим делом – полк охранял военный завод. Ну очень большой важности! Высшая степень секретности! Они даже не предполагали, что там производят.

Правда, по тому, с какой скоростью редели шевелюры у молодых ребят, можно было догадаться: чего-чего, а радиации там хватало. Завод окружали посты на вышках вдоль взрыхлённой контрольно-следовой полосы, за которой колючая проволока.

Постепенно, хоть и трудно, он втягивался в будни учебной роты. Самым тяжёлым оказалась физподготовка. Бегать, прыгать, полоса препятствий, отжимания, упражнения на турнике: подтягивание, подъём силой, подъём переворотом.

А у него (при росте под два метра) вес – семьдесят килограммов. Кожа да кости. Проблема. Конечно, не один такой, но от этого не легче. Зато стрельба и политическая подготовка – главные предметы – только отлично.

Приближался день окончания учёбы, принесения присяги и распределения по подразделениям: музыкальный взвод, взвод связи, хозвзвод и семь рот по сто солдат в каждой.

Марк узнал, что караульная служба в ротах отнюдь не сахар: через день надо выезжать из города на охрану военного завода, а второй, свободный от караула день – занятия на стадионе и в казармах те же, что и в учебке.

Но он ничуть не беспокоился, так как всё это время они с Витей были уверены: раз их брали только для музвзвода, значит, и попадут они в музвзвод.

Двадцатого июня. Присяга – двадцать второго. Неожиданно их обоих вызывает начальник штаба полка подполковник Матросов – громадный, с чапаевскими усами мужик. Умница и полиглот (через год его арестуют за издание на Западе антисоветской книжки).

– В общем, так, ребята. Послезавтра распределение. В музвзводе два места. На одно мы берём вашего земляка Льва Липовича, он на всех инструментах играет, а на второе… Знаю, что вы друзья не разлей вода (откуда узнал?), вот сами и решайте: кому в музвзвод, а кому в роту. Тот, кто пойдёт в музвзвод, пусть сочинит речь и выступит на присяге у Вечного огня.

Коротко и ясно. Ну что ж, сели они с Витей вечером перед отбоем на лавочку, открыли банку сгущённого молока, и началось:

– В музвзвод пойдёшь ты.

– Нет, ты пойдёшь.

– Это к тебе домой пришёл капитан Кошкин.

– Не имеет значения, я тебя сюда притащил.

И так далее. Спорили до тех пор, пока не съели всю сгущёнку и Марку в голову не пришла мысль:

– Вить, а ведь двадцать второго июня у тебя день рождения! Музвзвод – это мой тебе армейский подарок. От подарка не отказываются.

На том и порешили.

Через день на распределении, когда прозвучала фамилия Рубин и Марк строевым шагом подошёл к начальнику штаба, тот, пожав ему руку, произнёс:

– Третья рота. Ничего, Марик, послужишь немного в карауле. А когда освободится место в музвзводе, мы тебя переведём.

«Когда» так и не наступило. Не наступило никогда.

Третья рота

Учебный пункт, где Марк, Витя и Лёва проходили курс молодого бойца, и казармы полка, в котором придётся служить, располагались хоть и недалеко друг от друга, но о порядках, царящих в казармах, новобранцы так ничего и не узнали. Ни плохого, ни хорошего. Информация не доходила.

Поэтому, услышав, что попал в третью роту, Марк не испытал никаких эмоций.

Эмоции хлынули уже в первый день прибытия в казарму, в расположение третьей роты.

Эта рота, как оказалось, была негласным «штрафным батальоном» их полка. Всех пьяниц, хулиганов, самовольщиков ссылали сюда. Во-первых, потому, что её командиром был капитан Борщ, умевший и ладить, и держать в руках эту публику.

А во-вторых, служебная лямка была самой тугой. Людей не хватало, и вместо положенных восьми часов караула на постах и в зимнюю стужу, и в летний зной приходилось стоять и по двенадцать, и по четырнадцать часов. Плюс расстояние между постами было самым большим: на пост и с поста топать и топать.

Марк попал во второй из трёх взводов, где замкомандира взвода старший сержант Иванников был царь и бог.

Уроженец полузабытой липецкой деревеньки, нескладный, маленького роста, сутулый и белобрысый, истерик с хриплым, но зычным голосом. Садист и антисемит до мозга костей. Подарочек ещё тот!

С первой же минуты он невзлюбил Марка. А после того, как буквально через неделю того назначили комсоргом роты, сместив Иванникова, он его просто возненавидел.

В полку, как и во всей Советской Армии, махрово цвела «дедовщина».

Не по уставу, а по сложившимся традициям все воины делились на категории.

«Салаги» – не солдаты – солдатики, только что призванные на службу. Ничего не знающие, не умеющие и потому совершенно бесправные, выполняющие любые требования «дедов» и сержантов.

Их приказы: «Три минуты – сапоги почистить и доложить; койку заправить и доложить; белый воротничок к гимнастёрке подшить и доложить…» – выполнялись беспрекословно. Полы в казарме и караулках в основном драили «салаги». Сплочённости – ноль.

«Черпаки» – солдаты, прослужившие полгода. Разливали еду по мискам. Не намного больше прав, чем у «салаг», но уже не прислуживали «дедам». Хотя уборку делали тоже.

«Полудеды» – солдаты и сержанты, прослужившие год. К уборке не привлекались. По учебным тревогам на посты среди ночи не бегали. Как и «деды», могли ходить в увольнения в город.

И наконец, «деды», прослужившие полтора года из двух.

Их положение было даже выше, чем у сержантов, замкомандиров взводов, если те прослужили меньше.

«Деды» – дружная команда, сплочённая общими испытаниями во времена, когда сами были «салагами» и «черпаками», а также полутора годами совместной службы, закалившими их физически.

Сплотила неписаная, но незыблемая традиция льгот и привилегий: в карауле, куда привозили еду в бачках, «деды» первыми наполняли свои миски, выбирая лучшие куски мяса. Они же делили сливочное масло и сахар: сначала в палец толщиной себе, остальное – сослуживцам. В результате такой делёжки «салагам» доставалось по несколько ложек жидкого супа, а масло на хлебе чуть блестело пятикопеечной монетой.

«Деды» стояли на постах по шесть часов, а «салаги» за них – по двенадцать. «Деды» в первую очередь ходили в увольнения в город: прогулки, танцы, мороженое, спиртное, девушки.

«Дедовщина» поддерживалась офицерами. «Деды» блюли порядок в казарме и в караулах лучше сержантов. Их больше боялись. Они могли избить и избивали молодых солдат за любые нарушения по службе, неизбежные в первое время по незнанию, непривычке или усталости.

И вот Марк, худющий книгочей, из родной атмосферы музыки и стихов, КВН, концертов и «голубых огоньков», обласканный аплодисментами и теплом друзей и совершенно не готовый к такому жуткому физическому и тем более моральному напряжению, попадает в атмосферу полукриминального «штрафбата» с его волчьими «законами»-традициями.

Взбунтоваться – налетит вся стая, и от здоровья останутся лишь воспоминания. А солдаты его призыва, ещё даже толком не узнавшие друг друга, на помощь не придут. Каждый сам за себя.

Став комсоргом, Марк сразу взялся за комсомольскую работу, которой Иванников никогда не занимался. Впервые стал проводить комсомольские собрания, готовить концерты, читать новости.

Он начал подготовку праздничного вечера в честь Дня Советской Армии вместе с техникумом за пределами части, что позволяло выходить в город, не дожидаясь разрешения идти в увольнение.

Должность комсорга роты дала ему некоторое преимущество. Отношение «дедов» было иным. Обидное «салага» в его адрес не прозвучало ни разу.

Зато сержант Иванников сделал все, чтоб «служба мёдом не казалась» – любимое выражение дедов и сержантов. Понимая, что тронуть комсорга, к которому благоволят «деды», он не смеет, Иванников принялся медленно «уничтожать» его по уставу.

Каждый день он заставлял Марка до изнеможения подтягиваться на турнике, пока тот с него не падал. Ползать по-пластунски в противогазе, даже когда взвод отдыхал, пока и противогаз, и глотка не забивались песком.

Уборка – мытьё полов – в огромной комнате, где спали все тридцать человек их взвода, в основном падала на Марка.

Но дни в казарме были ещё «цветочками» – хоть поспать восемь часов и поесть нормально удавалось. А что такое «ягодки», Марк узнал уже в карауле, куда они ездили через день охранять завод.

Первый день на посту. С полудня и до четырёх часов дня.

На высокой деревянной вышке Марк острым взором бдительного погранца осматривает свой участок.

Сначала внимательно, через час – спокойнее, ещё через час становится просто скучно.

Лето, погода прекрасная, солнышко. Приятный ветерок освежает лицо. За колючей проволокой приветственно помахивает зелёными ветками близлежащий лес. Начинает горланить песни. Громко, во весь голос – кругом-то никого.

Так и пропел до смены караула всё, что знал. И первый раз служба на посту показалась ему совсем не тяжёлой. Правда, проголодался. Время обеда давно прошло.

Приходит в караулку и мухой в столовую вместе с четырьмя сослуживцами, тоже притопавшими с постов. Настроение – слона бы съел не задумываясь.

Получает свою миску жидкого супа. Проглотил. Второе – три ложки картошки. «А мясо?» – «Не выслужил ещё мясо хавать, молодой ещё! – скалится Иванников во весь рот, полный чёрных, гнилых, никогда не знавших щётки зубов. – "Деды" мясо съели. Ещё вопросы?»

Компота тоже не хватило. По-прежнему голодный выпил кружку воды и только лёг на койку, как дикий крик Иванникова:

– Караул, в ружьё! На одиннадцатом посту нападение. Тревожная группа – Рубин и Гульмамедов (ещё один азербайджанец из его призыва). Время – двадцать минут, проверить и доложить! Получить оружие! Бегом марш!

И вот уже они с Керимом с автоматами на плечах трамбуют сапогами тропу не хуже орловских рысаков, ведь за двадцать минут добежать до одиннадцатого поста совсем не легко, а за опоздание – наряд. Примчались. Гимнастёрки – хоть выжимай. Хватают трубку телефона:

– Товарищ старший сержант, докладывает рядовой Рубин, на одиннадцатом посту происшествий не обнаружено.

– Ладно. Через двадцать минут чтоб были в караулке.

И снова мчатся, хватая ртами остывающий от дневной жары воздух и мысленно проклиная Иванникова за «плотный» обед и послеобеденный «отдых».

«Ну, теперь-то хоть полежу немного…» – облегчает существование мысль.

Не тут-то было. Не успели сдать оружие, новая команда:

– Рубин, «плавать» в столовой, Гульмамедов – в спальне.

«Плавать» – хорошенькое словечко. Сержант льёт на пол столько вёдер воды, сколько в голову взбредёт. Выдаёт щётку и мыло. И вот они «плавают» до изнеможения, драя пол щёткой и мылом, а потом долго собирают воду и насухо протирают пол другой тряпкой.

Глупейшее занятие. Вполне достаточно было бы вымыть и высушить полы шваброй. Но нет. «Чтоб служба мёдом не казалась!» – любимое выражение «дедов» и сержантов.

Итак, Марк пришёл с поста. Пообедал, сбегал в тревожную группу, «поплавал» в столовой. Поужинал: каша и чай. Только прилёг, снова команда:

– Наряд на девятый пост – получить оружие!

И снова на пост. С двадцати до двадцати четырёх. Вернулся в ноль тридцать. Сразу «плавать», в этот раз подольше. Затем провалился в глубокий сон. Крик Иванникова: «На восьмом посту нападение. Тревожная группа – Рубин, Алиев!» – снова бросил в ночную тьму.

Бежать полегче – не так жарко, но после изматывающего дня и короткого сна силы таяли быстро. В норматив скорости не уложились и, вернувшись в караульное помещение, снова должны были «плавать» почти до утра.

В семь часов уснул на полчаса, и снова подъём на пост с восьми утра до двенадцати дня.

И так почти каждый день службы в карауле. Поспать удавалось урывками, дай бог, часа три-четыре в течение суток, что было равносильно пытке сном. И потому не раз сержанты, проверяя посты, находили молодых солдат, уснувших и сидя, и стоя, и ночью, и днём, что считалось грубейшим нарушением, за которым следовало и наказание по уставу, и обязательное избиение «дедами».

Самим «дедам», да и «полудедам» спать на постах не возбранялось. Кто ж их накажет. Наоборот, сержант по телефону разбудит и предупредит: идёт проверять офицер.

На следующий день они оставались в казармах, и это было не намного легче. Правда, еда и сон – в норме.

Но и здесь Иванников находил любой предлог, чтобы армия стала для Марка похуже каторги. Особенно зверствовал сержант на физической подготовке, заставляя по десятку раз преодолевать полосу препятствий, до крови обдирая бока и набивая синяки.

После этого хотелось только одного – умереть.

Солдатские будни

Через несколько месяцев такой жизни Марк превратился в настоящий прозрачный скелет. Постоянно хотелось спать. Постоянно хотелось есть. Все сны о еде.

Случайно узнал, что есть посты, откуда ночью, рискуя попасть под военный трибунал, солдаты проникают на охраняемый завод, ищут в рабочих столовых еду и с ней возвращаются на пост. Не поймали – повезло. Поймали – тюрьма.

Дважды попадая на эти заветные посты, он не рискнул бросить их и пройти внутрь объекта. И лишь на третий раз сила голода подавила разум.

Осень. Ночь. Ветер с завыванием мрачно гнёт ветви чернеющих деревьев. С автоматом и боевыми патронами Марк пролезает под колючую проволоку. Прячась и перебегая от дерева к дереву, пробирается к рабочей столовой.

На дверях огромный замок. Обдирая ногти и пальцы, выдирает гвозди, придерживающие оконное стекло. Вынимает стекло. Сбрасывает солдатский ватник и в одной гимнастёрке с автоматом с трудом протискивается внутрь. Удары сердца, стиснутого страхом, гулко бьют в голову, превратившуюся в один гудящий колокол.

Шарит в темноте. И вот: «Есть!» – находит в углу на полу полмиски сметаны. Одним духом выпивает и облизывает, почти сдирая зубами верхний слой алюминия со дна миски. Лёгкий шум снаружи. Бросается в оконный проём, хватает с земли свой ватник и бегом обратно на пост.

«Фух! Кажется, пронесло». Проверка пришла только через час.

Через пару недель повторяет маневр. На этот раз подворачиваются две чёрствые, позеленевшие от плесени буханки хлеба. Пока вернулся на пост, давясь, сгрыз их, даже не очистив от плесени.

Считается, что самый сильный побудитель к действию – это страх. Голод – сильнее страха. Особенно когда тебе восемнадцать.

И чем тяжелее, чем труднее была служба, тем чаще, улучив любую минутку, Марк писал письма домой родителям и, конечно, Оле.

Дубны, их крохотная двухкомнатная квартирка, прежняя жизнь теперь казались ему недостижимым раем, погружаться в который даже мысленно, в письмах и воспоминаниях, было огромным облегчением.

«Не съев кило дерьма, не оценишь вкус чёрного хлеба…» – любимую поговорку их ротного командира Марк вспоминал не раз.

Комната, где располагался музвзвод, была рядом с казармой его роты, и они часто вечерами встречались с Витей Белым, делились своей, теперь такой разной, жизнью, письмами из дома. Для Вити, как и для всего музвзвода, караулов не существовало. Их караулы – репетиции духового оркестра в клубе – мечта любого служивого.

К концу первого полугодия солдаты сдавали экзамены по всем дисциплинам, и это была очень важная проверка. По её результатам судили о работе офицеров, поэтому нужно было костьми лечь, но «прыгнуть выше головы».

Марку повезло. Сдав первую проверку на отлично, он получил блестящий знак «Отличник боевой и политической подготовки» с повышением в должности (из стрелка стал старшим стрелком), а также ручной пулемёт, который освоил не хуже автомата. Дружба со стрельбой продолжалась.

Перевод

Продолжалась и его комсомольская работа. По итогам полугодия Марк был признан лучшим комсоргом полка и вызван к начальнику политотдела части, который, торжественно пожав ему руку, сказал:

– Ну, воин, молодец! Проси чего хочешь.

Он, очевидно, ожидал, что Марк попросит отпуск домой или в крайнем случае неделю внеочередных увольнений в город. И как же подполковник удивился, когда услышал:

– Переведите меня из второго взвода в первый.

Офицер, насупившись, помолчал.

– Сержант Иванников?

Марк кивнул.

– Хорошо. Сегодня же и объявим.

На душе сразу посветлело. «Неужели этот кошмар: постоянное ожидание с замиранием сердца мерзкого стука каблуков с подковками Иванникова, его белые от ненависти глаза и хриплый крик: "Тревожная группа – Рубин и Гульмамедов в ружьё! На одиннадцатом посту нападение, двадцать минут, выяснить и доложить!" – всё это останется в прошлом?! Неужели я буду нормально служить?!» – не мог поверить Марк. Но в ту же ночь он спал уже в комнате первого взвода.

В первом так же занимались на учениях. Спали в соседней со вторым взводом комнате. Так же «через день – на ремень» ездили на посты в караулы. Но насколько разным был дух в этих двух взводах одной роты!

Да, у «дедов» были те же привилегии. Да, солдаты так же мёрзли на постах зимой и изнывали от жары летом. Но между сержантами и солдатами, между «дедами» и «салагами» не было злости, не было ненависти, и был порядок. Спокойные, ровные отношения и требования, хоть и строгие, но без унижений: никто не «плавал» и не бегал ночью в тревожную группу. Днём – иногда. Редко. Марк даже стал потихоньку набирать вес.

Каждый день перед отбоем всю роту выводили на вечернюю прогулку по центральным улицам города. Девять тридцать вечера. Темно. Во многих домах свет погашен, завтра рано вставать: родителям на работу, детям в школу.

И вот во тьме – мерный грохот солдатских сапог и в такт им песня в сто молодых глоток:

Послушны автоматы,

Машины держат ряд.

Когда поют солдаты,

Спокойно дети спят!

В домиках то тут, то там начинают вспыхивать окна. Очевидно, родители малышей, которым эта песня «помогала» спокойно спать, благодарили их, солдат, как писал Тарас Шевченко, «незлым, тихим словом»…

Отпуск

А вскоре у Марка произошли два знаковых события. Одно хорошее, а другое…

Их полк был небольшим и никогда не мечтал о спортивных успехах. А Марк никогда не занимался биатлоном. Но поскольку из автомата он бил стабильно на отлично и благодаря «любви» к себе сержанта бегал как лось, его в срочном порядке обучили стрелять из винтовки для биатлона и отправили на чемпионат войск МВД.

И вот старт. Все побежали, Марк тоже. К первому рубежу стрельбы примчался отнюдь не первым. Краем глаза увидел, что соперники мотают штрафные круги за промахи в стрельбе.

Марк стреляет. Без промаха. Бежит дальше. Через некоторое время соперники догоняют и перегоняют его, но на следующем рубеже картина та же: они бегают штрафные круги, а Марк сбивает все мишени.

«Вот это везуха! Нет, не зря я пропадал в дубенском тире…» – успел подумать перед последним этапом.

И тут, собрав в кулак всю свою волю и повторяя про себя, как на первом марш-броске: «Ты ещё живой… ты ещё живой…» – рванул так, что открылось второе дыхание, и на этот раз перегнать его не удалось никому.

Чемпион внутренних войск Украины и Молдавии!

К радости победы добавилось счастье нежданной награды: поездка домой на семь суток. И это в полку где отпуск полагался только за задержание диверсантов, рвавшихся на военный завод.

И вот автобус мчит Марка в родной город. Конец октября. Прекрасный осенний день и такое же настроение. Жгучее желание увидеть родных и, конечно, любимую Олю.

«Если не застану в Дубнах, смотаюсь на пару-тройку дней к ней в Харьков. Сюрпризом!» – Марк закрыл глаза, заранее переживая восторг и радость их будущей встречи.

Сильные желания материализуются.

Вот он выходит из автобуса и доходит до центральной площади городка.

Ему навстречу не спеша приближается пара. Взгляд фокусируется на девушке. «Оля?!» – хотел крикнуть, но крик застрял в горле, потому что в сию же секунду он разглядел спутника рядом…

«Оля? С Дороховым?!»

Гром! Молния! Ноги приросли к земле.

Издалека Оля и Дорохов не узнали Марка в статном солдате в парадной форме с малиновыми погонами на плечах и, держась за руки, продолжали приближаться.

Вот и они, и Марк поравнялись с огромным белоснежным монументом, устремившимся ввысь и изображающим прикованного к скале Прометея с орлом, клюющим печень героя, – «Борцом за свободу».

Вот они встретились взглядами, и Марк снова, как и прежде, мгновенно потерялся в зелёной глубине её глаз. Страх, взорвавшийся в них, был ответом на все вопросы.

В тот же миг белый орёл, оторвавшись от печени Прометея, слетел с монумента и острым клювом пронзил сердце Марка.

Эта рана не затянется и через несколько лет, а шрам от неё останется навсегда.

Дорохов бросился бежать, а у Оли, как и у Марка, ноги словно приросли к земле. С минуту они смотрели друг на друга, а потом повернулись и пошли в разные стороны.

Говорить было не о чем – всё ясно без слов.

В полк он вернулся другим человеком. Горе предательства свернуло его душу в скатку. Он настолько замкнулся в себе, в своих переживаниях, что даже с Витей перестал встречаться и разговаривать, как раньше. В тот час ему никого не хотелось пускать в душу.

Побратимы

Как же нудно тянутся-ползут часы и минуты на посту в ожидании смены караула. Постепенно Марк привык к тому, что есть много постов, где никогда ничего не происходило и не происходит. Внимание притупляется. И с минуты прихода на пост начинаешь ждать, когда же придёт смена.

Песни все перепеты, мысли – передуманы. Пробовал сочинять стихи – не идут. За полтора года службы – ни одной песни, ни одного стиха не придумал.

Но зато у него появились два побратима: Толик Лятифов и Бахадур Фейзуллаев. Оба из Баку. Толик – лезгин, плечи – не обнимешь, красавец, интеллигент. Учился в архитектурном, прервал учебу и загремел в армию. Бахадур – немногословный, с лицом и достоинством азербайджанского шаха. Спортсмен, девятый брат в большой семье.

Они втроём надрезали пальцы, капнули кровь в чашку с чаем (вина не подавалось), и каждый по глотку выпил её. По обычаю древних скифов и кавказских горцев. Побратимы. И не только на словах.

Однажды в караулке зимой лопнули батареи отопления. Холодина жуткая. И в этот же день Марк заболел. Температурил. Еле доплёлся с поста и рухнул в койку, не раздеваясь, стуча зубами от холода, закутавшись в жиденькое одеяло. Долго не мог заснуть, но потом всё-таки сон сморил его.

Проснувшись, неожиданно почувствовал приятное тепло. Два одеяла – Толика и Бахадура – укутывали тело поверх его одеяла, а сами они спали в по-прежнему выхоложенной комнате, скорчившись и прикрывшись матрасом. Прямо на полу, в углу, без одеял, тесно прижавшись друг к другу.

Марку стало жарко. Только в такие минуты можно по-настоящему оценить мужскую дружбу и понять: нет предела доброте человеческой.

Служба продолжалась, в общем-то, как и раньше: тягостно и скучно, но в ней появились новые светлые моменты.

Как-то постепенно Марк сблизился со своим земляком Лёвой Липовичем. Музыкальный взвод, в котором они с Витей служили, часто посылали работать на кухню. Шустрый Лёва сумел найти общий язык с поварами и, зная, как не хватает еды в караулах, стал по возможности подкармливать Марка: то мясом в кашу то лишним стаканчиком какао, а то и белым хлебушком с маслом.

Они часто встречались в казарме, мечтали об увольнении и будущей жизни «на гражданке». Девятнадцать лет, всё ещё впереди. Вся жизнь!

Бунт

Однажды в октябре воскресным вечером Марк стоял часовым у знамени полка.

Это был день увольнений в город, и «деды» с «полудедами» пошли на танцы в парк, хотя большая часть солдат оставалась в казарме.

Местные городские парни презирали девушек, заводивших романы с солдатами. Иногда вспыхивали драки. Не особо опасные, так как солдатский ремень с тяжёлой медной бляхой – довольно веский аргумент в подобных спорах. Но в тот день случилось непредвиденное.

Вечернюю тишину в казарме вдруг взорвал душераздирающий крик со двора: «Наших в парке блатные порезали! Насмерть!» Крик был такой силы, что прорвался и сквозь окна, и сквозь стены здания. Даже Марк, стоявший в карауле у застеклённого футляра знамени полка, услышал его.

И вмиг, как будто ждали сигнала, из казармы на строевой плац как горох посыпались на ходу одевающиеся солдаты из разных рот, в основном «деды» и «полудеды», человек сто.

Дежурный офицер и не пытался остановить этот неуправляемый поток возмездия, хлынувший из казармы разрушающим плотину половодьем.

Уже на улице кто-то из сержантов крикнул: «В колонну по три! Ремни на руку! В парк бегом мар-рш!» – и удаляющийся грохот двухсот солдатских сапог был ему ответом.

Пока добежали до парка, танцы уже закончились. Погибших солдат к тому времени увезла скорая помощь.

Встретилось несколько подвыпивших цыган. Измолотили их, оставив лежать на аллее парка.

Что произошло потом, что высвободило из потайных уголков души человеческой тёмное звериное нутро и желание крушить всех и вся на своём пути? Солидарность военного племени в чувстве мести или безысходная замкнутость мужского сообщества? Разъедающая душу тоска бесконечных дней и ночей на постах в караулах? Численное преимущество и безнаказанность? Скорее всего, всё вместе. Бунт! И лучше Пушкина не скажешь: «бессмысленный и беспощадный»!

Солдатская серая в ночи лава медленно отхлынула назад в казарму. Они бежали по вечерним улицам города, по скверам и площадям, и их ремни жалящими змеями взлетали и опускались на каждого гражданского, встречающегося на их пути: женщин и мужчин, стариков и подростков.

Двадцать восемь человек были избиты. Некоторые очень сильно. Один умер от удара медной бляхой в висок.

Всё так страшно и… глупо.

Потом шло следствие. Оно длилось несколько месяцев. На долгие годы в тюрьму ушли двое гражданских, порезавших солдат в парке, и около десятка солдат, особо отличившихся в избиении невинных.

И слёзы родителей, навсегда потерявших своих детей, слились в один ручей со слезами других родителей, чьи дети, получившие от пяти до пятнадцати лет заключения, быть может, тоже не вернутся домой.

В тюрьме ведь всякое бывает…

Цыганка

В августе Марка направили в Киев на совещание комсоргов внутренних войск Украины и Молдавии. В парадной форме, с маленьким чемоданчиком, он сел в вагон начальника поезда, идущего в столицу Украины.

Войдя в своё купе, он увидел цыганку лет тридцати, в национальном наряде, с двумя детьми.

Мальчик лет десяти спал на верхней полке, она же с грудным ребёнком на руках сидела на нижней, напротив Марка.

Вечер. Мерный, неторопливый ход поезда. Монотонный стук колёс.

Глаза цыганки начинают слипаться, но она тут же раскрывает их, борется со сном. Молчат. Очередная остановка поезда. Проснулся и громко заплакал ребёнок.

Цыганка, полуотвернувшись от Марка, только приоткрыла грудь, чтобы покормить его, как дверь купе резко распахнулась и в него ввалился высокий, с приличным пузом, явно выпивший мужчина лет сорока, в футболке, спортивных штанах и со спортивной сумкой в руках.

– О, цыганский табор! Он что, в моём купе ехать будет? Слышь, чавэла, давай-ка быстро мотай в другое купе. И выводок забирай, – одухотворяя купе самогонным перегаром, прорычал «спортсмен».

Глаза цыганки округлились от испуга:

– Но ведь это наши места. Мы купили на них билеты… – пролепетала она.

– А мне наср…ть и на твои билеты, и на тебя. Мне западло с тобой в одном купе ехать! Ты поняла?

– А я никуда не пойду, – оправившись от первого испуга, уже более твёрдо ответила цыганка. – Если тебе не нравится, ты и иди в другое куп… – она не договорила, потому что в этот миг тяжёлая спортивная сумка вошедшего обрушилась на голову женщины так, что, коротко крикнув, она откинулась назад на полку, выронив ребёнка, которого упавший на колени Марк успел подхватить уже у самого пола.

Времени думать не было, и, стоя на коленях, с синеющим от крика младенцем на руках, Марк, подавшись сначала корпусом вправо, в противоположную сторону, резко что было силы ударил влево, впечатав свою голову в низ живота «спортсмена». Охнув, тот отлетел прямо в проём открытой двери купе и, зацепившись за порожек, грохнулся назад, в коридор, ударившись головой о стенку вагона ниже оконного стекла.

Не давая ему опомниться, вскочивший Марк вбил свой тяжёлый солдатский сапог в его пьяную рожу. Раз и другой. Кровь, хлынувшая ручьём из носа, прочертила алый путь на белой полосе ткани посреди коврика, проходящей через весь коридор вагона.

Упавший со стоном рывком перевернулся на живот, закрыв голову руками. Марк сорвал с себя солдатский ремень и уже намотал его на руку, но в этот миг крепкие руки схватили его и оттащили в сторону.

Это был начальник поезда вместе с двумя милиционерами, которые остановили драку. Почти час ушёл на написание протокола и взятие объяснений у Марка и цыганки.

На следующей остановке хулигана сняли с поезда, и до конца пути они ехали спокойно.

– Ой, солдатик, спасибо тебе, родной! Чем я тебя отблагодарю? Давай погадаю. Денег не надо. Я у тебя в долгу.

Конечно, ни в какие гадания Марк не верил, о чём мягко и вежливо ей сообщил.

Но цыганка оказалась настойчивой. И вот уже она держит его руку в своей, смотрит, проводит по линиям ладони пальцем, что-то шепчет про себя. Довольно долго. Отпускает руку.

– Что я тебе скажу, солдатик?

Бог тебя оберегает. Жить будешь долго.

Многих людей от беды спасёшь, а вот себя уберечь не сумеешь.

В деньгах нуждаться не будешь.

В женщинах счастлив не будешь.

Счастлив будешь в работе, детях, внуках и друзьях.

Детей будет много. Но не скоро. Заботиться будешь обо всех.

Как это всё разглядела цыганка по линиям солдатской ладони в вечернем поезде, неторопливо бегущем в столицу Украины? Загадка. В тот момент Марк не поверил ни одному её слову. Хотя в искренности и благодарности не сомневался.

…В нос неожиданно ударил тошнотворный запах камеры. Запах дыма, пота, боли и ещё чего-то, выворачивающего душу.

Лежать было невмоготу. Марк спустился вниз, а затем присел на лавку у стола рядом с мужиком, спросившим ранее, какая у него статья.

– Саня, – вальяжно первым назвался тот, – а тебя как кличут?

– Марк.

– Откуда сам?

– Из Николаева.

И в это время железная форточка в двери с грохотом распахнулась – принесли обед. Первыми подошли и протянули свои миски Саня и его команда – «семья» – как принято там называть. Потом остальные сокамерники.

Марк не спешил. А когда получил свою порцию жидкой баланды, иначе эту рыбную похлёбку со стойким тюремным запахом и не назовёшь, увидел, что места за столом больше нет.

– Марко, – вдруг услышал он окрик Сани, – ходи сюда. – Саня подвинулся, и Марк втиснулся в освободившееся пространство.

Рядом все с аппетитом шумно хлебали суп, но есть ему не хотелось, хотя не ел уже третьи сутки. Подвинул свой кусок хлеба Сане. Тот, уплетавший с супом огромный бутерброд с копчёной колбасой, вернул хлеб назад.

– Не переживай, Марко. Трудно только первые десять лет. Потом привыкаешь, – мрачно пошутил он.

В это время раздался металлический лязг. Дверь распахнулась, и вошедший контролёр прокричал:

– Рубин! На выход! С вещами!

Уже через пять минут Марк очутился в маленькой чистой тихой камере на четырёх человек. Двухъярусные нары. И всего один сокамерник – мужик лет пятидесяти, широкоплечий, небольшого роста блондин. Улыбнулся и, помогая Марку расстелить матрас, представился: «Николай».

Погрузившись в спасительную тишину, Марк вздохнул с таким огромным облегчением, будто вырвался из настоящего ада. По сути, в тот момент это так и было.

Видно, Бог услышал его мольбы и сжалился, переведя в тихое место и, кажется, к нормальному человеку. Только что покинутые джунгли показались дурным сном. Упав на нары, Марк мгновенно отключился. Сказались две бессонные ночи и напряжение предыдущих дней.

Проснулся резко, будто кто-то толкнул. Сердце охватила тревога, и оно застучало, засуетилось, будто ища выход из замкнутого пространства. Приходя в себя, он окинул взглядом своё новое жилище. Всё было на местах, всё как прежде. На нижней койке дремал Николай.

А Марку вдруг вспомнилось такое же тревожное пробуждение от резкого толчка в один из последних дней службы в армии.

Послание из ночного леса

…Несмотря на то что уже две итоговые проверки удалось сдать на отлично, очередным отпуском на родину что-то не пахло.

Зато в течение года дважды был награждён поездкой в свой далёкий азербайджанский аул его дружок Керим Гудьмамедов. Он дважды задержал нарушителей, пытавшихся днём проникнуть за колючую проволоку на территорию военного завода. И хотя оба «шпиона» были в полувменяемом состоянии, а под колючую проволоку полезли по пьянке, их передавали сотрудникам КГБ, а Керим получал отпуск.

На посты, где стоял Марк, к его глубокому сожалению, никто не лез. Задерживать было некого. Отпуск не положен. Зато незадолго до увольнения в запас произошёл фантастический и странный случай.

Тянулся уже третий час с того времени, когда Марк заступил на пост. Глухая ночь. Невыносимо тянет в сон. Слипаются глаза.

До этого он прогуливался туда-сюда по тропе наряда, осматривая контрольно-следовую полосу – взрыхлённый участок земли перед колючей проволокой. За ней – лес.

Над тропой наряда разбежались лампочки-светоточки, освещающие её, часового и деревянный зонтик-грибок, под которым можно спрятаться от дождя и на стволе которого укреплён телефон для срочной связи с караулом.

Снаружи, за колючей проволокой – темень: бархатный занавес тёплой летней ночи. Влажный запах леса. Тихо, ни ветерка. Марк стал под грибок, прислонился спиной и головой к столбу и, стоя, задремал.

И снился ему зелёный луг, весь в ярких пятнышках полевых цветов, по которому медленно уплывала от него зеленоглазая Оля. А он бежал к ней, мчался так быстро, что, казалось, протяни руку – и вот-вот коснётся её. Но нет, она была и рядом и… не догнать. Оборачивалась, манила взглядом и…

И вдруг он мгновенно проснулся. Проснулся от резкого и мощного толчка в правое плечо. Падая влево, услышал короткий шипящий свист и стук – удар в грибок рядом. Метательный нож – посланец смерти из тёмного леса – вонзился в столб и завибрировал в том месте, где только что стоял Марк.

Сердце сжалось. Не столько из-за страха, сколько из-за беспомощности перед невидимым врагом: «Он во тьме леса, а я на виду, под светом фонарей…» – мелькнула мысль.

Сорвав с плеча автомат, лёжа, без всяких предупредительных выстрелов, прошил автоматной очередью чёрный частокол деревьев за колючей проволокой.

Крик боли. Треск веток, быстро удалявшийся вглубь леса.

Позвонил в караул. Две тревожные группы, помчавшиеся на поиски, конечно, уже никого не нашли.

Зато нож, который вынули из ствола грибка, очень заинтересовал сотрудников КГБ. Это был настоящий немецкий метательный нож. Такой раздобыть не каждый сможет.

И главной загадкой осталось не само нападение – убийство часового открывало путь на секретный завод, – а вопрос: какая сила спасла Марка? Кто в неуловимый миг полёта смертоносного клинка толкнул его в сторону и тем самым спас ему жизнь? Кто?!

…Больше месяца Марк пробыл в этой камере.

Николай, осужденный на восемь лет за кражу краски в особо крупном размере, отсидел уже четыре года в колонии усиленного режима. А сейчас, по его словам, попал в следственный изолятор, будучи свидетелем по делу бывших коллег.

Он был нормальным мужиком, без всяких блатных закидонов, с решительным и твёрдым характером.

На воле Николая ждала семья: жена и три дочери. Общее несчастье сближает, и через короткое время они уже неторопливо, урывками делились своими переживаниями и рассказами о прошлой жизни.

Единственное, о чём Марк не хотел говорить правду, так это о своей работе.

Назвался учителем истории, так как раньше от бывших подзащитных слышал: в тюрьме или зоне не разбираются – прокурор ты или адвокат. Любой юрист – это «мент», а значит, враг. Таких там или «опускают», или даже убивают. Для таких есть отдельная зона. Только она далеко, за много тысяч километров.

Дни и ночи тянулись невыносимо долго. Как годы. Как десятилетия.

Ежеминутное ожидание неизвестности серной кислотой стекало в душу, разъедало её, доводя до отчаяния. С каждым днём, с каждым часом.

Сквозь решётку тюремного окна Марк с тоской следил за мерцающими светлячками звёзд на чёрном бархате вечернего южного неба, а сердце рвали сладкие звуки «Бонни Эм», долетавшие с танцплощадки городского парка, расположенного неподалеку от изолятора: «Sunny, thank you for the smile upon your face. Sunny, thank you for the gleam, that's shows it's grace…» («Санни, спасибо за улыбку на твоём лице. Санни, спасибо за проблеск надежды, показавшей свою милость…»)

Там, за чёрною шторкой неба, по ту сторону окна, сиял такой чудесный, полный удовольствий и радости мир, недоступность которого сводила с ума. Хотелось биться головой о стенку или заткнуть уши, чтобы ничего не слышать.

И в те минуты, когда страдания становились просто невыносимыми, он опускал себя по лесенке своей памяти в прошлое, возвращаясь в самые лучшие времена, которыми, конечно же, были студенческие годы.

Институт

Дембель

Полтора с хвостом года службы растворились, будто их и не было, и неожиданно Марку был объявлен бессрочный отпуск: увольнение из армии – дембель!

А всё дело было в том, что его родители достигли пенсионного возраста. Марк – единственный сын, по закону служба прекращалась.

«Ур-ра! Домой!» – вприпрыжку побежал собирать чемодан, и вдруг его догоняет дневальный по роте:

– Рубин, дуй к начальнику политотдела части.

Подполковник Голиков встретил Марка не по уставу.

Пожав ему руку и усадив напротив, Голиков сказал:

– Слушай, у меня к тебе есть одна просьба, одно предложение и один совет. Я знаю, тебе можно ехать домой. Но ты же в курсе, что скоро смотр полка… Ты столько времени готовил концерт своей третьей роты, и будет жаль, если ты уедешь, а концерт сорвётся. Останься ещё на неделю.

Теперь предложение: у тебя ещё вся жизнь впереди. Смотри, сейчас есть уникальная возможность записать в твоём военном билете национальность – украинец. Значит, и в паспорте, который тебе выдадут, будет «украинец». И уж поверь мне, сынок, – это снимет кучу проблем: и при поступлении в университет, и при распределении на работу. Советую тебе, потому что понимаю: при твоих способностях и амбициях, если ты оставишь пятую графу как есть, хлебнёшь немало. Возможность уникальная, соглашайся. И ещё совет: если ты опять собираешься поступать в институт на журналистику, не советую. Писать тебя там не научат, а образование слабое: обо всем и ни о чём. Хочешь хорошее гуманитарное образование, иди на юридический или на философский. Что скажешь?

Задержаться на неделю – проблем не было.

А вот сменить национальность?..

Да, кроме генов, с нею Марка ничего не связывало. Отец не раз предлагал это сделать. Всё по тем же мотивам. Но именно отец почему-то в тот миг встал перед его глазами.

Показалось, что если он сейчас отречётся от своего рода, от своих предков, то всё-таки нанесёт незримую рану отцу, так бережно почитающему религию и хранящему традиции, в которых был воспитан. Он знал, в словах его будет одобрение, но в душе – огорчение. Огорчить отца Марк не мог. От предложения отказался.

А о будущей профессии надо было хорошенько подумать, но, скорее всего, подполковник прав. Юридический – неожиданно, но интересно.

Последняя ночь в армии. Сидят с Витей Белым и Лёвой – им ещё полгода служить. Молчат. Пьют чай. Ещё одна страничка жизни перевернулась. И закрылась…

Дубны

Старенький автобус «пазик» сквозь пелену непрекращающегося дождя везёт его из армии в родной город.

«Странно, столько дней и ночей я мечтал об этом часе. И вот, когда он наступил, особой радости почему-то нет. Может, потому, что скверная погода…»

А позади остался кусок такой непростой и необычной жизни. Да, она временами была слишком тяжёлой, порой невыносимой. Но в то же время эти полтора солдатских года медленно, но неуклонно спрессовали глину души в кирпич. Ушёл юношей, вернулся мужиком.

Въехав в город и оглядывая с детства знакомые, родные места, явственно ощущал: он – другой. И по-иному воспринимает всё, что раньше его окружало.

Что-то важное, родное незаметно испарилось из души во время бесконечного стояния в карауле и в постоянной долбёжке солдатских наук. Душа стала жёстче, меньше романтики, жажды творчества. И это, конечно, радости не добавляло. Его «розовые очки» хоть и не до конца, но существенно побледнели.

И вот он уже звонит в дверь своей квартиры. Дверь отворяется, и Марк с головой окунается в необъятную радость родительской любви, только теперь осознав, как же он по ним соскучился.

На второй день, услышав от кого-то из знакомых, что на швейной фабрике, где они школьниками с таким успехом давали концерт в день Восьмого марта, нужен художественный руководитель, отправился туда. Познакомился и поговорил с директором, а уже на следующий день вышел на работу.

Вокруг – женское царство: от восемнадцати до пятидесяти лет. Новый худрук – событие. А ему надо выбрать лучших певуний для женского хора (мужики – наперечёт). Ходит по цехам в парадной солдатской форме. Красуется. Комплименты, шутки-прибаутки заканчиваются приглашением:

– Прошу всех сегодня на репетицию – мы с вами создаём лучший хор в городе, будем выезжать на областные, а может, и на республиканские концерты: Дубны, Полтава, Киев! Жду вас всех после работы в клубе фабрики.

Молодые и не очень женщины и девчонки перемигиваются:

– А солдатик-то ничего… Почему бы и не заглянуть к нему после работы? Может, кого-то и выберет… для хора… ха-ха-ха…

Работа закипела.

А в свободное время – подготовка к поступлению. Учитывая медаль за школу, его пропуском в юридический была отличная оценка по истории СССР.

Прочитав до армии уйму исторических книг, которые казались ему продолжением сказок, историю Марк знал неплохо. Но всё же решил, что на этот раз случайностей быть не должно, и поэтому договорился о частных уроках с Надеждой Ивановной, лучшей в городе учительницей истории.

События, даты, цари, вожди, партийные съезды долбил и долбил, перемешивая эпохи от древних времён до новейших по хронологии и обратно, пока они не уложились в памяти стройными рядами и достать их оттуда он мог в любой момент дня и ночи.

А уже в мае он радостно обнимался с Витей и Лёвой, вернувшимися из армии. Сообщил, что собирается поступать в Харьковский юридический. Витя же решил снова ехать в Минск, поступать на политэкономию.

Харьковский юридический институт считался лучшим на Украине и к тому же получал дотации Министерства внутренних дел: стипендия в два раза выше, чем в обычных институтах страны. Выпускников института расхватывали на работу в суды, прокуратуру и МВД мгновенно. И это – здорово.

А плохо то, что это был вуз закрытого типа: без направления обкома партии документы для поступления не принимались.

Первое собеседование в Дубенском горкоме.

Марк предъявил характеристику школы, серебряную медаль и характеристики политотдела воинской части с рекомендацией в юридический институт. Принимал его первый секретарь горкома партии, с дочерью которого они учились в одной школе. Долгое время молчал.

– Вы хорошо подумали о выборе института или, может быть, подумаете ещё? – наконец вымолвил он.

«И с чего бы такой вопрос?» – мелькнуло в голове.

– Хорошо подумал. И прошу дать мне направление именно в Харьковский юридический.

– Ладно, езжайте в область, но хочу предупредить: там собеседование будет посложнее.

На следующей неделе отправился в Полтаву. В обкоме партии его уже ждали. Комиссия из трёх человек. Марк не успел войти, как на него обрушился такой град вопросов по будущим экзаменам, что, если бы не многомесячная подготовка, ему пришлось бы несладко.

Потом они долго рассматривали его характеристики, рекомендацию политотдела части и ходатайство горкома партии. Придраться не к чему. Пошушукались между собой, двое встали и ушли.

Остался председатель комиссии. Чиновник лет шестидесяти. Сухой скрипучий голос, жёсткий взгляд непроницаемых глаз, чисто официальный тон в разговоре:

– Марк Захарович, формально у нас нет оснований не дать вам направление для поступления в Харьковский юридический институт.

Но верьте моему слову: вы никогда туда не поступите! И не потому, что знания плохие, вас просто туда не примут. Им нельзя этого делать! Почему – догадайтесь сами. Не мальчик уже, армия за плечами. Пора научиться принимать разумные решения, особенно если они определяют вашу судьбу.

Вот такое оптимистическое напутствие Марк получил в родной области.

Выйдя на улицу с направлением обкома на руках, с горечью подумал: «И в чём моя вина? В том, что родился? Национальность – клеймо? На всю жизнь?!»

Харьков

Харьков встретил Марка громадами мрачно-серых зданий, отстроенных после войны пленными немцами, видно, под стать их тогдашнему настроению.

Юридический институт – красивое двухэтажное, белое с жёлтым здание с колоннами в классическом стиле, перед которым удобно расположились цветочные клумбы, а густые клёны и тополя дополняли окружающий ландшафт. Увидев его, учиться захотелось ещё больше.

Марку повезло: в Харькове жила его двоюродная сестра. Рита была почти на двадцать лет старше, замужем и уже давно работала учительницей в школе. Муж – учёный, кандидат наук. У них в квартире за две недели до начала экзаменов Марк и поселился, продолжая штудировать историю СССР.

Когда Рита и её муж услышали, что он сдал документы в юридический, они были в шоке. А потом дружно бросились уговаривать его пойти в другой вуз.

– Марик, все знают, что там на стационаре уже десять лет нет ни одного еврея. А после арабо-израильской войны 1967 года – вообще глухо. СССР-то поддерживал арабов. Поменяй институт, пока есть время. Упрямство – не упорство, до добра не доведёт.

Решение Марка осталось неизменным. Как-то через пару дней Рита вошла к нему в комнату с загадочным видом:

– Завтра вечером у нас встреча с одним из моих первых учеников Толиком Тищенко. Он – историк, преподаёт в юридическом и тоже будет принимать экзамены в этом году. Послушаем, что он скажет.

В семь вечера было ещё светло, и когда в парке Горького на тенистой аллее Марк с сестрой встретились с красивым молодым брюнетом, он тотчас же сразу бросился обниматься с Ритой. Его уважение и любовь к ней чувствовались моментально.

– Рита Михайловна! Как же я рад, что вы позвонили и что я вас вижу спустя столько лет. Ну, как вы, где вы, рассказывайте, – затараторил он.

Они присели на лавочку и минут тридцать говорили и не могли наговориться, позабыв о Марке, сидящем рядом. Наконец первый восторг постепенно растаял, и Анатолий повернулся к нему.

– Рита Михайловна по телефону предупредила меня о предмете нашего разговора. Вы, молодой человек, не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

– Не возражаю.

Эти несколько вопросов по истории страны переросли в бесконечность. Ответил на все.

– Ну, теперь всё ясно, – резюмировал Анатолий, – значит, ситуация такая: я искренне уважаю вашу сестру, она моя первая и любимая учительница. Но даже если бы она на коленях умоляла меня поставить вам пятёрку, я бы не смог это сделать. Почему бы не смог? Читайте.

Оглянувшись несколько раз, как в шпионских фильмах, он медленно достал из внутреннего кармана пиджака сложенную вдвое бумагу и протянул Марку.

Это была копия закрытого письма Министерства образования республики лично ректору Харьковского юридического института.

На бумаге с гербом Украины вверху прямым текстом было написано: «Учитывая последовательно проводящуюся партией и правительством Украины политику национальных кадров, министерство строго рекомендует: избегать приёма на стационарную форму обучения абитуриентов следующих национальностей: евреев, цыган…»

Строчки поплыли перед глазами. Это был приговор. Окончательный. Обжалованию не подлежащий. Финиш, без старта.

Анатолий забрал письмо назад и, видя состояние Марка, дружески положил ему руку на плечо, перейдя на «ты».

– Марк, у тебя с историей СССР всё хорошо. Отнеси документы в университет на исторический факультет. Заведующий кафедрой истории СССР – мой приятель. Пятёрку тебе гарантирую, и получай свою порцию незабываемой студенческой жизни. Будешь хорошо учиться, оставят преподавать в университете. Понравится археология, пожалуйста, поедешь на раскопки: быть может, тебя ждут мировые открытия!

Это гораздо интересней, чем возиться с судебными бумагами или всю жизнь возиться с криминалом, отбросами общества.

Рита прямо засияла.

– Спасибо, Толик, не знаю даже, как тебя благодарить! Конечно, мы сделаем так, как ты советуешь. Отмечать его поступление будем вместе. В ресторане!

Они ещё с полчаса щебетали, не обращая на него внимания. А у Марка душа просто кипела от возмущения: «Ну уж нет! Я всё равно пойду только в этот "заколдованный" институт!»

Накануне экзамена тихий вечер вместе с траурным настроением опустился в квартиру сестры, будто Марк уже провалил экзамен. Поэтому он и постарался улечься спать пораньше, чтобы остановить поток её упрёков и пророчеств, которые оптимизма уж никак не добавляли.

Перед сном вспомнилась вчерашняя консультация по истории, которую проводил перед абитуриентами доцент Баймескулов.

Недюжинного ума, с высеченным из гранита волевым лицом и пронзительным горящим взглядом, он за час вогнал всю тысячную аудиторию в состояние такого ужаса, что единственной мыслью было: «Господи, пронеси! Только бы не к нему на экзамен! Этот завалит точно».

Экзамен

На экзамен Марк шёл вместе с Лёвой Липовичем, которого всё-таки уговорил приехать в Харьков поступать в институт культуры.

К тому моменту, когда они, запыхавшись, вбежали в институт, экзамен шёл полным ходом. Взлетают на второй этаж, подходят к аудитории, где предстоит сдавать, и первое, что видит Марк, – двух рыдающих девчонок у огромного раскрытого окна («Хоть бы не вздумали выбрасываться…»).

В коридоре, кроме него, человек десять парней и девчонок с потухшими лицами, ожидающих своей очереди.

– Ребята, кто принимает экзамен? – спрашивает у них.

– Доцент Баймескулов с ассистенткой.

«Баймескулов?! Тот, что проводил консультацию?! – ноги стали ватными, а сердце застучало барабанной дробью. – Чёрт побери! Да как же так? Ну почему из двенадцати групп он оказался именно в моей?! И число сегодня не тринадцатое, и экзаменационная книжка не тринадцать! Ну что за невезуха?»

– И как он принимает, какие уже оценки?

– Две двойки, остальные тройки. Хоть вообще не заходи. Лютует. Особенно после того, как поймал девчонку со шпаргалкой. Юбку ей до трусов задрал, выхватил шпаргалку и вытолкал за дверь!

Настроение взлетело ещё «выше». Лёва притих, сел на лавочку в коридоре. В это время дверь открылась и в коридор выскочил красный как рак парень с экзаменационным листом в руках. Все – к нему: «Ну… что?» Парень широко улыбнулся: «Четвёрка!» Ребята облегчённо вздохнули: первая четвёрка в группе.

– Следующий! – донёсся уже знакомый повелительный голос Баймескулова. Вокруг все замерли. И, поняв, что ждать не имеет смысла, Марк шагнул в аудиторию, как с корабля – да в бездну океана.

Подходит к столу. На нём игральными картами разбросаны экзаменационные билеты, и первое, что видит Марк на тёмно-синей крышке стола, – список их группы.

Напротив его фамилии слева отмечено: «медаль», как и у трёх других абитуриентов из списка. Предупреждение преподавателю: поставишь отлично, и абитуриент превратится в студента.

А кроме того… его фамилия, имя и отчество (единственные из всего списка группы) перечёркнуты тоненькой красной чертой.

«Всё. Приехали. Рекомендация министерства уже исполнена, – обожгла мысль, – шансов ноль».

И как ни странно, но сознание этого вмиг сняло все его волнения и страх («Будь что будет!»), придав решимость идти до конца, каким бы он ни оказался.

– Что стоим? Тяните билет! – повернулся к нему Баймескулов.

Не глядя Марк взял билет и прошёл к свободному столу. Ответы на вопросы: 1) Ливонская война и 2) Декреты о мире и земле – даже не стал записывать, знал хорошо.

Пока Баймескулов пытал очередного бедолагу, Марк смотрел на экзаменатора и думал: «Вот тот, от которого сейчас зависит моя судьба… От его настроения, его восприятия, его воли… Хотя нет, не только от него. Есть ещё и приказ власти, который меня уже перечеркнул красными чернилами, и он о нём знает».

Отвечать пошёл вне очереди, пока другие ещё заканчивали готовиться. И вот Марк лицом к лицу с доцентом Баймескуловым и его белокурой ассистенткой. Начинает как из пулемета строчить о проигранной Иваном Грозным Ливонской войне.

Через минуту: «Достаточно».

Ответ на второй вопрос занял не больше времени.

– Марк Захарович, – заглядывает в экзаменационную книжку доцент, – ответы на вопросы билета вы знаете. Что ж, а теперь прогуляемся-ка с вами по истории нашей Родины. Готовы?

И горной лавиной, неудержимой и бесконечной, на Марка обрушились его вопросы. Причём если первый вопрос из древней истории, то следующий – из новейшей, третий – из Средних веков и так далее до бесконечности…

– Годы правления князя Владимира?

– 980-й – 1015-й. Князь Владимир был рождён от князя Святослава (945–972) и рабыни Малуши, ключницы его матери княгини Ольги…

– Хватит. Годы работы Третьей Государственной думы?

– 1907–1912, это первая Дума, проработавшая пять полных лет…

– Достаточно.

Вопросы продолжали падать, и вдруг с Марком произошло то, что когда-то произошло с его дедушкой во время германской войны. Он исчез из реальности. Улетел в другое измерение, не осознавая, где он, что он делает и что с ним происходит.

Он не видел Баймескулова, только слышал его хрипловатый голос, перебивающий Марка и подбрасывающий всё новые и новые вопросы, как сухой хворост в огонь.

Вопросы, вопросы, вопросы – ответы, ответы, ответы.

Как оказалось, экзекуция длилась сорок полных минут, притом что на обычного абитуриента доцент тратил не более десяти.

Лёва, ожидавший Марка в коридоре, потом рассказывал, что когда он заглянул в аудиторию, то обалдел от увиденного: «Смотрю, ты весь багровый, обливаешься потом. С горящими глазами, размахивая руками, строчишь ответами, почти кричишь, а экзаменатор так же громко атакует тебя вопросами, прерывая на полуслове, и, кажется, ещё миг – и вы броситесь друг на друга в драку».

И вдруг наступила тишина, и Марк пришёл в себя.

Первое, что увидел: побледневшее и перепуганное лицо ассистентки, взирающей на него как на привидение из замка.

Потом – жёсткое, пожелтевшее от напряжения лицо Баймескулова.

Экзаменатор молчал. Он долго смотрел на список абитуриентов группы, из которого Марк уже был вычеркнут чьей-то начальственной рукой. Красными чернилами.

– Марк Захарович, – медленно и как-то вкрадчиво начал он, – я задам вам ещё один, последний вопрос. Ответите, поставлю отлично, если нет – хорошо.

«Значит, после стольких вопросов, на которые он получил столько ответов, если я ошибусь один раз – поражение?» – мелькнуло в голове.

– Задавайте.

– Почему вождь большевиков Владимир Ильич Ленин включил в Декрет о земле программу другой партии – левых эсеров?

Молниеносно пролетел по закоулкам своей памяти – там было пусто.

Марк не знал этого не потому, что забыл, а потому что никогда этого не читал, не видел.

Зато, как будто наяву, он увидел красную жирную пятёрку…….. 5……………………….. медленно удаляющуюся от его экзаменационного листа к заднему краю стола. И когда она была уже у самого края, он, судорожно сжавшись внутри, вдруг скороговоркой произнёс:

– Этого вопроса в школьной программе я не встречал, потому что его там нет.

– Хм, а это правда, – ухмыльнулся Баймескулов. – Вопрос из высшей школы. Но ведь вы же претендуете на отлично! Будете отвечать?

– …Ладно. Я вам честно сказал, что не читал об этом. А можно я попытаюсь ответить так, как я это представляю?

Молчание. Пламя страха опалило сердце. И вдруг:

– Вы не знаете, но вы представляете? Такого я ещё не слышал. Ну хорошо. Попробуйте.

Медленно, снова отключившись от настоящего и ещё раз с головой нырнув в эпоху революции, Марк начал говорить. И ощущение такое, что каждое слово – это шаг. Шаг по лезвию огромного ножа: микрометр в сторону – и тебя рассечёт надвое.

– Левые эсеры, если я не ошибаюсь, предлагали дать землю каждому крестьянину. Так?

– Ну, так… – согласился экзаменатор.

– Большинством населения страны были крестьяне, мечтавшие получить землю в свою собственность, как предлагали левые эсеры, – уже смелее продолжал Марк.

– И что? – не отрывая от него взгляда, спросил Баймескулов.

– Декрет о земле был принят на Втором съезде Советов. Сразу после революции. Республика Советов только родилась, и, очевидно, в тот момент Ленину, как её вождю, была важна поддержка многомиллионного крестьянства, большинства населения страны. Может быть, поэтому в тот, такой острый для революции, момент он и включил в Декрет о земле программу левых эсеров: наделить землёй каждого крестьянина?

Марк ещё не окончил последнее слово, как Баймескулов грохнул кулаком по столу и, обращаясь к ассистентке, выдохнул:

– Я не могу не поставить ему отлично. Не мо-гу!

Он взял экзаменационный лист, ручку и чётко вывел в графе оценок: «Отлично». Слово, решившее судьбу.

И тут нервы сдали (вдруг передумает?). Марк бросился и хотел выхватить экзаменационный лист, накрыв его рукой.

Острая боль – доцент кольнул его ручкой – вернула к реальности.

– Я ещё не расписался. Могу и передумать, – будто прочитав его мысли, улыбнулся вмиг ставший таким родным Баймескулов.

ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ…

Однажды, направляясь на семинар по истории государства и права, в коридоре института Марк наткнулся… на Витю Белого, который учился в Минске и ещё ни разу не навещал Марка в Харькове.

– Ты?.. Тут?.. Как?..

– Соскучился, – коротко бросил тот, вырвавшись из дружеских объятий.

– Красавец, что приехал! Нет слов! Только у меня сейчас семинар. Сходишь со мной?

– А куда мне деваться? Пошли…

Они поспешили в аудиторию, где вся группа Марка уже была в сборе. Через минуту вошёл Баймескулов, всё такой же значительный и неприступный, каким был на первой консультации, а затем на экзамене. Именно он вёл у них семинары по истории уже пятый месяц.

С ходу задаёт первый вопрос. Группа молчит. Марк тянет руку. Игнорируя, преподаватель вызывает другого студента.

Затем Баймескулов задаёт следующий вопрос – картина повторяется. Когда и в третий раз Марк поднял руку и не был замечен, староста их группы, бывший десантник, возмущённо крикнул: «Рубин уже третий раз тянет руку! Почему вы его не спрашиваете?»

Ответ Баймескулова мазнул алой краской щёки Марка:

– С товарищем Рубиным… мы только советуемся.

Чувствительный тычок от Вити только усилил приятность сказанного.

Приёмная комиссия

…И вот Марк уже в коридоре. Взлетает до потолка. Сжимает в объятиях Лёву до крика, слившегося с его собственным: «Отлично!»

Абитуриенты сжигают глазами счастливчика, получившего первую в группе пятёрку. Они ещё не знают, что это – всё! Что он уже студент! Студент «расколдованного» Харьковского юридического института!

Вопреки всем прогнозам и уговорам: горкома партии, обкома партии, родственников, преподавателя Анатолия Тищенко. Вопреки приказу министерства.

Вопреки истории этого института за последние десять лет! По-бе-да!

Миг пронзительного Счастья, настоящего Счастья!

Подходит к телефону-автомату, висевшему на стене в коридоре института, бросает в щель две копейки и набирает номер сестры:

– Сдал.

– Оценка?

– Отлично!

Послышались короткие гудки. Бросила трубку. Набирает номер ещё раз. И тут уже её крик:

– У тебя хоть чуть-чуть совести осталось? Я ночь не спала. Все нервы размотала, а тебе шуточки? Что получил?

– Да говорю тебе: от-лич-но! Я не вру.

Растерянное молчание в трубке длилось очень долго.

– Но этого же не может быть! Ведь Толик сказал…

– Всё, Рита, с меня бутылка, а ты накрывай на стол. Вечером будем «обмывать» мой студенческий билет. Думаю, через полчаса он будет у меня в кармане.

«Не говори гоп, пока не перепрыгнешь» – хорошая поговорка.

Какими милыми показались члены приёмной комиссии, куда Марк вбежал доложить о результате экзамена. Председатель комиссии, декан первого курса Кащук, услышав, что у Марка медаль за школу и что историю он сдал на отлично, улыбнулся, пожал ему руку, поздравил и предложил присесть.

Марк протянул ему экзаменационный листок. Прочитав фамилию и увидев его драгоценную пятёрку, декан открыл список абитуриентов и углубился в чтение.

И вдруг нормальное человеческое лицо декана растворилось в воздухе, а на его место шлёпнулась безжизненная чиновничья маска, и такой же безжизненный голос проскрипел: «Вам необходимо будет прийти сюда ещё раз. Вечером».

Слова декана льдинкой пронзили сердце. Радость испарилась. Ликовать и ставить точку поторопился. Борьба продолжается.

Вечером прождал в коридоре более часа. Наконец вышел декан. Проходя мимо, бросил: «Придёте завтра. В десять утра».

И конечно же, вечером никакого праздника у сестры не сложилось. Ожидание неизвестного сжимало душу: что ещё придумают в приёмной комиссии?

Наутро, в десять часов, Марк вошёл в знакомый кабинет.

– Военный билет принесли?

– Но вы же вчера не предупредили.

– Езжайте за военным билетом.

Мухой смотался к Рите и через час вручил декану военный билет.

Тот взял его трудовую книжку и стал внимательно вчитываться в неё, сравнивая с военным билетом. Десять минут, пятнадцать. Терпение лопается.

– Да в чём, собственно говоря, дело? – почти кричит Марк. – У меня медаль за школу. Вчера я сдал профилирующий предмет – историю на отлично. По закону – я студент. Какие ещё проблемы?

– По положению о Харьковском юридическом институте вы должны иметь два года непрерывного трудового стажа или два года отслужить в армии. Я вижу, что в армии вы прослужили только полтора года. Сейчас я хочу выяснить: имеете ли вы два года непрерывного трудового стажа. И если, придя из армии, вы приступили к работе спустя месяц и один день, ваш стаж считается прерванным и в институт вы зачислены быть не можете, – не поднимая глаз, выдавил Кащук.

Холодное спокойствие опустилось на душу.

– Уважаемый председатель приёмной комиссии! На работу после армии я вышел не через месяц, а на

третий день. У меня полных два года непрерывного трудового стажа работы во Дворце культуры и профтехучилище ещё до службы в армии. Таким образом, на момент подачи документов у меня вместе с армией и работой более четырёх лет непрерывного трудового стажа. И этот факт подтверждается и военным билетом, и трудовой книжкой, которые вы сейчас держите в руках. Можете проверять хоть до конца рабочего дня. Мне спешить некуда, но из этой комнаты без решения, принятого в соответствии с законом, я не выйду!

– Тише, тише, вы ещё не прокурор, чтобы со мной так разговаривать, – декан поднял удивлённые глаза и молча углубился в документы, записывая даты поступлений на работу и увольнений с неё и даты службы в армии. Потом он что-то считал в столбик на листе бумаги, опять смотрел документы и опять считал.

Наконец, вздохнув, вынул из ящика стола какой-то бланк, написал на нём фамилию Марка и, поднявшись, явно обескураженный, вручил ему этот бланк.

– Идите в двенадцатый кабинет к проректору по хозяйственной части. Отработайте на ремонте общежития две недели и поезжайте к себе домой. Если мы примем решение зачислить вас, получите письменное уведомление об этом.

Если… Не «когда», а «если»». Значит, вопрос завис. Настроение – хуже некуда. Остаётся только ждать.

В Харькове делать было нечего, и он вернулся в Дубны – в ожидании решения приёмной комиссии.

А тем временем Витя Белый, сдав профилирующий предмет на отлично, снова поступил в Белорусский университет, но уже на факультет политэкономии.

Шли дни. Одна неделя, другая. Марк уже настроил себя на отказ. И только за три дня до конца августа почтальон принёс письмо с решением приёмной комиссии о зачислении и датой начала занятий – первое сентября!

Харьков

Не успел Марк получить студенческий билет и зачётную книжку, как его пригласили к замдекана Василию Шишкину, симпатичному обаятельному блондину.

– Мы тут заглянули в твоё личное дело, Марк. Ты работал худруком на фабрике. А у нас концертной деятельности покровительствует сам ректор. Думаю, ты заметил, как мало у нас девчонок. Выступают одни мужики, надо бы и девушек притянуть. Сможешь сделать женский вокальный ансамбль? – сразу перейдя на «ты», с нажимом спросил Шишкин.

– Не знаю… Для того чтобы ансамбль звучал, надо заниматься по четыре раза в неделю. А учиться когда? Да и удастся ли? Из кого выбирать? Не знаю, не уверен.

– Слушай, соглашайся! А я тебе общагу пробью прямо в этом здании. На занятия идти – даже на улицу выходить не надо, – соблазнял Шишкин. – Кроме того, скоро все на месяц поедут в колхоз, собирать картошку. Холодно, сыро, а ты с девочками останешься в городе, готовиться к концерту на Седьмое ноября.

Картошка не пугала, а вот жильё прямо в институте – это круто. Ради такого элитного жилья стоило рискнуть. Другое общежитие располагалось на краю города, и добираться туда надо было около часа. Да ещё и с пересадкой.

И опять с теплотой вспомнился отец. Уже который раз в жизни Марку пригодился баян, играть на котором заставлял его папа.

– Ладно. Где и когда проводить прослушивание? Уже через пару часов Марк отобрал шесть девушек с хорошим слухом и неплохими голосами. У одной – даже оперный.

Вскоре ребята его курса уехали на картошку, а он по полдня с шутками и прибаутками репетировал со своими певуньями. Занимались с удовольствием. Девчонки быстро схватывали свои партии и уже через месяц готовы были выступать.

Всё это оказалось исключительно важным, так как благодаря успехам на концертах Марк вскоре заслужил расположение и преподавателей, и самого ректора. Поэтому, несмотря на родовые муки при поступлении, его жизнь и учёба все четыре последующих года катились как по маслу.

Начало занятий

С октября начались занятия. Учиться было на удивление легко, и за это ещё и платили стипендию.

А когда на первой сессии сдал все экзамены на пятёрки, получать стал и того больше – целых пятьдесят пять рублей, чего в то время было вполне достаточно, чтобы покушать в студенческой столовой, заплатить за общежитие да ещё и сходить на танцы в городской парк или в кино.

Пятиэтажное общежитие вполне можно было назвать уютным. Чистота. На втором этаже жили девочки, на первом, третьем, четвёртом и пятом – мальчики.

В комнате их было четверо. С одним из них, Павлом Орловским из своей группы, Марк быстро подружился.

Отслуживший три года в Морфлоте, Павел женился на своей землячке – красавице и умнице брюнетке Свете, вместе с которой и поступил в институт. Они были родом из Николаева, чудесного города на берегу Южного Буга.

Студенческая жизнь била ключом: до двух часов занятия в институте, потом – подготовка к урокам, а вечером или репетиции, или тренировки по баскетболу.

В выходные дни – парк Горького, танцы. Иногда встречались с Лёвой и с Колей Гариным, который учился в том же городе.

Девчонки-певуньи не подвели Марка. Симпатичные как на подбор, в завлекающих мини-юбках, на концертах они пели и пританцовывали так, что сам ректор, обычно сидевший в середине зала, перебрался на первый ряд и явно наслаждался их выступлением.

Юра Свирский

К зимней сессии – экзаменам и зачётам – Марк готовился вместе с Пашей Орловским у себя дома, в Дубнах.

Павел – высокий, сероглазый, необыкновенно сильный телом и духом. Родись он на четверть века раньше, в Отечественную войну, наверняка бы был командиром.

Однажды в перерыве между занятиями Марк зашёл проведать Юру Свирского – своего одноклассника и друга, никогда не унывающего любимца девчонок.

Юра с закрытыми глазами лежал в постели. Больной, спал. Поразили почерневшие руки с траурными полосками под ногтями.

– Что с ним? – спросил Марк у его отца.

– Не поступил. А сейчас пашет на машзаводе, на прессах, – с грустью ответил тот. – Грязь можно отмыть, а вот угроза потерять пальцы на старых разболтанных станках вполне реальна.

Острая жалость вместе с желанием помочь другу сжали сердце, и неожиданно для себя Марк непререкаемым тоном произнёс:

– Юра будет учиться в моём институте. Вместе со мной. Я вам обещаю. Пойдёмте.

И они тут же пошли к учительнице, готовившей Марка по истории СССР. Марк легко уговорил её заниматься с Юрой историей, а заодно по возможности и русским языком с литературой.

Отзанимавшись полгода с учительницей и не жалуясь на память, Юра прибыл на экзамены неплохо подготовленным.

Перед экзаменами Марк попросил его надеть военную форму, в которой симпатичный друг смотрелся как звезда кино.

Затем Марк в один день познакомил его со своими учителями английского и истории, представив как «брата» и попросив отнестись снисходительно к парню, только что отслужившему в Советской Армии.

Конечно, после этого Юре легко удалось набрать семнадцать баллов, что для него вполне хватило. И так, неожиданно для себя, он стал студентом лучшего юридического вуза Украины.

Устроив Юру танцором в художественную самодеятельность, Марк смог пробить ему то же общежитие, поселив в своей комнате. И последовавшие затем три учебных года пролетели для них как один весёлый карнавал.

Город невест

После окончания третьего курса им полагалась стажировка: месяц – в следствии, месяц – в суде, месяц – в прокуратуре. И Паша Орловский убедил Марка поехать теперь уже к нему – на юг Украины, в Николаев, который всерьёз называли городом корабелов (три судостроительных завода), а в шутку – городом невест (цветник красавиц).

Паша жил с мамой в частном доме на берегу похожего на море Днепро-Бугского лимана. А Марка определили в том же районе в следственный отдел милиции стажёром.

Первый день стажировки. Солнечным утром (жара почти как в тропиках) Марк явился в кабинет, где уже устроились за своими рабочими столами четыре следователя.

Один из них, его руководитель, худощавый, краснолицый, в сером пиджаке, измятом так, будто и спал в нём, подозвав и вручив несколько измятых рублей, просит зайти в магазин напротив, купить бутылку водки и пару плавленых сырков.

«Наверное, к обеду», – подумал Марк. Купил, принёс.

Все без исключения офицеры тут же разлили по полстакана водки каждому и, разломав сырки, чокнулись: «За рабочий день!» – выпили, закусили и с чувством полного удовлетворения стали вызывать из коридора и допрашивать обвиняемых, свидетелей, потерпевших.

«Весёленькое начало!» – подумал Марк. Настроение упало. И больше не поднялось.

Впечатление о работе в милиции осталось самое паршивое.

Марка не раз бесили наглость и презрение насильников, полных отморозков, которых хотелось разорвать собственными руками, но которых отпускали, потому что вмешивались влиятельные родители.

И в то же время он с отвращением видел, как опера зверски допрашивали подозреваемых, выбивая показания у тех, кого он никогда и не подумал бы упечь за решётку. Когда попробовал вмешаться, был вышвырнут из кабинета как котёнок.

Когда он узнал, что всем сотрудникам определялся план: сколько уголовных дел и по каким статьям Уголовного кодекса надо возбудить в месяц, первая мысль была: «И чем это не Зазеркалье?»

При нём однажды собрали группу оперативников в штатском и отправили на танцы в городской парк затеять драку и привезти несколько гражданских «хулиганов», так как горел план по возбуждению уголовных дел по хулиганству.

Марк понял: это была система – не столько делать, сколько показать. Ради поощрения, наград и звёздочек на погоны.

В первое же воскресенье его руководитель стажировки – довольно добродушный за пределами конторы мужик – пригласил Марка прокатиться «на природу». Он, как и другие «неподкупные» следователи, садился в свой (личный или взятый в организациях) автомобиль и объезжал «подшефные» колхозы, где набивал багажники мясом, колбасой, маслом, крупой, овощами и фруктами. Денег, естественно, не платил.

Съездив один раз и с отвращением понаблюдав, как раболепствует председатель колхоза, угодливо суетясь и собственноручно заполняя капитану багажник «Москвича», Марк, вернувшись в Николаев, отказался от предложенного ему гуся и больше «на природу» не ездил.

У каждого следователя в производстве было по пятнадцать – двадцать уголовных дел в месяц, поэтому ни о каком качестве расследования и речи не шло. Дела лепились кое-как: лишь бы прошло в суде, лишь бы не вернули на дополнительное расследование. Сплошь и рядом «вешали» на обвиняемых лишнее преступление, а суд пусть разбирается. Сочтёт нужным, лишнее отбросит.

Следующий месяц практики в суде того же Корабельного района Марк провёл относительно спокойно. Читал дела. Присутствовал на судебных заседаниях по уголовным и гражданским делам.

Свободного времени была уйма, и он пристрастился к рыбалке на Днепро-Бугском лимане. На лодочной станции его знали как «прокурора» и без вопросов давали небольшую лодку с вёслами на пару часов.

Недалеко от берега Марк таскал по сорок штук мясистых бычков на нарезку, которых потом Пашина мама жарила на подсолнечном масле, и это было объедение.

Последний месяц стажировка проходила в прокуратуре Центрального района Николаева, в самом центре города, и после этого он вернулся в институт.

Именно в это время прошло общественное распределение, по которому он должен был по окончании института ехать работать в прокуратуру родной области.

Марк – в шоке. Насмотревшись на то, что творится в милиции, прокуратуре и судах, на то, как людей (зачастую невинных) система выдёргивала из повседневной жизни и, как сухие поленья, швыряла в горнило тюрем и зон, Марк видел себя юристом только в одной ипостаси: защитника.

Поэтому он попросил профессоров, у которых уже имел авторитет и с которыми подружился, помочь ему попасть в адвокатуру.

К ректору отправилась целая делегация, и он запросил министерство выделить два места сверх плана: для Марка и для племянника министра юстиции.

Очевидно, желание родственника министра и сыграло решающую роль. Места выделили. Марку – на Волынь в Западной Украине.

…– Рубин, на выход! Без вещей! – лязг тюремной двери как выстрел в сердце, ничего хорошего от этого вызова не ожидавшее.

Допрос затянулся надолго. Он касался нескольких проведённых Марком ранее уголовных дел, которые ещё до их рассмотрения в суде попали в телевизионные обзоры и которые удалось выиграть, погасив созданный прессой ажиотаж.

Он понял: Верноруб всеми силами надеется найти ещё хоть что-нибудь уличающее его.

Ведь чем больше преступлений на него «повесят», тем больше шансов, что он получит обвинительный приговор. Но, к большому сожалению следователя, которое он даже не скрывал, допрос закончился ничем, и Марк вернулся в свою камеру.

Наседка

Со временем он стал замечать, что сокамерник Николай время от времени пытается ненавязчиво, как бы между прочим выведать, чем же Марк занимался на воле и за что попал сюда.

Наученный предательством Любы, он старался дипломатично уходить от прямых ответов, переводя разговор на другие темы.

Обычно они выставляли мусор из камеры по очереди: день – Марк, день – Николай.

Но иногда тот хватал выносить мусорное ведро вне очереди, выходя в коридор и оставаясь наедине с надзирателем. И в этот день его обязательно вызывали якобы на допрос к следователю. Возвращаясь с «допросов», он долго лежал, уставясь в потолок.

Прошло недели три, и однажды Николай вернулся с очередного допроса с лицом, чёрным от горя. Несколько часов, как всегда, он пролежал молча, а потом вдруг сел и попросил его выслушать.

– Марк, я знаю, кто ты. Я знаю, что ты адвокат и за что сидишь. Дело в том, что меня притащили сюда из колонии, чтоб я пахал «наседкой», помогая оперативникам и следователям раскрывать неизвестные им преступления тех, кто попадает сюда. Таких как ты. Почему я решил признаться тебе первому? Во-первых, я так и не расколол тебя. Но это не главное. Главное, что согласился я на эту грёбаную работу потому, что мне обещали помиловку, которую я писал сам. Я ведь раскрыл им несколько убийств, не считая разбоев и краж. Но сегодня мне показали отказ. Понимаешь, пришёл отказ на мою помиловку! А ведь я ждал и надеялся весь год, целый год! Тюремное начальство обещало поддержать, но, видно, «кинуло» меня. Будь другом, я дам тебе свой приговор и всю нужную информацию. Напиши мне настоящую помиловку, или как там она у вас называется, такую, чтоб за душу тронула. А я передам её жене. Сделаешь?

– Допустим, я напишу тебе ходатайство о помиловании. Но как ты передашь его? – удивился Марк.

– Мне разрешают свидание на одни сутки каждый месяц. Так что это не проблема. Ты только напиши пожальчей!

– Ладно. Попробую. Могу дать совет. Пусть твоя жена возьмёт детей и запишется на приём к депутату Верховного Совета по вашему округу. И на этом приёме постарается уговорить его поддержать ходатайство о помиловании. Если повезёт, то, считай, ты уже на воле.

– Во как? Ага, понял. Запомню.

Не откладывая в долгий ящик Марк принялся за изучение документов и приговора, которые Николай ему передал. А затем засел за сочинение ходатайства о помиловании на имя Верховного Совета Украинской ССР.

И чем больше он углублялся в эту работу, тем больше и больше она увлекала его. Увлекал процесс творчества, превращавший набор сухих юридических терминов в увлекательную драматическую историю отрывка человеческой жизни с трагическим финалом – восемь лет лишения свободы.

А затем, как звенья цепи, нанизываемые одно на другое, Марк доставал и выкладывал факты и обстоятельства, позволяющие проявить сострадание: учесть то, что Николай не только признался и раскаялся, но сейчас он с риском для жизни помогает органам раскрывать неизвестные преступления, уже отбыл более половины срока наказания, дома его ждёт не дождётся старенькая больная мать, ветеран войны, жестоко страдают жена и детки, – и вынести решение о помиловании.

Не заметил, как наступила ночь. Николай уже тихонько похрапывал, отвернувшись к стене. Марк тоже улёгся, но сон не шёл. Ещё и ещё раз читал написанное ходатайство, правил то фразу, то слово. Получилось неплохо. «Жальче́й», как говорил Николай, не придумаешь.

«Вот бы выиграть и это дело! Выиграть прямо из тюремной камеры. Такого у меня ещё не было. Зато сколько было других дел за прошедшие три года…» – мысли плавно перетекли в воспоминания о коротком, но ярком периоде судебных баталий. Где его оружием в борьбе с могучей и зачастую несправедливой системой обвинения были только интеллект, знания и желание во что бы то ни стало помочь своему подзащитному.

Адвокатура

Первое уголовное дело

Первое самостоятельное дело прилетело к Марку по назначению суда, так как родственников у подсудимого не было и договор с адвокатом заключать было некому. И было это дело проще простого. На первый взгляд.

Подзащитный – сельский житель Сергей Коваленко – задолжал своей бывшей жене алименты на двух детей более чем за год. Закон гласил: три месяца неуплаты и – уголовное дело.

Наказание – год исправительных работ по месту основной работы с удержанием двадцати процентов заработка в доход государства или лишение свободы сроком до одного года.

Основная проблема для подсудимого, а теперь и для Марка была в том, что Коваленко уже отсидел год за то же самое, и теперь, учитывая, что он опять не платил алименты более года, ни о какой иной мере наказания, как тот же год лишения свободы, и думать не приходилось.

Тем более что он сейчас находился под стражей, освобождение из-под которой в зале суда попахивало фантастикой.

И вот Марк изучает в душной, как парилка, канцелярии суда тоненькое дело.

Всё сходится: исполнительный лист суда о взыскании алиментов есть, заявление бывшей жены о неуплате алиментов есть, сведения обвиняемого о зарплате есть (он работал строителем по договорам), а вычетов на алименты нет. Значит, не платил. Тринадцать месяцев. На допросах никак не объяснял, что же мешало платить.

Заходит судья, маленький, кругленький, лысый, лет под шестьдесят, – некоронованный король посёлка и района, отслуживший судьёй более двадцати лет. Лёгкая тенниска расстёгнута почти до пояса, живот как волосатый баскетбольный мяч. Здоровается, знакомятся.

– Марк Захарович, значит. Понятно. Сколько лет-то тебе? Двадцать пять?! И что ж ты, паренёк, тут в такую жару паришься? Что тут особого читать? Мужик уже год отсидел, не исправился, не понял. Была б моя воля, я бы ему сейчас все три влепил, да закон не позволяет.

Но свой очередной год тюрьмы он получит. Не сомневайся! Так что дуй-ка ты, сынок, на озеро. Покупайся, полови рыбку, защищать тут некого да и незачем. А свои «три копейки» на суде вставишь экспромтом.

«Да… хорошенькое напутствие. Уже всё решено, приговор готов, а будущий суд – просто формальность…» – расстроился Марк.

Разумеется, оптимизма это не прибавило. С одной стороны, документы в деле подтверждают правоту судьи. А с другой – ведь это Первое дело! Смириться? Проиграть Первое дело?

Одна за одной в голову лезли поговорки: «Плохое начало – и дело стало», «Каково начало, таков и конец». Мозги кипели, сопротивляясь признать поражение.

И вдруг мысль: «До суда ещё три дня. Рвану-ка я в село. Поговорю с людьми. Узнаю, что за человек – первый в моей жизни подзащитный».

На следующий день на недовольно урчавшем всю дорогу пазике добрался в село, раскинувшееся на берегу небольшой речки. Нашёл дом Коваленко. Небольшая беленькая хатка.

Во дворе соседнего дома соседка развешивает бельё сушиться. Подошёл, поздоровался, попросил водички.

Приветливая женщина вынесла воды, и Марк, поблагодарив, будто бы невзначай завёл разговор о Коваленко.

– А вы знаете, что соседа вашего посадили?

– Да. Закрыли. А за что, не знаю.

– Я знаю. За неуплату алиментов.

– Что-о? Так он же как вышел после первого срока, так дети с ним и жили. Мать их, что в соседнем селе живёт, нашла работу в городе. Поэтому они пять дней с Сергеем, а на выходные – и то не на каждые – к матери ездили. И в школу нашу ходили. Серёга их и кормил, и одевал. А жена – вот бесстыжая стерва! Та ещё вертихвостка! Какие ей алименты? Сама должна ему алименты платить. А он мужик правильный. Работящий. По строительству. И нам, соседям, не отказывал: кому забор поправит, кому сарай подремонтирует. А как дети его любят: придёт домой, они от него ни на шаг.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Вот это сюрприз! Ну, держись, товарищ прокурор!» – радость находки переполняла душу.

И завертелось. Воодушевление после неожиданного открытия подсказывало, что надо делать.

Опрашивает ещё двух соседей. Просит всех троих пройти с ним в сельский совет и берёт у них объяснительные, похожие одна на другую как капли воды.

Показав удостоверение адвоката, просит секретаря сельсовета заверить подписи сельчан, что приравнивается к нотариальному удостоверению.

Договаривается с соседями об их прибытии через два дня в районный суд, пообещав оплатить проезд: «Не приедете – на вашей совести будет: посадят невиновного, который, по вашим же словам, никому в помощи не отказывал».

Более того, берёт короткую, но хорошую характеристику на своего подзащитного. Затем получает в школе справку, что в этом учебном году дети Коваленко учились в местной сельской школе и проживали с отцом.

На следующий день навестил другое село, где жила бывшая жена Сергея. Её дома не оказалось, а соседи подтвердили, что весь прошлый год дети появлялись у матери наездами, прибавив пару непечатных фраз о её образе жизни. Получил и от них несколько письменных объяснений и обещание приехать в суд.

Весь следующий день Марк готовил будущую речь в защиту Сергея Коваленко. В суд приехали пять его свидетелей из обоих сёл.

Конвой доставил арестованного. Молчаливого, заросшего, осунувшегося, равнодушного к происходящему, смирившегося заранее с неизбежным приговором. Перед началом заседания Марк успевает спросить его:

– Почему не сказали, что дети жили с вами?

– А у меня никто и не спрашивал. Интересовались только, платил ли я алименты. Сказал: нет. Ну и всё.

Начинается процесс. Судья спрашивает:

– Есть ли у сторон ходатайства до начала судебного следствия? Прокурор?

– Нет.

– Адвокат?

– Есть, товарищи судьи. Прошу приобщить к материалам дела объяснения односельчан моего подзащитного, объяснения односельчан потерпевшей (бывшей жены Коваленко), справку из школы, характеристику моего подзащитного с места его жительства. Также прошу заслушать свидетелей – авторов объяснений, прибывших в суд и находящихся в этом зале.

В один момент лица судьи и прокурора стали похожи на персонажей последней сцены пьесы Гоголя «Ревизор».

Ходатайство ошарашило их настолько, что минуты две судья просто молчал. Затем кивнул и удовлетворил оба ходатайства. В его глазах сверкнул интерес.

В ходе судебного следствия Марк показал, что фактически вина Коваленко в том, что он не поддерживал своих детей, совершенно отсутствует. В тот период как раз только он их и содержал.

Его бывшая жена не смогла произнести и слова возражения – так убедительны были улики против неё.

Но формально его подзащитный получался виновным, так как он не обратился в суд с иском об отмене взыскания с него алиментов. А без этого выданный ранее судом исполнительный лист был действительным, а его неисполнение влекло наказание.

Так в этом, на первый взгляд простейшем, первом у Марка уголовном деле столкнулись формальная и фактическая стороны происшедшего. И из этого положения надо было как-то выходить.

Последовала короткая речь обвинителя, будто проспавшего всё судебное следствие и попросившего назначить тот же год лишения свободы.

Затем – речь защитника, в которой Марк сначала проанализировал факты, а затем добавил эмоций, подробно остановившись на любви Коваленко к детям, на любви детей к нему (в это время десятилетняя дочь Сергея разрыдалась прямо в зале суда), на его положительных характеристиках и от сельчан, и от власти.

Обычно приговоры по таким делам судьи успевали написать прямо во время судебного заседания. В этот раз пришлось прождать добрых два часа. И вот вердикт: один год исправительных работ по месту работы с вычетом двадцати процентов заработка.

Подсудимого Коваленко из-под стражи в зале суда освободить!

Победа! Ощущение – невероятное!

«Вот это да! Мне только двадцать пять, и я уже могу влиять на судьбы людей гораздо старше и опытней меня, вытаскивая их из тюрьмы?! Тюрьмы – идиотского пережитка Средневековья. Тюрьмы, которая никого не исправляет, а лишь калечит и душу, и тело», – с восторгом думал он, выходя из здания суда вместе со своим подзащитным.

И ещё ему вспомнился неожиданный, почти крамольный в те времена ответ профессора Грушевского на вопрос Марка о реальных правах защитника в уголовном процессе, однажды заданный уже после лекции в коридоре института (профессор сам когда-то был адвокатом).

– Эх, Рубин, ну что тебе сказать? На практике многое не совсем так, как в кодексе написано. К сожалению, картина такова: с одной стороны, государственная правоохранительная машина, нацеленная на ведение любого уголовного дела исключительно с обвинительным уклоном, – оперативники, дознаватели, следователи МВД и прокуратуры, прокуроры, эксперты, специалисты, – со вздохом проговорил профессор.

– С другой стороны, ты, адвокат, один, вооружённый только своими знаниями, энергией и желанием не допустить несправедливости. И процессуальных прав у тебя – раз-два и обчёлся. Дон Кихот и ветряные мельницы. Пока так.

И тем глубже, счастливее и сильнее было ощущение победы.

Конечно, то, что он интуитивно решил провести собственное расследование, ни Уголовно-процессуальным кодексом, ни законом об адвокатуре не предусматривалось. И в то время почти никто из адвокатов этим не занимался.

Но если бы в своём первом уголовном деле Марк не пошёл на это, он никогда бы процесс не выиграл. Цель оправдала средства.

Дело о рыбаках и рыбке

Как-то ранним утром Марка разбудил звонок председателя областной коллегии адвокатов.

– Марк Захарович, срочно выезжайте в Снигирёвку Сегодня там слушается уголовное дело по браконьерству – незаконному вылову рыбы. Пятеро подсудимых. Адвокат одного из них заболел.

Что ж, приказ есть приказ. Короткие сборы, автобус – и к девяти часам Марк уже был в Снигирёвском суде. Попросил у судьи час, чтобы ознакомиться с делом. Оно тоже оказалось небольшим и простым.

Глубокой ночью милиция остановила грузовой автомобиль, в котором находились водитель, четверо мужчин в рыбацких комбинезонах и сапогах, а в кузове – огромная сеть и аж две тонны свежей рыбы.

Сначала признались все. Следователь, учитывая добровольное признание, не стал их арестовывать и отпустил, взяв подписки о невыезде.

Статья Уголовного кодекса о браконьерстве в крупном размере предусматривала наказание до четырёх лет лишения свободы или до одного года исправительных работ по месту работы с вычетом двадцати процентов заработка.

Неизвестно, что произошло потом, была ли это работа их адвокатов, но в конце следствия все обвиняемые так же дружно стали отрицать свою вину. Их версия, что рыбу к ним в машину нагрузили неизвестные рыбаки, не выдерживала никакой критики. И, прочитав дело, Марк понял, что продолжение отрицания вины неизбежно приведёт их всех прямёхонько в тюрьму.

Коротко переговорил со своим подзащитным. Лет на десять старше Марка, он совершенно не мог объяснить, почему изменил показания. Только хлопал глазами и разводил руками.

Начинается процесс. Зачитав анкетные данные подсудимых, судья каждому из них задаёт вопрос: «Признаёте ли вы себя виновным в совершении инкриминируемого преступления?» И получает пять одинаковых ответов: «Нет!» И с каждым таким ответом его лицо всё больше каменеет.

Судебное следствие. Невнятные объяснения подсудимых о «неизвестных рыбаках» после рассказа третьего из них доводят судью до белого каления. Забыв о нормах уголовного процесса, он набрасывается на рыбаков с такой полуцензурной речью, в которой фраза «Вы что, меня за идиота держите?!» звучит просто верхом политкорректности.

– Вас, сволочей, поймали ночью, с огромной сетью, запрещённой законом, в рыбацких комбинезонах, с двумя тоннами рыбы в кузове машины – и вы невиновны? Да вы – браконьеры, ворюги, пробы на вас негде ставить! Сидеть вам всем до посинения! – заранее предрекая приговор (грубейшее нарушение уголовно-процессуального закона!), орал судья, лицо которого напоминало переспелый помидор: вот-вот лопнет.

Последним должен был давать показания подзащитный Марка. И Марк с ужасом понимает, что если не вмешаться, то «чёрный воронок» возникнет во дворе ещё до вынесения приговора. Поэтому просит объявить перерыв на десять минут.

Не обращая внимания на других адвокатов, которые будто не замечают надвигающейся грозы, собирает всех подсудимых вместе, но говорит только своему:

– Или вы доверяете мне, или заявляйте ходатайство о моём отводе и предоставлении другого адвоката. Если доверяете, я сейчас снова задам вам вопрос о виновности и вы ответите утвердительно, рассказав всё, как было на самом деле. Выбор такой: свобода или тюрьма! Решение за вами.

Конечно, Марк просто растоптал адвокатскую этику: по закону он должен поддерживать и защищать позицию своего подзащитного. Но фраза «Цель оправдывает средства» не выходила из головы.

Титановая уверенность, прозвучавшая в голосе адвоката, одновременно с эмоциональным нажимом сделали своё дело. Мужик согласно кивнул. Остальные молчали.

Продолжается судебное следствие. Марк задаёт своему подзащитному тот же вопрос, что ему ранее задавал судья:

– Скажите, вы признаёте себя виновным в совершении браконьерства?

– Признаю.

Полный удивления взгляд судьи упёрся в его подзащитного.

– Расскажите, как было дело.

И рыбак, уже не запинаясь, последовательно и подробно рассказал о том, как сговорились на рыбалку как рыбачили сетью, как были пойманы милицией по пути домой.

Лицо судьи мягчеет на глазах. Марк начинает поднимать остальных подсудимых, и все они по цепочке тоже признаются и рассказывают, как в действительности было дело.

Окончательно растаявший и повеселевший судья так и сыплет репликами:

– Ну и чего вы, мужики, испугались? Не человека же зарезали! Да у меня самого холодильник был забит вашей свеженькой рыбкой! Вкусненькой, между прочим. Ха-ха-ха…

На такой ноте и закончилось это дело. Несмотря на требование прокурора, учитывая крупную сумму браконьерства, определить им по три года колонии, судья согласился с просьбой Марка.

И вот приговор: год исправительных работ по месту работы с вычетом двадцати процентов заработка и с уплатой в доход государства по две с половиной тысячи рублей штрафа, что по тем временам составляло среднюю зарплату за два года работы. Но не тюрьма же!

Рыбаки, счастливые возможностью тут же вернуться к своим жёнам и детям, долго жали Марку руки, обещая взять на классную рыбалку… Счастливый, он поехал домой, радуясь, что практически без подготовки, с ходу выиграл дело.

Рано радовался. Продолжение следует.

Через некоторое время Марк получает копию протеста прокуратуры на приговор суда по мотиву мягкости наказания. Это было предсказуемо: в суде прокурор просил три года лишения свободы, ожидая, что, как всегда, суд скинет год («на адвоката»), а суд вынес меру наказания, вообще не связанную с лишением свободы.

Особого беспокойства Марк не почувствовал. А зря…

Николаевский областной суд, рассмотрев протест, отменил приговор и вернул дело в милицию на дополнительное расследование по следующим мотивам: пруд, из которого выловлена рыба, находится на территории колхоза. Имелись документы, что десять лет назад колхоз купил и запустил туда некоторое количество рыбы. Какое-то время сторожа охраняли пруд, за что получали зарплату.

В этом случае вылов колхозной рыбы уже не браконьерство, а самое настоящее хищение общественного имущества в крупном размере, и наказание по этой статье гораздо суровее.

Вот это удар! Ни Марк, ни прокуратура, подавшая протест, этого не ожидали. Получается, все прошляпили, прозевали. Особенно следователь. Значит, плохо расследовал. Недоработал. На этом Марк и попытался сыграть.

Решив познакомиться со следаком поближе, он выехал в Снигирёвку Приехал как раз в обед, и они решили пообедать вместе. Оказалось, что оба оканчивали один институт, и спустя короткое время уже перешли на «ты».

– Представляешь, – убеждал Марк, – ты столько провозился с этим делом, душу ему отдал: всё изучил, всех допросил. А областной суд одним росчерком пера похоронил твою работу. Хищение навязывает.

– Какое хищение?! Нету никакого хищения. Много они там в суде понимают… А я всё равно докажу, – доедая гигантскую тарелку борща, со злостью ответил следователь. – Я сказал – браконьерство, значит, браконьерство! Умники нашлись… Что они, эти судейские, могут? Только бумажки перекладывать?

Порядком утрамбовав эту мысль и обговорив все детали, Марк уехал домой довольным. По крайней мере, слепо выполнять предположение областного суда следователь не собирается. Значит, хуже ребятам не будет.

По сравнению с предыдущей ситуацией, когда пришлось вступать в это дело за час до его рассмотрения, теперь у него было огромное преимущество – у него было время. И Марк засел за изучение всех нормативных материалов, всех законов и судебной практики, относящихся к браконьерству и рыбной ловле.

Копал, копал и… накопал.

Оказалось, что для того, чтобы рыбалка признавалась незаконной и подпадала под статью Уголовного кодекса о браконьерстве, необходимо было, чтобы водоём, из которого выловлена рыба, соответствовал требованиям Положения об охране рыбных запасов СССР.

А требований этих – уйма: и обязательные ежегодные мелиоративные мероприятия, и контроль органов рыбоохраны, и осуществление воспроизводства рыбных запасов и так далее.

«Значит, – размышлял Марк, – прежде всего надо определить, а выполнялись ли все эти требования на пруду, из которого вытащили две тонны рыбки мои рыбачки? Что это за пруд? Каково его происхождение?»

На следующий день он зашёл в областное управление сельского хозяйства. Предъявил адвокатское удостоверение и попросил показать пруд у села N Снигирёвского района на карте водоёмов Николаевской области.

Работники управления искали долго – и… не нашли. Нет такого пруда! На карте есть огромный овраг, а рядом течёт большая река.

Вот так сюрприз! Первый сюрприз! Берёт об этом документ, заверенный печатью и подписью руководителя.

Следующий вояж – в управление сельского хозяйства Снигирёвского района. Результат – тот же. Ещё один документ.

И последнее: посещает местную власть – председателя N-ского сельсовета, от которого слышит, что много лет назад во время невиданного разлива реки расположенный рядом овраг был залит водой из этой речки и таким путём образовался водоём.

– Так это дикий водоём? – еле сдерживая радость, уточнил Марк.

– Дикий. Получается, что так.

Естественно, подробную справку об этом, заверенную надлежащим образом, Марк добавил в свою папку. Папку, в которой добытые за три дня документы сложились в настоящую бомбу для следствия, прокуратуры и суда.

Нужно признать, что его новый знакомый – следователь РОВД – тоже поработал на славу.

Он обложился целым ворохом документов и протоколов допросов, доказывающих, что запущенного десять лет назад колхозом карпа давно сам же колхоз и выловил (среди выловленной осуждёнными рыбаками рыбы карпа не наблюдалось); что уже больше пяти лет охрана пруда колхозными сторожами не производилась, зарплата им не выплачивалась.

Таким образом, рыбы, принадлежавшей колхозу, там не было, а значит, и квалифицировать действия рыбаков как хищение, на что указывал Николаевский областной суд, оснований нет.

И в Снигирёвский народный суд на стол уже другого судьи снова легло дело о браконьерстве.

И снова пять подсудимых, пять адвокатов и тот же обвинитель встречаются у здания суда. Марк подошёл к старшим коллегам, пытаясь честно рассказать им о своих находках. Снисходительные улыбки были ответом. Его даже не захотели слушать.

Тогда он отзывает в сторону своего подзащитного и говорит ему:

– Значит, так. Ситуация меняется. На вопрос судьи, признаёте ли вы себя виновным, надо твёрдо отвечать «Нет». И в то же время, рассказывая, как всё было, ничего не менять: ловили сетью, поймали две тонны, всё как на предыдущем суде.

У мужика – глаза на лоб:

– Как же так? Не понял! Прошлый раз вы заставили меня признать вину, а сейчас я должен её отрицать? Меня же закроют!

– Когда в прошлый раз вы прислушались к моему совету, вы пожалели об этом?

– Нет.

– Ну так поверьте и на этот раз. Спросят, почему не признаёте вину, отвечайте: адвокат объяснит.

Начинается процесс. На вопрос «Признаёте ли себя виновным?» четверо подсудимых отвечают «Да». Подзащитный Марка – «Нет». Все взгляды устремляются на него.

– Вы же признавали свою вину в прошлом процессе, – удивлённо подняв брови, говорит судья.

В ответ – молчание и красноречивый взгляд в сторону Марка. Начинается допрос подсудимых. Все без исключения повторяют то, что говорили на предыдущем суде: поехали на рыбалку, рыбачили сетью, поймали две тонны рыбы.

– Так вы же всё признаёте, – недоумевает на этот раз прокурор. – Почему же считаете себя невиновным?

– Адвокат объяснит.

– Есть ли у сторон ещё вопросы или ходатайства перед окончанием судебного следствия? – спрашивает судья.

– У меня есть ходатайство, товарищи судьи, – поднимается Марк со стула. – Прошу приобщить к делу: Положение об охране рыбных запасов СССР, справку Николаевского областного и справку Снегирёвского управления сельского хозяйства о том, что на карте водоёмов области этот пруд не обозначен. Подробную справку сельсовета о случайном происхождении этого пруда и о том, что никакие специальные мероприятия в этом пруду никогда не проводились. А также ряд выписок из постановления Пленума Верховного суда Украины по делам о браконьерстве, подтверждающим мою позицию.

В зале мёртвая тишина. Пока никому ничего не понятно, но в воздухе появилось напряжение. Судья, уже начавший писать приговор, чтобы не тратить время попусту (такое часто практиковалось), оторвался от своих бумаг, недоуменно посмотрел на Марка, но документы принял.

Перешли к прениям. Прокурор быстро ещё раз описал фабулу обвинения и, учитывая, что к моменту суда все подсудимые уже заплатили по две с половиной тысячи рублей штрафа, попросил только по два года лишения свободы каждому.

Выступающие адвокаты других подзащитных, соглашаясь с их виновностью, дружно делали упор на признание подсудимыми своей вины, на уплату штрафа и наличие несовершеннолетних детей. Просили не лишать свободы.

Очередь Марка. Вспомнилась интересная вещь. В Уголовном кодексе есть две части: общая и особенная.

В особенной части перечисляются конкретные преступления: кража, убийство, изнасилование и так далее – и меры наказания за их совершение.

В общей части – общие понятия: понятие преступления, понятие наказания и так далее.

Когда Марк пришёл на стажировку в милицию, следователи сразу сказали ему: «Общая часть Уголовного кодекса – одна вода. Она тебе никогда не пригодится», – и позже такое мнение он слышал не раз. Как же они ошибались!

Так, чтобы деяние было признано преступлением, оно должно иметь четыре признака состава преступления: объект, объективную сторону, субъект и субъективную сторону.

Анализ совершённого рыбаками именно с точки зрения наличия всех четырёх составных частей и привёл Марка к заключению, которое он озвучил в своей речи.

– Товарищи судьи! Для того чтобы действия моего подзащитного подпадали под признаки преступления, указанного в статье о браконьерстве, нам необходимо установить, имеются ли в его деянии все четыре признака состава преступления, предусмотренного общей частью Уголовного кодекса. Предварительное следствие, прокурор и мы в судебном заседании очень подробно исследовали объективную сторону деяния моего подзащитного: рыбу сетью ловил. Не вызывает сомнения и наличие субъекта – взрослый вменяемый мужчина, как и субъективной стороны – он действительно имел умысел на вылов рыбы. А вот исследовать наличие объекта преступления, то есть предусмотренных законом правоотношений, на которые посягал мой подзащитный, не удосужились ни следователь, ни прокурор.

Представленные мной постановление Пленума Верховного суда УССР, указания которого обязательны для всех судов Украины, и случаи из судебной практики однозначно устанавливают: браконьерством может считаться только незаконный лов рыбы из водоёмов, подпадающих под действие Положения об охране рыбных запасов СССР. Лов рыбы из других водоёмов не влечёт ответственности по статье о браконьерстве.

И это постановление Верховного суда является обязательным для всех судов Украины!

Из справки Николаевского областного управления сельского хозяйства и Снигирёвского районного управления сельского хозяйства следует, что на карте водоёмов Николаевской области такой пруд вообще не значится.

Из справки сельсовета видно, что пруд образовался случайно после разлива реки. Никаких мероприятий, перечисленных в Положении об охране рыбных запасов, в этом пруду никогда не проводилось. Ни одной государственной копейки на это потрачено не было. Дикий пруд! Дикая рыба! А значит, и содеянное моим подзащитным не может быть квалифицировано как браконьерство.

Прошу моего подзащитного в инкриминируемом ему преступлении оправдать!

Тишина в зале стала гробовой.

Во-первых, получается, что не только следователь и прокурор, но и остальные четыре адвоката, признавшие вину своих подзащитных, совершили грубейшую судебную ошибку.

Во-вторых, оправдательных приговоров в Советском Союзе в практике не существовало. И что прикажете делать судье?

На его лице явная растерянность. Он медленно встаёт и вместе с заседателями удаляется в совещательную комнату.

И снова, как и в первом своём деле, пришлось долго ждать, а когда судья и народные заседатели наконец вышли и все встали – приговор слушается стоя – судья неожиданно предложил всем садиться.

Помолчав, он с философским видом произнёс:

– А ведь защита права. Во время судебного следствия мы так и не установили обстоятельства, разъясняющие природу этого пруда. Следователь тоже не исследовал, подпадает ли этот пруд под действие Положения об охране рыбных запасов. При таком условии мы не можем вынести окончательное решение, а посему дело направляется на новое дополнительное расследование.

Когда все вышли на улицу, Марк с трудом оттянул других рыбаков, набросившихся на своих адвокатов: «Как же так? Вы нас признали виноватыми, а нашего друга адвокат оправдал? А что теперь с нами будет?»

Пришлось объяснить им, что теперь всё дело будет прекращено следователем, а государство ещё и вернёт им обратно огромные деньги уже уплаченного штрафа, что вскоре и произошло.

А Марк ещё не раз с удовольствием съездил с мужиками на классную рыбалку – что-что, а рыбные места они знали отменно.

Дело об убийстве секретаря райкома комсомола

И снова – срочное дело. За день до суда Марк получил сообщение, что на следующее утро он должен защищать убийцу в посёлке Березанка.

Приехать удалось только вечером, и он сразу отправился в полупустую гостиницу. Ему приходилось в ней бывать и раньше. Знакомая администратор, увидев Марка, всплеснула руками:

– Уж не убийцу ли вы защищать приехали?

– Угадали. А что такое?

– Господи, вы что, не знаете, что тут было? Тут же бунт был. Приезжий кавказец нашего Серёгу, бывшего секретаря райкома комсомола, убил. Когда убийцу арестовали и посадили в кутузку, пьяная толпа пыталась штурмовать милицию, чтобы расправиться с ним. Вызывали солдат. Стреляли в воздух. Тут примчалась целая куча родственников погибшего с Западной Украины, все дни мутят народ, чтоб во время суда кавказца и кончить. Я за вас боюсь. Наш-то адвокат срочно «заболел», не хочет лезть в это дело. Да и вам бы как-то отказаться, зачем рисковать? Кавказца точно растерзают. И вам достанется. «Заболейте», и всё.

«Да, хорошенькое начало. Везёт как утопленнику. Непонятно, или я нахожу приключения, или приключения находят меня…» – думал Марк, глядя на администратора. Нет чтоб прислушаться к её словам. Но – Овен. Баран, он и есть баран.

– Спасибо за предупреждение! Ладно, пойду-ка я спать, – ответил он, – утро вечера мудренее.

В половине девятого утра он уже открывал двери суда. Судью хорошо знал, бывал у него в процессах и раньше. Толковый пожилой бывший фронтовик относился к Марку как к сыну. И когда судья увидел его в своём кабинете, на его лице появилось выражение сожаления.

– Марк Захарович, только тебя у нас тут не хватало! Ты что, не в курсе? – набросился он.

– В курсе. Просветили вчера в гостинице.

– А ты знаешь, что уже один прокурор и два адвоката «спрыгнули» с этого дела? Я сегодня роту милицейского полка с автоматами вызвал охранять процесс. Но с тобой-то что делать? Будешь уезжать домой, разорвут ведь! Ладно, сделаем так. Ты из здания суда не выходи, поесть принесут. Во время процесса они не дёрнутся – под дулами автоматов не попляшешь. В прениях выступишь максимально коротко, я объявлю перерыв и через служебный выход мигом во двор. Там тебя будет ждать такси. На шоссе вывезет, а там на попутках до Николаева доберёшься.

– Спасибо большое. Я хотел бы ознакомиться с делом.

– Вот оно. Бери, читай.

На обложке дела Марк прочёл: «Уголовное дело по обвинению Бегоева Алана Аслановича по ст. 103 УК УССР (умышленное убийство)».

Чем больше Марк зарывался в это дело, чем больше делал выписок из него, тем больше укреплялся во мнении, что приехал сюда не напрасно. Парня нужно спасать.

Итак, обычный субботний вечер. В маленьком посёлке Березанка только один центр досуга – Дом культуры. Там и бильярд на втором этаже, там и шахматно-шашечные баталии в фойе первого этажа, и, конечно же, танцы.

Народу тьма. Преимущественно молодёжь. И мужская её часть явно не совсем трезвая. Ну как не выпить для храбрости – знакомиться с девчонками.

Потерпевший Сергей Кононов, двадцати шести лет, бывший секретарь райкома комсомола, спортсмен, тоже пришёл в Дом культуры с друзьями.

Только в отличие от них выпил он лишку. Сначала пробовал играть на бильярде, но, поскольку по шарам попасть не удавалось, чуть не подрался с игроками. Друзья не дали, утянув его на первый этаж.

А там как раз перерыв в танцах, и болельщики столпились вокруг играющих в шашки и шахматы.

Одним из них и был двадцатисемилетний осетин Алан Бегоев, который недавно приехал в посёлок и работал прорабом на стройке. В этот вечер он пришёл в Дом культуры со своей беременной женой и как раз играл в шахматы. Жена болела за него, стоя за спинкой стула.

Увидев Бегоева, Кононов подошёл к нему:

– Со мной играть будешь! Ты понял?

– Закончу партию, тогда и сыграем, – спокойно ответил Алан.

– А я хочу сейчас! Ты что, зверёк, против меня чё-то имеешь?

– Я тебе уже всё сказал: закончу партию – сыграем.

– Нет, ты не доиграешь! – и с этими словами Кононов одним ударом смёл на пол все шахматные фигуры. – Китайская ничья, га-га-га.

– Послушай, Сергей, ты же нормальный парень. Завтра проспишься – жалеть будешь. Лучше иди домой, отдохни.

– Ах ты… (четырёхэтажный мат), – и с этими словами Кононов схватил деревянную шахматную доску и надел её на голову Бегоева.

Тот вскочил, лицо его пылало, но Алан опять сдержался и сказал:

– Ладно, Сергей. Расставляй фигуры. Я – в туалет и назад, будем играть, – и добавил шёпотом, повернувшись к жене: – Я потихоньку домой, а ты придёшь позже. Побудь здесь минут десять, чтоб не заподозрил, что я не вернусь.

Алан выходит из Дома культуры на ночной воздух и, заворачивая за угол, идёт вдоль боковой стенки здания по кратчайшему пути к себе домой. Но у самого угла он слышит топот ног и крик: «Стой, черно…пый! Сейчас я тебя мочить буду!»

Этот крик услышал не только Бегоев, но и отдыхавшие в перерыве музыканты, курившие на лавочке за кустами, отделявшими их от здания. Услышав угрозу «герои» тут же предпочли исчезнуть.

То, что произошло дальше, известно только со слов Бегоева.

Кононов кинулся на него и стал наносить удары руками и ногами. Поскольку его прилично качало, удары существенного вреда не приносили. Алан, закрыв голову, отступал, пока не упёрся спиной в стену Дома культуры.

Дальше отступать было некуда, и он с силой толкнул наседавшего в грудь. Кононов отшатнулся назад, при этом попав ногой в оставшуюся после дождя лужу, и со всего размаху шмякнулся спиной об асфальт, а головой – о бордюр между зданием и кустами.

И замер.

Бегоев тотчас подбежал к нему, оттащил к находящейся рядом водяной колонке и обильно полил его лицо и голову холодной водой.

Сергей пришёл в себя, протрезвел и, оттолкнув руку Бегоева, поддерживающую его, буркнул: «Ладно. Я – домой».

На следующее утро мать нашла его мёртвым. Подняла крик, сбежалась родня, соседи, вспомнили вчерашний инцидент, и по посёлку понёсся слух: «Проклятый кавказец убил нашего Серёжу!»

В течение нескольких часов собралась огромная толпа и, подогрев себя самогоном, ринулась к дому Бегоева. Но, к счастью, милиция уже узнала о происшедшем и успела его арестовать. Вот вкратце и всё.

К моменту, когда Марк завершил знакомиться с делом, зал судебных заседаний был забит под завязку и из него доносился напряжённый и угрожающий гул.

Появление в зале прокурора встретили спокойно, а вот появление Марка – неприязненным гулом. В тот момент, когда конвой ввёл подсудимого, зал взорвался криками, угрозами и проклятиями. К счастью, плотная стена милиционеров с автоматами надёжно прикрывала Бегоева от разъярённой публики.

Допрос свидетелей о начале конфликта Марк начал с напоминания об уголовной ответственности за дачу ложных показаний. Огласив их прежние допросы, Марк практически заставил их повторить, как всё было на самом деле в тот роковой вечер.

Из четырёх музыкантов, слышавших нападение потерпевшего на Бегоева, явились только двое. Ладно. Показания остальных есть в деле.

Допрос подсудимого суд, прокурор и Марк провели раньше, и Алан слово в слово повторил то, что говорил на следствии, ни разу не запнувшись, не добавив и не отняв.

Начинаются прения сторон. Женщина-прокурор с каменным лицом просит признать Бегоева виновным в умышленном убийстве и приговорить к восьми годам лишения свободы.

Марк поднимается и не успевает сказать ни слова, как зал начинает свистеть и топать ногами. Улучив паузу в этом гаме, судья громовым голосом объявляет, что прикажет очистить зал, если не установится порядок. В ряду милиционеров с автоматами происходит движение. Зал затихает.

И Марк очень медленно (чтобы дошло) воспроизводит события того рокового вечера. Начинает (что необычно) с характеристики погибшего. Конечно, она исключительно положительная. Но одна фразочка имеет прямое отношение к причине конфликта: «В последнее время часто допускал появление на работе в нетрезвом виде».

Зачитывает показания одного из его друзей по работе в райкоме комсомола: «Когда он трезвый, он – классный. Но если выпьет лишнего, у него крышу сносит».

– Вот где корень всего зла! Вот причина того, что отличный парень, любимец посёлка становился неуправляемым хулиганом, а бурлящая в нём энергия превращалась в агрессию: сначала он пытался затеять драку с игроками на бильярде, а потом набросился на мирно играющего в шахматы Бегоева.

– Товарищи судьи! – обращается Марк к судье и двум народным заседателям. – Отвлечёмся на минуту от юридической стороны дела. Мы все – мужчины. На минуту представим себе шаг за шагом, как начинался конфликт. Бегоев, совершенно трезвый, с беременной женой в субботний вечер приходит в Дом культуры. Он не идёт на танцы, где много выпивших парней, а играет в шахматы с такими же трезвыми и расположенными к интеллектуальным играм людьми. Перерыв, танцевавшие выходят кто покурить, кто в фойе поболеть за игроков. Жена Алана стоит за его спиной. И в этот момент пьяный потерпевший, расталкивая болельщиков и не обращая внимания на то, что с Аланом играет другой, требует, чтобы Бегоев немедленно играл с ним, – продолжает Марк.

– А теперь я прошу вас, товарищи судьи, представить себя на месте подсудимого. Вы спокойно поясняете Кононову, что сыграете с ним, закончив партию. В ответ вас обливают оскорблением – «зверёк», одним из самых обидных для кавказца. Каждый из вас – мужчина, защитник семьи. Тут у вас за спиной стоит жена, мать будущего ребёнка. И в её присутствии проглотить оскорбление?! Показать себя трусом?! Эту трусость женщина может никогда не простить в душе, даже если и не обмолвится об этом.

Скажу честно: я бы в такой ситуации не стерпел. Я бы не смог вынести такого публичного оскорбления, да ещё и в присутствии любимой женщины. Что делает Бегоев?

Он терпит.

Пытается успокоить разбушевавшегося Сергея. А тот в ответ сметает все шахматные фигуры с доски, объявляя «китайскую ничью». Второе оскорбление. Вытерпели бы вы? Не знаю.

Алан терпит.

И наконец, получив в лицо залп четырёхэтажного мата и деревянной доской по голове, что сделали бы на его месте вы, мужчины?.. Я спрашиваю: что?! – Длинная пауза. – И даже это Алан стерпел. Почему? Потому что он оказался сознательней меня по крайней мере в три раза! Бегоев понимал: вокруг наполненный газом баллон. Поднеси спичку – и… взрыв. Один удар кулаком, и через минуту разразится всеобщая, массовая драка, так как находившиеся рядом строители и его друзья не стояли бы в стороне. Какие последствия могли бы быть в этой сумасшедшей полупьяной драке – один бог знает.

Для того чтобы выдержать и стерпеть всё то, что выдержал и стерпел в той ситуации Бегоев, надо иметь гораздо больше мужества, человечности и сознательности, чем если бы он бросился драться. И он предпринимает последнюю попытку погасить конфликт, решив незаметно покинуть Дом культуры.

Что ещё более разумное мог предпринять человек в его ситуации? Ничего!

Всё только что сказанное мною подтверждается показаниями многочисленных свидетелей и жены подсудимого. Подтверждается тем, что спичка не была поднесена! В противном случае жертв было бы намного больше!

Прокурор требует признать его виновным в умышленном (!) убийстве. Есть ли у нас хоть одно доказательство этого?

Нет!

У нас есть доказательства того, что Бегоев намеревался уйти домой: он предупредил об этом жену и пошёл по кратчайшему пути, вдоль стены здания.

Есть ли у нас доказательства, что он напал на потерпевшего, начал драку?

Нет!

У нас есть доказательства того, что Кононов, догнав его, с криком «Стой, черно…пый! Сейчас я тебя мочить буду!» набросился на Бегоева. То есть намерение убить демонстрировал как раз погибший. Это утверждает и мой подзащитный, и музыканты, курившие на лавочке за кустами, чьи показания зафиксированы предварительным следствием.

Да, о самой драке мы знаем только со слов моего подзащитного, но ведь обвинение не представило ни одного доказательства, опровергающего эти показания. А в соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом показания подсудимого являются одним из полноправных источников доказательств.

Более того, судебно-медицинская экспертиза зафиксировала только одно повреждение головы и именно в области затылка. Ни синяков, ни кровоподтёков на лице погибшего не обнаружено, что совпадает с показаниями моего подзащитного. Бегоев отступал под ударами Кононова, пока не упёрся спиной в стену здания.

Что он мог ещё предпринять в тот момент?

Не сопротивляться?

Ждать, пока будет избит до потери сознания или убит, как обещал это сделать Кононов?

Естественно, он попытался защищаться и оттолкнул нападавшего. И не его вина, что нога потерпевшего в этот момент оказалась в луже. Тот поскользнулся, упал и ударился головой о каменный бордюр.

В чём же виноват мой подзащитный? В умышленном убийстве?

Я показал вам, что у него не было умысла не только на убийство, но и даже на драку.

В убийстве с превышением пределов необходимой обороны? Тоже нет. Методы и средства его защиты не превосходили методов и средств нападения: он не пользовался никаким оружием против кулаков потерпевшего.

Тот факт, что произошла смерть, в юридической науке носит название «казус». Случай, когда обвиняемый не желал, не предвидел и не мог предвидеть наступления особо опасных последствий, поэтому и не может нести уголовную ответственность за свои действия.

Прошу моего подзащитного в инкриминируемом ему преступлении оправдать!

Меньше всего Марк мог ожидать такой реакции зала, которая последовала через миг после того, как он замолчал.

Половина публики орала, посылая проклятия и угрозы в его адрес, но другая половина – аплодировала!

Аплодировали те, кто слушал и до кого дошёл смысл его речи, – в основном люди среднего возраста и старше. Возмущалась молодёжь, которая и не слушала, и ничего не поняла, заряженная только на одно – расправиться с убийцей.

Суд удалился в совещательную комнату для вынесения приговора. Марк стал собирать бумаги, намереваясь воспользоваться предложением судьи и незаметно покинуть посёлок.

Неожиданно к нему подошла секретарь судебного заседания и шёпотом попросила зайти в кабинет судьи. Как? Нарушение тайны совещательной комнаты – грубейший акт против отправления правосудия, влекущий безусловную отмену приговора. Но момент не для рассуждений. Заходит в кабинет судьи.

– Ну и что ты прикажешь нам делать? – хмуро спрашивает судья. – Всё понимаем: парень невиновен. Но ты же знаешь – оправдательных приговоров у нас не бывает. А если мы вынесем оправдательный приговор, никакая сила их не удержит. Будет море трупов с обеих сторон.

– Понимаю. В любом случае Бегоев пострадает. Наша задача эти страдания минимизировать. Я бы объявил о признании его виновным и назвал только номер статьи сто шестой Уголовного кодекса («Неосторожное убийство»), не поясняя публике её сути, и назначил два года лишения свободы с применением статьи двадцать пятой со значком «прим» (условное осуждение с обязательным привлечением к труду), не расшифровывая этого. Главное: слова «приговаривается к лишению свободы» зал услышит. Ну поработает Бегоев немного на стройке – он строитель и есть. Не в колонии же. А там и освободится условно-досрочно.

– М-да… Ладно. Наверное, так. А теперь давай бегом на служебный выход. Такси тебя ждёт. И ближайшие месяцы не бери дел в Березанке. А то мало ли что случится. Тебя тут хорошо запомнили. Будь здоров!

С этим напутствием Марк и уехал. Домой добрался без происшествий.

Эта история неожиданно имела продолжение.

Менее чем через год в конце рабочего дня в кабинет к Марку вошли Алан Бегоев с женой и маленьким ребёнком на руках. Алан был освобождён условно-досрочно и воссоединился с семьёй уже через восемь месяцев после суда.

Ребята принесли трёхлитровую банку мёда («с нашей пасеки») и много слов благодарности.

Марк быстро организовал чаёк, и они ещё два часа вспоминали все события того дня, решившего судьбу молодой семьи.

– В Березанке мы жили одни: ни родителей, ни родственников. Если бы Алана тогда посадили на восемь лет, как просила прокурор, и я осталась одна, вряд ли у нас был бы наш сыночек. Я и так почти каждый месяц лежала в больнице на сохранении. Спасибо вам, Марк Захарович! От всей нашей семьи и от всего сердца! – с чувством произнесла жена Бегоева. – Мы вас… всегда будем помнить!

– Конечно, будем, – прощаясь, уже в дверях улыбнулся Алан, – мы ведь и сына назвали Марком… Марик Бегоев.

Дело о краже из сельского магазина

В недалёком прошлом Марк, читая речи выдающихся адвокатов прошлого по уголовным делам, не раз встречал, как знаменитые адвокаты России выигрывали процесс, произнеся всего одну фразу.

Пытаясь представить подобное сейчас, он был уверен, что в нынешнем суде это уж никак невозможно. И тут…

В понедельник утром, как всегда после двух выходных дней, заведующая сельским магазином Зинаида Ветрова подошла к магазину и достала ключ от замка, чтобы открыть дверь.

Ключ не понадобился. Замок висел на месте, но дужка его оказалась спиленной и его легко можно было вынуть одной рукой.

– Кража, – пронеслось в голове Ветровой.

Не заходя внутрь, она вызвала сначала участкового, а потом и милицию из района. Осмотром было установлено, что воры похитили товаров на три тысячи сто рублей, что должно было квалифицироваться как хищение, совершённое группой лиц в крупном размере.

Поскольку наследили они немало, да и похищенное сбывали не особо скрываясь, задержали воров (а их было двое) довольно быстро, в соседнем районе.

Только вот дядя у одного из них оказался работником областной прокуратуры и племянника в беде не бросил.

При задержании у них обнаружили товаров из магазина на пятьсот рублей. Эту сумму хищения они (после встречи с дядей) и признали. Но не больше.

Вопреки существующей следственной и судебной практике – похитители отвечают за всю сумму недостачи (залез – отвечай) – следствие вменило ворам кражу имущества только на эти пятьсот рублей, а виновной в хищении остальной суммы – двух тысяч шестисот рублей – определили… Зинаиду Ветрову, заведующую магазином, мать-одиночку воспитывающую двоих малолетних детей.

Следствие приводило в качестве доказательств два установленных факта: 1) однажды, заколов кабана, она незаконно продавала своё собственное мясо через магазин и 2) наличие списка односельчан-должников, которые получили товары, но ещё не расплатились, на общую сумму аж двести семьдесят восемь рублей.

Какое отношение эти нарушения правил торговли (в лучшем случае дисциплинарная ответственность – выговор или увольнение) имели к хищению, у нормального человека в голове не укладывалось.

Но в голове следователя, прокурора, суда первой, второй и надзорной инстанций оно почему-то уложилось без проблем.

Три года лишения свободы, иск на две тысячи шестьсот рублей и запрет работы в торговле на пять лет – таков был приговор районного суда, «самого гуманного суда в мире». Детей определить в детский дом.

Оставалась последняя надежда – Верховный суд Украины, и Марк отправился на приём к председателю уголовной коллегии.

Приехав в Киев утром и с вокзала на такси добравшись до здания Верховного суда, он сдал свою жалобу последним – видно, другие адвокаты дежурили с шести утра.

Весь день просидел в приёмной, наблюдая, как один за другим адвокаты с воодушевлением заходят в кабинет председателя уголовной коллегии Супренко и как спустя непродолжительное время выходят обратно с одинаково потухшим взглядом: отменял или изменял приговоры Верховный суд чрезвычайно редко.

Наблюдая за коллегами, Марк всё больше убеждался, что шансы на успех у него минимальны.

«Какая-то продавщица в каком-то сельском магазине… Кому это надо?» Его надежда на положительный исход таяла с каждым часом.

Время рабочего дня подходило к концу, и вот наконец его очередь. Перед вызовом в кабинет председатель минут пятнадцать знакомится с поданными им материалами. Называется фамилия: «Рубин».

Марк входит.

Перед ним пожилой уставший человек в костюме без галстука, а на столе – стопка бумаг.

И Марк с предельной ясностью видит и чувствует, что всё уже решено, что никакого интереса его дело для председателя уголовной коллегии не представляет и что вся заготовленная заранее и сто раз выверенная адвокатская речь в одно ухо влетит, а из другого вылетит.

Тяжёлый взгляд серых глаз ползёт по лицу Марка. И, не предложив даже присесть, взглянув на его имя на жалобе, Супренко так же медленно спрашивает:

– И что же такого особенного, вы, Марк Захарович, хотите добавить к вашей жалобе, что соизволили приехать лично к председателю уголовной коллегии Верховного суда республики?

Сердце сжалось в комок: цена его ответа – судьба невинной женщины и двух её детей.

В один миг похоронив свою такую продуманную речь, он неожиданно для себя громко выпалил:

– Да ничего особенного я не скажу, Пётр Григорьевич! Зато вся Николаевская область гудит: «Теперь воровать можно. Государство воров жалеет! Всё украденное на продавцов спишут, да их же в тюрьму и посадят!»

– Что?! – во взгляде Супренко мелькнула молния. – Говоришь, «воровать можно, на продавцов спишут»?

С этими словами он резко пододвинул к себе листы жалобы, и в верхнем правом углу крупными буквами зажглось: «Истребовать дело. Супренко».

Через некоторое время Верховный суд отменил приговор районного суда.

Дело было направлено на доследование, в процессе которого воры получили по полной программе, а подзащитная Марка была освобождена от уголовной ответственности и восстановлена на работе. Её дети вновь обрели мать, и призрак детского дома навсегда исчез из их жизни.

Дело о злостном хулиганстве

Такая же простая фраза, произнесённая в другой раз на таком же приёме у того же председателя уголовной коллегии Верховного суда Украины, подарила свободу если не спасла жизнь, другому подзащитному Марка.

Однажды к нему в кабинет вошла, чуть прихрамывая, скромно одетая светловолосая молодая женщина, назвавшаяся Варварой. Она положила на стол приговор и решение областного суда, утвердившее этот приговор.

– Скажите, пожалуйста, есть ли возможность помочь моему другу? – спросила она.

Бегло просмотрев документы, Марк ответил:

– Можно обратиться с жалобой в президиум областного суда в порядке надзора, а потом в Верховный суд.

– Тогда я прошу вас заняться этим, – сказала она и, заключив договор на оказание юридических услуг, ушла.

Ознакомившись с делом, Марк выяснил следующее.

На окраине большого села в недавно построенном им просторном доме жили – не тужили Евгений Клочков вместе с женой и тёщей, которых он привёз в свой дом из другого села. Работал на Южно-Украинской атомной станции в ста двадцати километрах от дома, так что домой приезжал, как правило, на выходные.

Село хоть и большое, да всё равно – личная жизнь на виду. В общем, после года такой безоблачной жизни «доброжелатели» стали ненавязчиво намекать Евгению, что жена-то его «погуливает».

Евгений любил жену, хоть и был у неё уже третьим мужем. Долгое время он старался не обращать внимания на сплетни. Но «капля камень точит»: постепенно скандалы на почве ревности стали обычными в их доме.

Однажды, вернувшись домой в неурочное время и не застав дома супруги, Евгений спросил о ней тёщу.

– К сестре уехала, – буркнула та.

Сев на мотоцикл, Евгений помчался в село, где жила сестра, километров сорок от его дома. Увидев Клочкова, сестра удивлённо сообщила, что жены его она сегодня не видела.

Евгений вернулся домой. В душе кипел вулкан. Вошёл в хату. Жена и тёща были дома. Заметив огромный синяк на шее жены, Евгений побледнел.

– Ты… где была?

– У сестры.

– Я только что оттуда, тебя там не было.

– Так ты… шпионить за мной надумал?! Как же меня тошнит от тебя, импотент проклятый! – И тут в его адрес полился такой поток оскорблений, который привёл бы в бешенство любого мужчину.

Рука Евгения непроизвольно взлетела вверх, и, получив крепкую оплеуху, жена упала на кровать с разбитой губой. Сбоку подлетела тёща и… с разбитым носом оказалась рядом с дочерью.

Вышедший из себя Евгений вытащил на улицу телевизор, холодильник, стол и с криком «Достали с…ки!» облил всё это бензином, поджёг и уселся на лавочку около дома. На вопрос соседа «Женя, что ты делаешь?» обречённо вздохнул: «Милицию жду».

Приехавшая милиция обнаружила окровавленных жену и тёщу и сгоревшие вещи во дворе. Дело возбудили по двум статьям: уничтожение личного имущества и злостное хулиганство.

Клочков во всём признался и был отпущен до суда, дав подписку о невыезде. Домой дорога ему была заказана. Жена и тёща придумали бы что-нибудь ещё.

Поэтому он сошёлся с Варварой, работавшей вместе с ним и давно в него влюблённой. До суда жил у неё, надеясь, что всё обойдётся.

Не обошлось. Клочков был осуждён по обеим статьям, получив два года лишения свободы за уничтожение личного имущества (половина его по закону принадлежала жене) и три года за хулиганство с причинением вреда здоровью потерпевших (разбитые губа жены и нос тёщи).

На суде обе женщины так красочно живописали свои раны и так клеймили Евгения как хулигана и дебошира, что, несмотря на положительные характеристики, суд приговорил Клочкова путём частичного сложения наказаний к четырём годам лишения свободы.

И к моменту вступления Марка в это дело Евгений находился в колонии уже более года.

Оспаривать его вину в уничтожении имущества оснований не было. Сжёг так сжег. А вот с хулиганством дело обстояло иначе.

Уголовный кодекс формулировал хулиганство как «грубое нарушение общественного порядка, выражающее явное неуважение к обществу».

Обязателен мотив хулиганства – желание показать своё пренебрежительное отношение к обществу, своё превосходство.

Пленум Верховного суда Украины в Постановлении о делах о хулиганстве прямо указывал, что насильственные действия, совершённые не в общественном месте и вытекающие из личных неприязненных отношений, нельзя квалифицировать как хулиганство.

По мнению Марка, это и было именно то, что произошло в доме Клочкова. Ведь у него на почве ревности как раз и сложились те самые личные неприязненные отношения и с изменявшей ему женой, и с тёщей, покрывавшей свою дочь.

Удары, которые Евгений нанёс жене и тёще, никто не видел, конфликт произошёл внутри дома.

Никакого грубого нарушения общественного порядка он не совершал, как не выражал и явного неуважения к обществу.

Общества, посторонних людей вокруг просто не было. Значит, не было и хулиганства.

Всё это Марк подробно описал в надзорной жалобе, направив её в президиум областного суда. Ответ отрицательный.

Пошёл на приём к председателю областного суда. Не обратив внимания на подробные объяснения Марка, чиновник коротко заметил:

– Ну что ты ворошишь дело двухгодичной давности? Всё там нормально, всё заслуженно. Отменять приговор оснований не вижу.

Буквально на следующий день в юрконсультации неожиданно появилась встревоженная Варвара.

– Вчера получила письмо от Жени. У него в зоне конфликт с отрицаловкой, смертью угрожают. Просит, молит хоть что-нибудь сделать. Можете?

– К сожалению, председатель областного суда не прислушался к моим доводам. Последняя попытка – ехать в Верховный суд Украины, в Киев.

– Ой, а нам зарплату ещё не выдавали, у меня нет денег…

– Деньги небольшие. Я найду. Отдадите, когда сможете.

– Конечно, конечно, отдам. Не сомневайтесь. Спасибо вам! Главное – спасти Женю!

И вот Марк снова в знакомой приёмной Верховного суда, и снова вызывают одним из последних. Супренко, узнав его, улыбается:

– А… защитник селян. Прошлый раз продавщицу сельмага, а теперь сельского хулигана защищаешь? Читал, читал твои рассуждения, что хулиганства тут нет. И что на этот раз нам скажешь? О чём теперь гудит Николаевская область? Или уже не гудит?

Удивлённый его феноменальной памятью («Надо же, сколько у него просителей каждый день, а он меня запомнил») и поощрённый таким благодушным тоном, не задумываясь выдал:

– Как же не гудит? Ещё как гудит! Говорят: «Во как бабы верх взяли! Мало того, что им теперь своим мужьям изменять можно и спать с кем попало, так если мужик возмутится, то его – сразу в тюрьму, а ей, изменщице, – и дом, и всё его имущество! Значит, государство поощряет бл…ство?» Извините… Это не я, Пётр Григорьевич, это селяне так говорят.

Супренко усмехнулся.

– Ох и непростой ты хлопец, Марк Захарович. Молодой, да ранний. Знаешь, как на больную мозоль наступить. «Государство поощряет бл…ство?» Не будет этого! С доводами твоей жалобы согласен, хулиганства тут нет. Ладно. Поправим николаевских коллег.

И на второй жалобе Марка в Верховный суд вспыхнула заветная надпись: «Истребовать дело. Супренко».

Вскоре Верховный суд оправдал Клочкова по статье о хулиганстве, а поскольку за уничтожение личного имущества он отсидел уже больше половины срока, то и был освобождён условно-досрочно.

Спустя некоторое время Варвара навестила Марка на работе. Она возместила его расходы на поездку в Киев и принесла гонорар. Только радость на её лице не просматривалась.

– Варя! Что случилось? Почему грустим? По моим сведениям, ваш жених уже месяц как на воле, – удивлённо поинтересовался Марк.

– Да… он на свободе, Марк Захарович. Только жить он пошёл не ко мне. К своей жене вернулся. Сказал: «Люблю её. И весь срок только о ней и думал. А тебе спасибо, что вытащила меня из зоны. Век не забуду, если нужна будет помощь – только свистни». Но я свистеть не стану. Помирились они. Пусть живут, раз такая любовь.

Марк был в шоке. К радости заслуженной победы примешалась толика горечи: ведь девушка практически спасла любимому жизнь.

Но, с другой стороны, останься он с ней только из благодарности – вряд ли были бы счастливы. Сердцу не прикажешь. И в этом деле Марк был бессилен.

Дело Кабирова

Прошёл год. Однажды Марк проводил небольшое дело в посёлке Баштанка, где когда-то начинал самостоятельную адвокатскую практику. В перерыве получает телеграмму. Читает: «Прошу срочно перезвонить по телефону (московский номер). Заранее благодарю. Кабирова».

«Москва? Кабирова? Срочно презвонить? Странно…» – но уже через пять минут любопытство принесло его на междугородный переговорный пункт, расположенный рядом с судом. И вот в трубке властный женский голос:

– Кабирова. Слушаю.

– Добрый день! Меня зовут Марк Захарович Рубин, адвокат из Николаева. Мне передали телеграмму с просьбой позвонить вам.

– Здравствуйте, Марк Захарович! Спасибо за звонок. Я хотела бы просить вас взять на себя защиту моего сына Валентина.

– В чём его обвиняют?

– В коммерческом посредничестве. Следствие закончено.

– А где проводилось следствие?

– В Москве.

– Простите, но вы кто? – наконец решается спросить Марк.

– Вам что, фамилия Кабиров ни о чём не говорит?

– Ну, я знаю, что Кабиров – древняя дворянская фамилия. Знаю, что в Отечественную войну был партизанский генерал Кабиров, совершивший рейд по тылам фашистов из России на Западную Украину.

– Для начала – неплохо. А я – Анна Марковна Кабирова, жена этого партизанского генерала.

«Вот это да! И каким же образом жена такого известного на всю страну героя из самой Москвы узнала обо мне, начинающем провинциальном адвокате?» – мелькнула мысль.

– Простите, Анна Марковна. Я представляю ваши возможности. Вы ведь можете взять лучшего адвоката страны. Почему я?

– Я наняла адвоката из «золотой десятки» Москвы. Он изучил дело и сказал: «Вляпался парень! Помочь не смогу. Тем более что дело будет рассматриваться не в Москве, а на Украине, в Николаевской области, по месту нахождения большинства свидетелей. Ехать туда не хочу. Мне это неинтересно».

– После этого я обратилась к другу нашей семьи академику Бабию, с сыном которого вы учились, – продолжала Кабирова. – Он порекомендовал вас. А его рекомендация для меня закон. И я бы настоятельно вас просила на следующей неделе приехать к нам в Москву. Расходы оплачу. Адрес: площадь Восстания, дом один. Метро «Баррикадная». Подойдёте к дому – позвоните мне из автомата. Я встречу.

– Хорошо. Договорились.

На следующей неделе после звонка Кабировой Марк вошёл в одну из семи московских сталинских высоток, которая показалась ему сказочным дворцом: в холле – красное дерево, разноцветный мрамор.

В квартиру Кабировой поднимался на лифте вместе со звездой советского кино Элиной Быстрицкой.

Квартира удивила невиданной роскошью. Анна Марковна сразу предложила почитать обвинительное заключение, пока подъедет Валентин. Он четыре месяца находился под стражей. Идти к генеральному прокурору и просить продлить срок следствия прокуратура не решилась и освободила Кабирова до суда, взяв с него подписку о невыезде.

И вот что Марк прочёл.

Сельские жители Николаевской, Воронежской и других областей на своих приусадебных участках выращивали траву сорго. Короткими днями и длинными зимними вечерами они вязали из неё обыкновенные веники, благо зимой работы в колхозе немного.

И была только одна проблема – низкая цена на веники в местных заготовительных конторах. Поэтому селяне выбирали из своего числа людей, грузили тысячи веников в грузовые фургоны и везли их в Москву, на Тишинский и Дорогомиловский рынки.

Там сгружали на склады и сами стояли за прилавками, продавая в розницу по восемьдесят копеек. Естественно, дело шло очень медленно – тысячи веников быстро не продашь.

Судьба Валентина Кабирова складывалась по-разному. После счастливого детства в генеральской семье он поступил в Московский университет.

А на третьем курсе влюбился и женился на официантке ресторана, женщине с ребёнком. Появился свой ребёнок. И жена ежедневно пилила его, в выражениях не стесняясь: «Ну что, генеральский сынок. Сам рос как сыр в масле, а своих детей обеспечивать не желаешь?! Сколько ты ещё будешь за книжками на моей шее сидеть, студент недоделанный?!» – Скандалы следовали один за другим.

В конце концов Валентин бросил университет и устроился в отдел снабжения исполкома одного из районов Москвы. Там он быстро сдружился со своим начальником, который, уходя на пенсию, и передал ему своё «дело».

Оказалось, что те самые «веники обыкновенные» в столице были в большом дефиците. Но госорганизации не имели права покупать их у частных лиц, только у посредников – райпотребсоюзов, принимавших веники от селян.

Отыскав захудалую заготконтору райпотребсоюза, Кабиров пообещал директору выполнение плана заготовок и получил чистые бланки накладных на приём и отпуск веников.

С этими накладными он приезжал на рынки Москвы и предлагал колхозникам купить у них веники оптом по семьдесят копеек за веник.

Те соглашались с огромной радостью: во-первых, цена вдвое выше, чем дома, во-вторых, не надо мёрзнуть долгими неделями на базаре, жить в съёмной конуре и есть что попало.

Валентин тут же загружал веники в грузовые такси и вёз их в ГУМ, ЦУМ и другие крупнейшие московские магазины, где якобы от Владимирской заготовительной конторы продавал их по рублю, а то и по рубль двадцать за штуку. Тридцать – пятьдесят копеек с веника – его практически чистая прибыль.

Вскоре он познакомился с директором московской хозяйственной базы Себяновым, который с ходу предложил ему покупать все его веники, если пять копеек с веника Кабиров будет платить ему. На том и поладили.

Следствие установило, что за полтора года Валентин вместе со своим помощником, проведя сорок семь подобных сделок, «заработали» сто шестьдесят пять тысяч рублей (!) – фантастическую по тем временам сумму.

Статья Уголовного кодекса – коммерческое посредничество – предусматривала до пяти лет лишения свободы, и, учитывая размер преступного дохода, Кабиров мог реально получить все пять лет.

Имея такие деньги, Валентин с семьёй «гуляли» по полной программе. Они неделями «зависали» в лучших гостиницах Сочи и Ялты, делали сногсшибательные покупки, меняли автомобили.

Но как только Валентина арестовали, жена его тут же, сменив дверной замок, привезла в их семейное гнёздышко кавказца-бармена из Сочи, с которым у неё была давняя связь.

Она ни разу не пришла к мужу на свидание в тюрьму не передала ни одной передачи. Хищница. Щука!

Марк узнал, что в течение срока ареста дело Валентина вели шесть следователей прокуратуры. Одна из них, Татьяна, влюбилась в него без памяти, что не осталось незамеченным.

И когда Валентина освободили, он сразу встретился с Татьяной и перешёл к ней жить.

В ожидании сына Анна Марковна рассказала Марку об их семье, о её муже-герое, о книгах, которые они писали вместе. Книги Кабирова были на слуху: «За линией фронта», «Таинственная записка», «Отвоёванная весна».

Случайно обмолвилась о своих дружеских связях с первыми лицами государства: председателя Президиума Верховного Совета СССР Подгорного она называла Колей, сообщив, что он помогает ей менять автомобили «Волга».

– Анна Марковна, но как же тогда получилось, что сын такого заслуженного человека попал в уголовное дело?

И тут он услышал такую историю, что сразу вспомнились «высокие» отношения высших сановников при королевском дворе Франции, описанные Александром Дюма.

Когда Кабиров издал свою книгу «Отвоёванная весна», его секретарь, как всегда, отправила авторские экземпляры в подарок Брежневу, Косыгину, Подгорному и ещё десятку высших должностных лиц страны, абсолютно случайно позабыв включить в этот список непосредственного начальника Кабирова – министра внутренних дел.

На одном из приёмов в Кремле к Щёлокову подошёл министр обороны и в разговоре между прочим брякнул:

– Слушай, а твой Кабиров… неплохую книжонку издал.

– Какую?

– «Отвоёванная весна»… А ты что, не получал от него экземплярчик? Ну, Кабиров! Забыл про своего начальника?! Ха-ха-ха!

Какой конфуз! Какой позор! Какая «пощёчина»! И это в присутствии окружающих! Что подумают другие «вельможи»? Щёлоков затаил обиду.

Когда Александр Никонович Кабиров тяжело заболел, Анна Марковна несколько месяцев не отходила от его постели. Она искренне любила мужа и крайне тяжело переживала его уход.

На похоронах министр МВД, как и другие официальные лица, не только присутствовал, но даже был в числе тех, кто нёс гроб с телом Кабирова. Анна Марковна, вся в слезах, поддерживаемая сыном, шла за ним.

На кладбище, улучив минутку, к ней подошёл референт Щёлокова и, выразив соболезнование, предложил:

– Анна Марковна, дело прошлое, но было бы чрезвычайно правильным, если бы вы задним числом всё же отправили авторский экземпляр вашей последней книги министру внутренних дел.

Вся боль последних месяцев, всё горе утраты выплеснулись на незадачливого референта в один момент.

Трёхэтажный мат в его адрес и в адрес его шефа из уст Анны Марковны вмиг сдул референта из поля её зрения. Зато её ответ он передал Щёлокову слово в слово.

В 1977 году один из старых и заслуженных коммунистов, проживавших в селе, где процветала торговля вениками, из простой человеческой зависти накатал огромное заявление в генеральную прокуратуру о том, что его односельчане неправедным путём «гребут деньги лопатой», продавая веники на рынках столицы нашей Родины.

Вскоре на этих рынках появились милиционеры в штатском, которые, подойдя к селянам с вениками, будто между прочим спросили:

– Ну что, мужики, и как идёт торговля?

– Плохо. Ждём, когда Валик приедет.

– Какой Валик?

– Какой-какой, Кабиров.

– А зачем вам Кабиров?

– Так он же у нас всё забирает. Оптом. Правда, что-то давно не показывался. Загулял, наверное. Ха-ха! А вы-то покупать будете? Недорого отдадим. Уступим. Надоело тут стоять, домой охота.

И завертелось. Были проведены сотни допросов, собрана масса документов и других доказательств. И когда эти материалы легли на стол Щёлокову с вопросом «Как прикажете поступить с сыном Кабирова?», тот, ни на минуту не задумываясь, ответил: «По закону».

В шесть часов утра Валентина Кабирова арестовали, и он четыре месяца провёл в Бутырской тюрьме, пока следствие не закончило складывать один к одному двенадцать томов его уголовного дела.

Под стражей находился и Себянов. Пять копеек с веника, которые он получал от Кабирова, превратились в сорок одну тысячу рублей взятки, в получении которой он и обвинялся.

Валентин, добровольно заявивший об этом, был следствием освобождён от уголовной ответственности за дачу взятки согласно Примечанию к соответствующей статье Уголовного кодекса.

– Анна Марковна, но почему, как только началось уголовное дело, вы не обратились к высокопоставленным друзьям, к тому же Подгорному?

Долгая пауза. А потом, не глядя на него:

– Марк, мне честь семьи Кабировых дороже собственной жизни!

«Вот так. Сказала как отрезала. На одной чаше весов – её репутация, на другой – свобода, а может, и жизнь её единственного сына. Она выбрала первое. Что ж, не мне судить».

Наконец приехал Валентин. Красавец тридцати шести лет, умница и эрудит. Вместе с ним приехала и Татьяна, которой пришлось распрощаться с работой следователя. Карьере предпочла любовь.

Познакомились.

– Знаешь, Марик, – быстро сократил между ними дистанцию Валентин, – если б я только мог себе представить, что попаду в тюрьму и что она такая, сидел бы на хлебе и воде всю жизнь. Но я даже подумать не мог, что попаду туда! Где я, сын своего отца, а где – тюрьма! И за что?! Я убил кого-то, ограбил, изнасиловал?!

– Ну, от тюрьмы и от сумы… – не я, Валентин, придумал, как не я сочинил и сотни статей Уголовного кодекса. Ты ведь, как указано в обвинительном заключении, во всём признался. Сейчас наша задача – смягчить наказание. И, учитывая фантастическую сумму твоего дохода, избежать колонии будет ох как непросто! Я говорю вам об этом честно и сразу, так же как сказал и предыдущий твой адвокат. Так что, если передумаешь брать меня защитником, не обижусь.

– Даты чё, Марик? Тебя же сам Бабий рекомендовал! Никого мне другого не надо! Ты уж только постарайся! Отблагодарим по полной!

В конце их беседы Марк передал Валентину список документов, которые они с Татьяной должны были собрать к суду для смягчения участи Кабирова, а также банковские реквизиты коллегии адвокатов. Договорились, что тот заключит договор на защиту, и Марк уехал обратно в Николаев.

Прошло некоторое время. Вестей от Валентина не было. Деньги на защиту в Николаев тоже не поступали. И вдруг Марк случайно узнал, что уголовное дело Кабирова уже поступило в Николаевский областной суд. Это само по себе говорило о его важности, вернее, о важности подсудимого.

Дело принял судья Березинский, один из самых «непробиваемых» судей, и, изучив материалы дела, задумался: «Если я приговорю сынка известного всей стране героя к лишению свободы, а за ним кто-то стоит – мне несдобровать. Если не приговорю, а за ним не стоит никто, по протесту прокуратуры приговор отменят. Тоже нехорошо».

И судья принял соломоново решение: он возвратил дело обратно в Москву на дополнительное расследование, указав: «Следствием Кабиров был освобождён от уголовной ответственности за дачу взятки в сумме сорок одна тысяча рублей в связи с тем, что написал добровольное заявление о даче взятки. Но, поскольку это заявление сделано в день возбуждения уголовного дела, оно не считается добровольным и Кабиров должен быть привлечён к ответственности за дачу взятки в особо крупном размере».

Мера наказания – лишение свободы сроком до пятнадцати лет.

Расчёт судьи был простой. Если у Кабирова есть покровители, дело вернётся в прежнем виде. Если покровителей нет – он получит ещё и статью о даче взятки, и тогда сажать его можно, не оглядываясь на Москву.

В Москве возвращённое дело попадает к новому молодому следователю, который, не мудрствуя лукаво, буквально за две недели впаривает Валентину статью о даче взятки, утверждает у прокурора обвинительное заключение и направляет дело в Николаевский облсуд уже по двум статьям Уголовного кодекса.

Всё это время от Кабирова не было ни звонка, ни письма. И когда до дня слушания дела осталось несколько дней, он наконец позвонил.

– Маркуша, ты меня уже похоронил? – его первая фраза.

– И тебе доброго дня, Валентин! Да нет, просто я решил, что ты обратился к другому адвокату.

– О чём ты говоришь? Я же тут совсем расклеился! После того как на меня повесили ещё и вторую, «расстрельную» статью, сначала топил себя в водке, потом пытался с собой покончить – всю грудь ножом изрезал. Слава богу, Татьяна спасла, и завтра я вылетаю к тебе. Теперь одна надежда на тебя, Марик. Деньги – сто пятьдесят рублей на защиту – в твою коллегию уже отправил. Хватит?

– Хватит.

– Тогда можешь знакомиться с делом.

– Ну, спасибо за разрешение. Хорошо, что хоть не в последний день сообщил.

И вот перед Марком все двенадцать томов уголовного дела по двести листов каждый. Вполне на все пятнадцать лет лишения свободы.

И, глядя на эту груду бумаги, он отчётливо понимает: на самом деле ему нужны всего только две страницы.

Всего две: заявление Кабирова, в котором он признаётся в даче взятки Себянову – пять копеек с каждого принятого веника, – и постановление о возбуждении уголовного дела.

И есть только один способ выиграть: доказать, что первый документ появился на свет раньше второго. Что Кабиров написал своё заявление до момента возбуждения уголовного дела.

Марк сравнивает эти два документа.

Постановление о возбуждении уголовного дела написано 26 февраля в десять ноль-ноль утра.

Заявление Кабирова датировано тоже двадцать шестым февраля. Время – не указано.

До десяти ноль-ноль или после десяти ноль-ноль – неизвестно. Судьба Валентина – в этих двух документах. Обозначенных одним числом.

Час за часом он сжигает взглядом эти две бумаги. Вчитывается в их содержание. Выучивает наизусть каждое слово напечатанного на машинке текста.

Как бы он хотел, чтобы на заявлении Кабирова – пусть в самом неожиданном месте – чудом появилось время его написания. И было бы это время ранее десяти часов, то есть до вынесения постановления о возбуждении уголовного дела. Хотя бы девять пятьдесят девять.

Но нет. Таких цифр нет и взяться им неоткуда! Ведь именно на этот факт и обратил внимание судья Березинский, когда отправлял дело на доследование.

Первый день прошёл безрезультатно. Ночь – без сна, мысли не давали заснуть.

Следующий день – та же картина. Марк до буквы впитывает в себя содержание обоих документов и, как и вчера, ничего нового не находит.

Во второй половине дня начинает потихоньку читать дело дальше. Читает вполглаза. Том за томом. Страница за страницей. Допросы, документы, допросы, документы…

Документы со множеством резолюций в правом или левом верхнем углу.

«Стоп! Резолюций? Резолюций!»

В голове ярко взрывается фейерверк, а сердце начинает колотиться с бешеной скоростью: «Что я делал все эти два дня? Как всегда, читал только содержание перелистываемых документов! Точно так же и судья, и следователь, и прокурор, знакомясь с делом, читают только его содержание. И никто и никогда не обращает внимания на резолюции, написанные мелким, неразборчивым почерком, налезающие одна на другую, часто вообще нечитаемые! Да и ни к чему тратить время, когда перед тобой двенадцать томов по несколько сот страниц в каждом. Дай бог содержание документа просмотреть, ухватив его суть».

Он бросается обратно к первой странице, к заявлению Кабирова.

В правом верхнем углу вкривь и вкось разными чернилами и разными почерками наложены несколько резолюций.

Марк знает, какая ему нужна!

Он жаждет, чтоб она была!

Он молит Бога, чтоб она появилась!

И – о чудо – она по-яв-ля-ет-ся: «Рассмотреть заявление и решить вопрос о возбуждении уголовного дела. Майор…» – подпись неразборчива.

То есть, несмотря на то что в заявлении не указано время его написания, из текста этой замечательной резолюции видно, что:

1) сначала было написано заявление;

2) потом какой-то майор прочитал его;

3) потом он написал резолюцию о том, что надо сначала рассмотреть данное заявление и только после этого решать вопрос: возбуждать уголовное дело или нет.

А до этого заявления органы о даче взятки не знали?!

Следовательно, заявление сделано Валентином добровольно и от уголовной ответственности за дачу взятки он в соответствии с законом должен быть освобождён!

«Фух… Вот это да! Фантастика! Но ведь это пока только я так считаю. А как вдолбить всё это в головы судьи и прокурора?» – мозги пылали.

«Ведь если учесть, что именно Березинский предположил, а московский следователь и прокурор с ним согласились, то сейчас, доказывая судье, что он так грубо ошибся, я тем самым просто ткну его мордой в грязь? И после этого рассчитывать, что он со мной согласится, признает, что проглядел?! – Марк чувствовал, как душа плавится от беспомощности. – Но Кабиров однозначно не заслуживает такого жуткого наказания! Пятнадцать лет лишения свободы! За умышленное убийство и то только до двенадцати дают. Да… Но пытаться доказывать это – всё равно что шпагу наголо и… галопом на ветряные мельницы!»

Всё это Марк слишком хорошо понимал, но ещё лучше он понимал другое: конь уже мчит его быстрее ветра, шпага – в руке и он обязан победить эти недоступные «ветряные мельницы». Победить во что бы то ни стало!

«Что ж, главное у меня есть, – успокаивал себя Марк, – у меня есть инструмент. У меня есть оружие! А уж как применить его – зависит только от меня. Найду правильную тактику – есть шанс. Ошибусь – проиграю. Как и в любом сражении. Конечно, ждать суда и в прениях попытаться объяснить свою позицию – поражение без вариантов. Судебное следствие будет длиться долго – свидетелей много и документов тьма. Наивно полагать, что за те считаные минуты, которые мне будут отведены для речи в прениях, судья проникнется убеждением в моей правоте и откажется от собственной версии, поддержанной московским и николаевским обвинителями. Тут надо что-то другое…»

Вспомнив, что судья заядлый курильщик, Марк покупает пачку болгарских сигарет и, улучив момент, когда Березинский выходит из кабинета для перекура, тоже выходит в коридор.

Угостил судью сигаретой и прикурил свою (хоть сам не курил).

– Вы знаете, – начинает разговор, – я тут обнаружил интересную резолюцию на заявлении Кабирова о даче взятки. Получается, что оно действительно было написано до момента возбуждения уголовного дела. Да и вообще-то он парень неплохой, это жена его…

– Да брось ты, Рубин, – резко прерывает Марка судья, – Кабиров твой – не чета отцу – негодяй ещё тот! Да он за полтора года три машины сменил, и все иномарки. Посуду, из которой на своих оргиях жрали, не мыли – выбрасывали. С моим мнением и московское следствие, и московский прокурор согласились. А ты: резолюция… Какая там резолюция, вляпался твой клиент по самые уши. И снисхождения пусть не ждёт: сидеть будет, пока не состарится!

«Бух! Первый блин – жирным комом. Чёрт! Ничего, главное сейчас – не падать духом! Ещё есть целых пять дней».

На следующий день с коробкой шоколадных конфет Марк приземляется в канцелярии суда. Секретари вскипятили чаёк. Пьют, болтают.

– Девочки! И что за человек ваш Березинский?! – возмущается Марк. – Ну чистый памятник. Никаких эмоций. Никогда не улыбнётся, не разозлится. Человек в футляре.

– Видел бы ты его во время игры в настольный теннис, – перебивает его секретарь Света. – Когда мы играем, он аж из штанов выпрыгивает! Такой заводной!

«Оп-па! Я, конечно, теннисист не супер, но в юности пинг-понгом баловался», – обрадовался Марк.

– Светочка, так то ж моя любимая игра! Можешь устроить, чтоб я поиграл с вами?

– Нет проблем. Моя напарница заболела. Приходи в час дня, в обеденный перерыв. Поиграем.

В час дня Марк распахнул двери большой комнаты, где был установлен стол для настольного тенниса и несколько судей и секретарей уже разминались.

Света объявила, что играть в паре она будет сегодня с Марком, и они начали игру. Против них играли Березинский и другой судья. Немного освоившись, Марк понял, что Березинский с партнёршей играют послабее, чем они со Светой.

«Что ж, попробуем пощекотать его амбиции…»

Игру повёл так: выигрывают три-четыре очка, проигрывают столько же. Выигрывают – проигрывают. В конце тайма уступают на «больше-меньше».

Ох, как же преобразился судья, которого Марк считал сухарём! Как он сокрушался при каждой неудаче и как радовался каждому очку!

Сыграли ещё раз. Марк изменил тактику: выигрывая семь-восемь очков, к концу тайма давал Березинскому возможность догонять и в последнюю минуту – выигрывать. И как же «искренне» и громко Марк огорчался поражению!

А потный, раскрасневшийся Березинский радовался как мальчишка.

Обеденный перерыв закончился, и Марк подошёл пожать руку сопернику-победителю.

– Слушай, Захарыч (?!), классно поиграли! Завтра придёшь? – спрашивает Березинский.

– Мне тоже понравилось. Жаль, что продули. Но завтра возьмём реванш. Не сомневайтесь!

Покровительственная улыбка была ему ответом. Света ничего не спрашивала. Она играла неплохо и сразу всё поняла.

На следующий день играть явились только они вдвоём: Марк и Березинский. Играли один на один, и Марку гораздо легче было вести свою тактику.

При каждом пропущенном мяче он сокрушался, будто проиграл миллион. Зато судья расцветал так, как будто он этот миллион выиграл. Они сыграли три партии, из которых Березинский «победил» в первой и последней.

Промокнув лицо полотенцем, он подошёл к Марку, пожал руку и вдруг, хлопнув его по плечу, неожиданно спросил:

– Да… так а что ты там давеча бормотал мне о какой-то резолюции? Где она? Что в ней?

Вспыхнув от неожиданности, ещё не веря своему счастью, Марк скороговоркой выпалил:

– В правом верхнем углу заявления Кабирова о даче взятки, среди других резолюций имеется короткая, но внятная: «Рассмотреть заявление и решить вопрос о возбуждении уголовного дела». Я сам её только на третий день углядел. Но смысл не оставляет сомнений – заявление было сделано до вынесения постановления о возбуждении дела! Кроме того, в томе третьем я нашёл протокол допроса милиционера-оперативника, который прямо заявляет: «До Кабирова мы о взятках не знали». – И тут же, достав из своей папки копии первого листа заявления и страницу с допросом оперативника, Марк протянул их судье.

– Ладно. Посмотрим на досуге, – не глядя засовывает Березинский бумаги во внутренний карман пиджака. – Завтра придёшь? А то что-то твоим реваншем пока и не пахнет, ха-ха-ха!

– Посмотрим. Завтра – сто пудов – победа будет за мной!

Ах, как ему хотелось сказать, что победу, пусть пока только маленькую, промежуточную, он уже положил в свой карман. Более глубокий, чем карман пиджака судьи.

Так они и играли во время обеденных перерывов, пока не открылось слушание этого дела.

Кабиров прилетел за два дня до этого. Погрустневший, угрюмый, растрёпанный. Было видно, что он переживает. Все мысли – о предстоящем суде и бесконечном сроке заключения. Поселившись в квартире Марка, он заявил:

– Запомни, Марик, я больше в тюрьму не пойду. Насмотрелся… – И он показал большую упаковку снотворного. – Вот, видишь: выпил, заснул и… никаких мук.

Этот судебный процесс затянулся на три недели. Первые дни – в Николаеве, а потом в сельском районе, где проживало большинство свидетелей, торговавших вениками с помощью Кабирова.

Обвинение поддерживал зампрокурора области, убелённый сединами юрист, умница и интеллигент.

Работа изо дня в день в крохотном посёлке сблизила участников процесса: судью, его секретаря, прокурора и Марка. Они вместе завтракали, обедали и ужинали в местном кафе, жили в одной допотопной гостинице.

И хоть о деле не говорили, человеческие отношения невольно стали ближе.

За это время Марк собрал целый ворох материалов, в которых разъяснялось, в каких случаях заявление о даче взятки следует считать добровольным: 1) постановление Верховного суда Украины; 2) конкретные дела, решённые Верховным судом; и 3) статьи видных учёных юристов, подтверждавших его позицию. Нужные абзацы ярко выделил, и они сразу бросались в глаза.

Разложив всё это в наиболее читабельном порядке, он однажды за ужином, оставшись вдвоём с прокурором, предложил:

– Товарищ прокурор, вы знаете, я начинающий адвокат. Дело Кабирова особой важности и находится на контроле Министерства юстиции. Каждую неделю я отчитываюсь о его ходе перед Президиумом коллегии адвокатов. Скоро прения сторон. Вы опытный профессионал, у вас за плечами десятки, если не сотни подобных дел. Пожалуйста, посмотрите эти материалы, и единственное, о чём я прошу: скажите, правомерно ли с моей стороны занять такую позицию защиты? Очень не хочу опростоволоситься в таком резонансном деле.

Брови прокурора поднялись, но документы он взял и пообещал через пару дней дать ответ. И действительно, возвращая папку, заметил:

– А вы неплохо поработали. Ваше мнение заслуживает тщательного анализа.

Вот! Ведь это то, что и было надо!

Ведь для чего он заранее всунул прокурору обоснование своей позиции?

А для того, чтобы после прочтения такой массы юридического материала в пользу добровольности заявления Кабирова она отложилась в его голове ещё до начала их поединка в судебных прениях и вызвала сомнения в правильности обвинения.

Приближался день окончания судебного следствия. Марк с Валентином жили в одном номере районной гостиницы. Как-то утром, выйдя из ванной комнаты с зубной щёткой в руках, Валентин неожиданно спросил:

– Марик, послушай, а что мне делать с этими бумажками?

И он протянул три больших листа бумаги, убористо исписанных мелким женским почерком, на которых перечислялись десятки изделий из хрусталя: люстры, посуда, статуэтки. Их размеры и стоимость. Всего на сумму более пятнадцати тысяч рублей! Внизу дата и чья-то подпись.

– Это что?

– Ты понимаешь… меня арестовали в шесть утра. А обыск провели только в десять. Жена успела до обыска перенести весь наш хрусталь в квартиру соседки с нижнего этажа, а у меня с ней всегда были хорошие отношения. Когда через четыре месяца меня отпустили под подписку о невыезде и я, купив шампанского, пришёл домой, жена прогнала меня, не отдав даже тряпки и обувь и пригрозив вызвать милицию, – продолжал Валентин. – Расстроенный, я спустился вниз, в квартиру соседки, с которой раньше дружили. Мы выпили шампанское, потом она принесла коньяк. Я расчувствовался, расплакался – даже с дочкой повидаться не пустили. И тут соседка проговорилась: хрусталь-то наш, как оказалось, у неё находится! Но отдаст она его нам только по обоюдному согласию. Как разделим, так и отдаст. И сколько я ни уговаривал её вернуть мне хотя бы половину – ни в какую. Но она дала мне копию расписки, которую моя бывшая жена её написать заставила, оставляя у неё хрусталь. Вот эти три листа бумаги. Соседка расписалась и вручила мне как свидетельство того, что себе она его забирать не собирается.

– Валик, а ты надеешься, что получишь хоть что-нибудь из этого списка «по обоюдному согласию»?

– О чём ты говоришь?! Да бывшая скорее удавится! Конечно, нет.

– Ну тогда у тебя есть возможность сделать уникальный жест на завтрашнем процессе.

И после этого Кабиров битый час репетировал перед зеркалом роль, которую на следующий день он с блеском и исполнил.

На вопрос судьи «Имеются ли у подсудимого заявления, добавления или вопросы перед окончанием судебного следствия?» Кабиров встал и хорошо отрепетированным голосом взволнованно произнёс:

– Граждане судьи! За эти три с небольшим недели я прожил жизнь более долгую, чем за все прошедшие тридцать шесть лет. Долгую не по времени, а по переосмыслению того, чему меня учили с детства: что такое «хорошо» и что такое «плохо». Я осознал, что последние годы жил абсолютно неправильно! Я стремился совсем не к тому, к чему должен стремиться каждый советский человек. Наваждение лёгкой наживы вскружило мне голову и всячески поощряемое моей бывшей женой в конце концов привело меня на скамью подсудимых. Я глубоко раскаиваюсь в содеянном и хочу хотя бы частично загладить свою вину – вернуть государству имущество, нажитое мною незаконным путём. Я вручаю вам расписку соседки по квартире, из которой следует, что у неё сейчас находится имущество на пятнадцать тысяч рублей, ранее принадлежавшее мне. Я выдаю его государству с чистым сердцем, и огромная тяжесть снимается с моей души! Это всё.

В зале – оглушительный взрыв тишины.

И судья, и народные заседатели, и прокурор прекрасно знали, что в девяноста девяти случаях из ста подсудимые, несмотря ни на что, перед лицом угрозы стараются утаить и сохранить хотя бы какую-то копейку для того, чтобы можно было на что-то жить и содержать семью, когда закончится срок.

А тут подсудимый сам, по своей воле отдаёт государству последнее, что имеет, да ещё и в таком размере! Редчайший случай!

Первым опомнился прокурор. Он встал и заявил, что деятельное раскаяние Кабирова обязательно будет учтено при назначении меры наказания.

«Есть! Сработало!» – возликовал про себя Марк.

И действительно, в прениях прокурор выступал очень коротко. Он хоть и просил признать Валентина виновным, но попросил приговорить Кабирова только к пяти годам лишения свободы (ниже низшего предела) из пятнадцати, предусмотренных санкцией.

Речь адвоката заняла сорок минут. В ней Марк сделал подробнейший анализ юридической составляющей дела. Разжевал до мельчайшей консистенции факты, указывающие на то, что заявление Кабирова было сделано до того, как милиция об этом узнала, то есть до возбуждения уголовного дела.

Затем подробно остановился на личности подзащитного. Зачитал массу положительных характеристик, начиная со школы, института, места работы и места жительства.

И конечно, красочно высветил дарение государству имущества на пятнадцать тысяч рублей (а ведь на такие деньги можно было лет на десять забыть о работе).

В заключение Марк просил оправдать Кабирова по статье о даче взятки, а по статье о коммерческом посредничестве определить меру наказания, не связанную с лишением свободы.

«Такому человеку тюрьма не нужна! Его исправление вполне возможно без изоляции от общества!»

Суд удалился в совещательную комнату. Совещались они часа три. После этого судья огласил резолютивную часть приговора: Себянова, который, будучи должностным лицом, занимавшим ответственное положение (директор хозяйственной базы), не признал свою вину, за вымогательство и получение взятки в особо крупном размере приговорить к двенадцати годам лишения свободы; Кабирова – по статье о даче взятки оправдать, по статье «Коммерческое посредничество» приговорить к двум годам лишения свободы условно с обязательным привлечением к труду на стройках народного хозяйства.

Татьяне, жене Кабирова, которая привезла ему целый ворох вещей, необходимых для заключённого, пришлось везти их обратно в Москву. Вместе со своим непутёвым мужем. Целым и невредимым. И конечно же, совершенно нетрезвым. Его еле загрузили в вагон, где он сразу уснул, оглашая всё вокруг громким храпом.

«Добрых снов, Валентин Александрович, сын партизанского командира, Героя Советского Союза! Нож гильотины, просвистевший рядышком с твоей головой, чуть-чуть не задел её. А чуть-чуть, как у нас говорят, не считается…» – философствовал Марк, махая рукой счастливой Татьяне, улыбающейся ему через стекло вагона.

Анна Марковна на суде так и не появилась. Видно, не верила она в благополучный исход дела и не хотела присутствовать в момент, когда её сын получит длительный срок. Не дай бог – попадёт в прессу.

Ведь, как заявила она при первой их встрече, мне честь семьи Кабировых дороже собственной жизни!

Теория и практика джунглей

…Приятные воспоминания убаюкали Марка, а проснувшись, он первым делом показал Николаю ходатайство о помиловании.

Читая ходатайство, Николай так разволновался, что к завершению глаза его стали влажными.

– Спасибо, Марик! Век не забуду! Думаю, такое точно сработает. Наверняка…

– И ещё не забудь: пусть жена подключит всех знакомых и родственников, чтоб депутат Верховного Совета это ходатайство поддержал. Вот тогда будет наверняка.

– Да помню я, помню. Ладно, давай ешь свою кашу а потом я тебя учить буду, – пряча ходатайство между своими бумагами, всё ещё растроганным голосом проговорил Николай.

Он оказался бесценным источником информации и «профессором», обучившим Марка многим премудростям тюремного быта, а главное – отношениям между зэками. Их понятиям, стилю поведения. Что можно говорить и делать, а чего нельзя.

Конечно, всё предусмотреть было невозможно, но фундамент, базис таких важных для него знаний Марк получил. И главный среди них: «Не верь! Не бойся! Не проси!»

«Не верь» – потому что в преступном мире обмануть и получить выгоду одобряется однозначно. Если позволил себя обмануть, значит, ты лох, глупец, слабак.

«Не бойся» – хочешь выжить, не показывай страх. Иначе затопчут или даже «опустят». Покажешь дух, бесстрашие (хоть страх и разрывает тебя изнутри) – даже если и изобьют, заслужишь уважение, а в дальнейшем и поддержку (если повезёт).

«Не проси» – просить означает проявить слабость. Просить вообще не принято. Проявишь себя – и тебе помогут. Если сочтут нужным.

И ещё: он не раз упомянул, что и в тюрьме, и на зоне надо не семь, а тысячу раз подумать, прежде чем сказать слово. Потому что за слово надо «отвечать»! И поэтому молчание здесь даже не золото. Молчание – бриллиант! В сто каратов!

«Университеты» Николая Марк запомнил на всю жизнь.

Пришёл август. Последний месяц лета.

Его уходящая нежность была доступна только в тот час, когда их выводили на прогулку, да и то в пределах четырёх замызганных бетонных стен и ржавой железной решётки, нависавшей над всем периметром тюремного дворика размером восемь на десять метров.

Он мерил это пространство неторопливыми шагами вдоль и поперёк, и вместе с плывущими над ним молочными облаками в крупную рыжую клетку одна за другой выплывали строчки песни об уходящем лете:

Ударит внезапно судьба по глазам горя плетью.

С кем радость делил – как их чётко фильтрует бедой…

Их лица,

как будто последние дни уходящего лета,

Печально

прощальной плывут чередой.

Надолго-надолго укутана жизнь чёрным пледом —

Не каждый теперь поспешит руку мне протянуть.

Их лица,

как будто последние дни уходящего лета,

Которых

уже никогда не вернуть…

Кто верен мне был, что я вам оставляю в наследство?

Любви огорченья и дружбы терновый венец…

За то,

что в смертельно-холодный буран уходящего лета

Мне жизнь спас

костёр ваших верных сердец.

А осень срывает с деревьев златых эполеты —

Вот так же бесстрастно разжалован нынче и я…

Звездою,

рождённой в безлунной ночи уходящего лета,

Надежда

мне ласково будет сиять…

А после прогулки – снова стылая духота тесной камеры и ползущие черепашьим шагом часы в ожидании новых неприятностей.

Время от времени Маркадёргал надопрос новый следователь – белобрысый нагловатый парень, чуть младше Марка. Верноруб укатил в командировку, и блондин заменял его.

Следак в первую же их встречу без слов, одним взглядом, в котором сквозило холодное презрение, дал понять: «Адвокат, мы с тобой по разные стороны баррикад».

Первый раз – на очной ставке с Любой. Марк видел, что она угнетена и расстроена. Чувствовала себя явно не в своей тарелке. Отвечала на вопросы коротко, отворачивая глаза: да, такого-то числа, в такое-то время вручила адвокату Рубину Марку Захаровичу пять тысяч рублей для передачи следователю Мудко, чтобы облегчить судьбу матери.

«Раз Люба признаётся, что дала взятку, и при этом не арестована, значит, её освободили от уголовной ответственности в связи с добровольным заявлением о даче взятки. Так же, как недавно Кабирова», – с горечью думал Марк.

Последние сомнения в том, что это Люба сдала и его, и Володю, отпали.

Опустошённый, еле переставляя ноги, Марк вернулся в свою камеру, и нескончаемые часы ожидания в полной тишине потянулись снова. Стемнело. Ни есть, ни спать он не мог. И под утро снова рухнул в самобичевание, ещё сильнее растравляя душу: «И почему опять, второй раз, я плюхаюсь в одну и ту же лужу? С разбега наступаю на одни и те же грабли! Зачем иду на этот жуткий риск? Отец тоже делал добро людям. Бескорыстно, но без всякого риска. У меня же чувства отключают разум. Стирают его на время. Как в этот раз, так и в предыдущий, семь лет назад, когда кинулся помогать другу с поступлением в институт культуры…»

Поступление в институт культуры

Встретившись с Марком в Дубнах сразу после армии и узнав, что тот собирается ехать в Харьковский юридический, Лёва Липович пригорюнился.

Дело в том, что нормально учиться в школе возможности у него не было – Лёва рос сиротой и надо было работать, чтобы прокормить себя и больную мать. Кое-как окончив восемь классов, он поступил на заочное отделение в музыкальное училище, работал и одновременно посещал вечернюю школу, где учёба была формальной.

Марк понимал, что, если друг останется работать музыкантом в Дубнах, нормального будущего ему не видать: во-первых, зарплата небольшая, во-вторых, пьянство засосёт его – не выбраться. Многие музыканты спивались в хлам.

Поэтому Марк и предложил Лёве поехать вместе с ним в Харьков и попробовать поступить в институт культуры.

– Музыку-то я сдам. Но сочинение, история, русский язык и литература – без понятия. В школе толком не учил, а сейчас тем более забыл. И что знал, и чего не знал, – отбивался Лева.

Вспомнились их дни в армии, мечты о будущем, забота и помощь друга в голодные дни. «Оставлять его одного в Дубнах было бы предательством, – подумал Марк, – ведь он же не виноват, что с малолетства пахал как проклятый. Я должен, должен ему помочь».

– Не боись! Я сам сдам эти экзамены за тебя, – неожиданно выпалил он, – прорвёмся!

Приехав в Харьков, Лева отнёс документы в институт культуры.

Первый экзамен – музыку – он сдал блестяще и, положив в свой багаж первую пятёрку, отправился вместе с Марком на его главный, решающий экзамен по истории СССР, который, к счастью для них обоих, завершился успешно.

На следующий день Лёва должен был писать сочинение, хотя для него гораздо легче было бы взобраться на Эверест. Поэтому после сдачи Марком своего экзамена по истории и «обнадёживающего» разговора с деканом они поехали к Рите домой.

Дома никого не было, и вот тут начались приготовления к тому, на что, наверное, решился бы далеко не каждый.

Лёва сел за стол и каким-то образом отклеил свою фотку с экзаменационного листа. Это фото было скреплено круглой печатью: третья часть печати – на белом поле фотографии, а две трети – на экзаменационном листе, на котором это фото наклеено.

Затем на место своей он вклеил фотографию Марка с таким же полукругом белого поля, на котором должна стоять такая же треть печати.

– И где мы возьмём печать института культуры? – спросил Марк.

Ответили «золотые руки» его друга: он взял прямоугольную фиолетовую стиральную резинку, разломал надвое тонкую пластинку лезвия безопасной бритвы и его кончиком аккуратненько вырезал на резинке и контур печати, и каждую буквочку, которая была на его фото, отклеенном только что. Получилось с первого раза.

Перепробовал несколько чернил, после чего одним из них заполнил вырезанную часть печати на резинке. Сначала – оттиск на чистом листе бумаги, а затем он прислонил резинку к белому полю на фото Марка. Буквочки и полукруг точно совпали с частью печати на листе.

«Левша», а не Лёва!

Получился экзаменационный лист Льва Липовича с фото Марка, как будто оно всегда там и было.

И уже на следующий день Марк написал сочинение в институте культуры. Писал быстро, проверил наспех. Нервничал. Результат – четыре балла. Затем сдал историю: отлично.

Последний экзамен – русский язык и литература устно. Лёва сообщил, что после этого забирают экзаменационные листы. И?..

Пришлось возвращать на место его фотографию и идти сдавать экзамен с лицом в экзаменационном листе, похожим на Марка примерно так же, как Элвис Пресли – на Майкла Джексона.

Русскую литературу Марк помнил ещё со школы, специально не готовился, но вопросы в билете попались лёгкие. На вопрос «Ранние произведения Горького» он мог отвечать, цитируя дословно.

Заметил, что другие абитуриенты, отвечая довольно скромно, получали неплохие оценки. И если бы и Марк отвечал попроще, ничего бы не произошло. Но… «Остапа понесло…»

Когда на вопрос «Ранние произведения Горького» он стал сыпать цитатами не останавливаясь, то вдруг с ужасом увидел, как женщина-экзаменатор протягивает руку, берёт со стола его, вернее, Лёвин экзаменационный лист, открывает его на первой странице и… взгляд на фото – взгляд на Марка, взгляд на фото – взгляд на Марка. Её ассистентка тоже заглянула в лист и тоже стала как-то странно на него смотреть.

Сердце заколотилось так, что хоть держи обеими руками.

Пот струится по лицу и справа, и слева.

Сообразив, Марк достаёт платок и, не переставая отвечать, отворачивается то вправо, то влево, якобы вытирая пот, а на самом деле прикрывая лицо рукой и платком. Потом будто нечаянно роняет ручку, ныряет под стол и долго-долго её ищет.

«Заметят или нет? Поднимут крик? Вызовут милицию?» – мысли сжигали мозг.

Вечно сидеть под столом он не мог. И когда вылез пред светлые очи экзаменаторов, они таращились на него так, будто увидели инопланетянина.

«Конец фильма! Бежать!» – напрягся Марк, готовый вскочить. И в тот же миг голос преподавателя:

– Прекрасный ответ, Лев! Сразу видно, что вы любите русскую литературу. Держите ваш экзаменационный лист. Можете идти.

Дважды им повторять не пришлось. Через секунду он уже был у выхода из аудитории и, сбросив с души гору сдал Лёвин экзаменационный лист в приёмную комиссию. (Хорошенькое начало юридической карьеры!)

В итоге Лев «набрал» девятнадцать баллов из двадцати и стал студентом Харьковского института культуры.

К его чести, в дальнейшем учился он прекрасно. Сам получал свои пятёрки и четвёрки, доказав тем самым, что в институт он попал не напрасно, и окончил его одним из лучших студентов.

…Воспоминания прервались очередным вызовом на допрос. Тот же молодой и наглый следователь, заменявший Верноруба, снова встретил его таким взглядом, будто Марк вырезал всех его родственников.

До этого момента Марк ничего не знал о своей семье. Решил спросить:

– Я хотел бы узнать о семье, как она там? И позвонить жене…

– Рубин, какой звонок, какая семья? Нет у тебя больше семьи! Забудь! Жена от тебя сразу отказалась! Когда мы её допрашивали, она сказала, что никогда тебя не любила, с зэком никаких дел иметь не желает и подаёт на развод. У неё в роду судимых не было и не будет. Тем более, что сын тебе… не родной!

Болью рвануло сердце. Марк застыл: «Как так? За что?»

«Да, первое время у нас не складывалось. Но в последние годы отношения были безупречны: Лера с нетерпением ждала меня с работы, не дай бог опоздать – всех знакомых обзвонит. Переживала за малейший пустяк. Была намного нежней и ласковей, чем вначале. И тут?..»

Предательство жены, с которой прожиты тысячи дней, было намного больнее, чем предательство цыганки Любы. Сердце плавилось от горя. Ведь он потерял не только жену. Потерял и ребёнка – своего первого и любимого сына!

Вернувшись в камеру, камнем упал на нары. Николай понял, что случилось что-то страшное, и с вопросами не лез.

«Лера, Лера, неужели это правда? Я не могу, не хочу верить! Ведь, казалось, ты так любила меня! И я никогда не обидел тебя ни одним словом. А Владик? Он стал мне таким же родным, как и тебе! Как это можно?! Ну ладно, в обычной, повседневной жизни… всякое бывает. Но предать сейчас, в такую минуту, когда я – на волоске между жизнью и смертью… Зачем ты своими же руками рвёшь этот волосок? Рушишь семью… А ведь я тебе так верил!» – мысли и образы прошлого терзали душу.

«Лера, Лера…» – и то ли наяву, то ли во сне он вдруг увидел себя – студента, – приехавшего летом в Николаев на трёхмесячную стажировку. Увидел и с головой окунулся в первые дни знакомства с будущей женой.

Неожиданное знакомство

Николаев. Закончились два месяца стажировки Марка после третьего курса в милиции и в суде. Закончилась и полукурортная жизнь в Корабельном районе, в гостеприимном доме Паши Орловского.

Последний месяц стажировки проходил в прокуратуре, в центре города Николаева.

Сказать, что ему понравился Николаев, – ничего не сказать. Марк был абсолютно очарован его необычайным южным колоритом: уютными белыми хатками, широкими чистыми прямыми улицами, снежным цветом акаций и дефиле кареоких красавиц по центральной пешеходной улице Советской.

День уснул, и над вечерним Бугом

Алым пламенем расцвёл закат.

Заколдованным струится кругом

Южной ночи аромат.

На акациях луны творенья —

Гроздья белые цветов.

И под небом, где не властно время,

Гордо властвует любовь! —

первая песня, навеянная южным ветром и романтическими впечатлениями.

Поселился он у Ольги Михайловны, дальней родственницы своей мамы.

Она оказалась доброй, заботливой худенькой седой старушкой, которая жила в двухкомнатной квартире со своим неженатым сыном Борисом – спокойным кареглазым крепышом лет сорока.

Марк быстро подружился с дальними родственниками, и через пару дней они общались так, будто знали друг друга всю жизнь.

Прокуратура находилась рядом, и из стажировки в ней Марк практически ничего не вынес. За исключением ящиков с овощами и фруктами, которыми с ним делился руководитель стажировки – помощник районного прокурора – после посещения в выходные дни своих «подшефных» колхозов точно так же как это делали следователи в Корабельном районе.

Ящики Марк отдавал родственникам, чему они, привыкшие жить на одну пенсию и одну зарплату, были чрезвычайно рады.

Ольга Михайловна уже не работала и помногу общалась с ним в свободное от домашних дел время. Среди прочих тем она подробно рассказывала о своей семье.

Особенно много он услышал о Валерии, любимой внучке Ольги Михайловны. Она была замужем за инженером намного старше её. По словам Ольги Михайловны, тот совсем не любил Леру.

Несколько месяцев назад у Валерии и её мужа родился сын Владик, который, по словам его бабушки, интересовал отца не больше чем прошлогодний снег.

Ольга Михайловна каждый день с болью в голосе рассказывала, как муж обижал Леру, в том числе и когда она была беременна. И эти рассказы, повторяющиеся изо дня в день, невольно будили в сердце Марка жалость к незнакомой внучке такой хорошей и доброй бабушки.

Затем Ольга Михайловна показала альбом с фотографиями, на которых Валерия выглядела красавицей: правильные и тонкие черты лица, аккуратненький носик, огромные карие глаза, пухлые бантики губ.

Красивых жалеешь больше. И откуда ни возьмись влетела мысль: «Вот возьму и женюсь на ней. И всем будет хорошо: и мне, и Лере, и бабушке».

Лера нагрянула внезапно вместе с подругой – «проведать бабушку» (хоть пирожков почему-то не принесла). И Марк отметил, что оригинал оказался лучше фотографий.

Это не было любовью с первого взгляда, но Лера ему понравилась. На следующий день позвонила её мать и пригласила к ним в гости.

Их военный городок располагался в густом парке, в котором после знакомства с родителями они с Лерой гуляли вечером больше часа. И Марк предложил сходить в кино на следующий день.

– Если мама согласится посидеть с Владиком, – ответила она.

Мама была не против. После фильма они опять долго гуляли. Лера рассказывала о разных эпизодах своей неудавшейся семейной жизни, а у Марка перед глазами почему-то проносились лихие картины к тому времени прошедших разудалых свадеб его друзей: Вити Белого, Коли Гарина, Толика Плоткина.

«А что же я? Чем хуже?» – сквозила мысль.

И перед самым расставанием в тиши ночного парка вдруг прозвучало:

– Лера, а выходи за меня замуж! – сказал и сам испугался.

После глубокой паузы она напомнила, что, вообще-то, ещё замужем, но в то же время обещала подумать.

– А я и не тороплю. До отъезда в Харьков ещё три недели, и у нас будет время познакомиться поближе.

С того вечера он каждый день после стажировки мчался к Лере домой и проводил все вечера с ней и её маленьким сыном.

Марку сразу понравился солнечный улыбчивый бутуз Владик, так радостно реагировавший на любого, кто ему улыбался.

Марку нравилось наблюдать, как Лера в домашнем халатике возится с ним, пеленает, кормит, играет.

И эта атмосфера – «мадонна с младенцем», в которую он попал впервые, наполняла душу неведомым ранее теплом и умиротворением.

Марк больше не упоминал о своём предложении. Ведь действительно неизвестно, как пройдёт её встреча с мужем после завершения командировки. Но о том, чтобы он звонил ей из Харькова почаще, Лера попросила сама.

Получше узнать друг друга так и не получилось.

Марк о себе рассказывал больше, она о себе – только в общих чертах, и, кроме того, что Лера – филолог, но работает в детском саду, а также многочисленных историй, как муж не любил и обижал её, он больше так ничего и не узнал.

Четвёртый, последний курс учиться приходилось поусерднее. Но почти через день с переговорного пункта летели звонки в Николаев. Буквально пару минут, но они в достаточной мере поддерживали ту невидимую нить, которая протянулась между ними с момента знакомства.

Сентябрь, октябрь, ноябрь.

В ноябре Марк загремел в инфекционную больницу с желтухой. На три недели. Попросил Юру Свирского сообщить Лере, что временно звонить не сможет. Частенько ребята приходили проведать его, но общаться с ними получалось, только выйдя на балкон палаты, расположенной на втором этаже. Внутрь больницы никого не пускали.

Однажды слышит со двора знакомый голос Юры. Выходит на балкон и видит: внизу стоит… Валерия.

За время пребывания в её доме Марк успел неплохо познакомиться с её матерью. Властная, деспотичная и не признающая иных мнений, кроме своего.

Ни подполковник-муж, ни Лера даже и не пытались с ней спорить. Отношение ко всем домочадцам – холодная строгость без сантиментов. Не раз приходилось слышать в ответ на просьбу Леры побыть пару часов с Владиком:

– Ты не для меня его рожала.

Поэтому, увидев съёжившуюся на пронизывающем ноябрьском ветру Леру во дворе харьковской инфекционной больницы, первое, что подумал: «Как же она вырвалась из дома? В другой город? Ко мне?»

Это уже был другой уровень отношений.

Оказалось, сообщение Юры о том, что некоторое время Марк звонить не сможет, не на шутку встревожило Леру и она решила выяснить всё сама.

Между прочим сообщила, что, встретив мужа из командировки, объявила ему, что подала на развод. Он не возражал.

Свадьба

В марте Марк с Лерой отнесли заявление в николаевский загс и свадьбу наметили на май, как раз перед выпускными экзаменами.

Из Николаева Марк поехал домой, в Дубны, рассказать родителям о своём решении. Он ещё не закончил говорить, как понял, что сейчас произойдёт что-то страшное.

Никогда прежде ему не приходилось видеть отца таким. Несколько часов подряд он просил, кричал, уговаривал Марка не делать этого, приводя массу аргументов. Он был категорически против.

Несколько дней Марк пытался убедить его согласиться – бесполезно. «Тебе будет плохо. Жизни не будет!» – твердил раз за разом отец. И только после двухдневных уговоров отец дал своё согласие.

Марк приехал в Николаев за два дня до свадьбы. Обсуждались последние детали.

И вдруг они с Лерой как начали спорить! По мелочам: заказывать шампанское в загсе или нет, бить бокалы «на счастье» или нет, кого куда посадить за столом, как принимать его друзей на следующий день… Это было ужасно.

В какие-то полдня прояснилось, что они совсем разные: поэзия и проза, романтик и прагматик. И никто не хотел уступать. Споры переросли в ссоры.

И в ночь перед свадьбой дошло до того, что Марк, взорвавшись, крикнул: «Всё! Хватит! Свадьбы не будет! Лучше раньше, чем позже!»

И это притом, что с десяток его друзей, приехавших из разных городов, уже ждали в военной гостинице в ожидании завтрашнего торжества. А вот родители приехать не смогли – заболела мама.

Почти всю ночь Марк не спал, твёрдо намереваясь завтра же уехать обратно в Харьков. И вдруг в семь часов утра отец Леры позвал его к телефону – междугородный звонок. И такой родной папин голос:

– Сынок, мы с мамой поздравляем тебя с самым главным днём в твоей жизни и желаем, чтобы в твоей семье всё было так же хорошо и по-доброму, как всегда было у нас! Помни: хоть приехать не получилось, но мы – с тобой!

У Марка, как удавкой, перехватило горло: «Папа, родной… Если бы ты только мог представить, что у меня сейчас в душе! Ты так пытался отговорить меня не делать это, но сейчас… Я же убью вас, вдруг отказавшись от свадьбы, на которую ты отдал мне последние деньги. И что ты подумаешь о своём сыне, у которого семь пятниц на неделе: "Истерик?!" И будешь прав. Не по-мужски это».

Он понял, что не хватит ни сил, ни совести объявить папе о том, что отменил свадьбу. Не смог. Слабак!

Судьба вела его по своему пути, известному только ей.

Друзья, конечно же, не подвели. Свадьба удалась на славу!

Витя Белый, Толик Плоткин, Лёва Липович, Коля Гарин, Гена Маневич и Юра Свирский залили зал каскадом стихотворных тостов, юморных сценок, песен и танцев так, что николаевским друзьям Валерии только и удалось, что «украсть невесту», на поиски которой ушла уйма времени.

Так на правой руке у Марка заблестело первое тоненькое золотое колечко, с которым он и вернулся в Харьков сдавать госэкзамены.

В это же время, отправив в министерство копию своего свидетельства о браке и просьбу изменить назначение в адвокатуру с Волынской области на Николаевскую, засел за подготовку к госэкзаменам, которые и сдал успешно, получив красный диплом.

Николаев

Семейная жизнь в солнечном Николаеве началась, как говорят на Украине, «в приймах», в квартире родителей жены.

Молодожёны спали на диване в гостиной, куда в самое неподходящее время ночью без стука любила врываться Лерина мама, всегда находя предлог.

А через пару месяцев Марк отправился на стажировку в посёлок Казанка, где когда-то располагался казацкий полк и вместо названий улиц остались номера казацких сотен: Первая сотня, Седьмая сотня и так далее.

Жена с сыном оставались жить в Николаеве. Зарплата стажёра – шестьдесят рублей, половину из которых он отсылал Лере и Владику Снял комнату в домике у старушки и, чтобы как-то прожить, организовал вокально-инструментальный ансамбль в крошечном Доме культуры, где они играли на танцах по выходным. Но всё равно жилось впроголодь.

Казанка располагалась в ста двадцати километрах от Николаева – к семье не наездишься.

Но по окончании обязательных шести месяцев стажировки Марка перевели адвокатом в посёлок Баштанка в шестидесяти километрах от города. И бывать в Николаеве, где они с Лерой сняли комнату, он мог теперь уже каждый выходной день.

Искреннюю радость доставляла возня с маленьким Владиком, который стал ему любимым сыном, а Марк ему – настоящим отцом. Первый ребёнок. Первые шаги. Первые слова. Первое «папа». Это прорастает в душе навсегда.

К сожалению, общение с женой радовало мало, они действительно были разными. Дней, когда ссорились, было не меньше, чем дней, когда этого не было.

Жизнь уверенно катилась к разводу, и спустя год после свадьбы они подали заявление в загс. После этого полагалось ждать три месяца, и только потом оформлялся развод.

Два месяца истекли. И вдруг в гостях у Марка неожиданно впервые появился Сергей, брат Леры.

Он с ходу огорошил рассказом, что у Валерии возник кавалер – офицер из Владивостока. Тот успел познакомиться и понравиться её родителям и настойчиво зовёт Леру замуж.

Странно: если до этого Марк спокойно ждал развода, то сейчас, когда он услышал о сопернике, всё в его душе перевернулось. А мысль о том, что маленький Владик станет называть папой чужого мужика, добила совсем.

– Тебе надо ехать, если хочешь сохранить семью, – последние слова Сергея перед прощанием.

И конечно же, в следующий выходной Марк появился в Николаеве. Пришлось изрядно потрудиться, прежде чем Лера согласилась забрать заявление назад.

Сыграло роль и то, что ему наконец удалось добиться перевода из Баштанки в одну из юрконсультаций города Николаева.

Они сняли квартиру рядом с домом родителей жены. Отношения налаживались постепенно, но неуклонно. Последние годы они были уже порядком лучше и теплей. И этому во многом способствовала обоюдная любовь к улыбчивому и белокурому ангелочку Владику.

Им даже удалось съездить за границу, в Болгарию.

Страна как раз отмечала столетие со дня освобождения её Россией от турецкого ига, и на дорогах красовались огромные плакаты: большой русский солдат в зелёном мундире, перехваченном белыми лентами, и с длинной штыковой винтовкой ведёт за руку маленькую болгарскую девочку в яркой национальной одежде.

София, Пловдив, Велико-Тырново, Шипка – Болгария с её прекрасным морем, песчаными пляжами курортов, а также горами, плотно укутанными густыми изумрудными лесами, показалась им сказочно красивой, куда хотелось приезжать вновь и вновь.

…Первое, что больно хлопнуло по глазам после возвращения в душную ночную камеру, это вечный свет засиженной мухами тюремной лампочки, а по ушам – храп «наседки» Николая, вытянувшегося животом вверх на койке внизу. И мысль…

«Значит, всё. Семьи у меня нет. Я – один. И сколько лет предстоит выносить эту пытку тюрьмой – одному богу известно. За что? Ведь, так же как и отец, я с детства стремился делать людям только добро! Не упускал ни одной возможности! Тогда за что ж такое наказание?»

И тут в его душе, заполняя её всю, до самых краёв, снова поселился отвратительный призрак – желание уйти из жизни.

Не такое острое – оно не взорвалось в нём, как тогда в милицейской машине. Но чем больше Марк переживал предательство жены, тем больше это желание день заднем завладевало им, не давая думать ни о чём другом.

К тому же пришла бессонница.

Как только ночью он закрывал глаза, перед внутренним взором появлялась, раскачивалась, приближалась и тяжело наваливалась чернота, формирующаяся в фантастические чудовища. Чернота, сжимавшая душу ужасом, не позволявшая дышать.

Приходилось открывать глаза, и тогда кошмары растворялись в свете лампочки, не выключавшейся ни на миг. И так всю ночь. Без сна. День, второй, третий.

Выносить пытку сном больше не было сил, и Марк уже решился просить Николая помочь ему уйти из жизни. Любым путём: «Уж он-то знает, как это сделать. Такую школу прошёл. Больше пяти лет за решёткой…»

Но в этот момент из тюремной библиотеки принесли книжки. Машинально взял одну. На обложке прочёл: «Александр Куприн. Поединок».

С первых же страниц талант писателя унёс Марка в то далёкое время и в ту беспросветную жизнь офицеров в российском захолустье, которые описывал Куприн.

И вот уже Марк вместе с главным героем – офицером Ромашовым и его другом Назанским плывут в лодке по вечерней реке перед дуэлью Ромашова и слушают, как Назанский пытается уговорить Ромашова отказаться от дуэли:

«– А посмотрите, нет, посмотрите только, как прекрасна, как обольстительна жизнь! – воскликнул Назанский, широко простирая вокруг себя руки. – О радость, о божественная красота жизни! Смотрите: голубое небо, вечернее солнце, тихая вода – ведь дрожишь от восторга, когда на них смотришь, – вон там, далеко, ветряные мельницы машут крыльями, зелёная кроткая травка, вода у берега – розовая, розовая от заката. Ах, как всё чудесно, как всё нежно и счастливо!

Нет, если я попаду под поезд, и мне перережут живот, и мои внутренности смешаются с песком и намотаются на колёса, и если в этот последний миг меня спросят: "Ну что, и теперь жизнь прекрасна?" – я скажу с благодарным восторгом: "Ах, как она прекрасна!" Сколько радости даёт нам одно только зрение! А есть ещё музыка, запах цветов, сладкая женская любовь! И есть безмернейшее наслаждение – золотое солнце жизни, человеческая мысль!

Положим, вас посадили в тюрьму на веки вечные, и всю жизнь вы будете видеть из щёлки только два старых изъеденных кирпича… нет, даже положим, что в вашей тюрьме нет ни одной искорки света, ни единого звука – ничего! И всё-таки разве это можно сравнить с чудовищным ужасом смерти? У вас остаётся мысль, воображение, память, творчество – ведь и с этим можно жить. И у вас даже могут быть минуты восторга от радости жизни».

Слова, прочитанные им только что, пылали перед глазами. И этот огонь испепелил все мысли о самоубийстве, завладевшие Марком с того момента, когда он услышал о предательстве жены: «Боже, как это верно! Жизнь – такое чудо! Самое прекрасное, что подарено нам родителями, Богом или Судьбой! А желание уйти из неё – просто слабость. Малодушие. Неспособность держать удар, которого раньше не испытал. Ну уж нет! Выжил в армии – выживу и сейчас! Поборемся ещё!»

В эту ночь Марк спал без кошмаров и сновидений. А когда проснулся, стал настраивать себя на долгую и непростую борьбу. Борьбу за выживание.

И когда через несколько дней был снова доставлен для допроса в прокуратуру, твёрдо и безапелляционно отказался давать показания и подписывать что-либо до тех пор, пока не дадут позвонить жене.

Молодому следователю, спешившему закончить дело, пришлось согласиться.

И вот дрожащими пальцами, ещё не веря в происходящее, он набирает свой домашний номер.

– Слушаю… – такой родной… такой сладкий голос Леры… и такой чёткий, будто она – в соседнем кабинете.

– Это я… – еле шепчет Марк (горло высохло от волнения).

– Говорите! Я вас не слышу, – встревоженно продолжает Валерия.

– Лера, это я… – уже громче.

И вдруг неистовый жалобный крик:

– Ма-арик! Господи, ты жив! Мне сказали, что ты умираешь…

– Я буду жив, пока буду знать, что ты меня ждёшь! Следователь сказал…

– Я всегда тебя буду ждать! Что бы ни случилось! Марк, я люблю тебя! Никогда во мне не сомневайся, слышишь?!

– Слышу, родная. Я тоже тебя люблю!

– Марк, не сдавайся им! Мало того, что тебя закрыли, так они ещё пытаются и семью нашу развалить?!

– Лерочка, это им никогда не удастся! Сам не знаю, как поверил этому идиоту. Ведь я тут… Что я могу сделать?!

– Ты только держись! Я буду бороться за тебя! Я сделаю всё, что смогу! Ты мне веришь?!

– Верю, любимая! А как Владик? Он обо мне ещё помнит?

– Да он каждое утро спрашивает: «А где мой папа Марик? А он сегодня к нам приедет? А когда? Мамочка, позови его. Я так за ним скучаю…».

Невероятное счастье вместе с непередаваемой тоской разорвали сердце.

Марк будто услышал рядом родной голосок четырёхлетнего сына, увидел лучистые глазки и золотые завитушки его волос.

И тут вдруг с ним повторилось то же, что и в машине по пути следования в Херсонскую прокуратуру: в глазах потемнело, судорога и…

Очнулся на полу кабинета. Под головой – картонная папка. Врач скорой помощи собирает свои инструменты. Перекошенное от страха лицо следователя, наверное уже попрощавшегося со своей должностью и проклинающего себя: «Идиот, зачем дал ему позвонить домой?»

Оказывается, умереть можно не только от горя. Но и от радости.

Радости, которая в ту минуту пела и плясала в каждой клеточке его обессиленного тела и вновь ожившей души: «Боже, какое счастье! Никто меня не бросил. Я любим моей семьёй. Мне есть для кого жить!»

Да, о таком сюрпризе он даже и не мечтал.

А ведь уже через несколько дней его поджидали, толкались в очередь сюрпризы совсем иного свойства…

Возвращение в «мёртвый дом»

В один из дней дверь камеры с характерным лязгом распахнулась и Марк услышал:

– Рубин, на выход! С вещами.

Как всегда при этих звуках, застучало, запрыгало сердце.

«Куда бы это? – подумал он, прощаясь с Николаем. – Видно, нужно освобождать место очередному бедолаге для последующей разработки наседкой.

А Марка вновь привели в ту же большую камеру, куда он попал сразу после карантина. Всё те же персонажи во главе её, хотя и новых лиц было немало.

– А, николаевский, тебя опять к нам? – встретил Саня. – Марко, кажется? Ну иди, расскажи, где тебя мариновали? Наверное, «наседку» подсаживали?

– А ты откуда знаешь? – удивился Марк.

– С моё посидишь – и не то ты знать будешь, – ухмыльнулся Саня. – Ну и что, расколол он тебя?

– Да нет, это я его расколол.

– В смысле?

– А он сам признался, что «наседка».

– Ну ты даёшь! Такого я что-то не припомню. А какое у него погоняло?

Поскольку ничего плохого Николай не сделал, выдавать его Марк не стал, назвав первое пришедшее на ум имя.

– Ладно, располагайся пока наверху, а там посмотрим.

На удивление, в этот раз в камере было поспокойней, может, потому, что только что закончился обед. Не намного, но всё же не такой гнетущей была атмосфера. Каждый занят своим делом: кто играл в нарды, кто читал.

Только одна группа парней то ли скандалила, то ли горячо что-то обсуждала, как всегда, с матами и феней. Несколько человек по-прежнему сидели на матрасах недалеко от туалета.

«Опущенные», – вспомнил Марк рассказы Николая. Это могли быть или изнасилованные или просто геи.

На одной из нижних нар играли в шашки, и вокруг играющих собралось немало болельщиков. Вспомнив юность, Марк занял очередь. Играли на вылет: проигравший выбывает.

Высокий, мосластый, с неприятным выражением красного прыщавого лица и растрёпанной шевелюрой цвета соломы парень выигрывал у одного за другим. Играл неплохо. Марк услышал его имя – Гарик.

Гарик и его «семья» – три дружка – грабители и отморозки из Херсонской области. По рангу в камере они были второй «семьёй» после Саниной «семьи» из самого города Херсона.

Вот и очередь Марка. Гарик ходит быстро, а Марк играет, как всегда, не спеша, думая над каждым ходом. Гарик начинает подгонять. Не обращая внимания, Марк подводит его к трёхходовой комбинации и, отдав одну шашку, забирает три шашки Гарика. А вскоре – и партию.

Не уступая очереднику, Гарик снова расставляет шашки.

– Давай ещё раз.

– Давай.

Марк выигрывает вторую партию, а затем и третью. Болельщики, в том числе и «семья» Гарика, с криками и насмешками реагируют на его поражения:

– Что, Гарик, опять попандос?

– Это тебе не лохов дурить!

– Во пацан тебя сделал. Сваливай уже!

– Суши вёсла! Дай другим поиграть.

Взбешённый Гарик снова расставляет шашки. «Если откажусь – решит, что струсил», – подумал Марк, заметив, что почти вся камера, в том числе и Саня с «семьёй», сгрудились вокруг них.

Сыграли ещё три партии, из которых первая и вторая закончились вничью, а третью Марк снова выиграл. Поймал в конце партии тремя своими дамками единственную дамку Гарика, применив треугольник Петрова.

Камера бурно обсуждает поражение бывшего чемпиона.

Когда расходились, злобный взгляд глубоко посаженных бесцветных глаз прыщавого лица прожёг Марка насквозь. Он понял: одним врагом стало больше.

«Вот идиот, – ругал себя, лёжа на нарах, – учил же Николай не высовываться, присмотреться. Меньше говорить, больше слушать. Нет, понеслась душа в рай! И что теперь этот чёрт отмочит – один Бог знает. Значит, ночью лучше не спать…»

Зажав в руке ложку за неимением иного оружия, приготовился ждать нападения.

На удивление, ночь прошла спокойно, хотя часам к четырём сон всё-таки сморил его, несмотря на ярко горевшую лампочку. Надзирателю, время от времени посматривающему в глазок, должно быть видно всё, что происходит в камере.

Утром, когда сели завтракать, Марк еле втиснулся между другими сидевшими за столом напротив Сани. Молодой организм брал своё, и он уже привык есть всё, что приносили, а также с огромным удовольствием то, что было в передачах с воли, присылаемых отцом раз в месяц.

Только набрал первую ложку каши, как почувствовал удар по плечу. От неожиданности Марк выронил ложку, а в сердце, отдаваясь в мозгах, застучала барабанная дробь. Поднял голову. Над ним сзади нависло прыщавое лицо Гарика. Оно кривилось в подленькой усмешке.

– Слышь, тут нам «скинули», что ты… да, ты… людей на свободе сдавал, – выпалил он.

«Обвинение в "сдаче" – выдаче людей, совершивших преступления, то есть в предательстве (по воровским понятиям), – одно из самых тяжких обвинений, – мгновенно вспомнились «университеты» Николая. – Смолчать – признать обвинение. Ответ один – удар и посильней», – всё это в долю секунды пронеслось в голове.

Но в этой тесноте пока встанет, пока развернётся, пока вылезет из-за стола, его самого пять раз уложить можно.

И тогда, схватив со стола свою миску с горячей кашей и собрав все силы, Марк с разворота впечатал её вверх, в нависшее над ним ненавистное прыщавое лицо.

Крик боли. Марк вскочил, и вскочили трое зэков из «семьи» Гарика. А сам Гарик, отпрыгнув от стола, судорожно счищал с лица и головы липкую кашу вместе с кровью из разбитого носа.

Причём вид у него был столь жалкий и смешной, что сначала Саня, потом его «семья», а потом и вся камера разразились таким громовым хохотом, что готовые броситься на Марка дружки Гарика дружно притормозили, хоть Марк и приготовился к худшему.

«Ещё одна дурость. А ведь мог бы избежать, уступить ему пару партий», – мелькнула мысль. И в памяти тут же возник эпизод из армейской жизни, в котором Марку пришлось выдержать не менее крутой экзамен. Экзамен на силу духа.

Тёмная

К концу первого года службы их дружба с побратимами Толиком и Бахадуром прошла ещё одну проверку на прочность.

«Дедами» были солдаты из Липецкой области, прослужившие на год больше. В тот день рота находилась в казарме. В умывальнике роты возникла ссора между Бахадуром, побратимом Марка, и одним из «дедов» второго взвода, задиристым и высокомерным сержантом. До драки не дошло, но оскорблениями обменялись.

Конфликт «черпака» с «дедом» – ЧП. Все понимали, что безнаказанным «деды» этого так не оставят. И точно: через некоторое время Али Алиев, не раз спасавший Марка в «учебке», шепнул ему, что ночью Бахадуру устроят «тёмную».

Побратимы разработали тактику отпора. После отбоя, когда погасили свет и все уснули, Толик Лятифов лёг с Бахадуром в одну кровать, прикрывшись одеялом, а Марк – в пространство между кроватями. Все они были в одежде, ремни намотаны на правую руку.

Не спят. Нервы стянуты в тугой узел. Сердце бьёт в висок трассирующими пулями.

Часа в два ночи в кромешной темноте послышалось шлёпанье по полу босых ног: четверо нападавших с ремнями в руках сняли сапоги, чтобы подобраться к Бахадуру по-тихому.

В одно мгновение Марк, Толик и Бахадур вскакивают со своих мест и становятся спина к спине, образовав телами треугольник.

«Деды» опешили, не ждали. Шли расправиться с одним, а тут – трое.

В этот момент (согласно плану) Бахадур хватает прикроватную табуретку и со всего размаха бьёт её в пол. Грохот как разрыв гранаты в ночной тиши. Табуретка – в щепки.

Каждый из побратимов хватает в левую руку по её ножке. Теперь обломками, как щитом, можно блокировать удары «дедовских» ремней, а правой – наносить ответные удары ремнями с бляхой на конце.

Кто-то из разбуженных солдат включил свет. Другие приподнялись на своих кроватях.

Да, друзья получили артиллерийскую канонаду восьмиэтажного мата и сверхубийственных угроз со стороны нападавших! Да, каждый из них внутри вибрировал от страха в тот момент, хотя внешне из их глаз в «дедов» била яростная решимость стоять до конца.

Но они победили!

«Дедов» было больше, но они так и не посмели начать драку. Проснувшиеся «старики» первого взвода увели нападавших в их спальню. Инцидент был исчерпан. «Черпаки» показали дух. А это в армии, как и в криминальном мире, работает лучше всего.

…– Ты чё, чокнутый? Никогда деньги в магазин не сдавал? А на деньгах Ленин нарисованный. Ленин был человек. Значит, ты людей на свободе сдавал. Такой ответ правильный… (очередной тюремный идиотизм), – пробубнил опозоренный Гарик и поковылял умываться к раковине.

– Рубай, Марко, – подвинул свою нетронутую тарелку с кашей Саня. А сам нарезал колбасу, намазал хлеб с маслом, и вся его «семья» дружно накинулась на дефицитную вольную еду.

Позже Марк узнал, что в этой камере любой, кто получал передачу, должен был половину её отдавать в Санину «семью». Первую «семью». Иначе забрали бы всё. Поэтому сало, масло, лук, чеснок, колбаса, печенье и конфеты – самые нужные в неволе продукты – в первой «семье» не переводились.

«Джунгли. Сильный поедает слабого. Сильный угнетает слабого. Сильный живёт за счёт слабого. Кто сильнее, тот и прав. И в тюрьме. И, наверное, в зоне. А в жизни?» – осенними жёлтыми листьями кружились в голове невесёлые мысли…

Неожиданное приглашение

После завтрака прошло около часа. Марк заметил, что Саня, собрав вокруг себя «семью», о чём-то с ними переговаривается, иногда поглядывая в его сторону. Марк насторожился.

Благодаря «наседке» Николаю он уже знал, насколько важно в неволе иметь «семью» – стаю, где каждый отвечает друг за друга, а также делится с другими членами «семьи» всем, что получает с воли.

В случае нападения на одного, если только это не драка один на один, вся «семья» встаёт на его защиту. С «семьёй» прожить было гораздо легче.

«Семья» занимала определённую ступень в иерархии камеры в тюрьме или отряда в зоне. Сам по себе ты беззащитен и одинок.

В Санину «семью», кроме него, входили ещё трое молодых здоровенных парней из знаменитой банды «забалковских» с окраины Херсона, наводившей ужас на молодёжь города: как на девчонок, которых они насиловали, так и на парней, которых грабили и стригли налысо из-за длинных волос. Их звали Лука, Кабан и Жердь – все качки и беспредельщики.

Саню же, который до ареста вкалывал докером в порту, посадили за убийство тётки, которая, по его словам, «заслуживала быть убитой не один, а двести раз».

Тётка жила в одной квартире с ним и с его молодой женой, которую Саня боготворил. Как это часто бывает, угодить пожилой женщине было непросто, и та взялась каждый день методично «выедать печень» безответной супруге.

Полгода Саня терпел и пытался урезонить родственницу. Но когда тётка будто случайно, а на самом деле намеренно ошпарила его жену кипящим супом, Саня, услышав дикий крик, влетел на кухню.

Он даже не понял, как лежавший на неубранном столе и остро отточенный им же огромный кухонный нож вдруг оказался продолжением его руки, которая больше двадцати раз взлетела и опустилась на доставшую их тётку. Опомнился Саня, когда всё уже было кончено.

И хоть он не принадлежал к банде Луки, но был постарше и покруче. Иногда, слегка боксируя с Лукой или Кабаном, Саня неизменно загонял их в угол. И «семья», и все остальные подчинялись ему беспрекословно.

– Марко, – крикнул Саня. Он упорно называл его имя на украинский лад, – ходи сюда!

Марк подошёл и по их спокойным и доброжелательным взглядам понял: ему ничто не угрожает.

– Знаешь, мы тут с пацанами перетёрли. Раз ты тут один такой, николаевский, землячков нет, да и, сдаётся, сам по себе хлопец правильный… Короче, падай в нашу «семью»!

Гром среди ясного неба! Если бы вдруг распахнулась дверь и Марку был зачитан указ о снижении потолка наказания по его статье с семи лет до одного года, он не был бы так поражён и обрадован, как тому, что услышал только что.

Приглашение в первую «семью» в камере давало индульгенцию от всех прошлых и будущих его «грехов» до последнего дня пребывания здесь.

Ни одна живая душа не могла теперь даже косо взглянуть в его сторону. Плюс еда – главная проблема в неволе после безопасности – теперь практически не будет отличаться от вольной.

Семья… Такое родное слово: папа, мама, Лера, Владик… Совсем не похожая на «семьи» здесь, в тюрьме, в человеческих джунглях. Да что там – «не похожая» – полная противоположность.

Марк, всё ещё не веря в реальность приглашения, взглянул на татуированных качков.

Радость, вспыхнувшую в его глазах, как и широкую улыбку, невозможно было не заметить, и вся Санина «семья» заулыбалась в ответ. И тут он влепил очередную ошибку, очередную глупость.

– Пацаны, спасибо, конечно, за приглашение, но сейчас я не могу его принять, – гордо, как ему казалось, ответил он.

В этот момент выражение лица всех четверых мгновенно сменилось с добродушного на напряжённо-удивлённое.

– Не хочу падать к вам пустым, нахлебником, – пояснил он. – Вот получу дачку, тогда и поговорим.

Уже произнося последние слова, понял, как же он сглупил!

В мгновение ока Марк просто исчез из их поля зрения. Его больше не существовало. От таких предложений не отказываются. Но и забрать свои слова обратно уже не мог. Слово – не воробей.

«Чёрт, ведь Гарик и его "семья" не упустят возможность отомстить, – казнил себя Марк, – а передача будет только через неделю. Значит, на это время я под прицелом. Вот идиот!»

И вся последующая неделя прошла в ожидании неприятностей теперь не только со стороны следствия, но и главным образом – со стороны сокамерников.

Что уберегло от них?

Как ни странно, то, что Марк вспомнил свои школьные годы. Вспомнил, какое впечатление на соседей и одноклассников производили его невыдуманные и выдуманные истории.

И здесь, в убогой камере, в удушающем однообразии дней ожидания вызова на допросы его моноспектакли с рассказами о необыкновенных приключениях героев книг, прочитанных давно и недавно, в один момент завоевали аудиторию камеры и особенно Саниной «семьи».

Несколько десятков подследственных зэков, в том числе и «семья» Гарика, окружали нижние нары Луки, на которых восседал Марк, и замирали в ожидании столь необычного для этих мест представления.

Больше всех пристрастился слушать Лука, здоровенный качок с угрюмым взглядом больших почти чёрных глаз, бычьей шеей и сбитыми костяшками пальцев – каратист. Когда Марк делал слишком уж длинные перерывы в своих выступлениях, тот подсаживался к нему и, угощая то пряником, то конфетой, как маленький ребёнок, уговаривающий рассказать ему на ночь сказку, басил:

– Ну давай, Марко. Ну прогони что-нибудь ещё, красиво.

За ним сразу начинали подтягиваться другие. И это тот самый Лука, который был грозой всех вновь прибывших в камеру, большинству из которых он устраивал «прописку», не раз пуская в ход свои пудовые кулаки.

И когда Марк наконец получил очередную продуктовую передачу и уже сам обратился к Сане с предложением принять её и вернуться к разговору о вхождении в «семью», Саня хоть и устроил формальный опрос среди своих, ответ был предрешён.

Так Марк стал «семьянином» главной «семьи» закрытого социума, в который попал.

И с этих пор он получил право первым подходить к «кормушке» за супом, киселём или чаем, которых частенько не хватало на всех. Нормальной еды: колбасы, консервов, сала, овощей и сладостей – теперь тоже было вдоволь.

Но главное – безопасность. Теперь он наконец-то мог спать спокойно, не опасаясь, что ночью кто-то воткнёт в шею заточку, которую имел почти каждый. Затачивали о бетон пола черенки ложек. На этом же бетоне под нарами в железных мисках, залитых водой, хранили сливочное масло. Холодильников не наблюдалось.

Тягуче-медленно, в ежечасном ожидании громкого, как выстрел, лязга открываемой двери и вызова на встречу с очередной бедой (что там ещё «нарыл» следак?) ползли последние летние дни.

Стены камер столетней тюрьмы, хранившие в своей памяти столько людского горя, слёз и мук, плавились, не пропуская ни одного свежего дыхания, ни одного ветерка снаружи.

А кратковременные прогулки в тесном тюремном дворике с высоченными бетонными стенами – виден «только неба кусок» – облегчения не приносили.

И однажды в тишине тюремной ночи набежали покаянные строчки:

Никого не виня напрасно,

Будь хоть раз пред собою строг:

В самый радостный – в Жизни праздник

Сам в себя ты нажал курок.

Прямо в сердце ударил выстрел…

Как заманчиво далека

Изумрудная прелесть листьев,

Нежность летнего ветерка.

Раньше песня цвела весельем,

Как берёзами летом – Русь.

А теперь, будто дождь осенний,

В стёклах песни струится грусть.

И теперь не смеётся солнце,

И теперь не цветут сады,

И теперь лишь одно оконце

С занавесками из мечты…

Окончание следствия. Убийственный сюрприз

Когда-нибудь заканчивается всё.

Заканчивался и срок следствия по уголовному делу Марка. В один из дней его вызвали без вещей и провели прямо в специальную комнату для ознакомления со всеми материалами дела.

В таком хорошем настроении Верноруба он видел впервые. Пододвинув небольшой том его дела, Верноруб неожиданно разоткровенничался так, как ни разу до этого себе не позволял:

– А ты знаешь, жаль мне тебя, Марк Захарович… Честно, жаль. Хлопчик ты оказался и в самом деле неплохой. Мы тут раскопали всю твою подноготную. Проверили почти все дела, которые ты вёл. Надеялись ещё хоть что-нибудь на тебя нарыть. Типа, а вдруг ты с подзащитных денежки брал? Им говорил, что для передачи судьям или следователям, а сам их прикарманивал! Тогда бы мы на тебя ещё и мошенничество повесили. Или требовал с клиентов дополнительные гонорары, помимо того, что они в кассу заплатили. Не-а… Ничего не накопали. Все твои бывшие клиенты и их родственники как один поют тебе дифирамбы, и насчёт лишних денег ты оказался чист. Как же ты при этом ещё и все свои дела выиграл? Не знаю. Не пойму. Редкий случай в моей практике. Одно непонятно: если ты такой умный, то что же ты такой… наивный?!

– Вы что имеете в виду? – абсолютно не предчувствуя ответ, удивлённо спросил Марк.

– Ты знаешь, кто тебя сдал?

– Люба, кто же ещё?

Удар Верноруба – кувалдой по голове:

– Тебя сдал Мудко!

Марк перестал дышать. Не отрываясь, он смотрел следователю прямо в глаза и с поразительной ясностью понимал: «А ведь он же не врёт. И я сейчас, сию же минуту на проклятых листах этого проклятого дела увижу, как мой сокурсник Володя Мудко предаёт меня, человека, которого он столько раз называл своим лучшим другом, который защищал его, заботился о нём и верил ему до самой этой треклятой минуты!»

Он замер. Мозг и душу сковал жуткий холод. Всё внутри замёрзло, заледенело.

Лишь перед внутренним взором мелькали кадры его последней встречи с бывшим товарищем по институту Володей Мудко и события, предшествующие ей.

Неожиданное предложение

… С момента второй встречи Марка с Мудко в Херсоне и его отказа в ходатайстве об освобождении Марии под подписку о невыезде прошло две недели.

Марк, с одной стороны, уже пожалел, что принял на себя защиту цыганки, грозившую обернуться для него первым проигранным делом.

А с другой – хоть и слышал немало плохого об образе жизни цыган: воровстве, гадании, мошенничестве – всё равно жалел пожилую женщину. Абсолютно невиновную (в чём он был убеждён), которой, кроме него, даже в малом помочь было некому.

Он ещё пару раз созванивался с Володей, советовался по мелким вопросам и в конце разговора обязательно просил подумать, как облегчить судьбу Марии, о которой постоянно напоминала Люба, приходившая к нему каждый день как на работу.

Однажды вечером в квартире Марка прозвенел звонок. Звонил Мудко.

– Привет, Марик! Есть разговор. Приезжай завтра часам к четырём, сможешь? – коротко предложил он.

– Есть, товарищ генерал! Буду как штык, – браво ответил Марк, понимая, что просто так Володька бы не позвонил. – Есть новости?

– Есть идея, – улыбнулся в трубку Мудко.

– Ну, не томи. Намекнии хотя бы, – не отставал Марк.

– Не по телефону, Марик. Потерпи, завтра озвучу. Когда на следующий день Марк вошёл в кабинет Мудко, тот встретил его совсем иначе, чем в предыдущий раз.

В одной белой футболке, без пиджака, он достал из сейфа ополовиненную бутылку коньяка «Белый аист», разрезанный на дольки лимон и половину шоколадки.

«Остатки с барского стола? – удивился про себя Марк, думая, что сам он никогда не стал бы угощать друга таким образом после стольких лет разлуки. – Но в любом случае неплохое начало».

Они выпили по рюмке, закусив лимоном, затем по второй. Щёки у Мудко порозовели, а в заблестевших глазах явно таилось что-то загадочное, о чём ему не терпелось скорее поведать Марку.

– Володь, я тебя оч-чень внимательно слушаю, – тоже расслабившись, начал Марк, – но прежде хочу сказать, что я заметил. А заметил я, что… похоже, погода у вас в конторе поменялась. Угадал? Что… пронеслась гроза?

– Ну, считай, что так, – улыбнулся друг, – вернее, утихла на время. Давление на нас практически прекратилось. И для тебя, Марик, вернее, для твоего дела это очень важно. Не знаю, надолго ли интерес к цыганскому делу пропал или на время, но нам его надо использовать, пока это время у нас есть.

– Владимир, не говорите загадками, – с улыбкой пошутил Марк.

Мудко встал из-за стола, подошёл к двери кабинета, открыл её и выглянул в коридор. Затем плотно прикрыл дверь, придвинул свой стул поближе и полушёпотом произнёс:

– Ты думаешь, что я тут, в прокуратуре, уже совсем скурвился? Что дружбу нашу похоронил? Что все твои просьбы мне до заднего места были?

– Да не думал я так, – Марк аж поднял руки. В его голосе звенела неподдельная искренность.

– Ладно… Проехали…. Смотри… У меня, честно говоря, это первое дело такое. Чтобы старую больную бабу, хоть и цыганку, спасавшую своего сына от пьяной шпаны, мне своими руками в зону засунуть? Рвёт меня от этого. Понимаешь?

Марк кивнул:

– О чём я тебе и говорил всё это время. Бунт – бунтом, а беспредел – беспределом. Мы с тобой пока ещё совесть не пропили. И если не мы, то кто?

– Вот и я об этом. Раз защитником по этому делу приехал ты, Марик, а ты – мой старый дружбан, есть у меня один планчик. Только, – тут он перешёл на шёпот, – кое-что действительно понадобится, – и он снова продемонстрировал тот же характерный жест, что и при первой их встрече в этом кабинете, потерев несколько раз большой и указательный пальцы правой руки друг о друга.

– Деньги? – изумился Марк, – Вов, я за три года работы никогда этим не занимался. Ты в своём уме? Не… Ни мне, ни тебе это не надо. Как можно верить цыганам? Да и что ты можешь сделать в этой ситуации? Сам говорил, что шеф с тебя глаз не сводит.

– Во-первых, это не для меня. Я тоже такими делами не занимаюсь.

– А для кого?

– Потом объясню. Марик, ты столько раз меня просил придумать что-нибудь! А теперь заднюю включаешь? Скажи, у тебя среди следователей хоть по одному делу был такой друг, как я?

– Нет.

– Был ли человек, которому ты бы доверял так, как мне? И кто бы доверял тебе как самому себе?

– Нет.

– Да мы с тобой за четыре года в бурсе не один, а сто пудов соли съели! Ты что думаешь, я бы другому адвокату предложил? Ни в жизнь! Да и рискую я больше тебя, потому что должностное лицо – это я, а не ты. И я с Любой никаких дел не имел, не имею и иметь не могу. Она твоя клиентка, а ты – адвокат и, слава богу, должностным лицом не являешься. Да и уверен я – не сдаст она нас – слишком сильно за мать переживает. Она мне ею уже все уши прожжужала, – заключил Володя.

– Мне тоже… – машинально пробормотал Марк, всё ещё переваривая услышанное, – но ты… ты же сам всё это время был против. Сколько раз тебе Люба предлагала. А тут…

– Я и сейчас сомневаюсь. Но ты… какой ты видишь выход? Хоть какой-то другой видишь?

– Нет… не вижу, – помолчав, покачал головой Марк, – разве что в суде предъявлять все справки и просить не лишать её свободы. Хотя… учитывая то, что она уже под стражей, и… городской бунт, и прессу – шансов практически нет.

– Я тоже так думаю. И у меня в душе тоже не всё так складно: с одной стороны, и помочь бабе хочется, с другой… чёрт его знает, чем это всё кончится.

– Короче, решай сам. Во мне-то ты не сомневаешься, надеюсь? – Марк кивнул. – А за цыганку отвечать не могу. Думай… Если не уверен, то и не делай. Всё-таки оба рискуем. Короче, пока! Мне ещё работать надо…

В душе как кошки нагадили. «Как будто и логично то, что он говорит. Друг всё-таки». Но предлагаемая впервые роль была ему настолько отвратной, что, кое-как сгладив разговор, перейдя на другие темы, они расстались совсем не на той ноте, на которой встретились.

– Ладно, давай, а что надумаешь – звони, – пожимая руку, попрощался Мудко, – я тоже думать буду.

Последняя встреча

На следующий день после получения денег от Любы, ближе к вечеру в воскресенье, тринадцатого июля (опять чёртово тринадцатое число), Марк приехал в Белозёрку и зашёл в неухоженный дворик крохотной сельской хатки, в которой Мудко проживал со своей семьёй. Водитель остался дожидаться в машине.

На широком крыльце маленькая голенькая девочка с замурзанным личиком, сидящая на горшке, удивлённо стреляет в него своими глазёнками-бусинками.

Из сарая выходит Володя в не первой свежести майке и трениках и вновь, как недавно в прокуратуре, широко расставив руки для объятий, направляется к нему.

– Мать, – громко кричит он, – иди сюда! Смотри, кто к нам приехал! Марик Рубин – мой старый дружбан! Я тебе о нём рассказывал.

Невысокая полная светловолосая женщина вышла из дома на его крик и приветливо поздоровалась с Марком.

– Давай, мать, мечи на стол всё, что в хате есть, – поворачивается к ней Мудко, – ничего не жалей для моего гостя. Мы гулять будем!

Не прошло и минуты, как они уже опорожняли одну за другой стопки с водкой, которую Марк привёз с собой, закусывая кровяной колбасой и квашеной капустой, пока на сковородке жарилась и шкворчала картошка с салом.

Несколько часов они с удовольствием плавали в воспоминаниях о студенческой жизни. Жена хозяина подсела за стол, а Володя как раз вспоминал случай, когда сломал ногу, и вновь стал расхваливать Марка за то, что только он один помогал ему в трудный час и словом, и делом.

Как только жена ушла, Мудко вдруг совершенно трезвым голосом произнёс:

– Ладно, Марик. Лирика – лирикой, а дело – делом. Ты, наверное, привёз?

– Привёз. Только сначала хотелось бы услышать, что у тебя за «планчик». Каким образом ты собираешься вытащить Марию? И если не тебе, то кому предназначены эти деньги?

– Марик, честно сказать, я чувствовал, что ты приедешь. Поэтому всё предусмотрел, всё приготовил. Недавно Мария прошла амбулаторную психиатрическую экспертизу. Там у меня всё схвачено. И вот смотри, – он подошёл к стоявшему в углу комоду и достал из верхнего ящика несколько отпечатанных на бланках листов, – у нас есть заключение о том, что Мария нуждается в стационарной экспертизе. Вот куда пойдут эти денежки, а твою мать-героиню в стационаре официально признают невменяемой, и от уголовной ответственности она будет освобождена. А то, что пару-тройку месяцев Мария отдохнёт в психушке, пойдёт ей только на пользу. Заодно и нервишки подлечит. Ха-ха-ха. Согласен? – и он заговорщически подмигнул.

Что ж, звучало вполне реалистично. Пожилая больная женщина, мать двенадцати детей, расстроенная психика. Случаи, когда таким вот образом обвиняемые избегали уголовного наказания, бывали, и Марк об этом знал. Поэтому кивнул и, вынув пакет с деньгами, передал его Володе. Тот тщательно пересчитал. На лице его проявилось недоумение:

– Не понял… Тут же только половина! Мне Люба говорила о пятерике.

– Половина – сейчас. Другую половину получишь, когда Мария окажется на свободе. Не волнуйся. Деньги у меня дома. А ты сам сказал, когда мы прошлый раз встречались, что веришь мне как самому себе. Или уже нет?

– Да верю, верю, – растерянно протянул Мудко, – ладно, давай ещё по одной. За удачу!

– Нет, Вова, хватит. Завтра понедельник. Мне рано вставать (как в воду глядел). Ну что, на следующих выходных ты с семьёй ко мне, в Николаев?

– Да, конечно! Лады, Марк. Созвонимся в пятницу. На этом и расстались. Марк с водителем мчались по ночному шоссе домой, и на душе было холодно и пусто.

Проезжая пост ГАИ между Одессой и Николаевом, обратил внимание, что ни одного милиционера на дороге не было, хотя в будке горел свет.

Приехав домой, сразу лёг рядом с уже спавшей женой и почему-то долго не мог уснуть. Мысли каруселью вертелись в его голове, и приятными назвать их было трудно.

… Как в прострации, Марк открыл дело, и на его первом листе красовалось заявление следователя по особо важным делам Херсонской областной прокуратуры Владимира Мудко о попытке дачи ему взятки в сумме пяти тысяч рублей цыганкой Любой Михайчак через посредника – адвоката Рубина Марка Захаровича.

В нём он описывал, как Марк приехал к нему домой и как гостеприимно они с женой встретили своего сокурсника. Как они долго предавались воспоминаниям и как вдруг неожиданно Марк предложил ему взятку от Любы за то, чтобы освободить её мать.

Бросилась в глаза и запечатлелась в памяти одна из фраз Мудко: «Я смотрел на этого человека и не верил своим глазам. Передо мной сидел не старый товарищ Марк Рубин, а особо опасный преступник, пытающийся всеми силами склонить и меня совершить особо тяжкое преступление. Конечно, я с негодованием отверг его гнусное предложение и приказал ему убираться вон!»

– Ах, сволочь! – Марк наконец-то обрёл дар речи – Да ведь он же первый предложил принести ему деньги. Звонил, напоминал. И взятку-то он принял – даже пересчитал купюры. Ещё и сокрушался, что я только половину привёз. Да ему же, подонку, сидеть рядом со мной! Хотя… я с ним рядом даже на одну скамью подсудимых не сяду. И статья-то у него пострашней моей будет: получение взятки – до пятнадцати лет! Давайте бумагу, я напишу всё, как было в действительности.

– Тихо, тихо! Остынь, Марк. Успокойся. Скажу тебе между нами. – Верноруб оглянулся на дверь. – Даже среди нас, его коллег, никто его поступок не одобрил.

Конечно, мы все понимаем, что он принял взятку. Но после того, как ты уже на протяжении трёх месяцев столько раз его выгораживал и это зафиксировано и в твоём заявлении, и в протоколах твоих допросов, и на очной ставке с Любой – ну кто тебе поверит, что было так, как ты теперь один раз напишешь? Посуди сам. Ты же столько уголовных дел провёл. Опыт есть. Ни один суд не поверит. Вот если бы ты с самого начала заявил, что он вымогал взятку, и потом упорно держался этой линии, да ещё и неоспоримые доказательства привёл…

– Так я же не знал! Представить себе не мог! Подумать, что тебя может предать, практически кинуть в ад человек, который четыре года подряд называл тебя лучшим другом?! – прервал Верноруба Марк. – Вот вы, вы могли бы такое подумать о своём друге, будь вы на моём месте?

– Ну, слава богу, я не на твоём месте и попадать на него не собираюсь, – ухмыльнулся Верноруб, а потом, посерьёзнев, продолжил: – Ты прав, Марк, наверное, не подумал бы. Но мой тебе совет: не меняй показаний. Не усложняй своего и так непростого положения. Тебе, как сам понимаешь, в любом случае теперь дорога одна – в зону. Себе ты этим не поможешь. А у покровителя Мудко – прокурора области Пасюка – длинные руки: и в суде, и потом в колонии – где хочешь достанет. Мудко признан «потерпевшим» – ты причинил ему моральный ущерб (?). Пусть он им и остаётся. Жизнь – долгая штука. Станет и он по жизни потерпевшим. Потерпевшим без кавычек.

Первой мыслью было: «Ну уж нет! Я буду бить во все колокола, писать во все инстанции, лишь бы Мудко посадили!» Но уже через минуту, заглянув в себя, в свою душу, он не нашёл в ней мести.

Боль от предательства, презрение к подонку, гадливость от того, что обнимался с ним и доверял ему, – были. А мести – нет. Представил его сидящим на скамье подсудимых и… ничего не почувствовал. Понял: облегчения это не принесёт.

– Ладно. Согласен. Один вопрос: зачем ему это было надо? – спросил он Верноруба.

Тот сначала отвёл глаза, но потом перевёл взгляд на Марка в упор.

– Всего я тебе сказать не могу. Хотя кое-что скажу: ты уже второй из ваших, харьковских выпускников, кого Мудко определил за решётку. После таких «подвигов» он и прыгает: сперва с дырявого стула следователя в занюханном посёлке – в кресло следователя по особо важным делам сюда, в Херсон, а теперь и на моё место метит. Далеко пойдёт, если кто-то не остановит, – в голосе Верноруба слышались горечь и презрение.

Теперь стала понятна его откровенность: «Мудко успел и Верноруба сделать своим врагом. Жаль, что мне от этого не легче».

Ознакомившись с материалами дела, он подписал протокол, попрощался с Вернорубом, пообещавшим краткосрочное свидание с женой, и отправился в свой «мёртвый дом», к которому до сих пор так и не привык.

Потому что нормальному человеку привыкнуть к нему просто невозможно.

«Да здравствует советский суд! Самый гуманный суд в мире!»

Спустя некоторое время чёрный воронок, прыгая и отбивая Марку почки на бесконечных ухабах и подбрасывая его с жёсткой отполированной задами до блеска скамейки чуть не до потолка будки, наконец доставил его в Белозёрку где раньше жил Мудко и где должен был состояться суд (по месту совершения преступления).

Два дня и две ночи Марк крутился на голом и холодном деревянном полу КПЗ: вместо подушки – рука под голову.

Но зато наконец-то встретился со своей адвокатессой, лет сорока пяти, яркой, черноглазой, в золотых браслетах и кольцах, богато одетой женщиной, прибывшей аж из Харькова, и много от неё узнал.

Оказывается, буквально сразу после ареста Марка жена ринулась его спасать. Она добралась до самой Москвы, разыскав Кабирову и рассчитывая на благодарность за помощь Марка её сыну. Но Анна Марковна лишь развела руками. И это было предсказуемо.

Ожидать, что при всех её огромных связях с высшими людьми страны она хоть чуть-чуть напряжётся для чужого человека, не стоило. Даже для собственного сына, кроме того что нашла ему адвоката, пальцем не шевельнула.

Тогда Валерия помчалась в Киев, где встретилась с однокурсником Марка Володей Бабиём, чей отец возглавлял Институт государства и права при Академии наук.

Но Бабий только развёл руками и объяснил, что к папе обращаться бесполезно. Он учёный и ходатайствовать за незнакомого человека не станет.

Но и после этого жена не опустила руки, отправившись в Харьков к Паше Орловскому.

Пашина жена Светлана к тому времени успела наработать приличный авторитет в Харьковском областном суде. Вот она-то и убедила адвокатессу из «золотой десятки» второй столицы Украины поехать в Херсон и защищать Марка в суде.

Кроме того, Лера разыскала Витю Белого и Толика Плоткина, предложив им выступить свидетелями защиты. Паша Орловский приехал тоже. Всех их Марк с радостью увидел в зале суда и, поскольку адвокатесса предупредила о них заранее, не удивился.

А удивился он, увидев Галину Васильевну Позднякову, заслуженную учительницу Украины, случайно узнавшую о его беде. Полтора года назад она была признана потерпевшей по делу об убийстве её сына, и Марк представлял в суде её интересы.

Процесс был сложный, долгий и нервный. Убийца – мажор советского разлива, единственный сын разбогатевшей на взятках директрисы торгового техникума – был наркоманом, связанным с криминалом.

Под воздействием наркотиков он и совершил убийство, сначала из-за пустяка вызвав сына Галины Васильевны драться один на один на кулаках, но обманул его и, подобравшись сзади, перерезал горло ножом.

Мать убийцы раззвонила на весь город, что купит всех, но сын сидеть не будет. И действительно, адвокаты один за одним отказывались выступать на стороне потерпевшей.

В конце концов, в последний день перед судом Галине Васильевне кто-то посоветовал связаться с Марком, и они вместе в невероятно тяжёлой борьбе в судебном процессе, когда почти все свидетели изменили показания, выгораживая убийцу, сумели убедить суд в его виновности, и свои девять лет строгого режима он получил.

Увидев Марка, Галина Васильевна заулыбалась и приветственно замахала ему рукой.

– Держитесь, Марк Захарович, – не обращая внимания на конвой и присутствующих в зале, крикнула она, – теперь я вас защищать буду.

Весь судебный процесс Марк находился как бы и в зале, и в то же время где-то далеко.

Допросили его, Любу, Мудко. Видно было, как нервничает, обливается потом и вертится внутри себя волчком Мудко под взглядами присутствующих, в том числе и Паши Орловского, которого он хорошо знал.

– Подсудимый, у вас есть вопросы к потерпевшему? – обращаясь к Марку, спрашивает судья.

– Есть. «Потерпевший», по мнению следствия, я нанёс вам непоправимый моральный ущерб. Не будете ли вы так добры найти возможность извинить меня за то, что я так неосмотрительно потревожил вашу чувствительную душу? – в эти слова Марк вложил столько сарказма, что зал тут же отозвался неодобрительным гулом.

Лицо Мудко передёрнулось гримасой и залилось багровой краской. Он повернулся к прокурору, как будто ища у него поддержки, но тот, опустив голову, молчал.

– Я… я… не буду отвечать на этот вопрос… – наконец выдавил Мудко.

Потом выступали свидетели защиты.

Витя Белый вспомнил, как Марк ещё студентом вместе с ним сутками разгружал вагоны на железной дороге, чтобы заработать денег и свозить его и его жену Инну в Одессу на лечение. Как потом Марк повёз их в Ленинград, где пробил приём у лучшего врача-гинеколога, чьи рекомендации и лечение позволили появиться на свет их первой доченьке.

Толик Плоткин рассказал о том, как их первый с Эммой ребёнок ещё в роддоме заболел стафилококком, а нужного лекарства в Кременчуге не оказалось. Счёт шёл на дни. И тогда он позвонил Марку.

Тот тут же помчался из Николаева в Харьков, где его бывший подзащитный, врач по профессии, с огромным трудом сумел добыть три заветные ампулы дефицитного антистафилококкового иммуноглобулина. Марк передал это лекарство в Кременчуг, и ребёнок был спасён.

Невероятно эмоционально выступала Галина Васильевна, расплакавшись в конце своей речи, и Марк видел, что ни судья, ни народные заседатели не остались к этому равнодушны.

Блестящую речь произнесла и адвокатесса. Перечислила и обыграла все смягчающие обстоятельства: Марк никогда не привлекался ни к уголовной, ни даже к административной ответственности; его чистосердечное признание и раскаяние; молодость; наличие на иждивении малолетнего ребёнка; помощь следствию; положительные характеристики из школы, армии, института и даже из коллегии адвокатов («Молодцы коллеги, не испугались, не подвели!»).

Речь прокурора длилась… три минуты. Он попросил суд назначить потолок наказания – семь лет лишения свободы в ИТК усиленного режима.

Марк охнул! После блестящих выступлений адвоката и свидетелей защиты это было абсолютно неожиданно. Неожиданно и несправедливо. Ведь если бы он был особо опасным рецидивистом, убийцей и насильником, пять раз судимым и вновь совершившим преступление, и то нельзя было бы требовать больше!

Вселенская печаль охватила душу. Печаль и безысходность.

«Ну, вот и всё. Прокурор Пасюк своё слово держит. Он, видно, и судью проинструктировал сверху. Да, для судьи из маленького райончика прокурор области – это величина. И ещё какая величина! С ним – только дружить. А то начнёт опротестовывать приговор за приговором, и недолго тогда судье заседать в своём уютном кресле. Да, в лучшем случае "тестеру" усиленного режима я отхвачу. И выйти условно-досрочно можно только через четыре года…» – удручённо размышлял Марк в ожидании приговора.

Ждать пришлось долго. За это время волнение улеглось.

«Чему быть, того не миновать. Лера обещала ждать. О родителях и друзьях речь не идёт. Они всегда со мной. Ничего, выдержал в армии – выдержу и в тюрьме», – успокаивал он себя.

– Встать! Суд идёт! – резкий голос секретаря судебного заседания поднял зал на ноги.

Судья стал читать приговор. Когда он перешёл к заключительной части, Марка бросило в дрожь. Он с радостным и всё нарастающим удивлением слушал, как судья перечисляет все до одного смягчающие обстоятельства, названные адвокатессой. «Стоп! Такое бывает только в случаях, когда суд хочет определить минимальную меру наказания или условно! Неужели…» – мысль не успела завершиться.

– С учётом изложенного Рубин Марк Захарович приговаривается к пяти годам лишения свободы в ИТК общего режима. Приговор может быть обжалован в течение десяти суток в Херсонский областной суд.

Вот так. «Качели. Вниз – вверх – вниз. Вниз – ожидал семь лет. Вверх – судья перечислил все смягчающие обстоятельства, дав надежду на минимум. И снова вниз – пять лет. Зато общий режим, и, если повезёт, условно-досрочно на "химию" можно будет выйти уже после отбытия трети наказания, причём шесть месяцев я уже отсидел. Осталось четырнадцать. Несомненно, прокуратура станет опротестовывать по мотиву слишком мягкого наказания. Защита будет обжаловать слишком суровое наказание. Но приговор, скорее всего, останется в силе…» – последнее, о чём подумал Марк в зале суда.

…ЧЕРЕЗ ДВА ГОДА ему довелось вновь встретиться со своим судьёй, чтобы забрать документы. В тот день судья не был занят. Он гостеприимно угостил Марка чаем и поведал, что давление прокурора Пасюка было беспрецедентным. Вплоть до угроз.

– И тогда я набрался смелости и ляпнул ему в лицо: «Вы извините, товарищ Пасюк, но от этого дела и так дурно пахнет! Это заметил не только я». После чего прокурор сразу заткнулся, – улыбнулся судья.

А с другой стороны, он переживал такое же сильное давление двух других судей – народных заседателей, которые ни в какую не соглашались лишать Марка свободы вообще.

И как бы судья ни разделял их желание, он понимал, что уступить им будет ошибкой. Крупная сумма взятки и то, что Марк уже шесть месяцев отбыл в тюрьме, будут довлеть над решением вышестоящего суда. И по протесту прокурора столь мягкий приговор будет наверняка отменён.

Поэтому судья и принял соломоново решение. Приговорил к пяти из семи лет, но определил общий режим, что позволяло выйти на волю после отбытия одной трети наказания.

Зная, что всё равно прокурор опротестует приговор, судья указал в нём все без исключения смягчающие обстоятельства для того, чтобы его не отменили. И оказался прав.

…По дороге к чёрному воронку Марка провожали друзья, папа и Лера.

Их глаза, особенно глаза отца, излучали сострадание. Собрав всю волю в кулак, чтоб не расстраивать их, Марк улыбнулся и, уже залезая в машину, крикнул:

– Ничего, родные! Через год и два месяца мы встретимся! А это меньше, чем армия! До встречи в… – дверь воронка захлопнулась, погрузив его в полутьму.

В полутьму чёрного воронка. В кромешную тьму его настоящего.

Свидание

Весь следующий месяц Марк провёл в следственном изоляторе в ожидании вступления приговора в законную силу и отправки в зону.

За это время Саня получил десять лет за убийство тётки. Лука и Кабан – по четыре, а Жердь – шесть лет. Они тоже ждали утверждения своих приговоров. Атмосфера в камере стала ещё угрюмее и мрачнее.

Через некоторое время приговор Марку вступил в законную силу. Ни протест прокуратуры, ни жалоба адвоката его не изменили. Но перед отправкой в колонию Марк наконец получил первое свидание с женой. На расстоянии. Через стекло.

Лера пришла к нему, как будто шла на свидание в парке у фонтана: губы подкрашены, макияж по полной программе. После всего пережитого она казалась ещё красивее, чем раньше. Они долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Марк увидел, как её родные карие очи наливаются слезами.

– Хочу к тебе… – вдруг чётко произнесла она. – Хочу к тебе…

Почувствовав предательское жжение в глазах, он встряхнулся и, улыбнувшись, пошутил:

– Ну уж нет, только не ко мне. Лучше к тебе. Для романтических свиданий с такой дамой есть места и получше.

– Мне всё равно. Лишь бы с тобой. – Слёзы струились двумя ручейками, смывая и размазывая тушь.

– Лерочка, успокойся. Пожалуйста… Поверь, время пролетит быстро. Самое страшное мы уже пережили. Теперь надо набраться терпения. Главное, поддерживать связь. У меня общий режим, значит, письма – без ограничения. Каждые полгода личные свидания на трое суток. А в перерывах – краткосрочные. Ты уже сделала невозможное: я и не думал, что ты поднимешь на ноги всех, кто мог помочь. Адвокатесса была просто класс, и это благодаря тебе и Свете Орловской. Молодчина, умничка! Не ожидал. Я горжусь тобой. Честно.

– Да ладно тебе, – смутившись от неожиданной похвалы и перестав плакать, прервала Лера. – Кабирова меня просто убила. Когда я напомнила, что ты буквально за уши вытащил её сына, которому светило пятнадцать лет, она мне вдруг заявила: «А я дала Валику три тысячи рублей для Марка Захаровича. Разве это не достойная награда?!» Марк, ты видел эти деньги?

– Что-о-о? Ах негодяй! Значит, он внёс на счет консультации сто пятьдесят рублей, включая гонорар и командировочные, а с родной матери содрал три тысячи и прикарманил их?! Ну Валентин! «Марик, Марик…» – во все места готов был целовать, а сам «под меня» мать родную обобрал. Вот и верь после этого людям.

– Я так и думала. А Володя Бабий хоть и сочувствовал, но отца беспокоить отказался.

– Да, адвокатесса рассказала. Я на него и не рассчитывал. А вот Света Орловская – молодец!

Полчаса, отведённые на свидание, пролетели как один миг, и Марк снова нырнул в удушье камеры. Правда, ненадолго.

Уже через пару дней он был вызван на этап. В зону.

Если бы он только мог представить, что ожидало его впереди…

Часть 2

По тонкому льду

Зона номер один

Отряд номер шесть

Исправительно-трудовая колония общего режима, куда Марка тащили вместе с десятью такими же бедолагами из той же тюрьмы, располагалась на полуострове, продуваемом всеми ветрами, существующими и несуществующими.

И поэтому заключительный отрезок пути их везли в грязном и тесном трюме парома с позеленевшими от плесени стенами.

Перед отправкой из изолятора Марк получил вещевую передачу, в которую отец вложил отличный тёплый и длинный чёрный ватник и тёплые носки. Больше ничего не принимали.

«Зона… В тюрьме только и разговоров было, какая она голодная и что беспредел там в законе. Выжить в ней и не потерять здоровье – редкое счастье, а выйти условно-досрочно – легче на Луну слетать. А вдруг обнаружится, что я – юрист? Как там будет? Вот попал… Вот вляпался…» – с тоской думал Марк, сидя на корточках и обхватив колени в холодном, обшарпанном железном ящике гудящего и дрожащего парома, а предстоящая зона казалась ему Левиафаном, к пасти которого его влекло медленно, но неуклонно.

В тюрьме об этой зоне рассказывали столько ужасов, что многие из его камеры писали прошение оставить их в следственном изоляторе работать в хозобслуге.

И беспредела нет, и свидания регулярно, и условно-досрочное освобождение не проблема.

Марк тоже писал. Отказали.

«Пасюк не дремлет…» – не удивился он, получив официальный отказ.

С парома их пешком повели в колонию, огороженную высоченным мрачным забором с колючей проволокой в несколько рядов по его верху.

И этот короткий путь от парома до входа в зону – хоть и под конвоем, хоть и под несмолкаемый аккомпанемент захлёбывающихся в лае сторожевых собак, но по заснеженной широкой зимней дороге под необъятным голубым небом – был всё-таки глотком свежего воздуха после удушающего запаха тюремных стен.

Марк впервые смотрел на огромные чёрные ворота. Ворота – в ад, открывшиеся, впустившие его и захлопнувшиеся за ним, обозначив непреодолимый рубеж между прежним миром и миром нынешним.

«Всё. Приехали. Только не киснуть! И сколько же лет мне загорать в этом санатории? Три, пять? Пасюк хоть и урод, но щедрый, обещал добавить. Много? Удастся ли вообще когда-нибудь отсюда выбраться?» – не давал успокоиться осиный рой вопросов.

Всех прибывших отконвоировали в специальное здание для распределения по отрядам и видам работ. Марк первым предстал перед лагерной комиссией: начальником колонии («хозяин»), начальником оперативной части («кум») – местным КГБ – и начальником производства – вольнонаёмным инженером.

И если два первых персонажа производили стандартное впечатление угрюмых тюремных надзирателей в военной форме, то начальник производства – крупный, с открытым взглядом карих глаз и правильными чертами лица мужчина лет пятидесяти в гражданской одежде – сразу понравился. По его взгляду, по манере общения чувствовалось, что работа и пребывание в зоне его не испортили.

– Рубин Марк Захарович, – медленно произнёс начальник производства, рассматривая папку с его личным делом. – О, так у вас «образование – высшее»?

– Верно, – быстро ответил Марк, опасаясь, чтобы не озвучили, какое образование, так как остальные осуждённые, стоявшие неподалёку, могли услышать.

– Что ж, тогда я бы рекомендовал его на работу в контору. Нарядчиком. Там нужен аналитический склад ума, а уж с оконченным высшим, надеюсь, его не занимать. Вы не против? – обратился начальник производства к «хозяину».

В это время «кагэбист», тоже рассматривавший дело Марка, достал какие-то свои записи и, сверившись с ними, что-то быстро зашептал на ухо подполковнику, своему шефу. Тот, выслушав его, кивнул головой.

– В шестой отряд. Первая бригада. Грузчиком на гильотину, – прозвучал, как приговор, резкий голос «кума». – Следующий!

Поворачиваясь уходить, Марк заметил растерянное лицо начальника производства, пытавшегося возражать. А когда «кум» стал объяснять причину своего решения, Марк явственно различил звук имени, слетевший из его уст: «…Пасюк…»

«Вот оно что: а прокурор-то действительно меня не забыл! Я и тут под его контролем. Был. Есть. И буду», – обречённо думал Марк. Перспектива освободиться условно-досрочно помахала ему ручкой.

Два дня полагалось провести в карантине для вновь прибывших. Там Марк выяснил, что зона разделена на десять отрядов. В каждом отряде – три бригады по сорок человек в каждой.

Каждый отряд огорожен колючей проволокой с калиткой для выхода на общую дорогу, свободного выхода на которую нет. В бараке три большие комнаты для отдыха каждой бригады и общая умывальная комната. Туалет во дворе. Один на весь отряд.

Ещё от Николая-«наседки» он знал, что в зоне, как и в тюрьме, большую роль играют землячества. Земляки, собираясь вместе, вспоминают родные места, знакомых, различные события и случаи, происходившие в их краях. В условиях тягостных зоновских будней это как окошечко в прежний мир. И это сближает.

Узнал также, что зону «держат» херсонские, а раньше «держали» николаевские. Был бунт – драка между ними. Победили херсонские, которых было намного больше.

Война сейчас из активной стадии перешла в пассивную, но не прекратилась. Поэтому объявлять, что он из Николаева, было опасно. Решил назваться «полтавским», откуда и был на самом деле.

Еду в карантин им приносили зэки с зоны. С одним из них на второй день у Марка завязался разговор. Вернее, первым начал тот:

– Слышь, землячок, а ты на какой отряд пойдёшь?

– На шестой, а что? – ответил Марк.

– Та не, я так. А не хочешь ватничком махнуться?

Оглядев его короткую потрёпанную фуфайку, Марк отрицательно кивнул головой. Брови на лице зэка с кухни сурово сдвинулись:

– А ты подумай. Ты ведь здесь только что нарисовался. В зоновской жизни – без понятия. Ты что, не догоняешь: тут на неприятности попасть легко, а выйти из них – ой как непросто! С первого дня себе врагов печатать начинаешь? Зря, землячок, зря. Ты ведь меня не знаешь.

– Ты меня тоже не знаешь, – в тон ему огрызнулся Марк.

– И откедова же ты такой борзый?

– Из Полтавы.

При этих словах брови его собеседника заняли своё прежнее место, а губы неожиданно попытались изобразить доброжелательную улыбку.

– Так ты полтавский и идёшь на шестой отряд? – протянул он. – Я из Одессы. А ты в курсах, что на шестом отряде твой земляк? Солдатом кличут? Серьёзный «пацан». Правильный. У всей зоны в авторитете. Ты его по глазам узнаешь: суровые глаза. Ладно, звиняй, браток. Мне пора. Да, про ватник разговора считай что не было. Забыли. То я так. Пошутковал. Хотел пробить, шо ты за штемп.

Уже через час после этой перепалки старшина-контролёр вёл Марка по дороге, с обеих сторон которой росли тополя, а за ними толстой железной сеткой с входными калитками были отгорожены здания отрядов. Одну из них он открыл и, впустив его, заметил:

– Сейчас все на работе. Но кто-нибудь в отряде всё равно есть. Спросишь у них, где первая бригада. Давай!

Марк пересёк двор и вошёл в покрашенное белой известью одноэтажное здание барака. Из коридора – три двери. Толкнул одну наугад. Перед ним было обычное довольно чистое и просторное спальное помещение с двухъярусными заправленными койками и с подушками в белых наволочках. Тумбочка и табуретка у каждой койки.

«Слава богу, хоть бельё есть. Как в армии. Не то что в изоляторе», – подумал он.

На нижней койке в углу (самом почётном месте) сидел с раскрытой книжкой в руках небольшого роста широкоплечий парень с правильными чертами лица, испещрённого мелкими шрамами. Чувствовалось, что, несмотря на свою молодость, пережил он немало.

И на этом его лице огнём полыхали глубоко посаженные и необычайно выразительные стального цвета глаза, взгляд которых, казалось, пронизывал насквозь.

– Здорово! – приветствовал его Марк. – А где здесь первая бригада?

– Здорово, землячок! – отозвался тот. – А ты что, только с этапа? Откедова сам?

– Из Дубен.

– Что-о? Так ты полтавский? – лицо парня вспыхнуло радостью, а губы растянулись в улыбке. – А я из самой Полтавы. Так ты в натуре мой земляк?!

Он ещё не закончил этой фразы, как Марк понял: это и есть Солдат. Понял по его глазам. И подумал: «Не дай бог быть врагом человека с такими глазами».

– Как кличут? – спросил тот.

– Марк.

– А меня – Солдат. Присаживайся, – показал он на табуретку рядом с его кроватью. – А ты в курсах, что мы тут с тобой только двое полтавских на всю зону? Был ещё один, погоняло – Немой. Серьёзный «пацан». У него и дед, и батя ворами жили. Зона хоть и херсонскими «держится», но он сумел так себя поставить, что с первого до последнего дня был в авторитете. Авторитет номер один. Жил «пацаном». И по его понятиям было: «пацанам» западло базарить с ментами. Ни при каких случаях. Вообще. Он и молчал. Отсюда и кликуха – Немой. Хотя каждое его неслышное слово доходило до всех мгновенно и выполнялось беспрекословно. Короче, менты его недавно в Сибирь вывезли. Авторитета его боялись. Бунта боялись. Ну а ты сам по тюрьме-то как, косяков не нахватал? Не ссучился? – глаза Солдата сузились, превратившись в две затаившиеся молнии.

– Нет, – не отводя глаз, ответил Марк.

– Уже хорошо. А на тюрьме в хате с кем в «семье» был?

– С Саней, Лукой, Кабаном и Жердью, если ты о них слышал.

– Нормалёк! Тебе считается (высшая степень одобрения), – неожиданно обрадовался Солдат, – Лука

и Кабан на первом отряде. «Путёвые». Правильные «пацаны». А сам-то кем жить собираешься?

Опять вспомнились «университеты» Николая в изоляторе.

Любая зона живёт по мастям: «путёвые» («пацаны»), «мужики», «козлы», «шныри», «петухи».

«Пацаны», или «путёвые», – высшая масть (подобно «дедам» в армии). «Отрицаловка», как именуют их менты в колонии, – самые безбашенные, самые дружные, имеющие связи и с контролёрами, продающими им чай, водку и импортные сигареты, и с волей, где их дружки организуют «грев», перебрасывая через колючку тот же чай, водку, элитную тюремную одежду, наркотики, а главное – деньги.

«Пацану» западло уходить условно-досрочно: должны сидеть до конца срока. Должны постоянно конфликтовать с ментами, защищая права зэков, попадать за это в «шизо» – штрафной изолятор и в «бур» – барак усиленного режима на хлебе и воде. Работать можно, но нежелательно. Тусоваться только с «пацанами». Многие из них имеют своего «шныря» – слугу, приносящего «пацану» пайку из столовой, стирающего ему одежду и бельё, заправляющего кровать и так далее.

«Пацаны» между зэками – элита. Если в зоновском ларьке будет стоять очередь за сигаретами из «мужиков» и зайдёт «пацан», он возьмёт сигареты без очереди, и никто слова не скажет.

«Мужики» – их больше всех. Живут спокойно: работают, не имеют «шнырей», общаются с такими же «мужиками». Могут поддержать «пацанов» в разборках с ментами, а могут и промолчать. Если повезёт, уходят условно-досрочно с концами или условно-досрочно на «химию» (стройки народного хозяйства). Антагонизма между «пацанами» и «мужиками» нет. Существуют как бы параллельно.

«Козлы» – зэки, работающие на ментов и записанные в секции: охраны порядка, культурную, спортивную. У них на руках синие повязки – «косяки». «Козлы» – враги «пацанам». Но они же и первые кандидаты на УДО.

«Шныри» – работники кухни и уборщики.

«Петухи» – опущенные. Изнасилованные или геи. Они как каста неприкасаемых в Индии. К ним нельзя прикасаться рукой («законтачишься») – даже бить можно только ногами или камнями издали. Держатся особняком. Спяти едят в отдельных местах. Носят тряпьё. Каждый может их обидеть, и это приветствуется.

«Обычное развлечение зэков в этой зоне во время построений на ежедневные проверки – метать в "петухов" камешки, и чем удачней попадание, чем больше крови, тем больший восторг толпы», – объяснял Николай-«наседка».

Поэтому на вопрос Солдата, кем он будет жить, Марк твёрдо ответил:

– Солдат, у меня семья, сын. Мне надо выходить по УДО. Жить буду «мужиком».

Солдат понимающе кивнул.

– Ладно, зёма. Хватит нам байки травить. Землячка кровнячего угостить сам бог велел, – и с этими словами Солдат достал из тумбочки две банки бычков в томатном соусе, разломал кусок хлеба пополам, дал пол-луковицы, ложку, и они приступили к позднему полднику «вольной» едой.

Щедрость Солдата Марк оценил позже: зона была действительно «голодной» – кормили зэков кое-как, почти той же тюремной баландой. «Вольная» еда – на вес золота.

Они ещё не закончили, как барак наполнился гулом голосов и топотом ног – зэки вернулись с работы. В комнату входили люди, по одежде которых можно было сразу определить, кто «пацан», а кто – «мужик».

Одежда «пацанов» была из блестящего чёрного милюстина, сшита, как в ателье, по фигуре.

«Мужики» же носили обычные мешковатые и мятые серые штаны и куртки. Так же отличались и их ватники с шапками.

Кроме Солдата, в бригаде было всего три «пацана», причём все трое херсонские и с приплюснутыми боксёрскими носами.

Боксёры сразу подсели к ним, и Солдат представил Марка как своего «кровнячего» земляка и «мужика» из бывшей «семьи» Луки и Кабана.

Один из вошедших – постарше других, отталкивающего вида и с недобрым взглядом водянистых прищуренных глаз, со смуглым лицом, прорезанным глубокими, явно не по возрасту морщинами – представился:

– Турок. Какой срок, Марко?

– Пять.

– И чё это ты «мужиком» жить удумал? Твоя семья по тюрьме – Лука и Кабан – «путёвыми» живут. Солдат тоже. В авторитете. А ты его земляк. Полтавским у нас уважуха. Немой всей зоной рулил. Давай, Марко, к нам, херсонским, правильным «пацаном» станешь. «Путёвым». И проживёшь легче.

– Турок, он же тебе сказал: у него срок – пятёра. У него семья, дети. Ему по УДО выходить надо, – вступился Солдат, – он в первую бригаду идёт, а там, ты знаешь, одни «мужики».

– Ну, вольному воля, – сразу потерял интерес к Марку Турок, – вон дверь в первую бригаду. Но ты помозгуй, Марко, подумай. Пятёра – не год. И не два. Всякое бывает.

С этим оптимистическим прогнозом Марк и отправился в свою первую бригаду, где были одни «мужики». Пришедшие с работы, уставшие, они приняли его спокойно. Обычные вопросы: какой срок, откуда, с кем сидел «на хате» в тюрьме, есть ли «косяки».

Марк никак не мог понять, каким образом так быстро разлетается по зонам и тюрьмам любая информация о человеке. Ничего не скроешь. Не успеет прийти «петух», или «наседка», или ещё кто-нибудь с «косяком», как его уже ждут и определят согласно заработанному статусу. И соврать – бесполезно. Только горя себе добавишь.

Вся бригада уже знала, что Марк – земляк Солдата и что он с ним «пайку хавал», а это сразу дало Марку в их глазах фору в сто очков.

И хоть внизу места не было, но из трёх пустых верхних коек Толян, бригадир, указал ему на ближнюю к печке, как раз над его койкой. Зима ведь. А если к обычным морозам прибавить жуткие ветра, разрывающие полуостров на части, то вскоре Марк вполне оценил этот жест бригадира.

На следующее утро после скудного завтрака и построения на проверку с разводом на работу Марк оказался в производственной зоне, где часть зэков вязали сетчатые авоськи, а другая, большая их часть штамповали и собирали железные капканы.

Да, обыкновенные капканы на волков, медведей и других зверей. Разных размеров. Разной силы удара. Состоящие из десятка деталей.

А первичные заготовки для деталей рубила гильотина – П-образный металлический станок с огромным широким тяжёлым ножом и двумя рельсами, по которым листы железа подтягивались к станку.

Опытный рубщик выставлял размер заготовки. Отрезал первую, замерял её и, если размер был точен, включал автомат, который каждую секунду опускал и поднимал нож гильотины, а отрезанные полосы железа (заготовки) сыпались на поддон под ней.

Уже после первого дня Марк понял замысел прокурора Пасюка: тяжелее и отвратительнее работы в зоне просто не существовало. Потерять здоровье – раз плюнуть. Гильотина находилась под навесом без стен, и жгучие зимние ветра гуляли по ней свободно, пронизывая до костей.

Восемь часов подряд с получасовым перерывом Марк должен был, склонившись почти до земли и изогнувшись под гильотину, с бешеной скоростью хватать руками с поддона на полу тяжёлые, грязные, в масле, с рваными острыми краями заготовки и бросать их на железную тележку.

А наполнив её и напрягаясь изо всех сил, бегом тащить к стеллажам, преодолевая сопротивление упиравшегося в грудь леденящего ветра, подобно детям на картине Перова «Тройка».

Затем быстро разбрасывать все железные полосы в соответствующие ячейки по размерам и опять же бегом назад, так как к тому времени поддон гильотины уже был полон новыми заготовками. Замешкаешься – рубщик орёт не своим голосом. Ему план выполнять надо, УДО скоро.

Марк не смог бы объяснить, как выдержал первый день. А вернувшись после работы в барак, не раздеваясь рухнул на койку, отказавшись идти на ужин. Не было ни сил, ни желания.

Конечно, пришлось подняться и руками потащить себя на построение к вечерней перекличке, но потом сразу опять в койку и до утра. И так каждый день.

Невыносимо ныли спина и ноги. Руки – все в мелких и крупных порезах, так как жиденькие рукавицы превращались в лохмотья уже через два дня, а новые выдавались раз в неделю.

На ногах после окончания рабочего дня – будто по пудовой гире. Колени трещали и болели, как у старого деда.

Но организм требовал своё, и через несколько дней он начал ужинать. А поскольку завтрак, обед и ужин были просто пародией на них, то к концу месяца он стал похож на почерневшего дистрофика из анекдота – хоть привязывавай к кровати, чтобы в форточку не сдуло.

Приехавший на первое свидание (полчаса разговора через стекло) отец, увидев его, заплакал.

– Папа, что случилось? Почему ты плачешь?

– Сына, ты давно на себя в зеркало смотрел? Боже, от тебя же одни глаза на скелете остались. Хорошо, что мама тебя не видит.

– Пап, ну не переживай. Ты сам всегда говорил: «Были бы кости, мясо нарастёт». Я только месяц здесь. Привыкну. Отъемся. Ведь ты наверняка передачку привёз?

– Привёз, конечно. Да, Марик… Даже не знаю, как тебе сказать…

– Говори как есть. – А внутри стало нехорошо.

– Был у Леры. Видел Владика… Ты знаешь, в общем-то… как-то не по себе.

– От чего? – спросил Марк, чувствуя, как в желудок опускается иней.

– На кухне у неё под столом – целый склад пустых бутылок от вина. Спрашивать было неудобно. Но меня это насторожило.

– Так у неё ж много подружек, – кинулся Марк на защиту жены, – приходят, утешают. Ты посмотри, она и в Москву, и в Киев, и в Харьков моталась. Что могла, делала. Адвокатессу из Харькова привезла. Да, а если бы я показал тебе её письма… Шлёт почти через день – весь отряд удивляется. В них столько страданий из-за нашей разлуки. Я от неё такого не ожидал. Нет, па, подозревать её было бы неверно. Да и какой прок?

– Ладно, сынок… Дай бог, чтоб я ошибся.

Отец привёз передачу. Десять килограммов. Получив столько «вольной» еды, Марк нёс её в обеих руках, как драгоценную хрустальную вазу.

И трудно передать чувство радости, переполнявшее его в тот момент. Кусок колбасы отнёс в подарок Солдату, с которым иногда пересекались, чтобы поговорить о родном крае. Остальное разделил со своим новым «семьянином» Иваном Волчком.

Иван – высокий, крепко сложенный, старше Марка лет на десять блондин, добродушный и неторопливый, работая инженером в Херсонском быткомбинате, попал сюда за растрату.

Марк сразу выделил его из основной массы зэков, где редко кто мог похвастаться даже средним образованием. С Иваном можно было общаться на равных. А вот чего ему не хватало, так это гибкости, из-за чего и возникали все проблемы. И не только у него. Он резал правду в глаза и никак не хотел смириться с идиотизмами тюремной жизни.

Работал и жил Иван во второй бригаде, где тоже были одни «мужики». Но буквально с первых дней ему удалось настроить против себя всю свою бригаду, которая и так презирала его за высшее образование. Его кличка Инженер в их устах звучала оскорблением.

Однажды во время вечернего построения на перекличку «мужики» из второй бригады, где работал и жил Иван, находясь в приподнятом настроении, вместе с «пацанами» из третьей бригады устроили камнеметание в ютящийся в сторонке отдельный отряд «петухов». Несколько метких попаданий, кровь – и возгласы боли несчастных заглушили радостные крики метателей.

Наблюдая это и переживая каждое попадание в несчастных, будто камни били в него, Марк ощущал, как душа разрывается от бессилия изменить что-либо.

Вступиться за «петухов» означало по понятиям джунглей, что ты и сам «петух», а значит, место твоё – рядом с ними. Тогда уж лучше сразу в петлю. А горше всего то, что ничего не изменишь.

Не успокоившись на этом, «эрудиты» второй бригады затеяли «интеллектуальную» игру: они сильно хлопали впереди стоящего по плечу. Тот, оборачиваясь, должен угадать, кто его ударил, и вернуть ему удар. Угадал – без последствий. Не угадал – получи ещё один удар от «невиновного»!

В тот вечер чувствительные удары сыпались на плечи Ивана один за другим. Он некоторое время терпел, а потом, развернувшись, крикнул, да так громко, что в других бригадах тоже услышали: «Да хватит вам уже! Такой козлятник только в нашей бригаде!»

Оп-па! Непростительная ошибка.

Не зря Николай учил Марка в камере: «Главное, фильтруй базар. Если не уверен, молчи. За неправильное слово замочить могут».

«Козёл», как и «петух», были самыми страшными оскорблениями, за которыми должна была следовать расплата. Слово «козлятник» было воспринято как то, что Иван обозвал «козлами» всех. Оскорбил всю бригаду.

Вернувшись в барак, разошлись по спальным комнатам. Марк снял ватник, присел на табуретку снять ботинки и вдруг почувствовал тревогу. Поддавшись ей, он вышел в коридор и уловил необычный гул за закрытой дверью в комнате второй бригады, где жил Иван. И вдруг чей-то хриплый крик:

– Так что, мужики, Инженер нас по делу «козлами» погонял? Неужели тут никого не найдётся, чтобы разбить табурку на его башке? Ну так это сделаю я!

Ударив дверь ногой, Марк с грохотом ворвался в комнату и увидел несколько привставших мужиков, и одного из них – с деревянной табуреткой в руке – в проходе между койками. Все сразу обернулись к Марку. В один миг он оказался рядом с нападавшим – здоровым бугаем поменьше ростом, но пошире в плечах и крупнее. Глядя ему прямо в глаза и закрывая собой путь к Ивановой койке, Марк негромко, но твёрдо произнёс:

– А ты сначала разбей её на моей голове. Я – «семьянин» Ивана. Что смотришь? – и вдруг, вытаращив глаза, метнувшие молнию, подался вперёд и заорал не своим голосом: – Бей!

Мужик, выронив табуретку, отшатнулся назад. Не обращая больше на него внимания, Марк подошёл к Ивану, сидящему на верхней койке и бледному как смерть.

Стоя рядом в проходе, Марк положил локти на его кровать и как ни в чём не бывало (хоть у самого живот стянуло в морской узел) завёл обычный, ничего не значащий, но долгий разговор. При этом, ожидая атаку сзади, внимательно смотрел на Ивана, чтоб по выражению его лица угадать момент нападения.

Но, видно, неожиданное, с выбиванием двери появление земляка Солдата окатило горячие головы холодным душем.

Каждый понимал: ввязаться в конфликт с земляком Марка Солдатом и его «семьёй» «пацанов» – боксёров из третьей бригады – себе дороже. После короткого молчания возмущённый гул ещё звучал некоторое время.

И лишь когда он стих, Марк, пожелав Ивану спокойной ночи и громко предупредив, чтобы звал, если понадобится, пошёл в свою спальню. Долго не мог уснуть, но ночь прошла спокойно.

На следующий день было воскресенье, на работу не ходили. После обеда неожиданно в бригаду к Марку заглянул Солдат. Взгляд его пронзительных горящих глаз не предвещал ничего хорошего. Кивком головы предложил выйти. Они пошли по двору.

– Ко мне приходили мужики из второй бригады, – начал Солдат, – бочку на тебя катят. Ты зачем за Инженера вписался? Ты что, не в курсах, что он всю бригаду козлами назвал?

– Солдат, во-первых, он мой «семьянин». И ты бы первый выписал мне за то, что я не поддержал его. Во-вторых, слово «козлы» не прозвучало. Сказав «козлятник», Иван подразумевал беспредел, идиотизм, глупость в их бригаде, что выражалось в этой дурацкой игре. В неё уже и школьники не играют, не то что взрослые мужики. Кроме того, они играли не по правилам: даже когда он узнавал, кто ударил его сзади, они всё равно его били. А это – беспредел. Сам знаешь!

– Марк, в этой бригаде одни «мужики». Блатных нет. И мужики между собой сами должны разбираться. На первый раз я их отфутболил, но говорю тебе, как земляку единственному, больше не подставляй меня. Турок тоже считает, что ты не прав. А мне новые тёрки с херсонскими не нужны. Ещё от старых не оклемался.

Марк понял, о чём говорил Солдат. К этому моменту он уже знал его историю.

Убежавший из армии, а затем и из штрафбата (за что и получил кличку), Солдат сначала попал во второй отряд. Там жил в «семье» с двумя николаевскими «путняками».

Все трое, несмотря на молодость, оказались толковыми и оборотистыми ребятами. Очень скоро они обзавелись нужными связями, и все дефициты: чай, болгарские сигареты, еда с воли и деньги – ручейком побежали к ним.

Это бы ещё ничего. Главное, их авторитет в зоне рос не по дням, а по часам. И вот уже к ним потянулись зэки из разных отрядов за советами и за решением конфликтов.

А такого херсонские «пацаны» из первой «семьи» в их отряде простить не смогли – их авторитет и власть пошатнулись. И кем? Николаевскими и полтавским?

Воспользовавшись тем, что Солдат заболел и попал в больницу, они впятером ночью напали на двух спящих ребят из Николаева и измолотили их кастетами до полусмерти.

Одного потом увезли в городскую больницу, откуда он так и не вернулся. А второго, с вбитой внутрь челюстью, Марку случайно пришлось встретить в зоновской санчасти через несколько месяцев после случившегося – жуткая картина.

Конечно, то, что произошло, было полным беспределом. Ведь, по понятиям, прежде чем «пацаны» могут напасть на других «пацанов», они должны «сделать предъяву» – обвинить в серьёзных проступках.

«Предъявы» не было, поэтому нападавшие должны были быть осуждены своей же «мастью». Но, как это часто бывает и на воле, они сумели быстро «подогреть» главных херсонских авторитетов из других отрядов, и дело спустилось на тормозах.

Выйдя из больницы и узнав о случившемся, Солдат чувствовал себя убитым. А потом открыто вызвал всех беспределыциков один на один, по очереди. Но те вышли против него все вместе, впятером. Тогда он побежал и вбил в землю первого догнавшего его, а затем и второго. Остальные трое навалились скопом, и очнулся Солдат уже в реанимационной палате больницы.

Поскольку это сражение происходило на глазах у всех, весть о нём быстро разлетелась по зоне и добралась до воли.

Вскоре с воли пришла «малява» – письмо от авторитетных воров, где выражалось неодобрение творящемуся беспределу. Поэтому «семья» беспределыциков ушла в тень, а вышедший из больницы Солдат был встречен героем и переведён в шестой отряд, подальше от его врагов.

Там он долгое время жил один и только недавно решил присоединиться к Турку, который давно звал его в свою «семью», состоящую из херсонских боксёров. Так произошло его молчаливое примирение с херсонскими.

– Ладно, Солдат. Я догнал. Переговорю с Иваном. Сделаем выводы, – закончил Марк неприятный для обоих разговор.

Он получил ещё один урок – не пытайся установить свои правила. Или выполняй общие, или не обессудь. Что и донёс до Ивана. Тот, опустив глаза, удручённо молчал. Понимал, что мог угробить их обоих. Глупо было бы лишиться жизни из-за одного неосторожного слова.

«Базар», как учил Николай, действительно фильтровать надо.

Рубин-рубщик-Мопассан

Практически каждый в зоне имел кличку. Марк тоже получил свою. Так вышло, что вся его бригада, все сорок человек, не отличались ростом. Поэтому когда бригадир впервые обратился к нему: «Эй, Малыш, завтра твоя очередь убирать хату», – эта кличка тут же прикипела к Марку на весь срок в зоне. Не самый плохой вариант.

Заканчивался второй месяц, как он ишачил грузчиком на гильотине. Спина к этому времени стала гранитной. Сквозняки и морозы не брали – даже не чихнул ни разу. Кожа на ладонях превратилась в жесть, так что можно было работать без перчаток. Хотя каторжная суть работы, конечно, никуда не исчезла.

Вскоре Марк узнал, что его непосредственный начальник – рубщик гильотины – освобождается досрочно. Заработал УДО.

И уже на следующий день Марка вызвал начальник производства зоны Бекетов, тот, который в первый день пребывания в зоне хотел распределить его нарядчиком.

– Ну что, Рубин, не надоело грузчиком пахать?

– Надоело, Семён Игнатович. Так надоело – слов нет.

– Тогда у меня для тебя хорошая новость. Завтра на твоё место грузчиками придут два новичка с этапа. А ты неделю попрактикуйся у мастера-рубщика. Когда он освободится, займёшь его место. Рубин – рубщик. Вот и фамилию свою оправдаешь, ха-ха-ха.

Именно в тюрьме и в зоне Марк на своей шкуре ощутил, какое же огромное значение могут иметь, казалось бы, самые пустяковые на свободе вещи и какой радостный взрыв чувств они могут вызывать у человека, попавшего в джунгли: спать – на верхней койке или на нижней, ближе к углу или дальше. Поесть хоть иногда не баланду, а пищу из того прошлого мира, которого уже, может быть, и не существует. Получить письмо. Почистить зубы вкусной зубной пастой, а не допотопным зубным порошком. Помыться туалетным мылом, а не обмылком хозяйственного. Укрыть шею шарфиком, а не противным леденящим ветром. Получить работу чуть легче, чем та, которая была.

Марк без крыльев летел на свою гильотину, и в этот день неподъёмные груды железных заготовок показались пухом. Смена пролетела как миг в мыслях о новой работе.

И хоть с самого детства любая техника и Марк были на космическом расстоянии друг от друга, но желание овладеть новой профессией было столь велико, что мастерство рубщика на гильотине вошло в него, как нож в масло.

Уже после двух дней практики он с изумлением понял, что шестым чувством ощущает, какой размер надо выставить на этой раздолбанной старой гильотине, чтобы получить заготовку заданной ширины с точностью до миллиметра.

Его наставник был им настолько доволен, что доверил работать самостоятельно, пропадая где-то с корешами и улаживая последние дела перед освобождением.

Назвать эту работу «сахаром» было бы неверно. Физически она была не намного легче работы грузчика. Приходилось самому стаскивать с кипы железных листов, опущенных подъёмным краном, верхний огромный и тяжеленный лист, весь в грязном масле, и тащить его по рельсам к ножу гильотины.

Затем, выравнивая края, устанавливать лист точно параллельно этому ножу. Делать замер, пробную полосу и только потом, включив автомат, пару-тройку минут отдыхать, пока он нарезает заготовки. Снова, упираясь изо всех сил, тащить следующий лист с кипы. И так восемь часов подряд.

Но зато отпала нужда часами гнуться до земли, сгребая заготовки на тележку, тащить её, неподъёмную, к ячейкам, разбрасывать железные полосы по ним и снова бежать под гильотину.

Сказать, что Марк был доволен новой работой, – ничего не сказать. Он был просто счастлив, и будущее уже не казалось ему таким беспросветным.

«Звезда появляется в полночь»

Прошёл месяц. Однажды Солдат подарил Марку совершенно чистую объёмистую общую тетрадь с рыжей обложкой. Для писем домой.

Несмотря на тяготы тюремного быта, даже здесь, в замкнутости мужского сообщества, молодость брала своё. И неожиданно вечерами после работы, а также в выходные дни Марк вдруг с головой нырнул в сочинение романа. Эротического романа, претенциозно назвав его «Звезда появляется в полночь».

Роман – о захватывающих приключениях девушки Ланы, с редкой харизмой и необыкновенным сексуальным талантом, на Украине, в Европе и Америке. Сюжеты рождались один за одним. Легко и быстро.

Уже через пару недель добрая половина тетради была исписана его мелким почерком сочными сценами разнообразных и необычных сексуальных «подвигов» героини с различными партнёрами: от солдат до миллионеров. Подвигами, наполненными натурализмом и эротикой.

Если бы ещё год назад кто-то сказал Марку, что он будет об этом писать, он бы только покрутил пальцем у виска. Но сейчас, проведя столько месяцев в окружении одних мужиков и столько пережив, он понимал, что это произошло не случайно.

Это было нужно ему, чтобы опять почувствовать себя мужчиной. Нормальным мужиком. И он почувствовал себя таким.

Прочёл несколько глав Солдату и, ещё не закончив чтения, вдруг испугался, что тот его высмеет. Вышло наоборот:

– Марик, да ты же Мопассан полтавский! – восхищённо обрушился Солдат. – Всё путём! Надо, чтоб ты приколол моим, когда придут с работы.

– Ну, не знаю. Ты – мой кровнячий земляк, тебе я доверяю. А чужим? Ведь пишу я просто так, чтобы мозги не засохли.

– Не прибедняйся, зёма. Я сам не меньше твоего книжек прочитал. Вон зырь сюда: полный тумбарь забит. Смотри, вот и Мопассан есть. Приходи вечером, «семье» почитаешь. Чифирчику попьём… Или что, западло с «пацанами» посидеть? – брови Солдата сдвинулись в букву Y.

И хоть Марк не любил Турка и его боксёров, но спорить не стал. Вечером его ждал не меньший успеху плосконосых слушателей плюс угощение колбаской, луком и чаем с печеньем от «семьи» Солдата.

Весть о книжке мгновенно разлетелась по всей зоне. Уже на другой вечер контролёр, подкупленный «пацанами», тайком вывел Марка за пределы шестого отряда в расположение первого отряда, где он сразу был раздавлен в радостных медвежьих объятиях Луки и Кабана.

Зайдя в их бригаду, Марк удивился обилию парней в чёрных милюстиновых костюмах – так много «путёвых» ему пришлось видеть впервые.

Кабан, хоть и бандит, но довольно неглупый парень, представил Марка «высокому сообществу», и тот начал читать. По абсолютной тишине, загоревшимся глазам и дружным смешкам понял, что сюжет захватил «элиту» зоны.

И когда Марк закончил, вместо аплодисментов (не принято) получил одобрительный гул и приглашение разделить «вольную хавку» с «пацанами» первого отряда.

Марк видел, что его чтения, как космический корабль, уносили зэков в абсолютно иной мир. Мир их мечты. Они вносили разнообразие и хоть на время разгоняли скуку. Скуку, кротом выедающую душу независимо от «масти» – «пацанов», «козлов» или «мужиков».

Возвращаясь в свой отряд вместе с тем же контролёром, они неожиданно прямо у выхода наткнулись на офицера, начальника первого отряда.

– Почему посторонний на отряде? Я тебя спрашиваю! – громогласно обрушился тот на контролёра. – А это у тебя что там такое? – протянул он руку к рыжей тетрадке, которая оттопыривалась внутри ватника Марка.

Сердце рвануло вверх и забилось в висках зайцем, попавшим в силки. Не менее «бравый» вид был и у сопровождавшего его сержанта. Молча подал тетрадь. Офицер раскрыл её и углубился в чтение.

«Ну всё. Шизо не миновать: посещение без разрешения чужого отряда, хранение эротической литературы… А значит, и УДО накрылось», – обречённо вертелось в голове.

Наконец офицер, оторвавшись от тетради, внимательно посмотрел на Марка.

– Кто писал?

– Я.

– Значит, так. Тетрадь я забираю. – Марк похолодел. – Но завтра верну, через него, – показал капитан на сержанта. – Только с условием: допишешь до конца, дашь мне дочитать.

Сердце замерло: «Неужели отпустит?» – Отпустил.

«Да, – подумал Марк, успокоившись и возвращаясь в свой отряд, – все мужики одинаковы. И на той, и на этой стороне джунглей. Основной инстинкт… его никто не отменял».

И действительно, уже на следующий день к вечеру он держал свою драгоценную тетрадку, получив комплименты и пачку чая в придачу от сержанта-контролёра, который тоже не удержался прочесть.

Авторские чтения продолжались и в других отрядах, так что в течение двух недель Марк существенно повысил не только свой вес в зоне, но и свой собственный вес. Обильные угощения стали традицией.

Как-то однажды, вернувшись в отряд после очередного «выступления» и отдыхая на своей койке перед отбоем, Марк вспомнил эпизод своей школьной юности. Свой первый литературный успех. Первое ощущение славы.

Первое признание

Он очень любил свой родной городок, вдоль и поперёк прошитый тенистыми скверами, в которых густо растущие каштаны почти смыкались кронами, образуя летом живой тоннель. В них в любую жару сохранялась прохлада и можно было с удовольствием отдохнуть на скамейках. В центре города – огромный старый парк с деревьями в два обхвата, тёмными аллеями, летним театром, каруселями и стрелковым тиром.

«Мой город» – так называлось первое стихотворение, которое Марк сочинил в четырнадцать лет, вернее, это было домашнее сочинение, заданное в начале года учителем литературы.

Солнце светит, улыбаясь,

Над прекрасною страной,

И, в лучах его купаясь,

Зеленеет город мой.

Поднятый рукой могучей

С пепла и руин войны,

Был отстроен ещё лучше

Город мой родной – Дубны.

Голубые змейки речек —

Их приятна бирюза.

Купола церквей, как свечи,

Улетают в небеса…

И ещё несколько куплетов.

Сочинение вызвало фурор в учительской – среди седьмых классов это было первое в школе сочинение в стихах. Поставив пятёрку, учительница посоветовала послать стих в местную газету, что Марк и сделал.

Конечно, в то время для семиклассника увидеть свои стихи в газете, которую читает весь город, было несбыточной мечтой. Так что, указывая на конверте адрес редакции, он и не рассчитывал на ответ.

И вдруг буквально через несколько дней получает короткое письмо: «Уважаемый Марк! Ваше стихотворение "Мой город" одобрено к печати и будет опубликовано к Дню города».

– Ура! Ура! Ура!

А спустя ещё несколько дней он держал в руках газету со своим стишком и именем на первой странице. Сердце трепетало.

Восторг! Вот она – слава!

С тех пор иногда домашние сочинения Марк стал писать стихом. Пятёрка была обеспечена. Более того, в следующем, восьмом классе удалось выиграть сначала городскую, а потом и областную олимпиаду сочинений на заданную тему.

На областной олимпиаде давались три темы. Из них Марк выбрал «Героизм в Великой Отечественной войне». Написал стихотворение о поединке человека с танком.

И через некоторое время поехал в столицу Украины город Киев уже на очную республиканскую олимпиаду сочинений.

Ощущение провинциального восьмиклассника, впервые, всего на пару дней попавшего в столицу республики: страшно, неуютно, неудобно. Всё огромно – улицы, площади, памятники, здания. Теряешься в пространстве.

Писали в аудитории Института учителей. Двадцать пять участников, по одному из каждой области Украины. Казалось, все, кроме Марка, выглядят так шикарно и все такие гордые и умные – куда уж ему до них.

На доске предложено опять три темы на выбор. Когда увидел, что одной из них была «Подвиги отцов – пример для нас», сразу понял, что нужно делать.

«Подвиги отцов» у него уже были – «Человек и танк» – сочинение, с которым он выиграл областную олимпиаду. Четырнадцать куплетов. Оставалось добавить «пример для нас».

Стоял прекрасный солнечный день, и таким же солнечным было настроение. Строчки ложились легко, едва успевая за мыслями. И вот что в итоге получилось:

Полдень. Клейкий пот прилип к рубашке,

Задремал пшеницы океан.

Синеглазый, с грудью нараспашку,

По тропе шагает мальчуган.

Зной сильней, но мальчик с новой силой

Ускоряет шаг, почти бежит,

Видя стройный тополь над могилой,

Что средь поля островком стоит.

Вот и тополь. Часовым бессменным,

Вытянувшись в струнку, он застыл.

Мальчик подошёл, встал на колено

И букет ромашек положил.

А потом задумался немного:

Как-то в День Победы в первый раз

У могилы той от часового

Вот какой услышал он рассказ.

Шла война. Зимою горстка наших

Залегла в овраге пред холмом.

Семь атак они отбили вражьих,

Много немцев не вернётся в дом.

Отдых на минуту, ведь, наверно,

Фрицы и в восьмой пойдут опять.

Сколько их осталось – неизвестно,

Да и разве стоит их считать?

Жаль, что передать мы не успеем:

«Враг задержан!» – каждый думал так.

Вдруг из-за холма железным зверем

Показался гитлеровский танк.

«Эх, совсем боеприпасов мало —

На отряд лишь несколько гранат.

Задержать во что бы то ни стало!» —

Как присягу, повторял солдат.

Паренёк чернявый с Украины,

Был всегда приветлив он и тих,

Но в бою с врагом страны любимой

Вдохновлял бесстрашием других.

Его доблесть командир заметил

И спросил, как друг, как старший брат:

«Сможешь?» – он не думая ответил:

«Да. Смогу, товарищ лейтенант».

Разложил на связки он гранаты,

Улыбнулся и… уполз в пургу,

В взятом в разведгруппе маскхалате

Скоро незаметен стал в снегу.

Приближался танк. За ним шагали

Группы автоматчиков. И там

В страшном, смертном бое повстречались

В миг последний человек и танк.

«Дом родной, любимую Маришу

Солнце, голубые города —

Неужели больше не увижу?

Не смогу увидеть никогда?»

Чёрный танк. Он парню показался

Весь в крови невинных, их слезах,

Ненавистью в сердце отозвался:

Красный танк стоял в его глазах.

Воин полз. Последний метр. Вдруг страшный

Взрыв немую тишину потряс!

С Украины паренёк отважный

Глубоко вздохнул. В последний раз…

Ураганом. Смерчем налетела

И, одной атакой смяв врагов,

Высоту взяла ударом смелым

Горсточка советских храбрецов.

Тот порыв горячий и единый,

Что поднял бойцов в неравный бой,

Ненавистью парня с Украины

Вёл вперед, к победе, за собой.

И теперь на поле, у могилы

Тополь встал: зелёный, свеж, лучист,

Стройный и красивый, сердцу милый,

Он стоит, как славы обелиск.

Зной уж спал. И ветерок игривый

В прятки с колосками заиграл.

Чуть заметный вдруг над спелой нивой

Мальчик дым внезапно увидал.

«Хлеб… Огонь…» – мелькнули мысли. Пулей

Полетел и вдруг на миг застыл:

Бледное пятно огня, окурок,

Человек, что вдаль уж уходил.

Но растерянность была недолгой,

Увеличив силу во сто крат,

Чтоб остановить огня прополку,

Бросился он рвать, топтать, сбивать.

Вспыхнула одежда, задыхался,

Но как в битве раненый орлан

На врага – так на огонь бросался,

Боль забыв, бесстрашный мальчуган.

И огонь не выдержал, поддался,

За собой оставив чёрный круг,

Он в агонии уж извивался,

Но не видел этого наш друг.

Потеряв сознанье, обожжённый,

Он лежал на поле золотом.

Тот же ветерок неугомонный,

То же солнце в небе голубом…

МИР, ПОБЕДЫ ДЕНЬ ПРИБЛИЗИЛ ВОИН.

ОТ ОГНЯ СПАС МАЛЬЧИК ТРУД ЛЮДСКОЙ.

ВИДИМ МЫ, ЧТО СЫН ОТЦА ДОСТОИН -

К ЦЕЛИ ШЁЛ ОН ВЕРНОЮ ТРОПОЙ.

ВОТ ТАКИМ БЫ ЖИТЬ, ТВОРИТЬ И СТРОИТЬ,

ПОБЕЖДАТЬ НЕПРАВДУ, ГОРЕ, СТРАХ.

В ЖИЗНИ – ТИХИЕ, В БОЮ – ГЕРОИ

БУДУТ ВЕЧНО В ЧЕСТНЫХ ЖИТЬ СЕРДЦАХ!

Ещё перед началом работы в аудиторию вошли два преподавателя и предупредили: как бы хорошо ни было написано сочинение, наличие грамматических ошибок автоматом сводит до нуля вероятность занять призовое место. А если они заметят, что кто-то подглядывает в словарь или разговаривает, тут же немедленно удалят.

Русский язык Марк знал неплохо, в основном благодаря множеству прочитанных книг, но блестящими знаниями похвастаться не мог. Часто, с головой уходя в содержание, спешил и делал ошибки. Так было и на сей раз. Обрадовавшись, что такая классная тема и что так легко приходят строчки, он совсем забыл о грамматике. Одна из наблюдающих учителей проходила по рядам, поглядывая в тетрадки пишущих школьников. Подойдя к Марку и увидев, что он пишет стихами, она остановилась и вместе с ним нырнула в сюжет, появляющийся на листах его тетради.

– Ты что, собираешься всё сочинение писать стихом? – прошептала она с удивлением.

– Да. Я и на предыдущих олимпиадах делал так же, – ответил он тоже шёпотом.

И тогда она, взяв его ручку, исправила все имеющиеся на тот момент и не замеченные им ошибки, начиная с первой страницы. В основном – запятые. Вот это была удача! И потом ещё несколько раз она подходила к нему кое-что поправляя в написанном.

Где-то через месяц после этого Марк был вызван в учительскую комнату в школе, и директор официально и торжественно вручил ему приз: часы-будильник «Слава» и солидный, красочно оформленный диплом за занятое первое место в республиканской олимпиаде сочинений.

…«Слава… Как давно это было… И было ли?» – думал Марк, лёжа на втором ярусе в своей продавленной железной койке.

Информация к неприятностям

Неприятности грянули, откуда их и не ждал.

Как-то на гильотину, где Марк работал, в перерыве привалили трое из его бригады: бригадир Толян, киргиз Омурбек и «семьянин» Омурбека, здоровенный мужик по кличке Гвоздь.

Двое последних с первых дней почему-то невзлюбили Марка, и отношения с ними были напряжёнными, на грани конфликта. В отличие от бригадира, с которым Марк ладил нормально.

Работы было много, и поэтому он, кивнув пришедшим, продолжал своё дело. И вдруг – противно-визгливый, перекрывающий шум гильотины голос Омурбека:

– Мужики, да всех этих юристов: ментов, следователей, прокуроров – мочить надо!

Сердце застучало громче ударов ножа гильотины, ритмично с лязгом опускавшегося на толстый лист железа. Марк сразу понял: выпад в его сторону. Но откуда они могли узнать? Три месяца всё было тихо.

– А тех юристов, кто попадает в зону, «петушить» всей бригадой, день и ночь! Не слезая, – не унимался Омурбек, сжигая Марка полным ненависти взглядом.

Собрав в кулак всю свою выдержку, Марк заставил себя не поворачивать голову в их сторону, продолжая усердно рубить металл. Он понимал: Омурбек, не называя его имени, ждёт, пока Марк ответит и ввяжется в конфликт. Выдаст себя.

А киргиз всё продолжал и продолжал свои проклятия и угрозы. Пять минут. Десять. Терпение на пределе. Обеими руками Марк старался держать себя, не сорваться. И вдруг:

– Приходят тут непонятно кто, падлы. Земляками-«пацанами» прикрываются… Это ещё «пацаны» про юриста не знают. А узнают – сами опустят мента. Без базара! – и Омурбек, не прекращая монолога, почти вплотную подступил к Марку, продолжавшему свою работу.

Смуглая и перекошенная злобой рожа уже в метре от лица Марка. На шею падают брызги его слюны.

В руку сама собой ныряет длинная и острая полоса железа из-под гильотины. Ещё миг – и Марк бы раскромсал эту ненавистную круглую харю. Но тут Толян, как почувствовав это, дёрнул Омурбека за руку:

– Завязывай, Омурбек. Перерыв закончился. На работу пора. Вечером добазарим.

Троица убралась. Марк никак не мог успокоиться, понимая – это только начало.

«Так, похоже, на этот раз я влип по-серьёзному по самые уши. И откуда он мог узнать? Неужели от начальника оперчасти? Но Омурбек в сексотах "кума" как будто бы не замечен. Хотя кто его знает? А не по заказу ли Пасюка, прокурора области, этот наезд? Столько времени тихо было. И, главное, ни к Солдату, ни к Луке с Кабаном не пойдёшь. Никто за "юриста" не впишется… – мысли рубили до боли в висках. – Мент, прокурор, судья, очевидно и адвокат, как объяснял Николай-"наседка", для них одинаковы. Это всё юристы, и по неписаному закону они однозначно должны быть опущены».

Вернувшись в барак, не успел раздеться, как его подозвал Толян.

– Смотри, Малыш, тут такое дело, – полушёпотом начал бригадир. – Омурбек случайно слышал разговор нашего отрядного с «кумом» («Значит, всё-таки "кум"!») о том, что ты был юристом. Ментом или прокурором, он не понял. Как для меня, ты хлопец правильный, но я на всю бригаду давить не смогу. Скажи мне, в натуре, ты мент, прокурор?

– Нет.

– И что мы будем делать? – задумался бригадир.

«Эх, пан или пропал», – мелькнуло в голове.

– Я знаю что. Зови сюда Омурбека да заодно и тех, кто ещё так думает, – решился Марк.

Через пять минут его, сидящего на нижней бригадирской койке вместе с Толяном, окружили и расселись вокруг пятеро мужиков во главе с Омурбеком. Глаза их сверкали, как у голодных волков, окруживших одинокую овцу.

– Омурбек, – негромко начал Марк, – ты сегодня на гильотине чирикал (завуалированное оскорбление: чирикают птицы, «петухи» – тоже птицы) про ментов, прокуроров и судей. Было?

– Ну… – с вызовом промычал Омурбек.

– А к чему ты это чирикал? Уж не предъяву ли ты сделать хочешь? А если предъяву, то кому, Омурбек? Может, мне? Так делай сейчас! При всех. Только ты же закон знаешь. Сделаешь предъяву, я у тебя спрошу: «А ты, Омурбек, за базар отвечаешь? А если отвечаешь, то чем: головой или задницей своей?» И услышав твой ответ, каким бы он ни был, я тебе скажу: «Нет, Омурбек, я не мент. Я не прокурор. И я не судья. И я за базар отвечаю. Отвечаю головой. Своей головой, Омурбек. А затем мне пришлют с воли мой приговор, где указано, кем я был по свободе. И он станет приговором тебе, урод. Только если я по этому приговору ответил свободой, то ты ответишь своей поганой задницей или своей жизнью! Ну так что, Омурбек, ты мне делаешь предъяву?! – поднимаясь с койки и нависая над Омурбеком, прорычал Марк.

В этот монолог он вложил всю силу и весь огонь отчаяния, которые смог отыскать в себе, понимая, что речь сейчас реально идёт о его жизни и смерти.

Смуглое лицо Омурбека, на которого обрушился Марк и который совершенно не ожидал такого нападения, сделалось белее мела. Губы его задрожали… Видно, представил себе картину расправы в случае, если правым окажется Марк.

– Да, Омурбек, и прежде, чем ты мне сделаешь предъяву я схожу позову сюда Солдата и его «семью». Чтоб было кому спросить с тебя, когда ты проотвечаешься. Лично у меня на твою задницу… не встанет… – И, резко развернувшись, Марк направился к двери, чтобы позвать Солдата.

– Стой, Малыш! – остановил его за руку Толян. – Что молчишь, Омурбек? Ты будешь предъяву делать?

Длинная пауза. Омурбек затравленно оглянулся, будто надеялся найти поддержку ещё от кого-то.

– Рожай, Омурбек! – уже со злостью нажал бригадир.

– Н-нет, не буду… – наконец выдавил из себя киргиз.

– Значит, базаря про ментов и прокуроров, ты не меня имел в виду? – повернулся к нему Марк. – Говори.

– Нет.

– А зачем базарил?

– Ну, я так, в общем…

– А если в общем, то за сегодняшний твой базар, Омурбек, с тебя дачка. Ты понял? Свою следующую передачу занесёшь нам. На всех, кто сейчас слышал наш базар. А мы её схаваем. Чтоб в следующий раз сначала думал, а потом пасть открывал. Всё правильно? – обратился Марк к окружающим.

– По делу, Малыш.

– Всё правильно…

– Всё путём… – обрадовались возможности поживиться за чужой счёт мужики.

– Ну и лады. По расходу.

Понимая, что на каждый роток не накинуть платок, Марк решил на следующий вечер встретиться с Лукой и Кабаном. И это ему удалось.

Очень осторожно, слово за слово, Марк рассказал им, что он не учитель истории, как представлялся в тюрьме, а адвокат. Рассказал им пару дел, по которым защищал николаевских ребят, о которых потом слышал, что в зоне они были в авторитете.

Кабан почесал голову, подумал и изрёк:

– Не боись, Малыш. Это раньше по понятиям любой юрист считался ментом. Сейчас времена другие. Да и зона – другая. Здесь беспредела больше, чем понятий. И ты ведь реально не мент, не прокурор и не судья! Если что, мы тебя отмажем. Да и Солдат в стороне не останется. Ты братве ничего плохого не делал. Так, Лука?

– Всё правильно, Кабан. Марко с нами в «семье» был. С нами тюремную пайку хавал. Косяков за ним не было. Мопассан к тому же, как говорит Солдат, ха-га-га… Всё путём, Малыш!

На том и расстались. Только дело на этом не закончилось. И продуктовую передачу Омурбека с сушёным инжиром попробовать им так и не обломилось.

Ночной гость

На следующий вечер Солдат пригласил Марка в свою бригаду почифирить. Горький чай из крепчайшей заварки – чифирь – никогда, кроме сердечной пляски, ничего у Марка не вызывал. Но отклонить приглашение было и невежливо, и недипломатично: не каждого «мужика» «путняки» позовут.

Турка, к его радости, не было, и за разговорами Марк не заметил, как выпил с Солдатом несколько чашек чифиря, закончив перед самым отбоем.

Улёгшись в свою постель и укрывшись одеялом, он слушал быстрый и гулкий стук своего «мотора», будто только что пробежал стометровку, и отчётливо понимал: сна – ни в одном глазу. Сон испарился вместе с выпитым чифирём.

«Ничего, – успокаивал себя, – полежу, поворочаюсь и засну».

Прошёл час, другой, третий. Вокруг все спали. Бессонница стала доставать (с раннего утра на работу), а храп спящего на нижней койке Толяна ещё более усиливал раздражение.

Обычно Марк проваливался в сон, не успев коснуться головой подушки, а просыпался утром от толчка бригадира: «Подъём, Малыш!» Поэтому в течение ночи он как бы улетал из барака.

Сейчас же он впервые бодрствовал и впервые «наслаждался» запахами немытых тел, грязной одежды, постоянным скрипом железных сетчатых матрасов, когда кто-то переворачивался во сне, и скребущим душу храпом с разных концов комнаты.

Мягко льющийся свет полной луны и раскидистая ветка берёзы, зловеще покачивающая листьями на фоне окна, создавали в комнате впечатление кинозала с картинкой чёрно-белого кино на экране.

Прошёл ещё час. Чтобы не слышать «симфонию» храпа, Марк, лёжа на правом боку, вынул из-под головы подушку и накрыл ею левое ухо, придерживая подушку рукой.

И в это время раздался громкий и резкий скрип железной сетки и шлепок об пол босых ног из противоположного угла барака. Кто-то встал. Сквозь полутьму, царившую в комнате, Марк увидел невысокую коренастую тёмную фигуру, увенчанную круглой, как шар, головой.

Зэк на цыпочках, крадучись, неслышными кошачьими шагами направлялся в его сторону. Ближе и ближе. Вот он вступил в бледную полоску света луны из окна, и в опущенной руке блеснул металл. Этот блеск больно полоснул по сердцу, хоть сам клинок был ещё в нескольких метрах от Марка.

В мозгу взорвалась сирена и ярким светом вспыхнула мигалка: «Омурбек. Неужели ко мне?»

То, что произошло дальше, не контролировалось рассудком.

Ещё миг – и Омурбек, осторожно поставив одну босую ногу на край койки Толяна, а другую – на край койки напротив, пружинисто взмыл над Марком и занёс руку с ножом, чтобы обрушиться сверху.

Но на мгновенье раньше, оторвав подушку от уха, Марк двумя руками толкнул её вперёд, погасив удар и отклонив руку бьющего в сторону, а левой ногой, всё так же лёжа, но подобравшись, изо всей силы пнул вверх, в открытую круглую рожу.

Клацнули зубы. Всхлип – и киргиз рухнул в проход между койками, не выпуская ножа из рук. При этом он нечаянно вспорол им кисть руки спящего внизу бригадира. Тот, коротко вскрикнув, вскочил с койки одновременно с Омурбеком, поднимающимся с пола.

Чувствуя острую боль и видя кровь, хлещущую из разрезанной руки, а прямо перед собой – киргиза с ножом и решив, что тот напал на него, Толян, не раздумывая, впечатал свой лоб в круглое лицо Омурбека, сломав ему нос, из которого фонтаном брызнула кровь. А Марк, соскочив на пол, пнул незадачливого убийцу ногой под рёбра так, что тот, пролетев несколько метров и выронив нож, растянулся на полу.

Проснулись все. И вместе с Марком наблюдали, как бригадир и его «семья» ногами превращают тело Омурбека в кровавое месиво. Никто не вмешивался. Ни Гвоздь, ни два других «семьянина» Омурбека. Пришлось вмешаться самому, иначе они забили бы того до смерти.

Наутро Омурбека увезли в больницу. В шестой отряд он уже не вернулся.

А когда вышел из больницы и попал в первый отряд, Кабан с Лукой, к тому времени в деталях осведомлённые о происшедшем, быстренько нашли предлог и «опустили» человека, пытавшегося тайком отнять жизнь у их «семьянина» по тюрьме.

А быть «петухом», неприкасаемым – реально хуже смерти. Лучше повеситься сразу. Сожаления Марк не испытал. В отличие от стресса. Отходил от него ещё несколько дней.

Свиданка

Заканчивался четвёртый месяц в зоне. Пришёл апрель, а с ним и долгожданное свидание с женой на трое суток.

Все эти месяцы и в тюрьме после суда, и в зоне письма от Леры белыми голубками как по расписанию дважды в неделю порхали в руки Марка, согревая тёплыми словами любви и нежности. Жена неизменно заканчивала их словами «хочу к тебе…», и душа таяла, растворяясь в предвкушении встречи.

Правда, в последнее время голубки что-то замедлили свой лёт. Эмоций в письмах стало поменьше, а слова «хочу к тебе…» растаяли под тёплым апрельским солнышком. Но Марк хоть и обратил внимание, но не зацикливался на этом, потому что Лера сообщила: она готовится ехать на свидание и уже взяла отгулы на работе, в детском саду.

И вот Марк, безуспешно пытаясь унять дрожь в предвкушении встречи, проходит контроль перед входом в заветную комнату свиданий.

Он представляет себе Леру такой, какой видел её в тюрьме пять месяцев назад. Невероятно красивой, нежной, переживающей, с ручейками слёз, струящихся из бархатно-карих глаз.

«Боже, она такая… Она так далека от того, что сейчас увидит: чёрные крылья тюремных ворот, грязный каменный забор с колючкой по верху. Услышит хриплый, жуткий лай собак и неотличимые от него команды ментов. И я – налысо стриженный скелет в зэковской робе. Такой чужой, такой страшный. Да она и обнять меня побоится…»

Рыжая тетрадка с ним – хочется похвастаться перед женой своими успехами в жанре эротической прозы. Контролёр, обыскивавший его, улыбается: «Твой роман, Мопассан, уже все по три раза перечитали…» – и разрешает пронести тетрадь.

Марк входит в комнату и сразу попадает в объятия своей (или… не своей?) Леры. Неизменно красивой, но… как же он от неё отвык. Другой макияж. Другой запах. Другой взгляд огромных карих глаз. Не прямой. Скользящий.

– Слушай, года не прошло, а ты так изменилась! С одной стороны, ещё красивей стала, хотя куда уже красивей, а с другой – я не могу понять, ты какая-то другая. Незнакомая.

– Ну вот и классно! Будешь ухаживать за незнакомой девушкой. Вам же, мужикам, только и подавай свеженькое. Давай, кавалер, вперёд, начинай, не тяни время, или забыл, как это делается? – отшучивалась жена.

Но Марку было не до шуток. Что-то воздушное, неуловимо-родное исчезло, куда-то делось. Растворилось в прошедших месяцах разлуки. То, без чего он не мог жить. То, что для него было важнее чем воздух!

И все последующие три дня Марк безуспешно пытался возродить чувство былой близости, что объединяла их в последние годы совместной жизни.

Внешне как будто всё было как и прежде: они говорили не умолкая. Читали его книжку. Перебрали всех знакомых и родственников.

А внутри… Даже лёжа на узкой панцирной койке, обнимая и лаская её, он чувствовал её неуловимую отстранённость.

Она как будто была с ним и в то же время – в другом месте.

И хоть никаких поводов Лера не давала: приехала на свидание, писала регулярно и все её письма дышали теплом, но, уже прощаясь, Марк в последнюю минуту вдруг неожиданно для самого себя брякнул:

– Лера, у нас с тобой всё в порядке? Я могу сидеть спокойно?

Чуть смешавшись, она отвернулась. Но потом вернула взгляд и ответила:

– Всё в порядке…

Мгновенное замешательство жены, как будто своим вопросом он задел больную струнку, гирей легло на сердце.

«Ничего, – успокаивал себя, – по следующему письму я пойму, стоит переживать или нет».

Через неделю пришло письмо. Оно показало: переживать не стоит.

Марк успокоился, выбросил плохие мысли из головы и затоптал в землю пробравшегося было в душу паучка ревности.

Затоптал и забыл. Тем более что вскоре развернулись события гораздо более драматичные, чем можно было себе представить.

Как организовать бунт

Марк быстро втянулся в работу рубщиком на гильотине. Конечно, творческой её не назовёшь, но и скучать не приходилось. Дневные задания и выполнялись, и перевыполнялись.

Однажды ночью он проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Это был начальник производства Бекетов.

– Извини, Рубин, тут такое дело. Немного не дотягиваем план по капканам. Ты мог бы выйти сейчас поработать? На пару-тройку часов?

Ещё как следует не проснувшись, взглянул на тьму за окном, потом на Бекетова.

– Нет, ты, конечно, вправе отказаться. Заставить я тебя не могу. Могу только попросить. Ну так что? Уважишь? – настаивал тот.

– Хорошо, Семён Игнатович. Какой разговор? А кто меня проводит в промзону?

– Я провожу.

– Ладно. Я мигом.

Конечно, пахать ночью было непросто, так как потом дневную смену никто не отменял. Но доброе отношение Бекетова (одно «извини» чего стоит!) было важнее приказа. Ведь это как раз то, чего здесь больше всего не хватало Марку.

И так сложилось, что на протяжении последовавших двух месяцев не было недели, когда бы Бекетов не дёргал Марка ночью на работу, а тот никогда ему не отказывал.

Прекрасное летнее утро. Солнышко улыбается почти как на свободе. Перед построением бригады на завтрак Марк заметил, как «мужики» со всего отряда собрались вместе и что-то горячо обсуждают.

– Какие дела? – спросил у бригадира.

– Менты совсем оборзели. В ларьке сигареты продают только по три пачки на месяц. Да я сам полпачки в день выкуриваю. Больше терпеть не будем. Решено. Бунт! Ни на завтрак, ни на работу «мужики» не выйдут, – ответил Толян.

Через несколько минут все три бригады, кроме «пацанов», построились перед бараком. Стоят.

Офицер, начальник отряда, командует:

– В столовую марш!

Никто не сдвинулся с места.

– Вы что, оглохли?! Я сказал: в столовую марш!

Результат тот же.

– Что вы стоите? Хотите на работу опоздать?

Никакого движения. Взгляды упёрлись в землю.

– Это что, бунт? – взвизгнул офицер.

В ответ – молчание. Отрядный убежал, а через десять минут вернулся с начальником колонии и начальником оперчасти, сопровождаемыми десятком контролёров с пистолетами и дубинками.

– В чём дело? Почему не на завтраке? – не сумев скрыть волнение в голосе, спрашивает начальник колонии.

Все молчат. Как воды в рот набрали.

– Вы что, онемели? Языки в ж…у засунули? Хоть кто-нибудь есть, кто не боится свою пасть открыть? – заорал, брызжа слюной, подскочивший почти вплотную «кум».

Опять молчание. И дёрнул же чёрт…

– Люди возмущены тем, что в ларьке установили столь малую норму сигарет на месяц, – выйдя на шаг вперёд, спокойно сказал Марк, – получается две сигареты в день.

Ах, какой же свирепой радостью озарилось лицо «кума».

– Рубин?! Так вот кто организатор и зачинщик бунта! Ну да… – повернул он голову к начальнику колонии. – Я так сразу и подумал. Кто же ещё? Самый грамотный?! Мало тебе «пятёры» – «червончика» захотелось?! Это мы тебе быстро сорганизуем! – накручивая себя с каждым словом, орал начальник оперчасти.

– Давай, Малыш! Мочи ментов поганых! – вдруг загремел над головами зэков истошный крик Турка из открытого окна, откуда «пацаны» наблюдали за всем этим спектаклем.

«Ну, гад! Помог, называется», – пронеслось в голове у Марка, уже осознающего всю тяжесть рушившегося на него обвинения.

– Значит, так, – командирским голосом начал «кум», – всем бригадам… в столовую… ш-шагом мар-рш! – И… на глазах поражённого Марка «мужики», словно быки на бойню, понурив головы, послушно поплелись в сторону столовой.

– А тебе, Рубин, стоять! С нами пойдёшь. Будем оформлять на тебя материалы. Думаю, что в зоне ты спал последнюю ночь. Следующая тебя ждёт уже в тюрьме. Знаешь, надеюсь, сколько тебе за организацию беспорядков в местах лишения свободы к твоим пяти годкам добавят! Ты у нас, я вижу, шибко грамотный? Пошёл!

Несправедливость происходящего и осознание тяжести обвинения ввели Марка в ступор.

Ноги отказывались идти, но посыпавшиеся на него хлёсткие удары по рёбрам и спине дубинок контролёров, обступивших его плотным кольцом, заставили поспешить за «кумом».

Марка, как барана, пригнали в административное здание и закрыли в одной из комнат.

«Так что сидеть тебе для начала, сколько суд даст, а потом мы ещё что-нибудь придумаем», – прилетели из прошлого слова прокурора Херсонской области. Вспомнилось и предостережение Верноруба в момент окончания следствия: «У прокурора Пасюка – длинные руки: и в суде, и потом в колонии – где хочешь достанет».

«Вот идиотизм… Но какие доказательства они собираются представить? Я ведь ни с кем о бунте не говорил. Сам узнал от Толяна в последнюю минуту. Нет у них доказательств», – лихорадочно размышлял он, ожидая вызова на первый допрос. Но его долго не было.

«Ну наконец-то», – встрепенулся Марк, услышав звук открываемой двери. Это был сержант-контролёр, который водил его по отрядам читать эротический роман. Выглядел встревоженным.

– Там, Мопассан, на тебя дело шьют… – сделав круглые глаза, зачастил он. – Уже пятеро «козлов» показания дали. Ты, значит, всех подбил и на завтрак не идти, и на работу отказываться. Бастовать, короче. Организатор бунта. «Кум» им всё диктует, а сам аж светится. Руки потирает. Жалко мне тебя… В общем, держись, писатель!

Дверь за сержантом захлопнулась. Настроение ухнуло в пропасть, умом он понимал: «сшить» можно всё что угодно, а душа продолжала бунтовать. Бунтовать против внезапно рухнувшей на него беды, придавившей до земли: «Нет, на этот раз я просто так не сдамся. Поборемся. Ещё посмотрим, кто кого!» – накручивал себя Марк.

Но что он мог сейчас сделать? Оставалось только ждать.

«Получается, мои показания против свидетельских показаний пяти зэков. Ну и кому поверит суд? Чёрт, что ж придумать? – мысли сжигали мозг. – А ведь если б я мог привести на суд Толяна, Ивана, да и всю бригаду – мужики подтвердили бы, что я ни при чём. Но как? Кто позволит? И рыпнуться не дадут».

Марк оглядел покрашенные зелёной масляной краской обшарпанные стены убогой комнатки без окон, и его охватили те же чувства, что и в первый день тюрьмы. Отчаяние и безысходность.

«Карма… – мелькнуло в голове, и ещё: – Точно, как цыганка нагадала: "Многих людей от беды спасёшь, а вот себя уберечь не сумеешь". И первый раз не уберёг, и сейчас не светит. И цепей на мне нет, и дохнуть невозможно».

Часы текли со скоростью месяцев, а то и лет. За это время чего только не передумал. Сквозь глухие стены явственно проступали новый срок и колония строгого режима.

И только под вечер дверь наконец открылась. Сердце рухнуло в никуда. Он уже был готов увидеть отвратительную рожу начальника оперчасти. Ошибся. Это был всё тот же контролёр. Только на этот раз лицо его сияло.

– Подъём, арестант! – весело крикнул он. – Потопали на отряд. Амнистия тебе, Мопассан, ха-ха-ха! – Было видно, что он искренне радовался столь неожиданному финалу.

Ничего не понимая, Марк пошёл за ним.

– Вы знаете, что произошло? – спросил он сержанта, не допуская даже мысли, что «кум» сменил гнев на милость. – Можете сказать?

– Точно не знаю, но начальник производства Бекетов там у «хозяина» и «кума» такой скандал закатил! Потом они в ларёк все вместе ходили. Потом опять в кабинете «хозяина» орали. Не знаю. Мне приказано доставить тебя в отряд. Спроси у Бекетова сам.

В отряде Марка встретили как героя. Собрали «вольный» ужин из остатков передач, что у кого было. Подошли «мужики» из других бригад. И даже «пацаны» пожаловали. Они думали увидеть его избитого и замученного и были удивлены, узнав, что он весь день просидел в закрытой комнате.

И только Толян хитро улыбался. Когда все разошлись, он объяснил, что, оказавшись на промзоне, они вместе с Иваном сразу рванули к начальнику производства.

– Мы объяснили, что ты вообще не при делах и в нашем сговоре не участвовал. И что ты даже не куришь. Напомнили, что ты безотказно работал и днём и ночью. Просили от имени мужиков всего отряда помочь тебе. Он обещал подумать. А через полчаса мы видели, как он уходил из промзоны. Это он помог, сто пудов, его работа.

Конечно же, на следующий день Марк – весь внимание – слушал рассказ Семёна Бекетова.

– Когда твои дружки прибежали ко мне, я придумал план. Сначала пошёл в ларёк, где продают сигареты. Пообещал продавщице, а она ещё и моя соседка, духи «Москва» и договорился, что и как мы говорить будем. Потом пошёл к начальнику колонии, а там уже писаки из «козлов» под диктовку «кума» на тебя бумаги строчат. Предложил зэкам подождать в коридоре, а «хозяину» и «куму» говорю: «Не мог Рубин быть зачинщиком бунта». Они: «Это почему?» – «А потому, что он ещё вчера предупредил меня, что может быть бунт из-за сигарет, хоть сам не курит. И я пошёл в ларёк, где продавщица сказала, что это правда: что по вашему распоряжению продавать будут только по три пачки в месяц. И она это вам подтвердит. Пошли в ларёк!» Мы отправились в ларёк, и продавщица, не моргнув глазом, подтвердила всё, что я им говорил. Слово в слово. Вернувшись в кабинет, они ещё попытались настоять на своём. Но я им открытым текстом заявил: «Рубина я вам не отдам! Так, как он пашет на гильотине и днём и ночью, не пахал ещё никто за мои пятнадцать лет работы в вашей зоне. Я знаю, что он не виноват. И я докажу это на любом суде. Хоть на Верховном! Плюс – продавщица своих показаний не изменит. В отличие от ваших "свидетелей", которые в суде при хорошем у Рубина адвокате поплывут, как пить дать. А о том, чтоб у него был не просто хороший, а самый лучший адвокат, я позабочусь лично». Начальник оперчасти пытался было тявкнуть, что ты меня купил, но я намекнул на его уж слишком тёплые отношения с беспредельщиком Турком из вашего отряда («Так вот где собака зарыта! Вот от кого у Турка и деньги, и чай!»), и «кум» заткнулся. Короче, Марк, с тебя бутылка! На свободе, конечно, – улыбнулся Семён Игнатович, – да, и ещё, вот тебе мой совет: попытайся свалить, перевестись куда-нибудь из нашей зоны. Рано или поздно они тебя достанут. Слишком большой зуб на тебя и у «хозяина», и у «кума». Знаешь за что?

Марк кивнул. Благодарность за спасение и невозможность ответить тем же разрывали душу на куски.

«Бекетов, совершенно чужой человек, вольнонаёмный начальник производства, как в омут с головой ринулся в бой с начальниками зоны. Из-за кого? Из-за обыкновенного зэка, которые десятками приходят с этапом каждую неделю? Объяснений нет. Человеческая душа – неразрешимая загадка. И сколько же добра может совершить всего лишь одна душа! Такая, как у него…» – с теплом размышлял Марк, возвращаясь к себе на гильотину.

И конечно же, он первым делом обнял Толяна и Ивана, бросившихся на помощь в трудную минуту. К правильному человеку. Единственному, который мог помочь и сделал это. Дружба есть дружба! Что в джунглях, что на воле.

Перевод

Слова Бекетова о том, что надо постараться любым путём вырваться из этой зоны, Марк донёс до своего отца, попросив его сделать всё возможное для того, чтобы перевести его в такую же зону общего режима, расположенную в родном Дубенском районе. О ней он слышал ещё в годы юности. И отец сразу взялся за это дело.

Первая попытка не удалась – его просьба в адрес прокурора республики была отправлена тому же Пасюку и отклонена.

Но затем судьба случайно свела его с бывшим заместителем начальника Дубенской колонии, которому он сшил отличные ботинки и который составил ему ходатайство и помог попасть на приём к министру МВД Украины.

Перечислив в ходатайстве боевые заслуги отца, прошедшего с боями всю Европу и закончившего войну в Австрии, мамы, прослужившей всю войну в госпиталях медсестрой, а также их многочисленные болезни, он обосновал невозможность родителей ездить так далеко на свидания и попросил перевести сына в Дубенскую зону.

И тут фортуна снова повернулась лицом, подарив министру МВД в день приёма хорошее настроение и расположение к отцу Марка, такому же фронтовику, как он сам. Они долго вспоминали военные годы, и расчувствовавшийся министр тут же наложил на ходатайство резолюцию: «Перевод разрешаю».

Сам перевод произошёл так стремительно, что Марк даже не успел попрощаться с теми, кто стали ему в джунглях настоящими друзьями. В разгар рабочего дня за ним на промзону пришёл контролёр и неожиданно повёл на выход. Марк шёл за ним, лихорадочно соображая, какую ещё ловушку приготовил ему «кум».

И уже перед самым КПП контролёр сказал:

– Ну что, Рубин, покидаешь ты нас. Переводят тебя в Дубны. Да ещё и как срочно. Видно, длинная «рука» у тебя в министерстве. На депеше о переводе пометка: «Перевести срочно. На контроле министра МВД».

Марк даже не успел обрадоваться. Вихрь мыслей закружился в голове: «С ребятами, с Бекетовым не попрощался. Не поблагодарил. Сколько дней или месяцев буду идти по этапу в новую зону? Когда смогу сообщить Лере о переводе? Когда удастся получить с ней свидание? Встречу ли знакомых из Дубен? Какая там зона? Хуже или лучше Херсонской? Как меня там примут? Тут-то уже хоть есть определённый статус…»

И вновь перед ним, как бескрайнее поле, расстилалась неизвестность.

Она не была однозначной. «В любом случае я должен выжить. Ради семьи. Ради себя. Выжить во что бы то ни стало!» – мелькнула мысль, когда он ставил ногу на подножку поезда, уносившего его в сторону родного дома…

Зона номер два

В родные места

Всё путешествие в Дубенскую колонию заняло около двух недель, причём сама дорога – полтора дня. Остальное время пришлось ждать этапа в Полтавском изоляторе.

Незадолго до отъезда Марк получил от отца посылку с тёмно-синим милюстиновым костюмом, который зоновский портной за две банки тушёнки подогнал по его фигуре.

И когда он в этом костюме вошёл в камеру Полтавской тюрьмы, с угловой нижней койки навстречу поднялся богатырского роста и с необъятной ширины плечами парень лет двадцати пяти в чёрном милюстиновом костюме, под которым виднелась «вольная» майка. Авторитет. Познакомились: Павел.

Камера была забитой. Но Павел определил Марка на соседнюю койку, сразу показав всем остальным его статус.

Они целыми днями делились рассказами о пережитых днях в джунглях. Марк – в херсонских, Павел – в полтавских. В тюрьме он был по невесёлому поводу: вскрылась ещё одна кража, которая не вошла в его прошлое дело, и теперь его пересматривали по вновь открывшимся обстоятельствам.

Павел был удивлён, когда узнал, что Марк – «мужик», а не «пацан». Но это не помешало добрым отношениям, а небольшой конфликт, возникший у Марка за столом с «семьёй» местных хулиганов, был погашен одним львиным рыком Павла.

Стояла жаркая погода. Они валялись на нарах в одних трусах и слушали беззаботную песенку Аллы Пугачёвой «Лето, ах лето! Лето звёздное, звонче пой! Лето, ах лето! Лето звёздное, будь со мной…».

И почему-то в родной области свобода показалась намного ближе, а мир по ту сторону тюрьмы – значительно реальней.

Павел немного просветил Марка, рассказав о Дубенской зоне, где отсидел полгода.

В противоположность Херсонской зона эта «голодной» не считалась и не была такой беспредельной. Там после бунта администрация держала порядок, и хоть «масти» были те же, но зверств и убийств в последний год не наблюдалось.

И вот наступила ночь отправки в новую колонию. Войдя в вагон «Столыпина», Марк оказался в тесном купе на двух человек, с голыми деревянными полками и остался один на один с высоким худым кавказцем, старше его лет на двадцать. Взгляд широко раскрытых карих глаз был приветлив и добродушен. Познакомились.

Попутчик Марка жестом фокусника выудил из воздуха пачку печенья и гостеприимно разделил между ними поровну. И под мерный стук колёс и непрерывное дёрганье поезда (видно, действительно времён того самого царского премьер-министра Столыпина) Юра Саркисян (так он представился) поведал свою историю:

– Короче, Марк, у нас с моим братом Сашей были небольшие цеха в быткомбинате. Мы за свои деньги выкупали кожу и другие материалы и из них шили классные модные женские сапожки, доплачивая рабочим за сложность. А на бумаге рисовали, что шьём перчатки и другую мелочь, ценой гораздо меньше, чем сапоги. Разница – наша.

За это суд повесил на меня тринадцать, а на Сашу четырнадцать лет усиленного режима за хищение в особо крупном размере, и мы уже по шесть лет оттянули. Вот приговор. Глянь одним глазком.

При свете еле горевшей в вагоне лампочки Марк с трудом разбирал затёртые буквы приговора на листах шестилетней давности.

«То, что они делали, полностью подпадает под статью "Частно-предпринимательская деятельность", а там всего до пяти лет лишения свободы, – определил он, – та же статья, что у Кабирова! Судебная ошибка в том, что они ничего не похищали, а выкупали материалы, внося в кассу предприятия свои личные деньги. Нет безвозмездности – нет хищения! Пять лет заключения и четырнадцать лет – большая разница, целая жизнь. И эта жизнь просто сломана. Как и многие другие. Из-за чего? Из-за непрофессионализма и тупости юристов? Таких, что ещё недавно сидели рядом со мной на лекциях и по три раза сдавали экзамены, получая "хвосты" каждую сессию?»

А сейчас братьев перевозили в другую зону – в далёкую Сибирь.

С нескрываемой горечью Юра рассказывал о своей семье – супруге и четырёх детях, которые теперь-то уж наверняка не смогут ездить к нему на свидания за многие тысячи километров.

«Наказание – чудовищно несправедливо: убийцам столько не дают…» – думал Марк, слушая неторопливый рассказ своего попутчика, слова которого были насквозь пропитаны горем и безнадёжностью.

И Марк невольно проникся сочувствием к интеллигентному и добродушному Юре, расположившему его к себе с первых минут знакомства.

Понимая, что неприятностей от него не ждать, Марк вкратце рассказал о себе, оставил свой дубенский адрес с тем, чтобы тот передал его своим родственникам, и пообещал попробовать помочь, когда сам окажется на свободе.

В больших глазах Юры засветилась надежда, и он долго со словами благодарности тряс Марку руку.

Наступило утро. В окошке промелькнул до боли знакомый перрон железнодорожного вокзала в Дубнах – родном городе Марка. На глазах выступили слёзы, ведь до дома, где его уже столько времени ждут не дождутся самые родные люди: папа и мама – было рукой подать. Всего-то полчаса.

Вагон протянули дальше, где Марка уже ждал чёрный воронок для доставки в колонию, располагавшуюся в тридцати километрах от города.

Через час тряски по разбитой дороге они наконец въехали в ворота новой зоны. Короткая встреча с пожилым завхозом колонии, получение матраса, подушки, постельного белья, полотенца – и он заходит в локалку своего нового третьего отряда.

Зона на работе, в отряде только несколько человек. Совсем молоденький, лет девятнадцати-двадцати, симпатичный паренёк в милюстиновом костюме, сидевший на корточках у стены двора с сигаретой, увидев Марка, поднимается и подходит.

– Здорово, земляк! С этапа? – чуть насторожённо спрашивает он.

– Здорово! С этапа.

– А откуда к нам причалил?

– С Херсонской зоны.

– С Херсонской?! Так там же Немой. Знал его?

– Познакомиться не успел. Но много о нём слышал. Он хоть и Немой, но без слов всю зону в кулаке держал. Менты его боялись и вывезли в Сибирь незадолго до меня.

– Я смотрю, ты в милюстинчике, «пацаном» живёшь, как и я?

– Нет. «Мужиком».

– А сам откуда?

– Дубенский.

– Что-о? – насторожённое вражение вмиг исчезло, и лицо его осветила широкая улыбка. – Из Херсона прибыл, а сам дубенский? Землячок?

– Ну да.

– Так я тоже из Дубен. Хома, – он протянул руку.

«Молодой, неосторожный. Верит первым словам.

А вдруг я "опущенный", "козёл" или с "косяками" по прежней зоне? Рискует протягивать руку, не наведя справок…» – подумал Марк, зажатый в жёсткий мундир понятий, впитанных в тюрьме и прежней зоне, и назвал своё имя.

– А кого из «пацанов» по Дубнам знаешь? – продолжал обычный в таких случаях допрос Хома.

– Чапая, Вовку Дмитриева, – назвал Марк первых бандюков города, которых действительно знал, хоть никаких дел с ними не имел.

– Ну, так это ж центровые «пацаны»! – обрадовался Хома. – Ладно, приколи за Херсонскую зону.

– Хорошего сказать нечего. Зона – «голодная». Её сейчас херсонские «держат». Был Немой – он старался, чтобы по понятиям жили. После того как его убрали, такого авторитета в зоне больше нет. В каждой локалке свои «пацаны», и беспредела полно. Менты… с одной стороны, лютуют, с другой – за деньги можно всё достать: сигареты, чай. Но денег в зоне мало, потому и «голодная». Кормят – только чтоб не померли.

– А полтавские ещё есть?

– Да, Солдат, если слыхал за такого.

– Да ты чё?! Конечно, слыхал. Его брательник Баламут месяц назад из нашей зоны откинулся. Пятерик отмотал. Про Солдата мы знаем. Правильный «пацан»! Знаем, как он там херсонских беспределыциков гасил неслабо.

«Где Херсон, а где Дубны… – подумал Марк. – Ну и почта тюремная! Всё известно. Ничего не скроешь».

– А ты с Солдатом как? Пересекался? – продолжил допрос Хома.

– Так мы с ним на одном отряде были. Он же меня и встретил в зоне. По-земляцки встретил. Как положено. Кентовались, пока меня сюда не вывезли.

– Солдат тебя встречал?! Ну, земеля, тебе считается! – обрадовался Хома. И вдруг неожиданно, с хитрым прищуром: – А с каких дел тебя сюда вывезли?

Марк подобрался. Понимал: от его ответа и от того, поверят ли ему, зависит его участь в этой зоне. Хотя… правду говорить всегда легче. Выдумывать, рисковать не надо.

– С ментами у меня там сильно не сложилось. «Хозяин» и «кум» пытались зачинщиком бунта сделать. «Мужики» взбунтовались из-за сигарет в ларьке, а менты меня главным выставили. Заставили пятерых «козлов» на меня заявы написать. Хотели из моей «пятёры» «червончик» нарисовать. Закрыли. Но начальник производства вытащил. За то, что на гильотине день и ночь пахал. После этого батя-фронтовик и добился моего перевода к вам.

Часа два они беседовали, пока не вернулся с работы отряд. Внешне картина та же, что и в предыдущей зоне: «пацаны» – в чёрных блестящих милюстиновых костюмах, подогнанных по фигуре, остальные – в обычных серых мешковатых робах.

Зайдя в барак, Хома подвёл Марка к небольшого роста светловолосому парню лет двадцати пяти, с добродушным выражением лица, сидевшему на нижней койке в углу комнаты.

– Бочик, – начал Хома, – тут вот землячок мой, Малыш, пришёл с Херсона. А сам наш, дубенский. «Мужик» – всё правильно. В Херсоне с Немым в одной зоне был. Ты же знаешь, Немой там всей зоной рулил, пока не вывезли. А Малыша вывезли, потому что он бунт с «мужиками» устроил. За сигареты. У ментов – у «хозяина» и «кума» – на него зуб конкретный. К тому же Малыш там с Солдатом полтавским, брательником Баламута, кентовался. Солдат его и встречал в зоне. А по Дубнам он и Чапая, и Вовку Дмитриева знает. Короче, говорю тебе, «мужик» – всё правильно! Так… надо бы и положить землячка правильно. Как думаешь?

Бочик, как оказалось, смотрящий «пацан» в отряде, внимательно посмотрел на Марка. Помолчал. Очевидно, обдумывал «блестящую» характеристику, которую только что дал Марку Хома. Посмотрел на ряд коек.

– От меня четвёртая нарка внизу. Пусть занимает. «Что?! В новой зоне – сразу спать на первом ярусе и на четвёртой койке от угла?» – да если б на свободе Марку дали трёхкомнатную квартиру, он не был бы так поражён и обрадован.

– Бочик, за приём спасибо, конечно. Но та койка уже занята, – поблагодарил он смотрящего, указав рукой на мужика лет сорока пяти, чинившего свою робу и сидящего на этой койке. Бочик кивнул Хоме, который подошёл к мужику и, указав ему на пустое место во втором ярусе, предложил перебраться туда.

– Я пятый год срок тяну, – резким прокуренным голосом зашумел мужик. – С каких дел мне переезжать?

И тогда из угла прозвенела сталь – негромкий, но внушительный голос Бочика:

– А с таких дел, что я так решил. Или тебя ногами поднять?

Мужика как ветром сдуло, и уже через минуту четвёртая койка от угла была свободна.

Конечно, в душу Марка лёг тяжёлый осадок. По понятиям обычной морали мужик был прав. Но ведь в джунглях своя мораль: кто сильнее, тот и прав.

У Марка не было выбора. Отказавшись от предложения Бочика и разместившись наверху, он бы сразу уронил себя, о чём мгновенно узнала бы вся зона. И подняться потом практически нереально.

А от уровня положения в джунглях зависит и безопасность, и сама жизнь. Это Марк понял ещё по тюрьме. И Херсонская колония утрамбовала эту истину в его голове окончательно.

Да, не зря говорят, дома и стены помогают.

Мало того, что его земляками из Дубенского района оказались и новый бригадир Артём, и завхоз отряда Витя Губенко по кличке Губа, принявшие Марка тепло и по-дружески и устроившие ужин с «вольной» едой, так эта зона вообще радикально отличалась от предыдущей.

Бытие определяет сознание, как они учили по философии. Ведь посади в банку голодных крыс – они перегрызут друг друга. С сытыми этого не происходит.

Питание в новой колонии было значительно лучше, порции больше. Зэковские робы и ботинки – добротней. А главное: атмосфера общения и отношения между «мастями» сложились намного спокойнее, человечнее, что ли.

Да, всё те же «масти», но не существовало отдельного отряда «петухов», они были в каждом отряде. И хоть держались в сторонке, ели и спали отдельно, но никогда никто не бросал в них камнями на проверках, никто не обижал без причины.

Да и администрация не проявляла того презрения к зэкам и той нервозности, на которые Марк вдоволь насмотрелся в предыдущей зоне.

Работу ему определили сначала на штампах, и выйти на неё он должен был уже через три дня, в понедельник.

Но случилось так, что, стоя на вечерней перекличке, Марк увидел, как двое зэков под руки вели в санчасть молодого парня. В лице его не было ни кровинки, зато тонкий ручеёк крови из рукава струился на землю, а мёртвые и уже посиневшие два пальца болтались на тоненькой ниточке кожи отдельно от кисти руки.

Сердце сжалось от пронзившей боли.

– Это что? – кивнув в сторону искалеченного, шёпотом спросил Марк у стоящего рядом Губы.

– Штампы грёбаные… – коротко ответил тот. – Недели без травм не обходится. Старые они, а менять – не меняют. Говорят, денег нет.

– Слушай, так меня же на штампы работать поставили. С понедельника выходить в промзону.

– Не, этого нам не надо, – отрицательно покивал головой завхоз, – не боись, решим. Я поговорю с начальником производства. Поменяем тебе работу… – улыбнулся он.

И слово сдержал. В понедельник Марк вышел на работу в другую бригаду, на термопласт-автомат.

Неделю, пока он обучался, рабочее время проходило в основном в разговорах с земляками, так как сама работа – засыпать полистироловые гранулы в станок и через время вынимать и складывать выплёвываемые термопластом детали – спокойно позволяла это делать.

А через неделю…

Юра Свирский

Итак, уже больше года прошло-проползло в заключении.

«А что же друзья моей юности и детства? Моя бывшая команда, которую я так боготворил? Где же они? И что они сделали, чтобы хоть немного облегчить мне эту чёртову петрушку за колючей проволокой?» – иногда с грустью думал Марк.

Я полагался на друзей —

А что мне оставалось делать?

Я строил им в душе музей,

И мрамор был, конечно, белым… —

строчки одной из его песен, навеянные размышлениями о друзьях.

Как выяснилось позже, Коле Гарину никто даже не сообщил о том, что произошло с Марком. И тот замкнулся в Запорожье в своей семейной жизни. Как и Гена Маневич, оставшийся преподавать в Минском университете.

Толик Плоткин и Витя Белый приезжали на суд. И только от них приходили письма. Правда, нечасто. Не баловали.

И неожиданно единственным конфидентом, писавшим регулярно, много и эмоционально, писавшим почти каждую неделю, стала Витина жена Инна, которой Марк помог пролечиться в Ленинграде, после чего у неё родилась первая дочь.

Умница, историк и философ. Каждое её письмо доставляло удовольствие не меньше, чем то, которое Марк испытывал, наслаждаясь в юности стихами и поэмами её мужа.

Цензоры зоны, читавшие все письма, не хотели верить, что между Инной и Марком не было романа – такими тёплыми, глубокими и пространными были эти письма.

В них светилась не только душа молодой женщины, в них Марк – в ответ на излияния своей души – всегда находил именно те драгоценные единственные слова, которые могли его успокоить. И конечно, его благодарности не было предела.

«Письма в зону. Это даже не письма в армию. Там хоть иногда можно было выйти в увольнение. Там я часто видел город, если рота не была в карауле. Да и вообще: солдат и зэк – разные вещи. Здесь же каждое письмо – это возвращение в сказочный мир, в котором вроде бы жил когда-то. Или только кажется, что жил?» – иногда с грустью думал Марк.

Получая письма от Витиной жены, каждое из которых было глотком живительной влаги в безводной пустыне, Марк невольно вспоминал их с Инной первое, чуть фантастическое знакомство.

Первый и последний стройотряд в летние каникулы после первого курса запомнился ему жуткой жарой и таким же непомерно тяжёлым ручным трудом. Основными инструментами на строительстве фермы были носилки и лопата. Правда, спина после этого стала гранитной.

После стройотряда полагался месяц отдыха, и Марк вернулся в Дубны, уставший так, что ныла каждая косточка.

Его отец сшил и подарил председателю профсоюза на быткомбинате, на котором работал, отличные хромовые сапоги, раздобыв таким путём для сына дефицитную путёвку на Рижское взморье. Ведь в то время получить путёвку на море без блата для простого сапожника было абсолютно несбыточной мечтой.

Марк уже собирал вещи. И вдруг распахивается дверь и влетает Витя Белый. Только что из Минска.

Марк рассказал ему о возможности покупаться и позагорать на Балтике, а в ответ:

– Рижское взморье отменяется. Послезавтра мы едем в Белоруссию, в Оршу знакомиться с моей невестой. А оттуда – в Новгород на свадьбу моей сестры Наташи.

Гром среди ясного неба! У Вити – невеста?

Легко отказался от путёвки на море, уговорив отца поехать вместо него. И вот уже поезд с пересадками мчит их с Витей среди белорусских лесов и полей в неизвестную Оршу Приехали к вечеру отыскали дом, позвонили в дверь.

Выходит стройная (мастер спорта по гимнастике), в облегающем и подчёркивающем её точёную фигурку ситцевом, в цветочек платье, миловидная девушка с короткой стрижкой. Тёплый взгляд и необыкновенно приятная, располагающая улыбка:

– Привет! С приездом! Так это ты тот самый Марк? Рада знакомству! Витя много о тебе рассказывал.

– Плохое?

– Нет. Только хорошее. Говорил, что вы с ним – одна душа.

– Это верно. Потому и к тебе заехали вместе. Только нам скоро опять на поезд.

– Я знаю, времени у вас немного, сейчас оденусь и выйду.

И это минутное общение, необыкновенно чистая улыбка, лучистые глаза, обволакивающе тёплый и озорной взгляд, тембр её голоса, весь её облик вмиг очаровали Марка. Поэтому на вопрос Вити: «Ну, что скажешь?» – он не задумываясь ответил: «Если не женишься ты – женюсь я».

Вскоре Инна выпорхнула из дома, и они пошли в сторону вокзала, с которого через пару часов отправлялся их поезд в Новгород. Они шли по длиннющей улице Ленина, которая была обязательным атрибутом каждого города Советского Союза.

С обеих сторон – столбы с электрическими фонарями, и ни один из них не горит. Тьма. Только луна, звёзды и освещенные окна домов.

Разговаривали не умолкая, перебивая друг друга. Витя, как всегда, удачно острил, и их хохот долетал до другого конца улицы. Инна была с ними на одной волне, и уже через десять минут Марку казалось, что он знает её целую вечность.

Чувство радости от того, что Витя встретил такую девушку, чувство счастья за друга всё росло, переполняло Марка и наконец взорвалось.

– А хотите, я вам сейчас фонари зажгу? – кричит Марк на всю пустынную тёмную улицу.

– А давай! – задорно отвечают хором Витя и Инна.

Марк поворачивается к ближайшему фонарю справа. Протягивает к нему правую руку и кричит:

– Зажгись!

…Фонарь оживает…

Кричит ребятам:

– Ещё?

– Давай!

Поворачивается влево:

– Зажгись!

…Второй фонарь вспыхивает…

– Ещё?

– Давай!

Поворачивается вправо:

– Зажгись!

И третий фонарь зажигается тоже!

Марк приходит в себя: «Неужели сейчас все фонари поочерёдно начнут загораться?»

Ответа не было.

Как только Марк остановился, больше ни один фонарь не вспыхнул. Все затихли. Что это было? Совпадение? Чудо?

Или действительно взрыв человеческого счастья вдохнул свет в эти три фонаря? Ответа нет.

На следующий день Марк с Витей уже топали по одному из старейших городов России – Новгороду.

Их поразили Новгородский кремль и единственный в стране памятник Тысячелетию России в виде царской шапки – шапки Мономаха – с фигурами князей, царей и других известнейших людей государства Российского с древних времён до девятнадцатого века, когда памятник и был создан.

Полночи ходили вокруг него, созерцая историю России в чёрном металле.

…Воспоминания закончились, и Марк снова вернулся к мыслям о своей команде: «А где же мой старый друг Юра Свирский? Тот, которому я реально помог поступить в юридический институт. С которым десять лет учился в одном классе, а потом ещё три года прожил в одной комнате, день в день».

Окончив институт на год раньше и расставаясь с Юрой, Марк просил его:

– Юрчик, через год ты тоже заканчиваешь, и у меня к тебе только одна просьба: не вздумай идти следователем в милицию. Ничего хорошего, кроме пьянок и отвратной работы, ты там не увидишь. Ты будешь винтиком в машине, которая крутится только в одну обвинительную, сторону, и из нормального парня станешь ментом, не знающим ни жалости, ни сострадания. Год назад на стажировке я на это насмотрелся – на всю жизнь хватит. Понимаешь?

Юра пообещал и через год пошёл… следователем в милицию. А ещё через год в Дубнах на своей свадьбе он, хорошо подвыпив, горячо каялся, что не послушал Марка:

– Ты представляешь, вот пьём мы водку вместе ещё с двумя офицерами, пьём. А потом каждый скорей бежит на другого начальству капать. В глазах только одно: звёздочки на погоны, должности, карьера. Представляешь?

«Да, – вспоминая об этом, думал Марк, – всё те же джунгли – кто кого быстрей сожрёт».

На протяжении прошедшего года он иногда представлял себе: а что бы делал сам, попади кто-то из друзей на его место?

И он не то что думал, он знал наверняка, что, переживая за друга, дневал и ночевал бы и под тюрьмой, и под зоной. Любым путём завязал бы знакомство с кем-нибудь из администрации, через кого передавал бы и еду, и деньги, и всё, что понадобилось бы другу. Любыми путями искал бы возможность обеспечить ему УДО.

«А что же мои друзья? Ну ладно, Коля не знал. Витя, Толик не юристы, для них всё это – тёмный лес. Но Юра! Он-то весь уголовный процесс вплоть до исполнения наказаний мало того что в институте изучал, так уже три года на практике через себя пропускает. И что? А ничего. Ни письма, ни привета, ни ответа… не говоря уже о большем. Значит, не друзьями были – приятелями. От слова "приятно". Приятно проводили время. А как грянула беда – тут и табачок врозь?»

Сказать, что эти мысли мучили Марка, – нет. Не мучили. Просто отмечал: произошло то, что произошло. Отмечал, что некоторые вещи переосмысливает уже с позиций сегодняшнего опыта.

«Да, а друзья-то мои совсем не такие, какими я их себе напридумывал. Они такие, какие есть в действительности. Понятие и пределы дружбы у каждого свои. Для одного дружба – разделить веселье, погулять на праздниках. Для другого – деньги одолжить без вопросов и расписок. Для третьего – и в горе не затеряться, ободрить, поддержать. Четвёртый – скорей сам в тюрьму пойдёт, но друга не выдаст. А пятый – наивысший предел – "жизнь отдать за други своя", как в Евангелии говорится. Только таких, наверное, рождается не больше чем раз на миллион…»

И тем неожиданнее было…

– Рубин, на КПП! – выдернул его из отряда старшина-контролёр.

Марк следует за ним в дежурку, заходит и видит симпатичного, с закрученными усами и круглыми розовыми щеками старшего лейтенанта, который, протягивая руку («Не сон ли это?»), представляется:

– Начальник оперчасти Кулько. «Кум» по-вашему. Присаживайся.

Инстинктивно оглянувшись, не заметил ли кто, что он с ним за руку здоровается, Марк представился по всей форме, опасливо размышляя: «А этому-то что от меня надо? Неужели и сюда Пасюк добрался? Ну, всё. Теперь мне точно "век воли не видать"».

В его воображении зловещая тень Пасюка вновь нависла над ним, и Марк приготовился к худшему.

– Ну как тебе, Марк Захарович, в нашем учреждении? – слишком ласково, как показалось, спросил старлей.

«Марк Захарович?! Год уже такого обращения не слышал. Что-то тут не то!» – скользнула мысль.

– Честно?

– Да уж сделай милость, – улыбается «кум».

– По сравнению с Херсоном, откуда я пришёл, у вас просто курорт. Но, может, это мне так только кажется – родная все-таки земля.

– Вот-вот, и я о том же, – как порох вспыхнул начальник оперчасти, – долблю нашей «отрицаловке»: вы ещё пороху не нюхали. Попадёте в «голодную» зону пешком назад прибежите. Слава богу, колонию мы изменили, порядок навели. Практически во всём.

Очень хотелось ему сказать, что реформы эти извечных язв колонии так и не коснулись: те же «масти», те же джунгли, только с менее кровожадными хищниками, которых удаётся держать в узде.

«А менты, – думал Марк, – захотят – отпустят по УДО. Не захотят – задолбают фиксацией мелких нарушений, и сидеть тут до конца срока. Разница – в несколько лет лишения свободы. И это здесь, где каждый день как жизнь! И не знаешь, будешь к следующему утру жив или, сказав неосторожное слово, не будешь. Начиная от простого контролёра и до начальника колонии, каждый тут – царь и бог».

Но говорить об этом «куму» – плевать против ветра. Поэтому Марк понимающе кивнул, по-прежнему ежеминутно ожидая услышать запах беды от человека, должность которого он с этим запахом привык ассоциировать в прежней зоне.

И в это время дверь с шумом распахнулась.

В комнату вихрем влетел капитан милиции в новенькой форме.

«Юра Свирский?!»

Бросившись к Марку, он до боли стиснул его в своих объятиях и, не стесняясь посторонних, разрыдался.

– Марик… родненький… прости идиота, – пробивалось сквозь слёзы, – я же сразу, как твоя Лера мне позвонила… рванул в Херсон, в прокуратуру… Попал к Вовке Мудко, что с нами учился. А он, как только меня в коридоре увидел, втянул в свой кабинет и кричит, чтоб я скорее чесал отсюда, пока моему начальству не сообщили. Сказал, что ты за убийцу взятку дал, а его самого, Вовку значит, под статью подвёл. Я, идиот, ему и поверил. А сейчас прочёл твоё дело – там же явная подстава. И подстава от него же. От этого Муд…ка. Прости меня, брат, ради бога, за то, что сволочи поверил… Идиот…

Марк застыл, намертво стиснутый руками друга. Слышал его слова. Видел слёзы, текущие из мужских глаз. Прислушивался к себе.

И с ужасом отмечал: внутри пусто. Он ничего не чувствовал. Ни радости от встречи с Юрой, ни жалости к раскаявшемуся. Пусто и тихо. «Неужели я так очерствел? Неужто это навсегда?» – скользнуло огорчённо.

Когда Юра немного успокоился, он тут же при «куме» передал Марку объёмистый пакет с едой, деньги и письмо от отца. Юра уже был старшим следователем в Миргороде и чувствовал себя в работе как рыба в воде. Марк заметил, что начальник оперчасти говорит с ним исключительно уважительно и на «Вы».

«Ну что ж, каждый зарабатывает свой авторитет. Хоть по ту сторону джунглей, хоть по эту».

Они проговорили около двух часов. В это время «кум» то выходил, то заходил вновь. Наконец, улучив паузу в их разговоре, он вмешался.

– Марк, у нас к вам есть предложение, – с улыбкой произнёс он и сделал большую паузу, пристально глядя Марку прямо в глаза.

«Так, – чувствуя, как запрыгало сердце, насторожился тот, – начинается. Сейчас предложит стучать, а иначе не видать мне УДО. Знаю я эти "кумовские предложения". Наслышан, слава богу. И что делать? Выбор один: или стучать, или сидеть все четыре года вместо оставшихся семи месяцев? Капкан! Нет. Будь что будет. Стучать не стану!» – решил он, и спокойствие мягко легло на душу.

– Слушаю вас внимательно, гражданин начальник оперчасти.

– Мы предлагаем вам должность завхоза колонии! – изрёк старлей.

Марк обалдел. Завхоз колонии – это зэк номер один! Главная должность среди всех заключённых! Он свободно передвигается по всей территории! Он ест отдельную еду! Он не присутствует на утренних и вечерних проверках! Он принимает этапы, обеспечивая им одежду, обувь и всё остальное. У него в подчинении несколько различных специалистов и помощников.

Он – главный! Такими обычно назначают самых доверенных, проверенных и опытных зэков. И самое главное: УДО – в кармане!

Было только одно «но». И в прежней зоне, и в нынешней Марк жил «мужиком». Завхоз колонии к этой «масти» не относился. И теперь нужно было понять, насколько станет меньше его безопасность, если он это предложение примет. Да и стоит ли? Ведь работа на термопласт-автомате его устраивала.

– Простите, почему я? Я ведь у вас без году неделя. Должность слишком ответственная, как я понимаю, – он вспомнил прежнюю зону. Завхоза колонии там довелось видеть лишь пару раз. Он, как небожитель, не снисходил до общения с простыми зэками, каким был Марк.

– Мы изучили ваше дело. Там больше хорошего, чем плохого. И о том, о чём сейчас сказал ваш друг, – он кивнул в сторону Юры, – в отношении провокации взятки вашим сокурсником – мы тоже догадались. Как его фамилия?

– Мудко, – подсказал Свирский.

– Да, Мудко… Ну и фамилия… Один в один по его поступкам, – улыбнулся начальник оперчасти. – Марк Захарович, мы понимаем, что вы здесь случайно. И поэтому просьбу капитана Свирского облегчить ваше пребывание здесь выполним с удовольствием. Решение за вами.

– Спасибо за предложение, – наконец вымолвил Марк, никак не ожидавший, что «кум» просёк суть его дела. Ведь эту должность он всё это время ассоциировал с должностью жандарма и палача. – Только… это для меня совсем неожиданно. Можно я отвечу завтра? Надо всё обдумать.

– Договорились, завтра встречаемся здесь же в десять утра, – улыбнулся старлей.

Конечно, он всё понял. Понял причину его сомнений и настаивать не стал. Что ж, этот «кум» понравился Mapкy намного больше, чем его истеричный коллега в прежней зоне. Люди разные. В том числе и среди оперов.

Новая должность

Вечером Марк попросил Хому собрать «пацанов» из их отряда. Разложил угощение, переданное отцом. Заварил чай. Пришли все пятеро во главе с Бочиком.

– В общем, тут такое дело, – чувствуя себя немного не в своей тарелке, начал Марк, – сегодня «кум» вызывал.

– Стучать прибивал? – ухмыльнулся Бочик.

– Нет. Предложил стать завхозом зоны.

Лицо Бочика озарила улыбка, удивившая Марка больше, чем если бы тот выругался.

– Ну, и что ты?

– Пока ничего. Вы знаете, что я жил и живу «мужиком» и…

Улыбка испарилась с лица Бочика.

– Малыш, у нас уже давно всё устаканилось: если завхоз правильный – ему только уважуха.

– Бочик, не знаю, как у вас, но в Херсоне это означало бы смену «масти». И за это… ну ничего хорошего, кроме плохого, ко мне бы не прилетело. Моё положение и работа здесь и сейчас – вполне устраивают. Какой смысл ещё чего-то искать на свою голову? Лучшее – враг хорошего!

Обычно добродушное лицо смотрящего на отряде мгновенно превратилось в глыбу гранита.

– Значит, так. Слушай сюда внимательно. У нас ты – не в Херсоне! Там голод и беспредел. А чем больше в зоне беспредела, тем больше там «пацаны» под «путёвых», под «воров» себя рисуют. У нас же «путникам» даже хавать с завхозом не западло. Он наш, зэк. Если он к нам по-людски – и мы к нему по-людски. Короче, Малыш, соглашайся и ни о чём не думай. Братва, завхоз будет с нашего отряда! Значит, и «подогреешь» нас, и поможешь, если что с ментами надо решить. Догнал?

Остальные тоже одобрительно зашумели. Меньше всего Марк ожидал такой реакции, но в том, что она была искренней и единодушной, не сомневался.

Поэтому уже на следующий день он приступил к новой работе в своём собственном кабинете, расположенном рядом со складом обуви и одежды, мастерскими портного и сапожника.

Кроме них, у Марка было три помощника, работавших во время приёма очередного этапа, одевавших и обувавших вновь прибывших.

И в тот же день на него как из рога изобилия посыпался поток благ, о которых Марк даже мечтать не мог.

Портной взялся сшить «центровой» костюм на зиму из плотного чёрного милюстина. Сапожник снял мерку и обещал за неделю сделать «ботиночки с фасоном». Художник предложил бесплатно набить на спине тагу – пятиглавый собор, – чего, конечно же, Марк делать не стал.

Старший по кухне «шнырь» пригласил на обед в отдельный кабинет, где Марка ждали наваристый борщ, в котором ложка стояла как вкопанная, с крупными кусками мяса (ничего подобного он год уже не видел), котлетки с жареной картошечкой и компот с пончиками. Марк был в шоке. «Никаких передач не надо. Да я же тут за месяц стану как три толстяка, вместе взятых…» – еле отвалившись от стола, размышлял он.

Теперь не нужно было изнывать летом от липкого зноя, а зимой трястись от лютого холода на утренних и вечерних проверках, длящихся по тридцать-сорок минут.

Марк свободно ходил по всей зоне, в любой отряд, в санчасть и в библиотеку. Причём и работы-то было немного. Оставалось время и почитать, и помечтать.

Вернувшись в отряд вечером, обнаружил, что ему уже приготовили новое спальное место в другой бригаде – нижнюю койку., в углу. (Пентхаус отдыхает!)

В углу спали только самые авторитетные зэки. В основном – «путёвые». И «путёвые» вместе с завхозом отряда уже приготовили стол, чтобы отметить новую должность Марка.

Засыпая, успел подумать: «Вот уж чего не ожидал. Вовремя нагрянул Юра Свирский! И правда: жизнь – зебра. Чёрная полоса – белая полоса. После того, что пережил в Херсоне… А джунгли-то потихоньку расступаются… Ещё полгодика – и я о них забуду… Фортуна поворачивается…»

Не всё так просто…

Первые три недели в новой должности прошли без неприятностей и приключений. Но вот однажды утром Марк получил приказ: заменить часть колючей проволоки вокруг зоны.

Огораживать самих себя – позор, западло. На любой зоне. Но и отказаться было невозможно.

Пришлось послать на эту работу помощников, а самому сказаться больным (благо с врачом санчасти он уже успел подружиться). Никто в отряде ничего не спрашивал, но всё равно он переживал. И не напрасно. Вечером на следующий день к нему подсел Хома. Выглядел встревоженным.

– Такое дело, Малыш. Был на первом отряде. «Пацаны» прикололи, что Пузырь на тебя бочку катит: «Посмотрите, как новый завхоз вышагивает по плацу.

Раз-два, раз-два. Офицер. Ну точно мент. Не успел прийти в зону – без году неделя, а его сразу – завхозом зоны. С каких дел? Ни сроком, ни авторитетом это место не выслужил. Явно из ментуры притопал. Вот они своего на тёпленькое местечко и пристроили. Да ещё и колючку вокруг зоны тянет. Мент – он и есть мент. А с ментом разговор короткий – опустить его без базара!»

– А ещё я тебе скажу, Малыш, Пузырь – он такой: задумал – не успокоится. Не отстанет, гадёныш, – закончил Хома. Его голос был полон ненависти и презрения – ведь Хома был «семьянином» Марка и предъява Марку в том, что он – мент, касалась его напрямую. Раз в «семье» мент – значит, вся «семья» ментовская!

И вновь над Марком нависла угроза. Самое страшное – расправа могла обрушиться как рысь, атакующая сзади. Ночью, днём – в любое время. И от любого. От того, от кого меньше всего ожидаешь: «пацана», «шныря», «опущенного».

Любого, кому заплатят или кого на эту роль приговорят.

«Бежать за помощью к ментам – не факт, что поможет. Охрану на двадцать четыре часа в сутки ко мне никто не приставит. Единственное, что могут сделать, – вывезти в тюрьму или в другую зону. Но куда бы ни вывезли – слух о том, что я ломанулся с зоны, всё равно дойдёт куда угодно. И тогда – крышка. Единственный шанс – идти на опережение», – стараясь успокоить беспорядочно и гулко затарахтевший «мотор», думал Марк.

О Пузыре он был наслышан немало. Внешне – типичный председатель колхоза: полноватый, с толстыми щеками и курносым носом-пуговкой. Только глаза – серые, колючие и злые. Волчьи глаза. Не «пацан» и не «мужик». Что-то среднее. Но богат и хитёр без меры. Всегда с регулярным «гревом»: едой, чаем, водкой и деньгами. Чем и держал половину «пацанов» зоны в своих руках.

Но, слава богу, не ту половину, в которой был отряд Марка. Поэтому, переговорив с Бочиком, на следующий день они, захватив Хому и остальных «путёвых» из их отряда, неожиданно нарисовались перед Пузырём.

Увидев их и смекнув, что гости явно не с пирогами, Пузырь тут же кликнул «пацанов» своего отряда. Пришли тоже пятеро. Их взгляды ничего хорошего не предвещали, а правые руки прятались в карманах костюмов. Марк знал, что «пацаны», сопровождавшие его, вооружены, и не сомневался, что хозяева тоже пришли не с голыми руками.

«Начнётся поножовщина – никому мало не покажется…» – подумал Марк, сжав в кармане тяжёлую заточку, которую приготовил заранее.

Помня разборки с Омурбеком, он, недолго думая, резко бросил Пузырю тот же вопрос:

– Пузырь, я слышал, что у тебя ко мне предъява? Ты что, меня ментом выставляешь? А ты за базар отвечаешь? Если «да», то чем? Только я тоже молчать не буду. И за свой базар я отвечу. Мой приговор – в спецчасти зоны, в деле моём, и его копию достать мне – на раз. А там чёрным по белому написано, кто я и за что я здесь. И будет мой приговор приговором тебе, Пузырь. А ты… Ты что предъявишь? Есть что – предъявляй! Сейчас! При «пацанах!» Короче, говори: ты за базар отвечаешь?

Щёки Пузыря вспыхнули, как два помидора. Он понял: раз к нему пришли, значит, уверены в своей правоте. В этой ситуации у него, не ждавшего такой скорой лобовой атаки и не имевшего на руках никаких доказательств, был только один выход. Он им и воспользовался:

– Ты чё, ты чё, охолонь! Да это был просто прикол, Малыш, – с вымученной улыбкой забормотал Пузырь. – Ты ходишь по плацу, размахивая руками, как офицер, я и прикололся. Ну а колючку-то ты в натуре тянешь. Или нет? – и он хитро прищурился.

– Пузырь, – решительно вклинился Бочик, – Малыш уже два дня на больничке, из барака не выходит. Колючку «шныри» тянут, это их дело. И, между прочим, Пузырь, когда у тебя в «семье» бывший завхоз зоны был, ты с ним что – не хавал вместе? Нет? А он тоже не раз колючку тянул. И всё нормалёк было? А, Пузырь? Тебе тогда никто предъяву не делал? Думаешь, мы не в курсах, что ты сам на место завхоза рвался? А когда Малыша поставили, так тебя жаба задавила?

Пузырь молчал. Молчали и «пацаны» его отряда. «Грамотный наезд. Молодец Бочик!» – одобрил про себя Марк.

– Ладно, Бочик, проехали. Непонятка вышла, – выдавил наконец Пузырь, – признаю. Пошли запьём этот базар, я хавку ставлю и водочку. Только щас с воли подогнали. Давай кардан, Малыш, забыли… – и он протянул свою пухлую руку Марку.

Марк взглянул на Бочика. Тот кивнул. Марк, отпустив заточку, вынул руку из кармана, пожал пухлую и неприятно повлажневшую от пота ладонь Пузыря, и все пошли запивать ситуацию, стоившую Марку бессонной ночи и напомнившую о его худших днях в предыдущей зоне.

А промолчи он да не имей поддержки, трудно сказать, чем бы всё это кончилось. Пузырь – враг опасный и хитрый. Нашёл бы способ разделаться с конкурентом.

Но с этой минуты Марк решил при первой же возможности с новой должности съехать. Последние полгода хотелось прожить без приключений.

И, видно, желание это дошло до небесной канцелярии, потому что её Хозяин уже вскоре подарил ему такую возможность.

Аврал

Был уже вечер, когда Марка вдруг вызвали на КПП. Войдя в дежурку, он увидел двоих: «хозяина» – начальника колонии, крупного седого офицера в форме подполковника МВД, и гражданского – начальника производства зоны. Чувствовалось, что настроение у обоих на нуле.

– Рубин, – начал «хозяин», – сегодня тридцатое число, последний день месяца. Зона впервые проваливает план по производству воздушных фильтров. Если к утру он не будет выполнен, нам – труба. Я тебе не приказываю, но если сможешь организовать и за ночь сшить эти недостающие чёртовы фильтры, проси чего хочешь. Ни в чём не откажу. Договорились?

– Точно ни в чём? – уточнил Марк, сразу сообразив, что ему попросить надо.

– Точно.

– Сделаю всё, что от меня зависит, – кивнул Марк, уже соображая, что предпринять, чтобы ускорить работу, – но мне нужен от вас чай без ограничений. В ночной работе крепкий чай – лучший помощник.

И закрутилось. В промзону он вывел двойное количество рабочих, а пятерых забрал даже из санчасти. К каждому швецу приставил помощника, расправлявшего войлочные ленты и принимавшего готовые фильтры, чего раньше никогда не делалось.

Затем он пригнал на кухню поваров и кухонных рабочих, поставив им задачу готовить бутерброды с маслом, нажарить мяса и вскипятить чай, причём еда должна подаваться на рабочие места каждые четыре часа, а чай – каждые два часа.

Марк сам мотался между кухней и промзоной, разнося рабочим еду и чай, подбадривая их и по-доброму уговаривая превозмочь наваливавшуюся с каждым часом всё больше и больше ночную усталость, собрать все силы и добить план до конца.

К восьми утра всё было кончено. С красными от бессонницы и постоянной беготни глазами Марк стоял перед начальником зоны. Его шатало от усталости, но улыбку победителя скрывать он даже не пытался.

– Ну, ты молоток, Рубин! – похвалил «хозяин». – Так о чём ты хотел просить?

– Я слышал, освободилось место нарядчика по питанию, переведите меня на эту должность.

Брови начальника колонии прыгнули вверх:

– Зачем? Это ж понижение… А чем тебя не устраивает должность завхоза?

– Это личное. Вы обещали выполнить любую мою просьбу. Я вашу просьбу – выполнил. Слово за вами.

– Ладно. Хоть и не хочется, но слово держать надо. Ты прав. – Он повернулся к своему заместителю: – С понедельника переведите его нарядчиком. Подберите нового завхоза колонии, и пусть Рубин сдаёт ему дела.

Не раздеваясь, Марк плюхнулся в койку и, не успев насладиться радостью новой удачи, погрузился в сон.

«Опять по пятницам – пойдут свидания…»

Новая работа была не хуже прежней.

Та же свобода в пределах зоны. Еда в отдельном кабинете. В любое время – душ. И никаких проверок-перекличек. Их было четверо нарядчиков в отдельном домике-конторе. Нормальная атмосфера. Нормальные ребята. С одним из них – молодым богатырём-дагестанцем Вадиком Вашхебой – Марк быстро подружился.

Поскольку всё питание колонии было в его руках, он иногда помогал и «пацанам», и другим просящим, выделяя большее количество улучшенных паек (включавших мясо) на ту или иную бригаду.

Его авторитет между зэками рос как на дрожжах, а у администрации – тем более. Уже после двух месяцев в зоне Марк получил свидание с родственниками на трое суток, что было в джунглях самой большой радостью и удачей. Сообщил отцу и жене. Готовился как к самому светлому празднику.

Свидание начиналось в одиннадцать ноль-ноль. А часом раньше ему вручили письмо от Леры: «Марк, привет! Я очень огорчена, но с работы меня не отпустили, как ни просилась. Сказали, что у них и так завал с кадрами. Работать некому. Поэтому приехать к тебе не получается…» – и дальше обычное сообщение о делах дома, о Владике и так далее.

«Что значит не отпустили?! Какая там работа? Личное свидание в зоне – манна небесная! Ведь так нежданно появилась счастливая оказия побыть вместе! Да я бы плюнул на любую работу!» – горячая волна возмущения захлестнула сердце.

Но потом, поостыв, успокоился: «А ведь это единственное, что сейчас кормит и её, и Владика. Может, действительно там завал и некому работать». И с этими мыслями он отправился на свидание с отцом, который, конечно же, приехал.

Вид у отца был далеко не радостный.

– Марк, Лера не приехала, – заглядывая ему в глаза, огорчённо произнёс он вместо приветствия, так, будто сам был в этом виноват.

– Да знаю уже, она меня предупредила. Не отпустили с работы, – Марк заставил себя улыбнуться и, не возвращаясь больше к этой теме, с удовольствием на трое суток погрузился в ауру человека, которого любил и уважал больше всех на свете и который больше всех на свете любил его.

С тех дней не прошло и месяца, как к ним в нарядную вдруг зашёл начальник колонии. «Хозяин» был в хорошем настроении и, вспомнив успех Марка во время ночного аврала, с барского плеча подарил ему ещё одно внеочередное личное свидание на трое суток.

Не помня себя от счастья, Марк написал отцу и Лере и затаился, ожидая от неё письма о невозможности приехать вновь.

Письма от Леры не было. И он отправился на свидание в самом лучшем расположении духа.

В комнате для свиданий сидел отец. Один. Сердце сжалось.

– А где Лера? – наконец почти шёпотом вымолвил Марк. Отец огорчённо пожал плечами: «Не знаю, сынок».

Чёрная тьма задавила, заполонила его всего, пробралась в каждый уголок. Все трое суток они просидели как на поминках, почти не разговаривая. Поминках по его семейной жизни.

Марк полностью ушёл в себя. В своё предчувствие беды, надвигавшейся медленно, но неуклонно.

Развязка

Письмо от Валерии пришло через несколько дней после окончания свидания с отцом.

«Марк, я понимаю, что тебе будет больно читать эти строки.

Но на свидание меня не жди, я не приеду. У меня сейчас другая жизнь, и я не хочу её менять».

«Вот оно как?!» – А сердце бухало всё громче и чаще!

Не желая сдаваться без боя, Марк тут же бросился строчить ей письмо: «Какая другая жизнь?! Лера, ты только вспомни, как уютно нам было вместе в нашем маленьком мире! Вспомни, сколько любви и нежности окружало нас всё это время! А Владик? Для него же папа и мама – это одно целое, как и он для нас – самый дорогой человечек!..» – и так далее, и в том же духе.

Ответа не последовало. Не откликнулась она и на последующие пять писем, в которых Марк судорожно пытался остановить несокрушимую лавину, несущуюся на его дом.

Потому что все эти месяцы в тюрьме и зоне он, думая о семье, неустанно идеализировал Леру, помня, как она пыталась помочь ему в трудную минуту. Он всеми силами укреплял в своей душе здание их общего мира, представлявшегося совсем иным по сравнению с тем, который он оставил полтора года назад.

Всё это время Марк не расставался с фотографией жены и Владика. С любовью и болью он глядел на милые лица, и каждый раз в нём вспыхивало щемящее чувство разлуки с родными людьми.

Так в гнетуще-унылой и тягостной атмосфере джунглей им постепенно овладело то чувство, которое Марк так и не испытал за весь предыдущий период жизни с женой. Теперь он был уверен, что любит её. Любит по-настоящему.

Постоянно слушая рассказы зэков о том, что «все бабы – б…ди», бросающие своих мужей в заключении, Марк с пеной у рта доказывал, что исключения есть, они бывают. И его жена – одно из таких исключений.

Ошибся? Но надежда всё ещё жила. Ведь она умирает последней.

Сгорая от нетерпения, Марк отправил письмо Толику Плоткину в Кременчуг с просьбой немедленно навестить Леру и попытаться поговорить с ней.

Ответ не заставил себя ждать. Толик тут же съездил и прислал телеграмму: «ВСТРЕТИЛСЯ С ЛЕРОЙ ПЫТАЛСЯ ОТГОВОРИТЬ ОНА СОЖАЛЕЕТ У НЕЁ ДРУГОЙ МУЖЧИНА».

Удар! Ещё удар! И всё равно Марк заставлял себя не верить, что это конец. Пока однажды к ним в нарядную не пожаловал начальник спецчасти и не вручил ему зелёный бланк заявления в загс Валерии Рубиной о разводе с Марком Рубиным.

Мир рухнул… Рухнул дом…

Два дня Марк лежал на кровати не вставая. Не ел, не пил, не спал. Это была кома, прострация, что-то ещё, никогда им не испытанное. Он никого не видел вокруг себя. Не слышал ничьих голосов. Ни с кем не разговаривал. К нему никто не подходил. И слава богу.

Обида и острая боль. Ощущение того, что его, намертво связанного колючей проволокой, Валерия безжалостно хлещет по голове, по сердцу, не останавливаясь, а он здесь, в джунглях, не может, не в состоянии остановить её и даже просто поговорить с ней, могильной плитой придавило к постели душу и тело.

Впервые за много-много лет Марк плакал. Хоть ни одна слезинка не выкатилась из его глаз. Рыдала душа, навеки хороня его чувство к жене, взлелеянное каждым днём невыносимых душевных мук в двух тюрьмах и двух зонах.

Все знали об этом. Вадик Вашхеба делал за него всю работу. Зэки молчали. Администрация, просматривавшая все письма и оттого знавшая всё и обо всех, тоже не беспокоила. Это было горе. Настоящее горе. И это горе уважали.

Когда Марк пришёл в себя, он был уже другим человеком. Последний розовый романтический дурман унёсся из его души в бескрайнее синее небо. Остались пустота и холод. Безразличие ко всему вокруг.

И только три желания: свобода, свобода и свобода.

Тем более что до УДО оставалось всего два месяца. Но зэкам, которых бросили жёны, условно-досрочное освобождение не светило. Опасались, что не совсем остывшие горячие головы нагрянут к бывшим жёнам с местью.

И для того, чтобы избежать развода через загс, надо было сообщить туда, что имеется спор об имуществе. И он сделал это, когда пришёл в себя.

Но уже вскоре пришло новое заявление Леры о разводе. На этот раз в суд.

И тогда пришлось взять бумагу и ручку и написать ей короткое письмо, ясно ощущая, что пишет он совершенно далёкому и чужому человеку: «Валерия, если ты станешь добиваться развода, ты продлишь мне срок ещё на три года. Я у тебя этого не заслужил. Потерпи всего два месяца. Я скоро освобожусь, и ты сразу получишь развод».

Её ответ был таким же кратким: «Заявление в суд отозвала. Я делала и буду делать всё, чтоб облегчить твоё положение».

Добавить нечего. Ещё одна страница жизни перевернулась и закрылась навсегда. В этом он был уверен. К худшему или лучшему? Жизнь покажет.

Воля

Время лечит. Последние два месяца остались позади.

Не имея за все почти два года в обеих зонах ни одного нарушения режима, Марк вполне подходил для условно-досрочного освобождения на стройки народного хозяйства. По-простому – на «химию». И администрация колонии не подвела. Материалы на УДО поступили в Дубенский суд вовремя.

И снова удача: председателем суда оказался земляк и сокурсник Марка Саша Хорошенко, с которым вместе они ехали поступать в юридический институт и добрая дружба с которым сохранялась все четыре года их совместной учёбы.

Саша учился в той же группе, что и Мудко. Но какими же разными оказались эти два однокурсника!

Увидев на одном из дел фамилию Рубин, Саша уже через день, вне графика, назначил судебное заседание и вынес решение об освобождении.

Более того, он, не теряя ни минуты, тут же сообщил об этом родителям Марка. Долго слушая счастливые всхлипы, сам радовался не меньше.

И вот майское солнце в ярко-бирюзовом небе по-летнему щедро дарит своё тепло по ту и по эту сторону ворот зоны.

Марк – уже в своей гражданской одежде и кепке – ещё по эту сторону.

Вдалеке стоят и машут руками те, которые были рядом с ним последние полгода, делили радости и горе.

А перед ним железные ворота.

Словно необозримое чёрное покрывало, укрывавшее весь белый свет.

Ворота такие огромные, что, кажется, своими зловещими краями они упираются в девственно чистый свод майского неба.

И вдруг обе эти чёрные громадины – створки ворот, так долго символизировавшие вход и выход из ада, – начинают медленно-медленно расползаться в разные стороны.

Одним дыханием Марка вынесло на волю, где к нему уже летел Юра Свирский, а за ним, пытаясь не отставать, чуть прихрамывая, с повлажневшими глазами и крепко сжатыми губами, чтобы не расплакаться, спешил отец.

Марк тоже еле сдерживался. Закрыв глаза и замерев в двойных объятиях – отца и друга, он слышал, как грохочет в невидимый колокол его сердце, а сам – просто захлёбывался от счастья: «Свобода! Свобода! Свобода!»

Он с головой нырнул в поток своих новых сказочных ощущений, и ему казалось, что даже солнце, сиявшее намного ярче, чем в зоне, радуется вместе с ним.

Марк слышал жуткий скрип медленно закрывающихся за ним чёрных железных монстров – тюремных ворот.

Но оглядываться не стал.

Это уже прошлое! И возвращаться к нему он не собирался!

А впереди его ждала новая жизнь, и он понимал, что то, как она сложится, во многом зависит от него самого…

* * *

Конец первой книги Продолжение следует…

Content

Михаил Кербель
Срок для адвоката

Часть 1 Капкан

Джунгли

В тихом Херсоне

Люба

Неожиданная встреча

Вторая встреча

Рубикон

Хмурое утро

Следственный изолятор (тюрьма)

Зэк

Детство

В школу

Витя Белый

Музыкальная жизнь

Школьные годы чудесные…

Журналист

Первый блин – комом

Первая любовь

«Мёртвый дом»

Армия

Приглашение в музыкальный взвод

Первый армейский день

Марш-бросок

Третья рота

Солдатские будни

Перевод

Отпуск

Побратимы

Бунт

Цыганка

Послание из ночного леса

Институт

Дембель

Дубны

Харьков

Экзамен

Приёмная комиссия

Харьков

Начало занятий

Юра Свирский

Город невест

Наседка

Адвокатура

Первое уголовное дело

Дело о рыбаках и рыбке

Дело об убийстве секретаря райкома комсомола

Дело о краже из сельского магазина

Дело о злостном хулиганстве

Дело Кабирова

Теория и практика джунглей

Поступление в институт культуры

Неожиданное знакомство

Свадьба

Николаев

Возвращение в «мёртвый дом»

Тёмная

Неожиданное приглашение

Окончание следствия. Убийственный сюрприз

Неожиданное предложение

Последняя встреча

«Да здравствует советский суд! Самый гуманный суд в мире!»

Свидание

Часть 2 По тонкому льду

Зона номер один

Отряд номер шесть

Рубин-рубщик-Мопассан

«Звезда появляется в полночь»

Первое признание

Информация к неприятностям

Ночной гость

Свиданка

Как организовать бунт

Перевод

Зона номер два

В родные места

Юра Свирский

Новая должность

Не всё так просто…

Аврал

«Опять по пятницам – пойдут свидания…»

Развязка

Воля