Луиза Уиллдер

Увлечь за 100 слов. С чего начинается бестселлер?

Моим родителям

Спросите любого думающего человека, почему он «никогда не читает романов», и вы, скорее всего, обнаружите, что происходит это из-за отвратительного вздора, который пишут авторы блербов.

Джордж Оруэлл, «В защиту романа»

Каждый занятый издательским делом знает, какое это трудное искусство – написание блербов.

Т. С. Элиот

Это просто блерб какой-то!

В него можно поиграть.

Нэнси Макэвой, моя семилетняя племянница

Louise Willder

Blurb Your Enthusiasm

AN A—Z OF LITERARY PERSUASION

This translation of Blurb your Enthusiasm: An A-Z of Literary Persuasion is published by Livebook Publishing House Ltd by arrangement with Oneworld Publications via OOO Synopsis agency.

© Louise Willder, 2022

© Наталия Рудницкая, перевод на русский язык, 2023

© Livebook Publishing LTD, 2023

Об авторе

ЛУИЗА УИЛЛДЕР двадцать пять лет проработала копирайтером в издательстве Penguin Books. За это время она, по собственным подсчетам, написала около пяти тысяч рекламных текстов для книжных обложек. Нет-нет, она не гонялась за покупателями по книжным магазинам, уговаривая их купить книги, для которых придумывала эти тексты, или, как их еще называют, блербы. Честно, не гонялась.

Отзывы о книге

«Веселые и совершенно очаровательные сплетни – мастер-класс в искусстве судить о книге по обложке. Благодаря ей, слова снова становятся соблазнительными».

ГЕНРИ ЭЛИОТ,

автор серии «Классика Penguin Books»

«Восхитительно… Очаровательно… Столько информации, и при этом так изящно… Луиза Уиллдер, копирайтер с огромным опытом, привносит в свою книгу такую радость и, что ценно, такой энтузиазм, что зачитаешься. Я испытал огромное удовольствие».

БЕНДЖАМИН ДРЕЙЕР,

автор бестселлера New York Times «Английский по Дрейеру»

«Эта книга – самое увлекательное руководство для тех, кому нужно или хочется убедительно пользоваться словами».

РОБ УИЛЬЯМС,

автор сценария сериалов «Убивая Еву» и «Жертва»

«Полная забавных, любопытных, элегантных размышлений и выводов, Blurb Your Enthusiasm[1][2] понравится всем, кто по-настоящему интересуется книгами и процессом их появления на свет».

САЙМОН УИНДЕР,

автор «Германии»

Вступление

Чудесное вдохновенное вранье

Я в аду. Весь в поту. Поджариваюсь. Варюсь. Припекаюсь. Ну и жарища! Как в сауне. Или в печке. У меня на брюхе яичницу жарить можно. Невероятно. Восхитительно. Фантастика. Фан-мать-твою-тастика.

На этой рукописи тоже можно жарить яичницу.

Большинство книг о книгах начинаются с бережно лелеемых воспоминаний о том, что читали в детстве, или с вдохновенных описаний древних библиотек. Я же решила, что моя будет начинаться со слов Рэя Уинстона в желтых плавках. С этого начинается фильм «Сексуальная тварь»[3][4], где наш герой, изнемогая, лежит у бассейна под пылающим солнцем Коста-дель-Соль. Слова набегают друг на друга, наслаиваются, нарастают, словно в заклинании, в молитве солнечным богам Испании. Они захватили меня, завертели, затянули.

А что такого особенного в словах Ширли Джексон в «Призраке дома на холме»?

Ни один живой организм не может долго существовать в условиях абсолютной реальности и не сойти с ума. Хилл-хаус, недремлющий, безумный, стоял на отшибе среди холмов, заключая в себе тьму[5].

Или вот в этих, из стихотворения Джона Донна «К восходящему солнцу», которыми он описывает свое возмущение рассветом, потревожившим его с возлюбленной?

Ты нам велишь вставать? Что за причина?

Ужель влюбленным

Жить по твоим резонам и законам?

Прочь, прочь отсюда, старый дурачина![6]

Да может ли дом быть безумным, а солнце – лишенным стыда и совести старым дураком? И сколько существует способов передать, как тебе жарко? В этой особой, тщательно подобранной комбинации слов есть нечто, что меня интригует, волнует, поражает, уводит в увлекательнейший мир. Вся моя книга – про это «нечто»: она о власти слов. О том, как они убеждают, шокируют, соблазняют, уговаривают, манипулируют нами, как они влияют на нас, как действуют. О том, как они вызывают жгучее желание.

Я проработала копирайтером в издательствах двадцать пять лет, и все это время (наверное, с того момента, как наткнулась у Беатрис Поттер[7] на слово «усыпительный») меня зачаровывало то, что вытворяют с нами слова. По работе я только и делала, что писала, переписывала, шлифовала, придавала форму, наносила глянец, поглаживала и пощипывала слова – будто лингвистический косметолог, – чтобы убедить людей покупать книжки, я старалась понять и передать суть книги таким образом, чтобы она стала заманчивой, я пыталась докопаться до уникальности книги, выделить эту ее особость и заставить зазвучать. Короче, писала блербы.

Если вы когда-нибудь бывали в книжных магазинах, то, скорее всего, читали что-то написанное мной, хотя мое имя никогда и нигде не упоминается[8]. Большинство из нас за свою жизнь прочитывают – или хотя бы проглядывают – куда больше блербов, чем самих книг, даже если мы относимся к рекламным текстам с осторожностью, как к чему-то, не стоящему такого уж доверия.

Конечно, в занятии копирайтерством имеется элемент плутовства. Когда создаешь текст для обложки, ты в какой-то степени искажаешь истину. Как пишет в книге «Искусство издателя» итальянский прозаик и издатель Роберто Калассо[9], написание блербов в чем-то схоже с ритуалом знакомства на вечеринке: «Следует преодолеть легкую неловкость, которая всегда присутствует в представлении одного человека другому… уважать правила хорошего тона, не позволяющие подчеркивать недостатки того, кого представляешь».

Поэтому, точно так же как я не стану представлять уважаемого коллегу как персону многословную, но не очень-то глубокую, которой при этом не помешало бы похудеть, я не стану говорить того же о книге потенциальному читателю, пусть это и чистая правда. Мы ищем хорошее. В книге всегда можно отыскать то, что понравится, так же, как правило, можно найти что-то приятное и в любом человеке.

Хороший автор блербов не может сходу вывалить сюжет или содержание книги: здесь должно быть что-то вроде сахарной глазури и – о да! – ложь. Если мы на самом деле будем рассказывать о том, что происходит в книжке, то дойдем до чего-нибудь вроде знаменитой фразы, которой в телепрограмме описывался фильм «Волшебник страны Оз»: «Перенесенная в сюрреалистический ландшафт, юная девушка убивает первого встречного, а затем вступает в сговор с тремя незнакомцами, чтобы снова убивать»[10].

Оскар Уайльд писал: «Все Искусство есть ложь, чудесное вдохновенное вранье… Ложь, рассказы о неверном прекрасном, есть подобающая цель Искусства»[11]. Не решусь утверждать, будто создание блербов – искусство; это ремесло, которому можно научиться и отточить со временем, как и любое другое ремесло. Но в самой основе его все-таки имеется элемент «чудесного вдохновенного вранья».

Слова манипулируют нами, что, конечно же, бывает и злонамеренным, и опасным. Стоит взять любой из недавних политических лозунгов или правительственных сообщений – «Уход в общине»[12], «побочный ущерб», «испытание и отслеживание в мировом масштабе»[13], – и вы получите прямое доказательство максимы Оруэлла о том, что политический язык «предназначен для того, чтобы ложь выглядела правдой, убийство – достойным делом, а пустословие звучало солидно»[14][15].

Я надеюсь, что мы в нашем издательском деле скорее фантазируем, чем врем. Я также думаю, что мы как читатели отчасти хотим, чтобы нас соблазнили и облапошили. Однажды я купила книгу только потому, что на ее обложке стояла вот такая цитата: «Если б в комнату вошел Джордж Клуни, я бы попросила его зайти попозже, когда дочитаю». И ничуть об этом не пожалела[16].

Возьмите, к примеру, удовольствие, которое доставляет жанровая литература. Мой муж читает все, от исторических трудов до политических дневников, но по выходным ему подавай военные триллеры, и только военные триллеры. Если он видит на обложке слова «Берлин, 1944 год» или «Восточная Германия, 1963 год» и пребывает в настроении, именуемом «холодная война», то, скорее всего, он эту книгу купит. Порой рекламный текст служит четким, хорошо различимым сигналом, пробивающимся сквозь шум и гул.

Сейчас книг публикуется больше, чем когда бы то ни было и все больше слов соревнуются за наше внимание, но ничто не ново под луной. Я не думаю, что мы вообще когда-то жили в эре невинности, не ведая греха. Сотни лет писатели добивались похвал от других писателей, рынки всегда были переполнены, а самое старое рекламное объявление на английском языке датируется пятнадцатым веком – и это была реклама книги.

Книги рекламировались авторами и издателями чуть ли не с момента своего появления. Слово блерб (blurb)[17] возникло в истории литературы сравнительно недавно, в 1907 году его придумал для рекламного объявления американский автор Фрэнк Гелетт Берджесс. Реклама смело гласила: «Да, это БЛЕРБ! Все остальные издатели тоже это делают! А нам с какой стати отказываться?» – рядом была изображена полная энтузиазма дамочка с подписью: «Мисс Белинда Блерб творит блербинг». Она рекламировала книгу Берджесса «Зануда ли вы?», уверяя, что эта она «заставит читателя проползти тридцать миль по влажным тропическим джунглям, чтобы впиться кое-кому в глотку». Неужели я все эти годы упускала возможность описать, какие физические подвиги мог бы совершить читатель? Например, сплясать на раскаленных ножах или постоять у самой кромки контролируемого взрыва?

Высмеивать клише и преувеличения, которые часто используются при описании книг, легко и приятно: вспомните Бриджит Джонс, предваряющую выход «Мотоцикла Кафки» слоганом «Величайшая книга нашего времени», или описание шедевра Эдмунда Блэкэддера «Эдмунд: История дворецкого»: «Не роман, а американские горки из четырехсот поразительных глав. Язвительный обвинительный акт домашнего рабства»[18]. И вот мне стало интересно: а с чего это мы стали поводом для насмешек? Это что, нормально?

Как человек, который почти все время возится со словами, беспокоится о словах и порой вынуждает их подчинятся (на что довольно точно намекает неуклюжее звание «мастер слова»), я готова признать, что составление рекламных текстов – занятие, скажем так, забавное. В конечном счете, наша задача – поведать читателю некую историю. Писатель Д. Дж. Тейлор говорит, что «из всех малых литературных жанров ни один не может сравниться по деликатности с написанием рекламного текста для книжной обложки». Издание книги, ее внешний вид – все требует раздумий и внимания. И возможно, мы действительно иногда судим о книге по обложке.

Меня занимает эта связь между содержанием и упаковкой, между объектом и описанием объекта, между серьезным намерением и вольностью. Я одержима блербами, я изучаю их постоянно, и не только на книгах, а повсюду – я читаю анонсы телепередач, постеры, аннотации на обложках DVD, каталоги, даже рекламу на упаковках сэндвичей, пытаясь вычислить, как их сделали и срабатывают ли они: кто это написал? Почему решили написать именно это? Почему описание фильма на Netflix никогда не соответствует фильму, который я только что посмотрела?

На каком-то уровне блерб – просто треп, бла-бла, побрякушка. В конце концов, и словечко само по себе какое-то дурацкое. Когда я рассказывала о блербах пятилеткам-приготовишкам, они так хохотали, что от смеха на пол попадали. Но блербы могут поведать нам многое о сути самого языка. Они лаконичны, в них сконцентрирована суть. Словам приходится работать усерднее. Как говорил Сесил Дэй-Льюис[19], сонеты, детективные истории и блербы – совершенная кристаллизация литературной формы.

Изучая блербы, я стала буквально одержима некоторыми вопросами, и эта книга – моя попытка ответить на них, извлечь уроки из моего опыта автора блербов, блербера, блербологиста[20], блербиста, короче, Белинды. Я расположила их в алфавитном порядке, чтобы вы могли читать с любого места, и разделила книгу на пять частей.

Первая часть посвящена нашим первым впечатлениям от любой книги. Каким образом первое, на что мы обращаем внимание – название, рекламный слоган, вынесенные на обложку цитаты, первая фраза, дизайн обложки, – побуждает нас выбрать именно эту книгу? Во второй части мы изучим историю блербов. Как менялись слова, с помощью которых продавали книги, когда появились первые блербы? О чем говорят нам великие авторы, от Остин до Сэлинджера, и писатели рангом поменьше? Кто из писателей действительно терпеть не мог блербы?

Далее мы сужаем фокус и говорим о правилах добротного рекламного текста. Каким образом выразить смысл чего бы то ни было с помощью всего нескольких слов, да так, чтобы слова при этом были оригинальными и не затертыми? Как их выбирать, структурировать, придавать им ритм и стиль? И можно ли при этом использовать ругательства или выдавать, что там будет в конце? (Спойлер: да.) Об этом мы будем говорить и в четвертой части, изучая рекламные тексты к книгам разных жанров, от детской литературы до бонкбастеров[21].

В последней части мы снова вернемся к более широкому взгляду на предмет, поразмышляем о том, что рекламные тексты говорят о нас и как их уроки сказываются на нашем существовании. Что происходит в мозгу, когда мы читаем навязчивую рекламу? Бывают ли сексистские блербы? Каким образом копирайтинг связан с языком, культурой, сценариями, волшебными сказками, объявлениями и – да, даже с мюзиклами?

Это рассказ о внешнем образе книг. Все, что вы хотели знать о блербах и игре словами, плюс всякие анекдоты об эксцентричном, полном слухов и сплетен, блестящем и творческом издательском мире, который был моим домом более двух десятков лет. После стольких лет работы с блербами я думала, что никогда не сумею написать текст длиннее 100 слов, но оказалось, что играть с большим количеством слов даже приятнее, чем с несколькими. Надеюсь, вам это тоже понравится.

Часть 1

Обложка

Первое впечатление

«Один в Берлине»

Магия названия, меняющая жизнь

Вы когда-нибудь слышали о романе, который называется «Любовник, немалых высот достигнувший»? В этих словах слышится похвальба поистине олимпийских амбиций. А еще этот роман носил патриотичное название «Под Красным, Белым и Синим». Также это произведение автор думал было назвать «Трималхион в Уэст-Эгге» – понятно немногим, но зато уже имеется намек на разгадку.

Все эти «отвергнутые возлюбленные» – альтернативные названия одного из романов Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, которые отверг его редактор, после чего Фицджеральд решил назвать роман просто «Великий Гэтсби»[22]. И слава богу, что он это сделал, хотя даже после выхода романа жаловался в письмах своему редактору Максу Перкинсу: «И все-таки я считаю, что “Трималхион” было бы лучше»[23]. Но смог бы роман занять почетное место в сегодняшней литературе, если б не это его весьма ироничное название? На одном уровне оно срабатывает, потому что играет с идеей Великого Американского Романа и с представлениями страны о самой себе: как говорит Гэри Декстер[24] в «Почему не “Уловка-21?”», «мечты о величии, богатстве и успехе, составляющие национальную мифологию, были жестоко развенчаны… Фицджеральд объявил охоту на Америку». Но на другом, основополагающем уровне оно просто правильное.

А с чего еще начинать книгу о воздействии литературы, как не с названий – со слов на обложке, которые прежде всего привлекают внимание читателя? Если блербы на задней обложке рассказывают какую-то историю, то название сразу же, мгновенно, «магически, – как говорил Рэймонд Чендлер, – оставляет свой отпечаток в памяти». Название – это вопрос, а весь остальной текст книги – ответ на вопрос. Подобно всем остальным компонентам обложки, название – одно из составляющих гармоничного целого, призванного убедить нас в необходимости этой книги в вашей жизни.

Названия, которые были отбракованы, позволяют нам взглянуть на параллельную литературную вселенную, в которой известные ныне всем произведения могли бы кануть в небытие, не оставив того самого волшебного отпечатка. Таких примеров великое множество. Уильям Теккерей намеревался назвать свою сагу о Бекки Шарп сначала «Эскизы из жизни английского общества», затем «Роман без героя», пока, как он это описывал, «среди ночи, совершенно неожиданно», ему не вспомнились слова «Ярмарка тщеславия» из «Путешествия пилигрима» Джона Баньяна[25]. Подобно Архимеду, он вскочил и принялся бегать по комнате с воплями: «Ярмарка тщеславия, ярмарка тщеславия, ярмарка тщеславия!» (Записей о том, был ли он при этом обнажен, как его древнегреческий предшественник, не сохранилось.)

В 1796 году Джейн Остин начала работать над романом «Первые впечатления» и только потом дала ему блистательное название, под которым мы все его знаем и любим – «Гордость и предубеждение». «Дракула» был «Не-мертвецами». «Повелитель мух» – «Внутренними чужаками». «Мунрейкер» («Лунный странник») носил невыразительное название «Понедельники – это ад». Рабочее название романа «1984» – «Последний человек в Европе», и Джордж Оруэлл вместе с издателем Фредриком Уорбургом до последнего колебались, какое именно оставить. Эти отвергнутые варианты… Как бы сказать поточнее… Не настолько хороши, не правда ли? Да вот недавний пример: роман Иэна Макьюэна «Искупление» – Atonement – назывался до самого выхода An Atonement, однако друг-писатель убедил Макьюэна убрать неопределенный артикль, «а то произносить язык сломаешь».

А что можно сказать по поводу названия «Каждый умирает в одиночку»? Отрезвляющее соображение, что буквально, что в философском смысле. Это также оригинальное название романа немецкого писателя, который был совершенно забыт за пределами своей родины, пока в 2010 году не был переведен на английский под новым названием «Один в Берлине». Эта запутанная, мрачная история о супружеской паре, простых людях, совершивших с виду совершенно не героический акт сопротивления в нацистской Германии, неожиданно стала настоящей мировой сенсацией: только в Великобритании было продано более трехсот тысяч экземпляров. Невероятный тираж для большинства романов, написанных по-английски, а уж о переводных и говорить не приходится[26].

Почему так получилось? Конечно, ключ к разгадке – в словосочетании «нацистская Германия». Но это также реалистичный до жестокости роман о погоне за жертвой, который держит до самого конца, действие его к тому же происходит в городе, охваченном террором. В основе – потрясающая история реально существовавшей немецкой супружеской пары, которая раскладывала по всему Берлину антинацистские открытки, пока их не схватили гестаповцы. Автор – Рудольф Дитцен[27] – тоже фигура трагическая: всю жизнь он боролся с алкоголизмом и наркоманией, написал свой роман за двадцать четыре дня после того, как окончилась война, и несколько месяцев спустя умер. Дизайн обложки этого издания принадлежит известному художнику Джону Грею, а на задней обложке опубликованы хвалебные отзывы таких известных писателей, как Примо Леви и Алан Ферст. И все же для того, чтобы книга стала бестселлером, этого недостаточно.

И хотя это правда, что, как говорил голливудский сценарист Уильям Голдман, первое правило в том, что «по сути никто ничего толком не знает», я убеждена, что по большей части своим успехом роман «Один в Берлине» обязан изменением названия.

Название «Каждый умирает в одиночку» (буквальный перевод с немецкого был бы «Каждый умирает сам за себя»), безусловно, интригует, но создает мрачное и гнетущее настроение. «Один в Берлине» вызывает в воображении нечто совершенно иное. Оно спокойнее, не такое загруженное словами, предполагает повествование, а не сразу предрекает финал. Оно передает ощущение места – такого места, которое у большинства читателей ассоциируется с опасностью и интригами. Оно более специфичное, имеющее определенные корни, но оно также и более универсальное – любой из нас (а не только мужчины) может оказаться в этом городе в одиночестве. Если «Каждый умирает в одиночку» звучит как печальная мелодия из саундтрека к артхаусному кино, «Один в Берлине» звучит как зловещая музыкальная заставка к триллеру. В таком названии есть обещание, а именно в этом и состоит задача хорошего названия.

Как говорит британский редактор книги Адам Фрейденхайм – именно он принимал решение о названии, – оно стало результатом удачного заимствования:

Включение в название слова «Берлин» показалось хорошей идеей: оно сразу же давало понять читателю, где происходит действие, ну конечно же, оно предполагало и многое другое. Однако, как бы мне ни хотелось, я не могу претендовать на то, что додумался до такого названия самостоятельно. На самом деле на него вдохновил перевод книги на французский, который был опубликован за пару лет до английского и назывался Seul dans Berlin – для французского читателя название сработало, и мы заимствовали его в английском издании. Невероятно успешное издание Penguin по тиражам в два раза превзошло американское издание… И я считаю, что немалую роль в этом сыграло название.

Многие романы, и не только переводные, публиковались для разных аудиторий под разными названиями. В оригинале, на шведском, роман Стига Ларссона назывался «Мужчины, которые ненавидят женщин», но в переводе для британских читателей ему дали название «Девушка с татуировкой дракона», он стал сенсацией и породил бесчисленное количество «Девушек с/на/в…». Первая книга трилогии Филипа Пулмана «Темные начала» – «Северное сияние» – вышла в США под названием «Золотой компас», там же «Гарри Поттер и философский камень» превратился в «Гарри Поттер и волшебный камень», потому как британская версия показалась слишком мудреной. В наши дни книжной интернет-торговли такое случается реже, поскольку на Amazon может возникнуть путаница, но эти примеры говорят нам о том, что издатель, выбирая название, всегда ориентируется на конкретный рынок.

Мой собственный опыт поисков названий говорит о том, что «отвергнутых возлюбленных» может быть изрядное количество. Помню, как прочесывала заголовки таблоидов в поисках вдохновения для создания хлесткой фразочки, способной описать скандальные разоблачения члена парламента Тома Уотсона со взломами телефонов и прослушкой разговоров. В победители вышел заголовок «В случае Мердока набирайте “М”»[28]. Среди отвергнутых были: «Ложь со взломом», «Хаками о стену», «Всегда ваша новостная каша» и «Новости из задницы» (по поводу игры слов мы еще поговорим). Чего только в голову не лезет! Список вариантов для этой книги был невероятной длины, и я полностью разделяю тревоги авторов, которые так волнуются из-за названий перед публикацией – и еще больше после нее[29].

Название имеет значение и для тех, кто делает книги, и для тех, кто их читает. В конце концов, нельзя издать что-то, что будет на устах у всех, если это что-то невозможно запомнить. Со времен бума издательского дела в девятнадцатом веке издатели придумывали все более интригующие названия, которые выделяли бы их книги среди сонма других, вспомните «Можно ли ее простить?», «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» и «Секрет леди Одли».

Название может недвусмысленно указывать на то, что должно произойти в книге – «Убийство в “Восточном экспрессе”» или «Крысы» в пояснениях не нуждаются. Четкое обещание, да еще и ленточкой перевязанное – один из последних примеров «Магическая уборка. Японское искусство наведения порядка дома и в жизни» Мари Кондо[30]. Или, как часто бывает в беллетристике, оно может быть слегка туманным, чтобы смысл читатель мог ухватить не сразу, но дразнящим и завлекательным, навевающим смутные воспоминания – таковы «Заяц с янтарными глазами»[31], «Сто лет одиночества» или «Ускоряющийся лабиринт»[32]. Названия могут быть ироничными, как «Нормальные люди»[33]. В них может присутствовать собственный ритм, или, как Дуглас Адамс говорил о П. Г. Вудхаусе, «музыка слов» – «Жутко громко и запредельно близко»[34], «Женщины, жемчуг и Монти Бодкин»[35], «Широкое Саргассово море»[36]. Название книги – это тайна, это игра. Оно намекает на то, какого рода книгу мы получим, оно же помогает понять, что каждый из нас представляет собою как читатель.

Профессор Джон Сазерленд в работе «Как читать роман» пишет: «Как только указатель приводит нас в определенный отдел книжного магазина, в игру вступает название – особенно если потенциальные читатели пребывают в знакомой всем ситуации, когда не знаешь, чего именно хочется, но знаешь, что чего-то хочется… В книжном магазине у вас к тому же возникает влияющее на самооценку чувство, что выбор – это, в каком-то смысле, признание в том, кто вы есть на самом деле».

Так что же скрывается за названием? Все.

«В воду входить всегда опасно»

В июне 2020 года, когда книжные магазины начали открываться после первого ковидного локдауна, в прессе появились сообщения о странном явлении. В магазинах сети «Уотерстоунс» книги были выставлены задними обложками наружу, чтобы покупателям не было необходимости брать их в руки. Магазин на Пикадилли в Twitter «принес извинения всем дизайнерам обложек», но в целом реакция была положительной, а книжный художник Джон Грэй показал себя истинным стоиком, заявив: «Наша работа состоит в том, чтобы привлечь внимание читателя и заставить его перевернуть книгу, чтобы прочитать напечатанные на ней изумительные блербы, так что “Уотерстоунс” избавил нас от лишней работы».

Что до меня, то я впала в полный экстаз. Настал мой час! Я так и видела, как я и мои коллеги, авторы блербов, щурясь от света софитов и краснея, выходим на авансцену – мы, невоспетые герои издательского бизнеса, становимся знаменитыми. Аплодисменты, бегущая строка… Может, даже платье с блестками?

Но потом меня стали одолевать сомнения. Возникнут ли у читателя те же чувства, когда он сначала видит первую обложку, а потом читает на обороте блербы, если он сразу видит заднюю обложку книги? И не станет ли это для рекламного текста дополнительной эмоциональной нагрузкой? Я почувствовала себя… беззащитной. Это заставило меня осознать, до какой степени связаны между собою первая и последняя страницы обложки, как они общаются друг с другом и с читателем. И порою это так важно, что хочется прокричать об этом на первой обложке еще до того, как читатель перевернет книгу. Это может быть убойная фраза из хвалебной цитаты, сообщение о премии «Букер», простой факт, что проданы уже миллионы экземпляров этой книги, главное – наделать достаточно шума. Назовите это высказывание как хотите – слоганом, подзаголовком, хоть кричалкой. Оно публикуется на первой обложке и каким-то образом дополняет или усиливает производимое названием впечатление, цель его – взволновать читателя.

В жанровой литературе такие слоганы живут собственной жизнью. Это способ каким-то образом выделить книгу среди множества других, протолкнуть, отрекламировать ее, подобно тому как родители детей-актеров проталкивают своих чад.

Чаще всего хорошо сбалансированные подзаголовки или слоганы бывают у триллеров: «Кое-кто собрался замуж. Кое-кого пристукнули» на обложке триллера Рут Уэйр «В темном-темном лесу»[37]. (Я так и слышу эту фразу, произнесенную скрипучим голосом одного из героев детективного сериала 1980-х годов «Супруги Харт».)

И конечно же, следует вспомнить неистощимый источник всех великих слоганов – «Челюсти». На постере к сиквелу «Челюсти 2» (куда более слабого фильма, поскольку в нем уже нет Роберта Шоу, которого в первой части съела акула) стоял бессмертный слоган «И как только вы подумали, что в воду входить теперь не опасно…». В знак признательности этому слогану и как подмигивание поклонникам фильма на первой обложке недавно выпущенного в Pan переиздания романа Питера Бенчли стояла фраза: «В воду входить всегда опасно». Вот это приятно. Кстати, мой любимый киношный слоган – фраза на постере к фильму «Чужой»: «В космосе ваших криков не услышит никто». Сразу же становится понятно, что кино – научно-фантастическое и что это ужастик, даже не прибегая к этим словам.

Во многих слоганах и подзаголовках триллеров отлично срабатывают числа. Вот первые пришедшие на ум примеры: «Один дом. Две семьи. Три тела» («Опасные соседи» Лайзы Джуэлл)[38], «Ушли пятеро. Вернулись четверо» («Силы природы» Джейн Харпер)[39], «Семь дней. Три семьи. Один убийца» («Отпуск» Т. М. Логана).

Вы можете возразить, что все это – банальные приемы, и будете правы. Но в клише есть нечто обнадеживающее. Мне достаточно припомнить мои любимые клише в кино – семейный завтрак, перед тем как случится нечто ужасное; человек, обхватив голову руками, сползает на пол по стене, потому что услышал какие-то плохие новости (интересно, а в жизни кто-нибудь так сползал?); или альтернативный вариант: героиня, полностью одетая, сидит, рыдая, под душем; или все вскакивают на ноги и бурно аплодируют, лучше в зале суда; или разъяренная супруга после ссоры демонстративно вываливает несъеденный обед в раковину/мусорное ведро, – и я улыбаюсь. Клише на обложках книг работают так же, они говорят вам: вы понимаете, что получите, и все будет как надо. Как заметил Сирил Коннолли[40], «в клише нет ничего ужасного», поскольку «глаз на них отдыхает».

Книги жанра Young Adult – плодородная почва для ритмичных слоганов, таких как на обложке «Голодных игр» («Победа дарует славу. Проигрыш приносит смерть») или «Перси Джексон и Похититель молний» («Наполовину мальчик. Наполовину бог. А в целом – герой»). Юмористическая литература вообще открывает богатейшие пласты: на книге «Шотландский Иисус» Фрэнки Бойла[41] значится: «Единственный официально признанный нерасистский комик»; а слоган на книге Чарли Брукера[42]«Я способен заставить вас ненавидеть» гласит: «Эта книжка имеет все шансы стать бестселлером № 1 всех времен и народов». Я, читатель, хихикнула.

Возможно, эти примеры не являются существенными для общей «упаковки» книги, но они дразнят, обещают, подшучивают, есть в них что-то от шипучки. Милый аксессуар, бижутерия для книжки. И, как бы там ни было, они никого не оскорбляют, разве не так? Вспомните бесконечные вариации на тему «быстрые/несложные/простые 50 рецептов», красующиеся на первых обложках поваренных книг. Мы с вами прекрасно знаем, что далеко не все эти блюда так уж просты для неопытных кулинаров, и нам, в общем-то, все равно, сколько именно рецептов в данной книге, но эти слова все равно успокаивают – вроде выносов «С нами Святая Мария» и «Обнадеживающие советы» на обложке «Рождества с Найджелой»[43]. Они разительно отличаются от назидательного тона на суперобложке моей древней кулинарной книжки «Блюда, запеченные в духовке» от St Michael[44]: «Экономная хозяйка непременно оценит пользу запеченных блюд…» (Вообще-то старые поваренные книги – настоящий кладезь сомнительных высказываний: «Что первым делом мужчина выберет на десерт? Пирог!»)

Порой книжные обложки идут даже дальше, на них публикуются намекающие на содержание выносы, как это делается на журнальных обложках. Я видела такое на первой обложке книги гуру уборки миссис Хинч «Маленькая книга списков»:

• Списки Хинча

• Списки Тадаа

• Свежие пятницы

Понятия не имею, что там внутри, но звучит красиво. И вряд ли миссис Хинч знает, что такая ее обложка восходит к традициям классических первых обложек, сразу же вываливающих все, что под ними скрыто. Передо мной – выпущенное в 1942 году издательством Pelican руководство по взрывчатым веществам, обложка которого просто до краев полна информацией: «Истории о взрывчатке, ее магическом изобретении, ее яростной энергии, ее убойной силе, ее истории и романтике, ее использовании в мирные и в военные времена»[45]. О, романтика нитроглицерина! Но эта красотища – ничто по сравнению с тем, что украшает обложку выпущенной в 1946 году «Новой биологии»:

«В ВОДУ ВХОДИТЬ ВСЕГДА ОПАСНО»

Картошка – хозяин или слуга?

Параметры человеческого выживания

Личинки жука-щелкуна и сельское хозяйство военного времени

Малярия, комары и человек

Богатые иллюстрации

Ну разве всем нам не интересно, кто мы с точки зрения картошки – хозяева или слуги?

Часто думаю о том, что в старые добрые времена копирайтерам жилось куда веселее. Слоганы на тех книгах часто намного откровеннее и необычнее, нежели сегодняшние довольно скучные формулы. Если порыться в затрепанных книжках в мягких обложках сорока-пятидесятилетней давности (богатейшие их залежи хранятся в летних домиках), то можно найти очень яркие примеры. Вот что вынесено на обложку бестселлера 1978 года «Далекие шатры» М. М. Кей[46]: «Грандиозный бестселлер! История любви и войны, возвышенная, как Гималаи!» На обложке романа «Цвета лжи» Джорджетт Хейер[47] значится: «Будто одной беды мало, прекрасной наследнице приходится выбирать между похожими как две капли воды братьями-близнецами». Слоган на одном из изданий распроданного многомиллионным тиражом скандального романа Вирджинии Эндрюс «Цветы на чердаке»[48] (захватывающее и ужасающее повествование об инцесте, которое газета «Вашингтон пост» в своей рецензии назвала «адским пойлом») напрямую отсылает к продолжению: «Ужас настигает нас в “Цветах на чердаке”. Но в “Лепестках на ветру” все еще страшнее».

Заглянув в еще более глубокое прошлое, мы увидим, что пионером в использовании книжных обложек как рекламного пространства был издатель Виктор Голланц – его книги были яркие, желто-красные, он одним из первых понял, что такое брендинг. В аккуратной рамочке на первой обложке вышедшего в издательстве Gollancz в 1963 году «Шпиона, который пришел с холода» Джона Ле Карре, горделиво объявлялось: «Это, на наш взгляд, потрясающий роман первого ряда, величайшей актуальности и политической значимости. А еще он невероятно захватывающий». Такой цветистый язык мне почему-то ужасно нравится и заставляет меня завидовать копирайтерам 1960-х годов (за минусом обычного для тех времен офисного сексизма).

«В ВОДУ ВХОДИТЬ ВСЕГДА ОПАСНО»

Этот полный энтузиазма, в какой-то степени наивный стиль был доведен до совершенства в более поздних обложках в стиле ретро для переизданий романов Ле Карре о Смайли, созданных художником Дэвидом Пирсоном с текстом копирайтера Ника Эсбери. Как рассказывал мне Эсбери, «эти обложки для Ле Карре были сознательной попыткой возродить обложки Gollanz начала 1960-х, когда их использовали как рекламный носитель, часто напрямую выражавший мнение издателя. Сам по себе язык очень высокопарный, но при этом привлекает искренностью: вы чувствуете, с каким энтузиазмом относится издатель к работе».

А что можно сказать о подзаголовке, этом бедном родственнике среди пафосных обложечных восклицаний? Конечно, это совсем другой зверь – менее броский и более функциональный, как правило, передающий информацию о книге в жанре нон-фикшн (всяческие «как, почему, что, когда», «Эссе», «Мемуары» и пр.). Бывает, что без подзаголовка не обойтись, но звучит он куда менее волнующе. Как пишет писательница Мэри Лаура Филпотт:

Дать название книге – все равно что дать имя ребенку. Название – это как бы личное имя, что бы оно ни означало. Имя автора – это фамилия книги, то, что роднит ее с другими книгами того же писателя. А подзаголовок – это второе имя. Его мало кто называет или использует, но дается-то оно раз и навсегда, поэтому выбирать его следует с умом… Если книга становится популярной, то подзаголовок стирается из памяти.

Бен Ягода из New York Times с ней согласен: подзаголовок – дама без кавалера на вечеринке: «Никто на самом деле подзаголовки не читает. Они что-то вроде лотерейных билетов на экономическом рынке документальной литературы. Издатели, почти всегда в тщетной надежде выиграть хоть что-нибудь, чего только в них не пихают: туманные словечки и фразы, намеки на то, что название хотело бы сообщить, да не сообщило, словосочетания-талисманы типа “американская жизнь”»[49].

Литературный критик Роберт Маккрам идет еще дальше, заявив, что издателям следует вообще отказаться от подзаголовков, этих «фиговых листков авторского стыда», он был просто в шоке, когда увидел подзаголовок на биографии Уильяма Голдинга: «Человек, который написал “Повелителя мух”», – я, признаться, увидев такое, тоже впала в ярость.

Действительно, сегодня куча подзаголовков составлены по шаблонам. Начинаются с предлога (от, вне, из) или с преамбул типа «Рассказы от …» или «Записки о …». А далее вас пытаются убедить, что эта книга непременно потрясет ваши жизненные устои, словно грипп-испанка или крах на Уолл-стрит, или же сообщит вам нечто весьма сомнительное: «Треска: биография рыбы, которая изменила мир». Вы это всерьез? Такие тексты бывают написаны по одной схеме: как заметил в Twitter один остряк, если бы «Исследование о природе и причинах богатства народов» Адама Смита было издано сегодня, его непременно снабдили бы подзаголовком вроде: «Невидимая рука. Невероятная история того, как рынки навсегда изменили нашу жизнь».

Сейчас в моде, особенно в Соединенных Штатах, невероятно длинные, вычурные подзаголовки вроде того, что стоит на написанной Сильваной Патерностро биографии Габриэля Гарсиа Маркеса: «Одиночество и компания. Жизнь Габриэля Гарсиа Маркеса, рассказанная с помощью его друзей, семьи, поклонников, тех, кто с ним спорил, тех, кто его разыгрывал, тех, кто с ним пил, а также нескольких респектабельных особ». Это отражение тенденции к загадочным, почти непостижимым названиям, сопровождаемым словесным салатом. Так зачем заставлять подзаголовок, который наверняка будет забыт, брать на себя всю тяжесть?

Опубликованная в 2019 году в Washington Post статья «Книжные подзаголовки становятся все длиннее. Что происходит?» винит во всем Интернет: подзаголовки нашпиговываются «продажными» ключевыми словами, по которым издания легко искать в Сети. Это, конечно, так, но я иногда думаю: а не боится ли издатель честно заявить, о чем, собственно, книга?

Раньше на обложках документальной литературы часто стояли прямые, разумные названия – вы определенно знали, чего ждать от книги Энгельса «Положение рабочего класса в Англии», это название говорило о ее содержании и в подзаголовке не нуждалось. В то время как к названиям романов ставили цветистые, поясняющие и «выводящие мораль» комментарии, порою даже ироничные. Самые известные примеры – «Франкенштейн. Современный Прометей», «Ярмарка тщеславия. Роман без героя», «Тэсс из рода д’Эрбервиллей. Чистая женщина, правдиво изображенная» – и тот факт, что, говоря об этих романах, мы никогда не используем подзаголовки, лишь подкрепляет теорию об их ненужности.

Впрочем, я не склонна считать, что подзаголовки следует полностью упразднить. Они могут быть замечательными. Добротный, хорошо продуманный подзаголовок скрепляет сделку или дарит обещание – еще один дополнительный удар в цель. Он может поддерживать название, противоречить ему, раскрывать его: «Глупые белые люди… И другие неубедительные оправдания, почему страна оказалась в таком положении»[50], или «Истэблишмент, и как ему все сходит с рук»[51].

Подзаголовок может отражать настроение книги – «Очень британские проблемы. Как сделать свою жизнь все трудней и неудобней каждый ненастный день», или пародировать менторский тон – «Английский по Дрейеру. Предельно корректное руководство по прозрачности стиля». Почувствовали удар линейкой? Подзаголовок к книге Сьюзан Кейн, с одной стороны, разъяснял название, с другой – льстил аудитории, состоящей из тех, кто любит читать: «Тихая сила. Как достичь успеха, если не любишь быть в центре внимания»[52]. Такие подзаголовки, помимо того, что оживляют названия, дают нам понять, чего ждать, а также дарят ощущение, что мы оказались в хорошей литературной компании.

Может, подзаголовки потом и забываются, но в первый момент они способны радовать. Используйте их правильно, и подобно всем другим словам, напечатанным на первой обложке, они подарят настроение и заставят нас, читателей, что-то почувствовать – заинтересоваться, успокоиться, удивиться или хотя бы показаться самим себе хоть чуточку умнее.

Очень мудрый человек как-то сказал мне: если слишком трудно придумать подзаголовок, значит, и само название не очень удачное. А если очень трудно придумать хорошее название, значит, и книга, скорее всего, никуда не годится. Вот так-то.

Король первых строк

По мнению многих, лучшие первые строки в мировой литературе – из «Анны Карениной» («Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему») или из «Моби Дика» («Зовите меня Измаил»). Но мне кажется, это потому, что подростками они не читали Стивена Кинга. Я постараюсь доказать, что Король первых строк – Кинг.

Вещественное доказательство А: начало «Нужных вещей». Всего одна строчка на отдельной странице: «Ты уже бывал здесь». Я здесь бывал? Когда? Ну-ка поподробнее…

Вещественное доказательство Б: первый абзац в «Оно»: «Начало этому ужасу, который не закончится еще двадцать восемь лет – если закончится вообще, – положил, насколько я знаю и могу судить, сложенный из газетного листа кораблик, плывущий по вздувшемуся от дождей желобу»[53]. Неужели вам после этого не захочется узнать, что это был за ужас?

Вещественное доказательство В: конечно же, «Кэрри». Эпиграфом стоит вымышленная газетная статья о камнепаде в городке Чемберлен, но первые строчки первой главы такие: «Когда это произошло, никто, в общем-то, не удивился, во всяком случае внутренне, на подсознательном уровне, где обычно и зреют, дожидаясь своего часа, недобрые чувства»[54]. Говоря словами Максимуса Децима Меридия[55], неужто вы сможете заскучать?

Эти строчки намекают нам на то, что будет происходить дальше, а также заставляют нас что-то почувствовать – беспокойство и любопытство одновременно.

В качестве Королевы первых строк я бы предложила Гиллиан Флинн, нашу отечественную предводительницу нуара. Доказательства? Первая фраза «Темных тайн»: «Во мне живет некая агрессивная, злобная сущность – реальная, как внутренний орган вроде сердца или печени»[56].

Или прямо-таки классическая первая фраза «Исчезнувшей»: «Когда я представляю свою жену, то прежде всего вижу голову»[57].

Это универсальные «крючки», или то, что Ричард Коэн[58] называет «уловками». Они задают читателю импульс, ставят перед ним требующие ответа вопросы – как это так: видит голову? Каждый копирайтер должен знать, что такое крючки.

Но мне кажется, что в первых строчках кроется нечто большее. Они создают атмосферу – пугающую, болезненную, порой ложную. Стивен Кинг сам блестяще выразил это в своей статье в журнале Atlantic, где говорил о том, как с помощью слов устанавливать связь с читателем:

Я думаю, что читателям нужен голос. Голос романа чем-то схож с голосом певца – вспомните Мика Джаггера или Боба Дилана: они не учились искусству вокала, но их голоса мы узнаем сразу. Зовущий за собой, завлекающий голос создает интимную связь – куда более крепкую, чем в какой-то степени сфабрикованное, придуманное, искусное письмо… Когда мы имеем дело с по-настоящему хорошими книгами, это мощное ощущение голоса возникает с первых строк… Ему невозможно противиться.

Наверное, нет лучшей иллюстрации этим словам, чем начало книги «Над пропастью во ржи»: «Если вам на самом деле хочется услышать эту историю, вы, наверно, прежде всего захотите узнать, где я родился, как провел свое дурацкое детство, что делали мои родители до моего рождения – словом, всю эту давид-копперфилдовскую муть. Но, по правде говоря, мне неохота в этом копаться»[59]. И вы сразу же слышите голос Холдена Колфилда, кем бы он для вас ни был – мятущимся аутсайдером (если вы подросток) или вредным маленьким говнюком (если вы человек среднего возраста)[60].

Разные вступительные строчки, вовлекая читателя, звучат на разные голоса. Иногда они работают просто потому, что заставляют улыбаться, вроде признания, сделанного Эрикой Йонг в первой фразе романа «Я не боюсь летать»: «Рейсом компании “Пан-Ам” в Вену летели сто семнадцать психоаналитиков, и по крайней мере шестеро из них лечили меня». (И дальше: «А замуж я вышла за седьмого»!)[61]

Часто первая фраза сразу создает таинственное настроение, как в начале «Ребекки» Дафны Дю Морье: «Прошлой ночью мне снилось, что я вернулась в Мэндерли»[62]. Здесь ключом служит слово «вернулась»: рассказчица оглядывается на прошлое, и нам хочется узнать почему. И вам уже слышится, как потрескивает огонь.

Великолепные первые строчки могут смущать, могут удивлять: «Неладно было в доме номер 124» из «Возлюбленной» Тони Моррисон[63]; «Я пишу это, сидя в раковине» из «Я захватываю замок» Доди Смит[64]; ну и конечно, невероятное начало «Превращения» Кафки, когда Грегор Замза просыпается поутру и обнаруживает, что стал тараканом – хотя в некоторых переводах он превращается то во «вредителя», то в «чудовищное насекомое».

По первым предложениям Грэма Грина («Никогда не знаешь, какую пилюлю готовит тебе судьба» – «Третий»[65]) или Роберта Харриса («В тот момент, когда я услышал, как погиб Макэра, мне нужно было встать и уйти» – «Призрак»[66]) мы можем судить, что нам предстоит иметь дело с четким, гладким, стремительным письмом – недаром оба эти автора начинали журналистами.

Таким образом, первые строчки дают нам подсказку, с какого рода книгой мы будем иметь дело – будет ли она забавной, странной или ностальгической, что мы будем чувствовать, читая ее. Как говорит Уильям Голдман, начала «строят мир». Но они также служат воротами в книгу для самого автора. Роберт Харрис говорил, что «пятьдесят процентов всех усилий по написанию романа тратятся на первый абзац», а Стивен Кинг рассказывает, что обдумывает начальные строчки вечерами, перед сном, крутит их так и эдак месяцами, даже годами, прежде чем находит верные и понимает, что теперь он наконец-то может написать книгу. Айрис Мердок писала, что «роман – долгая работа, и если с самого начала вы чувствуете, что что-то пошло не так, то и дальше он вряд ли вас порадует».

В первых строчках кроется огромная сила, возможно, бо́льшая, чем в любой другой части текста, они задают тон всему повествованию. Но когда речь идет о первой строчке блерба, ставки еще выше. Вы читаете первую строчку романа, и возникает шанс, что вы будете продолжать, – когда вы читаете первую строчку блерба, вы еще даже не купили эту чертову книжку. Если первые несколько слов не зацепили читателя, вам конец. В первых словах должны содержаться важнейшие подробности о личности, месте, идее или о том, как все там устроено, и при этом создавать у читателя определенное настроение – а этого ему больше всего и надо. Писатель Сэм Лит так сказал о хорошей прозе: «Вы же не только сообщаете информацию: вы выстраиваете отношения». Цель – установить связь.

Я много лет собирала книги с замечательными блербами. Самый яркий пример – дешевый сборник романов Патриции Хайсмит о Рипли, выпущенный в издательстве Omnibus. Бумажная обложка уже совсем отвалилась и удерживается на месте только многолетними наслоениями скотча, которые теперь выглядят как какой-то желтоватый нарост[67]. Но я никогда со сборником не расстанусь. Причина – реклама на задней обложке.

Первая строчка состоит всего из трех слов: «Лжец, психопат, убийца…» А под ней, в странном красном прямоугольнике, сдвинутом к левому краю: «Таков Том Рипли».

Так просто и так смело, и мне это очень нравится. Сначала сильное описание, а затем – банальное «Таков…». Могли бы написать «Встречайте Тома Рипли», но «Таков Том Рипли» куда больше по делу, совсем как обманчиво простой стиль Хайсмит. К тому же сразу становится понятно, что герой нашей книги – человек плохой. Дальше в аннотации говорится, что он «антигерой», но давайте смотреть фактам в лицо: все, кто читал романы о Рипли, знают, что он все-таки герой. Он мочит только тех, кто действительно того заслуживает.

Первая строчка на задней обложке «Рассказа служанки» моего горячо любимого (то есть зачитанного до дыр) издания Virago вот такая: «Республика Галаад предусмотрела для служанки Фредовой одну лишь функцию: произвести потомство». Сколько смысла вложено в эти одиннадцать слов, в конце совершающих пируэт, от которого внутри все переворачивается. Мой «Сборник сказок от Virago» начинается словами: «Вообще-то, волшебные сказки – они совсем не для детей, и эта книга тоже». Восхитительная фраза, она удивляет – но в ней присутствует и некий упрек, совсем в духе Анджелы Картер[68]. Аннотация на книгу Крейга Брауна «Ma’am Darling» – это биография принцессы Маргарет – начинается словами: «Она заставила Джона Леннона покраснеть, а Марлона Брандо утратить дар речи». (Далее следует: «Она третировала принцессу Диану и унижала Элизабет Тейлор. Джек Николсон предлагал ей кокаин, Пабло Пикассо ее вожделел». Восхитительно!)[69] В каждом из приведенных примеров используются короткие предложения, и они опровергают любые наши ожидания, заставляют вздрогнуть, встряхнуться.

Начало по-настоящему крутого блерба может – и даже должно – нарушать правила, в том числе и языковые, как в этом бойком заявлении на наборе открыток «Пиджинская водка», составленном Джонатаном Мидсом[70]: «Что? Да набор. Набор открыток. Такая вот наборкрытка…» Или возьмем первую строчку из рекламного текста на обложке книги Дон Френч «Из-за тебя»[71], там все предельно просто: «Тик-так, тик-так, тик-так… Полночь». Отлично. Блерб на задней обложке великолепной книги Хэлли Рубенхолд «Пять жизней. Нерассказанные истории женщин, убитых Джеком-потрошителем» начинается с пяти имен, набранных крупным жирным шрифтом:

Мастерский текст, как и сама книга. Он словно очеловечивает этих женщин. А Джек-потрошитель на задней обложке не упоминается ни разу. В этой рекламе – возрождение, рассказ о жизни, а не мрачное и трагичное погружение в смерть.

В рекламных текстах хорошее подспорье – вопросы, но, на мой вкус, к ним следует относиться как к тяжелой артиллерии и не использовать без крайней необходимости. Если мне не важно, каков будет ответ на вопрос, то почему это должно заботить читателя? Например, первая строчка текста на обложке эпического повествования об истории человечества Джареда Даймонда «Ружья, микробы и сталь»[72] выглядит так: «Почему история человечества развивалась так по-разному в разных концах света?» Книга потрясающая, но я не думаю, что такой вопрос – слишком широкий и расплывчатый – соответствует содержанию.

А вот другой пример. Вопрос «Что вы чувствуете, когда видите развевающийся на ветру флаг своей страны?» на обложке книги Тима Маршалла «За это стоит умереть: власть и политика флагов»[73] сразу же заставляет меня искать ответ. Так что копирайтер должен постоянно спрашивать себя: «А взволнует ли это читателя?»

Существуют две формулировки, которых надо избегать как огня. Первое преступление: начинать блерб со слов «В этой книге». Ясно же, что в этой, а в какой еще? У преступления номер два имеются варианты: «В этом давно назревшем труде…», «В этом опровергающем основы исследовании…», а также «В этом сенсационном дебюте…» – уж слишком часто видела я такие вступления. Несколько менее тяжкий грех (скорее простительный, чем смертный) – начинать блерб словом «Когда». Я не всегда против клише, но этот слишком избитый: уж совсем простой способ погрузить читателя в действие, и пользуются им очень часто – как в трейлерах, когда замогильный голос произносит: «В мире, где…» Это означает, что далее последует жутко длинная фраза с множеством деепричастных оборотов и придаточных предложений.

Сочиняя блерб, полезно думать и как журналист, переходя к сути[74], и как романист, как бы говоря: «Иди за мной, и узнаешь больше».

Цитаты, славословия, похвалы, обзоры

Вудхаус П. Г. однажды сказал, что критиков следует скармливать медведям – по мне, так несколько жестоко. Столько же, сколько существуют литературные критики, существует и критика литературных критиков, их писания называют «бессмысленными» (Курт Воннегут) или «льстивыми» (Эдгар Аллан По). Джон Апдайк говорил, что они подобны «свиньям у тележки с пирожными». Книжные обзоры так часто напичканы клише, что веб-сайт Omnivore («Всеядность». – Пер.), обзорам же и посвященный, учредил ежегодную премию за беспринципность, вручаемую тем, кто уж слишком кого-то славословил, – к сожалению, премия просуществовала недолго.

Обзоры пишутся людьми, и конечно, они не лишены субъективности или неверных суждений. Примеров язвительных выпадов против ставших классическими книг великое множество: Генри Джеймс сказал «заурядно» – о романе «Мидлмарч» Джорджа Элиота, а New York Herald Tribune назвала «Великого Гэтсби» «книгой на один сезон».

И все же вопреки этим явным промашкам и вопреки – а может, и благодаря – анархии, царящей в мире «непрофессиональных» обозревателей на Amazon, Goodreads, в блогах и социальных медиа, издатели по-прежнему делают ставку на еженедельные книжные обозрения в широкоформатных газетах, выбирая для них лучшие отрывки. И смысл в этом есть, потому что после публикации положительной рецензии продажи книги часто подскакивают. Но я также думаю, что хорошо бы нас, читателей, каким-то образом могли убедить, что авторитету и правомерности суждений рецензента о том, что ту или иную книгу стоит прочесть, можно доверять[75].

Вот почему наше знакомство с рекламой книги на ее обложке начинается с цитат из критических обзоров. И порой в них трудно уловить хоть какой-то смысл. Беглый взгляд на обложки последних литературных хитов выхватывает такие эпитеты, как «захватывающий дух», «завораживающий», «дразнящий», «мощный», «прекрасный» – в них отражены вкусы и того, кто писал обзор, и того, кто отбирал цитаты. Могу с уверенностью сказать, что большинство критиков наверняка не читали созданный Times Literary Supplement список из двадцати слов и фраз, которые следует вычеркивать из всех книжных обозрений, в том числе «язвительное остроумие», «богатая палитра», «виртуозный», «пишет, как ангел», «приправленный (тем-то)», «не мог остановиться» и (ха-ха!) «заставляет вспомнить о Мартине Эмисе». В опубликованной в Telegraph статье об обозревательских клише критик Том Пэйн также рекомендует избегать кулинарных сравнений вроде «возьмите Тобиаса Смоллетта, потушите в собственном соку, слейте лишнюю жидкость, добавьте немного мелкоизмельченного По, приправьте Патти Смит и подавайте с поздним Генри Джеймсом».

Но не каждая книга может похвастаться изобилием рецензий, порой критики бывают настоящими вонючками, что в значительной мере осложняет нашу работу. Хотя мало кто способен сравниться в язвительности с Филипом Геншером, который завершает один их своих обзоров словами: «Если б он оказался в “Книге Царств”, то вряд ли смог бы начертать на стене даже слово “жопа”»[76]. Каждый раз смеюсь, когда читаю[77].

Иногда авторы текстов на обложках ухитряются сотворить рекламу даже из плохих рецензий, как на экземпляре романа Аласдера Грея «Нечто кожаное», вышедшего в бумажной обложке в издательстве Picador. Эта обложка может похвастаться не только замечательным блербом: «Это первое со времен “Кентерберийских рассказов” созданное в Британии литературное произведение, в котором представлено такое разнообразие существующих в обществе типажей в таких сомнительных эротических обстоятельствах», но и разделенными на две колонки выдержками из газетных рецензий. Одна колонка озаглавлена «Очень за», вторая – «Не очень за». Во второй приведена фраза из Sunday Times: «Этой книги просто не должно было существовать». Вдохновляет.

Я пытаюсь вырезать из критических обзоров для текстов на обложки что-то «шикарное и необычное», как сказали бы героини австралийского телесериала Кэт и Ким[78]. Всеми силами я также избегаю слова «читабельно» – вообще-то это книга, ее читают! То же правило касается часто встречающихся прилагательных вроде «авторитетный»: разве это не означает, что данное произведение невыносимо длинное? Сравнения могут быть забавными, но мне не хочется рождать у читателей напрасные ожидания. И я уже потеряла счет фразам вроде «читается как триллер» на обложках серьезных исторических трудов: на триллер они ну никак не тянут. Могу лишь предположить, что авторы таких блербов читали не так уж много триллеров.

Оборвать предложение, переставить в рецензиях слова – обычная практика, но делать вид, что плохой отзыв на самом деле хороший – это уж слишком. Вот анекдотичный пример безжалостно вырванной из контекста цитаты, который приводит в Times Бен Макинтайр:

Несколько месяцев назад в этой же колонке я сделал слегка обидное замечание по поводу скорого выхода в свет романа Лэнса Прайса, бывшего политтехнолога Тони Блэра. Из политиков и их аколитов редко получаются хорошие романисты, и я не верил, что попытка мистера Прайса может быть удачной. Я писал: «Возможно, “Время и судьба” станет тем самым потрясающим политическим романом, в котором так нуждается Британия при Блэре, но я что-то сомневаюсь». И вот в этом месяце книга мистера Прайса вышла, и на обложке красовалась цитата Sunday Times: «Потрясающий политический роман, в котором так нуждается Британия при Блэре».

Я почти восхищаюсь бесстыдством тех, кто проделывает такие вещи, но предпочитаю думать, что большинство издателей все-таки выше подобных трюков. Или просто боятся последствий.

Цитаты, часть 2: блербы другого вида

Помимо цитат из хвалебных рецензий издатели еще очень любят до выхода книг в свет заручиться одобрением известных личностей. Именно такой смысл в основном придают слову «блерб» в США: опубликованная на суперобложке похвала.

У практики блербинга довольно сомнительная репутация карусели шумихи, взаимного похлопывания по плечу и откровенного подхалимажа. Худший вид литературного кумовства. Об этом регулярно пишет сатирический журнал Private Eye, с радостью указывая на похвалы, расточаемые теми, кто либо дружит, либо пребывает в родстве, либо работает вместе с восхваляемыми – да просто живет по соседству, как в их недавней публикации в рубрике «Ты мне – я тебе»:

На обложке книги Мервина Кинга, бывшего главы Банка Англии, опубликована выразительная похвала от Эда Смита, главного рекрутера английских команд по крикету… Должно быть, это тот самый Эд Смит, который обитает в Кенте по соседству с Кингом, и кого Кинг упоминает в своих «Благодарностях», и чья собственная книга «Удача: что это такое и почему она так важна» цитируется в книге Кинга «Полная неопределенность». Очень удобное соседство!

Такое «Ты мне – я тебе» достигает невиданного размаха на обложке первого издания книги Дэйва Эггерса «Душераздирающее творение ошеломляющего гения»[79] – само название, несомненно, пародирует гиперболы блербов[80]. Первым говорит Дэвид Ремник[81]: «Читая эти необычные мемуары, вы сначала смеетесь, потом плачете, потом опять смеетесь, а затем плачете и смеетесь одновременно». Затем вступает Дэвид Седарис[82]: «Энергия и мощь этой книги может сдвинуть с места паровоз». И далее Дэвид Фостер Уоллес[83] заявляет, что, читая эту книгу в самолете, он даже забыл о том, что боится летать: «Невероятно, невероятно трогательно… Прекрасно, прекрасно написано». Сколько похвал, сколько Дэйвов! Вот он, клуб настоящих мужчин![84]

Одним из авторов, отказавшихся присоединяться к мальчиковому клубу, была Урсула Ле Гуин, которая в 1967 году так ответила на письмо, в котором ее просили высказать одобрение:

Я могла бы, к примеру, похвалить книгу, в которой Брайан Олдисс – что предсказуемо – презрительно отзывается о моей работе, потому что в таком случае я могла бы гордиться собственным великодушием. Но не могу даже и представить, что стала бы хвалить первую из серии книг, в которой нет ни одного произведения, написанного женщиной и сам дух которой насколько самодовольно, настолько исключительно мужской, словно это не серия книг, а клуб или мужская раздевалка. Потому что в таком случае это было бы не великодушие, а глупость. Джентльмены, я к вашему клубу не принадлежу.

Конечно, в обмене похвалами нет ничего нового. Еще до того, как появились книжки с обложками, писатели искали одобрения и поддержки у других писателей, часто в виде посвящения покровителям, как это сделал римский поэт Катулл: «Кому я адресую свой скромный труд, недавно отшлифованный? Тебе, Корнелий!»

Быстренько перескочим к периоду Возрождения и встретимся там с Томасом Мором, который вывел искусство цитирования на новый уровень, попросив своего друга Эразма Роттердамского позаботиться о том, чтобы его «Утопия» «была любезно снабжена лучшими рекомендациями, по возможности, как от мыслителей, так и от выдающихся государственных мужей». (Мору повезло: он удостоился отзыва от самого Эразма, который восхвалял его «возвышенный ум». Согласитесь, неплохо.) Предисловие Бена Джонсона к Первому фолио Шекспира, изданному в 1623 году, – «века нашего Душа, с кем наша сцена стала хороша»[85], – это не только замечательное произведение само по себе, но и безупречная похвала.

Еще до того, как в восемнадцатом веке книгоиздание превратилось в индустрию, на первых страницах уже публиковались «блербы». Эта практика достигла такого размаха, что в 1741 году, в начале «Шамелы» – сатирической пародии на «Памелу» Сэмюэла Ричардсона – ее автор Генри Филдинг поместил пародийный хвалебный отзыв от «Джона Паффа, эсквайра». Так что в юмористическом цитировании на самом деле ничего нового нет.

Однако первым хвалебным отзывом, помещенным на обложке, считается отзыв на «Листья травы» Уолта Уитмена. После первой публикации Уитмен получил хвалебное письмо от Ральфа Уолдо Эмерсона, и на корешке второго издания (в обрамлении, понятное дело, золотых листиков) поместил фразу из Эмерсона: «Приветствую вас в начале великой карьеры». Автор «Песни о себе» и вправду воспевал себя.

Ситуация, очевидно, вышла из-под контроля к тому времени, когда Джордж Оруэлл накинулся на обложечные восхваления в своем эссе 1936 года «В защиту романа», где он назвал их «отвратительной чушью» – его возмутил критический обзор в Sunday Times, в котором говорилось: «Если вы, читая эту книгу, не взвизгиваете от восторга, значит, ваша душа мертва». Однако интересно, что пару лет спустя, в 1938 году, он писал своему другу Сирилу Коннолли:

Из New Statesman and Nation я узнал, что где-то весной у вас выходит книга. Если сможете достать мне экземпляр, я напишу рецензию на нее в New English, возможно также в Time and Tide. Я же устроил так, чтобы из Warburg вам прислали мою книгу об Испании (это будет в следующем месяце) в надежде, что вы сможете ее отрецензировать. Вы почешете мне спинку, я почешу вам.

Даже самые стойкие в конце концов сдаются.

В общем, если мы установили, что хвалебные цитаты стары как мир, значит, в них имеется смысл. Да, здесь хватает кумовства, но я не уверена, что это «в чистом виде коррупция», как считает Камилла Палья[86]. Алан Беннетт[87] как-то сказал, что снобизм – весьма добродушный грех, и, на мой взгляд, похвалы авансом тоже можно считать беззлобным грехом. Они дают читателю понять, что их любимому писателю тоже нравится вот эта вещь, так что она может понравиться и им. И я не думаю, что когда-либо это делалось со злым умыслом – напротив, похвалы расточались теми, кто ценил данного автора и его работу[88]. Для Стивена Кинга, щедрого на похвалы, такие высказывания – акт писательского товарищества: «Я делал это только для книг, которые мне по-настоящему нравились, и по очень простой причине. Когда я начинал, никто не писал хвалебных блербов для моих книг».

А закончу я тем, что вряд ли заставит вашу душу взвизгнуть от восторга. Если вы порой сомневались в том, что автор хвалебного отзыва действительно читал эту книгу, то вы, скорее всего, правы. Один из постыдных секретиков издательского дела состоит в том, что иногда писатель и вправду хочет похвалить труд симпатичного ему коллеги, но ему просто некогда читать – и он поручает это дело кому-то третьему. Признаюсь, что в роли такого третьего, случалось, выступала и я – сочиняла похвалы от имени маститых авторов (к счастью, они все же находили время подписать окончательный вариант моего отзыва). Но – тссс! – никаких имен…

То, что мы видим

Зрение первично по отношению к речи.

Джон Бергер[89]

Иногда слова не нужны. Картинка стоит тысячи слов – по крайней мере, мне так говорили. Визуальные системы нашего мозга устроены таким образом, что обрабатывают образы быстрее текста – как говорит ученый Паоло Гаудиано, в нас заложена «биологическая склонность к образам».

Все мы судим о книге по обложке, и некоторые из лучших обложек добиваются своей цели, используя минимум слов или превращая слова во что-то иное. Один из моих любимых дизайнов обложки – тот, что Джастин Анвейлер сделала для очередного издания «Челюстей» Питера Бенчли. Пользуясь минимальными средствами, она превратила в оформление само название книги. Нижние три четверти обложки – ярко-голубые, а кроваво-красное слово «Челюсти» плывет по этой голубизне, словно лодка по морю, при этом синева вдается в букву W в слове JAWS как острый акулий плавник. Мы мгновенно получаем визуальное представление, нам ничего не надо объяснять словами.

От дизайна обложки зависит многое, достаточно вспомнить карикатуру: беседуют двое. Один говорит: «Этот твой роман – совершенная бессмыслица». Второй отвечает: «Вот почему так важно сделать правильную обложку». Блестящий дизайн может полностью изменить судьбу книги, особенно в наши дни, когда мы ориентируемся уже не на то, что лежит на прилавке книжного магазина, а на маленькую картинку на экране смартфона, на которую достаточно только нажать. Как говорит штатный дизайнер издательства Faber, обложка должна «бить прямо в глаз». Имеет значение все – каждая деталь, каждое цветовое решение. Я помню историю, случившуюся с «Пляжем» Алекса Гарленда: крупная книготорговая сеть потребовала, чтобы в первом издании книги в бумажной обложке в 1997 году основной фон поменяли с зеленого на голубой. Это издание стало бестселлером[90].

Дизайнеры играют с формой, размером, расположением шрифтов – эту часть их работы диктует книжный рынок. Журналист Бен Блатт с ехидцей подметил, что размер шрифта, которым набрано на обложке имя автора, растет по мере роста его популярности (например, имя Ли Чайлда в начале его карьеры занимало шесть процентов обложечной площади, а через несколько книг выросло до двадцати двух процентов). Но больше всего мне интересны те обложки, в дизайне которых используются значения слов, и в этом отношении никто в Британии не может сравниться с Дэвидом Пирсоном. У него есть своя студия «Шрифт как образ», которая специализируется на типографской печати как художественной форме, где он превращает написанное слово в визуальное искусство.

Как он мне объяснял, «когда слова – единственная форма выражения (я вот не умею ни рисовать, ни писать красками и покрываюсь холодным потом при мысли о том, чтобы кадрировать фотографию!), тогда вы и вполовину не передаете их значение, их дух, тон, характер, скорость, с которой они возникают, и все это искажает их презентацию на книжной обложке. Даже расстояния между строчками способны самым драматичным образом изменить то, как обложка будет прочитана и как ее воспримут».

Это внимание к языку хорошо видно в дизайне Дэвида к «Великим идеям» – серии из ста с лишним миниатюрных книг великих мыслителей. На обложке первой книги серии «Что такое экзистенциализм?» (What is Exisstentialism?) Симоны де Бовуар название написано таким образом:

И мы остаемся один на один с вечным вопросом бытия. На томике Петра Кропоткина «Коммунизм и анархия» поворот в вынесенной на первую обложку цитате «Повсюду вы найдете, что богатство богатых проистекает из бедности бедных» усилен дизайном: вторая часть высказывания выглядит как граффити на ободранной стене. А дизайн обложки Роберта Луиса Стивенсона «Апология бездельников» как будто не окончен: возможно, в этой незаконченности воплотилась максима Антуана де Сент-Экзюпери: «Художник понимает, что достиг совершенства не тогда, когда ему уже нечего добавить, а когда ему уже нечего убавить».

В каком-то смысле работы Пирсона продолжают традицию обложек, на которых был только текст, – обложек тех времен, когда солидные издательства избегали визуального воплощения содержания книги (основатель издательства Penguin Аллен Лейн с презрением отвергал иллюстративный подход, боясь, что так можно дойти до «сисек и задниц», но в 1961 году в Penguin все-таки решили «стать красочными»: позже это сравнили с таким же революционным шагом, как переход Боба Дилана от акустического к электрозвучанию).

Но и тогда еще многие обложки использовали слова как основной элемент дизайна, в том числе и одна из любимейших обложек Пирсона – к изданию книги «Слова» Жана-Поля Сартра 1969 года, с цитатой: «Я ненавижу свое детство и все, что от него исходит». Пирсон говорит: «Дизайнер вникает в силу слов, отдает им должное и затем сваливает! Это выдвижение на первый план фразы, с которой начинается книга, прекрасно задает тон всему повествованию (о детстве, которое стало возможно вытерпеть благодаря страсти к чтению и письму). И такое решение по-прежнему, больше чем пятьдесят лет спустя, актуально». А на обложке изданной в Pelican книги Рэймонда Уильямса «Коммуникации» простым четким шрифтом на белом фоне напечатаны только название и имя автора – и лишь в нижнем правом углу, мелко: «Пожалуйста, откройте обложку».

Таким образом книжная обложка становится, по словам Пирсона, «маленьким постером», рекламой самой себя. «Это не то чтобы искусство в чистом виде, и не то чтобы коммерция – это что-то между ними. Мне нравится работать в этом пространстве между художественной целостностью и откровенным пропихиванием товара».

Иногда слова, наряду с превращением книжной обложки в своего рода карманный билборд, могут ради создания ироничного, напряженного, юмористического или драматического эффекта прямо противоречить образу. Как, например, на классической обложке корреспонденций Майкла Герра о войне во Вьетнаме «Репортажи» издания 1977 года: поверх выразительного изображения помятой солдатской каски набраны слова Джона Ле Карре: «Это лучшая из прочитанных мною современных книг о людях на войне».

Из более поздних мне нравится обложка, которую издательство Vintage сделало для сатирического романа Курта Воннегута «Завтрак для чемпионов» (само название уже взято из рекламного слогана): она выглядит как аляповатая коробка для хлопьев, на которой в «звездочках-вспышках» набраны цитаты из самой книги: «Идеи или их отсутствие могут быть опасны для здоровья!», «Теперь об этом можно рассказать!» – и блерб, который, к сожалению, не дает никакого представления, о чем эта книга. Еще один пример отличного использования как визуального, так и словесного образа – обложка книги Бена Голдакра «Плохие лекарства. Как фармацевтические компании вводят нас в заблуждение»[91]: она выглядит как упаковка лекарства, снабженная черепом с костями и предупреждением: «Фармацевтическая индустрия может иметь серьезные побочные эффекты».

Но по мне оптимальный вариант слияния дизайна и рекламы – обложка книги Джона Бергера «Искусство видеть», вышедшей в 1972 году и основанной на его новаторском телесериале об искусстве. Это книга о том, как мы смотрим на образы, как на наше понимание их влияют представления о власти, красоте, классе или половой принадлежности. В эссе Бергера, в которых переплетены образы и слова, говорится о том, что ни один образ не может быть нейтральным. («Мужчины смотрят на женщин. Женщины смотрят на то, как на них смотрят. Это определяет не только отношение мужчин к женщинам, но также и отношение женщин к самим себе».) Он также говорит о том, как слова меняют наше восприятие образа. Например, если вы поместите предложение «Это последняя картина Ван Гога, которую он написал перед тем, как совершить самоубийство» под репродукцией «Пшеничного поля с воронами», это навсегда изменит наше видение картины. Картина вдруг станет для нас более значимой, пронзительной, мы примемся искать в ней более глубокий смысл, который мог быть – а мог и не быть – в ней заложен. Бергер говорит: «Теперь уже изображение придает весомость фразе».

Идея книги – что визуальное и вербальное как усиливают, так и ослабляют друг друга – также подчеркивается дизайном первой обложки. В нем объединены образ и слова: сюрреалистическая картина Рене Магритта в окружении длинного текстового отрывка из книги, обрывающегося в нижней части обложки на середине предложения. Поначалу кажется, что это – отрывок из самого начала книги, но это не так. Как говорит дизайнер Фил Бэйнс, «эта обложка – изощренная метафора». Она играет с нами, заставляет нас раз за разом ее рассматривать. Слова на обложке подтверждают мысль о том, что «отношения между тем, что мы видим, и тем, что мы знаем, остаются зыбкими», сама обложка – своего рода трюк. По мне, так нет лучшего доказательства власти образов и власти слов, и того, как мы считываем (или неспособны прочесть) и то, и другое.

Часть 2

В начале был блерб

Литературная история

«Звучит издательски»

Авторы, редакторы, блерберы

Сразу же возненавидела эти их миленькие блербики на моих новых обложках… Поэтому я их сожгла.

Джанет Уинтерсон[92]

Каждый, кто вознамерился заняться издательским делом, должен запомнить первое правило: «Не связываться с Джанет Уинтерсон». Когда я прочитала, что она сожгла переизданные в 2021 году свои книги в знак протеста против блербов, моей немедленной реакцией была радость от того, что не я их писала, затем радость сменилась некоей извращенной гордостью за то, что столь скромные слова смогли вызвать такую бурную реакцию[93]. Для некоторых авторов блербы действительно имеют значение.

Ненависть к блербам – благородная литературная традиция, которую Сэлинджер поднял на космическую высоту. Когда я только начинала работать копирайтером, меня сразу же предупредили, что никогда – под страхом смерти – нельзя соглашаться писать блербы для романа «Над пропастью во ржи». Всем известно, что Сэлинджер всячески избегал публичности, его даже прозвали «Гретой Гарбо от литературы», и в контрактах он очень жестко оговаривал все аспекты, касающиеся внешнего вида своих книг. Издатель Саймон Проссер писал в Guardian: «На обложках книг – передней и задней – допускались только имя автора и название. Более ничего: ни цитат, ни блербов, ни биографии автора. Почему так? Не знаем». И правда: что мы на самом деле понимаем, если «Над пропастью во ржи» разошлась по всему миру тиражом в шестьдесят четыре миллиона?

Еще один блербоненавистник – Грэм Грин. В 1945 году он писал своему издателю: «Именно из-за блерба на обложке “Меня создала Англия” я настаиваю на том, чтобы на обложке “Брайтонского леденца” не было бы ни фотографии, ни блерба». Что же касается того возмутившего его блерба, то я очень хорошо его понимаю: в нем Грин описывался как «невероятно разговорчивый и расположенный к личному общению», также там сообщалось, что страсть к писательству у Грина «в крови», и что живет он «в георгианском кирпичном доме в Клэпем-Коммон». В конце концов пришлось вмешаться издателю Аллену Лейну, который написал: «Идеально было бы, если б вы надиктовали своему секретарю то, что вы сами хотели бы видеть на обложке». Вот уж точно – идеально!

И все же для большинства авторов блербы – неизбежное зло, а для некоторых даже часть творческого процесса. Терри Пратчетт рекомендует: «Если вы чувствуете, что книга получает развитие, самое время написать текст для суперобложки – по сути, блерб. Нечего автору крутить носом и заявлять, что он, мол, слишком горд, чтобы самому писать такие вещи. Потому что, когда пытаешься описать суть своей книги в 100 словах, это помогает сосредоточиться».

Во многих издательствах блербы пишет редактор или сам автор, иногда это результат их совместной деятельности. Авторы тоже по-разному влияют на рекламные тексты на обложках их книг. Некоторые умывают руки, другим нравится самим писать блербы. В конце концов, кто лучше автора знает, о чем его книга? Но иногда именно это становится помехой. Написать десятки тысяч слов книги – это одно, и совсем другое – написать около ста слов, в которых отражена суть книги, при этом надо все время помнить о тех, кому она предназначена, – о читателях. Это бывает трудно для автора и даже для редактора именно из-за близости с самой книгой. В результате блерб может стать слишком многословным или подробным, или, как сам Гелетт Берджесс описывал такой текст: «Звучит издательски». А копирайтер со стороны может предложить более независимый взгляд и способен выбрать характерные для книги моменты, не перехваливая ее до тошноты[94]. Но как к этому относятся сами авторы?

Как я обнаружила, одно из самых невероятных преимуществ автора блербов в том, что нам дается свободный доступ к самим писателям. Как, неужели некто вроде меня, находящийся в самом низу пищевой цепочки, действительно может обратиться к Берил Бейнбридж[95] и спросить, что она думает о моем рекламном тексте? Да быть такого не может! Однако после того, как прошли первые восторги, я поняла, что это, скажем так, сомнительная честь. Кто-то из писателей может сам писать блербы, кто-то определенно не может – и, к сожалению, те, кто не могут, не всегда это понимают. Некоторые писатели вежливы и дружелюбны, другие… нет.

Кто лучше всех понимает взлеты, падения и катастрофы во взаимоотношениях копирайтер – писатель, как не человек, совмещающий оба эти занятия? Элизабет Бьюкен не только автор романов-бестселлеров «Месть женщины среднего возраста», «Музей невыполненных обещаний» и «Две женщины в Риме», она также заведовала отделом блербов в издательстве Penguin. Для этой работы, по ее словам, требуется наличие «носорожьей шкуры, проворного ума и – время от времени – коробки с бумажными носовыми платками». Когда я узнала, что Айрис Мердок когда-то написала ей, что «создание блербов – нечто вроде искусства миниатюр», я поняла, что нам просто необходимо поговорить. У Элизабет Бьюкен сложилось твердое мнение об авторах, пишущих рекламные тексты к собственным книгам:

Главное, что я усвоила: автор – не тот человек, которому стоит поручать сочинение блербов. По совершенно очевидным причинам они не могут объективно относиться к тому, что сами написали. К тому же то, что они хотят сказать в рекламном тексте, не всегда способствует продажам и маркетингу – как бы тяжело это ни было признавать. Так что я рада, когда блербы к моим книгам пишет кто-то другой… Конечно, при условии, что мне дается право высказать собственное видение[96].

Бьюкен училась своему ремеслу в 1970-х годах под руководством чудо-копирайтера Миберна Стэниленда, который к тому же сам писал научно-фантастические романы – я с восторгом выяснила, что одна из его книг, написанная в 1947 году, называлась «Назад в будущее». Бьюкен говорит о нем как о замечательном человеке: «Страстный курильщик, он был умным, даже остроумным, ранимым, в нем жил мятежный дух, и порой его шуточки заходили слишком далеко. Он любил литературу, любил издательское дело (хотя никогда в том не признавался), но также любил и хорошую драку и постоянно выискивал то, что считал претенциозным или нелепым».

Стэниленд внимательно следил за тем, чтобы «каждое слово стояло на своем месте и чтобы не было никакой стандартной трескотни». В те дни существовал целый отдел под названием «Редакция обложек», его создали в 1960-х, поскольку написание блербов считалось частью издательского процесса и тексты для обложек подвергались такому же жесткому анализу, как и само содержимое книги.

Это ремесло помогло ей в написании собственных книг: «Прежде всего следует выявить основной стержень книги, ее магистральную идею. Как выразить в одном предложении то, что делает эту книгу особенной? Когда я писала “Месть женщины среднего возраста”, я так сформулировала для себя ее суть: “Лучшая месть – хорошая жизнь”. Это довольно сложный момент, он требует определенных навыков».

Бьюкен вспоминает свой опыт общения с авторами: «Я навсегда запомнила телефонный разговор с Дерком Богардом: “Я в Лондоне, идет дождь, жизнь дерьмо”[97]. Ну что на это скажешь? Роджер Макгоф врывался в кабинет. Ричард Макадамс и Марта Геллхорн были чрезвычайно грубы, а вот Кингсли Эмис, напротив, относился к нам очень вежливо». (Еще один мой коллега рассказывал, что главное было – не звонить Эмису после полудня, потому что к вечеру он уставал и становился раздражительным.)

А какой из блербов был самым проблемным? «Конечно, все, что касалось “Сатанинских стихов” – наш отдел работал над обложкой, и нас предупредили быть крайне осторожными. В результате я научилась, прежде чем вскрывать пакеты, обнюхивать их на наличие взрывчатки». Я читала тексты на издании Рушди в бумажной обложке – она сама была произведением искусства, и я никогда не забуду эту изысканную строчку: «Книга, в которой прошлое и будущее яростно стараются обогнать друг друга».

Еще один знакомый мне блербер, ставший писателем, – Джини Редди, книга которой «Земля чудес» вошла в шорт-лист премии Уайнрайта[98]. Она рассказывала не только о том, как приятно видеть свои слова на книжных обложках, но и о том, что опыт работы копирайтером научил ее «писать лаконично, сжато, четко и экономно использовать слова». И, что очень важно, он помог ей смотреть на свою собственную книгу глазами читателя и делать ее максимально ясной и понятной: «Я не хочу, чтобы человек, читая, совершал тяжелую работу». А еще она ужасно смешно описывала, как однажды после тяжелого рабочего дня каталась по коридорам Penguin на роликовых коньках, прямо как Пегги из телесериала «Безумцы». Дело было в 1980-х. В издательствах бурлила жизнь.

За годы работы я тоже встречалась со многими авторами. Большинство, даже те, кто славился тяжелым характером, и даже совершенно сумасшедшие (а такие тоже случались), были очень добры и благодарны тем, кто взял на себя заботу об обложках и рекламе. Насколько мне известно, никто из них обложек не сжигал. Джон Мортимер, Хелен Данмор, Дэвид Лодж, Майкл Мур, Мюриэл Спарк – все они были любезными, порой даже слишком. Я была вне себя от радости, когда Сеймур Херш, легендарный американский журналист, который писал об Уотергейте, ответил на мой вопрос, понравился ли ему блерб, тоже вопросом: «А что здесь может не понравиться?»

А одно из моих самых больших сокровищ – письмо, написанное рукой Джона Апдайка, в котором он благодарит меня за блерб к «Давай поженимся» и в определенной степени одобряет его:

Я пересмотрел текст, который составил для первого клапана суперобложки «Давай поженимся» в легкомысленной попытке описать содержание. Не то чтобы я хотел бы навязать свой жесткий стиль вашему тексту… Я все пытался вспомнить, переспала ли Руфь с Ричардом – помню это довольно смутно, полагаю, что да, но без великой страсти, и до того, как Джерри и Салли поладили. Ох, не важно: делайте так, как считаете нужным.

И приложил фотокопию своего оригинального блерба для «Давай поженимся», который начинается так:

У восьмого романа Джона Апдайка есть подзаголовок «Любовная история», потому что, как говорит он сам: «Люди себя так больше не ведут». Время действия – 1962 год, место действия – эдакий Камелот, который называется Гринвудом, штат Коннектикут. Джерри Конант и Салли Матиас любят друг друга и собираются пожениться, хотя оба уже состоят в браке с другими. Венок из пяти симметричных глав описывает историю их отношений, то затухающих, то вспыхивающих в моральных сумерках длинного лета.

Да, старый мастер показал мне, как это было сделано, и впервые я была вынуждена отказаться от своего правила, что «авторам не следует писать блербы» и принять это маленькое произведение искусства, элегантное и скромное, как и тот, кто его написал.

На самом деле большинство авторов большой скромностью не отличаются, им нравится, когда обложки их книг под завязку заполнены положительными цитатами – а кому бы это не понравилось? В ответ они обычно шлют милейшие мейлы вроде «Весьма лестно» или «Меня распирает от тщеславия!». Иногда они не очень-то понимают, в чем смысл блербов, и хотят, чтобы я выбирала цитаты из тех обзоров, где говорится, как велики они сами, а не их книги. И ужасно раздражаются, если я беру цитату из статьи того критика, с которым они когда-то конфликтовали, и мне приходится ее убирать. А один юморист мрачно осведомился, почему это я не выбрала цитаты из обзоров тех, кому его книга понравилась, не понимая, что таких просто нет и появиться по мановению моей волшебной палочки они не могут.

Но, по крайней мере, я избежала участи одной моей бывшей коллеги, которая отвергла блерб, написанный самим автором, после чего он ей позвонил: «Он был пьяный в стельку и орал в трубку песню “У Гитлера только одно яичко”»[99]. Ну что ж, издержки профессии.

Однако по большей части это вполне цивилизованный и благородный процесс, и перетягивание каната обычно заканчивается мирно. Судя по моему опыту, лучшими в деле написания блербов для своих книг оказываются те авторы, которые имеют опыт журналистики, они инстинктивно понимают, как подогреть интерес читателя. Я чуть было в обморок не упала, когда получила мейл от американского журналиста Питера Бискинда, вполовину сократившего мой текст для обложки его книги! Неслыханное дело! Потому что, как правило, все происходит наоборот: авторы забывают о том, что площадь обложки ограниченная, ее невозможно растянуть, словно гармошку, а они все вставляют и вставляют сотни слов в свои блербы – один из авторов, проделав такую операцию, вдруг опомнился и, ужасно нервничая, сказал мне: «Этот блерб такой исчерпывающий, что никто уже не станет читать саму книгу!»

Порой авторы инстинктивно понимают, что именно им нужно. Еще один мой коллега по копирайтерскому делу рассказывал:

За несколько лет я написал несколько разных версий для «Тайной истории» Донны Тартт. С сугубо профессиональной точки зрения в этом романе мне нравится возможность представить его либо как серьезный литературный труд, либо как триллер, или же как нечто трудно определяемое, пытающееся быть одновременно и тем, и другим (а книга как раз такова). И тем не менее Донна Тартт неукоснительно отвергала всякий из моих блербов (точно так же, как отвергала все попытки изменить дизайн обложки первого, британского, издания). Как автор она точно знала, как именно следует представлять написанную ею историю, и можем ли мы оспаривать мнение писателя, создавшего самый превозносимый критиками бестселлер?

Многое зависит и от взаимоотношений. Я разговаривала с Бекки Харди, британским редактором Маргарет Этвуд. Бекки писала все тексты для обложек Этвуд и подтвердила мне все, что я думала: Этвуд в полной мере доверяла ей представлять ее книги и позволяла себе лишь легкую правку блербов. Так, она вычеркнула слово «последними» в рекламном тексте Бекки к роману «Заветы»:

Прежде чем войти в их мир, вам, наверное, захочется вооружиться двумя последними мыслями:

«Знание – сила»

И

«История не повторяется – она рифмуется».

Разве это не здорово, когда ваши герои остаются героями?

И все же я не могу не размышлять о том, как поэт Луис Макнис[100] отнесся к блербу, который Т. С. Элиот, бывший его редактором, написал для сборника стихов 1935 года: «Его поэзия доступна для понимания, но не популярна, в ней есть гордость и скромность, которые неподвластны времени». Подозреваю, что если бы я была так честна, моя карьера на этом бы и закончилась. А для обложки «Белой богини» Роберта Грейвса Элиот написал: «Это невероятная, чудовищная, одурманивающая, неописуемая книга».

В издательстве Faber&Faber Т. С. Элиот написал сотни блербов, в том числе к книгам Эзры Паунда, Стивена Спендера, Марианны Мур и Теда Хьюза. Часто в их основе лежали многочисленные и замечательные записи, сделанные на редакционных собраниях (пример: «Дядя Уильям безумен, как всегда» – это о Йейтсе: жаль, что это высказывание до обложки так и не дошло). Как вспоминает его коллега по издательству, один из основателей Faber&Faber Фрэнк Морли, «все признают, что он был одним из наших лучших авторов блербов». Морли продолжает: «Блербы! Это проклятие издательского дела… Писать их – сущая пытка. Элиот написал тысячи. Поскольку я лично знал Элиота и знаю, что такое писать блербы, то могу поклясться: не понимаю, как у него оставалось время и силы писать что-то еще».

Сам Элиот так описывал работу: «Каждый издатель, который к тому же и автор, считает этот вид сочинительства куда более изнурительным, чем все остальные его занятия… Перехвалите автора, критик не преминет поиздеваться над издательскими претензиями, недохвалите – критик обязательно отметит, что даже издатель невысокого мнения об этой книге: мне доставалось и за то, и за другое».

Это интересный взгляд на то, каково быть и автором, и копирайтером одновременно. И мне также приятно, что гениальный поэт всерьез воспринимал искусство блербов, хотя порою был и слишком искренним в своих суждениях.

Диана Этхилл, прославленный редактор из издательства André Deutsch, пишет в своих мемуарах «Оставить как было» (это великолепное описание разрухи, царившей в издательствах после войны, когда сотрудники задавались вопросом: следует ли накрывать ванну доской, чтобы превратить ее в упаковочную скамью?) о том, что так намаялась, сочиняя блербы для различных сборников The Reader’s Digest, что «потом и взглянуть на них не могла».

Блербы – настоящее минное поле для всех, кто с ними связан. Но, сама став автором, понимаю теперь, насколько трепетно авторы относятся к своей работе и к тому, как ее представляют. Вы месяцами пишете книгу, она поглощает вас целиком – Оруэлл описывал этот процесс как «ужасную, изнурительную борьбу, подобную припадку какой-то тяжелой длительной болезни». И вот книга окончена и, щурясь от яркого света, предстает перед людьми. И кажется невероятно глупым пытаться уместить все то сложное и выстраданное, что вы написали, в пару абзацев, выбрать один-два кусочка, которые должны кому-то понравиться. Но хороший копирайтер способен так же, как и автор, заставить эти слова жить. Это просто другой вид писательства. Когда вы так тесно связаны с книгой, легко забыть, что потенциальный читатель ее совсем не знает – он же ее пока не читал. И вы не можете продать содержащийся в книге опыт – вы должны продать ему ожидание от чтения, идею книги. Вот тогда копирайтер становится лучшим другом автора.

Один из самых чудесных авторов, с которым я имела дело много лет, – поэт Майкл Хофманн, он же переводил «Один в Берлине» и множество других серьезных современных книг. Как-то раз он сравнил «борьбу со сложностями» написания книги с «прямым и светлым занятием» написания блерба: боюсь, для рассказа о том, как это просто, ста слов, как ни экономь, не хватит.

Даниэль Дефо и темное искусство убеждения

Кстати, если кто-то из присутствующих занят в рекламе или маркетинге… убейте себя. Нет. Серьезно. Вот вернетесь домой – и прикончите себя… Потому что вы пособники Сатаны.

Билл Хикс, 1993 год

Если бы хоть кто-то воспринимал слова покойного стендап-комика Билла Хикса всерьез, то история была бы усеяна трупами издателей и книгопродавцев, заколовшихся гусиными перьями или сунувших головы под печатный пресс. Потому что, сколько существуют книги, пусть даже не в нынешнем их виде, в твердых или мягких обложках, их создавали с намерением продать, и использовали для этого темное искусство маркетинга. Задолго до появления обложек блербы, или что-то в этом духе, тоже существовали, и потенциального покупателя тоже уговаривали. И тоже словами. Прототипы блербов для прототипов книг.

Возьмем первый «настоящий» англоязычный роман – «Робинзон Крузо» Даниэля Дефо, вышедший в свет в 1719 году. Его титульный лист представляет собой что-то вроде старинного блерба, поскольку там говорится о том, кто автор, где и что происходило, а также описываются события:

И никаких угрызений, что здесь выложен весь сюжет. Как пишет литературовед Джон Сазерленд:

У ранних романов восемнадцатого века не было всей этой сторонней информации и инструментов, предназначенных для продвижения и продажи – а именно, блербов. И чтобы настроить первых читателей «Робинзона Крузо» на нужный лад и заставить их погрузиться в книгу, понадобился этот гротескно перегруженный заголовок. Объясняется такое избыточное название еще и тем, как именно продавались тогда романы. Как правило, их продавали, не сброшюрованными в одну книгу, а «тетрадями» и, чтобы привлечь покупателей, первая тетрадь с названием вывешивалась на протянутой в витрине веревке.

По сути, титульный лист выступал в роли современной обложки, рекламируя товар и побуждая потенциального читателя купить книгу. Не надо обладать богатым воображением, чтобы представить себе эти висящие на веревках титульные листы и увидеть в них будущие прилавки книжных магазинов или ряды обложек на Amazon, а в том, что напечатано на титульных листах, увидеть прообразы блербов.

Но когда именно на настоящей обложке появился первый блерб? До начала девятнадцатого века книги продавались несброшюрованными, и часто эти тетради собирались в книгу самим ее владельцем, который мог сделать обложку из кожи и даже меха (или, как пишет исследователь Эдвард Брук-Хитчинг в книге «Библиотека безумца»: «Эта любопытная книжечка… была заново переплетена в кожу загорелой женщины». А что, если блерб в таком случае был татуировкой?)

Самая ранняя из известных (не кожаных) суперобложек недавно была найдена в Бодлианской библиотеке в Оксфордском университете. Это была суперобложка для подарочного издания ежегодника «Дружеское подношение» 1830 года. И на ней был блерб! (Ну, или что-то в этом роде.) Как сказано в библиотечном каталоге: «На суперобложке напечатаны различные сообщения: цена книги – 12 шиллингов, рекламный слоган, утверждающий, что издание “в элегантном переплете”, объявление о продаже шести предшествующих ежегодников, “единообразно переплетенных”, и еще одно объявление о том, что можно приобрести оттиски сделанных для данного издания гравюр». По мне, все это подозрительно напоминает маркетинговые ходы. Суперобложки прошлого были скорее упаковками – их снимали, прежде чем поставить книгу на полку. Хранить их считалось нелепым, как нелепо сейчас хранить фирменные бумажные пакеты из книжных магазинов. Но к концу девятнадцатого века суперобложки вдруг обрели самостоятельную значимость как объекты художественного творчества и место для размещения текстов, соблазняющих покупателя посмотреть, что там внутри.

К 1925 году, с публикацией «Великого Гэтсби», мысль о том, что суперобложка может стать произведением искусства, укрепилась окончательно. Суперобложка для «Великого Гэтсби» была сделана кубинским художником Фрэнсисом Кугатом: ночное небо, с которого на залитый огнями Кони-Айленд глядят глаза. Это была не просто суперобложка – это было отражение самой сути книги, она даже повлияла на роман, потому что Фицджеральд говорил: «Христа ради, никому не говорите, что суперобложку сделали потом: я вписал ее в книгу». В отличие от многих книг того времени, на суперобложках которых помещалась реклама других произведений автора, здесь был опубликован прекрасный блерб, извещавший нас о том, что роман «пропитан пониманием странности человеческих обстоятельств в безрассудной вселенной».

Но и до появления обложек и даже титульных страниц существовали способы привлекать внимание аудитории и увеличивать продажи. Позвольте выпустить наружу мою внутреннюю Мэри Бирд[101] и позвать вас в Древний Рим, где роль книг играли свитки папируса с закрепленными на каждом конце деревянными рейками, чтобы было легче раскручивать и скручивать. Папирус был относительно дешев, читать умели многие, и потребности читающего населения удовлетворяли многочисленные лавки (taberna librarii), расположенные на шумных улицах возле Колизея. Лавки были увешаны объявлениями об имевшихся в продаже книгах, порой содержащие цитаты из них, что побудило Марциала рекомендовать другу в лавки не заходить, поскольку и снаружи можно было «читать всех поэтов».

Марциал, поэт и создатель жанра эпиграммы, в начале одного из своих сочинений весьма мудро ввернул короткое самовосхваление: «Считаю, что в этом моем маленьком сочинении я был так сдержан, что любому, кто стремится составить свое собственное мнение, вряд ли будет на что жаловаться». Поскольку обложек не существовало, предполагалось, что читатель непременно захочет заглянуть внутрь свитка, так что это был идеальный способ привлечь внимание.

И хотя четырехугольный кодекс, прообраз сегодняшних книг, изначально был придуман в Древнем Риме (некоторые приписывают его изобретение Юлию Цезарю), полностью он заменил собой свитки только около четвертого века нашей эры. Поначалу их делали из пергамента, который, в свою очередь, изготавливали из шкур животных – отсюда слово «spine»[102], – и потому они были редкими и дорогими. Затем появилась бумага (спасибо, Китай), а потом Гутенберг со своим построенным в 1439 году печатным прессом (спасибо, Германия) – та-дам, хлопок, монтаж в стиле «время идет» – и вот уже книги, всюду книги. Впервые в истории сотни читателей держали в руках одинаковые книги, и к середине шестнадцатого столетия в мире насчитывалось восемь миллионов напечатанных книг. Рынок начал разогреваться.

Согласно работе «Средневековый спам» голландского исследователя манускриптов Эрика Кваккела: «В последние триста лет Средневековья (1200–1500) потребность в книгах быстро росла, отчасти из-за того, что их производство стало дешевле, а количество читателей увеличилось. Растущий спрос повлиял на поставки: теперь производителями книг стали не аббатства, а городские профессионалы. Это они начали зарабатывать на книгах деньги, думали о прибылях и создали тот самый коммерческий книжный рынок, который мы сегодня знаем». А поскольку появились книги, то появилась и реклама книг, она была в витринах («Выберите шрифт по вкусу, а я вам сделаю из него книгу!»), в самих книгах, на листовках, которые раздавали публике. Биллу Хиксу это точно не понравилось бы.

Старейшая из сохранившихся до наших дней печатных реклам на английском языке была произведена пионером книгопечатного и издательского дела Уильямом Кекстоном, и это реклама книги. Крошечный кусочек бумаги, или флайер, рекламирующий отпечатанный им в 1477 году в Вестминстерской мастерской религиозный трактат. В нем говорилось, где можно найти книгу, заверялось, что она «хорошая и правильная», стоит недорого и, самое главное, «напечатана столь же доброкачественно, что и настоящее обращение» (другими словами, тем же шрифтом, что и рекламный листок). Ну а целевой рынок? Конечно, священнослужители. Что доказывает и надпись на латыни, языке церковников: Supplico stet cedula, или «Пожалуйста, не убирайте это извещение», которое, вкупе с небольшим размером листовки, указывает на то, что их раскладывали в людных местах, в которых, однако, не было шума и толкотни, вроде церковной паперти.

Как и сегодня, сами книги тоже использовались для рекламы. Например, на задней странице одного из изданий позднего Средневековья переписчик по имени Эрнье начертал: «Если кому-либо полюбилась такая красивая книга, можете найти меня в Париже, прямо напротив собора Нотр-Дам». А на голландской книге пятнадцатого века написано: «Если вам понравился этот Старый Завет, я могу сделать для вас и Новый Завет тоже». Считайте, что это ранняя форма маркетинга. Как пишет профессор Кваккел (как же мне нравится это имя!), «такое предложение очень похоже на то, что делает iTunes, когда пользователь может бесплатно прослушать какую-то песню, а потом, если заинтересуется, докупать другие, чтобы составить свой альбом, или, что ближе к теме, тактику Amazon, предлагающей бесплатно прочитать отрывок из книги, а уж потом за деньги получить полную электронную версию».

Все это – способы продаж, а также ловко подобранные с этой целью слова. Я смотрю на старинные книги и повсюду вижу прототипы блербов, особенно то, что написано на титульном листе у Дефо.

Например, вот передо мной репринтное издание книги 1672 года «Знаменитая игра под названием шахматы». На титульном листе изображены два нарядных бородатых господина у шахматной доски и написано, что читатель «больше узнает от прочтения этой скромной книги, чем сыграв тысячу раз. Ныне дополнена многими ранее недостающими примерами».

«Эпистола с посвящением» адресована графине Бедфорд, в ней говорится, что автор постарался доработать прежний вариант, «сохранив по возможности его стиль». Письма с посвящением обычно адресовались спонсорам, на средства которых была издана книга, в них выражалась благодарность и надежда на последующие благодеяния, и, как считает Роберт Калассо, эти посвящения были «благородными родоначальниками» блербов: они брали на себя труд разъяснить читателю, что его ждет, и заверяли в превосходном качестве содержания[103].

Нечто подобное имеется даже на титульном листе первого, от 1611 года, издания «Библии Короля Якова»:

СВЯТАЯ БИБЛИЯ, содержит Старый и Новый Заветы. Заново переведенная с оригинальных языков с тщательным сравнением с бывшими переводами и пересмотренная под руководством Его Величества. Предназначенная для чтения в церквях, отпечатана в Лондоне Робертом Баркером, печатником Его Величества Короля. Anno Dom 1611.

Свидетельство качества, гарантия, что вы получаете лучшее из лучшего (и, следовательно, заверение: книгу можно читать без риска, что тебя сожгут на костре). В манере самого письма с посвящением переводчиками написано и «Предисловие для читателя»: «Перевод этот растворяет окно и впускает свет, раскрывает скорлупу, дабы мы могли съесть ядро, отбрасывает завесу, дабы мы могли увидеть святое место, снимает с колодца крышку, дабы мы могли припасть к источнику». Возвышенный стиль приглашает и успокаивает.

Подобный стиль убеждения характерен и для титульных листов куда менее возвышенных книг. С середины шестнадцатого и до девятнадцатого века разносчики и уличные лоточники торговали короткими буклетами карманного формата на тонкой бумаге, которые назывались чапбуками или увеселительными книжками[104]. Зачастую они содержали весьма непристойные иллюстрации, эта была дешевая форма уличной, или народной, литературы – создавали их для простых читателей по всей Европе и продавали миллионными тиражами[105]. В чапбуках печатали баллады, истории из житий святых, рассказы о былых временах, сказки и классику в сокращенных вариантах, вроде «Путешествий Гулливера», но прежде всего малопристойные и зачастую страшные рассказы о привидениях, приключениях, любви, сражениях и преступлениях (типичный заголовок: «Стоны висельников»), позже все это трансформировалось в «ужасы за пенни» и «кошмары за шиллинг» викторианской поры. Их провокационный стиль был любим многими – от Сэмюэла Пеписа до Роберта Луиса Стивенсона.

Поскольку на производстве таких книжек экономили, обложек у них не было и титульные страницы выступали в роли протоблербов. Издание девятнадцатого века «Джек-прыгун: террор в Лондоне» хвалится: «Уже в продаже! Двадцать четыре великолепно иллюстрированных страницы, в красивой обертке».

История Замечательного Создания, великолепно составленная специально для этого издания одним из Лучших Авторов наших дней; наши читатели непременно оценят, как преуспел он в создании Чудесной и Удивительной Истории, в которой на каждой странице имеются подробности, от которых мурашки бегут по коже.

Обещание качества и мурашек по коже – да кто же против такого устоит?

Изданный в Глазго сборник «Джек – победитель великанов» так описывает житие этого сказочного персонажа: «Его рождение и семья – Встреча с сыном Короля – Благородный поединок с чудовищными Великанами – Освобождение Прекрасной дамы, на которой он впоследствии женился». (Как и в случае с «Робинзоном Крузо», издатели еще не вполне осознавали, как важно не выдавать сюжетные повороты.)

Иногда такие чапбуки преследовали и более насущные и серьезные цели. Трактат «Права человека» Томас Пейн написал в поддержку Французской революции, и после публикации трактат был перепечатан в виде брошюры и распродан миллионами экземпляров. Его первая страница – учебник маркетинга, на ней напечатано и состоящее всего из одной строчки представление сочинения, и сведения об авторе: «Ответ на нападки мистера Берка на Французскую революцию. Написано Томасом Пейном, автором трактата “Здравый смысл”».

Семнадцатый век был расцветом памфлетов – недорогих трактатов, пропагандирующих политические или религиозные вопросы. Их популярность достигла пика во время Английской революции. Историк Тристрам Хант пишет: «Книги были тяжелым чтением, а памфлеты, изданные в виде брошюр, были написаны простым доступным слогом – языком улиц». Они сопровождали «самые горячие религиозные и политические дебаты в европейской истории… Немногие периоды в истории оказали такое влияние на развитие английского языка».

В народе ходил даже памфлет, якобы написанный королем Карлом III и опубликованный после его казни в 1649 году, в котором он защищался от нападок врагов и называл себя такой же жертвой, какой был сам Господь: «Eikon Basilike[106], или Изображение Его Святого Величества в Одиночестве и Муках». Очень сильное название. На титульном листе также говорится, что здесь содержатся «точные копии молитв, творимых Его Величеством во страданиях его, поведанных доктору Джуксону, епископу Лондонскому, перед самой гибелью». Подлинное, да из первых уст – что еще читателю надо?

Памфлеты того времени – просто чудо какое-то по богатству, драматизму и изобретательности в использовании английского языка, потому что роялисты и сторонники парламента, рантеры, диггеры, левеллеры, магглтонианцы[107], квакеры – все они старались перекричать друг друга, сражались словами не на жизнь, а на смерть.

Особо выдающийся пример – безжалостное памфлетное сражение, которое Джон Тейлор, лодочник, ставший сатириком и сторонником короля, вел с торговцем скобяными товарами и сторонником парламента Генри Уокером. Каждый стремился как можно сильнее уязвить другого, и на титульном листе одного из памфлетов Джона Тейлора 1641 года была такая надпись:

Вот такой уровень дискуссии. Плюс к этому – гравюра, изображающая растерянного дьявола, действительно испражняющегося на оппонента Джона Тейлора.

До появления газет памфлеты были идеальным способом донести до общественности свою точку зрения. Возможно, самым великим из памфлетистов был Джонатан Свифт, который писал обо всем – от негодования по поводу британского правления в Ирландии до абсурдности астрологии, а самым известным стал его едкий сатирический памфлет «Скромное предложение», в котором он говорил, что проблему голода в Ирландии можно решить за счет употребления в пищу детей бедняков[108]. По сравнению с изданиями других памфлетистов, титульный лист «Скромного предложения» был намеренно сдержанным. На нем было просто сказано: «Скромное предложение, имеющее целью не допустить, чтобы дети бедняков в Ирландии были в тягость своим родителям или своей родине, и, напротив, сделать их полезными для общества». И ничего более. Настоящий ужас ждал внутри. Титульный лист играет здесь роль добротной рекламы: он возбуждает интерес читателя и заставляет узнавать подробности.

Вернувшись во времена Дефо, когда книги в их нынешнем виде были еще в детском возрасте (или, может быть, уже в подростковом, бунтарском), мы увидим, что слова, с помощью которых их продавали, дают нам представление о внутреннем мире людей того времени. Когда я смотрю из сегодняшнего дня на те прообразы блербов – от средневекового спама до риторики памфлетистов, – то прошлое кажется мне и чуждым, и странным, и все же в чем-то близким.

Это было время, когда на людей хлынул поток слов, а ведь сегодня о книжном рынке говорят, что его «затопило» и что на читателей «обрушился шквал информации». И если сегодняшняя реклама и блербы критикуются за создание «хайпа», точно так же и трактаты, дешевые брошюры и объявления тех времен считались низшей, рассчитанной на сенсацию формой литературного творчества. Как и сегодня, авторы старались перекричать друг друга, привлечь внимание потенциального читателя. И вот что остается неизменным: власть слов, которыми убеждают и – все-таки да – продают как историю, так и саму идею. Может, те из нас, кто заняты маркетингом, рекламой, и в самом деле пособники дьявола, но, как по мне, попытка продать книгу стоит риска адского котла. Так что, даже если будем прокляты, давайте продолжать выпускать книги.

Большие надежды

Как Диккенс соблазнял читателей

Дети Чарльза Диккенса говорили, что всегда знали, когда отец пишет книгу, потому что они это слышали. Он расписывал характеры по голосам и репетировал перед зеркалом манеру разговаривать своих персонажей. У каждого из них был свой язык и свои речевые приемы – настолько отличимые, что когда я читаю диалоги других авторов, то они порой кажутся мне невнятными. Вы всегда знаете, кому именно из героев Диккенса принадлежат те или иные слова – будь то невероятный мистер Джингль из «Записок Пиквикского клуба» («Свидетелем? Еще бы – заряжаю мушкет – заряжаюсь идеей – бросился в винный погребок – записал – назад – бац! бац!»), Бетси Тротвуд из «Жизни Дэвида Копперфилда, рассказанной им самим» или демонический Квилп из «Лавки древностей»: «Да я тебя железным прутом выпорю, ржавым гвоздем искорябаю, глаза тебе выцарапаю!»[109] Для меня это одно из многих доказательств гениальности Диккенса.

В год двухсотлетия Диккенса мы с коллегами решили сыграть в игру: перечитать все его романы, по одному в месяц; и когда я эта сделала, то поняла, что обрела друга на всю жизнь. Диккенс выводил в одной книге столько запоминающихся персонажей, сколько остальным писателям не создать и за всю карьеру. К тому же он куда больший экспериментатор, чем принято считать, так неожиданно он меняет напряжение и перспективу, смешивает смешное с ужасным, с нарастающей силой повторяет одни и те же слова и черпает из колодца своего странного, темного и пугающего воображения то, что создает у читателя эффект присутствия. Как говорит профессор Джон Муллан, Диккенс – настоящий новатор: «Первый романист, который дал почувствовать аромат средств повествования».

И все же существуют читатели, писатели и критики, которые поглядывают на Диккенса свысока, считают его простоватым и сентиментальным, недостойным стоять в ряду таких гигантов, как Достоевский, Толстой или Золя. На это, как мне кажется, есть три причины: Диккенс любил сюжеты, он был невероятно популярен, и, самое главное, он смешной. Три смертных греха коммерческой литературы.

Я бы добавила еще один фактор, из которого складывается гений Диккенса, причем этот ингредиент часто заставляет морщиться ревнителей литературной чистоты: он потрясающе умел себя продвигать. Настоящий корифей маркетинга. Диккенс знал, как заставить волноваться, как разговаривать с читателями и как держать их в напряжении.

Ролан Барт[110] писал о «герменевтическом коде», об искусстве сознательно вызывать вопрос, на который обязательно надо ответить, ради нагнетания саспенса скрывая от читателя информацию. И удовольствие от чтения получаешь тогда, когда находишь ответ. Вот пять причин, по которым, на мой взгляд, Диккенс самым лучшим образом иллюстрирует эту мысль:

1. Он создавал вокруг себя атмосферу загадочности

Когда в августе 1834 года Диккенс решил подписать одну из своих ранних зарисовок лондонской жизни псевдонимом «Боз»[111], он, по словам биографа Питера Экройда, «уже фабриковал некую тайну вокруг имени автора». Его литературное alter ego стало источником бесконечных разнотолков среди читателей, которые жаждали узнать, кто скрывается за псевдонимом. Свидетельство тому – написанный несколькими годами спустя стишок:

Кто же, черт побери, этот «Боз»?

Вот большой для ученых вопрос.

Есть ответ, удовлетворитесь:

Этот черт – сам Диккенс.

Выстраивая миф об авторе, Диккенс также продемонстрировал коммерческую смекалку, отвергнув предложенное издателем название сборника коротких произведений «Бульканье Боза и штихель Крукшанка» и заменив его на свое – «Очерки Боза и гравюры Крукшанка»: в то время иллюстратор Джордж Крукшанк был куда известнее скромного молодого писателя. Вместе с издателем он усердно работал над тем, чтобы получить положительные отзывы критиков, и рассылал сигнальные экземпляры всем, кто, по его мнению, пользовался авторитетом в литературном мире. Это было выгодное вложение, поскольку своим успехом «Пиквикский клуб» обязан именно популярности Боза.

2. Во времена романов-фельетонов он понял, в чем сила саспенса

До того, как вышли «Посмертные записки Пиквикского клуба», большинство романов публиковалось в трех томах, их так и называли – «трехпалубные». Диккенс разрушил эту модель. Не он первый использовал форму романа-фельетона, но он пользовался ею виртуозно.

«Пиквикский клуб» выходил частями ежемесячно – обернутые в бледно-зеленую бумагу (с традиционно многословной титульной страницей, игравшей роль блерба), выпуски стоили шиллинг и с нетерпением ожидались читателями. Это нетерпение достигло невероятного накала, когда Диккенс, заметив, что продажи начали падать, ввел комичного персонажа Сэма Уэллера, типичного кокни, и сразу же продажи взлетели до небес (к тому времени уже всем стало известно, кто скрывался под псевдонимом «Боз»). Сама эта литературная форма открывала новые перспективы для продаж и позволяла напрямую реагировать на потребности рынка. Как пишет профессор Кейт Флинт, «невероятный успех “Пиквикского клуба” предопределил рентабельность и привлекательность романа-фельетона»[112].

Роман-фельетон был также замечательным рекламным носителем: к девятому выпуску «Посмертных записок Пиквикского клуба» страниц с рекламой в разделе «Пиквикские объявления» – от «Зерна из Роттердама» и «Мозольного пластыря» до «Новых желчегонных пилюлей Симпсона» – было больше, чем страниц самого текста.

Что подводит нас к следующему пункту:

3. Он полностью одобрил наступление коммерческой эпохи

Девятнадцатый век был временем необузданного потребления. Рекламные щиты, листовки, плакаты, флайеры были повсюду – на упаковках, в журналах, газетах и книгах. Подобно сегодняшним телезрителям, викторианские потребители были привычны к тому, что все на свете прерывается коммерческой рекламой, им были знакомы и понятны разные способы чтения. Один из ярчайших примеров – так называемые «желтые книжки» (дешевое популярное чтиво в желтых бумажных обложках с яркой картинкой на лицевой стороне, легкие по весу и удобные для нового поколения, путешествующего поездами, продавались они в вокзальных киосках). С задней обложки к читателю протягивалась рука, вроде как для рукопожатия, с надписью «Доброе утро» и рекламой типа: «А вы пользовались мылом “Пирс”?»

4. Он с успехом занимался саморекламой

Диккенс был настоящим шоуменом. В юности он мечтал стать актером и даже участвовал в нескольких постановках. Ему нравилось показывать фокусы и читать вслух друзьям, он обожал выступать перед публикой – позже прославился своими турне по всей стране, где – за плату, естественно, – выступал с чтением отрывков из своих произведений. Ради этих выступлений даже корректировал свои тексты, чтобы они лучше звучали со сцены, выделял некоторые пассажи, обозначал паузы, отмечал на полях, с каким выражениям лица следует зачитывать тот или иной отрывок, и редактировал эти заметки с учетом реакции публики. Он постоянно совершенствовал мастерство чтеца. И даже просил, чтобы подиум, с которого он читает, был не очень высоким, дабы публика лучше видела его отрепетированные жесты.

Его самый громкий хит – чтение отрывка из «Оливера Твиста», где Билл Сайкс убивает Нэнси: ему не советовали читать этот отрывок, но он заявлял, что хочет «произвести фурор». Биограф Клэр Томалин пишет: «Между январем 1869-го и мартом 1870 года он двадцать восемь раз читал сцену убийства, и эффект был именно таким, на который он рассчитывал: публика чрезвычайно пугалась». После этих выступлений он, совершенно изможденный, лежал на софе, и возродить его к жизни мог только бокал шампанского.

Забудьте о турах современных писателей. Диккенс проживал каждый миг своих выступлений, он становился своими романами, а они становились им. И конечно, его книги просто просились на сцену: понимание grand guignol – театра ужасов; голоса героев, мощь его реплик («Не было времен лучше, не было времен хуже») – все было очень театрально. Стилистический прием, когда в начале предложений или отрывков повторяются одни и те же слоги, звуки или слова называется анафорой, и Диккенс был ее большим мастером: в повести «Одержимый, или Сделка с призраком» насчитывается двадцать шесть предложений, начинающихся с одного и того же слова! Как сказал Джон Муллан, «другие романисты могут стремиться к цветистости, сбалансированности или остроумию; Диккенсу же подавай более странные средства: заклинания, нарастание, повторы. Он понимал, что его письмо очень необычно».

5. Он умел приспосабливаться

Многие – в том числе и я – считают «Большие надежды» величайшим романом Диккенса. Он мрачный, странный, какой-то первозданный, таинственный, психологически сложный (Говард Джейкобсон[113] писал, что «даже страницы от стыда скручивались»), и в то же время жестко структурированный. И одна из причин такой лаконичности – потребность рынка. Когда Диккенс увидел, что продажи его еженедельника «Круглый год» падают, он отставил изначальный план печатать роман, над которым работал, ежемесячными выпусками и начал публиковать его в своем издании еженедельно. Это означало, что писать ему придется быстрее, а эпизоды должны быть еще более насыщенными действием. Так и появились «Большие надежды». Поэтому там сплошные тайны, да и название само полно таинственности. Чтобы максимально подогреть интерес, Диккенс за месяц до начала публикаций прорекламировал их в All the Year Round:

«Большие надежды» были положительно встречены критиками, один из которых писал в 1861 году в журнале Atlantic, отмечая напряженную атмосферу романа: «Само название этой книги говорит об уверенности истинного гения. Мастерство, с которым подогревались надежды, череда сюрпризов, с которыми разворачивались удивительные сюжетные линии… Ни в одном из своих предыдущих романов автор так совершенно не стимулировал любопытство читателя и одновременно не озадачивал его. Он побуждает даже самых ленивых из умов пытаться разгадать тайну».

Вот он, герменевтический код в действии. Предлагается некая тайна, и разгадывание ее доставляет особое удовольствие. Напряжение между загадкой и ее раскрытием – что происходит? что будет происходить? – составляет основу при написании как романов, так и рекламных объявлений и блербов. Что в «Больших надеждах», что в других своих произведениях Диккенс заставлял читателей ждать, волноваться, а потом даровал им удовлетворение на самом глубинном уровне. Мы читаем книги, мы покупаем книги именно ради того, чтобы удовлетворить любопытство.

А в это же время по другую сторону Ла-Манша имел место еще один триумф маркетинга – я говорю о публикации в 1862 году «Отверженных» Виктора Гюго. Рекламного менеджера Гюго посетила гениальная мысль о том, как разогреть интерес к роману, над которым работал писатель. Известный переводчик с французского Дэвид Беллос пишет: «Было изготовлено двадцать пять иллюстраций с изображениями главных героев. Они должны были войти в книгу, но за год до ее издания из этих иллюстраций изготовили плакаты, которые расклеили по всему Парижу. Еще ни для одной из книг такого не делалось».

Разве это не напоминает рекламную кампанию из тизеров, предваряющую новые серии «Игры престолов»? Просто замените лицо Козетты на лицо Арьи Старк, и сами убедитесь… Рекламщик также разослал пресс-релизы, которые нельзя было публиковать до выхода книги – ну просто сегодняшние «событийные публикации», когда содержание особо сенсационных книг держится в секрете до момента выхода из печати. Ничто не ново в маркетинге.

Пари Хемингуэя

«Продаются детские ботиночки. Неношеные». Это знаменитый рассказ Хемингуэя из шести слов[114]. Завершенная маленькая трагедия. Существуют несколько (куда более длинных) историй относительно того, как появился этот текст. Согласно одной из версий, на каком-то литературном обеде Хемингуэй выиграл пари, придумав этот слезоточивый рассказ и записав его на салфетке. По другой же версии, Хемингуэй никогда этого не писал, а вся история сфабрикована его литературным агентом. Как бы там ни было, эта легенда – отличный пример того, как с помощью немногих слов можно достичь очень многого, и потому она в чем-то сродни блербам. Она демонстрирует не только силу и красоту лаконичности, но также и то, как наш мозг откликается на историю, заполняя пробелы и выстраивая целый ряд воображаемых событий, окутывая плотью голый скелет.

Искусство изложения историй, при которых используется минимум слов – такие произведения еще называют флэш-фикшн или малой прозой, – восходит к древним басням, при этом оно удивительным образом совпадает с нынешней эпохой, с феноменом «твиттературы», когда история должна быть не длиннее 280 знаков[115]. Твиттература затягивает в кроличью нору, ведущую в лилипутский мир маленьких радостей. Оказывается, многие другие писатели тоже придумывали шестисловные истории вроде хемингуэевской, причем были они скорее остроумными, чем удручающе-печальными:

«Мечтала о нем. Получила его. Дерьмо».

Маргарет Этвуд

«Легко. Просто поднесите спичку».

Урсула Ле Гуин

«Времени. Я неожиданно изобрел машину».

Алан Мур

Якобы написанный Хемингуэем рассказ породил также жанр «шестисловных мемуаров», некоторые из которых были опубликованы в книге «Не совсем то, что я планировал»[116]. В ней есть такие перлы, как мемуары Джойс Кэрол Оутс: «Лучшая месть – прекрасная жизнь без тебя», или Джоан Риверс: «Лжецы. Удаление матки не улучшает секс».

В 2020 году New York Times попросила читателей поделиться шестисловными мемуарами о пандемии коронавируса. В том, что прислали в редакцию, преобладал ироничный, а порой и трогательный взгляд на время локдауна: «Не лучшее время для открытых браков», «Прочел все имеющиеся в доме книги», «Установил социальную дистанцию между собой и холодильником», «Мир никогда не казался таким маленьким».

Такая «сжатая» литература – это игра, вот почему ею так увлекаются авторы научной фантастики и фэнтези, вроде Колина Гринлэнда, который придумал мини-рассказ из восьми слов: «Пришельцы, замаскированные под пишущие машинки? Никогда не слыхал…» Или «самый короткий ужастик в мире», которого я в детстве боялась: «Последний человек на Земле сидел в комнате. Раздался стук в дверь». Я думала, что это обычная детская страшилка, и только много лет спустя узнала, что у нее есть автор – самый настоящий писатель Фредерик Браун, который писал мистические истории.

Поклонником такой малой прозы был Хорхе Луис Борхес, чья фантазия уносила его в загадочные миры. Вместе со своим соотечественником Адольфо Биой Касаресом он придумал рассказ из одиннадцати слов: «Незнакомец взбирался по темной лестнице: тик-так, тик-так, тик-так». Ощущение тревоги, а затем – повторы, предполагающие бесконечный кошмар.

Но, как оказалось, эти изысканные миниатюрки – лишь закуска. Существуют и другие виды малой прозы, например, дриббл – произведения, состоящие из 50 слов, или, особенно мне интересные, драббл – эти состоят из 100 слов[117]. Многие писатели попробовали свои силы в драббле, включая Нила Геймана, который, как он сам говорит, «позорно провалился»: у него, как он ни старался, получалось 102 слова. Но он нашел выход: два лишних слова – а с них начинался текст – сделал заголовком: «Николас был». Это восхитительно зловещая рождественская история. Вот я и подумала: а разве блерб – это не то же самое, что драббл? Неужели я драбблила все эти годы?

В каком-то смысле, конечно, нет, поскольку я писала, чтобы продавать чьи-то, а не свои слова. Но в другом смысле – да, это так. Писать коротко, независимо от того, почему ты вынужден это делать, – очень трудная задача, здесь каждое слово имеет вес. Форма и сдерживает, и освобождает одновременно.

Есть писатели, которые превратили лаконичность в настоящее искусство. Один из таких авторов – обладатель международной Букеровской премии Лидия Дэвис[118]. Она считается самым выразительно-лаконичным автором коротких рассказов, что вполне согласуется с моими читательскими предпочтениями, поскольку читатель я ленивый, но дело не в этом: она невероятно хороша. Ее работы – идеальное воплощение поговорки «маленький, да удаленький», в нескольких словах она умудряется играть с формой, настроением, стилем, подобно Джейн Остин, которая была способна вкладывать ироничное отношение во все, что писала, только у Дэвис это часто окрашено в мрачные тона. Как говорит Али Смит[119]: «Две строчки Дэвис или какой-то ее короткий абзац способны преследовать тебя неотрывно».

В коротком рассказе Дэвис «Прогулка» всего шестьдесят слов (в русском переводе меньше в основном из-за отсутствия артиклей. – Пер.), но эти шестьдесят слов подвижны, забавны, умны, трогательны и одновременно зловещи. Плюс чувства, которые они вызывают, знакомы каждому, кто когда-либо отправлялся на прогулку с любимым человеком по новому маршруту из «Путеводителя по сельской местности» – в результате отношения подверглись серьезному испытанию, поскольку ноги увязали в грязи:

Взрыв гнева у дороги, отказ разговаривать на тропе, молчание в сосновом бору, молчание на старом железнодорожном мосту, попытка быть милой по колено в воде, отказ прекратить спор на плоских камнях, яростный вопль на скользком от грязи берегу, рыдания в густом кустарнике.

И все же честь автора величайшего короткого рассказа в мире принадлежит Францу Кафке, хотя «Маленькая басня» при жизни даже не была опубликована. Хвала богам, что ее вообще опубликовали. Потому что это очень ядовито, хотя и смешно, как и большинство из того, что написал Кафка. Никогда еще рассказ о бессмысленности существования не завершался такой хорошей шуткой. Поэтому я предоставляю Кафке последнее доказательство того, как в нескольких словах возможно выразить все:

МАЛЕНЬКАЯ БАСНЯ

– Ах, – сказала мышь, – мир становится все теснее и теснее с каждым днем. Сначала он был таким широким, что мне делалось страшно, я бежала дальше и была счастлива, что наконец видела вдали справа и слева стены, но эти длинные стены с такой быстротой надвигаются друг на друга, что вот я уже добежала до последней комнаты, а там в углу стоит мышеловка, в которую я могузаскочить.

– Тебе надо только изменить направление бега, – сказала кошка и сожрала мышь[120].

Итальянцы делают это лучше

Представьте себе посетителя книжного магазина:

Он проглядывает клапан суперобложки в надежде, что это поможет ему разобраться. И в этот миг он, того не осознавая, вскрывает конверт с письмом незнакомцу – вот что такое эти несколько строк, которые взяты даже не из текста книги.

Впервые прочитав эти слова итальянского издателя и писателя Роберто Калассо, я испытала такое чувство благодарности, что чуть не разрыдалась. Наконец-то кто-то понял, как важны блербы! И не просто понял, он назвал блербы «скромной, но многотрудной литературной формой, которая еще не обрела своего теоретика или историка» (А как же я? Вот она я! Зовите!) и которая обитает «в ограниченном риторическом пространстве, пусть и менее увлекательном, нежели сонет, но столь же требовательном». Чувствую, попала в благородное общество. Я поэт издательского бизнеса!

Вряд ли кто так выразительно написал о создании текстов для обложки, как Калассо в эссе «Письмо незнакомцу» (книга «Искусство издателя»). Он считал каждый элемент книги – обложки, бумагу, блербы, рекламный материал, макет, дизайн – звеньями единой цепи, как он называл это, «целостного текста», то есть усилия издательства становились неотъемлемой частью самого содержания книги. Он видел в создании книги форму искусства, а слова, напечатанные на обложке, были такой же частью этого искусства, как и слова внутри книги, – они интегрированы в историю и идентичность книги.

Роберто Калассо, которого Paris Review назвал «литературным институтом, состоящим из одного человека», до самой своей смерти в 2021 году был издателем в миланском издательстве Adelphi, переводчиком, затоком древних мифов и автором таинственных, головокружительных книг об искусстве, истории и цивилизации. Помимо этого, он писал блербы ко всем издававшимся в Adelphi книгам: как он сам посчитал, ко времени написания «Письма незнакомцу» их было более тысячи.

Мне очень нравится его мысль о том, что блерб – это письмо какому-то одному человеку, потому что именно так я это себе и представляю, когда пишу сама. Как говорил радиодиджей Терри Воган, «говоришь не просто с аудиторией, а с каким-то одним человеком – да и тот тебя слушает вполуха». Кем бы он ни был, мой таинственный читатель, я всегда стараюсь наладить с ним связь. Читатели ведь могут ничего не знать о книге, которую держат в руках. И задача слов на обложке – познакомить с нею. По крайней мере, так должно быть.

Калассо предельно честен, когда говорит о лукавстве блербов. Он пишет о том, как старался сочинять что-то такое, что принималось бы «за чистую монету». Но он также пишет о том, как трудно подбирать хвалебные отзывы, чтобы использовать прилагательные минимально, но разнообразно («Мы все время стремимся избегать повторов и ограничивать себя»).

Да, Роберто Калассо был одержим блербами. Если мы когда-нибудь зададимся целью выяснить, кто ж в издательских джунглях был самым яростным бойцом, я сдамся сразу же. Но можно даже и не устраивать никаких состязаний. В 2003 году Калассо выпустил издание, которое по-итальянски называется Cento lettere a uno sconosciuto – «100 писем незнакомцу». Это самая настоящая книга, в которой собраны 100 блербов, в разные годы написанные им для произведений Карен Бликсен, Милана Кундеры, Сэмюэла Батлера и других писателей, причем без всякой логической последовательности. Какое бесстыдное удовольствие, какая роскошь – иметь возможность издать книгу, состоящую исключительно из собственных блербов! Может, и я когда-нибудь такую сделаю.

К сожалению, Cento lettere на английский на переводились, но итальянская писательница Даниэла Качелла перевела некоторые из них для радикального интернет-журнала 3: AM Magazine (его слоган: «Что бы это ни было, мы все равно против»). Из ее статьи становится понятно, что тексты Калассо на клапанах суперобложек стали в Италии легендарными. Она приводит начало его блерба к «Лолите»: «Америка – это “Лолита”, “Лолита” – это Америка» и замечает, что «многие итальянцы моего поколения помнят эту фразу… Она высветила все, словно молния». Представить невозможно, чтобы чей-то блерб удостоился такой высочайшей оценки.

Становится также понятно, что у Adelphi совершенно особенные блербы – бескомпромиссные и сокровенные, часто чересчур громогласные, скорее похожие на блербы, которые были приняты несколько десятилетий назад, чем на четкие, резкие сегодняшние тексты: «Нервная, фосфоресцирующая подвижность стиля, бесконечное нарастание образов… Эта книга говорит обо всем. И ничто не оставляет нетронутым… “Святотатственная лазурь” этой прозы, цвет, текстура… ввергает нас в тайную эйфорию».

Эти блербы не объясняют ничего, но, по словам Качеллы, «предлагают нам войти в книгу, оказаться внутри нее». Блербы для Качеллы – загадка, тайна, которую необходимо разгадать, толчок к расследованию. Они – не приглашение, они даже не пытаются уговаривать. Они просто существуют. Они больше схожи с критическими мини-обзорами: «У Франка Ведекинда сексуальное напряжение, скопившееся к концу столетия и вызревающее в оранжерее Свободы, где сексуальность закончилась самоцензурой и выродилась в абстракцию, взрывается вдруг, без всякого предупреждения». Я бы и представить не могла, что произведения немецкого драматурга можно описать подобным образом. Также не в состоянии вообразить, чтобы подобное происходило в оранжерее…

Это прямо противоположно тому, как я вижу блербы – танец между оглашением тайны и ее замалчиванием, фокус на голосе произведения или его автора, а не на моем собственном. А здесь мы слышим голос Калассо, его мнение. Но кто может сказать, какой из подходов более верный – объективный или субъективный? Наверное, однозначного ответа быть не может. Примерно век назад бизнесмен Джон Ванамейкер заявил: «Половина из тех денег, что я потратил на рекламу, потрачена зря, проблема лишь в том, что я не могу сообразить, какая именно половина».

Однако цель «книги блербов» Калассо не в том, чтобы создать некое литературно-критическое произведение. Скорее, как мне кажется, это еще один аргумент в пользу его представления о том, что каждая из составляющих книги рассказывает свою историю, а каждая книга, в свою очередь, – составляющая истории книгоиздательского дела. Блерб для самой книги Cento lettere, переведенный с итальянского, поддерживает эту мысль: «Эта книга – первый путеводитель по огромному лесу страниц под названием Adelphi… На протяжении сорока лет бесчисленное множество читателей видели, что между блербами и книгами существует неразрывная связь. Мы попытались обозначить эту связь в том единственном виде, который дозволен издателю при публикации каждой из своих книг – в виде клапана суперобложки». Блерб для книги блербов – потрясающе!

Калассо помог мне декодировать магию того, что публикуется на обложках. И хотя методы и цели написания блербов у нас разные, я наконец-то стала понимать, что они часть жизни и существования книги, отдельная маленькая составляющая истории литературы.

Забавно, но по-итальянски блерб – это note di copertina[121]. По-французски это либо le texte de la jaquette, либо le baratin, что в переводе звучит как «болтовня, треп, разглагольствования». Фу, как грубо! По-испански это la propaganda, а по-гречески – ypervolikí angelía (или «чрезмерная реклама»). Что до меня, так самое мудрое и доброе описание – note di copertina. Как обычно, у итальянцев все получается лучше.

Средство коммуникации как массаж

(В трех актах)

«Настоящий калейдоскоп нашего времени, лазерный луч, высвечивающий события вокруг!» Такова первая строчка блерба к оригинальному изданию культовой книги «Средство коммуникации как массаж»[122] – этот блерб настолько характерен для 1960-х, что в памяти тут же всплывают подведенные глаза со «стрелками» и блескучие сапоги на платформах[123]. Но почему книга Маршалла Маклюэна о становлении средств массовой информации актуальна и по сей день – и какое отношение она имеет к блербам?

1. Эта книга-тотем 1967 года не только потрясающе описывает свое время, но и значительно его опережает. Она предсказала, каким образом «электрические технологии», посредством которых передается информация, в конце концов стали более значимыми, чем сама информация. По Маклюэну, медиа «полностью нас переработали», изменив наши ощущения, наши мозги и, как позже заметил Дуглас Коупленд, «наши души»[124]. С этим наверняка согласится каждый, кто проводит все вечера, прокручивая Twitter. Описание Маклюэном современной жизни – как глобальной деревни и «одной большой колонки сплетен, которая ничего не прощает, ничего не забывает, которая не позволяет ни искупить грехи, ни стереть прошлые “ошибки”»? – могло бы быть создано в век социальных медиа. (Возможно, книжные обложки – упаковка, предшествующая и превалирующая над содержанием, – тоже относятся к таким медиа, хотя я предпочитаю думать, что массаж, который совершают блербы, довольно мягкий.)

2. Книга сильна не только своими пророчествами: сам язык «Средства коммуникации как массажа» – особенно то, как он работает на визуальном уровне, – также поучителен. В результате сотрудничества Маклюэна и дизайнера Квентина Фиоре появилось идеальное слияние текста и образа, в котором использовались киноприемы: резкие монтажные переходы, смена масштаба, кадрирование – все это ради того, чтобы сохранялся ритм, а читатель не отвлекался. Слова разорваны, части их разбросаны по странице. Они то крошечные, то ГРОМАДНЫЕ, в стиле «Алисы в Стране чудес». Написаны задом наперед, вверх ногами, заключены в «пузыри», как в комиксах, усыпаны фотографиями, коллажами, иллюстрациями, рисунками. Все это разрушает, выворачивает язык наизнанку. Он играет со смыслами слов, обманывает, дразнит нас и доказывает то, что и требовалось доказать: нами манипулируют[125].

3. Однако самое интересное, что придумал Маршалл Маклюэн, это «Тест 69-й страницы». Забудьте об обложках, блербах, обзорах и представлениях. Забудьте о первой строчке самой книги. Если вам хочется понять, порадует ли вас книга, откройте 69-ю страницу. Если вам понравилось то, что вы читаете, – смело покупайте книгу. К этому моменту автор уже определился с самой историей и перестал выпендриваться. Вот не знаю, думал ли Маклюэн о том, что «69» наводит на некоторые фривольные мысли, но – оп-ля! – я открыла на указанной странице «Средство коммуникации как массаж» и обнаружила маленький изящный афоризм, проиллюстрированный изображением трех мужчин, одетых как мушкетеры, с вылетающими из их рук (и носов?) геометрическими фигурами. Так что тест работает. Или же он специально расположил все так, чтобы доказать свою правоту.

Ну что ж, решила я, испытаю теорию на некоторых моих любимых книгах. И ведь работает! Каждая из проверенных 69-х страниц в определенной степени была для меня символичной, определяла всю книгу. «Какое надувательство!»[126] – я хохотала в голос. Та самая страница в «Городских историях»[127] была восхитительной. В «Маленькой жизни»[128] она леденила кровь. В «Моей гениальной подруге»[129] она интриговала и слегка намекала на жестокость. Но лучше всего получилось с «Джейн Эйр», потому что на 69-й странице оказалась сцена, в которой Джейн палит по миссис Рид из двух стволов: «Люди считают вас хорошей женщиной, но вы скверная, бессердечная! Это вы обманываете и лжете!»

А что насчет книг, которые я уже давно собиралась прочитать и которые смотрят на меня с полки с укоризной? Итак, «Мадам Бовари» (да, мне жутко стыдно) оказалась куда спокойнее, чем я предполагала, с точными диалогами и описаниями. «Уловка-22» предстала фарсовой и шутовской, я ждала чего-то более тяжеловесного. А «Нетерпение сердца» Стефана Цвейга захватила меня полностью: почему я раньше ее не читала? Книга перебралась из стопки «для работы над собой» в стопку «для удовольствия».

Так что если идея чтения блербов тебя не заводит, детка (как выразились бы в 1960-х), то почему бы не провести «Тест 69-й страницы» и избавить меня от работы?

Одиссея по классике

Классика – книга, которую ты должен прочитать и которую, как тебе кажется, ты читал.

Алан Беннетт

Когда речь заходит о классической литературе, где-то в глубинах подсознания всплывают мамины наставления обязательно есть отварные овощи или призывы интеллектуалов внимать взвизгам современной оркестровой музыки: то есть это что-то наверняка полезное и улучшающее как мыслительные способности, так и моральные качества. Итальянский писатель Итало Кальвино выделил четырнадцать критериев, согласно которым книгу можно причислить к классическим, и первый из них гласит: люди всегда уверяют, что «перечитывают» данное произведение, а не «читают» – ведь на того, кто признается, что никогда не читал «Улисса» или «Моби Дика», падут небеса!

А вот мое определение классики: это книга, которую вас заставляли читать в школе, чему вы яростно сопротивлялись, а потом – а) вскорости; б) годы спустя – вы к великой досаде обнаружили, что она действительно потрясающая и «классической» ее назвали не зря. Как сказала Нора Эфрон о «Женщине в белом» Уилки Коллинза: «Как же так получилось, что я так долго не читала эту книгу?» Помню, что впервые прочитала «Джейн Эйр» еще подростком, и тогда же подумала: «Ну вот, теперь понятно, из-за чего весь этот кипиш». Было в голосе Джейн что-то такое необычное, что-то эмоционально обнаженное, что захватило меня тогда и больше не отпускало. Ее манера изложения – словно навязчивый мотив, застрявший в голове.

И хотя классическая литература – нечто всеми воспетое, это не значит, что читать ее всегда легко и просто. В «Годе опасного чтения» Энди Миллер[130] пишет, что классические книги не всегда «доходчивы и однозначны или занимательны… Великая книга вовсе не обязательно должна быть захватывающим чтением, но от этого она не становится менее великой». Такие книги требуют от читателя дополнительных усилий – приходится приспосабливаться либо к необычным идиомам и речевым оборотам, либо к ритму повествования, либо к тому, что книга очень длинная. Но усилия того стоят.

Однако для меня наиболее важен другой принцип: некоторые из этих книг определенно лучше других, и вы совершенно не обязаны любить все классические книги только потому, что они классические. Ну, например, мне не нравится магический реализм, литература битников и большинство «Великих американских романов», и я с этим как-то смирилась.

Классика до краев нагружена историей – только представьте, что миллионы людей до нас прочли и поняли эти книги, эти произведения вошли в их существование, и, в свою очередь, книги повлияли на времена, в которые жили эти люди. И подобно тому, как чтение классики – это постоянный процесс усвоения и переоценки, так и преподнесение, способ продажи классики читателю также меняется с каждым новым поколением. Так каким же образом менялась с годами подача классической литературы, а соответственно, менялись и блербы? Как привлечь читателя к книгам, сюжет которых им либо уже в какой-то степени известен, либо – и это самое ужасное – ассоциируется со школой?

Долгие годы издатели руководствовались принципом «не нравится – не ешь» и вообще обходились без блербов, полагая, что известные всем книги в представлении не нуждаются. Классическая серия Penguin, начатая в 1946 году переводом «Одиссеи» бывшего редактора Э. В. Рью[131], была оформлена с классической простотой художником Джоном Овертоном. На первой обложке нет ничего, кроме «ронделя» – круглого щита с черно-белым рисунком[132].

На задней обложке тоже нет никаких блербов, только список книг, которые будут выходить в этой серии, хотя миссия серии все-таки горделиво (и ура-патриотично) провозглашалась в некоторых из ранних выпусков: «Цель этой Библиотеки – представить англоязычные версии лучших и выдержавших испытание временем произведений зарубежной классики, как древней, так и средневековой, а также современной. Мы считаем, что те, кто не знаком с языками оригиналов, лишены удовольствия от чтения этих произведений, поскольку прежние переводы были напыщенными, старомодными, а переводчики пользовались не английской стилистикой».

Во избежание ужасного «не английского» стиля Рью, который был назначен ведущим новой серии Penguin Classics, намеренно подключил к переводам не ученых, а профессиональных писателей. Среди них были Роберт Грейвс, чей яркий перевод полных секса и насилия «Жизни двенадцати цезарей» Светония сам по себе стал классическим, и Дороти Сэйерс. В «Божественной комедии» Данте в переводе Сэйерс издатели отступили от своего правила «никаких блербов» и написали на обложке:

По счастливой случайности, которая порой происходит в мире словесности, любовь мисс Сэйерс к Данте достигла своего максимума как раз к тому моменту, как мы начали серию Penguin Classics. Сделать Данте своим для людей, говорящих по-английски – во всех ипостасях, от бытового и забавного до ужасного и возвышенного, – это, пожалуй, грандиозная задача. Для этого требовался настоящий поэт, и мы такого нашли.

В те времена это казалось радикальным решением – издавать «классику для всех» в том же формате, как, например, издавались детективы. Путаницу, которую могло вызвать подобное решение, смешно описал Джеймс Тербер в рассказе «Тайна убийства Макбета»: герой рассказа, запоем читающий детективы, пытается разгадать, кто на самом деле убил Дункана: «Это была нелепая ошибка… Просто книжка лежала на прилавке рядом с другими книжками Penguin, ну, вы знаете, такими карманными, по шесть пенсов, в бумажных обложках, и я решил, что это тоже детектив».

С приходом 1960-х, с сексом, «Битлз» и всяким таким прочим, в мире Penguin Classics тоже начали происходить перемены. Главным редактором Penguin стал чудо-мальчик (или, как называл его Э. В. Рью, «юный недоучка») Тони Голдуин, который поручил итальянскому дизайнеру Джермано Фацетти, воплощавшему в своих работах все, что считалось в шестидесятых шикарным, сделать новый дизайн обложек. Обложки Фацетти – настоящие шедевры, на мой взгляд, лучшее, что может быть придумано для классической серии: лаконичное, белым по черному фону набранное шрифтом без засечек название, здесь же – фото произведения искусства, относящегося к тому же периоду, что и текст. Обложки словно выпадают из своего времени и одновременно – вне времени. На задней обложке – блербы, причем некоторые из них, откровенно говоря, весьма странные.

Например, блерб к древнему валлийскому циклу историй «Мабиногион» начинается словами: «Ничто так точно не иллюстрирует странную природу этих валлийских повествований, как дерево, распиленное пополам в длину». И что? К чему это? Вообще-то, чем больше я погружалась в блербы к классическим древним произведениями, тем больше убеждалась в том, что огромное количество написанных до начала 1990-х текстов, мягко говоря – хотя порой восхитительно, – с закидонами.

Издание «Одиссеи» Гомера 1980-х сообщает нам: «Путь Одиссея трудно назвать ведущим прямо к цели: ему пришлось испытать гнев бога морей Посейдона, сразиться с чудовищами, преодолеть сексуальные отвлекающие факторы и потерю команды – лишь для того, чтобы, когда он в конце концов достиг родной Итаки, снова встретиться с испытаниями». На мой взгляд, сексуальные отвлекающие факторы вообще редко совместимы с прямым путем к цели.

«Илиаду» Гомера, эпический отчет о Троянской войне, переводили намного чаще, чем другие классические произведения. На суперобложке к изданию Cassell 1960-х годов содержится поистине эпический блерб: «На протяжении двадцати шести веков “Илиаду” Гомера последовательно уничтожали поколения школьных учителей, которые относились к ней либо с преувеличенным почтением, либо вообще без почтения – как к трупу, который препарируют в анатомическом театре. Но поскольку оригинальный греческий текст по-прежнему доступен, Гомера можно вернуть к жизни». Отлично: начали с анатомической метафоры, ею и продолжили.

Эти старые блербы, пусть порою и эксцентричные, не льстили читателю, но и не разговаривали с ним свысока. Обложка «Происхождения видов» в классической серии Pelican утверждает, что «ни одна книга со времен “Сумм” Фомы Аквинского не оказывала такого сильного воздействия». Ах, вы не знаете, что такое «Сумма теологии» и не читали Фому Аквинского? Ваши проблемы.

Подобным же образом издание «Войны и мира» в серии Oxford World Classics предваряется словами о том, что книга «начинается как роман о декабристах, превращается в повествование о жизни семьи (принадлежавшей к тому же классу и времени, что и семья самого Толстого) и только потом обретает свои грандиозные пропорции». Не слыхали о декабристах? Опять же, ваши проблемы.

Попадаются блербы странные, возмутительные и даже оскорбительные, словно авторы их не знали, где остановиться. «Евгений Онегин»: «Это скорее рождено, чем написано». «Дневник чумового года»: «Тащите сюда своих мертвецов! Этот клич самой судьбы эхом отдавался в опустевших улицах, звучал из переполненных общих могил». «Утопия»: «Произведение человека, вдосталь напробовавшегося лучших алкогольных напитков своего времени». «Манифест коммунистической партии»: «Сама эссенция коммунизма». Какая удача, товарищи, что удалось разлить ее по бутылкам!

Такая же история и с классическими произведениями двадцатого столетия. Блерб на раннем дешевом издании «Силы и славы» Грэма Грина сообщает нам, что «мерзкий гриф судьбы реет над этой современной историей распятия», а рекламный текст на суперобложке первого издания еще более зловещ: «Гринландия – страна Грина – сурова и открыта всем ветрам. В одной из ее деревень умирает спившийся священник, в другой живет терзающий себя прокаженный…» В общем-то, я догадываюсь, кто они такие – этот спившийся священник и тот, кто себя истерзал, но вряд ли такой блерб может помочь тем, кому об этом заранее ничего не известно.

Подобный подход «не нравится – не ешь» отличает и некоторые блербы к классическим детективам: «Это очередная история лорда Питера Уимзи. Надо ли еще что-то добавлять?» А что сказано по поводу теперь уже канонического шпионского триллера «На секретной службе Ее Величества»? «Это одиннадцатая и самая длинная глава в биографии Джеймса Бонда. И самая захватывающая. Неужто самая захватывающая? Самая захватывающая». «Лондон по Нэрну»[133]: «Фраза “путеводителя, подобного этому, еще не бывало” – расхожая. Но на этот раз она, на наш взгляд, соответствует истине. Путеводитель Нэрна – это его личные поиски лучших лондонских мест, пристрастные описания, но они опираются на глубокие познания в архитектуре»[134].

В этих старых «очень пристрастных» блербах столько пафоса, столько прелестной невинности! Они полны самоуважения и одновременно такие естественные. И ни один из них не прошел бы утверждения сегодняшней службы маркетинга.

Но поступь прогресса не остановить, и в издании классиков тоже начались перемены. Поскольку эта литература стала предназначаться в основном школьникам и студентам, то и блербы, как ни печально, стали более разумными и взвешенными. Многие теперь старались найти баланс между академическим читателем и широкой аудиторией. Обычно такие рекламные тексты содержат в себе пересказ содержания, описание действующих лиц, места действия и краткий исторический или литературный контекст. Все сдержанно и пристойно.

Это наверняка правильно – стараться преодолеть барьер перед тем, что считается классикой, и привлечь самые широкие читательские массы. Одно из самых распространенных искушений: подчеркнуть звучание вечных тем: мол, «эти произведения в наши дни так же актуальны, как и во времена их создания». Что ж, с этим трудно спорить, иначе с чего бы мы обращались к ним сегодня? Но не слишком ли мы усердствуем в актуализации классики? Давайте ради эксперимента обратимся к «Кентерберийским рассказам» Чосера.

Вот типичный блерб 1960-х, опубликованный на задней обложке Penguin Classics (дизайн Джермано Фацетти): «Сам тон этой бессмертной комедии – загибаем пальцы – высокомудрый, фантастический, развратный, благочестивый и шутовской. “Здесь, – как сказал Джон Драйден, – Божье изобилие всего на свете”».

Академическое издание Оксфордского университета того же времени сугубо функционально: «Это полное собрание сочинений Чосера издано под руководством покойного профессора Скита и составлено по многочисленным рукописным источникам. Оно содержит жизнеописание Чосера, список его работ, а также пояснения грамматических конструкций, размера, способов стихосложения и произношения. В приложении даны варианты и предметный указатель». Тут все всерьез. Для понимающих, остальных просят не беспокоиться.

Перейдем к «новому пересказу» Питера Экройда, опубликованному в 2009 году. Смотрю на обложку, над которой сама и работала: подобно «современному учителю», рекламный текст трактует «Кентерберийские рассказы» «в понятном всем» ключе: «Любовь. Секс. Неверность. Злодейство. Пьянство. Убийство… Лучшие из когда-либо сочиненных историй, и даже еще лучше». Ух!

Единственное, что меня хоть как-то утешает, когда я вспоминаю этот сверхэнергичный текст, – совершенно сногсшибательный блерб на американском издании 1950-х годов «Терезы Ракен» Золя, который начинается просто бессмертными словами: «Она слушала лишь голос плоти. В этом суть этой женщины. С беспрекословного подчинения Терезы ее любовнику начинается тлеющая драма, которая толкает двух человек все ниже и ниже по пути деградации». По-моему, я была вполне скромной и сдержанной.

Теперь, когда блербы к изданиям классики пишутся в соответствии с указаниями маркетологов, а не по прихоти какого-то издателя или копирайтера, не утратили ли мы роскошного чувства иронии и веселья? Как сказал мне автор и книготорговец Мартин Лэтам, «издатели порой недооценивают вкус публики к аутентичности и откровенности».

Я обсуждала эту тему с Генри Элиотом, который так любит серию Penguin Classics, что даже написал о ней две книги. Он считает, что блербы стали «менее оригинальными, возможно, из-за того, что читательская аудитория стала шире как культурно, так и географически, и это очень хорошо. И вряд ли теперь имеет смысл, чтобы один начитанный индивид (чаще всего белый мужчина средних лет из среднего класса) рекомендовал какую-либо книгу другому индивиду, мыслящему аналогичным образом». И добавляет: «Хотя порой мне кажется, что некоторые дурачества все-таки должны допускаться: меня лично привлекает необычное, оригинальное, экстравагантное!»

Но все же он признает, что блербы должны быть адресованы как можно более широкой аудитории: «Блербы сыграли огромную роль в таком демократическом проекте, как Penguin Classics. Мы и начинали серию потому, что верили, что “массовому читателю” будут нужны великие писатели. И если обложка – это входная дверь, то блерб – те слова, которыми встречают на пороге».

Кто знает, может, через какое-то время маятник качнется в обратную сторону и авторы блербов перестанут зазывать всех и каждого и дадут волю своей тайной склонности обращаться только к избранным. Пока у классики существуют читатели, ее будут описывать самыми разными способами.

А завершу я эту главу словами того, с кого ее начала, – Итало Кальвино: «Классика – это книга, которая никогда не перестанет говорить то, что должно быть сказано».

Правила Оруэлла

Когда речь заходит о языке, вы из каких будете – из Тупорылых или Яйцеголовых? Тупорылые, согласно ядовитому описанию Кингсли Эмиса в «Королевском английском», «развязны, грубы, необразованны и вульгарны. Отдай в их власть английский язык, и он захлебнется нечистотами». Он имел в виду ремесленников, злоупотребляющих апострофами, и их защитников, заявляющих «ай, да перестаньте, ребята, язык все время меняется». Яйцеголовые, напротив, «чопорны, дотошны, чванливы и чересчур строги. Отдай в их власть английский язык, и он помрет от истощения». Другими словами, это педанты.

Что заставляет меня задаться вопросом не слишком приятным: а не был ли Джордж Оруэлл Яйцеголовым? Его шесть правил хорошего письма, перечисленные в конце эссе «Политика и английский язык», десятилетиями мусолились журналистами и писателями[135]. И некоторым из них эти правила кажутся слишком строгими, лишающими язык веселья или живости. Журналист Стивен Пули называет эссе «слишком переоцененным», его в особенности смущает призрак ксенофобии в нелюбви Оруэлла к «иностранным» фразам. В залихватски полемической статье, в которой употребляются такие причудливые термины, как «фульгурация», Уилл Селф критикует Оруэлла за авторитарность и элитарность, а его эссе называет «просто ложным». (Отличное использование доступного английского, Уилл!)

Я же попытаюсь доказать, что Оруэлл никакой не Яйцеголовый. Во-первых, он заявляет, что в своих правилах он говорил «не о языке художественной литературы, а только о языке как инструменте для выражения, а не сокрытия или подавления мыслей». Лаконичность – первейшая потребность копирайтеров и журналистов, цель которых – как можно четче выразить мысль определенным количеством слов. Я обнаружила, что все сильнее стремлюсь к минимализму, стараясь использовать не только как можно меньше слов в предложении, но и слов с как можно меньшим количеством слогов. Если так пойдет и дальше, я рискую превратиться в автора заголовков в Sun, которые пишут «копы» вместо «полицейские». Так что попробую все-таки соблюдать некую сбалансированность (гляди-ка, целых шесть слогов!).

А еще мне кажется, что некоторые из критиков Оруэлла его просто переели, совершенно забывая о том, до какой степени бодрящими оказываются его эссе для тех, кто читает их в первый раз, какие они ясные, понятные и оригинальные. Его метафоры (Англия – это «семья, в которой слишком много глав») по-прежнему свежи.

Правила Оруэлла сделали из него того писателя, которого мы знаем. Когда поэтесса Рут Питтер, с которой он подружился еще будучи полунищим молодым человеком, увидела его первые сочинения, она назвала его «коровой с ружьем». И помогла ему отмыть это теперь уже знаменитое окно в английский язык. Как отмечает автор и редактор Ричард Коэн, «не Питтер наделила Оруэлла даром рассказчика, но она научила его составлять эти истории».

Обратите внимание, что последнее правило Оруэлла гласит: «Лучше нарушить любое из этих правил, чем написать заведомую дичь». И это важная оговорка. Все мы порой упрямимся. Думаю, люди, которые не доверяют фанатам чистоты языка, полагают, что они имеют дело с доморощенной версией Académie Française, этой почтенной организацией, члены которой (les immortels) изо всех сил стараются уберечь французский язык от зловредных внешних влияний. Но даже кампания за чистоту английского языка (чьи принципы явно были сформулированы под влиянием Оруэлла) допускает нарушения правил грамматики: судя по их сайту, они уже кое с чем смирились.

При этом все авторы игнорируют свои собственные рекомендации. Стивен Кинг – известный ненавистник наречий, но то, как он использовал наречие для описания улыбки своей жены («опасно прелестная»), говорит о том, как он ее любит, и этого я не забуду никогда. По его словам, «я обыкновенный грешник… Когда я так пишу, то только по той причине, по которой это делает любой писатель: я боюсь, что читатель меня не поймет, если я этого не сделаю». Эта потребность быть понятым – ключ к «Политике и английскому языку». Каждый, кто хочет, чтобы написанное им было понято максимально точно, должен и писать ясно и понятно, насколько это возможно. А что, если он не хочет, чтобы смысл написанного было легко уловить? Вот тут-то и начинаются проблемы.

Оруэлл считает, что все – политика. Коррупция языка проистекает из коррупции политической мысли, и наоборот. Когда хотят солгать или слукавить, выбирают слова, которые затуманивают истинные намерения. Он пишет: «Великий враг чистого языка – неискренность. Когда есть разрыв между вашими истинными целями и провозглашаемыми, вы инстинктивно прибегаете к длинным словам и затрепанным идиомам, как каракатица, выпускающая чернила». Переход от абстрактной идеи к конкретной метафоре – в этом весь Оруэлл[136].

В качестве гораздо более мрачного примера того, как вполне конкретное подменяется расплывчатым, Оруэлл пишет: «Беззащитные деревни бомбят, жителей выгоняют в чистое поле, скот расстреливают из пулеметов, дома сжигают: это называется миротворчеством». Слова прикрывают убийство. Политика полна эвфемизмами, этим фиговым листком, прикрывающим злодейства.

Альбер Камю, французский собрат Оруэлла – поскольку тоже: а) критиковал Сталина; б) писал четко и понятно – отмечал в своей сильной работе «Размышления о гильотине», направленной против смертной казни:

Никто не решается напрямую говорить об этой церемонии. Чиновники и газетчики, которым волей-неволей приходится о ней распространяться, прибегают по этому случаю к своего рода ритуальному языку, сведенному к стереотипным формулам, словно они понимают, что в ней есть нечто одновременно вызывающее и постыдное. Вот так и получается, что за завтраком мы читаем где-нибудь в уголке газетного листа, что осужденный «отдал свой долг обществу», что он «искупил свою вину» или что «в пять утра правосудие свершилось». Чиновники упоминают об осужденном как о «заинтересованном лице», «подопечном» или обозначают его сокращением ПВМН – «приговоренный к высшей мере наказания». О самой же «высшей мере» пишут, если можно так выразиться, лишь вполголоса[137].

Эвфемизмы всегда скрывают что-то гадкое. В четвертом сезоне сериала «Корона» Маргарет Тэтчер (ее играет Джиллиан Андерсон) отказывается одобрить санкции против режима апартеида в Южной Африке. Она раз за разом отвергает все предложения лидеров Содружества из-за слов «санкции», «меры», «действия», документ перебрасывают туда-сюда, пока на помощь не призывают профессионального писателя и он находит слово, которое Тэтчер наконец-то одобряет: «сигналы». Помимо того, что этот эпизод не может не зачаровывать любителей слов, он блистательно демонстрирует, каким образом намеренно затуманенный язык теряет какой-либо смысл вообще[138].

И теперь, когда политический язык настолько девальвирован, как будто мы оказались в какой-то гротескной комнате смеха (фейковые новости, украденные выборы, возвращение контроля – все на этом языке сказанное означает полную противоположность), Оруэлл помогает нам видеть искажения в словах других и искать ясность в наших собственных словах. Какой же он Яйцеголовый? Как пел Джарвис Кокер, «суки по-прежнему правят миром», и пока они у руля, без правил Оруэлла нам не обойтись.

В свете всего этого блербы кажутся чем-то несущественным. Но даже при том, что мне в моих 100 словах приходилось прибегать к маленькой белой лжи, я все равно всегда держала в уме максимы Оруэлла. В блербе, который он написал для первого издания своего эссе «Лев и единорог: социализм и английский гений», Оруэлл следует собственным правилам, и мысль, и язык его кристально чисты. Блерб заканчивается словами: «Это книга для тех, кто, с одной стороны, не стыдятся быть англичанами, а с другой недовольны той Англией, какой она стала сейчас».

Совершенно очевидно, что Оруэлл очень пристрастно относился к выбору слов, которые появлялись на обложках его книг. В написанном в 1948 году письме своему редактору Роджеру Стенхаусу – речь шла о предстоящей публикации «1984» – он пишет: «А что касается блерба, то я не думаю, что черновик, который вы мне прислали, верен по подходу. В нем книга выглядит помесью триллера и любовной истории». Вместо этого он предпочел бы сосредоточиться на «сущности тоталитаризма». И суперобложка первого издания свидетельствует о том, что он добился желаемого:

Все это произошло в 1984 году. Мир разделен на три огромные враждующие между собой сверхдержавы – Океанию, Евразию и Остазию.

Далее в блербе говорится о новоязе, полиции мысли и Большом Брате, а об Уинстоне и Джулии – в самом конце. Возможно, сейчас, когда эти термины вошли в сознание людей, которые книгу даже не читали, мы можем иначе смотреть на сложную, отчаянно грустную историю их любви. Но в те времена текст на обложке книги Оруэлла выполнял ту задачу, которая перед ним стояла: знакомил читателя с миром антиутопии.

Подобная ситуация складывалась и с блербом, который Оруэлл написал для суперобложки первого издания «Скотного двора», вышедшего в 1945 году в издательстве Secker & Warburg[139]. Простым, взвешенным тоном он сообщает нам:

Это история о революции, которая пошла не так, как задумывалось, – и о том, как превосходно можно оправдывать каждый шаг, искажающий изначальную доктрину.

Написанный Оруэллом текст использовался и годы спустя, в издании Penguin Modern Classic 1960-х годов он повторен почти дословно. А фраза «революция, которая пошла не так, как задумывалось» цитируется и в некоторых современных изданиях[140].

«Скотный двор» за прошедшие годы переиздавался много раз, и в разных обличьях, совсем недавно – в виде комикса. Он была ориентирован на студентов, хипстеров или юных читателей. Но сатира Оруэлла – это не книга для детей. Она может быть простой, как стишок, однако она жестока, как море. И все-таки когда читаешь ее, вспоминается детство – время, когда мы чувствовали несправедливость и беспомощность куда острее, чем на любом другом этапе жизни.

Думаю, именно поэтому некоторые из наиболее успешных блербов к «притче» Оруэлла опубликованы на изданиях для юных читателей, и написаны они очень простым языком, вроде такого:

Давным-давно в Англии была очень необычная ферма, которая называлась «Усадьба». На этой ферме жили множество удивительных животных, они помогали заботиться о ферме, но сами эти животные были не очень счастливы…

И все же самый сильный блерб к Оруэллу из недавно мной встреченных был вовсе не к книге. Он был написан для видеоигры «Скотный двор», вышедшей в 2020 году к семидесятипятилетнему юбилею романа. Думаю, Оруэлл – любитель популярной культуры, от историй для мальчишек в Boys’ Weekly до детективов, – его одобрил бы. Этот текст, появившийся на сайте Steam – эквиваленте Amazon для геймеров, – использует язык, который дойдет до всех, кто понимает, что такое честная игра:

В «Скотном дворе» Оруэлла животные свергли своих эксплуататоров – людей. И теперь они сами за все отвечают[141].

Далее следует объяснение, почему «Скотный двор» стал культовым: «Благодаря пониманию того, как можно злоупотреблять властью, и того, как поколение за поколением стремятся к более справедливому и равному обществу, где многие не будут страдать под властью немногих». Но больше всего мне нравится конец:

Играйте, чтобы почувствовать себя внутри классической притчи. Играйте, чтобы попробовать себя в управлении фермой – или потому, что хотите, чтобы анимализм распространился по всей планете. Играйте, потому что всегда хотели взглянуть на проект с точки зрения коров. Играйте, потому что Боксер заслуживал лучшей доли.

Упоминание о Боксере отсылает нас к самой сути: детскому ощущению того, что «так нечестно». Об этом как раз и писал Оруэлл: о том, что в малом и доходчивом скрыта грандиозная мысль.

В «Политике и английском языке» Оруэлл дает грандиозный совет всем копирайтерам: позвольте мысли самой найти слова: «Может быть, лучше всего не прибегать к словам, покуда вы не проясните для себя смысл через образы и ощущения. После можно выбирать, а не просто принимать, слова и обороты, которые лучше всего выразят значение…» Поэтому, чтобы не утратить ясности, думайте о чем-то конкретном из того, что вам надо описать, будь то факт, число, запомнившаяся фраза, заметная деталь или же старая рабочая лошадь, отправленная на живодерню. И слова придут сами. Просто, прежде чем произнести что-то, подумайте, о чем вы хотите сказать.

Чепчик уберите!

Джейн Остин

Всем известно, что каждое посвященное Джейн Остин сочинение должно начинаться словами «Всем известно, что…». И, опять же, как всем известно, Джейн Остин – самый раскрученный бизнес-проект во всей английской литературе, за исключением разве что Шекспира.

Маргарет Дрэббл сказала: «Если б обнаружился дотоле неизвестный роман Джейн Остин, возрадовались бы так, как не ликовали бы по поводу никакого иного литературного открытия». Читатели ее любят, и за дело – за шесть великолепных романов.

Разве существует какой-либо другой писатель, который вызывал бы такое обожание? По всему миру – от Пакистана до Австралии, от Италии до Бразилии – существуют общества «джейниитов». Двухсотлетие «Гордости и предубеждения» в 2013 году было отмечено, помимо всего прочего, тематическими трансатлантическими круизами и выпуском банкноты в 10 фунтов[142]. В продаже есть книги кулинарных рецептов «от Джейн», советы, как вести себя на свидании «в стиле Остин», эмодзи, фигурки зомби «по-остиновски», танцующие уточки и, конечно же, морские свинки в чепчиках (пример рекламы: «О пушистом мистере Дарси можно только мечтать!»). Размах мерча потрясает: сумки-шопперы, формочки для кексов, носки и занавески для душа – лишь некоторые примеры из списка товаров, которыми поклонники могут выразить свою любовь к Джейн.

Ну и поскольку Остин – это очень большой бизнес, он сопровождается постоянным выходом ее романов, причем каждое новое издание нацелено на разные группы потребителей, отражая интересы, вкусы и, конечно, предубеждения, характерные для данного времени.

В 1811 году, когда из печати вышел первый роман Джейн Остин «Чувство и чувствительность» («Гордость и предубеждение» был написан раньше, но издан только в 1813-м), романы переплетались вручную: их издавали без обложек, и те читатели, что побогаче, затем отдавали их переплетать в кожу для семейных библиотек. К концу девятнадцатого века переплеты стали более декоративными. Классическим, и самым прекрасным, воплощением наиболее популярного романа Остин «Гордость и предубеждение» считается издание 1894 года, осуществленное Джорджем Алленом, с великолепной обложкой, дизайн которой принадлежит художнику Хью Томсону: на обложке вытиснен золотой павлин, символ гордости, тщеславия, внешнего блеска и показухи. Сегодня за этим изданием гоняются коллекционеры, однако за пару сотен фунтов вполне можно приобрести и сумочку-клатч с такой вышивкой.

«Павлинья» обложка была повторена в издании 2015 года дизайнером Корали Бикфорд-Смит. Оно переплетено в искусственную кожу, на которой оттиснуты блестящие павлиньи перья: такой дизайн, с одной стороны, вторит викторианскому оригиналу, с другой – делает его более современным. Как говорит Бикфорд-Смит, «это было сделано в честь издания 1894 года. У меня даже есть оригинал, это моя самая любимая обложка. Я должна была отдать ей дань восхищения».

Vintage Classics в 2014 году тоже переиздала романы Джейн Остин в ярких обложках признанной художницы и писательницы Линн Шэптон – поистине ценное приобретение для любого читателя. Дизайн обложек Шэптон – изящный, но вовсе не слащавый.

Но эти работы, скорее, исключение. Когда просматриваешь различные издания книг Остин разных времен, то видно, что издатели зачастую не могут решить, что важнее – упаковка или содержание и каким образом отразить сложную реальность ее романов. Проще говоря, они часто не в состоянии отдать Джейн должное.

Например, на многих обложках конца девятнадцатого – начала двадцатого века изображены герои, одетые по моде того времени, а не по моде эпохи Регентства. На обложке «Гордости и предубеждения» 1872 года мы видим Лидию Беннет в платье с кринолином, жеманно беседующую с группой военных, наряженных в подозрительно викторианские мундиры. А выпущенное в 1950 году издание «Эммы» (издательство John Murray) представляет нам решительную дамочку с нахмуренными бровями, алой помадой, осиной талией и прической, более подходящей Деборе Керр[143], нежели главной героине романа.

Обложки 1960–1970-х годов раскованные и забавные, с героинями, одетыми из модного тогда универмага Biba, с черными «стрелками» на веках и развевающимися волосами – психоделическая Элизабет Беннет, хипповый капитан Уэнтворт из «Доводов рассудка», ногти, покрытые красным лаком, и блербы, начинавшиеся словами: «Полная страсти комедия…»

Но это еще не самое ужасное. Пальма первенства по части полного несоответствия временам Джейн Остин принадлежит дешевым изданиям 1990-х фирмы Tor, которые позиционировали ее романы как любовно-эротические, с грудастыми дамочками на обложках и бульварными слоганами. На «Доводах рассудка» значится: «Влюбленная, последует ли она советам отца или будет слушать свое сердце?» На «Чувстве и чувствительности»: «Две сестры. Две романтические истории. Трагический рассказ о любви и обмане». (Ах, мой любимый приемчик – с числами. Хотя еще очаровательнее было бы написать: «И один трагический рассказ о любви и обмане».) А безусловным победителем становится слоган к «Гордости и предубеждению»: «Матушка ловит мужей – дочки охотятся за любовью». Нет, это не соседи стену сверлят – это Джейн Остин в гробу переворачивается!

Еще я в восторге от издания Harper для подростков. Оно выполнено в стиле «Сумерек»: темные, мрачные обложки с похоронными лилиями, вампирским шрифтом и слоганами типа «Любовь – игра» (для «Эммы»), «Любовь – начало всему» («Гордость и предубеждение»), «Любовь безмерна» («Доводы рассудка»). Блербы тоже интересны, в совершенно готическом стиле («Дарси никогда не был так околдован женщиной»). Сама себе удивляюсь, но мне это даже нравится!

Еще более невероятно издание «Гордости и предубеждения» 2013 года, выпущенное Pulp! The Classics: нарочито безвкусная обложка в стиле 1950-х с мрачным мистером Дарси с волосатой грудью (привет, Колин Ферт!), который курит сигарету и носит гал-стук. Здесь же предупреждение: «Запирайте дочерей… Дарси в городе!» Ну и, конечно же, пародия 2009 года «Гордость и предубеждение и зомби»: Элизабет, у которой пол-лица – обнаженные кости черепа.

Это все новая фишка: пересказ не просто известных, а слишком хорошо известных историй. Что ставит авторов блербов в идиотское положение: выдать сюжет сразу, хотя можно потерять интерес читателя? А может, попытаться, в зависимости от целевой аудитории, дать литературный контекст? Но это опасно, потому что вы мгновенно возвращаете потенциального читателя в школу со всеми ее «прелестями»: «“Гордость и предубеждение” начинается с самой известной фразы во всей английской литературе, это ироничный бытовой роман». Ну и так далее, простите Wordsworth Editions![144] По этой обложке плывет розовый чепчик, что характерно для последних изданий Остин: пастельные тона и аксессуары. В 2006 году Headline выпустило Остин явно для поклонниц «милоты»: обложки нежных тонов усыпаны звездочками, птичками, чепчиками и цветочками.

Многие сегодняшние издания (без учета тех, что про зомби) слишком уж вежливые и слащавые, и, боюсь, язык, которым описываются романы Остин, тоже не избежал этой тенденции. Слишком уютный, слишком приторный, слишком… чепчиковый. Хотя когда я недавно перечитала «Гордость и предубеждение», то была поражена, что книга куда более стремительная и современная, даже модернистская, чем мне помнилось. Она полна четкими, яркими диалогами, больше похожими на диалоги в фильмах Говарда Хоукса[145], чем на вежливые беседы. К тому же ее ирония безжалостна, а герои, подобно героям шекспировских комедий, прежде чем все завершится свадьбой и гармонией, балансируют на грани полнейшей беспросветности.

Конечно, я наверняка читаю в Остин то, что мне хочется, – как и поколения читателей до меня, но примечательно, что такие темы, как деньги, нищета, сковывающие женщин условности, совпадают с настроениями сегодняшних читателей и создателей кино- и телефильмов. Пока что лучшей киноадаптацией Остин был фильм Уита Стиллмана «Любовь и дружба» 2016 года, намеренно далекий от приторности. В его основе – ранняя новелла «Леди Сьюзан» о вдове-интриганке, и здесь невозможно не вспомнить о том, что Стюарт Келли называет «капелькой ироничного садизма», присущего Остин в ее ранних работах, а это, по словам одного кинокритика, «как-то оживляет все эти клише: бриджи, пуговки и бантики».

В 1998 году в эссе, посвященном гению Остин, Мартин Эмис сказал: «С каждым новым поколением проза Остин без всяких усилий обновляется. В каждой новой эпохе мы находим в ней нечто созвучное, и вот этот посвященный Остин фестиваль демонстрирует наши собственные сегодняшние заботы. Все вместе мы радостно барахтаемся в интонациях и внешних атрибутах мира Джейн, но, оказавшись с нею наедине, читатель, как правило, мрачнеет». Я, как и любой другой копирайтер, виновна в миловидности и пушистости текстов ко множеству прошедших через меня переизданий Остин, наверное, поэтому в недавних текстах я постаралась сконцентрироваться на некоторых более серьезных аспектах романов, не упуская из виду их блеск и баланс между светом и тенью.

И, как часто случается с классикой, ближе всего к сути оказались издатели литературы для детей. Мне нравится блерб на «Гордость и предубеждение», выпущенное издательством Scholastic: «Миссис Беннет отчаянно пытается найти для своих дочерей богатых мужей». Прямо в точку, не скрывая денежной темы – как поступила бы и сама Джейн Остин.

Часть 3

Как написать хороший рекламный текст

Правила для копирайтеров

Будьте сороками

Одна деталь стоит тысячи прилагательных

В будничной жизни автора текстов к обложкам есть один волнующий момент. Это когда покупатель бродит по книжному магазину (а теперь представим, что я издали за ним наблюдаю), и вот какая-то обложка привлекает его внимание. Он берет книгу, может, пролистывает ее, потом переворачивает и пробегает глазами то, что написано на задней обложке или на отвороте суперобложки. И в этот момент – а длится он очень недолго, не более тридцати секунд, – что-то в этом коротеньком тексте его привлекает и заставляет перечитать.

Каким образом издатель или копирайтер говорит с этим человеком, устанавливает с ним связь? Мы все научились принимать тот факт, что на наши слова в большинстве случаев не обращают особого внимания, что их забывают, так как же описать героя или место действия так, чтобы это застряло в памяти? Не существует «правильных» блербов, как не существует и «правильных» книг, но я думаю, что один из ответов будет таков: вы обращаете внимание на какую-то подробность, деталь.

Вот текст, который знакомит с главной героиней книги «Элеанор Олифант в полном порядке»[146]:

Жизнь у Элеанор Олифант простая. Она ходит на работу в одной и той же одежде, в обеденный перерыв ест одно и то же и каждый уикенд покупает для себя две бутылки водки. Элеанор Олифант счастлива. В ее старательно размеренном существовании все всегда на своем месте и ничего никуда не пропадает. За исключением, и то иногда, всего и сразу.

Что вам здесь бросилось в глаза? Мне – две бутылки водки и «все и сразу». Текст ясный и простой, однако в нем есть удивительные детали, ключевые слова, засевшие в мозгу. Автор пишет короткими предложениями и, самое важное, почти не пользуется прилагательными. Насколько менее действенным был бы этот текст, если Элеанор описывалась как особа «эксцентричная», «странная» или «проблемная». Здесь главное – конкретность. Надо стараться избегать туманной болтовни в описании чего бы то ни было – как героев, так и самой книги.

Одна из величайших тайн жизни: почему в книгоиздательском деле, вся суть которого – язык, мы часто используем для характеристики книг одни и те же слова? Мы постоянно употребляем прилагательные, имеющие отношение к огню и свету: за что ни возьмись, все у нас светящееся, ослепительное, сверкающее, мерцающее, искрящееся и сияющее. Еще мы очень любим «прилагательные природных катаклизмов»: разрушительный, обжигающий, мощный, сокрушительный, взрывной, потрясающий. Следом за ними идут «гриппозные прилагательные»: головокружительный, угрюмый, леденящий, болезненный. (Все вышеперечисленное можно, изменив грамматическую форму, приложить к слову «прекрасный»: ослепительно прекрасный, сокрушительно прекрасный, болезненно прекрасный и т. п.). Но книга – не вулканическое извержение и не вирус.

Один остряк разметил недавно в социальных сетях «словарик книжных блербов»: «Книга обаятельная – это когда в ней есть собака. Согревающая душу – когда есть и собака, и ребенок. Пронзительная – когда ребенок умирает. Душераздирающая – когда умирает собака». Это смешно, потому что так оно и есть. Но почему мы используем такие слова? Подозреваю, потому, что для всех – читателей, издателей, авторов – эти слова словно код. Как выразился критик Д. Дж. Тейлор, блербы – «семафор, сигнальная система, с помощью которой автор, редактор и издатель разрабатывают этичные взаимоотношения». Некоторым авторам нравятся прилагательные в блербах – увидев «восприимчивый» или «провокационный», они уже согласны на все. Но такие прилагательные – ложные друзья.

Если прилагательные бывают заклятыми врагами существительных, то зачастую они становятся и врагами самих авторов. Хемингуэй им не доверял, а Марк Твен сказал: «Поймал прилагательное – убей его». Конечно, все советы можно игнорировать. Вот Диккенс весьма положительно относился к прилагательным, и без них его невозможно представить. Но когда вы пишете короткий текст, задача которого – продать книгу, куда важнее найти какой-то пример, отличительную черту, которая сработает лучше любого прилагательного[147]. Такие примеры делают жизнь читателя легче, дают ему точку отсчета, куда более полезную, чем туманные абстракции.

Один из моих любимых описывающих персонаж блербов – тот, который дан к «Женщине в белом», где о графе Фоско сказано: «Ему нравились белые мыши, ванильные конфеты и яд». Все, без слова «зловещий» можно обойтись. Еще мне очень нравится блерб на обложке книги Патрика Гамильтона «Рабы одиночества»[148], где говорится, что героиня, молодая женщина, только к вечеру «получала крохотную порцию тушенки и картофельного пюре». После этого прилагательные «убогая» и «унылая», описывающие ее жизнь, кажутся избыточными.

Или возьмем более поздний пример – книгу Кёртиса Ситтенфелда о Хиллари Клинтон «Родэм». Вот что говорится на обложке:

«Слишком самоуверенна для девушки», – говорили о Хиллари в чикагском пригороде, в котором она росла. Умная, старательная и несколько простоватая – таково было общее мнение.

Мы видим Хиллари глазами окружающих, и сразу понимаем, что она – аутсайдер, изгой, не такая как все.

В нон-фикшн должны говорить сами факты. Они действуют куда сильнее, чем тысяча «сенсационных» или «знаковых». Текст на обложке книги Кэролайн Криадо Перес о женском неравенстве «Невидимые женщины» состоит из фактов и цифр и потому работает:

А теперь представьте себе мир, в котором телефон слишком велик для вашей ладони, где врач прописывает вам лекарство, которое не подходит вашему организму, где вы на 47 % чаще получаете в автокатастрофах серьезные травмы. Если все это звучит слишком знакомо, то, скорее всего, вы – женщина.

Или блерб к книге Юваля Ноя Харари Sapiens[149]:

Огонь дал нам власть. Земледелие и скотоводство заставили нас жаждать большего. Деньги дали нам цель. Наука сделала нас смертельно опасными. Таковы потрясающие вехи нашей невероятной истории – от ничего не значащих приматов до властителей мира.

Первые четыре предложения – короткие, и позволяют нам сразу же ухватить суть сложной, масштабной книги, однако звучат они почти как хайку. Хотя, думаю, без «потрясающие» можно было бы и обойтись.

Я, когда пишу блербы, стараюсь следовать рецепту «минимум прилагательных». Недавно мне пришлось представлять героиню подросткового романа «Остров», и я решила: лучше сообщить читателю, что ее выгнали из монастыря за то, что он ударила настоятельницу, чем описывать ее как «горячую» и «непокорную». Несколько лет назад я писала рекламный текст для раннего романа Трумена Капоте «Летний круиз» (в героине которого уже были видны черты Холли Голайтли), и мне было приятно, когда Джон Сазерленд процитировал его в книге «Как читать роман». Правда, я так и не поняла, в положительном или в отрицательном ключе, но все равно приятно! Теперь же, когда я перечитываю тот текст: «Грэйди – красивая, богатая, рыжеволосая, непокорная – была из тех девушек, на которых даже в комнате, полной других женщин, все пялятся», – я морщусь. Ну почему я не убила прилагательные и не оставила только то, что она из тех, на кого все время смотрят? Копирайтерам тоже всю жизнь приходится учиться.

Короче говоря, хороший текст позволяет увидеть за лесом деревья – а в идеале, как выразился один мой коллега, «попытаться понять, что же заставило нас войти в этот лес, чтобы и другим захотелось пойти по этой тропе». Мы должны, словно сороки, выхватывать блестящие детали. Чехов писал: «Не говори мне, что луна светит; покажи мне отблеск света на битом стекле». И желательно без прилагательных[150].

Вечно сокращаемый текст

«Режь, режь, режь. Убирай ненужные слова» («Элементы стиля» Уильяма Странка). «Убей своих любимых» (Уильям Фолкнер или, может, Аллен Гинзберг). «Уничтожай прилагательные» (Эдит Уортон). «Сокращай то, что написал, пока кровь не потечет» (литературный агент Джонни Геллер). «Урезай все, как член партии тори» (я). Резать, стричь, брить, рубить.

Язык, которым описывают процесс написания текстов, жесткий. Язык настоящих мачо. Ник Хорнби очень смешно сказал, что все эти разговорчики о физической силе – желание компенсировать «немощь» писательского труда, «попытка представить писательство настоящей работой, подобно фермерству или рубке леса. Так что вперед, юные писатели, – тешьте себя каламбурами, балуйте себя наречиями! Читатели не возражают!»

Хорнби, конечно, прав, но, увы, те, кто призывают рубить и резать, тоже правы. Цветистость лучше видна на фоне простой и точной прозы. Это действительно хорошая практика – написав что-то, перечитать на следующий день и оставить только то, что работает. Скорее всего, то, что останется, будет лучше. Или, как замечательно сказал Рэймонд Чандлер, «Пусть вас тошнит в пишущую машинку каждое утро. В полдень все вычищайте». Восхитительно. И верно. Цель, цитируя Джеймса Болдуина, «предложение чистое, как обглоданная кость».

Блерб требует жесткой структуры. Да, в нем должно нарастать напряжение, но очень сдержанно. Резать по живому, по тому, что ты написал, трудно, но это заставляет сфокусироваться на том, что ты действительно хочешь сказать. Забавно, но на то, чтобы написать кратко, требуется больше времени, потому что каждое слово в результате должно выстоять, выдержать удар. Как писал одному своему знакомому французский математик Блез Паскаль (и это очень вольный перевод): «Я бы мог сделать это письмо и покороче, но у меня не было времени».

Я заметила, что мои тексты с годами становились все короче и короче (кроме этой книги, где я не обязана уложиться в 100 слов, к тому же на ней стоит мое имя!). Иногда лаконичность была моим выбором, но чаще я подчинялась чужой воле, как правило, воле дизайнера. В конце концов, площадь книжной обложки ограниченная. Недавно мне пришлось писать тексты для серии классической литературы, где места у меня было лишь на одно предложение на задней обложке – полезный опыт. Еще никогда девиз Элмора Леонарда «Если написанное выглядит по-писательски, я это переписываю» не был таким верным. Считайте меня извращенкой, но я получаю странное удовольствие от требования уложиться в определенный объем. Для этого необходима концентрация ума и слов. Об облегающих мужских трусах тоже говорят, что они – символ свободы.

Но откуда взялась эта недавняя тенденция «как можно меньше слов» в рекламном тексте? Самый простой аргумент: мол, в наше информационно насыщенное время, когда все торчат в Твиттер, устойчивость внимания сократилась[151]. Теперь многие покупают книги через Интернет, а на Amazon в разделе «описание» допускается только определенное количество слов – после этого приходится нажимать на «читать далее».

Но есть ли в этом что-то большее? Может быть, этот тот случай, когда тексты на обложках возвращаются на круги своя. Ведь в прошлом, еще несколько десятилетий назад, они были намного короче. Во многом это зависело от размера издания. До начала 1980-х большинство книг в мягкой обложке, будь то Джефф Арчер или Пол Остер, были формата «А», чтобы помещались в кармане. Затем издательства вроде Picador начали издавать «серьезную» литературу в бумажных обложках в формате «В» – книги стали больше по размеру, длиннее стали и блербы[152].

Подобно закону Паркинсона, гласящему: «Работа занимает все время, отпущенное на нее», многие издатели стремятся заполнить все пространство обложки текстом. Только гляньте на клапаны суперобложек в любом книжном магазине – на вас обрушится лавина слов.

Текст на суперобложке одного из недавних изданий Салмана Рушди насчитывает 324 слова, и в нем указаны чуть ли не все повороты сюжета (книга называется «Два года восемь месяцев и двадцать восемь ночей», приблизительно столько же времени уходит на то, чтобы прочитать блерб). Кому нужна гигантская блямба, в которой информации как в статье из Википедии? Да никто такой блерб читать не будет.

Что подводит нас к четырем словам, проклятию издательского дела, которые никогда не должны быть напечатаны. Это все равно что сказать «Макбет» вместо «ну, та пьеса, про Шотландию», произнести вслух непроизносимое имя Божье, или – если вы поклонник фильмов ужаса – глядя в зеркало, пять раз повторить «Кэндимен». Вот эти роковые слова: «Продолжение на заднем клапане».

Вам наверняка попадались эти слова (набранные таким мелким шрифтом, словно издательство пыталось извиниться) на передних клапанах суперобложек, с которых блербы низвергались на вас лавиною. Я тоже, хоть и не часто, натыкалась на эту кошмарную фразу, и каждый раз, словно мстительному божеству, мне хотелось предать их огню и мечу.

Правил написания хорошего рекламного текста много, но одно следует держать в голове постоянно: не дайте читателю потерять волю к жизни до того, как он доберется до конца вашего блерба. Чтение блерба или любого рекламного текста отличается от чтения книги. Потому что блербы читают стоя, времени на их прочтение мало, к тому же читатель постоянно на что-то отвлекается. Исследования показали, что, глядя на предложение, мы не прочитываем его полностью, слово за словом: наш мозг догадывается, что там может быть написано, и заполняет пустоты, а наш взгляд все время – три-четыре раза в секунду – перескакивает с места на место, то есть мы читаем не по прямой линии, а как бы в форме буквы F. Пощадите глаза читателя. Они уже и так наработались.

Так к чему эти словесные кирпичи? Чтобы читатель чувствовал, что не зря выложил денежки за книгу в твердой обложке с супером? Подозреваю, что это издательская уловка, и даже, скорее, авторская: и те и другие хотят сказать первое слово (слова) до того, как их скажет критик, подсказать критику, как следует читать книгу. Журналист Том Пэйн пишет, что таким образом «издатель создает репертуар высказываний, которые он желал бы видеть в критическом обзоре».

Я надеюсь, что возврат к коротким текстам продлится. Потому что издательское дело двигается по кругу. И намеки на это имеются: снова входят в моду малые, карманные форматы, вроде серий Vintage Minis, очаровательно тонкие книги издательства Fitzcarraldo с короткими блербами. Вполне возможно, что круг замкнется, и будут обходиться вообще без блербов, их заменят списки других книг издательства, как это было в девятнадцатом веке. (О ГОСПОДИ, ТОЛЬКО НЕ ЭТО! Мне же еще ипотеку выплачивать!)

И все же я приветствую любой отказ от «продолжения на заднем клапане», хотя это и нарушает мои планы на безбедную старость. Краткости достичь трудно, но от этого она только слаще. Сенека в трактате «О скоротечности жизни» писал: «Нет, не мало времени мы имеем, а много теряем». Думаю, он имел в виду следующее: жизнь коротка, так пусть ваши блербы будут покороче.

Матерись с умом

О том, как правильно браниться

Тот благовоспитанный господин, который считает, что ругательства – удел необразованных или тех, кто не умеет пользоваться словами, просто псих хренов.

Стивен Фрай

А ругаться-то весело! И вполне интеллектуально, если верить науке. В 2015 году два американских психолога провели серию экспериментов и установили, что у тех участников, кто виртуознее ругался, и общий словарный запас был богаче. Вот их вывод: «Владение обширным табуизированным лексиконом следует считать скорее индикатором здоровой вербальной активности, нежели маскировкой ее недостатков». Как говорила Джулия Уолтерс, исполнительница главной роли в фильме «Воспитание Риты»: «Образованные-то по этому поводу не заморачиваются! Аристократы – вот кто больше всех матерятся. “А передайте-ка мне этого гребаного фазана…” и все такое прочее».

Существуют также доказательства, что при ругани активизируется больше зон мозга, чем при обычной речи. В «Семи словах, которые нельзя произносить на телевидении»[153] профессор психологии Стивен Пинкер утверждает: «Брань полнее, чем другие речевые стили, использует наши экспрессивные возможности: комбинаторику синтаксиса, ассоциативность метафор, удовольствие, которое доставляют аллитерации, размер и ритм, мыслимое и немыслимое. Она активнее использует возможности мозга, левое и правое полушария, то, что считается возвышенным и низким, дошедшее с древних времен и современное».

Пытаясь понять, почему, ударившись большим пальцем ноги или пролив бокал вина, наш вокабуляр «внезапно обращается к сексуальности, телесным выделениям или религии», Пинкер предполагает, что табуированные слова устанавливают связь с наиболее глубинными и древними областями мозга (то есть с теми, которые были у нас до того, как мы научились обрабатывать землю, менять электрические лампочки и печь банановый хлеб), а именно – с миндалевидным телом, которое обогащает воспоминания эмоциями. Когда человек видит слово-табу, его миндалевидное тело возбуждается – он даже слегка потеет. Даже те, у кого мозг поврежден или целый участок удален хирургически, все равно сохраняют способность ругаться как извозчик. (Вот те самые семь слов из монолога американского комика Джорджа Карлина: срать/дерьмо, ссать, трахаться, слово на букву «п», …сос, долбо… и сиськи. Сиськи? Какого хрена сиськи, позвольте осведомиться?)[154]

Размышляя, почему так много бранных слов имеют отношение к сексу, телесным функциям или религии, Пинкер утверждает, что их роднит эмоциональный накал – ассоциации с благоговением, страхом, отвращением, ненавистью или унижением. К тому же ругательства зачастую односложные, и в них часто встречаются такие агрессивные согласные, как f, g или k. Так что если хотите привлечь чье-то внимание, хороший способ – выругаться. Что доказано великой традицией литературной брани, начиная с «Рассказа мельника» Чосера, «Вот те стихи» Филипа Ларкина и бессмертного творения Ирвина Уэлша «На игле»:

Выбери жизнь. Выбери ипотечные платежи и стиральные машины, выбери новые автомобили, выбери сидение на софе, уставившись в экран, на котором показывают отупляющие сознание и вредные для души игровые шоу, выбери бездумно засовываемую в рот псевдопищу. Выбери смерть в собственной постели по уши в дерьме и моче под присмотром ненавидящих тебя эгоистичных, бестолковых ублюдков, которых ты породил на свет. Выбери жизнь.

Еще один шотландский ублюдок – конечно, Малькольм Такер, герой телесериала Армандо Ианнуччи «В гуще событий»[155], который довел ругань до уровня высокого искусства: «Прощай, козел, прощай», «Возвращение в Дерьмохед» и «Убери ноги с мебели, ты, мудак оксфордский, это тебе не гребаная плоскодонка».

В этих примерах бранные слова работают так здорово, потому что именно их мы ждем от рискованной комедии о худших представителях человечества. (Что касается либеральных ругательств Ларкина, которые он часто употреблял в письмах, то делал он это для того, чтобы «получатель письма почувствовал себя таким же солдатом тайной армии, что и отправитель».) Что касается всей остальной лексики сериала, то она настолько богата и метафорична, что, слушая диалоги, мы кажемся себе умнее. Вместе с создателями сериала мы участвуем в одном грязном розыгрыше. Диалоги нарочито агрессивны, они написаны так, чтобы мы, задыхаясь от смеха, все равно поеживались.

Тот, кто намеренно и провокационно бранится, вызывает у зрителя или читателя дискомфорт, а значит, нельзя отрицать, что кому-то это не нравится. Поэтому такой литературный прием следует использовать, тщательно взвесив все за и против, и только в ситуации «В экстренном случае разбить стекло». Если же применять его направо и налево или безосновательно, он теряет свои потенциальные возможности. Недавно я была на стендап-шоу, в котором каждая шутка заканчивалась словом на букву «б». Я вовсе не была шокирована, но к концу представления мне это просто надоело.

Можно ли разумно использовать ругательства в текстах блербов, задача которых – продать товар? Похоже, мода на ругательства на книжных обложках то приходит, то уходит. Название книги Сары Найт The Life-Changing Magic of Not Giving a F**k[156] сработало из-за эмоционального заряда помещенного в конец грубого ругательства, а также потому, что все это выражение полностью соответствует наплевательскому духу книги. (Имеется и подзаголовок: «Как перестать тратить время, которого у вас нет, на дела, которые вы не хотите делать, вместе с людьми, которые вам не нравятся».) Парочка слов обсценной лексики (f**k) по-умному подброшена и на заднюю обложку: «А пошло бы всё и все, кто нам не нравится, на …». Книга стала бестселлером и породила аналогичные: «Сгреби в кучу все дерьмо», «Искусство посылать на …» и «Успокойся, мать твою!».

«Дерьмовые работы»[157] – название книги покойного Дэвида Грэбера, антрополога и активиста движения Occupy, тоже сработало именно из-за удачного сочетания ругательного и обыденного, а еще потому, что это Грэбер придумал формулировку, описывающую взрывной рост видов деятельности, единственная задача которых – предохранить капитализм от краха. Здесь ключом оказалась достоверность и знание своей аудитории.

В этом случае звездочка в слове Bullshit (Bullsh*t) была совсем не обязательна – на обложке ее поставили не из ханжества, а исключительно ради того, чтобы книгу можно было рекламировать через Amazon. Теряет ли бранное слово свою выразительность, если его прикрыть вот таким фиговым листком? Думаю, что нет. Эти звездочки – нечто вроде подмигивания: а мы с вами шалуны! Корректор журнала New Yorker считает звездочки в ругательных словах «внутренней пунктуацией, эдаким фейерверком внутри слова». Конечно, есть и другие способы обойти сторожевых псов рекламы, вроде игры слов – от бренда одежды FCUK до объявления Booking.com, в котором слово booking повторяется столько раз и в таких сочетаниях, что становится понятно: этим словом заменяется другое, гораздо более похабное.

Название, содержащее бранное слово – что со звездочкой, что без нее, – также может указывать на то, что вам предстоит провести время с большим удовольствием, как с книгой «Бедная маленькая сучка» Джеки Коллинз[158] (раньше я считала, что она написала и книгу «Удачливые сучки», а потом вспомнила, что это не книга, а пародийный скетч комедийного дуэта Френч и Сондерс на сестер Коллинз). Есть еще трилогия 1970-х Г. Ф. Ньюмана: «Сэр, вы ублюдок», «Хороший ублюдок» и «Блистательный ублюдок». Если названия этих книг не воскресили в памяти акцент кокни и образы копов в автомобилях «Форд-Гранада», тогда, как выражалась маменька Бриджит Джонс, я – компот с персиками.

Однако брань срабатывает не всегда. Я помню, как однажды участвовала в мозговом штурме: мы придумывали название для книги городских легенд и додумались до «Ни фига себе» не потому, что это имело какое-то отношение к содержанию книги, а потому, что люди, столкнувшись с непонятным, восклицают что-то в этом роде. Это было цинично, за что мы и получили. К тому же мы «выпендривались», а любой, рожденный в 1970-х, знает, что ни к чему хорошему это никогда не приводило. Но это все равно лучше, чем строчка, которую я как-то увидела на передней обложке одной книги: «Охренительный бестселлер!» Я чуть в обморок не грохнулась. Несите нашатырный спирт!

У меня такое правило: если уж использовать бранные слова в блербах, то они должны соответствовать тексту книги. И уж никак на них не напирать и не стремиться превзойти в виртуозности автора, здесь важно не переступить грань. Как говорит Мэри Норрис, «никакие законы с языком ничего поделать не могут… И все равно никому не нравится находиться под постоянным обстрелом словами из четырех букв. Так что если уж мы намерены их использовать, то с умом. Непристойность должна быть с юмором».

Златовласка и три блерба

Правильное приготовление

Речь пойдет не о каше. «Принцип Златовласки»[159], гласящий, что все должно быть таким, как надо, применим ко всему: от условий, необходимых для возникновений жизни во Вселенной, до хорошо сбалансированной экономики. А уж к блербам он относится на все сто процентов.

Каждый рекламный текст рассказывает свою историю. Хороший блерб должен быть идеально сбалансирован: описывать атмосферу и место действия, включать достаточное количество деталей, не выдавая при этом лишней информации. Слишком мало всего – и читатель останется в недоумении, слишком много – утратит интерес. Он должен установить с читателем эмоциональный контакт – через саспенс, интерес, интригу, страх, юмор или радость – и быть таким, чтобы читатель захотел узнать больше. Хороший блерб – это минидрама, с собственным конфликтом и движением.

Как мы этого добиваемся? Позвольте познакомить вас с моими тремя, наверное, самыми любимыми блербами всех времен. («Наверное», потому, что сама написала тысячи блербов, а прочитала во много раз больше.)

Я отдаю честь тем, кто написал эти рекламные тексты, потому что они заставили меня что-то почувствовать, заставили меня прочесть эти книги. Они очень умно распорядились местом действия, временем действия и персонажами, но при этом сделали это все легко и без какого бы то ни было насилия. Деталей столько, сколько надо. И, что самое главное, они погружают тебя в мир книги. Итак…

Блерб № 1

«Шпиль» Уильяма Голдинга

У настоятеля собора Джослина было видение: Господь избрал его, чтобы он украсил собор гигантским шпилем. Знакомый каменщик предостерегает: у старого собора нет фундамента. Однако шпиль растет – восьмерик за восьмериком, пинакль за пинаклем, пока не возопили каменные своды и не поплыла под ними земля. Тень шпиля, падающая на простиравшийся внизу мир и на настоятеля Джослина, становится все темнее.

Я влюбилась в этот блерб еще в университете. На самом деле из-за него я и стала копирайтером. Он начинается с простого вступления, создает напряжение, использует необычные слова (вопящие камни – раз, поплывшая земля – два) и, это замечательнее всего, у него по-настоящему зловещая концовка. Я вздрогнула, прочитав о павшей на настоятеля Джослина тени. Текст поднимался, поднимался прямо в небо и вдруг упал, накрыв человека. Вы видите, что должно произойти что-то очень плохое, и вам не терпится узнать, что именно.

Текст, появившийся на позднейшем издании, практически не отличается от первого, опубликованного в 1964 году. На самом деле почти все блербы на поздних изданиях Голдинга либо идентичны, либо очень близки к оригинальным, как, например, чертовски хороший блерб на «Наследниках»: «Когда пришла весна, люди – те из них, кто еще оставались, – отправились по старым тропам прочь от моря».

Наследники Голдинга рассказали мне, что все блербы написал Чарльз Монтейт, его редактор в Faber, и он всегда посылал их Голдингу для окончательного утверждения. Монтейт распознал талант Голдинга, когда тот принес в издательство свой дебютный роман «Повелитель мух», выудил рукопись из кучи тех, что были отвергнуты, и их партнерство было одним из самых прочных и творческих во всей истории издательского дела. Накануне посмертной публикации последнего романа «Двойной язык», вдова писателя добавила посвящение: «Прежде всего, эта книга для Чарльза».

Блерб № 2

«Риддли Уокер» Рассела Хобана

«Уокером меня кличут, такой я и есть. Риддли Скороход. Хожу себе, куда меня кличут, риддлы всякие разгадываю, вот и сейчас про то пишу».

Написанный на том английском языке, на котором никто никогда не писал, и в той устной традиции, которая предшествовала написанному слову, «Риддли Уокер» поджидает нас в самом конце ядерного пути. Это книга о мире без людей, опасная и терзающая – современный шедевр.

Вот это концовочка! «Риддли Уокер» невозможно описать, не заставив читателя кинуться наутек. Действие происходит в Кенте через две тысячи лет после ядерной катастрофы, и написана книга на ломаном эстуарном английском[160], том языке, который только и помнят искалеченные обитатели выморочных земель – язык этот что-то вроде призрака навсегда погибшей культуры. Читать книгу непросто. Я считаю, что начинать блерб со странного языка, на котором написан роман, как это сделало издательство Bloomsbury, – самое правильное решение, потому что таким образом мы сразу попадаем в ее мир и слышим голос Уокера.

Этот блерб скорее показывает, чем рассказывает. Мне это не всегда по душе, но в этом случае все сделано отлично. Прилагательные неожиданные и тщательно подобранные: книга – опасная? Отсылка к языку, на котором не пишут, к древней устной традиции именно в той степени сильна и загадочна, чтобы стало понятно: книга важная, но не пижонская. А в самом конце блерба вы оказываетесь в конце ядерного пути. Рекламный текст похож на сонет, безысходный и депрессивный. Все завершается гнетущей нотой, и дело сделано. Да, книга явно не для всех, но если вы – почитатель мрачных и тревожных антиутопий, вы точно ее полюбите.

Блерб № 3

«Песнь льда и пламени. Книга 1. Игра престолов» Джорджа Мартина

Такая книга хоть где-нибудь да должна была появиться, разве не так? Признаюсь, целиком я не читала все книги «Игры престолов» (по телику, конечно, видела). Но первую все-таки осилила, и блербы к ней – настоящее совершенство. Они написаны возвышенным, но зловещим языком самих книг и телесериала. Интригующими деталями они завлекают читателя в свой мир (зима длиной в жизнь? Железный трон?), а заканчиваются обещанием волнения и возбуждения, которое предстоит испытать читателю. И, что самое важное, всего лишь несколькими словами внушается мысль о богатстве и щедром вознаграждении – очень мудрый прием, благодаря которому в ограниченном пространстве умещается целый мир:

«Играя в престолы, можно только победить или погибнуть. Середины не бывает».

«Лето длиной в десять лет. Зима длиной в жизнь. Борьба за Железный Трон начата».

«Короли и королевы, рыцари и предатели, лжецы, лорды и люди чести… В “Игру престолов” сразятся все».

Услышьте эти величественные струны и представьте вращающуюся золотую астролябию.

Работая, я часто вспоминаю эти блербы, их свет и тень, их мелодику и ритм, даже если мне надо писать рекламный текст для увесистого исторического труда или научной книги. Потому что эти принципы универсальны. Захвати внимание – и удерживай его. Заставь что-то почувствовать. Не ленись, выбирая слова. И что бы ты ни писал, всегда помни о крепкой концовке.

Гегель едет в Голливуд

Что такое питч

Противоположности – судя по тому, что говорит наука, философия и популярная в 1980-х поп-певица Пола Абдул[161], – притягиваются. Или, как говорил Карл Юнг, «если нет напряжения между противоположностями, энергия отсутствует». Это напряжение лежит в основе написания питча, который лежит в основе написания любого хорошего блерба.

Голливудский питч или, как его иногда называют, лифтовый питч – то есть умение продать идею сценария за то время, сколько занимает поездка в лифте, – вызывает в нежных душах издательских работников настоящий ужас, однако это жизненно важное умение[162]. Один известный литературный агент говорил, что не возьмет нового клиента, если тот не в состоянии изложить идею своего произведения, или провести питчинг, в двенадцати или менее словах. Каждый фильм, телесериал или книга могут быть изложены в виде питча. Если помните, романистка Элизабет Бьюкен называла такое краткое изложение «спинным хребтом» книги. Оно заставляет нас думать о том, что на самом деле важно, о сути сюжета или идеи, и для этого требуется определить, в чем противоположность, противостояние. Что рождает напряжение, в чем суть конфликта, от чего мурашки бегут по коже? Столкновение каких элементов высекает искру интереса и цепляет нас?

Я намерена теперь обратиться к диалектике Гегеля, но прошу вас сильно не пугаться. Это всего лишь разработанная немецким философом девятнадцатого века теория противоречия. У вас имеется тезис, или идея, которая вступает в противоречие с антитезой, или противоположной идеей, что ведет к возникновению синтеза, то есть чего-то нового. И такое происходит постоянно. Именно таков алгоритм нашего существования как человеческих существ – мы все время меняемся, нас все время что-то меняет, – следовательно, именно это должно лежать в основе всех историй, которые мы рассказываем. Или, как говорил драматург Дэвид Мамет: «Теза, антитеза, синтез: мальчик встречает девочку, мальчик теряет девочку, мальчик снова обретает девочку – акт первый, акт второй, акт третий».

Сценарист Крэйг Мэйзин, на счету которого удостоенный наград сериал «Чернобыль», большой мастак по части гегелевской диалектики. Он объясняет, что она значит в применении к процессу написания сценария: «Это постоянные изменения. Каждая сцена начинается с какой-то истины, потом что-то происходит. И в конце сцены возникает новая истина, и поехали, поехали, поехали». Конечная цель, говорит он, «нарушение равновесия». Должна образоваться точка, в которой возникает противоречие, предмет разногласий, спора, поиска доказательств. «Мужчины и женщины не могут быть просто друзьями. Лучше смерть, чем жизнь в рабстве. Жизнь прекрасна, даже если кругом сплошной кошмар. Если верить в собственное величие, станешь великим. Любишь – отпусти. Вот все это и требует доказательств».

Вот все это и есть питчи, и я готова поспорить, что вы узнали фильмы, о которых он говорит. Лучшие голливудские питчи как раз и воплощают эту идею противопоставления или контраста. Мой список лидеров таков. «Я – легенда»: «Последний человек на Земле вовсе не одинок». «Социальная сеть»: «Нельзя завести 500 миллионов друзей, не нажив ни одного врага». «Феррис Бьюллер берет выходной»: «Борьба одиночки за легкую жизнь». И бонусом – питч к «Бонни и Клайду» за виртуозное использование эллиптической конструкции: «Они молоды… Они влюблены… Они убийцы».

Что касается книг, то такая техника противоположности, противоречия отлично представлена на обложках, например, «Конклава» Роберта Харриса: «Божья власть. Человеческие амбиции», или «Найти Элизабет» Эммы Хили: «Как разгадать тайну, если не помнишь зацепок?» Этот прием также хорошо срабатывает в нон-фикшн, как, например, для книги Джона Аллена Паулоса «Математик играет на фондовой бирже»[163]: «Он просчитал все шансы. А его все равно кинули». В этой формулировке есть что-то очень привлекательное: ритмика хорошей шутки.

Конечно же, такие короткие и емкие строчки вовсе не обязательны. Множество книг становятся бестселлерами и без ярких каламбуров. Их цель, скорее, развлечь, порадовать. Заставить нас рассмеяться или задуматься, но все-таки попытаться написать что-то такое особенное стоит. Ведь подобные строчки нацелены в самую суть того, ради чего книга написана, и на них уже можно строить что-то более подробное.

Взгляни на арлекинов!

Точки и тире

Ну как, поискали их глазами, верно? Уверена, что да. В конце концов, восклицательный знак – самый громкий (если так можно сказать о чем-то присущем только письменной речи), самый привлекающий внимание знак препинания. Здесь я хочу поговорить о силе знаков препинания, но не в том смысле, как их расставлять по правилам. На эту тему книг хватает. Меня интересует использование знаков препинания (которые изначально были предназначены для того, чтобы мы могли без потерь добраться из конца в конец предложения) для достижения литературного эффекта. Речь пойдет об еще одном оружии в арсенале копирайтера, который использует их и как средство убеждения, и просто ради удовольствия – даже когда это делается с нарушением правил. Причем в особенности если с нарушением. Как говорит Стивен Кинг, «язык не обязательно должен всегда быть при галстуке и в зашнурованных ботинках».

Одной из величайших радостей тинейджеров 1980-х годов – помимо фильмов Джона Хьюза и возможности носить длинные волосы – чтение журнала Smash Hits в пору его расцвета. Рассказы о непочтительной, фееричной, эгоистичной поп-музыке с веселой беспечностью нарушали все правила грамматики английского языка. Благодаря гениальности авторов, я до сих пор думаю о сэре Поле Маккартни как о «Макка-Вакка-Пальцы-Вверх», а о вокалисте норвежской группы A-ha Мортене Харкете как о «Мортене-Снортене-Фортене-Хортене».

Но самое изумительное – это как вольно они пользовались знаками препинания. Саймон Ле Бон из Duran Duran был исключительно «поп-звездой Саймоном Ле Боном». Одного восклицательного или вопросительного знака было явно недостаточно, если можно использовать три и более. Когда какая-нибудь звезда возвращалась после недолгого перерыва в карьере, писали: «опять! Опять! ОПЯТЬ!!!» Smash Hits, помимо того, что помог мне полюбить английский язык, показал, что точки и тире – это чертовски весело.

Поэтому имеет смысл начать с восклицательного знака, который, как предполагается, произошел от латинского восклицания, выражавшего радость, – io, что можно перевести приблизительно как сегодняшнее «ура!». До середины семнадцатого столетия он считался «символом восторга» или «указанием на восторг». Затем он стал чаще использоваться для выражения тревоги или как предупреждение: «Стоп! Огонь!», но с началом нашей цифровой эры снова начал возвращаться к своим более радостным корням, стал приветливее и позитивнее, веселее и дурашливее, дружелюбнее и теплее, хотя порой и взывает о помощи.

Почти все мои знакомые (ну да, я работаю в издательстве, где люди приветливы и дружелюбны) пользуются им в деловой переписке: «Большое спасибо!», «Удачи!», «Хороших выходных!» А я порой даже ставлю несколько воскликов подряд. Терри Пратчетт, как-то написавший, что «пять восклицательных знаков подряд – верный признак больного ума», наверняка усомнился бы и в моем душевном здоровье.

Многие языковые педанты жутко злятся из-за чрезмерного использования восклицательных знаков, иные даже готовы прибить за это. Марк Форсайт, автор книги «Введение в красноречие», пишет: «Обычно я спокоен как удав по части знаков препинания, но восклицательные знаки доводят меня до бешенства. Нет, я нисколько не возражаю, если их используют именно для восклицания (“О, Господи!”) или как предупреждение (“Стоп!”). Но того, кто использует восклицательный знак, чтобы выразить удивление каким-либо фактом (“Пирамидам уже более 5000 лет!”), мне просто утопить охота». Марк, не надо, оно того не стоит!

У восклицательного знака славная литературная история – как в названиях книг, так и на обложках. Особенно много их в названиях детских книг из-за мгновенной ассоциации с удивлением, волнением и весельем. Особенно их любил доктор Сьюз[164]:

Поздравляю!

Сегодня твой день.

Ты очутился в Великих Краях!

Ты теперь далеко-далеко!

Набоков в названии своей книги «Взгляни на арлекинов!» поставил этот знак, чтобы подчеркнуть детскость («Взгляни на арлекинов!.. Играй! Создавай мир! Твори реальность!»). Свои мемуары выдающийся физик Ричард Фейнман озаглавил «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!»[165], и это сразу говорит нам о том, что у ученого было отличное чувство юмора и что он в душе оставался ребенком. Что же до книг Джилли Купер «Клево!» и «По местам!», то какой еще знак здесь поставишь? Ну а если серьезно, то вспомним великую американскую сагу Уиллы Кэсер «О, пионеры!» – заголовок она позаимствовала из стихотворения Уолта Уитмена, а также «Эй, Нострадамус!» Дугласа Коупленда: здесь восклицательный знак как бы понижает, уравновешивает серьезность темы.

Многие писатели считают, что восклицательный знак следует использовать экономно. Элмор Леонард подсчитал, что «на каждые 100 тысяч слов прозы дозволено не более двух-трех восклицательных знаков», хотя при тщательном исследовании выяснилось, что сам он на 100 тысяч слов использовал аж сорок девять воскликов. Диккенс швырял их тоннами, что вряд ли может шокировать его читателей, но куда более удивительно то, что Джеймс Джойс употребил целых 1105 восклицательных знаков в 100 тысячах слов. Вот тебе и раз!

Признаю, что порой восклицательный знак выглядит слишком уж крикливым, как аниматор, который веселит детишек, а сам помирает от скуки. В лучшем же случае он действует как некий литературный насос для накачки текста, приподнимая его в более высокую, волнующую тональность. Восклицательные знаки передают восторг или нарастающее отчаяние, например Нора Эфрон пользуется этим в совершенстве: «Я в листе ожидания! На сумочку! На сумочку за десять тысяч долларов, которая по итогу будет забита старыми коробочками от “Тик-Така”!»

Более функционально и столь же полезно тире[166], оно отделяет вводные компоненты в предложении – другими словами, дополнительную информацию – и помогает копирайтеру прерывать повествование, при этом предложение выглядит привлекательно и добавляет абзацу живости. Я использую их очень часто, возможно даже слишком (вместо скобок).

Вопросительный знак – также очень удобный инструмент, я применяю его в трех случаях:

1. В начале блерба к книгам нон-фикшн, чтобы привлечь любопытного читателя.

2. Как часть списка внутри текста, тем самым давая понять читателю, что книга отхватывает множество тем и что читатель сможет получить ответы на многие вопросы.

3. В конце блерба, когда больше уже и сказать нечего, особенно потому, что в книге не так уж много событий, но я не хочу, чтобы потенциальный читатель об этом догадался, поэтому намекаю ему, что впереди его ждет нечто невероятное.

Вообще-то я думаю, что в названиях серьезных книг вопросительного знака быть не должно, за исключением книг из серии «помоги себе сам» или произведения Филипа Дика «Мечтают ли андроиды об электроовцах?». Я как-то работала с одним автором, который непременно хотел поставить вопросительный знак в названии каждой своей книги, вроде «Британия: Демократия?». В таких случаях книга выглядит как студенческая курсовая или как анахронизм из 1940-х – «Куда идешь, Германия?». В общем, когда хотите применить вопросительный знак, то спрашивайте себя: он будет вам полезным союзником?

А теперь переходим к моему любимому знаку препинания… к этим трем могущественным точкам, знакам судьбы, напряженного ожидания или непристойного предложения, намекающим на то, что остается несказанным или недосказанным. Если вы считаете, что восклицательный – знак с плохой репутацией, то готовьтесь к встрече с настоящим предметом ненависти всех педантов.

Немецкий философ и критик Теодор Адорно, который очень ревностно относился к пунктуации и считал, что точка с запятой похожа на вислый ус, был весьма строг к многоточиям и считал их признаком небрежного письма, халтуры, «предполагающим, что горе-журналист не взял на себя труд додумать мысли и ассоциации, или что их у него попросту нет и теперь типографика вынуждена их симулировать».

Многие критики усматривают в многоточиях склонность к коммерческой, шаблонной манере письма, ленивый способ выразить что-то волнующее, или пугающее, или судьбоносное (та-да-да-дам!), или когда в старомодных любовных романах с помощью многоточия хотят намекнуть, что пара намерена предаться любовным утехам, но пусть читатель сам вообразит, как все там обстояло. В книге Eats, Shoots and Leaves Линн Трасс[167] цитирует скетч Питера Кука и Дадли Мура, в котором они признаются, что до сих пор, видя в тексте многоточие, «испытывают неловкость».

Умберто Эко именовал многоточия «бледной немочью», а Елена Ферранте недавно написала, что решила вообще обходиться без многоточий, поскольку ничто, ни в жизни, ни в литературе, не должно оставаться недосказанным (хотя и допускает, что визуально и в переносном смысле они привлекательны, как «торчащие из воды камни, прыгая по которым можно перебраться через ручей, не замочив ног»).

Я думала, что Трасс примется палить по многоточиям изо всех орудий, однако она на удивление к ним терпима, правда, оговаривает, что их можно использовать только в следующих случаях:

Для указания на то, что в цитате пропущены какие-то слова.

Чтобы закончить пассаж на интригующей ноте (что касается «интригующей ноты», то она считает, что это «отличный способ заканчивать все на свете»).

Я, конечно, будучи бесстрашным рубщиком цитат, согласна с ней по первому пункту, а уж тем, что она одобряет многоточия в конце предложений, особенно довольна. Когда пишешь блербы для определенного рода книг – триллеров, шпионских романов, ужастиков, – это сокращение очень удобно, оно интригует, вызывает любопытство, даже вопреки намерению. Достаточно глянуть на шкаф с книгами Лена Дейтона в нашем доме: блербы к половине из них заканчиваются многоточием, и каждому понятно почему.

Эти таинственные точки можно видеть на первых обложках большинства триллеров:

Не стоит недооценивать женщину, которой нечего терять…

Далекий остров. Приглашение умереть за…

Вы полагаете, что вы в безопасности, но что, если… за вами кто-то наблюдает!

В художественной литературе эти три точечки встречаются гораздо реже, но все же порой попадаются, при этом в самых неожиданных местах, вроде блерба на обложке сатирического романа «Какое надувательство!» Джонатана Коу[168] о пришедшем в упадок аристократическом семействе. Блерб заканчивается следующим образом: «И как только незадачливый биограф отправляется по следам жадности, коррупции и аморальных поступков семейства Уиншоу, для них наступает возмездие…» А вкупе с восклицательным знаком в названии (книга – настоящий кладезь знаков препинания!) это многоточие – словно ироничный намек на комедийный ужастик, снятый по ее мотивам. Или, может, копирайтер хотел создать напряжение…

Налет театральности присутствует и в блербах к книгам Анджелы Картер: «Из логова фантастического и сказочного, из области бессознательного…»; «Вкусите запретный плод хаоса…»; «Кто она, Софи Февверс, любимица европейских столиц, полуженщина-полулебедь… Или это все фальшивка?»

Вы можете возразить, что во всех примерах – как коммерческой, так и «серьезной» литературы – многоточия совершенно не обязательны, и, скорее всего, будете правы. Эти предложения вполне могли бы обойтись и без них. Но, как сказал Стивен Фрай в ответ на критику – мол, он вполне мог бы обойтись без бранных слов, поскольку в них «нет необходимости»: «Необходимости в этих цветных носках нет. Как и в том, чтобы здесь лежали вот эти подушки. Но хоть кто-нибудь взял да и написал: “Я был шокирован, увидев здесь эти подушки. Они что, так уж необходимы”? Так ведь нет же. То, в чем нет необходимости, и делает жизнь такой интересной».

Другими словами: почему бы, черт возьми, не украшать свою прозу такими волнующими милыми многоточиями? В писательском деле все, что доставляет удовольствие, хорошо и правильно.

А теперь преклоним колена пред богиней пунктуации. Все писатели, которых я уже цитировала, чистой воды любители по сравнению с признанным мастером этой формы, которая возвела многоточия до уровня искусства. Это Колин Руни[169].

Случилось это в октябре 2019 года, когда она опубликовала в Twitter результаты расследования того, кто слил ее частные посты в соцсетях в газету Sun:

Теперь я знаю, с чьего аккаунта это все исходило.

Я сохранила и сделала скриншоты всех историй, и по ним видно, кто именно их читал. Это был один и тот же человек.

И это аккаунт……… Ребеки Варди!

Это заявление не только вызвало бурю в средствах массовой информации и подарило Колин прозвище «Вагата Кристи», но и продемонстрировало всем, что многоточие способно создать ситуацию куда более волнующую, чем свисток судьи и жест, означающий пенальти. Да, не одна, не три, но ДЕВЯТЬ точек подряд. И когда она колотила по клавише, она прекрасно понимала, в чем сила этого знака. Феноменально, Колин… Салютую тебе!

Сделайте мне смешно

Не говори мне: “Это восхитительно” – заставь меня сказать: “Это восхитительно”, когда я прочту описание.

К. С. Льюис

Полностью согласна, Клайв. Показывай, не рассказывай. Эти слова, фигурально выражаясь (а может, и буквально), вытатуированы на груди любого писателя или копирайтера. Они – квинтэссенция того, как создаются персонажи, то есть смысл в том, что показывать характер надо через поступки или диалоги, а не выкладывая «предысторию» или информацию, подобно тому, как докладывает ее Бэзил Разоблачитель в фильмах про Остина Пауэрса. Джеймс Болдуин говорил: «Не описывай это, покажи это. Вот чему я пытаюсь учить молодых писателей. Не описывай пурпурный закат, заставь меня увидеть, что он пурпурный».

Что касается блербов, то правило «покажи, а не расскажи» вообще святое. Если вы хотите, чтобы читатель решил, что книга захватывающая и сенсационная, покажите это на примерах, на имеющихся в ней мыслях или рассуждениях. Хотите читателя испугать – так пользуйтесь языком, ритмом, чтобы нагнетать напряжение и страх. И, что важнее всего, если хотите, чтобы читатель решил, что книга забавная, то, ради бога, вставьте в свой блерб шутки, заставьте его засмеяться, а не тратьте слова впустую на описание того, насколько книга «уморительная».

Самое очевидное место для шуток – на обложках книг, написанных комиками или комедийными актерами. То есть вы думаете, что блербы на таких книгах ужасно смешные, да? А вот и не всегда. Возьмем, к примеру, автобиографию Джона Клиза «Так вот». Рекламный текст начинается словами: «Искренняя и невероятно смешная», но при этом в нем нет ни одной шутки, ни одного ехидного комментария, чтобы читатель хотя бы улыбнулся (книга распродавалась намного хуже ожидаемого, и, как мне кажется, именно из-за неудачного блерба). То же касается и автобиографии Стива Кугана «Рассеянный». Блерб на издании в твердой обложке начинается словами «Стив Куган, четвертый из шестерых детей в семье, родился и рос в Манчестере 1960-х», а затем в двухстах словах пересказывается жизненный и трудовой путь автора и уж точно не зовет нас в книгу, которая, я уверена, очень смешная. Блерб на издании в мягкой обложке получше, поскольку написан от первого лица, и в нем говорится, что здесь Стив «чуть менее отчаянно жаждет славы, чем Алан Партридж, чуть менее вспыльчив, чем тот Стив, который ест во всех заведениях Озерного края в фильме “Поездка”, и чуть менее сексуально озабочен, чем его персонаж в фильме “История петушка и бычка”». Это уже о чем-то мне говорит, но я все еще не готова намочить штанишки от смеха.

«Жизнь и смех» Майкла Макинтайра? Та же история: статья из Википедии, разбавленная словечками вроде «уморительный» или «невероятно забавный». «Звуки смеха» Питера Кея? Блерб начинается словами: «Безусловный дар Питера Кея подмечать абсурдность и странности семейной жизни заслужил широкое признание». Мы что, на лекцию пришли? Дальше все только хуже. «Жизнь Ли» Ли Эванса? Понятно, «чрезвычайно забавная книга», и НИКАКИХ ШУТОЧЕК. Читаешь, и ни разу не хихикнешь, не то чтобы хохотать в голос.

За шутками следует обращаться к блербам на автобиографиях Алана Партриджа, альтер эго Стива Кугана[170]. Да, книги заведомо «комедийные», адресованные тем читателям, которые хотят посмеяться, и блербы к «Я, Партридж» и «Кочевник» отвечают ожиданиям.

В тексте к «Я, Партридж» все на месте, все до такой степени правильно, что мне хочется обнять его автора. Цитаты из вымышленных обзоров («Очень проникновенно» – Norwich Enquirer, «Тот, к кому приковано сейчас все внимание» – TV Quick, 1994), пародийная биография автора («Алан, подобно Иисусу, посвятил молодые годы исцелению страждущих: он был диджеем на больничном радио!», наличие «заслужившего награды» авторского чата), но лучше всего – блерб на клапане суперобложки, великолепно пародирующий язык, образы и структуру блербов:

Произведение душераздирающего величия. Несомненно, одна из лучших книг последних пятнадцати-двадцати лет, «Я, Партридж» рассказывает о взлетах, падениях и середине пути одного из самых почитаемых европейских исследователей… последовательно ставящего свои яйца на кон ради блага читателя. Глубоко уважая жанр автобиографии, Партридж неукоснительно следует его традициям – вспоминает события, которые происходили в его жизни, и пишет о них в приблизительно хронологической последовательности.

Блерб к «Кочевнику» тоже смешной – хотя я скорее похлопала бы автора по плечу, чем обняла и к сердцу прижала:

Эта глубоко личная книга разделена на главы и снабжена цветной фотографией на обложке. Она глубоко личная. Через остроумные виньетки, глубокомысленные эссе и мудрые высказывания, заставляющие нас кивать головами в знак согласия, Алан проливает свет на тайны нации и его самого, делая эту биографию такой биографией, которая биографирует биографа, а также биографию определенной части Британии.

Ну а как насчет реально смешных людей, которые все делают правильно? Я обожаю текст на обложке автобиографии комика из Глазго Кевина Бриджеса «Нам надо поговорить… о Кевине Бриджесе», который высмеивает стереотипы жанра:

Автобиография комика?

Использовал ли он юмор, чтобы избавиться от неуверенности в себе?

Чтобы его не травили?

Не скрывается ли за шуточками истерзанная душа?

Страдает ли он маниакально-депрессивным психозом?

Слезы клоуна?

Да, и все это вместе.

А в качестве бонуса блерб заканчивается словечком «ботва» – замечательным образчиком шотландского слэнга, который заставляет меня неизменно улыбаться, так же, как слово «чисто» в надписи, появившейся в районе Партик в Глазго: «Борис Джонсон чисто жопа»[171].

В течение нескольких лет в издательском мире говорили об упадке интереса к мемуарам прославленных личностей, это подтверждалось цифрами, говорившими о падении продаж, к тому же бизнес-модели были рискованными, предполагавшими огромные авансы, быстрый успех и недолговечность популярности очередной знаменитости. Продажи действительно падали, но наблюдения последних пары лет показали, что читатели скорее устали от формул, по которым строились книги, чем от самих знаменитостей. Подобно любому жанру, этот тоже трансформировался – появилось много книг, в которых известные личности сочетали воспоминания с жизненными советами: «Быть женщиной» Кэйтлин Моран и «Как не быть мальчиком» Роберта Уэбба, а некоторые, вроде «Помоги» Саймона Амстелла носили даже целительный характер (подзаголовок: «КОМЕДИЯ, ТРАГЕДИЯ, ПСИХОТЕРАПИЯ»)[172].

Как и сами книги, блербы для этих звездных мемуаров в жанре «помоги себе сам» более утонченные – и в них попадаются шутки!

Возьмем книгу Сары Миллиган[173] «Как быть чемпионкой», которая обещает, что вы «будете смеяться, почувствуете себя нормальной и, возможно, принюхаетесь к своим леггинсам». Вот что написано на обложке:

Если вы начали носить очки в шесть лет, если вас травили в школе, если в тридцать лет вы жили в своей старой детской, если вас с грохотом выперли из шоу Фрэнки и Бенни, если вы плакали так долго, что в конце концов почувствовали себя великой, если ваш вариант романтической прогулки – это когда вы выгуливаете собаку, если вы носили леггинсы два дня подряд, несмотря на то, что от них воняет даже на расстоянии, тогда это ВАША КНИГА. Но если ничего такого с вами не случалось, а жаль, ТО ТОГДА ЭТО ВАША КНИГА.

Или текст на книге Джо Бранд[174] «Рожденная болтливой» (отличная шутка, Джо), в котором есть и нахальство, и мысль:

Порой женщиной быть трудно, а порою приходится быть трудной женщиной… Эта книга для тех, кто сейчас на таком же этапе жизни.

Однажды, давным (давным-давным) давно, Джо Бранд была такой, каких вы называете «хорошими девочками». Конечно, это было до того, как цинизм, женоненавистничество и общественные ожидания не принялись вдалбливать Джо, что ей следует быть стройной, женственной и скромной, а, претерпев неудачу, эти ценности отправили ее в задницу.

Мне также понравился текст на обложке «Плюнь на все: Энциклопедия Филомены», написанной восхитительно тупой Филоменой Канк – персонажем комедийной актрисы Дианы Морган:

Раз в сто лет появляются книги, меняющие мир: «Происхождение видов», «Война и мир», «1984», «Мир по Дэнни Дайеру»[175]. И вот теперь – «Разбирайся во всем: Энциклопедия Филомены» Филомены Канк.

Филомена Канк – выдающийся мыслитель XXI столетия, и в «Плюнь на все» она задается главным вопросом современности: а кому нужно так много книг? Не проще и не лучше ли, если б была всего одна? И вот она, эта одна книга – энциклопедия ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ЗНАНИЯ, от сосисок до Генриха VIII, от ситкома «Мазки кистью» до вегетарианских сосисок.

Пародийные цитаты тоже прекрасны, они заставили меня со стыдом вспомнить мое собственное былое бесцеремонное обращение с критическими отзывами:

«Это книга» – Филомена Канк

«Больше мне не звоните» – профессор Руперт Дельгадо, рыцарь Британской Империи

«…книга…» – Guardian

Все приведенные примеры либо используют, либо имитируют авторскую стилистику. И никакой пыльный издатель не пытается нудить по поводу того, какие книжки смешные – мы это и так поняли, почитав блербы.

Слегка не в этом жанре книга Адама Кея[176] «Будет больно» – тоже мемуары, правда, не знаменитости, но очень классные. Их отличает юмор висельника, который знаком каждому, кто работает, или знает того, кто работает в Национальной службе здравоохранения Великобритании.

97-часовая рабочая неделя. Решения, от которых зависит жизнь или смерть. Непрекращающееся цунами человеческих выделений. И больничный парковочный счетчик, который получает больше вас.

Добро пожаловать в мир младшего врача.

Анализировать юмор – все равно что, говоря словами Э. Б. Уайта, «препарировать лягушку. Мало кому интересно, а лягушка умирает», но это не останавливает тех, кто все время пытается этим заниматься. Среди многих известных со времен Древней Греции теорий смешного (что смех вызывают несчастья других, или что смех – выпускной клапан подавленных чувств) существует одна, которая лучше всего подходит для написания блербов – это «теория несоответствия», прославленная Кантом: когда наши ожидания не совпадают с действительностью (или заключительной строчкой).

И поэтому мой последний пример – блерб к роману «Дневник Бриджит Джонс»: это произведение продолжает традицию комических дневников незадачливых и самых обыкновенных мужчин и женщин – от «Дневника никому не известного» Джорджа и Уидона Гроссмитов до «Тайного дневника Адриана Моула» Сью Таунсенд.

Задняя обложка моего экземпляра, выпущенного издательством Picador, пестрит цитатами из отзывов (в том числе и Салмана Рушди: «Даже мужчины будут смеяться» – как великодушно!), а рекламный текст состоит всего из трех строчек:

Вызывающая городская сатира на современные взаимоотношения?

Ироничный, трагический взгляд на упадок полноценной семьи?

Или ахинея бестолковой особы тридцати с чем-то лет?

Теория несоответствия в полный рост. Требуется еще что-то добавить?

Осторожно, спойлер!

Никто не любит спойлеры. Мой главный киношный враг – трейлер, в котором рассказана вся история, так что какой смысл мне переживать и смотреть фильм целиком? Фанаты «Игры престолов» чуть не умерли, когда печально известный эпизод «Красная свадьба» был испорчен публикациями в прессе, появившимися до того, как британские зрители могли его увидеть, а Twitter рекомендует всем затыкать уши и громко петь «ля-ля-ля-ля», когда кто-то пересказывает концовку фильма, серии или книги.

Основное правило блербов – «никогда не выдавать, чем книга заканчивается», но некоторые им явно пренебрегают: имеющееся у меня издание романа Сильвии Таунсенд Уорнер «Лето покажет», выпущенное NYRB Classics, в тексте на задней обложке раскрывает два основных сюжетных поворота, что явно не понравилось обозревателям Amazon.

В подкасте Backlisted легендарный издатель Александра Прингл вспоминает, как она училась писать рекламные тексты под руководством не менее легендарной Кармен Каллил из Virago: «Мне частенько приходилось рыдать из-за моих блербов». Когда она как-то ляпнула в блербе, что герой умер, Каллил отчитала ее: «Никогда, никогда не пиши, что кто-то умер. Вот как мы скажем… Мы скажем, что он “испытал заключительный экстаз”». Вот это я называю находкой.

Когда в сюжете возникает поворот из разряда «та-дам!», ставки еще выше, чем в случае смерти кого-то из героев, хотя если вы из заядлых отгадчиков – а я горжусь тем, что, отправившись вместе с друзьями смотреть «Таинственный лес», еще до начала фильма предсказала его концовку, чем взбесила всех, – то в этом-то весь и кайф. Издательство HarperCollins превратило это занятие в инструмент продаж, развернув кампанию #WTFthatending для романа «В ее глазах»[177]. «Эта концовка», кстати, оказалась такой дурацкой, что она почти навсегда – почти – отвратила меня от игры в догадки, и только потому, что такая концовка – просто неуважение к интеллекту читателя. По книге на Netflix сняли сериал, и концовка, судя по воплям критиков «что за хрень!», осталась неизменной.

А может, можно иногда нарушать запрет на спойлеры? Ведь многие из нас перечитывают любимые книги и пересматривают любимые фильмы, хотя прекрасно знают, что там будет. Лично меня успокаивает предсказуемость. Толкиенисты знают, что в прологе к «Братству кольца» четко сказано, кто в конце трилогии кого победит, но это нисколько не лишает нас удовольствия от чтения. Как считает автор книг в стиле фэнтези Э. К. Амброуз, Толкиен спешит нас успокоить, «дав понять, что, несмотря на все трудности, которые придется испытать героям, все будет хорошо». Она видит истоки традиции «сначала спойлер» в древних устных эпосах, в которых в начале вкратце рассказывается о том, что произойдет, а уж потом разворачивается само повествование.

Имеется также Настоящее Научное Доказательство того, что спойлеры, скорее всего, не имеют такого значения, которое мы им приписываем. В 2011 году в Калифорнийском университете в Сан-Диего читателям раздали короткие рассказы таких известных авторов, как Роальд Даль, Джон Апдайк, Антон Чехов и Агата Кристи. Некоторые рассказы были в том виде, в каком они и были написаны, другие – со спойлерами в начале, а третьи – со спойлерами внутри текста. И, к удивлению исследователей, читатели предпочли версии со спойлерами, особенно с ироничными сюжетными поворотами. Так может, сам мир книги, ее атмосфера и характеры важнее тревожного ожидания? Может, наши родители были правы, говоря, что само путешествие, а не только достижение цели – тоже радость (идея, неоднократно проверенная, когда мы ухитрялись заблудиться на дорогах Мидленда и могли полагаться только на мишленовский путеводитель «Я вижу на дороге…». Я вижу на дороге фабричную трубу!).

Один из авторов, который мастерски умеет использовать спойлеры, – Мюриэл Спарк. Новообращенная католичка, она была очарована идеей свободной воли и богоподобной властью автора и часто намеренно уже в начале романа сообщала о том, что предначертано судьбой ее героям, забегая вперед и открывая неизбежно несчастливый конец. Этот своего рода фатализм, с одной стороны, доказывает ее повествовательное мастерство, с другой – заставляет читателя ежиться от изысканного сочетания судьбы и смерти. Она называла этот прием своими «скачками в будущее». И в этом же мрачном тоне выдержан блерб на обложке романа «Водительское место», который намеренно заканчивается словами о смерти героини – или предвещает ее смерть (уже в третьей главе романа прямо говорится, что героиня будет убита): «Бесконечность и вечность сплелись в последнем ужасном дне Лизы, проведенном в безымянном южном городе, где ее настиг рок»[178].

Употребленное здесь слово «рок» демонстрирует, до какой степени искусство Спарк сродни древнегреческой трагедии, а ее авторские отступления служат своего рода хором. Античные трагедии, с их мстительными фуриями, обнаженными сатирами, инцестом, выкалываньем глаз, отцеубийством, детоубийством, самоубийством, массовым убийством и вообще всеми убийствами, которые только можно вообразить, также полны спойлерами: судьба, которая настигнет своих героев, известна с самого начала. И только после этого колеса трагедии начитают вращаться. Мы знаем, что ничего поделать не можем, что нам их не остановить, облегчение приходит, только когда мы становимся свидетелями неизбежной автокатастрофы. То же самое и у Шекспира: он в самом начале пьесы задействует хор, сообщающий нам, что Ромео и Джульетта погибнут.

И все же я убеждена, что, когда мы описываем произведение, мы отвечаем за то, чтобы не проговориться сразу. Всегда где-то есть кто-то, кто не знает, как на самом деле повернется история. Так что в блербе, который я писала для школьного издания «Ромео и Джульетты», пьеса названа «предупреждением о смерти», в «Короле Лире» говорится о «скорбной пустыне безумия», а «Тит Андроник» предостерегает детей от «убийственной мести, которая вершится с невероятной жестокостью». Да, объясняюсь эвфемизмами, но когда дело касается сюжета, лучше прикрыть спину.

Некоторые, сочиняя блербы, нарочно не читают книгу целиком, оставаясь в таком же напряженном ожидании, как и тот, кто будет читать рекламный текст. Я понимаю достоинства подобного подхода, потому что тебя часто переполняют подробности сюжета. Однако я все-таки предпочитаю дочитать до конца – если у меня есть время, и в особенности прозу, часто наскоро, пропуская куски, – до того, как потом прочту книгу целиком (осознаю, что подобные действия попахивают лицемерием). Мне хочется иметь полное представление, знать, куда я иду и что меня ждет – счастливый конец или встреча с медведем гризли, чтобы я могла хотя бы намекнуть. К тому же, как сказал Гарри Бернс в фильме «Когда Гарри встретил Салли», «если я вдруг умру до того, как дочитаю книжку, то хотя бы буду знать, как она заканчивается».

Треугольник, ромб или песочные часы?

Форма блерба

Могущественна геометрия; в соединении с искусством – неодолима.

Эврипид

Форма имеется у всего, даже у блербов. Особенно у блербов. Я имею в виду не то, как они расположены на обложке, а о внутренней геометрии. У них есть структура, как у любого рассказа, есть движущиеся составляющие. И от того, как вы расположите эти составляющие, и зависит сама форма.

Альбрехт Дюрер называл геометрию основой живописи, то же можно сказать и о литературном произведении. Даже у самых нелепых, раздувшихся монстров есть своя форма. Лоренс Стерн немало позабавился на сей счет в своей «истории петушка и быка» – в романе «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена», истории, которая мечется из стороны в сторону, словно бродячий пес. Эта «автобиография» – явление метапрозы, написанное за века до того, как был придуман термин, его описывающий, – ниспровергает романную форму: в какой-то момент смерть персонажа отмечена просто совершенно черной страницей. Но самое замечательное – это когда рассказчик объявляет, что далее намерен продолжать свою историю, «в общем-то, по прямой», а затем иллюстрирует все то, что до этого происходило, запутанными, извилистыми диаграммами всех отступлений от сюжета. Критик Джон Муллен пишет: «Перед нами книга, которая сама же себя этими диаграммами высмеивает». Мне нравится сама идея передачи повествования в виде геометрических фигур.

И это подводит нас к геометрии блербов. Это не мое изобретение: идею подарил мне мой коллега, тоже копирайтер, который позволил здесь ее обыграть. Геометрическая форма не имеет никакого отношения к внешнему виду блерба, а касается того, как устроен текст. Он может иметь в изначальном фокусе что-то малое (кого-то из героев, деталь сюжета), а затем развернуться во что-то крупное (основную тему, мир произведения), или наоборот, или еще в каком-то другом порядке. Например, если придать знаменитым первым кадрам из фильма Стэнли Кубрика «Космическая одиссея 2001 года» геометрическую форму, то это будет выглядеть как песочные часы: сначала что-то большое (над Землей встает Солнце) сужается до частного (доисторическое племя обнаруживает, что кости можно использовать как оружие), а затем снова разворачивается в универсальное (космос, последняя граница!).

А что говорит блерб к роману, который Артур Кларк написал уже после выхода фильма?[179] Невероятно, но он тоже выдержан в форме песочных часов: от широкого контекста к сюжетной детали и снова к большой идее:

Ну как, разогрела я ваш интерес к геометрии блербов? Да наверняка. А вот ромбовидный блерб к «Анне Карениной» Толстого: он начинается с описания непростого существования одной женщины по отношению к обществу в целом, а потом переходит к индивидуальной истории:

И под конец, но ни в коем случае не в последнюю очередь, позвольте представить вам самую популярную модель блербов – треугольник. Он начинается с малого, и расширяется, охватывая саму историю, персонажей и основные темы:

Такой геометрией можно забавляться бесконечно. Можно использовать перевернутый треугольник или более сложное зигзагообразное построение блерба, но когда он становится кривобоким или хромым, значит, со структурой у него не все в порядке. Форма блерба – отличный способ проверить, все ли слова у вас работают как надо, и если форма подкачала, то какие-то слова надо заменить или, вообще, переписать одну или несколько частей. Не думаю, что Лоренс Стерн одобрил бы такую примитивную симметрию, однако это помогает избежать превращения нескольких предложений в кашу.

Есть и другие способы подачи истории, которую вы намереваетесь рассказать. И это подводит нас к тому, что называется вот так:

Шрифт и структура текста

Как-то я читала интервью с Салманом Рушди, в котором он рассказывал о том, как писал детскую книжку «Гарун и море историй». Он дал почитать первые несколько глав своему сыну, который заявил, что они «мало прыгают». Я поняла, что он имел в виду. Хорошо написанная вещь должна быть «прыгучей», то есть двигаться вперед и удерживать внимание читателя, и хорошо структурированный блерб тоже должен прыгать, как можно быстрее двигаясь от одного элемента к другому. Он также должен «прыгать» и по странице, что подводит нас к внешней форме блерба.

Некоторые блербы пишутся в рамках шаблона, который допускает только определенное количество слов в заданном формате. Но если ограничений нет, то неплохо заранее подумать о том, как будет выглядеть текст в печатном виде. Его можно сделать «скачущим» с помощью коротких предложений, нестандартных знаков препинания, рубленых абзацев, и, главное, не надо бояться пустого пространства.

Внешний вид блербов часто играет важную роль на задних обложках именно триллеров, это хорошо видно по задней обложке книги Люси Фоли «Список гостей»[180]:

Такой прием срабатывает и на более весомых произведениях. Блерб на задней обложке книги Фелисити Лоуренс «За покупками» выполнен в виде списка покупок, а на самом деле это – список важных тем книги, при этом их актуальность усилена «галочкой» стоящей против каждой строчки:

Такой рекламный текст не дает соскучиться, сам вид заставляет нас дочитать его до конца.

Мораль сей басни о метаморфозах? Со словами можно играть. Изменяя форму текста как в фигуральном, так и в буквальном смысле, можно заставить язык шипеть и пениться. И в заключение:

Прекрасно ужасные блербы

О, плохие блербы, вы дарите мне столько хороших минут! Я говорю не о тех блербах, которые нехороши, потому что слишком длинны, слишком скучны или автор книги на середине сам уснул – если хотите узнать, каково это, почитайте блерб на «Капитале» Томаса Пикетти. Я говорю о настоящей дешевке – о рекламных текстах, которые могли бы сопровождать такие фильмы, как «Шоугелз» или «Кошки»[181]. Я и прежде цитировала перлы оттуда, однако считаю, что некоторые совсем ужасные или безумные блербы заслуживают собственной комнаты ужасов. Каждый соответствует своему отдельному виду чуши, и я пыталась всю эту белиберду систематизировать, потому что это не только дает повод посмеяться, но также и учит нас тому, как не следует писать блербы.

Добро пожаловать в Седьмой круг блербова ада. О Господи, кого я пытаюсь одурачить? Я обожаю эти блербы.

1. Английский, но не такой, какой знаем мы

Иногда копирайтеры берут на себя смелость пользоваться словами по своему собственному усмотрению, а совсем не так, как могли бы пользоваться ими обыкновенные человеческие существа. Как если бы они сначала перевели то, что написали, через Гугл-переводчик на какой-нибудь иностранный язык, а потом снова перевели это на английский. Вот, например, что сказано на дешевейшем издании «Мэгги Кэссиди» Джека Керуака (издательство Panther):

Энергичная, требовательная девушка в женском теле, которая очаровала и сбила с толку мужчину, которого она жаждала.

Девушка в женском теле? Как-то страшновато… Сразу два очка! Блерб на «Тристессу» Керуака столь же хорош:

Новый и неуловимо иной роман о проститутке-морфинистке.

Дешевые издания классики столь же безумны; например, вот что написано на обложке изданного в 1940-х годах романа Золя «Нана»:

Во главе греховного списка самых ярких куртизанок литературы стоит Нана. Богачи оставляли у ее ног свои состояния, титулы и свою честь. Бедняки оставляли у ее ног свою любовь и даже жизни. Сладострастная и жестокая, она создала мир роскоши, который вращался вокруг ее персоны.

Имеются слова, они стоят в определенном порядке, но, может, в каком-то не том порядке? Меня сильно тревожит греховная персона Нана, поскольку вокруг нее вращается мир и толпа мужчин.

Раз уж мы заговорили о восприятии женщины как предмета, то нельзя не вспомнить об издании 1970-х годов феминистской классики Эдны О’Брайен «Деревенские девчонки», которое потрясающе бьет мимо цели. Мало того, что на обложке изображена обнаженная женская грудь (правда, слегка не в фокусе), так там еще имеется и совершенно загадочный подзаголовок: «Зеленые, как сама Ирландия, Кейт и Бэйба, деревенские девочки». «Зеленые» – понятно, игра слов – «юные», но все остальное о чем? Догадались? Я – нет.

А вот что написано на задней обложке:

Когда ирландские глаза улыбаются, вот что за ними скрыто: свежая, радостная оценка мира, по которому все еще бродят волки.

По-прежнему непонятно, но уже боязно.

Прежде чем идти дальше, не могу не процитировать настоящее сокровище – блерб на романе Тома Роббинса[182]:

В романе «Свирепые калеки», своем седьмом и самом большом романе, Том Роббинс выводит на сцену самого сложного и убедительного персонажа, которого он когда-либо создавал… В Свиттерсе нет ничего лишнего. У него не просто есть пистолет. Он и есть пистолет.

Шикарно! Даже не знаю, что мне нравится больше – «самый большой роман» или «он и есть пистолет». А дальше там еще имеются «странно приподнятые каблуки». Вроде как английский язык, но ничего не понятно. Цитата на первой обложке сообщает: «У вас мозг свернется в попытках запомнить все классные фразы». Вообще-то уже свернулся…

2. А книгу они читали?

Некоторые блербы не имеют вообще никакого отношения к описываемым ими книгам. Я часто недоумеваю: а кто их писал, какие книги они в данный момент держали перед собой и какого галлюциногенного напитка они перед этим хватанули?

Я уже рассказывала о безумных обложках выпущенного Tor собрания романов Джейн Остин, но блербы на этих обложках – вообще запредел. Непонятно, что ухитрился вычитать в «Гордости и предубеждении» автор вот этого текста:

Что делать девушке?

Бестолковая карьеристка миссис Беннет предъявляет к своим пятерым дочерям одно на всех требование.

Выйти замуж. Выйти замуж удачно. Выйти замуж ЗА БОГАТОГО.

К концу также выдается сюжет:

Миссис Беннет бьется в истерике. Мистер Беннет заперся в кабинете. Лидия сбежала с солдатом, сердце Джейн разбито. Обретет ли кто-то из девиц Беннет истинную любовь и богатство?

Это до такой степени ужасно, что даже становится прекрасным.

Классика – неисчерпаемый источник восхитительно чудовищных блербов, возможно, потому, что мы и так знаем сюжет, в отличие от автора рекламного текста, который понял книгу совершенно не так, как все остальные люди, как это видно по блербу к «Грозовому перевалу» в издании Pocket Cardinal 1950-х годов:

Хитклифф – он человек или дьявол?

Вот вопрос, который терзал Кэтрин словно тяжелая болезнь. Взглянув в дикие, сверкающие глаза Хитклифа, она бежала в ужасе…

Никогда не думала, что «Грозовой перевал» – ужастик. Подобным же образом я не смогла узнать «Брайтонский леденец» по описанию, данному в издании 1948 года:

Передняя обложка: Безумный убийца держит в страхе летний курорт.

Задняя обложка: Страх и ужас на пропитанных кровью песчаных пляжах Брайтона. Писатель Грэм Грин приглашает вас за сверкающие огнями фасады городка, прямо в больную душу ужасного убийцы.

Во-первых, сомневаюсь, что в 1940-е годы Брайтон сверкал огнями. Во-вторых, сомневаюсь, что автор блерба читал книгу.

Тот же истерический характер носит рекламный текст к «Великому Гэтсби» издания 1940-х годов:

Безумные вечеринки,

ХОЗЯИНА КОТОРЫХ НИКТО НЕ ЗНАЕТ!

Дикие оргии, легкомысленные женщины, громкая музыка, шампанское рекой. И хозяин, которого никто не знает.

Похоже, таинственность, которой окружен хозяин, здорово бесит копирайтера[183].

Ну и под конец «самый ужасный блерб из всех ужасных блербов» был опубликован на обложке первого издания «Над пропастью во ржи» 1951 года: «Каждого, кто читал рассказы Дж. Д. Сэлинджера в New Yorker, вряд ли удивит тот факт, что его первый роман полон детьми». «Полон детьми» – это зачем? Чтобы лучше распродавался? А дальше, по-моему, читателя просто послали «куда подальше», когда давали описание самого Холдена Колфилда:

Сам мальчик одновременно слишком прост и слишком сложен, чтобы мы могли что-то сказать о нем и его рассказе.

Не из-за этого ли Сэлинджер настаивал, чтобы впредь на его книгах не было никаких рекламных текстов?

3. Антиблербы

Порой копирайтер из кожи вон лезет, чтобы отвратить читателя от книги. Делается это несколькими способами. Один из них – вогнать читателя в депрессию, как это получилось на обложке книги Джин Рис «Доброе утро, полночь» 1980-х годов издания:

Саша Дженсен вернулась в Париж на две недели, в течение которых намерена вести спокойную, здоровую жизнь – эту возможность ей предоставил друг, иначе она упилась бы до смерти в своей жалкой квартирке в Блумсбери… Улицы, магазины и бары воскресили в ее памяти парижское прошлое, никчемного мужа Эно, смерть ребенка, бесконечные унижения на жалкой работе.

Вряд ли описание унижений, мертвых детей и самоубийства в жалкой квартирке способно хоть как-то вдохновить читателя.

Но этот текст – просто апофеоз позитивного взгляда на жизнь по сравнению с тем, что написано на задней обложке старого издания повести Джона Стейнбека «Рыжий пони», адресованной детям, в которой рассказывается о взрослении. Однако, прочитав блерб, впору бежать к соцработникам:

Это душераздирающая история о мальчике Джоди, который больше всего на свете хотел пони. О том, как он пони получил, и о том, как пони умер…

Но Джоди ждет, надеется и молится о том, чтобы у него снова был пони, и в результате трагедии получает его…

Кстати, там же приведена цитата из «Школьного библиотекаря», в которой говорится, что в этой повести «присутствует большинство составляющих прекрасной детской книги». «Большинство» – включая дохлых пони.

Запомните: не пытайтесь вызвать у читателя желание перерезать себе вены, пока он не откроет книгу.

Еще один чудесный способ сообщить читателю, что он уснет, читая эту книгу, – блерб вроде того, что опубликован на первом издании «Туриста в Африке» Ивлина Во, вышедшем в Chapman & Hall в 1961 году: «Очень приятное чтение на ночь (которое навеет сон на любого, кроме тех, кто страдает от хронической бессонницы)».

Но если и это не сработает, можно прямо заявить, что книга дрянная, как на старом издании Penguin Modern Classic «Послов» Генри Джеймса:

«Послы», хотя автор любил этот свой роман больше всех остальных, входит в список трех романов (последних у Джеймса), по поводу которых мнения критиков резко расходятся. Уолтер Аллен считает их «последним всплеском гения Джеймса», Грэм Грин называет все три «поэтическими шедеврами». Однако Ф. Р. Ливис пишет: «Нас призывают восхищаться “ослами”, однако, на мой взгляд, это не только не самая лучшая из его книг, но как раз очень даже плохая».

Вот тут остановитесь и подумайте. Я знаю, что блербы прошлого были менее «рекламными» и нацеленными на продажу, но в чем, в принципе, идея этого текста? Они что, таким образом попытались проиллюстрировать «эффект отчуждения» Брехта? Или попросту были ужасными снобами? Узнать нам не дано.

4. Божественное безумие

Переходим к невероятно плохим блербам. Среди рекламных текстов они то же самое, что фильмы Эда Вуда в кинематографе. Поднимают дурь до какого-то неземного уровня. И чтобы насладиться вдосталь, нам следует вернуться в 1960–1970-е годы.

Самый богатый выбор нам предлагают книги о сверхъестественном, например, «Как стать чувственной ведьмой» некоей Абрагейл или Валарии (пример: «Пусть ваш котел кипит!»), «Абсолютно неожиданные истории» («Роальд Даль поставит вас на голову, завяжет узлом, свяжет руки и заставит просить еще и еще». Исчерпывающе!), «Крабы-убийцы» («Кровавое пиршество человеческой плотью на островном плацдарме!» Особенно меня умиляет географическая точность: «островной плацдарм»). Или, может, вам по душе лепреконы-психопаты, шныряющие по подвалам замка? Вот вам блерб на романе ужасов 1966 года «Маленькие человечки»: «ЭЛЬФЫ? ДЕМОНЫ? Они говорят по-немецки. У них имеются плетки…» Здесь же цитата из New York Times: «Ужас нарастает осторожно…» Осторожно? А книгу-то там читали?

Этот блерб из первого, 1966-го года, британского издания «Долина кукол» Жаклин Сьюзан такой же кричащий и китчевый, как брючные костюмы от Pucci, которые носила писательница:

От Бродвея до Голливуда – один из самых быстро продаваемых романов, о нем говорят больше, чем о любом другом. И неудивительно! В нем больше, чем в любом другом, говорится о тайном, полном наркотиков, жаждущем любви, пресыщенном сексом, чудовищном мире шоу-бизнеса.

Верю каждому слову! Аплодисменты, пожалуйста!

Но в победители я выбрала издание 1978 года романа Джилли Купер «Имоджин». Этот блерб, за его вопиющую непристойность, я возлагаю на алтарь всех сексуальных саг Купер. Если подзаголовок на первой обложке – так, на затравочку: «Путь девственницы в высшем свете был непростым!», то сам блерб поистине оргазмический:

Девушки, подобные Имоджин, из провинциальных городков, мечтают на скучной работе о романтическом побеге на солнечный пляж, по ночам их преследуют образы стройных героев, в чьих загорелых руках они вкушают неземное блаженство. Однако мало у кого эти мечты сбываются. В «Имоджин» у инженю из сельской глубинки Йоркшира мечты сбылись настолько быстро, что она растерялась. То, как она противостоит поползновениям Ники Бересфорда, похотливого теннисного аса, и прочих распутников Ривьеры, должно вселить надежды в сердца всех нервных мамочек, чьи дочери подставляют свои нежные груди солнцу Сен-Тропе.

Сколько здесь восхитительного: деревенская инженю, нежные груди, распутники. Кланяюсь тебе, мой неприличный автор блерба. Ты подарил мне мгновенья блаженства.

Вы, именно вы! Я с вами разговариваю!

«Это ваш мозг», – человек демонстрирует куриное яйцо. Затем показывает на стоящую на огне сковородку: «А это наркотики». Разбивает в сковородку яйцо, поджаривает: «А это то, что делают с вашим мозгом наркотики. Есть вопросы?» А теперь посмотрите на эту знаменитую американскую социальную антинаркотическую рекламу 1987 года как на пример того, что психологи назвали бы «самореференсным посланием», в котором местоимение второго лица используется для пробуждения эмпатии и для идентификации. «Вы» – очень сильное слово, а, как учит Человек-паук, «большая сила означает большую ответственность».

Нам часто говорят, что самым большим воздействием в рекламе обладают слова «бесплатный» и «новый», но «вы» – серьезный претендент на эту роль. Мы наблюдаем это снова и снова – в рекламной кампании газеты Independent («Мы можем. А вы?»), «Мармайта» («Вы его либо любите, либо ненавидите») и, конечно, в старинном плакате, пропагандирующем службу в армии, на котором лорд Китченер указывает на вас перстом: «Стране нужны ВЫ». Этот плакат претерпел несколько реинкарнаций, в том числе и недавнюю, направленную на миллениалов и явно недооцененную («Уникальные снежинки, армии нужны вы и ваша способность к состраданию», «Помешанные на селфи, армии нужны вы и ваша уверенность в себе»). Господа из вооруженных сил, вы придумали отличный способ оскорбить возможных рекрутов.

При грамотном использовании местоимения второго лица способны привлекать внимание и вызывать симпатию, как в классической рекламе 1980 года виски Chivas Regal, которая на протяжении довольно длинного текста говорит о любви и восхищении отцом:

Потому что я знаю тебя всю жизнь.

Потому что благодаря красному велосипеду я стал самым счастливым мальчишкой на нашей улице.

Потому что ты разрешал мне играть в крикет на газоне…

И так далее, пока мы не добираемся до последних фраз:

Потому что я не так часто, как следовало бы, говорил тебе «спасибо».

Потому что сегодня День отца.

Потому что если ты не заслуживаешь Chivas Regal, то кто тогда?

Двадцать пять «потому что». Да, это сентиментально, но это работает, потому что звучит одновременно как что-то личное, так и адресованное всем, создает ощущение близости и тепла.

Но когда «ты», «вы» используется не к месту, это звучит обидно, подавляет. Согласно психологу Джеймсу Прайсу Дилларду, если такая конструкция «предполагает взаимоотношения, в которых слушатель находится в подчиненном положении», то она может стать контрпродуктивной. Возьмем, к примеру, недавний имейл, который мне прислали из Ocado[184], озаглавленный «Неужели вы этого еще не знали?» и с ссылкой на видео, «по достоинству оценивающему» покупки, которые я в этом году совершила. Мне нравится Ocado, я понимаю, до какой степени тем, кто придумывает подобные письма, вся эта практика наскучила – но нет, я этого не знала и знать не хочу. Меня разозлили «неужели» и «еще», разозлили своей надменной интонацией. По сути, вместо «вы» надо было написать «мы». А в таком виде обращение не достигло цели.

В блербах прямое обращение к читателю может сработать, но только если оно интригует, а не обвиняет[185]. Возьмем, к примеру, блерб на первом издании в Великобритании «Нации фастфуда» Эрика Шлоссера[186]:

Ты то, что ты ешь. Но насколько хорошо ты знаешь, что именно ты ешь?

В Британии едят намного больше фастфуда, чем в любой другой европейской стране. Эта еда отлично выглядит, она вкусная, она дешевая. Но в меню никогда не указывается, чего она вам на самом деле стоит.

Этот блерб написал мой старый босс, и, на мой взгляд, «ты» здесь поднято на тот уровень, какого это местоимение и заслуживает – к тому же признание, что фастсуд привлекателен, не заставляет читателя корчиться от чувства вины.

Местоимение второго лица также предполагает, что читатель кивнет в знак узнавания, как в блербе на обложке книги «Почему у мужчин есть соски?»:

Ну, вы знаете, как это бывает… На вечеринке вы уже выпили рюмочку-другую, и тут кто-то знакомит вас со своим другом. А друг оказывается врачом! И вам кажется, что сейчас самое время задать ему парочку странных вопросов, которые давно вас занимали, но у вас не хватало смелости спросить.

Блерб на первом издании «Шпион, выйди вон» использует «вы», чтобы подчеркнуть анонимность героя Ле Карре:

Вы каждый день видите таких, как он, в метро. И даже сотни таких, как он. Мистер Джордж Смайли, маленький, толстенький, средних лет, один из тех простых лондонцев, которые ну никак не сильные мира сего.

«Вы», «ты» срабатывают, когда их можно заменить на «любой из нас». А также, чтобы остановить нас и вовлечь в мир книги. Блерб к книге Афуа Хирш «Брит(анец)» – прекрасный пример того, как «вы», с одной стороны, обобщает, с другой – подчеркивает позицию автора:

Вы британец.

Ваши родители британцы.

Ваш партнер, ваши дети и большинство ваших друзей британцы.

Почему же у вас все время спрашивают, откуда вы?

Мы – нация, отрицающая свое имперское прошлое и расизм, отравляющий настоящее. “Брит(анец)” Афуа Хирш – очень личное и провокационное исследование того, как такое может быть, и настоятельный призыв к переменам.

Удар под дых в четвертой строчке великолепен, а его бытовая интонация – идеальное вступление к следующему серьезному абзацу.

В книге Лауры Бейтс «Выше голову, девушки» местоимение второго лица также работает очень мощно, а под конец рекламного текста (я взяла его не с обложки, а с первой страницы книги) все уже идет от первого лица, и это очень умный ход:

Вам говорят, что надо быть стройной и красивой.

Вам говорят, что юбки должны быть подлиннее, что нельзя возвращаться домой поздно вечером и лучше ходить не по одиночке, а группами.

Носить туфли не на высоких каблуках, а такие, в которых проще убежать.

Вы должны одеваться в платья по типу фигуры – «яблоко», «груша» или «песочные часы» – и подчеркивать достоинства, а не выглядеть как шлюха.

И если вы сильная личность и у вас есть собственное мнение, значит, вы надменная стерва.

Вам говорят: «Это не для девушек», «Примите это как комплимент», «Не раскачивайте лодку».

Вам говорят: «Красота внутри», но вы-то знаете, что они совсем не это хотели сказать.

Да в задницу их всех! Я здесь, чтобы сказать вам совсем другое.

На мой взгляд, очень мощный текст. Как и «Брит(анцах)», он заставляет потенциального читателя кивнуть в знак согласия, а того, кто не собирается читать эту книгу, все равно кивнуть – из солидарности.

А что насчет тех немногих книг, которые написаны во втором лице, как обращение к читателю? Блербы к ним тоже идут по тому же пути? Текст к роману Джея Макинерни «Яркие огни, большой город»[187] начинается, как и книга, с «ты», но обрывается на самом интересном месте:

Ты в ночном клубе, болтаешь с какой-то бритой наголо девахой. Клуб называется не то «Разбитое сердце», не то «Ящерица». Все в голове прояснится, стоит лишь заскочить в сортир и принять дозу Боливийского Походного Порошка. Опять же, может, прояснится, а может, и нет… Так начинается путь нашего безымянного героя по ярко освещенным улицам Манхэттена…

Не знаю, как вы, а я очень живо ощутила фрустрацию героя.

Еще один пример прекрасного использования второго лица – в блербе на книге Эндрю Ханкинсона «Ты можешь сделать что-то удивительное со своей жизнью [Ты – Рауль Моут]»:

Приходит письмо. На 29 апреля 2008 года у тебя назначена встреча с психиатром-практикантом.

Ты на встречу не идешь.

Приходит еще одно письмо. В нем говорится, что обычно они прием не переназначают, но, зная, насколько это для тебя важно, предлагают другую дату: 13 мая 2008 года.

Ты не идешь. Два года спустя ты убиваешь троих и стреляешь в себя. Тебя назовут монстром. Тебя назовут воплощением зла. Премьер-министр Дэвид Кэмерон, выступая в Парламенте, заявит, что ты – бесчеловечный убийца, конец истории. У тебя девять дней и вся жизнь, чтобы доказать, что ты не просто бесчеловечный убийца.

Вперед.

Впервые прочитав этот блерб, я уставилась на него в немом благоговении – так, наверное, средневековый крестьянин взирал на Шартрский собор: копирайтер или редактор – гении. Это вот «Вперед» в конце – от него мороз по коже. А потом обнаружила, что этот текст взят прямо из книги (как я уже где-то говорила, порой вы должны признать, что чужие слова намного лучше ваших), и что гений – Эндрю Ханкинсон. Он использует второе лицо, чтобы погрузить нас в мир, в котором смешались жалость к себе, разочарование и токсичная мужественность, в мир Рауля Моута, бодибилдера из Ньюкасла, который убил троих, а потом застрелился сам, и все это под беспрерывный вой прессы.

Не думаю, что метод Ханкинсона непременно создает сочувствие и даже симпатию, и я не думаю, что таково было его намерение. Напротив, приводя собственные слова убийцы (взятые из стенограмм и записей), автор заставляет нас понять, что мы окружены бесчисленными Раулями Моутами и что достаточно одного неправильного решения – а жизнь полна такими решениями, – такое злодеяние может произойти в любое время и в любом месте. Здесь мы видим идеальное использование «ты» вместо «любой».

Как свидетельствует этот блерб, когда местоимение второго лица используется с умом, оно обретает большую силу. Может шокировать, приглашать, заставлять думать. И потому его всегда надо употреблять с осторожностью, помнить, кто будет твоим читателем и какое воздействие оно может на него оказать.

Часть 4

Блербы и места их обитания

Виды книг

Иди и сам попробуй, раз ты такой крутой[188]

Интеллектуальная проза

У меня есть шутка по поводу интеллектуальной прозы. Ну, скорее не шутка, а убедительная медитация о любви и потере, изложенная в прозе незамутненной красоты.

Джонатан Коу

– А в книге что-нибудь происходит?

– На самом деле нет. Что, так заметно?

Мы с коллегой-копирайтером из Penguin часто ведем подобные разговоры, показывая друг другу свои блербы. Это случается, когда кому-то из нас приходится писать блерб для интеллектуальной прозы. Ну, вы знаете такие книги. Они получают всякие награды. Как правило, с сюжетом в них небогато. А если он и есть, то это либо про женщину, которая все бросила и отправилась искать себя, либо про кого-то, погруженного в думы о некоем событии из прошлого, либо про несчастного господина средних лет, у которого случилась интрижка – даже еще не случилась, а он все размышляет о том, что было бы, если б случилась. То есть все дело в характере героя и в атмосфере. Перефразируя комика Фрэнка Карсона, все дело в том, как про это рассказывается. Что, в общем-то, нормально. Многие любят такие вещи. (Хотя, как уверяет критик Джон Кэри в «Интеллектуалах и массах», на самом деле ни капельки не любят, а модернизм был придуман снобами вроде Вирджинии Вулф специально для того, чтобы недавно обучившиеся грамоте классы не лезли в писатели.)

Задача блербов для интеллектуальной литературы – ввести читателя в мир романа и убедить его, что он имеет дело с высококачественным произведением. Потому блербы грешат гиперболами, или, как сказал один писатель, «дерьмовыми превосходными степенями». Такие произведения не просто «трогательные», а непременно «глубоко трогательные». А также «глубоко личные». Это не история (боже упаси!), это медитация, исследование, рефлексия. «Чудо мастерства». Автор пребывает «на вершине своего таланта», что вызывает некоторые вопросы: ему, что, в дальнейшем суждено катиться под откос, и все, что он до этого написал, было дерьмово? Вот еще недавно в моду вошло слово «пороговый». То есть книги непременно занимают пороговое пространство – между чем? И так ли это на самом деле?[189] Ну и, естественно, «в традициях такого-то» – такое впечатление, что писатели только и делают, что передирают у других писателей.

Большинство работников издательского дела грешат подобными формулировками: знаю, сама грешила. В мире столько слов, и, давайте признаемся, иногда мы торопимся с выбором[190]. Американский издатель Уилл Шуолби как-то сказал: «Мне наверняка понравился бы такой текст на клапане суперобложки: “Это не лучшая книга автора, но, читая ее, вы получите свою порцию удовольствия”». Ах, если бы! Но мы боимся, мы взбираемся на карусель превосходных степеней, как написал об этом в своих замечательных издательских мемуарах Джереми Льюис:

Хороший издатель должен – и необязательно при этом быть циником – убедить себя и других, что, пусть на один сезон, но именно этот роман «самая удивительная вещь, которую я прочел за последние годы»… Такая совершенно искренняя готовность похвалить и поверить в свою же похвалу необходима и для тех, кто работает в издательском бизнесе, и для тех, кто от него зависит.

Так как описать и продать книгу, в которой мало что происходит, если не употреблять претенциозный язык интеллектуальной литературы? Мы с коллегой пришли к выводу, что надо создавать видимость истории, даже если ее и близко нет. Люди действительно, реально хотят знать, о чем книга. Человеческие существа всегда любили слушать или рассказывать истории – от троглодитов до телека. В книге «Животное-рассказчик» Джонатан Готтшалл[191] говорит: «Мы как биологический вид не можем существовать без историй. Даже когда тело наше спит, мозг бодрствует всю ночь, рассказывая нам разные истории». И это глубоко укоренившаяся привычка. Она совершенно естественна, о чем говорит прелестная зарисовка из Twitter:

Я, умоляя со слезами на глазах: Пожалуйста, скажите, о чем эта книга. Ну о чем!? Пожалуйста!

Книжная обложка, безжалостно: Революционный шедевр. Глубокое и трогательное повествование. Бестселлер New York Times. Пошел на хрен.

Когда я спрашиваю у кого-нибудь, что они больше всего ненавидят в обложках романов, все, как правило, отвечают: цитаты из литературных обзоров и отсутствие блерба. Потому что читатели жаждут получить хотя бы намек на то, что происходит в книге, и вы обязаны дать им хоть что-то.

Один из способов изобразить историю, когда истории нет – привести запоминающиеся, необычные подробности из описания героев или места действия (см. главу «Будьте сороками»). Второй способ: писать как можно проще. Мне нравится фраза «Этот новый роман – говорящая картина» в рекламном тексте к книге «Внесите тела» Хилари Мантел[192] (у этого романа также невероятный сюжет, но он многим знаком). Еще мне понравилась концовка блерба к роману Анны Бернс «Молочник»[193]: «Это история о сплетнях и слухах, молчании и намеренной глухоте. Это рассказ о катастрофических последствиях бездействия». Не правда ли, список крепких существительных намного привлекательнее, чем напрасно потраченные прилагательные. К тому же слово «бездействие» звучит неожиданно, его трудно предугадать.

Но моя техника при описании прозы – создать точку, в которой возникает напряжение. Другими словами, если ничего на самом деле не происходит, надо создать впечатление, что что-то может происходить. Придумай противопоставление (пусть даже из пары слов, например, как описание Флоры как «золотого тирана» в книге писательницы Элизабет Тейлор[194] «Душа доброты»). Намекни на будущее действие. Задай вопрос. Внеси нотку остроумия и неожиданности. Хороший пример – блерб на первом издании книги Оттессы Мошфег «Мой год отдыха и релакса». С одной стороны, типичная книга из тех, в которых ничего не происходит. Нервная молодая женщина из Нью-Йорка решает провести год в состоянии вызванного таблетками полусна, вот вроде бы и все[195]. То есть сюжета – минимум. Но блерб замечательно обходит этот недостаток действия (если мы вежливо отведем взор от стандартной формулы «три прилагательных и наречие» в его начале):

Шокирующий, забавный и странно нежный роман о молодой женщине, экспериментирующей с наркотической спячкой, ее поддерживает и поощряет один из худших психиатров в мировой литературе. На первый взгляд, у героини масса жизненных преимуществ. Молодая, стройная, красивая, выпускница Колумбийского университета, она живет в апартаментах на Манхэттене, оплачиваемых из ее наследства. Но за всем этим – огромная пустота, и дело не только в смерти родителей или в том, как к ней относится бойфренд, делец с Уолл-стрит, или в садомазохистских отношениях с так называемой лучшей подругой. А на дворе – 2000-й, и город, сверкающий богатством и возможностями. Почему же все так ужасно неправильно?

Мне этот рекламный текст понравился вопросом в конце – такие вопросы любят задавать психиатры, а еще употреблением слова «стройная» в описании героини: оно кажется довольно нелепым в своей честности. Далее в блербе говорится, что роман «болтает ногами, сидя на краешке 11 сентября», и это мне тоже понравилось, потому что мгновенно рождает ощущение дискомфорта.

Еще один великолепный пример, как можно сделать что-то из ничего, – блерб к роману Шандора Мараи «Угольки»[196]. В этой книге двое мужчин садятся за стол и ужинают, вот и все. Но блерб ухитряется превратить малое в большое через ритм, драму и предположения:

Тьма опускается на замок у подножья Карпат, двое предаются последней совместной трапезе. Они не видели друг друга сорок один год. На их последней встрече была прекрасная женщина, но то была встреча-предательство, три жизни были разрушены, с тех пор каждый из них одинок. Но сегодня вечером вино разогрело кровь, и пришло время поговорить о былых страстях и той роковой встрече.

«Предательство», «роковая встреча» – толком ничего не сказано, но я, читатель, хочу узнать.

Роман Джулиана Барнса «Попугай Флобера»[197] – о типе, разыскивающем птичье чучело, но текст на обложке умело обходит этот момент:

В «Попугае Флобера» вы найдете: Флобера, попугая, медведей и железные дороги; наше понимание прошлого и заграничной жизни; Францию и Англию, жизнь и искусство, секс и смерть; Жорж Санд и Луизу Колет, эстетику и джем из красной смородины, а также таинственного рассказчика – английского врача в отставке, чья жизнь и тайны неторопливо раскрываются перед нами.

Мне нравится это лишенное эмоций начало «вы найдете», после которого перед нами – список того, что «мы найдем», а в словах «неторопливо раскрываются» нам обещают действие.

А как насчет еще одного гранда высокочтимой интеллектуальной прозы Иэна Макьюэна? В романе «На берегу»[198] действия не очень-то много, о чем, к сожалению, блерб на бумажной обложке недавнего издания говорит слишком уж откровенно:

Июль 1962-го. Эдвард и Флоренс, поженившиеся сегодня утром и сумевшие сохранить невинность до свадьбы, приезжают в прибрежную гостиницу в Дорсете. За ужином у себя в номере они пытаются побороть страхи перед наступающей брачной ночью, но еще не знают о том, что события этой ночи будут их потом преследовать всю жизнь.

Я просто не уверена в том, что читатель вынесет для себя что-то из этого блерба, а хотелось бы все-таки, чтобы он вынес хоть что-то. Это напомнило мне аннотацию к одному французскому фильму, который я недавно смотрела на Netflix. «Страстная преподавательница философии средних лет после непредвиденного развода переосмысливает свою и так уже достаточно изученную жизнь». Мы с мужем посмотрели друг на друга и сказали: «Ну, там явно ничего происходить не будет». Совершенно верно, ничего и не происходило. Героиня зависла в деревне, обсуждая философию в компании каких-то студентов, а еще завела кошку. Вот, в общем-то, и все. Однако я все-таки что-то почерпнула из фильма: очаровательные парижские сцены и то, как классно Изабель Юппер хлопает дверями. Но, думаю, Netflix все же следовало хотя бы постараться пригласить нас с помощью блерба к просмотру, а не отпугивать. А еще можно было бы вместо блерба ставить заставку-колокольчик с надписью: «В фильме ничего не происходит».

И теперь мы переходим к книгам, которые преднамеренно игнорируют саму идею сюжета и экспериментируют с формой умышленно дезориентирующим способом. В таких книгах вы просто должны отдаться потоку: отсутствие сюжета в них – средство самовыражения, описанное в рекламном тексте к книге Фланна О’Брайена «Злой дух Пука, Добрая Фея, царь Свиини, я и мой дядя»[199]. В нем говорится, что это произведение – «мешанина из идей, мифологии и бессмыслицы». Но один из моих любимых образцов обложечных текстов – на твердой обложке пародийного романа Аласдера Грея «Бедные-несчастные»[200]. На самом деле здесь сразу два текста, один озаглавлен «Блерб для дорогого издания в твердой обложке», ниже – второй, под заголовком «Блерб для популярного издания в мягкой обложке», что само по себе уже метатекст. И мне приятно видеть, что второй действительно теперь украшает издание в мягкой обложке. Грей также привел пародийные цитаты («еще один экзерсис викторианского пастиша» – The Times Literary Implement) и пародийный аппарат текста, превращая все в этой книге в насмешку над самой собой.

Примером блербового постмодернизма может служить текст на обложке «Радуги тяготения» – знаменитого «трудного» (из тех, которые читают в основном пижоны) романа Томаса Пинчона[201]:

Мы могли бы сказать вам, что действие происходит в 1944 году, что главного героя зовут Тирон Слотроп, и что у него проблемы, поскольку где бы он в Европе ни занимался сексом, рядом обязательно падает бомба. Но этим содержание не исчерпывается.

Читать эту книгу – все равно что провалиться в кроличью нору и очутиться в необычном, зловещем, таинственном, абсурдном, навязчивом потустороннем мире. Как пишет Financial Times, «вам следует забыть все, что вы раньше знали о жизни и литературе, и даже о Романе».

Текст работает отлично, хотя многое в нем меня раздражает. Первая часть предполагает, что если мне, читателю, хочется связной истории, то я несколько наивна. Упоминание о кроличьей норе наводит на мысль, что это произведение вряд ли может сравниться с «Алисой в Стране чудес». И слово «Роман» с большой буквы носит несколько ироничный характер. Но, должна признать, я не принадлежу тому сегменту рынка, на который нацелены такие книги. Интересно, сколько людей, прочитав книгу, никому об этом не сказали? Думаю, ноль. Потому что для того, чтобы осилить ее, надо быть Железным Человеком от литературы, а этим определенно стоит гордиться. Этот блерб как бы говорит: «Иди и сам попробуй, раз ты такой крутой», а что это, как не вызов? Ну, по крайней мере, в блербе нет слова «медитация», и на том спасибо.

Каждый персик, груша, слива

Я нашла его. Блерб, в котором начало и конец всех блербов. Блерб-прототип. Он настолько совершенен, что мог бы появиться в полном виде из скалы или из дерева, подобно персонажам древнегреческих мифов. Это текст на задней обложке детской книжки с картинками «Пещера Дэйва»:

Познакомься с Дэйвом, Пещерным Дэйвом.

Дэйв живет в пещере.

У Дэйва отличная пещера.

Но Дэйв недоволен…

Дайв хочет новую пещеру.

Если нужен урок создания эффективного блерба, изучите «Пещеру Дэйва». Может, кто-нибудь когда-нибудь напишет об этом научный трактат. В блербе есть все, что требуется, как по части стиля, так и по части структуры.

1. В нем сразу сказано, кто главный герой.

2. Есть представление о времени и месте действия.

3. В нем используется тот язык, которым написана книга, и это выглядит увлекательно и весело.

4. Самое главное: здесь есть драматическое напряжение. История сразу же ведет нас куда-то, говорит о загадке, тайне, и мы хотим узнать, что же случится. Обзаведется ли Дэйв новой пещерой?

Сама история тоже замечательная. Как вы уже догадались, Дэйв покидает свою пещеру и осматривает новые, где встречает летучих мышей, саблезубого тигра («Дэйву не нравятся домашние животные») и человека по имени Джон, и, пройдя полный круг, понимает, что нет места лучше дома. И все это, написанное изумительно «первобытным» языком, так здорово читать вслух детям.

Сильные слова с глубоким смыслом

«Пещера Дэйва», подобно всем лучшим детским книжкам и лучшим детским блербам, напрямую обращается к юным читателям понятным и радующим их языком. Как говорит Джо Марч в «Маленьких женщинах»: «Я люблю хорошие сильные слова, которые что-то значат». Вот почему язык книжек с картинками, с которых начинается наша читательская жизнь, такой напевный. Слова и внутри книги, и на ее обложке просты, но в лучших детских книгах они полны очарования и тепла, это голос, который говорит: «Загляни внутрь», голос, который заставляет юных читателей смеяться, слушать и учиться. И лучше всего делать это в рифму.

Блерб на книжке «Каждый персик, груша, слива» (уже один этот фруктовый заголовок заставляет сердце подпрыгивать от радости) команды авторов-иллюстраторов, состоящей из Джанет и Аллана Алберг – про них как-то сказали, что «они в детских книжках словно Фред и Джинджер в танцах», – очень простой:

Глянешь в книжку

Хоть глазком —

Каждый персик

Здесь знаком.

Это невозможно не читать вслух: отличное напоминание о том, что иллюстрированные детские книжки – продолжение устной традиции в литературе. Мы рождаемся с чувством ритма и рифмы, и дети получают от них удовольствие еще до того, как начинают понимать значения слов. Поэтесса Клэр Поллард говорит: «Возьмем форму искусства, которая радует детей с самого рождения, – колыбельные. Дети всегда их слушают, хотя, возможно, и не понимают». И хорошо, что не понимают – не очень-то приятно, когда тебе поют про то, что ветка обломится и колыбелька упадет[202].

Автор «Груффало»[203] Джулия Дональдсон – безусловная королева рифмы, поэтому дети так любят ее книги[204]. И блербы на задних обложках такие же музыкальные:

Мы – кошмарная компания,

Не оставим вас без внимания!

Или:

Спасите! Груффало орешками хрустит,

А у него отменный аппетит!

Или:

Сверхчервяк ужасно длинный

Славен хитростью старинной.

Детские книжки не только заставляют язык танцевать, это еще и своего рода метакниги, они сами по себе становятся объектами[205]. Первая обложка книжки-панорамки «Дом с привидениями» обожаемого многими автора и иллюстратора Яна Пенковского – это не только, пожалуй, лучшая из трехмерных книжек, но и, вероятно, вообще лучшая детская книжка – представляет собой входную дверь в дом, зеленую, солидную, из щели для почты высовывается щупальце какого-то морского чудища, а к ручке привязана дощечка с надписью: «Входи». Задняя обложка – естественно, задняя дверь, она на замке и заколочена досками, и из-под нее тоже высовывается щупальце.

Книги Ричарда Скарри с обильными иллюстрациями, на которых изображены американские города, где самые разные звери (особенно любимой была Горилла Бананас) водят машины, работают на стройке и вообще живут своей городской жизнью. Задняя обложка «Очень занятого мира» – автобус, а блерб – это объявление на борту: «Путешествие вокруг света в девяносто две страницы! Влезай и читай: здесь целых тридцать три приключения в [тут даны изображения различных флагов] и в других странах». На задней обложке книжки «Чем весь день занимаются люди» изображена мышка, летящая в самолете, тянущая за собой баннер с надписью: «Книжки – это весело!» На задней обложке «Самой большой книжки на свете!» изображен еще один детский любимчик, Скромный Червячок в тирольской шляпе, а передняя обложка провозглашает, что эта книга «ростом с малыша, и в ней полно веселья!».

Книжки Ричарда Скарри великолепны, но моей любимой в детстве была книжка под названием «Бал бабочек». Это издание 1973 года получило кучу призов и выглядит как лихорадочный сон поклонника психоделического стимпанка. В основе – стихотворение 1802 года[206], в котором рассказывается о подготовке к пиршеству окрестных насекомых и зверушек. Проиллюстрировал книгу Алан Олдридж, тот самый, который делал конверты альбомов «Битлз» и The Who и одно время руководил командой художников в Penguin Books. Картинки – соня в вечернем наряде, лис в поезде, одетый как мистер Панч, улитки, которых несут по воздуху бабочки, кузнечик в маске свиньи, червячок в маске слона! – и зачаровывали, и тревожили меня. Все было таким странным: какие-то полутемные сцены, тщательно прорисованные детали – ножки насекомых, коготки, клыки, усики, от этого мурашки бежали по коже. А еще мне нравилось (и нравится до сих пор) то, что там был блерб, выполненный в виде приглашения на праздник:

То есть даже намекалось, что насекомые не только страшненькие, но могут быть еще и опасными. Но после такого приглашения меня уже ничто остановить не могло. Никогда так не осознаешь книгу как предмет, как в детстве, когда ее можно было грызть, обожать, брать с собой в кроватку, рассматривать, пока они не разваливались[207], вглядываясь в каждую деталь на обложке и внутри (плюс заключительный приз в виде загадок, интересных фактов и игр, призванный смягчить впечатление от концовки), а потом, уже позже, читать и перечитывать, в моем случае еще и блербы.

Мне очень приятно было узнать, как разволновалась Люси Манаган, впервые прочитав блерб на суперобложке – это была книга «Доброй ночи, мистер Том»[208]: значит, не я одна такая. Люси Манаган пишет: «“За два дня до объявления войны в 1939 году”, – так начинался блерб на клапане суперобложки. Это было потрясающе! До этого у меня еще не было книжек с суперобложками!» Сегодня школьникам рассказывают о том, как делаются книги, как они пишутся, и о рекламных текстах тоже! И все равно я постаралась познакомить свою племянницу с блербами еще тогда, когда она была маленькой. Это очень разумно – привлечь внимание детей к книжным обложкам, познакомить их с самой сутью «книжности», дать им возможность поиграть с формой книги.

Прекрасный пример – обложка «Грибка-Страшилища» Рэймонда Бриггса, ставшей теперь уже классической сказки про высокомерного брюзгу, чья работа – пугать людей по ночам. Если теперешние бумажные обложки забиты цитатами из критических обзоров, то задняя твердая обложка оригинального издания предлагала нечто вроде иллюстрированного путеводителя по миру Страшилища («Анатомия Страшилища устроена так, что он не боится сырости и холода»), здесь также рассказывалось о том, что помогало ему выживать в сухости и под солнцем, в том числе значился и «импермитор – устройство для смазывания внутренней поверхности штанов Страшилища посредством накачивания в них маслянистой слизи». Фу-у-у! Очень неожиданный текст, поскольку не боится странных и незнакомых слов (эта книжка с картинками предназначена для детей от шести до десяти лет), но блистательный, потому что детям нравится все гадкое и отталкивающее.

Тем, кто пишет тексты для обложек детских книг, все время надо помнить, что они разговаривают с двумя разными аудиториями – с детьми, которые, возможно, уже учатся читать слова на обложках, и с родителями, которые покупают им книги. А также учитывать еще школьных учителей и библиотекарей. Так что зачастую приходится писать блербы как бы на двух уровнях – привлекательные и для юных читателей, и для старшего поколения: им предназначены хвалебные цитаты (излюбленное слово в них – «классика», поскольку взрослым нравится думать, что они вкладывают деньги во что-то имеющее долговременную ценность). Как, например, на обложке книги Джудит Керр «Тигр, который пришел выпить чаю»[209]:

Звонок в дверь раздался в тот момент, когда Софи с мамой сели выпить чаю. Кто бы это мог быть? И уж кого-кого они не ожидали увидеть на пороге, так это большого, мохнатого, полосатого тигра!

«Современная классика» – Independent

Книжка с картинками, разошедшаяся многомиллионным тиражом, без которой немыслимо детство.

И все довольны!

Но прежде чем оставить книжки с картинками, надо сказать хоть несколько слов о Беатрис Поттер. Лучше всех о ней сказал Клайв Джеймс: он очень точно объяснил, почему с маленькими детьми можно говорить сложным языком:

Ее истории обаятельные и привлекательные сами по себе, в основном благодаря ее очень точному, порой довольно жесткому чувству языка… В истоках поэзии Беатрис Поттер – проза, точнее, сама речь. Дети готовы слушать одну и ту же хорошую историю по тысяче раз, поскольку то, что хорошо, – то хорошо.

Многие из нас впервые встретились со странными, длинными, незнакомыми словами именно в книгах Беатрис Поттер: «изобильный», «взмолиться», «оскорбиться» – вот лишь некоторые из тех, что особенно интриговали меня в детстве, а она намеренно вставляла в каждую историю хоть одно трудное слово. И это снова отсылает нас к ритму и рифме: даже если мы не знаем значения конкретного слова, мы все равно его чувствуем, и на интуитивном уровне понимаем смысл. Блербы на книгах Беатрис Поттер намеренно простые: либо перечисление других книг, либо короткие цитаты из текста – зачем пытаться усовершенствовать совершенство?

Ну а когда дети становятся старше и начинают помогать выбирать книги для себя? Что ж, вот здесь по-настоящему и начинается веселая игра с блербами.

Квиииииииииип!

Это, если вам интересно, звук, который издает Свинка Сирена (или «вопль тревоги»). Ну конечно же! А что еще это может быть? Это одно из восхитительных слов, которые использовала детский копирайтер Сара Топпинг в начале каждого блерба на серии книжек «Свинки в самолетах». Она проработала копирайтером пятнадцать лет, сначала в издательстве Puffin Books, а потом как фрилансер, создавая блербы для самых разных детских книг, от Роальда Даля до Гарри Поттера. Я спросила ее о том, как писать блербы для детских книжек, и вот что она сказала:

Ой, это так весело! Существует масса возможностей поиграть со словами и фразами, которые просто забавно читать и восклицать вслух. Это особенно справедливо в отношении всяких веселых детских книжек: фразы из них просто просятся на обложки. С каких только словечек я не начинала блербы! «Ой, вонючка!» (на книжке Стивена Батлера про мальчика, который провалился в унитаз) или «Фантастик-баббли-крамбо» из историй Джереми Стронга, оттуда же «Сквигли! Сплур! Ху-Ху!», а каждый блерб на книжках серии «Свинки в самолетах» начинался со звука сирены: «Квииииииип!» Эти книги созданы, чтобы вызывать улыбку. И я надеюсь, что читатели начинают улыбаться, уже увидев обложку.

А как она добивается того, чтобы говорить с юным читателем на одном с ним языке, понять, что ему может быть интересно?

Читая рукопись, я высматриваю отрывки, в которых больше всего подробностей и в которых слышится голос автора – увидев такое на обложке, всегда можно понять, что ждет внутри. Меня часто спрашивают, читаю ли я все те книги, к которым пишу блербы, и в большинстве случаев мой ответ: «Да». Я не смогу написать рекламный текст, если не знаю, что происходит. К тому же я должна убедиться, что прониклась интонацией книги, тогда смогу отразить это в блербе, не пытаясь говорить с читателем свысока.

Отсюда ясно, сколько труда вложено в слова, которые кажутся такими простыми и легкими. Возьмем блерб, который Сара написала для книжки Джереми Стронга «Бэтпентс!», предназначенной для детей от семи до девяти лет, а в этом возрасте дети с удовольствием хихикают над всякими глупостями. Задняя обложка – яркая, пестрая – прекрасно гармонирует с текстом:

НА-НА-НА-НА-НА-НА-НА!

БЭТПЕНТС!

БЭТПЕНТС – обезьяна-орангутанг, невероятно, полностью ВОЛОСАТАЯ! Она любит скакать по деревьям, а еще она любит яблочный крамбл. Но больше всего она любит свою семью, Лавхартов и всякие приключения, в которые они отправляются вместе…

ХОЧЕШЬ ЕЩЕ БОЛЬШЕ ГЛУПОСТЕЙ? Вступай в БЕЗУМНЫЙ КЛУБ…

ФАНТАСТИК-БАББЛИ-КРАМБО!

(Внимание! Имеются побочные эффекты: надорванные животики, боли в щеках, а также слезы из глаз.)

ВНИМАНИЕ! СВЕТ! КАМЕРА! БЭТПЕНТС!

Мне нравится этот безумный сумасбродный тон, жаль, что взрослые блербы не отсылают нас к музыкальной заставке «Бэтмена». Наверное, только в детских книжках рекламный язык текста может быть таким раскованным, веселым и ярким.

Возьмем, к примеру, популярные книги Энди Стэнтона про мистера Бяка[210]. Понятия не имею, что означают слова «Шабба мне в бороду!» в начале блерба, и все же они заставляют меня улыбаться. Помещенная здесь автобиография самого Энди тоже работает на рекламу: «Прежде чем стать детским писателем, он читал киносценарии, работал маркетологом, мелким служащим в Национальной службе здравоохранения, воробьем на полставки и даже виноградинкой»[211].

Еще один способ, помимо эмоциональных восклицаний, начинать блербы к детским книгам – это призывы к действию: «Вопи от смеха», «Вернись вовремя», «Хохочи так, чтоб носки с ног слетели», «Войди в этот темный лес», «Осторожно! Не открывай этот гроб!» Или надпись «Хватай метлу, грядет волшебная неразбериха!» на первой обложке классической серии Джилл Мерфи «Плохая ведьма»[212], в которой говорилось об академии магических наук задолго до появления Гарри Поттера, с тем только отличием, что героиня Милдред Хаббл в этом заведении – самая нерадивая ученица. Этот текст напрямую призывает читателя: пошли с нами!

Иногда блерб представляет собою визуальную игру, как, например, на задней обложке книги Энди Шеферда «Мальчик, который выращивал драконов»[213]: она представляет собой список того, что делают драконы («Какают в папину кашу? Поставьте плюсик»). Задняя обложка книги Энди Гриффита «Просто глупо!» выглядит как опросный лист:

Эта книга вам подходит? Пройдите этот дурацкий тест и узнайте сами!

На вашей двери, которую надо толкать, написано «тянуть», а на двери, которую надо тянуть, написано «толкать»?

Считаете ли вы, что способность забить рот до отказа зефирками есть признак высокого интеллекта?

Услышав окрик «Эй, дурак» вы автоматически оборачиваетесь?

Результат: одно очко за каждый ответ «да».

Вы невероятно глупый. Вам эта книжка понравится.

Помимо того, что, оказалось, удивительным образом много авторов носят имя Энди, эти примеры говорят о том, что в детских книжках нет той почтительности к пунктуации, правилам грамматики и вообще к языку, которая обязательно должна быть в книгах для взрослых.

Все это, как говорит «БДВ»…[214]

Гобблфанк – играем словами

Если хотите вспомнить, каково это – жить в мире детей, встаньте на четвереньки и поживите так с недельку.

Роальд Даль

Разговор о детских книгах будет неполным без упоминания Даля – гиганта детской литературы, шпиона, летчика, создателя «Абсолютно неожиданных историй» и, прежде всего, лингвистического гения, придумавшего такие слова, как шишгурцы, медузлики, клубнипекс, гобблфанк[215]. (Слова придумывала и Энид Блайтон, но я так сильно ее люблю, что посвятила ей целую главу, см. «Обыкновенная волшебница».) У каждого есть своя любимая книга Роальда Даля, моя любимая – «Дэнни – чемпион мира», в основном из-за незабываемого описания огромного пирога со свининой «и с вареными яйцами, запрятанными в разных местах пирога, словно сокровища». В детстве я была жадиной (такой и осталась), и эти слова на всю жизнь впечатались в мою память.

После выхода в 1961 году «Джеймса и гигантского персика» детские книги Даля распродавались миллионными тиражами, с самыми разными обложками: от тщательно прорисованных иллюстраций Фейт Жак из моего детства до кинетического дизайна Квентина Блейка. В дополнение к коротенькому блербу на задней обложке старого издания Puffin, был еще длинный рекламный текст на первой странице самой книги. Блерб на моем оригинальном издании «Чарли и шоколадной фабрики» заканчивается словами: «Без ограничений возраста, но с гарантией удовольствия для всех старых и малых, которые способны наслаждаться Горячим Мороженым, Съедобными Подушками из Зефира и Жвачкой-Обедом мистера Вонки». Фрэнсис Спаффорд вспоминает: «Какими надежными казались издания Puffin, в которых на первой странице было длинное описание самой истории, и автором этих описаний всегда была редактор Кэй Уэбб». Я тоже так думаю: тебя словно брали за руку и вводили в книгу.

А что насчет текстов, которые сейчас публикуют на обложках Роальда Даля? Они тоже подбадривают и заманивают читателя? Копирайтер Сара Топпинг за последние несколько лет написала десятки текстов для обложек Роальда Даля, о чем любезно мне рассказала:

Время от времени обложки книг обновляются или делается новый дизайн, чтобы привлечь новую аудиторию, или отметить круглую дату, или чтобы об этих книгах заговорили снова. Я имела удовольствие написать три раунда блербов для детских книг Роальда Даля, а это означало три совершенно разных метода описания каждой из его книг. Так каким же образом приходилось это делать?

Раунд первый: надо было связать описания книг с впервые проводившимся в 2006 году Днем Роальда Даля. В тексте я использовала смешные слова, заманивающие читателей, или, как в «БДВ», гобблфанк, чтобы описать сцены и ситуации. Я также написала новую мини-биографию Роальда Даля, чтобы познакомить с ним юных читателей.

Раунд второй: на этот раз тексты были сосредоточены вокруг одного или двух главных героев. Блерб для «Чарли и шоколадной фабрики» начинался с описания Чарли Бакета, потом я переходила к мистеру Вилли Вонку, Золотым билетам и чудесам, которые поджидали на шоколадной фабрике.

Раунд третий: блербы для новых обложек, посвященных отмечавшемуся в 2016 году столетию Роальда Даля. На этот раз я сосредоточилась на всяких проделках, на темной стороне Даля. Теперь на задней обложке шла цитата из книги, а сам рекламный текст был внутри. Это давало мне больше места и больше свободы, так что я могла упоминать некоторые весьма противоречивые подробности.

Смелый шаг – дать на обложке слова самого Даля, хотя далеко не все дети знают, о чем именно эта книга, но, возможно, герои уже вышли за пределы конкретного произведения. Интересно отметить, что в этих трех вариантах обложек, о которых говорит Сара, имя автора с каждым новым изданием становилось все меньше: от полного доминирования в дизайне до равновесной роли. Возможно, это признак того, что его творения живут теперь собственной жизнью, как некоторые мюзиклы, фильмы и культурные иконы.

Что еще бросается в глаза в рассуждениях Сары о детских блербах – помимо того, что для нее это была Лучшая Работа на свете, – так это то, что ты должен уважать свою аудиторию. Она также работала в Pottermore (теперь это Wizzarding World) – официальном сайте всего, что с вязано с Гарри Поттером, и говорит об этом так:

Когда я писала для Pottermore, важно было помнить, что преданность и любовь фанатов безгранична. Их любовь к Гарри Поттеру и Wizarding World буквально ощутима, а глубина знаний и страсти неизмерима. Все, что ты делаешь, должно быть тщательно выверено, это должно быть и занимательным, и фактически точным. Работа для этого сайта требовала подробного исследования темы, перечитывания книг, пересматривания фильмов, чтобы понять, о чем будут говорить фанаты, и суметь подать какие-то вещи под новым углом.

Трудно представить себе более требовательную аудиторию, чем юные фанаты Гарри Поттера. Когда пишешь о книгах определенных авторов, на тебя давит груз культурных ожиданий. С одной стороны, ты должен помнить о том, что они – современные классики, с другой – понимать, что некоторые читатели знакомятся с ним впервые. А как насчет «классических» классиков? Как сделать так, чтобы книга девятнадцатого века звучала свежо, волнующе и привлекательно для современного юного читателя, а не казалась старомодной, не имеющей никакого отношения к сегодняшней действительности и, вообще, скукотищей из школьного списка?

Подход Сары к издаваемой Puffin классической серии звучит как инструкция. Она считает, что для юного читателя важнее всего – герои, с которыми он сталкивается при чтении книги, и, обозначив для себя как тему «Найди сегодня для себя нового друга на всю жизнь», она написала «Азбуку Приключений», в которую собрала самых знаменитых героев детских книг – эта азбука публикуется в каждом новом издании. Вот она:

Потрясающе, правда? Мне особенно нравится последняя строчка, в которой говорится, что ребенок сам решает, как будет выглядеть герой, который возникает в его воображении в процессе чтения. Это признание того, что чтение в юном возрасте дает обостренный творческий опыт и что книги, которые мы читаем тогда, навсегда остаются в наших сердцах, пока мы не вырастаем, и все становится еще острее и интенсивнее.

Темные материи

Подростковая литература – самостоятельный жанр, при этом все, что может быть о ней сказано, перекликается с тем, что я говорила ранее: а именно, изобретательно пользуйтесь словами, чтобы захватить воображение аудитории, и при этом никогда – никогда! – не смотрите на читателей свысока. Я помню, какой была в этом возрасте, и понимаю, что чтение для подростков – очень серьезное дело. К такому читателю нельзя относиться свысока, но и «заворачивать в вату» его тоже нельзя. Блерб на оригинальном издании «Пустельги для отрока» Барри Хайнса[216] объявляет: «Эта книга – пощечина тем, кто полагает, что представление о единой средней школе ограничивается бесплатным молоком и апельсиновым соком для всех». Никто ни с кем цацкаться не собирается.

В подростковом возрасте мы все открыты для грандиозных, подрывающих основы идей, великих страстей, смерти, секса, разрушения и рассуждений о фатуме и роке – вспомним «Брата по земле» Роберта Суинделлса: там и ядерный апокалипсис, и даже, прости господи, каннибалы. Как говорит Супер Ханс в «Пип-шоу»[217], когда они с Джереми собираются собрать группу: «Первым делом надо нагнать страха… Как можно больше ужаса».

Главное – опасность, риск. Если ты подросток, абсолютно все имеет значение, и в блербе надо говорить о чем-то грандиозном. Блерб на моем старом издании вышеупомянутой антиутопии не бродит вокруг да около, а начинается словами: «Дэнни повезло, он выжил в ядерном холокосте. Но повезло ли?..» Слышите грозную поступь рока? В блербе на «Восходе тьмы» Сьюзен Купер[218] для пущего эффекта приведено пророчество из самой книги:

Когда подступит Тьма, шестеро остановят ее,

Трое из Круга, трое с дороги;

Дерево, бронза, железо; вода, огонь, камень;

Пятеро вернутся, а один уйдет.

Это вызывает чувство тревоги, подобно словам, выгравированным на кольце в «Братстве Кольца» («Воедино сковать их и ввергнуть во тьму…»), и напоминает мне о том, как подростком я любила все зловещее. Блерб на первом «Северном сиянии» – первом томе трилогии Филипа Пулмана «Темные начала» – начинается словами: «Не было бы этого дитя, мы все были бы мертвы».

Но больше, чем демоны, драконы и даже сам Саурон, подростков, конечно, пугают мысли о «настоящем сексе». Поэтому спасибо, что есть Джуди Блум, замечательный человек и писательница, которая поняла подростковые страхи по поводу груди, месячных, мальчиков, и не только поняла, а написала об этом так, что мы смеялись, переставали бояться и, самое главное, что-то наконец поняли. Книга «Навсегда» – это чудесная и в те времена скандальная история о (трепещите!) двух подростках, предающихся сексуальным утехам, безнаказанным и не отягощенным чувством вины, прежде чем расстаться друзьями. Обложка на современном издании куда изысканнее, чем та, что была на книге моей юности, которую мы с девчонками передавали из рук в руки, смущенно при этом хихикая. Глянцевая, простая, на ней изображена вишенка, наверху – лишь одна строчка: «Все в жизни случается впервые». Блерб, на мой взгляд, тоже очень хорош:

Помните свой первый раз?

«Навсегда» – по-прежнему самый смелый, свежий, честный рассказ о первой любви, первом сексе и первом разочаровании, когда-либо написанный именно для подростков. Эта книга опередила свое время и даже спустя сорок лет остается бестселлером, автор которого – Джуди Блум, удостоенная многочисленных наград. «Навсегда» – подростковая классика в новой обложке, готовая встретиться с новым поколением читателей.

Помимо того как создатели новой обложки обыграли идиому «потерять свою вишенку», мне понравился позитивный и прямой тон блерба, в котором лишь намекалось на риск разочарования. Мне также любопытно: а не адресован ли этот блерб матерям, покупающим книгу для дочери-подростка, ведь вопрос «Помните свой первый раз?» обращен скорее к взрослой женщине, стремящейся каким-то образом поговорить на трудную тему с дочерью. Или, возможно, мне кажется, что все мамы похожи на мою, которая покупала мне книжки вроде «Откуда я вышла?» или «Что со мной происходит?»; мне было так неловко, что я прятала эти книжки под кроватью.

Это, конечно же, весьма далеко от невинности «Пещеры Дэйва», но все равно это детское чтение: писатели и любимые герои, взяв нас за руку, отправляются вместе с нами в путешествие по тропе, именуемой взрослением. Слова всегда имеют значение, но, возможно, в юности они имеют более интенсивное, решающее значение[219]. И слова, что внутри книг и на их обложках, помогают нам понять, кто мы есть на самом деле и кем хотим стать.

Сделайте меня лучше

Самопомощь

Саморазвитие – вот основа истинного роста личности.

Вы могли бы подумать, что вполне простительно, будто эти слова принадлежат облаченному в льняные одеяния загорелому калифорнийскому гуру физического и духовного здоровья. А на самом деле их написал шотландец по имени Сэмюэл Смайлс, это он придумал слово «саморазвитие» и в 1859 году издал книгу-бестселлер с таким названием, в которой демонстрировал читателям, как усердием добиться успеха. Вообще-то о саморазвитии писали еще античные философы. Как и у всех других литературных жанров, границы этого тоже расплывчаты – книги по саморазвитию говорят то о бизнесе, то о духовности, то о здоровье, то – недавняя мода – об уборке в доме. И ни над одним из жанров не насмехаются с таким удовольствием: «Не могла бы ты заткнуться, дорогая, пожалуйста, я пытаюсь достичь бездумности» (Эдина из телесериала «Еще по одной»).

Но сам жанр тоже развивается. Разговаривая с директором по связям одного весьма успешного издательства книг по саморазвитию, я поняла, что мои прежние представления об этих книгах – с унылыми белыми обложками, испещренные крупно набранными шарлатанскими обещаниями: мол, прочтя сей труд, вы гарантированно станете счастливее, богаче, стройнее, популярнее, и вообще, – безнадежно устарели. Да, эти заплесневелые экс-бестселлеры по-прежнему имеют место быть, но жанр сам по себе движется вперед.

Сегодня, когда знаменитости и даже лица королевской крови публично говорят о душевном здоровье, представление о жанре, воплощенное в образе Бриджит Джонс, которая, хватанув водки, читает «Как заставить мужчин хотеть то, что они думают, что не хотят», кануло в прошлое. Теперь все пишут о самозаботе. Цель – «жить хорошо». Ушли прочь крикливые, сомнительного вкуса обложки, их место заняли книги благопристойные, с хорошим дизайном, которые не стыдно читать в метро. Если эти книги – источник внутреннего комфорта и вдохновения, тогда и приобретение их должно стать первым шагом на пути к заботе о себе.

Но если внешний вид таких книг и стал изысканнее (вспомните обложку «Счастья» Ферн Коттон[220] в пастельных тонах), блербы к ним следуют прежним моделям: поставить проблему, предложить решение и, самое главное, дать обещание. Это обещание должно быть главным – в тот же миг, как вы взяли в руки книгу, продемонстрировать, что все ваши прежние представления были неправильными. Этим объясняется, почему в названиях книг так часто встречаются слова «Ключ», «Секрет», «Величайший секрет» («Узнав этот величайший секрет, вы сразу обретаете свободу»). В блербе также должно присутствовать сочетание чего-то невероятно амбициозного с достижимым, совсем как в блистательной последней строчке рекламного текста на книге Джайлза Брандрета: «7 секретов счастья»[221]: «Эта книга не просто улучшит вашу жизнь – она ее продлит». Но обещания должны нажимать на правильные эмоциональные кнопки. «Как-то раз мы вынесли на обложку слово “стресс”, – рассказывал мне тот самый директор по связям, – но потом поняли, что не следует подчеркивать проблемы. Нам нужно говорить о покое, а не о стрессе. Не о том, что читатель чувствует сейчас, а что будет чувствовать».

Автор детективов Софи Ханна такой фанат книг по саморазвитию, что даже написала руководство – «Как затаить обиду», а в книге «Счастье, тайна: 66 попыток ее разгадать» признавалась в любви к жанру. Я спросила, что она думает по поводу прямолинейности всех этих обещаний:

Я полагаю, блербы к таким изданиям должны быть прямолинейными, ведь они больше похожи на вызов сантехника, это же не романы Аниты Брукнер[222]. Вы покупаете услуги, обращаетесь к таким книгам, чтобы они решили проблему, и блербы должны твердо обещать решение, подобно тому, как сантехник твердо обещает починить протекающий кран, иначе вы не стали бы платить за его услуги заранее. Такие блербы выполняют свою задачу. К тому же не надо бояться ненароком выдать сюжет.

Я собираюсь показать вам три шага (в стиле текстов книг по саморазвитию) работы схемы «проблема/решение/обещание» в разных вариантах этого жанра. Начнем мы с вот такого:

Красивое тело

Я использую этот собирательный термин как некий зонтик для всего, что имеет отношение к физическому здоровью. Многие такие издания адресованы тем, кого мой знакомый издатель называет «аудиторией бро: молодые люди, добивающиеся самооптимизации через физическое совершенствование». Они занимаются триатлоном и ходят в спортзалы. Предпочитают книги с четкой конкретной информацией, без всяких там отступлений и лирики, такие как «В форме за 15 дней» Джо Уикса[223] или «Тело 24/7» Мэтта Морсиа (именуемого «британским фитнесс-блогером № 1»).

Главное в описании книг по самореализации – цифры. Они дают почувствовать, что перемены достижимы и понятны, и порой достаточно небольших изменений, как, например, в тексте на обложке «Атомных привычек»[224]: «Вставайте на пять минут раньше, делайте два отжимания в день, и ваша жизнь полностью изменится», или как на книге доктора Рангана Чаттерджи «Почувствуй себя лучше за 5 минут» (первая обложка – настоящий кладезь обещаний: в кружочке сообщается, что это «советы тем, кому за 30; как за 5 минут похудеть; как улучшить свой сон и многое другое», а рядом телеведущий Крис Ивенс именует автора «одним из самых влиятельных врачей в стране»)[225].

Бестселлер персонального тренера Джеймса Смита «Книга не про диеты» (за которым последовал труд «Не про советы») выводит маскулинную энергию на новый уровень. Название дает нам понять, что это не очередные слюнтяйские рассуждения про салатики, однако блерб следует традиционной модели. Обещание в подзаголовке: «Обрети контроль. Обрети уверенность. Измени свою жизнь», в блербе в эдаком залихватском стиле описывается проблема («Надоело все время носить черное и раздеваться исключительно в темноте?») и предлагается целый список решений, плюс еще одно обещание в конце («Эта книга поможет вам снова управлять своей жизнью»). Просто рай для бро и учебник самопомощи[226].

Но этот раздел – не только про тестостерон. Обложки руководств по здоровому питанию вроде невероятно успешного «Малюсенького кусочка», как правило, опираются на авторитет реально существующих женщин, с которыми можно ассоциировать представления об успехе, и пестрят словами вроде «легкий», «простой», «стройность», а также цифрами. Книги жанра «гипер-ЗОЖ» ориентированы на молодых женщин, у которых есть время и средства на то, чтобы заботиться о себе (знаю, знаю, это стереотип, не стреляйте в пианиста). Яркий представитель – самодовольная Гвинет Пэлтроу[227] во всей ее свежевымытой славе[228]. Ее книги – замаскированные под разговоры о кулинарии советы по стилю жизни, а на обложках изображена она сама, улыбающаяся, полная здоровья и сияющая чистотой, как и ее кухонная утварь, в орнаменте из слов «чистый», «сияющий», «дом» и «исцеление». Еды на виду практически нет. Так что давайте честно: на самом деле это не про еду. Это про то, что, если мы будем есть как Гвинет, мы тоже можем стать чистыми, совершенными и сияющими.

Кстати, я обнаружила, что существует и антигвинетовская книга, которая называется «А не ошибается ли Гвинет Пэлтроу по поводу всего на свете? Как знаменитость продает нам эликсир здоровья, красоты и счастья». Но, что поразило меня больше всего, так это блерб на книге – он следует всем правилам жанра: подчеркивает авторитетность и знания автора («исследователь законодательства в области здравоохранения Тимоти Колфилд»), называет проблему («на наши цели и решения относительно здоровья влияет культ знаменитостей») и обещает «практичный и основанный на фактах подход к навязанным знаменитостями правилам». Бинго! Кому нужна самореализация, если можно получить столько удовольствия от одного только блерба? Что подводит нас к следующему виду…

Поиск счастья

Если название предыдущего раздела я сравнила с зонтиком, то этот – настоящий шатер. Он включает в себя все: от осознанности до взаимоотношений, от тревожности до совершенствования по всем параметрам, потому что имеет дело с одним и тем же вопросом – нашему состоянию и тому, как мы с ним управляемся. Вопрос один, вечный, упаковка разная.

Больше всего в книгах этого жанра бросается в глаза язык, которым они написаны. Их аудитория – люди постарше, чем потребители книг, о которых говорилось в предыдущем разделе, и в основном женщины. Поэтому язык большинства блербов – снисходительный, умиротворяющий, дарующий прощение («и мы там бывали, и мы такое видали»). Такой вот тихий разговор, фразы, часто начинающиеся с «мы». И здесь не обходится без знаменитостей.

Так, на обложке «Быть собой: руководство по осознанности для тех, кто на грани» Руби Уэкс[229] написано:

Мы все задерганы и измучены…

Пятьсот лет назад от стресса не умирали: мы сами придумали это понятие, и теперь позволяем ему нами управлять. Руби Уэкс показывает, как с помощью простых действий, позволяющих дышать, думать и жить в каждый данный момент, можно избавиться от стресса навсегда.

Позвольте Руби стать вашим проводником на пути к вам самим, но более здоровым и счастливым…

Я прямо чувствую, как у меня от этих слов снижается давление.

Главное в таких блербах – признание нашей хрупкости, уязвимости, того, что все мы совершаем ошибки, как в тексте на книге Элизабет Дэй «Все сложно»[230], основанной на ее популярном подкасте «Неудачи»:

Эта книга для тех, кто когда-то потерпел неудачу. Значит, эта книга для всех…

Заканчивается блерб так:

Потому что, узнав, как пережить неудачу, мы лучше понимаем, как добиться успеха. А это необходимо всем нам.

Мне нравится, как этот блерб превращает негатив в позитив. В лучших традициях всех книг – от русских романов до древнеримских философов, от пособий по архитектуре до хрен знает чего, – обещающих счастье в самых невероятных местах. Самые выразительные примеры тому – книги об уборке. Руководства, подобные популярным книжкам гуру уборки миссис Хинч и недавней книге телезвезды Стейси Соломон «Чистота и порядок. Организация, творчество и создание счастья в беспорядочном мире», на первый взгляд – о ведении домашнего хозяйства, а на самом деле о борьбе с тревожностью. Когда большой мир пребывает в хаосе, эти книги говорят о том, как держать под контролем свой малый мир.

Блерб на задней обложке «Чистоты и порядка» демонстрирует это по полной программе:

Если вы сейчас это читаете, значит, у нас с вами есть нечто общее…

Я из тех, кому трудно усидеть на месте, моя форма медитации – что-то делать руками или хотя бы наводить порядок в ящиках. Для меня это возможность хоть на минуту забыть о том, что происходит в мире.

Я надеюсь, что эта книга поможет и вам отключиться хоть на мгновение и что вам понравится то, что вы читаете, и, может быть, вы даже попробуете сделать что-то из того, о чем я пишу.

Вы попадаете в зону, где вас ни за что не осудят, автор – друг, который крепко держит вас за руку. А это порой нужно каждому, особенно во времена больших перемен. Что плавно подводит нас к следующему разделу:

Круговорот жизни

Под этим я разумею рождение и смерть. Жизненные стадии – наверное, та самая область, где люди, которые «никогда не читают ничего про самореализацию», все-таки читают книги про самореализацию и самопомощь, а именно – книги о воспитании детей.

В «Поэзии как лекарстве» издатель Уильям Сигхарт говорит, что две главные эмоции, владеющие родителями, – любовь и страх: «Эта любовь – самое замечательное, что существует на свете, – на самом деле очень пугает». Быть родителем – значит бояться с того самого момента, как узнаешь о беременности, до того времени, когда ребенок может позволить себе сводить тебя на ужин в ресторан. И поэтому родители ищут поддержки у экспертов. Ценятся авторитетность и долгий опыт. Эксперт должен быть настоящим квалифицированным профессионалом, а не «сертифицированным коучем» или «блогером», на которых я натыкалась, когда мне самой понадобилась такая помощь.

Практичные бестселлеры со стажем вроде «Чего ожидать, когда ждешь ребенка» («Лучшее в мире пособие для беременных»)[231], также опираются на цифры:

Тираж книги «Чего ожидать, когда ждешь ребенка» составляет 18,5 миллионов, ее прочли 93 процента женщин, читающих книги о беременности, а в USA Today ее назвали «одной из самых влиятельных книг за последние 25 лет».

Еще одно руководство, призванное смягчить родительские страхи, называется «Как взрастить ребенка и вытолкнуть его наружу» (великолепное название). Чтобы подчеркнуть надежность автора, под ее именем большими буквами написано: «АКУШЕРКА». Акушерка в униформе появляется на обложке и другой книги: эта картинка наверняка должна успокаивать будущих родителей.

Но как только родителям удается, сохранив ребенку здоровье, произвести его на свет, как в силу вступают другие страхи. «О Господи, неужели так будет всегда?»

Страх присутствует в заголовке книги Оливера Джеймса «Они тебя достают», а также в подзаголовке: «Как выжить в семье». И название, и подзаголовок смело попадают прямо в точку. Но рекламный текст – «Неужели ваши взаимоотношения строятся по той же деструктивной модели? Вам кажется, что ожидания, которые предъявляет вам семья, загнали вас в угол? Вашей жизнью правят ревность или конкуренция, или вам не хватает уверенности в себе?» – загнал в угол меня, а это вряд ли тот эффект, на который рассчитывал автор блерба.

Куда лучше текст на обложке книги Филиппы Перри «Как жаль, что мои родители об этом не знали (и как повезло моим детям, что теперь об этом знаю я)»[232]. Для меня это – мастер-класс добрых слов и советов, избегающих наставлений:

Все родители хотят, чтобы дети были счастливы, все родители боятся слишком на них давить. Но как этого добиться?

Вместо того, чтобы составить «совершенный план», Перри предлагает широкий взгляд на то, что ведет к хорошим отношениям между родителями и детьми.

Далее говорится о «мудрых и разумных советах» – эти слова успокаивают родителей, говорят о том, что никто не способен избежать ошибок.

Помимо того, что все мы чьи-то дети, в жизни есть еще кое-что неизменное: ее конечность.

У книг, тема которых – горе, много общего. Обложки выполнены в деликатной манере, подобно открыткам с соболезнованиями: цветы, листья, перья, бледная палитра, неяркий шрифт.

Блербы выдвигают на первый план переживания, как на обложке книги «Переживая горе»[233]:

Смерть касается каждого. Но в нашем обществе о ней по-прежнему не принято говорить, и горе остается не до конца понятым чувством. Джулия Сэмюэл, психотерапевт скорби, двадцать пять лет проработала с теми, кто потерял близких, и понимает все последствия потери. Эта глубоко трогательная книга полна психологических прозрений о скорби, которая, если правильно с ней справляться, может стать целительной.

Такие книги имеют особую ценность, когда авторы описывают свои собственные переживания: от Шерил Сэндберг до Клайва Стейплза Льюиса, от Джулиана Барнса до Джоан Дидион[234] – на задней обложке ее «Года магического мышления» всего несколько слов о том, как смерть переворачивает жизнь:

Жизнь меняется быстро. Жизнь меняется в одно мгновенье. Сидишь, ужинаешь, и вдруг та жизнь, которую ты знала, заканчивается.

Книги о переживании горя – и это всегда чувствуется – служат терапией и для автора, и для читателя. Блерб на «Безумии горя», о котором написал преподобный Рочард Коулс после внезапной смерти партнера, говорит о том глубоко личном, что всегда будет понятно каждому потерявшему любимого человека:

Многое из того, что было связано с горем, поразило его: количество всяких официальных бумаг, которые приходится заполнять, когда кто-то умирает, то, как трудно в одиночку ездить на работу, даже боль, которую он испытывал, набирая текстовое сообщение партнеру и вдруг понимая, что остался один.

Говоря об этом, мы ушли далеко от темы здорового питания, но есть нечто, что связывает все эти книги о самореализации и самопомощи. Это то, о чем говорит моя живущая в Йоркшире свекровь: «Каждому приходится толкать собственную тачку в одиночку». Но если книга честная, тогда блерб на ее обложке скажет самое главное: ты не одинок.

Прочитать, промыть, повторить[235]

Сладкий трепет жанровой литературы

АЛАН ПАРТРИДЖ: Шустринг, Таггарт, Спендер, Бержерак, Морс[236]. Что это говорит нам о детективных сериалах, действие которых происходит в провинции?

ТОНИ ХЭЙЕРС: Что их многовато?

АЛАН: С одной стороны. А с другой стороны, зрителям они нравятся, так что давайте снимем еще.

В этой сцене Алан пытается представить новый телесериал руководителю, и он, конечно, прав (правда, другие его идеи, вроде шоу с борцами сумо или играющими в теннис мартышками, не столь убедительны). В диалоге выражена вся суть жанровой литературы: она снова и снова повторяет одну и ту же схему, а нам все равно мало. Говоря о таких книгах, мы пользуемся словами вроде «расслабляющее чтение», «релакс», «читать, свернувшись клубочком» и т. п. Это литературный эквивалент пухового одеяла и томатного крем-супа «Хайнц».

Джордж Оруэлл великолепно отразил это ощущение блаженства от чтения чего-нибудь экстремального в эссе «Упадок английского убийства»[237]:

Воскресенье, предпочтительно довоенное, вторая половина дня. Жена уже задремала в кресле, дети отправились на хорошую долгую прогулку. Кладешь ноги на диван, водружаешь на нос очки, открываешь «Всемирные новости». Ростбиф и йоркширский пудинг или жареная свинина под яблочным соусом, затем пудинг из сала и, наконец, как водится, чашка чая цвета красного дерева – все это приводит тебя в наилучшее состояние духа. Дымится трубка, подушки под спиной удобны и мягки, потрескивают дрова в камине, воздух неподвижен, в комнате тепло. В такой благодатной атмосфере о чем хочется почитать? Естественно, об убийстве.

Почему нам так нравятся все эти истории? Журналист Фрэнсис Спаффорд полагает, что они дают нам что-то похожее на уверенность, которую давали детские книжки: «Вся жанровая литература – естественное продолжение мира детской литературы, которым мы могли управлять. Возьмите любовные романы, вестерны, триллеры, комедии в стиле Вудхауса, ужастики или детективы – вам заранее известно, какого рода переживания вы получите. Задача жанровой литературы – доставлять читателю те ощущения, к которым он уже наполовину готов».

Писатель Мартин Лейтем полагает, что эти книги удовлетворяют темную тоску, которая уже есть в нас на самом базовом уровне: «Вот почему волшебные сказки и мифы постоянно вторгаются в литературу, как минотавр, врывающийся в изысканный ресторан… Мы всегда были чудаками, мечтающими о заколдованном лесе, получеловеке-полузвере, потусторонних сущностях, сомнительных личностях вроде Локи и сложносочиненных семейных отношениях, просто современные высокоинтеллектуальные романы не доросли до нашего трясущегося от страха коллективного бессознательного».

Я люблю жанровую литературу (и терпеть не могу уничижительные ярлыки) и рада, когда появляется возможность писать для нее блербы. Разговоры о том, что эти книги – нечто низменное, «грешное удовольствие», вызывают у меня недоумение. Как говорит Мэриан Кейс – вот уж кто отлично знает, как опасны ярлыки[238], – нам нечего извиняться за то, что доставляет нам удовольствие:

Когда мне было 20–30 лет, я послушно читала книги, которые считались гениальными произведениями. Меня возмущало, как в этих книгах описывались женщины, но я полагала, что проблема во мне самой. Может, я умом до этих книг не доросла? Теперь я доверяю собственным суждениям. От чтения слишком многого требуют, я же читаю ради удовольствия, ради того, чтобы забыться, ради того, чтобы заглянуть в чужую жизнь. Я читаю не ради того, чтобы получить наставление, и моя душа болит при мысли о тех, кто считает, что книгам нужно быть «ценными».

Или, как написала в своей книге «Дорогой читатель» Кэти Ретценбринк, «не думаю, что одни книги заранее считаются лучше других, или что “высоколобую” литературу надо противопоставлять литературе “для простых”».

Когда автора блестящих криминальных романов-бестселлеров Тану Френч спросили, какие книги на нее повлияли, она ответила: «Наверное, “Таинственная река” Денниса Лихейна и “Тайная история” Донны Тартт. Они убедили меня в том, что так называемая граница между “настоящей” литературой и литературой жанровой – полная чушь». Истина.

Не бывает «правильных» или «неправильных» книг, есть только хорошие или плохие книги. И в интеллектуальной прозе, и в любой жанровой литературе имеются книги как хорошие, так и плохие. Все дело в эмоциях, которые они вызывают, будь то радость или страх, и они должны быть ключом к рекламному тексту. Блерб должен привлекать читателя тем, что читатель ждет от этой литературы – сочетанием знакомого и неожиданного, схемой, образами и кодами, которые он предвкушает, но при этом каждый раз надо предлагать что-то новое (Джон Уиндем назвал это «уютной катастрофой»).

В своей книге «Хитмейкеры» журналист Дерек Томсон объясняет успех модели «то же самое, но по-другому»: «Большинство потребителей одновременно неофилы – те, кто с любопытством открывает для себя новое, и, в глубине души, неофобы – те, кто боится всего нового. Лучшие создатели хитов способны сочетать новое и старое, тревогу и понимание. Они – создатели знакомых сюрпризов». Авторы попадают в точку, когда слегка, не резко подправляют, изменяют привычную модель.

Я собираюсь здесь рассмотреть разные типы жанровой прозы (как и в большинстве случав, категории не имеют четких границ), чтобы посмотреть, как можно предлагать читателю что-то старое и одновременно новое. И в самих книгах, и в блербах это часто сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Бу-у-у!

Вы верите в привидения? Я нет, но я их боюсь.

Мари де Виши-Шамрон[239]

Под кроватью прячется рука, готовая схватить тебя за щиколотку. Безымянная угроза бродит по заброшенному дому, по узкому проходу, поджидает в темном лесу. Один из близких воскрес из мертвых и чудовищно изменился. Дети сатаны, одержимые демонами, клоуны-пожиратели плоти, крысы-убийцы и стучащиеся в окно вампиры (никогда не открывайте им окно!). Итак, берите мою (холодную, костлявую) руку, отправляемся в проклятый мир литературы ужасов.

Юные годы я провела в страхе. Нас совсем затроллили фильмы тех времен, в которых ужас представал весьма реалистично, нас, детей 1970-х, предупреждали среди прочих опасностей об ужасах чумы, зыбучих песков, высоковольтных сетей и всего, что таится в стоячих прудах (Дональд Плезенс[240], «дух темной воды», перепугал целое поколение). Коврик на паркете? Да это ловушка! Благодаря таким фильмам, а также книжным полкам моей любимой двоюродной бабушки, которые ломились от рассказов о сверхъестественном, хоррор стал моим любимым подростковым чтением (я включаю сюда и истории с привидениями). Стивен Кинг, Джеймс Герберт, Клайв Баркер, Грэм Мастертон, Уильям Питер Блэтти – я боготворила и боялась их всех: чем страшнее, тем лучше.

Обложки этих книг, изданных в 1970–1980-х, сами по себе способны нагнать страха. Обложка моего изрядно потрепанного издания «Вальса Мефисто» Фреда Мастарда Стюарта обещала чтение «дьявольски увлекательное! Роман для каждого поклонника сатанинского и сверхъестественного», плюс изображение голой дамочки, танцующей по фортепианным клавишам. Цитата на обложке «Ребенка Розмари» обещала ощущения, которые испытывает «душа, стиснутая костлявой рукой смерти». Феерия ужаса продолжалась черно-белой обложкой «Исчадья сатаны»: «Маленький Эндрю завладеет вашим сердцем… и поглотит вашу душу». «Невинные голубые глаза» зловещих близнецов из «Дважды благословенных» были «двойным зеркалом зла». Эти цитаты и блербы легко пародировать, да они и сами по себе способны доставить немало удовольствия, как мы видим по обложке «Книги в мягкой обложке из ада: Закрученная история ужасов 70-х и 80-х?». Текст на задней обложке настолько здорово пародирует кричащий язык рекламных текстов литературы ужасов, что я не могу не привести его здесь целиком:

Но отставим шуточки, а как бояться правильно, не чувствуя себя при этом полным идиотом? Каждый, кто зачитывался на ночь такими книгами (а потом не мог уснуть, потому что за дверью спальни притаилось нечто), знает, что предвкушение – мать страха. Невидимое, «ужасное и непостижимое», как выразилась юная гувернантка в «Повороте винта» Генри Джеймса. Все истинные мастера макабра виртуозно этим пользовались, и для написания хорошего блерба этот прием также необходим.

Прекрасный пример – рекламный текст на «Изгоняющем дьявола» Уильяма Питера Блэтти. Страх нагнетается последовательностью коротких предложений и все более странных подробностей:

Ужас подкрадывается незаметно. Звуки на чердаке. В детской. Странный запах. Мебель не на своих местах. Леденящий холод. Всему есть простое объяснение. А потом пугающие перемены начинают происходить с одиннадцатилетней Риган…

Сказать, что язык ужастиков сводится только к нагнетанию страха, было бы упрощением. Нужно заставить читателя физически вздрогнуть: увидеть, как «открылись тусклые желтые глаза» в «Франкенштейне», услышать как в «Призраке дома на холме» Элеанор говорит: «Боже, боже, чью же руку я держала?», представить «физиономию из мятого полотна»[241] в «Ты свистни – тебя не заставлю я ждать» Монтегю Родса Джеймса. В своих поистине наводящих страх мемуарах «Земля призраков» Эдвард Парнелл пишет: «В историях Джеймса отражались его собственные качества – природа человека с обостренным чувством осязания, поэтому его герои так часто вздрагивают от ужаса, когда к ним что-то прикасается, или когда они сами прикасаются к чему-то».

Профессор философии Ноэл Хэрролл считает, что ключ к ужасу – отвращение: «Монстры не только страшные, они, как правило, противные. Вас непременно передернет от прикосновения Мумии, а от ее поцелуя стошнит. И Муху вы в домашнюю зверушку не превратите. Короче, ужасные монстры рождают омерзение. Почему? Потому что они не только опасны, но и нечисты. Ужасные монстры нарушают наши нормы».

Грязь, скверна – здесь главное слово, вот почему во многих ужасных историях присутствуют дети, само воплощение невинности, которой угрожают или которую пятнают злые силы. Мы на инстинктивном уровне понимаем, что так неправильно. Буквальный перевод немецкого слова unheimlich – «жуткий, зловещий», но Фрейд толковал его как «неуютный».

Блерб на обложке «Коралины» Нила Геймана может служить предметным уроком такого неуюта:

В новом доме Коралины было что-то странное.

Нет, дело не в тумане, и не в кошке, которая, похоже, все время за ней наблюдала, и не в предупреждениях об опасности, которые мисс Спинк и мисс Форсибл, ее новые соседки, вычитывали в чайных листиках. Дело было в другом доме – том, что скрывался за старой дверью гостиной. Там Коралину поджидали другая мама и другой папа с глазами, похожими на черные пуговки, и белой, как бумага, кожей. Они хотели, чтобы Коралина осталась с ними. Навсегда.

Зловещие маленькие глазки! В отличие от других жанров острых ощущений, хоррор предлагает нам адреналин ужаса, но не предполагает утешения в виде разгадки, разрешения. В конце мы по-прежнему ни в чем не уверены, мы продолжаем заглядывать в бездну, а то и в сам ад. Завершения нет. Как говорит о призраках медиум в «Чернее черного» Хилари Мантел, «они умерли, но от этого не стали приличными людьми. Бояться привидений правильно».

А теперь, когда огни погасли и ночь вступила в свои права, я расскажу вам о самой страшной из прочитанных мною историй. Это последняя сказка в составленной Иэном Марком антологии для детей «Бояться нечего» (еще ни одна из книг не была озаглавлена с такой горькой иронией). В блербе говорится «о таком ужасе, который преследует в темноте до самой двери спальни, забирается под кровать и там остается». Страшная история называется «Ньюл», и в ней говорится о мальчике, который убежден, что одна из балясин лестницы, ведущей на второй этаж к спальням, ожила и решила его погубить. Меня больше всего пугает последняя строчка в этой сказке, подтверждающая темную правду: литература ужасов – жанр, в котором нет счастливого конца. Все не будет хорошо.

Можно ли забыть свою первую любовь?

Конечная цель всех любовных интриг, разыгрываются они на котурнах или на цыпочках, действительно важнее всех прочих целей в человеческой жизни.

Артур Шопенгауэр

Даже такой пессимист, каким был немецкий философ Артур Шопенгауэр, понимал, насколько важна любовь. Она меняет все вокруг, она возвышает, она все, что нам нужно, она опасный наркотик… список продолжите сами.

«Любовные романы» – растяжимое понятие, включающее в себя дамские романы, литературу для «энергичных молодых женщин», эротическую прозу, «ага саги»[242] и бонкбастеры вроде тех, что пишет Джилл Купер (впрочем, им будет посвящен целый раздел, поскольку они того заслуживают). К тому же это самый презираемый жанр, видно, потому, что в нем пишут женщины для женщин и расходятся эти книги миллионными тиражами[243]. Автор любовных детективов Нора Робертс (подсчитано, что ее книги продаются со скоростью тридцать четыре экземпляра в минуту) говорит: «Если автор женщина, значит, это одна из этих книжонок… Если автор мужчина, ну, значит, это что-то другое. И критики такие книжки рецензируют». И спрашивает далее: «Разве не достойны уважения романы, прославляющие любовь, преданность, отношения, работу над отношениями?»

Любовные романы эволюционировали стремительнее всех других жанров, поскольку в них отражались изменения, происходившие в жизни женщин в двадцатом столетии. Когда издательство Harlequin начало в 1950-х годах публиковать в Северной Америке книги своего подразделения Mills & Boon[244], редакторский контроль был очень жестким, все должно было соответствовать «кодексу приличия». Героини – невинные девственницы, если и работали, то исключительно медсестрами или секретаршами. Мужчины были старше, богаче и намного опытнее. А поцелуи были целомудренными. Робертс блестяще описывает формулу, все еще действовавшую в 1980-х, когда она сама начала писать:

Он, скорее всего, греческий магнат, она, скорее всего, сирота, которую вырастила тетушка. Она держит путь на новую работу: ей предстоит трудиться у самого богатого человека в свободном мире. В аэропорту она в спешке налетает на некоего господина, ее старенький чемодан падает, раскрывается, всем видны жалкие пожитки – все аккуратно подштопанное, поношенное, но чистое. Он обзывает ее неуклюжей коровой, помогает запихнуть барахло в чемодан и в гневе удаляется, а она, на следующий день явившись в офис самого богатого человека в свободном мире, обнаруживает, что это – кто бы мог подумать? – тот самый тип из аэропорта.

Признаюсь: я готова читать эту книжку. Хотя надо отметить, что все это удручающе похоже на «Пятьдесят оттенков серого» – явный откат к старым денькам девственниц и завоевателей: в блербе героиня Ана даже характеризуется как «неискушенная и невинная»[245].

И все же любовные романы шли вперед вместе со временем, женские персонажи становились более независимыми, занимали более высокие должности. Они также стали играть ведущую роль в сюжетах, в которых все чаще говорилось о самопознании и самоценности – вспомним бестселлеры последних десятилетий, такие как «P. S. Я люблю тебя» Сессилии Ахерн и «До встречи с тобой» Джоджо Мойес. Они отказались от счастливого конца ради эмоционального катарсиса, а главная любовная история разворачивается между героиней и ею самой или даже между читателем и героиней (хотя и там есть над чем по старинке поплакать). Жанр постепенно становится более разнообразным, любовные истории случаются не только между белыми, молодыми и красивыми натуралами, о чем говорит попадание в списки популярных книг Ингрид Персо «Любовь после любви» и Сары Джафари «Несоответствие»[246].

О том, как изменились наши вкусы, можно судить по блербам к двум изданиям романа «Нежданная любовь» Джорджетт Хейер, этого мастера невероятно изящных любовных историй из времен Регентства. Вот блерб на издании 1970-х годов:

«Лорд Деймрел считает Венецию самой интересной и остроумно извращенной особой, которую он когда-либо встречал за свои тридцать восемь лет. Венеция знает, что ее сосед игрок, неисправимый сердцеед, человек с печально неустойчивым характером. И потому неожиданно было обнаружить, что при определенных обстоятельствах Деймрел способен быть благородным до идиотизма…»

А вот блерб на современном издании:

За все свои двадцать пять лет Венеция Лэнион не бывала нигде дальше Хэррогита. Она не пользовалась вниманием мужчин, кроме двух ее утомительно постоянных ухажеров. А потом по воле случая она встречает соседа, которого знала только понаслышке – печально известного Джаспера Деймрела. Венеция невольно поощряет мужчину, чей образ жизни годами шокирует весь Северный Райдинг.

Центральное место теперь занимает женщина, и мы видим происходящее ее глазами. Но все равно мы сразу же понимаем, что, как в «Красавице и Чудовище», затаенные положительные качества Деймрела обязательно обнаружатся, и они безнадежно влюбятся друг в друга. В этом вся суть любовного романа. Это единственный жанр литературы, когда читатель знает, или надеется, что знает, что именно должно произойти, еще до того, как это сделают главные герои. Но прежде чем наступит счастливый (чаще всего) конец, нам хочется сполна насладиться препятствиями. Поэтому блерб должен посылать другие сигналы: он должен нести в себе угрозу.

Что может быть большей преградой для любви, чем сам Господь? Задолго до Дряни и ее сексуального священника[247], Колин Маккалоу уже потрясла мир своими «Поющими в терновнике» – изданной в 1970-х эпической сагой, действие которой происходит на просторах Австралии и в центре которой находится запретная любовь между молодой женщиной Мэгги и священником Ральфом де Брикассаром. Блерб на первом издании был эмоционально переполнен, живописуя «притяжение двух сердец и душ на протяжении всей жизни, взаимоотношения, грозящие переступить через все святые границы этики и догмы». Несколько секси, вам не кажется? «Темные страсти… опасные территории… семейные тайны… роман взрывается». Земля уходит из-под ног.

Жермен Грир[248] не без ехидства назвала «Поющих в терновнике» «лучшей плохой книгой из всех, что я когда-либо читала», однако недавно она была переиздана в Virago Modern Classic. Во вступлении романистка Мэв Бинчи пишет: «Это первый из популярных романов, героиня которого знает, что для нее не существует никакого другого мужчины, кроме этого священника, и что однажды она его получит… И мы знаем, что они будут вместе, так что вопрос только в том, когда это произойдет. Это придает истории почти невыносимое напряжение». Как и во всех любовных романах, исход предопределен, а сладостные мгновения дарит путь к нему.

В блербах к более современным романам, таким как весьма успешные произведения Кэти Ффорд[249], мы также видим эту тему препятствий или противостояния. Кто-то приезжает в новый город, встречает старую любовь, попадает в новые обстоятельства. И все та же трехактная структура: интрига, превратности, развязка. Романы Ффорд выдвигают вопросы на первый план, напряжение возникает сразу: «Чему доверять: разуму или сердцу?», «Оттает ли ее сердце этой зимой?», «Может ли курортный роман иметь счастливое продолжение?», «Расцветет ли любовь?»

Конечно же, ответ на все эти вопросы: да, да, да, ДА! (Помните, как кричала Салли в «Когда Гарри встретил Салли» в той самой сцене?) Но дело не в этом. Не важно, что все предсказуемо: в этом как раз самый кайф. Если чтение любовного романа сродни сексу, а развязка-удовлетворение обязательно наступит, тогда блерб, на мой взгляд, должен быть подобен предварительной любовной игре – тому, что заводит читателя перед тем, как он начнет действовать.

Кто это сделал?

Тайны украшают жизнь.

Софи Ханна

Тело. Должно быть найдено тело. Короткие предложения. Очень. Короткие. Петля истории натянута, как удавка. Темная-претемная обложка. Огромный заголовок. ВЕСЬ ПРОПИСНЫМИ БУКВАМИ. И сверху – обещание. Что-то, что отличает именно это убийство от всех остальных убийств. Чтобы раскрыть это преступление, от нашего героя потребуется невозможное… (Вот тут многоточие к месту.)

Криминальный роман, как никакой иной жанр, удовлетворяет нашу потребность одновременно в новизне и в утешении. Читать криминальный роман – словно разгадывать головоломку: незначительных деталей не бывает, вы ищете подсказки по всему тексту и с трепетом предвкушаете разгадку. В отличие от хоррора, все в конце будет как надо, более или менее.

Автор криминальных романов Энтони Горовиц описывает их как «единственный вид литературы, который имеет дело с абсолютной истиной. Читая детектив, испытываешь удовольствие от сознания, что в последней главе все точки над i будут расставлены, все загадки разгаданы. Возможно, именно сейчас, когда мы не знаем, кому и чему верить, нам так нужен мир, в котором всему находится объяснение и все пробелы заполнены».

Но, как поется в песне Gypsy («Цыган» или «Цыганка» – Пер.), «у тебя должен быть трюк, если ты хочешь продвинуться вперед»: если вы хотите добиться успеха, каждый раз нужен новый поворот, новая зацепка, будь то традиционный полицейский сериал, психологический триллер или детектив. И в блербе тоже надо как можно эффективнее подать то, что отличает именно этот роман, что выделяет его на переполненном рынке.

Самая первая фраза в блербе на книге Горовица «Это слово – Убийство» – уже великолепная наживка, на которую наверняка попадется читатель:

Женщина организовала собственные похороны, а спустя шесть часов ее задушили.

Но на этом трюки не закончились: автор превратил себя в персонаж романа:

Дело расследует Дэниел Готорн, непокорный детектив, у которого хватает собственных тайн. Он находит себе помощника – автора популярных детективных романов Энтони Горовица, который заключил с Готорном сделку: пообещал превратить его последнее дело в документальный детектив…

В «Неестественных причинах» Ф. Д. Джеймс и в «Охоте за тенями» Вэл Макдермид жертвами становятся авторы детективов. Такая вот металитература. И если уж мы заговорили о Вэл Макдермид, то в блербе к ее первому роману о Тони Хилле и Кэрол Джордан «Песни сирен» прямо так и говорится: людей пытает и убивает «серийный убийца, равного которому литература еще не знала». Таких обещаний тоже еще никто не давал.

В «Ложном следе» Хеннинга Манкелля – одном из лучших скандинавских криминальных романов – герой Курт Валландер становится свидетелем самосожжения девочки-подростка и должен поймать «убийцу, который снимает скальп со своих жертв». В романе Сьюзи Штайнер «Молчать» моя новая любимица – детектив-инспектор Манон Брэдшоу – находит тело молодого рабочего-иммигранта, «повешенного на дереве в Кембриджшире, с приколотой к нему запиской “Мертвые молчат”». В «Горбуне лорда Кромвеля», первом романе К. Дж. Сэнсома из серии книг о Мэтью Шардлейке (и если вам не интересен тюдоровский горбач-адвокат, ставший детективом, тогда уж и не знаю, чем вас можно зацепить – некоторых вообще ничем не проймешь), одного из подручных Кромвеля убивают в монастыре, и это «сопровождается еще одним актом святотатства: черный петух, принесенный в жертву на алтаре».

И так далее, и так далее: в каждой книге ненасытному читателю предлагается свой особо убедительный аргумент (особо убийственный аргумент?). Мы также знаем, что, читая лучшие криминальные романы, мы сможем ощутить дух мест, где происходит действие, прикоснуться к самым темным сторонам жизни общества – и нас самих. Наверное, никто не справляется с этим лучше Иэна Рэнкина: в его романах об инспекторе Ребусе, которые он пишет с 1980-х, нам интересны не только сами преступления, но и изнанка жизни в Эдинбурге – бандитские разборки, нелегальная иммиграция, политическая коррупция. В последнем романе о Ребусе «Песня для темных времен» (слоган «Семья превыше всего, даже правды») подозреваемой в убийстве становится его собственная дочь.

Детектив, который путешествует из книги в книгу, – идеальный способ рассказывать все о том же, но каждый раз по-разному. Недаром Агату Кристи называют королевой криминального жанра. Ее романы отличают не только мастерски закрученные сюжеты, расследования в которых ведут одни и те же герои, но и потрясающие трюки: десять жертв, убитых одна за другой под детский стишок, преступник, убивающий по алфавиту, или, как в одной из недавних реинкарнаций Пуаро, предпринятых Софи Ханна, убийца, вкладывающий в рот жертвам по запонке.

Нам нужно, чтобы герой детектива был богоподобен, спаситель, обладающий магической силой и видящий то, что другим не дано увидеть, но чтобы в то же время он был как мы, несовершенным, со слабостями и недостатками – словно трагический герой древних мифов. Мы совершаем путешествие вместе с ним, мы читаем криминальные романы, чтобы насладиться не только сюжетом, но и персонажами.

Вот почему ключ к написанию блербов к криминальным романам – идентификация либо со всезнающим/утомленным/строптивым детективом, либо с жертвой. Вот почему среди авторов и среди читателей так много женщин. Нам с детства внушают, что мы уязвимы, что нам нельзя никуда ходить в одиночку. Да еще все время причитают, чтобы миновала нас чаша сия…

Выносы на первых обложках триллеров часто напрямую обращаются к нашим страхам: «Вы ее не знаете. Но она знает вас» на обложке «Девушки в поезде»; «Будьте осторожны с теми, кого впускаете в дом» на обложке «Обмена домами» Ребекки Флит. Этим же занимаются и блербы. Книга «Голоса в темноте» Никки Френч вышла несколько лет назад, но рекламный текст с задней обложки я помню до сих пор:

Ты просыпаешься в темноте, связанная, с кляпом во рту. К тебе подходит мужчина, кормит тебя. И говорит, что убьет тебя – как и всех остальных.

Все по моим правилам криминального блерба, да? Найди особо убедительный аргумент. Создай запоминающийся персонаж. Заставь читателя идентифицировать себя с ним. Хороший криминальный рекламный текст сродни слогану национальной лотереи: «Это мог быть ты».

В далекой-далекой галактике…

Если вы считаете, что научную фантастику пишут для ученых, то тогда истории с привидениями пишут для привидений.

Брайан Олдисс

Научная фантастика, как понимает каждый, у которого имеется хоть наночастица разума, это вовсе не про космические корабли. Это про грандиозные идеи и человеческую природу. Это про жизнь, смерть, время, судьбу, совесть и веру. Это про гендер, перспективу, язык и саму реальность. Научная фантастика отражает тревоги своего времени, говорится ли в ней о развитии технологии, экологической катастрофе (отсюда феномен «климатической фантастики») или о наших страхах перед самими собой и тем, что мы можем натворить. Урсула Ле Гуин была первопроходцем феминистской научной фантастики, и жанр в целом становится менее консервативным, если вспомнить, например, книгу Намины Форна «Золоченые»[250], в которой чувствуется влияние африканских мифов. Намина Форна говорит: «Я хотела выдвинуть на передний план черных и темнокожих, а также сделать центром повествования женщин, которых часто задвигают куда-то на периферию фэнтези».

Литературный мир поглядывает на научную фантастику, как и на всю жанровую прозу, с изрядной долей снобизма. Некоторые романисты, подобно Кадзуо Исигуро с его романом «Клара и Солнце»[251] или Мишеля Фейбера с его «Под кожей»[252], охотно и радостно окунаются в мир фантастики, и результаты оказываются впечатляющими. Другие в ужасе отшатываются от этого ярлыка. Когда Иэн Макьюэн, говоря о своем недавнем романе «Машины как я»[253], посвященном искусственному интеллекту, пренебрежительно отозвался о жанре, поклонники воспылали справедливым гневом. Он заявил: «Эта тема открывает писателям ментальное пространство для разговоров о будущем, о дилеммах, которые стоят перед людьми, а не о путешествиях со скоростью, в десять раз превышающей скорость света, или об антигравитационных ботинках». Можно подумать, научная фантастика не говорила об этих дилеммах на протяжении многих десятилетий!

Терри Пратчетт в восхитительно язвительном разговоре с интервьюером, который заявил, что научная фантастика – это «несерьезная литература», выстроил безупречную защиту того, что он назвал «жанром, загнанным в гетто»:

Первая из когда-либо придуманных историй была фэнтези. Парни, сидящие вокруг костра, рассказывали друг другу истории о богах, которые мечут молнии. А не ныли по поводу мужской менопаузы младшего преподавателя из какого-то колледжа на Среднем Западе. Фэнтези – это первичная литература, источник всей прочей литературы. Фэнтези, как и юмор, способна нести самую серьезную нагрузку.

Мишель Фейбер писал: «Недавно я был на обсуждении “Под кожей” в программе “Открытая книга” на “Радио-4” Би-би-си. И трое ведущих изо всех сил доказывали, что это не настоящая научная фантастика, потому что книга прекрасно написана, у нее сильные герои и она поднимает важные темы. Конечно, приятно, когда тебя так высоко ценят, но, с другой стороны, разве мы не видим здесь укоренившееся неуважение к жанру? Понятно, почему это так бесит авторов научной фантастики».

Я рискую оскорбить пуристов, затронув здесь и такие жанры, как фэнтези и speculative fiction[254], хоть и понимаю, что это из другой оперы. Но средства и методы похожи: писатель создает свой мир. Это означает, что он предлагает нам вымышленную вселенную – какой бы фантастической она ни была, – со своей внутренней логикой, от ландшафта и мифологии до языка (Толкиен называл это «Легендариумом»). Поэтому хороший блерб, что для научной фантастики, что для фэнтези или антиутопии, тоже должен создавать мир – только в нем гораздо меньше слов, чтобы донести до читателя новую, незнакомую и, возможно, сбивающую с толку информацию.

Рекламный текст на переиздании знаменитой антиутопии «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли, приуроченном к выходу недавнего (и неудачного) телесериала, прекрасно справляется с этой задачей:

КАЖДЫЙ ПРИНАДЛЕЖИТ ВСЕМ

Добро пожаловать в Новый Лондон. Здесь все счастливы. Наше совершенное общество достигло мира и стабильности, запретив моногамию, частную жизнь, деньги, семью и саму историю. Теперь все принадлежат всем.

Вы тоже можете быть счастливы. Все, что надо, – принять пилюльку сомы.

Это изящный и неожиданный подход к идеям, которые могли бы показаться устаревшими, если бы их описывали по-другому, и мне нравится, как этот текст имитирует омертвелый язык общества, потерявшего свою цель.

И все же лучший блерб, создающий мир, я нашла на «Цвете волшебства» – первой книге из цикла Терри Пратчетта о Плоском мире:

В начале была… черепаха.

Где-то на границе между мечтой и реальностью существует Плоский мир, параллельное время и место, которое может выглядеть, звучать и пахнуть очень похоже на наше, но выглядит совершенно иначе.

В частности, этот мир сквозь пространство несет на спине гигантская черепаха (пол неизвестен). Здесь играют по другим правилам…

Такой блерб прекрасно работает, потому что в нем легко и забавно дана необычная информация.

А вот примером того, как не надо делать, может служить рекламный текст к «Дюне» Фрэнка Герберта. В нем столько имен и деталей, что я увязла во временном и пространственном континууме:

Когда Император передал управление Арракисом от Благородного Дома Харконненов к Дому Атрейдесов, Харконнены в ответ убили герцога Лето Атрейдеса. Его сын Пол и наложница герцога, леди Джессика, бегут в пустыню, где чуть не гибнут. Их спасает отряд фременов, коренных жителей Арракиса, которые управляют вторым по значимости ресурсом Арракиса – гигантскими червями, которые обитают в песках.

Я не осилила еще и трети блерба, а у меня уже разболелась голова. Ошибка здесь – чрезмерная сосредоточенность на сюжете. Как говорит Фрэнсис Спаффорд, рассказывая историю своей любви к научной фантастике, сюжет зачастую – дело второстепенное, «главное – выпуклые, запоминающиеся детали… сюжет плюс интонация плюс идеи плюс визуальные эффекты».

Одно из наиболее важных качеств научной фантастики – традиции. Каждая книга словно ветвь генеалогического древа, от нее отходят другие ветки, и каждая книга и отражает, и формирует наш взгляд на мир. Блерб к «Нейроманту» Уильяма Гибсона начинается со знаменитой первой строчки книги и определяет ее место в нашей культуре:

Небо над портом было цвета экрана телевизора, настроенного на пустой канал.

Своим дебютным романом «Нейромант», опубликованном в 1984 году, Уильям Гибсон совершил революцию в научной фантастике. Первый роман писателя, который дал нам матрицу и придумал слово «киберпространство», получил премии «Небьюла», «Хьюго», приз Филипа Дика и дал толчок движению киберпанка.

И это подводит меня к еще одному ключевому элементу создания блербов для научной фантастики: с аудиторией этого жанра надо разговаривать как с умными людьми.

Блерб на трехтомном издании «Властелина колец» в твердом переплете, который мне достался в наследство от бабушки (там даже есть раскладная карта Средиземья!), написан для людей с высоким уровнем интеллекта – я бы даже сказала, слишком высоким. Он начинается так: «“Властелин колец” не из тех книг, которые возможно описать в нескольких словах». И дальше сравнивает его с галантными романами, «Королевой фей» Эдмунда Спенсера, скандинавской мифологией и научной фантастикой, заканчивая словами: «В нем есть аромат и привкус всего этого и свой собственный вкус». Блерб на последнем издании написан проще: в нескольких словах описывает Саурона, Кольцо, Фродо и Шир, но по-прежнему передает значение книги для литературы. А на обложке использован оригинальный рисунок Толкина – око Саурона в окружении надписей на эльфийском языке, что подчеркивает продолжение литературных традиций.

Научной фантастике мы также обязаны самыми изобретательными дизайнами обложек, такими как классические обложки Дэвида Пелэма для научно-фантастической серии Penguin: пурпурный логотип на черном фоне и психоделические рисунки. На обложке книги Альфреда Бестера «Тигр! Тигр!» 1974 года изображен «сюрреалистический портрет, составленный из обломков», а блерб на задней обложке, автор которого – уважаемый копирайтер (и по совместительству писатель-фантаст) Миберн Станиленд – так описывает героя романа: «Лжец, развратник, упырь, рак ходячий. Одержимый жаждой мести, он в двадцать четвертом веке становится самым ценным товаром – но не знает об этом».

Для возрожденной в 2020-м серии художественный директор издательства сохранил пурпурный логотип, но цвета обложек стали более строгими, а рисунки минималистскими, вызывая в памяти рисунки Пикассо и Ле Корбюзье, которые скорее намекали, чем показывали. Они создавали более холодное, отстраненное впечатление по сравнению с лихорадочно-яркими обложками других книг в этом жанре. Стоддард говорит: «Эти книги экзистенциально расширяют сознание, а действие происходит прежде всего в воображении. Мне показалось правильным, чтобы задачей таких обложек было намекать на содержание, а не иллюстрировать его».

Вот почему лучшие блербы к научно-фантастическим книгам – короткие и простые, создающие миры за счет немногих слов. Этот жанр такой грандиозный, как по сюжетам, так и по идеям, что порой лучше ограничиваться малым – гармонии ради.

Обыкновенная волшебница

Пишу блербы к Блайтон

О, Энид, как же я вас люблю. Позвольте перечислить за что. От вас я узнала прежде неизвестные мне слова и фразы: Чародей. Молоток (в смысле: «Ну ты и молоток!»). Чертовски. Мамзель (мое первое знакомство с французским). Изолятор. Общая спальня. Зажим для ракетки. Папильотки. Медицинский сертификат (ну, та таинственная штука, которую девочки обязаны были отдавать матроне в начале каждого нового семестра в Мэлори Тауэрс). Ну и, конечно же, полночный пир.

Помимо вызывавшего трепет знакомства с новыми словами, помимо знаний того, что раньше люди вели себя и говорили по-другому, все ее истории – это стопроцентный восторг. Одна из положительных сторон локдауна – возможность читать по Zoom истории о школе Мэлори Тауэрс шестилетней племяннице. Я понимала, что она еще для них маловата, но это была единственная из имевшихся у меня полных подборок детских книг – издание Dragon Canada начала 1980-х в одинаковых коричневых обложках, на которых изображены девочки со стрижками а-ля леди Диана.

Какое счастье, что я их сохранила! Моя племяшка была ими буквально зачарована. Стоило мне начать чтение, как большой палец одной руки отправлялся в рот, а второй рукой она хваталась за ярлычок внутри любого предмета своей одежды (почему-то для Нэнси они очень важны) и замирала. Больше всего ей нравились праздники, и ей не терпелось знать, что же будет дальше – согласно исследованиям, у Энид Блайтон самый высокий рейтинг неожиданных и интригующих концовок глав. Помимо всего прочего, Нэнси узнала из наших чтений «Мэлори Тауэрс» об уроках французского, лакроссе, фокусах, бронхите, а также о том, как опасны для лошади колики («Ей нельзя ложиться, а то она может умереть!»).

Хотя не могу не признать, что Энид бывает… проблематичной. Я поймала себя на самоцензуре (например, история о том, как девочки в ярости передрались, показалась мне не совсем подходящей для маленького ребенка). И конечно, здесь есть элементы сексизма, расизма и классового снобизма, которые мне пришлось как-то, учитывая возраст Нэнси, смягчать – хотя «Мэлори Тауэрс» прошла бы тест Бекдел[255] на отлично. В дискуссиях на тему следует или не следует цензурировать произведения прошлого, я обычно встаю на сторону тех, кто считает, что прошлое – это другая страна и что в этой стране многое делалось по-другому, хотя некоторые из моментов в историях Блайтон действительно кажутся сегодня очень старомодными.

Мы с вами уже встречались с копирайтером для детской литературы Сарой Топпинг, и я хочу снова обратиться к ней, потому что недавно ей поручили переписывать блербы для нескольких серий книг Энид Блайтон. Какое же это удовольствие! Проглотив зависть, я спросила у нее, каким образом она представляла книги Блайтон современным читателям, что из историй, на ее взгляд, придется по душе современным детям, несмотря на незнакомые слова. Вот что она сказала о книгах из серии «Знаменитая пятерка»:

Как только я пришла в себя после бурного восторга от того, что меня пригласили работать над книгами, которые я в детстве обожала, я стала думать, а за что именно я тогда их так любила? И пришла к выводу, что больше всего меня восхищали в них две вещи – свобода и приключения. В «Знаменитой пятерке», например, фигуры родителей пребывают где-то на заднем плане, а дети и пес Тимми выслеживают жуликов, ловят преступников и разгадывают тайны. И вместо того, чтобы зацикливаться на том, что сегодняшнему читателю может показаться чуждым и далеким, я сосредоточилась на том, отчего у детей дух захватывает – никаких строгих родителей, никаких учителей, никаких правил… Мечты сбываются!

Саре также было поручено написать блербы к сборникам «три в одном» историй о Мэлори Тауэрс (тут моя зависть становится уже непереносимой).

Мне пришлось перечитать все книжки (ВОТ ЭТО ДА!) и попытаться описать каждую в одной-двух фразах. Это было непросто: в каждой истории столько всего происходит, а у нас так мало места. Я хотела передать чувства, которые испытывает девочка, отправляющаяся в закрытую школу, особенно в такую замечательную, как Мэлори Тауэрс. Для меня один из главных героев всей серии – сама школа. В том возрасте, в котором читают эти истории, очень важно обретение независимости, поиск новых друзей, веселье, понимание того, что правильно, а что неправильно, отношения со строгими учителями – и все это на комфортной, безопасной дистанции. И в результате я начала свои блербы словами:

Добро пожаловать

В МЭЛОРИ ТАУЭРС

Веселье, дружба и приключения в школе у моря

Да, вот это правильно. Я заметила, что блерб для книг о Мэлори Тауэрс на Amazon говорит о том же – о радости и приключениях, а не об учебе:

В «Мэлори Тауэрс», любимой всеми серии книг Энид Блайтон о закрытой школе, главное – уроки жизни, а не зубрежка.

Интересно, что никому и в голову не приходит, что сама идея закрытых школ-интернатов может испугать юных читателей. Я была робким ребенком, и мысль о том, что меня могут отправить куда-то далеко от дома, приводила меня в ужас, но ведь в лучших детских книжках, мы все это знаем, взрослые отодвинуты куда-то в сторону, и разве закрытая школа не лучший для этой цели прием?

Ключевым моментом в историях Блайтон, особенно рассказывающих о школе, является дух товарищества, а также понимание, как важно быть добрым малым – и что в этом может быть плохого? Да, ее уверенность в том, что девочки, живущие вне школы, не так уж интересны, весьма сомнительна, и она не скупится на уничижительные характеристики представителей некоторых народов (американцы – хвастливые и вульгарные, французы – легкомысленные). В книге Барбары Трапидо «Бродячий валторнист» есть восхитительный отрывок, где сестры-близняшки, хихикая, объясняют отцу, почему «Мэлори Тауэрс» им нравится куда больше, чем «правильные книги»:

– Скажите на милость, что там происходит, в этих ужасных книжках, которые вы читаете? – бывало, спрашивал он нас, и этого было достаточно, чтобы мы пускались в объяснения.

– Ой, ну потому, что они классные, – говорила Лидия.

– И потому, что все учительницы французского боятся мышей…

– А американские девочки, – вступала я, – приезжают в английские школы, чтобы научиться правильно говорить.

– А их пап называют «папашами», они водят огромные автомобили и грубо ведут себя на дороге, – добавила Лидия.

– А французские девочки все время списывают.

– Они приехали в английскую школу, чтобы научиться чувству чести, но так и не научились, они не способны, – сказала Лидия.

– А почему? – спросил отец.

– Конечно, потому, что они француженки…

– Вы что, учили эти книги наизусть? – спросил папа.

– Нет, – ответила Лидия, – просто они такие хорошие, что застревают в голове.

Это отличное описание того, из-за чего истории Блайтон одновременно кажутся и слегка сомнительными, и такими живыми. Я также думаю, что этически они более сложные, чем принято считать. Журналистка Люси Мэнган в книге «Книжный червь» великолепно выразила свои чувства по отношению к Блайтон, назвав ее истории «бальзамом для души», но одновременно с горечью отмечая, что они «психологически упрощенные». Я полагаю, что, поскольку на пике своей творческой продуктивности Блайтон писала по десять тысяч слов в день, ей было как-то не до психологических изысков.

Это касается большинства ее произведений, однако я считаю, что «Мэлори Тауэрс» предлагает взыскательным вкусам нечто большее. Перед читателем разворачиваются запутанные сюжетные ходы, одновременно раскручиваются несколько историй. И мы узнаем, что люди тоже могут быть сложными. Кто-то может показаться на первый взгляд одномерным (как Салли Хоуп из первой книги, которую терзает ревность к новорожденной сестричке), но под этим скрывается целый букет эмоций: зависть, неуверенность, гнев, тревога. Во второй части в «Мэлори Тауэрс» гламурная новая девочка Дафна оказывается воровкой, таскающей деньги у одноклассниц, однако ее прощают за бескорыстную храбрость. Строгая и холодная мисс Грейлинг говорит: «Неужели вы думаете, что кто-то, вдруг совершивший храбрый поступок, никак не сможет совершить и подлость? Хорошее и плохое есть в каждом из нас». Как бы я хотела когда-нибудь стать такой же мудрой, как мисс Грейлинг.

Читая «Мэлори Тауэрс», мы понимаем, что добрым быть куда важнее, чем блистательным, что иметь характер ценнее, чем красивую внешность, что важно признавать нелицеприятную правду о себе и о других. Мы обнаруживаем, что чувства непредсказуемы, что они смущают.

Я поняла, что Энид нельзя недооценивать. А также поняла, что мы в нашем издательском мире слишком уж озабочены тем, чтобы «идти в ногу со временем». В любой книге всегда найдется, что полюбить и чему поучиться, особенно если эта книга живет так долго, и задача таких, как я, определять, что делает книгу особенной, и доносить это до вас.

«Ну, суки, кто же из вас моя мать?»

О, эти великие слова великих писателей… «Я еще никогда такого не делал, я еще никогда так хорошо не отдыхал». «Кто управляет прошлым, тот управляет будущим». «Так мы и пытаемся плыть вперед, борясь с течением, а оно все сносит и сносит наши суденышки обратно в прошлое»[256]. Выбор огромный, да? Что ж, отдайте дань восхищения литературным гигантам и приготовьтесь к чему-то менее возвышенному. По моему скромному разумению, величайшая строчка в литературной вселенной – последняя фраза первой главы дамского романа Ширли Конран «Кружево»: «Ну, суки, кто же из вас моя мать?» Она присутствует в каждом блербе, написанном для этой книги с момента ее первого выхода в свет, и навсегда запечатлена в сердцах и умах женщин, чьи подростковые годы пришлись на 1980-е.

Мой экземпляр «Кружева» получится вырвать лишь из моих холодеющих рук. Грандиозная сага о дружбе, сексе и амбициях, опубликованная в 1982 году, была распродана тиражом в три миллиона в тридцати четырех странах и стала вершиной жанра «секс и шопинг», или бонкбастер. Это были яркие, эпатажные, захватывающие книги, полностью соответствующие своему времени – периоду между феминистской революцией 1970-х и потребительской революцией 1980-х, они стоят горделиво, словно усыпанные стразами колоссы. Мы с подружками были одержимы «Кружевом»: произнесите заветные слова «золотая рыбка» в присутствии любой женщины под пятьдесят, и взгляд ее затуманится (а если станете искать книгу онлайн, то вторым пунктом непременно выскочит «Ширли Конран Кружево золотая рыбка»)[257].

Помимо «Кружева», путеводными звездами этого жанра могут служить «Крупинки» Джудит Кранц[258], «Голливудские жены» Джеки Коллинз – в обеих действие происходит в гламурном Лос-Анджелесе, и «Наездники» Джилли Купер, которая покинула Штаты ради английских конюшен и рокового Руперта Кэмпбелл-Блэка: действие перенесено в придуманное графство Рутшир.

Романы современниц Ширли Конран невероятно занимательны и по-своему определили время, но «Кружево» по-прежнему стоит для меня особняком, потому что это поистине феминистское произведение. История четырех женщин, подружившихся еще во время учебы в школе в Швейцарии и достигших вершин в избранных ими профессиях – это ода работающим женщинам и женской дружбе, при этом здесь говорится о таких болезненных и шокирующих по тем временам темах, как аборт, равная оплата труда и порноиндустрия.

Ширли Конран жила той жизнью, о которой писала, – в ее книге 1975 года «Суперженщина» есть знаменитая фраза «Жизнь слишком коротка, чтобы фаршировать шампиньоны». В «Послесловии» к юбилейному изданию «Кружева» – книге исполнилось тридцать лет – она эдак небрежно пробрасывается словами вроде «герцог Бедфордский мне объяснил…», «один из самых завидных холостяков Франции…», «завтрак мне подали в постель…» и пишет, что «“Кружево” основано на моей собственной жизни, моем собственном опыте и моих друзьях… На самом деле, я кое-что немножечко даже подразбавила».

Изначально «Кружево» было задумано как пособие по сексуальным вопросам для девочек-подростков в ответ на многочисленные письма, которые Конран получала, пока вела колонку в газете. Она рассказывает: «Я полтора года занималась исследованием вопроса. И когда мне все это надоело, подумала, что с таким же успехом могла бы в ответ на вопросы написать роман. Так что “Кружево” – это на самом деле научное исследование секса, замаскированное под роман».

Но не беспокойтесь, Ширли: это действительно было пособием. Особо смачные отрывки (которые Набоков называл ОСС – «обязательные сексуальные сцены») стали нашей подростковой «Радостью секса»[259], но без этих хипповых волосатиков. Я была слегка шокирована, когда прочитала у Ричарда Коэна в «Писать как Толстой», что Конран на самом деле наняла другого автора для описания всех этих прелестей: «Она наняла коллегу-писательницу Селию Брейфилд для написания двенадцати эротических сцен, в двух из которых присутствуют золотая рыбка и бриллиант в необычной оправе, за что заплатила ей 500 фунтов». Так даже и лучше: две женщины поработали над тем, что затем стало поводом для других авторов соревноваться с Конран (или Брейфилд) в живописании эпизодов. Но кто бы ни был автором этих страниц, главное, что секс в романе Ширли Конран – это удовольствие и женщины имеют право на желание.

А теперь сравним героинь «Кружева» с девственницей Аной из «Пятидесяти оттенков серого»: она просто соплячка какая-то. Как говорит Конран, бонкбастеры двадцать первого века все «инфантильны. До 200-й страницы секса вообще нет, а чтобы героиню отшлепали по попке, надо ждать до четырехсотой». Очень точно.

Мне нравится рассказ Ирен Сабатини, автора «Соседского мальчика», о том, какое воздействие «Кружево» оказало на девочек-подростков во всем мире:

Впервые я прочитала «Кружево» в 1980-х, когда была шестнадцатилетней ученицей школы при доминиканском монастыре в Булавайо, в Зимбабве. Мы передавали друг другу этот пухлый роман на уроках математики, биологии, религиозного воспитания и читали под партой, отмечая страницы для поджидавшей своей очереди подружки: «Прочти вот это, пожалуйста»… Кому принадлежала книга, осталось тайной, в каком-то смысле она принадлежала всем нам, девчонкам из монастыря в этом сонном городишке. Она открыла нам глаза на многое. Мы по очереди забирали ее домой, словно любимого школьного питомца.

Блерб на задней обложке моего зачитанного издания 1980-х начинается с классической «сучьей» цитаты. На передней обложке слегка не в фокусе изображена соблазнительная женщина с алыми губами и в шляпке-таблетке с черной кружевной вуалеткой, сверху – текст: «Роман-бестселлер, который объясняет мужчинам все о женщинах – а женщинам все о самих себе». Я помню, как глубоко меня впечатлила истинность этого слогана, мне не терпелось наконец-то заглянуть внутрь и узнать все о самой себе. Вот тот самый блерб:

Ну, суки, кто же из вас моя мать?

Этот вопрос поверг в шок четырех женщин, приглашенных таинственным незнакомцем в номер фешенебельного нью-йоркского отеля, открывая секреты прошлого и обнажая тайну – ту самую тайну, которая стала неотъемлемой частью их жизни и омрачала их успехи, тайну, которая лежит в основе этого захватывающего, сенсационного романа.

История четырех женщин – Джуди, Кейт, Пэйган и Максин, которые приняли жизнь такой, какая она есть, и посмели добиться успеха. На фоне богатства, славы и извращенности, эти женщины, связанные между собой чем-то более крепким, чем даже любовь, стали легендарными.

Далее следует цитата из Sunday Express: «Богачи, стервы, секс и места, где собирается модная тусовка, – все здесь». Мне понравился этот блерб тогда, нравится и сейчас. Он был такой стремительный, такой возмутительно сексуальный с этими своими словечками типа «захватывающий» и «извращенный», меня восхищали эти женщины, «посмевшие» добиться успеха и ставшие легендарными.

Обложка юбилейного издания Canongate отличается буйным дизайном; журналистка Рэйчел Кук описала его так: «Представьте себе результат скрещивания старого видеоклипа Duran Duran и рекламы косметики Rimmel 1980-х годов, и вы на полпути к истине». Очень умно, имеется и «сучья» строчка, но блерб упрощен и краток, чтобы влезли хвалебные цитаты от Хелен Филдинг и Индии Найт, справедливо восхищающихся романом. И все же я тоскую по старому несдержанному блербу.

Так почему же строчка «Ну, суки, кто же из вас моя мать?», которой начинаются все блербы к «Кружеву», так здорово работает? Это классическая наживка, на которую попадаются все читатели, чем бы они в этот миг ни были заняты, потому что она вызывает целую кучу вопросов: «Кто это говорит? А почему она не знает? Кто эти суки?» Вопросы требуют ответов. Но эта фраза к тому же сразу объявляет нам о том, каким будет роман: грубым, непочтительным, заводным. Она обещает нам отличное времяпрепровождение. В ней, как и в самом романе, есть непреодолимая энергия, которой невозможно противиться. Какой маньяк откажется читать такое? И это еще одно напоминание о том, насколько важна интонация.

Эта фраза так легко запоминается, что большая часть блерба уже, по сути, сделана. Это может показаться жульничеством, когда при создании блерба пользуешься словами автора, но если строчка гениальная, то тебе только и остается, что отступить в сторону и почтительно поклониться. Легендарный рекламщик Дэвид Эбботт однажды сказал: «Порой лучший рекламный текст – никакого рекламного текста». Порой лучшие слова – вовсе не твои слова. И в таком случае мудрому копирайтеру остается только признать поражение.

Только для взрослых

«Лолита» и прочие дилеммы

Никому еще не удавалось в полной мере описать эту книгу на суперобложке. Но замечательно уже то, что многие пытались.

Мэри Гейтскилл[260] о «Лолите»

Довольно воинственное высказывание, Мэри. Я предпочитаю думать, что не поддающихся описанию книг не существует. Но возникает вопрос: а что делать, если некоторые персонажи настолько проблематичные, настолько «трудные», что любая попытка дать им определение обречена на провал? Как подойти к обложке и тексту на ней, если речь идет о таком романе, как «Лолита», с одной стороны – божественной комедии, а с другой, по словам профессора Эллен Пайфер, «плача по загубленной детской жизни»? За все эти годы о «Лолите» написано масса глупостей, но Набоков всегда подчеркивал, что Гумберт Гумберт, от лица которого ведется повествование, – тщеславный, жестокий и жалкий человек, презренная личность. Он велеречивый монстр, но роман еще и очень смешной – боже мой, его же и зовут-то Гумберт Гумберт! Так как же решать проблемы, подобные «Лолите»?

Обложек для романа Набокова за эти годы было придумано великое множество, этому даже посвящена целая книга «Лолита – история девушки с обложки». Во вступлении к ней говорится: «Если и существует книга, все обложки которой искажали смысл, то это “Лолита”». Саму Лолиту постоянно неправильно интерпретировали и представляли в ложном свете, превратив ее в объект сексуального желания, – отчасти благодаря фильму Кубрика 1962 года и его «раздражающе неизгладимому» образу девочки-подростка в темных очках сердечком. Мэри Гейтскилл в своем блистательном эссе о книге отмечает, что «большинство обложек полны жеманства: тут вам и затейливые пуговки на ярко-красном фоне, и эякулирующие розовые пластиковые пистолеты, волнистые раковины цвета розовой глазури, бледно-розовые пластмассовые бусины, из которых складывается название, или название, в котором буквы L одеты в белые носочки, или название будто вырезано из картона, как бумажные куклы, или раздавленный красный леденец».

Лучшая обложка, по мнению Гейтскилл, – у издания US Vintage образца 1997 года: черно-белая фотография девчоночьих ног с узкими коленками, в коротких белых носках и туфельках на шнуровке. Согласна, это эффектно – поза скорее неуклюжая, чем кокетливая: Гейтскилл считает, что «поза выражает страх… и угодливость». Но ей не нравится цитата на первой обложке из Vanity Fair, горделиво возвещающая, что «“Лолита” – единственная истинная история любви этого столетия». На ее взгляд, «возмутительно, что серьезное издательство выбрало такую фразу для обложки, да еще и поместило ее над этими боязливыми ножками… “Лолита” – роман об одержимости, которая никогда не равна любви, и Набоков сам был разочарован тем, что люди этого никак не могли понять, что они не были в состоянии постичь истинный смысл».

Достаточно неприятно, что для юбилейного, отмечающего полвека с момента выхода романа, издания 2005 года US Vintage также взяли эту оскорбительную цитату из Vanity Fair, поместив ее на этот раз на заднюю обложку и сопроводив следующим блербом:

Трепет и восторг – наряду с душевной болью и язвительным остроумием – вот чем полна «Лолита», самый знаменитый и противоречивый роман Владимира Набокова, повествующий о всепоглощающей и обреченной страсти стареющего Гумберта Гумберта к нимфетке Долорес Гейз. Прежде всего, это медитация на тему любви…

Текст не только использует язык любовных романов («обреченная страсть», «душевная боль»), но и слово, которое Гумберт придумал для Лолиты – «нимфетка», как будто это слово обиходное. Отвратительно.

Набоков обращал особое внимание на дизайн обложек, его беспокоило, каким образом роман будет представлен. Первое издание «Лолиты», выпущенное во Франции в Olympia Press в 1955 году, было в бумажной обложке оливкового цвета без всяких рисунков, просто с названием и именем автора, набранными простым шрифтом. Книга поначалу прошла незамеченной, пока Грэм Грин не привлек к ней внимание публики, в результате британским таможенникам было приказано отбирать ее у всех, кто пытался провезти ее в страну, – в Великобритании она была запрещена до 1959 года. В 1958 году, когда в издательстве Putnam должно было выйти первое американское издание, Набоков писал своему редактору Уолтеру Дж. Минтону: «Что там насчет обложки?» И продолжал:

Кто мог бы создать романтический, изящно выполненный, не фрейдистский и не слишком ювенальный рисунок для «Лолиты» (легкая отстраненность, мягкий американский ландшафт, ностальгическое шоссе – что-то в это роде)? И есть один момент, против которого я категорически возражаю: любого рода изображение маленькой девочки.

Набоков отклонил все предложенные Минтоном варианты. «Только что получил пять рисунков и совершенно согласен с вами: ни один из них не подходит, – писал он. – Мне нужны чистые цвета, тающие облака, тщательно прорисованные детали, солнечный свет над уходящей вдаль дорогой, с отражением света в лужах и выбоинах после дождя. И никаких девочек. Если мы не добьемся такого художественного и мужественного рисунка, пусть будет глухая белая обложка (но грубая, а не обычная глянцевая) с четкими черными буквами ЛОЛИТА». Довольно точное описание того дизайна, который в конце концов и использовали[261].

Некоторые другие воплощения романа просто напрашивались на такой скромный дизайн, особенно одно американское издание, увидев которое я не могла удержаться от смеха, поскольку первую обложку украшала такая вот ложнопатетическая фраза: «Второе по частоте упоминаний название, появлявшееся в рейтингах выдающейся прозы Book Week с 1945 по 1965 г.». Слоган на другом был поистине афористичным: «Самая обсуждаемая книга нашего времени!»

Большинство из них игнорировало требование Набокова не изображать девочку. Лолита представала либо в кадре из фильма, либо как самостоятельный художественный образ, при этом обычно она выглядела старше двенадцати лет, как будто авторы обложек все-таки не могли смириться с ужасающей истиной. Издание Penguin Modern Classics использовало фотографию лежащей в траве девочки, источником вдохновения для которой явно послужил фильм Эдриана Лайна 1997 года, но теперь фотографию благоразумно заменили на картину маслом с фруктами и цветами, что позволяет уйти от вопроса изображения Лолиты. Блерб на этом издании, на мой взгляд, очень хорош, он начинается первой строкой книги, чтобы показать, что это книга о языке в той же степени, сколько и о страсти, и далее:

Поэт и извращенец Гумберт Гумберт становится одержимым двенадцатилетней Лолитой и жаждет обладать ею сначала плотски, затем художественно: «Другой, великий подвиг манит меня: определить раз навсегда гибельное очарование нимфеток». Этот процесс соблазнения – лишь одно из многих измерений набоковского шедевра с его языческим юмором и роскошным, искусным языком.

«Поэт и извращенец» – заявление несколько произвольное, но оно сразу привлекает внимание и одновременно устанавливает дистанцию между читателем и Гумбертом, а не делает нас соучастниками.

Что же касается современного американского издания, то я была несколько изумлена описанием, которое появилось для аудиокниги на Amazon:

Когда в 1955 году «Лолита» была впервые опубликована, роман мгновенно стал причиной громкого скандала из-за той степени свободы и искушенности, с которой в нем рассматривается необычные эротические пристрастия его героя. Но мудрое, ироничное, элегантное мастерство Владимира Набокова – вот причина того, что книга стала одним из самых почитаемых романов двадцатого века вопреки противоречивости содержащегося в ней материала, автор использует его, чтобы рассказать историю любви, потрясающую своей красотой и нежностью.

Эротические пристрастия? Нежность? Простите, но меня сейчас стошнит.

Более удачным мне кажется рекламный текст на британском издании 2011 года, первая обложка которого, с девочкой с веснушчатым лицом, явно адресована молодому читателю. Задняя обложка украшена хвалебными цитатами из рецензий (одна из них мне особенно запомнилась – в ней роман сравнивают с головой Медузы, только змеи – бумажные), а сам блерб интересный, потому что в нем, помимо звериной природы героя, отдается должное и Лолите: современный читатель на это откликнется. Мне не очень нравятся попытки психологического оправдания Гумберта, однако:

Гумберт Гумберт – профессор колледжа средних лет, европейский интеллектуал, попавший в Америку. Его преследуют воспоминания о потерянной подростковой любви, и он беззастенчиво (и незаконно) влюбляется в дочку своей квартирной хозяйки, двенадцатилетнюю Долорес Гейз. Он становится одержим ею и пойдет на все, совершит любое преступление, лишь бы овладеть своей Лолитой.

Но вот Лолита принадлежит Гумберту, вот он получил все, чего жаждал, – что дальше? И каково Лолите? Как долго она будет соглашаться на то, чтобы кому-то принадлежать?

Вот это в скобках «и незаконно» – очень полезная вещь: когда речь идет о противоречивых книгах, лучше сразу обозначить то, что вызывает возмущение. Блерб на оборотной стороне первой обложки печально известного издания «Любовника леди Чаттерлей» 1960 года (на задней обложке дана биография Д. Г. Лоуренса) – Penguin пытались наказать на основании закона о непристойных публикациях, но издательство выиграло процесс – это триумф стойкости и сопротивления нападкам тогдашних блюстителей нравственности:

Лоуренс писал о «Любовнике леди Чаттерлей»: «Я всегда трудился ради одной цели – доказать, что сексуальные отношения ценны и значимы, а не постыдны. В этом романе я пошел дальше всего. Для меня все это прекрасно, как сама нагота…» Эта история любви между лесником и женой калеки-интеллектуала – история о «фаллической нежности», и ни в каком смысле не порнография. К сожалению, критики и цензоры, отчаянно осудившие книгу, набросились на то, как было об этом рассказано, и упустили из виду нежность.

Лоуренс знал, что подвергнется нападкам. «Книга принесет мне только оскорбления и ненависть», – говорил он, и так и получилось. Потребовалось более тридцати лет, чтобы она была опубликована в этой стране в неизувеченном виде.

На мой взгляд, отличный текст, если не принимать во внимание устаревшее слово «калека». Особенно мне нравится, что автор использовал слово «неизувеченный», потому что «неотцензурированный» и «несокращенный» звучат куда слабее.

Единственная книга, которую можно было бы описать как порнографическую – из-за содержащихся в ней сцен насилия, – это сатира Брета Истона Эллиса «Американский психопат». Блерб на задней обложке нас искусно и привлекает, и отталкивает одновременно, говоря о том, почему в романе все так устроено, а не только, что именно устроено. Примечательно также, что первый отзыв о книге принадлежит женщине, Фэй Уэлдон[262], а это важно для романа, который мог бы быть истолкован как женоненавистнический:

Патрику Бэйтмену двадцать шесть лет, он работает на Уолл-стрит, он хорош собой, обладает прекрасным вкусом, обаятелен и умен. А еще он психопат. Это суровая, горькая черная комедия, повествующая о мире, который всем нам знаком, но с которым никто из нас не хочет сталкиваться. «Американский психопат» тычет нас носом в величайшую американскую мечту – в ее худший кошмар.

Блербы для столь же противоречивых произведений «Последний поворот на Бруклин» и «Заводной апельсин» также говорят о серьезных намерениях этих романов («признанный шедевр», «серьезное исследование моральных ценностей свободы воли»). В своем «Предисловии» к «Последнему повороту на Бруклин»[263] Ирвин Уэлш не рекомендует при описании этого романа употреблять слово «культовый», потому что это «звучит маргинально и оскорбительно» для произведений великих авторов. Но как писать о вещах откровенно непристойных?

«120 дней Содома» Маркиза де Сада – чудовищная, чудовищная книга. Тут не получится ходить вокруг да около. Но она представляет исторический и литературный интерес, так что Penguin Classic опубликовал ее в 2016 году в новом переводе. В очень взвешенном и мудром «Предисловии» переводчик описывает книгу как, «возможно, самый вызывающий из когда-либо написанных текстов… Как бы ни было это трудно, но читать “120 дней Содома” надо внимательно и вдумчиво». Автор предисловия также говорит об историческом контексте и о том, что книга занимает свое место в ряду классических произведений, потому что «ее невозможно проигнорировать».

Мне пришлось писать блерб, и я постаралась быть честной, говоря о «примитивной брутальности». Я не хотела уклоняться от неприятного. И это главное в блербах для «трудных» книг. Рекламный текст необязательно должен выступать в защиту книги. И не стремиться сделать читателя сообщником. Но он может отстоять право книги на существование. В конце концов, она для чего-то издается. Мы не можем по собственному желанию отбросить неудобных, даже морально предосудительных авторов. И не должны[264]. Но мы можем тщательнее относиться к словам, которые используем, публикуя и вынося такие произведения на обсуждение.

Часть 5

Вихрь бессвязных слов

Блербы – это мы

Бестии, квесты и монстры

Сюжеты

Вся великая литература начинается с одной из двух историй: либо герой отправляется в путешествие, либо в город прибывает незнакомец.

Толстой[265]

Позвольте рассказать вам одну историю.

Бедная, невезучая и одинокая, наша героиня отвергнута миром, она низшая из низших. Но проходит время, она преодолевает невзгоды, судьба ее меняется. В конце ее исключительная природа становится очевидной, а ее прекрасные внутренние качества – общепризнанными.

Конечно же, это «Золушка», варианты которой можно найти в фольклоре всего света – от Китая до Древнего Египта. Это также «Джейн Эйр», «Гадкий утенок», «Чарли и шоколадная фабрика», все книжки про Гарри Поттера, «Миллионер из трущоб» и «Пигмалион» – а еще «Моя прекрасная леди» и «Красотка» (или «Золушкатвоюмать», как замечает подружка Вивиан, главной героини «Красотки»). Другими словами, классическая сказка «из грязи в князи» – иначе именуемая «вознагражденная добродетель». Один из многих архетипичных сюжетов.

Нора Эфрон сказала, что «все передирают у всех», а я бы еще добавила, что копирование – это все. То, как мы рассказываем истории, говорит о том, какие мы и какими мы всегда были. Журналист Кристофер Букер насчитал семь основных сюжетов, проходящих через все человеческой истории: победа над монстром («Беовульф» и «Челюсти»); из грязи в князи; поиск; путешествие и возвращение; комедия; трагедия; возрождение. Ирландский драматург Денис Джонстон говорил о восьми: непризнанная добродетель; пагубный порок; требующий оплаты долг; любовный треугольник; паук и муха; юноша встречает девушку плюс препятствия; принятый дар и неугомонный герой (кстати, все это имеется в фильме «Касабланка»). Итальянский драматург восемнадцатого века Карло Гоцци утверждал, что расхожих сюжетов тридцать шесть[266]. Однако «Указатель сюжетов фольклорной сказки» Аарне – Томпсона, впервые опубликованный в 1910 году, содержит 2500 основных сюжетов, собранных по всему миру – «Золушка» идет в нем под номером 510А.

Единственное, что ясно из всего вышесказанного: никто не знает, сколько их на самом деле. Но понимание базовых сюжетов – бесценный способ осмысления того, как заимствованные сюжеты воздействуют на нас. Мы знаем, что у блербов должно быть начало, середина и конец – «модель столь же строгая, как форма сонета»[267]. Даже если в книге много сложных линий, мы сможем рассказать опорную историю, или, как говорил Уильям Голдман, «хребет». Начнешь излагать несколько таких историй, и все запутается. Более того, пересказывая произведение разными способами, мы можем ненароком изменить общий смысл.

Как, например, в блербе на одном из изданий «Грозового перевала»:

С наступлением темноты застигнутый метелью человек был вынужден укрываться в странном мрачном доме «Грозовой перевал». Это место он уже никогда не забудет. Здесь он узнает о Кэтрин, о том, как ей пришлось выбирать между благонамеренным мужем и опасным человеком, которого она любила с юности. О том, как ее выбор привел к предательству и ужасной мести – и продолжает мучить тех, кто живет в настоящем.

Способов интерпретировать роман Эмили Бронте великое множество: юноша встречает девушку плюс препятствия, трагедия, любовный треугольник, пагубный порок. В этом блербе сюжет слегка переворачивают и излагают с точки зрения рассказчика, Локвуда, через него подавая историю мрачных взаимоотношений Кэтрин и Хитклиффа. Это классический сюжет «путешествия и возвращения»: нашего героя помещают в странный новый мир, из которого он не может вернуться целым и невредимым. И таким образом книга предстает, скорее, готическим романом, чем романтической историей (с чем, несомненно, могут поспорить многие).

А как вам вот это?

Все начинается с крыс. Терзаемые кровавой рвотой, они гибнут сначала сотнями, потом тысячами. Когда исчезли все крысы, начали болеть горожане. Они, подобно крысам, также гибнут со страшной силой. Власти закрыли город на карантин. Отрезанным от всего мира горожанам приходится противостоять этому ужасу в одиночку… Чудовищное зло вошло в их жизнь, но они не сдаются.

Если вы еще не догадались, то это «Чума» Альбера Камю, изложенная как «победа над монстром» на обложке издания, предназначенного для молодых читателей.

Чтобы позабавиться – если у вас имеется склонность к подобного рода развлечениям, – вы тоже можете попробовать пересказать известные истории, как будто это что-то совершенно другое. Например, пересказать «Звуки музыки» с точки зрения баронессы, как если бы это был любовный треугольник?[268]

Эльза очаровывает всех, кто посещает ее блистательный венский салон. Единственное, чего ей не хватает в жизни, – мужчины, который был бы ей ровней. Когда она встречает вдовца, пытающегося в одиночку воспитывать детей, кажется, что они обрели друг друга. Но молодая гувернантка – очень молодая – входит в их жизнь и грозит все разрушить. Станет ли Эльза сражаться за любимого? И сможет ли победить?

А мой друг пересказал «Челюсти» как душевный рассказ о дружбе:

Как-то в жаркий летний денек трое совершенно не симпатизирующих друг другу неудачников – мрачный Броди, очкарик Хупер и нелюдимый Куинт – отправляются на рыбалку. Они быстренько напиваются, врут друг другу, дело едва не доходит до драки. Им удается потопить свою лодку, поймать, а затем упустить самую большую рыбу в своей жизни. К тому моменту, как приходит время возвращаться домой, эти враждующие и далеко уже немолодые мужчины начинают понимать, что значит дружба…

Любая история открыта для самых разных интерпретаций, и такое упражнение показывает, как далеко можно зайти. В конце концов, литературное творчество – всего лишь игра словами. Мы просто перемонтируем историю, как это мог бы сделать редактор фильма или маркетолог, выпускающий трейлер: выбираем определенные элементы и выдвигаем их на первый план. Ветеран голливудского монтажа Диди Аллен говорила: «Монтаж заключается не в том, чтобы что-то убирать, а в том, чтобы сводить воедино. Это значит взять историю, снятую с разных камер и очень часто в нескольких дублях, и подать ее в лучшем виде».

В «Как писать книги» Стивен Кинг предпочитает говорить об историях, а не о сюжете: «Истории – это находки, вроде окаменелостей в земле». Стоит ему отрыть такой самородок – ситуацию, характер, вроде характера Энни Уилкс в «Мизери», которая явилась ему во сне, – как за этим следует история. Он не доверяет тому, что называет «развитием сюжета», в этом он видит нечто подобное печально известному «Колесу сюжетов», которое изобрел популярный в 1920-х халтурщик-романист Эдгар Уоллес: если вы застревали с сюжетом, достаточно было крутануть картонный диск и посмотреть, что выскочило в окошке – «удачное появление» или «героиня признается в любви»[269].

Кинг предпочитает опираться на интуицию, а это говорит о том, что история – это, возможно, что-то неподвластное нашему контролю. Об этом пишет Джон Йорк[270] в своей «библии рассказчика» «Чем дальше в лес». Как считает Йорк, «повествование имеет форму, а не просто состоит из отдельных сюжетов, и она доминирует в том, как рассказываются все истории, и восходит не только к временам Возрождения, но и к самому началу письменности». Эта единая структура управляет всем – от прозы, кажущейся «бессюжетной», и авангардных артхаузных фильмов до бестселлеров, которые продаются в аэропортах. Каждая история начинается с «однажды»: где-то с кем-то нечто происходит. Это нечто известно как завязка, провоцирующая событие. В каждой истории имеется эта завязка, ведущая к противостоянию, кризису и разрешению. Подобная структура существует со времен Древней Греции, но Йорк считает, что она уходит еще глубже: это отголоски первичных волшебных сказок, начинающихся с того, что кто-то отправляется в лесную чащу, и путешествие это ведет к переменам.

Как он говорит, у всех историй есть предпосылка: «Что, если?..» Эта мысль замечательным образом проиллюстрирована недавно увиденными мною рекламами новой линейки драм, готовящихся к выходу на Apple TV. Это настоящие миниблербы. Каждая короткая реклама – отрывок из фильма, поверх которого наложена фраза-описание. И каждый раз маленький курсор возвращается к началу титра и что-то изменяет в описании. Например, «Молодая пара нанимает няню для малыша» превращается в «Молодая пара нанимает няню для пупса», и мы видим, как няня меняет пеленки зловещей кукле. Или: «Адвокат защищает молодого человека, обвиненного в убийстве» превращается в «Адвокат защищает молодого человека, своего сына, обвиненного в убийстве». Вот оно, это «Что, если?..», это нечто.

Начиная блерб словом «когда», мы тем самым тем самым выдвигаем на передний план завязку, но, как мы уже говорили в главе «Король первых строк», этот прием использовали так много раз, что его следует избегать. Есть способы получше, как в этом рекламном тексте к «Отелю “У озера”»:

В изысканную атмосферу «Отеля “У озера”» тихонечко входит Эдит Хоуп, автор любовных романов, женщина, чьи мечты скромны. Эдит оставила дом после того, как поставила в неловкое положение себя и своих друзей. Она отказывается жертвовать своими идеалами и упрямо отстаивает самостоятельность. Но среди ухоженных дам и мелких аристократов Эдит встречает мистера Невилла, и у нее вновь появляется шанс спастись от унизительного одиночества…

Даже самые преданные поклонники Аниты Брукнер не станут уверять, что ее романы насыщены действием, и все же здесь нам предлагают историю с интригующей завязкой (к тому же кто забудет стены цвета переваренной телятины?)

И если мы посмотрим на хорошие блербы к романам, у которых нет четкого сюжета, то модель будет той же самой. Блерб к неторопливому исследованию воспоминаний, предпринятому В. Г. Зебальдом в романе «Аустерлиц»[271], превращает импрессионистское повествование в линейное:

В 1939 году пятилетний Жак Аустерлиц отправлен с другими детьми из Германии в Англию и помещен в приемную семью. Эта бездетная пара с готовностью стирает из памяти мальчика все знания о его прошлом… Гораздо позже, уже после того, как состоялась его карьера историка архитектуры, к Аустерлицу – при том, что никаких намеков, указывающих на его происхождение, не сохранилось, – возвращаются смутные воспоминания, и он принимается исследовать то, что произошло пятьдесят лет назад.

В историю можно превратить все что угодно. Долли Алдертон сказала о Норе Эфрон: «Она знает, как сложить любое повествование так, чтобы в нем были саспенс, напряжение, облегчение, удивление и финал». И поэтому, каким бы ни был роман – импрессионистским, экспериментальным или нарушающим все правила, – мы отзываемся на лежащую в его основе модель: завязка, развязка (или отсутствие оной). Что-то меняется, кто-то меняется. Как считает Джон Йорк, это же лежит и в основе того, что мы представляем собою:

Основа любых историй: вечная схема того, как кто-то был найден, будучи перед этим потерянным. Все повествования – это, на определенном уровне, рассказ о путешествии в дремучий лес, чтобы найти утраченную часть себя, заново обрести ее и снова стать цельным. Искусство рассказывания историй вот такое простое – и сложное.

Вновь и вновь мы уходим в дремучий лес, встречаясь там с монстрами и, что гораздо хуже, с самими собой.

Всуе не упоминать

Брифинг: очень ценные указания

МИРАНДА: Мне нужно десять или пятнадцать юбок от Кельвина Кляйна…

ЭНДИ: Каких именно юбок?

МИРАНДА: Извольте терзать своими вопросами кого-нибудь другого…

Пример брифинга из фильма «Дьявол носит Prada»

«Это должно бросаться в глаза!» «Взбодрите это!» «Рождество правда такого красного цвета?» «Нельзя ли сделать так, чтобы лед выглядел теплее?» «Цвета отличные. Просто измените их». «Вот что я придумал. Можете сделать похоже?» И особенно продуктивное: «Я узнаю это, когда увижу, но пока это не то». Вот лишь некоторые из невнятных, раздражающих или откровенно дурацких инструкций, которые получала группа ирландских художников и иллюстраторов и которые они решили превратить в постеры – просто чтобы поднять себе настроение.

Каждый, кто зарабатывает на жизнь своим творчеством, в какой-то момент вынужден следовать инструкциям. И, надо отдать должное, копирайтерам приходится намного легче, чем дизайнерам. Считается, что дизайн обложки может сильно улучшить ситуацию с проблематичной книгой. Один издательский гений – не буду его здесь называть – как-то раз во время брифинга записал особо выдающиеся инструкции по части обложки, и у него получилось что-то вроде хайку:

Коллеги, круглый стол,

Улыбки, обсужденье.

И вот моя обложка…

И далее:

«Нет, что-то тут не так,

Что? переделывать опять?»

Молчат, кивают равнодушно…

Помимо того, что эти хайку так и просятся в какой-нибудь поэтический сборник, по нему понятно, до какой степени брифинги сбивают дизайнеров с толку. То же касается и копирайтеров: все, что выносится на обложку, становится поводом для погружения в экзистенциальную сущность слов. Заголовок, вынос, блерб часто видятся чем-то вроде стикеров, которые просто наклеиваются на книгу, при этом мало кто в состоянии объяснить, какими эти стикеры должны быть, – объясняют скорее от обратного. Вот мои любимые высказывания: «Как это, но явно не так», «Ну вы же понимаете, что так же, но по-другому», «А не можем ли мы заменить эту строчку на что-то получше?» (Вот это «мы» что означает? Что они просто рвутся помочь?) «А получше цитаты не нашлось?» (Ну как же, есть просто потрясающая, но я нарочно ее припрятала.)

Копирайтеры умеют приспосабливаться. Это наше sine qua non – обязательное условие существования. То, что мы не являемся экспертами в каждой из тем и подходим к ним с точки зрения неспециалиста, может быть даже преимуществом. Мы должны выделять определенные аспекты текста и пытаться говорить на разные голоса, таково условие игры. Нам часто приходится писать тексты для книг, которые еще не дописаны или которых вообще пока не существует в природе, но это даже помогает процессу, поскольку мы вынуждены мыслить нестандартно и не потонуть в подробностях. Просто дело в том, что писать блербы прикольно.

Но все же, когда я принялась расспрашивать коллег (их имена я унесу с собой в могилу) о самых немыслимых инструкциях, плотину прорвало. «Меня как-то попросили написать блерб для книги, и клиент прислал мне – в качестве “примера” – блерб для другой книги, которая не имеет ничего общего с книгой, над которой мне надо было работать, то есть вообще ничего общего ни по интонации, ни по всему остальному. Но клиент всегда прав…»; «Мне приходилось работать над книгами, не имея никакого текста, и надо было изобрести наживку для читателя из ничего. Были книги, когда редактор или автор ставили обязательным условием чего-то не упоминать – например, книга была эротическая, а требовалось, чтобы ее покупали не из-за секса, а потому, что это Классическая Романтическая История Всех Времен и Народов. Вот так-то…»; «Из-за дизайна обложки мне надо было написать короткий, но завлекательный блерб для супердлинной и знаменитой книги. Уложиться буквально в один абзац. Знаете, что это была за книга? Библия!»

Особенно сложная задача – блербы для коммерческой литературы известных авторов, это настоящая головная боль. Вот история с заданием написать блерб к готовящемуся к печати роману знаменитого автора: «Рукопись была, но мне не разрешено было ее читать, сказали только, что книга не очень занимательная, а моя задача – сделать так, чтобы она казалась занимательной. И еще мне надо было придумать название». Или была книга, в которой много говорилось про верховую езду, но инструкция была «нигде ни слова про лошадей».

Это как сценаристу Аллану Бернсу сказали «переделать сценарий так, чтобы было на двадцать пять процентов смешнее». Через какое-то время он позвонил на студию и сообщил: «Та часть, что я уже переписал, пока получилась смешнее на восемнадцать процентов, значит, оставшуюся мне надо делать смешнее на тридцать один процент…» Шутки они не поняли.

В телесериале W1A[272] упоминается объявление о поиске режиссера. Зачастую копирайтер тоже проваливается в эту кроличью нору абсурда:

Кандидат должен быть внимательным слушателем, иметь скорее будущий, чем прошлый, богатый опыт, быть способным поднимать большие вопросы, прежде всего выдвигая ответы на них, и трудиться, отталкиваясь от ответов, при этом сохраняя спокойствие, и при необходимости работать в Солфорде.

Другими словами, «мне нужна звезда с неба, но звезду не упоминать. И небо тоже».

Как-то раз, давно уже, меня попросили написать блерб для книги, в которой повествование ведется человеком среднего возраста, но упоминать человека среднего возраста было запрещено («сосредоточьтесь на дочери, для рынка это более привлекательно»). Мне также пришлось описывать книгу, в которой одним из персонажей был Иисус – великолепный роман Джима Крейса «Карантин», – но не упоминать при этом слово на «И», поскольку это может «кого-то смутить или рассердить». Я постаралась превратить это в преимущество, построив интригу вокруг таинственной личности, которая присоединяется к группе странников в Иудейской пустыне. («Вдалеке видна едва различимая фигура, этот человек постился сорок дней, он Галилеянин, который, как говорят, может творить чудеса…») Хотя я полагаю, что из этого описания совершенно ясно, о ком идет речь. Интересно, что в современном издании Picador уже упоминает Иисуса на задней обложке, что, по-моему, куда честнее.

Самую ужасную на свете историю об инструкциях и указаниях мне рассказала одна копирайтер, текст которой взбешенный редактор разорвал прямо у нее на глазах. Но и это еще цветочки: ей пришлось, следуя инструкциям, снова и снова переписывать блерб для популярного романа: «Редакторша удовлетворилась только на двадцать первом варианте. В какой-то момент она позвонила и сказала, чтобы я тут же явилась к ней (это было примерно на четырнадцатом варианте). В этот момент я была в яслях с грудной дочкой. Она потребовала, чтобы я оставила дочку и немедленно мчалась к ней. Издатели часто теряют адекватное восприятие действительности».

По-моему, я отделалась сравнительно легко.

Все мы ящеры

Про науку

Что происходит у нас в голове, когда мы читаем блербы? Нажимают ли определенные слова на определенные психологические кнопки? Другими словами: существует ли наука убеждения? Мне это всегда было интересно. Идея витала в воздухе еще с 1950-х – времени, о котором говорится в сериале «Безумцы», со всеми этими слухами о «действующей на подсознание рекламе» через кинофильмы, в которых якобы проскакивали рекламные слоганы типа «Пейте кока-колу»: эти истории породили настоящую этическую панику, хотя и оказались обыкновенной выдумкой.

Идея о том, что маркетологи манипулируют нашим подсознанием, достигла пика в 1970-х, когда вышла книга Уилсона Брайана Кея «Подсознательное соблазнение», в которой он обещал раскрыть «секретные методы, которыми рекламщики вызывают желание, чтобы продать продукцию». «Вы испытали сексуальное возбуждение, глядя на эту картинку?» – вопрошала фраза на первой обложке, пущенная по фотографии мартини со льдом (сомнительные, конечно, в те времена были вкусы). Блерб на задней обложке тоже слегка тошнотворный, в нем говорилось о «медийном изнасиловании», а также обещалось открытие некоторых тайн вроде: «То место в телевизионной коммерческой рекламе, где скрыт половой акт». Смахивает на настоящую паранойю.

В принципе, у меня стойкий иммунитет против подобного образа мыслей. Как по мне, это типичное мышление сторонников теории заговора, твердо уверенных, что «кто-то где-то что-то замышляет». В 1977 году в статье для Washington Post автор «Подсознательного соблазнения» уверял даже, что отдел художественного оформления издательства, в котором вышла его книга, спрятал в кубик льда на обложке изображение эксгибициониста. На что большинство дизайнеров наверняка откликнулись бы фразой: «Эх, если б у нас было на это время!»

Если отставить в сторону паранойю, вопрос все-таки остается: а существуют ли какие-либо свидетельства эффективности методов убеждения? Может ли наука подтвердить мои копирайтерские догадки о том, что какие-то слова срабатывают (а какие-то – нет)? Я попыталась выяснить это, и вот что обнаружила.

Что за все этим стоит

С огорчением вынуждена признать, что самым успешным политическим лозунгом последних лет стал лозунг «Вернем контроль». Вся пиар-кампания тех, кто хотел, чтобы Британия покинула Евросоюз, была антирациональной и потому сработала. Она игнорировала статистику и экономические выгоды и играла непосредственно на эмоциях – страхе и ностальгии. Очень похоже на историю с лозунгом «Сделаем Америку снова великой». Это уже не собачий свисток, это скорее клаксон[273].

Чем больше я читала о том, как работает мозг, тем понятнее мне становилось мнение большинства специалистов, что мы далеко не так умны, как нам кажется. Наш мозг нелогичен, хаотичен, полон предрассудков, ленив, самовлюблен, противоречив и склонен к ошибкам. Короче, совсем как Дональд Трамп. Мы неправильно понимаем статистику. Мы неверно считываем ситуации. Наши решения иррациональны, даже важные – за кого голосовать или какой дом купить. Как сказал нобелевский лауреат, исследователь поведенческой экономики Ричард Талер: «Все мы, сознавая или нет, тащим к кассе наши эмоции, чудачества и идиосинкразии».

Но если мы не образцы разумности, значит что-то еще, находящееся за пределами нашего контроля, внутри матрешки, которую представляет собой наш мозг, управляет происходящим. Писатели-романисты могли бы назвать это подсознанием. Сьюзен Купер так говорила о писательской фантазии: «Мы не до конца осознаем, что именно мы делаем. Что-то там шевелится в фантазии писателя, что-то непонятное и даже неощутимое, что заставляет его выбирать фантазию в качестве средства сообщения. И это действительно не сознательный выбор. За все отвечает бессознательное».

Современные психологи, в свою очередь, могут не называть это подсознанием, но результат тот же. Нобелевский лауреат, психолог и экономист Даниэль Канеман считает, что у нашего мозга есть две «системы мышления». Система 1 – быстрая и инстинктивная, система 2 – медленная и требует усилий. Канеман говорит: «Система 1 запускает это шоу. А нам всем нужно, чтобы оно продолжало действовать».

Возьмем для примера знаменитый эксперимент «Линда». Прочтите его описание:

Линде тридцать один год, она не замужем, привыкла высказываться откровенно и очень умна. У нее степень по философии. Будучи студенткой, она глубоко интересовалась вопросами дискриминации и социальной справедливости, а также участвовала в антиядерных демонстрациях.

Какой из вариантов наиболее возможен?

Линда – кассир в банке.

Линда – кассир в банке и активистка феминистского движения.

Что вы выберете? Восемьдесят пять процентов умных студентов Стэнфорда предпочли кассира-феминистку, хотя наиболее логичный и подтвержденный статистикой ответ, что она, скорее, просто кассир в банке. Что-то там в нашем мозгу складывает два и два и получает пять. Биолог Стивен Джей Гулд так описывает эту ситуацию с Линдой: «Маленький человечек у меня в голове прыгает и орет: “Она не может быть просто кассиром в банке, почитай описание!”»

Некоторые уподобляют это эмоциональное состояние езде верхом на слоне, другие говорят о «внутреннем шимпанзе». Для экстравагантного гуру рекламы Клотера Рапая все дело – в ящерах (но не в тех, о которых талдычит Дэвид Айк[274]). В книге «Культурный код»[275] Рапай говорит, что слова, которыми мы первыми овладели в детстве, оставляют свой примитивный эмоциональный отпечаток и влияют на все принимаемые нами в жизни решения. Он говорит: «Рептильный мозг всегда побеждает. Если вы хотите добиться успеха в продаже, обращаться надо к нему».

Подобно гуру детей-цветов шестидесятых Энди Уорхолу и Тимоти Лири, Рапай, чтобы добраться до внутреннего ребенка, укладывал своих клиентов на кушетку в темной комнате и задавал им вопросы. А затем превращал их ответы в коды – глубокие, символичные значения слов, в разных культурах разные.

Он использовал этот метод, чтобы установить, что американским кодом для слова «джип» был конь. Это означало свободу, природу, просторы. Поэтому у машины должен быть открытый верх и круглые, а не квадратные фары. Компания «Крайслер» последовала этому совету и значительно увеличила свои доходы. Рапай добился такого же успеха в Европе, использовав коллективные воспоминания о войне, чтобы определить кодовое слово для «джипа» во Франции – им оказалось слово освободитель.

Да, все это стереотипы, и вообще, возможно, лошадиный/джиповый навоз, но это напомнило мне о том, что у слов редко бывает только одно значение – или то значение, которое нам кажется присущим слову. Язык ускользает от нашего контроля, и очень сильно нагружен эмоциями. Никогда не забуду мою учительницу английского мисс Уокер, которая говорила, что слово «лодка» ассоциируется у нас с путешествиями или отпуском, а тысячи лет назад, во времена викингов, оно ассоциировалось совсем с другим – опасностью, страхом, бегством и, наверное, со смертью.

Вирджиния Вулф говорила: «Слова – самое своевольное, самое свободное, самое безответственное, самое неукротимое, что есть на свете… Слова живут не в словарях, они живут в разуме».

Значения слов влияют на нас на самом глубинном уровне.

Любимые слова нашего мозга

Слова не только нагружены коннотациями, они по-разному влияют на сознание.

Почему кампания американских республиканцев против налога на наследство в 1990-х, переименовавшись в кампанию против «налога на смерть», одержала победу? Почему столь многие рекламные тексты для триллеров пользуются языком страха: «Они хотят тебя, они хотят, чтобы ты умер»? Ответ в том, что наша реакция на негативные слова более мощная. Нейробиологи провели тысячи экспериментов, чтобы посмотреть, какие участки мозга «загораются», например, когда человек эмоционально возбужден. Канеман говорит: «Эмоционально заряженные слова быстро привлекают внимание, и плохие слова (война, преступление) привлекают внимание быстрее, чем слова счастливые (мир, любовь)».

Этот выбор плохого – лишь один из бесчисленных предрассудков, которым подвержен наш разум. Каждый день мы принимаем множество мелких решений (перерабатывая при этом около одиннадцати миллионов частиц информации), поэтому нам нужно срезать углы, искать короткие мыслительные пути. Это называется «эвристикой», что, полагаю, просто новомодный способ называть «вещи, о которых писатели догадывались всегда».

Как вы думаете, почему хороший блерб всегда начинается с чего-то бьющего в глаза и почему журналист всегда старается вложить как можно больше информации в лид статьи? А потому, что мы все пленники эффекта первичности: мы запоминаем то, что услышали или прочитали в самом начале. Наш мозг начинает моделировать слова, едва мы их увидели – еще до конца предложения, так что следует всегда начинать с того, что мы хотим, чтобы запомнилось.

Мы также в первую очередь реагируем на живые, специфические, конкретные детали, апеллирующие к нашим чувствам – нейронным сетям, связанным с осязанием, вкусом, запахом и звуком, которые активизируются, стоит нам увидеть нужное слово. Это лежит в основе хоррора или саспенса. Хороший пример – блерб для «Женщины в черном» Сьюзен Хилл, который начинается словами «Ее истерзанное лицо было маской», а далее говорится о «белых болотах» и «запертых комнатах». Психолог назвал бы это «формированием имиджа».

Когда на глаза нам попадается метафора, даже знакомая, активность мозга повышается – и чем свежее и новее метафора, тем активность выше. Во вступлении к «Приготовить, съесть, повторить» Найджела Лоусон пишет: «Сравнение и метафора часто вызывают более острые вкусовые ощущения от блюда, чем прямое описание вкуса» и вспоминает когда-то прочитанное ею описание первого ощущения от шампанского: «На вкус это было словно яблоко, очищенное острым стальным ножиком». Блербы, чтобы запомниться, тоже часто используют метафоры, подобно той, что содержится в рекламном тексте к моему затрепанному экземпляру «Неизвестного Лондона», где о книге говорится, что она «столь же захватывающе-возбуждающая, как Портобелло-Роуд субботним вечером», а в блербе к «Благословению» Нэнси Митфорд сказано, что книга «скроена так же блистательно, как платье в стиле нью-лук от Диора».

Блербы для юмористических книг тоже полны метафор. Сколько же их пришлось использовать бедному копирайтеру, писавшему тексты для обложек Джереми Кларксона! «На полном ходу», «под капотом», «он вдавил педаль в пол», «надеть ремни безопасности», «это произведение похоже на езду без тормозов, поэтому сидите себе ровно на заднем сиденье и получайте удовольствие». Такие языковые трюки, какими бы банальными они ни были, прочно застревают в наших головах и радуют нас на базовом уровне. Прямо чувствуешь, как нейроны прыгают от восторга!

В заключение нельзя не сказать о склонности к упрощению. Когда мы пересказываем какую-то историю или пишем рекламный текст, мы инстинктивно пытаемся его упростить и выбираем самые яркие подробности, мы, подобно парфюмеру, готовим вытяжку, очищаем от всего лишнего. Вот почему каждый нормальный копирайтер следует формуле KISS (Keep it simple, stupid! – «Проще, болван!» – Ред.) Поэтому упрощение лежит в основе (или должно лежать) каждой коммуникации, особенно если от слов зависит жизнь. Когда я в начале пандемии ковида спросила психолога Кэти Ньюби, как должны выглядеть обращения государства к населению, она ответила: «Они должны четко и коротко обозначать правила поведения, и в этом смысле лозунг “ОСТАВАЙТЕСЬ ДОМА” очень правильный. А худший вариант – “БУДЬТЕ БДИТЕЛЬНЫ”. Это как раз ни о чем». Это как раз пример конкретики против туманного. Наш рептильный мозг стремится превратить хаос и путаницу жизни в нечто простое и понятное. Что возвращает нас к историям, к тому, что наш мозг любит больше всего.

Машины для создания историй

Различий между художественной и документальной литературой в привычном нам понимании не существует: есть только история, повествование.

Э. Л. Доктороу

Что произойдет, когда мы увидим стоящие рядом слова «банан» и «рвота»? Мы немедленно начнем соединять их, пытаться увидеть причину и следствие, представляя последовательность событий, которая привела к куче желтого месива. Мы чувствуем отвращение. Как считают психологи, это потому, что наш мозг представляет собою «ассоциативную машину», когда одна ментальная картинка включает другую, а та следующую и так далее – другими словами, создает историю, повествование.

Более всех своих прочих наклонностей, человеческие существа склонны посредством историй упорядочивать хаос мироздания. Это называется нарративной парадигмой. Мы – создания, рассказывающие истории и придумывающие истории. В книге «Внутренний рассказчик» Уилл Сторр[276] пишет: «Столкнувшись с самыми серьезными вопросами существования, человеческий мозг обращается к историям». Мы подсели на повествования. И это объясняет все – от пари на то, кем окажется «Н» в сериале «По долгу службы», до мифов о сотворении мира и религий[277]. Сами того не осознавая, «рассказчики приводят в действие ряд нейронных процессов, по разным причинам сложившихся в ходе эволюции и ожидающих, что на них сыграют, как на инструментах в оркестре…».

Одна из вещей, на которые мозг реагирует острее всего, – это перемена, сбой, что приводит к всплеску нейронной активности. Наши серые клеточки вопрошают: а что это там происходит, что еще случится? Вот почему многие книги захватывают нас уже с первой строчки, в которой содержится нечто, чего мы совсем не ожидаем («Был холодный ясный апрельский день, и часы пробили тринадцать»), вот почему хороший блерб подстраивает такие неожиданности: «Наивная юная секретарша отправляется из Кливленда в Сан-Франциско, устремляясь в смелый новый мир лотаргинцев из прачечных самообслуживания, жестокосердых дебютанток и мужских танцевальных конкурсов в обтягивающих трусах», – так начинается блерб на обложке «Городских историй» Армистеда Мопина: Мэри Энн вступает в незнакомый мир. Или возьмем «Незримые фурии сердца» Джона Бойна: «Изгнанная из родной деревни в Вест-Корке, шестнадцатилетняя и беременная Кэтрин Гоггин уезжает в Дублин, чтобы начать там все заново»[278].

Мы бесконечно любопытны, нам постоянно подавай что-нибудь новенькое: как уверяет Сторр, «младенцев в возрасте девяти недель уже больше интересуют новые образы, чем те, которые они уже видели». Человеческим существам необходимо открывать тайны. Так разве блербы не есть способ подогревать эти инстинкты? Ведь в них намеренно что-то умалчивается, но при этом обещается, что секрет будет открыт в самой книге. Наш мозг заинтригован другими человеческими существами, особенно человеческой непредсказуемостью. Вот почему так хорошо срабатывают блербы, в которых говорится о характере главного героя со всеми его недостатками, как, например, в рекламном тексте к «Квини» Кэндис Карти-Уильямс:[279]

У Квини Дженкинс все не слава богу, крутится, не зная передышки. Правда, ее «поставил на паузу» собственный бойфренд, Том. Но это передышкой вряд ли назовешь, а есть еще босс, который ее не замечает, и ее семья – выходцы из Ямайки, которые ее не слушают (они вообще ничего не слушают, если это не про Иисуса или не про тарифы на воду). Она все пытается встроиться в два мира, которые на самом деле никак ее не понимают. Так что неудивительно, что ей приходится крутиться…

Наше любопытствующее и постоянно придумывающее истории воображение все время пытается заполнить пробелы. Как говорится в книге Ника Чейтера «Разум плоский», жизнь – лишь одна большая галлюцинация: «По большому счету мозг – это биологическая машина, которая создает, импровизирует, мечтает и воображает… Наш поток сознательных мыслей, в том числе объяснения нашего собственного поведения и поведения других, – это творения данного момента». Короче, никаких глубин или внутреннего «я». Мы просто по ходу дела все придумываем, мы даже не можем быть уверены, что все происходит на самом деле.

«Отец рекламы» Дэвид Огилви говорил: «Проблема в том, что люди не думают то, что чувствуют, не говорят то, что думают, и не делают того, что говорят». Наверное, копирайтеры всегда понимали, что мы рассеянные и бестолковые существа, реагирующие на что-то, чем мы не в состоянии управлять.

А мне вот интересно, может ли наука о словах предложить хоть что-то более для меня утешительное, а именно то, что средства повествования – таинственность, метафора, яркость, – которыми пользуются в книгах, в блербах, в рекламе и в большинстве форм убеждающих коммуникаций, – это не просто какие-то причуды: они неотъемлемая часть нашего существования. Мартин Эмис говорил: «Стиль – это не только то, что привносится в обычную прозу, он присущ нашему восприятию».

Музыкальная пауза

На первый взгляд, музыкальному театру в этой книге не место, хотя, по-моему, место ему должно быть всегда и везде. Только подумайте о тех жизненных установках, которые дарят нам великие мюзиклы: взбирайся на все горы; солнце завтра взойдет; когда чувствуешь себя погано, надень лучшее платье и прочь из дома; не гуляй в одиночку; обшарь свои карманы…[280]

И все же «Скрипач на крыше» здесь стоит особняком. Этот прославленный мюзикл, основанный на цикле рассказов «Тевье-молочник» Шолом-Алейхема, учит нас, помимо многого другого, тому, что счастье мимолетно и что нельзя позволять родителям сватать вас за мясника. Кроме того, он также может многое нам рассказать о верно выбранной тональности (здесь я говорю о маркетинговых приемах, а не о музыке) и о творческом процессе. История о том, как рождались его песни, стала бродвейской легендой. Дело было приблизительно так.

Представьте, что вы в репетиционном зале – ну, сами понимаете, зеркала кругом, фортепиано, толпа людей в черном. Режиссер и хореограф Джером Роббинс и автор текстов Шелдон Харник разрабатывают первый номер мюзикла. Каждый вечер Джерри доводит всех до истерики одним и тем же вопросом: «Так все-таки о чем этот мюзикл?» – на что Шелдон отвечает одно и то же: «Ну, о молочнике по имени Тевье, у него пять дочерей, там еще погром…», но каждый раз Джерри говорит: «Нет, не то! О чем он?» Один и тот же вопрос, один и тот же ответ, снова и снова. И так продолжается несколько дней, пока Шелдон, доведенный до отчаяния, не завопил: «Да ради бога, Джерри, он о ТРАДИЦИИ!» Наконец-то. «ДА, вот оно! Вот ответ! Пиши об этом!» – приказывает Джерри. Стоило ему услышать слово, как он все понял. Теперь историю поймут все на свете – от Лондона до Токио. Номера написаны, хиты родились.

Это великолепная иллюстрация того, как пробиться сквозь словесную пургу к самой сути чего угодно, хоть мюзикла, хоть книги. У Норы Эфрон в книге «Я ненавижу свою шею»[281] есть похожая байка. Она вспоминает, как училась журналистике. Преподаватель дал студентам набор фактов, чтобы они превратили его в лид – вводную часть, затравку материала: «Кеннет Л. Питерс, директор старшей школы Беверли-Хиллз, объявил сегодня, что учителя в четверг уедут в Сакраменто на коллоквиум, посвященный новым методам преподавания». Все студенты гордо предъявили ему свои отточенные фразы, над которыми упорно трудились, и абсолютно все результаты отправились в мусорную корзину, а преподаватель сказал: «Лид у истории вот такой: “В четверг уроков не будет”».

Порой необходимо забыть о случайных деталях и сосредоточиться только на том, что действительно важно. Я поймала себя на том, что часто об этом размышляю, как, наверное, и все, кто связаны с книгами. Сколько раз мне приходилось сидеть на совещаниях, с трудом подавляя в себе желание схватить редактора за грудки и завопить: «Да, вы уже говорили, что книга прекрасно написана и что автор настоящий эксперт в своей области, но о чем именно эта книга?» Но, конечно же, я этого не делала, а просто сидела, глубокомысленно кивала и говорила: «Ммм, совершенно верно» в манере пародийного персонажа из W1A Би-би-си[282].

Для меня, да и для всех пишущих, излагающих идею или пытающихся донести информацию, урок, который следует извлечь из «Скрипача», такой – всегда спрашивай себя: а о чем там на самом деле? Почему кто-то должен по этому поводу волноваться? И как нас заставить их волноваться? Как недавно выразился Грейсон Перри, когда люди называют что-то популярным или коммерческим, они на самом деле имеют в виду, что это востребовано и актуально.

Разделенные океанами

Американские блербы немыслимой длины

Теперь у нас с Америкой все одинаковое, кроме, разумеется, языка.

Оскар Уайльд

Подобно многим библиофилам, я ничего не могу сравнить с удовольствием держать в руках и даже нюхать иностранную книгу. Особенно я люблю американские, с их мягкими обложками, неплотно сшитыми страницами, которые не надо придерживать при чтении, с шероховатыми краями, о которые не боишься порезаться. Но блербы! Они просто невозможно длинные. А существует ли культурный код таких рекламных текстов? Этот вопрос не дает мне покоя уже некоторое время.

Я не из тех, кто считает, что мы – две разные страны, «разделенные общим языком», кроме тех случаев, когда в нашу английскую речь, пихаясь локтями, пробираются американские словосочетания типа «высвобождение» вместо старого доброго «отпуска». Подозреваю, что все эти разговоры по поводу культурного непонимания между США и Великобританией – полный вздор (или чушь собачья – в зависимости, откуда вы, оттуда или отсюда). Мы просто считаем друг друга экзотичными, вот и все.

Ричард Осман, автор уютного и прямо-таки отчаянно английского криминального бестселлера «Клуб убийств по четвергам»[283], в «благодарностях» американским издателям извиняется перед своими американскими редакторами за то, что им «пришлось гуглить, что такое Ryman’s, Holland & Barrett и Sainsbury’s Taste the Difference»[284], – и все равно книга в Америке прошла «на ура». Полагаю, случилось это еще и потому, что американские читатели были заинтригованы всеми этими таинственными названиями, подобно Бенджамину Дрейеру[285], который признается в англофильстве и рассказывает, как в детстве, читая английские книжки, он смаковал слова вроде pong, ta и tuppence[286] – совсем как я, читая «Школу в Ласковой долине»[287], млела от американизмов bangs (челка), lavalier (кулон), описаний конкурсов красоты и от того, что существуют мальчики по имени Тодд.

Все равно, что говорить, что американцы не воспринимают иронии. Ребята, их 300 с лишним миллионов! Эдди Иззард сказал: «Это среднестатистическая Америка не воспринимает иронии, и это не географическое понятие, а просто особенность мышления, может быть, среднестатистическая Британия тоже не воспринимает иронии, как и Скандинавия или, например, Прага».

Читатели есть читатели, откуда бы они ни были. Но нельзя отрицать и того факта, что одни и те же книги для американских и британских читателей преподносятся по-разному.

Для рынков в разных странах большинство книг издаются в разных по дизайну обложках. Глубокое исследование женского желания «Три женщины» Лизы Таддео[288] стало хитом по обе стороны Атлантики, но обложки такие разные, словно из разных миров. Британский дизайн – Таддео назвала его «совершенно потрясающим» – использует современный шрифт в названии книги, которое пущено поверх картины голландского художника де Хема «Гирлянда из фруктов». Таким решением удалось передать идею чувственности и плодовитости без чрезмерной сексуальности: автор, художник издательства Bloomsbury Грег Хейниман, «сдерживал свой мужской взгляд», однако обложка просто кричит о том, что это чтение одновременно и умное, и эротичное. Такая книга может быть и художественным произведением, и нон-фикшн, в любом случае она изысканная. А вот американская обложка более строгая: простой типографский шрифт на белом фоне без иллюстраций как будто говорит нам о том, что перед нами серьезный аналитический труд.

Тексты на первой обложке также зависят от того, для какого рынка предназначена книга. Как я уже отмечала в главе «В воду входить всегда опасно», подзаголовки на американских изданиях всегда длиннее. Например, оригинальный подзаголовок на книге «Есть, молиться, любить» такой: «Женщина в поисках всего в путешествии по Италии, Индии и Индонезии», для британского издания он был сокращен до «Женщина в поисках всего». Иногда меняют и названия книг – особенно это заметно у П. Дж. Вудхауса и Агаты Кристи: вроде одни и те же произведения на одном и том же английском, а названия разные. Недавние примеры: триллер Таны Френч The Wych Elm на американском рынке превратился в The Witch Elm – не такое уж серьезное изменение, однако в британском издании намек на готику не столь очевиден[289]. «Семь смертей Эвелины Хардкасл» Стюарта Тертона[290] на американском рынке стали «7^1/2 смертей Эвелины Хардкасл». Половинку добавили, чтобы не возникло путаницы с другой одновременно выходившей в США книгой, название которой начиналось с «Семь…»[291]. Мне даже понравилось нахальство американского издателя, поместившего на первую обложку восклицание «Это число может вырасти!»[292]

Перейдем непосредственно к блербам. Слово «блерб» само по себе может стать поводом для дипломатического инцидента, поскольку по разные стороны Атлантики оно означает не одно и то же: в Великобритании это нечто вроде краткого описания книги, а в Штатах это в основном одобрительное высказывание или рецензия. (Да и вообще, вся моя книга, словно минами, напичкана поводами для неверных толкований.)

Различие между тем, что написано на задних обложках британских и американских изданий, разительное. Я спросила у американского редактора, в чем она видит эти различия, и она ответила, что их тексты «определенно длиннее, более гиперболические. В них гораздо больше прилагательных». На самом деле, в них вообще всего гораздо больше.

Одно из самых значительных событий в издательском бизнесе последних лет – и в Великобритании, и в США – публикация «Пойди поставь сторожа» Харпер Ли[293]. На обложке британского издания – минимум текста: короткая цитата из самой книги, фраза «Новый роман Харпер Ли, действие которого происходит через два десятка лет после событий, описанных в получившем Пулитцеровскую премию шедевре “Убить пересмешника”», шесть коротких цитат из критических обзоров. Здесь, как и в других высококачественных обложках, свободное пространство, «воздух», так же важно, как текст. На последней обложке американского издания в мягком переплете (чей ретро-дизайн мне больше нравится) длиннющий текст, более чем в 300 слов, здесь и выдержки из критических обзоров, и биография автора, и все это – бесконечно длинными предложениями: «Прекрасно описывает болезненный, но необходимый переход от иллюзий прошлого – путешествие, поводырем в котором может быть только собственная совесть». Как говорят сами американцы, весьма напыщенно.

В Америке даже куда более легкие книги описываются длинно и тяжеловесно. «Я ненавижу свою шею» Норы Эфрон – одна из самых смешных книг, и в рекламном тексте на британском издании об этом прямо так и говорится, причем словами самой Эфрон, взятыми из эссе «Жаль, что я не знала об этом раньше»:

• Никогда не выходите замуж за мужчину, с которым не хотите разводиться.

• Если обувь не подходит в магазине, она никогда не будет вам впору.

• Если у вас есть дети-подростки, очень важно завести собаку, чтобы хоть кто-то в доме был рад вас видеть.

• Все, что вам не нравится в своем теле в тридцать пять, вы будете мечтать вернуть в сорок пять.

Текст на американском издании куда более возвышенный. Да, в нем имеются некоторые смешные детали, но главное в нем – перечисление достижений Эфрон, а также бомбардировка читателей прилагательными:

От Норы Эфрон, писательницы режиссера и сценариста, чьи фильмы «Неспящие в Сиэтле» и «Когда Гарри встретил Салли» определили для целого поколения, что есть романтическое чувство, и чей последний фильм «Джули и Джулия» прославляет удовольствия от приготовления еды и захватывающего процесса переосмысления себя: это обезоруживающая, искренняя и уморительная книга о том, как быть женщиной сегодня…

Беспредельно смелая, искрометно смешная и неожиданно трогательная в своей правдивости…

И так далее до бесконечности. Повторюсь: американские тексты длиннее, цветистее и серьезнее, чем британские. Там стремятся охватить все аспекты, так сказать, покрыть все базы, а не завлечь читателя остроумными и броскими фразами, интригой, напряжением. Перенасыщенные задние обложки служат площадкой для слов, а не для дизайна, в них стремятся втиснуть как можно больше информации.

У каждого, похоже, есть своя теория относительно того, что один американский издатель назвал «странной многословностью американских книжных блербов и цитат». Некоторые из тех, кого я об этом спрашивала, говорили о плюрализме и разнообразии их общества, и поэтому цитаты как снаружи, так и внутри призваны «дать понять читателю, что о книге писали не только в New York Times или в Post, но, скажем, и в Dallas Morning News». Блерб должен быть демократичным, обращаться к каждому – «и к интеллектуалам, и к обычным людям, а также к разным сегментам аудитории, различающимся полом, расовой принадлежностью, сексуальными предпочтениями. Американцы очень чувствительны к вопросам идентичности, и это непременно учитывается в издательской политике».

Другие говорили о популярности книжных клубов, которые пару веков назад начинались как дамские «читательские кружки», а превратились в серьезный инструмент продаж, возглавляемый таким мощным лидером, как Опра Уинфри: она провозгласила то, что Тони Моррисон назвала «читательской революцией». И не предназначены ли все эти длинные надтекстовые материалы – цитаты, описания, биографии, вкупе с публикуемыми внутри книги вопросами для читательских клубов – именно для обсуждений?

И, безусловно, мы не должны сбрасывать со счетов то, что один нью-йоркский журналист назвал в разговоре со мной «склонной к преувеличениям природой американской культуры и манерой речи». В книге «Приключения английского языка» Мелвин Брэгг предполагает, что корни этого следует искать в истории и географии: вместе с двигавшимися на Запад переселенцами язык завоевывал новые слова и стремительно развивался. «Смелость и уверенность в своих силах породила живописные, яркие слова», такие как shebang, skedaddle, hunky-dory, splendiferous, lickety-split…[294] «Стиль речи, столь же грандиозный, как и сама страна. Его назвали преувеличенным». То есть гиперболизированным.

И все тексты в Штатах многословнее – в конце концов, это они придумали журналистику больших форм. Их газетные заголовки и статьи увесистее наших – репортер из Financial Times назвал их «исполненными почтения к самим себе, длиннющими и душными», в то время как британские журналисты сразу переходят к сути дела. Однако обратная сторона этих культурных различий состоит в том, что «можно быть уверенными, что цитаты, опубликованные в американской газете, подлинные и в материале использованы проверенные факты. Что же касается британских газет, то надо быть идиотом, чтобы доверять им».

Для меня именно в этом и состоит основное различие наших издательских культур. В определенной степени американцы больше ценят свой язык, чем мы ценим свой. Буквально. Письменное слово лежит в основе их национальной идентичности и основополагающих мифов – от первых колонистов, приплывших на «Мэйфлауэре», которые жаждали свободы почитать Библию так, как они считали нужным, до Ноя Уэбстера, составившего уникальный словарь правописания американского английского. Как считает Брэгг, «правильное правописание стало по всей Америке считаться стандартом образования и цивилизованности. А конкурсы правописания Spelling Bee вошли в быт каждого города и деревни»[295]. В стране предприимчивых людей правильное владение языком – один из путей к успеху.

Мы, англичане, относимся к родному языку с куда меньшим почтением, возможно, из-за упрямого недоверия к интеллектуалам, берущего свое начало в консервативном прагматизме Эдмунда Бёрка[296] и простирающегося до сегодняшних настроений типа «слишком много умников развелось». Как сказал в 1959 году Леонард Вулф[297], «ни один народ в мире не может сравниться с британцами в презрении и недоверии к интеллекту и интеллектуалам»[298]. (Я бы, правда, заменила британцев на англичан.)

И раз уж я позволила себе пуститься в разговоры о культурных стереотипах, интересно было бы посмотреть на другую крайность – французские обложки и блербы или отсутствие таковых. Если американские обложки – это многословные медвежьи объятия, то кузены через пролив относятся к нашей традиции эдак снисходительно, по-галльски пожав плечами. Менеджер по продажам, которая много лет проработала и в Лондоне, и в Париже, назвала французскую манеру издания книг «намеренно антикоммерческой, это антидизайн, который не эволюционирует». Она считает, что в этом проявляется серьезность их литературной культуры. Книготорговец – почтенная профессия, Amazon пользуются редко, а независимые книжные магазины получают государственные дотации. В 2019 году в Британии было 800 независимых книжных магазинов, а во Франции – 2500.

Дизайн французских книг, мягко говоря, сдержанный: такие издательства как Gallimard и Folio предпочитают простые белые обложки с минимальным количеством слов мелким шрифтом. Особенно сурово выглядят книги Les Éditions de Minuit: единственное украшение их обложек – синяя рамочка, а на задней обложке – символ издательства: звезда и буква М. И никаких текстов! Книга может быть удостоена крупной премии или заслужить международное признание, но читатель из этих обложек об этом не узнает.

Показательный пример – «Колыбельная» Лейлы Слимани[299] – мрачная история няни-убийцы. Это настоящий международный бестселлер – она стала хитом в США, Великобритании и во Франции, где книга получила одну из самых престижных литературных наград – Гонкуровскую премию, а автор стала знаменитостью, общения с которой жаждут и средства массовой информации, и политики.

В стильном оформлении британского издания, выпущенного Faber, изображен торс женщины, одетой в бело-голубое платье, напоминающее форму няни. На первой обложке говорится, что это международный бестселлер, цитата из рецензии сообщает, что это – триллер, а также здесь даны две первые строчки из самой книги, из которых явствует, что там, под обложкой, нас ждет что-то страшное: «Младший умер сразу. Он почти не мучился». На задней обложке крупно – о премии, которую получила книга, абзац так себе текста и шесть щедрых на похвалы цитат из обзоров. Все весьма способствует продажам.

Американское издание использовало тот же дизайн обложки, но книге дали другое название. Вместо того, чтобы так же перевести на английский французское название Chanson Douce, книгу назвали «Идеальная няня». Американский издатель пояснил: «Я не хотел называть ее “Колыбельной”, потому что такое сонное название не удерживается в памяти, а моей задачей было продать как можно больше экземпляров. Мы разместили книгу в супермаркетах вроде Walmart». На передней обложке – наклейка «Бестселлер New York Times», задняя обложка по тамошней манере целиком заполнена разными текстами, в том числе блербом, похожим на тот, что в британском издании, однако более эмоциональным:

Напряжение нарастает с каждой страницей «Идеальной няни». Это пристрастное, захватывающее, смелое исследование власти, класса, расы, семейной жизни, материнства и безумия.

А теперь посмотрим на французское издание, вышедшее в Folio. Обложка, неловко об этом говорить, попросту уродливая, даже не «некрасива, но мила»: на ней ничего нет, кроме названия, автора и кадра из вышедшего накануне фильма. На задней обложке – цитата из текста книги, коротенький блерб и в самом низу, мельчайшим из всех шрифтов «Гонкуровская премия – 2016». Никаких цитат. Вот все, что мы имеем. Полная противоположность бурным похвалам, которые мы видим на американском издании. Это просто упущение или намеренный ход? Означает это большее или меньшее уважение к читателю?

Эти крайности очень красноречивы. Одни хотят дать как можно больше – и, возможно, даже слишком усердствуют, другие еле-еле заставляют себя продать книгу. Возможно, это в каком-то смысле слишком уж наивные клише, но для меня как копирайтера они имеют значение[300]. Блербы, которые мы читаем на обложках, не только имеют свою собственную историю и отвечают на наши читательские пожелания – или пожелания таких читателей, какими мы хотели бы быть. Они также неразрывно связывают нас с создавшими их литературными культурами.

Каламбур – вот кто победил[301]

От издательства «Лайвбук»: в издании книги на русском языке эта глава, скорее, предназначена для тех, кто знает английский язык, поскольку речь в ней идет о том, что в старых переводах обозначали как «непереводимую игру слов». Что ж, проверьте свой английский!

Я люблю каламбуры, вы это, наверное, уже поняли. Просто послушайте меня! Я понимаю, что каламбуры – своего рода лингвистический Marmite[302], кто-то считает его низшей формой юмора[303], кто-то – высшей формой литературы[304]. Но в лучших своих проявлениях они многое могут рассказать нам и о языке, и о нас самих. Подобно другим видам словесной игры или украшений, пользоваться ими надо умеренно – и в любом случае они должны быть качественными. Кингсли Эмис отмечал: «Каламбуры бывают хорошие, плохие или никакие, и этого не понимают только те, у кого не хватает ума их придумывать».

Я вот думаю: а не имел ли он в виду под хорошими каламбурами такие перлы, как те, что придумывала Дороти Паркер: It serves me right for putting all my eggs in one bastard или I’d rather have a bottle in front of me than a frontal lobotomy. Или, может, принадлежащую Квентину Криспу фразу I became one of the stately homos of England? Такая горькая двусмысленность – результат опыта. Лучшие каламбуры смущают, их источник темен, вроде того каламбура, который я обнаружила в блербе к книге «Смотрите, кто вернулся» – сатирическом немецком романе о воскресшем Гитлере: He’s back. And he’s führious.

Каламбуры существуют с древнейших времен[305], ими забавлялись все, от Цицерона и Шекспира до эссеиста Чарлза Лэма, который частенько обменивался каламбурами с друзьями и уподоблял double entendres «пистолету, который выстрелил над ухом, но не перышку, способному пощекотать интеллект». Слова Лэма поясняют, почему столь многие испытывают по отношению к каламбурам смешанные чувства. Они дерзки и привлекают слишком много внимания, как громкая отрыжка во время званого обеда или презрительное фырканье во время вежливой беседы. Вот почему их так любят таблоиды – вспомните классический заголовок в Sun после того, как «Инвернесс Каледониан Тисл» одержал невероятную победу над «Селтиком» в Кубке Шотландии: Super Caley Go Ballistic, Celtic Are Atrocious. (Однако мой личный фаворит – заголовок сообщения о смерти одного из участников дуэта The Righteous Brothers: You’ve Lost That Living Feeling[306]). Даже в Telegraph не удержались, и в 2020 году, высмеивая превратившуюся в фарс временную систему голосования в Палате общин, написали: I wanna queue like Commons people queue, а в классной New York Times напечатали божественный каламбур When an Eel Climbs a Ramp to Eat Squid from a Clamp, That’s a Moray [307][308].

В каламбурах есть дух соревнования – это демонстративная форма словесной игры. И, оказывается, в Бруклине проводится ежемесячный турнир каламбуров Punderdome, в соцсетях тоже проходят состязания каламбурщиков, а особую нишу представляют собой названия ресторанов, среди которых имеются по-настоящему отличные Abra Kebabra и School of Wok. Все это похоже на папины шуточки, надоевшие до зубовного скрежета, но от которых все равно приподнимаются уголки рта. Совершенно очевидно, что в долю секунды между тем, как мы прочли каламбур и смутились-возмутились, вербальная и визуальная части нашего мозга работали в унисон.

Но каламбуры могут быть и чем-то большим, чем дешевое развлечение. Зигмунда Фрейда очень интересовала психология шутки, он считал каламбуры чем-то вроде психологического клапана, позволяющего нам справляться с табу, или наносить уколы тем, кто нас сильнее или представляет для нас опасность, – таковы безупречные издевки Клайва Джеймса над супербогатыми обитателями Монако: «имущие и яхтоимущие»[309].

Причина, по которой некоторые не любят каламбуры, как считает Джон Поллак (он-то любит их так горячо, что даже написал книгу The Pun Also Rises[310]), заключается в том, что «каламбуры несут угрозу, потому что показывают произвольность смысла и слои нюансов, заключенные в каждом слове… Люди, которые не любят каламбуры, – это, скорее всего, люди, стремящиеся к тому уровню контроля, которого просто не существует. Если вы считаете, что мир основан на правилах, на строгой иерархии и что непочтительность ему опасна, тогда вы не полюбите каламбуры». Это подтверждает то, в чем я всегда подозревала каламбурофобов.

Лучшие каламбуры – праздник языкового непостоянства, бесконтрольности, многозначности и тех удовольствий, которые дарит язык. Александр Поуп говорил, что каламбуры «за счет расщепления смыслов могут сказать в два раза больше».

И совсем чудесными каламбуры становятся, когда исходят от тех, от кого их не ожидал. Я была вне себя от радости, узнав, что Хилари Мантел намерена назвать свой сборник эссе «Каминные украшения»[311], что не могло не напомнить мне название книги Фэй Уэлдон Auto Da Fay и Wishful Drinking Кэрри Фишер. Они вполне могут конкурировать с мемуарами актрисы Пэм Сент-Клемент «На конце серьги-кольца».

Что касается издательств, то, похоже, мы эдак раз лет в пять позволяем себе давать каламбурные названия. Мои недавние фавориты: Please Can We Have Our Balls Back? – книга о том, почему у британцев так все погано со спортом, и Pie Fidelity – книга о том, почему все думают, будто у британцев все так погано с едой. Однако я не считаю, что название книги о вязании Purls of Wisdom – большая удача.

И снова процитирую королеву двойных значений Дороти Паркер: «Между острословием и остроумием огромная дистанция. Остроумие – это нечто истинное, а острословие – просто словесная гимнастика». Плохой каламбур существует ради самого себя, а хороший каламбур заставляет нас взглянуть на небеса и засмеяться тихонечко, а потом задуматься.

Продавай, продавай, продавай![312]

Какие слова продаются? Такой вопрос может показаться корыстным и даже вульгарным, но деньги заставляют мир вертеться, все это знают. Писатели, если только у них нет каких-то других источников дохода и они пишут исключительно удовольствия ради, стараются продать свои книги, а издатели – даже если у них имеются другие источники дохода, а у некоторых точно имеются, – стараются помочь писателям продать свои книги. Поэтому знание, какие слова выгоднее, как внутри книг, так и на их обложках, представляется удачным капиталовложением.

Существует ли формула бестселлера? Многие рекомендации для писателей предполагают, что существует. В Интернете полно всяких инструментов, задача которых – генерировать идеальные названия для книг, идеальные сюжеты и идеальные блербы. Существуют списки гарантированно продающих «могущественных слов», и некоторые из них мне кажутся несколько странными. Например, в одном из списков против слова «пиранья» стоит «непременно наводящее ужас». Чего эти люди накурились?

Более надежным и научно обоснованным руководством, как я выяснила, является любопытный компьютерный алгоритм, позволивший проанализировать сотни бестселлеров, чтобы посмотреть, что в них общего. Этот алгоритм собрал информацию о синтаксисе, длине предложений, пунктуации, сюжетах, существительных, глаголах и прилагательных, чтобы найти модель, присущую всем добившимся успеха книгам – что в жанровой литературе, что в интеллектуальной прозе. Я патологически боюсь всякой современной технологии, но здесь результаты показались мне поучительными.

Согласно «Коду бестселлера»[313] слово do в ставших хитами книгах появляется в два раза чаще, чем в книгах провальных (а вот very встречается нечасто). Персонажи в бестселлерах, скорее всего, нуждаются, хотят, скучают и любят. Они также хватают, спрашивают, смотрят, держат, уподобляют, достигают, толкают, тянут, начинают, работают и прибывают. Это все активные, позитивные глаголы, означающие физические действия. В книгах же, не снискавших коммерческого успеха, персонажи пассивны: они принимают, подразумевают, желают и зевают.

Первые строчки, и это совершенно очевидно, могут служить главным определителем успеха, как, например, в этих двух книгах, изданных в 1995 году. Вот первая строчка из «Золотого дождя» Джона Гришэма:

Окончательное и бесповоротное решение стать адвокатом я принял, когда осознал, что мой отец адвокатскую братию на дух не переносит.

А вот так начинается роман Мартина Эмиса «Информация»:

Города ночью… Мне кажется, здесь многие мужчины плачут во сне, а потом говорят: «Ничего. Ничего страшного. Просто дурной сон».

Роман Эмиса, несмотря на маркетинг, рекламу и аванс в 500 тысяч фунтов, о котором прокричали все газеты, продавался далеко не так успешно, как предполагалось, а роман Гришэма стал хитом. Почему? Начало у Эмиса, на мой вкус, куда более интригующее, но, согласно алгоритму, первая фраза у Гришэма намекает на решимость, конфликт и семью – все составляющие бестселлера. А у Эмиса присутствуют «слова внутренней пустоты» – ночь, сон, ничего, да еще рассказчику что-то кажется. И компьютер говорит: «Нет».

То же касается и названий книг. Исследование утверждает, что в абсолютные победители выходят названия с указанием места («Холодная гора»), занятия («Алхимик») и события («Один день»). У крепких коммерческих блокбастеров название, скорее всего, состоит из двух слов, а вот у пользующейся спросом художественной прозы название часто длинное («Загадочное ночное убийство собаки»). В соцсетях ходит шутливая формула, согласно которой каждый может сгенерировать причудливое, но успешное название: (ощущения в данный момент) + (предмет, находящий справа) + (имя бабушки) + (то, что недавно съели). У меня получилось «Уютная чашка бабушки Трикси и рождественский кекс». А что? Очень даже неплохо.

Один из членов Ассоциации романистов-романтиков как-то сказал мне, что слово «тайна» практически гарантирует отличные продажи. Имена собственные также нравятся публике, что доказывает список бестселлеров всех времен – от «Дон Кихота» до «Дневника Бриджит Джонс». Приветствуются числа в названиях («Уловка-22», «Вокруг света за 80 дней»). Означает ли это, что книга, названная «Тайный дневник Адриана Моула, начатый в 13 с половиной лет» была просто обречена на успех? Было бы, конечно, наивно так думать, потому что дело тут в блистательном комическом даре автора, Сью Таунсенд, именно поэтому вся серия ее книг об Адриане Моуле была такой успешной. Никакая в мире формула не спасет дрянную книгу.

Говорят, руководитель одного нью-йоркского издательства как-то заявил, что книга, названная «Собака врача Линкольна», просто обязана быть успешной (победная комбинация любимого президента, здоровья и животного). Верите или нет, но в результате были опубликованы аж две названные так книги, и обе с треском провалились. Среди издателей ходит шутка о том, как продавать книгу «Кошки Гитлера». Мы-то понимаем, что такое название не сработает – уж больно наглое и циничное. Люди на самом деле хотят чего-то знакомого, но одновременно и свежего, чтобы это была «классика с изюминкой», как выразились бы в каталоге готовой одежды Grattan где-нибудь в 1980-х. Нужен заголовок, увидев который читатель подумал бы, что встретился со старым знакомым.

Постарайтесь припомнить, чего именно вам больше всего хотелось в детстве (помимо еды). Готова поспорить, что в верхних строчках списка окажутся сказки и игрушки. Думаю, вот почему название мультика «История игрушек» – наверное, самое удачное за всю историю кинематографа. Оно до смешного примитивное, однако попадает прямо в яблочко, рассчитывая на детскую аудиторию, да и взрослых заставляет вспомнить о своих детских желаниях. То же самое относится и к Money Heist[314] – английскому названию испанского сериала «Бумажный дом», который стал одним из международных хитов Netflix. В этом варианте можно и не спрашивать, о чем сериал. Смело до безобразия. Еще один гениальный ход: всем грабителям присвоены в качестве псевдонимов названия городов, и поэтому их просто невозможно не запомнить.

Я считаю, что такая дерзость и должна быть присуща словам, которые хорошо продаются. Ни капли стеснительности, никакой нерешительности. Мой рецепт заголовка бестселлера: он должен быть смелым, простым, даже бесстыжим – вспомните книгу Майкла Мура «Глупые белые люди»[315], разошедшуюся миллионным тиражом (но все же не до такой степени дерзким, как название документального фильма на Пятом канале «Зажеванные эскалатором»).

И если мы знаем, какие слова в книгах и какие названия книг продаются лучше всего, что можно сказать о блербах? Имеется ли способ узнать, какими словами лучше продвигать рекламные тексты? Мне всегда хотелось забраться в голову потенциального читателя, чтобы это выяснить, и в какой-то степени это стало возможным благодаря растущей привлекательности электронных версий книг. В издательском мире было принято говорить о перспективах электронных книг с таким же возмущенно-высокомерным видом, с каким леди Брэкнелл в «Как важно быть серьезным» вопрошает «В саквояже?»: «Электронные книги?! Они никогда не приживутся. Очередная однодневка. Конечно же, они никогда книги не заменят!»

Как мы ошибались, и все же, в каком-то смысле, как правы мы были! В отличие от музыкальной и газетной индустрий, пострадавших от цифровой революции, издательский бизнес смог пережить перемены, поскольку на сегодняшний день бумажные и электронные книги сосуществуют в гармонии уже несколько лет – хотя электронные книги некоторых жанров, детективы например, продаются даже лучше бумажных. Это означает, что издатели теперь имеют количественные критерии для оценки того, что как может сработать.

Я считала себя одержимой блербами, но после того, как поговорила с Джинни Герас, управляющим директором Bookouture[316], поняла, что все это – детские игры по сравнению с точно наведенными, словно лазерный прицел, текстами цифровых изданий. Я обнаружила, что ведутся серьезные исследования, позволяющие добиваться того, чтобы абсолютно все – название, обложка, блерб – било в точку. Изучается и просчитывается каждое слово, меняется на другое, если степень его воздействия кажется недостаточной, в результате возникают такие подзаголовки на Amazon, которые кажутся безумно гиперболизированными: «Триллер, который заставит грызть ногти от страха», «Захватывающий дух психологический триллер, от которого невозможно оторваться». И так до бесконечности. Ключевые сигналы жанра в самом их откровенном варианте.

Есть своя формула и для блербов. Описания разбиты на части, а ключевые слова и выражения выделены другими шрифтами, чтобы привлечь внимание и создать нужное настроение. Как в газетах, где текст над сгибом набран так, чтобы взгляд зацепился за него еще до того, как вы развернете газету, так и первая строчка блерба сделана так, чтобы вызвать немедленный эмоциональный отклик, она служит эдаким эмоциональным крючком. И, как пели Pet Shop Boys, вы никогда не можете быть скучными. Исследования показывают, что самые действенные первые строчки – те, которые позволяют читателю поставить себя на место либо героя, либо жертвы. Читателю нужна драма или ощущение опасности, ясный, четкий сюжет – и герои, которым он будет доверять. «Обзоры на Amazon не одобряют, когда рассказ ведется от имени сомнительных главных героев, таких, например, как любовница. В качестве первого лица предпочитаются законные жены», – говорит Дженни. Читателей в описаниях также отталкивают упоминания о дурном поведении или чуждом для них образе жизни, например, супербогатых и супершикарных.

И самое главное: «Читатели электронных книг – выгодная аудитория. Они поглощают их с ненасытным аппетитом». Каждая составляющая книги должна работать в полную силу: как только читатель заканчивает одну электронную книгу, загрузки уже ждет другая – остается только нажать на «Купить и скачать».

Понимаю, все это звучит слишком меркантильно, никакой романтики. Так и слышу, как скрежещут зубами литературные снобы. И все же такой подход заставляет быть в тонусе. Издатели популярной цифровой литературы делают то же самое, что и другие издатели – стараются продавать книги. Просто они делают это более откровенно. В их подходе к словам есть некий честный момент. Рекламный текст ни за чем не прячется – здесь нет возможности спрятать неудачное описание за дизайном обложки. Безусловно, отсутствует взаимодействие с книгой на физическом уровне, и мне не суждено обзавестись любимым блербом к электронной книге, но эти блербы предполагают более прямое взаимодействие с языком.

Итак, имея все эти инструменты и зная то, что мы знаем, возможно ли найти тайную формулу идеального блерба? Можно ли придумать что-то вроде цифрового генератора рекламного текста? И не лишит ли машина в один прекрасный день меня работы? Можно, конечно, предположить и такое, но, слава богу, все мои попытки создать успешный блерб с помощью онлайн-инструментов оказались смехотворными. Когда я ввела в одну из программ ингредиенты «Джейн Эйр», она выдала рекомендацию назвать книгу «Хорошая гувернантка» (допускаю, неплохое предложение). Первая фраза тоже была многообещающей: «Вечер свадьбы изменил все для Джейн Эйр, восемнадцатилетней гувернантки из Ловуда». Но дальше все пошло наперекосяк:

Она не может доказать это – по крайней мере, без таинственных комнат.

Позволит ли ей совесть сделать все необходимое, чтобы остановить задумчивых людей?

Это напоминает историю с придуманной в Эдинбургском университете развлекательной программой Improve Bot – бот собрал данные из программок Эдинбургского фестиваля за восемь лет и выдавал совершенно сюрреалистические описания несуществующих спектаклей. Итак, что бы вы хотели посетить? «Акваторию листьев» – «пронзительный рассказ о человеке, увидевшем медицинскую историю старения»? Или «Свадебную миссию», которая «исследует тему тайн, бесконтрольно вырастающих из прошлого»? Вообще-то пародии эти слишком уж похожи на спектакли, которые действительно можно увидеть на фестивале, а уж блербы они высмеивают просто блистательно. Но они также отлично демонстрируют, что никакая программа человека заменить не может. (Ура! Я не безработная!)

Магического «Ключа ко всем блербам», подобного тому, что пытался придумать преподобный Кейсобон[317], возможно, не найти, но есть приемы, ходы, советы, о которых я рассказываю в этой книге, и я рада, что наука подтвердила некоторые мои интуитивные догадки. И если уж на то пошло, то собранные с помощью технологий данные показывают, что слова, которые хорошо продаются, – просто хорошие слова. Успешные книги – как и блербы – написаны простым, ясным языком. Предложения не перегружены прилагательными, наречиями и разными усилителями вроде «очень» и т. п. Язык четок и конкретен, скорее активен, чем пассивен. И все эти правила можно найти в любом из руководств по писательскому мастерству, от Оруэлла до «Элементов стиля» Уильяма Странка. Хотите знать мою формулу блерба, который удачно продается? Она состоит всего из двух слов: пишите хорошо.

Чревовещание

Привет! Значит, ты кайфуешь от того, что касаешься меня кончиками пальцев и заглядываешь между моими обложками? (Противный смешок.) Да, ты уже догадался (я смотрю, ты сегодня в ударе), что я – книга. Ну, такая прямоугольная бумажная штука, которую изобрели тысячи лет назад и к которой ты обращаешься, когда уже пересмотрел все по Netflix, или когда поезд задерживается, а телефон разрядился. Что ж, все, что могу сказать: спасибо, что забрал меня. Ой, руки-крюки, только, пожалуйста, не роняй меня в ванну!

И все такое прочее. К компании Innocent Drinks, с 1999 года выпускающей смузи и фруктовые соки, претензий хватает[318]. Однако они делают и правильные вещи, например, акция «Супербабушка»: продавали бутылки с соком с вязаной шапочкой на крышке, а разница в цене шла на благотворительность. Но они также ответственны и за то, что получило название «вэкаджинг»: продукты, которые «общаются» с потребителями панибратским тоном[319].

Главный копирайтер Innocent недавно публично покаялся в статье в журнале Spectator, где он рассказывал, как придуманная им интонация «превращалась в слащавую, навязчивую и противную. Помню, как меня физически корчило, когда я увидел на основании одной из картонных упаковок надпись: “Хватит разглядывать мою задницу!” Нет, нет, нет! Я задумывал совсем другое! А затем, наверное, как наказание за мои грехи, у интонации, которую я придумал для Innocent, появились сотни мучительных подражателей».

И это действительно так. Один журналист отметил, что интонация на пакетах со специями фирмы Waitrose Cooks’ Ingredients стала напоминать манеру репортажей о королевской семье («Именитый и элегантный базилик»). А пакет с овсяным кремом у меня в холодильнике вообще сбрендил, сообщая, что «когда вы употребите содержимое этой упаковки и когда четвертая луна взойдет под изумрудными небесами, а кролик пересечет 14-й сектор, вы будете призваны на овсяное поле и увидите, как разгорается паранойя. Так и будет». Железнодорожная компания Virgin Trains утратила право на франшизу уже хотя бы потому, что в ее вагонах были «говорящие туалеты». Копирайтер Ник Эсбери говорит: «Огромное количество брендов использует в общении с потребителем “собственный голос”, и это похоже на освежитель воздуха, призванный замаскировать настоящий запах». Они издают собственные пособия для копирайтеров о том, как обращаться к потребителю, рекомендуя быть «убедительными», «инклюзивными», «теплыми» и «доступными» (можно подумать, что кто-то намерен разговаривать с потребителями холодно и свысока).

Некоторые бренды идут еще дальше, создавая для своих продуктов собственный вокабуляр. Я преклоняюсь перед теми, кто придумывает названия лакам для ногтей компании Essie: «Поиграем в “Бутылочку”», «Курортный роман» и «Игровая комната» (имеется в виду – для сексуальных утех) – это лишь некоторые из доступных удовольствий. Но это еще цветочки по сравнению с истинными мастерами нейминга из компании Farrow & Ball[320]. Их подход к названиям расцветок («Дыхание слона», «Мышиная спинка», «Обидчивый розовый») прекрасно спародирован в романе Мэриан Кейс «Тайна Мерси Клоуз»: «Он покрыл стены краской “Святого базилика”. Боже, я торчу от их палитры. Для меня эти краски слишком дороги, но я знаю их каталог наизусть. Холл выполнен в цвете “Гангрена”, лестница в “Агонии”, а гостиная – если не ошибаюсь – покрашена в цвет “Мертвого тюленя”». Язык, который они используют, это их сущность. Нелепо, конечно, как и то, что банка с краской стоит пятьдесят фунтов.

Но некоторые компании думают о том, как в наш век «Алексы» и Amazon Echo[321] должны звучать настоящие голоса. Бренд-директор Би-би-си рассказывала мне, что компаниям, которые обращаются к потребителям через звуковые платформы, приходится думать не только о языке или стиле, но и о том, как будет звучать сам голос. Должен ли в нем присутствовать местный акцент? Как лучше – чтобы он звучал неформально или строго? Стоит ли говорить: «Привет»? Это настоящее лингвистическое минное поле, особенно когда, как она выразилась, «каждое произнесенное слово является громоотводом для противников».

Но каким должен быть «голос» копирайтера, задача которого – продать книгу? Ни в коем случае не такой регламентированный, как в приведенных мною примерах. В идеале нам каждый раз надо использовать особую интонацию, но это должна быть именно интонация, голос автора, а не руководство для читателя. Что я имею в виду под голосом? Возьмем для примера отрывки из двух недавно изданных книг:

1. «Много-много лет своей жизни он был высоким, красивым, стройным мужчиной, без брюха, и когда он вышагивал по кампусу Гарварда, встречные смотрели на него – студенты с почтением, а женщины – ну, они тоже смотрели на него».

2. «Гольф-клуб “Бельведер”. На грине Томас Холройд, Эндрю Брэгг, Винсент Айвс. Пекарь, мясник, свечник. На самом деле владелец компании грузоперевозок, турагент/отельер и региональный менеджер компании-производителя телеком-оборудования».

Первый пример – из книги Элизабет Страут «И снова Оливия»[322], второй – из «Большого неба» Кейт Аткинсон[323]. Обе книги – популярная проза, но у каждой свой четко различимый голос. Первый, с длинными сложносочиненными предложениями, кажется расслабленным, спокойным, суховатым. Второй – с короткими предложениями и дефисами – я бы описала как энергичный, жизнерадостный. И еще насмешливый. И если юмор Страут суховатый, прохладный, на первый взгляд незаметный, то у Аткинсон он бурлящий и саркастический. То есть они просто разные.

Когда вы читаете книгу, вы слышите голос автора, который просто проникает в вашу голову. И работа копирайтера заключается в том, чтобы, по возможности, передать этот голос. Я спросила у Джини Редди, которая была копирайтером, потом журналистом, а затем написала книгу «Страна странствий», чему она научилась на своем опыте, она ответила: «Уметь подражать. Я работала как копирайтер над самыми разными книгами и научилась имитировать голос автора, уподоблять ему свою интонацию и стиль». Ее усилия были полностью вознаграждены, когда она, постаравшись в блербе к книге Мюриэл Спарк воссоздать ее четкий голос, получила от автора записку с благодарностью за «сжатый, но выразительный» текст.

Это перекликается с тем, что говорила мне одна из соискательниц на должность копирайтера в нашем издательстве (я навсегда запомнила ее заявление, поскольку там был такой пассаж: «Не могу вообразить себе лучшей работы, чем писать блербы, – ну разве только работу костюмершей Дэниела Крейга»). Она говорила, что эта работа напоминает ей актерство, потому что приходится постоянно говорить на разные голоса. Сочинение блербов – это чревовещание.

Копирайтер Дэвид Эбботт, придумавший несколько ставших классическими реклам, рассказывал: «Подобно многим другим копирайтерам, я произношу все, что пишу, вслух. Это помогает мне поймать ритм и, в конечном счете, ощутить, как льется текст. Я часто пробую какие-нибудь акценты, другую интонацию, хотя мой настоящий “чтецкий голос” до смешного среднеатлантический[324]. Естественно, когда рядом есть люди, я читаю про себя».

Это признание привело меня в восторг, потому что я и сама в голове проговариваю то, что пишу, но обычно голосом какого-то хорошо известного человека. Так, например, для текстов о триллерах я часто выбираю голос Джереми Кларксона – драматичный, выразительный, а для литературной классики – голоса признанных театральных актрис вроде Джуди Денч или Джульет Стивенсон: размеренный, элегантный, ритмичный. Ну а для Мюриэл Спарк, естественно, голос Мэгги Смит с ее найденным для роли Джин Броди эдинбургским акцентом.

В этом существенная разница между писателем и копирайтером. Писателю важно обрести собственный голос. А задача копирайтера – передать чужой голос. Первое – искусство, второе – ремесло (или, если причислять к искусствам, то искусство имитации). Просто надо слушать.

Чего не хотят женщины

Сексистские блербы

Шустрая. Вздорная. Властная. Стерва. Приставучая. Болтливая. Плаксивая. Карга. Кикимора. Ведьма. Мегера. Истеричка. Чокнутая. Изнеженная. Маменькина дочка. С прибабахом. Больно умная. Бабские штучки (да, я слежу за тобой, Александер Борис де Пфеффель Джонсон). Могу продолжать. Посмотрите на этот бесконечный список слов, которые никогда не употребляются для описания мужчин, – я даже не включу в него шлюх, старых дев и сучек: это само собой разумеется. Меня бесят даже фразы типа «сильная женщина»: Кэйтлин Моран спрашивает, а почему мужчин так обычно не характеризуют? Да потому что это предполагается автоматически.

Язык пронизан гендерностью. А что насчет языка, на котором книги объясняются с покупателем – как они упаковываются и продаются? Если инопланетянин, прибыв на землю, отправится в книжный магазин или зайдет на книжную страницу Amazon, чтобы узнать, на что похожи особи женского пола, то обнаружит, что большинство из них либо безлики, либо безголовы, что они по большей части пребывают на пляжах, либо убегают куда-то вдаль. И состоят в основном из кудряшек, поцелуйчиков и туфель. А зачастую из одних только ног.

Книжные обложки, с одной стороны, отражают, с другой – подпитывают сексистские метафоры, о чем уже несколько лет идут горячие споры. К спорам присоединяются и сами авторы: Фэй Уэлдон критикует дизайн своих обложек – на них действительно изображены безголовые женщины в разных нарядах. В 2013 году такое неравенство заставило Морин Джонсон, автора книг для юношества, запустить на Twitter проект Coverflip: она попросила своих фанатов так изменить дизайн обложек знаменитых книг авторов-мужчин, как если бы они были написаны женщинами – мягкие пастельные тона, ненавязчивые шрифты, размытые женские фигуры.

Когда я двадцать лет назад начала работать в издательском бизнесе, все было еще хуже. От розового некуда было деться. Книги женщин-писательниц, даже таких гениальных сатириков, как Мэриан Кейс, которая затрагивает все темы – от смерти до алкоголизма, от СПИДа до пищевых расстройств, – выходили с обязательным оформлением в виде радуг, сумочек, шариков, сердечек, бюстгальтеров, звездочек и огромного количества туфелек на обложках. Тогда в разгаре был феномен «чиклит»[325] – высмеиваемый и сейчас, к счастью, вышедший из моды ярлык, который навешивали на все, написанное женщинами.

С тех пор ситуация, безусловно, немного улучшилась. Для начала миллениалы реабилитировали розовый цвет, и сейчас носить розовое дозволено даже феминисткам – так утверждает активистка и писательница Скарлетт Кертис. Книги Кейт Аткинсон – на мой взгляд, это одна из величайших экспериментаторов нашего времени, заслуживающая всех мыслимых литературных наград, – раньше издавались в обложках непременных пастельных тонов с силуэтами куда-то спешащих женщин, а сейчас выходят в обложках иного дизайна – ярких и гендерно-нейтральных. Также с удовольствием замечаю, что обложки Мэриан Кейс с годами тоже стали интереснее и мудрее, но, безусловно, это изменение – в той же мере отражение новой моды, как и результат стремления к равенству.

К сожалению, правда в том, что издатели в массе своей лишены воображения, они скорее последователи, чем лидеры. Мы знаем, что будет продаваться, и редко отходим от формулы, поэтому «дамские» обложки остаются простым способом добиться внимания определенной аудитории. Если обложка выдержана в пастельных тонах – значит, это пляжное чтение, если на обложке много черного – значит, кто-то непременно умрет. Обратная сторона такого подхода заключается в том, что огромное разнообразие книг о женщинах и написанных женщинами свалены в одну кучу – и в результате к ним относятся без особого уважения.

Публикация романов Элены Ферранте из ее феноменальной серии «Неаполитанский квартет»[326] подняла вопрос на другой, более интересный уровень. У романов – сложных, мрачных, жестоких – были совершенно китчевые обложки, ну, сами понимаете: с женщинами или девочками в пастельных тонах и с неразличимыми лицами, глядящими куда-то вдаль, часто на пляжах. Многих читателей ужаснула такая упаковка, но Ферранте сама выбрала такой дизайн, и в обращении от своего имени и от имени издательства Europa Editions заявила: «Многие не поняли нашей игры, суть которой состоит в том, чтобы нарядить, скажем, весьма утонченную историю в вульгарное одеяние». Разве презирая такие «нелитературные» обложки мы не презираем идею всех книг для женской аудитории? Разве не может книга, на обложку которой помещена женщина, занятая чем-то «домашним», быть явлением литературы?

Мэриан Кейс развенчала представление о женской прозе как о чем-то ущербном в своей речи на Хэйском фестивале[327]. Она говорила о том, что термин чиклит – это средство «высмеивания женщин и всего, что они любят». «Все просто: один из способов заставить женщин молчать – называть все, что они предпочитают и что им важно, чепухой», – сказала Кейс.

В статье в журнале Atlantic Хелен Льюис, автор «Неудобных женщин»[328], пишет о «разрыве значимости» между авторами-мужчинами и авторами-женщинами. Уже много столетий прошло с того времени, как женщины начали писать и покупать романы, а все равно по сей день живо представление о том, что в «женских книгах» пишут прежде всего о домашнем, интимном, эмоциональном и личном, а в «мужских книгах» пишут об универсальном и интеллектуальном. Мы по-прежнему говорим «женская проза», но не говорим «мужская проза» – ведь книги, написанные мужчинами, универсальны, не так ли? Романист и основатель Женской литературной премии Кейт Мосс[329] говорит: «Мнение о том, что мужское творчество универсально, а женское предназначено только для женщин, бытует до сих пор».

Прежде чем начать работать над этой главой, я предполагала, что немногим обладательницам Букеровской премии по литературе живется проще, но если вы откроете статью в Википедии о романе The Gathering («Собрание») Энн Энрайт (этот роман и был удостоен «Букера»), то прочтете, что ее называют «автором женской литературы из Ирландии», а в статье о самой Энн Энрайт говорится, что в своих произведениях она «разрабатывает темы семьи, любви, собственной идентичности и материнства». Это что, так уж необходимо?

Авторы Джонатан Франзен и Дженнифер Вайнер[330] спорят по поводу этой самой значимости с 2010 года: Вайнер критиковала «вопли ликования», которыми был встречен роман Франзена «Свобода»[331]. Как считает Вайнер, если б роман о семейной жизни был написан женщиной, считалось бы, что он апеллирует к определенной части аудитории, а когда Франзен «написал книгу о семье… нам говорят, что это книга об Америке».

И это мнение подтверждается статистикой. В Великобритании шестьдесят процентов опубликованных романов написаны женщинами и семьдесят пять процентов романов покупаются женщинами, однако в шорт-листах основных литературных премий – лишь девять процентов женских имен[332]. Начиная с 1969 года премии Букер удостоились тридцать два мужчины и восемнадцать женщин.

И дело не только в премиях: в литературных обзорах женщинам также отводится меньше места. Некоммерческая организация VIDA сравнила объемы и количество публикаций, посвященных в последние годы авторам-мужчинам и авторам-женщинам, в таких изданиях, как New York Times, Times Literary Supplement и London Review of Books, и обнаружила, что на страницах, посвященных книгам, доминируют и мужчины-писатели, и мужчины-рецензенты. И это еще не все. В 2019 году в исследовании, названном «отчет Эмилии» (в честь Эмилии Бассано, первой из английских поэтесс, зарабатывавших на жизнь стихами), изучали освещение творчества писателей и писательниц. Судя по этому отчету, в текстах об авторах-женщинах в два раза чаще, чем об авторах-мужчинах, упоминали их возраст или вообще переходили к внешности: «Испуганный олененок с чувственными губами», как написал один швейцарский критик о Салли Руни.

Джоанн Харрис[333] пишет: «Как правило, когда сравниваешь то, что пишут о моей работе, с тем, что пишут о книгах мужчин, работающих в той же тематике, то в моем случае упор делается на бытовой аспект, а у мужчин – на аналитические темы. Женщины по-прежнему считаются особой группой, имеющей дело исключительно с женскими вопросами, в то время как мужчин (пишущих о том же) считают авторами, пишущими на важные, универсальные темы».

Имеются также свидетельства того, что отбор в пользу авторов-мужчин начинается еще в момент предоставления рукописи в издательство. В 2015 году писательница Кэтрин Николс разослала резюме своей будущей книги пятидесяти литературным агентам, часть из них – под своим собственным именем, часть – под мужским псевдонимом. На предложение под мужским именем откликнулись семнадцать раз, на предложение под женским – всего дважды.

Николс – одна из тех, кто стоит за проектом 2020 года «Верните ей имя», в рамках которого было выпущено двадцать пять классических произведений, написанных женщинами, но изданных под мужскими именами: имена авторов-женщин впервые появились на обложках этих книг. И хотя проект упрекали в исторических неточностях, он все равно остается полезным напоминанием о том, что слова, сказанные женщинами, по-прежнему оттираются на задний план, и это через 150 лет после того, как Шарлотта Бронте объяснила решение использовать мужские имена: «Нам не хотелось объявлять о том, что мы женщины, не только потому, что и манера письма, и образ мыслей были не из тех, что называют “женственными”, но также потому, что у нас имелось смутное ощущение, что на авторесс будут смотреть с предубеждением»[334]. Всем известно, что Дж. К. Роулинг сознательно выбрала гендерно-нейтральный псевдоним, и я вот теперь думаю, что, если бы я изменила имя на обложке на Л. И. Уиллдер, у этой моей книги было бы вдвое больше читателей: исследования показывают, что женщины охотнее читают книги, написанные мужчинами, чем наоборот[335]. Как пишет журналистка Мэри Энн Сигхарт в книге «Разрыв влияния», читательская аудитория ведущих десяти британских авторов-женщин (в списке такие имена, как Джейн Остин и Маргарет Этвуд) на восемьдесят один процент состоит из женщин. Бернардин Эваристо[336] говорит: «Я давно поняла, что мужчинам просто неинтересно читать наши книги».

Я думаю, что Ребекка Солнит[337] очень точно описала ситуацию, когда сказала, что «книга, в которой вообще нет женщин, часто считается книгой о человечестве вообще, а книга, в которой женщины на первом плане, – это женская книга». Язык, которым пользуются издатели и люди вроде меня при описании книг, подтверждает это. Чтобы убедиться в этих различиях, я специально посмотрела на обложки книг, которые в самом широком смысле соответствуют категории «современная проза». На первый взгляд я была приятно удивлена как дизайном, так и языком. Ситуация определенно меняется, «гендерных» обложек гораздо меньше, чем я предполагала. Слова «любовь», «семья» и «брак», которые, как мне казалось, должны были чаще появляться при описании книг, чьи авторы – женщины, появляются на обложках книг и мужчин, и женщин. И все же есть тонкие различия, которые поддерживают идею о том, что мужчины говорят со всеми, а женщины – только с женщинами. Джулиана Барнса называют «одним из величайших британских исследователей человеческой души», его роман «Стоунер»[338] – это «история, имеющая универсальную ценность». Мужчин часто называют «мастерами» в избранном ими виде искусства, и это слово мужского рода[339]. Что же касается романов, написанных женщинами или о женщинах, то чаще всего в их описаниях встречаются слова «прекрасный» и «интимный».

Если вы считаете, что все это звучит в определенной степени (читай: полностью) ненаучно, то вы правы. К счастью, я обнаружила, что наука все же кое-что за меня сделала. Команда исследователей проанализировала опубликованные на сайте Goodreads описания 275 романов, попавших в шорт-листы Букеровской премии с 1969 по 2017 год, и обнаружила, что мужские персонажи не только занимают более заметное место в сюжетах, но при их описании чаще используются такие слова как «имеющий достаток», «обладающий властью», «богатый» или «сильный», в то время как в описаниях женских персонажей чаще использовались такие слова, как «прекрасная», «очаровательная» или «романтичная». Мужчины были врачами, профессорами, писателями или режиссерами, а женщины по профессии чаще всего были либо учительницами, либо проститутками. О боже! Это даже хуже, чем я думала! Мужчины ассоциируются с такими глаголами, как «утверждать», «предвидеть» и «сражаться», женщины «гибнут», «любят», «боготворят», «боятся». Однако исследователи отмечают, что в последние годы наметился определенный сдвиг, появилось больше авторов-женщин и больше активных женских персонажей.

В книге «Любимое слово Набокова – лиловый» Бен Блатт анализирует классическую литературу цифровыми методами и проводит свою версию теста Бекдел: если в романе мужской персонаж совершает в три раза больше действий, чем женский, тогда роман этот тест провалил. Вряд ли ответ кого-либо удивит – почти все представленные в списке книги тест не прошли, за исключением «Мисс Джин Броди в расцвете лет». Бен Блатт также определил пять основных глаголов, следующих за местоимениями «он» и «она» в классической литературе. Мужчины бормочут, ухмыляются, кричат, усмехаются и убивают. Женщины дрожат, плачут, ропщут, кричат и выходят замуж. Глупышки какие. Самое замечательное – он обнаружил, что слово «перебивать» чаще используется при описании женских персонажей, если автор – мужчина. Так что, дамочки, закройте рты, ок?

Так могут ли блербы быть сексистскими? Ну конечно да, как и писатели, и критики, и весь чертов литературный мир. Это заставляет меня думать (или, как говорят персонажи «литературы цыпочек», не могу не задуматься): а не использовала ли в прошлом гендерный язык я сама, называя женский персонаж красавицей, или когда употребляла слово «мастер», говоря о писателе-мужчине. Как я везде говорю, выхватывать и подчеркивать детали, чтобы привлечь внимание читателя, – это хорошо и правильно, но и мне стоит повнимательней относиться к прилагательным и вообще к описаниям. Издатели и копирайтеры работают крупными мазками, но я решила, что в будущем стану действовать тонкой кисточкой и использовать меньше розового.

Зэди Смит

Большие идеи и маленькая мышка

Это только вихрь бессвязных слов.

«Гамлет», акт I, сцена 5

«Поверь этому хайпу». Слова были взяты из рецензии газеты Times и помещены на борт автобуса, рекламировавшего дебютный роман Зэди Смит «Белые зубы»[340]. И было это двадцать лет назад. Фраза со словом «хайп» для рекламы самого явления хайпа как раскрутки чего-либо может показаться идеальной иллюстрацией гнусности маркетинга. Мне же кажется, это демонстрирует кое-что еще: если книга по-настоящему великая, она выдержит отвратительные миазмы, испускаемые словами, предназначенными для ее продажи, и даже эти слова станут частью истории книги.

Я помню ощущения, возникшие, когда «Белые зубы» вышли из печати: было так здорово читать книгу, которая была одновременно и умной, и полной радости. Она уже тогда казалось полностью сформировавшимся феноменом, критические отзывы были потрясающие, а в Sunday Times заявили: «Ну наконец-то у нас есть большая литературная находка, и это не просто слова ради продаж». Появились даже критические статьи о критических статьях, поскольку средства массовой информации одержимы самими собой, и в Guardian отметили, что книга «вызвала удивительный хор похвал». Слова, окружавшие «Белые зубы», стали самосбывающимся пророчеством.

Общий хор нашел отражение и в блербе на оригинальной бумажной обложке романа, этот рекламный текст близок к совершенству и остается одним из моих самых любимых. Он нарушает правила, потому что говорит столь же много, сколько и показывает, но в такой манере, которая кажется очаровательной, уверенной и стремительной, а не заезженной:

Один из самых обсуждаемых дебютных романов всех времен, «Белые зубы» – смешной, щедрый, добрый роман, обожаемый как критиками, так и читателями. В нем, помимо всего прочего, речь идет о дружбе, любви, войне, трех культурах и жизни трех семей на протяжении трех поколений, об одной бурой мышке и о том, что коварное прошлое может вернуться и укусить за пятку. Это жизнеутверждающая, буйная книга, которую обязательно нужно прочитать.

Блерб берет грандиозный, многоплановый роман с огромным количеством персонажей и сюжетных линий, и ужимает до чего-то легкого, упругого и беззаботного. Больше всего мне нравится контраст между большими темами и маленькой мышкой: прекрасный пример блерба в форме песочных часов, о котором я писала в главе «Треугольник, ромб или песочные часы?». Я до сих пор помню этот написанный моим коллегой два десятка лет назад блерб, и это лучшее, что может случиться с рекламным текстом[341]. Но, возможно, настоящая причина, почему этот текст работает, заключается в том, что все сказанное – правда. В том числе и то, что книга получила широкое признание, которое тоже стало частью ее истории. Текст аутентичный, так же как аутентичен голос романа, голос мультикультурной Британии того времени.

Конечно, не все так просто, как и отмечает написанная двадцать лет назад статья в Guardian, и прежний оптимизм сейчас растворяется в растущем популизме. Статья также демонстрирует нам двойственность упомянутой в блербе бурой мышки: «Прошлое – как постоянно напоминает нам книга – всегда присутствует в настоящем, даже если нам не до конца понятно, что оно тут делает. И, как следует из рекламного текста, это неизбежно приводит к проблемам. К непониманию и отчуждению, грусти и потерям».

Даже на момент публикации Зэди Смит явно ощущала неловкость из-за того, что ее роман прославлялся как символ прихода счастливой пострасовой эры, и намекала, что ее произведение в будущем может оказаться не таким актуальным и привлекательным для публики: «Когда я была маленькой, мы ездили на каникулы в Девон, и там, если ты черный и заходишь, например, в кондитерский магазин, на тебя все оборачиваются. И мой детский инстинкт подсказывал, что я должна компенсировать это и стараться вести себя в три раза лучше, чем любые другие дети в магазине, чтобы стало понятно, что я не собираюсь украсть что-то или причинить кому-то вред. Полагаю, этот инстинкт как-то просочился и в мое письмо, мне это не очень нравится, и я не хочу продолжать ему следовать».

«Белые зубы» – книга, в которой отражено ее время, и одновременно это поистине вечная классика. Я счастлива, что оригинальный блерб по-прежнему публикуется в новых изданиях и присутствует на Amazon, потому что так видели книгу и так о ней говорили, когда она стала успешной.

Это подводит меня к самому важному, что я узнала, пока писала эту книгу: что блербы, так же как и обложки, критические статьи или премии, – неотъемлемая часть жизни книги. Об этом я помнила, когда просматривала «чудовищно прекрасные» блербы, когда читала Роберто Калассо, называвшего блербы «письмом к незнакомцу», слушая подкасты, в которых зачитывались старые рекламные тексты. Некоторые из написанных мною когда-то блербов были ужасными. Но, хорошие или плохие, они были, и они есть, и они связаны с материальной историей книги. Как старые фотографии или письма, блербы – обычно написанные кем-то безымянным, часто глупые, порой устаревшие, временами вдохновенные – возвращаются из прошлого, чтобы укусить нас за пятку. Кто-то, может, прочтет эти маленькие истории, другой просто пробежит глазами и отодвинет в сторону, а кто-то, возможно, подумает, что эту книгу писали для него, потому что в ней говорится о том, каким он был. И это меня, как ни странно, утешает.

Благодарности

Я и раньше знала, что издательский мир населен исключительно чудесными людьми. И все же, когда я начала писать эту книгу, я по-настоящему поняла, до чего они чудесные. Во-первых, команда Oneworld. Бесконечная благодарность моему редактору Сесилии Стейн, без которой Blurb Your Enthusiasm просто не существовало бы – она и волшебница слова, и импресарио, и учитель по жизни. Случайный вопрос в переписке «А почему бы тебе не написать книгу?» она превратила в реальную книгу! Спасибо тебе, Чек, что подарила мне веру в себя, позволившую найти свой голос, что так ловко направляла мои мысли и была столь невозмутима в периоды моих нервных кризисов. Также огромное спасибо Кейт Блэнд, Люси Купер, Холли Нокс, Лауре Макферлейн, Марку Рашеру и Риде Вакас за энтузиазм, знания и талант во всем – от переводов до фотографии. Бену Саммерсу за замечательный дизайн обложки – и мышей! Тамсин Шелдон за то, что превратила процесс редактирования в удовольствие. И Саре Бенни, моему чуткому и неутомимому пресс-агенту, – за то, что она делает все возможное, чтобы превратить невротичную особу, каковой я была, во вполне пристойного автора.

Особая благодарность трем моим друзьям из издательского мира, которые помогли сделать эту книгу. Колину Брашу, моему многолетнему товарищу-копирайтеру за то, что не жалел своего времени и со знанием дела отвечал на мои назойливые расспросы, а также за то, что с энтузиазмом рекламировал эту книгу всем встречным-поперечным. Ребекке Ли, также начинающему автору, которая поддерживала меня на начальных этапах работы, делилась собственным опытом и помогала оставаться в здравом уме. А без мудрости Сары Топпинг, фантастического копирайтера детских книжек и чудесного человека, эта книга была бы короче как минимум на две главы. Квиииип!

Я не могу не поблагодарить тех, кто помогал мне советами. Это Сэм Бинни, Элизабет Бьюкен, Маделин Коллиндж, Генри Элиот, Адам Фрейденхайм, Дженни Герас, Кейт Каннинг, Софи Ханна, Ева Ходкин, Мартин Лэтам, Джейн Лингэм, Калле Маттила, Джулия Мердей, Кейти Ньюби, Дэвид Пирсон, Кристина Плейтер, Натали Рэмм, Джини Редди, Джон Ситон, Бекки Стокс и Алан Троттер. Спасибо издательству Penguin, предоставившему мне отпуск, когда я подала заявку на книгу! Спасибо моим коллегам Энье, Эмме, Ингрид, Джули, Лиз, Микке, Сэм и Шоне за то, что они были самой очаровательной компанией, которую вы только могли пожелать увидеть утром в понедельник. Спасибо Сью Майлз, которая дала мне мою первую работу копирайтера. Спасибо Элис Берри, королеве каламбуров, за название этой книги (см. комментарий на с. 499. – Пер.) И Полли – за цветы и дружбу. Я писала эту книгу во время локдауна, и поскольку даже до сих пор боюсь ходить по пабам, за мной должок: мне предстоит проставить выпивку целой куче народа.

И конечно, спасибо моей семье, прошлой и нынешней. Маме, единственной и неповторимой МВ, за ее бесконечную щедрость, преданность, озорство и гордость – и за то, что вселила в меня такой страх перед невыполненным домашним заданием, что я сдала рукопись в срок! Бекке – за то, что она самая лучшая, самая преданная сестра на свете. Нэнси – за то, что ее смеющаяся мордочка освещает всю нашу жизнь. Дерека – за то, что он ухитряется собирать на вечеринки всех Уиллдеров. Боба – за то, что помогает всем нам продолжать начатое. Бабулю и тетушку – за книжные полки и любовь. Моего отца, Джорджа Марселя Уиллдера – учителя, поэта и книжника. Жаль, он не увидел нас с сестрой взрослыми, но мы помним его и всегда думаем о нем.

И наконец, спасибо моему мужу Тиму. Наверное, мне следовало бы назвать его «моей опорой», но это слишком скучное слово для характеристики самого забавного, умного и чудесного человека из всех известных мне в этом добром старом мире людей, который обходит за версту высокомерных понтовщиков и обожает всех, кто приносит радость. Спасибо, что заставляешь мое сердце смеяться.

Приложение

В духе смелого постмодернистского литературного эксперимента – ну ладно, на самом деле забавы ради – я попросила шестерых разных копирайтеров, а также одного не живого человека, а онлайн-генератора блербов, написать блерб для этой книги. Всем было дано одно и то же задание и текст с кратким содержанием книги, и, как вы сами теперь можете убедиться, результаты оказались совершенно разными. Вот вам и доказательство – если еще нужны какие-то доказательства, – что такой штуки, как «лучший блерб», просто не бывает. Но, думаю, все согласятся, что рекламные тексты, написанные людьми, все же лучше. Да, и еще – вопреки всем традициям, эти блербы имеют авторскую подпись.

ПОЗНАВАТЕЛЬНЫЙ БЛЕРБ

Это книга об обложках книг

О словах, которыми пользуются издатели, чтобы продать товар читателям

Об этой мешанине из лжи, полуправды, преувеличений и случайных честных признаний, чтобы запутать легковерного читателя

Здесь речь идет о заголовках и подзаголовках, хороших блербах и плохих, о любви к словам и (умеренной) нелюбви к граммар-наци, писательских склоках и издательских грешках, о спойлерах и спаме, литературных легендах и бонкбастерах, метафорах и трюках, сексизме и всяких глупостях, которые творит книжная индустрия, когда думает, что никто не видит.

Одним словом, это самая забавная и занимательная книга о том, как на самом деле работает издательство, написанная человеком, который 25 лет без отгулов и прогулов сочинял блербы – и делал это добросовестно.

Колин Браш

ИГРИВЫЙ БЛЕРБ

«Что может быть свирепей слов?»

Роберт Браунинг

В этом литературном tour de force

Эта интригующая, опаляющая и бесконечно читабельная

Когда

Каждая книга стоит автору немало крови, пота и слез, но, чтобы написать блерб для задней обложки, тоже требуются значительное время и усилия.

Блербы – подобно обложкам, рецензиям или премиям – это неотъемлемая составляющая жизни книги. От Диккенса до Даля, от литературных советов до издательских секретов и искусства убеждения с помощью обложки: перед вами рассказ о маленьких рассказах, которые первыми встречают читателей, рассказ об истории, творческом процессе, а также о том, как блербы влияют на нас.

Сара Топпинг

ЦВЕТИСТЫЙ БЛЕРБ

Блерб о блербах? Вот это уже другой разговор. На самом деле вы прочитали больше произведений этого автора, чем кого-либо вообще из писателей (даже если никогда о ней не слышали). Если кто и может пролить свет на темное искусство книгоиздания, так только Луиза Уиллдер – копирайтер, автор книжных блербов с двадцатипятилетним опытом.

Она приглашает нас в великолепное путешествие в мир слов – от средневекового спама до твиттературы через восхитительно ужасные бонкбастеры. Вы узнаете, как Диккенс стал мастером маркетинга, кто из писателей жаждал скормить критиков медведям и почему лучший блерб к «Скотному двору» предпослан видеоигре.

Плюс великое множество советов! Гарантирует ли успех книги слово «тайна» в ее названии? Как получилось, что Колин Руни стала королевой многоточий? Чему учит писателей мюзикл «Скрипач на крыше»? И почему, когда дело доходит до науки убеждения, наш мозг становится намного ближе к мозгу Дональда Трампа, чем нам хотелось бы верить.

Но хватит, хватит, не слушайте меня, просто откройте страницу 69 (об этом тоже узнаете из книги). Перед вами – остроумное и захватывающее любовное послание к силе слова.

Натали Рэмм

МЕТАБЛЕРБ

Как может руководство по написанию абзаца текста для задней обложки быть волнующим, полным сплетен, откровенным и забавным?

Как оно может быть таким интересным, что вы зачитываетесь до глубокой ночи?

Я серьезно – как?

Подобно Дарвину с его голубями, а Хокинду с [проверить, чем он там занимался], Луиза Уиллдер берет тему, которая считалась скучной и никому не интересной, и превращает ее в интригующее, эмоциональное, по-детски пугающее и захватывающее чтение и буквально пробуждает в вас желание узнать больше о том, о чем она пишет. Вновь и вновь.

В этом полном прилагательных и наречий настоящем литературном произведении Уиллдер небрежно разрушает карьеры своих современников-копирайтеров, раскрывая их трюки, обнажая их тайны, из-за чего их работа предстает бесстыдно незатейливой, в то же время показывая, каким образом эти блербики приоткрывают дверь к бесчисленным новым мирам. Навязчивое tour de force («мастерство». – Ред.), выходящее за жанровые границы, Blurb Your Enthusiasm[342] с остроумием и любовью нежно отведет вас за руку в Мир чтения и будет удерживать вашу голову в водах Литературного океана, пока вы наконец-то, вот прямо наверняка, не оцените Искусство блербов.

Другими словами, вы больше никогда не сможете по-прежнему смотреть на задние обложки.

Сэм Бинни

ДРУЖЕЛЮБНЫЙ БЛЕРБ

Вы входите в книжный магазин

Перед вами – захватывающий дух выбор книг

Но как, скажите на милость, вам решить, что именно почитать?

Добро пожаловать в блербы – ремесло написания рекламных текстов для книжных обложек, способное соблазнить нас прочитать… да все что угодно. Выдающийся издательский копирайтер (автор пяти с лишним тысяч блербов) и знаток блербов Луиза Уиллдер проводит нас сквозь самые интригующие аспекты книжного дела и книжного маркетинга – от того, как различать дутые похвалы, до «теста 69-й страницы», от радостей каламбура до странных и зачастую шальных рекламных текстов прошлого. Она делится сплетнями из эксцентричного издательского мира и задается насущными вопросами. Какие именно слова в блербах лучше не использовать? Какие слова продаются лучше всего? Допустимы ли на книжных обложках ругательства? И действительно ли спойлеры – это плохо?[343]

Blurb your Enthusiasm – мудрый и своевременный ответ на извечный вопрос: можно ли судить о книге по обложке?

Мадлен Коллиндж

ИРОНИЧНЫЙ БЛЕРБ

Вы уже прочитали десятки книг, написанных Луизой Уиллдер (по крайней мере, небольшие кусочки), – просто ее имя никогда не значилось на обложках

Она была автором рекламных текстов более чем к 5000 книг, завлекая читателей своей песней сирен (вроде той, что вы сейчас читаете) длиной в «что-то около 100 слов», при этом не злоупотребляя словами типа «интригующий» и tour de force. Это изящное, недооцененное литературное искусство – сокращать до сути, знакомить и мягко направлять. Вот почему она стала таким великолепным гидом по миру литературного убеждения.

Blurb Your Enthusiasm – это итог, книга для безнадежных книголюбов. Если вы когда-либо задумывались над тем, каким образом книги заставляют нас себя прочитать, то вот оно – искусство, деловые аспекты и история всего, что в этом участвует: названия, цитаты и выносы, блербы, дизайн обложек и первые строчки, от классики до бонкбастеров, а заодно рассказ о сомнительных издательских решениях и сварливых авторах.

Это интригующий tour de force.

Алан Нивинс

СГЕНЕРИРОВАННЫЙ КОМПЬЮТЕРОМ БЛЕРБ

Что вы сделаете, узнав, что рядом с вашим любимым оказался скучный блерб с шокирующими привычками?

Ночь книжной распродажи изменила все для Луизы, 49-летнего копирайтера из издательского мира.

Вот она обсуждает книги со своими близкими друзьями, а в следующий миг с ужасом наблюдает, как на них нападают скучные блербы.

Она знает, что эти блербы явились из книжных магазинов – но не может этого доказать, по крайней мере, без помощи блестящих слов.

Сильная, любопытная женщина понимает, что ее творческая жизнь окончена. Она находит несколько блестящих слов и возрождается, как героиня, которой суждено спасти мир от скучных блербов.

Но творческие идеалы Луизы поколеблены, ее терзают этические вопросы. Позволит ли совесть совершить ей все, что нужно, чтобы остановить скучные блербы?

Поврежденная Программа

Библиография

Amis, M. ‘Martin Amis on the Genius of Jane Austen (and What the Adaptations Get Wrong)’, Literary Hub [online], https://lithub.com/martin-amis-on-the-genius-of-jane-austen-and-what-theadaptations-get-wrong/

Appleyard, B. ‘Why the future looks bright for science fiction’, Sunday Times [online], https://www.thetimes.co.uk/article/why-the-futurelooks-bright-for-science-fiction-hl88z69wb

Archer, J. and Jockers, M. The Bestseller Code (London: Allen Lane, 2016)

Armitstead, C. ‘Do spoilers for books actually improve them?’, Guardian [online], https://www.theguardian.com/books/booksblog/2014/mar/20/spoilers-books-improve-them-reviewers-karen-joy-fowler

Athill, D. Stet: An Editor’s Life (London: Granta Books, 2000)

Baines, P. Penguin By Design: A Cover Story 1935–2005 (London: Penguin Books, 2005)

Bell, T. ‘A book by any other name: why does the US change so many titles?’, Guardian [online], https://www.theguardian.com/books/booksblog/2018/sep/13/us-uk-book-titles-changed

Bellos, D. The Novel of the Century: The Extraordinary Adventure of Les Misérables (London: Particular Books, 2017)

Berger, J. Ways of Seeing (London: BBC and Penguin Books, 1972)

Bertram, L. and Leving, Y. Lolita – The Story of a Cover Girl: Vladimir Nabokov’s Novel in Art and Design (Blue Ash: Print Books, 2013)

Billen, A. ‘How I learnt what women really think – by reading their books’, The Times [online], https://www.thetimes.co.uk/article/how-i-learnt-what-women-really-think-by-reading-their-booksgrwfwnhkr

Bindel, J. and Cummins, D. ‘Mills & Boon: 100 Years of Heaven or Hell?’, Guardian [online], https://www.theguardian.com/lifeandstyle/2007/dec/05/women.fiction? CMP=Share_AndroidApp_Other

Blatt, B. Nabokov’s Favourite Word is Mauve: The Literary Quirks and Oddities of Our Most-Loved Authors (London: Simon & Schuster UK Ltd, 2017)

Bramley, E. V. ‘In the Instagram age, you actually can judge a book by its cover’, Observer [online], https://www.theguardian.com/books/2021/apr/18/in-the-instagram-age-you-actually-can-judgea-book-by-its-cover

Buchan, E. ‘Opinion: The art of the blurb’, BookBrunch [online], https:// www.bookbrunch.co.uk/page/free-article/opinion-the-art-of-the-blurb/

Bussel, R. ‘Book subtitles are getting ridiculously long. What is going on?’, Washington Post [online], https://www.washingtonpost.com/entertainment/books/book-subtitles-are-getting-ridiculouslylong-what-is-going-on/2019/06/04/3150bcc8–86c3–11e9–98c1-e945ae5db8fb_story.html

Cain, S. ‘“Sloppy”: Baileys under fire for Reclaim Her Name books for Women’s prize’, Guardian [online], https://www.theguardian.com/books/2020/aug/15/baileys-reclaim-her-name-wrong-blackabolitionist-frances-rollin-whipper-martin-r-delany

Calasso, R. The Art of the Publisher, trans. Richard Dixon (London: Penguin Books, 2015)

Calvino, I. Why Read the Classics?, trans. M. McLaughlin (London: Jonathan Cape, 1999)

Cascella, D. ‘the secret euphoria of reading: on cento lettere a uno sconosciuto by roberto calasso’, 3: AM Magazine [online], https://www.3ammagazine.com/3am/the-secret-euphoria-of-reading-oncento-lettere-a-uno-sconosciuto-by-roberto-calasso/

Chater, N. The Mind is Flat: The Illusion of Mental Depth and the Improvised Mind (London: Allen Lane, 2018)

Cohen, R. How to Write Like Tolstoy: A Journey into the Minds of Our

Greatest Writers (London: Oneworld Publications, 2016)

Conran, S. Lace (London: Sidgwick & Jackson, 1982)

Cooke, S. ‘Advertisements in Victorian Books and Magazines’, The Victorian Web [online], https://victorianweb.org/art/design/advertisements/cooke.html

Dainton, M. and Zelley, E. Applying Communication Theory for Professional Life: A Practical Introduction (London: SAGE Publications, Inc; 2ndedition, 2010)

Davis, L. Collected Stories of Lydia Davis (London: Hamish Hamilton, 2010)

Dexter, G. Why Not Catch-21? The Stories Behind the Titles (London: Frances Lincoln Limited, 2007)

Dillard, J. P. and Shen, L. The SAGE Handbook of Persuasion: Developments in Theory and Practice (London: SAGE Publications, Inc; 2nd edition, 2012)

Dreyer, B. Dreyer’s English: An Utterly Correct Guide to Clarity and Style (London: Arrow, 2020)

Eliot, H. The Penguin Classics Book (London: Particular Books, 2018)

Ephron, N. I Feel Bad About My Neck (London: Doubleday, 2006)

Fadiman, A. Ex Libris: Confessions of a Common Reader (London: Allen Lane, 1999)

Farwell, E. ‘Those Descriptions on the Inside of Book Covers Are Full of It’, Slate [online], https://slate.com/culture/2021/06/book-jacketcopy-useless-luster-silence.html

Fassler, J. ‘Why Stephen King Spends “Months and Even Years” Writing Opening Sentences’, The Atlantic [online], https://www.theatlantic.com/entertainment/archive/2013/07/why-stephen-king-spendsmonths-and-even-years-writing-opening-sentences/278043/

Flood, A. ‘Male and female writers’ media coverage reveals “marked bias”’, Guardian [online], https://www.theguardian.com/books/2019/mar/18/male-and-female-writers-media-coverage-reveals-marked-bias

Forna, N. ‘As a Black Lord of the Rings fan, I felt left out of fantasy worlds. So I created my own’, Guardian [online], https://www.theguardian.com/books/2021/feb/22/namina-forna-lord-of-therings-jrr-tolkien-fan-the-guildedones

Gertz, S. ‘Victorian Advertisements in Charles Dickens’ Serial Novels’, Fine Books [online], https://www.finebooksmagazine.com/blog/victorian-advertisements-charles-dickens-serial-novels

Gilbert, S. M. and Gubar, S. The Madwoman in the Attic: The Woman Writer and the Nineteenth-Century Literary Imagination (London: Yale University Press, 1979)

Goldman, W. Adventures in the Screen Trade: A Personal View of Hollywood (London: Macdonald & Co Ltd, 1984)

Hare, S. Penguin Portrait: Allen Lane and the Penguin Editors 1935–1970 (London: Penguin, 1995)

Hitchens, C. Orwell’s Victory (London: Allen Lane, 2002)

Hollis, D. ‘ “Animal Farm” video game coming to mark the book’s 75th anniversary’, NME [online], https://www.nme.com/news/gamingnews/animal-farm-video-game-coming-to-mark-the-books-75thanniversary-2731499

Hornby, N. Ten Years in the Tub: A Decade Soaking in Great Books (San Francisco: McSweeney’s, 2014)

Hunt, T. The English Civil War at First Hand (London: Weidenfeld & Nicolson, 2002)

Kahneman, D. Thinking, Fast and Slow (London: Allen Lane, 2011)

Kelly, R. ‘Robert Harris’ Guide to Writing a Bestseller’, Esquire [online], https://www.esquire.com/uk/culture/a10706/robert-harris-guideto-writing-bestseller-book/

Kelly, S. The Book of Lost Books: An Incomplete History of All the Great Books You Will Never Read (London: Viking, 2005)

King, S. On Writing: A Memoir of the Craft (London: Hodder &Stoughton, 2000)

Knowles, T. ‘Coronavirus: Shoppers judge books by back covers’, The Times [online], https://www.thetimes.co.uk/article/coronavirusshoppers-judge-books-by-back-covers-txn9tmjbm

Kwakkel, E. ‘Medieval Spam: The Oldest Advertisements for Books’, Medievalbooks [online], https://medievalbooks.nl/2014/12/05/medieval-spam-the-oldest-advertisements-for-books/ – ‘The oldest surviving printed advertisement in English (London, 1477)’, Medievalbooks [online], https://medievalbooks.nl/2019/01/24/the-oldest-surviving-printed-advertisement-in-english-london-1477/

Latham, M. The Bookseller’s Tale (London: Particular Books, 2020)

Leith, S. Write to the Point: How to be Clear, Correct and Persuasive on the Page (London: Profile Books, 2018)

Levinovitz, A. ‘I Greet You in the Middle of a Great Career: A Brief History of Blurbs’, The Millions [online], https://themillions.com/2012/02/i-greet-you-in-the-middle-of-a-great-career-a-briefhistory-of-blurbs.html

Lewis, J. Kindred Spirits: Adrift in Literary London (London: Faber &Faber Ltd, 2008)

Lewis, H. ‘The Hazards of Writing While Female’, The Atlantic [online], https://www.theatlantic.com/international/archive/2019/08/sallyrooney-and-hazards-writing-while-female/596218/

Mangan, L. Bookworm: A Memoir of Childhood Reading (London: Square Peg, 2018)

Manguel, A. A History of Reading (London: HarperCollins, 1996)

Mazin, C. ‘How to Write a Movie Transcript’, Scriptnotes [online], https://johnaugust.com/2019/scriptnotes-ep-403-how-to-writea-movie-transcript

McCrum, R. ‘Publishers be bold: Why It’s Time to Ditch the Subtitle’, Guardian [online], https://www.theguardian.com/books/booksblog/2009/sep/21/william-golding-subtitles

McHugh, J. ‘How women invented book clubs, changing reading and their lives’, Independent [online], https://www.independent.co.uk/life-style/women-book-clubs-reading-america-b1823819.html

McLuhan, M. and Fiore, Q. The Medium is the Massage: An Inventory of Effects (London: Bantam Books, 1967)

Miller, A. My Year of Reading Dangerously: How Fifty Great Books Saved My Life (London: Fourth Estate, 2014)

Mullan, J. The Artful Dickens: The Tricks and Ploys of the Great Novelist (London: Bloomsbury, 2020)

Norris, M. Between You & Me: Confessions of a Comma Queen (New York: W. W. Norton, 2015)

Orwell, G. A Life in Letters (London: Harvill Secker; 1st Edition, 2010)

Perloff, R. M. The Dynamics of Persuasion: Communication and Attitudes in the 21st Century (Oxford: Routledge, 2003)

Philpott, M. L. ‘Why, Exactly, Do We Have Subtitles on Books?’, Literary Hub [online], https://lithub.com/why-exactly-do-we-havesubtitles-on-books/

Pinker, S. The Sense of Style: The Thinking Person’s Guide to Writing in the 21st Century (London: Allen Lane, 2014) – The Stuff of Thought: Language as a Window into Human Nature (London: Allen Lane, 2007)

Pollard, C. Fierce Bad Rabbits: The Tales Behind Children’s Picture Books (London: Fig Tree, 2019)

Rapaille, C. The Culture Code (New York: Broadway Books, 2006)

Rentzenbrink, C. Dear Reader: The Comfort and Joy of Books (London: Picador, 2020)

Schlaff, M. ‘Publishers’ Advertisements in the Nineteenth Century’ [online], https://sites.google.com/a/umich.edu/from-tablet-totablet/final-projects/macaila-schlaff-13

Schuchard, R. ‘T. S. Eliot as Publisher: Book Reports, Blurbs, Poets’ [online], https://tseliot.com/editorials/eliot-as-publisher

Sieghart, M. A. ‘Why do so few men read books by women?’, Guardian [online], https://www.theguardian.com/books/2021/jul/09/whydo-so-few-men-read-books-by-women

Spufford, F. The Child That Books Built (London: Faber & Faber, 2002)

Storr, W. The Science of Storytelling (London: William Collins, 2019)

Sullivan, M. C. Jane Austen Cover to Cover: 200 Years of Classic Covers (Philadelphia: Quirk Books, 2014)

Sutherland, J. How to Read a Novel: A User’s Guide (London: Profile Books Ltd, 2006)

Tandon, S. ‘An IBM team identified deep gender bias from 50 years of Booker Prize shortlists’, Quartz India [online], https://qz.com/india/1333644/ibm-identifies-gender-bias-in-booker-prize-novelshortlists/

Taylor, D. J. Orwell: The Life (London: Chatto & Windus, 2003) – ‘Dazzling insight’, TLS [online], https://www.the-tls.co.uk/articles/dazzling-insight/

Thompson, D. Hit Makers: How Things Become Popular (London: Allen Lane, 2017)

Tomalin, C. Charles Dickens: A Life (London: Viking, 2011)

Truss, L. Eats, Shoots & Leaves: The Zero Tolerance Approach to Punctuation (London: Profile Books Ltd, 2003)

Usher, S. ‘I hate everybody including you’, Letters of Note [online], https://news.lettersofnote.com/p/i-hate-everybody-includingyou?s=09

Yagoda, B. ‘The Subtitle That Changed America’, New York Times [online], https://www.nytimes.com/2005/02/20/books/review/thesubtitle-that-changed-america.html

Yorke, J. Into the Woods: How Stories Work and Why We Tell Them (London: Penguin Books, 2013)

Ссылки

Backlisted (https://www.backlisted.fm/)

Penguin Cover Design (https://penguincoverdesign.com/)

The Art of Penguin Science Fiction (https://www.penguinsciencefiction.org/)

The Biblio File (https://thebibliofile.ca/)

Pulp Librarian (https://twitter.com/PulpLibrarian)

Примечания

1

В оригинальном названии книги Blurb Your Enthusiasm автор обыгрывает популярный комедийный телесериал Curb Your Enthusiasm («Умерь свой энтузиазм») производства HBO, выходящий в эфир с 2000 г. Автор сериала Ларри Дэвид – американский актер, сценарист, комик и продюсер – исполняет в сериале также и главную роль, изображая художественную версию себя, то есть сценариста, попадающего в разные нелепые ситуации. Сериал рассчитан на достаточно продвинутую в интеллектуальном отношении аудиторию, получил две премии «Эмми», «Золотой глобус», премию Американского института киноискусства. (Коммент. переводчика)

2

Перевод и значение английского названия книги см. в комментарии 1 на с. 499.

3

Фильм «Сексуальная тварь», режиссер Джонатан Глейзер, 2000 г. (Коммент. переводчика)

4

Цифрами обозначены комментарии переводчика, которые можно найти в конце книги (см. с. 499).

5

Книга Ширли Джексон «Призрак дома на холме» в переводе Е. М. Доброхотовой-Майковой вышла в издательстве «АСТ» в 2018 году. (Коммент. переводчика)

6

Джон Донн. К восходящему солнцу. Перевод Г. М. Кружкова. (Коммент. переводчика)

7

Беатрис Поттер (1866–1943) – английская детская писательница и художница, наиболее известная «Сказкой о кролике Питере». (Коммент. переводчика)

8

Я тут попыталась подсчитать, сколько за все это время написала блербов, получилось тысяч пять, а то и больше. (Здесь и далее, если не указано иного, примечания автора.)

9

Книга Роберто Калассо «Искусство издателя» в переводе А. Л. Дунаева вышла на русском языке в издательстве Ad Marginem Press в 2017 г. (Коммент. переводчика)

10

Эта фраза прославила придумавшего ее в 1998 г. журналиста Рика Полито. «Она будет преследовать меня до самой могилы», – говорит он.

11

Оскар Уайльд. Упадок искусства лжи. Перевод А. Махлиной – вторая часть цитаты, приведенной автором. При этом первой части цитаты, где говорится о «чудесном вдохновенном вранье», в оригинале нет! Возможно, автор ее просто выдумала. (Коммент. переводчика)

12

Care in the Community – «Уход в общине» или «Общинный уход» – британская политика деинституционализации, лечения и ухода за физически немощными и умственно отсталыми людьми у них на дому, а не в специализированных учреждениях. С одной стороны, такой уход был предпочтительнее содержания больных в спецучреждениях, где зачастую условия были чудовищными, с другой – позволял сэкономить государственные средства. Куда дешевле было переложить заботу на близких и волонтеров, чем вкладываться в усовершенствование лечебниц. (Коммент. переводчика)

13

Созданная в Великобритании система отслеживания контактов заболевших COVID-19. Критиковалась как одно из средств тотальной слежки за людьми. (Коммент. переводчика)

14

Каждый раз, читая этот отрывок, я восхищаюсь словом «пустословие» – для меня это еще одно доказательство, как ловко и умно Оруэлл обращался со словами.

15

Джордж Оруэлл. Политика и английский язык. Перевод В. П. Голышева. Из сборника «Лев и Единорог. Эссе, статьи, рецензии». (Коммент. переводчика)

16

Эта цитата стояла на обложке книги Дженнифер Доннелли «Северный свет» (Книга Доннелли Дженнифер «Северный свет» в переводе Е. Д. Канищева, Л. Б. Сумм вышла в издательстве «Розовый жираф» в 2021 г. (Коммент. переводчика)).

17

Я в основном использую слово «блерб» как описывающий книгу анонимный рекламный текст, в отличие от рекламирующего книгу высказывания другого писателя – в таком смысле слово «блерб» используется в США.

18

Бриджит Джонс – персонаж романа Хелен Филдинг «Дневник Бриджит Джонс», выходил на русском языке в издательстве «Эксмо» в переводе М. А. Зориной. Эдмунд Блэкэддер – герой комедийного телесериала Би-би-си «Черная гадюка» (выходил в 1983–1989 гг.), в главной роли Роуэн Аткинсон. (Коммент. переводчика)

19

Сесил Дэй-Льюис – известный англо-ирландский поэт. Под псевдонимом «Николас Блейк» писал детективные романы («Бренна земная плоть», «Дело мерзкого снеговика» и др.). (Коммент. переводчика)

20

Насколько я могу судить, слово «блербологист» было впервые использовано в 1999 г. в романтической комедии «Силы природы» с Беном Аффлеком и Сандрой Буллок. Фильм кошмарный (в журнале Time его назвали «оглушительным фиаско»), но для меня его существование оправдывается тем, что герой по профессии автор блербов, в частности, ему принадлежит текст, представляющий триллер «Я и мой фараон» как «блистательное повествование об эротической мумификации».

21

Термин «бонкбастер», составленный из слов to bonk – «совокупляться» и buster – «сногсшибательный», придумала в 1989 г. британская писательница Сью Лимб для описания поджанра коммерческих любовных романов 1970–1980-х годов и последующей адаптации их в телесериалы. Такие романы еще называют романами «секс и шопинг» и «шопинг и факинг». К ним автор термина относит «Аллею кукол» Жаклин Сьюзан и другие ее произведения, книги Гарольда Роббинса, Джудит Кранц, Даниэлы Стил и пр. Из более поздних примеров – «Пятьдесят оттенков серого» Э. Л. Джеймс. (Коммент. переводчика)

22

Уэст-Эгг – вымышленное местечко на Лонг-Айленде, в котором разворачиваются события «Великого Гэтсби». (Коммент. переводчика)

23

Трималхион («Трижды противный») – персонаж древнеримского романа «Сатирикон», разбогатевший вольноотпущенник. (Коммент. переводчика)

24

Гэри Декстер – современный британский литературный критик. (Коммент. переводчика)

25

«Путешествие Пилигрима в Небесную страну» писателя и проповедника Джона Баньяна (1628–1688) – одно из наиболее значительных произведений английской религиозной литературы. (Коммент. переводчика)

26

На русском языке роман Ганса Фаллады «Каждый умирает в одиночку», написанный в 1947 году, издан в 1948-м. Это был первый перевод романа на иностранный язык. При оригинальной публикации роман был подвергнут цензуре, и лишь затем был восстановлен оригинальный текст, основанный на черновиках писателя. Новый перевод на русский вышел в 2017 г. под названием «Один в Берлине» – большинство современных иностранных переводов романа сегодня используют именно такой вариант. (Коммент. переводчика)

27

Свой псевдоним – Ганс Фаллада – писатель взял из сказок братьев Гримм, при этом «Фаллада» – имя говорящей лошади.

28

В 2011 г. медиамагнат Руперт Мердок обвинялся в том, что сотрудники принадлежащей ему медийной корпорации News Corporation регулярно взламывают телефоны знаменитостей, членов королевской семьи и рядовых граждан. Деятельность Мердока расследовалась британской полицией, он обвинялся во взяточничестве и коррупционных связях с членами британского правительства, в США его деятельность расследовало ФБР. Член парламента от партии лейбористов Том Уотсон в соавторстве с журналистом Мартином Хикманом написали книгу Dial M for Murdoch: News Corporation and the Corruption of Britain – «В случае Мердока набирайте “М”»: News Corporation и коррупция в Британии». Название намекает на знаменитый фильм Альфреда Хичкока «В случае убийства набирайте “М”» – Dial M for Murder. (Коммент. переводчика)

29

В списке были «Истории обложек», «Все в тираж», «Совершенный блерб», «В поисках слов», «Игра словами», «Волшебные слова», «Мои слова – лишь упаковка», «100 слов» и еще куча вариантов со «словом». И даже «Из неописуемого»!

30

Мари Кондо – японская писательница, специалист по наведению порядка в доме, консультант и автор книг по организации домашнего быта. Ее книги продаются миллионными тиражами и переведены на множество иностранных языков. На русском книга «Магическая уборка. Японское искусство наведения порядка дома и в жизни» вышла в издательстве «Эксмо» в 2015 г. (Коммент. переводчика)

31

«Заяц с янтарными глазами» – мемуары британского художника-керамиста Эдмунда де Вааля. На русском языке издана в 2014 г. издательством «МИФ». (Коммент. переводчика)

32

«Ускоряющийся лабиринт» – исторический роман английского поэта и прозаика Адама Фоулдза, на русском языке выходил в журнале «Иностранная литература», № 6, 2012 г. (Коммент. переводчика)

33

«Нормальные люди» – роман ирландской писательницы Салли Руни. На русском языке вышел в издательстве «Синдбад». (Коммент. переводчика)

34

«Жутко громко и запредельно близко» – роман американского писателя Джонатана Сафрана Фоера. На русском языке вышел в издательстве «Эксмо» в 2021 г. (Коммент. переводчика)

35

Рассказ П. Г. Вудхауса «Женщины, жемчуг и Монти Бодкин» входит в 11-й том собрания сочинения П. Г. Вудхауса на русском языке, перевод Н. Л. Трауберг. (Коммент. переводчика)

36

Роман Джин Рис «Широкое Саргассово море» выходил на русском языке под названием «Антуанетта» в переводе С. Б. Белова. (Коммент. переводчика)

37

На русском языке роман Рут Уэйр «В темном-темном лесу» вышел в издательстве «АСТ» в 2016 г. (Коммент. переводчика)

38

Русский перевод романа Лайзы Джуэлл «Опасные соседи» вышел в издательстве Inspiriaâ 2021 г. (Коммент. переводчика)

39

Триллер «Силы природы» Джейн Харпер вышел в издательстве «АСТ» в 2019 г. (Коммент. переводчика)

40

Сирил Коннолли (1903–1974) – английский писатель и литературный критик, известен остроумными высказываниями. (Коммент. переводчика)

41

Фрэнки Бойл – шотландский комик и писатель, для которого характерно пессимистичное чувство юмора. (Коммент. переводчика)

42

Чарли Брукер – британский писатель-сатирик и телеведущий. Автор популярного телесериала «Черное зеркало». (Коммент. переводчика)

43

Найджела Лоусон – британская телеведущая, ресторанный критик и автор книг на тему кулинарии. (Коммент. переводчика)

44

St. Michael – существовавшее до 2000 г. продуктовое подразделение сети Marks&Spencer. (Коммент. переводчика)

45

Основанное в 1936 г. Алланом Лейном и возрожденное в 2014-м, издательство Pelican выпускает книги, которые могут служить как доступным, так и вполне надежным введением в самые разные области знания, от экологии до экономики, и изредка публикует нечто особенное, вроде «Космоса в шестидесятых» или «Странной истории марихуаны».

46

В России роман британской писательницы М. М. Кей «Далекие шатры» опубликован в 2010 г. в издательстве «Эксмо». (Коммент. переводчика)

47

На русском языке роман Джорджетт Хейер «Цвета лжи» вышел в издательстве «Центрполиграф» в 1998 г. (Коммент. переводчика)

48

На русском роман Вирджинии Эндрюс «Цветы на чердаке» впервые вышел в 1994 г., в 2015-м был переиздан издательством «Азбука-Аттикус». (Коммент. переводчика)

49

Проверила свои записи и обнаружила тридцать девять – да-да, тридцать девять! – вариантов подзаголовка к этой книге (если бы я работала на себя, я бы себя уволила), пока не поняла, что надо следовать собственному совету и сделать подзаголовок максимально простым.

50

Книга американского кинодокументалиста и публициста Майкла Мура «Глупые белые люди» вышла на русском языке в издательстве «АСТ» в 2005 г. (Коммент. переводчика)

51

В книге британского публициста Оуэна Джонса «Истеблишмент: И как им это сходит с рук» описываются взаимоотношения между различными группами британского истэблишмента. (Коммент. переводчика)

52

Книга Сьюзен Кейн «Тихая сила. Как достичь успеха, если не любишь быть в центре внимания» вышла на русском языке в издательстве «МИФ» в 2022 г. Книга также выходила под названием «Интроверты. Как использовать особенности своего характера». (Коммент. переводчика)

53

Перевод В. А. Вебера. (Коммент. переводчика)

54

Перевод А. И. Корженевского. (Коммент. переводчика)

55

Максимус Децим Меридий – герой фильма «Гладиатор» в исполнении Рассела Кроу. (Коммент. переводчика)

56

Перевод Н. А. Калевич. (Коммент. переводчика)

57

Перевод В. А. Русанова. (Коммент. переводчика)

58

Ричард Коэн – британский публицист и издатель. На русском языке выходили его книги «В погоне за солнцем» и «Писать как Толстой. Техники, приемы и уловки великих писателей». (Коммент. переводчика)

59

Перевод Р. Я. Райт-Ковалевой. (Коммент. переводчика)

60

Тот же принцип применим и к фильму «Феррис Бьюллер берет выходной», когда его смотришь уже взрослым. Теперь-то я целиком на стороне Эда Руни («Феррис Бьюллер берет выходной» (1986) – подростковая комедия режиссера Джона Хьюза, в главной роли Мэтью Бродерик. Эдвард Руни – директор школы, уроки в которой прогуливает главный герой. Фильм внесен в Национальный реестр фильмов США как обладающий культурным, историческим или эстетическим значением. (Коммент. переводчика)).

61

Перевод Г. А. Крылова. (Коммент. переводчика)

62

Перевод Г. А. Островской. (Коммент. переводчика)

63

Перевод И. А. Тогоевой. (Коммент. переводчика)

64

Перевод О. В. Орловой. (Коммент. переводчика)

65

Перевод Д. В. Вознякевича. (Коммент. переводчика)

66

Перевод С. П. Трофимова. (Коммент. переводчика)

67

Как пишет эссеист Энн Фадиман, читатели делятся на «куртуазных любовников», ласкающих каждую драгоценную страницу, и «страстных насильников», которые безжалостно заламывают корешки и – о ужас! – загибают уголки. Я отношусь к последним.

68

Анджела Картер (1940–1992) – британская писательница, на русском языке выходили ее романы «Адские машины желания доктора Хоффмана», «Кровавая комната», «Прекрасная дочь палача» и др. (Коммент. переводчика)

69

В моем издании «Мадам Дорогуши» на с. 137 история принцессы Маргарет снова вкратце излагается в виде блистательного блерба.

70

Джонатан Милс – британский писатель и режиссер, одна из тем его творчества – еда. (Коммент. переводчика)

71

Дон Френч – британская писательница и актриса. Снималась в фильмах «Викарий из Дибли» (Джералдин Гренжер, викарий), «Гарри Поттер и узник Азкабана» (Полная Дама), «Смерть на Ниле» (миссис Бауэрс) и др. (Коммент. переводчика)

72

На русском языке книга Джареда Даймонда «Ружья, микробы и сталь» вышла в издательстве «АСТ», перевод М. А. Колопотина. (Коммент. переводчика)

73

Тим Маршалл – британский журналист и политический обозреватель. (Коммент. переводчика)

74

Не могу снова не процитировать Лейта: «Всегда помните, что первую часть статьи прочтет куда больше народа, чем вторую».

75

В психологии известен так называемый «эффект третьего лица» – это когда мы считаем, что реклама или шумиха влияет на других, но только не на нас. Если бы…

76

Согласно ветхозаветной Книге пророка Даниила на стене во время пира вавилонского царя Валтасара были таинственной рукой начертаны слова, предсказавшие падение Вавилона. (Коммент. переводчика)

77

У. Х. Оден заметил: «Невозможно написать рецензию на плохую книгу, не выпендриваясь при этом». Но если выпендреж смешной, то какая разница?

78

Еще одно мое «телевизионное» правило – не использовать убийственно жиденькие хвалебные отзывы, вроде того, который рок-музыкант Шейкин Стивенс дал на пародийную автобиографию телевизионного персонажа Алана Партриджа: «Миленько».

79

Дэйв Эггерс – известный американский журналист и издатель. Его книга «Душераздирающее творение ошеломляющего гения» была издана на русском языке издательство «ЭКСМО» в 2007 г. (Коммент. переводчика)

80

Одним из самых известных гиперболизированных блербов дурного вкуса стала похвала от имени Николь Краусс (Николь Краусс (род. 1974) – американская писательница, на русском языке выходили ее книги «Хроники любви», «В сумрачном лесу» и др.) на обложке книги Давида Гроссмана (Давид Гроссман – израильский писатель. На русский переведены его книги «С кем бы побегать», «Львиный мед» и др.) «На край земли»: когда читаешь эту книгу, «кажется, будто тебя разобрали на мелкие части, добрались до самой твоей сути, а потом снова сложили в человеческое существо».

81

Дэвид Ремник – американский журналист и писатель. Его книга «Могила Ленина. Последние дни советской империи» вышла на русском языке в издательстве «АСТ» в 2017 г. (Коммент. переводчика)

82

Дэвид Седарис – американский комик и писатель. На русском языке выходили его книги «Нагишом» и «Одень свою семью в вельвет и коттон». (Коммент. переводчика)

83

Дэвид Фостер Уоллес – американский писатель, на русском языке выходили его книги «Бесконечная шутка», «Короткие интервью с подонками» и др. (Коммент. переводчика)

84

Позвольте напомнить, что по данным на 2018 г. среди глав 100 самых влиятельных британских компаний людей по имени Дэвид или Стив было больше, чем женщин и представителей этнических меньшинств вместе взятых.

85

Бен Джонсон. Памяти любимого мною мистера Вильяма Шекспира, сочинителя; и о том, что он оставил нам. Перевод В. В. Рогова. (Коммент. переводчика)

86

Камилла Палья – американская писательница и критик. (Коммент. переводчика)

87

Алан Беннетт – английский писатель и драматург. На русском языке выходили его книги «Голы и босы» и «Непростой читатель». (Коммент. переводчика)

88

Ну а тот, кто не ценил, всегда мог бы поступить так, как поступил Алан Корен, когда его старый друг Джеффри Арчер попросил написать блерб для его новой книги, которая на самом деле Корену вовсе не понравилась. Корен написал: «Поклонники Арчера не будут разочарованы».

89

Джон Бергер (1926–2017) – английский писатель и художественный критик. Цитата взята из его книги «Искусство видеть». На русском языке опубликована издательством «Клаудберри» в 2018 г. (Коммент. переводчика)

90

Как сообщается на сайте книжной торговли BookBub, особенно хорошо идут книги с обложками, на которых изображены животные: один из примеров – лис на обложке книги Ричарда Османа «Клуб убийств по четвергам» (Книга Ричарда Османа «Клуб убийств по четвергам» вышла на русском языке в издательстве «МИФ» в 2022 г. (Коммент. переводчика)).

91

На русском языке эта книга вышла в издательстве «Рипол-классик» в 2015 г. под названием «Вся правда о лекарствах. Мировой заговор фармкомпаний». (Коммент. переводчика)

92

Джанет Уинтерсон – английская писательница. На русском языке выходили ее книги «Тайнопись плоти», «Страсть», «Пьеса для трех голосов и сводни» и др. (Коммент. переводчика)

93

Позже Уинтерсон призналась, что «издатели разобрались с проблемой» и акт сожжения был «символическим».

94

Как пишет Бенджамин Дрейер: «Лучшие тексты на обложках привлекают внимание и приглашают к чтению без чрезмерных восхвалений, от которых можно задохнуться, – другими словами, они не должны выглядеть так, будто их писал сам автор или его матушка».

95

Берил Бейнбридж (1932–2010) – английская писательница, пятикратный номинант на Букеровскую премию. Газета The Times включила ее в список 10 величайших писателей Англии послевоенного периода. На русском языке выходили ее книги «Мастер Джорджи», «Грандиозное приключение», «Согласно Куини». (Коммент. переводчика)

96

С этим мнением соглашается автор книг в жанре фэнтези Д. У. Вогел: «Обложка – что-то вроде шоу в стиле бурлеск. Зритель должен мучиться любопытством: “А что там у них под перьями?” Я убежден, что кто-то со стороны способен лучше отыскать то, что следует прикрывать пышными перьями, нежели сам автор. Мы, авторы, склонны либо сразу предъявлять все, чему следовало бы оставаться прикрытым – как в порнофильмах, либо натыкать столько перьев, что человек не в состоянии понять, то ли он присутствует на бурлеск-шоу, то ли перед ним самый настоящий гусь».

97

Английский актер Дерк Богард, наиболее известный у нас по фильмам «Гибель богов», «Смерть в Венеции» и «Ночной портье», автор шести романов. (Коммент. переводчика)

98

Премия Уэайнрайта ежегодно вручается в Великобритании за лучшие книги о путешествиях. (Коммент. переводчика)

99

Песня британских солдат времен Второй мировой войны, исполняется на мотив марша из кинофильма «Мост через реку Квай». (Коммент. переводчика)

100

Луис Макнис (1907–1963) – ирландский поэт и драматург. На русском языке выходили его пьеса «Темная башня» и стихи в различных сборниках англоязычной поэзии. (Коммент. переводчика)

101

Мэри Бирд – известный британский исследователь античности. (Коммент. переводчика)

102

По-английски spine – это и хребет, и корешок книги. (Коммент. переводчика)

103

Но порой посвящения использовались в куда более низменных целях, вроде пародийного посвящения Вальтера Скотта в «Айвенго»: посвятив книгу «Преподобному доктору Драйездасту» («Говорящая» фамилия Dryasdust по-русски могла бы выглядеть как «Сухово-Пыльный». (Коммент. переводчика)), Вальтер Скотт защищался от тех, кто обвинял его в исторической недостоверности.

104

В России эквивалентом таких буклетов может служить лубочная литература. (Коммент. переводчика)

105

В те времена бумага была дорога, так что буклетики пускались в своего рода переработку – использовались для подтирки.

106

Eikon Basilike (лат.) – «Образ королевский». (Коммент. переводчика)

107

Магглтонианцы – последователи Л. Магглтона, малочисленное протестантское движение, зародившееся в 1651 г. в Лондоне; магглтонианцы отделились от рантеров и противопоставляли себя квакерам. (Коммент. переводчика)

108

Влияние этого памфлета чувствуется и поныне: о нем вспоминали в 2020 г., когда правительство отказалось от бесплатных обедов для школьников во время каникул и праздников.

109

Если помните, Квилп в какой-то момент без всяких на то причин затевает драку даже с собакой.

110

Ролан Барт (1915–1980) – французский философ и литературовед. (Коммент. переводчика)

111

Псевдоним Боз возник из прозвища Мозес, которым Диккенс наградил младшего брата. Если зажать нос, то Мозес звучит как Бозес.

112

Каждому, кто считает «Пиквикский клуб» «не самой значительной книгой», я предлагаю просто ее прочитать. Книга суперсмешная, все герои с утра до вечера под хмельком, и, кажется, здесь впервые слово «зануда» используется как оскорбление.

113

Говард Джейкобсон – современный британский писатель. Его самый знаменитый роман «Вопрос Финклера» вышел на русском языке в издательстве «Азбука» в 2011 г. (Коммент. переводчика)

114

По-английски действительно шесть слов: For sale, baby shoes: never worn; в русском переводе получилось четыре. (Коммент. переводчика)

115

Твиттература (от Twitter и literature) – это литературное использование сервиса микроблогов Twitter. Твиттература включает различные жанры, в том числе афоризмы, поэзию и художественную литературу (или их комбинации). Установленный сервисом максимальный объем в 280 символов служит своего рода творческим вызовом. (Коммент. переводчика)

116

Книга Not Quite What I Was Planning вышла под названием «Жизнь в шести словах» в издательстве «ЭКСМО» в 2019 г. (Коммент. переводчика)

117

Жанр драббл действительно существует и даже описан в литературоведении, а вот дриббл – это, скорее, придумка автора (по созвучию «дриббл-драббл»), хотя произведения, состоящие из 55 – а не 50 слов – также стали своего рода литературным вызовом. Конкурс на создание историй из 55 слов придумал редактор американского литературного журнала New Times. А у истоков драббла стоит игра студентов Бирмингемского университета, основой для которой послужил сборник, составленный из скетчей комик-группы «Монти Пайтон». (Коммент. переводчика)

118

Сборник рассказов американской писательницы Лидии Дэвис «Что-то со мной не так» вышел в издательстве «АСТ» в 2016 г. (Коммент. переводчика)

119

Произведения британской писательницы Али Смит неоднократно издавали на русском в языке; в частности, в издательстве «Флюид» в 2010 г. вышел ее роман «Случайно». (Коммент. переводчика)

120

Перевод А. Е. Тарасова. (Коммент. переводчика)

121

Note di copertina (итал.) – комментарий на обложке. (Коммент. переводчика)

122

Когда эта книга появилась в продаже, многим показалось, что в последнем слове названия допущена ошибка и что настоящим названием книги является знаменитый афоризм Маклюэна «Средство коммуникации является сообщением» (The Medium is the Message). Однако за счет смены одной буквы в слове massage появилось как минимум два новых смысла: «Средство коммуникации как массаж» и «Средство коммуникации как век масс» (Mass Age). Книга стала результатом сотрудничества Маршалла Маклюэна с известным дизайнером и фотографом Квентином Фиоре, который при помощи коллажей и фотографий оформил афоризмы и основные идеи Маклюэна. (Коммент. переводчика)

123

Название этой книги представляет собой историю грандиозной опечатки. Она должна была называться «Средство коммуникации является сообщением», но наборщик сделал опечатку. Когда Маклюэн это увидел, он воскликнул: «Оставьте как есть! Потрясающе и прямо в точку!» И правда в точку, если помнить, что нас, когда пытаются нам что-то продать, тоже подвергают своего рода массажу.

124

Дуглас Коупленд – канадский писатель, на русский язык переводились его книги «Рабы Майкрософта», «Элеанор Ригби» и многие другие. (Коммент. переводчика)

125

«Средство коммуникации как массаж» нарушает все законы и правила относительно текста. И это очень интересно читать, о чем всегда следует помнить, когда пишешь рекламный текст.

126

«Какое надувательство!» – сатирический роман британского писателя Джонатана Коу. На русском языке вышел в издательстве «Фантом Пресс» в 2003 г. (Коммент. переводчика)

127

«Городские истории» – серия из девяти романов, написанных американским писателей Амистедом Мопином. (Коммент. переводчика)

128

Роман американской писательницы Ханьи Янагихары «Маленькая жизнь» вышел на русском языке в издательстве Corpus в 2016 г. (Коммент. переводчика)

129

Роман итальянской писательницы Элены Ферранте «Моя гениальная подруга» издан на русском языке в издательстве «Синдбад» в 2016 г. (Коммент. переводчика)

130

Энди Миллер – британский писатель и издатель. В книге «Год опасного чтения» он описывает свой опыт прочтения 50 книг, которые, на его взгляд, ему давно следовало бы прочитать, называя свою попытку возврата к классике «героической и полной удивительных открытий». Название The Year of Reading Dangerously перекликается с названием голливудского фильма 1982 года The Year of Living Dangerously, который сейчас называют «Годом опасной жизни» и который в далекие времена видеопиратства назывался более точно: «Год, прожитый в опасности». (Коммент. переводчика)

131

Он годами работал над переводом и неукоснительно зачитывал все сделанное за день своей жене Нелли, даже когда на Лондон сыпались бомбы.

132

Один из ронделей в этой серии мне особенно нравится – на обложке «Сатир» Лукиана: в круге изображены скелеты, переправляющиеся в лодке через Стикс. И один скелет в эдакой небрежно-расслабленной манере опустил в воду костлявую руку.

133

Nairn’s London – «Лондон по Нэрну» – книга архитектурного критика Иэна Нэрна вышла в 1966 г. Признанное в Британии классическим описание архитектуры Лондона. (Коммент. переводчика)

134

«Но на этот раз соответствует истине» – тоже припев знакомый. Но на этот раз это действительно лучшая книга о Лондоне: я действительно так считаю.

135

Вот они, заповеди Оруэлла: никогда не пользоваться слишком распространенными метафорами; никогда не употреблять длинного слова, если можно обойтись коротким; не использовать пассивного залога, если можно использовать активный; не употреблять иностранных слов, научного жаргона или жаргонизмов, если имеется эквивалент из английского; если слово можно убрать – убирайте; и наконец, лучше «нарушить любое из этих правил, чем написать заведомую дичь» (Здесь и далее цитаты из эссе Джорджа Оруэлла «Политика и английский язык» в переводе В. П. Голышева. (Коммент. переводчика)).

136

Эта же комбинация праведного гнева и бытовых деталей – в его характеристике политических текстов: «Проза все реже состоит из слов, выбранных ради их значения, и все чаще – из “фраз”, приставляемых одна к другой, как детали сборного курятника». Историк Тимоти Гартон Эш заметил: «Только Оруэлл знал, как получить с козла молока и насадить на вертел ревизиониста».

137

Цит. по изданию издательства «Фолио», Харьков, 1998 г. (Коммент. переводчика)

138

Еще более яркий пример такого профессионального ловкачества мы видим в комедии 1980-х годов. «Да, министр». Самая уничижительная характеристика, которую сэр Хамфри может дать какому-либо политическому предложению – «оригинально» и «впечатляет». А если он говорит «новаторски», значит, предложение – вообще кошмар. «Противоречивое» решение – то, которое не набрало достаточного количества голосов, а «бескомпромиссным» считается тот политический деятель, который проиграл выборы.

139

Перед этим книга была отвергнута несколькими издателями, одни мотивировали тем, что там критиковался Сталин, союзник Британии в войне, а Т. С. Элиот отказался по причине того, что в книге нет «общественно мыслящих свиней».

140

В первом издании также использовался подзаголовок, который упомянул Оруэлл в письме издателю Виктору Голланцу, – «Притча».

141

Основатель видеоигрового проекта «Скотный двор Оруэлла» пишет о том, что «судьба фермы была мне слишком близка, поскольку я рос в тоталитарной Венгрии».

142

«Джейнииты» были в восторге, когда на обороте банкноты, выпущенной в 2017 г., увидели портрет Джейн Остин и слова «Говоря откровенно, я не знаю удовольствий, подобных чтению» – принадлежат они Кэролайн Бингли, даме, куда более увлеченной ценностями материальными, нежели литературными.

143

Дебора Керр (1921–2007) – британская кинозвезда 1950-х годов. Для нее была характерна надменная, холодная красота. (Коммент. переводчика)

144

Wordsworth Editions – британское издательство, специализирующееся на дешевых изданиях классики. (Коммент. переводчика)

145

Говард Хоукс (1896–1977) – американский кинорежиссер, сценарист и продюсер, лауреат «Оскара» за вклад в киноискусство. Его фильм «Лицо со шрамом» (1932) входит в число лучших гангстерских картин. Среди самых знаменитых его фильмов – «Джентльмены предпочитают блондинок», «Глубокий сон», «Иметь и не иметь». (Коммент. переводчика)

146

Книга шотландской писательницы Гейл Ханимен «Элеанор Олифант в полном порядке» вышла в издательстве «АСТ» в 2020 г. (Коммент. переводчика)

147

Иногда прилагательные просто неуместны. Редактор Диана Этхилл вспоминает, что, когда она работала над книгой Гитты Серени о Нюрнбергском процессе «В эту тьму» (Гитта Серени (1921–2012) – австро-британская журналистка, присутствовала на Нюрнбергском процессе, интервьюировала коменданта Треблинки Франца Штангля, в результате чего появилась книга «В эту тьму: от “убийств из милосердия” к массовым убийствам». (Коммент. переводчика)), «мы решили, что будем использовать как можно меньше прилагательных, вообще постараемся обойтись без них. Такие слова, как “ужасающий”, “зверский”, “трагический”, на фоне того, о чем писалось, превращались в пепел, рассыпались в прах, как бумажки, брошенные в огонь».

148

В романе Патрика Гамильтона «Рабы одиночества» (1947) описывается жизнь в Лондоне во время Второй мировой войны. Входит в список 100 лучших британских книг о том времени. (Коммент. переводчика)

149

Книга Юваля Ноя Харари «Sapiens. Краткая история человечества» вышла на русском языке в издательстве «Синдбад» в 2017 г. (Коммент. переводчика)

150

Да-да, поддалась искушению и вставила наречие.

151

Исследование 2021 г. показало, что за прошедшие 30 лет средняя длина предложения в художественной литературе сократилась с 12,73 до 11,87 слов (Следует отметить, что в английском при подсчете количества слов артикли также учитываются. (Коммент. переводчика)).

152

Один из героев сериала «Родственные души» жалеет об исчезновении книг карманного формата: «Мне нравились книги, которые можно было таскать в кармане пальто… Но мы живем в век гигантизма и хайпа. Куцые романы выглядят теперь еще более куцыми, хоть их и издают в формате дорожных атласов, они теперь выглядят как пятилетняя девчонка, нарядившаяся в мамино платье».

153

Эти семь английских слов (Shit, Piss, Fuck, Cunt, Cocksucker, Motherfucker and Tits) были впервые перечислены американским комиком Джорджем Карлином в 1972 г. Его монолог вызвал бурный общественный резонанс и массу публикаций в прессе. В результате Верховный суд США выработал пределы, в которых Федеральное правительство США может регулировать свободу выражения на американских теле- и радиоканалах. (Коммент. переводчика)

154

Мне всегда было интересно, думал ли о семи словах Ларри Дэвид, когда писал восхитительную сцену в ресторане в третьем эпизоде сериала «Умерь свой энтузиазм», где Майкл Йорк радостно вопит: «Пердеж, <женский половой орган>, нассать, насрать, сукин сын и яйца!»

155

«В гуще событий» (In the Thick of It) – британский комедийный сериал 2005–2012 гг., главный герой которого – его играет Питер Капальди – строптивый министр по социальным вопросам. (Коммент. переводчика)

156

В русском переводе книга Сары Найт, вышедшая в издательстве «Бомбора» в 2022 г., называется «Магический пофигизм», но каждый читатель, даже не знающий английского, увидев в конце оригинального названия слово F**k, способен понять, что «пофигизмом» экспрессивность названия не исчерпывается. (Коммент. переводчика)

157

И снова русский перевод книги Bullshit Jobs, изданный Ad Marginem в 2020 г., названный «Бредовой работой». Впрочем, слово bullshit по-русски действительно может иметь значение «бред». Просто bullshit грубее и оскорбительнее. (Коммент. переводчика)

158

У нас эта книга выходила под названием «Бедная маленькая стерва». (Коммент. переводчика)

159

Принцип Златовласки назван по аналогии с детской сказкой «Три медведя», в которой девочка по имени Златовласка пробует три разные миски каши и обнаруживает, что предпочитает кашу не слишком горячую и не слишком холодную, а как раз нужной температуры. Концепция «как раз такое, как надо» легко понимается и применяется в широком спектре дисциплин, включая психологию развития, биологию, астрономию, экономику и инженерное дело. По-русски это было бы «Принципом Маши», потому что волей Льва Толстого, пересказавшего старинную английскую сказку, девочку переименовали в Машу. (Коммент. переводчика)

160

Эстуарный английский – диалект английского языка, на котором говорят в Юго-Восточной Англии, по большей части вдоль реки Темзы и ее эстуария. (Коммент. переводчика)

161

У Полы Абдул есть песня Opposites Attract – «Противоположности притягиваются» (1989). (Коммент. переводчика)

162

Однако, если судить по питчам, которые мне приходилось порой выслушивать, зданий такой высоты просто не существует.

163

На русском языке издана другая книга Джона Аллена Паулоса «Математическое невежество и его последствия». (Коммент. переводчика)

164

Доктор Сьюз написал «Зеленые яйца и ветчину», поспорив с издателем, что можно написать целую книгу, употребив не более пятидесяти слов. Сьюз выиграл.

165

На русском языке книга Ричарда Фейнмана «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!» вышла в издательстве «АСТ» в 2014 г. (Коммент. переводчика)

166

Оно длиннее, чем дефис или знак переноса, – обычно в ширину прописной буквы N, хотя американцы предпочитают тире, равное ширине буквы M, – и с обеих сторон отделено пробелами.

167

Английская писательница Линн Трасс выпустила книгу, посвященную современной тенденции пренебрегать знаками пунктуации, которая называется Eats, Shoots and Leaves. Если бы в названии не было запятой, то оно значило бы «Ест ростки и листья», а с запятой оно выглядит как «Ест, стреляет и уходит». (Коммент. переводчика)

168

Роман Джонатана Коу «Какое надувательство!» вышел на русском языке в издательстве «Фантом-пресс» в 2003 г. (Коммент. переводчика)

169

Колин Руни – журналистка и телеведущая, жена знаменитого английского футболиста Уэйна Руни. «Вагата Кристи» – от аббревиатуры WAG (Wives and Girlfriends) – «жены и подружки футболистов» и известной британской писательницы Агаты Кристи. (Коммент. переводчика)

170

Алан Партридж – вымышленный персонаж, теле- и радиоведущий, роль которого Стив Куган играет в сериалах и фильмах начиная с 1991 г. и по сей день. Изданы также две пародийные автобиографии Алана Партриджа. (Коммент. переводчика)

171

«Чисто» – это шотландский эквивалент слова «настоящий». Муниципальные власти закрасили надпись, но она появилась снова: «Борис Джонсон по-прежнему чисто жопа».

172

Кейтлин Моран – английская журналистка. Роберт Уэбб – английский комик. Саймон Амстелл – английский комик и режиссер. (Коммент. переводчика)

173

Сара Миллиган – английская комедийная актриса. (Коммент. переводчика)

174

Джо Бранд – английская актриса и сценарист. (Коммент. переводчика)

175

«Мир по Дэнни Дайеру» – автобиография британского актера Дэнни Дайера, мягко говоря, большим умом не отличающегося. (Коммент. переводчика)

176

Адам Кей – британский писатель, в прошлом врач. (Коммент. переводчика)

177

Русский перевод романа Сары Пинборо «В ее глазах» вышел в издательстве «Азбука-Аттикус» в 2017 г. (Коммент. переводчика)

178

Будучи подростком, Спарк изучала в колледже ныне утраченное искусство «составления краткого изложения», научившись извлекать ключевой смысл из длинного текста, что во многом объясняет отточенность ее предложений.

179

В основу сценария фильма, написанного Артуром Кларком совместно со Стэнли Кубриком, лег рассказ Кларка «Часовой». После выхода фильма Артур Кларк переработал рассказ и сценарий в роман «2001: Космическая одиссея». (Коммент. переводчика)

180

На русском языке книга Люси Фоли «Список гостей» вышла в издательстве «АСТ» в 2021 г. (Коммент. переводчика)

181

И «Шоугелз», и «Кошки» были номинированы на антипремию «Золотая малина». (Коммент. переводчика)

182

Роман Тома Роббинса «Свирепые калеки» вышел на русском языке в издательстве «АСТ» в 2006 г. (Коммент. переводчика)

183

Это все здорово смахивает на пародийные рекламные слоганы, которые сейчас бродят по Интернету. «Великий Гэтсби»: «Мужчина торгует наркотиками и покупает дворец, чтобы произвести впечатление на ту, с которой провел ночь пять лет назад». «Ребекка»: «Вторая жена нисколько не смущена совершенным мужем бессмысленно усложненным убийством первой жены». «Преступление и наказание»: «На протяжении трех глав герой говорит о топоре, затем вы закрываете книгу, чтобы никогда больше ее не открывать».

184

Ocado – британская сеть продуктовых интернет-магазинов. (Коммент. переводчика)

185

А в качестве примера великолепного использования местоимения первого лица позвольте привести текст на обложке «Марсианина» Энди Вейера: «Я застрял на Марсе. У меня нет никакой связи с Землей… Я облажался».

186

«Нация фастфуда» Эрика Шлоссера вышла на русском языке в издательстве «МИФ» в 2012 г. (Коммент. переводчика)

187

Книга Джея Макинерни «Яркие огни, большой город» вышла на русском языке в 1991 г. (Коммент. переводчика)

188

«Иди и сам попробуй, раз ты такой крутой» – кричалка английских футбольных болельщиков. (Коммент. переводчика)

189

Не забыть еще про «неизбывный»: один журналист подсчитал, что слово «неизбывный» употреблялось в описаниях 36 книг, выпущенных в США издательством Macmillan в 2020 г.

190

Или, возможно, все дело в том, что в издательской индустрии, как и во всякой другой, существует собственный жаргон – у юриспрудентов принято щегольнуть латынью, в мире бизнеса имеется «матрица бизнес-идей», в таблоидах – словечки вроде «впечатляющий» и «чрезвычайный», в мире искусства – «концептуализация». Как выразился в недавних нападках на жаргонизмы журналист Джонатан Мидз: «Центрифугические, эвазивные, монотонно эвфемистические, благотенденциозные, конформистические… Это на каком, простите, языке?»

191

Джонатан Готтшалл – американский литературовед, представитель школы так называемого литературного дарвинизма. (Коммент. переводчика)

192

Роман «Введите обвиняемых» («Внесите тела») Хилари Мантел выходил в издательствах «АСТ», «Иностранка», «Азбука-Аттикус» в 2015 и 2020 г. (Коммент. переводчика)

193

На русском языке роман Анны Бернс «Молочник» вышел в издательстве «Эксмо» в 2019 г. (Коммент. переводчика)

194

Элизабет Тейлор (1912–1975) – британская писательница. Не путать с актрисой! (Коммент. переводчика)

195

Мне очень нравится эта книга и, в отличие от большинства ее читавших, я позавидовала героине и ее состоянию «спящей красавицы», потому что мучаюсь бессонницей.

196

Шандор Мараи (1900–1989) – выдающийся венгерский прозаик. Роман «Угольки», о котором здесь идет речь, на русский язык не переводился. (Коммент. переводчика)

197

Роман Джулиана Барнса «Попугай Флобера» вышел на русском языке в издательстве «Эксмо» в 2013 г. (Коммент. переводчика)

198

Роман Иэна Макьюэна «На берегу» вышел в издательстве «Эксмо» в 2008 г. (Коммент. переводчика)

199

Книга Фланна О’Брайена «Злой дух Пука, Добрая Фея, царь Свиини, я и мой дядя» (другое название «О водоплавающих») вышла на русском языке в издательстве «Ника-Центр» в 1998 г. (Коммент. переводчика)

200

Роман Аласдера Грей «Бедные-несчастные» вышел на русском языке в 2000 г. (Коммент. переводчика)

201

«Радуга тяготения» Томаса Пинчона на русском языке выходила в издательстве «Азбука-Аттикус» в 2021 г. (Коммент. переводчика)

202

В одной из самых известных англоязычных колыбельных Rock-a-bye Baby ребенка пугают, что повесят колыбельку высоко на верхушку дерева, где дует ветер, и что колыбелька будет раскачиваться и, когда сук сломается, упадет. У нас, кстати, тоже серенький волчок все норовит укусить за бочок. (Коммент. переводчика)

203

Она долго искала имя для «страшного зверя», которым Мышонок пугает других зверей, рассматривала варианты Сноргл и Маргелчимп, но остановилась на Груффало, потому что это похоже на страшного ревущего Buffalo (англ. «бизон»).

204

На русском языке книга Джулии Дональдсон «Груффало» вышла в издательстве «Машины творения» в 2005 г. (Коммент. переводчика)

205

Одной из первых тактильных книжек был выпущенный в 1940 г. «Кролик Пэт»: внутри были вставки из разных тканей, а рекламировалась книжка потрясающе: «“По ком звонит колокол” великолепная вещь, но внутри там никакого кролика нет».

206

Стихотворение «Бал бабочек» написал член парламента Уильям Роскоу для своих десятерых детей, впервые оно было опубликовано в Gentleman’s Magazine.

207

Блерб на первом издании книжки про муми-троллей Туве Янссон напрямую призывал юных читателей кромсать суперобложку: «Если хотите, чтобы Фрекен Снорк украшала каминную полку, вырежьте ее отсюда».

208

Люси Манган – известная английская журналистка. «Доброй ночи, мистер Том» – детская книга, события которой происходят во время Второй мировой войны. (Коммент. переводчика)

209

Книга Джудит Керр «Тигр, который пришел выпить чаю» вышла на русском языке в издательстве «Мелик-Пашаев» в 2020 г. (Коммент. переводчика)

210

Книга Энди Стэнтона «Ужасный мистер Бяк!» вышла на русском языке в издательстве Clever в 2013 г. (Коммент. переводчика)

211

В книжке приведены также несколько замечательных детских отзывов: «Если вам нравятся книги, в которых есть огромные собаки, безумные люди и собачьи какашки, тогда эта книга для вас» (Кейти, 9 лет). Не знаю, как вы, но я подписываюсь под каждым словом!

212

Русский перевод книги Джилл Мерфи «Самая плохая ведьма» вышел в издательстве «Октопус» в 2007 г. (Коммент. переводчика)

213

На русском языке книга Энди Шеферда «Мальчик, который выращивал драконов» вышла в издательстве «РИПОЛ классик» в 2019 г. (Коммент. переводчика)

214

Книга Роальда Даля «Большой и Добрый Великан» вышла на русском языке в издательстве «Самокат» в 2016 г. (Коммент. переводчика)

215

Гобблфанк – язык, на котором говорили великаны. В общей сложности в «БДВ» насчитывается 238 придуманных Далем слов, многие из которых вошли в Оксфордский словарь современного английского языка. (Коммент. переводчика)

216

Книга «Пустельга для отрока. Взгляды и улыбки» Барри Хайнса вышла на русском языке в издательстве «Радуга» в 1989 г. (Коммент. переводчика)

217

«Пип-шоу» – популярный британский ситком, выходил с 2003 по 2015 г. (Коммент. переводчика)

218

На русском языке книга Сьюзен Купер «Восход тьмы» выпущена издательством «Мир книги» в 2008 г. (Коммент. переводчика)

219

Как пишет в книге «Думающий ребенок» доктор Дэниел Дж. Сигел, слова также необходимы ребенку для выражения своих страхов и беспокойств: «Укроти словом».

220

Фёрн Коттон – известная британская телеведущая, автор нескольких книг по саморазвитию, на русском языке выходили ее книги «Йога для детей» и «Душевный покой. Как обрести внутреннее равновесие». (Коммент. переводчика)

221

Книга Джайлза Брандрета «7 секретов счастья. Путь оптимиста» вышла в издательстве «Центрполиграф» в 2014 г. (Коммент. переводчика)

222

Анита Брукнер – британская романистка, историк искусств. Ее роман «Отель “У озера”» (переведен на русский язык) удостоен Букеровской премии. (Коммент. переводчика)

223

Книга Джо Уикса «В форме за 30 дней» выходила в издательстве «Манн, Иванов и Фербер» в 2021 г. (Коммент. переводчика)

224

Книга Джеймса Клира «Атомные привычки» вышла в издательстве «Питер» в 2019 г. (Коммент. переводчика)

225

Сравните тон этих обещаний – мягкий и дружеский – с агрессивным тоном подзаголовка к книге о диетах: «Шесть недель до совершенства: станьте стройнее всех друзей!» Запрещенный удар.

226

Мне нравится, как комик Чарли Брукер высмеял все эти стереотипы в книге «Я могу заставить вас ненавидеть»: «Хочешь жрать что хочешь и при этом худеть? А кто не хочет? Продолжай мечтать, кретин».

227

На русском языке выходили книги Гвинет Пэлтроу «Книга о естественной красоте» и «Папина дочка. Простые и вкусные рецепты для семейного единения». Автор называет актрису «самодовольной» – goopy, играя с названием портала Гвинет Пэлтроу GOOP. (Коммент. переводчика)

228

Или, как назвала ее журналистка Марина Хайд, «турбо-капиталистическая книгоноша».

229

Руби Уэкс – американо-британская актриса и писательница, автор книг о душевном здоровье, сама страдающая биполярным расстройством. Книга «Быть собой: Руководство по осознанности для тех, кто на грани» вышла в издательстве «Манн, Иванов и Фербер» в 2019 г. (Коммент. переводчика)

230

Книга популярной британской телеведущей Элизабет Дэй «Все сложно» вышла на русском языке в издательстве «Бомбора» в 2019 г. (Коммент. переводчика)

231

Книга Хейди Муркофф «Чего ожидать, когда ждешь ребенка» вышла в издательстве «Эксмо» в 2019 г. (Коммент. переводчика)

232

Книга Филиппы Перри «Как жаль, что мои родители об этом не знали (и как повезло моим детям, что теперь об этом знаю я)» вышла в издательстве «Бомбора» в 2020 г. (Коммент. переводчика)

233

Книга Джулии Сэмюэл «Переживая горе» вышла в издательстве «Питер» в 2019 г. (Коммент. переводчика)

234

Шерил Сэндберг – американская предпринимательница, входит в составленный в 2012 г. список журнала Time ста самых влиятельных людей в мире, автор книги «Не бойся действовать. Женщина, работа и воля к лидерству» (русский перевод – издательство Alpina Digital, 2017). Автор «Хроник Нарнии» Клайв Стейплз Льюис написал книгу «Настигнут радостью. Исследуя горе» (вышла в издательстве «АСТ» в 2021 г.). Джулиан Барнс написал книгу о страхе смерти «Нечего бояться» (русский перевод – издательство «Азбука», 2019). Джоан Дидион описала свои чувства после смерти мужа в книге «Год магического мышления» (вышла на русском языке в издательстве Corpus в 2021 г.). (Коммент. переводчика)

235

Read, rinse, repeat – «Прочитать, промыть, повторить» – каламбур, основанный на последней фразе инструкций к шампуням: Lather, rinse, repeat – «Намылить, прополоскать, повторить». С легкой руки кого-то из стендап-комиков «…rinse, repeat» стало означать бесконечно повторяющиеся действия. В некоторых книжных магазинах Великобритании над стендами с жанровой литературой значится Read, rinse, repeat. (Коммент. переводчика)

236

Шустринг, Таггарт, Спендер, Бержерак, Морс – сыщики в британских детективных телесериалах. (Коммент. переводчика)

237

Знаю, знаю, «опять Оруэлл!». Но что поделать, если так и тянет его цитировать?

238

Мариан Кейс – ирландская писательница, романы которой часто называют «любовными», хотя они далеко выходят за рамки этого определения. Ее роман «Люси Салливан выходит замуж» издан на русском языке в издательстве «Амфора» в 2009 г. (Коммент. переводчика)

239

Мари де Виши-Шамрон, маркиза Дюдеффан – французская корреспондентка Вольтера и других писателей XVIII века, хозяйка парижского салона. (Коммент. переводчика)

240

Дональд Плезенс – английский актер, снимался в таких ужастиках, как «Хэллоуин», «Князь тьмы», «Из могилы» и многих других. (Коммент. переводчика)

241

Вряд ли где еще курсив носил столь зловещий характер!

242

Ага сага (AGA saga) – ироничное название любовных историй, действие которых происходит в классической английской сельской местности. Разновидность семейного романа. AGA – марка популярной (и довольно дорогой) кухонной плиты. (Коммент. переводчика)

243

Подборка «Лучших книг 2021 года» по версии газеты Times была раскритикована многими авторами: ее составители хвалились тем, что включили книги «всех жанров», но там не было самой успешной категории – любовных романов.

244

Mills&Boon – подразделение британского издательского дома Harlequin, специализирующееся на любовных романах. (Коммент. переводчика)

245

Увы, но «Пятьдесят оттенков» ни в коей мере не развенчивает определение, которое дала этому жанру покойная феминистка Андреа Дворкин: «Изнасилование, приукрашенное многозначительными взглядами».

246

Ингрид Персо родилась в Тринидаде, и в романе «Любовь после любви» речь идет о взаимоотношениях в семье жителей Тринидада. Сара Джафари в романе «Несоответствие» рассказывает о любви между девушкой-мусульманкой и молодым англичанином. (Коммент. переводчика)

247

Дрянь (Fleabag) – героиня одноименного английского телесериала. (Коммент. переводчика)

248

Жермен Грир – английская писательница, ученая и телеведущая, считается одной из наиболее значительных феминисток XX века. Родилась в Австралии. (Коммент. переводчика)

249

«Весенний роман» Кэти Ффорд вышел на русском языке в издательстве «Эксмо» в 2023 г. (Коммент. переводчика)

250

Книга Намины Форна «Золоченые» вышла в «Эксмо» в 2023 г. (Коммент. переводчика)

251

Русский перевод фантастического романа лауреата Нобелевской премии Кадзуо Исигуро «Клара и Солнце» вышел в издательстве «Эксмо» в 2021 г. (Коммент. переводчика)

252

На русском языке роман Мишеля Фейбера «Под кожей» вышел в издательстве «Машины творения» в 2014 г. (Коммент. переводчика)

253

В русском переводе роман Иэна Макьюэна «Машины как я» вышел в издательстве «Эксмо» в 2023 г. (Коммент. переводчика)

254

Speculative fiction – термин, принятый у англоязычных литературоведов, обобщающее название для группы жанров, в основе которых лежат умозрительные построения, философские спекуляции или фантастические допущения. В русскоязычной литературе устоявшегося перевода нет, используются такие варианты: спекулятивная фантастика, спекулятивная литература, умозрительная фантастика, литературная фантастика и пр. (Коммент. переводчика)

255

Тест Бекдел используется для измерения позитивной репрезентативности женщин в кино – если в фильме женщин-героинь: а) больше, чем одна; б) они разговаривают друг с другом; в) при этом говорят не только о мужчинах, тогда фильм получает положительную оценку (Тест Бекдел – тест на гендерную предвзятость в художественном произведении. Назван в честь американской карикатуристки Элисон Бекдел. (Коммент. переводчика)).

256

«Я еще никогда такого не делал, я еще никогда так хорошо не отдыхал» – цитата из «Сказки о двух городах» Ч. Диккенса. «Кто управляет прошлым, тот управляет будущим» – цитата из «1984» Д. Оруэлла. «Так мы и пытаемся плыть вперед, борясь с течением, а оно все сносит и сносит наши суденышки обратно в прошлое» – цитата из «Великого Гэтсби» Ф. Скотта Фицджеральда. (Коммент. переводчика)

257

Автор имеет в виду эротическую сцену в романе, где герой возбуждает героиню, запустив в нее живую золотую рыбку. (Коммент. переводчика)

258

Одна из лучших разгромных рецензий, которые я когда-либо читала, принадлежит критику Клайву Джеймсу. Она опубликована в 1980 г. в London Review of Books и посвящена «Принцессе Дейзи» Джудит Кранц: «Все тщательно описанные миссис Кранц подробности общественной жизни отступают перед описаниями глаз, которые сияют словно двойные звезды, ртов, похожих на влажные фрукты, и грудей, трепещущих от негодования… Давненько не встречал я бюстов, которые вели бы себя подобным образом». И вот еще: «“Принцесса Дейзи” читается как бездарные “Будденброки”».

259

«Радость секса. Книга о премудростях любви» – иллюстрированное руководство по сексу британского писателя, врача и психолога Александра Комфорта, впервые опубликованное в 1972 году. На русском языке книга впервые вышла в издательстве «Литур» в 2002 г. (Коммент. переводчика)

260

Мэри Гейтскилл – американская писательница. (Коммент. переводчика)

261

Примечательно, что Набоков, похоже, потом забыл о своих собственных предпочтениях. Есть старая кинопленка, на которой он разглядывает полку с переводами своей книги, в том числе и с французским Livre de Poche изданием, на обложке которого изображено девичье лицо, которое он называет «очень симпатичным». Наверное, принципы вылетают в трубу, когда авторы сталкиваются с продажей прав за рубеж.

262

Фэй Уэлдон – британская писательница. На русский язык переводились ее книги «Сердца и судьбы», «Ожерелье от Булгари», «Декамерон в стиле спа» и другие. (Коммент. переводчика)

263

Роман Хьюберта Селби «Последний поворот на Бруклин» вышел на русском языке в издательстве «АСТ» в 2002 г. (Коммент. переводчика)

264

Выражение «культура отмены» проблематична уже сама по себе. Но если бы я даже и пустилась в культурные войны, то была бы на стороне тех, кто рекомендует «думать, прежде чем подвергать цензуре или даже порицать, ибо это может сыграть на руку либертарианцам». Зачем облегчать жизнь противнику?

265

На самом деле эта фраза принадлежит не Льву Толстому, а американскому писателю Джону Гарднеру (1933–1982), которого, кстати, переводили в СССР в 1970–1980-х годах («Грендель», «Никелевая гора», «Осенний свет»). Он говорил об этом, когда вел курс писательского мастерства. Его высказывание стало кочевать из публикации в публикацию в американских СМИ, и на каком-то этапе кто-то приписал эти слова сначала Достоевскому, потому Толстому, а теперь в англоязычном Интернете на разных «цитатных» сайтах оно окончательно закрепилось за Львом Толстым. (Коммент. переводчика)

266

Когда французский критик Жорж Польти век спустя в «Тридцати шести драматических ситуациях» заново открыл классификацию Гоцци (Классификация Карло Гоцци считалась утерянной. (Коммент. переводчика)), он включил в нее как один из подразделов сюжет о «женщине, очаровавшей быка». Спорный пример.

267

Джереми Льюис в «Родственных душах».

268

О видении ситуации глазами баронессы можно также почитать статью Мелинды Трауб на сайте mcsweeneys.net: «С сожалением сообщаю, что моя свадьба с капитаном фон Траппом отменяется».

269

Никаких доказательств того, что действительно чудовищно плодовитый Эдгар Уоллес изобрел и даже запатентовал «Колесо сюжетов», не существует: похоже, Стивен Кинг эту историю просто придумал. Но придумка оказалась настолько хороша, что некоторые компании начали производить такое «Колесо сюжетов», а в наши дни существуют подобные компьютерные программы. (Коммент. переводчика)

270

Джон Йорк – известный британский телепродюсер и сценарист. (Коммент. переводчика)

271

Роман В. Г. Зебальда «Аустерлиц» вышел на русском языке в издательстве «Азбука-классика» в 2006 г. (Коммент. переводчика)

272

W1A – продолжение комедийного сериала «Двадцать двенадцать»: герой становится главой одного из каналов Би-би-си. (Коммент. переводчика)

273

В этих формулировках используются простые слова, состоящие из малого количества слогов. Согласно индексу удобочитаемости Флеша (мера определения сложности восприятия текста читателем), речи Трампа были рассчитаны на навыки чтения девятилетнего ребенка (анализ проводили в 2015 г.).

274

Дэвид Айк – британский конспиролог, в частности, утверждающий, что нами управляют инопланетяне-рептилоиды. (Коммент. переводчика)

275

Книга Клотера Рапая «Культурный код: Как мы живем, что покупаем и почему» вышла в русском переводе в издательстве «Альпина Паблишер» в 2015 г. (Коммент. переводчика)

276

Книга британского журналиста Уилла Сторра «Внутренний рассказчик. Как наука о мозге помогает сочинять захватывающие истории» вышла в русском переводе в издательстве Individuum в 2020 г. (Коммент. переводчика)

277

Знаменитый маркетолог и гуру рекламы сэр Джон Хегарти договорился до того, что христианство – самая грандиозная рекламная кампания на свете, с узнаваемым логотипом и незабываемым описанием бренда.

278

Роман Джона Бойна «Незримые фурии сердца» вышел на русском языке в издательстве «Фантом-пресс» в 2018 г. (Коммент. переводчика)

279

Роман Кэндис Карти-Уильямс «Квини» вышел в издательстве Livebook в 2020 г. (Коммент. переводчика)

280

Они также учат нас писать, например Стивен Сондхайм говорил о текстах песен: «Лучше меньше, да лучше, форму диктует содержание, и Бог в деталях».

281

На русском языке книга Норы Эфрон «Я ненавижу свою шею» вышла в издательстве «Манн, Иванов и Фабер» в 2019 г. (Коммент. переводчика)

282

Я стараюсь следовать совету сценариста Уильяма Голдмана: «Вот главное правило для творческих совещаний: никогда не выступать первым. По крайней мере, вначале твоя задача – заткнуться… Если начнешь именно ты, ты и огребешь в ответ. Поэтому не давай им шанса».

283

«Клуб убийств по четвергам» Ричарда Османа вышел на русском языке в издательстве «Манн, Иванов и Фербер» в 2021 г. (Коммент. переводчика)

284

Ryman – британская сеть магазинов канцелярских товаров; Holland & Barrett – британская сеть магазинов здорового питания; Sainsbury’s – вторая по величине сеть супермаркетов в Великобритании; Taste the Difference – линия готовых блюд, выпускаемых под маркой Sainsbury’s. (Коммент. переводчика)

285

Бенджамин Дрейер – американский писатель и глава отдела блербов издательства Random House, автор книги «Английский по Дрейеру». (Коммент. переводчика)

286

Pong, ta и tuppence – «шутка, хохма», «баю-бай» и «два пенса» на «английском английском» (по аналогии с «американским английским»). (Коммент. переводчика)

287

«Школа в Ласковой долине» – серия романов для девочек-подростков американской писательницы Френсин Паскаль. На русском языке вышла в издательстве «Эксмо» в 2022 г. (Коммент. переводчика)

288

Книга Лизы Таддео «Три женщины» на русском языке вышла в издательстве «Бомбора» в 2021 г. (Коммент. переводчика)

289

Название породы дерева «шершавый вяз» – и wych elm, и witch elm, однако witch elm может также иметь значение «ведьмин вяз», от witch – «ведьма». На русском языке эта книга вышла под названием «Ведьмин вяз» в издательстве «Фантом Пресс» в 2020 г. (Коммент. переводчика)

290

Книга Стюарта Тёртона «Семь смертей Эвелины Хардкасл» вышла в издательстве «Азбука-Аттикус» в 2012 г. (Коммент. переводчика)

291

Эта книга – «Семь мужей Эвелин Хьюго» Тейлор Дженкинс Рейд – также вышла на русском языке в издательстве Inspiria в 2022 г. (Коммент. переводчика)

292

В блербе к британскому изданию присутствует один из моих любимых примеров непреднамеренного бафоса (Бафос – литературный прием (также его называют «ложный пафос»), заключающийся во внезапном переходе от возвышенного, трагического к комическому, нелепому или обыденному. Бафос может быть как случайным (художественная несостоятельность автора), так и намеренным (для создания комического эффекта). Термин придумал Александр Поуп в эссе 1727 г. Peri Bathous для описания забавных неудачных попыток возвышенного (то есть пафоса). (Коммент. переводчика)). Начинается с описания убийства в загородном доме и с того, что герой попадает во временную петлю, а заканчивается фразой: «И кое-кто отчаянно пытается не дать ему покинуть Блэкхит…» В книге Блэкхитом называется загородное поместье, но так же называется и район на юге Лондона, где еще в девятнадцатом веке в железнодорожном туннеле произошла ужасная катастрофа.

293

«Пойди поставь сторожа» – роман писательницы Харпер Ли, написанный в конце 1950-х годов, до того, как вышел ее знаменитый (и единственный опубликованный при жизни писательницы) роман «Убить пересмешника». Рукопись романа «Пойди поставь сторожа» была обнаружена в банковском сейфе писательницы и впервые издана в июле 2015 г. На русском языке книга вышла в издательстве «АСТ» в 2015 г. (Коммент. переводчика)

294

Shebang, skedaddle, hunky-dory, splendiferous, lickety-split – американизмы: «хибара, хижина», «улепетывать, сваливать», «отлично, без проблем», «превосходный, великолепный», «во весь опор, опрометью». (Коммент. переводчика)

295

Еще одно из воплощений американской мечты: на конкурсах Spelling Bee, ставших частью мифологии белых основателей, все чаще побеждают американцы – выходцы из южноазиатских стран; в 2019 г. их было семеро из восьми победителей национального чемпионата.

296

Эдмунд Берк (1729–1797) – англо-ирландский политический деятель, публицист эпохи Просвещения, родоначальник идеологии консерватизма. (Коммент. переводчика)

297

Леонард Сидни Вулф (1880–1969) – английский политический теоретик, писатель, издатель, муж писательницы Вирджинии Вулф. (Коммент. переводчика)

298

В штаб-квартире Евросоюза ходит по этому поводу хорошая шутка. В чем разница между британскими и французскими чиновниками? Британцы говорят: «В теории идея хороша, но сработает ли она на практике?» Французы говорят: «Идея отлично работает на практике, но сработает ли она в теории?»

299

В России книга Лейлы Слимани вышла под названием «Идеальная няня» в издательстве «Синдбад» в 2018 г. (Коммент. переводчика)

300

Для меня было большой радостью узнать в «Рассказе книгопродавца» («Рассказ книгопродавца» (The Bookseller’s Tale) – книга британского торговца книгами Мартина Лэтама. (Коммент. переводчика)), что слово «клише» имеет свои истоки, как и многие английские литературные термины, в старинном книгопечатании: «набор из часто употребляемых вместе состоящих из литер слов, объединенных между собой для удобства наборщика».

301

Игра слов: в оригинале глава называется The Pun Wot Won It: в 1992 году на выборах в Великобритании консерваторы победили благодаря, как считают многие, беспрецедентному давлению со стороны некоторых изданий, в частности, газеты The Sun, которая вышла с заголовком The Sun Wot Won It: «The Sun – вот, кто победил». Pun по-английски – «каламбур». (Коммент. переводчика)

302

Marmite – дешевая бутербродная паста из дрожжевого экстракта, очень соленая. (Коммент. переводчика)

303

Сэмюэль Джонсон и другие зануды.

304

Как ни странно, Альфред Хичкок.

305

Как считает доктор филологии Ирвинг Финкель, именно каламбурам обязаны возникновением письменности древние египтяне и шумеры. Принцип ребуса, который позволил пиктограммам иметь двойной смысл, на самом деле не что иное, как визуальный каламбур.

306

Одна из самых знаменитых песен The Righteous Brothers называлась You’ve Lost That Loving Feeling: изменение всего одной буквы – с o (Loving) на i (Living) – не только меняло смысл, но и придавало особый цинизм заголовку («Ты утратил это чувство любви» – «Ты утратил это чувство жизни»). (Коммент. переводчика)

307

Журнал комиксов для взрослых Viz так любил омофоны, что посвятил им целую серию «Финбар Сандерс и его каламбуры».

308

When an Eel Climbs a Ramp to Eat Squid from a Clamp, That’s a Moray – «Если угорь влез на палубу и сожрал кальмара, это не угорь, а мурена». (Коммент. переводчика)

309

The haves and the have yachts – вспомним To Have and Have Not Хемингуэя («Иметь и не иметь»). Клайв Джеймс – австралийско-британский журналист. (Коммент. переводчика)

310

Снова отсылка к Хемингуэю: The Pun Also Rises – The Sun Also Rises – «Фиеста (И восходит солнце»). (Коммент. переводчика)

311

Mantel в переводе с английского «каминная полка». (Коммент. переводчика)

312

«Продавай, продавай, продавай» (Sell, sell, sell) – песня Алана Прайса из кинофильма «О, счастливчик!». (Коммент. переводчика)

313

«Код бестселлера» – книга британских журналистов Джоди Арчер и Мэтью Джокерса вышла на русском языке в издательстве «Азбука-Аттикус» в 2017 г. (Коммент. переводчика)

314

Money Heist (буквально «Вооруженное ограбление банка») – англоязычное название сериала, который у нас известен как «Бумажный дом». (Коммент. переводчика)

315

Книга американского кинематографиста Майкла Мура «Глупые белые люди» вышла на русском языке в издательстве «АСТ» в 2005 г. (Коммент. переводчика)

316

Bookouture – британское издательство цифровых книг. (Коммент. переводчика)

317

Джордж Кейсобон – один из персонажей книги Джордж Элиот «Миддлмарч», богослов, разрабатывающий «ключ ко всем мифологиям». (Коммент. переводчика)

318

Компания Innocent Drinks, ратующая за здоровый образ жизни, в частности, пользовалась упаковками, которые не разлагались. И обманывала потребителей на сей счет. (Коммент. переводчика)

319

«Вэкаджинг» (wackaging) – образовано от слов wacky – «ненормальный, шизанутый», и packaging – «упаковка». Придумал такой стиль шутливого разговора с потребителем прямо с упаковки основатель компании Ричард Рид. Например, среди надписей на упаковке была такая: «Производитель обещает, что никогда не станет использовать консерванты, зато всегда будет чистить зубы дважды в день». (Коммент. переводчика)

320

Farrow & Ball – британская компания, выпускающая краску для стен и обои. (Коммент. переводчика)

321

Amazon Alexa – виртуальный ассистент, разработанный компанией Amazon и впервые появившийся в умных колонках Amazon Echo и Amazon Echo Dot. Ассистент поддерживает голосовое общение, воспроизведение музыки, подкастов и аудиокниг, составление списков дел и т. п., управление устройствами в умном доме. (Коммент. переводчика)

322

«И снова Оливия» Элизабет Страут вышла на русском языке в издательстве «Фантом Пресс» в 2019 г. (Коммент. переводчика)

323

Книга «Большое небо» Кейт Аткинсон вышла на русском языке в издательстве «Азбука-Аттикус» в 2020 г. (Коммент. переводчика)

324

Среднеатлантический, или трансатлантический акцент – манера речи, принятая в элитарных кругах США в конце XIX – начале XX в. и в определенной степени подражающая манере речи британских образованных кругов. (Коммент. переводчика)

325

Чиклит – литературный жанр, в буквальном переводе означает «литература для цыпочек», разновидность женской прозы, основанной на романтическом сюжете и написанной легко и с юмором. (Коммент. переводчика)

326

В России романы Элены Ферранте выходили в издательстве «Синдбад». (Коммент. переводчика)

327

Хэйский фестиваль литературы и искусств проводится ежегодно в течение десяти дней в мае-июне в валлийском городке Хэй-он-Уай. (Коммент. переводчика)

328

Книга Хелен Льюис «Неудобные женщины» вышла на русском языке в издательстве «Альпина нон-фикшн» в 2022 г. (Коммент. переводчика)

329

Книги британской писательницы Кейт Мосс (не путать с манекенщицей!) выходили и на русском языке, например, «Лабиринт» из серии «Лангедокская трилогия» вышел в издательстве «АСТ» в 2007 г. (Коммент. переводчика)

330

На русском языке выходили романы Дженнифер Вайнер «Хороши в постели» и «Все на свете» (издательство «Эксмо»). (Коммент. переводчика)

331

Роман Джонатана Франзена «Свобода» вышел на русском в издательстве «АСТ» в 2017 г. (Коммент. переводчика)

332

Имеется также еще одно – почти анекдотичное – доказательство: мужчины более склонны к жанру нон-фикшн, нежели женщины, предпочитая крепкие, маскулинные факты относительно финансовых крахов рассуждениям о чувствах.

333

Романы Джоанн Харрис «о еде» – знаменитый «Шоколад», по которому был снят фильм с Джонни Деппом и Жюльетт Бинош, «Ежевичное вино», «Пять четвертинок апельсина» и др. выходили в русском переводе в издательстве «Эксмо». (Коммент. переводчика)

334

Я бы сказала, что ощущение это было отнюдь не смутным. Бронте было двадцать лет, когда она получила письмо от известного поэта Роберта Саути, в котором он писал, что «литература не может быть делом всей жизни женщины и не должна им быть».

335

В книге «Отменить правку» Диана Этхилл описывает литературную промывку мозгов, которая привела к тому, что она сама стала воспринимать авторов-мужчин серьезнее: «В огромной степени я была сформирована своим воспитанием, согласно которому мужчинам следовало угождать… Вы на самом деле видите себя такой, какой вас видят мужчины, и вы знаете, что случится, если станете решительной и независимой и будете вести себя таким образом, – мужчины сочтут это утомительным и нелепым. Это абсурд, но тогда вы и сами в своих собственных глазах станете утомительной и нелепой».

336

Роман британской писательницы, лауреата Букеровской премии Бернардин Эваристо «Девушка, женщина, иная» вышел на русском языке в издательстве «Эксмо» в 2021 г. (Коммент. переводчика)

337

Книга «Мужчины учат меня жить» американской писательницы Ребекки Солнит вышла в издательстве «АСТ» в 2021 г. (Коммент. переводчика)

338

Роман Джона Уильямса «Стоунер» вышел в издательстве «АСТ» в 2015 г. (Коммент. переводчика) Библиография Ackroyd, P. Dickens (London: Guild Publishing, 1990) Allister, G. ‘The power of subtitle differences’, Guardian [online], https://www.theguardian.com/books/booksblog/2008/nov/07/book-subtitle Amis, K. The King’s English (London: HarperCollins, 1997)

339

Феминистская классика «Безумная на чердаке» препарирует патриархальный язык, которым говорят о писателях: «будучи автором, “литератор” одновременно, как и его божественный собрат, является отцом, хозяином, правителем, владельцем… родоначальником, создателем, эстетическим патриархом, его перо – инструмент воспроизводящей силы, как и его пенис». Аминь.

340

Роман Зэди Смит «Белые зубы» вышел на русском языке в Издательстве Ольги Морозовой в 2005 г. (Коммент. переводчика)

341

Автор этого блерба – копирайтер Бен Норт, он умер накануне своего пятидесятилетия, как раз когда я писала эту книгу. Он также писал рассказы и стихи, в том числе «Тридцать три поэмы: некоторые из них о смерти».

342

Оригинальное название книги. – Ред.

343

Спойлер: вовсе нет.

Content

Луиза Уиллдер
Увлечь за 100 слов. С чего начинается бестселлер?

Об авторе

Отзывы о книге

Вступление Чудесное вдохновенное вранье

Часть 1 Обложка Первое впечатление

«Один в Берлине» Магия названия, меняющая жизнь

«В воду входить всегда опасно»

Король первых строк

Цитаты, славословия, похвалы, обзоры

То, что мы видим

Часть 2 В начале был блерб Литературная история

«Звучит издательски» Авторы, редакторы, блерберы

Даниэль Дефо и темное искусство убеждения

Большие надежды Как Диккенс соблазнял читателей

Пари Хемингуэя

Итальянцы делают это лучше

Средство коммуникации как массаж (В трех актах)

Одиссея по классике

Правила Оруэлла

Чепчик уберите! Джейн Остин

Часть 3 Как написать хороший рекламный текст Правила для копирайтеров

Будьте сороками Одна деталь стоит тысячи прилагательных

Вечно сокращаемый текст

Матерись с умом О том, как правильно браниться

Златовласка и три блерба Правильное приготовление

Гегель едет в Голливуд Что такое питч

Взгляни на арлекинов! Точки и тире

Сделайте мне смешно

Осторожно, спойлер!

Треугольник, ромб или песочные часы? Форма блерба

Прекрасно ужасные блербы

Вы, именно вы! Я с вами разговариваю!

Часть 4 Блербы и места их обитания Виды книг

Иди и сам попробуй, раз ты такой крутой Интеллектуальная проза

Каждый персик, груша, слива

Сделайте меня лучше Самопомощь

Прочитать, промыть, повторить Сладкий трепет жанровой литературы

Обыкновенная волшебница Пишу блербы к Блайтон

«Ну, суки, кто же из вас моя мать?»

Только для взрослых «Лолита» и прочие дилеммы

Часть 5 Вихрь бессвязных слов Блербы – это мы

Бестии, квесты и монстры Сюжеты

Всуе не упоминать Брифинг: очень ценные указания

Все мы ящеры Про науку

Музыкальная пауза

Разделенные океанами Американские блербы немыслимой длины

Каламбур – вот кто победил

Продавай, продавай, продавай!

Чревовещание

Чего не хотят женщины Сексистские блербы

Зэди Смит Большие идеи и маленькая мышка

Благодарности

Приложение

Библиография

Примечания