Суджата Масси

Лунный камень Сатапура

Москва

The Satapur Moonstone

by Sujata Massey

Перевод Александры Глебовской

Copyright © 2018 by Sujata Massey

Cover art © by Andrew Davidson

© А. Глебовская, перевод на русский язык, 2023

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2023

* * *

Тони Посвящается

1. В манеже

Первин Мистри вздохнула и поправила шапочку на потном лбу. Половина седьмого утра — а на улице уже за тридцать. Скакать по манежу Королевского конного клуба Западной Индии в обреченных попытках угнаться за лучшей подругой Элис — серьезная физическая нагрузка.

Элис Хобсон-Джонс гнала галопом крупного гнедого Кумара, породистого рысака. В тренировочный манеж он попал, потому что для настоящих скачек немного не вышел ростом. При этом Кумар был настоящим конем-князем, а если вспомнить, что в Элис был метр восемьдесят роста, становилось понятно, что за пара царит на манеже.

Первин с ее метром пятьюдесятью с небольшим только радовалась, что ее посадили на кобылку-пони, — она думала, что с ней точно управится. Долли была такой маленькой, что Первин сумела сесть в седло сама, не прибегая к услугам грумов, — раньше же, когда она ездила верхом, почти всегда приходилось совершать этот неприятный ритуал. Вот только лошадка не больно-то слушалась указаний, которые Первин пыталась ей отдавать, стукая пятками по бокам. Наездницей Первин была неопытной, и Долли, похоже, это чувствовала.

Но все равно — ездить в манеже было куда менее страшно, чем верхом на здоровенных жеребцах в Англии, где Элис по выходным иногда приглашала ее на верховые прогулки. Теперь их роли, в сущности, переменились. Первин вернулась в родной Бомбей и стала здесь адвокатом, а Элис прибыла в родительский дом с длительным визитом и пыталась найти место учительницы. Семейство Мистри прожило в этом городе почти 350 лет, фамильные связи открывали для Первин все двери, поэтому были все основания полагать, что Элис все-таки получит место преподавателя математики в Уилсон-колледже.

Элис долго пришлось уговаривать подругу, прежде чем та согласилась вставать в несусветную рань, чтобы трижды в неделю приезжать к шести утра в клуб. Поначалу затея эта выглядела очень заманчиво. Дожди прекратились, передвигаться по городу было легко, хотя после восхода солнца он вновь становился жарким и ветреным.

На очередном круге Первин заметила отца Элис, сэра Дэвида Хобсон-Джонса — он стоял у бортика. Сэр Дэвид был одним из попечителей клуба, и это несмотря на то, что в Бомбее он прожил всего два года. На такое можно рассчитывать, только если ты принадлежишь к узкому кругу, состоящему из трех высших советников губернатора.

Сэр Дэвид улыбнулся и широко повел рукой. Первин продолжала двигаться рысью, следя за тем, чтобы не горбиться. Когда она проезжала мимо сэра Дэвида, он повторил тот же жест, и даже энергичнее.

Он ее подзывает.

У Первин екнуло сердце. А вдруг он пришел сказать, что от одного из членов клуба поступила жалоба по поводу индуски на манеже? Других, кроме себя, она тут не видела.

Первин терпеть не могла пришпоривать свою кобылку, но не знала другого способа заставить ее ускориться. Долли и ухом не повела. Только когда Первин еще пару раз прижала ей шпоры к бокам, лошадка неохотно вышла из манежа на площадку у входа, где дожидались грумы. Тощий мальчишка придержал повод, а Первин скорее свалилась, чем спрыгнула на землю. Она отряхивала запылившиеся ладони о юбку своей амазонки, когда к ней подошел сэр Дэвид. На нем был белоснежный костюм, явно не предназначенный для верховой езды.

— Доброе утро, сэр Дэвид. Вы уже закончили тренировку? — Первин старалась говорить спокойно, хотя внутри все сжималось. Если ее сейчас вышвырнут из английского клуба за принадлежность не к той расе, придется выразить протест. Но ведь сэр Дэвид не знает, что она член Индийского национального конгресса — местной организации защитников гражданских прав. Ему лишь известно, что она бывшая однокурсница его дочери Элис, молодая женщина, все активнее заявляющая о себе в адвокатском мире Бомбея.

Он качнул головой.

— Я заехал позавтракать на скорую руку, прежде чем отправляться в секретариат. Больно уж здесь яичница хороша. Присоединитесь?

Похоже, не вышвырнут, уже хорошо. Но Первин не хотелось уходить, не предупредив Элис.

— Но я… — Первин указала на свой костюм для верховой езды — не щеголеватую твидовую пару, как у Элис, но легкий хлопковый жакет и просторную юбку с разрезом: этот слегка старомодный наряд выдала ей мать со словами, что в нем женщине-индуске не зазорно заниматься столь неподобающим занятием, как верховая езда.

— Не переживайте, пожалуйста. На веранду многие приходят прямо с манежа. Это я буду выглядеть неподобающе.

Первин все еще сомневалась.

— Но Элис…

— Она знает, где нас искать. — После чего важный чиновник добавил, понизив голос: — До ее прихода мне в любом случае нужно обсудить с вами один деловой вопрос.

Слова «деловой вопрос» не могли не взбудоражить молодую юристку, у которой известности пока было больше, чем заказов. Первин посетила дамскую комнату, смыла с лица и рук налетевшую в манеже пыль, расчесала волосы, снова уложила косу вокруг головы. Решила не надевать обратно пробковый шлем, хотя в его отсутствие стала отчетливо видна красная полоса, отпечатавшаяся на лбу. Выйдя на веранду, Первин сразу же ощутила на себе взгляды англичан. Потому ли это, что ее видели с сэром Дэвидом, или из-за дурацкой юбки с разрезом?

Сэр Дэвид ободряюще махнул ей рукой, после чего раздались перешептывания.

— Я взял на себя смелость заказать вам завтрак, — сказал он. — Вы ведь отсюда прямо на работу, не так ли?

— Я стараюсь открывать контору до восьми часов, — ответила Первин, стараясь говорить как можно более деловито. — Только в это время можно спокойно поработать с документами.

— Воистину. Как я уже сказал, возможно, я смогу предложить Адвокатской конторе Мистри солидный заказ.

Первин так резко подалась вперед, что едва не сшибла с блюдечка пустую чайную чашку.

— Кому-то из ваших знакомых нужен юрист?

Стройный официант в свежем френче поправил ее чашку, заполнил золотистым дарджилингом. Сэр Дэвид благодушно улыбнулся.

— Совершенно верно. Он нужен мне.

Первин вгляделась ему в лицо. У сэра Дэвида неприятности на работе?

— Хочу напомнить, что я только поверенный. Женщинам не позволено выступать в бомбейском суде, однако мой отец может…

— Не о том речь, — прервал ее объяснения сэр Дэвид. — Вы слышали про Колхапурское агентство?[1]

Вопрос удивил ее своей простотой. Добавив в чашку сахара, она ответила:

— Разумеется. Это государственная организация, которая осуществляет надзор за деятельностью независимых администраций штата Колхапур; подчинена Бомбейскому президентству.

— Все немного сложнее, — поправил ее сэр Дэвид. — Колхапурское агентство работает в двадцати пяти княжествах и феодальных государствах Западной Индии. Его сотрудники — политические агенты и резиденты, занимающиеся поддержанием связей между Британской Индией и этими государствами.

Первин стушевалась из-за того, что не знала, в скольких штатах работает Колхапурское агентство. Впрочем, почему сэр Дэвид вообще задал ей этот вопрос?

Вновь появился молодой официант, он принес каждому из них по тарелке яичницы-болтушки, а кроме того тосты и копченую рыбу. Яичница выглядела подобающе пышной, тост был, как положено, намазан маслом, а вот копченую рыбу Первин не любила. Впрочем, решила попробовать из уважения к хозяину.

С англичанами так и следовало поступать. Не входя с ними в сношения, индийцу ничего не добиться, но это еще не значит, что нужно перенимать их привычки. Посыпая яичницу зеленым перцем чили, Первин мысленно оценила картину, которую рисовал перед ней сэр Дэвид. Да, примерно половина субконтинента находилась под властью британского правительства, а вот остальная часть Индии представляла собой лоскутное одеяло из малых и больших государств и наделов, которыми правили индуисты, мусульмане, а кое-где сикхи. За право не подчиняться Великобритании правители эти платили солидную дань — кто деньгами, кто сельскохозяйственными продуктами. Кроме прочего, как указал сэр Дэвид, государства эти должны были считаться с пожеланиями ответственных за их деятельность политических агентов.

Сэр Дэвид закинул в рот рыбу-копчушку, с удовольствием прожевал, а после вернулся к беседе:

— У агентства возникла серьезная проблема. Оттуда пришел запрос: найти следователя с юридическим образованием, который сможет урегулировать некую ситуацию, сложившуюся в одном из северных княжеств.

— Очень интересно, — заметила Первин, уже перебирая в голове, кого из юристов она сможет предложить. — Расскажите, пожалуйста, подробнее. Давно ли открылась эта вакансия? И на какой срок рассчитана?

— Вопрос этот подняли по ходу заседания на прошлой неделе, и все мы пришли к единому выводу: вы — единственный человек во всей Индии, который способен с этим справиться.

Первин едва не выронила чашку, однако взяла себя в руки. Еще не хватало ей работать на британцев, которые с XVII века попирают Индию своей слоновьей пятой. Но нужно ответить дипломатично. Она сдержанно произнесла:

— Я крайне признательна вам за то, что вы готовы взять меня на государственную должность, но я не могу бросить отца и его практику. Кстати, месяц назад он сделал меня своим партнером.

— Поздравляю! Но вы же оказываете услуги клиентам, готовым щедро заплатить, — в противном случае зачем нужна адвокатская контора?

Первин настороженно кивнула.

— Так вот, уверяю вас, речь идет о разовом задании — вряд ли оно займет больше недели, плюс потом мы еще оплатим время, которое потребуется на составление отчета. — Сэр Дэвид помолчал. — Вы попробовали копчушку? Это местная рыба, не шотландская селедка, как обычно.

Крошечная костлявая местная рыбешка — на глаз Первин, наживка, не еда. Она неохотно отправила ее в рот. И пока жевала невкусную рыбу, думала.

В конторе у нее как раз наступило затишье: нужно доделать несколько контрактов, однако, если она получит недельный заказ от престижного работодателя, это явно вызовет одобрение ее отца, Джамшеджи Мистри, который считал англичан не противниками, а союзниками. С другой стороны, ей придется уехать за пределы города, это отцу не понравится. Прикрыв оставшихся копчушек яичницей — есть их она не собиралась, — Первин ответила:

— До Колхапура от Бомбея больше трехсот миль. Мне придется туда съездить?

— Нет, не так далеко. Вы слышали про Сатапур?[2]

— Крошечное княжество где-то в горах Сахьядри. — Первин вспомнила — из школьного учебника географии — форму княжества: этакий кролик, присевший на задние лапы. — Но вряд ли я смогу показать его на карте и вспомнить имя правителя.

— Все княжество — сорок квадратных миль, — откликнулся сэр Дэвид. — И гадди[3] их сейчас пустует. Его величество Махендра Рао два года назад умер от холеры. Его сыну, махарадже Дживе Рао, всего десять лет.

Первин попыталась представить себе эту ситуацию.

— То есть, хотя официально Джива Рао уже считается махараджей, на деле он придет к власти только через восемь лет. А до тех пор княжеством управляет его мать?

— В большинстве княжеств женщины не могут находиться у власти. Поскольку правитель Сатапура — несовершеннолетний, все государственные решения принимают его премьер-министр и наш политический агент — он проживает в правительственной резиденции, из тех, которые называют «гостевыми домами», — прямо на границе Сатапура, возле горной железнодорожной станции Хандала.

— Полагаю, нелегко британскому политическому агенту управлять княжеством, — скептически заметила Первин. — Особенно не проживая во дворце.

Сэр Дэвид небрежно махнул рукой.

— Повседневными вопросами занят дворцовый управляющий, он отчитывается мистеру Сандрингему обо всем, что происходит. А премьер-министр, князь Сваруп Сатапурский, — дядя махараджи, так что все недурно.

Первин откусила кусочек тоста. Что-что, а тосты с маслом англичане делать умеют.

— А что вы можете мне сказать о политическом агенте?

— Колин Уит Сандрингем занимает этот пост около десяти месяцев. Отвечает за благополучие наследников престола и вдовы покойного махараджи.

— Детей? Но вы упомянули только князя Дживу Рао.

— У него есть младшая сестра, но я даже не знаю ее имени.

Первин совсем не понравилось, что сэр Дэвид почти забыл о существовании маленькой княжны, не понравилось ей и то, что мать молодого махараджи он назвал «вдовой», а следовало бы — «княгиней». Поэтому она решила уточнить:

— А имя махарани?

— Мирабаи. — Имя сэр Дэвид произнес медленно, со своим оксбриджским акцентом. — По крайней мере она не одна: зенаной[4] по-прежнему заправляет мать покойного махараджи Махендры Рао, вдовствующая махарани. Имени ее не припомню.

«Кто б сомневался», — подумала Первин. Да, сэр Дэвид лучше большинства английских чиновников — и, безусловно, с должным почтением относится к ее профессиональным достижениям, — но, похоже, разделяет всеобщее убеждение, что индуски в своем большинстве безлики, безымянны и бездеятельны.

Сэр Дэвид пригубил чашку с чаем.

— Очень удачно, что свекровь и невестка поддерживают друг друга. Однако, согласно донесению мистера Сандрингема, между ними возникли серьезные разногласия касательно воспитания молодого князя.

Такие разногласия возникали нередко, причем не только в семьях правителей. Родители Первин тоже долго не могли договориться о том, стоит ли ей изучать юриспруденцию — этого хотел отец — или литературу, как мечтала она сама. Только через много лет после окончания школы она поняла, что юридическая практика — занятие куда более захватывающее, чем чтение романов.

Сэр Дэвид, не знавший, что проносится у Первин в голове, продолжил:

— Мать махараджи Дживы Рао хочет, чтобы он получил образование в Лудгроуве, где уже обучаются несколько индийских наследных принцев. Что до бабушки — а она продолжает считать себя главнее невестки, — она против его отъезда.

Первин уже съела все, кроме копчушек. Напоследок хотелось сладкого. Она подозвала официанта.

— Есть у вас гуавы?

Он поморщился.

— Хороших сегодня не завезли, мемсагиб[5].

— Ну ладно. Мне еще тост, пожалуйста. — Она снова повернулась к сэру Дэвиду. — А в какой части Индии князь Джива Рао учится сейчас?

— Во дворце. У него домашний учитель-индиец, который воспитал два последних поколения махараджей.

— Надо думать, очень хороший учитель. Уж всяко опытный, — заметила Первин, подсчитав, что тому никак не меньше шестидесяти.

— Вы узнаете ответы на эти вопросы, когда посетите дворец. Мистер Сандрингем был там в сентябре, однако внутрь его не пустили — махарани соблюдают обычай уединения.

— Махарани-индуски часто соблюдают пурду[6], — подтвердила Первин. — Но если агенту обязательно с ними пообщаться, он может съездить туда снова и побеседовать с ними через перегородку. Такое часто делается, если дамам, соблюдающим пурду, нужно давать показания в суде.

— Съездить снова ему не так просто, как кажется. Видите ли, мистер Сандрингем — калека, — без обиняков сообщил сэр Дэвид.

— Калека! — изумилась Первин. Трудно было поверить, что англичане назначили на столь ответственный пост инвалида, тем более послали его в труднодоступную сельскую местность. Может, при нем там огромный штат? Иначе как же он справляется?

— Представители Колхапурского агентства предлагали отправить его туда снова, но я не хочу подвергать его такому риску, тем более что побеседовать с дамами может, причем с большей легкостью, женщина-юрист.

Сэр Дэвид не забыл, чего Первин добилась в начале года на Малабарском холме. Она почувствовала прилив горячей благодарности, зная, что ведь все могло обернуться и совсем иначе. Юристам редко доводится помочь женщинам-отшельницам, а тот случай был именно подобного рода. Женщины, соблюдающие пурду, не могут встречаться с мужчинами, не являющимися членами их семьи. Первин ответила, кивнув:

— То есть вы хотите, чтобы я проникла внутрь, переговорила с обеими махарани и доложила вам, как, по моему мнению, следует воспитывать махараджу?

— В вашей беседе нужно будет затронуть еще одну тему, — сказал сэр Дэвид. — Сейчас много говорят о всевозможных прогрессивных начинаниях — строительстве железных дорог, дамб и так далее. Нам важно знать, что думают по этому поводу махарани и другие высокопоставленные лица во дворце.

— Да уж, целое расследование. — Первин откусила кусочек тоста и принялась его медленно жевать, выгадывая время, чтобы подумать. На первый взгляд, ее просят об обычной консультации. Но нужно учитывать, что в двадцати пяти княжествах, входящих в Колхапурскую группу, живут сотни женщин королевской крови. Если сквозь перегородки к ним просочится слух, что существует женщина-юристка, готовая отстаивать их интересы, у адвокатской конторы Мистри отбоя не будет от клиентов.

Но какой назначить гонорар? Сэр Дэвид, возможно, рассчитывает на то, что она будет работать за бесценок, по знакомству. Но британскому правительству не удастся купить ее услуги за гроши, как оно поступает с другими индусами. Она им нужна. Сила в ее руках.

Первин, поджав губы, произнесла:

— Я пытаюсь понять, как рассчитать стоимость этой услуги.

Сэр Дэвид ответил без запинки:

— Двадцать рупий в день — столько получает заместитель окружного инспектора.

Ничего ужасного, но и перед отцом не похвастаешься. Первин пожала плечами.

— При этом все дорожные расходы оплачиваются по рангу комиссионера. Купе первого класса, возможность по мере надобности жить в бунгало для госслужащих. Остальные передвижения — либо верхом, либо в паланкине.

— Паланкин — это такой ужасный ящик на двух палках, да? — Первин терпеть не могла замкнутых пространств.

— Такой способ предложил Сандрингем. По его словам, там есть участок пути, где передвигаться на лошадях сложно. Несут паланкин местные носильщики, от места до места. Вам останется только любоваться окрестностями.

Первин скептически подняла бровь.

— Горы Сахьядри невыразимо прекрасны, — продолжал сэр Дэвид. — Как раз закончился сезон дождей. Там градусов на семь прохладнее, чем в Бомбее, — закруглил он свою речь, напомнив ей зазывал у Бомбейского королевского яхт-клуба, которые расхваливают лодочную прогулку на остров Элефанта.

Теплые горные дожди будут уж всяко приятнее жарких ветров, которые дуют в Бомбее в начале октября, но Первин не хотелось показывать, как она заинтересована:

— У меня много работы в конторе — я занимаюсь контрактами. Просто сидя за рабочим столом, я с легкостью зарабатываю двадцать рупий в день.

Сэр Дэвид помолчал, потом фыркнул.

— Все понятно. Полагаю, мне удастся их убедить поднять ваш гонорар до двадцати пяти рупий в день.

Феноменально. Сохраняя бесстрастное выражение лица, Первин произнесла:

— Я это ценю.

От приятных размышлений ее оторвало появление на веранде Элис — никакого намека на то, что она сходила умыться.

— Привет, Первин! Вот ты где!

— Прости, пожалуйста. Твой отец пригласил меня позавтракать. Надеюсь, тебя не встревожило мое исчезновение.

— Нисколечко. Он уже уговорил тебя взяться за эту работу?

— Что? Ты все знала? — Первин перевела взгляд на самодовольное лицо сэра Дэвида.

— А зачем иначе, как ты думаешь, мы уже неделю катаемся в манеже? — Элис зевнула. — Чтобы ты вспомнила, как это делается.

— Так ты меня провела! Ах ты ж! — Первин поперхнулась от смеха. На нее нахлынули одновременно и возбуждение, и облегчение, и все же было неприятно, что у Элис есть от нее тайны. — И еще подруга называется!

Элис ответила с ухмылкой:

— А ты не смотри дареному коню в зубы.

2. На станции Хандала

Адитья, княжеский шут из Сатапурского дворца, чувствовал, как после долгой поездки верхом у него ноет все тело. Сатапурский дворец отстоял от железнодорожной станции Хандала на три вершины. В густом тумане поездка по размокшим разбитым дорогам заняла шесть часов вместо пяти. В путь на приземистой крепкой серой кобылке он пустился на самом рассвете. По этой узкой тропке ездили много веков, сбиться с дороги было невозможно, вот только после долгих летних дождей почва стала невероятно скользкой. Чтобы добраться до станции Хандала, приходилось то и дело подстегивать норовистую лошадку.

И вот он сидел, наполовину спрятавшись в тени станционной крыши. Уж лучше ездить верхом, чем пытаться развеселить обитателей дворца: они много лет как утратили способность смеяться. Адитья выпил чашку чая и теперь докуривал третью чируту. Ни один пассажир не ждал появления поезда, но он все равно остановится: положено по расписанию. Адитья предвкушал, как путники выйдут на перрон и заахают при виде высоких безмолвных зеленых гор и водных потоков, сбегающих по их склонам каскадами серебряных слез. Весь этот вздор он уже слышал и раньше.

Рев гудка раздался задолго до того, как черный паровоз, пыхтя, подкатил к платформе. Молодой кондуктор распахнул дверь и выпрыгнул на перрон — и тут же из-за деревьев налетела стайка местных мальчишек, они поспешно обвязывали головы красными платками, чтобы показать, что они лица официальные: кули, одобренные начальником станции.

Хандала пользовалась особой популярностью весной — здесь приятно было отдохнуть от бомбейской жары. В сезон дождей станция делалась недосягаемой. После долгих ливней поезд, которому нужно было преодолевать крутой уклон после узловой станции Нерал, попросту переставал ходить.

Адитья смотрел, как из общего класса суетливо вылез какой-то старичок, следом за ним — двое мужчин и еще какие-то домочадцы.

Кондуктор с нетерпеливым видом стоял у выхода из вагона первого класса. Со ступеньки спрыгнул мальчишка, ловко балансируя на голове небольшим саквояжем. По теплому шоколадному цвету кожи и золотистому геометрическому узору Адитья понял, что это «Луи Виттон», такой багаж любят европейцы и состоятельные индусы.

Адитья вышел из тени, чтобы приглядеться. Предвосхищая появление хозяйки, из вагона высунулась изящная ножка в бежевом кожаном башмачке: индуска в светло-желтом сари, расшитом голубыми и серыми пейслями. Под шелковым сари на незнакомке была надета белая сорочка с кружевной отделкой — женщина показалась ему похожей на богатых парсиек, которых он видел в Пуне[7] на скачках и светских раутах. Вот только вместо хрупкого зонтика в руке она держала коричневый кожаный портфель.

На этот портфель он и уставился, не в силах поверить своим глазам. Видимо, вещь ее мужа, тот сейчас выйдет следом. И мужа-то этого и зовут П. Дж. Мистри, эсквайр — его имя упомянуто в письмах, полученных махарани.

Но больше из поезда никто не вышел.

Женщина, похоже, почувствовала его взгляд, повернулась. Принялась бесцеремонно рассматривать его зеленовато-карими глазами, под которыми кривился нос — парсийский нос, уж в этом-то он не сомневался.

Из Адитьи будто выпустили весь воздух. Мало того что тело ноет после долгого пути, так еще и юрист, которого все ждали, не приехал.

Дама отвернулась и заговорила с кули, который выгрузил ее багаж. Дала ему монетку; какую именно, Адитья не разглядел, но догадался, что больше обычной пайсы, потому что мальчик прижал ее ко лбу и разулыбался, как полный идиот.

Адитья рассеянно гадал, почему эта женщина отправилась на отдых одна. Возможно, ее здесь кто-то встретит; Хандала пользовалась популярностью у европейцев и состоятельных индусов.

Из вагона третьего класса вышел мужчина в обтрепанном коричневом костюме, в руке у него был мешок с клеймом Королевской почты. Он бросил его на платформу.

Точно в тот же миг на разбитой тропе появилась единственная в этих краях почтовая повозка: небольшой деревянный дилижанс, которым управляли двое местных, Пратик и его двенадцатилетний сын Чаран. Вообще-то они с Адитьей дружили, но сейчас он шагнул в сторону — не хотел, чтобы они окликали его по имени.

— Опаздываете! — укорил их начальник станции, причем так громко, что Адитья услышал. — Вас тут не только письма ждут, но еще и мемсагиб.

— Что такое поздно, что такое рано? — добродушно откликнулся Пратик. Он соскочил с козел и от души потянулся, прежде чем взять у начальника станции мешок.

Адитья изумился, увидев, что Чаран подошел к незнакомке. Ее ответа Адитья не расслышал, но Чаран жестами показал, чтобы она следовала за ним. Они дошли до дилижанса, мальчик открыл заднюю дверцу. Адитья со своего наблюдательного пункта видел, как женщина сгорбилась, заглянула внутрь. Похоже, боится.

Но вскоре Адитья понял, что сгорбилась она из чисто практических соображений. Она поставила правую ногу на перекрещенные ладони Чарана — своего рода импровизированную ступеньку. А потом плюхнулась в кузов повозки, прижимая портфель к груди. В момент падения сари ее задралось, Адитья успел разглядеть полоску смуглой кожи над лайковыми башмачками. Захватывающее зрелище — можно преувеличить и побаловать обитателей дворца неподобающей шуткой.

Чаран закрыл заднюю дверцу на щеколду и поспешно уселся на козлы. Адитья смотрел, как мальчуган пристраивается рядом с отцом, зажимает мешок с письмами между голенями.

Пратик хлестнул лошадей, и повозка тронулась.

3. Сатапурский агент

— Мисс Первин Мистри?

Первин открыла глаза и тут же зажмурилась снова, спасаясь от яркого света.

— Добро пожаловать в Сатапур! — жизнерадостно пробасил кто-то по-английски. — Надеюсь, вы себя хорошо чувствуете?

— Да, все в порядке. Видимо, задремала, — сказала Первин, с усилием садясь. Какой у нее, наверное, растрепанный вид — не так она собиралась здесь появиться, особенно перед глазами англичанина, который не мог быть не кем иным, как сатапурским агентом. — Просто мне вас не видно — свет в глаза.

Луч тут же качнулся в сторону.

— Прошу прощения! Я Колин Сандрингем. Пришел проводить вас в дом. В смысле… если вы П. Дж. Мистри, эсквайр.

Первин была озадачена — ведь, по словам сэра Дэвида, агент должен был быть калекой.

— Она самая. Я вам очень признательна, что вы меня встретили. Наверное, было очень тяжело дожидаться в темноте.

— Ну, еще десять минут назад я сидел на веранде. Увидел фонарь и понял, что это почтовый дилижанс. Как жизнь, Пратик? — Последние слова он произнес на маратхи[8], но с английским акцентом.

— Недурно, — ответил почтальон. — Я вам еще и письма привез.

— А который час? — Первин хотелось понять, долго ли она проспала.

— Около половины седьмого, — ответил мистер Сандрингем.

Первин вытянула ноги — расстояние до земли было метр с лишним. Коснувшись почвы, она почувствовала, как подается сырая грязь. С языка едва не сорвалось проклятие на гуджарати, но она его проглотила. Она надела совершенно новенькие бежевые лаковые ботиночки на пуговицах, до середины икры — мама Камелия и невестка Гюльназ накануне помогли ей их купить в Бомбее.

— Очень практично! — радовалась Камелия. — Вся ступня скрыта и даже лодыжка. В таких куда удобнее путешествовать по горам, чем в сандалиях.

— Только не надевай их во дворце! — предупредила Гюльназ. — Английские ботинки с сари не носят. На обеих махарани, скорее всего, будут домашние туфли, расшитые самоцветами. Могу, Первин, тебе одолжить свои, из приданого. Я их почти никогда не ношу.

Первин с тоской припомнила собственное приданое: десятки изысканных шелковых сари, расшитых кашемировых платков, нарядных туфелек — таких же, как и у Гюльназ. Четыре года назад Первин бросила все это богатство в Калькутте, бросив заодно и мужа. В новой своей жизни она, практикующая поверенная, предпочитала одеваться удобно — но иногда скучала по былым нарядам.

— Я из-за дворца не переживаю, — вступила в разговор Камелия. — Папа говорит: если в городе проведают об этом деле, фирме это пойдет на пользу. Переживаю я из-за того, что тебе придется путешествовать в глуши. Случись что — тебя и не найдут никогда!

— Не будет этого, — пообещала Первин. Однако, если бы мама ее узнала, что она три часа тряслась в заднем отделении почтового фургона — что более пристало чемодану, чем почтенной даме, — она бы велела Первин немедленно развернуться и ехать назад в Бомбей.

Первин стояла, разминая затекшие мышцы. В повозке было душновато, пахло сырой бумагой. Теперь можно было вдохнуть свежий прохладный воздух. Насчет погоды сэр Дэвид оказался прав. Оставалось узнать, прав ли он в остальном.

Мысли ее прервал голос мистера Сандрингема:

— Вам лучше видно? Готовы идти за мною в дом?

— Да. Очень здорово встать на ноги и подвигаться. — Она повращала лодыжками, чувствуя, как восстанавливается кровообращение.

— Пожалуйста, идите за мной след в след: на тропинке есть препятствия. До дома четверть мили, в одном месте дорога ведет вдоль довольно крутого обрыва. Что у вас с собой?

Первин по опыту знала, что выпускать из рук портфель от Суэйна Эдени нельзя ни в коем случае.

— У меня два места багажа. Портфель я возьму сама, а вот саквояж для меня тяжеловат.

— Его донесут Чаран и Пратик — в благодарность я оставлю их здесь ночевать. Дождь то лил, то переставал, но у меня не было уверенности, что дилижанс сюда доберется.

— А людей здесь всегда возят на почтовом дилижансе? — поинтересовалась Первин, следуя за фонарем, покачивавшимся в его руке. Фонарь склонился вправо, и Первин заметила палку, на которую опирался агент. Итак, он хромой; но, по ее понятиям, это еще не калека.

— Тонги приезжают на станцию только в сухую погоду. А вот почту привозят с каждым поездом, и ее встречают эти два почтальона. Поэтому мы и разработали такую систему.

— Весьма действенную. — Она не стала говорить, что доехала с удобством, потому что это было неправдой. Но жаловаться не приходилось. Она все еще не привыкла к мысли, что Колхапурское агентство утвердило ее на должность «официального дознавателя женского пола». Они наверняка слышали, что она сторонница Мохандаса Гандиджи[9], борца за свободу, который постоянно выступал в Бомбее и агитировал за борьбу с англичанами. Отец Первин, Джамшеджи, сильно встревожился, когда Первин пошла на последнюю лекцию Гандиджи. Если власти заметят, что сотрудники адвокатской конторы Мистри участвуют в политических протестах, фирме поднимут налог на недвижимость. С другими такое уже случалось.

Первин особенно обрадовало, что Гандиджи заговорил с ней на знакомом им обоим языке, гуджарати. Спросил, может ли она убедить и других женщин присоединиться к их борьбе.

Махарани, с которыми ей предстоит встретиться, сказочно богаты. Хватит ли ей смелости заговорить с ними о возможности присоединиться к освободительному движению? Нарушит ли она интересы своего доверителя, если порекомендует собственный план образования для князя Дживы Рао и попытается понять, как члены семьи представляют себе развитие своего княжества?

Нельзя не попытаться.

Первин неслышно вздохнула и снова сосредоточилась на черном силуэте мистера Сандрингема.

— Завтра, при свете солнца, вас ждут потрясающие зрелища! — заметил он. — Здесь-то густые джунгли, но с Маршал-Пойнт видно пять соседних вершин.

— Да, — ответила Первин, которая слегка запыхалась от подъема. Не привыкла она к физическим упражнениям.

— Мы почти на месте.

И действительно, они вышли на мощенную камнем дорогу, по бокам от которой стояли факелы — они освещали путь к просторному дому под островерхой крышей. Фонарь, висевший посередине крыльца, озарял темно-коричневую обезьяну, устроившуюся под свесом кровли. У обезьяны была пушистая золотистая грива, почти как у льва.

Первин вздохнула от удовольствия.

— Я никогда не видела таких обезьян.

Сандрингем улыбнулся ей в полутьме.

— Это львинохвостая макака. Я его зову Хануманом, в честь обезьяньего бога из «Рамаяны»[10].

Итак, Сандрингем говорит на маратхи, да еще и читал главный индуистский эпос.

— Очень умное лицо, — сказала Первин, не сводя глаз с обезьяны — та бесстрастно смотрела на нее в ответ. — И какой спокойный. Совсем не похож на серых обезьян, которые живут в городе.

— Эти серые — резусы, — судя по виду, терпеть нас не могут. — Сандрингем, хмыкнув, добавил: — Как будто постоянно напоминают, что мы уничтожили их ареал. А вот здесь нет ни мощеных улиц, ни высоких зданий. Родичи Ханумана обитают на деревьях за домом, и пищи для них здесь вдоволь.

Они вступили в круг золотистого света на веранде, и Первин удалось наконец как следует рассмотреть мистера Сандрингема. Молодой чиновник, вряд ли старше тридцати; очки в металлической оправе придавали ему вид интеллектуала. При этом он не был одет в стандартный льняной костюм, какой носили все государственные служащие, в том числе и сэр Дэвид. Худощавое тело облегала неглаженая белая рубашка с чернильным пятном на нагрудном кармане и мятые джодпуры цвета хаки, заправленные в наездницкие сапоги. Сандрингем напоминал ученого, которого занесло в джунгли, и аллюзии на зоологическую номенклатуру и «Рамаяну» лишь подкрепляли это впечатление.

Первин запоздало сообразила, что он тоже ее рассматривает. Глаза его за стеклами очков мигнули, и он сказал:

— Странное дело: я вас будто бы узнал. Мы где-то встречались?

Некоторые парсы[11] из соображений чистой выгоды общались с англичанами, но у Мистри такого в заводе не было. Единственной английской знакомой Первин в Индии была Элис Хобсон-Джонс, с которой они познакомились в Оксфордском университете.

— Не припоминаю. Вы раньше работали в Бомбее?

— Нет, у меня все назначения были в мофуссил[12].

— Если вы жили в сельской местности, мы точно не встречались. — Первин повела плечами, желая прекратить этот разговор. В темноте, когда они обсуждали обезьян и пейзажи, он ей нравился больше.

Из бунгало вышел худой седоволосый старик в домотканой лунги[13] и рубахе, поднял ее саквояж на голову. Изящно повернулся и едва ли не вприпрыжку поднялся по ступеням, исчез в доме.

— Кто этот проворный джентльмен? — поинтересовалась Первин, поднимаясь на несколько ступеней — они вели на просторную широкую веранду, отделанную красными и зелеными керамическими плитками — в таком сыром климате они были практичнее дерева. За верандой обозначился беленый гостевой дом — вытянутый утилитарный прямоугольник с дюжиной выходящих наружу дверей. Окна были закрыты тяжелыми ставнями — защита от дождей.

— Рама. Он тут главный слуга — готовит и… занимается иными важными вещами.

— Очень он силен для пожилого человека!

Гадая, что это за «иные важные вещи», Первин последовала за мистером Сандрингемом: теперь его хромота сделалась явственнее. Возможно, он был ранен на войне, но спросить Первин постеснялась.

— Ваша комната вон в том конце. Вы наверняка захотите умыться и отдохнуть. Но сперва пройдем в кабинет, распишетесь в гостевой книге. Мы с семидесятых годов прошлого века ведем точный учет посетителей.

Комнату с высоким потолком освещал один лишь фонарь «летучая мышь», стоявший на столе. Вдоль стен тянулись застекленные шкафы с книгами и фолиантами, посередине стоял большой тиковый стол с мраморной столешницей. Мистер Сандрингем подвел гостью к столу, на котором лежала книга в кожаном переплете — на нем выступала плесень. Открыл ее на странице, исписанной самыми разными почерками: имя, дата, адрес, короткая фраза от себя. Посетитель, заполнивший последнюю строку, был здесь неделю назад. Некий Грэм Эндрюс, доктор медицины: скорее всего, врач, сотрудник Индийской медицинской службы. Выше тоже стояли имена англичан. Возможно, она станет первой индуской, переночевавшей в этом доме. Отец этим будет гордиться, Первин же стало не по себе.

Она взяла подготовленное вечное перо, набрала чернил и аккуратно вывела: «П. Дж. Мистри», а ниже адрес их фирмы.

— Уезжая, сможете добавить впечатления от своего визита! — с энтузиазмом заявил Сандрингем.

Первин тут же насторожилась.

— Человек, заполнивший предыдущую строку, не добавил никаких отзывов.

— Это потому, что доктор Эндрюс бывает у нас регулярно. У него кабинет всего в нескольких километрах отсюда. И он как минимум раз в неделю заезжает к нам поужинать, — пояснил Сандрингем, разглядывая страницу. — Возможно, мы его еще увидим сегодня или завтра.

Похоже, они с доктором дружат.

— Это место официально называется «государственный гостевой дом». Вы здесь проводите судебные заседания? — спросила Первин, испугавшись, что должна была обращаться к нему иначе.

— Нет, что вы! — Он усмехнулся. — У меня нет степени юриста. При надобности к нам приезжают судьи из окрестных судов.

— Но это индийское княжество, не Британская Индия. Как вы можете проводить здесь судебные заседания?

— Проводим, если возникают конфликты. Теоретически любой гражданин может сказать, что махараджа поступил с ним несправедливо, и попросить стороннего мнения. Или, например, судья может вмешаться, если одна из махарани решит оспорить наше решение касательно образования махараджи.

Первин знала, что ей официально поручено добиться согласия между двумя представительницами правящего дома. Если это не удастся, она провалит свою миссию. Уняв тревогу, она попыталась сменить тему:

— Очень красивый дом, но в таком удаленном месте. Миссис Сандрингем не тяжело жить вдали от цивилизации?

— Простите? — Его тонкие брови поползли вверх.

— Я имею в виду вашу супругу.

Щеки его медленно покрылись краской.

— Боюсь, что у меня нет лучшей половины. В такие удаленные места, как правило, назначают холостяков.

Первин замерла. Неужели сэр Дэвид с самого начала знал, что Колин Сандрингем холост? Ее отец никогда бы не согласился ее отпустить, зная, что она проведет ночь в одном доме с одиноким мужчиной. А теперь еще и ее имя вписано в гостевую книгу. Нельзя исключать, что известие о том, что она ночевала в доме у холостяка, разлетится по всей Пуне и Бомбею. И тогда прощай ее доброе имя.

Мистер Сандрингем тут же заговорил, как будто поняв, что она ошарашена:

— Кроме Рамы, есть еще Хари — он помогает по дому, потом Мохит — он следит за лошадьми на конюшне. Хари спит на веранде, Рама и Мохит живут в хижине в саду. У нас есть помещения для слуг, которые приезжают с гостями, — туда на эту ночь и поместят Чарана и Пратика. Нас защищает сторожевой пес Дези — после ужина его до утра спускают с цепи. Здесь никогда ничего не случается, но если вам вдруг станет не по себе, позвоните в звонок, и мы сразу прибежим.

Вот только не может он бегать. А еще он, похоже, думает, что опасность, которой она страшится, исходит снаружи, а не от него. Стараясь сохранять невозмутимость, Первин произнесла:

— Замечательное бунгало, очень интересная планировка: все комнаты выходят на веранду. Оно так всегда в английских официальных постройках?

— Да. Горные бунгало приходилось строить быстро, чтобы успеть между периодами дождей, а материалы завозили на ослах. Вы, возможно, заметили, что у дома очень крутая крыша — чтобы вода поскорее высыхала.

— Да, это логично. — Семья Первин владела строительной компанией, которая уже два с лишним века возводила деловые и жилые здания в Бомбее, поэтому Первин хорошо разбиралась в строительстве. Про эту постройку ее покойный дедушка сказал бы: «пукка» — сработано на совесть, никаких дефектов, — но при этом бунгало выглядело достаточно скромно, никакой тебе изысканной лепнины и резного мрамора, которые украшали их фамильный дом. Интересно, а у Сандрингема характер тоже «пукка»? Хороший вопрос.

— Вы спросили про расположение комнат, — прервал ее мысли Сандрингем. — Высокие двойные двери в середине веранды ведут в гостиную и в столовую, где мы сегодня будем ужинать. Готовят в отдельном здании на задах. Раз вы на месте, я отдам Раме распоряжения по поводу ужина. Вы едите курятину?

— Конечно. — Первин три года страдала от английской кухни и могла лишь вообразить себе, какой ужасный ее ждет ужин.

— Вот и хорошо, потому что ничего другого у нас нет. В репертуаре Рамы всего одиннадцать блюд из курятины. Я предоставлю выбор вам.

Она кивнула, подумав, что это довольно странный вариант гостеприимства. С другой стороны, он же холостяк. Значит, все здесь шиворот-навыворот.

— Можем предложить вам куриный кебаб. Куриные котлеты. Куриное карри. Жареную курятину или тушеную. — Мистер Сандрингем заговорил наподобие зазывалы-кокни. — Томленую курятину. Вареную. Придавленную. Запеченную. Куриный фарш. Куриный бирьяни.

Первин слегка успокоило его дурачество, а также то, что на ужин предлагают и индийские блюда.

— Я бы попробовала придавленную курятину. Звучит загадочно.

— Тушку разделывают, присыпают специями и зажимают между горячими камнями. Лично мне нравится, но на приготовление уйдет целый час.

Она кивнула, пытаясь представить себе вкус. За едой мысли явно отвлекутся от всех этих сложностей.

— Ничего страшного. Я за это время приведу себя в порядок.

Рама уже зажег у нее в комнате свечи в подсвечниках и канделябрах, и следующий час Первин распаковывала вещи и осматривалась. В длинной ванной комнате с каменным полом стоял старомодный стульчак с деревянным сиденьем, рядом ведро воды для смыва — она ждала худшего, хотя раковины с краном не оказалось, только тазик на тиковой подставке, а за ним круглое зеркальце.

Глубокая цинковая ванна была наполнена теплой водой. Первин поняла, что воду грели на костре, который она заметила в саду — он горел в яме: какой-то слуга-горемыка, видимо, второпях носил воду ведрами по коротенькому коридору, чтобы все подготовить. Здешний образ жизни — без электричества, водопровода и кухонной плиты в доме — напоминал ей времена полвека назад. Первин и представить себе не могла, что в 1921 году английский чиновник будет жить вот так; впрочем, если он не ропщет, то не станет и она.

Первин взяла свежий кусок мыла, пахнувшего листьями азадирахты. Пока она оттирала грязь и пот, скопившиеся за долгую поездку в почтовом фургоне, в голове утвердилась мысль, что Сандрингем все-таки очень странный англичанин. Она ждала увидеть кого-то вроде сэра Дэвида, да и по выговору Сандрингема поняла, что он родом из высших классов. При этом жил он скромно и относился к этому с юмором. Кроме того, он же не заставил Раму готовить вареную курятину, а предоставил ей выбрать, что ей нравится.

Искупавшись, Первин завернулась в халат и пошла назад в спальню, там открыла свой виттоновский саквояж и вытащила несколько сари — каждое из них Гюльназ, их настоящая владелица, свернула идеальным квадратом. Первин стала рассматривать слои роскошного розового, бежевого и светло-зеленого шелка: изысканные сари, в которых, по мнению Гюльназ, не зазорно было показаться перед махарани. Первин боялась их измять, поэтому на сегодня выбрала одно из своих сари: шелк размытой голубизны, простеганный золотыми нитями. Довольно официальное сари, а кроме того, достаточно плотное, чтобы согреть в прохладный вечерний час. Под него Первин надела шелковую сорочку с золотым шитьем на манжетах — манжеты закрывали запястья. Первин порадовалась, что у нее есть одежда с длинными рукавами, потому что услышала писк первых комаров, которые совершали тренировочные полеты перед началом ночной смены.

— Не подхвати тропическую лихорадку, — наставляла ее мать, когда они обсуждали всевозможные предосторожности на время поездки. — Не выходи из дома после наступления темноты. В саду смотри себе под ноги. Первин, я все-таки не уверена, что тебе нужно брать на себя это государственное дело.

— Дело на два дня, а оплата как за двадцать часов работы с клиентами, — ответила Первин. — Оплачиваются все путевые расходы, в перспективе можно будет получить другие заказы от местной знати. Папа будет очень этим доволен.

Да, она рассчитывала на все это — но не смогла предугадать, каким странным и далеким покажется ей этот мир. На фоне прочего комариные укусы выглядят такой мелочью.

4. Встреча былых однокурсников

Войдя в гостиную, Первин едва не ахнула вслух. Да, она видела снаружи островерхую крышу, и все равно ее поразила высота потолка — не меньше десяти метров. Стулья и банкетки из розового дерева, стоявшие вдоль одной из стен, будто бы тянулись в ту же высь — спинки у них были длиной метра три. Больше подходят для гигантов, чем для обычных людей.

Впрочем, англичане в Индии и мнят себя гигантами.

Первин продолжила незаметно осматриваться, подметила, что вместо открытых книжных шкафов в комнате стоят трехметровые застекленные альмиры. Хотелось подойти поближе и почитать названия книг, но тут она поняла, что в одном из немногочисленных мягких кресел с низкой спинкой сидит Колин Сандрингем, а перед ним на тиковом кофейном столике разложено множество писем. Одновременно Первин поняла, что могла бы и не трудиться с переодеванием к ужину. На Колине были те же джодпуры и сапоги. Он разве что переменил рубашку. Первин не знала, следует ли ей обидеться на то, что он не считает ужин с нею достаточным поводом, чтобы привести себя в порядок, или порадоваться, что он не пытается ее соблазнить.

В парсийском гуджарати есть смешное словосочетание, описывающее подобную небрежность: джитра питра. Первин услышала ее в голове и беззвучно рассмеялась. Лучший способ почувствовать себя увереннее в таком странном месте — вспомнить собственные корни.

Мистер Сандрингем поднял на нее глаза.

— Отлично! — произнес он с непринужденностью, будто и не заметив изменений в ее облике. — Ужин готов. Вы не слишком устали, чтобы сесть за стол?

— Нет. Горячая ванна — как раз то, что было нужно усталым костям.

Сандрингем встал и, прихрамывая, зашагал в сторону стола в столовой.

— Как видите, Рама все принес: придавленную курятину, жареный картофель, карри с местным шпинатом. Сейчас готовит роти[14] и дал. Если желаете, открою бутылку кларета.

Первин замялась. Мало того что она будет ночевать в одном доме с мужчиной, но, приняв его предложение, подставит себя еще под одно порицание: она пила с ним спиртное. Она смущенно посмотрела на бутылку. С другой стороны, ведь она пила понемногу с родными по торжественным случаям. Кроме того, она сомневалась в чистоте питьевой воды.

— А что в гостевом доме с водой?

— Она кипяченая, но вкус так себе. А вот во дворце, говорят, вода очень вкусная.

— Тогда мне, пожалуйста, большой стакан воды и чуть-чуть вина. Мне завтра в дорогу — я не могу рисковать головной болью.

— Да, про дорогу я вам сейчас расскажу. — Он налил ей в бокал немного вина, долил воды до половины. — Произнесем тост?

— Да. За успех нашего начинания в Сатапуре, — сказала Первин, подняла бокал, потом поднесла его к губам. Кларет оказался хорошим: он будто бы преображался у нее во рту, оставляя под конец легкий цветочный привкус.

— Хорош? — Мистер Сандрингем улыбался, будто заранее уверенный в качестве вина.

— Вкус фиалок, — определила Первин после второго глотка. Она решила отбросить волнение и завести светскую беседу. Англичане всегда так поступали, прежде чем перейти к делу. — Вкус очень приятный. «Шато Марго» я не пила со времен Оксфорда.

Он явно удивился.

— А в каком колледже вы учились?

— В Святой Хильде.

— И когда закончили?

— В прошлом году. Немного поработала клерком в Лондоне, потом вернулась в Бомбей, теперь практикую вместе с отцом. — Первин была ему признательна за то, что он не задал вопроса, почему она вообще поехала учиться в Англию. Незачем ему знать про ее первую — неудачную — попытку изучения юриспруденции в Бомбее и про несложившуюся семейную жизнь в Калькутте.

— Так мы с вами почти однокорытники! Я изучал географию в Брейзноузе, закончил в 1919-м. — Он ухмыльнулся. — Вы смотрите на меня с сомнением. Что не так?

Чтобы его не обидеть, она постаралась тщательно подбирать слова:

— Вы похожи на выпускника Брейзноуза, но вы, как мне кажется, старше меня.

— Мне двадцать восемь. Учился в Оксфорде до войны. Потом на несколько лет уехал во Францию.

— Вы служили?

Он кивнул.

— Как и большинство моих друзей, я был уверен, что война закончится к Рождеству.

— А этого, разумеется, не случилось. — Она вспомнила про его хромоту. Легко отделался в сравнении со многими ветеранами. — А почему вы решили изучать географию?

— До войны меня интересовала зоология. Но во Франции я увлекся картами. Точная карта порой может стать вопросом жизни и смерти. Поэтому, вернувшись к учебе, я переключился на географию. И скоро понял: чтобы получить возможность составлять карты неизвестных территорий, нужно стать государственным чиновником за пределами Британии.

— А британские власти специально нанимают географов, чтобы они рисовали карты? — спросила Первин и только потом отведала главное блюдо вечера. Цыпленка запекли с колечками лука, который добавил блюду толику сладости, уравновешивающую густо-солоноватый вкус мяса.

— Да. Я бы с удовольствием пошел на эту должность, но в начале карьеры сперва нужно послужить коллектором.

— Коллекторы — это люди, которые пересчитывают каждую рупию и каждое зернышко, принадлежащие индусам, — заметила она саркастически.

— Да, и не только. Коллекторы докладывают о положении и состоянии людей, собирающих урожаи. Им приходится много путешествовать.

Появился Рама с миской дала и медным подносом, на котором лежала лепешка-роти. Вместо того чтобы обойти вокруг стола и обслужить их по очереди, он поставил все посередине и вышел.

— Он отличный повар, — заметила Первин, попробовав все, что лежало на тарелке.

— Да. Мне очень повезло его заполучить, потому что он брамин[15]. Раньше готовил только вегетарианские блюда и служил в индуистском доме.

Первин поняла, что Раме пришлось принять непростое решение — упадок в экономике заставил его пойти работать в дом, где нужно готовить курятину. А вот мистеру Сандрингему очень повезло.

— Повара-брамины отличаются особым пристрастием к чистоте. Я разбирала одно дело: в семье считали, что наняли повара-брамина, а потом оказалось, что он принадлежит к более низкой касте. Так они решили отдать его под суд.

Сандрингем подался вперед, явно заинтересовавшись.

— И в чью пользу решилось дело?

— Я договорилась о досудебном урегулировании. Повару не предъявили обвинения, но он согласился работать за меньшую оплату. — Она махнула рукой. — Повар был не в восторге, но по крайней мере не потерял места и не остался должен своим нанимателям — денег-то у него не было.

— Полагаю, в вашей работе часто приходится сталкиваться с несправедливостью. — Сандрингем неодобрительно вздернул острый подбородок. — А как вы сама относитесь к системе каст? Это влияет на жизнь вашей семьи?

— У нас, зороастрийцев[16], нет такой строгой иерархии, хотя совершать обряды в храмах огнепоклонников могут только представители семейств священнослужителей, а покойными занимаются определенные члены общины. — Первин положила в рот еще кусочек отменной курятины и вспомнила, как свекровь однажды не позволила ей участвовать вместе с другими дамами в плетении священных шнурков — она, мол, недостаточно чиста. — Но как юрист, обслуживающий клиентов разных вероисповеданий, я должна принимать в расчет особенности индуистского закона. И все равно мне было жалко повара, которому снизили жалованье.

Мистер Сандрингем приподнял бровь.

— Он хоть был хорошим поваром?

— Да, но мясного, разумеется, не готовил. Какая замечательная курятина! — Первин подцепила на вилку еще кусок. — Впрочем, я отвлеклась. Так вы долго проработали коллектором?

— Около года. Политическим агентом в Сатапуре меня назначили первого января.

Значительное повышение по службе после всего года работы коллектором. Сэр Дэвид вроде как намекнул, что мистер Сандрингем не слишком хорошо справляется со своими нынешними обязанностями. Первин хотелось понять, что к чему.

— Итак, теперь вы — важное связующее звено с сатапурским дворцом. Это как-то связано с вашими познаниями в области географии?

Мистер Сандрингем сокрушенно улыбнулся.

— Ни в коей мере. Зато я могу рисовать карты в сезон муссонов, когда все равно больше особо заняться нечем.

— А сезон дождей здесь правда длится полгода? — поинтересовалась Первин, все пытаясь понять, как он заполучил эту должность.

Мистер Сандрингем закатил глаза.

— В этом году — сто восемьдесят дней. Формально он закончился, но я не удивлюсь, если случится еще несколько ливней.

— Я бы с ума сошла так долго сидеть взаперти.

— К этому можно приспособиться. Главная беда — почту перестают доставлять, порой на несколько месяцев. Письма, которые мне отправили две махарани, датированы маем, но я их получил только в сентябре. И это при расстоянии в двадцать километров — можете себе представить?

— То есть Чарану и Пратику туда на их повозке не добраться?

Он кивнул.

— Именно так. Я уверен, что мать князя, махарани Мирабаи, крайне раздосадована тем, что я не подал заявления на прием ее сына в Лудгроув. В агентстве мне дали хороший нагоняй. Время упущено — в этом году его уже не примут.

— Я чего-то не понимаю, — сказала Первин. — Мать князя хочет, чтобы вы подали заявление на прием ее сына в школу, которая находится в Англии, но не позволяет вам приехать во дворец и переговорить с ней об этом?

— Именно так, — подтвердил он отрывисто. — Вот только ее это решение или ее свекрови, я не знаю.

Первин — ей делалось все любопытнее — подалась вперед.

— Может, дело в распоряжении кого-то из родственников-мужчин или дворцовых управителей. Вас хотя бы раз пустили во дворец?

Сандрингем поджал губы.

— Ни разу, но это отчуждение началось еще до меня. Перед самым моим сюда переездом внезапно скончался старший сын махарани Мирабаи, Пратап Рао. По словам предыдущего политического агента, Оуэна Маклафлина, после этой трагедии дамы прервали любое с ним сообщение, хотя при жизни махараджи Махендры Рао его регулярно допускали во дворец. Я дважды ездил туда в паланкине с визитом: один раз по вступлении в должность, второй — после получения этих писем, но меня не впустили.

— Вот ужас! — До этого Первин знала о кончине только одного махараджи. Ситуация выглядела все запутаннее. — А сколько лет было юному махарадже Пратапу Рао и как он умер?

— На момент смерти в 1920 году князю Пратапу Рао было тринадцать лет. Он ездил на охоту со своим дядей и придворными. Пропал — а на следующий день его нашли мертвым.

— А причина смерти?

— Наш местный врач Индийской медицинской службы Грэм Эндрюс провел вскрытие. По его словам, князя задрал какой-то зверь, скорее всего тигр или леопард. — Поморщившись, агент добавил: — Виновника так и не нашли.

Первин посмотрела на курятину и поняла, что больше уже ничего не съест.

— Простите, — извинился Сандрингем и тоже положил нож и вилку.

— Ничего страшного. Я вполне в состоянии слушать подобное. — Первин заставила себя говорить обычным голосом. — Я очень мало знаю про покойного махараджу Махендру Рао. Он долго болел холерой?

— Все случилось в 1919 году, и очень скоропали-тельно.

И Сандрингем рассказал, что сорокаоднолетний махараджа Махендра Рао всегда пекся о благополучии своих подданных. Когда в одной из деревень случилась вспышка холеры, он отправился туда поговорить с жителями о важности карантина и приема лекарств, поскольку доктора Эндрюса они к себе не пустили. Махараджа контактировал с одним больным жителем деревни, так и заразился.

— Несмотря на все старания доктора Эндрюса и молитвы двадцати священников, через пять дней он скончался.

— Какая утрата. — Получается, что Махендра Рао умер как герой, в попытке помочь другим — это не вписывалось в привычный образ надменного и избалованного махараджи.

— Да. Маклафлин писал, что покойный махараджа был настроен очень прогрессивно: хотел использовать природные ресурсы на общее благо, внедрять современное здравоохранение и образование.

Сэр Дэвид ей уже объяснил, что полномочия политического агента чрезвычайно широки, но теперь Первин хотелось понять, как этот неопытный и беспечный молодой человек относится к своим обязанностям. Она начала с простого вопроса, на который ей уже ответил сэр

Дэвид:

— Итак, махараджа скончался, единственный его сын несовершеннолетний, кто же принимает все решения?

— Брат покойного махараджи Сваруп является премьер-министром.

Ее удивило, что Сандрингем не упомянул о собственной роли.

— То есть решения принимает он, не вы?

Он пожал плечами.

— Мне не докладывали ни о чем, что указывало бы на необходимость моего вмешательства.

Первин придерживалась мнения, что пассивность английских властей лишь облегчает всем жизнь. При этом ей хотелось узнать побольше про премьер-министра.

— Я кое-что слышала про князя Сварупа. Он владелец отличных лошадей в Королевском конном клубе Западной Индии.

— Поговаривают также, что у него роскошное бунгало на Малабарском холме и там уже пять лет живет его любовница.

— Так он чаще бывает в Бомбее, чем во дворце? — Первин уловила сарказм в тоне Сандрингема.

— Не знаю. У князя и его жены собственный дворец примерно в шести километрах от основного. Время от времени я получаю письма от одного тамошнего служащего, но он мало что сообщает, кроме того, что все члены семьи в добром здравии. — Сандрингем помялся — его явно смутило, что Первин так резко высказалась о его якобы халатном отношении к своим обязанностям. — Говоря откровенно, поскольку оговоренные объемы сельскохозяйственной продукции они поставляют вовремя, мы не видели никаких оснований лезть в их дела. Но письма двух махарани меня насторожили.

— Меня удивляет, почему дядя не может сам решить, куда отправить учиться своего племянника, молодого махараджу, — заметила Первин.

Мистер Сандрингем кривовато улыбнулся.

— Не забывайте о том, что вдовствующая махарани Путлабаи — мать премьер-министра. Какой мужчина станет перечить матери?

В своей работе Первин не раз сталкивалась с ситуациями, когда взрослые дети командовали своими родителями и порой обращались с ними очень жестоко. Но вступать в спор она не стала — ей важнее было раздобыть новые сведения.

— А махарани знают, что вы посылаете меня к ним на переговоры?

— Я отправил им письмо с уведомлением, что их посетит П. Дж. Мистри, эсквайр. — Сандрингем пристально посмотрел на собеседницу. — В письме не упомянуто, что вы женщина. Мне хотелось застать их врасплох.

— Ага. То есть, если мне откажут по половому признаку, тут-то я и сниму шляпу и продемонстрирую, кто я! — Первин представила себе этот спектакль: остросюжетная драма без заранее прописанного сценария. — Но мне кажется, что, если дамы действительно хотят уладить свой конфликт касательно обучения князя, они меня примут. А я уж выложу все козыри.

— Козыри! — медленно повторил Сандрингем. А потом щелкнул пальцами и рассмеялся.

— Что такое? — ошарашенно спросила Первин.

— Вы в Оксфорде играли в карты?

Первин опешила.

— Разумеется. По вечерам, в Святой Хильде, с другими девушками.

Он глянул на нее разочарованно.

— И больше нигде?

Первин задумалась.

— Однажды я играла в бридж в смешанной компании в Брейзноузе.

— Вот-вот! — Он хлопнул ладонью по столу. — Именно! Помню, какой поднялся шум, когда в бридж-клуб пришли — без мужского сопровождения — две студентки, индуска и англичанка.

Первин звонко расхохоталась.

— Мистер Сандрингем, вы имеете в виду мою лучшую подругу Элис, которая сейчас живет в Бомбее. Ее отец — сэр Дэвид Хобсон-Джонс, государственный советник, он и предложил Колхапурскому агентству мою кандидатуру.

— Да уж, у нас тут воистину встреча былых однокурсников. — Сандрингем улыбнулся от уха до уха. — Вы согласитесь называть меня Колин? В конце концов, мы вместе учились и играли в карты.

По сути, это было не так. Кроме того, называть по имени англичанина — серьезное нарушение этикета. Но кларет успел сотворить свое тихое волшебство, запустив обратный отсчет времени, и мужчина на другой стороне стола превратился в ее однокорытника.

— Хорошо. Колин.

— А что скрывается под инициалами П. Дж.?

— Меня зовут Первин. Второе имя — Джамшеджи.

— Оно же мужское.

— Да, имя моего отца. Парсийкам всегда дают имя отца в качестве второго.

До брака, а потом имя отца заменяют на имя мужа. Согласно документам, хранившимся в архиве парсийского брачного суда, ее все еще звали Первин Сайрус Содавалла. Она добилась права на раздельное проживание, но не на развод. И так и осталась в серой зоне, что пыталась скрывать, используя свое девичье имя.

— Предлагаю вечером сыграть в карты, если у вас останется время после чтения корреспонденции. У меня есть письма от членов княжеской семьи и кое-что еще.

Первин обрадовалась возвращению на деловые рельсы.

— Да, я хотела бы прочитать эти письма.

— Я все подготовил и сложил на столик, за которым работал перед ужином. Можем читать и одновременно пить чай.

Они перебрались с чайными чашками туда, где стояли низкие кресла, Сандрингем передал Первин кожаную папку. Внутри лежала пачка писем.

— Последние на самом верху, — пояснил Колин, опускаясь в кресло.

При свете «летучей мыши» Первин принялась изучать письмо от вдовствующей махарани Путлабаи, датированное 10 мая 1921 года, написанное на дорогой хлопковой бумаге и украшенное фамильным гербом. Письмо было на английском; Первин стала гадать, писала ли дама его лично или продиктовала дворцовому писцу, а уж тот перевел.

Дорогой мистер Сандрингем!

Поклон Вам от княжеской семьи Сатапура. Приближается лето, погода все жарче. Дождь бы не помешал. Надеюсь, что Вам удобно в Вашей резиденции, которая наверняка подходит англичанину для жизни лучше, чем наш дворец.

Однако этот дворец — единственный дом, какой знают мои внуки. Невестка предлагает отправить махараджу в Англию. Это идет вразрез с моими пожеланиями. Жизнь в холодной стране, среди простолюдинов может плачевно сказаться на его здоровье. Его брата опасность настигла в лесу. Я не вынесу утраты махараджи, ибо уже потеряла его отца и брата. Мой сын не воспитывался в Англии. Негоже менять традицию лишь потому, что ей в голову пришла очередная глупость.

Возможно, у Вас возник вопрос, почему младшая махарани надумала услать из дома своего сына. Я знаю на него ответ. После смерти мужа мысли ее путаются. Она в дурном настроении, детьми не интересуется. Махараджей и его сестрой по большей части занимаюсь я, в своих покоях, она же ведет праздный образ жизни.

В интересах моего внука и будущего нашего княжества умоляю Вас воспрепятствовать любым планам удаления его из Сатапура.

С пожеланиями крепкого здоровья,

Путлабаи,

махарани Сатапура

Первин знала, что на письме люди сильнее склонны к преувеличениям, чем в разговоре. Писать драматично проще. Она задумалась, чьи чувства вложены в это письмо: вдовствующей махарани, дворцового управляющего или премьер-министра. Она взяла в руки второе письмо. Оно было датировано 20 мая 1921 года и написано не на официальной гербовой бумаге, а на обычном разлинованном листке, какими пользуются школьники. Почерк разборчивый, язык — маратхи.

Дорогой сэр!

Уважительно Вас приветствую и не перестаю молиться за процветание Сатапура. Как мать правителя государства ищу вашего содействия.

Моему сыну исполнилось десять лет. Пройдет еще восемь — и он полностью возьмет на себя управление Сатапуром. Я хотела бы отправить его в школу Лудгроув в Англии. Мой покойный муж считал, что, дабы стать мудрым правителем, молодой князь должен получить английское образование. Кроме того, у меня есть основания полагать, что обеспечить сыну физическую безопасность я смогу, лишь отправив его в английскую школу.

Прошу Вас от лица его высочества помочь с прояснением подробностей. В королевской казне, безусловно, достаточно денег, чтобы оплатить его образование, путевые расходы, а также, по необходимости, пожертвования школе. Прошу Вас ответным письмом уведомить меня о ходе дела. Я хотела бы перебраться с обоими детьми в Пуну до начала самых сильных дождей. В этом случае в июле Джива Рао сможет отплыть из Бомбея в Англию.

Вверяю Вам как честному человеку свою законную просьбу.

Мирабаи,

махарани Сатапура

— В обеих подписях значится просто «махарани». Очевидно, Путлабаи не хочет называться «вдовствующей», а Мирабаи — «младшей», — заметила Первин, обдумывая содержание писем. — Из чего следует, что между ними существует конкуренция, причем обе выдвигают убедительные аргументы, основанные на том, что они пекутся о благополучии мальчика. Тут рассудить непросто, ведь вы никогда не видели никого из причастных.

Колин с одобрительным видом отхлебнул чая.

— Я читал отчеты Маклафлина касательно юного князя Дживы Рао. Судя по всему, он весьма своеволен, даже в столь юном возрасте. Не особенно увлекается математикой и литературой, однако любит рисовать животных.

— Кажется, сэр Дэвид мне говорил, что в семье есть еще и маленькая княжна.

— Да, княжна Падмабаи; родилась она, кажется, в 1914 году, то есть сейчас ей семь лет. — Колин отхлебнул еще чая. — Больше я про нее ничего не знаю.

Княжна не унаследует трона, поэтому Колхапурское агентство не проявляет к ней никакого интереса. Первин вздохнула и расправила плечи — они изрядно занемели.

— У вас тело болит?

Ее смутили и само его замечание, и прямота формулировки.

— Местами.

— Я помню, какая это мука — ездить в гари.

— Ничего страшного. Меня просто клонит в сон. — Первин было неловко, что он заметил ее утомление. Не хотелось, чтобы он думал, будто она недостаточно вынослива для поездки во дворец. — Можно я заберу письма к себе в комнату? Хочу еще немного почитать.

Сандрингем кивнул.

— Берите всю папку. Там лежит изначальное соглашение между правительством и махараджей Моханом Рао, правившим страной два поколения назад, а также письма его сына, махараджи Махендры Рао.

Собрав документы, Первин заметила:

— Странно, что махарани Мирабаи полагала, будто сын ее может выбраться из гор и отплыть в Англию в июле. В самый разгар сезона дождей. И вот еще вопрос: есть ли свидетельства того, чего именно махараджа Махендра Рао хотел для своих сыновей?

— Я знаю, что он изучал историю в Фергюссон-колледже в Пуне, но никогда в открытую не заявлял, что хочет того же и для сына. — Колин поставил пустую чашку. — В любом случае решение о его образовании предстоит принять вам.

— Я не собираюсь ни на чем настаивать. — Увидев явственный испуг у Колина на лице, Первин добавила: — Лучший способ действия — добиться, чтобы две махарани пришли к согласию касательно обучения князя. Тогда у них не останется ощущения, что одна выиграла, а другая проиграла.

Колин приподнял брови.

— А может, стоит спросить мнение мальчика?

Первин задумалась. Ей казалось совершенно немыслимым, что ребенку предоставляют решать, где он хочет учиться. Потом она с расстановкой произнесла:

— Я понимаю: вы сами выбирали область, которую будете изучать. Возможно, на Западе так принято. Но не в Индии, тем более что мальчику всего десять лет.

— Понятно, что нельзя забывать о разнице культур, — кивнул Колин. — Но через восемь лет этот мальчик взойдет на трон. Мне бы хотелось улучшить отношения между княжеством и Колхапурским агентством. Так не стоит ли создать у князя впечатление, что мы на его стороне? По договору между нашим правительством и княжествами британцы в случае кончины отца берут на себя опеку над несовершеннолетним. В данном случае роль опекуна будете исполнять вы.

Первин тщательно обдумала его слова.

— А опекуном детей, которые не наследуют трона, является махарани Мирабаи?

Колин покачал головой.

— Поскольку мужчины-правителя в княжестве нет, все женщины — члены правящего семейства — состоят под нашей опекой.

Эти ошеломительные новости подсказали Первин следующую реплику:

— Если мы отвечаем за все, мы не можем не учитывать того факта, что в обоих письмах махарани высказывают озабоченность безопасностью князя Дживы Рао.

— Бабушка тревожится о его здоровье. Мать формулирует то же самое несколько иначе.

— «Физическая безопасность», — уточнила Первин, заглянув в текст письма. — За последние два года там скончались два мужчины-правителя.

Колин глянул на нее, прищурившись.

— Вы на что-то намекаете?

— Не просто намекаю. Нам отчетливо и откровенно сообщают, что князя могут убить.

5. Без ноги

Слова вылетели — и Первин тут же пожалела, что не может взять их обратно. Лицо Колина застыло — ей оставалось только воображать, о чем он думает. Собеседница драматизирует — она ведь женщина, да еще и индуска. Первин прекрасно знала все эти стереотипы.

Потом Колин откашлялся и сказал:

— Смелое заявление.

— Возможно, я не права, — торопливо произнесла Первин. — Очень на это надеюсь. Но обе женщины явно встревожены, а махараджа Джива Рао — последний наследник-мужчина по прямой линии. Если его не станет, к кому перейдет власть?

— Насколько мне известно, такие решения принимаются только по факту. Иногда правительство выбирает кого-то из дальних родственников или достойного молодого человека из той же касты, но не принадлежащего к семейному древу: все зависит от возраста и пригодности.

— Меня возмущает, что Британская Индия решает, кому править княжествами независимой Индии. Ну и кто же самый вероятный кандидат на трон Сатапура? — осведомилась Первин.

Колин покачал головой.

— Я согласен, это выглядит как превышение полномочий, но на данный момент очередность наследования трона не наше дело. Мы лишь должны принять решение касательно образования махараджи Дживы Рао.

— Благополучия махараджи, — решительно поправила его Первин, потому что у нее возникло ощущение, что он чего-то недоговаривает. — Потому что кроме образования есть еще вопрос безопасности. Такая юридическая трактовка обязанностей британского правительства в отношении его подопечного представляется мне совершенно правомерной.

Вместо ответа Колин неловко поднялся и вышел. У Первин упало сердце — видимо, она все-таки переборщила. Однако он почти сразу же вернулся с еще одной папкой.

— Раз уж вы заговорили о безопасности: из этих бумаг вы сможете составить более точное представление о планировке дворца. У нас есть карта, основанная на наблюдениях Маклафлина.

Первин с интересом взглянула на сложную крупномасштабную карту, которую перед ней развернул Колин. На ней выделялись две постройки. Колин объяснил: первая — старый дворец, выстроенный в 1704 году, там по-прежнему проживает вдовствующая махарани; за ним находится двор, а дальше — дворец, построенный в 1905 году, где живут махарани Мирабаи и дети. Вокруг множество хозяйственных построек для слуг, огородов, небольших парков, складских помещений, конюшен, есть даже конный манеж.

— Входы на территорию расположены на северной и южной сторонах, — пояснил Колин, указывая. — Приехав на место, вы увидите северный.

Рассмотрев карту, Первин подумала: проникнуть тайком за стены дворцового комплекса невозможно.

— Надеюсь, что меня впустят. В противном случае окажется, что все наши дебаты по поводу безопасности и образования князя были зря.

— Я тоже на это надеюсь. — Колин аккуратно сложил карту и поместил поверх документов, которые Первин собиралась забрать к себе. — Завтрак Рама подаст в семь утра. Паланкин прибудет к девяти. До дворца вы должны добраться к полудню.

— Спасибо, что все организовали — и что дали мне ознакомиться с документами.

— Меня благодарить не за что. — Он подошел к своему креслу сбоку, поднял палку. — Я не думал, что юному князю может угрожать какая-то опасность. А теперь понимаю, что зря.

Выходит, она не так уж обидела его своими словами. Первин негромко пожелала ему спокойной ночи и отправилась на другой конец веранды в свою комнату.

Заперев дверь, которая вела на веранду, Первин умылась и почистила зубы, сливая воду из фарфоровой миски, стоявшей на тиковом умывальнике. Потом она еще поразглядывала карту, пытаясь все запомнить. Знала по опыту: прежде чем куда-то отправиться, нужно уяснить, как ты оттуда будешь выбираться. И вот наконец она задула свечу и легла.

Сон не шел. Москитная сетка не помогла — как минимум один гнус пищал у самого уха. Интересно, он внутри сетки или снаружи? Поди пойми. Комар удалялся, но каждый раз возвращался вновь и будил ее, едва она начинала проваливаться в сон. Да и других звуков вокруг хватало: снаружи квакали древесные лягушки, потом раздалось уханье сов. Первин наконец задремала, но ее разбудил громкий крик.

Она резко села в постели, а крик повторился; тут она поняла, что в темноте закукарекал ранний петух.

Утро явно еще не наступило — слишком темно. Первин нащупала спички на прикроватном столике, зажгла свечу. Французские часики у нее на запястье показывали пять утра. Но не прошло и десяти минут, как снаружи, разбуженные повелителем куриц, загомонили дрозды, кукушки и коэли. Птичьи голоса напомнили ей про Лилиан, ее попугаиху, оставшуюся дома в Бомбее. Интересно, как бы Лилиан отреагировала на такой переполох.

До четверти седьмого Первин читала документы при свете свечи, потом небо начало светлеть и за окном наконец-то проступил пейзаж — впечатляющая покрытая зеленью горная гряда. Наверное, на рассвете удастся сделать фотографию. Первин быстренько надела удобное сари из хлопково-шелковой ткани, взяла свой «Кодак» и отправилась на веранду, где дремала крупная белая собака.

Уже брезжило утро; собака подняла голову и смерила Первин взглядом. Первин поняла: это охранник, про которого говорил Колин.

— Дези, — ласково обратилась к собаке Первин, пытаясь сделать вид, что они уже добрые друзья.

Дези постучал хвостом по полу, потом снова опустил голову. Первин полегчало от того, что пес не видит в ней угрозы. Интересно, это ее уверенное приветствие сработало или Дези знает, что люди, ночующие в гостевых комнатах, по определению не опасны?

Шагнув вниз с последней, очень широкой ступеньки веранды, Первин огляделась, подмечая все, что пропустила при приезде. Сад был беспорядочно засажен деревьями-чампа, кустами-руи, бирманскими кассиями и тамариндами. Она рассматривала вымахавшие купы огненного шиповника, алых орхидей, высокие травы. Отличить цветы от сорняков оказалось почти невозможно — да и вряд ли отличие было столь уж существенным.

Сфотографировав рассвет над горами, Первин дошла до задней стены бунгало и там остановилась, увидев, какая вокруг кипит жизнь. Под кассией собралось целое семейство львинохвостых макак. Снаружи стоял крупный самец, которого Колин назвал Хануманом; он взглянул на Первин — во взгляде читался вызов: не приближайся.

Она медленно подняла фотоаппарат к лицу.

— Прочь, прочь! — выкрикнул мальчишка, подбегая к обезьянам. Они прыснули в разные стороны.

Первин подавила желание отругать мальчишку за то, что он испортил ей отличный кадр.

— Ты Мохит или Хари?

— Мохит. Знаете, Хануман со своим семейством сюда за одним приходит: воровать нашу еду. — Мальчик посмотрел на нее снизу вверх с заискивающей улыбкой. — Рама готовит завтрак к семи, но, может, вы хотите поесть раньше?

Первин улыбнулась в ответ, покачала головой.

— Нет, спасибо! Я позавтракаю в семь, вместе с Сандрингем-сагибом. А сейчас просто гуляю.

— И куда пойдете? — бодро спросил Мохит. Его, в отличие от официантов в Королевском конном клубе Западной Индии, явно не научили тому, что слугу должно быть видно, но не слышно. Ей это пришлось по душе.

— Я слышала, что с Маршал-Пойнт открывается замечательный вид на горную гряду. Туда далеко?

— Несколько минут ходу. Через железняковую рощу — там тропинка есть. Только осторожнее, мемсагиб. В листве змеи прячутся.

Первин приподняла подол сари, показывая застегнутые лайковые ботиночки.

— Хорошо. Спасибо.

Шагая через сад к роще, Первин думала о том, что слугу совершенно не смутило, что она в такой ранний час ходит по окрестностям одна. Возможно, сюда уже приезжали одинокие женщины-путешественницы. В этом случае наверняка это были англичанки — останавливались переночевать на пути в отдаленные поселения, где служат их мужья.

Возможно, англичанку бы и не смутило, что ей придется ночевать в одном доме с холостяком. У них же нет родни в Бомбее, которая переживает за их безопасность и репутацию. Более того, им, возможно, приятно общество Колина Сандрингема. Он не слишком молод, не слишком стар, при этом прямолинеен, что ей очень по душе. Вчера вечером у них возникли разногласия по нескольким пунктам, но он не принуждал ее встать на его точку зрения. И слушать умел хорошо.

Размышляя, Первин не сводила глаз с тропы. Небо светлело, впереди, за рощей, показался травянистый склон. Видимо, это и есть Маршал-Пойнт. Первин подошла ближе, потом замедлила шаг.

На склоне виднелись две человеческие фигуры. Только они не стояли прямо, а скорчились, как раньше обезьяны. Приблизившись, Первин разглядела, что перед ней двое мужчин, каждый на своем коврике — судя по всему, они занимались растяжкой. В том, что пониже ростом, — в жилете и дхоти — Первин, к своему удивлению, узнала по копне седых волос Раму. Вторым был англичанин — Колин. На нем были просторные хлопковые пижамные штаны и такой же жилет, как у Рамы. На руках Колина красиво прорисовывались мышцы, кожа казалась не столько розовой, сколько золотистой.

— Дальше назад. Выше. — Рама произнес это на маратхи, а потом положил ладони Колину на пояс: тот принял неудобную позу наподобие треугольника.

Первин тихонько продвигалась вперед — ей хотелось рассмотреть получше. Колин снова опустился на коврик и выгнулся, точно лук, касаясь животом земли. Через некоторое время он сместился из положения лука на бок, а потом поднялся. Они с Рамой стояли лицом к лицу, потом опустили ладони на коврик и переместили их вперед, задрав вверх заднюю часть тела, как это делают, проснувшись, собаки. Первин смотрела, как тела мужчин перетекают из одного положения в другое, и собственное тело вдруг показалось ей уставшим, заскорузлым, негибким. Она подумала, каково это — делать вот такую растяжку: вроде бы выглядит почти неприлично, а на деле довольно красиво.

Колин опустился на землю, стал плоским, как доска. Пролежал там долгую минуту. Потом снова изогнулся странной дугой — в этой позе он напоминал ей какое-то животное — и резко вытянул одну ногу высоко вверх. Пижамная штанина внезапно обвисла.

Первин моргнула, не веря своим глазам.

У Колина Сандрингема была культя — не хватало правой голени и ступни. Он не хромой, он безногий.

Она вспомнила, что накануне на нем были джодпуры и ботинки, время от времени он опирался на палку. Ходит дома в ботинках — наверное, у него больная нога. Теперь ей стало ясно, что вчера он надел протез, чтобы она ничего не заметила.

Странное дело: при всей вчерашней маскировке она все же обратила внимание на его увечье. А сегодня, когда он, без всякого протеза, плавно перетекал из одного положения в другое, казалось, что он так же силен и грациозен, как и Рама.

Теперь Колин стоял на голове, опираясь на согнутые в локтях руки. Она поразилась мускулатуре его предплечий и живота. Как можно так удерживать равновесие? Но тут взгляд его задержался на ней, и она внезапно поняла, что он увидел ее в просвет между руками.

Она стояла далековато, чтобы рассмотреть выражение его глаз, однако увидела, что торс его накренился вправо. Одним стремительным шагом Рама подскочил к нему и не дал завалиться в сторону.

Первин развернулась и неловко побежала прочь, гадая, опознал он ее или просто заподозрил, что за ним подглядывают. Лучше, наверное, сделать вид, что ее там не было вовсе, — пусть останется при убеждении, что она не проникла в сокровенную тайну его увечья.

Хотелось перед ним извиниться, объяснить, что она набрела на них случайно, что ее зачаровала красота их упражнений. Впрочем, то была лишь полуправда. Она осталась, потому что хотелось насытить взор видом Колина.

Ответ на вопрос, как лучше поступить, она получила, как только вышла на веранду к завтраку. Стол накрыли для двоих: для каждого вареное яйцо, два чапати и вазочка с красными ягодами. Подошел Рама, молча встал у стола.

— А Сандрингем-сагиб не придет завтракать? — смущенно спросила она на маратхи.

Он не сразу, но ответил на том же языке:

— Я не знаю, придет он или нет. Его удивило, что вы утром за нами подглядывали.

Уловив в его голосе упрек, она решила объясниться:

— Я пошла сфотографировать горы. Не знала, что вы тоже там. Это у вас такой утренний обычай?

— Да. Мы каждый день тренируемся, если нет дождя.

Ее очень смущало, что после этого открытия Колину, возможно, будет с нею неловко. Однако любопытство пересилило стыд.

— А давно вы обучаете Сандрингем-сагиба этим упражнениям?

— Почти год. — После этого он с вызовом добавил: — Ему это полезно для здоровья.

— Я видела, каким они его сделали сильным.

Глубокие морщины у Рамы на лбу слегка разгладились. Он кивнул, будто бы принимая ее похвалу.

Первин решила не отставать:

— Он вчера сказал, что был на войне, но не упомянул, что лишился ноги.

— Это не на войне было.

— Правда? — Она смотрела на Раму в надежде, что он продолжит.

— Он не любит про это говорить.

— Мне кажется, он прекрасно владеет своим телом, — заметила Первин.

Глядя мимо нее в гущу сада, Рама негромко заговорил:

— Когда он служил местным коллектором, он однажды приехал в одну деревню. Многие пришли поведать ему о своих невзгодах, дети их играли без присмотра. Одна девочка близко подошла к змее. К песчаной эфе.

Первин содрогнулась.

— Это одна из самых ядовитых змей в мире!

— Да, — коротко подтвердил Рама. — Змея зашипела, все стали умолять девочку не шевелиться. Но змея все готовилась на нее напасть. Тут Сандрингем-сагиб бросился вперед, чтобы змея отвлеклась от девочки и та смогла убежать. Вот эфа на него и напала.

— И укусила?

Рама мрачно кивнул.

— До ближайшего врача было два дня пути. Когда мы прибыли к доктору Эндрюсу, было уже поздно. Чтобы спасти Сандригем-сагибу жизнь, пришлось отнять ему ступню.

Первин закусила губу.

— И после этого его заставили остаться на государственной службе?

— Никто меня не заставлял, — раздался холодный голос Колина. Первин резко повернула голову и увидела его на веранде. — Прошу прощения, что прервал, но мне не очень нравится, когда такое рассказывают за моей спиной.

Рама поклонился, явно смущенный тем, что не оправдал доверия хозяина.

Первин густо зарделась и пояснила:

— Это я вынудила его на этот разговор. Меня очень впечатлила ваша тренировка.

— Сегодня гордиться нечем, — фыркнул Колин. — Я едва не шлепнулся лицом вниз. Это Рама меня спас — и уже не впервые.

— Не надо так говорить, — возразил Рама.

— Но это правда. Ты спас мне жизнь, когда по дороге из деревни заставил выпить этот мерзопакостный древесный сок. — Колин уселся за стол.

— Меня впечатляет, что вы согласились остаться в мофуссиле, — заметила Первин, как раз когда на веранде появился с чайником в руке мальчик, которого она видела в саду.

— А почему нет? — Колин расстелил салфетку на коленях. — Попасть на государственную службу в Индию было чертовски сложно. Работать я и так могу, вот разве что не бегаю. Пока я поправлялся, начальник департамента подыскивал мне место, не предусматривающее частых поездок. Эту должность мы сочли подходящей, потому что здесь политические агенты сидят на месте по полгода, весь сезон дождей. Кроме того, мне любезно предоставили Раму в качестве личного слуги. Можно было бы взять повара из деревни, но мне нравится стряпня Рамы.

— Я готовлю по аюрведе[17]. Как раз то, что нужно для исцеления, — уточнил Рама, наливая Колину чая.

Первин поблагодарила Раму улыбкой, когда он наполнил и ее чашку.

— А в сухую погоду вы всегда вот так упражняетесь?

— Ну, в плохую я упражняюсь даже больше. Для этого есть веранда. — Колин посмотрел ей в лицо. — Аюрведа и упражнения не только лечат тело. Они еще что-то делают с головой. Успокаивают.

Первин следила за Рамой: он пересек веранду, спустился по ступеням, исчез в саду. Его мягкая плавная поступь напомнила ей те необычные движения, которые она видела раньше.

— А эти упражнения как-то называются?

— Настоящее название — йога. Вы никогда не пробовали?

— Про йогу я знаю только то, что у индуистов это такой вид поклонения, доступный лишь очень благочестивым мужчинам. Поразительно, что Рама так хорошо ею владеет, что может еще учить и вас.

— Рама не родился слугой. — Колин намазал чапати тонким слоем гхи. — Он был жрецом в том краю, где я получил травму. Крестьяне позвали его на помощь, он сопроводил меня в больницу. Меня его общество утешало. А еще я мог ему платить — в отличие от крестьян. До того и он, и его семья жили едва ли не впроголодь, теперь он может посылать им деньги.

Первин попробовала ягоды — думала, что будет кисло, но почувствовала неожиданную сладость. История Рамы представляла собой типичный пример того, почему сельские жители покидали родные места. В родном доме Первин тоже работало шестеро слуг, и пять из них вынуждены были покинуть свои деревни, чтобы помогать деньгами родне.

Мысли Первин прервал голос Рамы. Она обернулась и поняла, что он все еще в саду и разговаривает там с худощавым мускулистым мужчиной в протертой до ниток жилетке и дхоти. Первин до того не знала, что в доме чужие.

Колин проследил за ее взглядом.

— Это Лакшман.

— Он тоже здесь работает?

— Нет, у него свое дело в деревне. Но он очень опытный и надежный человек — старший в артели носильщиков паланкина.

Рама умолк, мужчины обменялись долгим безмолвным взглядом. После этого Рама вернулся к столу и недовольно произнес:

— Лакшман пришел сообщить, что ни паланкина, ни носильщиков нет на месте.

Колин нахмурился.

— Ему же известно, что паланкин нужен сегодня.

— Два дня назад они отправились в Лонавалу, якобы ненадолго. Вернуться должны были вчера, но паланкин сломался. Какой-то плотник уже взялся за починку.

Первин с самого начала смертельно не хотелось перемещаться в паланкине. Когда мужчины несут тебя на своих плечах, это не только неловко, но еще и наверняка неудобно.

— А паланкин — это обязательно? Ведь до дворца всего восемнадцать километров. Я могу поехать верхом. — Она решила не думать о том, с каким трудом еще несколько дней назад садилась на Долли.

Колин медленно покачал головой.

— В джунглях есть места, куда лошадь по своей воле не пойдет. Особенно если услышит рев тигра или леопарда.

Первин и самой не очень-то хотелось его слушать, однако она не отступала.

— А почтальоны меня не могут отвезти?

Рама покачал головой.

— Они только что отбыли.

— А есть возможность нанять другой паланкин?

— На конюшне гостевого дома есть несколько старых экипажей, но не паланкинов, — сказал Колин. — Я всегда пользуюсь паланкином Лакшмана. Не переживайте. Рано или поздно они вернутся, тогда и двинетесь.

Первин совершенно не хотелось приезжать с опозданием.

— А можно сообщить во дворец, что у нас проблема с транспортом? Наверняка они смогут прислать за мной паланкин.

— Как уже сказал Рама, почтальоны уехали, так что, боюсь, письмо нам не отправить, — покачал головой Колин. — Да и в любом случае просить об услуге неразумно. Мы окажемся у них в долгу.

Об этом Первин не подумала.

— Ну, по крайней мере, лишний день здесь не будет потрачен зря. — Лицо Колина прояснилось. — Успеем подробнее обсудить ситуацию во дворце. А вечером я приглашу на ужин нескольких местных жителей. Для них будет целым событием познакомиться с женщиной-юристом, особенно в наших краях.

Первин не хотела обременять Колина — он ведь рассчитывал, что в девять утра она тронется в путь.

— Я рада буду поужинать с вашими друзьями, но чем еще мне занять день? Есть поблизости деревня, которую я могла бы посмотреть?

— Деревня есть, но она не слишком живописная, да и купить там почти нечего. А что вас интересует?

— Ну, я думала порасспрашивать, нет ли там другого паланкина. Чтобы двинуться в путь пораньше.

— Сожалею, но другого, скорее всего, нет, — ответил Колин.

— Тут заранее ничего не скажешь. Я могу взять одну из ваших лошадей, чтобы туда добраться? Одежду для верховой езды я привезла.

Колин посмотрел на нее с опаской.

— Берите, конечно, но я с вами поехать не смогу. Жду сегодня посетителя.

Первин сообразила: он просто не понял, что она пытается облегчить положение для них обоих.

— Ничего страшного. Мне не нужен сопровождающий.

Колин покачал головой.

— Тут недолго заблудиться, а еще можно упасть с обрыва, если ляжет туман. Вас должен проводить Лакшман.

— Благодарю.

Первин встала из-за стола в твердом убеждении, что погода лучше не бывает. То, что возникла проблема с транспортом, казалось ей подозрительным. Да, Колин хочет, чтобы она попала во дворец, — но вдруг кто-то другой иного мнения?

6. Подданные махараджи

Даже после целых двух недель тренировок в Королевском конном клубе Западной Индии Первин неуверенно чувствовала себя верхом на лошади. И кобылка по имени Рани, которую для нее выбрал Мохит, явно сразу же это поняла. Понял и сопровождавший ее Лакшман.

Они двинулись через лес по узким проселкам, местами подходившим к самому склону горы, — и тощая лошадка в яблоках никак не реагировала ни на повод, ни на шенкель. Через десять минут таких мучений Лакшман — он шагал рядом и жевал паан, которым его снабдил Рама, — отобрал у Первин поводья и отвел их обеих в деревню. Первин понимала досаду Лакшмана. Она уже задала ему вопрос, знает ли он владельцев других паланкинов, и получила отрицательный ответ.

Они двигались сквозь какие-то обугленные полуразвалившиеся постройки. Люди буквально жили среди руин: из досок, листов жести и тряпок сооружали подобие крыши. Крыши текли все долгие месяцы муссонов.

— Что тут случилось? — спросила Первин у Лакшмана. — Как будто пожар был.

— Когда махараджа умер от холеры, его солдаты все тут сожгли.

Первин опешила.

— Разве для борьбы с эпидемией необходимо жечь здания?

— Иногда да. Но во дворце на нас были сердиты. Это мы заразили махараджу, и он умер. — Голос Лакшмана звучал сухо и деловито.

Первин покачала головой. Ей вспомнились слова Колина о прогрессивном отношении махараджи Махендры Рао к здравоохранению, и она подумала, что он наверняка не одобрил бы действий, осуществленных после его смерти.

— А почта тут есть? — Первин подумала, что почтмейстер может оказаться надежным источником информации касательно наличия другого паланкина.

Лакшман отрицательно мотнул головой.

Да уж, совсем маленькая деревушка.

— А школа?

Он снова мотнул головой и выплюнул на землю красный сок бетеля.

Первин неуверенно спросила:

— А в каких деревнях есть школы?

— Не нужны в Сатапуре школы. Все в поле работают.

Выходит, покойный махараджа не считал необходимым заниматься умственным развитием своих подданных. Первин огорченно осведомилась:

— А другая работа есть, кроме как в поле?

Лакшман только передернул худыми плечами.

— Некоторые вроде меня, кому нравятся лошади и ослы, перевозят путников. Есть еще несколько лавок. Вы увидите наш базар.

Первин подумала: вряд ли прекрасные виды могут служить достойным утешением столь обездоленным людям. Ей стало досадно, что Колин не упомянул о том, в какой нищете прозябают жители деревни.

В школе, когда они изучали историю и современность, Первин любила фантазировать о том, какой могла бы стать Индия, если бы превратилась в лоскутное одеяло из маленьких княжеств, в каждом из которых правил бы индус. Юной Первин такой разнообразный и независимый субконтинент казался прекрасной мечтой. Сейчас же ей страшно было смотреть на то, с каким пренебрежением правящее семейство относится к своим подданным.

— А вот и базар, — сообщил Лакшман.

Первин вгляделась: на пыльной дороге стояло несколько обшарпанных деревянных лотков. Сбоку от них сидели мужчины в грубой домотканой одежде, с настороженными лицами. Никто не расхваливал свой товар, не хвастался его качеством. Ничего соблазнительного — в отличие от бомбейских рынков. Но Первин твердо решила не сдаваться.

Губы Лакшмана надменно изогнулись. Он как бы напоминал Первин, что не советовал ей сюда ездить, — и давал понять, что ничего лучше она не дождется.

Первин попыталась придать голосу бодрость:

— Лакшман, вы не подержите лошадь? Я хотела бы слезть и пройтись по базару.

Лакшман кивнул и подвел Рани к одной из лавок — там нашлась ступенька, и Первин смогла слезть. Первин поблагодарила его и отправилась осматривать рынок, чувствуя, что на нее устремлены все глаза. Полсекунды — и началась атака:

— Мемсагиб, мемсагиб, подойдите, купите!

Торговцы были очень худыми и явно мечтали хоть что-то продать. Но на прилавках лежали лишь орехи и зерно местного производства, а еще сахар и соль по тем же ценам, что и в Бомбее. Наконец Первин отыскала лоток со сладостями. Там продавали только плитки засахаренного кешью, так называемые чикки. Первин взяла три коробочки по одному фунту. Сложила их в джутовый мешок, который купила у другого продавца — дороже, чем на рынке Крофорд в Бомбее. Можно было бы поторговаться, но мешала жалость.

— Простите, зерно мне не нужно — я не готовлю, — обратилась она с улыбкой к старичку, продавшему ей мешок.

— Во дворец поедете? — спросил он осипшим голосом.

Первин тут же насторожилась, она считала, что ее поездка — секретное государственное дело.

— А где вы об этом слышали?

— Да все судачат, что дама-путешественница едет туда из гостевого дома.

— Да, но паланкин-то в Лонавале.

— Сломался.

Странно: новости дошли сюда из Лонавалы без телефона и телеграфа.

— А откуда вы узнали про задержку?

Старик указал на Лакшмана, все еще державшего лошадь.

— Он пришел из Лонавалы пешком, один.

— А другие паланкины в деревне есть?

Старик покачал головой. Первин расспросила еще нескольких торговцев, а потом — убедившись, что сделала все возможное, — вернулась к Лакшману: он сидел в тени дерева. Глаза закрыты, будто бы дремлет. Первин подумала, как, наверное, тяжело было добираться сюда пешком, и ей стало стыдно, что она заподозрила его в обмане насчет паланкина.

Лакшман встряхнулся, а Первин обратилась к нему:

— Спасибо, что привезли меня сюда. Все, что хотела, я посмотрела. В гостевой дом вернусь сама. Дорогу знаю.

— Лошадь вас невзлюбила.

Тут не поспоришь. Может, ей и не удастся заставить эту паршивую кобылку идти в нужную сторону. При этом Первин понимала: чтобы передвигаться в Сатапуре самостоятельно, ей придется приладиться к лошадям.

— Если она заупрямится и остановится, я просто слезу и поведу ее за собой. Обувь моя подходит и для езды, и для ходьбы.

Лакшман неохотно кивнул:

— Да, но…

Похоже, он думал, что, если не проводит ее обратно, ему заплатят только половину.

— Сколько я вам должна? — спросила она.

Он сказал: один анна, а она эту сумму удвоила.

Прежде чем снова сесть на Рани, Первин строго посмотрела ей в глаза и сообщила, что они направляются обратно в гостевой дом. Вряд ли, конечно, лошадь понимает маратхи, но в гостевом доме ее конюшня — и назад она действительно шла с большей охотой. Ехать верхом в одиночестве сперва было страшно, а потом в Первин пробудился азарт. Никто ей ничего не подсказывал — и, видимо, потому, что Первин была теперь здесь единственным человеком, Рани начала ее слушаться. Через пять минут Первин даже оторвала взгляд от лошадиной гривы и стала озираться по сторонам. Когда они снова въехали в лес, она повнимательнее рассмотрела бунгало, которое заметила по дороге в деревню. На чугунных воротах висела медная табличка с надписью «Райское пристанище». Сквозь решетку ворот было видно большое, явно новое, оштукатуренное бунгало в модном неогеоргианском стиле.

За оградой просматривался обширный сад с аккуратно подстриженными деревьями и кустарниками — яркий контраст с буйством зелени в гостевом доме. Первин задумалась, кто может жить в этом доме. Размерами он вдвое происходил государственную резиденцию Колина, а для местного врача выглядел слишком шикарно.

Первин послала Рани вперед. Так они и двигались не спеша, но тут сзади раздался топот — кто-то стремительно скакал по узкой дорожке. Первин несильно, но отчаянно ударила кобылку в бок, сдвигая ее к краю дороги. Они едва успели посторониться: мимо пронеслась галопом рослая вороная лошадь. Первин ждала, что всадник приподнимет шляпу и поблагодарит ее за одолжение, но он этого не сделал.

Ей оставалось лишь сердито посмотреть ему вслед. Всадник был индусом, в джодпурах и пробковом шлеме. Для крестьянина слишком разряжен — наверное, землевладелец, хотя ехал он не из «Райского пристанища».

Через десять минут Первин добралась до гостевого дома и сразу увидела, как Рама уводит в конюшню того самого вороного коня. Закончив, он вернулся к Первин и придержал Рани, пока она слезала.

— Кто приехал? — Она решила не выказывать перед Рамой свою досаду.

— Государственный инженер. На ночь останется.

— Понятно. — Видимо, это и есть тот человек, с которым у Колина была назначена важная встреча — из-за нее он не смог сопроводить Первин в деревню.

— Сандрингем-сагиб уже пообедал. Я принесу вам ланч.

Смыв пыль от поездки, Первин села за стол на веранде; трапеза ее ждала скромная: миска дала, несколько тарелочек с зеленью, парата и чашка чая. Впрочем, все оказалось вкусно. Она поблагодарила Раму и ушла к себе еще почитать переписку с дворцом — в основном это были письма предыдущего политического агента и покойного махараджи Махендры Рао. Судя по письмам, Махендра Рао интересовался стоимостью строительства школы в деревне, в которой только что побывала Первин, а также предлагал построить там завод по переработке зерна, вместо того чтобы продавать урожай на сторону. Первин порадовалась, что натолкнулась на эти сведения: можно будет в разговоре навести на те же мысли обеих махарани.

В половине пятого раздались голоса. Она вспомнила слова Колина о том, что к ужину, возможно, приедут несколько местных. Как же они рано, досадливо подумала Первин. Не будет возможности расспросить Колина, почему планы покойного махараджи так и не осуществились.

У себя Первин сидела в сорочке и нижней юбке, на выход же надела чистую белую блузку с кружевом из Шантильи и фиолетовое патанское сари с каймой, где были вытканы зеленые попугаи. Быстро соорудила на голове прическу-помпадур. Старалась не прикасаться к жемчужному ожерелью, когда натирала кожу пахучим маслом нима — оно отгоняло комаров.

Выйдя на веранду, Первин обнаружила, что тиковый стол, за которым она завтракала и обедала, накрыт к чаю. Опираясь рукой на край стола, Колин стоял лицом к индусу, который проскакал мимо нее в лесу. Она узнала его по могучему телосложению, хотя он снял ездовой костюм и сменил его на бежевую льняную пару, очень похожую на ту, в которой был Колин.

Застучали каблуки, возвестив о прибытии других гостей. Первин обернулась на звук и увидела мужа и жену индусов — они доброжелательно улыбались. Муж — на вид ему было лет шестьдесят — выглядел щеголевато, поредевшие волосы блестели от черной помады, какую обычно носили мужчины куда моложе; одет он был в костюм из легкой шерсти, явно пошитый в Европе. Его спутнице было под сорок, ее облекало очень светло-розовое шифоновое сари — без каймы, а значит, ткань, по всей видимости, произвели во Франции. Голову дама оставила непокрытой, чтобы все могли любоваться ее короткой стрижкой — волосы доходили до подбородка. Подойдя ближе, Первин разглядела у нее в ушах крупные бриллианты, заметила, что глаза подведены, а губы накрашены вишневой помадой.

Колин шагнул вперед, чтобы пожать джентльмену руку. Потом повернулся к Первин.

— Знакомьтесь: Язад и Вандана Мехта. Владельцы большой фермы неподалеку отсюда. Первин — поверенный из Бомбея, завтра двинется дальше.

— Я сегодня проезжала мимо вашего поместья, очень красивое, — сказала Первин, всматриваясь в незнакомую чету.

Кожа у мужчины была светлая, нос крупный, крючковатый — такие часто встречались у иранцев-зороастрийцев, эмигрировавших из Персии за последние семьдесят лет; женщина совсем на него не походила. Кожа цвета пшеницы, точеные скулы, как у дравидов[18], миндалевидные глаза.

— Как приятно познакомиться с образованной женщиной! — произнесла миссис Мехта, и в выговоре ее слышались влияние Англии, Индии и чего-то еще. Может, Франции?

— Я только начала профессиональную карьеру, миссис Мехта, — уточнила Первин, которую смутило столь восторженное приветствие.

— Зовите меня Вандана. У нас здесь так мало жителей, Колин и Язад почти родня и обращаются друг к другу по имени.

Язад — имя парсийское, Вандана — индуистское. Для Первин межконфессиональный брак был такой же невидалью, как то, что они тут обращаются друг к другу по имени, как вот Колин.

— Посетительниц мы здесь видим очень редко, — вступил в разговор Язад Мехта, протягивая ей руку. — Да и то в основном англичанок с узкими носами. Дама с полноценным парсийским носом — приятный сюрприз.

Первин смущенно улыбнулась и попыталась собраться с мыслями. Решила заговорить на гуджарати и вставить для верности парсийское выражение.

— Мои родители будут плеваться сахаром, если я посмею обращаться к людям себя старше просто по имени. Можно я буду вас называть дядюшкой Язадом и тетушкой Ванданой?

— Разумеется, — тут же согласился Язад Мехта, но по-английски, после чего повторил то, что сказала Первин, — видимо, жена его не знала гуджарати. — Считайте, что мы — ваше горное семейство.

— Правда, меня «тетушка» как-то старит, — заметила Вандана с озорной искрой в красивых глазах. — Мне нравится сообщать, что мы только что отметили мой двадцать девятый день рождения.

— Двадцать девятый день рождения Ванданы мы уже отметили дважды! — с усмешкой сообщил Колин. — Первин, хочу также представить вам Родерика Эймса из инженерного департамента Индийской гражданской канцелярии. Роди работает в Пуне, но несколько раз в году приезжает к нам по делам.

— Добрый день, мадам, — с округлым валлийским выговором поздоровался мистер Эймс.

Первин подумала: ну прямо маскарад какой-то. Вот перед ней женщина с короткой европейской стрижкой, но индуска; парс, женатый на индуистке, а тут еще и мужчина с английским именем и фамилией, при этом по телосложению и масти — индус. А объединяет их всех добродушный англичанин, называющий остальных по имени.

— Рада знакомству, мистер Эймс, — произнесла Первин, решив все-таки не называть его по имени — он ведь сказал ей «мадам». — А какими именно инженерными работами вы занимаетесь?

— Моя основная специальность — электричество, но я учился и на строителя, — ответил он с нескрываемой гордостью. — Направляюсь в Лонавалу. Там возникли проблемы с дамбой.

Первин вспомнила, что на всю округу есть лишь один паланкин. А вдруг Родерику Эймсу он тоже понадобится? Ей представилось: вот он едет в британско-индийский город по государственному делу, а она из-за этого не сможет добраться до индийского княжества.

— И как вы собираетесь туда добираться?

— Прибыл верхом, так и дальше поеду. — Он бросил на нее косой взгляд. — Вы ведь тоже сегодня ездили верхом, верно?

— Совершенно верно, — холодно подтвердила Первин, решив не рассказывать во всеуслышание, что Эймс едва не снес ее с дороги. Ей совершенно ни к чему, чтобы ее здесь считали хрупкой и беспомощной.

— Роди отлично знает дорогу — он бывал тут много раз. И страх ему неведом, — вступил в разговор Колин. — Прошу садиться. Рама сейчас принесет напитки.

У стола Родерик Эймс выбрал себе плетеный стул на самом краю. Вандана извлекла из расшитой бисером сумочки портсигар из слоновой кости и золотую коробочку, украшенную аметистовым цветком в кольце из бриллиантов.

— Кому еще «Собрание»? — осведомилась она.

— Я к тебе присоединюсь, — сказал Язад, доставая из нагрудного кармана плоскую серебряную зажигалку.

Родерик Эймс вгляделся в открытый портсигар, который ему протянула Вандана, а потом покачал головой.

— Первин? — Вандана приподняла тонко выщипанные брови. — Вы ведь у нас дама утонченная, не так ли?

— Мне не очень нравится вкус табака. — Первин старалась говорить без осуждения.

— Парсы считают огонь священной стихией и хранят его чистоту. Поэтому не курят. — Язад бросил на Первин покровительственный взгляд и полез в портсигар за собственной сигаретой.

Первин это обидело: он как бы сообщал всем присутствовавшим, что она человек отсталый, скованный древними традициями.

— Нет, спасибо, — отказался Колин.

Первин удивленно взглянула на него. Перехватив ее взгляд, Колин пояснил:

— Когда я был коллектором, я курил «Плейерсы». Но Рама указал, что табак угнетает глубокое дыхание, необходимое для йоги. Я теперь почти не курю.

— Доктор Эндрюс курит трубку. Любой врач скажет вам, что курение полезно для здоровья, — возразила Вандана, выдувая вверх колечко дыма. — Я все детство любовалась тем, как мужчины наслаждаются трубками, сигарами, сигаретами. Считалось, что дамам достаточно жевать паан, но от него зубы у меня становились такого ужасного красного цвета! Так что в Париже я перешла на сигареты — и ни разу об этом не пожалела.

Первин решила сменить тему разговора. Бросив взгляд на Родерика Эймса, она заметила:

— Как мне показалось, основной источник света в Сатапуре — огонь. А есть надежда, что в княжество проведут электричество?

Ответа она ждала от инженера, однако вмешалась Вандана:

— Ах, как я об этом мечтаю! — Она воздела руки, будто бы взывая к божеству. — Вы, наверное, решили, что мы тут ужасно отсталые без электричества и водопровода.

— Вовсе нет, во многих частях Британской Индии та же ситуация, — возразила Первин и покосилась на Колина. — Просто в Британской Индии все решения принимает правительство. А в Сатапуре это прерогатива княжеской семьи, не так ли?

— Да. — Колин, который пока так еще и не сел, слегка покачнулся, будто не устояв на протезе. — Именно им принадлежат земля и все водоемы — так что, даже если бы Мехта захотели построить электростанцию на свои средства, им бы это не удалось.

— У меня по этому поводу вопрос. — Вандана кокетливо надула губки. Потом похлопала по пустому стулу с собой рядом и продолжила: — Садитесь-ка поближе. У меня к Колину вопрос из области географии — это же его специальность. Ведь водопад возникает из-за слияния множества ручьев, верно?

— Ну, чтобы ответить, географа не нужно! Это и ребенку ясно, — снисходительно заметил Родерик.

Вот он, значит, какой. Первин бросила на него леденящий взгляд в отместку за неуважение к Вандане, он посмотрел на нее с полным безразличием.

— Ручьи вытекают из водоемов, которые находятся к северу от Сатапура, — принялась рассуждать Вандана. — Не означает ли это, что вода не является собственностью правящего семейства? А значит, мы можем ее использовать по своему усмотрению?

Родерик сжал губы в тонкую линию.

— Не могу сказать. Прецедентов пока не было.

— А что вы скажете как юрист, Первин? — Колин пристально глянул ей в лицо. Это льстило, но и смущало: юристы всегда осмотрительны, если их вынуждают делать заявления на публике. С другой стороны, Первин представилась возможность показать Эймсу, что они с Ванданой не просто безделушки на камине.

— Тут все неоднозначно, — начала Первин. — Можно, конечно, пойти в суд и заявить о происхождении воды, но на это есть очевидный контраргумент: на строительство на землях княжества требуется официальное разрешение. То есть добиться права на использование земли можно, но строить электростанцию все равно не разрешат.

— Это вопрос к юристу-мужчине, — подчеркнуто произнес Родерик Эймс. — Женщины ведь не могут быть барристерами, верно?

— На данный момент я работаю поверенным в Бомбейском президентстве, — ответила Первин. — И в королевских судах нет запрета на то, чтобы дела представляли женщины-юристы. Первая женщина-поверенный в империи, Корнелия Сорабджи, эсквайр, выступала в судах нескольких княжеств.

— Изумительно! — Вандана стряхнула пепел со своей сигареты в стеклянную пепельницу. — И поскольку мы как раз в княжестве, мы можем нанять вас в качестве адвоката.

Первин заколебалась. Перспектива выглядела довольно заманчиво, но назревал конфликт интересов.

— На данный момент я представляю Колхапурское агентство. Но могу вам потом кого-то порекомендовать.

— Вандана, а почему бы вам просто не попросить разрешения у премьер-министра? — вмешался Колин. — Вы ведь ему родня.

Первин навострила уши.

— Так вы принадлежите к княжеской семье?

— Да еще бы! — бодро подтвердил Язад. — Моя жена едва не вышла замуж за покойного махараджу. Вот только я покорил ее сердце.

— Он преувеличивает. — Нарумяненные щеки Ванданы порозовели гуще прежнего. — Я вовсе не из княжеского рода. Но у моей семьи всегда были связи во дворце, и в детстве я проводила там много времени.

Родерик, сидевший на просторном плетеном стуле, вытянул ноги. А потом заметил серьезным тоном:

— Существует поверье, что правители Сатапура якобы обречены на раннюю смерть. Поддержав эту традицию, миссис Мехта превратилась бы в очень молодую вдову.

Первин уже знала, что махараджа умер от холеры, а его старший сын погиб на охоте. Хочет ли Родерик Эймс сказать, что были и другие трагедии?

— Поверье необоснованное, — тут же вмешался Колин. — Младший брат покойного махараджи князь Сваруп живет и здравствует в собственном дворце.

— Равно как и на бомбейском ипподроме, — добавила Вандана и потушила сигарету в пепельнице на чайном столике. — Если этого плейбоя и ждет ранняя смерть, то разве что в форме самоубийства из-за карточных долгов.

Первин всмотрелась в Вандану — та сидела с прямой спиной, расправив плечи и слегка выставив вперед подбородок. Скорее готова подскочить с места, чем расслабиться за коктейлем. Первин подумала, что прямолинейность Ванданы можно использовать в своих интересах: выведать у нее подробности внутренней жизни дворца.

— А где нынче вечером ваши дети? — поинтересовался у Ванданы Родерик, и, хотя он улыбнулся, Первин показалось, что в словах его сквозит намек: негоже женщинам вмешиваться в дела за пределами собственного дома.

— А у нас их нет, — запальчиво ответствовала Вандана. — Парсы четко дали Язаду понять, что не признáют в наших детях единоверцев, да и мои родичи — если они еще живы — последовали бы их примеру.

— Трудно выживать в этом мире без поддержки родных, — негромко произнесла Первин, которой в язвительном ответе Ванданы послышалась скрытая боль. Она заметила, что сэр Родерик Эймс покраснел и поглубже уселся на стуле, как будто не ждал подобного ответа.

— Ну, если серьезно, нам и без детей забот хватает. — Язад положил ладонь Вандане на поясницу, дотронулся до ее кожи. — Мы с женой познакомились в Париже, где оба прекрасно проводили время. Пожили в Лондоне, отдыхать ездили в Швейцарию. Все время кочуем с места на место, настоящие бродяги. Не выйдет из нас хороших родителей.

— А я тоже бывала в Париже! — Первин улыбнулась, демонстрируя свою солидарность. Она же сама пострадала от парсийского брачного права. Юристы решили, что у нее нет оснований для развода с Сайрусом, а значит, она не может снова выйти замуж. Так что материнство ей светит только в таком вот виде — стать опекуном махараджи и его сестры.

Появился Рама с серебряным подносиком, на котором стояли напитки. Мужчины и Вандана взяли бокалы с золотистой жидкостью, видом напоминавшей виски. Первин покачала головой и оставила последний бокал на подносе. Ей не хотелось слишком уж расслабляться.

— Можно мне лайм с сахаром?

— Сию минуту. — Рама кивнул и исчез.

— Ах, какая хорошая девочка, — хихикнула Вандана и от души отхлебнула. Проглотив, она продолжила: — Любимые мои места в Индии — славное наше «Райское пристанище» и наше прелестное бунгало в Бомбее. В Бомбее мы живем рядом с клубом «Виллингдон». Я там играю в теннис и езжу верхом в Королевском конном клубе Западной Индии. Вы ни в одном из них не состоите в членах?

— Мы состоим в трех парсийских клубах, но не потому, что занимаемся спортом. Мистри слишком медлительны для тенниса, а вот тарелку с бараньим дхансеком опустошают запросто.

Все рассмеялись, кроме Родерика: он таращился на дно своего бокала.

— Что-то не так, дружище? — фамильярно обратился к нему Язад.

Инженер передернул плечами.

— На мою зарплату чиновника членство в клубах не оплатишь. Я из Харагпура, где посещение Клуба железнодорожников считается привилегией.

Первин расстроилась. Она вовсе не собиралась выхваляться и только теперь поняла, как могли истолковать ее ответ на вопрос Ванданы.

— Вот-вот! — Колин бросил на Родерика сочувственный взгляд. — Я такой же обделенный. Из всех индийских организаций я записан только в библиотеки: Сэссуна и Азиатскую.

— Но я слышал, что вы председатель клуба Азиатской библиотеки, — подмигнул ему Язад. — А это уже немало!

— Всего лишь соучредитель, — поправил его Колин, будто смущенный этой похвалой. — «Строители будущего» — группа индусов и европейцев, мы встречаемся каждые две недели, слушаем лекции ученых — в основном индусов, иногда англичан, бывает, что и представителей других национальностей. Разумеется, большую часть лекций я пропускаю из-за удаленного места службы. Но до меня доходят слухи, что клуб превратился в место дружеских встреч, на которых можно свободно высказывать свои мысли. Вы слышали про «Строителей будущего», Первин?

Она покачала головой, однако сама идея ей понравилась — напоминало клубы, в которых она состояла в Оксфорде. Впрочем, тот мир для нее давно канул в прошлое.

— Сегодня вечер особенный, ведь с нами Первин, — заметил Язад. — Вот если бы был фотограф, чтобы это запечатлеть! И куда они все деваются, когда нужны?

— Благодарю вас. — Первин была искренне польщена. — Кстати, у меня есть с собой фотоаппарат. Ничего особенного, простенький «Кодак».

— Можно сфотографироваться на западной веранде, там свет лучше. Поспешим! — Колин встал из-за стола и жестом пригласил всех следовать за собой.

Первин сходила за фотоаппаратом, а когда вернулась, все уже собрались. С веранды открывался отличный вид: с одной стороны горы, с другой — крыло гостевого дома. Из-под одного из кустов за ними наблюдал красавец Хануман, как будто они были актерами, дававшими для него спектакль.

— Ну, вставайте в ряд! — распорядилась Первин.

— А как же вы, Первин? Вся суть фотографии в том, чтобы запечатлеть ваш приезд! — воскликнула Вандана.

— И Роди тоже, — поспешно добавил Колин. — Ты почему не с нами?

— Ни к чему это. — Родерик Эймс стоял в нескольких метрах от Мехта и Колина. — При этом инженер уж как-нибудь управится с фотоаппаратом. Я с удовольствием вас сфотографирую.

— Но вы же тоже гость, мистер Эймс. Вы должны быть на снимке. — Первин отметила, что Мехта с ним почти не заговаривали, даже до его замечания по поводу водопадов. — Может, нас Рама сфотографирует?

Слуга неприметно стоял в тени веранды. На зов Колина он подошел ближе, Первин показала, как сфокусировать аппарат и щелкнуть затвором. Они приняли позы — Эймс скованно стоял справа от Колина, и вид у него был такой же недовольный, как и все это время.

Отвернувшись от него, чтобы посмотреть в объектив, Первин подумала, что инженер ведет себя довольно странно. Родерик родом из бенгальского города Харагпура, известного тем, что там изготавливали и ремонтировали поезда Британской Индийской железной дороги — выполняли эти работы в основном англо-индусы. Схема найма, использовавшаяся на железной дороге, вызывала сильное недовольство у стопроцентных индусов: им доставался один лишь неквалифицированный труд. При этом, поскольку у англо-индусов была своя сфера деятельности, они ею и занимались. Если Родерику удалось получить государственную инженерную должность, значит, он завоевал не одну стипендию и проявил исключительное трудолюбие. Причем там, где он учился, его скорее всего избегали белые и презирали индусы.

Сделали две фотографии, после чего группа распалась. Первин отнесла фотоаппарат к себе в комнату, вернулась и обнаружила, что все расселись на веранде вокруг карточного стола.

— Как вы собираетесь попасть во дворец? — поинтересовалась Вандана.

— В паланкине, если его починят. — Первин рассказала про поломку паланкина в Лонавале. — Хотелось бы, конечно, верхом.

Язад покачал головой.

— Рядом с гостевым домом местность нормальная, но дальше к югу в лесах довольно небезопасно.

— Ой, ну тебя, что ты говоришь! — резко оборвала его Вандана. — Вечно ты волнуешься по пустякам!

— Прошу вас, расскажите про этот лес. — Первин подалась вперед на плетеном кресле, которое ей было явно великовато.

— Там несколько раз видели каких-то чужестранцев. — Язад понизил голос и подпустил в него драматизма. — Возможно, их разыскивают власти Британской Индии. В лесу они живут, потому что там их никто не поймает.

— А есть надежные свидетельства их существования? — с сомнением спросила Первин.

— Безусловно, — подтвердил Язад и хлопнул себя по пиджаку, куда уселся комар. — Я их однажды сам видел. Ехал верхом и напоролся на них — они искали пищу. Один тут же бросился в погоню, схватил лошадь за повод. Другой взмахнул кинжалом — ну прямо чистая сцена из «Тысячи и одной ночи». Они вытащили у меня двадцать рупий наличными и чековую книжку. Правда, ни одного чека в Бомбейский банк не предъявили.

Первин подумала: странно, что Вандана не переживает по поводу опасности, которой подвергся ее муж. Может, она его попросту не любит? Первин бросила на Вандану взгляд — та явно была очень занята, поправляла на левом безымянном пальце кольцо с крупным бриллиантом.

— Что ж вы мне не сообщили? Я бы это вставил в отчет! — укорил его Колин. — Мне и так почти нечего сообщить в агентство.

— Честно говоря, мне несколько не по себе, — созналась Первин, устремляя взгляд на зеленые склоны за садом. А что, если за ними оттуда наблюдают?

Колин вдумчиво посмотрел на нее.

— Скорее всего, случай с Язадом был отдельным эпизодом. Я дважды ездил во дворец и никого не видел. Кроме того, я позаботился о вашей безопасности. Четыре носильщика понесут паланкин, и будут еще четверо на смену, причем с оружием. И с вами будет Лакшман!

Первин трудно было понять, почему Колин так расхваливает ее угрюмого сопровождающего. Она язвительно поинтересовалась:

— Лакшман что, наделен особыми способностями?

— В определенном смысле, — кивнул Колин. — Он не нуждается в оружии. Его уважают как старшего, и он знает здесь все стежки-дорожки.

— Да, мы нанимали его для транспортировки своих гостей, — подтвердила Вандана. — При этом Лакшман робеет перед чужаками. Он будет очень доволен, если вы попросите отнести вас в положенное место, чтобы оставить там приношения.

— Приношения? Кому? — По спине у Первин побежали мурашки. Оставалось надеяться, что речь не идет о настоящем жертвоприношении.

— Араньяни. — Это имя Вандана произнесла медленно, явно понимая, что Первин слышит его впервые. — Она — мать-покровительница всех лесных зверей. Местные устраивают в ее честь пуджу[19] перед началом сезона дождей. Ее почитают по всей Индии, но здесь известно, что именно она властна над дождями: если дождей выпадает особенно много и с наводнениями, значит, кто-то обидел какого-то зверя.

— А что, мало поклоняться основным богам и богиням, тем более что у некоторых из них сильно больше двух рук? — с усмешкой произнес Родерик.

Первин подозревала, что он христианин, но в любом случае шутка выглядела неуместно в смешанной компании. Разве Эймс не понимает, что люди с уважением относятся к собственным верованиям? Она бы никогда не позволила себе ничего подобного при индуисте.

Вандана, однако, ограничилась легкой улыбкой.

— Чем больше богов, тем лучше. Места у нас безлюдные. Я вот жалею вас, христиан: у вас всего один бог, чтобы ему молиться. Как он может услышать всех?

— У нас с вами, Первин, та же беда, не так ли? — Язад тихо усмехнулся. — Именно поэтому я слушаюсь советов Ванданы и, проезжая мимо святилища Араньяни, каждый раз оставляю там несколько рупий. Полагаю, она самая состоятельная одинокая дама во всем Сатапуре.

Первин заметила, с какой беспечностью Язад относится к индуизму, да и к родной зороастрийской вере. Впрочем, если он женился на иноверке, его наверняка изгнали и из семьи, и из агьяри.

— А я никогда не видел в этом так называемом святилище никаких монет, — передернул плечами Родерик. — Араньяни или кто-то еще сложили их себе в карман.

— Ну, если вы не видели монет, это не повод не оставлять приношений, — произнесла Вандана. — Может, именно защита Араньяни и хранит путников от нападений этих бандитов. Первин, отвезите завтра Араньяни несколько сластей, да и несколько монет.

Первин еще раз взглянула на горы — солнце садилось, и они меняли цвет. Выглядело очень красиво. Да, она нервничала, но предчувствовала, что ей понравится передвигаться по незнакомым местам, через горные джунгли.

Язад осушил второй бокал и жестом попросил Раму наполнить его снова.

— А когда мы возьмемся за карты? Вы ведь для этого нас пригласили, Колин!

— Верно, но вы еще об этом пожалеете. В Оксфорде у Первин была репутация опытного игрока, — сказал Колин и подмигнул.

Первин закатила глаза, пытаясь понять, почему он так отчетливо помнит вечер, про который сама она давно забыла.

— Это преувеличение, — поспешно возразила она. — Да и вообще, нас только пятеро, так что сыграть в бридж не получится.

— Я могу и так посидеть, — предложил Родерик Эймс. — Картежник из меня никакой.

— Ну уж нет. Раз вы здесь, будете играть — скоро появится доктор Эндрюс, будет вам шестой. — Вандана перевела взгляд с Эймса на стену гостевого дома. — А обязательно играть в бридж? Можно и в паплу. Для этого не нужно четное число игроков.

— Я в последний раз играл в паплу с бабушкой. Но почему бы и нет? — сказал Язад с усмешкой, которая начинала действовать Первин на нервы.

И все равно лучше уж общество Язада, чем Родерика Эймса.

Интересно, почему инженер явно не вписывается в компанию? — гадала Первин. Он чиновник на государственной службе, имеет полное право останавливаться в гостевом доме, да и Колин обращается с ним как со старым добрым другом. И тем не менее Родерик Эймс подчеркнуто держится в стороне от остальных. Возможно, дело в его англо-индийском происхождении: он не индуист, не парс, не англичанин — и при этом небогат.

В Индии предрассудки не сводились к тому, что белые управляют индусами. Та же зараза распространилась и на местных: у них возникла своя иерархия в зависимости от цвета кожи, религии, родного языка. Первин знала: если у уроженца Индии смуглая кожа и английская фамилия, пересуды вокруг него будут бесконечными.

7. Разыграть свою карту

Первин всегда считала, что за карточным столом открывается окно в душу. И действительно, через четверть часа после того, как Колин сдал карты, вся задушевность с Язада слетела и стал заметен его взрывной темперамент. Вандана играла рассеянно, ходила как придется и постоянно бомбардировала Первин вопросами по поводу разных людей из бомбейского света. Родерик Эймс, вопреки своему заявлению, что карты его не интересуют, игру знал хорошо и действовал умело — в ответ на его ходы Язад только хмурил брови.

Колину же, похоже, было решительно все равно, выиграет он или проиграет: бокал он к губам подносил реже, чем его гости, и время от времени бросал лукавый взгляд на Первин. Она все пыталась разгадать смысл этого взгляда.

Вдруг снаружи залаяли собаки, и Первин инстинктивно вздернула плечи. Вошел Рама в сопровождении сутулого джентльмена-европейца. Тот был почти лыс, лишь венчик рыжих волос обрамлял макушку, светлую кожу испещрили красные крапинки и веснушки. Маленькие глазки были водянисто-голубого цвета. Трудно было сказать: то ли он рано состарился под жарким солнцем, то ли уже перевалил за семьдесят. В любом случае выглядел он не слишком могучим.

— Добрый вечер, доктор Эндрюс! — Язад поднялся и с ироническим почтением поклонился эскулапу, одетому в сильно помятый саржевый костюм. — Вот и явился наш карточный чемпион. Боюсь, мы начали без вас — получается не игра, а черт знает что.

— Неважно. Продолжайте. — Врач опустился в кресло подальше от стола.

Колин положил на стол свою талью, налил чаю в чашку, отнес гостю.

— Вы, видимо, устали после длинного дня.

— Еще двое детей умерли от холеры, — сказал врач, с благодарным кивком беря в руки чашку.

— А Первин сегодня была в деревне! — заметила Вандана, с тревогой глядя на гостью. — Вы потом принимали ванну?

— Я… — Первин замялась, потому что не привыкла обсуждать столь личные вопросы в присутствии малознакомых людей. — Я обтерлась губкой перед вашим приездом. Мне никто не сказал, что в деревне есть больные.

— Признаков эпидемии пока не заметно, однако осторожность не повредит. — Доктор Эндрюс посмотрел на нее, нахмурившись. — А вы кто? По каким делам в этих краях?

Вмешался Колин:

— Мисс Первин Мистри — юрист на государственной службе, она направляется во дворец. Ее прислало Колхапурское агентство, и я очень этому рад.

«Юрист на государственной службе» было некоторым преувеличением, однако Первин решила не спорить. Зато она теперь знала, как ей лучше рекомендоваться.

— Если собираетесь во дворец, вы должны быть совершенно здоровы. — Доктор Эндрюс бросил на нее внимательный взгляд. — Там и так уже настрадались. Нельзя их заразить.

— Давайте все в качестве меры предосторожности вымоем лицо и руки, — предложил Колин. — Рядом со столовой есть ванная комната. Рама подаст ужин пораньше, если вы голодны.

— А как же карты? — воспротивился Язад.

— Как по мне, я готов закончить прямо сейчас, — сказал Колин. — Что можно выиграть в карты?

Вандана погладила мужа по плечу.

— Слишком часто мы проводим вечера за картами, потому что больше нечем заняться. Такого общества здесь не собиралось с прошлой весны! Давай возьмем от него все, что можно.

Первин совсем не удивилась, когда на стол поставили жареную курятину. Но прежде Рама подал охлажденный томатный суп, а еще рис, два вида маринованных овощей, картофельное карри и дал. Открыли две бутылки вина: кларет того же года, что и накануне, и шампанское. Воду не пил никто, кроме доктора.

— Мой повар обучался в отеле «Тадж-Махал» в Бомбее, — похвасталась Вандана Первин. — Не хотите навестить нас завтра? Накормлю вас завтраком или ланчем, как скажете.

Первин замялась.

— Было бы замечательно, но я, скорее всего, уеду рано утром.

— Туда пути три часа. Выезжать в самую рань не обязательно. — Вандана задумчиво потягивала шампанское.

Первин ее замечание удивило.

— Так вас совсем не пугают бандиты, которые ограбили Язада?

— Не пугают, и я не единственная дама, которая ездит верхом по лесу! — Вандана победоносно глянула на мужа. — Пусть эти бандиты только попробуют ко мне сунуться! Да в мои времена и не было никаких бандитов. Все любили ездить во дворец. Там было весело и оживленно.

Первин, несколько воспрянув, попросила:

— А вы не расскажете мне про махарани?

— Разумеется! — Вандана положила вилку и нож и подалась вперед, явно радуясь возможности посплетничать. — Вдовствующая махарани — ее все называют раджмата[20] — была очень властной. Всех нас наставляла, как надо себя вести, даже тех, кто обречен всю жизнь оставаться в стенах дворца. Именно от нее я узнала о важности приметных украшений. Мне она в качестве приметы посоветовала бриллианты. Отличная мысль!

— И для тебя, и для месье Картье, — вставил Язад и рассмеялся собственной шутке. — Якобы даже на портсигаре должны быть бриллианты.

Почти все драгоценности, подаренные ей на свадьбу пять лет назад, Первин продала, чтобы заплатить за обучение в Оксфорде. Она улыбнулась и заметила:

— Боюсь, единственное мое приметное украшение — наручные часы. Я путешествую налегке.

Вандана потянулась и постучала по стеклу часиков Первин.

— «Лонжин». Недурно.

Первин, слегка обидевшись, попросила:

— А не могли бы вы подробнее описать характер вдовствующей махарани?

— Ужасно строгая! Если мы, дети, кричали и носились по зенане, она вечно нас ругала. Зато щедра на подарки. — Подавшись вперед, Вандана осведомилась: — Какие вы ей подарки привезли?

Подарки? Об этом и речи не было.

— У меня ничего нет. Я…

— Без подарков нельзя, — отрезала Вандана, наморщив лоб. — Колин, расскажите ей, что с вами произошло!

Колин ловко смешал рис с далом, а потом ответил:

— В прошлый свой визит я привез жестянку печенья из «Фортнум и Мейсон». Но печенье отвергли, оно вернулось со мною обратно.

Вандана театральным жестом швырнула салфетку на стол.

— Скорее всего, именно из-за этого бестактного подарка вас и не приняли!

— Да неужели? — ошарашенно спросил Колин.

— Безусловно. Именно поэтому она и попросила вас рассказать еще раз! — пошутил Язад.

А вот Первин, которая и жестянкой с печеньем-то не запаслась, было совсем не смешно.

— Думаете, засахаренные кешью, которые я купила в деревне, не подойдут?

— Только не чикки. Они к зубам прилипают! — заявила Вандана и передернулась.

— А травы от Рамы? — подмигнул Язад.

Первин его слова озадачили.

— Вы предлагаете отвезти им в подарок травы, которые используют в качестве приправ? Вряд ли махарани сами готовят пищу.

— Нет, я имею в виду лечебные травы, — поправил ее Язад. — Здесь есть травы, которыми пользуются индийские целители, и они очень хорошо растут в сезон муссонов. Все знают, что Рама владеет даром исцеления и умеет собирать травы, верно?

— Он научил меня опознавать брахми и ашвагандху, — вставил Колин. — А еще есть очень красивый кустарник, который растет буквально повсюду, называется датура[21]. Цветочки такими раструбами, они приглушают даже самую беспощадную боль. Он мне несколько раз делал из них отвар.

— Кажется, я видела этот куст у веранды, когда утром ходила гулять. — Первин посмотрела через весь стол на Раму, который стоял в тени у дверного проема. — Это и есть датура?

— Да. Только несведущим к ней нельзя прикасаться. — Голос Рамы прерывался. — Семена могут убить.

— Он прав! — подтвердила Вандана, отправляя в рот последнюю вилку картофельного карри. — Но привозить во дворец лечебные травы неуместно. Даже если вы привезете хорошие, они заподозрят в них отраву!

— Не очень-то я верю в целительные свойства этих трав. — На лице доктора Эндрюса читалось неудовольствие. — Растения растут на разной почве. Дозировку не проконтролируешь.

— Тогда сбережем мысль Язада на будущее, — предложил Колин. Тарелка его опустела, глаза поблескивали. — Я придумал одну вещь. У меня есть нераспакованный ящик с книгами, который доставили до начала муссонов. Полагаю, детские книги там есть тоже. Вот и выберете подарки для князя и княжны.

— Что думаете, Вандана? — Первин очень не хотелось ехать с пустыми руками.

Вандана склонила голову набок, подумала.

— Это приемлемо, если книги совершенно новые и заграничные. А что до махарани, вам могу помочь я. У меня еще не распакованы чемоданы после последней поездки в Европу, там полно прелестных безделушек.

— Нет, я не могу брать вещи у вас. — Первин разволновалась, хотя и была уверена, что Вандана сделает самый правильный выбор.

— Да вы не переживайте, — вмешался Колин, приязненно глядя на Вандану. — Благодарю вас, Вандана.

— Договорились! — Миссис Мехта хлопнула в ладоши. — Приезжайте ко мне завтракать, заодно расскажу вам подробнее про дворец.

— А в каких вы отношениях с обитателями дворца? — спросила Первин. Лучше не упоминать Вандану во дворце, если у нее сомнительная репутация, а судя по обилию косметики и крашеным волосам, так все и было.

— Она князю двоюродная, — сказал Язад, которому явно делалось не по себе, когда его исключали из разговора. — Часто бывала там в детстве. Но теперь жена моя скорее выбросит свои драгоценности к павлинам, чем переступит порог дворца. Я ей не раз говорил: кто старое помянет… Но она не желает иметь с ними ничего общего.

— Ваши родители расстроились, что вы не вышли замуж за махараджу? — предположила Первин.

Вандана посмотрела на канделябры на столе, будто выискивая в пламени ответ. И после паузы заговорила:

— Да, расстроились. Но мне такая жизнь больше по душе. Больно оно надо — становиться индийской царицей! Попадете в Сатапурский дворец — сама увидите, какую затворническую жизнь ведут мать и вдова покойного махараджи. Сидят в этой зенане с того самого дня, как вошли в нее невестами, и до самой смерти. Да, княгиням дарят драгоценности — но какая от них радость, если ты не выходишь из дома? А вот махараджа может ездить куда пожелает.

— Некоторые махарани отказываются от пурды и путешествуют, — заметила Первин. — Например, Сунити, махарани Кох-Бехара. Она вращается в лондонском свете. А ее дочь Индира, насколько я знаю, известная светская дама.

— Встречала я этих дам из Кох-Бехара, когда путешествовала по Европе. — Вандана провела ладонью по блестящим волосам, лежавшим почти неподвижно. — Такую свободу можно обрести только в том случае, если вдовствующая махарани не держит девушек, входящих в семью, в большой строгости. Но здешняя махарани очень властная. И вдова покойного махараджи, Мирабаи, всегда была у нее в подчинении.

Первин очень заинтересовал этот рассказ.

— А как вы полагаете, махарани Мирабаи добровольно соблюдает пурду?

Вандана пожала плечами.

— В жизни ее не видела. Но она родом из Бхора, родители давали ей некоторую свободу. Насколько я знаю, в пять лет ей подарили охотничью винтовку, и она каждый день ездила верхом. А пурду стала соблюдать только в Сатапуре.

— По вашим словам выходит, что все махарани Сатапура живут будто в тюрьме, — заметил Родерик. — А ведь большинство женщин только о том и мечтает, чтобы кто-то исполнял все их желания.

— Мечтать не вредно, дорогой! — откликнулась Вандана, и все рассмеялись.

Родерик густо покраснел.

— Пурда — это не привилегия, а жизнь, полная ограничений, — бесстрастно произнесла Вандана. — Махарани обязана ездить на поклонение в семейный храм — до него несколько километров, — но и туда ее везут в закрытом паланкине. Никому не дозволено видеть ее лицо.

Колин откинулся на спинку кресла и негромко произнес:

— Насколько мне известно, пурда — распространенный обычай у магометан, но почему ее соблюдают и индуисты?

— У нас, индуистов, есть укоренившееся представление, что соприкосновение с низшими кастами вредоносно, — произнесла Вандана, поворачивая к нему лицо куда более серьезное, чем раньше. — Именно поэтому неприкасаемых не допускают в храмы, а многие брамины выходят из себя, даже если тень человека низшей касты падает им под ноги. Вторая причина в том, что, если никто не знает махарани и княжон в лицо, у них больше шансов остаться в живых, если во дворец проникнут враги.

— Гандиджи, выступая в Бомбее, защищает права неприкасаемых, — заметила Первин. — И у нас теперь уже не то общество, где один король пытается отнять трон у другого.

— Так речь не о королях, а о князьях, — вставил Родерик. — Правителей княжеств называют этим словом, потому что они подданные Георга V, нашего короля и императора.

Первин задела его неуместная поправка. Однако именно благодаря Родерику она вспомнила, что вряд ли разумно упоминать имя Мохандаса Гандиджи в официальном месте. Нужно срочно сменить тему. Первин посмотрела на врача, который едва ли не дремал в своем кресле. Вот бы задать ему прямой вопрос касательно гибели князя Пратапа Рао и его отца. Но это слишком деликатная тема, не для прилюдного обсуждения. Первин заговорила как можно уважительнее:

— Доктор Эндрюс, было бы интересно узнать, каково это — заниматься медициной в независимых княжествах. Кто вам платит, где ваш кабинет?

Доктор Эндрюс поднял голову и ответил:

— Я сотрудник Индийской медицинской службы, нахожусь в подчинении у Колхапурского агентства. Живу и работаю в небольшом бунгало рядом с деревней. Половину здания занимают приемная, операционная и палата для тех, кто нуждается в круглосуточном наблюдении. При мне две медсестры и еще несколько помощников. В Индии я с 1885 года, мне случалось работать одному, так что я очень признателен махарадже за дополнительную финансовую поддержку.

— А ваши сотрудники — индусы? — Первин заинтересовала возможность того, что здесь можно зарабатывать иначе, чем крестьянским трудом.

— Да, и они постоянно твердят, что я должен применять травы Рамы, а не нормальные медикаменты. — Доктор вздохнул. — Некоторое время у нас работала сестра-ирландка, но она не выдержала жизни в такой изоляции.

— Мы с Язадом приглашали ее к себе в поместье, но она так и не приехала. Видимо, слишком много о себе мнила и не желала общаться с индусами. — В голосе Ванданы звучала обида.

— А может, ее просто смутило ваше общественное положение? — мягко предположил Колин.

— А, так вот в чем она вам втайне призналась! А вам-то она нравилась, Колин! — отрывисто произнесла Вандана.

Колин покраснел.

— Не играю я в такие игры, Вандана.

Первин удивилась, что ощутила то же краткое, но острое чувство досады, как и раньше, когда размышляла о том, останавливаются ли в гостевом доме другие одинокие женщины. Не будь это совершенно непредставимо, она приняла бы собственную реакцию за ревность.

Доктор Эндрюс встал, придвинул свой стул к столу.

— Я не охотник до сплетен. Поеду, мне завтра работать с раннего утра.

У Первин упало сердце. Если доктор уедет, не удастся расспросить его про смерти во дворце. Она сложила салфетку и поднялась.

— Позволите с вами пройтись, доктор Эндрюс? Снаружи очень темно.

— Нет нужды, — отрывисто ответил доктор. — Я возьму лампу в конюшню.

— Вот и отлично! Пройдусь с вами, а потом принесу лампу обратно. — Первин твердо решила переговорить с доктором и вышла с ним вместе, проигнорировав озадаченное выражение на лице у Ванданы.

Первин думала, что снаружи стоит тишина, однако их встретила какофония звуков: шорохи насекомых, далекое завывание — мелкие кошки или крупные? Они зашагали по заросшей мхом тропинке, пес Дези бежал рядом с Первин.

— Что за бред вы затеяли? — Похоже, доктор Эндрюс сильно сердился. — Вас беспокоит что-то по здоровью?

— Нет-нет, — торопливо ответила Первин. — Просто я хотела бы знать подробности вскрытия тел покойного махараджи и его старшего сына.

— В высшей степени странная просьба. Зачем? — Голос зазвучал жестко.

Первин, стараясь не выдавать обиды, пояснила:

— Мне предстоит посетить дворец по поручению Колхапурского агентства. На мой взгляд, кончина правителя и его преемника в течение менее чем одного года настораживает.

Доктор был мал ростом — метр шестьдесят с небольшим. Но тут будто вырос и посмотрел на Первин сверху вниз.

— Речь идет о конфиденциальных сведениях.

Таким тоном судья выносит порицание адвокату.

— Правительство поручило мне принять решение касательно будущего махараджи, — пояснила Первин. — Если существует вероятность того, что старшего брата убили, это веский повод отправить младшего за границу.

— Князя Пратапа Рао убил зверь, не человек. Разве Колин вам об этом не сказал?

— Сказал, но как вы объясните тот факт, что между гибелью махараджи и его сына прошло всего одиннадцать месяцев?

Как будто подчеркивая важность вопроса, Дези заскулил и поднял на доктора глаза.

— Обычное совпадение. — Доктор заговорил мягче: — Махараджа Махендра Рао заразился смертельной болезнью после посещения деревни, где как раз начиналась эпидемия холеры. От того же недуга погибли и двое слуг, которые за ним ухаживали. Переболели и другие слуги и члены семьи, но им помогли лекарства.

Первин пристукнула комара у себя на локте.

— Да, это трагедия. А что вы можете сказать о гибели старшего брата князя Дживы Рао? Мистер Сандрингем описал ее лишь в общих чертах, но я нашла в документах, которые он мне показал, несколько подробностей.

Доктор с укором сжал губы. Помолчав, сказал:

— Князя загрыз тигр или леопард. Про такое не рассказывают при дамах.

— Если тело было сильно изуродовано, как его опознали? У вас не осталось сомнений? — гнула свое Первин.

— А кто еще это мог быть? На молодом махарадже и его дяде, князе Сварупе, были одинаковые сапоги с княжеской эмблемой. Те же сапоги нашли и на теле. Одежды почти не осталось, но, судя по обрывкам ткани, речь шла о том самом ездовом костюме, который мальчик надел утром. Я знал и параметры его тела, и цвет кожи — я же был его врачом.

Первин вгляделась в темноту, подумав, что доктор говорит дело.

— Понятно. А какие обстоятельства привели к его смерти? Как так — леопард утащил ребенка, и никто не вмешался, не застрелил зверя?

— А так, что махараджа был очень своеволен. Участники охоты мне сказали: мальчик сильно переживал, что зверя может застрелить не он, а его дядя — опытный охотник. Махараджа устроил скандал и настоял на том, чтобы вооруженным на охоту ехал он один. Да, его учили, но много ли опыта у тринадцатилетнего ребенка? — Врач вздохнул, перекинул фонарь в левую руку — похоже, правая у него болела. — Все остальные обязаны были подчиняться его прихотям. Вот и пошли с голыми руками, хотя в седельных сумках было оружие.

— Дайте мне фонарь. — Первин протянула руку, и врач передал ей свою ношу. — Но ведь леопарды очень осторожные звери, верно? Почему этот вышел на открытое

место?

— Мне кажется, мальчик слишком к нему приблизился. Зверь его увидел и разъярился.

— Кто сообщил вам все эти подробности? — спросила Первин, только сейчас заметив, что латунная ручка фонаря довольно сильно нагрелась.

— Тот же самый дядя правителя, о котором я вам уже говорил: князь Сваруп, который долго и безуспешно его искал. Подтверждение его рассказа я получил при отдельной беседе с мистером Басу, наставником князя, и этим типом, который исполняет роль придворного шута.

Металлическая ручка ощутимо жгла ладонь, но Первин ее не выпускала — не хотелось отвлекать врача.

— Какой ужас — смотреть, как ребенка тащит прочь зверь!

Доктор склонил голову набок, будто обдумывая ее вопрос.

— Свидетелей не было. Охотники поняли, что мальчик уехал вперед, а потом просто его потеряли. И аристократы, и грумы провели в поисках всю ночь, потом им на помощь прислали дворцовую стражу. На следующее утро князь Сваруп обнаружил останки мальчика. Именно он принес тяжелую весть во дворец. С тех пор я постоянно тревожусь за здоровье махарани Мирабаи.

— Какой кошмар. — Первин волновалась все сильнее, ручка фонаря становилась все горячее. — Если у махарани Мирабаи проблемы со здоровьем, об этом нужно сообщить властям. Она, по сути, регент после кончины мужа.

— Я уже два года ее не видел, но, судя по сообщениям, она страдает меланхолией.

— В каком смысле? — не без скепсиса спросила Первин. Меланхолией принято было объяснять все, от алкоголизма до необщительности, особенно если речь шла о женщине.

— До смерти мужа она ездила в гости к другим княжеским семействам, пользуясь пурда-каретой. Появлялась на официальных мероприятиях — разумеется, под вуалью. Теперь — нет. Говорят, что она не отпускает от себя ни князя Дживу Рао, ни княжну Падмабаи. Не принимает посетителей, даже не ходит молиться в дворцовый храм. Я слышал, что отношения со свекровью у нее натянутые.

— А откуда у вас все эти сведения? — Эти слова Первин произнесла торопливо, потому что ручка стала совсем уж горячей, а кроме того, она услышала, что кто-то еще вышел из бунгало и расхаживает по веранде.

Врач кашлянул и ответил:

— От Оуэна Маклафлина, последнего сатапурского агента. У него были тесные связи с рядом придворных, в том числе и с нынешним премьер-министром князем Сварупом, которого он и назначил на эту должность.

У Первин осталось множество вопросов, но время почти истекло.

— А существует какое-то современное лекарство от меланхолии? Я бы отвезла его во дворец.

— Если бы! — ответил врач. — Нет такого лекарства, как и лекарства от холеры.

Первин поставила лампу на дорожку, понимая, что более доктору ее помощь не нужна. Похоже, руку она все-таки обожгла.

— Может, еще появится.

Врач перевел взгляд с лампы на нее и качнул головой.

— Не привыкли вы к тяготам жизни в мофуссиле. Тревожно мне, выдержите ли вы это путешествие. — Он помолчал. — А руку обмотайте тканью, смоченной в холодной воде.

Первин задели его слова, а еще она ругала себя за то, что все-таки слишком долго продержала в руке лампу.

— Ожог несерьезный.

— Получите серьезный, если будете задавать слишком много вопросов. Это то, что мне сказали по ходу последнего визита во дворец. — В тихом голосе звучала зловещая нотка.

Это что, угроза?

— У юристов работа такая — задавать вопросы. Именно поэтому меня и наняли в Колхапурское агентство.

Врач запустил руку в переметную сумку и вытащил оттуда маленький незажженный фонарик — ручка была обмотана кожей. Отодвинув шторку, он достал изнутри свечку и прижал фитиль к нагревшемуся фонарю, стоявшему на земле. Когда фитиль вспыхнул, врач пробормотал:

— Очень сомневаюсь, что в Сатапурском дворце вы узнаете больше, чем узнал я.

Видимо, и он задавал вопросы касательно этих смертей — и ему указали на дверь. Вот откуда его обиженный тон. Отбросив все нараставший скепсис, Первин произнесла:

— Благодарю вас за этот разговор. Спокойной ночи, доктор Эндрюс.

— Спокойной ночи, мисс Мистри. — Он с неожиданной легкостью вскочил в седло, жестом попросил ее передать ему его фонарик. — И как бы оно там ни было — удачи!

8. Между строк

Доктор ускакал, и ночь черным шелковым покрывалом сомкнулась вокруг Первин. Внутри всколыхнулся былой страх — она заперта в тесном темном пространстве, дыхание перехватило. Первин подумала, каково было князю Пратапу Рао, когда он нагнал леопарда, которого собирался убить, и сам оказался добычей. Может, зверь ласково его облапил на миг, прежде чем погрузить в плоть зубы? Она слышала, что крупные кошки так поступают, чтобы жертва успокоилась и не трепыхалась.

От мыслей про все эти ужасы Первин отвлекли перестук каблуков и голос Ванданы.

— Первин, если вы там, откликнитесь! — Вдалеке запрыгал свет фонаря. — Мы вас повсюду ищем!

— Тут я! — Выкрикнув эти слова, Первин поняла, что ведет себя как школьница.

— Выходит, доктор уехал? — спросила Вандана. Рядом с ней стоял Язад, Первин обратила внимание, что в руке у него такой же металлический фонарь, но держит он его перчаткой.

— Да. — Хорошо еще, что они не прервали их напряженный разговор.

— Вот и отлично. Утром завтракаем вместе. Приезжайте в любое время — главное, не забудьте!

— Хорошо. — Первин решила, что заранее продумает, какие вопросы задать. — Темнота какая. Вам не опасно ехать домой?

— Дорогу мы знаем, и грум из гостевого дома пойдет впереди с фонарем. Правда, может, он уехал с доктором.

— Нет. Доктор Эндрюс был один.

Мохит, мальчик, который утром помогал ей сесть верхом, вышел из тени и вежливо обратился к ним на маратхи:

— Сагиб, мемсагиб, привести вам лошадей?

А Первин-то думала, что поблизости никого нет. Она вгляделась в Мохита, гадая, много ли он понял из их с доктором Эндрюсом разговора. Остается надеяться, что недостаточно, чтобы разнести слухи по деревне.

— Главный вопрос, найдете ли вы дорогу через сад до веранды, — сказал Язад. — Раз уж мы вас отыскали, нужно вернуть вас Колину. Он очень хотел, чтобы вы попробовали пудинг, а потом отобрали детские книги.

— Веранду же отсюда видно, — вскинулась Первин. Не нравилось ей, когда с ней сюсюкают. — И вообще, вон кто-то идет с фонарем.

Единственное, что ее расстроило, — в приближающемся пятне света виднелся силуэт Родерика Эймса, а не Колина.

— Увидимся с утра пораньше! — попрощался Язад.

— Спокойной ночи. — Первин передала фонарь, о который обожгла руку, Мохиту, чтобы тот его убрал.

— О чем вы разговаривали с доктором? — Голос Эймса звучал повелительно, как будто она нарушила какие-то негласные правила.

Допустим, мальчик с конюшни и догадался, о чем речь, но у Первин не было никакого желания что-то рассказывать Эймсу. Она размашисто зашагала по тропинке в сторону веранды и ответила на ходу:

— Я пожелала доктору спокойной ночи, как и супругам Мехта. Наверное, нужно того же пожелать и вам.

— Да, вы бы ложились, — заметил Родерик. — Завтра вас ждет очень утомительный день.

Первин бросила на него сердитый взгляд, и тут на веранде появился Колин.

— Хорошо, что вы вернулись. Рама обидится, если вы не попробуете его пудинг. А ты, Роди? Еще чашечку кофе — или, может, чего покрепче?

— Нет. Мне завтра в шесть утра в дорогу. — Родерик отвесил им небрежный поклон и зашагал по веранде к двери, за которой, видимо, находилась его комната. Первин заметила, что он обернул ручку фонаря бумажной салфеткой. Похоже, все здесь знали, как обращаться с фонарями, — кроме нее.

— Вам чаю или кофе? — спросил Колин, входя вместе с Первин в столовую. — Рама приготовил и то и другое.

— Чаю, пожалуйста. И я попробую карамельно-молочный соус. Видно, что он очень густой, — сказала Первин, усаживаясь за стол. Только у ее тарелки стояла стеклянная вазочка с золотистым пудингом.

Колин с улыбкой произнес:

— Надеюсь, беседа с доктором оказалась полезной.

На деле Первин не узнала почти ничего, кроме того, что доктор не очень верит в успех ее миссии.

— Вы дальновидно поступили, пригласив его и супругов Мехта, хотя меня несколько удивило, что вы поставили всех в известность касательно моих планов.

Колин приподнял брови.

— Все и так знают, что, если в гостевой дом заказывают паланкин, значит, кто-то куда-то отправляется по официальному делу. Я предпочитаю оглашать достоверные сведения — все лучше, чем слухи и домыслы.

— Надеюсь, что вы правы. — Первин увидела в окно белое пятнышко: через лужайку промчался Дези. — Какой он славный. Обидно, что целый день сидит в клетке.

Колин явно удивился.

— Дези работает по ночам: бегает по территории, охраняет. Это южноиндийская порода, раджапалаям — их называют «царями собак». Дези очень сильный, энергичный, а еще он прирожденный охотник. Без клетки — я предпочитаю называть ее садовым домиком — он бы вообще не спал. Домик стоит в тени, там всегда вдоволь воды, а если он начинает лаять, Рама или я выводим его на прогулку. — Прочистив горло, он добавил: — И как вам соус?

— Отменный. Вкус несколько непривычный.

— Рама готовит его на козьем молоке — считается, что оно полезно для пищеварения. Его же мы добавляем в чай и кофе. Я к нему привык — наверное, коровье молоко мне теперь не понравится.

— Всем нам приходится к чему-то привыкать.

— Да, кстати, вы напомнили мне про подарки княжеским детям. Я просмотрел книги. — Он указал на деревянный ящик на боковом столике — Первин уже успела его заметить.

— А зачем вы заказали детские книги? — поинтересовалась она.

— Я попросил прислать мне книги на английском из нашего лондонского отделения, а бомбейский книготорговец добавил кое-что на хинди и маратхи — вдруг пригодится в деревенской школе.

— Но в деревне нет школы. — Первин обрадовалась возможности обсудить то, что она видела по ходу дня. — Интересно почему? Ведь последний махараджа хотел ее открыть.

— Князь Сваруп, премьер-министр, ничего не предпринял в этом направлении, хотя агентство готово ему содействовать. — Колин говорил без всякого выражения, и Первин поняла, что тема эта ему неприятна.

— Понятно. А махараджа Джива Рао сможет принимать собственные решения только через восемь лет, да?

Колин угрюмо кивнул.

— Тем не менее я хочу, чтобы здесь были книги. Не скажешь же заранее — вдруг появятся миссионеры и откроют свою школу. В гостевом доме для этого точно хватит

места.

— Но если школу откроют в этом здании, возникнет другая проблема: создастся впечатление, что Сатапуром правят англичане. — Первин помолчала, потому что в голове у нее зародилась одна мысль. — А как вы думаете: допустим, махараджа посещал бы эту гипотетическую школу в гостевом доме? Она будет совсем близко, что понравится вдовствующей махарани, но при этом преподавать в ней будут англичане, как и хочет его

мать.

Колин изумленно уставился на нее.

— Вряд ли махарани согласятся на то, чтобы князь учился бок о бок с крестьянами. Но ведь и в Индии уже есть несколько колледжей, открытых специально для детей аристократии.

Первин огорчилась, что Колин отверг ее предложение, однако мысль его была ей ясна. В Бомбее все родители стремились отправить своих детей именно в те школы, где учились отпрыски самых влиятельных семейств. Этот параметр считался даже важнее, чем вероисповедание учителей.

— Мне было бы полезно знать названия этих школ для детей высокого звания.

— Маклафлин перечисляет их в письмах, которые лежат в вашей папке. Но прежде чем вы займетесь письмами, давайте посмотрим на книги.

Первин уже доела пудинг и вместе с Колином подошла к ящику. Вытащила оттуда томик в бирюзовой обложке, с замысловатым рисунком золотом — изображенное животное она не признала.

— «Ветер в ивах». Я, когда росла, перечитала сотни английских книг, но эта мне не попадалась.

— Сказка про животных. До отъезда в Индию я много раз читал ее племяннику — он постоянно просил. — Колин печально улыбнулся. — По Англии я не слишком скучаю, а вот по нему — да.

Первин принялась листать книгу, инстинктивно оберегая обожженные фонарем участки кожи.

— Похоже, замысловатая история, действие происходит в лесу — подходит идеально, да? Если будет время, я переведу кусочек на маратхи, а остальное наставник сможет прочитать с махараджей на уроках английского. Так, нужно еще выбрать книгу для княжны Падмабаи.

— Я как раз этим и занимался, пока вы гуляли, — сказал Колин и взял из стопки на столе небольшую книжку с яркой обложкой. — Что скажете про «Историю чернокожей малышки Минго»?

Первин принялась листать книгу, все сильнее укрепляясь в своих сомнениях.

— По-моему, не самый лучший выбор.

Колин посмотрел на нее озадаченно.

— Почему? Я ее именно из-за того и заказал, что действие происходит в Индии.

Первин указала на обложку, украшенную довольно грубо исполненным изображением смуглой босоногой крестьянской девочки с курчавой шевелюрой, одетой в легкую блузку и обтерханную юбчонку.

— Посмотрите на обложку — какая-то карикатура, в отличие от этих дивных зверушек на «Ветре в ивах». Когда княжна разберется, что так изобразили девочку-индуску, ей станет неприятно из-за того, как нашу страну представляют себе чужаки.

— Я об этом не подумал. — На высоких скулах Колина зарделся румянец. — Как я уже сказал, я слышал про эту книгу, но сам ее увидел только сейчас. Я полностью с вами согласен.

Она не приняла его выбор — а он, вместо того чтобы возразить, ее поддержал. Очень приятно, и теперь Первин хотелось ему показать, что некоторые книги он выбрал правильно. Она взяла сборничек стихов, написанный и проиллюстрированный Кейт Гринуэй, и сказала:

— «Садик с маргаритками» вполне подойдет. Все дети в Индии знают, что такое маргаритки, а на картинках здесь девочки в разных традиционных английских платьях. Будет княжне полезным подспорьем, если ей когда-то предстоит учиться в Англии.

Колин взял книгу у нее из рук. Перелистал, а потом заметил:

— Насколько мне известно, никто не планирует давать княжне образование.

— А почему? Пройдет несколько лет — и махарани, возможно, захочет, чтобы дочь ее оказалась поближе к Дживе Рао. В Англии ее можно будет отдать в школу в тех же местах.

Колин явно опешил.

— Так вы полагаете, что обоим детям лучше получать образование за пределами дворца?

Первин тщательно взвесила свой ответ.

— Вовсе нет. Вы же знаете, что я пока не знакома с князем — откуда мне знать, что для него будет лучше? Но у меня есть опыт общения с женщинами-затворницами, и я знаю, что школа может дать им больше, чем пребывание дома. Кроме того, отсутствие социализации не способствует формированию отзывчивого, общительного человека.

— Да, логично. — Колин пристально посмотрел ей в лицо. — Однако пообещайте, что вы не будете ничего такого говорить во дворце напрямую. Не хочу, чтобы вас оттуда вышвырнули.

— Я никому ничего не стану навязывать. — Первин ощущала ту же досаду, что и при разговоре с доктором. — Ну, книги мы выбрали, я пойду отдохну. Надеюсь завтра при пробуждении услышать хорошие новости касательно паланкина.

— Отлично. — Колин принялся складывать непригодившиеся книги в ящик. — Рама вечером ходил в деревню за провизией к ужину и узнал, что вернулись носильщики с починенным паланкином. Завтра они будут здесь в десять.

Первин почувствовала несказанное облегчение.

— Благодарю вас. А до десяти я спокойно успею позавтракать с Ванданой!

— И последнее. Я хотел бы, чтобы вы взяли с собой во дворец еще одну вещь. — Он пересек комнату, порылся в шкафу, вернулся с каким-то жестяным приборчиком. Щелкнул тумблером — наружу вырвался сноп золотистого света.

Первин изумилась:

— Это фонарь на батарейке?

— Да, американский, «Эвереди», — с гордостью подтвердил Колин. — Хотя привез я его из Лондона. Точно с таким же и я хожу по ночам. Я подумал, что вам он пригодится.

Первин неудобно было брать у него такую ценную вещь.

— Я слышала про такие фонари, но в руках никогда ни одного не держала. Однако мы ведь завтра будем передвигаться днем, вряд ли он мне пригодится.

— Мало ли что может случиться ночью: допустим, вам понадобится что-то найти в темноте. Давайте покажу, где там выключатель, — добавил Колин, вкладывая фонарь ей в руку. — Если вот так вытянуть болт и заблокировать, будет гореть непрерывно.

Пока он показывал ей принцип действия фонаря, руки их соприкоснулись. Первин почувствовала, как на это откликнулся каждый нерв в ее теле. Она так смешалась, что фонарь выскользнул у нее из рук и поймать его она успела только в самый последний момент.

— Ой, простите! — воскликнула она. — Я буду осторожнее.

— У вас что-то с рукой, да? Смотрю, она покраснела.

— Я просто дотронулась до горячего металла. Ничего страшного.

— Жаль, что у нас нет ледника. — Он помолчал. — Если свет вам не нужен, сразу выключайте. Там внутри три батарейки, их хватает на несколько часов.

— Понятно. — Она задвинула болт на место, свет погас. А вот краткое касание продолжало гореть на руке, и Первин сознавала, что ожог тут ни при чем.

Накануне, выходя из вагона в Хандале, она пожала руку проводнику. А сегодня вкладывала монеты в заскорузлую ладонь торговца сладостями в сатапурской деревне. Многие женщины никогда бы себе такого не позволили, но Первин это не смущало.

Но тут другое дело. Дотронувшись до руки Колина, она ощутила тот же телесный позыв, как и когда наблюдала за ним во время йоги. Она понимала, насколько это опасно.

9. Глаз княгини

Спала Первин крепко, проснулась всего один раз, когда Дези залился лаем. Что происходило снаружи? Первин так уютно устроилась, что решила об этом не думать, а еще сильнее ее успокоило шлепанье босых ног по веранде. Видимо, Рама пошел разбираться, что к чему.

Разбудил ее крик петуха. Снова в пять утра. Поразившись петушиной точности, Первин накинула халат поверх ночной сорочки и босиком направилась в ванную — совершать утренний туалет. Там она с удивлением обнаружила, что ванна уже наполовину наполнена теплой водой.

— Рано ты проснулся! — обратилась она к стройному юноше, который вошел через полуоткрытую дверь ванной, которая выходила в сад и предназначалась для слуг.

— Прошу прощения, мемсагиб. — Он поставил на пол ведро с горячей водой и отвернулся. Видимо, его смутила небрежность ее наряда, и он отступил к самому порогу.

— Ты Хари? — спросила Первин, сообразив, что мальчик — ровесник Мохита.

Он кивнул, все еще очевидно стесняясь.

— Все хорошо, Хари. Я очень рада, что могу принять ванну пораньше, — сказала Первин, зевнув. — Рама тебя предупредил, что я рано утром уезжаю?

— Нет. Я его не видел. Просто дверь со стороны сада была открыта, вот я и решил, что можно войти.

— Открыта? — Первин взглянула на узкую дверку, соединявшую ванную с садом: она могла поклясться, что с вечера дверь была закрыта на щеколду. Значит, кто угодно мог сюда проникнуть, а отсюда и в комнату, где она спала! Первин повернулась, пошла назад в спальню. Ее саквояж стоял на низкой деревянной скамье в середине комнаты. Вечером она начала складывать туда одежду. Не на шутку встревожившись, Первин подошла ближе, тревога перерастала в ужас. Похоже, одежду все-таки трогали. У нее почти не осталось сомнений, что кто-то шарил в саквояже. Хотя — кто знает. Первин перебрала одежду, папки с документами — вроде бы все на месте. Книги для детей тут, особый фонарь Колина тоже. Только потом она сообразила, чего не хватает.

«Кодака».

Первин перерыла всю комнату на случай, если положила его куда-то еще. Ведь накануне она выпила бокал вина. Могла что-то и перепутать.

Фотоаппарата нигде не было.

— Ванна готова! — позвал ее Хари.

Она подумала было спросить у Хари, не брал ли он фотоаппарат, но сама мысль, что мальчик мог его украсть, показалась нелепой. На лице Хари читались невинность и желание угодить. Да, фотоаппарат стоит больше, чем он зарабатывает в год, но станет ли он, равно как Мохит и Рама, рисковать хорошей работой? Служба в гостевом доме — это надолго и надежно.

Когда Хари вышел, Первин заперла все двери в ванную. И все равно ей не хотелось раздеваться и лезть в воду. В результате она все-таки это сделала, но чувствовала себя очень уязвимо, как будто вор все еще был здесь.

Когда это могло произойти? Например, когда она ушла в сад с доктором. С такой версией смириться было проще, чем с тем, что неизвестный проник сюда, пока она спала. Она лежала в постели в запертой комнате — и он мог натворить что угодно. Если родители об этом узнают, они потребуют ее немедленного возвращения.

Потом она вспомнила про лай Дези. Возможно, пес предупреждал о появлении чужака. Вора со стороны, которого уже и не вычислишь.

Первин поспешно заколола волосы и надела то же самое голубое с золотом сари, в котором была два вечера назад. Вышла из комнаты, посмотрела, нет ли на веранде Рамы, и только потом вспомнила, что он, наверное, упражняется с Колином. А потом в голову вкралась самая неприятная мысль: что, если ночью к ней вторгся Колин или Родерик Эймс? Ведь только они ночевали в доме. Но что могло их заинтересовать в ее багаже? Вроде бы гостевой дом должен быть безопасным местом, а он ничем не лучше дешевой гостиницы.

Первин шагала по тропе в сторону дома Мехта и чувствовала, как в груди клубком сворачивается ярость. Под подозрением оказались не только обитатели дома. Вандану и Язада могли заинтересовать бумаги, имеющие отношение ко дворцу. А доктор Эндрюс предупредил, чтобы она не задавала слишком много вопросов. Что, если он вернулся выяснить, нет ли в ее бумагах чего-то такого, что может выставить его в дурном свете?

Первин знала, что на завтрак с Ванданой может прийти слишком рано. Индусы из высших классов обычно завтракали часов в десять, а сейчас еще не было семи. Но уж очень ей хотелось выбраться из гостевого дома и обсудить с Ванданой свои тревоги.

Ворота «Райского пристанища» оказались открытыми. То ли кто-то уже выходил, то ли ее появления ждали. Первин склонялась ко второй мысли, потому что никаких объяснений от нее не потребовали: два дурвана[22] в голубой униформе молча указали ей на длинную вымощенную камнем дорожку, которая вела к главному входу в поместье. Горничная в черном платье французского кроя и белом кружевном передничке проводила ее по коридору, выстланному отполированным мрамором, в сад, на широкую веранду. Вандана нежилась в плетеном кресле и курила сигарету, вставленную в тот же стильный черный мундштук, который Первин видела накануне. На Вандане были голубоватый пеньюар и ночная сорочка, однако глаза она подвела черным, губы накрасила сочно-розовой помадой. Странно было смотреть на человека в одежде для сна и с макияжем.

— Добро пожаловать, милочка! Как я рада, что вы смогли прийти! — Вандана приветливо улыбнулась.

— Хорошо, что я не слишком для вас рано. — Первин устроилась в кресле рядом с хозяйкой.

Вандана погладила ее по руке.

— Рано, но я встала попрощаться с мужем. И знала, что вы тоже хотите отбыть пораньше.

Первин заключила, что хозяйка подкрасилась ради трогательного прощания с супругом.

— Выяснилось, что паланкин починили, однако я не спешу. Из гостевого дома мы выезжаем около десяти.

Вандана затянулась и выдула колечко дыма.

— Судя по вашему лицу, вам не терпится двинуться в путь. Это же так заманчиво — погостить во дворце.

— Безусловно. — Первин старалась придать голосу беспечность, хотя и уловила в словах Ванданы оттенок покровительственности. Вельможная дама из Сатапура привыкла к подобной роскоши, а Первин со всей ее ученостью и опытом путешествий к этому миру не принадлежала. — Я хотела бы перед завтраком задать вам несколько вопросов.

Вандана кивнула.

— Вопросов я жду, и много — и готова оказать вам любую посильную помощь.

— Вчера ночью кто-то забрался ко мне в комнату и забрал фотоаппарат. Вам об этом что-то известно?

Вандана резким движением отложила мундштук.

— Нет. Откуда?

Собственно, такого опровержения Первин и ждала и тем не менее не нашлась, чем ответить на эту контратаку. Она произнесла скованно:

— Ну, не знаю. Просто решила опросить всех, кто был за ужином.

Вандана поерзала в кресле, очевидно смущенная.

— Вчера вечером вы предложили повару Колина подержать этот фотоаппарат. Возможно, он не устоял перед соблазном.

— Я убеждена, что Рама не вор, — поспешно возразила Первин.

Вандана взяла сигарету, затянулась, а потом задала вопрос:

— А что об этом думает Колин?

— Я с ним еще не говорила.

— А меня спросили. — Уголок правого глаза у Ванданы задергался.

Первин с опозданием поняла, что обидела собеседницу.

— Я вовсе не думала вас в чем-то обвинять. Просто вы вчера присутствовали за ужином. Могли заметить, как кто-то выходит из моей комнаты…

— Я ничего не видела. Вы завтракать приехали или допрашивать?

— Я приехала, потому что вы мне очень понравились. И еще хорошо бы вы рассказали мне про дворец. — Первин в упор посмотрела на собеседницу, и лицо Ванданы постепенно смягчилось.

— Вы мне тоже понравились. Надеюсь, до вашего отъезда фотоаппарат отыщется. — Голос звучал добродушно.

— Да. Кроме того, после поездки во дворец я вернусь в гостевой дом — если пропажа найдется, Колин мне ее вернет.

На веранде появился слуга в такой же новенькой голубой форме, что и дурваны у ворот. Он негромко оповестил:

— Завтрак готов, мемсагиб.

— Сегодня на завтрак любимое блюдо Язада, канде-похе[23]. Местный деликатес.

— В Бомбее он очень популярен. — Первин обрадовалась, что не придется пробовать что-то вычурное, французское. — Очень хочется узнать, как его готовят в «Райском пристанище».

— Идем! — Вандана двинулась вперед, шелковый шлейф элегантно тянулся за ней следом.

На веранде с другой стороны дома их ждал стол, накрытый длинной белой скатертью, — с видом на теннисный корт. Первин села и приготовилась наслаждаться. Угощение — смесь пропаренного риса, крошечных перчиков чили, мелко нарезанных помидоров, листьев карри и специй — оказалось очень вкусным, особенно с поданной отдельно яичницей и большим блюдцем тех же красных ягод, которые накануне она пробовала в гостевом доме, только здесь они были присыпаны сахарной пудрой.

Как и накануне, Вандана перед едой затушила сигарету. Она призывала Первин поесть как следует.

— Заранее не скажешь, что вас там ждет в смысле еды. Махарани часто постятся по соображениям веры.

— Понятно. Кроме того, мы из разных классов, возможно, они захотят, чтобы я ела отдельно, — вслух подумала Первин.

Вандана поджала розовые губки.

— Не исключено. Попросите Раму приготовить вам побольше воды и еду на время пути. Рис, пури и что-нибудь овощное вам не повредят.

— А где дядюшка Язад? — поинтересовалась Первин.

Вандала широко распахнула глаза с длинными ресницами.

— Поехал осмотреть одно место с Родериком, прежде чем тот вернется в Лонавалу. Думает, где бы проложить нормальную дорогу.

Выходит, его «Увидимся с утра пораньше!» относилось не к ней, а к Родерику Эймсу. Первин обуяло любопытство.

— А зачем вашему мужу строить дорогу?

— Мы уже не раз видели, как земля проваливается во время дождей. Если вымостить дорогу железом, можно будет вывозить урожай на телегах; а еще это будет полезно для доставки почты и для других нужд. — Вандана повела плечами. — И нам хорошо, и другим.

Первин поняла, что Мехта куда богаче, чем ей представлялось.

— Но ведь для этого нужно одобрение правящего семейства?

— Речь идет о том, что будет полезно и нам, и всем жителям. Вряд ли правители станут возражать. — Вандана посмотрела на Первин. — Можете шепнуть об этом на ушко младшей махарани. Она, полагаю, отнесется к этому одобрительнее, чем старая вдова.

Первин поняла, что во дворце так и роятся интриги, о которых обе махарани даже и не подозревают. Она скованно произнесла:

— Не уверена, что имею право затрагивать эту тему.

— Почему?

— Меня сюда прислали с конкретным поручением. Понять, что лучше для махараджи Сатапура.

— Что лучше? — Вандана подняла выщипанные в ниточку брови. — Бедный маленький махараджа. Ну, неважно. Забудьте мои слова.

По скованности тона Ванданы Первин поняла, что та обиделась. Тем не менее после завтрака она отвела Первин в гостиную, где стояла плавных очертаний мебель без всякой резьбы — такая в моде только в Европе. На блестящем столике из красного дерева лежали стопкой щеголеватые коробочки. На одной из них Первин тут же подметила эмблему своего любимого производителя часов. Остальные были из кожи и бархата и явно содержали в себе разные предметы роскоши.

— Язад обожает Англию и ездит туда каждые несколько лет. При этом у него слабость к французским аксессуарам. Не приехал бы он в Париж за первыми своими часами «Лонжин», мы бы с ним не познакомились.

— А вы там учились?

Вандана чуть помедлила с ответом.

— Нет.

— Значит… путешествовали с семьей?

— Я об этом предпочитаю не распространяться, но в Париже я работала. — Помолчав, Вандана чуть смущенно добавила: — Танцевала.

— Надо же! Как замечательно! — Первин попыталась таким образом скрыть свое потрясение. Она и не знала, что женщины из высшего общества, тем более аристократки, танцуют. С другой стороны, у Ванданы короткая стрижка — она явно из бунтарей. — Где, в балете?

— Нет. Я исполняла традиционные индийские танцы в составе Королевского индийского оркестра. Скажу без ложной скромности, мы пользовались большим успехом.

— А где же вы научились? Вам родители позволили?

— Нет. Но глаз у меня зоркий, верно? — Она кокетливо глянула на Первин сквозь опущенные ресницы. — В любом дворце есть танцовщицы, живущие при зенане. А девочкам свойственно играть вместе вне зависимости от их касты.

— Видимо, вы очень талантливая! — заметила Первин.

— Да, у меня талант перенимать движения — и не упускать возможности, — заносчиво сообщила Вандана. — И вот тогда, двенадцать лет назад, я покупала себе вещички от «Эрмес», тут-то наши с Язадом пути и пересеклись. Он узнал меня, потому что накануне видел мое выступление, и кинулся целовать мне руку.

— Прямо как в сказке! — вздохнула Первин, воображая себе эту сцену.

Большие глаза Ванданы сверкнули.

— Так все и было.

— Я вам верю, — поспешила заверить ее Первин. — Просто хотела сказать, что это очень романтично. Встретить в далеком краю другого индуса, найти настоящую любовь — а теперь вы вместе наслаждаетесь жизнью в Индии!

— Не о таком я мечтала в молодости, но такой оказалась моя карма, — изрекла Вандана. — Ну, давайте; выберете, что надо.

— Мне так неудобно что-то у вас брать, — сказала Первин, когда Вандана принялась открывать коробочки. — Я же знаю, что вы это покупали для себя.

— Нет, не для себя. Я никогда никуда не езжу без подарков, разве что к Колину — он государственный чиновник и не может принимать подношения. Вот, посмотрите — четыре портсигара от Картье!

Первин принялась рассматривать дивную золотую сигаретницу, инкрустированную сапфирами.

— А махарани курят?

— Про младшую понятия не имею — полагаю, старшая ей не разрешает. — Вандана взяла в руки плоскую прямоугольную коробочку оранжевого цвета. Открыла, начала пояснять: — Перчатки для верховой езды от «Эрмес», наилучшего качества. Я слышала, что Мирабаи обожает ездить верхом.

— Но какой у нее размер руки? Вы знаете?

Вандана нахмурилась — на лбу проступили морщины, которых Первин раньше не замечала.

— Я слышала, она очень стройная, у таких людей, как правило, тонкие пальцы. Примерите?

Первин с трудом натянула бледно-серые лайковые перчатки до половины.

— Очень узкие!

— Они тянутся, — заметила Вандана. — Возьмите еще пару побольше, которая вам по мерке, — на случай, если вас пригласят на верховую прогулку.

Первин кивнула, сознавая, что перчатки, которые она привезла, в сравнении с этими выглядят очень лапидарно.

— Большое спасибо. А что вы предлагаете для вдовствующей махарани?

— Пожилой даме подобает особый подарок. — Глаза Ванданы заискрились. — Есть у меня одна мысль!

Она вышла из гостиной и через несколько минут вернулась с кожаным футлярчиком, на которым было вытиснено слово «Картье». Открыла и продемонстрировала кулон из матового лунного камня в оправе из розового золота.

— Надо же, какая красота! — воскликнула Первин. — А вам не жалко с ним расставаться?

— Для меня он ничего не значит, — заверила ее Вандана. — Я его купила в Париже, но камень наверняка индийский. Лунный камень считается полудрагоценным, но у этого особый приглушенно-молочный оттенок, что делает его уникальным.

— Да, прекрасная вещь. — Первин глубоко вздохнула. — Я должна вам как-то за него заплатить. И за перчатки тоже.

С собой у нее денег не было, а просить дополнительные средства у Колина казалось неловко.

Вандана закурила очередную сигарету, затянулась и только потом ответила:

— Не говорите глупостей. Правительство никогда не одобрит таких расходов.

— Но для подарка это слишком дорого…

Вандана остановила ее движением руки.

— Зато члены правящей семьи это оценят. Закончим на этом разговор — все это оплачено давным-давно, так что деньги меня совсем не волнуют.

— Мне очень неудобно перед вами, — созналась Первин. — Для меня как юриста это совершенно непривычный подход.

— Берите, — распорядилась Вандана. — Взамен я прошу одного: пообещайте, что в ближайшее время снова приедете в Сатапур и погостите у меня несколько дней. Женщин здесь нет, мне одиноко.

— С превеликим удовольствием! — искренне ответила Первин.

Еще минут двадцать приятной беседы — и Первин отправилась обратно в гостевой дом на запряженной лошадью тонге; управлял ею кучер Ванданы. Он с многочисленными извинениями остановился в том месте, где заканчивалась дорожка и начинался подъем, ведущий к гостевому дому. Первин слезла и последние десять минут шла пешком.

Она сразу заметила восьмерых мужчин, сидевших рядом с верандой вокруг грубо сколоченного бамбукового паланкина: два шеста, а между ними квадратный короб метра в полтора. С одной стороны в тканой стене короба имелось отверстие, обеспечивавшее приток воздуха, однако отверстие перекрывали грязноватые бежевые занавески. Первин ожидала увидеть дюжих мужчин, но носильщики оказались довольно тщедушными. Судя по шрамам на ногах, за спиной у них лежало уже много тяжелых дорог.

Первин быстренько подсчитала. Сама она весит под шестьдесят килограммов. Еще килограммов семь — ее саквояж. Носильщиков восемь, но ей уже сказали, что нести будут четверо и регулярно сменяться. Тяжкий это и неблагодарный труд — подниматься по узким тропам и крутым склонам горного хребта.

Вчера она целый день дожидалась этого момента, а теперь ей совсем не хотелось лезть в паланкин. Но жаловаться сейчас точно было не к месту.

10. В сатапурской глуши

Первин собрала и заперла свой саквояж еще с утра, и на то, чтобы выбраться на веранду со всеми пожитками, много времени у нее не ушло. Колин ждал ее там, одетый в уже привычные льняную рубаху, хлопковые брюки и высокие сапоги. Практичная униформа, в которой он больше походил на естествоиспытателя, чем на бюрократа.

— Утреннее солнце куда-то удрало, — сообщил он, глядя на затянутые туманом склоны. — Надеюсь, что вернется.

— Главное, чтобы дождя не было. Я знаю, что пути туда как минимум три часа. — Мало ей всех треволнений этого утра, так еще и погода решила испортиться. Первин хотела рассказать Колину о вторжении в ее комнату, но не знала, как к этому подобраться, чтобы не осталось впечатления, что она обвиняет слуг в краже.

— Три часа — это в хорошую погоду. Если пойдет дождь, придется идти более длинным маршрутом, огибая водопад. — Колин сочувственно посмотрел на нее. — Вижу сомнения у вас на лице. Надеюсь, это не из-за рассказов Язада о бандитах и террористах.

— Нет. Просто носильщики уж больно худые. Больше всего меня тревожит, что они не выдержат моего веса и веса моего багажа.

Колин рассмеялся.

— Вы весите меньше, чем я. И я убежден, что через несколько дней вы вернетесь и расскажете мне, какие замечательные снимки сделали в лесу.

Куда там — без фотоаппарата.

— Я по вам буду скучать, — продолжил Колин. — Не пока вы во дворце, а когда уедете отсюда в Бомбей.

Первин осмысляла его слова, гадая по ходу дела, не заставила ли его эта приязнь порыться в ее вещах. Вдруг это он забрал фотоаппарат? Мысль ужасная, но разговора не избежишь. Тщательно подбирая слова, она сказала:

— Мне очень понравились и еда, и атмосфера в гостевом доме. Но не могу не упомянуть, что случилась одна неприятность.

— Я вас понимаю. Какая именно? — Он больше не улыбался.

— Между вчерашним вечером и пятью утра кто-то вытащил у меня из саквояжа фотоаппарат.

Брови Колина взметнулись вверх.

— Вы уверены? Вы не могли его где-то оставить?

— Я совершенно уверена, что положила его в саквояж.

Колин, посерьезнев, произнес:

— Я должен поговорить с Рамой.

— Только, пожалуйста, не обвиняйте его! — добавила она поспешно. — Вряд ли это его рук дело.

Колин кивнул:

— Я и не собирался. Он со мной уже больше года, я доверяю ему свою жизнь. Но он должен про это знать, чтобы начать собственное расследование.

Первин посмотрела на ряд запертых дверей на веранде и, понизив голос, произнесла:

— Еще здесь был мистер Эймс.

Колин нахмурился.

— Он ночевал здесь неоднократно, и никогда ничего не пропадало.

Первин подумала, что инженеру на государственной службе самому по карману купить себе фотоаппарат. И еще накануне он сказал, что умеет фотографировать.

— Все равно я хотела бы с ним поговорить до своего отъезда.

— Не получится. Я слышал, как он отбыл на рассвете. — Увидев, как Первин ошарашена, Колин добавил: — Он вчера сказал, что двинется в путь рано. В официальных поездках мы всегда стараемся по максимуму использовать утреннюю прохладу.

— Я слышала, что утром он встречался с Язадом Мехта.

— По какому поводу? — Вопрос прозвучал на удивление резко.

Первин не хотела углубляться в разговор о строительстве дороги.

— Во всяком случае, из «Райского пристанища» они уехали. Куда — не знаю.

— Эймс мне про это не сказал. — Колин покачал головой. — Будем надеяться, что он не ввязался в частные заказы от Язада Мехта. Плотина гидроэлектростанции — государственный проект. А частным образом работать на индусов запрещено. Это правило распространяется на всех государственных чиновников.

И принимать подарки государственным чиновникам тоже нельзя.

— А хорошо вы знаете супругов Мехта?

— Мы знакомы с самого моего приезда. А почему вы спрашиваете?

Первин покраснела. Не хотелось делиться с ним своими подозрениями, что Мехта рассчитывают на его невмешательство в их затеи, — она ведь толком не знала всех фактов. Вот вернется из дворца и попытается выведать у Ванданы, действительно ли они с мужем надеются построить железную дорогу.

В мысли ее врезался голос Колина:

— Первин, нужно обсудить еще одну вещь.

— Правда? — Она испугалась, что невольно обидела его какой-то своей репликой.

— В ноябре я на две недели приеду в Бомбей. — Он посмотрел на нее, глаза странно светились. — Всех политических агентов округа вызывают на встречу с советниками правительства.

— Возможно, среди них будет сэр Дэвид, — сказала Первин. — Придется вас подготовить к этой встрече. Он несколько превратного о вас мнения.

— Ну и ладно. — Колин переместил вес тела с ноги на ногу — она это уже видела и раньше, он будто искал твердую опору. — Я, скорее всего, буду очень занят по работе, но хочу пригласить вас на лекцию в Азиатской библиотеке про рукотворные водные пути Индии. Как я уже говорил, я состою в тамошнем клубе «Строители будущего». Родные позволят вам сходить со мной на лекцию?

— Мне никто не запрещает посещать лекции, — чуть подумав, сказала Первин. — Вот только не знаю, разумно ли это.

— Почему? — Он впился в нее взглядом.

Первин мучительно придумывала, как ей ответить.

— Это ваше личное приглашение?

— Да, оно никак не связано ни с государственной службой, ни с Колхапурским агентством. Будет очень приятно пойти туда вместе. Я мог бы забрать вас из дома.

Она могла заранее предсказать себе реакцию родителей. Пытаясь скрыть огорчение, она ответила:

— В бомбейском обществе нет таких свобод, как здесь у вас. С сожалением вынуждена отказаться.

Он смотрел на нее, залившись краской, как накануне, когда она указала ему на неувязку с той детской книжкой.

— Вы хотите сказать, что мы можем быть друзьями здесь, но не в Бомбее? При том что вы невозбранно общаетесь с Элис Хобсон-Джонс, дочерью английского советника.

Первин посмотрела ему прямо в лицо.

— Женщина, которой необходимо думать о своем достоинстве в глазах профессионального сообщества, не может ходить по городу с холостяком вне зависимости от его национальности.

— Даже если у него самые честные намерения? — Колин вглядывался в нее. — Я же сказал, что сперва нанесу визит вашим родителям.

Первин почувствовала приступ паники, у нее едва не перехватило дыхание.

— Нет. Нельзя.

— И что во мне такого ужасного? — Голос звучал натянуто.

— Я не понимаю, о чем вы.

— Дело в протезе или в том, что я англичанин?

Эти безжалостные слова разбили Первин сердце.

— Да нет! Вы здоровый, умный, чуткий человек!

— Если вы так считаете, почему лишаете меня права на свою дружбу, которую подарили бы любому другому?

Она один раз уже попробовала дружить с очень привлекательным молодым человеком — и потерпела крах сразу на многих уровнях. Такой урок поневоле не забудешь. Она грустно ответила:

— Мы живем в мире, где и мое, и ваше поведение должно подчиняться определенным правилам.

— Да чтоб их всех, здесь же не Оксфорд! Никто не нуждается в опеке!

Но Первин подчинялась собственным правилам. Так же надежно, как и сари, ее облекал определенный кодекс поведения. Она угрюмо ответила:

— Я сама себе опека.

— Почему? — вспылил он. — Вы доверяете мне достаточно, чтобы оставаться здесь, — почему мы не можем встретиться снова? Вам известно, что я не женат.

Его настырность довела Первин до грани, и она перестала выбирать слова:

— Рада за вас. А вот мне повезло куда меньше.

— Что? — Он, выпучив глаза, переваривал эту новость. — Вы хотите сказать, что вы замужем?

Она не хотела, чтобы эти сведения дошли до чиновников, но нужно было его как-то остановить.

— Да. Это тайная информация, только для ваших ушей.

Он осекся, покачнулся влево, явно потеряв равновесие. Потом, выпрямившись, спросил:

— То есть вы на самом деле миссис Мистри? Чего же сразу не сказали?

Первин покачала головой.

— У моего мужа, с которым я не живу, другая фамилия. Для работы я использую девичью фамилию.

— И что ваш муж? Он не против вот таких ваших путешествий? — Вопросы он выпаливал с пулеметной скоростью.

— Это вас не касается, — решительно произнесла Первин. — Пока мы тут препирались, можно нам встречаться или нет, небо потемнело еще сильнее. Мне пора трогаться в путь.

Колин посмотрел на небо и кивнул:

— Да, я хочу, чтобы вы добрались благополучно.

Она знала, что должна держать в повиновении не только тело, но и душу. И медленно произнесла:

— Когда через несколько дней я вернусь, полагаю, мне будет благоразумнее принять приглашение Ванданы Мехта и переночевать в их доме.

Колин сощурился.

— Вы забыли, что обязаны мне обо всем доложить? Есть и деловая часть вопроса.

— Я за этим сюда и приехала! — Первин едва не расплакалась. Все пошло не так. Именно поэтому женщинам не следует путешествовать без сопровождения мужей и отцов; каждый встречный будет считать их доступными. Все древние сказки — чистая правда. — Не за тем, чтобы обзавестись другом или кавалером. Я заеду к вам на следующее утро и обо всем доложу. А потом сразу направлюсь на станцию Хандала.

Он бросил на нее уничижающий взгляд.

— Ну хорошо. Не стану заставлять вас останавливаться там, где вам не хочется.

Первин подумала про страничку в гостевой книге, где ей предстояло оставить свою запись. Что она сможет сказать после всего этого? Лгать, что ей здесь было хорошо, она не станет. Просто оставит рядом со своим именем пустое место.

Рама донеc до паланкина ее саквояж и коробку с провизией. Уголки его рта опустились, худое лицо казалось старше, чем раньше. Первин гадала, чем вызвано его неудовольствие: ее резким отказом Колину или решением переночевать у Мехта?

Первин вынула рупию из кошелька — как оно полагалось, когда гостишь в чужом доме. Небольшое вознаграждение за добавочную нагрузку по уборке и готовке. Но Рама завел руки за спину.

Она его обидела. Первин положила монету обратно в кошелек и обернулась к поджидавшим носильщикам. Те, что стояли впереди и видели рупию, которую она предложила Раме, приветливо улыбнулись. Она поняла, что носильщики предвкушают щедрые чаевые. Первин же собиралась вознаградить их только по возвращении в исходную точку — если оно будет успешным. Отец научил ее, что так разумнее всего.

Первин залезла в тесный короб — внутри пахло потом и какой-то органикой, чем именно, она не определила. Подгнившим бамбуком? Дохлой мышью? На тоненький матрас, покрывавший пол паланкина, было брошено несколько волглых подушек, на них налипли темные волосины.

Первин решила расстелить поверх подушек шаль, а когда откинулась на бугристые подушки, предусмотрительно закрыла затылок сари. Один из носильщиков задернул занавески и застегнул на пуговицы.

— Нет! — Первин ухватила занавеску рукой. — Я не соблюдаю пурду. И хочу смотреть наружу.

— Так выпасть можете. — На лице у Лакшмана читалось сомнение.

Первин повозилась в ужасной коробчонке и придвинулась как можно ближе к занавешенному отверстию.

— Я буду осторожна. Если пойму, что не справляюсь, сама застегну занавеску — хотя вряд ли хлопковая ткань помешает мне выпасть.

— Сама к ней не прикасайтесь. Скажите нам, чтобы остановились.

Первин хмыкнула, выражая согласие. После этого Лакшман исчез из виду, а носильщики вскинули паланкин на плечи. Первин казалось, что он слегка перекошен — передняя часть опущена ниже задней, приходилось держаться за боковины, чтобы не соскользнуть. Наклон усилился за счет того, что поначалу они шли вниз по склону.

Первин пыталась не обращать внимания на неприятное покачивание паланкина. Отведя в стороны грязные занавески на левой стороне, она открыла себе примерно полуметровое окно во внешний мир. Туман делался все гуще, видимость была метров шесть. Рассмотреть удавалось лишь мелкие и кривые железняковые деревья — казалось, что они тянутся до самого горизонта.

Они добрались до деревни, в которой Первин была накануне, жители вышли поглазеть на паланкин. Первин было неловко в роли груза на плечах у носильщиков, она отодвинулась от окошка и задернула занавески. Да, пурду она не соблюдала, но и вниманию зевак совсем не радовалась.

Запели детские голоса:

— Дай нам что-нибудь, матушка, дай!

Они звенели в ритме движения паланкина. Явно не отстанут. Игнорировать их было бессердечно, Первин бросила детям две монетки по одной пайсе — их тут же поймали. По странной прихоти, бросила она еще и карандаш из имевшейся при себе коробки — карандашей там было полдюжины. Может, пригодится кому из тех, кто работает в лавке — или учится писать.

Миновав деревню, они оказались в зеленой долине, а потом пейзаж начал меняться. Деревья стали разнообразнее: встречались могучие фикусы с листьями в форме сердечек, джамболаны. В безлюдных джунглях оказалось шумно: пели птицы, стрекотали насекомые. Верещали попугаи, завывали какие-то неведомые животные — у Первин мурашки бежали по коже. Кошкам еще, наверное, слишком рано выходить на охоту. Интересно, если из зарослей выпрыгнет тигр, носильщики попробуют от него отбиться или бросят паланкин и рванут прочь? Как бы она поступила, будь у нее на плечах паланкин с незнакомкой внутри? Приняла бы она мгновенное решение защищать пассажирку ценой собственной жизни, зная, что обе они могут погибнуть?

Не хотелось размышлять над этим досадным философским вопросом. Может, «Строители будущего» Колина за это возьмутся. Про такие вещи спокойнее думать в библиотеках, а не в джунглях.

Примерно через час Первин увидела маленький индуистский храм, перед ним стояла статуя женщины: руки округлены, пальцы сомкнуты в классической позе танцовщицы.

Носильщики тут же резко сбросили паланкин с плеч. Первин не успела подготовиться к удару о землю и теперь потирала ушибленный копчик. Потом она осторожно вылезла в окно, вдохнула приятный запах цветов чампа. А потом резко отдернула руку, едва не дотронувшись до огромного бурого паука.

— Боже мой!

Лакшман так ударил паука своей латхи[24], что паланкин затрещал. Когда он отбросил в сторону размозженное туловище с длинными ногами, Первин почувствовала, как дрожь в теле унимается.

— Спасибо. — Она уже засомневалась, стоит ли ей вылезать, но после часа тряски и клаустрофобии нужно было размять тело. Она приняла предложенную Лакшманом руку и встала на ноги.

— Вон там… видите? Алтарь в честь богини Араньяни. Оставите ей подношение? — Голос Лакшмана звучал напористо.

Первин вспомнила рекомендации Ванданы касательно подношения. В голову закрались подозрения, что Лакшман специально принес ее сюда, чтобы она оставила что-то ценное, — а носильщики потом заберут ее дар себе. Первин эта мысль не нравилась, шла вразрез с ее желанием оставить им щедрые чаевые в конце пути.

Поколебавшись, она придумала отговорку:

— Наверное, не стоит. Я же не индуистка.

— Это ради безопасности. Религия значения не имеет! — В голосе слышалась непримиримость.

— Для моих жрецов имеет. — Она стояла перед ним на незнакомой земле, чувствуя внутреннее напряжение. Понял ли он, что это лишь отговорка?

Лакшман кивнул и вернулся к носильщикам. Они о чем-то переговорили, бросая на нее недружелюбные взгляды, потом Лакшман подошел к статуе. Положил что-то в чашку, стоявшую у ног Араньяни. Первин догадалась: это деньги, которые она заплатила ему накануне за помощь в прогулке в деревню. Он отдал их, потому что считал: без защиты богини им не обойтись. Ее захлестнуло чувство вины, и, когда Лакшман вернулся, она сказала:

— В конце пути будет бакшиш и вам, и остальным.

Он покачал головой, будто досадуя на ее слова.

— Мемсагиб, здесь мы будем есть. Пожалуйста, отнесите свою коробку с едой к дереву-комбаднахи.

Из гостевого дома они вышли всего час назад, но она подумала, что мужчины обозлятся, если она велит им продолжать путь. Паланкин они поставили — и явно голодны.

Первин взяла жестяную коробку с едой, которую ей собрал Рама, и посмотрела на невысокое деревце с торчащими над землей корнями — ей они напоминали когти.

— Какое занятное дерево.

— «Комбаднахи» означает «куриное дерево». — Лакшман расстелил на земле тонкую бамбуковую циновку. — Сюда садитесь. Тут много всякой живности.

— А в этих лесах есть дикие курицы? — спросила Первин, открывая верхний отсек коробки — там лежали два пури и два яйца вкрутую.

— Нет, мемсагиб. Дерево так называется потому, что корни его похожи на куриные лапы. — Лакшман слегка улыбнулся и скрючил пальцы, изображая лапу. — Если корни отрубить, ими можно лечить раны. И от укусов скорпиона они тоже помогают.

Он пытается ее успокоить или, наоборот, нервирует? Возможно, и то и другое. Первин прикончила два яйца и взялась за китчури — ела правой рукой, потому что вилки ей не положили. Она вслушивалась в птичьи голоса, пытаясь выделить те, которые ей были в новинку, и те, которые казались знакомыми. Вокруг летали попугаи и трещали так же, как ее Лилиан. Ей послышалось, что она слышит зов кукушки и стук дятла вдали. Потом к ней подбежало семейство макак — они разглядывали еду жадными глазами-бусинками.

— Я вам что-нибудь оставлю, — пообещала она, пытаясь с ними договориться прежде, чем они прыгнут на циновку.

— Они языка не понимают, — заметил один из носильщиков, проходя мимо, и ухмыльнулся.

Кто б сомневался — она рассчитывала лишь на то, что отгонит их звуком своего голоса. Неприятно было, что обезьяны кружат поблизости, будто она их добыча. В конце концов Лакшман прикрикнул на них и замахнулся палкой — обезьяны бросились наутек.

Первин было неловко, что ее пришлось спасать.

— Далеко еще до дворца?

— Два часа с небольшим. — Лакшман повел рукой. — Я в кустах посмотрел. Змей там нет.

Первин не сразу поняла, что он имеет в виду. Справлять нужду в кустах ей не приходилось со времен школьной экскурсии в горы. Негигиенично, да и неловко — мужчины же будут знать, что она делает. Тем не менее она неуверенно двинулась туда, куда ей сказали, зная заранее, что Лакшман наверняка отправлял туда же сотни других путников.

Когда она вернулась, носильщики стояли вокруг паланкина: те, что раньше выступали охранниками, теперь держали шесты. Первин втянула живот, чтобы заползти через узкую щель в короб. Лакшман отдал приказ, паланкин рывком вскинули на плечи.

Зарокотал гром, небо потемнело. Ну, повезло — попасть под последний муссон. По крыше паланкина застучали капли дождя, Первин задернула занавески. Носильщики двигались медленнее, внимательно глядя под ноги. При этом они непрерывно пели. На их странном диалекте маратхи она понимала лишь отдельные слова, однако песня была жизнерадостная и явно придавала им сил.

К концу следующего часа носильщики заспорили: остановиться или двигаться дальше. Лакшман считал, что нужно спешить, но его подчиненные принялись сетовать так сердито, что Первин занервничала. А потом они вдруг остановились и вразброд бросили паланкин на землю — он затрещал.

Все мужчины сгрудились вокруг — кричали, спорили. В отличие от прошлого раза, Лакшман не подошел к окну и не помог ей выйти. Это все из-за дождя? Первин вслушалась в раскаты его баса, и сердце у нее упало. Прошли пять длинных минут, Первин выбралась наружу и тут же увидела, что правый шест треснул и того и гляди сломается. Носильщики промокли до нитки, и дождь хлестал с такой силой, что она поняла: скоро и на ней сухого места не останется.

— Ах ты ж, господи! — произнесла она по-английски. Вспомнились ей и некоторые забористые парсийские ругательства, но их носильщики тоже не поймут. Она подумала: а может, шест сломался, когда Лакшман ударил латхи паука, сидевшего на паланкине. Значит, она сама виновата, что так сильно испугалась.

Тонкие губы Лакшмана недовольно искривились.

— Новый бамбуковый шест сломался. Но вы не волнуйтесь, мадам. Донесем, если поаккуратнее.

Первин покачала головой.

— Он надломился, скоро совсем треснет!

— Нужно двигаться. Задерживаться в этой части леса небезопасно.

Первин обвела взглядом промокший пейзаж.

— Наверняка можно где-то укрыться и переждать дождь.

— Нет. — Ответ прозвучал резко. — Мой брат видел останки обезьяны — похоже, ее сожрала крупная кошка. Тигры и леопарды охотятся по ночам. Нужно двигаться.

Первин смахнула с глаз воду и спросила:

— А вам проще будет нести паланкин без меня? Я могу идти пешком, если кто-то возьмет мой саквояж.

— Вы не так обуты.

Она посмотрела на свои лайковые ботиночки.

— Они достаточно крепкие для ходьбы и от змей защитят.

Лакшман явно колебался.

— Нехорошо, что вы пойдете пешком.

— Нужно двигаться. Я не больше вашего стремлюсь попасть на зуб тигру. — Первин попыталась рассмеяться, но вышло не очень убедительно.

— Позвольте мне переговорить с остальными.

Она слышала их голоса, в них звенели тревога и неудовольствие. Первин кивнула, Лакшман пошел к остальным.

— Четверо пойдут в ближайшую деревню, принесут необходимое, чтобы отремонтировать паланкин, — заявил он, вернувшись. — Остальные доставят ваш саквояж во дворец. Я пойду с вами.

— То есть во дворце мы будем менее чем через час? — спросила она с надеждой.

Лакшман покачал головой.

— Нет. Час — это если бегом. Но если вы пойдете с нами, мы не можем бежать, да и погода плохая. Потребуется два часа, может, больше. Все от вас зависит.

И все потому, что она вскрикнула, увидев паука. Первин смиренно произнесла:

— Я буду стараться.

Через несколько минут Первин уже шагала вперед, ощущая на плече вес портфеля, в котором лежали самые важные документы и подарки для княжеской семьи. Намокшая одежда и ботинки отяжелели, спина и бедра отзывались болью на каждый шаг. Она вспомнила долгие растяжки Колина, вспомнила, как выпирали его бицепсы при выполнении упражнений из йоги. Вот бы и ей такой баланс и растяжку — тогда не было бы так тяжело идти по мокрой неровной почве.

Первин не отводила глаз от тропинки и видела, сколько на ней корней, сколько бугров и вмятин — оступиться можно где угодно. Впадины заполнялись водой, глубину их можно было определить, только поставив туда ногу. Подвернет лодыжку — и превратится в тяжкую обузу. Мужчины, которые раньше так уверенно шагали под тяжестью паланкина, прекратили петь: видимо, подумала она, ритм у их песен слишком быстрый, а сейчас им из-за нее приходится медленнее переставлять ноги. А может, им тоже не нравился дождь.

Интересно, а бывало ли, чтобы у Колина ломался паланкин? Передвигаться по размокшей почве на деревянной ноге невозможно, а если пользоваться палкой, она просто увязнет в грязи. От этой мысли Первин стала быстрее переставлять ноги. Рано или поздно они доберутся до цели.

Темные тучи висели впереди и сзади, дождь не прекращался — кожу будто кололи холодным острием ножа. Первин подумала: в гостевом доме тоже, наверное, идет дождь и Колин переживает за нее.

Наконец они вышли из леса — ботинки ее промокли и перепачкались. Но путь, судя по всему, подходил к концу: впереди высилась башня, по виду — сторожевая.

— Почти дошли! — указала на нее Первин.

— Нет, — ответил Лакшман. — Это старая охотничья башня.

— Может, переждем в ней, пока дождь не прекратится? — спросила она с надеждой.

Лакшман смахнул воду с лица и только потом ответил:

— Сатапурские князья охотились здесь потому, что вокруг много тигров и леопардов. Мы не так уж далеко от дворца. Пойдем дальше.

Лакшман стремился защитить их от хищников — ну и, разумеется, ему хотелось довести до конца свою работу. Первин попыталась вообразить себе нарядный уютный дворец, где светло и тепло. Все это скоро будет, главное — переставлять ноги.

И вот настал момент, когда вдали, между древесными кронами, она увидела стену. Стена тянулась далеко. Похоже на укрепленный город — но Первин боялась услышать, что это очередное место, где нельзя останавливаться.

Лакшман улыбнулся — впервые за все время.

— Вот он, Сатапурский дворец! Место, куда вы так стремились.

Первин от усталости не смогла ему ответить, но зашагала быстрее. Туман рассеялся, стало ясно, что стена представляет собой фасад гигантского дворца из серого камня, тут и там украшенный башенками с луковичными куполами. Дворец выглядел огромным — и странным показалось, что массивный арочный вход охраняют лишь два дурвана. То, что это стражники, Первин поняла по их алым ливреям, хотя они не стояли по стойке смирно, а притулились под украшенной филигранью латунной крышей — прятались там от дождя.

До входа они добрались через пятнадцать минут после того, как увидели дворец. Последние пятьдесят метров Первин бежала, улыбаясь от уха до уха, — очень уж ей хотелось оказаться под крышей. Только потом она поняла, что бросок ее приняли за нападение, потому что дурваны вскрикнули и схватились за штыки.

— Не тревожьтесь, братья! Она в гости к махарани, — поспешил пояснить Лакшман. Он бежал за ней следом.

— Не может такого быть. — Один из стражников сплюнул на сторону и вгляделся в них внимательнее. — Вы кто такая?

Первин поняла, что в нынешнем своем расхристанном виде совсем не похожа на почтенную даму и юристку. Да, специально ее не звали, но можно переформулировать просьбу, с которой махарани обратились к Колину. Поэтому она твердо произнесла:

— Мистер Сандрингем, политический агент, писал в письме о моем визите. Я — П. Дж. Мистри, эсквайр. Прибыла по просьбе княгинь с целью оказания помощи.

При последних ее словах стражники переглянулись. Потом повернулись к ней спиной и коротко переговорили. Один из них открыл дверь и молча удалился.

— Наверное, пошел спросить у махарани, правду ли вы говорите, — сказал Первин Лакшман. Она подметила тревогу на его лице. Ведь Колина, когда он приехал в последний раз, не впустили. Если и Первин отправят восвояси, окажется, что тяжелый путь они проделали зазря.

Стражник вернулся, лицо его было угрюмо. Поманил к себе Лакшмана, что-то ему быстро, резко сказал. Лакшман подошел к Первин и хмуро сообщил:

— Отказали. Письмо махарани получила, но впускать вас не велит.

— Она понимает, что я женщина? — Первин пришла в ужас.

— Стражник говорит: теперь понимает.

— Почему же она мне отказывает?

Лакшман опустил глаза:

— Боюсь, прозвучит неуважительно.

— Говорите! Мы проделали слишком долгий и страшный путь, чтобы терпеть всякий вздор.

— Махарани выглянула в окно и сказала стражнику, что такую грязную впускать нельзя. — Он бросил на нее сердитый взгляд, в котором Первин прочитала обиду за все те случаи, когда его куда-то не пускали, потому что он беден и принадлежит к низкой касте.

Первин опустила глаза и увидела, что подол ее сари побурел от грязных брызг. Выше сари прилипло к телу, в глаза ей текли потоки воды. Изысканные наряды, которые лежат в саквояже, никто никогда не увидит, как и привезенные ею подарки.

Подарки! Есть риск, что, если передать их стражникам, они просто исчезнут. Но другого выхода не было. Первин достала из сумки два футляра, упакованные в золотую фольгу.

— Отнесите эти подарки махарани, скажите — это от дамы, которая приехала помочь им в деле махараджи. Поясните, пожалуйста, что в таком ужасном состоянии я из-за поломки паланкина. Приношу свои извинения за то, что вынуждена была идти пешком.

Стражник тут же кивнул. Первин подумала: уж он-то понимает, каково это — долгими часами стоять под дождем. Он снова ушел внутрь, ей оставалось лишь надеяться на лучшее.

Дождь снова усилился. Ожидание тянулось бесконечно. Сколько человек там рассматривают перчатки и лунный камень? Возможно, подарки осмеяли как недостойные, ее все равно отправят восвояси — в унижение всей Индийской гражданской службы.

Но она нужна этим женщинам — разве они этого не понимают? В письмах обеих махарани были сплошные требования.

Дурван вернулся, футляров при нем не было. Его сопровождал чисто выбритый, приятной наружности молодой человек лет двадцати с небольшим, в красном шелковом шервани[25] и узких штанах того же цвета. Под большим зонтом просматривалось тонкое умное лицо — Первин оно показалось до странности знакомым.

Этот щеголь поманил Первин к себе согнутым пальцем.

Она заколебалась. Знала, что, если тебя подзывает незнакомый мужчина, подходить нельзя, но обстоятельства требовали повиноваться. Первин шагнула вперед, стараясь не сгибать спину, воображая, будто идет рядом с отцом по залам Верховного суда.

Она сложила ладони в намасте, незнакомец ответил тем же.

— Мистри-мемсагиб, я все устроил, — сказал он любезным тоном, совсем не похожим на тон стражников. — Переговорил с махарани. Она позволила вам войти.

11. Вход во дворец

— Вы наставник детей? — спросила Первин, испытывая бесконечную благодарность к впустившему ее джентльмену; они вместе вошли в ворота.

— Ха-ха! — Ее спаситель бросил на нее восторженный взгляд. — Я похож на восьмидесятилетнего старца?

Первин запоздало вспомнила, что Колин говорил ей про наставника, и очень смутилась.

— Нисколько, сэр.

Он заливисто расхохотался. А потом произнес, отдуваясь:

— Мне всего двадцать четыре года. И мне смешно, что вы называете меня «сэр», хотя на деле я фигляр.

— Фигляр? — не поняла Первин.

Расправив длинный, шитый золотом шарф и оттянув его в сторону, молодой человек торжественно поклонился.

— Меня зовут Адитья. Но все меня называют Адитья-ерда[26] — Фигляр, или Шут.

— Сумасшедший Адитья? — перевела она вслух. Очень уж это прозвище не подходило такому умному на вид молодому человеку.

— Я на «ерду» не обижаюсь, — ответил он, подмигнув. — С пятнадцати лет я развлекаю махараджу и его гостей шутками и баснями. Сюда, пожалуйста.

Они стояли на веранде, выходившей на мощенный камнем двор, по которому лупил дождь. Видимо, придется его пересечь. Но тут из некоего укрытия на веранде появился слуга с еще одним большим зонтом и зашагал рядом с Первин.

Вслед за Адитьей Первин проследовала на еще одну крытую каменную веранду, а потом через дверь в темный, отсыревший коридор. О том, что они во дворце, напоминали лишь высокие дверные проемы и изысканные мозаики на мраморных стенах; без света, без мебели коридор выглядел угрюмо. Первин снова посмотрела на шута.

— Мне кажется, у вас очень необычная и древняя профессия! — сказала она, вспомнив колоду карт, которую рассматривала в гостевом доме. Костюм Адитьи был изысканнее, чем облегающий красный клоунский наряд джокера, изображенного на карте, однако положение он занимал то же самое.

— Мало у нас нынче поводов для смеха, но я все еще здесь. Потому что пользуюсь доверием раджматы, — добавил он с налетом язвительности.

— Раджмата. — Она помнила, что Вандана произнесла то же слово. — Это значит «мать правителя»?

— Да. Впрочем, мы все еще называем раджматой старшую, вдовствующую махарани. Она не хочет изменения титула. Младшую мы зовем чоти-рани[27] или рани-сагиб.

— Спасибо за объяснения. — Примечательно, что Мирабаи называют «маленькой властительницей», хотя сын ее — махараджа. У Первин складывалось впечатление, что к свекрови все во дворце относятся с особым почтением. Ощущает ли младшая махарани, что этот титул ее принижает?

Еще ей было интересно, кто отвечает за содержание дворца. Она ожидала оказаться в роскошной обстановке, однако, хотя коридор и украшали изысканные каменные мозаики и элегантная медная филигрань под потолком, мебели в нем почти не было, лишь несколько тяжелых резных стульев и какой-то запертый шкаф. Подняв голову, Первин увидела изысканные бельгийские хрустальные люстры, но ни одна из них не горела.

— Раджмата хочет, чтобы вы остановились к ней поближе, в старом дворце, а чоти-рани говорит, что вы должны жить в новом, поскольку там есть электричество и водопровод.

— Так мы сейчас в старом, первом дворце? — Первин предположила, что новый в лучшем состоянии.

— Нет, это новая постройка, заказанная в честь женитьбы покойного махараджи Махендры Рао на чоти-рани. Из старого дворца мы уже вышли.

Первин представила, как бы состояние дворца скандализовало ее невестку.

— И… я буду жить здесь?

— Лучшие покои для гостей — наверху. Вам в конец коридора, там лестница.

Первин поднималась по широким мраморным ступеням, влажным и поэтому скользким, уповая на то, что сможет найти дорогу обратно.

— Я сказал, что вас нужно разместить в наилучших условиях, в противном случае вы представите правительству негативный отзыв о дворце. — Адитья посмотрел на нее, будто оценивая, поступит она так или нет.

— Убранство очень элегантное. — Первин почувствовала, что у нее сбивается дыхание, а темная лестница все уходила и уходила ввысь. — А когда зажигают свет?

— Электричество включают только после наступления темноты и только в тех покоях, которые используются. — Адитья пожал плечами. — При покойном махарадже было иначе. Но он знал, какого ждать урожая и сколько денег получит.

— А княгиням об этом не сообщают? — Первин остановилась на площадке перевести дыхание.

— Чоти-рани спрашивала, но министр не смог ответить. Поэтому все тревожатся. — Во взгляде его читались презрение и досада. — Прошу вас, располагайтесь. В новом дворце птицы по ночам не залетают в комнаты и змеи не заползают в ванную, — добавил он с усмешкой.

Первин оглянулась, запоздало вспомнив о своем багаже.

— У меня с собой саквояж. Его по очереди несли мой проводник и его люди.

— Ваши носильщики передали его нашей прислуге. — Молодой человек при подъеме совсем не запыхался.

Перед ними расстилался длинный коридор с высокими окнами без решеток с одной стороны — окна выходили во двор — и десятком дверей — с другой. Первин это напомнило гостиницу, вот разве что двери были из ярко начищенной узорчатой меди и со множеством замочных скважин. Выглядели двери очень изысканно, и Адитья объяснил, что медь использовали одновременно и чтобы похвастаться богатством, и чтобы защититься от возможного вторжения.

Первин очень хотелось исследовать этот новый мир, но мысли все возвращались к носильщикам.

— А моим сопровождающим предоставят пищу и кров?

Адитья изумленно поднял брови.

— Добрый вы человек, что про них думаете. Просто удивительно!

— Они очень мне помогли, — сказала Первин, пытаясь понять, саркастически он говорит или серьезно. — Я бы по сей час могла сидеть в джунглях в сломанном паланкине. А они меня сюда доставили!

— Не переживайте! — Она его явно потешила. — Я прослежу, чтобы их поместили в комнаты для прислуги гостей до самого вашего отъезда. А что там случилось с паланкином?

Первин постеснялась пересказывать историю с пауком.

— Один из шестов треснул. Остальные носильщики появятся, когда все починят.

— Хлипкий бамбуковый мостик через реку Сатапур выдерживает вес многих мужчин, — с усмешкой сказал Адитья. — Что ж это за паланкин, что он ломается под весом дамы?

— Мне сказали, что за два дня до этой поездки он сломался по другой причине, — резко ответила Первин — в его словах ей почудился намек на ее полноту. — Его починили, но, видимо, не очень надежно.

— Ясно. Ну, будем надеяться, что завтра все разъяснится и мы их увидим. — Он приязненно улыбнулся. — Скажите, какие еще у вас есть вопросы или проблемы? Постараюсь помочь.

— Вы очень любезны. — Они дошли до конца длинного коридора и повернули направо — там открылся новый бесконечный с виду ряд дверей. — А где мы сейчас? — спросила Первин.

— Мы все еще в части дворца, предназначенной для приезжих дам. В былые времена сотни гостей съезжались сюда на праздники. Дамы жили здесь.

— Это зенана?

— В определенном смысле. Но я живу в одних покоях с махарани, и они не возражают. — Адитья бросил на нее косой взгляд. Глаза у него были миндалевидные, как у Ванданы, только другого, золотисто-карего оттенка. — О чем вы приехали их спросить?

Первин не сомневалась, что придворный шут — большой сплетник, поэтому тщательно подбирала слова:

— Правительство поручило мне выслушать мнение обеих махарани. Меня послали, поскольку они отказались от встречи с Сандрингем-сагибом, нынешним политическим агентом.

— Да услышат ваши уши правду! — произнес шут, останавливаясь у двери, рядом с которой горела лампа. — А что будет после вашего отъезда?

— Я все передам представителям власти.

— Так вы, значит, рассказчица, как и я! — воскликнул он, поворачивая дверную ручку. — Вам платят рупиями или самоцветами?

— У меня оговоренное жалованье… — Первин осеклась, увидев, куда он ее привел.

Пол просторной комнаты был выстлан черными и бежевыми мраморными ромбами, тут и там лежали ковры из шкур тигров и леопардов. Вдоль стен высотой в шесть метров тянулись панели из молочного стекла, обрамленные золоченой резьбой по дереву. Единственным украшением и без того роскошным стенам служил большой тонированный фотопортрет серьезного вида мужчины с пышными усами, в лихо сдвинутой набекрень пагри[28]. Тяжелые нити жемчуга у него на шее, равно как и тот факт, что портрет обвивала жасминовая гирлянда, не оставляли сомнения, что это покойный махараджа Махендра Рао.

— Какая дивная комната! — Первин продолжила осмотр, зная заранее, что подробно опишет все это в письмах к родным и к Элис. Комната была обставлена гарнитуром из черного дерева с изысканной резьбой. В него входили широкая кровать под балдахином, устланная шелковым покрывалом, очень высокая альмира с зеркальными дверцами и умывальник с резными цветами и змеями. Вдали слышался шум воды, будто от водопада, и, глянув в арочный дверной проем, Первин увидела молоденькую горничную, которая стояла, вытаращившись на незнакомку.

— Горничную вашу зовут Читра, — сообщил Адитья. — Она вам готовит ванну: чоти-рани попросила вас выкупаться четырежды.

— Почему четырежды?

Он ответил, подмигнув:

— Нет у нас во дворце права задавать такие вопросы.

Первин кивнула. Адитья совсем не скрытничает, наверняка по ходу визита он так и останется ближайшим ее союзником. Она почти расстроилась, когда вошли слуги с ее багажом и Адитья счел необходимым уйти.

— Ванна готова, мемсагиб, — с почтением произнесла Читра на маратхи. — Я распакую ваши вещи.

— Спасибо. Надеюсь, одежда в саквояже не намокла. — Первин подошла, открыла саквояж ключом, который держала в портфеле. Ткань в верхнем слое отсырела, ниже все осталось сухим.

— Я вам все поглажу! — вызвалась Читра, как будто поняв по одежде, что гостья не такая простолюдинка, как кажется на первый взгляд. — Мемсагиб, какое сари вы изволите надеть к ужину?

— Я никогда еще не ужинала во дворце, — созналась Первин. — Это очень торжественный случай.

— Не особенно. Махарани обе вдовы, одеваются довольно скромно. Мне кажется, вот это подойдет. — Читра указала на синее шелковое сари с китайской вышивкой. То была классическая гара[29] из приданого Гюльназ — лучшее сари из всех привезенных Первин.

— Хорошо. — Первин сглотнула в надежде, что более торжественных случаев не представится. — Моя знакомая мне сказала, что в былые времена здесь много веселились.

— А кто эта ваша знакомая, которая бывала здесь? — спросила Читра и начала разматывать на Первин промокшее сари.

Первин поняла, что лучше не сообщать о своем общении с человеком, который, возможно, неуважительно относился к покойному махарадже. Однако отступать было поздно — не врать же. Выйдя из сброшенной нижней юбки, она ответила:

— Ее зовут Вандана. Насколько мне известно, она дальняя родственница княжеской семьи.

— Ванданами многих зовут. Не знаю, о ком речь. — Взгляд Читры сместился к талии Первин. — А что это за мокрая веревочка?

Первин поняла, что служанка заметила тонкий белый шнурок, трижды обмотанный вокруг талии, завязанный спереди и сзади на узлы и надетый под самую нижнюю сорочку, — его она никогда не снимала.

— Он называется кушти[30]. В моей религии это своего рода… — она попыталась подыскать подходящее слово, — доспехи.

Чита подняла брови.

— У нас во дворцовом подвале есть старые доспехи. А от этого шнурка толку мало.

— Кушти защищает парсов, чтобы они не сбивались с верного пути. Он напоминает мне, что даже в самой сложной ситуации мне положено говорить правду и поступать как должно.

В этом состояла суть зороастризма. Многие зороастрийцы молились трижды в день, перебирая пальцами кушти. Первин была не настолько набожна, но кушти носила — и в нынешнем путешествии особенно этому радовалась. Шнурок напоминал ей, что расследование нужно проводить по справедливости, и служил связующим звеном с любимой семьей.

Читра кивнула.

— Очень полезная защита, — сказала она и подала Первин руку, чтобы та переступила через высокий бортик длинной мраморной ванны.

Вода оказалась очень горячей. Первин погрузилась в нее со смесью триумфа и облегчения. Поломка паланкина почти разрушила все ее планы — но она настояла на своем и добралась до цели. Ей попытались отказать во входе во дворец, но она сумела пробраться внутрь. Первин вспомнилось старое парсийское присловье, которое любил повторять ее дедушка: «Хозяин меча — тот, кто им пользуется». По словам дедушки, это означало: мужчина, готовый проявить твердость, всегда одержит победу. Когда наставали тяжелые дни, Первин раз за разом понимала, что тот же совет применим и к женщинам. Если она и дальше будет действовать столь же уверенно, то обязательно разрешит спор касательно образования махараджи.

Первин взяла мочалку, потерла тело. Вода побурела, и она обрадовалась, когда Читра, постучав, сообщила, что пора вылезать. Первин дрожала, завернувшись в полотенце, и смотрела, как грязная вода утекает в блестящий серебряный слив. Читра протерла ванну до белоснежного блеска и наполнила снова. Этот процесс занял целых полчаса. Первин снова погрузилась в воду, и на сей раз ощущения были самые приятные. Она выбралась наружу, и теперь ей хотелось одного: как следует вытереться и лечь в постель. Но не выйдет: предстояло совершить еще два омовения. Никуда не денешься: если она не выполнит распоряжения княгини, Читра наверняка об этом донесет.

Почувствовав, что мыться снова Первин не хочет, Читра предложила ей на выбор различные притирания для волос и кожи. Первым делом Первин нанесла притирание с куркумой, сверху тонким слоем — маску из пахты. Волосы она вымыла шампунем из амлы и натерла кокосовым маслом.

Третья ванна оказалась не горячей, а чуть теплой; видимо, запас нагретой воды во дворце почти иссяк. Четвертая была и вовсе холодной.

— Все хорошо, мемсагиб? — встревоженно спросила Читра, когда Первин выскочила из ванны сразу после того, как смыла с волос и кожи последние маски.

— Да. Есть еще полотенца?

На сей раз Читра завернула Первин в очень большое и толстое полотенце — Первин таких никогда не видела — и принялась ее вытирать. Первин чувствовала себя ребенком, но остановить служанку не смогла. Обернув Первин голову другим полотенцем, чуть поменьше, Читра велела ей лечь в постель — оказалось, что в ногах и в головах постель согрета медными грелками. Верхнюю Первин сдвинула в сторону и заметила, что на ней вычеканены два тигра в обрамлении пшеничных колосьев. Ту же эмблему она видела на письме вдовствующей махарани Путлабаи, а вот письмо от Мирабаи было написано на простой бумаге. Первин гадала, какой в этом скрыт смысл.

Но все ее тревоги перекрыла нужда в отдыхе. Она крепко уснула в своем хлопковом коконе и проснулась только за сорок пять минут до ужина, когда Читра пришла помочь ей одеться и причесаться. Горничная принесла приспособление, какого Первин никогда не видела, длинный медный утюжок: от него на волосах оставалась тугая волна. Читра уложила длинные вьющиеся волосы Первин так, что они стекали на спину чуть ниже лопаток. Элис бы долго хихикала, а вот Гюльназ вздохнула бы от восхищения.

— Очень красиво, — сказала Первин. — Я обычно закалываю волосы на затылке.

Читра улыбнулась краешками губ.

— В былые времена моя махарани носила изумительные прически. Теперь она овдовела и причесывается очень скромно. Мне хотелось, чтобы вы выглядели покрасивее, потому что сегодня вы ужинаете в зенане. Она находится в старом дворце — там наши дамы проживали сто с лишним лет.

Первин очень хотелось познакомиться со всеми обитателями дворца, однако она понимала, что махарани вряд ли будут говорить открыто, если окажутся в одной комнате.

— А махарани Мирабаи с детьми тоже будет там ужинать?

Читра аккуратно отнесла горячий утюжок на столик в сторонке. И только вернувшись, ответила на вопрос:

— Я не знаю, будут ли чоти-рани и дети с вами ужинать. Поскольку вы гостья, а раджмата — глава княжеской семьи, прежде всего вы должны выказать уважение ей. Какие вы наденете драгоценности?

— Я почти ничего не привезла. Жемчужное ожерелье, серьги и браслеты, один гарнитур. — Первин заранее сообразила, что ее драгоценности не сравнятся с драгоценностями махарани, и решила ограничиться самым простым.

Как только Читра застегнула ожерелье у нее на шее, раздался стук в дверь. За нею явился шут Адитья. Он переоделся в темно-зеленую пижаму-кутру[31], расшитую пейслями. На голове у него красовалась маленькая оранжевая пагри, лихо сдвинутая набекрень. Но изумительнее всего было его живое украшение: серая обезьянка в зеленом кафтанчике того же тона, что и у хозяина, сидела у него на плече и рассматривала Первин.

— Кто это? — воскликнула Первин в восторге.

— Его зовут Бандар[32]. — Адитья почесал обезьянку пальцем под подбородком.

— Да, я вижу, что это обезьяна. Макака. — Первин старалась сдерживать нетерпение в голосе. — А собственное имя у него есть?

— Бандар, — повторил Адитья. — Здесь, во дворце, мы все вещи называем своими именами.

Вот Адитью, например, называют Ерда или Шут, а не его собственным именем. Во дворце он играет собственную роль, и об этом помнят постоянно.

— А фокусы обезьянка знает? — спросила Первин.

— Еще бы! Потом увидите. Но главное — он мой верный друг.

Подтверждая слова хозяина, Бандар прижался к плечу Адитьи и поглядывал оттуда на Первин.

Она улыбнулась обезьянке и растрогалась, когда та улыбнулась в ответ.

Чтобы попасть из нового дворца в старый, нужно было пересечь тот же двор, через который Первин едва не бегом бежала раньше. Тогда здесь вода стояла почти по колено, но теперь она ушла в водостоки, дождь ослаб. Тем не менее рядом вышагивал слуга и нес над Первин зонтик. Другой поспешил к шуту, но поднять зонт над тюрбаном рослого молодого человека ему не удалось.

Едва они вошли в старый дворец из известняка, шут резко взмахнул ладонью. Слуга кивнул и отошел.

— Сколько слуг во дворце? Боюсь в них запутаться. — Пока ей удалось поговорить только с Читрой.

— Около двадцати работают у раджматы в старом дворце — его сложнее содержать в чистоте. У чоти-рани в новом четырнадцать. У детей две айи[33], грум, который помогает им ездить верхом, и наставник. Плюс охрана… — Он умолк и взглянул на Первин с подозрением: — Что с вами такое?

— Я заметила, что дворец содержится в отменной чистоте, — поспешно произнесла Первин, хотя то была и не вся правда. Она полагала, что в княжеской резиденции будет не меньше ста слуг.

— Откуда вам известно, как оно принято во дворцах? — усмехнулся Адитья.

— Я не так много про это знаю. Бывала только в Кенсингтонском дворце. Один из малых дворцов в Лондоне, — добавила она на случай, если название оказалось ему незнакомо.

Первин и других студенток женских колледжей Оксфорда и Кембриджа однажды пригласили на встречу с герцогиней Атлонской, однако эта дама ограничилась лишь кратким приветствием и удалилась куда-то по более важным делам.

— Георга V я знаю. — Адитья сморщил крупный нос. — Борода у него совсем жидкая!

Первин изумилась.

— Вы знакомы с английским королем?

— Видел его на дурбаре[34] в Дели в 1911 году.

Первин смотрела фильм про королевский дурбар десятилетней давности. Георг V и королева Мария проехали по всей Индии, апогеем визита стало собрание всех князей в Дели. На него съехались двести с лишнем махараджей.

— Нашему махарадже салютовали дюжиной выстрелов! — с гордостью сообщил Адитья. — А потом он охотился с его величеством в Непале. Я тогда был еще подростком, но махараджа потребовал, чтобы я его сопровождал.

— Чтобы было кому шутить? — спросила Первин.

Адитья кривовато ухмыльнулся.

— Он меня особо ценил.

В его голосе Первин ощутила подлинную приязнь и решила не расспрашивать, чем так отличился покойный махараджа, что англичане решили дать в его честь дюжину залпов. Она слышала, что обычно небольшим княжествам салютуют девятью залпами. Если Сатапур так значим для англичан, почему они допустили столь долгий перерыв в отношениях? А еще она усмотрела в этом лишнюю причину того, почему Мирабаи хочет отправить сына в Англию. Возможно, надеется на то, что он в результате получит статус «своего», которым раньше обладал его отец.

— Вот приемная зала зенаны, — возгласил Адитья, указывая на широкую арку, за которой открывалось просторное помещение с высоким потолком. Первин вошла, и взгляд ее тут же притянули высокие мраморные стены и колонны, инкрустированные драгоценными камнями среди мозаичных узоров; зал освещали свечи в настенных канделябрах. Посередине стоял длинный стол из красного дерева, вокруг него около тридцати стульев, на дальнем конце пять приборов. Величие комнаты отравлял неприятный запах сырости и тлена, Первин едва удержалась, чтобы не зажать нос.

— Я пришла слишком рано. — На часах ее было пять минут девятого: на полтора часа раньше обычного времени ужина в Бомбее.

Адитья ответил, понизив голос:

— Вы разве не видите? Раджмата уже здесь.

12. Княжеский пир

Проследив за его взглядом, Первин увидела миниатюрную женщину, сидевшую в деревянном кресле, явно для нее слишком высоком. Спинку кресла украшала подушка, на ней был вышит тот же узор, который Первин уже видела на гербе Сатапура: два тигра на задних лапах, повернутых друг к другу, в обрамлении колосьев пшеницы. Узор находился почти на метр выше седой головы женщины. Впрочем, несмотря на малый рост, лицо и тело махарани Путлабаи отличались круглотой — Первин сразу подумала про сладкие шарики-ладду[35].

— Подойдите сюда! — В голосе пожилой дамы не было ни следа любезности. — Я уже давно жду. В прежние времена гостям полагалось дожидаться появления царствующих особ. Теперь царствующим особам приходится ждать.

— Прошу прощения, раджмата! — Адитья заговорил нараспев. — Духи дождя утяжелили нам ноги.

Первин вглядывалась во вдовствующую махарани, одетую в траур — белое сари из грубой шелковой ткани. Из документов, которые она успела прочитать в гостевом доме, следовало, что вдовствующей махарани шестьдесят лет — значит, скорее всего, проживет она еще достаточно долго. На каждом запястье у махарани было по одному круглому браслету. Браслеты поблескивали в свете дюжины канделябров, расставленных по столу.

Раджмата пристально вгляделась в Первин. Та плохо понимала, положено ли ей демонстрировать свое смирение, но потом вспомнила, как их готовили к визиту в Кенсингтонский дворец, нагнула голову и сделала реверанс.

— Раджмата, меня зовут Первин Мистри. Я юрист и по поручению правительства приехала сюда в ответ на ваше послание. Большое спасибо, что согласились меня принять.

Махарани Путлабаи продолжала ее рассматривать.

— Вы мусульманка?

В вопросе княгини Первин почувствовала опасение. В XVII и XVIII веках военачальники-маратхи вели долгие кровопролитные войны с захватчиками-Моголами, которые в итоге подчинили себе почти весь субконтинент. Неужели вдовствующая махарани, родившаяся много поколений спустя, продолжает питать неприязнь к мусульманам? Первин натянуто произнесла:

— Нет, я парсийка. Просто в связи с древней историей моей семьи, проживавшей в Персии, мне дали имя, какое носят и многие мусульманки.

— Парсийка! Вот почему у вас сари такое вычурное! Садитесь. — Княгиня указала пальцем на стул справа от себя.

Вычурное! Среди соотечественников Первин яркие птицы и гроздья винограда, вышитые на сочного цвета сари шанхайскими мастерами, считались признаками хорошего вкуса. Она смущенно шагнула вперед и едва не оступилась на пути к огромному деревянному креслу.

Адитья уселся на противоположной стороне стола, но подальше — ему не досталось прибора из лиможского фарфора, с золотой каймой. Обезьянка тут же спустилась с его плеча, встала на стол и стала осматриваться.

Махарани Путлабаи сердито хлопнула на обезьянку в ладоши, та спрыгнула на пол. Первин обрадовалась, что зверушка слезла со стола, при этом ее удивило, что шуту позволено сидеть с ними. Видимо, придворный фигляр — не столько слуга, сколько часть свиты.

— Наша почтенная гостья — поверенная из Бомбея, — вкрадчиво сообщил княгине Адитья.

— И почему это поверенная из Бомбея является ко мне с моим кулоном из лунного камня?

Первин вгляделась в махарани и заметила у нее на шее тонкую золотую цепочку, а на ней — кулон с лунным камнем. В первый момент Первин его проглядела, потому что молочно-белый камень сливался с белым шелком сари.

— Он вам очень идет! Рада, что вам понравилось. — Она обязательно лишний раз поблагодарит Вандану при встрече.

— Где вы взяли мой кулон? — осведомилась раджмата, явно не желая никаких отступлений.

— Он из Франции, — пояснила Первин. Оставалось надеяться, что ей не придется пояснять: кулон купила другая и передала ей, потому что сама она не позаботилась о подарках.

— Из Франции? — произнесла махарани, поднимая брови, густые и на удивление темные по контрасту с седыми волосами. — Мой сын всегда говорил, что очень хотел бы посетить эту страну. Но это не французский камень. Камень мой собственный, индийский, любимая тетушка подарила мне его на свадьбу.

Первин смешалась.

— Вы хотите сказать, у вас уже есть камень, подобный тому, который я вам подарила?

— Идиотка! — Миниатюрная женщина подалась вперед и вперила в Первин гневный взгляд. — Я прекрасно знаю, что это мой кулон, он пропал не менее шестнадцати лет назад. Индийское золото — в восемнадцать или двадцать два карата, а европейское — только в четырнадцать. В этом двадцать два карата, из чего следует, что кулон сделан в Индии.

В голове у Первин все смешалось, она почувствовала, как на теле выступил пот. Неужели Вандана вспомнила о том, что вдовствующая княгиня потеряла любимый кулон? Наверное, решила, что та обрадуется замене, но у старухи мозги от возраста помутились. И почему Вандана не рассказала Первин всю историю? Положение было крайне щекотливое — махарани наверняка вообразила себе, что Первин приобрела кулон у какой-нибудь кухарки, торговки краденым. Самый подходящий поступок для юриста. А кроме того, они напрочь отвлеклись от образования махараджи.

Первин вдохнула поглубже и произнесла:

— Я не очень разбираюсь в драгоценностях, но лунный камень, возможно, из Индии. Многие индийские аристократы отдают камни французским ювелирам, чтобы те сделали для них изысканную оправу.

— Да уж, драгоценная вы юристка, что привезли нам такое! — с преувеличенной галантностью вклинился в разговор шут. — Теперь наша очередь вас озолотить.

— За меня не говори! — рявкнула на него махарани. — Почему это я должна одаривать женщину, которая наживается на чужом добре?

Лицо у Первин вспыхнуло.

— Мне ничего не нужно. И как государственная служащая я не имею права принимать подарки.

— Вот как? Почему-то последнего политического агента это не останавливало!

Первин в первый момент смешалась, а потом вспомнила предшественника Колина.

— Вы имеете в виду мистера Маклафлина?

— Его самого. Он при каждом визите выбирал по ценному подарку из княжеской сокровищницы. Смог бы — забрал бы и корону махараджи.

— А-а. — Первин не сказала вслух, что это называется коррупцией, но решила обязательно доложить Колину. Может быть, именно роскошными дарами политическому агенту и объясняется салют в двенадцать залпов?

Вдовствующая махарани поправила кулон на груди, расположив его точно по центру.

— Ну а теперь расскажите, как женщины становятся поверенными.

Первин отвлеклась от мыслей о неудачном дарении и невольно расслабила плечи. Уж от собственной истории она не ждет никаких подвохов.

— Я изучала гражданское право в Оксфордском университете в Англии. Сдала необходимые экзамены на поверенного, вернулась домой, начала работать в отцовской конторе.

— В Англии. — Голос махарани звучал задумчиво. — Сдается мне, школы там ничем не лучше, чем у нас в Индии. А вы как считаете?

— Мне кажется, это зависит от конкретного заведения, — ответила Первин. — Прекрасное образование можно получить в обеих странах, некоторые предметы лучше изучать здесь. Вы хотели бы поделиться со мной своими предпочтениями касательно образования вашего внука?

В комнату вступил слуга, весь в белом, с серебряной супницей в руках, но махарани махнула на него рукой, и он стремительно удалился. После этого она снова сосредоточила свое внимание на Первин и произнесла:

— Речь не о предпочтениях, а об истине. Моему внуку не следует уезжать в дальние края, ибо его дхарма[36] — править здесь.

Она повторяла то же, что уже высказала в письме, которое видела Первин. Однако ограничиваться полемикой с махарани не стоило.

— Я знаю про это из вашего письма. Могу я вас попросить обозначить для меня, каким объемом знаний должен обладать махараджа?

Вдовствующая махарани склонила голову набок, будто обдумывая вопрос. А потом решительным голосом произнесла:

— Он должен разбираться в сельском хозяйстве и бухгалтерии, должен уметь писать прочувствованные воззвания и не терять лица на публике. Всему этому мальчик может научиться у своего наставника. Басу-сагиб дал прекрасное образование моему мужу и сыновьям, чем он плох для моего внука?

Похоже, разум у махарани куда более ясный, чем показалось Первин, когда они говорили про лунный камень.

— А сколько мистеру Басу лет?

— Почти восемьдесят. За них он успел накопить много мудрости.

Первин смутилась. Наверняка мистер Басу прекрасно разбирается в индийской истории, в том числе и в истории Маратхских войн. А вот что касается последних открытий в гуманитарных и точных науках…

— Судя по всему, он многоопытный учитель. Но в курсе ли он новейших научных течений, о которых должен знать современный молодой человек?

Махарани Путлабаи бросила на нее придирчивый взгляд.

— Информация — не главное, что нужно хорошему наставнику. Главное — любовь к семье. Известно ли вам, что мой сын скончался два года назад, а старший внук — в прошлом году?

— Да. Мне было очень прискорбно узнать об этих трагедиях, раджмата. — Первин чувствовала, что нужно к этому что-то добавить, но боялась, что суровая махарани снова исказит ее слова. — А могу ли я узнать, когда скончался ваш супруг?

— Десять лет назад, — ответила махарани. — Вот его портрет, сделанный за пять лет до смерти.

Первин посмотрела на стену и увидела раскрашенную от руки фотографию в тяжелой позолоченной раме. На ней был изображен седовласый джентльмен с загнутыми вверх усами — не тот махараджа, чей портрет висел в гостевой комнате. У ног махараджи лежал убитый тигр. Так называемое проклятие губило членов княжеской семьи в совсем молодом возрасте, но этот, похоже, прожил долгую

жизнь.

Наставив на Первин костлявый, искалеченный артритом палец, вдовствующая махарани произнесла:

— Все, что сегодня осталось у Сатапура, — это двое его внуков. Они каждый день приходят ко мне в поисках любви и заботы, в которых им отказывает мать.

Первин промолчала — не хотелось проявлять предвзятость.

Хотя возражений и не последовало, махарани Путлабаи продолжила:

— Приезжать вам не было никакой нужды. Все решилось бы само собой, если бы этот новый гора из гостевого дома прочитал мое письмо.

— Мистер Колин Сандрингем, — уточнила Первин, которую задело, что махарани употребила уничижительное слово, обозначающее чужака. — Когда письмо наконец-то доставили, он его сразу прочитал, но не мог ответить, не узнав, что по этому поводу думают остальные. Вам ведь известно, что в отсутствие правящего махараджи ваша семья состоит под опекой государства. Колхапурское агентство попросило меня стать представителем опеки.

— То есть опекать нас назначили женщину? — Вид у махарани Путлабаи был ошарашенный.

Стараясь не вступать в пререкания, Первин ответила:

— Меня выбрали, потому что я индуска, говорю на маратхи, имею опыт в области юриспруденции и не нарушу обычая пурды. Я могу внимательно выслушать и вас, и чоти-рани — ведь нам дозволено сидеть за одним столом.

Слуга в белом снова вступил в залу. Склонив голову, он прошептал:

— Махарани, они здесь.

— Хорошо. — Махарани Путлабаи кивнула, а потом презрительно бросила Первин: — Завтра вы познакомитесь с Басу-сагибом. И поймете, что детей обучают всему, что им необходимо знать.

Послышался резвый топоток, и Первин тут же сместила взгляд на дверь. К столу мчалась девочка в розовом кружевном платьице, она что-то крепко прижимала к груди. За ней гнался мальчик повыше, в синем парчовом камзольчике, расшитом золотом. Он резко остановился, когда девочка кинулась в раскрытые объятия раджматы.

— Она взяла мой бинокль! — возмущенно сообщил мальчик — лицо его исказилось от злости. — И сейчас раздавит своими толстыми пальцами.

— Бинокль не его, а наш. Сейчас моя очередь.

— Дети, бинокль принадлежит не вам. Он мой. — Махарани Путлабаи протянула бинокль шуту. — Отнеси в мои покои.

Махараджа и его сестра были очень хороши собой, с золотисто-карими глазами, светлой кожей, темными кудрявыми волосами; живостью и озорством они ничем не отличались от тех детей, которых Первин приходилось видеть в Бомбее. Ее удивило, что старая княгиня так переживает о своем бинокле. Небось постоянно шпионит за другими из высоких стрельчатых окон старого дворца. Теперь понятно, почему вдовствующая махарани отказалась переселяться на новое место: она лишилась бы своего места в первом ряду.

— Но он мне нужен! — захныкал мальчик.

Махарани Путлабаи заколебалась. А потом куда мягче произнесла:

— Вагх[37], уже стемнело. Подождите, пожалуйста, поиграете с ним завтра.

Первин крутила головой, переводя взгляд с бабушки на внука. Она назвала его «Вагх», тигр, но при этом обращалась к нему на «вы». Значит, в этом ребенке она видела своего повелителя.

Адитья встал, чтобы взять у махарани бинокль, но по торопливым шагам и закинутой голове было видно: ему неприятно, что его отсылают прочь. Первин же была рада, что в комнате останется на одного человека меньше. При зрителях махарани Путлабаи будет сильнее упорствовать, чтобы спасти лицо.

— А кто эта дама? — Княжна Падмабаи застенчиво глянула на Первин.

— Да, кто? — куда более надменным тоном осведомился князь Джива Рао.

— Ее нам прислали англичане. Называть ее нужно Первин-мемсагиб, — произнесла вдовствующая княгиня и встала, чтобы продемонстрировать мальчику свою над ним власть. При этом она сбросила с колен Падмабаи, та захихикала.

После этого махарани вновь села, воспользовавшись помощью двух слуг, и мрачно сообщила махарадже:

— Первин-мемсагиб приехала решить, где вы будете учиться.

— Первин-мемсагиб, вы наша новая учительница? — Князь Джива Рао посмотрел на нее с подозрением.

— Нет, на этот счет можете не волноваться. Я юристка — вы слышали про такую профессию? — Мальчик покачал головой, и Первин мягко пояснила: — Моя работа — выслушивать разных людей и помогать им договориться. Полное мое имя Первин Мистри. Если хотите, можете называть меня тетушкой Первин.

— Они будут называть вас мемсагиб, — оборвала ее раджмата. — Потому что вы работаете на англичан.

Это такой укол? Первин догадывалась, что представители княжеского семейства недолюбливают англичан — ведь приходится с ними делиться ресурсами. Жаль, что она не может высказать раджмате, что сама думает про британское правление. Первин посмотрела на Дживу Рао и произнесла:

— Для меня дворцовая жизнь в новинку. Не скажете ли, ваше сиятельство, как я должна вас называть?

Тут же вмешалась Падмабаи:

— Его все называют Вагхом. Он когда был маленьким, ревел как тигр!

— А еще тигр изображен на нашем гербе. Тем не менее это лишь его домашнее прозвище. Уважительно будет говорить «махараджа», — высказалась вдовствующая махарани.

— Махараджа Джива Рао? — уточнила Первин, пытаясь найти точки соприкосновения с мальчиком.

— Нет! Произносить его имя в его присутствии неуважительно! Говорите просто «махараджа». А сестру его называйте «раджкумари»[38].

— А вот мистер Басу называет их князем и княжной. Так тоже подходит.

Первин обернулась на звук тихого приятного голоса — фразу он произнес на смеси маратхи и английского. К столу стремительным упругим шагом приближалась высокая женщина в лимонно-желтом сари, таком же скромном, как и у махарани Путлабаи, но сшитом из модного французского шифона, из того же, что и сари Ванданы Мехта. На этом сходство заканчивалось. Кожа у махарани Мирабаи была смуглее и выглядела слегка обветренной — дело необычное для женщин из высших классов. Большие темно-карие глаза княгини будто притягивали к себе и при этом были окружены тонкими морщинами; морщины залегли и по краям ее тонкого рта. Она не была красавицей в классическом смысле, но при всей худобе казалась сильной — Первин это удивило. Она ждала увидеть женщину, похожую на махарани с цветных миниатюр, из тех, что проводят всю жизнь в мягкой постели или у стола, уставленного лакомствами.

Потом внимание Первин привлек спутник Мирабаи, рослый белоснежный охотничий пес с ярко-розовым носом. Он был точной копией Дези, сторожевого пса из гостевого дома. Вот только в отличие от Дези, шустрого, привычного к улице и не слишком общительного, этот явно был домашним любимцем: он уверенно подошел к Первин и ткнулся в нее носом.

Первин протянула псу руку, чтобы он ее обнюхал, он замахал хвостом, она почесала ему подбородок. Шерсть у пса была мягкой, шелковистой, с легким приятным запахом. Что это, сандаловое дерево? Вблизи стало видно, что ошейник украшен монетами — по всей видимости, настоящими рупиями.

— Ганесану вы понравились! — прощебетала Падмабаи. — Видите, как у него хвост — туда-сюда!

Первин симпатизировали почти все собаки, даже уличные. Она видела причину в том, что животным нравятся люди, которые желают им добра. Поклонившись младшей махарани, Первин сказала:

— Меня зовут Первин Мистри, я юристка и приехала к вам от имени правительства. Я благодарю вас обеих и вашу свекровь за радушный прием. Я уверена, что, объединив наши усилия, мы разрешим все существующие противоречия.

Мирабаи кивнула Первин, а потом села рядом с дочерью. Первин заметила, что Джива Рао сразу же занял стул, с которого встала Путлабаи. Было понятно, кто кому подчиняется. Пес — и тот знал свое место. Он улегся на полу поблизости от стула Мирабаи.

Вошли несколько слуг, внесли чаши для омовения. Когда одну из чаш поставили перед Первин, она погрузила в нее пальцы, радуясь, что вода теплая — кроме прочего, в ней плавали долька лимона и небольшая роза. Изумительная элегантность.

Когда чаши унесли, слуги вернулись с тарелками, из которых поднимался пар. Первин на миг закрыла глаза, наслаждаясь сытным запахом шафрана и сладкого лука. Она страшно проголодалась. А еще ей было интересно, кого обслужат первым: махараджу или вдовствующую махарани. Она несказанно удивилась, когда один из слуг поставил большую стальную тарелку-тали на мраморный мозаичный пол и каждый из его коллег остановился, присел на корточки и положил на нее немного еды со своего блюда. Пес заскулил, но Мирабаи строго его одернула. Только после того, как она дала ему команду, что можно, он бросился к еде.

— У парсов говорится: первый кусок всегда отдай собаке! — Первин твердо решила не показывать, как она ошарашена.

Глаза у махарани Мирабаи округлились.

— Вы тоже опасаетесь, что вас отравят?

Первин опешила окончательно. Так во дворце есть основания опасаться яда? А она-то думала, что такое бывает только в исторических книжках. Она не нашлась, что ответить.

— И у ваших соплеменников рядом всегда враги? — не отставала Мирабаи.

Первин поняла, что лучше растолковать, в чем состоит их обычай.

— На самом деле у нас отдавать первый кусок собаке принято в знак доброго отношения к животным. Это одна из наших религиозных заповедей.

— Глупость эти опасения насчет яда, и псина эта тоже глупость, — пробормотала вдовствующая махарани. — В былые времена собак держали снаружи. А она после смерти моего сына забрала их во дворец.

— Насколько я понимаю, Ганесан — представитель южноиндийской породы раджапалаям, — сказала Первин, пытаясь отвлечь старшую махарани от попреков в адрес невестки. — У сатапурского агента в гостевом доме живет очень похожий пес.

Мирабаи, кажется, в первый раз по-настоящему взглянула на Первин.

— Вы правы, мой пес породы раджапалаям. Нам его подарил после смерти мужа последний агент, живший в гостевом доме.

Значит не исключено, что Ганесан — родственник Дези, возможно, брат или сын.

— Ганесан значит «сторож и охранник», — вставил махараджа.

— Прямо настоящий старший брат! — воскликнула Первин и тут же поняла, насколько это бестактно в свете смерти князя Пратапа Рао.

У Мирабаи перекосился рот, а вдовствующая княгиня отчеканила:

— Можно подумать, пес может занять место ребенка!

Пока они беседовали, Ганесан дочиста вылизал тарелку-тали. И явно не отказался бы от добавки.

Мирабаи кивнула слуге, молча стоявшему у стола.

— Можете подавать. — Потом она обратилась к Первин: — Обычно я жду еще несколько минут, но сейчас мы с детьми будем есть.

Слуги подошли к Мирабаи и встали рядом, держа блюда наготове, чтобы их подавать.

— Ему сегодня только рис, дал и йогурт, — приказала Мирабаи слуге. — Он неважно себя чувствует.

— Как, опять? Ему нужно мясо, чтобы набраться сил, — вмешалась ее свекровь, но Мирабаи покачала головой.

Первин обратила внимание, что обе женщины не стали брать мяса, и решила: это потому, что они вдовы. Княжне Падмабаи позволили есть что захочется. Она попробовала карри из ягненка, картофельное карри, панир-кофту, плов с шафраном и простой рис, дал, огуречную райту и листья пажитника в панировке. Сладкое подали одновременно с основным блюдом в небольших вазочках; княжна выбрала рисовый пудинг и шарики гулаб-джамун.

Первин пробовала все, что ей предлагали; подражая вдовствующей махарани, она пользовалась правой рукой, хотя к каждому прибору прилагались серебряные вилка и нож. Еда была отличной, чувствовалась рука хорошего повара, умеренно пользовавшегося специями.

Мирабаи ела по-английски, сын ее тоже, хотя вилкой и ножом он орудовал не слишком умело. Княжна Падмабаи использовала оба способа — картофельное карри насаживала на вилку, которую держала в левой руке, а рис с йогуртом смешивала правой. Видимо, она старалась потрафить и маме, и бабушке: та ела очень элегантно, не обронив ни кусочка пищи.

— Как вкусно. Трудно даже сказать, что мне больше всего понравилось, но, пожалуй, я бы выделила карри из ягненка, — сказала Первин, перепробовав все.

— Вот как? — тут же отреагировала вдовствующая княгиня. — Ну так скажите, как его готовят в Бомбее.

— В Бомбее существуют самые разные кухни, — начала Первин, чувствуя, что ей на самом деле дали понять, что у нее нет права высказываться по поводу того, как готовят во дворце. — Мои предки много веков назад прибыли из Персии, у нас до сих пор в ходу некоторые старинные рецепты. Мы едим рис с орехами и изюмом, а в карри добавляем сахар.

— У нас на кухне в каждое блюдо добавляют от сорока до пятидесяти специй, — похвасталась вдовствующая махарани.

— В сезон дождей любая пища может навредить, — заметила Мирабаи, глядя на Первин. — Видимо, именно из-за дождей Вагх и заболел. Поэтому я его сегодня и ограничиваю.

— А давно он болеет? — спросила Первин, отламывая кусочек параты.

— Я всю прошлую неделю лежал в кровати! — сообщил Джива Рао и зевнул, продемонстрировав недоеденный рис во рту. — Скука страшная! А ел один только суп.

— Суп, который я тебе готовила, — уточнила Мирабаи, бросив многозначительный взгляд на Первин. — У него желудок пока еще не окреп для приема тяжелой пищи.

— Суп был невкусный, — тем же плаксивым тоном продолжил махараджа. — А еще старик Басу все время заставлял меня читать, но я почти не видел слов. И голова очень болела.

Первин сосредоточилась на махарани Мирабаи — та уговаривала дочку доесть дал.

— А к махарадже вызывали врача? — спросила Первин.

Молодая княгиня бросила на свекровь косой взгляд.

— Она не пожелала.

Путлабаи смешала рис с йогуртом и, не поднимая головы, обратилась к Первин:

— Доктор Эндрюс всегда приезжает слишком поздно. Звать его — все равно что желать человеку смерти. А мой жрец умеет лечить все болезни.

— Я очень бы хотела познакомиться с вашим жрецом, — ровным голосом произнесла Первин. Нужно будет отметить в отчете, что у князя нет доступа к нормальной медицине. Некоторые индуистские жрецы хорошо владели аюрведой, другие были совсем несведущими и могли только навредить.

Старая княгиня жевала шумно и все время хлебала воду.

— Очень жаль, но не получится. Наш жрец отправился в храм у себя в деревне — когда погода позволяет пуститься в дорогу, он всегда возносит молитвы в храмах небольших городов.

— Уверена, что жители очень рады его посещениям. — Первин задумалась: а может, княгиня отослала жреца прочь, чтобы не дать ей его расспросить. Повернувшись к князю, она спросила: — Махараджа, а какие книги вам нравится читать?

— «Махабхарату»[39], — без выражения пробормотал Джива Рао. Бинокль у него отобрали, вкусной еды лишили — вся его живость исчезла без следа.

— И, разумеется, историю всех правителей-маратхов, не только в нашем княжестве, но и в дюжине других. — Бабушка вытянула руку и одобрительно ущипнула внука за щеку.

Первин заметила, что мальчик поморщился, и спросила:

— А «Махабхарату» вы читаете на хинди или на маратхи?

— На санскрите! Изначальном языке, дарованном нам Брахмой! — резким тоном сообщила махарани Путлабаи.

— Зато английскому его почти не учат, — пробормотала махарани Мирабаи с явным неодобрением.

— То, что ты родом из Бхора, еще не значит, что ты лучше нас всех, — огрызнулась ее свекровь.

— Я никогда ничего такого не говорила. — Раздался звон — Мирабаи уронила вилку на тарелку. — Мы обе знаем: махараджа хотел, чтобы сыновья его свободно говорили по-английски. Только это даст правителю возможность отстаивать свои права.

— Басу прекрасно учит английскому! — Старая махарани стукнула по столу крошечным кулачком — вилка ее задребезжала, внуки злорадно улыбнулись. — Или ты хочешь сказать, что твой покойный почтенный супруг не был обучен языку как положено?

— Этого я не говорю. — Голос Мирабаи звучал сухо. — Он был необычайно умным человеком. Но англичане знали, что выговор у него чужой. Они за это смеялись над ним исподтишка. Будь у него такая же речь, как у этой дамы-юристки, он достиг бы куда большего.

Как быстро тихое взаимное неудовольствие перешло в открытую ссору. Первин видела, что обе дамы смотрят на нее — как будто ждут, что она станет третьей воительницей. Нужно расставить все по местам.

— На самом деле я здесь никому еще и слова не сказала по-английски. Я действительно училась в Оксфорде, но никогда не пыталась перенять какой-то конкретный выговор. В Англии столько разных акцентов, что и не скажешь, какой лучше других.

— В нашем случае все не так. Чиновники Гражданской службы все говорят одинаково. И так же должен говорить мой сын. — Мирабаи снова взяла вилку и начала ковырять ею в тарелке.

— Я говорю английский! В погоде идет дождь. — Английские слова княжна Падмабаи произносила мило, но неуверенно. — Когда падает дождь, я брать зонтик. Кто брать зонтик у меня? Зонтик брать собака!

Падмабаи, самая маленькая из всех, уже научилась искусству миротворчества — и была достаточно уверена в себе, чтобы заговорить по-английски. Первин окатила волна восторга, которая сразу сменилась жалостью. Участь раджкумари — выйти замуж за человека, равного ей по крови.

Первин улыбнулась девочке и спросила по-английски:

— А почему вы говорите, что Ганесан взял ваш зонтик?

— Собаки не умеют держать зонтов! — выпалил на маратхи Джива Рао. — Ганесан просто лежит, и все.

— Собака брать зонтик в рот и приносить зонтик королеве! — ответила Падмабаи по-английски, подражая официальному тону бабушки. А потом взяла шарик кофты и закинула в рот.

— Вы очень меткая, раджкумари, и хорошо знаете английский! — похвалила ее Первин.

Княжна Падмабаи рассмеялась, а махарани Мирабаи поджала сухие губы.

— Мой сын тоже умен, просто ему нужно общество других мальчиков, чтобы у него проснулся интерес к учебе. В окружении женщин мужчина становится слабым.

Первин кивнула. Она вовсе не была с этим согласна, однако осознала, что обидела Мирабаи, похвалив ее дочь и не сказав перед тем ничего хорошего про ее сына.

— Махараджа, могу я спросить, какой предмет нравится вам больше всего?

Мальчик возил вилкой по тарелке и молчал.

— Вам нравится читать книги по истории? Может, вам интереснее решать примеры или что-то еще? — Она вспомнила слова Колина. — Вы ведь хорошо рисуете, правда?

Джива Рао помолчал, а когда заговорил, в голосе было меньше напряжения, чем раньше:

— У махараджи нет времени рисовать. Мне нравится запускать воздушные змеи. Мне их приносит Адитья-ерда, и, когда светит солнце, я бегу — и цвета полыхают высоко над стенами. Там, где птицы.

— Вас спрашивают не про игрушки! — резко вмешалась вдовствующая махарани. — А про серьезные вещи, которые вы изучаете с Басу-сагибом.

Джива Рао поморщился и заговорил прежним насупленным тоном:

— Мне Басу не нравится. Старый и все время кашляет.

— Постоянно кашляет и носовым платком не пользуется! — поддержала его Падмабаи. А потом показала, как это выглядит.

Бабушка угрожающе наставила на нее палец.

— Твое счастье, что он не слышит, как грубо ты про него говоришь! Все, ужин окончен.

После этих слов слуги, ожидавшие у стен, подошли убрать тарелки. Пока они занимались своим делом, Первин еще раз попыталась заручиться союзниками. Посмотрев на обеих махарани, она сказала:

— С вашего позволения я хотела бы после ужина вручить детям небольшие подарки.

Падмабаи так и запрыгала на стуле с высокой спинкой:

— Я знала, что она нам что-то привезла! Все гости привозят!

— Вы привезли мне воздушного змея? — Джива Рао с надеждой посмотрел на Первин.

— Нет, прошу прощения. — Первин уже поняла, что книге Джива Рао совсем не обрадуется.

— Она вернула мне лунный камень Сатапура. — Вдовствующая махарани поглаживала камень на груди. — А тебе она что привезла?

— Мне — перчатки.

По безразличному тону Мирабаи Первин поняла: подарок недостаточно ценный. Она взволнованно сказала:

— Надеюсь, они вам подошли.

— Великоваты в пальцах. Такое ощущение, что уже ношенные. — Мирабаи с подозрением посмотрела на Первин. — Подарки детям в гостевых покоях?

Первин кивнула, почти не сомневаясь в том, что молодая княгиня придерется и к книгам. Но менять что-либо было уже поздно.

Мирабаи вздохнула.

— Пойдем туда вместе — после того как подадут чаши для омовения. Княжна Падмабаи совсем перепачкала руки.

13. Полуночный визит

Оберточная бумага, которую дал ей Колин под подарки для детей, была ярко, по-рождественски украшена зелеными листьями омелы и красными ягодами. Первин надеялась, что правителей Сатапура не оскорбит связь бумаги с Рождеством, как и то, что она не новая. Еще в гостевом доме Первин аккуратно расправила на ней все морщины — бумага явно успела побывать в употреблении — и завернула книги как можно аккуратнее, перевязав красной лентой для официальных документов. Переживала она зазря. Дети не обратили на бумагу никакого внимания и тут же содрали ее, чтобы рассмотреть содержимое.

— Мои дети перевозбудились. Приношу свои извинения. — Мирабаи, лежавшая на одном из диванов, смотрела, как клочки бумаги разлетаются по мраморному полу. Читра кидалась поднимать каждый из них.

— Ничего страшного, — заверила всех Первин. — Пусть порадуются сюрпризу.

Джива Рао стремительно пролистал «Ветер в ивах». Поднял глаза, на лице отражался интерес, хотя и несильный.

— А почему эти животные в одежде? И кто они такие?

Падмабаи, смотревшая брату через плечо, пришла к собственному выводу:

— Там животные в мальчиковой одежде. Очень странно!

— Как интересно. Принесете мне обе книги? — попросила Мирабаи.

Первин подошла тоже и встала рядом с семейной группой. Хорошо, что вдовствующая княгиня не пришла — она бы все испортила своим присутствием.

— Перед вами типичные костюмы, какие носят английские джентльмены, — сказала Первин. — Я могу почитать вам из обеих книг, если ваша мама сочтет, что у нас есть на это время.

— Почему и нет? — На лице Мирабаи мелькнула улыбка. — Вот только английский у них слабоват.

— Тогда я буду переводить на маратхи. — Первин начала читать и тут же наткнулась на несколько непереводимых слов. В уголке сидела Читра и хихикала, зажимая рот ладошкой.

— А этот английский лес такой же большой, как у нас в Сатапуре? — прервал ее на полуфразе Джива Рао.

— В книге описан ненастоящий лес, так что трудно сказать. А вот горная цепь, которая обрамляет джунгли Сатапура, много длиннее всего острова, где находится Англия!

— Совершенно верно, — сказала Мирабаи, подвинувшись на диване, чтобы посмотреть сыну в лицо. — Горная цепь Сахьядри — ее еще называют Западными Гатами — начинается на юге, в Траванкоре, и проходит через весь Гуджарат. Это то место, куда много веков назад пришли соплеменники Первин-мемсагиб.

— Вы изучали историю и географию? — с интересом спросила Первин.

— Еще бы. Я получила достойное образование в монастырской школе, в отличие от моих несчастных детей.

Да, княгиня не стесняясь проталкивала свой план заморского образования. Что понятно — женщина со светлой головой, не забывшая того, чему ее учили, считала, что ее детям важно получить такое же образование. Первин продолжила читать вслух, но вскоре ее прервал стук в дверь.

— Явилась — видимо, хочет отправить их спать, — пробормотала Мирабаи.

Читра с извиняющимся видом кивнула махарани, а потом бросилась открывать дверь.

Но то была не пожилая княгиня. В комнату вступил щут Адитья, на плече у него сидел Бандар. Увидев собравшихся, обезьянка спрыгнула на пол, подбежала и устроилась на коленях у Падмабаи, совсем рядом с Первин. Первин долго любовалась Хануманом и его сородичами, равно как и Бандаром у Адитьи на плече, но сейчас едва удержалась, чтобы не отодвинуться. Ей было не отделаться от ощущения, что одна из каменных гаргулий на здании Верховного суда в Бомбее вдруг взяла и ожила.

— И что это вы тут делаете все вместе? — поинтересовался Адитья, подходя и заглядывая в книгу. Первин подумала: похоже, он недоволен, что с ним не поделились планами на после ужина.

— Всего лишь читаем, — сказала Первин и улыбнулась, потому что обезьянка протянула руку и попыталась вырвать у нее книгу.

Адитья отобрал книги и стукнул Бандара по голове.

— Вот ведь глупый! Ты же не умеешь читать!

— Бандар, наверное, недоволен, что мы смотрим на других животных! — хихикнула Падмабаи, а обезьяна забралась обратно Адитье на плечо. — Адитья, ты бы купил Бандару шапочку для верховой езды, какую носит мистер Жаб.

— А в Сатапуре животные — которые живут за стенами дворца — тоже носят одежду? — спросил Джива Рао у Адитьи.

— Наше княжеское животное — тигр. Возможно, в лесу обитает княжеское тигриное семейство — и они носят одежду наших цветов! — Фигляр оскалил зубы, изображая свирепого тигра, и дети расхохотались.

На лице Мирабаи не было ни тени улыбки, и Первин подумала: она, видимо, вспоминает, какой смертью умер ее старший сын. Наверное, каждый раз, когда ее второго сына называли придуманным именем, ей делалось больно.

— В следующий раз, как поедешь через лес, ищи там животных в одежде, — приказал Адитье Джива Рао. — Можешь взять у раджматы бинокль.

— Она мне его не даст. Все высматривает из старого дворца чужаков. — Адитья приставил к глазам воображаемый бинокль и поджал губы, очень точно подражая сердитому виду вдовствующей махарани. Дети опять рассмеялись, Мирабаи же нахмурилась сильнее прежнего.

— А может, она высматривает еще и дядюшку Сварупа! Он всегда привозит такие замечательные подарки! — воскликнула Падмабаи, бросив быстрый взгляд на мать. Потом княжна подошла к ней поближе, и Мирабаи ответила ласковой улыбкой.

— Вы, наверное, часто видитесь с дядюшкой, — предположила Первин. Еще бы, он же премьер-министр.

— Очень часто. У него нет своих детей, поэтому он нас очень любит. — В голосе Дживы Рао зазвенели счастливые нотки.

— Может, кто и называет это любовью. Только не я. — Голос Мирабаи прозвучал зловеще.

Каковы, по мнению Мирабаи, были побуждения ее деверя? После ее загадочного замечания, явно предназначавшегося для ушей Первин, Джива Рао и Падмабаи сразу понурились.

Первин обрадовалась, когда шут прервал молчание. Он жизнерадостно произнес:

— А не пора ли закрыть книги? Я пришел проводить махараджу и раджкумари в детскую.

— Вы им не айя. Это не ваша обязанность, — ответила Мирабаи, гладя дочку по голове.

Первин догадалась: махарани хочет, чтобы дети еще побыли с ней.

— Мне это поручила раджмата. — Шут с виноватым видом повесил голову. — И, как вы знаете, она будет следить с галереи старого дворца, когда в детской погаснет свет.

— Ну, тогда нужно идти. Завтра сможете еще почитать с Первин-мемсагиб. — Мирабаи повернулась к Первин. — А еще вы посмотрите, как мистер Басу проводит с ними свои жалкие уроки.

— В какое время у них начинаются занятия? — спросила Первин, отметив про себя, что Мирабаи послушалась указаний свекрови касательно детей, хотя той с ними и не было.

Мирабаи пожала плечами.

— Ну, после завтрака.

— Если не будет дождя, я вместо этого пойду пускать змея. И вам всем покажу, — великодушно сообщил Джива Рао.

— С удовольствием посмотрю. — Первин глянула на него с улыбкой. У нее постепенно складывался образ того подлинного мальчика, который обитал за золотым шитьем щегольского костюмчика. Любит животных и прогулки; ему тяжело даются формальности и ограничения, соблюдения которых требуют от него старшие.

— Дети, идем. Книги можете забрать с собой. — Адитья нагнулся и взял книги с кофейного столика из черного дерева — Бандар крепко держался за его шею. Первин уставилась на обезьяньи руки, сообразив, что они очень похожи на человеческие. Она это и раньше замечала, но сейчас, когда обезьянка прижималась к хозяину, она вдруг подумала про ребенка и его отца.

Дети неохотно встали. Оба обняли мать и Читру, а потом двинулись к двери.

— А можно мы на сегодня поменяемся книгами? — спросила княжна Падмабаи у Первин. — Джива Рао почитает мою, а я посмотрю картинки в «Ветре в ивах!»

— Нет! Больно мне интересно смотреть на картинки с девчонками! — тут же запротестовал Джива Рао.

— Будете спорить — отберу обе книги, — пригрозила Мирабаи. Голос звучал строго, но во взгляде читалась любовь.

Когда дети взяли у Адитьи книги, каждый свою, Первин заговорила с Мирабаи:

— Вы не могли бы остаться еще на пять минут? Мне хотелось бы поговорить с вами наедине.

— Нет. — Махарани поднялась, будто и не заметив протянутой руки Читры. — Я слишком устала, а завтра мне очень рано вставать.

По напряженному выражению лица махарани Первин поняла: той, видимо, непривычно выполнять чужие просьбы. А может, дело в меланхолии, из-за которой она живет в постоянном страхе.

— Хорошо. Тогда спокойной ночи.

Мирабаи напоследок снова окинула комнату взглядом.

— Я не осматривала ваши покои до вашего прибытия; здесь пахнет сыростью. Откройте на ночь двери на балкон, чтобы проветрить. В закрытых помещениях всегда заводится плесень. Именно это произошло в старом дворце. Там стоит многовековая вонь.

— А! — ответила Первин, вспомнив, какой запах ударил ей в нос в дурбаре. — Вот только сейчас идет дождь…

— Дождь прекратится. А вы будете дышать свежим воздухом.

После того как Читра заплела ей волосы на ночь, Первин надела халат и вышла постоять на балкон под крышей. Там было шумно, как на оживленной лондонской улице: квакали древесные лягушки, стрекотали сверчки, дождь барабанил по крыше. Вот только, в отличие от Лондона и Бомбея, небо здесь было полностью черным, единственная точка света находилась где-то вдалеке, у самой земли. Может, фонарь стражника. При этой мысли она вспомнила про Лакшмана и его людей, которых разместили там же, где слуг. Они наверняка крепко спят после целого дня пути с паланкином на плечах. И вряд ли их тревожат темные горы вокруг дворца, да и что бы то ни было еще.

Первин не было страшно в маленьком бунгало Колина, расположенном в глубине леса, — однако и в безопасности она там не была, ведь кто-то ее ограбил. С тех пор она постоянно оставалась настороже. Может, во всем виноваты разговоры Мирабаи об отравлениях и ее намеки на нечистого на руку деверя; может — откровенная враждебность Путлабаи. В любом случае Первин давно уже не чувствовала себя такой беспомощной, хотя и находилась в укрепленном дворце, где было полно стражников и слуг.

Ей подумалось: а ведь, наверное, то же самое испытывает и старая махарани. Она уже десять лет живет без мужа, потом — внезапные смерти сына и старшего внука. Как она, видимо, придавлена одиночеством и страхом перед новыми потерями.

К сожалению, в той бесцеремонности, с которой вдовствующая княгиня относилась к невестке и Первин, не было ничего необычного. Первин был прекрасно знаком тот затаенный гнев, который вызывали презрительные манеры пожилой дамы. Ей приходилось сдерживать себя, чтобы не реагировать на Путлабаи так же, как она когда-то реагировала на Бехнуш Содавалла, свою свекровь. После развода с Сайрусом она могла бы навсегда забыть об этой женщине — что сняло бы с ее психики огромную нагрузку. Но получить развод по парсийскому праву Первин не удалось, им с мужем присудили раздельное жительство.

Первин глубоко вздохнула и напомнила себе, что не собирается жить прошлым. Нужно будет тщательнее выбирать слова, следить, нет ли где яда, и решать возложенную на нее задачу. Она вытащила из саквояжа блокнот и стала вкратце записывать услышанное за ужином от обеих махарани. Нужно составить четкое представление о том, чего хочет каждая из дам, хотя удовлетворить обеих, скорее всего, не получится.

Записи отняли около получаса, и, покончив с ними, Первин поняла, что пока еще не хочет спать. На другом конце комнаты она приметила книжный шкаф из покрытого изысканной резьбой красного дерева и пошла посмотреть, что в нем хранится. Книги стояли вперемешку, на английском, хинди и маратхи — что примечательно, были здесь даже труды по математике и географии. По истории княжества ничего. Первин взяла богато иллюстрированное издание «Махабхараты» и забрала с собой в постель; при свете свечи она читала текст на хинди, пока ее не стало клонить в сон — тогда она задула свечу. В голове крутились имена властителей и мудрецов, подумалось: наверное, поэтому князю Дживе Рао книга кажется скучной. Она закрыла глаза и, постепенно приспособившись к гулу насекомых, погрузилась в сон.

Когда Первин проснулась, еще не рассвело. В комнате было тихо — или почти тихо. До нее долетел непонятный звук: шелест ткани, очень тихое дыхание.

В ее комнату в гостевом доме кто-то проник, а она не услышала. Такого не повторится. Но кто это? Лучше, наверное, не выдавать, что она проснулась. Ведь может дойти до потасовки. А если лежать тихо, воры заберут что им надо и уйдут.

Но тут она с нарастающей паникой поняла, что рассуждает неверно. Возможно, к ее постели неслышными шагами приближается убийца, которого послали, чтобы она так и не приняла решения касательно будущего Дживы Рао.

Внутри всплеснулся страх, Первин застыла. Представила себе, в какой ужас придет Колин, не дождавшись ее возвращения. Однако при мысли о нем она вспомнила про свое секретное оружие. Нащупала рядом с подушкой фонарик на батарейках.

— Кто там? — выкрикнула Первин, рывком села и направила луч в темноту.

— Бхагван ке лийе! Тише, ради Всевышнего! — ответил ей яростный женский голос.

Первин направила на голос фонарь и увидела Мирабаи. Лицо махарани было суровым, но в руках, к облегчению Первин, не оказалось ни ножа, ни пистолета.

— Вы велели мне оставить балконную дверь открытой, чтобы проникнуть сюда! — Первин ругала себя за наивность.

— В собственном доме я могу проникать куда угодно, — парировала Мирабаи. — А вы сказали, что хотите поговорить. Не надо мне светить в глаза.

Первин передвинула фонарь, обвела им комнату. Ей хотелось убедиться, что Мирабаи никого с собой не привела. От испуга Первин все еще дрожала всем телом.

Мирабай стремительно скользнула к письменному столу и зажгла свечу в лампе. Посмотрела на Первин, пояснила:

— Электричество по ночам отключают. Мы его вынуждены экономить.

Первин попыталась говорить как можно мягче, хотя волнение пока и не улеглось. На Мирабаи были широкие шаровары под очень коротким сари — весь комплект из мягкого бежевого шелка, прошитого золотыми нитями. То, что махарани оделась так, чтобы, как мужчина, лазать по стенам, свидетельствовало о дерзости ее вторжения.

— Но почему вы пришли ночью, а не с утра?

Мирабаи опустилась в одно из обитых бархатом кресел. Но на спинку откидываться не стала, сидела очень прямо, будто используя официальную позу в качестве одного из способов защиты.

— Вы верите в то, что я люблю своего сына?

— Разумеется! — У Первин не возникло ни малейшего ощущения, что заботливость, которую махарани проявляла за ужином, наигранна. Тем не менее стоило послушать, что она имеет сказать. Поэтому Первин решительно откинула с кровати москитную сетку. Опустила ноги на пол, в мягкий мех ковра, встала, пересекла огромную комнату и села в такое же кресло напротив Мирабаи. Увидела, что Мирабаи окинула взглядом ее простую ночную сорочку из белого хлопка. Невестка долго уговаривала Первин взять вещицу поизящнее, с кружевной отделкой, но Первин отговорилась тем, что по ночам общаться с правителями ей не придется.

— Я люблю сына, — повторила Мирабаи, и теперь, вблизи, Первин смогла разглядеть, что в глазах у нее стоят непролитые слезы. — Отослав князя Дживу Рао в Англию, я обреку себя на разлуку в самые важные годы его жизни. Но при этом я знаю: это единственный способ спасти ему жизнь.

Первин невольно содрогнулась. Еще раньше, прочитав письмо Мирабаи к Колину, она начала гадать, что махарани имеет в виду под «физической безопасностью» своего сына. Вдовствующая княгиня тоже чем-то встревожена. Хоть в чем-то махарани единого мнения — возможно, именно на этой основе Первин и сможет привести их к единомыслию. Она негромко произнесла:

— Чоти-рани, агенту вы писали про образование своего сына. Вся ваша аргументация строилась вокруг этого. А теперь вы говорите, что есть и другие обстоятельства?

Мирабаи не сводила с Первин лучистых глаз.

— Образование меня тоже волнует. Басу мало чему может его научить. Но главное — это его жизнь. Мне очень страшно, как никогда еще не было.

По спине у Первин прошел холодок. Чтобы Мирабаи не заметила ее реакции, Первин подошла к альмире, достала свою шелковую накидку. Завернулась в нее, снова села в кресло.

— А на каких основаниях вам за него страшно?

— Смерть его старшего брата не была случайностью. Его убили. — Махарани глубоко вздохнула и только потом продолжила: — Мне кажется, кто-то поставил перед собою цель истребить моих детей. Кто — не знаю, но чутье не обманешь. Это такая же правда, как то, что снаружи идет дождь, что я дышу воздухом.

Чтобы инициировать расследование прошлых смертей, Первин нужны были убедительные доказательства.

— Скажите, пожалуйста, почему вам кажется, что князь Пратап Рао был убит?

— Да вы послушайте! — Мирабаи стиснула руками подлокотники кресла. — В тот день, когда моего старшего сына увезли на охоту, я была здесь, во дворце, с другими детьми. Утром мы все вместе молились в дворцовом храме. Сперва — Шиве, искореняющему зло. Он наше главное божество. У нас еще есть отдельный храм, где стоит каменная статуя Араньяни, покровительницы лесов. Я всегда оставляю у ее подножия цветы и фрукты. И в тот день, посмотрев на статую, я увидела слезы у нее на щеках.

Первин очень постаралась сохранить нейтральное выражение лица. В первый момент она отреагировала скептически — кто угодно мог пролить на статую несколько капель воды, а может, в потолке образовалась протечка. Но что, если речь идет о настоящих слезах? Араньяни представлялась Первин какой-то неведомой силой.

— Нужно мне было показать это чудо детям. Но они бы стали спрашивать, что это означает. Я же подумала: слезы могут говорить о том, что в лесу что-то случилось. — Махарани опустила глаза вниз, покручивая браслеты на левом запястье. — Под конец дня я поднялась по лестнице на верхний этаж дворца. Там есть открытая галерея, с которой видно далеко в лес.

Первин кивнула, дабы не прерывать собеседницу.

— До охотничьих угодий отсюда семь километров. Выстрела я не слышала, но сразу поняла: что-то случилось, потому что в небе кружили стервятники.

— В ваших краях вообще много птиц.

— Стервятники не убивают, они питаются убитыми, — возразила махарани. — Я такое видела не раз, потому что охотилась с самого детства и до смерти мужа. В тот день я объяснила появление стервятников тем, что сын мой убил тигра или леопарда, тело освежевали, а кости бросили птицам. Я почувствовала облегчение, ожидая, что через несколько часов они вернутся.

— А кто свежует добычу? — поинтересовалась Первин: махарани говорила без всяких эмоций, но перед глазами вставала очень неприятная картина.

— Уж всяко не мой сын, — ответила Мирабаи, бросив на Первин сочувственный взгляд. — Обычно — грумы, которых берут на охоту. Они снимают шкуру — это трофей того, кто застрелил зверя, из нее изготавливают ковер. — Она помолчала. — Ковры в этой комнате — добыча моего мужа.

— Понятно. — Первин не стала упоминать, что ей было жалко леопарда и она старалась не наступать на ковер. Она знала, что охотничьи трофеи — неотъемлемая часть дворцовой жизни.

— Но по ходу охоты не убили ни льва, ни леопарда; это подтвердили все участники. — Мирабаи продолжила, и голос ее дрожал: — Деверь видел в тот день, что сын мой заблудился в лесу, а ночью его загрыз леопард или другой зверь. Но я вам уже сказала, что сразу после полудня видела круживших стервятников. И полагаю, что они прилетели за моим сыном.

В зороастризме, который исповедовала Первин, стервятники были обязательными участниками погребальной церемонии. После похоронных обрядов тело уносили на башню, чтобы птицы склевали плоть. Тем самым человек отдавал свои долги миру и не заражал ни воду, ни почву. Но Первин понимала, что сейчас не время обсуждать отношение ее соплеменников к этим птицам. Нужно было вытянуть из Мирабаи всю запутанную историю, не вызвав у нее при этом нового потрясения.

— Я прекрасно вас понимаю. Но, может, зверь убил покойного махараджу и убежал? А потом появились стервятники.

— Возможно, но я так и не видела его тела. — Мирабаи отпустила подлокотники, в которые вцепилась мертвой хваткой, и плотно обхватила себя руками, будто пытаясь утешиться. — Деверь сказал, я не вынесу этого зрелища. Свекровь и ее фрейлина обмыли покойного, ничего мне не сказав. А потом его увезли и похоронили.

— Понимаю, откуда у вас столько вопросов, — кивнула Первин.

— Я просила, чтобы мне вернули одежду сына. Они сказали, от нее ничего не осталось. Но животные не едят ткань. Там должны были быть клочья!

— Так вы думаете, что кто-то застрелил вашего сына во время охоты? — спросила Первин.

— В отчете врача не сказано, что в него стреляли. И князь Сваруп, и Адитья утверждают, что, согласно отчету, выстрела не было. Но это не может служить убедительным доказательством, ведь его ружья не нашли!

Тут было над чем призадуматься.

— А кроме князя Сварупа и шута Адитьи кто еще ездил на охоту?

— Четыре грума. Имен их я не знаю, но двое были из дворцовой прислуги, а двое служат у князя Сварупа.

— А князь Пратап Рао выказывал нервозность перед охотой на леопарда? — Первин подумала, что юный махараджа мог заподозрить преступные намерения одного из своих спутников.

— Да. И очень сильную! — Слова так и полились из Мирабаи: — Он плакал, а когда я спросила о причине, сказал мне: он боится, что князь Сваруп сам застрелит всех зверей, как это бывало раньше. Ему очень хотелось обзавестись собственным ковром из леопарда. Многим князьям младше него уже случалось убить тигра или леопарда, и в детских у них лежали трофеи.

Первин интересовали вовсе не эти подробности, однако слова Мирабаи подтверждали рассказ доктора о том, что именно по настоянию мальчика никто, кроме него, не был вооружен. Возможно, он обронил или оставил ружье где-то в лесу, так как оно оказалось для него слишком тяжелым. Но была у нее и другая версия, которую она не озвучила Мирабаи: кто-то подстерег мальчика, ударил прикладом, а потом избавился от оружия.

Младшая махарани подалась вперед и в упор глянула на Первин.

— Да, сын мой волновался, и я очень надеялась, что ему представится случай отличиться. Он был весь в меня — всегда во власти сильных чувств. Мне нужно было сказать ему: «Ты слишком молод, не справишься. Оставайся дома, в другой раз поохотишься». Тогда он был бы жив!

В голосе Мирабаи Первин услышала неизбывное горе — и в ней всколыхнулась собственная печаль. Она прекрасно знала, каково это — сожалеть о собственных поступках.

— Я от всей души вам сочувствую — такая утрата. И не уверена, что мы когда-то узнаем правду.

Мирабаи мрачно покачала головой.

— Он мертв, его уже не вернуть. Мне остается одно — оберегать жизнь Дживы Рао. Про то, что он заболел из-за дождей, я сказала лишь затем, чтобы умиротворить раджмату, а сама при этом уверена: кто-то из обитателей дворца отравил его на прошлой неделе. И жив он лишь потому, что я опознала симптомы и стала поить его йогуртом.

Первин очень сочувствовала Мирабаи, но такое наслоение душегубства трудно было воспринимать всерьез.

— А вы уверены, что речь идет о яде, а не просто о расстройстве желудка?

Мирабаи коротко, но плотно прикрыла глаза. Потом открыла и сказала:

— В наших лесах растут самые разные растения. Поскольку число жителей резиденции сократилось, в моем дворце часто подают еду, которую приносят из старого, где живет она вместе с ее слугами — а они всегда меня ненавидели. Махараджа заболел после того, как сходил к ней на ланч, пока меня не было. Я не знала, что он собирается там есть, поэтому Ганесана забрала с собой. Мне нравится, когда он бежит рядом на верховых прогулках.

— Значит, Ганесан был с вами и не мог попробовать пищу! — быстро сообразила Первин и тут же мысленно укорила махарани за ее небрежность. Она ведь могла оставить одну собаку с сыном, а на прогулку для защиты взять другую. — А вы всегда забираете Ганесана гулять, когда дети садятся за стол?

— Никогда не забираю. Просто я вернулась позже, чем рассчитывала. Начался дождь, дорогу залило, пришлось искать окольный путь во дворец. Глупо было отправляться на прогулку, зная, какие на небе тучи. — На ее лицо тоже будто бы набежало облако.

Первин все же не верила в теорию махарани — ведь старшая княгиня так тревожилась о безопасности детей.

— Но какой смысл бабушке давать яд своим внукам? Она наверняка их очень любит.

— Любовь бывает разная. А кроме того, возникает вопрос: кого она любит сильнее? — Мирабаи вгляделась в Первин. — Мой сын — не тот тихий и послушный мальчик, каким она хотела бы его видеть. Если его не станет, на гадди взойдет мой деверь. Князь Сваруп — ее сын, она всегда его обожала. Он ее любимчик.

— Мне кажется, престолонаследие устроено иначе, — возразила Первин. — Если княжеский род угаснет, в дело, насколько я знаю, должно будет вмешаться Колхапурское агентство.

Мирабаи раскрыла рот, будто ей не хватало воздуха.

— Вы в этом уверены? А кто тот человек, кому дарованы такие права? Вице-король, сам король Георг?

Первин не хотела давать ответ, который мог быть истолкован как ее личное мнение. Предпочла уклониться.

— Не знаю. Однако, насколько мне известно, решение о престолонаследии принимают крайне взвешенно.

— Возможно, вы и правы, — стоически произнесла Мирабаи. — В конце концов, британцы же организуют династические браки.

Эти слова ошарашили Первин.

— Вы хотите сказать, что ваш брак организовали не ваши родители?

— Директор Колхапурского агентства написал мужу вдовствующей махарани и предложил меня в невесты будущему махарадже Сатапура. Согласие было достигнуто лишь через несколько лет, и, разумеется, я ни разу не видела жениха до свадьбы. Мне было шестнадцать лет. Я только что закончила десятый класс школы. — Она бросила взгляд на книжный шкаф в другом конце комнаты. — Вон там мои старые учебники.

Первин поняла, откуда взялся такой странный набор книг.

— А почему вы не держите их в своих покоях?

— Свекровь этого не одобряла. Говорила, ни к чему мне эти книги, я ведь теперь махарани. Единственное, что мне нужно знать, — обычаи зенаны. — Бросив на Первин лукавый взгляд, махарани добавила: — Но я до сих пор получаю газеты. При жизни мужа их доставляли с каждой почтовой каретой, и я не вижу причин от этого отказываться.

— Но мы ведь в княжеской Индии, не под управлением британцев. Почему правящие семейства позволяют англичанам устраивать браки их детей? — Едва вопрос сорвался с губ, Первин вдруг догадалась: неприязнь Путлабаи к невестке может объясняться тем, что ее сына вынудили вступить в этот брак. Возможно, махарани предпочла бы дочь одного из местных аристократов.

— Если княжество не соглашается на эти ненавязчивые предложения, может увеличиться размер дани, которую мы платим англичанам. А кроме того, я знаю, почему выбрали именно меня. Мой отец никогда не высказывался против правительства, отправил меня в тот пансион в Панчгани, который предложили ему англичане. Ни я, ни мать никогда не соблюдали пурду. Было время, когда меня считали образцом индийской женственности. — При последних словах ее тонкие губы искривились. — А теперь я сижу одна в этом дворце, потому что раджмата утверждает: если я нарушу пурду, народ этого не одобрит.

Мысли Первин неслись вскачь. Было совершенно ясно, что внутри своего дома эти женщины не соблюдают пурду в традиционном смысле слова; она существует лишь напоказ жителям княжества. Тихий бунт Мирабаи заставил Первин вспомнить Вандану, которая тоже страдала от одиночества. Возможно, две этие волевые женщины смогли бы подружиться. Первин как бы между делом заметила:

— Я познакомилась с одной очень милой дамой, которая живет километрах в двадцати отсюда. Зовут ее Вандана Мехта, раньше она была как-то связана со дворцом. Я расспросила Читру, но та ее имени не знает. А вы?

Мирабаи наморщила лоб, помолчала. Потом наконец произнесла:

— Я ее не знаю, но я ведь не бывала во дворце до брака. А Читра, видимо, не признала ее потому, что раньше у нее было другое имя.

Первин заинтересовалась:

— Почему вы так думаете?

— В индуизме женщины часто меняют имена по требованию родни мужа. Когда я сюда переселилась в 1905 году, меня перестали звать именем, которое мне дали родители.

— А какое они дали вам имя?

— Кея. — Имя она произнесла совсем тихо. — На санскрите означает «цветок муссонов». Когда я родилась, дул очень сильный муссон. Но скажите мне… по вашим словам, фамилия этой дамы по мужу Мехта. Она замужем за предпринимателем-парсом?

— Да! Его зовут мистер Язад Мехта. Я с ними обоими познакомилась в гостевом доме. — Первин пыталась понять, считалось ли здесь предпринимательство чем-то зазорным.

— Фигляр однажды говорил про этого человека. — Мирабаи провела рукой по лбу, как будто отгоняя головную боль. — Он хотел построить там, в горах, плотину для электростанции.

— И что вы об этом думаете? — Первин отметила про себя острую реакцию махарани.

— Печально будет, если пострадает природа. Вырубят леса, животные останутся без приюта. Это наверняка разгневает Араньяни.

Первин удивилась.

— Но разве вам не нравится, что во дворце есть электричество и водопровод?

Мирабаи поерзала в кресле, как будто ей вдруг сделалось неуютно.

— У нас собственная электростанция рядом со дворцом, электричество поступает оттуда. Раджмата считает, что во дворце должны быть современные удобства для гостей, а остальные вполне могут обойтись и без всего этого. Крестьяне все равно не смогут платить за лампочки — так зачем им электричество? Уверена, что именно это она вам и скажет.

Первин прекрасно сознавала, что во дворце с его роскошью — электрическим освещением и горячей водой — должна бы чувствовать себя куда уютнее, чем в гостевом доме, однако это было не так. Она подумала про истощенных крестьян, их безысходную жизнь, сгоревшие дома, так и не отстроенные заново. Мирабаи однозначно давала понять: с точки зрения правителей, так все и должно быть. Первин неохотно напомнила себе, что это ее не касается, она приехала определить будущее махараджи.

Заметив, что Мирабаи опять насторожилась, как при ее приезде, Первин попыталась ее успокоить:

— Я не выступаю за строительство электростанции. И ограничусь обсуждением вопросов, связанных с образованием махараджи.

— Вы должны сказать англичанам, чтобы они настояли на его обучении в Англии. В какой именно школе, мне все равно — главное, чтобы у него были эти восемь лет, чтобы окрепнуть душой и телом. — Мирабаи встала и бросила взгляд на закрытую дверь. Потом повернулась к Первин спиной и пробормотала: — Может, Бог распорядится иначе и он за это время умрет. Здоровье у него слабое: он слишком любит сладости. Через восемь лет моему сыну исполнится восемнадцать. Тогда Джива Рао сделается полноправным правителем — и уже никто не встанет на его пути.

— Понятно. — Первин знала по опыту: вредно рассчитывать на то, что люди поведут себя так, как тебе хочется. Нельзя было исключить, что Мирабаи сыграет в устройстве дворцовой жизни роль столь же деструктивную, как ее предшественница.

— Мне пора. — Мирабаи кивнула и пошла через комнату к балкону.

— А почему не через дверь? — удивилась Первин. — Это безопаснее, чем лазать по стене!

— Меня увидят стражники в коридоре, — сказала Мирабаи, напомнив Первин, сколько вокруг скрытых соглядатаев. — Кстати, моя спальня находится прямо под этой комнатой. На случай, если вам понадобится повидаться.

Первин ни при каких обстоятельствах не полезла бы по фасаду дворца ради того, чтобы побеседовать с махарани. Мирабаи подошла к перилам, а Первин осталась в волнении стоять на балконе; она включила фонарь, чтобы махарани видела, куда ступает.

— Нет! — сквозь зубы произнесла Мирабаи. — Кто угодно сможет увидеть снизу этот луч!

Похоже, за княгиней следили постоянно. Первин тут же погасила фонарик.

— Да хранит вас Бог.

Мирабаи свесила ноги и, крепко цепляясь за углубления в сыром мраморе, начала перебирать руками. В последний раз подняла лицо. Прошипела:

— За меня не беспокойтесь. Беспокойтесь за моего сына!

А потом исчезла, и через миг внизу что-то мягко стукнуло.

— Все в порядке? — прошептала Первин, свесившись вниз, — ответа она ждала с нетерпением. Стук отозвался в ее собственном теле.

— Да! — раздался снизу яростный шепот. — Только никому не рассказывайте, как я пришла, особенно детям. А то ведь захотят попробовать!

14. Слово махараджи

Первин посмотрела на наручные часики. Неужели еще только шесть утра?

Ничего подобного. Накануне вечером она забыла их завести. Комнату заливало утреннее солнце, и большие часы в углу показывали четверть десятого.

Просыпалась она медленно, изнуренная долгим днем пути и прерывистым сном после полуночного визита махарани. Никто ей не говорил, что завтрак подают в определенное время, но у Первин возникло ужасное чувство, что она его пропустила. А заодно, видимо, пропустила и возможность посмотреть, как мистер Басу учит детей, — то самое, ради чего приехала.

Шторы были раздернуты, по полу стлалась широкая полоса солнечного света. В большие плиты бежевого мрамора были вкраплены ромбики из черного оникса. Пол был современный и сильно отличался от мраморных плиток с замысловатой мозаикой из полудрагоценных камней в парадной столовой вдовствующей махарани. Несмотря на сумрак и запах плесени, старый дворец, похожий на ювелирное украшение, бередил воображение Первин: в детстве она много грезила о власти и величии правящих семейств Индии. Знакомство с Путлабаи и Мирабаи показало ей, какие ограничения накладывались на женщин из семей правителей независимых княжеств в отсутствие махараджи — когда некому было звать гостей на празднества и вывозить женщин за пределы дворца.

На прикроватном столике дожидались розовая чашка с тепловатым чаем и три печенья. Горничная наполнила ванну, но и там вода успела остыть. По ее температуре Первин догадалась, что Читра побывала здесь час с лишним назад.

Первин быстро искупалась, надела светло-зеленое сари, расшитое вьющимися лозами и розовыми камелиями, — едва ли не самое элегантное из всех, которые упаковала Гюльназ. От сари пахло сыростью — похоже, вода все же просочилась в саквояж по ходу долгого путешествия под дождем. Но нынче светило солнце, и, хотя нужно было спешить вниз, Первин все же вышла на балкон, чтобы быстренько осмотреться.

Балкон гостевой комнаты был угловым, с него открывался великолепный вид на восток и север. Пологие холмы будто бы заключали долину в объятия, а на востоке, где сияло утреннее солнце, виднелась небольшая деревня из крытых черепицей домиков. Первин подумала: наверное, именно оттуда родом дворцовые слуги. На севере стоял непроходимый лес, стена больших и малых зеленых деревьев. Там, видимо, и погиб князь Пратап Рао. Утраты княжеской семьи стали частью пейзажа, как и тысячи деревьев.

Первин подошла к письменному столу, взяла кожаную папку, в которой лежали рабочий блокнот и два остро заточенных карандаша. Пересекла комнату, закрыла за собой дверь, пожалела, что не может запереть ее на ключ. Солнечный свет струился в коридор сквозь ряд высоких стрельчатых окон, мраморный пол так и блестел. Худощавый мужчина лет двадцати, в красном форменном сюртуке поверх лунги, сидел, привалившись спиною к стене, в дальнем конце коридора; когда Первин подошла, он лениво поднялся. Она думала, что в эту часть дома входить могут только женщины, но, видимо, ошибалась.

— Где Читра? — спросила она: ее удивило, что горничная, накануне проявлявшая такое рвение, сегодня не задержалась, чтобы ей помочь.

— Ее позвала раджмата. Что-то не так? — На лице стража читалась подозрительность.

Выходит, в штате недостаточно горничных, чтобы приставить одну из них к гостье.

— Все в порядке. Где завтракают дети?

— В детской. Но они уже поели.

Первин закусила губу — обидно, что она припозднилась.

— А сейчас у них уроки?

— Возможно. — Стражник бросил на нее неуверенный взгляд. — Оно каждый день по-другому.

— А где махарани?

— Раджмата каждое утро ходит в храм молиться, сейчас как раз возвращается в зенану. Чоти-рани уехала кататься верхом.

Первин кивнула, подумав, что Мирабаи понимает образ жизни пурданашин иначе, чем другие.

— Читра сказала, чтобы вы шли во внутренний сад. Она вам там завтрак приготовила.

— В какой сад? — Первин дворец казался лабиринтом зеленых участков и закоулков.

— Как вниз спуститесь, увидите большую арку. За ней сад и есть.

Первин поблагодарила его и стала спускаться с лестницы. Поскользнулась на полированном мраморе в расшитых жемчугом туфельках, позаимствованных у Гюльназ, схватилась за перила. Лодыжки болели после вчерашней прогулки по грязи, спину то и дело пронизывала боль. Первин не чувствовала в себе столь необходимых ей сил.

Прежде чем ей удалось найти нужную арку, которая вела к столовой и прилегающему к ней саду, пришлось осмотреть несколько других. Один из слуг провел ее в современную столовую — стены ее украшал ряд живописных портретов мужчин в усеянных самоцветами пагри, все в полупрофиль. Даже не будь их кафтаны унизаны нитями жемчугов и бриллиантов, Первин сразу бы догадалась, что перед ней три последних махараджи — об этом говорил властный взгляд золотисто-карих глаз.

Комната была обставлена нарядной, с плавными обводами мебелью из красного дерева, с высокого потолка тут и там свисали люстры из бельгийского стекла. Длинный стол был уставлен серебряными блюдами с подогревом. Завтрак, поданный для нее лично, ошеломил Первин. Тут и малой доли не съешь.

Высокая двустворчатая дверь в дальнем конце столовой выходила в очаровательный регулярный садик-партер. Прямоугольные клумбы были засажены цветущими алыми розами, оранжевыми бархатцами и белыми датурами. Павлины расхаживали по гравиевым дорожкам и сновали между клумбами. Поверхность круглого пруда полностью покрывали лотосы. Вид был утонченный и романтический.

— Пусть дожди и сильные, зато цветы хорошо растут, — обратилась Первин к садовнику, сидевшему на корточках у розового куста.

Тот, явно напуганный, нагнул голову.

Первин добралась до круглого чугунного столика. Он был накрыт на одну персону: серебряный прибор, фарфоровая тарелка, медная вазочка с белыми розами. Первин порадовалась, что о ней кто-то вспомнил. Изящный столик на одного выглядел куда привлекательнее большого, из красного дерева, за который запросто могли усесться сорок человек.

— Прошу, садитесь. — К ней приблизился слуга в новенькой синей ливрее, с приятным круглым лицом; в руке у него был чайник на серебряном подносе. — Чоти-рани всем советует есть на воздухе, если светит солнце!

Первин подумала, что старшая махарани наверняка этого не одобряет, ведь от солнца темнеет цвет лица. Да и вообще, что эта дама думает о том, что невестка ее так посмуглела от ежедневных прогулок верхом?

Первин взяла со столика лиможскую тарелку и пошла к буфету в столовую — наполнить ее едой.

— Нет! Мне положено вас обслуживать! — мягко остановил ее слуга. — Чего мемсагиб желает?

Первин неловко передала ему тарелку. Мирабаи тревожилась из-за яда. Первин пока не понимала, стоит ли принимать это всерьез. Подумала, не попросить ли привести Ганесана, потом сообразила, что пес наверняка с хозяйкой на прогулке. Выбора не оставалось — она вслед за слугой пошла в столовую, где он принялся с гордостью перечислять названия блюд. Указал на овощные котлетки, зажаренные до хрустящей золотистой корочки, густой дал со сладким изюмом, аппетитный карри из помидоров и цветной капусты и на похе — то самое блюдо из дробленого риса, которое подавала Вандана. Видимо, местный деликатес. Тут же были пышные пури, хрустящие параты, маслянистая яичная каша, яйца вкрутую, а также высокий графин со свежевыжатым соком лайма.

В обычном случае Первин порадовалась бы такому изобилию, да и час был не ранний — желудок требовал пищи. Но, вспомнив предупреждение Мирабаи, она неохотно произнесла:

— Мне, пожалуйста, два яйца вкрутую и один пури.

— Всего-то? — спросил слуга с вызовом.

Первин ощутила, что на нее давят, но решила не подавать виду.

— А! Еще банан. Я сама его очищу.

— Вы прямо как англичанин, который сюда раньше приезжал, — произнес слуга отрывисто.

— Последний агент, мистер Маклафлин? — Судя по всему, тот был завсегдатаем во дворце.

Слуга кивнул.

— У него желудок легко расстраивался, поэтому он ел только английскую пищу. Но вы-то индуска. Должны попробовать нашу еду. Повар специально старался, зная, что у нас гостья издалека. Вот похе, особый дворцовый деликатес, дал с изюмом, карри из цветной капусты…

— Я попробую похе, — сказала Первин, чтобы не обидеть ни в чем не повинного человека.

Тот удовлетворенно улыбнулся.

Она поставила тарелку на садовый столик рядом с чайником и начала есть. Но когда слуга вернулся в дом, быстрым движением выбросила похе под куст туберозы. Пробовать было страшно.

Пока она чистила банан, к ней подскочила обезьяна. Первин кинула ей шкурку, подумав, как обезьянка похожа на Бандара, ручного спутника шута, который постоянно ездил у него на плече. Обе зверушки были серого цвета с бежевыми мордочками. Первин призадумалась: вот, одной выпали всевозможные лакомства и наряды, а другая вынуждена попрошайничать. Интересно, которой повезло больше?

Тут тишину рассек громкий вопль, пришлось прервать размышления. Вопль был явно радостный, следом раздался заливистый смех. Первин поняла, что это Падмабаи играет на одном из верхних этажей. Скорее всего, и брат с ней рядом.

Первин посмотрела вверх, на садовую стену, и увидела в небе красный лоскут. Воздушный змей. Видимо, дети бегают по крыше нового дворца. Ей тут же представилось, что они могут оттуда свалиться, тревога разом перебила аппетит.

Когда слуга принес еще чая, Первин указала ему на змей:

— Князь с княжной играют на крыше?

Его, похоже, удивил этот вопрос.

— Конечно. Они там не одни.

Откуда слуге, подающему блюда в столовой, знать, что творится у него над головой?

— Но мать их уехала на прогулку, а вдовствующая махарани в зенане — кто же там с ними?

— Ну, наверное, их айи. — Он передернул плечами — подумаешь, какая разница.

Но Первин не слышала взрослых голосов, нервы у нее расходились. Она оттолкнула наполовину опустошенную тарелку и встала.

— Попросите кого-нибудь проводить меня к ним.

Зрелище на крыше окончательно ее всполошило. Князь Джива Рао бегал по плоскому участку у самого края и держал в поднятой руке бечевку от змея. От неба его отделял лишь парапет высотой меньше метра. Падмабаи бежала сзади, поспешая, насколько позволяли коротенькие ножки.

— Прекратите, пожалуйста! Вы оба! — крикнула Первин, как только слуга, который отвел ее на крышу по узкой крутой лестнице, удалился.

Джива Рао от неожиданности встал как вкопанный. Падмабаи, не успев затормозить, влетела в него со спины. Первин вскрикнула — дети повалились на крышу прямо возле низкого парапета. Оба закричали от страха. Первин бросилась к ним, в ужасе от того, что своей внезапной командой спровоцировала столкновение, — и тут вдруг раздался другой голос.

— Какая же глупость на них кричать! — рявкнул шут Адитья. — Они просто играют!

— Пускать змеев на крыше небезопасно. Дети бегают у самого края. И это… — Она запнулась, понимая, что аргументы ее не слишком уместны. Действительно не следовало кричать и пугать детей.

— Там на краю бортик, и мы всегда здесь играем, — сказал Джива Рао, протягивая руки, чтобы Адитья помог ему подняться. Встав, князь сдвинул брови и рявкнул, обращаясь к Первин: — А вам тут делать нечего. Я вас изгоняю!

Первин опешила, но желание приструнить мальчика тут же сменилось пониманием, что ни к чему хорошему это не приведет.

— Махараджа, простите, что я вас напугала. Я всего лишь пришла посмотреть, чем вы обычно занимаетесь на протяжении дня.

— Сиятельный махараджа по ходу дня занимается тем, чем ему заблагорассудится, — произнес шут, подмигивая Первин.

Она поняла, что раздражение его уже прошло.

— Махараджа, а уроки у вас тоже когда вам заблагорассудится?

Князь Джива Рао поджал губы, будто в рот ему попала какая-то гадость.

— Когда дождь, я иногда хожу на уроки.

— Смотрите! — Падмабаи стояла на коленях, держась за парапет, и смотрела вниз. — Кто-то приехал! Еще один гость, и не в паланкине. А на машине!

Первин осторожно шагнула к краю и посмотрела вниз, пытаясь отогнать страх падения. Очень-очень далеко по дороге двигалась ярко-зеленая машина. И почему она не заметила этой дороги вчера?

— Дядя! — радостно воскликнул Джива Рао. — Это его «мерседес-кардан».

— Да, — подтвердил Адитья, встав у самого края и щуря глаза. — У князя и княжны острый глаз. К нам едут князь Сваруп и его свита.

Джива Рао сунул бечевку от змея Адитье в руку.

— Пошли.

— Вы его увидели, но он пока далеко. У ворот ваш дядя будет минут через двадцать. — Намотав бечевку на широкую руку, шут бросил на Первин озорной взгляд. — Видимо, услышал о приезде нашей замечательной юристки и тоже решил пожаловать!

Первин это предположение совсем не понравилось.

— А кто ему про это сообщил? Разве во дворце есть телефон?

— Нет. А почему вы спрашиваете? Уже захотелось позвонить англичанам? — Шут негромко фыркнул.

Ее вопрос он превратил в шутливое обвинение.

— Даже если бы я и захотела позвонить сатапурскому агенту, у него нет телефона! — отрезала Первин и только потом поняла, что высказалась слишком резко. — Мне просто хотелось понять, откуда князь узнал о моем приезде.

— Общаемся мы только письмами, — ответил фигляр.

— А еще ты возишь записки на лошади! Вечно ездишь туда-сюда! — Падмабаи глянула на него с вызовом, и он, чуть помедлив, улыбнулся.

Первин не сомневалась, что после прибытия любимого дяди княжеские дети проявят еще меньше рвения к учебе.

— Поскольку князь вот-вот прибудет, не могли бы вы показать мне книги, по которым занимаетесь? Раз — и закончим одно важное дело, правда?

Джива Рао нахмурился, а Падмабаи, наоборот, засияла.

— Да-да! Они у нас в партах. Свои я вам покажу.

Мистер Басу давал уроки в великолепном зале на первом этаже. Пол, выстланный черным и белым мрамором, пятиметровые окна с видом на сад — Первин в жизни не видела такой классной комнаты, при том что в ней стояли классная доска и настоящие тиковые парты со скамейками. На подставке высился глобус, со стены, украшенной прихотливой лепниной, свисали карты Индии и мира в рамках. Но сильнее всего ее поразил портрет Мохандаса Гандиджи в раме. Глаза духовного лидера за стеклами простых очков глянули на нее приветливо, и все же человек этот здесь выглядел неуместно — считалось, что Сатапур полностью поддерживает британское правление.

Дети вошли первыми и тут же начали хихикать, сперва в кулачки, а потом и в открытую. Джива Рао и Падмабаи смотрели Первин в лицо, выжидая, как она отреагирует на пожилого джентльмена, который развалился в большом плетеном кресле, закинув ноги на длинные подлокотники. Первин тоже улыбнулась. Она не раз видела, как адвокаты спали в той же позе в клубе «Рипон», но во дворце это выглядело совсем неуместно.

Джива Рао заливисто расхохотался — с мощью, неожиданной для маленького ребенка. Спящий вздрогнул, открыл глаза. Несколько раз мигнул, складки, сбегавшие от губ вниз, сделались глубже: пробудившись окончательно, он стал нашаривать очки.

— Что такое? — осведомился он. — Вы мне помешали.

Заговорила Первин — похоже, старик ее просто не заметил:

— Доброе утро, сэр. Вы мистер Басу?

— Он самый! — ответил старик, и мутные глаза наконец-то сосредоточились на ее лице. Он распрямился, поправил плед на коленях и строго обратился к детям: — Кто эта женщина?

— Первин-мемсагиб, — ответила Падмабаи, подпрыгивая то на одной, то на другой ноге. — Она нам книжки привезла!

— Меня зовут Первин Мистри. — Первин подумала было добавить «эсквайр» и дать наставнику понять, что она юрист, но потом решила не выпячивать своего положения. — Я представитель Колхапурского агентства, приехала с визитом к княжеской семье.

— И в чем цель вашего визита? — Вид у наставника был довольно рассеянный, как будто он так до конца и не проснулся.

Первин поняла: ее появление может стать серьезным ударом для почти восьмидесятилетнего старика, привыкшего к легкой жизни. Она мягко пояснила:

— Нужно принять решение касательно дальнейшего образования махараджи. И я буду вам крайне признательна за мудрый совет.

— Вы гувернантка? Не нужна мне ничья помощь. — Он оттолкнул руку, которую она ему протянула, и медленно опустил ноги на пол.

Первин смотрела, как он собирается с силами, прежде чем встать, и почти физически чувствовала его раздражение.

— Простите, что неточно выразилась. Я не буду здесь работать. Я юрист, практикую в Бомбее. Я лишь помогаю сатапурскому политическому агенту принять решение относительно дальнейшего образования махараджи. Хотела с вами переговорить, осведомиться об успехах махараджи.

— К нам едет дядя. Давайте быстренько покажем ей уроки — и туда. — Голос Дживы Рао звучал так, будто он уже был правящим махараджей.

— А можно почитать книги, которые привезла Первин-мемсагиб? — спросила Падмабаи. По дороге с крыши она успела прихватить их из детской и теперь протягивала наставнику.

— Ага, — сказал он. — «Ветер в ивах» Кеннета… — Голос его стих. — И «Галерея из маргариток» Кейт Грин. Нужно спросить у раджматы, разрешит ли она вам читать эти иностранные книги.

Первин с ужасом обнаружила, что наставник не без труда прочитал названия книг и имена авторов. Возможно, причиной тому — белесая пленка катаракты, которую она заметила у него на глазах.

— Но раджмата не умеет читать по-английски! — запротестовал Джива Рао.

— А мама не против, я и так это знаю, — заявила Падмабаи, хватая книги и прижимая к себе. — Ну пожалуйста, учитель!

Мистер Басу снова моргнул.

— Ну ладно, — сказал он ворчливо. — Вот и полистайте эти книги, а я пока покажу даме наши учебники.

— Я не хочу, чтобы вы ей их показывали. И скажите, что я не желаю уезжать в школу. — Махараджа резко пнул ножку кресла Басу.

У того дрогнули плечи, а мальчик рассмеялся.

— А почему вы, махараджа, не хотите учиться в школе? — Первин заметила, как невоспитанно он себя ведет, но твердо решила не подавать виду.

Махараджа закивал.

— Я там никогда не бывал и не собираюсь.

Тут Первин пожалела, что спросила его мнения. Она создала ситуацию, которая чревата противостоянием. Куда полезнее просто наблюдать и самостоятельно приходить к очевидным выводам.

Мистер Басу повел Первин прочь, сгорбившись совсем сильно. Что это — облегчение или печаль? Он проводил ее в темную гостиную, тесно заставленную обитой штофом викторианской мебелью.

— Мои личные покои. Всю мебель мне подарил покойный махараджа.

Первин, расслышав гордость в его голосе, не стала ничего отвечать. Она смотрела на огромную люстру с каскадом хрустальных подвесок — выглядела люстра даже не богато, а крикливо.

— Бельгийское стекло! — произнес Басу, как будто гостья и так этого не знала.

— Великолепно, — похвалила Первин, думая о том, что, судя по люстре и портрету короля Георга и королевы Марии в золотой раме, старик не чурается ничего европейского. При этом, похоже, мистер Басу недоволен, что махарани Мирабаи раньше училась у учителей-англичан, и не хочет, чтобы дети читали иностранные книги без позволения вдовствующей княгини. Странное противоречие, да и портрет Гандиджи в классной только запутывал ситуацию.

Мистер Басу вручил Первин парочку тонких тетрадок. Она смотрела, как он медленно опускается в мягкое кресло. Ей он указал на бархатную банкетку, там она и пристроилась.

— Хотите чаю? — спросил мистер Басу. — Могу попросить.

Первин покачала головой, ощущая, что он пытается отвлечь ее от основного дела.

— Нет, спасибо. Не хочу занимать ваше время. Мне всего лишь нужно получить представление об успехах махараджи в учебе.

— В руках у вас его работы за последний год. Полагаю, вы это сочтете достаточным. Тот же курс обучения прошли его отец и дядя.

— Всего две тетрадки? — Первин перелистала страницы, многие оказались чистыми. — А как часто вы занимаетесь?

— Когда он пожелает. Примерно по часу, раз в несколько дней. Я жду его всегда — как вы сами видели, — но он не очень ко мне стремится. Княжна гораздо прилежнее. Она хочет научиться читать, складывать цифры, все такое. Ей достался острый ум покойного отца, хотя ее брату он нужнее.

Первин задело пренебрежение, с которым старик говорил об успехах княжны, но она сдержалась и стала перелистывать первую тетрадь. По большей части Джива Рао писал тексты на полстраницы, и они были куда проще, чем то, что она, по воспоминаниям, писала в его возрасте. Отчетливее всего были обозначены названия, явно скопированные с доски: «В чем состоит долг правителя?», «Что такое история Англии?» Джива Рао писал аккуратным почерком на маратхи, но только простыми предложениями, без всякого признака собственной мысли.

— Вы читаете лекцию, а потом просите его записать основные тезисы? — спросила Первин.

— Совершенно верно, — ответил старик не без самодовольства.

— То есть… ваши обязанности сводятся к одному часу в день?

— Ничего подобного! Я все время тружусь. По шесть часов в день ожидаю детей, пусть даже они и не приходят. — Он выставил вперед костлявые руки, показал ей шесть пальцев — и ей вдруг подумалось, как скучно с ним учить математику. — Княжна иногда задерживается в классе, ей кажется, что цифры — это такая игра, она всегда хочет узнать побольше. Вот почему у нее такие успехи. Я часто отсылаю ее прочь и велю возвращаться с братом. Нельзя, чтобы она его превзошла.

Итак, Падмабаи успевает в учебе, узнаёт все больше, хотя младше брата на три года. Это действительно выглядит неподобающим.

— А что говорят махарани про успехи детей?

— Они знают, что я все делаю правильно. — Старик медленно подался вперед, будто у него заболела спина. — Я сохраняю традиции, чего и хочет раджмата. Младшая махарани иногда жалуется, но сама-то она где? Вечно то ездит верхом, то читает газеты.

Первин без всякого выражения произнесла:

— Чоти-рани упомянула, что училась в монастырской школе.

Старик кивнул.

— Да, в каком-то девичьем пансионе в Панчгани. Она считает, что пансион с учителями-англичанами — единственный способ получить престижное образование.

— Возможно, в школьной обстановке князь Джива Рао будет более добросовестно относиться к учебе. — Первин посмотрела на наставника, пытаясь придумать, как бы заставить его порассуждать и при этом не обидеть. — А покойного махараджу Махендру Рао и князя Сварупа учить было так же сложно, как и махараджу?

— Ничего подобного! Потому что они всегда вовремя приходили на занятия. В противном случае отец их наказывал! — Басу легонько стукнул ладонью по подлокотнику, подчеркивая свои слова, потом поморщился. — Он был жестким правителем. Потому Сатапур и процветал. Никому не давал лениться: ни крестьянам, ни собственным детям.

— То есть вы считаете, что по темпераменту и способностям между представителями двух поколений есть разница?

Старик посмотрел на нее со знающим видом.

— Когда два брата учатся вместе, один всегда ведущий, а другой ведомый. Покойный махараджа Махендра Рао был старшим и стал ведущим, ибо был первым наследником. Князь Сваруп знал, что его обязанности скромнее. Ему выделят небольшой дворец неподалеку и прилегающие к нему земли; он получит состояние, но, в отличие от брата, не власть. Поэтому он старался меньше и до сих пор склонен к эгоизму.

Сказано было дипломатично, но согласовывалось с тем, что Первин уже слышала про князя Сварупа.

— Давайте вернемся к недавним временам: каково вам было учить Дживу Рао и его старшего брата — пока тот был жив?

— Вы имеете в виду князя Пратапа Рао, который умер год назад. — Старик понизил голос, как будто боялся, что его подслушивают. — Негоже плохо говорить о мертвых, но скажу правду: он не любил делать уроки. Князь Джива Рао хотя бы слушался, а еще он любил брата и пытался помочь ему с учебой.

Это Первин удивило — Джива Рао не производил впечатления добросовестного ученика.

— Чем младший брат может помочь старшему в получении знаний?

Старик вздохнул, будто вопросы ее были для него мучением.

— Представьте себе, что я спрашиваю у них обоих: «Назовите имя князя, который правил Сатапуром с 1680 по 1720 год». Если Пратап Рао отвечал неправильно, Джива Рао делал то же самое, хотя, возможно, и знал правильный ответ. Не хотел, чтобы брату было неловко.

Первин подумала: вряд ли тут речь идет о поддержке, скорее об опаске, что тебя сочтут слишком умным. Она точно так же поступала в Государственной юридической школе, когда была неопытной восемнадцатилеткой, да еще и единственной женщиной на курсе, над которой издевались все студенты-мужчины.

— А сколько мальчикам было лет, когда вы такое за ними заметили?

— Не припомню. Оно так было всегда. — Сгорбившись в кресле, наставник смотрел на нее подслеповатыми глазами.

Первин хотела бы сказать, что ему пора на покой, но подумала, что Басу, видимо, боится жизни за стенами дворца. Он здесь так давно — это похоже на своего рода пурду. Первин решила вернуться к вопросу о детях и заметила:

— Ну а теперь получается, что княжна Падмабаи очень хочет учиться, а вот князь Джива Рао — нет.

— Дело не в том, что у него плохие мозги! — Басу погрозил ей узловатым пальцем. — После кончины последнего махараджи князь Джива Рао все забросил. Перестал заучивать историю предыдущих махараджей. Перестал исправлять свои работы. Можно подумать, брат оставил ему в наследство худшую свою черту — лень. Или он думает, что, став махараджей, получил право предаваться порокам своих предшественников.

Диагноз мистера Басу никак не учитывал того, что и сам он как учитель совсем сдал. А еще Первин подумала: возможно, князь Джива Рао утратил интерес к учебе, потому что горюет по утраченному брату. Терзается одиночеством. Она спросила:

— А во дворце бывают гости?

Мистер Басу устало покачал головой.

— Вам-то какое дело? Мне казалось, мы говорим про образование.

— Мне важно знать, есть ли у детей друзья. Отсутствие у брата и сестры внешних связей, безусловно, можно назвать недостатком.

Басу фыркнул.

— Впервые слышу, что в Сатапурском дворце есть какие-то недостатки! И потом, они иногда видятся с дядей.

— Да, и, как мы все знаем, он прибудет с минуты на минуту. С чем, как вы думаете, связан этот визит?

— Он исполняет должность премьер-министра, но вас это решительно не касается. По вашим словам, англичане послали вас выяснить, чему я учу махараджу. Ничему, что вызвало бы их неодобрение. Не я повесил в классной портрет этого бунтаря.

Он явно имел в виду Гандиджи.

— А кто?

Босу склонил голову.

— Чоти-рани. Не смейте никому про это говорить.

Первин все сильнее проникалась уважением к махарани Мирабаи.

— С меня никто не спросит отчета о том, чем украшен дворец. А про князя Сварупа я спросила, потому что пытаюсь понять, есть ли у детей регулярные посетители. Правительство беспокоится за их благополучие.

— Это верно, — раздался голос от двери. — Вы хотите, чтобы мы вырастили князя, который во всем будет покорен Георгу и его империи.

15. Внезапная смерть

Первин удивленно оглянулась и увидела в дверях высокого смуглого мужчину с навощенными усами. На вид — чуть больше тридцати, одет в густо-багряный шелковый шервани, черные брюки и туфли, расшитые, судя по всему, рубинами. Тюрбан у него на голове был лихо сдвинут на сторону, в подражание портретам в фамильной галерее. Тюрбан также украшала роскошная рубиновая брошь. Первин сразу сообразила, что этот щеголь и есть князь Сваруп.

Мистер Басу с трудом встал.

— Ваше высочество, позвольте представить вам мисс Первин Мистри. Ее прислало Колхапурское агентство.

— Рада познакомиться с вашим высочеством, — откликнулась Первин, не зная, предложить ему руку или нет. Он ведь жил в мире, где женщины соблюдали пурду. Первин медленно вытянула руку, князь шагнул ей навстречу, прижал ее ладонь к губам, как поступил бы француз. Вандане это бы, наверное, понравилось, Первин же едва не отшатнулась. Давненько ее не целовал ни один мужчина, и подобная вольность со стороны незнакомца ее ошарашила.

— Мисс Мистри, душевно рад, что вы добрались сюда без приключений. Погода вчера была просто ужасная. — Речь у князя была отрывистая, повелительная, почти как у вдовствующей махарани.

— Вы заранее знали о моем приезде? — спросила Первин.

— Конечно. Мать сообщила мне об официальном письме. Удивило меня одно — что вы не мужчина. — Он глянул на нее с легкой насмешкой. — Тем не менее я рад вашему приезду. Уж слишком мало представители власти обращают внимания на нашу семью.

Он разве не знает, что Колина просто не впустили? Первин решила выбрать нейтральный тон:

— Понимаю вашу озабоченность. Однако нынешний политический агент дважды пытался нанести визит во дворец, но, боюсь, ему отказали на том основании, что он мужчина.

— На деле — не на этом. — Князь опустил голову и придвинулся ближе, будто собираясь поделиться строго конфиденциальными сведениями. — Новый сатапурский агент — калека, и моя мать считает, что он может отвадить от дома удачу. Но в качестве более благовидного предлога сослались на пурду.

— Я с ним знакома, и уверяю вас, он никакой не калека. Да, у него ампутирована нога. — Первин чувствовала, как в ней нарастает гнев. — Он проявил подлинный героизм, пожертвовал собой ради спасения ребенка.

— Ну, уж что есть, то есть. Вы справились отлично. Даже более того: моя мать хочет познакомиться с вами поближе. Просит вас прийти в старый дворец на ланч в два часа. — Он посмотрел на Первин с улыбкой, будто сообщил совершенно изумительные новости.

Первин сомневалась, что старая княгиня желает ее развлечь, — скорее предстоит выслушивать новые претензии.

— Благодарю, что сообщили. Почту за честь.

— А вы к нам надолго? — Он улыбнулся снова, и у нее родилась страшная мысль, что он как раз желает ее присутствия во дворце. И поцелуй в руку — всего лишь увертюра, дальше будет хуже.

— До тех пор пока не соберу нужные сведения для отчета. — Первин помолчала, думая, что вот ей представилась возможность поговорить с человеком, который в случае смерти племянника, возможно, станет махараджей. Ей не хотелось подталкивать этого распущенного аристократа к новым вольностям, и все же она решила, что обязана его расспросить. — А свои дети у вас есть?

— Нет, увы, жена моя проклята. — Он натянуто улыбнулся. — Князь может взять вторую жену, но Маклафлин-сагиб однозначно дал мне понять, что это не вызовет одобрения.

Первин не стала говорить, что, по ее мнению, негоже возлагать вину за бесплодность на одну лишь супругу, — ей важнее было расспросить князя о странной директиве Колхапурского агентства.

— А с чего это англичане проявляют такой интерес к поступкам аристократа, не являющегося правителем?

Последние слова заставили его нахмуриться.

— Я князь, а не просто аристократ — и по мне, лучше бы и не проявляли. Дело-то кончилось тем, что за меня выдали красавицу, страдающую бесплодием, а брату выбрали уродину, но она родила ему двоих сыновей. Так что ему повезло больше.

— У него было бы трое детей, но один, увы, скончался. — Первин решила сменить тему, чтобы не дать понять, как ее задели его слова. — А для Дживы Рао уже составлен брачный контракт?

— Я никогда про это не слышал. А вы? — Сваруп вопросительно посмотрел на мистера Басу.

Появление князя Сварупа вызвало такой переполох, что Первин совсем забыла о присутствии в комнате третьего человека. Она повернулась и посмотрела на престарелого наставника — он стоял, опершись на палку, и настороженно вглядывался в бывшего ученика.

— Англичане пока ничего не предлагали. Несколько лет назад ваша мать выбрала одну невесту, однако получила отказ от ее родителей.

Князь скривился, как будто тем самым задели его собственную честь.

— И какое семейство считает, что они слишком хороши для моего племянника?

— Махарани мне этого не раскрыла. Скорее всего, семейство просто решило не вступать в переговоры, потому что решение в любом случае должны одобрить англичане. Не так ли? — Басу повернулся к Первин, ожидая ее подтверждения.

Ей стало неловко — она понятия не имела, как в Колхапурском агентстве относятся к княжеским бракам и что предпринимают по этому поводу.

— Я не слышала ни о каких матримониальных планах, однако могу уточнить, когда вернусь в гостевой дом.

— Моего брата женили в двадцать семь, в двадцать девять он стал отцом, а когда наш отец отошел в иной мир, ему было тридцать три. — Сваруп сощурился. — С точки зрения британцев, все происходило точно по графику. Насколько я знаю, его называли «благонадежным».

— Совершенно верно. — Наставник бросил одобрительный взгляд на бывшего ученика. — Правитель, у которого есть жена и дети, считается более благонадежным, чем неженатый юноша.

Сваруп повернул голову к Первин и произнес:

— Но вы уж точно можете нам сказать, одобрят ли англичане восшествие моего племянника на престол в восемнадцатилетнем возрасте.

Предполагалось, что спрашивать будет она, на деле выходило наоборот. Тем не менее из язвительного князя можно было вытянуть важные сведения. С усилием придав лицу благожелательное выражение, Первин сказала:

— По их понятиям, самое важное — образование. Могли бы мы обсудить эту тему подробнее? Я хотела бы знать ваше мнение.

Лицо князя просветлело.

— Разумеется. По ходу прогулки я покажу вам дворцовые сады.

— Если от меня больше ничего не требуется, я вернусь к обучению детей. — Судя по всему, мистер Басу не хотел на прогулку. Возможно, сообразил, что князь намерен переговорить с Первин с глазу на глаз и выставить его в неприглядном свете. Но потом Первин вспомнила слова махараджи: он согласен заниматься только до приезда князя. Если из-за Первин Дживе Рао придется слишком долго ждать встречи с дядей, он дальше будет с ней еще капризнее.

— Как мне представляется, махараджа очень хочет поскорее с вами увидеться, — обратилась Первин к князю Сварупу. — Так что предлагаю совершить недолгую прогулку.

— Любите вы командовать другими, — заметил князь, когда они вдвоем вышли из дворцового мрака на солнце. — Парсы все такие. У них женщины главнее мужчин.

Тут ей захотелось ему надерзить — но тогда он назовет ее истеричкой. Так что она ограничилась суровым взглядом.

— Я покажу вам вот этот сад. — Он вытянул руку, чтобы положить ей на плечо, она отстранилась. — Там пруд с самыми разными видами лотосов.

— Да. Я его заметила за завтраком.

По пруду, между листьями лотосов, лениво плыли два черных лебедя. Утром Первин их не заметила, а сейчас зрелище показалось ей зловещим. Два черных лебедя — и две вдовы во дворце.

Князь, однако, на них не глядел.

— Правда, изумительный фонтан? Из Италии. Ему двести лет, привезли по кускам, здесь собрали заново. Отец сам его выбрал в подарок брату, когда тот задумал строительство нового дворца.

Первин, вместо того чтобы бродить, хотелось где-нибудь устроиться и перейти к делу. Она присела у чугунного столика, где раньше завтракала, в надежде, что князь сядет напротив. Он сел.

— Здесь очень мило, — заметила она, раскрывая блокнот. — Вас, полагаю, радует, что вам как премьер-министру часто приходится бывать в доме своего детства.

— Здесь все сильно изменилось. Уволили больше половины слуг — не из-за недостатка средств, а из-за отсутствия запросов у вдовы.

Первин обратила внимание на употребленное им слово. Собственную мать он бы точно так не назвал: ее все уважительно именовали раджматой.

— Вы имеете в виду свою невестку?

Сваруп кивнул.

— Она живет в каком-то вымышленном мире: то читает газеты внутри, то ездит верхом снаружи. Мать моя была не такая. Прекрасно принимала гостей, и в ее время здесь устраивали великолепные празднества.

— Так, когда вы были маленьким, она не соблюдала пурду?

Он улыбнулся и покачал головой.

— Она не появлялась на людях, но дружила и с дамами, и с господами, находившимися с нами в родстве. Когда устраивали большие приемы, на которые приезжали богатые иноземцы, она сидела за резной ширмой из сандалового дерева. И могла оттуда говорить — всем было слышно.

— А теперь они строже соблюдают пурду, потому что обе вдовы?

— Мать моя говорит: так поступать должно, и все же… — он раскинул руки, предлагая ей взглянуть на тщательно подстриженные изгороди и буйство алого и розового на клумбах, — какая жалость, что этого никто не видит!

Первин понимала, что речь идет о его друзьях из элиты, а не о простых гражданах Сатапура. Князь хотел сказать, что, если бы дворец отдали ему в пользование и позволили проводить в нем празднества, он бы получил массу удовольствия. Но с этим Первин ничего не могла поделать. Ей нужно было вернуться к разговору об образовании Дживы Рао. Посмотрев на пруд, она сказала:

— Я хотела задать вам вопрос касательно наставника. Мистер Басу сообщил мне, что с большим удовольствием обучал вас и вашего брата, а вот засадить за учебу князя Дживу Рао ему удается с трудом. Полагаю, вы помните, каково это — быть его учеником. В чем, по-вашему, проблема: в характере ученика или в методике учителя?

Князь задумался, поглаживая усы. А потом размеренно заговорил:

— Вопрос интересный. Любой учитель будет раздражаться, если князь ведет себя как мальчишка — хотя он и есть мальчишка, — а не как будущий правитель. Выходки махараджи напоминают мне мои собственные, — добавил он с мимолетной улыбкой. — Басу — человек очень знающий, вряд ли какой другой преподаватель справится лучше.

— Есть еще вариант: школа-пансион. Там будет много учителей.

— А, разумеется. Но в школе князю не обеспечить такую же охрану, как здесь. Там может оказаться опасно. — Сваруп помолчал, будто все еще осмысляя ее вопрос. — С другой стороны, он будет учиться сразу у многих учителей, заведет друзей — они впоследствии могут оказаться ему полезны. Может, даже подружится с кем-то из ваших.

— Это вы о чем? — Первин почувствовала, как вся ощетинилась.

— С парсами — это ведь самая богатая община в Индии.

Она решила не распространяться, ведь речь шла об образовании махараджи. Произнесла, стараясь не повышать голоса:

— В пансионах обычно учатся представители разных религий и даже национальностей.

— Но только парсы владеют гидроэлектростанциями, сталелитейными заводами и так далее, — стоял на своем князь. — Я часто бываю в Бомбее, встречаюсь с ними на скачках, наслышан.

Первин хотелось оправдать свою общину, рявкнуть в ответ, что парсы — не просто любители наживы, но нельзя было отвлекаться от главного.

— Насколько я понимаю, вы хотите, чтобы князь завел связи, которые поспособствуют изменениям в Сатапуре.

— Меня расстраивает, что наше княжество — единственное в западной части Индии, где нет полноценной железнодорожной станции. В правление моего отца были проложены рельсы, но, когда престол занял мой брат, он слишком увлекся обустройством нового дворца, у него не нашлось средств на составы, которые ходили бы по рельсам. Строительство замерло.

— Но вы приехали на великолепной машине, значит, сюда все-таки есть дорога?

— Так вы видели мой «мерседес-кардан». — На лице его показалась горделивая улыбка. — Да, существует проселок, который соединяет наши дворцы, дальше он ведет к охотничьему домику, а потом в Пуну. Но нужно строить новые дороги, а также запустить поезда.

— Вы премьер-министр. Вы не пытались это осуществить?

Он покачал головой.

— Ничего не выйдет без дозволения спящего медведя.

— Не понимаю.

— Сатапурский агент впал в спячку и не хочет предпринимать ничего существенного, пока его подопечный-махараджа не достигнет совершеннолетия. Тогда агент заверит моего племянника в том, что англичане построят ему отличные дороги и плотины и запустят поезда — главное, чтобы он побольше им платил в виде налогов и сельскохозяйственной продукции. А он по недомыслию тут же согласится.

Своеобразные представления об отношениях Колина с княжеством.

— Не больно-то вы любите англичан.

— Они нас тоже. Мы для них — избалованные карапузы. — Эти слова князь Сваруп произнес с грустной полуулыбкой.

Первин подумала: его, наверное, часто унижали. Она слышала, что махараджи покупают себе полные гаражи «мерседесов» и «роллс-ройсов», чтобы доказать, что они богаче англичан, которые над ними надзирают.

Она была уверена, что в английской школе махараджа Джива Рао столкнется с грубостью со стороны других учеников. С другой стороны, он сможет завести дружбу и научиться общению — а это пойдет ему на пользу. Кроме того, в хорошей школе он получит разностороннее либеральное образование. Ведь и она сама полностью прониклась идеями освободительного движения только после учебы в Англии.

Первин могла бы об этом заговорить, вот только сомневалась, что князю близка идея независимости Индии — ведь это положит конец существованию отдельных княжеств. Как бы он там ни ворчал по поводу спящего медведя.

— У меня нет доступа к бухгалтерским книгам, но не исключено, что активов вашей семьи хватит на то, чтобы, не повышая налогов, профинансировать определенные начинания. В княжестве есть дворцы, которые не используются?

— Разумеется. Кроме того, у нас есть особняк в Лондоне и несколько объектов недвижимости в Пуне и Бомбее. Но, продав их, мы потеряем лицо.

Он не хочет расставаться с недвижимостью, да оно и логично: такое важное и дорогостоящее решение должно дождаться решения будущего махараджи, истинного правителя. Но кто знает, какая ситуация сложится через восемь лет?

— А можем мы подробнее поговорить про махараджу? Вы заметили перемены в его настроении и поведении после гибели его брата?

— Разумеется. Вся семья очень горевала. Это естественно.

Он смотрел на нее как на какую-то безголовую, и она наконец приняла решение бросить ему вызов.

— Я слышала, что вы были на охоте, во время которой погиб Пратап Рао.

— Да, и считаю себя виновным в его гибели, — произнес он мрачно.

— В каком смысле? — быстро спросила Первин. А что, если она сейчас услышит признание?

— Он настоял на том, чтобы взять охотничий пистолет и опередить остальных. — Пальцы князя Сварупа беспокойно задвигались по краю стола, как будто воспоминание это было ему неприятно. — Врачи определили, что он упал и был оглушен — возможно, ударился головой о поваленное дерево. Поэтому и не отвечал на наш зов. Хищник же прельстился его беззащитностью.

Первин вспомнила слова Мирабаи о том, что ей эта смерть подозрительна. Почему у князя Сварупа, который был на месте, не возникло тех же сомнений?

Возможно потому, что причиной так называемого несчастного случая был он сам.

Пытаясь не выдавать своих опасений, Первин спросила:

— А потом… на следующий день… это вы его нашли?

Он глянул на нее испытующе.

— Вам о ком поручено думать — о князе, которого уже нет в живых, или о том, который вскорости займет престол? — Она промолчала, и он добавил: — Известно ли вам, что, если англичане решат, что в княжестве, оставшемся без правителя, наблюдаются разброд или коррупция, они имеют право забрать его себе?

Возможно, в наступление он перешел из страха, что она его подозревает. На деле никаких улик против него не было. Первин вдохнула поглубже и заговорила более мягким тоном:

— Я ни о чем таком не слышала.

— Подобные захваты на нашем субконтиненте происходили уже не раз. Собственно, таким образом англичане получили половину территорий.

— В этом вы правы. — Первин могла бы напомнить про военное вмешательство, про то, как землевладельцев силой заставляли подарить или продать англичанам свою собственность, но негоже человеку, работающему на англичан, пусть и временно, вести такие разговоры. Нужно помнить о профессионализме. — Я вам очень благодарна за то, что вы нашли время со мной побеседовать. Вы сильно мне помогли.

— А вы смелая, что приехали сюда одна, — произнес он покровительственно. — Интересно, что может женщина-поверенный сделать, если она одна в независимом княжестве и рядом никого из ваших людей?

Это напоминало угрозу. Первин посмотрела на князя в упор, думая, что вряд ли сможет спастись, если он решит ее уничтожить. Казалось бы, он должен бояться отмщения англичан, но, с другой стороны, она всегда может заболеть или стать жертвой несчастного случая. Первин сглотнула, отгоняя страх.

— Будучи представительницей государственного аппарата, я ощущаю себя под столь же надежной защитой, что и вице-король. А вот что до безопасности махараджи, я не испытываю подобной уверенности. Я сегодня видела, как он с дворцовым шутом бегает по крыше. Это очень опасно!

— Но на крыше так здорово пускать воздушных змеев! — с озорной улыбкой объявил князь Сваруп.

Первин поняла, почему Дживе Рао так нравится дядя. Она и сама не удержалась от улыбки, а потом посмотрела вдаль: две крупные белые птицы покружили над деревьями и опустились на траву в саду.

— Стервятники?

Князь встал и отошел в сторону посмотреть на птиц — они что-то клевали.

— Да, белые стервятники у нас обычное дело. Не смотрите на них. Отвратительное зрелище.

Было поздно: Первин подошла совсем близко и успела увидеть, что трупоеды опустились у куста туберозы, того самого, куда утром она выбросила похе. Они энергично клевали труп серой обезьянки: та лежала на спине, раскинув сведенные судорогой руки, будто в параличе. Расширенные зрачки уставились в пустоту.

16. Неприятное зрелище

Князь Сваруп кликнул слугу, чтобы тот унес трупик, Первин же вернулась к столу. Ее подташнивало и от вида стервятников, и от мысли о том, что еда, которую она утром выбросила под куст, стала причиной гибели обезьянки, еще утром так весело резвившейся в саду.

Подошел, зажимая рот ладонью, князь Сваруп. Глухим голосом произнес:

— Ну и вонь. Бедолагу перед смертью вывернуло наизнанку.

— То есть вы видели содержимое его желудка? — уточнила Первин.

Он кивнул и опустился на стул, будто тело у него ломило.

Она решила, чем смотреть самой, поверить ему на слово. Вспомнила, как слуга настаивал, чтобы она попробовала местный деликатес. Решила, что нужно этого слугу вычислить.

— Вы знаете всех, кто работаете во дворце?

— Разумеется. Кто-то из них здесь с самого моего детства, другие — дети таких слуг.

— Меня сегодня утром обслуживал молодой человек с очень круглым лицом. Вчера вечером я его не видела среди тех, кто подавал нам за ужином.

Князь бросил на нее испытующий взгляд.

— А вы вчера ужинали в новом дворце или в старом?

— В старом. — Она почувствовала, что обливается потом, потому что в голову пришла новая мысль: ее тошнит от ужаса или потому, что она все-таки проглотила яд?

— В старом дворце другие слуги. В двух дворцах отдельные кухни, так пищу подают быстрее и удовлетворяют вкусы обеих махарани.

Однако об отравлении тревожилась только Мирабаи — и, видимо, яд принесли с ее кухни.

И тут из столовой в сад вышел тот самый молодой человек с круглым лицом. Поклонившись, он обратился к князю Сварупу:

— Вы звали?

— В саду дохлая обезьяна. Вы плохо следите за порядком! — Князь Сваруп погрозил ему пальцем с тем же властным видом, каким отличалась его мать.

Слуга подошел к кусту, посмотрел на труп обезьяны и содрогнулся. Вернулся к князю и заявил:

— Я не могу к ней прикасаться. Это дело уборщика.

Он называл истинную причину? Или знал, что труп отравлен? С Первин он раньше говорил в командном тоне, но в присутствии князя демонстрировал безупречную почтительность.

— Так позови уборщика! — Князь не скрывал раздражения. — Не видишь, что нашу гостью тошнит от этого зрелища?

— Секундочку, — остановила слугу Первин, пытаясь справиться с тошнотой. — Как вас зовут?

— Лалит, — ответил слуга, нервно переминаясь с ноги на ногу.

Мало ли от чего могла погибнуть обезьяна. Если она беспочвенно обвинит Лалита в том, что он отравил ее пищу, он лишится работы. Нужно разузнать все подробнее. Переведя глаза со слуги на князя, Первин сказала:

— Я должна выяснить, почему совершенно здоровое животное так скоропалительно погибло: от естественных причин, болезни или чего-то еще. Это входит в мои обязанности, поскольку имеет отношение к безопасности махараджи.

— Приведи уборщика! — приказал Сваруп Лалиту. А потом сердито замахал руками, отгоняя стервятников — они прыгали в нескольких метрах от трупа. Когда слуга отошел, князь снова сосредоточился на Первин и спросил ее недружелюбно: — Как это понимать? Вы не говорили, что будете проверять безопасность, — речь шла только об образовании!

Когда она завтракала, князь еще не прибыл во дворец. Он не мог лично подложить яд в блюдо, и все же она ему не доверяла. Первин произнесла, стараясь сохранять благоразумие:

— Махараджа находится под официальной опекой правительства. Разумеется, его безопасность входит в сферу моих обязанностей. Его мать мне вчера сказала, что несколько недель назад князю стало плохо от одного из поданных ему блюд. И мне прекрасно известно, что еще час назад обезьяна была совершенно здорова.

Стервятник, сидевший неподалеку, не отрывал от них налитых кровью глаз. Ему очень хотелось продолжить пиршество. Первин смотрела на птицу, понимая, что той не объяснишь, что столь желанная для нее пища повлечет за собой болезнь или даже смерть.

— Слабые становятся добычей сильных. Так было всегда, — изрек у нее за плечом князь.

— Могло произойти и другое: какой-то трус воспользовался ядом, чтобы достичь своих целей, — запальчиво откликнулась Первин.

Князь бросил на нее резкий взгляд, но ничего не ответил.

Подошли двое мужчин в потрепанных лунги, принесли метлу и ворох газет. Князь Сваруп указал на кусты, и уборщики взялись за свое малоприятное дело.

Первин прекрасно знала, что в животном мире именно сила определяет, кто обедает, а кого едят на обед. Но не должно же в человеческом обществе быть так же. Властители Сатапура не имеют права избавляться от тех, в ком видят угрозу своей автономии. Не в двадцатом веке. Первин решила напомнить об этом князю Сварупу.

— Ваше высочество, мы оба с вами должны охранять мальчика. Вы назначены премьер-министром, ваша задача — печься о благополучии граждан. Я — юрист и дала клятву защищать своих клиентов.

— Я этим и занимаюсь, но ваша история про преднамеренное отравление просто… бред! — Последнее слово он почти что выкрикнул, причем по-английски.

— Не я тут повышаю голос, — спокойно произнесла Первин.

Князь шумно втянул воздух, а когда снова заговорил, голос его звучал ровно, но холодно:

— Колхапурское агентство не должно было поручать столь сложное дело женщине. Я прикажу подать чай, и после этого вы можете быть свободны. Не переживайте, я отправлю вас обратно в дворцовом паланкине, поскольку собственного у вас нет.

— Благодарю покорно! Я намерена довести свое дело до конца. — Еще не хватало соглашаться на его предложения. И может ли она бросить махараджу? Если пытались убить ее, то и он в опасности. Нужно остаться, озвучить свои рекомендации касательно школы и убедить махарани в том, что во дворце затаилась некая злая сила.

Князь Сваруп качнул головой, будто избалованный ребенок.

— Если я не в состоянии убедить вас даже в том, что обезьяна погибла от естественных причин, я вообще не вижу смысла о чем бы то ни было разговаривать.

Первин поднялась с места. Гнев, который вызывал у нее Сваруп, заставил тошноту отступить. Она посмотрела в сторону дворца и с облегчением увидела, что в дверях стоит Адитья.

— Доброе утро! Вижу, вы познакомились с дядюшкой детей. Как его называют в английских книжках, Прекрасным Принцем? — Адитья весело рассмеялся, явно понятия не имея о том, какой жесткий у них произошел разговор.

— Проводи мемсагиб в ее комнату, — распорядился князь Сваруп. — Она плохо себя чувствует, потому что увидела ту мерзость, которую сейчас убирают слуги.

— Что случилось? — Адитья вгляделся в слуг, возившихся в кусте.

— Стервятники клевали дохлую обезьяну. — Князь поморщился, кончики навощенных усов поползли вниз. — В лесу это дело обычное, а во дворце нет, и наша гостья требует расследования.

Дружелюбное лицо Адитьи застыло. Он спросил срывающимся голосом:

— Погибла обезьяна?

Первин поняла, чего он боится.

— На ней не было одежды. Не переживай.

— Покажите! — Адитья метнулся к кустам и оттолкнул в сторону слугу, который заворачивал трупик в газеты. Шут замер на месте. — Айо! Это мой Бандар!

— Не может быть! — возразила Первин, чувствуя, как начинает кружиться голова. Нет, только не это! Гибель любимца — совсем не то же, что смерть дикой обезьяны.

Князь Сваруп подошел к сраженному горем шуту — тот стоял перед трупиком на коленях.

— Адитья, ты ошибся. Это обычная серая макака, не твой Бандар.

— Это он! — В голосе Адитьи звенело отчаяние. — Белую метку у него между глаз я знаю не хуже, чем собственные родимые пятна. Это мой друг!

— Но твой Бандар был в жилетке. А это явно дикая обезьяна! — возразил князь Сваруп. С каким бы неодобрением Первин к нему ни относилась, ей очень хотелось, чтобы он оказался прав. Вот бы Бандар сейчас выскочил из укрытия, а шут перестал бы лить слезы.

— Я не успел одеть его сегодня утром — он от меня сбежал. Рассердился, что я отобрал у него печенье. — Адитья безутешно зарыдал. — За что его так? Ему было всего три года. А макаки доживают до тридцати.

Первин могла бы высказать свои подозрения касательно отравленного завтрака. Но тогда придется признать, что это она выкинула похе в куст и невольно послужила причиной гибели Бандара. Адитья ей представлялся самым прямодушным и дружелюбным из всех обитателей дворца, но если он узнает, что это из-за нее погиб его любимец, он никогда ее не простит. Она и так уже мучилась чувством вины. Кроме того, в разлуке она всегда скучала по своему ручному попугаю Лилиан. Ее утешала мысль, что крупные попугаи вроде Лилиан живут по пятьдесят лет; Первин надеялась, что дружба их продлится долго.

Сквозь все эти мучительные мысли Первин вдруг заметила, что Сваруп встревоженно на нее смотрит. Она без слов покачала головой. Если она сейчас скажет Адитье про яд, Сваруп окончательно сочтет ее истеричкой.

— Что с ним случилось? — простонал Адитья. — Как такое могло произойти?

— Он умер раньше, чем мы сюда вышли, так что точно не знаю. Полагаю, он приболел, а стервятники этим воспользовались. — Сваруп избегал встречаться с Первин взглядом.

Взгляд Адитьи стал суровым.

— А куда подевались птицы?

— Вон они. — Сваруп указал в угол, где дожидались трупоеды.

Разъяренный шут кинулся к птицам, на ходу вытаскивая из складок одежды короткий острый кинжал. Почуяв опасность, стервятники сорвались с места, криками предупреждая сородичей, и улетели.

Сердце Первин пустилось вскачь, когда Адитья начал выкрикивать вслед птицам бранные слова. Когда они скрылись из виду, он обратился к сбившимся в кучку слугам — они в ужасе дожидались в уголке сада. Голосом тихим и хриплым он приказал:

— Сходите за красивой тканью, чтобы я мог завернуть в нее Бандара. Я отнесу его в храм для достойного погребения.

Шут так любил обезьянку, что считает, ее должен кремировать жрец? Первин не знала, что у индуистов такое допустимо. С другой стороны, у них же есть обезьяний бог Хануман. Возможно, Бандара погребут в храме Ханумана.

У самого уха раздался, обдав его теплом, голос Сварупа:

— Он горюет. Давайте оставим его. Я провожу вас в вашу комнату.

— В этом нет нужды. — Первин, все еще чувствуя тошноту, повернулась и зашагала ко дворцу. Однако Сваруп, хотя она и отвергла его предложение, зашагал с ней рядом по блестящим мраморным полам нового дворца.

— Сюда, — сказал он, когда она приостановилась. Она последовала за ним, потому что успела запутаться в бесчисленных поворотах и залах, открывавшихся в конце коридоров. Смерть обезьянки так ее выбила из колеи, что она забыла расположение комнат.

У самой широкой лестницы, по которой они спустились раньше утром, Первин сказала:

— Когда чоти-рани вернется с прогулки, не попросите ли вы ее зайти ко мне?

Князь натянуто улыбнулся.

— Не забывайте, что она соблюдает пурду. Я не могу к ней войти.

Первин понятия не имела, распространяется ли нестрогая пурда на деверей. Возможно, Мирабаи лишь прикрывается ею, поскольку недолюбливает Сварупа. В любом случае, его слова напомнили Первин, что обе махарани полностью отрезаны от общества. Когда они со Сварупом начали подниматься по лестнице, Первин спросила:

— А она может хоть как-то общаться с внешним миром?

— Ну, чувств своих она не скрывает. В принципе, письма за нее должен писать мистер Басу, но то, в правительство, она написала сама. Ответ на него — ваше здесь присутствие.

— Ваша мать тоже написала письмо. И если бы они не высказали противоположные пожелания, меня бы сюда не прислали. — Первин поднялась ступеней на двадцать, впереди было еще два пролета. Бросив на князя косой взгляд, она добавила: — Мистер Сандрингем сказал мне, что получает письма от одного из дворцовых управляющих. Вам известно, общается ли чоти-рани с этим человеком?

— Да, каждый день. Он разве вам об этом не говорил?

Первин удивилась.

— Я не встречала никого, кто носил бы этот титул.

— Наставник детей Басу также является дворцовым управляющим. Он проработал во дворце сорок с лишним лет. Знает, что говорить слугам, как разрешать споры между домочадцами.

Первин задыхалась — и от подъема, и от мысли о том, что столь ответственную должность занимает бессильный старик.

— То есть мистер Басу всегда и обучал детей, и заправлял дворцовыми делами?

— Нет, он это делает только с тех пор, как предыдущий управляющий, Чираг Дхиллон, решил перейти на работу ко мне.

— А почему мистер Дхиллон оставил столь важный пост и перешел к вам? — Первин заметила, что искренности на лице у князя поубавилось.

— Почему я обязан посвящать вас в свои дела? — выпалил он в ответ. — У вас, по вашим словам, другое задание — безопасность моего племянника.

Уход надежного управляющего со своего поста наверняка дестабилизировал ситуацию. Да и администрирование княжества, скорее всего, забуксовало. Но зачем ей подливать масла в огонь? Нет, ничего путного из этого не выйдет.

Они добрались до гостевого крыла, и Первин увидела, что дверь в ее комнату открыта. Ей не хотелось, чтобы князь туда входил. Пытаясь сохранять сдержанность, она сказала:

— Что важно, а что нет, мы поймем, только когда узнаем все факты.

— От здоровья обезьян до имен самых распоследних слуг! — Он покачал головой и глянул на нее со снисходительной улыбкой. — Вы задаете совершенно неожиданные вопросы. Любопытное нас ждет расследование.

Не отвечая на его выпад, Первин повернулась спиной к открытой двери, тем самым преградив князю вход и обозначив конец разговора.

— Благодарю вас. Всего хорошего.

Князь Сваруп бросил на нее удивленный взгляд — похоже, его никто и никогда еще не отсылал прочь. Тем не менее он развернулся на каблуках и зашагал прочь по коридору, причем туфли так стучали по плиткам, что у Первин затряслись все поджилки.

Первин вошла — Читра стояла у открытой альмиры. Она повернулась и безмятежно взглянула на Первин.

— Вы пришли отдохнуть, мемсагиб?

Когда Первин, грязная и мокрая, попала во дворец, она сполна оценила заботливость Читры, но теперь думала об одном: что у служанки на уме?

— Что вы делаете с моими вещами?

— Просто складывала одежду, которую дхоби только что погладила. Вчерашнюю.

Читра показала ей выстиранную белую кружевную блузку, которая вчера была вся перепачкана, и у Первин слегка отлегло от сердца.

— Быстро ее постирали — а вчера вечером, когда я ложилась спать, еще шел дождь.

— Да, но у нас есть теплая комната для просушки белья. — Читра с гордостью добавила: — А утюг у дхоби горячий-горячий!

Первин подошла к альмире и взглянула на безупречный шелковый прямоугольник — ни единой морщинки. Она переживала, что сари Гюльназ будет испорчено, но казалось, оно стало даже глаже и блестело ярче, чем когда невестка вручала его Первин.

Читра заговорила торопливо — видимо, опасаясь гнева Первин:

— Вашу блузку, нижнее белье и вчерашнюю ночную сорочку тоже стирают. А гара-сари тоже отправить в стирку? Оно не грязное, но его можно слегка погладить.

Первин сейчас было совсем не до одежды.

— Нет, от частых стирок ткань выцветает. Скажите дхоби, что я высоко оценила, как он отстирал одежду, попорченную под дождем. Я потом оставлю ему бакшиш.

Читра разгладила ладонью поверхность сложенного гара-сари и робко улыбнулась.

— Мемсагиб, у меня для вас хорошие новости. Пришли носильщики с вашим паланкином.

Первин прикрыла глаза и беззвучно прошептала благодарственную молитву. У нее не было привычки ходить на официальные богослужения, но сейчас появление столь необходимого транспорта показалось ей даром провидения.

— Отличные новости. А паланкин починили?

Читра кивнула.

— Его оставили у дома привратника. Носильщики будут ждать сколько понадобится, а потом доставят вас домой.

Первин представила себе, каково им пришлось ночью в лесу, под дождем.

— Бедняги, наверное, страшно голодны. И очень устали!

Служанка бросила на нее недоверчивый взгляд — и Первин вспомнились слова Адитьи, удивленного ее заботливостью. Видимо, здесь редко заговаривали о тяготах жизни слуг.

— Да, они устали, но их уже накормили.

Первин тут же охватила паника.

— С какой кухни?

Читра озадаченно пояснила:

— У нас, слуг, своя кухня. Хижина рядом со старым дворцом. Мы же не той касты, что князья. Собственно, мы принадлежим к самым разным кастам. Нам положено есть свою пищу и использовать свою посуду.

— А остатки с главных кухонь вам отдают?

— Никогда. Для нас это слишком дорогая пища. Ее передают в храм рядом с дворцом, для прихожан. — Читра мягко затворила дверцу альмиры, заперла. Потом вложила ключ Первин в руку. Этим жестом она как бы пыталась ее подбодрить — и у Первин появились силы на то, чтобы действовать дальше.

Взяв ключ, Первин кивнула и продолжила:

— У меня есть еще вопрос. Я знаю, что на прошлой неделе у махараджи болел живот. Сегодня он бегал вдоль самого края дворцовой крыши. Вы не припомните, он когда-то болел, подвергался опасности?

Читра провела языком по губам, как будто они внезапно пересохли.

— Не знаю.

— Вы видите его каждый день. Что-то вспоминается?

— Дети часто падают. И болеют. За всем не уследишь. — Она повесила голову. — Простите.

— Неважно. — Первин не могла решить, запирается Читра или говорит правду. Нечестно будет навязывать свои взгляды девушке, которую явно научили угождать гостям.

Читра робко взглянула на Первин и сказала:

— Мемсагиб, носильщики спрашивают, долго ли вы здесь еще задержитесь.

Вопрос непростой. Первин хотела, чтобы носильщики подготовились к скорейшему отбытию, при этом следовало хоть в общих чертах разобраться, пытались ее отравить или нет.

— Если они готовы, я предпочла бы двинуться в путь в середине дня.

Лицо у Читры вытянулось.

— Так скоро?

Первин удивилась: почему Читра хочет, чтобы она задержалась во дворце?

— Я закончила наблюдения за махараджей, но мне еще нужно поговорить с махарани.

Читра слегка успокоилась.

— Очень хорошо. Раджмата просила вас прийти к ней в два часа. Потом будет торжественный обед в честь приезда князя Сварупа! Подадут наилучшее карри из баранины и рыбу-масала из нашей реки. Его любимые блюда.

Первин поняла, почему Читра хочет, чтобы она задержалась, — дабы избежать гнева хозяев. Однако обед представлял собой слишком серьезную опасность.

— Я с удовольствием приду к раджмате к двум часам, а вот обед вынуждена буду пропустить: мне нужно добраться до гостевого дома до темноты.

— Хорошо, мемсагиб.

— Читра, вы очень опытная горничная. Давно служите во дворце?

— Всю жизнь. Мама моя тоже дворцовая горничная — обслуживает раджмату. У нас все женщины в семье занимались этой работой.

Первин заметила, с какой гордостью Читра произнесла «дворцовая горничная».

— А ваш отец тоже служит, но мужской части семьи?

— Он егерь в княжеском охотничьем домике. У нас тут редко бывает. — Эти слова она произнесла тихо и с налетом грусти.

— Как жалко. А ваша мама давно работает во дворце? — спросила Первин.

— Она начала исполнять мелкие поручения других княжон — они тут теперь не живут — в шесть лет. А когда одна из княжон уехала, получила место при раджмате.

Первин сообразила: уехавшая княжна, скорее всего, Вандана. В любом случае мать Читры давно уже наблюдает за жизнью правящего семейства. Хорошо было бы с ней поговорить — с другой стороны, если мать всей душой предана раджмате, вряд ли она станет откровенничать.

Читра смотрела на Первин, явно ожидая новых вопросов. Первин решила рискнуть:

— Значит, Басу-сагиб был наставником уже трех поколений?

Читра принялась натирать медное основание масляного светильника на столе.

— Да. Он очень нравится раджмате.

Не сводя с нее глаз, Первин сказала:

— Я слышала, что Басу-сагиб также исполняет обязанности дворцового управляющего, потому что предыдущий управляющий — Чираг Дхиллон? — перешел к князю Сварупу.

— Да. Сардарджи[40] сбежал. — В голосе Читры слышалось презрение.

— Сбежал? — Первин попыталась воспроизвести ее интонацию. — Почему?

Читра принялась усерднее прежнего начищать светильник. И, не поднимая глаз, пояснила:

— Я уверена, что князь Сваруп сам пригласил сардарджи Дхиллона к себе во дворец. Князь Сваруп всегда благоволил к управляющему. Приезжая, обязательно давал ему большой бакшиш.

— Так Дхиллон, наверное, решил, что там будет больше зарабатывать? — Совершенно объяснимый повод поменять работу.

Читра передернула плечами.

— Мне кажется, он хотел сбежать. Потому что этот дворец проклят. Наш махараджа умер от холеры, а через год сына его убили на охоте. И во дворце стало очень печально.

— А вы бы уехали отсюда, представься вам такая возможность?

Глаза у Читры вспыхнули.

— Неужели вы хотите взять меня с собою в Бомбей?

Первин поняла: слова ее прозвучали так, будто она намеревается умыкнуть горничную из дворца.

— Нет. Я неловко выразилась. Просто хотела узнать, не собираетесь ли вы уехать отсюда — получить другое место или выйти замуж.

Читра бросила свое занятие и посмотрела на Первин едва ли не сердито.

— Тысячи девушек за стенами дворца мечтают занять мое место — и примерно у сотни из них есть для этого необходимые родственные связи. Ну покину я дворец — и что со мной будет? У моего отца нет денег на приданое. Я никто.

Может, она бы и хотела уехать в Бомбей. Первин стало от души жалко Читру и других служанок, давно трудившихся во дворце. Она сказала девушке, что хочет отдохнуть, и попросила ту вернуться перед встречей со старшей махарани.

Служанка старательно задернула все длинные шелковые шторы — задача не из простых, ведь в комнате было шестнадцать окон. Оставшись одна, Первин отодвинула штору у стола и присела к нему, захватив рабочий блокнот, с которым ходила все утро.

Она медленно переворачивала разлинованные страницы. Наблюдения вчерашнего вечера были записаны небрежно, карандашом. Она тогда устала, да и писать при свече было нелегко. Сегодня она делала заметки в присутствии детей, мистера Басу и князя Сварупа. Они были вполне читаемыми. Весь вопрос заключался в том, какой вес придавать мнению людей, с которыми она переговорила: некоторые их соображения представлялись ценными, другие — очень сомнительными.

Нужно прописать аргументы, с помощью которых можно привести женщин к согласию. Но как это сделать, если мнения их отстоят друг от друга так же, как отстоят два дворца? Кроме того, непросто будет не выдать в разговоре своих подозрений, что одна из них пыталась ее отравить.

Свой любимый «Паркер» Первин вложила в держатель чернильницы, рядом лежала стопочка писчей бумаги с гербом Сатапура. Решительно поставила на листе текущую дату и написала два абзаца. Первый содержал ее рекомендации касательно образования махараджи и ее обоснования этих рекомендаций. Она подписала документ, скопировала текст на второй лист, но уже на маратхи. Потом написала третий текст, на английском, куда добавила подробности того, что случилось после завтрака, и высказанные Мирабаи подозрения касательно гибели Пратапа Рао. Это письмо предназначалось для глаз одного человека — Колина.

Все письма она вложила в конверты. На столе стояла коробочка с марками, на каждой — изображение махараджи Махендры Рао. Первин подумала: наверное, марки скоро отпечатают заново, с портретом нового махараджи, — а потом приклеила одну из них на конверт, адресованный Колину Сандрингему.

Вздрогнула, услышав стук в дверь. Позвала:

— Кто там?

— Это опять Читра! Простите, что мешаю вам отдыхать, но сейчас без десяти два.

Первин открыла дверь и поблагодарила горничную за предупреждение.

Читра тут же влетела внутрь, взглянула на нетронутую постель.

— Вы так и не отдохнули.

— Вспомнила, что нужно кое-что написать.

Читра посмотрела на конверты в руке у Первин, потом на «Паркер» в держателе.

— Вот бы мне научиться писать. Я бы тогда писала отцу в охотничий домик. Почтальоны, когда погода хорошая, куда только письма не развозят.

— Да, это было бы хорошо. Не могли бы вы закрыть дверь?

Читра повиновалась, Первин же села на одно из кресел, там, где накануне они разговаривали с Мирабаи.

— Вы ни в чем не провинились, — поспешила заверить Читру Первин, когда та подошла и встала перед ней, повесив голову. — Просто хочу вас порасспрашивать про историю дворца.

Читра пробормотала:

— Даже если бы я умела читать, кто б меня допустил к книгам по истории в комнате у Басу-сагиба.

— Вы упомянули проклятие. Можете рассказать поподробнее?

— Да. — Читра нервно покосилась на закрытую дверь, ведущую в коридор. — Но это долгая история, а вам через несколько минут нужно быть у раджматы.

Первин посмотрела на часы.

— Много времени это не займет, а мне нужно уложить волосы — утром же мы этого не сделали. Только не длинные локоны, как вчера, а обычный узел.

Читра покраснела.

— Сожалею, что утром не пришла. Я буду очень стараться.

Первин села за туалетный столик из слоновой кости, на котором стояло зеркало высотою почти в два метра.

— Я, может, буду с ошибками рассказывать. Знаю только то, что мне говорила мама. — Читра начала вытаскивать шпильки из волос Первин. — Все началось при покойном махарадже.

— Махарадже Махендре Рао? — уточнила Первин.

Она увидела в зеркале, что Читра покачала головой.

— Нет. При его отце, махарадже Мохане Рао, муже раджматы. В старые времена и князья, и слуги жили свободнее.

Первин подумала, что Читра просто неудачно подобрала слова.

— В каком смысле свободнее?

— Больше радовались жизни. — Служанка взяла щетку с серебряной ручкой, которой Первин пользовалась в путешествиях, и стала расчесывать волосы. — Мама мне говорила, что слуг было больше двухсот человек: целый город внутри дворца! Три шута всех развлекали, а еще было двадцать музыкантов и танцоров. Раджмата с мужем часто устраивали праздники, приезжали всякие вельможи.

— Звучит заманчиво, — заметила Первин. Гюльназ-то думала, что именно такое ее и ждет.

— Да. Но вот в чем беда: одна из танцовщиц влюбилась в покойного махараджу Махендру Рао, а он еще был совсем молодым — это было прежде, чем он взошел на трон.

Сердце у Первин забилось быстрее. Язад ведь намекнул, что Вандану планировали выдать замуж за махараджу Махендру Рао.

— А как звали танцовщицу?

— Мама не велит произносить ее имя, можно накликать беду. — Читра стала медленнее водить щеткой по волосам. — Махараджа был как раз в том возрасте, когда пора жениться. Плохо было, что у него связь с танцовщицей. А еще хуже, что она была от него беременна.

— Но у махараджей часто бывают куртизанки, а порой и больше одной жены.

— Но если махараджа еще не женат, семье его невесты такое не понравится. И потом, эта танцовщица была вовсе не молоденькая. Она такое уже проделывала с другими махараджами и вообще с гостями. Пыталась его поймать в ловушку.

Первин призадумалась. Могла ли Вандана быть этой танцовщицей? В таком случае никакая она не аристократка, в чем твердо уверен Язад.

— Мама говорит, что покойный махараджа тоже был влюблен в эту танцовщицу. Но оставлять ее во дворце было нельзя. Род мог прерваться, ведь у махараджи еще не было настоящей жены и наследника.

— А Мирабаи для него выбрало агентство, — вслух припомнила Первин.

— Да-да, — закивала Читра. — И его родители знали, что препятствовать этому браку нельзя.

— Ну… а при чем тут проклятие? — Первин вспомнила слова Родерика о том, что махараджа умер слишком молодым.

— Сегодня танцовщица была во дворце, довольная и здоровая. А завтра раз — и нет.

— Ваша мама считает, что ее убили?

— Может быть. Иначе разве бы она согласилась добровольно уехать, если любила махараджу? — Помолчав, Читра добавила: — После неправедной смерти всегда появляются призраки и проклятия.

Если танцовщицу убили, зря Первин придумала эту теорию про Вандану.

— А кто-то непосредственно видел, как танцовщицу убивали, рассказывал об этом истории?

Читра отложила щетку и серьезно посмотрела в зеркало.

— Ничего не могу сказать, потому что, как я слышала, танцовщица эта была не человеком. А духом, дочерью горной богини Араньяни. И в ее власти было наложить назар на здешних махараджей.

«Назар» — слово арабского происхождения, но Первин хотелось узнать, как его понимает Читра.

— Вы имеете в виду дурной глаз?

Читра принялась разбирать пряди.

— Да. В вашем народе тоже про него знают?

Первин кивнула. Ей не хотелось вдаваться в разговоры о том, что она в это не верит, — тогда Читра прервала бы свою историю.

— Расскажите, пожалуйста, подробнее про богиню.

— Араньяни — всемогущая защитница всех животных. Говорят, еще она может повелевать солнцем, чтобы после дождей вырос хороший урожай. — В голосе Читры звучала мощь, и с той же мощью она перекручивала пряди Первин. — Если богиня Араньяни довольна, махараджа может отдать англичанам зерно и орехи — и крестьянам все равно останется вдоволь.

— Понятно. — Первин попыталась сложить историю в голове. — Танцовщица исчезла и, возможно, отправилась обратно к своей матери Араньяни, так?

Читра сперва подобрала беглую прядку волос, а потом ответила:

— Мама говорит, что Араньяни отказалась принять дочь обратно и во дворец ей тоже ходу не было. Вот с тех пор дочь и бродит по окрестным лесам. Провожает членов княжеской семьи до края леса, и это она велела леопарду убить князя Пратапа Рао. А до того она же погубила его отца, который ничего не сделал для того, чтобы ее оставили во дворце.

Узел на голове у Первин все рос, росло и количество вопросов. Но нужно было соблюдать осторожность и не проявлять недоверия.

— Я слышала, что махараджа Махендра Рао умер от болезни, которой заразился в деревне.

Лицо Читры в зеркале оставалось серьезным.

— Холера распространяется по воде. А у богини есть власть над водой тоже.

— Так вы считаете, что князя Дживу Рао можно спасти, если он на какое-то время уедет отсюда?

Читра покачала головой.

— Нельзя, если все уже предрешено.

Первин уже прописала свое официальное заключение касательно образования Дживы Рао. С этим покончено, и теперь ее разбирало любопытство: была ли Вандана той танцовщицей — а если нет, как именно эта богатая дама связана с княжеской семьей? Нужно будет частным образом задать Вандане еще несколько вопросов, причем до возвращения в гостевой дом.

В дверь постучали, Первин вздрогнула.

— А! Это, наверное, Адитья-ерда, — сказала Читра. — Он обещал, что придет и проводит вас к раджмате.

— Секундочку! — остановила пришедшего Первин. Потом взяла со стола один из трех конвертов. Кого попросить отправить письмо — Адитью или Читру? Ей хотелось, чтобы его отправили не читая. Неизвестно, умеет ли Адитья читать, а вот Читра точно неграмотна, что служит гарантией.

— Читра, у меня есть важная просьба.

— Да? — Девушка устремила взгляд на конверт.

— Когда появится почтальон, отдайте ему это письмо. Оно очень важное.

Читра кивнула.

— Обязательно.

— Сделайте это потихоньку, никому не говорите. И без задержек. — Первин запустила руку в матерчатый кошелечек, который носила на ленточке под одеждой, и дала девушке две анна. — Благодарю вас за то, что так хорошо меня обслуживали.

Письмо, отправленное по почте, было ее тайной страховкой: из него Колин узнает, каково ее мнение касательно будущего махараджи.

На случай, если сама она не вернется.

17. Двойная аудиенция

— Войдете? — спросил Адитья.

Они вдвоем стояли перед залом-дурбаром в зенане.

— Конечно, — ответила Первин и сама почувствовала, как дрогнул ее голос. Она понимала, что махарани ее ждут. В напряжении, но пока не сердятся. Но это ненадолго.

Адитья негромко произнес:

— Когда я попал сюда в одиннадцать лет, мне было очень страшно. Но вокруг было множество слуг — меня успокоили, научили необходимому. Мне говорили: «Делай вид, будто ты свой, вот и станешь своим».

— Отличный совет! — Первин слегка помахала шуту рукой и шагнула внутрь. Он остался за порогом, будто бы понимая, что в данном случае место его именно там.

Днем дурбар выглядел так же мрачно, как и накануне вечером, когда Первин, нервничая, переступила порог и села за ужин. Высокие окна зала закрывали мраморные джали[41] с геометрическим узором — проникавшего сквозь них света хватало лишь, чтобы разглядеть, что длинный обеденный стол сдвинули к стене. Старшая махарани сидела в середине зала на раззолоченном троне из слоновой кости, Мирабаи — в трех метрах от нее, полускрытая колонной. Первин, вытянув шею, рассмотрела, что младшая махарани неловко пристроилась на обычном обитом тканью стуле, а вот Ганесан удобно расположился у ее ног на коврике. Первин прикинула, что в этом огромном зале могло собираться больше ста человек.

У входа на больших подушках сидели, скрестив ноги, четыре женщины. На них были шелковые сари в цветах самоцветных камней, с широкой, расшитой золотом каймой. Точно не служанки, скорее фрейлины раджматы. Накануне вечером раджмата не позвала их на ужин, а сейчас, видимо, они присутствовали в качестве свидетельниц.

Большой белый пес поднял голову и оценивающе взглянул на приближавшуюся Первин. Направляясь к трону, она ощущала на спине столь же пристальный взгляд фрейлин. Возможно, они рассматривали ее сари, обернутое не так, как это принято у них.

Вспомнив, как неловко ей было накануне делать реверанс, Первин решила на сей раз поступить иначе. Метрах в пяти от раджматы она остановилась, поставила на пол портфель. Сложила ладони, прижала их к груди, потом подняла ко лбу в уважительном намасте.

Мирабаи с приязнью смотрела на Ганесана, а вдовствующая махарани наблюдала за Первин, мертвой хваткой сжимая в руке золотой скипетр, усыпанный рубинами и лунными камнями.

Первин подумала, не нужно ли склонить голову. Склонила, поняв, что благоговение, с которым она раньше относилась к правительницам, сменилось другим чувством: жалостью. Теперь она смотрела на них как на останки очень богатой и очень нелюдимой семьи. Свекровь и невестку связывали несчастливые отношения, в которые они вступили помимо собственной воли, и у раджматы был единственный способ утвердить свое главенство над чоти-рани: манипуляции будущим князя Дживы Рао.

— Что вы с собой принесли? — отрывисто осведомилась вдовствующая махарани Путлабаи.

— Портфель с документами. На случай, если понадобится уточнить какие-то сведения. — На самом деле Первин побоялась оставить портфель в спальне. Если придется срочно покидать дворец, портфель не должен стать тому препятствием.

— Из чего изготовлен ваш портфель? — уточнила старшая княгиня.

Первин бросила взгляд на Мирабаи, молча прося ей помочь, и увидела у той на лице выражение ужаса. Тут Первин поняла. Нельзя было приносить с собой вещь, изготовленную из шкуры животного, которое для индуистов священно. Она тихо призналась:

— Из сыромятной кожи английской выделки.

— В нашем княжестве можно использовать лишь кожу водяных буйволов и коз.

— Простите, я об этом не подумала. Внутри лежит документ, который я хотела вам передать… — Первин попыталась открыть застежку, бумаги посыпались на мозаичный пол. Пока она собирала листы и отыскивала тот, который собиралась зачитать, за спиной у нее раздавалось тихое хихиканье.

Когда портфель был заперт снова, вдовствующая махарани распорядилась:

— Кто-нибудь, унесите отсюда эту мерзость.

Женщины за спиной у Первин начали пререкаться — никто не хотел брать портфель в руки. Первин едва ли не в исступлении думала о том, сколько в портфеле лежит конфиденциальных документов. Нужно было оставить его в спальне, а с собой взять только конверт с рекомендациями. Но сожалеть было поздно.

Наконец в дверь шагнул Адитья. Он переговорил с фрейлинами, после чего вынес портфель. Первин подумала: придется теперь признаться Колину в том, что она так халатно распорядилась официальными документами. С другой стороны, насколько шут владеет английским? И решится ли просматривать бумаги на виду?

— Теперь можно начинать. — Махарани наставила длинный палец на женщин у Первин за спиной. — Принесите ей подушку!

Одна из дам встала и приблизилась, в руках у нее была плоская подушка из синего бархата, расшитая по краю золотой тесьмой. Подушку она положила примерно в центре зала, лицом к трону, подчеркивая положение Первин как просительницы.

— Слишком далеко. — Вдовствующая махарани сурово глянула на фрейлину. — Пусть подойдет ближе, у меня глаза устали.

— Благодарю, — откликнулась Первин, когда фрейлина положила подушку в полутора метрах от Путлабаи. Та хоть и жаловалась на зрение, а ведь разглядела, что в руках у Первин кожаный портфель. Зоркой она была, как сова, — в отличие от мистера Басу.

Первин вспомнила, с какой легкостью Колин на занятиях йогой садился на землю, скрестив ноги. В той же позе сидела и вдовствующая Махарани, но Первин не обладала нужной гибкостью — она согнула ноги в коленях и опустилась на одно бедро.

После этого она перевела взгляд с Путлабаи на Мирабаи. Почему младшая княгиня сидит на стуле, не на подушке? Возможно, чтобы подчеркнуть ее промежуточный статус: до трона в зенане еще не доросла, но пользуется достаточным уважением, чтобы не опускаться на

пол.

Вдовствующая махарани закашлялась. Первин в очередной раз задалась вопросом о ее здоровье, однако промолчала.

— Я призвала вас, чтобы вы нам сказали, что думаете про нашу семью. — Голос махарани звучал хрипло, понимать ее было трудно. — Однако много ли вы смогли узнать? Я слышала, что вам стало дурно при виде издохшего животного и вы ушли отдыхать.

Первин подумала: шут наверняка так и стоит у двери и слышит, как бездушно отзываются о его любимце. Она решила говорить взвешеннее:

— Да, для меня это стало потрясением. Адитья, видимо, очень горюет по своему любимому другу.

— Он хочет, чтобы вечером совершили погребальный обряд. Раз вам тоже жалко, можете посетить церемонию.

Первин совершенно не собиралась задерживаться до вечера, но об этом можно сказать потом.

— А религиозная кремация животных — это общепринятый обряд?

Вдовствующая княгиня огладила скипетр и покачала головой.

— Нет. Однако шуту эта обезьяна была за младшего брата. Два озорных дурачка!

Тут из-за колонны раздался голос Мирабаи:

— Мне невыносимо думать, что Ганесан может умереть, но он каждый день рискует жизнью. Он заслужил те же почести в конце.

— Нынче утром ты забрала собаку на прогулку, — проскрипела Путлабаи. — Как и всегда. Тебе безразлично, что будет с твоим сыном?

— Пока у нас в гостях госпожа юрист, ему ничего не грозит. — Мирабаи вытянула руку и погладила пса по белой голове.

У Первин упало сердце. Неужели Мирабаи хочет, чтобы она здесь осталась? Первин решила, что нужно четко обозначить свои намерения.

— Раджмата и чоти-рани, я подготовила свои рекомендации. Вот они, у меня в руке.

— Наконец-то. Стоило тогда зря тратить наше время? Говорите! — распорядилась старшая махарани.

Вспомнив, что она намеревалась задобрить обеих, Первин провела языком по пересохшим губам. Ей было не собраться с мыслями.

— Раджмата, прежде всего я хотела бы поблагодарить вас за заботу об обоих ваших внуках. Они в полной мере восприняли от вас представления о традициях, которых надлежит придерживаться правящим особам. Я видела, как княжна Падмабаи любит читать, а ваш внук прекрасно осведомлен об истории Сатапура.

— Совершенно верно. — Вдовствующая махарани поудобнее уселась на троне, явно слегка оттаяв.

Первин перевела взгляд на Мирабаи.

— Кроме того, я поняла, что вы как мать будущего властителя дали ему возможность насладиться детством. Запускать воздушных змеев и наблюдать за животными в этом возрасте естественно. Мудро и то, что вы надеетесь на расширение круга его знакомств.

Мирабаи чуть заметно кивнула, однако не улыбнулась. Она, видимо, поняла, что решение не будет однозначным. Ганесан будто бы почувствовал ее настрой и глухо заворчал на Первин, державшую бумаги в руке.

— Свои рекомендации я написала на английском и на маратхи — в форме официального документа, который может храниться во дворце. — Первин нагнула голову и начала зачитывать то, что в самых официальных выражениях записала менее часа назад: — В документе сказано следующее: «Я, Первин Мистри, представитель Адвокатского агентства Мистри, Бомбей, от лица Колхапурского агентства выражаю признательность за предоставленный мне доступ в Сатапурский дворец в период с 10 по 11 октября 1921 года. В этот промежуток времени я имела возможность опросить многих домочадцев, в том числе махарани Путлабаи, махарани Мирабаи, наставника махараджи мистера Арвинда Басу. Его высочество князь Сваруп не проживает во дворце постоянно, однако, будучи дядей князя и премьер-министром, имеет право на собственное мнение».

— Мнение моего деверя тут ни при чем! Он встанет на ее сторону, — прошипела Мирабаи.

Первин продолжила, повысив голос:

— «Однако наиболее ценно то, что я имела возможность наблюдать за махараджей Дживой Рао и говорить с ним. Это физически здоровый, развитый в умственном отношении молодой человек десяти лет. Прекрасно владеет речью, уверенно высказывает свои пожелания».

Тем самым Первин деликатно обошла вопрос о том, что манеры князя оставляют желать лучшего. Она продолжила:

— «Махараджа хорошо знает историю маратхи, интересуется животными, природой. Однако у него нет склонности к регулярным занятиям, наставник не способен составить учебное расписание, которое включало бы в себя что-то, помимо основных предметов. Считаю, что, дабы развивать природные способности махараджи, в программу его обучения нужно включить современную биологию и физику, математику, письмо, литературу. Если махараджа свободно освоит английский язык, это поставит его в число главных индийских правителей».

— Что-что вы сказали про изменение учебного расписания? — с раздраженным видом прервала ее старшая махарани.

— Да дайте ей договорить! — прикрикнула на нее Мирабаи.

Пронзительные глазки Путлабаи сузились, она кинула взгляд на невестку.

— Ты! Как смеешь хамить!

Первин ждало потрясение: Путлабаи замахнулась и нетвердой рукой бросила усеянный самоцветами скипетр в направлении колонны. Он с грохотом рухнул в нескольких сантиметрах от Мирабаи. Младшая махарани вскрикнула от ужаса; Ганесан вскочил, подбежал к вдовствующей княгине, встал перед ней. Оскалился, зарычал.

Теперь уже старшая махарани вскрикнула, защищая лицо локтями. Полные руки ее тряслись.

— Вы этого заслуживаете! — пробормотала Мирабаи. — Ганесан знает вашу подлинную суть. Символ нашей страны и семьи вы швыряете, как никчемную палку. А символ этот дороже всего — как и мой сын!

Ганесан все стоял перед старшей махарани, лаял и рычал. Дамы, сидевшие на подушках, верещали, одна из них, совсем маленького роста, вскочила и, задыхаясь и вскрикивая, подняла скипетр. Несколько лунных камней выпали из гнезд и остались лежать на мозаичном полу.

— Отзовите его, пожалуйста! — попросила Первин Мирабаи. Она хотела добиться сближения сторон, но все пошло не так.

Мирабаи бросила на нее укоряющий взгляд, а потом щелкнула языком.

— Ганесан, ко мне!

Пес вернулся к ней столь же стремительно, как и отбежал. На Первин это произвело впечатление: прекрасно выдрессированный охранник, способный отогнать нападающих. Фрейлина протянула попорченный скипетр раджмате, та стиснула его в руке и злобно посмотрела на Мирабаи. Она напоминала ребенка, который успел позабыть, что первым начал скандалить.

— Молодец, Ганесан! — сказала Мирабаи, улыбнулась и погладила пса по спине.

Первин собралась с духом и продолжила:

— «Первоклассное образование махараджа может получить в ряде достойных школ по всему миру. Однако учебный год уже начался, махараджу поздно зачислять в одно из соответствующих его рангу учебных заведений в Великобритании. Наилучшим вариантом представляется обучение в высококлассной школе-пансионе в Индии, где таких много. Обучаясь в Индии, махараджа приобретет более обширные познания в биологии и истории, особенно необходимые для управления…»

— Обучаясь в Индии? — по-английски выкрикнула Мирабаи. — Как вы смеете мне перечить? В Индии — только через мой труп!

— Что она вам говорит? Какие у вас секреты? — рявкнула раджмата на маратхи. Фрейлины дружно взревели. Первин пока не поняла, которую из махарани они поддерживают, но очевидно, ее рекомендации не устроили никого.

Пытаясь игнорировать шум, Первин мужественно продолжила:

— «Проживая в пансионе, махараджа познакомится с другими представителями аристократии и молодыми людьми, которым предстоит сыграть заметную роль в политической и деловой жизни Индии. Он заведет надежных друзей, к которым сможет обратиться с целью введения прогрессивных изменений в Сатапуре. Кроме того, ему полезно будет обучаться совместно с англичанами и у педагогов-англичан. Он свободно овладеет английским языком».

— Владение английским — самая важная вещь, а не то, что стоит упомянуть только в конце. — Голос Мирабаи дрожал от переживаний. — Если он будет учиться здесь, он никогда не заговорит как настоящий англичанин! Вы сама учились за границей. Почему вы рекомендуете ему остаться в Индии?

Тут в разговор вмешалась старшая махарани:

— Безусловно, в Индии, но ему не следует уезжать из дома. Басу научит его всему, что ему необходимо.

— В отчете я зафиксировала, что Басу-сагиб не в состоянии усадить махараджу за уроки, — отметила Первин, опасаясь, что разговор превратится в бесконечный круговорот несовместимых пожеланий двух махарани. — Кроме того, у Басу-сагиба мало времени на обучение, поскольку он также исполняет обязанности дворцового управляющего.

Раджмата пробормотала:

— Может, если нанять нового учителя…

— Нет! — отрезала Мирабаи. — Она говорит, что мальчик должен заводить новых знакомых, которые станут его друзьями и впоследствии окажут ему поддержку.

Наконец-то Мирабаи согласилась хоть с какой-то частью плана Первин.

— Какой с этого толк, если, уехав из Сатапура, он умрет? Ты сама видела, чем кончили твой любимый муж и старший сын, покинув эти стены, — мрачно изрекла махарани Путлабаи.

— Мы будем молиться за благополучие махараджи, а что таит в себе будущее, никому не ведомо. Он может умереть и в этих стенах. — Первин помедлила, потому что собиралась озвучить просьбу, которой не было в изначальном плане агентства. Но ведь она — опекун, у нее нет выбора. — В этой связи я хотела бы со всем почтением попросить разрешения забрать его в гостевой дом до момента поступления в школу.

Мирабаи выдохнула.

— Я хочу, чтобы мой сын отбыл из дома должным образом. А не с вами в грязном паланкине. Для его отъезда нужна торжественная процессия. В противном случае народ встревожится.

— Да вы о чем? Говорю вам: здесь он в полной безопасности! — загремела раджмата. — Вы не имеете права его у нас похищать!

Чтобы переубедить раджмату, придется выложить правду. Первин набрала в грудь побольше воздуха и сказала:

— В блюде, которое сегодня утром приготовили специально для меня, возможно, содержался яд. Я не стала его есть, но полагаю, что его попробовал Бандар. Это и стало причиной его гибели.

Путлабаи злобно вытаращила на нее глаза.

— Если вы так считаете, почему ничего не сказали моему сыну? Его высочество лишь сообщил нам, что вы нервничаете и дурно себя чувствуете.

В дальнем конце зала раздались шелест и бормотание: благородные дамы обсуждали новость. Первин встревожилась, ведь шут все стоял за дверью. Догадается ли он, что это по ее вине Бандар проглотил отраву?

— И кто, как вы думаете, отравил вашу еду? — спросила Мирабаи.

Первин отчетливо произнесла:

— Сказать наверняка, подсыпали туда яд или нет, мы не можем. Я подозреваю, что сделать это мог человек, который не заинтересован в том, чтобы я зафиксировала на письме свои рекомендации.

Младшая махарани вперила в нее взгляд, а когда наконец заговорила, в голосе сквозило понимание:

— Итак, кто-то пытался вас убить. Да, похоже, речь идет о яде.

Первин не стало легче от сочувствия чоти-рани. Может, та просто занимается манипуляциями и подталкивает Первин к тому, чтобы возложить ответственность за покушение на свекровь.

Следя, чтобы на лице не отразилось недоверия, Первин раздвинула губы в полуулыбке.

— Я выслушала мнение обеих княгинь. Судя по вашим словам, мои рекомендации не устраивают вас обеих, и все же я очень надеюсь, что вы найдете время их обдумать. Важная часть этого плана состоит в том, чтобы махараджа и дальше жил под вашим надзором, ощущал вашу любовь, возвращался домой на каникулы. В Панчгани есть хорошие пансионы с британскими преподавателями, добираться туда недалеко. Слышали ли вы о школе Святого Петра?

— Но единственные англичане, которых в Индии отправляют в пансионы, — дети лавочников и миссионеров! — прошипела Мирабаи. — Мой сын не принадлежит к этому классу.

Хотя Первин и испытывала все большее уважение к младшей махарани, ее предрассудки сильно раздражали.

— Англичане учредили несколько небольших пансионов специально для индийских князей, однако отзывы об этих заведениях не самые лучшие. Я считаю, что, если мы выберем школу с подходящим составом учеников и преподавателей, князю там будет хорошо. А поскольку в классах и на спортивных площадках будут другие мальчики, у него будет больше стимулов учиться.

— Ваш план никого не устраивает. — Вдовствующая махарани сменила позу и снова закашлялась.

— Вы говорите, что опросили многих людей; но почему не моего сына? — осведомилась Мирабаи.

— Вот именно! Он наверняка захочет остаться! — выкрикнула Путлабаи.

— Мы с ним поговорили. Он действительно сказал, что не хочет отсюда уезжать. Но он ведь нигде не бывал, кроме дома дяди, да и там — много лет назад. Уверена, что в хорошей школе, причем индийской, ему понравятся и компания, и уроки.

— Если он будет возвращаться сюда на каникулы, он может погибнуть. Либо на пути, либо в стенах дворца. — Мирабаи бросила на Первин умоляющий взгляд. — Прошу вас, отправьте его в Англию!

У Первин стало тяжко на душе: она поняла, что во дворце никто не поддержит ее предложение.

— Простите. Мне дали задание принять решение, которое я сочту оптимальным для эмоционального и интеллектуального благополучия князя. Первая школа, в которую он поступит, станет лишь началом его образования. Позднее он может поехать в Англию.

— Не позволю! — загремела махарани Путлабаи.

У Первин в колоде осталась последняя карта.

— Я прошу вас обдумать все это в течение нескольких дней. Если вам не удастся прийти к согласию, уведомите об этом Колхапурское агентство. Будет назначено официальное судебное слушанье, каждая из вас сможет подать свое прошение.

— Прошение? — возмущенно повторила вдовствующее махарани. — Вы забыли, с кем вы говорите? Я никого и ни о чем просить не намерена!

— В слове «прошение» нет ничего неуважительного, это юридический термин. Речь идет о том, что каждая сможет обосновать свою позицию. Для этого часто нанимают адвокатов.

— Полагаю, вы не можете рекомендовать одного из них? — тут же вмешалась Мирабаи.

— Предлагаю вам спросить совета у мистера Басу или князя Сварупа. Я могла бы высказать свое мнение, но это вызовет конфликт интересов. Однако считаю себя обязанной вас уведомить, что я — единственная женщина-юрист на тысячи километров. Вам придется нанимать мужчину.

Мирабаи сжала виски, будто у нее болела голова.

— Вам известно, что мы не общаемся с мужчинами, за исключением немногочисленных домочадцев и родственников. Вас специально прислали нам помочь, потому что вы женщина, — но где ваша помощь?

У Первин застучало сердце: она поняла, что ей придется отказать женщинам, которым никто еще никогда не отказывал.

— Мне прискорбно, что я не смогла найти решения, которое устроило бы вас обеих. Но я обязана не упускать из виду тот факт, что из князя должен вырасти мудрый и сострадательный мужчина.

— Дайте сюда бумаги, по которым вы читали, — потребовала Мирабаи. — Обе, и на английском, и на маратхи.

Первин подошла, вручила махарани документы. Ганесан поднял длинный нос, обнюхал бумаги, как будто ему они казались подозрительными.

— Там сплошная ложь! — заявила Путлабаи, глядя на невестку, которая сосредоточенно читала.

Мирабаи подняла голову, посмотрела на раджмату. Первин вспомнила выражение из какого-то дешевого английского романа: «убийственный взгляд». Вот так молодая правительница и глядела на старую.

Первин безуспешно пыталась унять внутренний раздрай. Нетвердым голосом произнесла:

— Я разделяю ваши чувства и сообщу властям, что вы, скорее всего, пришлете письменное опровержение моих выводов.

— Прекратите бессмысленную болтовню! Вас впустили, потому что я вам доверяла, — сказала Путлабаи. — А вы ведете себя недопустимо! Прочь!

Первин возмущало такое отношение, однако ей было ясно: все сложилось бы даже хуже, если бы вдовствующая махарани не впустила ее вовсе. Тревожно ей было оставлять князя Дживу Рао во дворце. Да, опекуном она оказалась никудышным.

Выходя, она услышала, как кто-то скулит. Оказалось — Ганесан.

Он, значит, тоже ею недоволен?

18. На запад!

Путь к гостевому дому лежал на запад, и Первин предстояло состязаться в скорости с заходом солнца. Успеют ли носильщики добраться до цели прежде, чем опустится темнота? Она вспомнила, сколько неожиданных препятствий ждет их в пути, и молилась об одном — чтобы паланкин не сломался снова. До того поломок было две — не слишком добрый знак.

Прежде чем забраться внутрь, она попрощалась с Адитьей — он вернул ей портфель, который по требованию махарани Путлабаи вынес из зенаны. Бросив на Первин грустный взгляд, Адитья сказал:

— Спасибо, что так человечно отнеслись к Бандару. И мне очень жаль, что они отказались вас слушаться.

Первин была ему признательна за доброту.

— Надеюсь, они все осмыслят спокойно, — сказала она.

Шут ссутулился, лицо заострилось. Он ничем не напоминал шустрого лицедея, которого Первин видела накануне. А потом он тихо добавил:

— Я услышал, как вы сказали, что Бандара, возможно, отравили.

— Я этого не исключаю. Но понятия не имею кто, — добавила она поспешно, вспомнив, что у шута при себе нож. Еще не хватало, чтобы он пошел восстанавливать справедливость.

— Уезжайте скорее, пока махарани не велели слугам вас задержать, — произнес он тихо.

Поэтому Первин уехала сразу, даже не стала искать детей, чтобы попрощаться, хотя на душе и было неспокойно.

Она, к своему облегчению, обнаружила, что багаж ее уже загрузили в паланкин. Прежде чем она села, Лакшман показал ей результат ремонта. Оба шеста заменили на прочные балки из черного дерева.

— Они тяжелее бамбуковых, зато не сломаются. Сил, конечно, больше уходит. — Уголки его губ опустились в усталой улыбке.

Эти слова ей совсем не понравились.

— Надеюсь, вы успели отдохнуть, — сказала Первин.

— Нас — тех, кто пришел с вами, — здесь хорошо приняли. Но те, кто добрался только к сегодняшнему утру, почти не отдыхали и не ели.

Читра ей сказала, что для слуг готовят отдельно.

— А чем их накормили?

— Роти и далом. Потом кто-то принес похе…

— Нет! — выкрикнула Первин. Потом заметила рядом дворцовых стражников и густо покраснела.

— Я им не разрешил его есть. Похе был несвежий, а мне не нужно, чтобы кто-то заболел перед дорогой.

Слава богу. Она лишь смогла ему улыбнуться и тем самым поблагодарить за смекалистость. Впрочем, с какой целью давать яд этим мужчинам — они-то ни для кого не представляют угрозы, — ей было не понять.

Вот разве что, если им станет плохо, она не доберется до гостевого дома.

Первин залезла внутрь и плотно задернула шторы, чтобы скрыться от глаз раджматы, наверняка стоявшей с биноклем у окна. Мысленно попросила прощения у Мирабаи. А потом, сама плохо понимая почему, просунула руки под сари и отыскала свой кушти. Принялась перебирать священный шнурок, читая про себя молитву за князя и княжну.

Через полчаса пути носильщики опустили паланкин на землю. Первин услышала их ворчание, голоса зазвучали раздраженно. Неужели им, в отличие от нее, не хочется вовремя добраться до места? Или они поставили паланкин, потому что он того и гляди сломается снова?

Лакшман подошел к окошку.

— Они очень голодны. Нужно поесть.

Голодные — значит, без сил, да она и сама изголодалась.

— Я понимаю. Где ближайшая деревня?

— Деревни тут нет, — ответил Лакшман, оправляя складки своей лунги. — Но впереди старый охотничий домик. До всех этих трагедий там охотились князья. Там же мы взяли балки для ремонта паланкина. Люди, которые там живут, сделали всю работу, им нужно заплатить.

Вот в чем подлинная причина остановки. У Первин тут же возник еще один вопрос:

— А почему по пути во дворец мы не проходили мимо охотничьего домика?

— Проходили поблизости. Помните, вы заметили башню? Дорогу туда часто заливает. — Лакшман повел рукой по диагонали, обозначая склон. — Поэтому в сезон дождей мы идем более длинной дорогой.

— Хорошо. — У Первин в голове мелькнула одна мысль. — Давайте там остановимся, я не возражаю.

Носильщики сменились, охранники взяли паланкин и наоборот. Первин показалось, что после решения пойти поесть они шагают быстрее.

Через полчаса они были на месте. Охотничий домик оказался местом примечательным — деревянная постройка, напомнившая ей поместья, которые она видела в сельской Англии, но с индийскими деталями: стрельчатые окна, тяжелая медная дверь. Штукатурка кое-где облупилась, ее явно пора было поновлять, на участке рядом с домом росли овощи — Первин сообразила, что ими питаются здешние работники, поскольку правители больше не приезжают на охоту. При приближении паланкина из домика выбежало полдесятка детишек в живописных лохмотьях и поношенных дворцовых форменных курточках; вслед за ними, но более степенно, вышли несколько мужчин.

Паланкин опустили на землю более плавно, чем раньше, Первин вышла, завернувшись в кашемировую шаль, приняла предложенную ей медную чашку с чаем. Чай был горячий, но не слишком сладкий. Она едва не попросила сахара, но тут же сообразила, что его, скорее всего, нет. До ближайших деревень отсюда было далеко, и, если работники жили в покинутом охотничьем домике и не получали жалованья, вряд ли они могли позволить себе такую роскошь.

Коренастый мужчина в грубой крестьянской одежде готовил пшеничную ротию — пшеница, вспомнила Первин, изображена на княжеском гербе. Она допила чай и взяла миску с ротией, которую ей в знак почтения протянули первой. Потом накормили и носильщиков — они с жадностью принялись за еду.

Доев ротию, Первин спросила, сколько должна за ремонт паланкина. Старик в выцветшей дворцовой форме назвал сумму, шесть анна — гораздо меньше, чем она ожидала.

— Черное дерево — ценная порода, — заметила Первин, передав ему монетки. — Если у вас тут целая роща, древесину можно продавать столярам.

— Черное дерево здесь не растет, — ответил старик, вглядываясь в нее глазами, помутневшими от катаракты. — Балки мы сняли со сломанной кареты, которую бросили здесь год назад.

— А могу я зайти в дом? — спросила Первин.

Мужчины нахмурились и что-то забормотали, обращаясь к Лакшману. Он сделал шаг вперед и тихо сказал:

— Бабурам говорит нет. Это теперь их жилище, не на что там смотреть.

— Я никому не стану сообщать, что они сделали с мебелью и прочим. Меня это не волнует. Но я хотела бы видеть, куда принесли Пратапа Рао… после трагедии. — Она умоляюще посмотрела на пожилого Бабурама; тот заколебался, но потом кивнул.

Окна стояли нараспашку, чтобы впускать свежий воздух, железные решетки были все в пыли, паутине и мертвых насекомых. С больших старинных люстр и с изящной лепнины на потолке тоже свисала паутина.

Из мебели остался один лишь стол из красного дерева. Лепные стены оголились, на месте картин остались бледные квадраты. Сохранился лишь портрет бывшего вице-короля Индии лорда Чемсфорда в полный рост. От длинного носа до самого низа картины змеилась черная полоса.

Что это — след от сырости или подспудный политический комментарий?

Первин перевела взгляд с испорченного портрета на Бабурама. Негромко спросила:

— Вы были здесь в день гибели князя?

Бабурам кивнул.

— Я здесь уже пятьдесят два года. И тогда был, и сегодня на месте.

Первин пошарила в кошелечке, который носила на поясе, под паллу сари. Вытащила две анна, вложила в руку старика.

— Полагаю, в ту ночь поднялся страшный переполох. Вы его помните?

Старик взял монетки, опустил в карман на кушаке и кивнул.

— Мы его все искали. Князь Сваруп всем велел идти в лес, с факелами. Но ночью мы его не нашли. Только на следующий день.

— А кто именно нашел?

— Князь. Собственноручно принес мальчика домой. Плакал так, будто погиб его собственный сын.

— Что еще случилось?

— Он же велел инженеру съездить за чужеземным врачом. Как будто чужеземный врач умеет возвращать к жизни! — Старик качнул головой.

— Инженеру? — повторила Первин, потрясенная. — А как его звали?

— Он не сказал. Смуглый англо-индиец.

Первин соображала: Родерик Эймс водил дружбу с сатапурскими князьями, но ни словом не обмолвился об этом за ужином в гостевом доме. А может, все было не так: он просто проезжал мимо и предложил свою помощь.

— А до того вы видели этого инженера в обществе князя Сварупа?

Бабурам отрицательно покачал головой.

— Кто еще участвовал в охоте?

— Главным был князь Сваруп, а с ним шут, шесть грумов и четыре загонщика.

— Загонщика? — Первин повторила незнакомое слово, которое старик произнес по-английски.

— Которые выгоняют диких зверей с лежки.

Первин стало жалко зверей, но нельзя было отвлекаться от человеческих дел. Похоже, возможность убить князя была у многих — равно как и возможность его найти.

— А почему князь Сваруп послал инженера за врачом?

— Я там не был, не знаю. Но если погибает махараджа, всегда зовут английского врача, чтобы он определил причину смерти. Он приехал только на следующий день, погребальный обряд пришлось отложить. Тем и накликали беду. Семья до сих пор скорбит.

Возможно, доктор Эндрюс проводил операцию или принимал пациентов, выехать сразу не смог. Наверняка именно из-за этой задержки махарани его и недолюбливают. Первин заподозрила, что врач просил ее не задавать лишних вопросов потому, что не хотел, чтобы его перед ней выставили в дурном свете. Что, интересно, он пропустил?

— Я хотела бы осмотреть комнату, куда положили махараджу.

Бабурам тут же насторожился.

— Не стоит.

Это убедило ее, что провести осмотр необходимо. Первин вдохнула поглубже, почувствовала, как кушти плотно облек талию, напомнив ей о ее долге.

— Я вас очень прошу. Мне нужно узнать как можно больше о гибели князя. От этого зависит благополучие всей семьи.

— Махараджу положили в старой детской, — пробормотал Бабурам. — Я не хочу ее никому показывать, потому что там нечисто.

Спросить Первин, охотничий домик вообще не отличался чистотой. Но старик, возможно, имел в виду что-то другое.

— Вы хотите сказать, комната в том же состоянии, что и в момент его смерти?

Он коротко кивнул.

— Я туда не заходил. Да никто и не стал бы трогать его вещи. Накличешь беду.

Нетронутая комната может о многом ей рассказать.

— Вам не обязательно туда со мной заходить. Я готова пойти на риск.

Бабурам закрыл глаза и, видимо, произнес молитву. Потом открыл и ответил чуть слышным шепотом:

— Да хранит вас ваш бог.

По всему верхнему этажу охотничьего домика тянулся широкий коридор. Стены были увешаны шкурами и головами животных — Первин старалась на них не смотреть. Вот и верь в охранительную силу Араньяни. Первин спросила у Бабурама, есть ли в домике зенана, он покачал головой.

— Женщины сюда приезжают редко, — сказал он. — Одна только чоти-рани.

Первин продолжила осмотр и вскоре поняла, что постройка напоминает ей охотничий домик в Котсвольде, где она была на приеме вместе с Элис, — стало ясно, что махараджа Мохан Рао пытался создать обстановку, способную впечатлить гостей-англичан. Многие двери были приоткрыты, за ними виднелась мебель в пыльных заплесневелых чехлах. Тут и там она подмечала гнезда, а также приметы того, что в комнатах живут, — правда, спят не в кроватях, а на циновках на полу. Комнатами явно пользовались слуги, которые остались охранять дом.

В конце коридора находилась дверь отчетливо ниже других.

— Детская, которую вы желали видеть, — тихо пояснил Бабурам.

Внутри стояли две кровати под балдахинами и колыбель. Одна кровать была застелена, на другой лежала кучка полуистлевшей ткани.

Первин медленно подошла к этой кровати.

— Вещи так и лежат тут? Почему?

— Одежда осквернена, прикасаться к ней — накликать беду, — ответил слуга. — Убирать ее незачем. А тело увезли во дворец, чтобы раджмата могла его омыть.

— Она, а не мать князя, — уточнила Первин, вспомнив про горе Мирабаи.

— Да. Князь сказал, она слишком сильно горюет после смерти своего достопочтенного мужа, махараджи. Нельзя ей показывать тело. — Бабурам смотрел мимо Первин, лицо его было мрачно, он явно вспоминал тот тяжелый день. — Когда тело омыли и облекли в чистые одежды, обряд совершили на озере, и он отправился в следующую жизнь.

Первин протянула руку и приподняла кусок ткани, надеясь, что не нарушает никаких правил. То была наволочка от подушки, снизу к ней прилип черный волос. Волос князя. Чувствуя, что все на нее смотрят, Первин сложила наволочку и вернула на место.

После этого она взяла в руки хлопковые штанишки, почти полностью истлевшие, хлопковую жилетку. От джодпуров остались лишь длинные полосы ткани, заляпанные грязью и кровью. При виде бурых пятен сердце ее пустилось вскачь. На месте была и маленькая зеленая бархатная пагри, украшенная сапфирами, — она, видимо, свалилась у князя с головы.

Первин поразило, что эти очень бедные люди все-таки не продали пагри. А потом мысли ее обратились к тому, чего здесь не хватало.

— А на князе был кафтан или рубаха?

Старик покачал головой.

— Кафтана не было.

Тут ей пришла в голову еще одна мысль. Если князя загрыз леопард, вся одежда должна быть залита кровью. А тут ржавые потеки, при этом джодпуры, если не считать крупных дыр, все в мелких порезах — как будто ткань кололи острым ножом.

Может, это действительно следы зверя. Она вспомнила слова Мирабаи о том, что накануне того дня, когда обнаружили тело князя, она видела в небе стервятников. Вдруг это следы их клювов? Значит, когда они прилетели, князь, скорее всего, был уже мертв, но еще не растерзан. Выходит, убил его не леопард, как считал доктор Эндрюс.

И куда пропала верхняя одежда?

Возможно, нетронутый кафтанчик может рассказать о том, что нападения леопарда или тигра не было вовсе.

— Я вас очень прошу, — сказала она, зная, что, скорее всего, получит отказ. — Мне нужно забрать эти вещи с собой.

— Они вам не принадлежат, — возразил Бабурам. — И накличут беду.

— Их нужно показать представителям властей, — сказала Первин. А не услышав ответа, добавила: — У вас внизу висит портрет очень могущественного англичанина.

Старик бросил на нее опасливый взгляд и ничего не ответил.

— Я не хочу, чтобы новый вице-король, лорд Рединг, вынужден был сюда приехать, — произнесла Первин внушительно. — Если я доставлю эту одежду к нему в кабинет, ему не придется ехать за ней лично. И тогда вы все будете в безопасности.

Все сомнения тут же слетели с лица у Бабурама. Он не стал возражать, когда Первин сняла свою дорогую шаль и аккуратно завернула в нее все тряпки.

Когда они снова тронулись в путь, солнце уже скатилось вниз до половины. Лакшмана явно сердило то, что она надолго ушла наверх с Бабурамом. Это отняло примерно двадцать минут. Пути оставалось около полутора часов, света — около часа.

— Сделайте что сможете, — сказала Первин.

Она знала, что спереди на паланкине есть фонари, которые можно зажечь. Оставалось надеяться, что их света хватит и осветить дорогу, и отогнать хищников. Первин больше не задергивала шторы, а вместе с носильщиками высматривала диких животных. Взглядом она искала во тьме горящие глаза, а мысли все возвращались к опасности, исходившей от людей. Вандана и Язад — они достаточно богаты и родовиты, чтобы попирать общественные преграды. Родерик Эймс, страдающий от своего положения парии и среди индийцев, и среди англичан. Князь Сваруп, которому не суждено править Сатапуром, потому что он родился вторым. И даже Адитья, который в приступе гнева тут же выхватил нож, представлял определенную опасность.

Кроме того, ее угнетала мысль об изуродованном портрете бывшего вице-короля. Нужно было спросить Бабурама, знает ли он, кто совершил этот дерзкий поступок. Скорее всего, кто-то из аристократов — ибо кто еще мог позволить себе такое?

Смеркаться начало, когда они добрались до деревни, где они с Лакшманом побывали два дня назад. Перед хижинами горели костерки, на которых готовили еду, они казались маяками и указывали путь. Когда они вышли из деревни и углубились в лес, огоньки скрылись. Первин увидела очертания деревянного указателя — она знала, что им отмечена тропа, ведущая в гостевой дом. Указатель вроде бы говорил о том, что путешествие скоро благополучно завершится, но он же напомнил Первин, что ее ждет неловкая ситуация. Она объявила Колину, что не будет ночевать в гостевом доме. Теперь-то она понимала: столь бурная реакция вызвана тем, что она боялась самой себя. Ей очень не хватало эмоциональной и физической привязанности, столь же реальной, сколь и изгиб его спины, когда он занимается йогой, столь же реальной, как и пот, бегущий по спинам носильщиков. Она знала: если она станет и дальше встречаться с Колином, чувство это только окрепнет, — а это ни к чему.

Первин высунула наружу голову и обратилась к Лакшману:

— Остановитесь, пожалуйста, у дома Мехта.

Он обернулся, не замедлив быстрого шага.

— Вы велели доставить вас в гостевой дом.

Не поспоришь.

— Оставите меня у Мехта, а сами возвращайтесь к мистеру Сандрингему и скажите ему, что я приеду завтра.

Лакшман не ответил; интересно, что будет дальше. Пока они разговаривали, носильщики шли, не снижая темпа. Тем не менее у ворот дома Мехта Лакшман отдал приказ опустить паланкин.

Первин, довольная, что просьбу ее исполнили, вылезла наружу. В спине, бедрах и шее после двух дней езды в паланкине и почтовой повозке поселилось множество болевых точек, и Первин чувствовала себя настоящей старухой. Она робко подошла к привратникам. Сказала, стараясь, чтобы голос звучал любезно:

— Я была здесь в гостях два дня назад. А сейчас хотела бы видеть бурра-мемсагиб.

— Имя? — отрывисто поинтересовался привратник постарше, рослый, с встопорщенными усами.

— Первин Мистри, эсквайр.

— Вас не могут принять, — ответил он безапелляционно, и второй страж согласно кивнул.

— Почему? — не сдавалась Первин.

— Бурра-сагиб еще вчера уехал по делам. А бурра-мемсагиб неважно себя чувствует.

По суровому лицу привратника было не определить, не хочет ли он попросту ее спровадить.

— Тревожная новость. Давно она болеет?

— Довольно давно.

Еще сутки назад Вандана была воплощением здоровья. Первин недоверчиво уточнила:

— Могу я к ней пройти и спросить, не нужно ли позвать врача?

— Она не расположена никого видеть.

Может, старший привратник все-таки говорит правду? По всей видимости, повторяет то, что его просила говорить Вандана, так что силой в дом не прорвешься. Первин пристально взглянула обоим стражам в лицо и сказала:

— Вызовите, пожалуйста, доктора Эндрюса. И сообщите мемсагиб, что я волнуюсь. Я буду в гостевом доме и вернусь сюда, если мне дадут знать, что она нуждается в моем обществе или просит позвать врача.

Они двинулись к гостевому дому, небо из темно-синего стало густо-багровым, потом черным. Первин заговорила погромче, чтобы услышал Лакшман:

— А почему бы не зажечь фонари?

Лакшман подбежал поближе, чтобы ответить.

— Слишком много масла изведем на такой короткий участок. — И тут же резко выкрикнул: — Айо! Стой!

Паланкин замер, и из разноса, который Лакшман устроил носильщикам, Первин поняла, что они подошли к самому краю обрыва. И все равно отказываются зажигать фонари! Дальше они двигались медленнее, и Первин оставалось только молиться. Голоса животных и насекомых слились в единый оркестр. Первин подумала: слишком близко к цивилизации для тигров и леопардов, зато невидимых змей хоть отбавляй.

Еще четверть часа медленной напряженной ходьбы — и вот они оказались на территории гостевого дома. Больше можно не переживать за незримые утесы, остался лишь крутой подъем. Его она преодолевала и раньше, а еще знала, что у ворот горят фонари.

— Опустите паланкин. Дальше я пойду пешком. — Первин вылезла и двинулась шагом, сперва легко, потом с усилием. Сердце колотилось и от нагрузки, и от волнения — ведь путь ее был окончен. У открытых ворот гостевого дома она переложила портфель из правой руки в левую. Тут же раздался лай, и к ней кинулся Дези. — Дези! — проворковала Первин, зная, что пес ее не видит, и рассчитывая только на то, что он узнает ее голос. Она вытянула руку в надежде, что он запомнил ее запах. Не просчиталась. Ее приветствовал теплый мокрый язык Дези, он застучал хвостом о ее сари. Первин засмеялась и сказала: — Дальше ты меня проводи, ладно?

«Летучие мыши», горевшие на веранде, озаряли Колина в белой льняной рубахе и индийской лунги с сине-зеленым узором — он устроился в плетеном кресле. Когда Первин с Дези подошли ближе, он встал, нащупал трость. Но вместо того, чтобы шагнуть им навстречу, стремительно двинулся по веранде к одной из дверей. Первин заметила пустоту на месте протеза. Видимо, он решил скрыться, чтобы не показываться ей в своем естественном состоянии.

С другой стороны, возможно, он ушел, чтобы предупредить кого-то, кто находился внутри.

Первин тут же подумала про Вандану. А что, если она не болеет дома, а пришла к Колину, воспользовавшись отсутствием мужа? Допустим, сатапурский агент так или иначе связан с темными делишками, которые она проворачивала во дворце. Не исключено также, что у них роман.

Первин почувствовала, как у нее горят щеки. Ну закрутил англичанин роман с привлекательной женщиной постарше, своей соседкой, — ее это никак не касается. А в том, что он проявил интерес к ней, Первин, она могла и заблуждаться; значит, в дальнейшем она свободна в своих действиях.

— Не могли бы вы попросить сагиба выйти и поговорить с нами? — Лакшман слегка запыхался после подъема на холм. Он, а с ним и носильщики вошли сразу после нее.

— Разумеется. — Она про них почти забыла. — С вами нужно сегодня же расплатиться.

Первин шагнула на веранду, и тут из своей комнаты вышел Колин. На нем были льняные брюки, на обеих ногах — запомнившиеся ей крепкие ботинки. Лицо выглядело настороженным.

— Добрый вечер, — произнес он.

— Простите. Я вернулась без предупреждения. — Едва слова вылетели, она почувствовала, что сказала глупость. Любому видно, что она вернулась.

— Вы разве не собирались переночевать у Мехта? — спросил он с явным намеком.

— Да. Я туда заходила, но привратник сказал, что Язад в отъезде, а Вандана плохо себя чувствует. Слегла, — добавила она, следя за выражением его лица.

Ей показалось, что его зеленые глаза, отражавшие свет лампы, увеличились в размерах.

— И вы расстроились, что не смогли там остаться, не так ли?

Первин взглянула на Лакшмана — тот, похоже, пристально вслушивался. Не хотелось ей, чтобы этот разговор потом разнесли по всей деревне.

— Нет, конечно. Я готова забыть былые недоразумения. Но сперва нужно рассчитаться с носильщиками.

— Сейчас, — сказал Колин и, засунув руку в карман брюк, вытащил несколько монет.

— Сколько они получат? — Первин показалось, что сумма недостаточная.

— Сколько положено. За два дня работы — по рупии каждому, плюс две рупии Лакшману.

Эти люди сделали все возможное и невозможное, чтобы обеспечить ее безопасность. Первин тихим голосом произнесла:

— Учитывая все, что с нами произошло, полагаю, они заслужили большего.

Колин поджал губы.

— К сожалению, заплатить им больше я не могу. В агентстве считают, что если одной артели носильщиков платить больше, чем другой, возникнет недовольство.

— Хорошо, выдайте им каждому по рупии. А я из своих суточных доплачу им бакшиш. Когда буду сдавать отчет о расходах, перечислю все, что они для меня сделали на пути во дворец и обратно.

— Значит, вас впустили? — Брови его поползли вверх.

— Разумеется. — Первин отвернулась и принялась раздавать монеты, которые достала из матерчатого кошелечка.

Усталые носильщики просияли, когда она вложила еще по рупии каждому в ладонь. Первин сказала на маратхи:

— Вам пришлось преодолевать трудности, которых никто не ждал. Погода была ужасная. Вы двигались с хорошей скоростью, при этом осторожно. Благодарю вас от всего сердца.

Лакшман с носильщиками ушли в сторону деревни — они несли опустевший паланкин и пели.

— Они очень довольны, — заметил Колин, глядя им вслед. — Ну, если вы не слишком устали, я хотел бы перед вами извиниться.

— По поводу оплаты? Нет никакой нужды…

— Нет. — Колин откашлялся и продолжил: — Простите меня за то, как я себя вел. Я все обдумал и понял, в каком положении вы находитесь.

Первин облегченно выдохнула. Они все-таки смогут работать вместе, а ей это просто необходимо, потому что маленькие князь и княжна в опасности.

— Благодарю вас от всей души. Нам многое нужно обсудить, вот только мои ботинки… — Она умолкла, давая ему возможность рассмотреть ее перепачканную обувь.

Он вгляделся и покачал головой.

— Похоже, они испорчены бесповоротно. Может, вы их просто снимете?

Первин смутилась.

— Если это не идет вразрез со здешними понятиями о приличиях.

— Нет, конечно!

Первин нагнулась, развязала шнурки и вдруг поняла, что нежелание ходить босиком вызвано тем, что она не хочет показывать ему свое тело. Пока он видел только лицо и руки. Ей очень хотелось соблюдать приличия, но какое же она испытала облегчение, когда мокрые натруженные ступни расправились и коснулись чистых плиток на полу веранды.

— А кто-то еще в гостевом доме ночует? — спросила она в надежде, что никто больше не увидит ее в столь неприбранном виде.

— Странно, что вы об этом спросили. — Колин усмехнулся — к нему явно вернулась свобода обращения. — В обед заезжал Родерик Эймс.

Все ее подозрения касательно Родерика Эймса тут же всколыхнулись вновь.

— А с какой целью?

— Просто сказать, что возвращается в Пуну. За едой я его спросил, не знает ли он чего о вашем пропавшем фотоаппарате.

— И как он отреагировал? — спросила Первин, и в тот же момент на веранде появился Рама — он держал поднос со стаканами и небольшим графином.

Первин очень хотелось освежиться, и это отвлекло ее на время. Она улыбнулась седовласому слуге и сложила ладони в приветствии-намасте.

Колин снова уселся в кресло и жестом пригласил Первин сесть тоже.

— Он сказал, что никогда, естественно, не стал бы присваивать чужие вещи, — и уехал, даже не доев.

Рама поставил стаканы на стол и спросил:

— Вы ищете фотоаппарат мисс Мистри?

— Да, — подтвердила Первин. — Вам известно, где он?

Рама поднял повыше еще один предмет — Первин раньше его не заметила, потому что он скрывался за серебряным графином. Передавая Первин ее «Кодак», Рама сказал:

— Он лежал на каменной стене рядом с той частью веранды, где вы делали фотографии. Я увидел его сегодня на закате, когда расставлял фонари.

Но принес только после ее возвращения — и после того, как разговор зашел про Родерика Эймса.

— Можно взглянуть? — Колин бросил взгляд на Первин, она кивнула, он взял фотоаппарат в руки. — Я только сейчас сообразил, что эта модель — картонная. Если бы фотоаппарат пролежал там все время, он бы промок под дождем и испортился. Но он совершенно сухой — выходит, его вернули.

— Совершенно верно, — кивнула Первин: ее подозрения в адрес Родерика Эймса все крепли. — Меня интересует одна вещь. Вы в дружеских отношениях с Родериком?

Лоб Колина рассекли морщины.

— Я бы сказал так: мы приятельствуем, но не более. А почему вас это волнует?

— Он не слишком… любезен, — сказала Первин, пытаясь воспитанно описать свои ощущения на вечернем приеме.

— Светскому лоску не обучен, — подтвердил Колин с мимолетной улыбкой. — Но сезон дождей долог, и я не вижусь почти ни с кем, кроме Рамы. Если появляется хоть какой-то посетитель, я ищу с ним точки соприкосновения — большое счастье поговорить с посторонним.

— Если вы меня простите, — мягко вмешался Рама, — я пойду приготовлю чай.

— Большое спасибо, — откликнулся Колин.

Когда Рама ушел, Первин сказала:

— Интересно, пленка все еще внутри или нет?

Колин перевернул фотоаппарат, подумал.

— Хороший вопрос. Проблема в том, что, если открыть заглушку, мы пленку засветим.

Первин прикинула: так уж ли дороги ей фотографии животных и друзей Колина? Важнее выяснить, что мог натворить Родерик. Она пожала плечами:

— Обезьян я могу сфотографировать снова. Невелика беда — давайте я сама открою.

Она взяла у Колина фотоаппарат и убедилась в том, что пленка исчезла.

— А откуда вы знали, что пленки там нет? — Колин посмотрел на нее едва ли не с восхищением.

— Наверное, пришла к такому выводу потому, что мистер Эймс очень не хотел оставлять свое изображение потомкам, — сказала Первин.

— Он простой инженер гражданской службы. — Колин не сводил с Первин глаз, а потом, не дождавшись ответа, заметил: — Похоже, вы знаете о нем что-то такое, чего не знаю я.

— От одного из старых слуг, проживающих в охотничьем домике, я узнала, что мистер Эймс присутствовал на охоте, на которой погиб князь Пратап Рао. Примечательное совпадение.

— Мне он об этом никогда не говорил. А вы уверены, что слуга не ошибся?

— Он мне сказал про инженера — англо-индийца; у слуги явно не было никаких оснований мне врать. — Первин смущенно огляделась. — Так кто-то еще ночует сегодня в гостевом доме?

— Только Рама — а так мы одни.

— Я хотела быть уверенной в том, что этот разговор останется между нами.

— Безусловно. И давайте временно забудем про Родерика Эймса. Я хочу знать про все, что случилось с вами с того момента, как вы сели в паланкин.

— Самая подходящая точка для начала рассказа. — Первин рассказала про поломку паланкина — у Колина вытянулось лицо, потом он немного расслабился, услышав, как она добралась до дворца пешком в сопровождении Лакшмана и четверых носильщиков. Она как раз дошла до истории о том, как кулон с лунным камнем обеспечил ей доступ во дворец, когда вернулся Рама. Он поставил на стол чайник ароматного чая и тарелку с зелеными конвертиками. Первин сразу догадалась, что это рисовые блинчики, завернутые в банановый лист, и вздохнула от предвкушения.

— Панки! Я думала, их делают только в Гуджарате.

— Гуджарат отсюда недалеко, — заметил Рама, плавно поведя рукой. — Теперь я пойду готовить настоящий ужин. Какой курятины вы сегодня изволите?

— Да мне все равно, что вы приготовите. Я этих могу съесть целую дюжину! — объявила Первин, перекладывая три панки к себе на тарелку. В охотничьем домике ей было некогда, она съела лишь одну пшеничную ротию и теперь умирала с голоду.

Рама просиял.

— Сейчас приготовлю вам обоим еще панки.

Когда он ушел, Колин озабоченно посмотрел на Первин:

— Вас плохо кормили во дворце?

Первин так радовалась возвращению, что теперь могла вспоминать об этом с юмором.

— Поначалу все шло хорошо. Но вскоре я поставила перед собой цель есть как можно меньше. Давайте расскажу.

И она выложила ему все: про обстановку во дворце, про наставника, который при этом еще и управляющий, про страхи Мирабаи и возможную попытку отравления, а потом про свои все растущие подозрения, что Пратап Рао погиб не от когтей тигра, как это написано в заключении врача. Она понимала, что последняя тема особенно деликатна. Возникали сомнения в квалификации врача — и вставал вопрос, не идет ли речь об убийстве.

Но Колин не стал сразу развивать эту тему. Он вдумчиво произнес:

— Мне стыдно, что я отправил вас на такое опасное дело, при этом я очень рад, что вам хватило смекалки выжить и вернуться ко мне. Однако меня тревожит, что вы забрали из охотничьего домика одежду. Меня учили, что из дворцов ничего нельзя уносить — полагаю, те же ограничения относятся и ко всем домам, принадлежащим правителям.

— Оуэн Маклафлин чего только не забирал из дворца, — возразила ему Первин. — А эту одежду нужно показать представителям властей. Перед нами неопровержимые доказательства того, что не зверь загрыз князя.

Первин сходила в свою комнату, куда Рама отнес ее саквояж. Отперла его, достала завернутую в шаль одежду князя. На веранде, в свете фонарей, сразу стали видны дыры в одежде и потеки крови.

— Дырки в джодпурах могли проделать своими клювами птицы, — сказала Первин, указывая на поврежденную ткань. — Как мне представляется, к телу князя слетелись стервятники — кстати, они же клевали мертвую обезьяну во дворце. Судя по небольшому количеству крови, на момент появления птиц князь уже был мертв.

Колин поморщился.

— Неприятно об этом думать. И все равно картина, которую вы пытаетесь нарисовать, от меня ускользает.

Прежде чем ответить, Первин отхлебнула чаю. Горячий напиток согрел ее и придал столь необходимых сил.

— В тот день, когда князь уехал на охоту, Мирабаи заметила в небе стервятников — возможно, примерно в это время он и умер. Если бы его загрыз хищник, крови было бы гораздо больше. Из чего я делаю вывод, что князь Пратап Рао погиб от руки человека. Тело махараджи сожгли в соответствии с обрядом в тот же день, когда доктор Эндрюс подтвердил, что причиной смерти стало нападение хищника. Соответственно, единственное наше доказательство — отсутствие более серьезных повреждений на

одежде.

Колин так стремительно поставил чашку на блюдце, что она задребезжала.

— Серьезное обвинение.

— Согласна, иначе фактов не объяснишь. Кроме того, подозрительно отсутствие кафтана. Порой то, чего нет, даже важнее того, что есть. Вряд ли вы станете отрицать, что леопард не стал бы есть ткань, не мог он и раздеть князя и оттащить кафтан в другое место. — Первин сделала паузу, чувствуя, что Колин слушает ее очень внимательно. — Это мог сделать только неизвестный нам человек.

— Или неизвестная! — вставил Колин.

Первин подумала, могла ли женщина убить князя. Первой под подозрение попадала Мирабаи, которая свободно передвигалась за пределами дворца. Кроме того, она, по слухам, впала после смерти сына в меланхолию, хотя доктор Эндрюс и признал, что не сам поставил ей этот диагноз. Первин припомнила свои разговоры с махарани — ничто не свидетельствовало о душевном расстройстве, она не выглядела женщиной, способной убить собственного ребенка. Первин покачала головой и ответила:

— Возможно, но маловероятно, если учесть, сколько мужчин участвовали в охоте и имели прямой доступ к князю. В любом случае завтра утром я бы хотела как можно раньше переговорить с доктором Энюрюсом и спросить у него, видел ли он кафтан князя Пратапа Рао.

Колин медленно выдохнул.

— То есть новый вопрос звучит так: кто из участников охоты мог убить князя Пратапа Рао?

— Обитатели охотничьего домика сказали, что кроме князя Сварупа и инженера они видели нескольких слуг и Адитью — придворного шута. Он — один из немногочисленных мужчин, с которыми общаются махарани.

— Если Родерик действительно участвовал в охоте, возможно, он и забрал ваш фотоаппарат: не хотел, чтобы все эти люди видели его рядом с вами и мной.

Первин подняла брови.

— Причудливая теория. Тогда он должен был исходить из того, что по ходу визита во дворец у меня найдется время проявить пленку.

— На курсах для гражданских служащих младших чиновников учат, что во многих дворцах есть собственные фотографы и фотолаборатории — для того чтобы снимать портреты правящих особ прямо на местах. Соответственно, можно было представить себе такое развитие событий: вы сделаете во дворце еще несколько фотографий, а потом вам предложат проявить пленку.

— Занятная мысль, но князь Сваруп наверняка знает, что Родерик состоит на государственной службе. — Первин еще немного подумала. — Князь Сваруп прибыл во дворец неожиданно. Возможно, узнал о моем приезде от Родерика Эймса, который ради этого специально заехал к нему в резиденцию.

— Поскольку они оба причастны к гибели князя Пратапа Рао? — Колин качнул головой. — Не хочется мне в это верить.

Он отметает все обозначенные ею возможности — может, ему самому есть что скрывать?

— Это одна из гипотез. Но я в паланкине думала о другом.

— Важно учесть все.

Первин молчала. Вторую ее гипотезу вообще-то не стоило бы излагать Колину. Если он доложит это начальству, ее тут же уволят.

— О чем именно? — не отставал Колин.

Первин вздохнула. Не ей решать, как он распорядится этой информацией.

— Князь Сваруп сказал мне, что британские власти оставили за собой право присоединять независимые княжества к империи. Вы можете это подтвердить?

Колин явно насторожился.

— Да. Такое в прошлом случалось. Но я не слышал ни о чем подобном в отношении Сатапура.

Ее это не удивило.

— Вы живете в удалении и не предпринимали никаких активных действий. А вот мистер Оуэн Маклафлин, ранее занимавший пост сатапурского агента, похоже, вел себя совсем иначе.

— Вы хотите сказать, что правительство разработало схему-многоходовку с целью обескровить правящее семейство и забрать себе Сатапурское княжество? — медленно произнес Колин. — А меня, человека неопытного и не способного на дальние поездки, они назначили сюда для того, чтобы я не задавал лишних вопросов?

Первин склонила голову.

— Не исключено. Вот только сомневаюсь, чтобы сотрудники агентства стали действовать без распоряжений сверху. В охотничьем домике висит портрет вице-короля, его лицо изуродовано черной краской. В первый момент я подумала, что это натворили слуги. А теперь понимаю, что сделать это мог князь Сваруп, которого страшно злит эта ситуация.

Колин посмотрел ей за спину, в скрытый тьмою сад.

— Попортить портрет могли и Сваруп, и Мирабаи — в приступе ярости, будучи убеждены, что это англичане убили князя Пратапа Рао. Но если гибель князя — часть правительственного заговора, придется признать, что никаких намеренных отравлений во дворце не происходит. Как вы сама считаете?

— Не могу ничего сказать. И про Родерика Эймса тоже. Не знаю, замешан он в эту историю или нет, но мне неспокойно. — Первин тяжело вздохнула. — Наверное, зря я так подробно рассказываю о прошлом. На деле мы с вами прежде всего отвечаем за безопасность князя Дживы Рао.

Колин забарабанил пальцами по длинному подлокотнику плетеного кресла.

— Если вы хотите знать ответ на вопрос, что больше похоже на правду: что в еду подсыпали яд или что она просто была несвежей, — возможно, Вандана сможет вам это разъяснить.

— Я попыталась к ней заехать по дороге сюда, но внутрь не попала. Привратники сказали, она больна, — не знаю, правда это или нет. Надеюсь, ее навестит доктор Эндрюс.

— Не переживайте! С Ванданой не может случиться ничего серьезного.

Ее покоробило от его уверенности.

— Почему?

— Утром я видел, как она скакала верхом мимо того места, где мы занимаемся йогой.

Первин вспомнила, что сказал врач о холере в деревне.

— Надеюсь, она не ездила туда, где много больных. А как быстро проявляются симптомы холеры?

— Деревня ее никогда не интересовала, так что за это можете не беспокоиться. Наверное, она просто ехала по дороге мимо деревни, к лесу. Она мне не раз говорила, что любит посещать храм Араньяни.

Опять Араньяни. За ужином Вандана говорила, что оставляет Араньяни приношения. Может, она повезла кому-то деньги. Но все это беспочвенные предположения.

— Давайте завтра вместе ее навестим. — Колин взял в руку чайник, и Первин подставила чашку, чтобы он наполнил ее заново.

— Возвращаясь к вопросу об образовании князя Дживы Рао, — сказала она. — Поскольку махарани не согласились с моими рекомендациями, они могут потребовать, чтобы дело передали в суд. Женщины, соблюдающие пурду, имеют право посылать в суд своих представителей; одним из них может быть мистер Басу, но он, полагаю, всецело встанет на сторону вдовствующей махарани.

— А кто будет говорить от лица Мирабаи? — Колин снова откинулся на спинку кресла и вгляделся в Первин. — Кто-то еще из обитателей дворца?

— Князь Сваруп не разделяет ее позицию. — Первин помолчала, подумала. — Я упоминала Адитью, придворного шута, который, по сути, является членом семьи, но у него нет достаточного веса, чтобы выступать в суде от лица княгини.

— Ну, вряд ли нам стоит лезть вон из кожи и помогать им после того, как они не согласились с вашим решением, которое мне представляется логичным. — Колин отпил чая. — Жаль, что у меня нет возможности повидаться с князем Дживой Рао. Всего восемь лет — и он достигнет совершеннолетия! Думаю, если мы позаботимся о его благе, он сделает то же самое для своего государства.

Он сказал «мы». Значит ли это, что он собирается и дальше приглашать ее сюда, чтобы она посещала Сатапур? Или он думает, что она станет помогать махарадже освоиться в школе?

Уточнить Первин не успела — беззвучно появился Рама.

— Мальчик наполнил ванну в комнате у мемсагиб. Не желаете принять ее до ужина?

Первин поблагодарила старика. Самый подходящий момент, чтобы прерваться: ей нужно было спокойно обдумать все эти сложные комбинации, которые всплыли в разговоре с Колином, а заодно прогреть ноющие кости.

— А ужин поспеет примерно через час? — поинтересовался Колин.

— Да, но мне придется сходить в деревню. Для блюда, которое я задумал, нужны особые овощи и орехи. — Рама с легкой улыбкой взглянул на Первин. — Специальное блюдо в честь вашего возвращения.

Рама взял у Колина деньги и вышел, Первин отправилась в комнаты для гостей. Быстро приняла ванну, усилием воли выталкивая из головы разные мрачные гипотезы. Она в безопасности; нужно отдохнуть, а там станет ясно, как действовать дальше.

Первин вытерлась, повязала чистый кушти вокруг пояса. Она как раз облачилась в зелено-золотое сари, когда раздался стук в дверь.

— Что такое? — осведомилась она, набрасывая паллу спереди так, чтобы образовался изящный изгиб, считающийся у парсов очень женственным.

— Все планы отменяются. У нас неожиданные гости. — Колин говорил шепотом.

Шептать в собственном доме вообще-то не принято; что-то явно не так.

Первин открыла дверь, Колин стоял на пороге.

— Какие гости?

Вместо ответа Колин втолкнул ее обратно в комнату, в спешке ударив палкой по книжному шкафу. Пробормотал:

— Князь Сваруп и несколько мужчин из дворца.

— Но… — Первин осеклась, лихорадочно думая. Похоже, теория о вмешательстве государства, которая все больше укреплялась у нее в голове, оказалась неверной. Она вспомнила слова старого Бабурама из охотничьего домика о том, как можно накликать беду. — Видимо, князь узнал, что я забрала одежду покойного махараджи.

Колин заговорил с пулеметной скоростью:

— Вряд ли они об этом знают. По крайней мере, ничего не сказали. Князь Сваруп сказал, что они со спутниками пытались перехватить ваш паланкин. Он очень расстроен тем, что они вас не нашли.

Первин передернулась при мысли, что князь Сваруп мог перехватить ее в лесу, — спасло лишь то, что они отклонились в сторону охотничьего домика. А что бы было, если бы перехватили?

— Он пояснил, почему меня преследует?

Колин оперся на палку, будто не мог без нее устоять.

— Он говорит, махараджа пропал.

У Первин зазвенело в ушах. Не может быть.

— Вы точно его правильно поняли? Что именно значит «пропал»?

Колин кивнул.

— Князь Сваруп говорил по-английски, чтобы я ничего не перепутал. Они считают, что вы похитили юного князя!

19. Без вины виноватая

Первин нечего было ответить. Колин, разумеется, знает о ее невиновности. Но в голове крутились слова Мирабаи: «Пока у нас в гостях госпожа юрист, ему ничего не грозит». Первин тогда не отнеслась к ним всерьез — и вот случилось самое худшее.

Первин надела на босу ногу чистые сандалии и вышла на веранду. Метрах в десяти, в центре, стояли трое крупных мужчин в зеленых охотничьих костюмах, расшитых богатой золотой тесьмой. Зеленый цвет при дворе в Сатапуре не использовали: видимо, его носили слуги князя Сварупа. Первин увидела, что мужчины вооружены мечами, штыками, винтовками. Если они считают, что князь Джива Рао у нее, — пустят ли они все это в ход, дабы выпытать, где она его прячет?

— Князь Сваруп в гостиной, — раздался у нее за спиной голос Колина. — Я сказал ему, что вы при мне выходили из паланкина и больше там никого не было. Но он настаивает на том, чтобы с вами поговорить.

— Прекрасно его понимаю. — Первин вспомнила, как прошел предыдущий разговор с князем. Он не выразил ни согласия, ни несогласия с тем, что во дворце племяннику его грозит опасность. Заявил лишь, что жить в пансионе, без охраны, ему будет рискованно. И вот махараджа пропал — взвалив вину на Первин, князь выйдет сухим из воды.

Сваруп поднял на нее глаза и произнес:

— Приведите махараджу.

— Очень хотела бы вам помочь, но его здесь нет. — Обидно, что голос все-таки дрогнул — и в результате прозвучал виновато. — И не могли бы вы представить мне джентльмена, который прибыл с вами?

— Дхиллон, мой премьер-министр. — Сваруп поднялся с кресла и двинулся к ней, стремительно и сердито. — Так где вы его спрятали? Я слышал, вы останавливались в пути.

Первин отступила, не давая им приблизиться, и стала обдумывать слова князя. Возможно, Сваруп уже побывал в охотничьем домике. Или, как вариант, у него повсюду соглядатаи.

— Мы останавливались дважды, — сказала она, лишая его возможности противоречить ей в дальнейшем. — Сперва в охотничьем домике, чтобы подкрепиться, потом — неподалеку отсюда, в поместье Язада Мехта.

Взгляд Сварупа переметнулся на Колина.

— Мехта я знаю. Зачем вам было его видеть?

— Мы с его женой приятельницы. Возможно, вы были с ней в детстве знакомы во дворце…

Сваруп прервал ее:

— Вы знали, что именно в таком поместье удобно спрятать махараджу!

— Мисс Мистри не стала бы совершать ничего подобного, — вступал в разговор Колин. Он стоял с ней рядом, и Первин отметила, что хотя он куда менее широк в кости, чем князь Сваруп, но ростом чуть повыше. Его присутствие придавало ей уверенности.

Первин попыталась рассуждать логически:

— Можете съездить в поместье и поговорить с привратниками Мехта — они вам ответят, был со мной мальчик или нет.

— Вы его называете мальчиком? Он махараджа! — Сваруп с неприкрытой враждебностью сделал шаг в их сторону. — Мы уже заехали в поместье и поговорили с дурванами. Они сообщили, что вы вышли из паланкина и заговорили с ними, но в сам паланкин они не заглядывали. Откуда им знать, находился там мой племянник или нет? По их словам, вы очень стремились попасть на территорию поместья, хотя они и сообщили вам, что хозяйка дома нездорова.

В ответ на агрессивный жест князя Колин встал между ними и твердо заявил:

— Ваше высочество, я прошу вас не сомневаться в мисс Мистри. Она многое сделала ради благополучия махараджи.

У Первин упало сердце при мысли, что ее напористое поведение могло показаться подозрительным.

— Вы можете также переговорить и с носильщиками — простыми крестьянами: они высадили меня здесь и выгрузили мой багаж. Унесли паланкин, и он был таким легким, что они пели. Мистер Сандрингем может это подтвердить.

— Совершенно верно. Ваше высочество, я предлагаю вам лично осмотреть гостевой дом, — примирительно произнес Колин. — А когда вы убедитесь, что здесь никого нет, давайте совместно поразмыслим над тем, как приступить к поискам махараджи. Я встревожен не меньше вашего.

— Но по иной, низменной причине. Для вас он — будущая марионетка. Вы собираетесь отправить его в этот жалкий пансион для детей правящих семейств, где обучают покорности англичанам. — Князь Сваруп окинул гостиную взглядом, как будто Дживу Рао могли прятать под диваном. Потом коротко осведомился: — А где ваши слуги?

Колин бросил на него непонимающий взгляд.

— Основного моего слугу зовут Рама. Он ушел по делам в деревню. Еще в доме работают двое мальчиков-крестьян. Где сейчас Хари и Мохит, я не знаю.

— Ушел в деревню! — Сваруп ухватился за эти слова. — Так вот где вы его скрываете, среди смердов?

— Я же уже сказала, что не привозила сюда махараджу. Давайте рассуждать логически. — Первин умолкла, сглотнула, попыталась привести мысли в порядок. — Да и как он мог покинуть дворцовую территорию, миновав стражу? Я по опыту знаю, что в таком большом доме ребенок знает много мест, где можно поиграть, заснуть, — и там же его могли запереть, случайно или преднамеренно.

Мистер Дхиллон произнес хладнокровно, размеренно:

— Мисс Мистри, вы полагаете, что махараджа во дворце и в безопасности.

Она посмотрела на министра, понимая, что он неверно толкует ее слова, но испытывая благодарность за то, что он не так распален, как его хозяин.

— Не буду утверждать, что он в безопасности. Махарани Мирабаи твердо убеждена, что кто-то пытается убить князя Дживу Рао. Если ни во дворце, ни здесь его нет, возникают основания полагать, что произошло нечто худшее, чем похищение.

Мистер Дхиллон не ответил, лишь прикрыл глаза, и Первин подумала: он, похоже, размышляет о том, что, останься он на службе в главном дворце, этого несчастья бы не случилось.

Князь Сваруп надолго опустил глаза, а когда снова взглянул на Первин, стало ясно, что ярость его поутихла. Потому ли, что он понимал — его и самого могут обвинить в похищении? Наконец князь мрачно произнес:

— Принимаю ваше предложение осмотреть гостевой дом.

— Я вам очень признателен. Можете заходить куда угодно! — откликнулся Колин.

Когда князь и сардарджи встали и вышли из гостиной, Первин обратилась к Колину:

— Раскройте мне, пожалуйста, какова позиция агентства в вопросе о следующем в очереди на престол.

Колин кивнул, будто бы поняв, в чем ее опасения.

— Конкретных распоряжений по этому поводу не существует. Вне всякого сомнения, князь Сваруп может потребовать себе право на трон, если князь Джива Рао умрет. Но требование, скорее всего, отклонят, потому что, согласно правилам престолонаследия, человек поколением старше не имеет права становиться правителем: дядя не считается законным наследником. В княжестве существует схема наследования от отца к сыновьям: Мохан Рао, Махендра Рао, Пратап Рао, а теперь, вместо брата, — Джива Рао.

— А если Дживу Рао не найдут?

— Скорее всего, назначат регента, пока правительство не выберет нового махараджу. Именно так произошло в Бароде. Думаю, подберут какого-нибудь сговорчивого смазливого юношу из княжеской касты.

Первин напомнила себе, что князь Сваруп, возможно, еще не утратил надежды стать правителем. По поводу того, как именно англичане руководят независимыми княжествами, в среде индусов ходило столько слухов, что исключать такое было нельзя. В любом случае Первин понимала, что Сваруп опасается публичного осуждения: уже два князя Сатапура исчезли в тот момент, когда он находился поблизости, — такое не выдашь за совпадение. Она подумала о том, как старательно князь Сваруп изображал изумление и возмущение, подумала, что, если рассчитать время его появления, из дворца он, видимо, выехал в сумерках — что весьма опасно. Получается, он не на шутку тревожился за племянника. Вот только подлинная ли это тревога? И когда именно он покинул дворец?

— А опасно ли добираться сюда из сатапурского дворца по ночному времени? — спросила Первин.

— Не знаю. Вы думаете, они выехали раньше, чем он утверждает?

Первин кивнула.

— Он сам сказал, что они ехали по той же лесной тропе, по которой я добиралась до дворца. Возможно, что путь этот он проделал гораздо раньше, по непонятным соображениям. Не исключено, что хотел меня перехватить, когда я была беззащитна.

— Какой ужас. — Колин посмотрел на нее — таким серьезным она его еще не видела. — Да, Сваруп не может не изображать озабоченность, поскольку исчез единственный все еще живой наследник трона. Тем более если учесть, что князь Пратап Рао погиб, когда они вместе были на

охоте.

Первин запоздало сообразила: зря они проявили такую доверчивость и позволили Сварупу самостоятельно осматривать гостевой дом. Что помешает князю, Дхиллону и их спутникам подкинуть улики, которые выставят Первин похитительницей, а Колина — ее сообщником?

— Насчет его возможных побуждений я с вами согласна, и мне не нравится, что они бродят здесь повсюду без свидетелей, — сказала она. — Пойду за ними присмотрю. Но нужен какой-то повод.

— Вы можете открывать им запертые двери. — Колин подошел к изящной конторке. Достал кольцо с ключами из центрального ящика. — Неиспользуемые спальни заперты, им понадобится помощь. Я б и сам пошел, но вы проворнее.

Во второй раз он упомянул при ней о своем увечье. Но на сей раз без всякого подтекста — всего лишь констатация факта.

Следующие полчаса князь Сваруп обыскивал дом. Он потребовал, чтобы отперли все альмиры — Первин повиновалась. По пятам за князем в молчании следовал его министр мистер Дхиллон. Вот бы залучить его для разговора наедине. Первин подозревала, что он знает правду. Кому он хранит верность — Сварупу или Сатапуру?

Завершив осмотр дома, князь и его свита отправились в хозяйственные постройки. Когда князь проходил мимо Дези — Колин держал его на привязи, — пес натянул поводок и заворчал. Видимо, он признал, что в дяде махараджи таится грозная сила.

Первин подошла к Колину, продолжая одним глазом следить за осмотром конюшни. Она успела поразмыслить над тем, что им делать дальше, пора поделиться своими выводами. Она негромко начала:

— Мне нужно вернуться во дворец. Кто-то там мог заметить что-то такое, что послужит объяснением всему случившемуся.

Колин плотно сжал губы.

— Это слишком опасно. Первая наша обязанность — поставить в известность представителей властей и получить от них указания.

Первин его реакция не удивила, но и следовать его плану ей не хотелось.

— Я не согласна. До Колхапура далеко, да и чем компания джентльменов-англичан может помочь в поисках князя Дживы Рао?

— Помощь можно найти и ближе. Офицеры из Пуны могут нам помочь оружием — когда получат разрешение сверху.

— В смысле — оружием? — Первин поверить не могла, что он помышляет о развязывании войны.

— Мы имеем право начать военные действия, если речь идет о защите правящей семьи. Провести во дворце обыск с оружием куда более безопасно, чем вам отправляться туда одной.

— А где находятся эти военные? — Нетерпение ее все усиливалось. — Это же займет несколько дней!

— В Сатапуре есть небольшой лагерь, недалеко от дворца. Но чтобы позвать их на помощь, нужен официальный приказ.

— Ясно. То есть, даже будучи премьер-министром, князь Сваруп должен ждать приказа англичан?

Колин удерживал Дези, который рвался в сторону ворот.

— К сожалению, да. Я предлагаю завтра утром ехать в Хандалу, а оттуда поездом в Пуну. Писать им письма нет времени. Если завтра до полудня я все изложу старшему советнику, можно будет дать телеграмму в лагерь. — Колин помолчал. — В идеале князю Сварупу нужно бы поехать со мной и высказать свою точку зрения. Но и вам придется изложить все, что вы уже сообщили мне.

— Я напишу отчет о том, что случилось во дворце. Но с вами я завтра не поеду.

— Это почему? — натянуто осведомился Колин.

— Чиновники в Пуне станут слушать только вас и князя Сварупа. Я в их глазах всего лишь женщина. — Первин решила стоять на своем. — А я могу сделать вещь более полезную. Вернуться во дворец — в надежде, что там найдутся какие-то улики; кроме того, я могу собрать показания свидетелей, которых солдаты только перепугают.

Колин покачал головой.

— Слишком опасно.

— Два дня назад и вы, и ваши начальники думали иначе, — заметила Первин.

— Кто-то идет, — сказал Колин, посмотрев в сторону ворот. Туда же глядел и Дези и при этом махал хвостом.

Первин не удивилась, увидев Раму. Он поставил тяжелые мешки на землю. Сказал, разминая руки:

— У конюшни новые лошади. Новые гости?

— Да. Князь Сваруп Сатапурский, его премьер-министр и три охранника. С неожиданным визитом.

Рама недовольно нахмурился, потом кивнул.

— Сколько комнат приготовить?

— Пока неизвестно, останется князь Сваруп на ночь или нет, — ответила Первин, одновременно сообразив, что давно стемнело и другого выбора у князя нет. Подумала, что ей будет тревожно спать со Сварупом под одной крышей.

— Вон, смотрите, идут обратно, — негромко произнес Колин.

Князь Сваруп вместе со своей свитой вышел из конюшни. И вот он уже стоит перед Первин и Колином. Голосом куда менее резким, чем раньше, он произнес:

— Как видите, я его не обнаружил.

Первин хотела было ответить: «А я вам что говорила!» — но ей хватило ума промолчать.

— Мы в качестве опекунов махараджи даем вам слово, что отыскать его нам так же важно, как и вам. — Как бы в подтверждение своих слов Колин постучал палкой о землю. — Предлагаю расширить зону поиска, осмотреть джунгли и, по возможности, территорию дворца.

— Там мы уже искали, — поморщился Сваруп. — А ночью дворцовые стражи и крестьяне будут с факелами прочесывать джунгли.

Как и в ночь исчезновения первого князя.

— Мы можем попросить содействия военных. Как вы считаете? — Колин подчеркивал, что решение оставляет за князем.

Сваруп сдвинул брови.

— На это нужен приказ англичан.

— Совершенно верно, — подтвердил Колин. — Я предлагаю завтра вместе съездить в Пуну: вы расскажете о случившемся, а я удостоверю все подробности. Но на ночь нужно остаться здесь. Нельзя возвращаться в темноте.

Лицо у князя вытянулось. Он, видимо, хотел отказаться — но знал, что в столь поздний час пускаться в путь нельзя. Придется ночевать под английской крышей — по крайней мере эту ночь.

— Мой повар умеет готовить курятину десятью разными способами, — бодрым тоном начал Колин. — Давайте я вам расскажу…

Длинный тиковый стол накрыли на четверых, Первин разложила белые карточки, которые Колин достал из ящика конторки. Было ясно, что ему пользоваться этими карточками непривычно, а правилами рассадки Первин явно владела лучше, чем он. Колин не мог вспомнить, положено ли усадить князя во главе стола в силу его звания, но Первин напомнила ему, что в «Списке пэров» Дебретта, имевшемся в гостевом доме, сказано, что почетного гостя принято помещать справа от хозяина вне зависимости от его ранга. Карточку для Чирага Дхиллона положили напротив, свою Первин разместила в дальнем конце стола.

Весь час, ушедший на приготовление ужина, Первин наблюдала, как Рама суетится, допускает ошибки в сервировке, — оставалось только воображать себе, насколько этот неожиданный визит выбил его из колеи. Из деревни вызвали четверых мальчишек — помочь с подготовкой комнат и ванн, — а троих охранников князя отвели в отдельное помещение в одной из пристроек.

Первин спросила у Рамы, что он собирается готовить.

— Риса, дала и зелени у меня вдоволь. А вот из порции курятины на двоих полноценное жаркое на четверых не получится. Приготовлю виндалу.

— Отличная мысль. — Первин волновалась так, будто недочеты по хозяйству обнаружились в ее собственном доме.

Когда они сели за стол, Колин открыл бутылку кларета. Трое мужчин прикончили ее за десять минут, и Колин попросил Раму принести еще одну. Князь Сваруп пил охотно, и Первин занервничала, видя, как настойчиво Колин ему подливает. Ее пугало, что Сваруп станет агрессивным — а если Колин постарается от него не отставать, у него развяжется язык. Впрочем, князь явно стал любезнее и даже пошутил, что Первин, мол, сбежала из дворца, потому что не хотела разделить с ним трапезу, — а вот поди ж ты.

После этого замечания Первин (она не выпила ни капли) разнервничалась окончательно. Она — единственная женщина за столом с тремя мужчинами, отцу бы и в кошмарном сне не приснилось, что она может оказаться в столь уязвимом положении. Пытаясь изображать непринужденность, она сказала:

— Дама, о которой я упоминала, Вандана Мехта, живет всего в километре отсюда. Жаль, что она не может сегодня к нам присоединиться.

— А в какой она степени родства? Двоюродных у меня шестнадцать, а троюродных и прочих не счесть, — обронил князь. — Отследить все это в состоянии только моя мать. Она про них говорит «твои девятиюродные» и в таком духе.

— А я рад, что сегодня нет других гостей, — заметил Колин, подливая князю еще вина. — Тягостно было бы вести светскую беседу, сознавая, что махараджа, видимо, вдали от дома — либо один, либо с каким-то злоумышленником.

Тут он был прав. Первин стало неудобно, что она повелась на болтовню князя. После замечания Колина лицо Сварупа потемнело. Он, видимо, понял, что недостаточно сильно горюет.

Первин стала придумывать приличествующую тему для застольного разговора в столь непростой момент.

— Ваше высочество! — Она любезно улыбнулась князю Сварупу. — А у ваших людей есть при себе карты местности, которые мы могли бы изучить, чтобы подготовиться к завтрашнему поиску?

— Мы в картах не нуждаемся. Я знаю в Сатапуре каждый пригорок. Собственно, именно благодаря хорошему знанию местности я и смог добраться сюда так быстро, — добавил он, разделывая кусок курятины. — Дело было так: я вернулся на автомобиле к себе во дворец, собрал людей, мы взяли самых резвых лошадей. Здесь я последний раз был в двенадцать лет — тогда во главе стола сидел мистер Маклафлин. Он должным образом принимал гостей. Нам прислуживали тридцать человек, в их числе повар-француз. Подавали баранье жаркое и кремовый торт, а еще у него я впервые попробовал шампанское.

То, что юный князь куда-то пропал, явно утратило для него какое бы то ни было значение. Первин все сильнее убеждала себя в том, что исчезновение двух князей в присутствии дядюшки — никакое не совпадение. Однако ей нужно было расспросить еще об одном человеке.

— А что вы думаете про инженера гражданской службы мистера Родерика Эймса?

— Про кого? — Князь покрутил бокал с вином, не глядя на Первин.

— Я слышала, что именно его вы послали за врачом, когда обнаружили тело князя Пратапа Рао.

Князь как раз поднес бокал к губам — и тут поперхнулся. Министр вскочил, выхватил у него бокал, похлопал его по спине.

— Все в порядке, ваше высочество? — Дхиллон говорил беззаботно, как будто такое случалось и раньше. Но Первин поняла, что потрясение у князя вызвали именно ее слова.

— Да, — мрачно ответил князь. — Вот теперь я вспомнил. Был там какой-то англо-индус, представитель гражданской службы, который видел нас в лесу.

— А как именно это произошло? — спросила Первин, переходя на маратхи. Колин быстро отвел глаза, и Первин сообразила: он будет делать вид, что не понимает ни слова.

Князь передернул плечами.

— Он оказался там, я попросил его съездить за врачом. Он знал, где тот живет. Передал нам свое ружье и уехал.

Первин призадумалась. Князь вроде как намекал на то, что ружье принадлежало кому-то из охотничьей партии, — это не был обычный военный пистолет.

— Он сказал, что охотился вместе с вами. — Это была чистая ложь, но Первин решила, что князь с ней согласится.

Князь Сваруп пожал плечами.

— Да. Он интересовался придворной жизнью.

— А как вы с ним сблизились? — Колин старательно жевал, а Первин гадала, понял ли он, какую важную вещь только что сообщил князь.

— Он мне построил электростанцию. Дворец у меня, может, и меньше главного, зато света там больше. — Князь коротко, но самодовольно улыбнулся.

Первин решила разыграть эту карту и вложила в голос искреннее восхищение:

— Надо же, а у англичанина-то нет электричества! И сколько стоит построить электростанцию?

— Несколько тысяч. А уж инженеру жаловаться не на что, он получил свои привилегии вроде приглашения на охоту. Хотя та охота стала худшей из всех. — Глаза у князя увлажнились, казалось, он сейчас заплачет. Многие люди делаются слезливыми от избытка спиртного.

— Да-да, — согласилась Первин. — Но вы вот мне скажите: если он на вас работает и ездил с вами на охоту, почему же вы сразу не опознали его по имени?

— Не нравятся мне людишки с индийскими физиономиями и английскими именами. Я его иначе называю.

— И как именно?

— Кута.

На маратхи это слово означает «пес» — оно демонстрировало всю глубину невоспитанности князя Сварупа. Однако это не исключало, что именно Родерик Эймс и убил князя Пратапа Рао — возможно, в обмен на чрезвычайно щедрую оплату своих услуг.

— Довольно о прошлом! — произнес князь Сваруп по-английски. Поднял пустой бокал, огляделся — кто бы ему его наполнил. — Мы будем искать махараджу Дживу Рао. И на сей раз обнаружим его прежде, чем случится непоправимое!

Колин помедлил — Первин поняла: он не хочет, чтобы князь упился до бесчувствия. Но Рама, воспользовавшись паузой, подошел, взял бутылку и вылил князю в бокал все остатки. Первин глянула на Раму и увидела, что на лбу у него выступил пот. Видимо, он поспешил обслужить князя, потому что боялся его высокородного гнева.

— Касательно поисков, — начал Колин. — Ширина Сатапура в самой широкой точке — пятьдесят один километр, длина с севера на юг — шестьдесят пять. У нас есть официальная карта, хотя она вряд ли точно отражает рельеф.

Первин очень расстроилась, что карте нельзя доверять.

— А почему так?

— В сезон муссонов образуются водопады. Например, когда я сюда приехал, от деревни к храму Араньяни в лесу вела каменная тропа. Но за несколько месяцев дождей все камни унесло. А теперь бывшую тропу завалило деревьями и, кроме того, образовался овраг, который не преодолеть.

Князь явно изумился.

— Так вы видели этот храм?

— Да. — Колин поерзал на стуле. — Я осмотрел почти все княжество, пользуясь существующими картами. Находя разночтения, исправлял их. И по результатам составил новые карты — неофициальные.

— То есть Колхапурское агентство держит на этой должности картографа? — Князя это явно позабавило.

На высоких скулах у Колина зарделись две красные точки.

— Раньше я был государственным коллектором. А карты — это личный интерес.

Первин хотела предложить, чтобы Колин принес карты и показал князю, но тут снаружи раздался истошный лай.

— Кто-то приехал. — Князь попытался встать, но его шатнуло — сардарджи поспешил обогнуть стол и поддержать его.

Колин откликнулся хладнокровно:

— Видимо, кто-то из соседей. Пошлю Раму проверить.

Рама уже поставил поднос с пури и вышел за дверь.

Первин занервничала.

— А Дези может укусить незнакомого человека?

— Вряд ли, — успокоил ее Колин. — Он слушается команд Рамы.

— А почему в гостевом доме нет на дверях дурвана? — недоверчиво спросил князь. — При Маклафлине тут была охрана.

— Нам хватает Дези. На него стоит посмотреть — сразу видно, что пес очень свирепый, так что все злоумышленники сбегают.

— В сатапурском дворце есть точно такой же пес. Мой человек пойдет с вашим слугой и кликнет мою стражу! — заявил Сваруп, и Дхиллон поспешно вышел.

Первин ждала в напряжении, пока не услышала снаружи спокойные мужские голоса. Через две минуты Рама с Дхиллоном вернулись в сопровождении высокого мужчины в синем шервани и таких же штанах, в сдвинутой набок форменной пагри сатапурского дворца на голове. В первый момент Первин смешалась, а потом поняла, что это Адитья.

— Ваше высочество, — обратился шут к князю, складывая ладони в почтительном приветствии.

— Вы, видимо, из дворца. Я Колин Сандрингем, сатапурский агент. — Колин поднялся и отвесил легкий поклон.

Князь Сваруп пренебрежительно махнул рукой.

— Не утруждайте себя! Это всего лишь дворцовый шут.

Первин бросила на Сварупа уничижительный взгляд и в свою очередь встала, чтобы поприветствовать шута. Подойдя поближе, почувствовала запах дыма и пота. Пытаясь не морщить нос, произнесла:

— Входите, пожалуйста, Адитья, садитесь. Есть какие-то новости?

— Да. Берите стул, сейчас будут еда и вино, — сказал Колин, потому что Адитья остался стоять в нерешительности.

Шут так и не сел. Отодвинувшись от Первин, он спросил на ломаном английском:

— Я знаю, вы его взяли. Но он еще живой?

Это ничем не напоминало прежнюю повадку Адитьи — как будто место старого друга занял его неприятный двойник. Первин увещевающе произнесла:

— Я его не похищала. Достопочтенный князь Сваруп скажет вам, что махараджи здесь нет.

— Точно, — подтвердил князь Сваруп и громко рыгнул в подтверждение своих слов.

— Его здесь нет, потому что она его убила. Иначе

почему он исчез сразу после ее отъезда? — вопросил Адитья.

Шут и раньше говорил с Первин по-английски, но она только сейчас поняла, как хорошо он владеет языком. Видимо, многому научился на охоте, где присутствовал король Георг, или ходил с детьми на уроки к мистеру Басу.

Колин положил нож и вилку.

— Я вижу, вас очень волнует судьба князя. Но у мисс Мистри не было решительно никаких оснований причинять вред махарадже. Ей поручено заботиться о его безопасности.

Адитья будто и не расслышал — он бросил на князя умоляющий взгляд.

— Ваше сиятельство, вы не представляете, как расстроена раджмата. Третью смерть она может не пережить.

— А что чоти-рани? — спросила Первин.

— Кто ее знает? Уехала кататься верхом. У нее на все один ответ. — В голосе шута сквозило презрение.

Колин встревоженно посмотрел на Первин.

— Кошмар какой-то. Нельзя же ездить верхом в темноте.

— Может, она уже и вернулась, — бросил Адитья. — Я приехал искать не ее, а махараджу.

Первин отметила, какой у шута тусклый голос, какой затравленный взгляд. Она спросила:

— А вам удалось до отъезда провести погребальный обряд над Бандаром?

Глаза шута увлажнились.

— Да. Я совершил все необходимое и отправил его вниз по реке. В следующей жизни быть ему великим человеком.

— И ты смеешь в такой момент рассуждать о судьбе какой-то обезьяны? — фыркнул Сваруп.

Шут тут же склонил голову.

— Прошу меня простить.

— А мог кто-то из обитателей дворца вывести махараджу за стены? — спросил Колин.

— Мы все как одна семья, все любим друг друга, — ответил, чуть помолчав, Адитья. — Кроме того, вдовствующая махарани выяснила у дурванов, не входил ли кто во дворец. Оказалось — никто, кроме вот нее и носильщиков паланкина.

— Но ведь слуги и фрейлины могут выходить за стены, не так ли? — спросила Первин, думая при этом, что враг, скорее всего, таится внутри.

— После смерти махараджи Махендры Рао многим слугам дали расчет. Махарани хотели, чтобы штат был меньше, но состоял из проверенных людей. — Из этих слов вытекало, что о самом себе Адитья весьма высокого мнения и очень хочет, чтобы все признавали его статус.

При этом вопрос он понял неправильно. Возможно, потому что устал после долгого пути в темноте. Как он вообще добрался? Первин вспомнила о приглашении Колина.

— Если хотите, Рама поставит еще одну тарелку и вы поедите.

Адитья благодарно кивнул и сделал шаг к столу, но тут князь отрывисто произнес:

— Нет. Он будет есть с другими слугами.

У Первин дернулись плечи. Обе махарани обращались с Адитьей как с придворным, и она ждала того же и от князя Сварупа. По каменному выражению лица Адитьи она поняла, что бестактность князя сильно его задела.

— Рама, накрой ему, пожалуйста, за чайным столиком на веранде. — Колин говорил ровно, и Первин поняла, что он пытается загладить нарушение протокола, да так, чтобы не обидеть ни одну из сторон. — Слева по коридору, через две двери, ванная комната.

Шут оскорбленно покинул гостиную.

Рама подошел к Колину поближе и тихо сказал:

— Еды на кухне не осталось! Все на столе.

Колин окинул взглядом скудные остатки пищи на серебряных подносах и в мисках.

— Если все поели, я попрошу Раму собрать тарелку.

Князь Сваруп вытащил изо рта куриную косточку и объявил:

— Собачья нынче жизнь в гостевом доме.

Рама сходил на кухню и вернулся с металлической тарелкой — с таких кормят нищих и работников. Первин подумала: он, видимо, выбрал ее, поскольку разбирается в кастовых особенностях, на которые указал князь Сваруп. Не глядя на князя и его придворного, Рама переложил на тарелку остатки риса и овощей. Виндалу не осталось.

— Так нас кормят пищей для слуг! — тихо сказал князю Чираг Дхиллон на маратхи.

— Простите, мы не ждали высокородных гостей, — откликнулся на том же языке Колин.

Глядя в спину Раме, который уносил прочь полупустую тарелку, князь Сваруп осушил свой бокал.

— А вино еще есть? Или в винном погребе так же пусто, как и в буфете?

Колин перевернул бутылку.

— Ничего не осталось. Завтрак подадут в восемь — в девять нам нужно выехать на станцию.

Первин не сводила глаз с полуоткрытой двери на веранду. Ей не хотелось выражать согласие с планом Колина, зато хотелось, чтобы князь и его люди этому плану последовали. И Адитья тоже.

Она знала, что, если мужчины уедут в Пуну, ей проще будет добраться до дворца и выяснить то, что выяснить необходимо.

20. В разные стороны

На рассвете следующего дня Первин зажгла свечу у кровати. Ополоснула лицо водой, надела юбку с разрезом, блузку, жакет, который привезла из Бомбея. Сложила в небольшую сумку самое необходимое: фляжку с водой, блокнот, перо, фонарь на батарейках. Взяв ботинки в одну руку, а сумку в другую, она на цыпочках прокралась на веранду. Не хотелось никого разбудить.

Но ее уже дожидались.

— Доброе утро, — поздоровался из своего любимого плетеного кресла Колин. Она заметила, что он полностью одет: брюки, белая льняная рубаха, ботинки.

— Доброе утро. Сегодня йоги не будет? — А она-то рассчитывала, что он уйдет из дому.

— Нет времени. Поглядите вон туда.

Туман еще не рассеялся, но она увидела какое-то шевеление в кроне жакаранды и быстро поняла, что там стая обезьян. Хануман спрыгнул на землю, за ним еще четыре обезьяны примерно того же размера.

Первин не терпелось двинуться в путь, и все же она улыбнулась.

— Какое семейство — не разлей вода.

— Совершенно верно. Родня всегда рядом, и есть кому тебя защитить. Нам, людям, есть чему у них поучиться. — Колин вздохнул, потом обернулся, увидел, что на ней костюм для верховой езды. — Так, и что вы затеяли?

Первин помнила, что рядом с верандой находится целый ряд гостевых комнат. Указав на них головой, она пробормотала:

— Предлагаю поговорить в саду.

Колин дошел с нею до жакаранды — там стояла железная скамья, с нее открывался вид на горы. Первин села и принялась шнуровать ботинки. Заметила, что Колин не взял палку. То ли он сегодня чувствовал себя крепче, чем накануне, то ли пытался скрыть свою слабость от князя Сварупа.

Посмотрев, как она обувается, Колин сказал:

— Судя по вашему наряду, вы не собираетесь сегодня посещать наших начальников в Пуне.

Первин решила, что будет твердо стоять на своем.

— Да, у меня другие намерения. Я бы очень хотела позднее встретиться с вами во дворце — и приводите с собой поисковую группу, какую сможете собрать. Я позабочусь о том, чтобы вас впустили.

Колин не стал садиться. Пнул лежавший между ними белый камушек. А потом, не сводя с этого камушка глаз, спросил:

— Князь ведь не знает, куда вы собрались, верно?

Первин разве что не закатила глаза.

— Нет, конечно. Князю я не доверяю, и вообще, мне хочется его пнуть, как вот вам — этот камушек. А вот в то, что Родерик Эймс взял у него частный оплачиваемый заказ, я верю — вы ведь уловили, о чем речь?

— Более или менее, — ответил Колин. — И для меня это загадка. Государственные служащие не имеют права брать деньги у сторонних заказчиков.

— Вы об этом уже говорили. У меня есть все основания полагать, что Родерик также собирается взять подряд у Язада Мехта. Утром после того, как мы ужинали все вместе, они куда-то ездили вдвоем.

Колин покачал головой.

— Но если я заведу об этом речь, я лишусь дружбы Язада.

— В тяжелом вы положении.

— Да. Но давайте лучше сосредоточимся на другом. Что я скажу князю Сварупу о вашем исчезновении?

Первин нагнулась и подняла камушек, упавший возле самых ее ног. На ощупь он оказался гладким, прохладным. Считать камень драгоценным или нет — это ведь совершенно произвольный выбор. То же самое относится и к людям.

— Решайте сами, что вы ему скажете. Вряд ли его расстроит мое отсутствие. Однако, если вы ему сообщите, куда я направилась, он может броситься в погоню вместо того, чтобы отправиться с вами в Пуну.

Колин глянул через плечо на здание гостевого дома, будто бы проверяя, что оттуда никто не вышел.

— Скажу ему так: вы нынче не в настроении ехать в Пуну. Вот только боюсь, вам сложно будет разбудить Лакшмана и заставить его людей нести паланкин в столь ранний час.

— Лакшман и носильщики очень устали, — согласилась Первин. — Я и не думала просить их помощи. Зато надеялась, что вы дадите мне на время лошадь.

Колин выпучил глаза.

— Да как вы найдете дорогу, если сидели в закрытом паланкине? Кроме того, через некоторые части леса ехать верхом очень сложно.

Первин решила промолчать про свои потайные страхи. И просто сказала:

— Занавески я почти все время держала раздернутыми. Запомнила много примет. Кроме того, в джунглях достаточно протоптанная тропинка. Вообще, путь несложный, если не по темноте.

С дерева спустился ярко-зеленый попугай, напугал их обоих. Колин заметно покачнулся.

— Лучше сядьте, — предложила Первин, и он сел, подчеркнуто оставив между ними примерно полметра.

— Когда два дня назад вы уезжали, я переживал, что вас не впустят во дворец. Теперь у меня другие переживания. — Колин шумно выдохнул и только потом продолжил: — Я тревожусь за вашу безопасность. Если вас убьют во дворце или на пути туда, что я скажу вашему мужу? Что отпустил вас совсем одну?

— Да ну вас! Он тут вообще ни при чем! — Эти невежливые слова вырвались у Первин прежде, чем она успела себя остановить.

Но Колин не столько обиделся, сколько изумился:

— Что вы имеете в виду?

Не собиралась она открывать ему всю правду, но, с другой стороны, не хотела, чтобы муж стал для него инструментом давления на нее. Она скованно произнесла:

— Для меня он все равно что мертв. И никак не участвует в моей жизни. Собственно, моя смерть его только обрадует.

Колин откинулся назад, как бы пытаясь оценить ее получше.

— Вы хотите сказать, что живете раздельно?

— Совершенно верно. — Первин пыталась изображать равнодушие. — На расстоянии в полторы тысячи километров. Как по мне, лучше бы еще и дальше.

— Вы разведены?

Первин задел его бесстрастный тон.

— Нет. Развестись с Сайрусом я не могу, потому что он недостаточно жестоко меня мучил. Парсийка может получить развод, только если ее серьезно изувечили, выбили глаз, оторвали руку или ногу.

При этих ее словах Колин побледнел. Первин подумала: ее слова об оторванной ноге, видимо, заставили его вспомнить собственное увечье. Наконец он заговорил — и в голосе проскальзывала дрожь:

— Но вы живете в Британской Индии, имеете гражданство, как и я. Развод — вещь осуществимая. Наверняка его можно добиться в суде. Например, на основании прелюбодеяния.

— В парсийском законе нет статьи о прелюбодеянии; вернее, есть, но только если супруг вступает в связь с женщиной, не являющейся проституткой. У меня нет доказательств, что такое случалось.

— Поверить не могу, что в столь прогрессивной религии столь отсталые законы о браке, — нахмурился Колин.

— Действующее парсийское законодательство одобрено англичанами, — заметила Первин. — Кроме того, ваше правительство поддерживает недопустимое семейное право и в других индийских религиозных общинах: так, дочери получают в наследство меньше, чем сыновья, вдов лишают собственности, мужчины и женщины не могут расторгнуть брак, в котором они несчастны.

Колин качнул головой.

— Я ничего про это не знал. Чувствую себя полным идиотом.

Первин очень хотелось дотронуться до его руки: он явно был потрясен. Но тем самым она нарушит приличия. Поэтому она тихо произнесла:

— Я доверила вам важные личные сведения. Меня вряд ли взяли бы на эту работу, знай руководители агентства, что мое прошлое запятнано.

— От меня они ничего не услышат. Конфиденциальная информация останется при мне. — Он дотронулся до рубахи чуть выше груди. — И хочу, чтобы вы знали: я считаю вас очень отважной женщиной — ведь вы сумели вырваться. И слава богу.

Она почувствовала, как заливается краской.

— Не могли бы мы прекратить разговор на личные темы? Я как раз шла в конюшню. Если вы согласны одолжить мне лошадь.

— Я очень за вас беспокоюсь, но останавливать не стану. Слишком многие уже пытались. — Колин поднялся со скамейки. — Важно, чтобы вы уехали прежде, чем князь Сваруп проснется.

Первин не знала, как выразить в словах свою благодарность. И просто произнесла:

— Буду рада увидеть вас во дворце.

Колин запрокинул лицо к небу.

— Туман в предгорьях рассеивается. Надеюсь, вас ждет хорошая погода — и на пути туда, и на пути обратно.

В путь Первин двинулась через полчаса, плотно завернувшись в шаль, так как утро выдалось прохладное. Все необходимое уложили в переметные сумки, в том числе и пакетик с завтраком, который на скорую руку приготовил Рама. Мохит ночевал на конюшне. Его разбудили, и он помог Первин сесть на ту же лошадку Рани, на которой она уже ездила три дня назад. Они затрусили вниз по склону, и Первин показалось, что пятнистая кобылка понемногу разобралась в том, чего же от нее хотят. Оставалось надеяться, что такой же послушной и легкой на ногу она будет и на крутых и сырых участках, которые Первин запомнила из поездки в паланкине.

Тропа привела ее к стене, окружавшей поместье Мехта, и Первин увидела тех же привратников, что дежурили и накануне. Поравнявшись с ними, она натянула повод, удерживая Рани.

— Как себя чувствует бурра-мемсагиб?

Старший привратник отвел глаза — он явно нервничал.

— Нехорошо ей. Доктор у нее.

За открытыми воротами Первин увидела ту же лошадь темной масти, на которой врач приезжал в гостевой дом. На переметных сумках виднелся красный крест — раньше она этой подробности не заметила.

— Не велено никого впускать, пока не скажут, что это безопасно, — вступил в разговор привратник помладше.

Тут Первин вдруг вспомнила слова врача о том, что двое детей заболели холерой. Как могла болезнь проникнуть сюда, за стены поместья?

— У нее холера?

— Он этого пока не сказал! — Старший привратник с укором глянул на младшего. — Но ей совсем худо. Возможно, когда сагиб вернется, его тоже внутрь не пустят.

Первин окатила волна жалости к Вандане. Да, может, та и обманщица, но не заслужила таких страданий. Кроме того, Первин понимала, что навестить Вандану не может — слишком велик риск заразить потом княжеское семейство.

— Я помолюсь за ее здоровье в храме Араньяни, — сказала Первин. Да, она не индуистка, но ей станет легче, если она быстренько произнесет там зороастрийскую молитву — ведь невзгоды обступают со всех сторон. — Попросите, пожалуйста, горничную передать это мемсагиб.

— Это ее главное божество, — заметил старший привратник и коротко кивнул.

Первин попрощалась с дурванами, поняв наконец, что хмурыми они выглядели отнюдь не потому, что она им не понравилась. Они переживали за хозяйку, а еще, видимо, понимали, что и собственное их благополучие под угрозой.

Первин дала Рани шенкеля, та тронулась с места. Сгущался туман, усиливая чувство опасности. Первин не понимала, куда направляется. Ей было неведомо, жив ли князь Джива Рао, как неведомо и то, чем окончится поездка Колина в Пуну, удастся ли ему вызвать на подмогу военных.

Проезжая через деревню, Первин заметила, что на улицах куда больше людей, чем в прошлый ее визит. Двигалась она осторожно, не поднимая головы, сосредоточившись на дороге. Надеялась лишь на то, что ее не признают в этом эксцентричном костюме — вот только слишком пристально вглядывались в нее прохожие.

Добравшись до края леса — деревья здесь росли не так часто, а цветов было больше, — Первин возвратилась мыслями к Вандане. Если доктор Эндрюс не сможет ей помочь, печальным станет возвращение домой для ее мужа. Первин гадала, знал ли Язад тайну кулона с лунным камнем, который Вандана подсунула Первин в качестве подарка раджмате. Возможно, он сам и настоял на том, что кулон должен вернуться во дворец. Но почему? Нужно сосредоточиться, не пропустить отворот к храму. Кроме прочего, Первин внимательно следила, не обнаружится ли следов человеческого присутствия — хотя и сильно сомневалась в том, что Джива Рао заберется один в такую даль.

Первин доехала верхом до обветшавших столбов, стоявших метрах в ста перед древним храмом. Осторожно послала Рани вперед. Ближе к храму она увидела, что медная чаша, в которой Лакшман оставил деньги, полна диких орхидей. Здесь, среди леса, Араньяни явно чтили.

Первин подвела Рани к стволу упавшего дерева. Как раз подойдет в качестве опоры, чтобы спуститься на землю. Спешиться удалось без труда, после чего Первин подвела Рани к ручейку, рядом с которым до этого присаживались поесть носильщики.

— Не бросай меня, — попросила она лошадку, похлопала ее по крупу, а потом направилась к храму, подходить к которому раньше отказывалась. Он представлял собой большую цилиндрическую скалу, в ней был высечен альков. Внутри стояла грубо сработанная статуя из черного камня. По округлым грудям Первин поняла, что это женская фигура, однако у нее не было ни изысканной прически, ни иных украшений, характерных для статуй богинь.

Птичий крик вывел Первин из задумчивости и заставил вернуться к настоящему. Она прошла в другую часть храмового садика, чтобы оттуда посмотреть на холмы. Нащупала кушти под сари, стала перебирать его пальцами, шепча молитву. Молилась за то, чтобы Мирабаи отыскала сына. Молилась — и чувствовала, будто привлекает на свою сторону энергию тысяч живущих здесь животных и насекомых. Да, она не верит в Араньяни, но если богиня готова ей помочь, она примет помощь.

Первин как раз закончила, когда поблизости раздался хруст. Не человеческие шаги — какое-то крупное животное.

У Перин потемнело в глазах, она медленно повернулась, опасаясь самого худшего.

В ее сторону двигался всадник. Первин замерла, понимая, что не успеет подбежать к Рани и ускакать. Оставалось надеяться, что это не один из двух самых страшных преследователей: не Родерик Эймс и не князь Сваруп.

Всадник приблизился, стало ясно, что он мал ростом, скромно одет. На голове копна седых волос. Первин моргнула и окликнула:

— Рама-джи, это вы?

— Да. Сандрингем-сагиб послал меня вам вдогонку. Не хотел, чтобы вы заблудились.

Первин улыбнулась и подумала: все-таки Колин нашел способ обеспечить ее безопасность. Однако Рама не носильщик паланкина — неужели он знает этот путь лучше, чем она? Первин задала ему этот вопрос, он улыбнулся.

— На пути во дворец почва все время меняется. В одном месте густо растут брахми. В другом — ашвагандха. Мне эти места известны.

— На мое счастье. — Первин искренне обрадовалась, что у нее теперь есть сопровождающий.

— Отведу лошадь к ручью, на водопой. А потом помолюсь за благополучие махараджи, — сказал Рама и повел коня к воде. — Это не займет много времени.

Рама ушел в храм, а Первин вернулась к ручью — обе лошади опустили морды в чистую воду. Пили много и долго, хотя никакой жары не было. Казалось, животные знают, что впереди их ждет непростой путь.

Первин без единого слова позволила Раме указывать ей дорогу. Рани, похоже, была только рада приноровиться к неторопливому шагу второй лошади. Через полтора часа медленной осторожной езды вдали показались серые башни дворца. Вблизи Первин подметила: что-то переменилось. Но только на мощеной дороге, которая вела непосредственно к воротам, она поняла, что у главного входа больше нет дурванов.

Рама, ехавший чуть впереди, остановился. Натянул поводья, давая Первин его нагнать.

Посмотрел на нее, качнул головой.

— Стражи нет. Плохой знак.

— Когда я уезжала, ворота охранялись. Видимо, все ушли на поиски махараджи.

Первин отпила воды из фляжки, потом вытащила из переметной сумки блокнот и перо. Засунула их в просторный карман юбки — та оказалась даже полезнее, чем она раньше думала.

Из тени под стеной вышли двое детей. Каждый с ножом. С ними был белый пес Ганесан. Он заворчал на Раму, но когда Первин назвала его по имени, он ее узнал, радостно залаял и замахал хвостом.

— Так вы сегодня за стражников! — приветливо обратилась Первин к детям, жестом подзывая младшего подойти и взять Рани под уздцы. Он послушался, и Первин удалось сползти на землю. Тут же подбежал Ганесан, она его погладила, заговорила с ним.

— А где дурваны? — спросил Рама у детей на местном диалекте.

— Князь пропал. Его нарядная тетя-парсийка украла! — поведал младший мальчик.

Рама взглянул на Первин, она перевела дыхание.

Понятно: в странном ездовом костюме мальчики ее не узнали.

— Я и есть тетя-парсийка, но я не крала махараджу. И я приехала сказать махарани, что он не со мной. Я очень постараюсь его найти.

— Внутрь пускают только членов семьи. — Голос у старшего мальчика дрогнул. — И вообще, это не женские ворота. Они с другой стороны.

Первин удивилась. В прошлый раз никто не просил ее входить через женские ворота. Может, именно через них князя и похитили?

— А не будете ли вы так любезны показать, где находятся женские ворота? — Первин придерживалась официального стиля — с бедными детьми и слугами так было не принято разговаривать. Но она решила рискнуть: младший хихикнул, однако старшему явно понравилось, что к нему относятся с уважением.

— Только вашему дедушке в зенану нельзя, — добавил младший, глядя на Раму.

— Я не собираюсь проявлять неуважение. Однако я должен дойти с нею до других ворот, — объявил Рама.

Первин его настойчивость напомнила о том, что, хотя снаружи дворец и охраняли, никто не мог сказать, что творится внутри.

Через несколько минут они уже стояли у вторых ворот — очень странных, высотой чуть больше метра.

— Это детские ворота? — спросила Первин.

— Нет. Это так защищают махарани, — пояснил старший охранник. — Чтобы войти, всем приходится пригнуться. И слуге изнутри видно, кто пришел.

— И если не дама, чик — и голова с плеч! — хихикнул младший.

Запор на дверце с лязгом пополз вверх. Шутка про голову с плеч Первин не насмешила. Запор поднимают — значит, внутри кто-то ждет.

Да, она женщина, и все же ее пытались отравить. Может, эта древняя дверь — еще одна попытка от нее избавиться? Она глянула на старшего мальчика — тот нервно теребил полу своей лунги. Можно приказать ему войти внутрь первым, но он, скорее всего, откажется из страха, что ему за это попадет.

Первин посмотрела на Ганесана — он не отходил от нее ни на шаг. Стоял рядом, медленно помахивая хвостом. Первин опустила ладонь на его гладкую теплую холку — как хорошо, когда рядом надежный друг.

— Вперед, — сказала она, подталкивая пса сзади; он двинулся к воротам. Ганесан проворный, уклонится от любого ножа. Изнутри донесся негромкий женский смех, после чего Первин тут же вдохнула поглубже, низко нагнулась и шагнула внутрь.

— Все в порядке? — крикнул Рама по-английски ей вслед.

Первин оказалась в вестибюле, где уже побывала в первый вечер. Квадратное помещение было почти пустым, но пол украшала изысканная мозаика. А на подушках сидели те же самые фрейлины, которых она уже видела в дурбаре, сбоку от них — служанки. Не сводя с них глаз, Первин ответила Раме:

— Все в порядке. Здесь несколько благородных дам и служанок, а больше никого.

— Все мужчины уехали искать махараджу! — раздался визгливый напористый голос той самой миниатюрной светлокожей дамы, которая накануне подала махарани Путлабаи брошенный скипетр.

Первин воздела руки, показывая, что они пусты.

— Я его не забирала. И вернулась с одной целью: отыскать его. Назовете мне свое имя?

— Арчена. Фрейлина раджматы. — Судя по тону, дама считала себя главным управляющим зенаны.

— Как раджмата?

Арчена ответила насупившись:

— Лежит в постели. Мы все опасаемся за ее здоровье.

Хотя Арчене полагалось держать сторону раджматы, Первин сразу почувствовала, что та в курсе дел обеих махарани. В зенанах оно всегда так.

— А махарани Мирабаи вернулась во дворец?

— Пока нет.

Первин встревожилась сильнее прежнего. Если Адитья ничего не перепутал, младшей махарани нет уже полсуток.

— Странно, что она уехала на прогулку и не взяла с собой Ганесана.

Арчена вроде как призадумалась.

— Может, знала заранее, что путь для него окажется слишком длинным?

Первин это не удовлетворило.

— Те, кто ищет махараджу, ведь ищут и ее тоже?

Арчена посмотрела на нее со снисходительной улыбкой.

— Всем хочется знать, куда она подевалась. Но мужчины к ней приближаться не могут — чтобы не нарушить пурду.

Первин обдумала эти слова.

— Вы хотите сказать, им будет непросто опознать ее, поскольку они ее никогда не видели.

— Она, когда ездит верхом, надевает особый костюм. Издали похожа на мужчину — но признать они ее признáют.

— Мужской костюм для верховой езды?

— Нет, ливрея дворцового вестника. — Арчена заговорила совсем тихо, как о чем-то постыдном: — Ей специально костюм пошили. И она думает, что раджмата про это не знает.

Знает, подумала Первин, потому что Арчена ей про все донесла.

— Мемсагиб, прошу прощения, что перебиваю. Где прикажете вас ждать? — раздался снаружи голос Рамы.

— У входа в старый дворец, пожалуйста. — Тогда Рама сможет переговорить с Колином и остальными, когда они появятся — хоть ближе к концу дня, хоть завтра утром. Кроме того, она знала, что, если Раме понадобится попасть во дворец, внутрь его пустят только через те ворота.

21. Что видела княжна

С Рамой Первин говорила уверенно, на деле же ее терзали сомнения. Одна надежда — что Арчена и другие обитательницы дворца поверят, что она не повинна в похищении. Кроме того, исчезновение махарани тревожило Первин не меньше, чем исчезновение князя Дживы Рао.

— Пройдете со мной, мемсагиб? Собаку нельзя. Раджмата ее не любит. — Арчена проворно зашагала к арочному проему, который вел в длинный коридор зенаны. Первин подумала, куда ее ведут: на беседу с раджматой или на что похуже.

— Стойте. Сперва я должен с ней поговорить.

Первин резко развернулась и вздрогнула — она раньше не видела мистера Басу в зенане. За стеной-джали из бежевого мрамора просматривалась длинная тень.

— Это вы, Басу-сагиб?

— Да, — подтвердил старческий голос. — Прошу вас, пройдите за дверь, чтобы я мог с вами поговорить.

Первин в замешательстве огляделась.

— Я нигде не вижу двери.

— Вот она. — Арчена отперла дверь из того же ажурного мрамора, что и вся стена-джали. Дверь без намека на ручку была подогнана так искусно, что оставалась почти незаметной.

Арчена осталась в зенане и заперла у Первин за спиной дверь. Мистер Басу стоял в темном главном зале. Он сгорбился и повесил голову, как будто от скорби. Первин подумала: а может, он знает что-то, чего больше не знает никто.

— Не думал, что вы вернетесь. — Голос его звучал глухо. — Но это хорошо. Раз вы здесь, значит, не вы его похитили.

От этих слов у Первин затеплилась надежда.

— Вы правы. Я встревожена судьбой махараджи. Можете сказать, где его уже искали?

Узкие плечи приподнялись, потом вновь опали — с видом полной безнадежности.

— Где только не искали. Во дворце, в садах.

— А существует план комнат старого и нового дворца? Может, он где-то прячется.

— Мне карта не нужна, — перебил старик, и тон его напомнил ей тон князя Сварупа. — Комнат сотни. Стражники их все обыскали. А теперь прочесывают лес.

Странно, что они с Рамой никого не встретили.

— А стражники — люди надежные? Вы их знаете всех до единого?

— Да. Ни у кого из них нет оснований причинять зло будущему повелителю.

Первин придвинулась ближе, понизила голос:

— А как по-вашему: стражники из старого дворца больше преданы вдовствующей махарани, а стражники из нового — махарани Мирабаи?

— Не должно такого быть, они все одна семья. — Потом он добавил со вздохом: — Не выдержит мое сердце этой беготни за детишками.

Заметив, что на лбу у него выступил пот, Первин сказала:

— Буду молиться за ваше здоровье. Отдохните, сколько потребуется, — теперь я буду руководить поисками. Вы мне очень поможете, если передадите свои полномочия.

Он провел ладонью по глазам и сказал:

— Да, ищите повсюду. Если махараджу найдут, я попрошу махарани освободить меня от должности. Старому учителю не пристало жить дольше собственных учеников.

Первин почувствовала, что старик едва сдерживает слезы, на нее нахлынуло сочувствие. Она вытащила из кармана чистый платок, вложила ему в руку.

— Представляю, как горько терять учеников. Вам, конечно, больнее, чем всем остальным.

Учитель прижал хлопковый платок к глазам.

— Да. Я так мечтал, что они займут свое место в истории, — но вотще. А что касается Дживы Рао, я мало чему смог его научить. Если он погибнет, то войдет в следующую жизнь почти несведущим.

— Не будем думать о худшем, — ласково произнесла Первин. — Кстати, у главных ворот меня дожидается помощник из гостевого дома.

Мистер Басу отнял платок от глаз, моргнул.

— Англичанин?

— Нет. Рама-джи — целитель, специалист по аюрведе, — сказала Первин, потому что, если назвать Раму поваром или преподавателем йоги, вряд ли его впустят в ворота. — Он хорошо знает местность, поскольку собирает целебные травы. Если Раме-джи понадобится войти и переговорить со мной, вы ведь ему позволите, правда?

— Скажу слугам, — с решительным кивком ответил мистер Басу. — А сам подожду внизу, у себя в кабинете. Если вам что-то еще понадобится…

— Я хотела бы видеть раджкумари, — сказала Первин. — Не могли бы вы меня к ней отвести?

— Что? Почему ее? — В голосе звучала досада.

— Княжна Падмабаи осталась без матери и без брата. Полагаю, ей трудно такое выдержать. Она в смятении и напугана. — Первин удивилась, что он и сам об этом не догадался.

— Неправда. Мы слышали — она весь день играла, — невинно вставила Арчена с другой стороны джали.

Первин чувствовала, что ее не пускают к княжне намеренно.

— Я была бы признательна, если бы вы отвели меня к ней…

Арчена ответила прежним своим неприятным тоном:

— Не выйдет. Никто не захочет вас к ней вести.

Первин с трудом скрыла свой гнев.

— Вы слышали, что Басу-сагиб только что дал мне разрешение осмотреть дворец. Поскольку отец княжны мертв, я официально являюсь ее опекуном. И я крайне встревожена.

В голосе Арчены звенел холод:

— Я вам верю. Но никто не хочет вас сопровождать. Говорят, вы на всех назар наложите.

Первин пришла в ужас.

— Я ни на что такое не способна. Я обыкновенная женщина.

Последовало долгое молчание, которое прервал тихий голос:

— Я ее отведу.

На другой стороне перегородки раздалось громкое бормотание фрейлин. Потом вновь заговорила незримая Арчена:

— Позволяю.

Золотая дверь в стене открылась, через порог переступила горничная средних лет в скромном бело-синем сари. Первид ободряюще улыбнулась ей:

— Как вас зовут?

Горничная сложила руки в намасте и пробормотала:

— Свагата. Все дурное, что могло произойти в моей семье, уже произошло. Я готова к любым жертвам.

Они двинулись в путь — вышли из старого дворца и пошли через двор; Первин попыталась подбодрить горничную, которая шагала скованно, не поднимая головы:

— Свагата-бхаи, я не причиню вам вреда. Мне просто нужно попасть к княжне.

— Я вас отведу. Только не давайте мне ни денег, ни писем.

Первин на ходу обдумала эти слова.

— Это как-то связано с Читрой?

Свагата искоса посмотрела на нее.

— Да. Она моя дочь. Из-за вас ее бросили в дворцовую тюрьму.

Первин вздрогнула.

— Где эта тюрьма?

— Под старым дворцом. — Губы Свагаты мучительно искривились. — Там холодно, мокро и крысы.

— И преступники? — Первин не смогла скрыть свою тревогу.

— Сейчас там больше никого. А в старые времена махараджи сажали туда воров. Дурное место.

Первин стало стыдно за просьбу отправить письмо — тем более что сама она благополучно добралась до гостевого дома еще до его получения.

— Я прошу прощения. Понятия не имею, кто обвинил вашу дочь в дурном поступке.

— Кто-то находился в коридоре у вашей двери. Тут стража повсюду, — угрюмо произнесла Свагата. — Просто сейчас они ищут махараджу, а обычно подслушивают по всем углам.

Глядя сквозь ряды колонн в полумрак, пронизанный тенями, Первин убедилась, что они одни. Впрочем, пусть повторяют то, что она скажет вслух.

— С Читрой поступили несправедливо. Я поговорю про это с раджматой.

— После встречи с княжной? — Глаза у Свагаты вспыхнули.

— Да. Сразу после.

Дверь детской, расположенной на первом этаже нового дворца, стояла открытой. Падмабаи сидела в центре зелено-розового агрского ковра и играла с большой нарядной английской куклой. Подойдя поближе, Первин заметила, что в руке у девочки серебряные маникюрные ножнички и она отрезала кукле половину черных кудряшек.

Падмабаи подняла глаза, когда ее айя — худощавая пожилая женщина — вскрикнула при виде Первин. Айя, частя, заговорила со Свагатой на том же местном диалекте, на котором говорили и носильщики паланкина. Свагата перевела:

— Она испугалась, когда вас увидела. Я объяснила, что вы не похищали махараджу. А приехали помочь.

— Мне нужно задать княжне Падмабаи несколько вопросов, — обратилась Первин к Свагате на маратхи. Старшая горничная передала ее слова айе — та села на пол, не сводя с Первин подозрительного взгляда. Первин чувствовала себя неуютно в присутствии женщин, зная, что они понимают маратхи.

— Вы не будете так добры подождать снаружи? Если княжна чего-то не поймет, я позову вас на помощь.

Судя по выражению лиц служанок, им совсем не хотелось оставлять последнего отпрыска княжеской семьи наедине с человеком, обладающим дурным глазом. Однако проявить откровенное неуважение к высокопоставленной посетительнице они тоже не решались.

Первин закрыла тяжелую дверь и подошла к княжне Падмабаи. Села с ней рядом на ковер и спросила:

— И что делает ваша кукла?

Падмабаи поглядела на нее серьезными глазами и ответила:

— Она готовится. Нужно ей обрезать волосы, а потом надеть белое сари.

Видимо, девочка вспомнила, как мать или бабушка вели себя после гибели князя Пратапа Рао. Итак, Падмабаи считает, что с князем Дживой Рао случилось худшее.

— Понятно. А расскажите-ка мне, чем вы вчера занимались с братом.

Ножницы замерли у девочки в руке, и она ответила:

— Все меня об этом спрашивают!

Первин напомнила себе, что в разговорах с представителями княжеской семьи необходимо проявлять почтительность. Но как одновременно получить нужные сведения?

— Вы же знаете, что меня тогда здесь не было. Расскажите, пожалуйста.

Падмабаи продолжила отхватывать прядки.

— Мы играли со змеем на крыше. Потом приехал дядя, вы ушли с ним разговаривать. Потом Адитья заплакал, потому что его обезьянка умерла. Я тоже плакала. Почему Бандар умер? Это неправильно. А потом брат тоже заплакал.

— Из-за обезьянки?

Девочка снова взглянула на нее, но ничего не ответила.

Первин попробовала еще раз:

— Так почему же плакал махараджа?

Падмабаи замотала головой.

— Я вам не должна говорить.

Первин, чтобы не напугать ребенка, тщательно подбирала слова:

— Княжна Падмабаи, я боюсь, что ваш брат мог заблудиться. Ему, наверное, очень страшно. Я должна его найти.

— Ну уж нет! Ему не страшно. Он пошел в хорошее место.

Тут Первин вдруг обожгла мысль про тюрьму, о которой упомянула Свагата. А если князь знал про нее, туда и отправился — и не смог выбраться?

— А это место внутри дворца? — Княжна молчала, но Первин решила не отступать: — Пожалуйста, скажите мне все как есть. Вы же очень умненькая девочка, вы должны знать правду.

— Я не девочка! — выпалила Падмабаи. — Я княжна.

Первин решила попробовать другой подход:

— Княжна Падмабаи, вы играете в самых разных местах, а в старом и новом дворце сотни комнат, есть даже и подземелья. Может, князь где-то прячется?

Она качнула головой.

— Откуда вы знаете?

— Я видела с крыши, как он убежал.

Первин попыталась скрыть волнение — не хотела, чтобы Падмабаи поняла, какие важные сведения сообщила.

— У вас острые глаза, вам и бинокль не нужен. Как же он выбрался из дворца, если всюду охрана?

— Через маленькую дверь в зенане, пока все дамы пили чай.

— Какой молодец. И куда он отправился?

Падмабаи молчала.

— Почему вы не хотите сказать?

— Он мне не велел.

Первин сменила тактику.

— А почему он решил уйти? — Падмабаи опять покачала головой, и тогда Первин продолжила: — Очень важно, чтобы вы пересказали мне все его слова. Я ведь хочу, чтобы вы снова встретились с братом.

На сей раз Падмабаи так затрясла головой, что коротенькие косички взметнулись в воздух.

— Но вы тогда увезете его от нас в школу.

У Первин помутилось в глазах. Либо мальчик подслушивал под дверью дурбара в зенане, либо кто-то пересказал ему разговор с двумя махарани.

— Я никуда его не увезу, если он сам этого не захочет. Обещаю. Вы мне верите?

Падмабаи долго не отрывала от нее глаз, а потом наконец кивнула.

— Так куда он отправился?

— Во дворец к дяде.

Так она и знала, что без Сварупа тут не обошлось.

— Ему дядя сказал туда отправиться?

— Нет. Я же говорю: он пешком пошел, сам, один.

Первин вспомнила, что князь Сваруп приехал на «мерседесе». Он запросто мог подобрать мальчика по дороге, отвезти его к себе во дворец, запереть там, а потом уже поскакать с остальными в гостевой дом. В таком случае Сварупу удобно было бы обвинить в исчезновении Первин.

— Дорогу мы знаем. — Падмабаи отложила куклу и показала рукой. — Крышу его дворца видно оттуда, где мы пускаем змеев.

Оставалось понять, куда направился князь.

— Я вижу, как вы указываете, но все равно не понимаю. Давайте поднимемся на крышу.

Первин вышла из детской и обратилась к служанкам:

— Мы идем на крышу, осмотреться. Не могли бы вы принести бинокль раджматы?

Обе настояли на том, чтобы пойти с ними.

— А он у меня, — сказала Падмабаи, указывая на плетеный ящик с игрушками.

На крыше теплый ветерок заиграл волосами Первин. Вслед за Падмабаи она прошла к западной стене дворца. Девочка указала пальцем, и Первин увидела, что за растянувшимся на несколько километров лесом действительно проглядывает что-то коричневое.

Первин взяла бинокль, подкрутила винтик и поняла, что Падмабаи указывает на трубу. Резиденция князя оказалась ближе, чем Первин думала.

— А дядя говорил вам с братом, что приглашает вас в гости?

— Конечно говорил. Только мама этого не хочет, — ответила Падмабаи, слегка пришепетывая.

Видимо, Мирабаи опасалась за их безопасность — а сама не могла с ними поехать из-за пурды. Труба вдалеке навела Первин еще на одну мысль. Она посмотрела на Свагату и сказала:

— Я заметила, что вчера князь Сваруп прибыл с другой стороны.

— Да! Его дворец к востоку, — сказала Свагата, поворачиваясь и указывая на другой край крыши.

Падмабаи же стояла на западном краю, выходившем на поросшие лесом холмы, которые отделяли дворец от гостевого дома. Первин положила руку на плечико Падмабаи.

— Вы совершенно уверены, что он пошел в эту сторону? Дорога ведь не здесь.

— Я видела, как он вышел из сада вон туда. Ведь дворец дяди там. — Голос звучал настойчиво.

Первин посмотрела на девочку и спросила:

— А вы помните, как раньше ездили к дяде во дворец?

— Да! — воскликнула княжна. — Дворец у него ужасно красивый, прямо как дом мистера Жаба!

Первин улыбнулась, уловив отсылку к «Ветру в ивах».

— У мистера Жаба есть камин. У вашего дяди тоже?

Падмабаи глядела на нее недоумевающе.

— А что такое камин?

— Большая ниша в стене — там жгут дрова, чтобы зимой было тепло.

Падмабаи заговорила медленнее:

— Я точно не помню.

— А в охотничьем домике есть камин, — сказала Первин. — Я сама видела, когда была там вчера. Мне кажется, что здание с трубой, которое видно за деревьями, это охотничий домик. Весь вопрос в том, сумел ли махараджа туда добраться. На паланкине до домика около часа пути. — Первин рассуждала вслух. Махараджа еще маленький, у него уйдет много времени. Идти нужно по неровной каменистой тропе. Тропа ветвится, но махараджа, скорее всего, сумел бы найти дорогу.

Первин посмотрела на небо. Полдень еще не настал, облака рассеялись, светило солнце. Времени хватит, погода подходящая — она доберется до охотничьего домика. Но прежде нужно рассказать старшей махарани обо всем, что она узнала.

22. Отравительница

Служанки проводили княжну Падмабаи вниз по узкой лестнице, которая вела с крыши на третий этаж дворца. Потом айя сопроводила ее назад в детскую, а Свагата последовала за Первин на первый этаж и оттуда в старый дворец.

По дороге Первин сказала:

— Вы — главная служанка раджматы. Хорошо знаете все ее настроения.

Свагата поджала губы.

— Да.

Первин подумала: даже если служанка раньше была безусловно предана старой махарани, все это улетучилось после того, как раджмата отправила в тюрьму ее дочь.

— Я поговорю с раджматой про Читру, но я пытаюсь понять, в каком госпожа настроении после исчезновения Дживы Рао. Сердита? Опечалена?

— Она больше молчит. Попросила слуг достать для всех чистую церемониальную одежду. Видимо, поэтому княжна и стала готовить куклу к трауру.

— Им обеим пришлось пережить столько смертей, — заметила Первин.

А вот вопрос, который крутился у нее в голове, она высказать вслух не решилась: старшая махарани готовится, потому что она фаталистка или потому что ей что-то известно?

Через золотую дверь они попали обратно в зенану. Пересекли дурбар, там Свагата указала на крутую лестницу — стены с ней рядом были инкрустированы каменными узорами: цветы лотоса и виноградные лозы. Указав на лестницу, служанка сказала Первин:

— Комната вдовствующей махарани наверху.

— Она поднимается по такой крутой лестнице? — Первин видела пожилую даму только сидящей.

— Нет. Ее носят на руках, — произнесла Арчена, которая смотрела на них с верхнего этажа.

— Женщины? — изумилась Первин.

— Разумеется! — Арчена расплылась в приторно-сладкой улыбке. — Мы для нее готовы на все.

Именно о том, на что способна Арчена, Первин и думала, поднимаясь вслед за фрейлиной в покои раджматы. Спальня махарани оказалась круглой — стало ясно, что расположена она в одной из башен. А вот вида, на который рассчитывала Первин, из нее не открывалось. Более того, маленькие окошки были закрыты решетками-джали, отбрасывавшими на пол и кровать пятна света. Королевское ложе оказалось простой походной кроватью — своего рода холщовым гамаком, — убранной, однако, роскошным шелковым златотканым покрывалом. Раджмата лежала на спине, голову и плечи подпирал валик. Глаза ее были закрыты, но когда Первин заговорила, она подняла веки.

— Намасте, раджмата. — Первин сложила ладони в почтительном жесте. — Я приехала помочь в поисках махараджи.

Свагата присела, съежившись, у двери. Она не сводила с раджматы глаз, будто боялась того, что будет дальше.

Из-под шелкового покрывала выпростался искривленный палец и ткнул в сторону Первин:

— Как вы его найдете, если мои люди не смогли?

— Я узнала от княжны одну вещь, которая задает направление поисков, — пояснила Первин.

— Не может быть! — выпалила княгиня. — Княжну уже опрашивали. Она не видела, чтобы кто-то увез князя, но, возможно, это произошло, пока она играла в куклы.

Перед Первин была отнюдь не та притихшая скорбящая раджмата, которую ей обрисовала горничная. Видимо, княгиня так сильно не доверяла Первин, что в ее присутствии вела себя совсем иначе, чем с другими. Да и Первин не доверяла раджмате.

— Хорошая новость состоит в том, что князя, скорее всего, не похитили, — сказала Первин, присаживаясь на бархатную банкетку возле кровати, чтобы махарани могла ее видеть. Первин смотрела на Путлабаи, ожидая, что морщины на темном лице хоть немного разгладятся. Этого не произошло.

Махарани Путлабаи, не перебивая, выслушала рассказ Первин. В конце потянулась исхудавшей рукой к тумбочке у кровати. Свагата поднесла стоявшую там чашку с чаем к губам княгини. Та, отпив, заговорила:

— В поисках уже участвуют два десятка мужчин. Если княжна говорит правду, почему они его не обнаружили?

— Может, он от них спрятался, или успел добраться до охотничьего домика, или кто-то помог ему попасть во дворец вашего сына. Не исключено, что князь Сваруп сам причастен к его исчезновению. — Первин помолчала, давая княгине возможность осмыслить ее слова. — Как он был причастен и к исчезновению князя Пратапа Рао.

— Мой сын тогда был ни в чем не повинен, не повинен и сейчас. Он никогда бы не разрешил махарадже отправиться в такой путь пешком. — Раджмата пошевелилась под одеялом, и Первин обратила внимание, что, хотя на той шелковая ночная сорочка, между ключиц все еще сверкает кулон с лунным камнем.

Первин решила, что нужно как минимум задать еще несколько вопросов. Незаметно открыв свой блокнот, она начала записывать:

— Когда в точности князь Сваруп покинул дворец?

Княгиня покосилась на блокнот.

— Да, записывайте все мои слова, потому что они чистая правда. Вскоре после полудня. Когда прочитали письмо.

— Письмо? — повторила, не понимая, Первин.

— Сын принес мне ужасное письмо, которое Читра пыталась отправить из дворца. В нем англичанам сообщали, что дворцом управляют преступники.

Первин почувствовала, как краснеет от стыда.

— Письмо написала я, и ничего подобного в нем не говорилось. Там лишь содержались соображения, которые я вам высказала ранее, касательно будущего махараджи. Кроме того, я упомянула о возможности отравления — об этом мы с вами говорили — и о других тревогах, которыми со мной поделилась махарани Мирабаи. Жестоко было сажать Читру в тюрьму за то, что она согласилась отправить это письмо.

Пока Первин говорила, Свагата приблизилась и простерлась перед ложем княгини на полу. Не поднимая головы, тихо произнесла:

— Раджмата, я умоляю вас, проявите милосердие, позвольте моей ни в чем не повинной дочери вернуться к работе.

— Не смей мне указывать! — рявкнула на нее вдовствующая княгиня.

Первин, расстроенная такой реакцией, отвернулась и посмотрела на группу фрейлин и горничных. Все горничные стояли потупившись, будто бы разделяя горе Свагаты, а вот парочка фрейлин прикрывали рот рукой, будто стараясь не хихикать. Стараясь сохранять нейтральный тон, Первин обратилась к благородным дамам:

— Хочу задать вам вопрос. Кто приехал сюда на машине вместе с князем Сварупом?

— Мы не покидаем зенану. Откуда нам знать? — ответила Арчена, передернув узкими плечами.

Первин указала на окна-джали.

— Умные женщины умеют пользоваться джали, чтобы видеть и слышать всех посетителей.

Тут круглощекая горничная, тихо просияв, сказала:

— У меня хорошие глаза и уши! Адитья сказал, что с ним приехали трое охранников.

— А потом уехали на машине?

— Да, обратно к нему во дворец, по хорошей дороге. Он велел им привезти оттуда оружие и лошадей, чтобы прочесывать лес.

Поиски начались бы немедленно, если бы мужчины воспользовались лошадями и оружием из этого дворца. Почему князь Сваруп настаивал на том, чтобы сперва доехать до своей резиденции?

Возможно, по пути он отыскал махараджу и отправил в надежное место — а может, и убил. Первин обдумала эту мысль, но потом отвергла. Слишком рискованно было бы князю совершать такое злодейство при трех свидетелях.

При этом Родерик Эймс последние два дня находился где-то в лесу, поэтому тоже попадал под подозрение.

— Слышали ли вы про инженера-электрика по имени Родерик Эймс?

Молодая горничная качнула головой.

— Нет. Он англичанин?

— На самом деле англо-индиец. Он участвовал в охоте, на которой погиб последний махараджа. — Первин посмотрела на фрейлин. — Возможно, кто-то из вас видел его сквозь джали.

— Я слышала это имя. Именно он ездил за врачом после охоты, — вставила Арчена. — Помните, раджмата?

— За врачом, который ничего не смог сделать. — Княгиня закашлялась, сухо, хрипло. Первин обратила внимание, что лицо ее, обычно бледное, густо покраснело.

— То, видимо, был очень тяжелый день. — Первин вспомнила, что Мирабаи не позволили омыть тело князя, а вот махарани Путлабаи в этом участвовала. — По дороге в гостевой дом я останавливалась в охотничьем домике. Слуги сохранили одежду покойного махараджи, но кафтана там нет. Вы видели этот кафтан, когда махараджу принесли сюда для омовения?

Махарани Путлабаи долго не сводила с Первин взгляда.

— Нет, кафтана не было. Махараджу принес князь Сваруп, уже обернутого в шелковую простыню. После омовения мы надели на него новый костюм, который я собиралась ему подарить на следующий дивали. С рубинами на воротнике. Камни были взяты из моего личного собрания — чтобы потом, надевая этот костюм, он всегда вспоминал обо мне.

Первин не ждала от княгини такой откровенности. Она промолчала, княгиня же продолжила, и голос ее все креп:

— Новый костюм оказался ему еще великоват, но времени его перешивать не осталось. Нужно было отправлять обряды. — Княгиня прижала лунный камень к груди, будто ища в нем утешения. — В тот же вечер мы отправились во дворцовый храм — все, кроме Мирабаи, она была слишком слаба. Я велела Дживе Рао поджечь погребальный костер, он стал кричать, что не будет.

— Почему? — тихо спросила Первин.

Махарани смотрела мимо нее, будто вновь вглядываясь в ту трагическую сцену.

— Он не понимал сути обычая. Боялся, что брат проснется и закричит от боли. — Путлабаи продолжала теребить кулон. — Не думала я, что доживу до гибели сына. А потом еще и внука. Я не выдержу, если увижу тело Дживы Рао. Мне легче самой умереть.

— Раджмата, пожалуйста, не говорите так. Все за то, что мы скоро его найдем!

Махарани качнула головой, на лице блуждала грустная полуулыбка.

— Если он заблудился, на поиски нужно отправить шута. Он знает все пути, поскольку регулярно доставляет мои сообщения.

Первин порадовало, что махарани верит в ее слова, удивило другое: что она не знает, где сейчас Адитья.

— Шута здесь нет. Мне казалось, вы отправили его в гостевой дом — он прибыл туда вчера вечером.

— Не приписывайте мне то, чего я не делала! — Махарани с трудом приподнялась на локтях, чтобы бросить на Первин исполненный негодования взгляд. — Князь Сваруп пообещал, что отыщет вас, — зачем мне посылать еще и Адитью? Не время ему сейчас отсутствовать. Все стражники в лесу. Снаружи одни дети, а в руках у них ножи, которые любой с легкостью отберет.

Из всех, кого Первин видела в гостевом доме, Адитья, судя по всему, был ближе всего к махарадже и его сестре. Первин не удивило, что он отправился на поиски мальчика, пусть и не получив дозволения княгини.

— Вчера вечером Адитья-ерда прибыл в гостевой дом, через несколько часов после князя Сварупа. Князь Сваруп тщательно обыскал все помещения, чтобы убедиться, что махараджи там нет. Сегодня князь поехал вместе с сатапурским агентом, мистером Колином Сандрингемом, в Пуну. Они будут просить военных присоединиться к поискам. Агент очень серьезно относится к исчезновению князя.

— Почему в Пуну? У нас тут стоит прекрасный отряд. В старые времена солдаты никогда не отказывались порадовать махараджу. — Голос княгини звучал язвительно.

— Да, именно их мы и хотим задействовать в поисках, — подтвердила Первин. — Но для этого нужно получить приказ их командования. Мистер Сандрингем считает, что лучше всего ситуацию сможет изложить князь Сваруп.

Княгиня погладила лунный камень на шее — он покраснел, как и ее лицо.

— Сын мой прирожденный властитель. Будь он правителем, не было бы этих смертей.

Первин решила скрыть свое несогласие касательно способностей Сварупа.

— Я слышала, что махарани Мирабаи тоже отправилась на поиски. Это очень смелый поступок, однако я за нее тревожусь. Она уехала давно и до сих пор не вернулась.

— Эта дура уехала вопреки моей воле. Нарушила пурду! — Голос княгини напоминал рычание.

— Но ведь это происходит каждый раз, когда она ездит верхом, — в смысле, она нарушает пурду?

— Она считает, что ничего не нарушила, если ее не опознали. Говорят, на прогулки она одевается мужчиной. В дворцовую униформу. Но люди-то все знают. — Потом Путлабаи пробормотала: — Стоило избавиться от одной дурной женщины, как появилась другая.

В дальнем углу спальни раздался смущенный шорох, и Первин задумалась, что могли означать эти слова. «Стоило избавиться от одной дурной женщины, как появилась другая». Она имеет в виду танцовщицу?

— Для вас это были тяжелые времена. — Положив блокнот на банкетку, Первин подошла к самой кровати. — А как ее звали?

Княгиня уставилась на Первин, лицо ее перекосилось.

— Девани.

Первин почувствовала приток адреналина, поняв, что если будет действовать ловко, то вытянет из старухи всю правду. Но спешить не следовало.

— Это индуистское имя. Что оно означает?

— Девани означает «богиня», — пояснила махарани. — Но она была демоном. С дурным глазом. И я вижу ее в вас!

В голове у Первин начала складываться картина. Вандана означает «поклонение». Имя Язада, на древнем авестийском[42] языке, — «божественный ангел». И живут они в «Райском пристанище».

— Мне не велели про это говорить, но вам я скажу. Она вечно пыталась сглазить мои драгоценности.

— Я вернула вам кулон с лунным камнем, — напомнила Первин, пытаясь успокоить махарани. — Я не демон.

— Вещица недорогая, но я всегда дорожила этим камнем, он меня успокаивает. Говорят, лунный камень особенно благоволит к молодым женщинам, потому она его и украла. А потом сглазила двоих мужчин из нашей семьи! Скольких еще она собиралась забрать? — Княгиня передвинула голову на пышных подушках. — Я так поступила, чтобы их спасти. Ее больше нет.

Слова прозвучали загадочно. Она отдала приказ об убийстве? Первин нужно было узнать больше, но так, чтобы княгиня не насторожилась.

— А кто увез Девани из дворца?

— Носильщики, в паланкине. И то был не паланкин с княжеским гербом, а обычный, из деревни. Ведь так же было? — Княгиня перевела взгляд в дальнюю часть комнаты. Первин тоже посмотрела на женщин, они кивали и вполголоса выражали свое согласие. Одна Арчена хмуро кривила губы, суровое лицо застыло. Что ей известно?

— Арчена, налей мне еще чаю, — распорядилась махарани, и Арчена тут же бросилась выполнять приказ. Отхлебнув чаю, княгиня немилосердно раскашлялась. — Девани была угрозой нам всем: моему мужу, моим сыновьям, а следовательно, и всему Сатапуру. Она не должна вернуться.

Первин не знала, известно ли княгине, что танцовщица живет в роскоши всего в двух часах езды верхом. Князь Сваруп упоминал имя Язада Мехта, так что это возможно.

— Если я правильно понимаю намерения этой дамы, она не собиралась мстить. Она очень хотела, чтобы я вернула вам лунный камень, хотя и не рассказала мне связанную с ним историю. Я искренне верила в то, что она его купила в Париже.

— Девани жива? — прохрипела княгиня. — Вы хотите сказать, что видели ее? А что ее сын?

Первин будто подбросило. Она сообразила: если рассказанная Читрой история про беременную танцовщицу — правда, возможно, у нее родился ребенок. Если сын, он, в принципе, может претендовать на трон. Но это лишь предположение.

— Я не могу утверждать, что она жива. Но хотела бы в этом разобраться. Мы этим займемся после того, как найдем махараджу.

Княгиня прищурилась, будто выискивая что-то в лице Первин.

— Вы говорите, она жива — это лишнее доказательство того, что у вас назар.

Первин придвинулась к постели княгини, чтобы Путлабаи отчетливее видела ее лицо.

— Я приехала с одной целью: помочь вашему внуку и сделать все возможное, чтобы все вы обрели покой и счастье.

Махарани Путлабаи скривилась и отвернулась от Первин.

— Я очень устала. Сердце болит. Хочу, чтобы вы покинули мою комнату.

— Да, довольно. Ступайте! — вмешалась Арчена, взглянула на Первин и указала на дверь.

— И ты ступай, Арчена. Ты верно мне служила. Но я требую, чтобы ты и другие фрейлины позволили мне отдохнуть в одиночестве.

Выходя в дверь вместе с остальными, Первин бросила последний взгляд на простертую фигуру княгини. Неприятно было уходить вот так, не добившись освобождения Читры из дворцовой тюрьмы, не составив полного представления о Вандане.

Покинув комнату махарани, фрейлины начали расходиться, громко обсуждая, что нынче подадут на ужин и кто из горничных их нынче причешет. Первин обратилась к Свагате:

— Долго ли она обычно спит?

— Очень недолго. Можем здесь подождать, когда она проснется, — сказала Свагата.

— Тогда и я подожду. — Арчена бросила на них суровый взгляд, будто опасаясь, что они снова войдут в спальню.

Первин это не устраивало. Она хотела задать Свагате несколько вопросов про Девани, но присутствие Арчены ее сковывало. Да и в любом случае задерживаться не стоило. Лучше всего снова вскочить в седло и вместе с Рамой — прямиком в охотничий домик. С другой стороны, если к моменту прибытия Колина ее здесь не будет, он разволнуется.

Первин достала блокнот, который захватила из своей комнаты. Прислонилась к мраморной колонне, открыла чистую страницу, проставила на ней дату.

— Что вы там пишете, еще одно частное письмо? — язвительно поинтересовалась Арчена.

Первин бросила на нее неприязненный взгляд.

— Нет, веду записи. Для себя.

Арчена покачала головой и вновь встала у самой двери в комнату махарани. Первин решила не обращать на фрейлину внимания — ей многое нужно было записать. Во-первых, то, что она узнала от Падмабаи про намерение Дживы Рао добраться до дворца дяди, второе — признание вдовствующей махарани, что она пыталась извести служанку, которая, по ее представлениям, была беременна от члена княжеской семьи. Собственных мыслей касательно Ванданы она решила не упоминать, поскольку они требовали проверки. Не было у нее пока и прямых доказательств того, что гибель Пратапа Рао стала результатом нечистой игры.

Первин углубилась в работу, и тут Свагата дотронулась до ее плеча. Лицо старшей горничной было перекошено от тревоги.

— Арчена, кажется, слышала, что княгиню рвет. Она вошла в комнату.

Первин взглянула на открытую дверь спальни в конце коридора; через миг оттуда долетел исступленный

крик.

— Ах, моя повелительница! Моя повелительница! Как же так! — причитала Арчена.

По всему коридору заскрипели двери, за которыми отдыхали фрейлины. Спальню вдовствующей махарани заполнили женщины.

Первин и Свагата тоже протолкнулись внутрь. Княгиня лежала на боку, возле лица — лужица рвоты. Лицо, и раньше красное, теперь побагровело.

— Раджмата, раджмата, — беспомощно повторяла Арчена. Потом она перевела глаза на Первин: — Раджмате совсем плохо!

Фрейлины теснились все ближе, чтобы посмотреть на махарани. Над их встревоженным бормотанием взмыл голос Свагаты:

— Возможно, это яд. Чоти-рани много раз говорила, что во дворце отравитель!

Первин охватила паника.

— Кто-нибудь, сбегайте за врачом!

— Лекарства у нас дает только жрец. Но он ушел в одну из деревень! — Бледное лицо Арчены сделалось совсем бескровным.

— Мемсагиб, вы говорили, с вами кто-то приехал? — припомнила Свагата.

Первин почти забыла про Раму и сейчас почувствовала колоссальное облегчение.

— Да! Может кто-нибудь за ним сбегать?

Женщины переглядывались, но никто не трогался с места.

— Вы не хотите ей помочь — лучше, если она умрет? — раздраженно выкрикнула Первин.

Арчена неловко произнесла:

— Это зенана. Женский мир. Даже в такой ситуации не дело приводить сюда мужчину без дозволения махарани. Своего жреца мы знаем. А этого человека — нет.

— Да он брамин и владеет аюрведой! Идем со мной, Свагата! — распорядилась Первин и вместе с горничной побежала вниз по крутой лестнице, едва не вывихнув лодыжку на повороте. Первин притормозила — еще не хватало покалечиться. Они миновали золотую дверь-джали, зашагали по бесконечным залам. Первин на ходу гадала, от чего ухудшилось состояние махарани: от естественных причин или от чего-то другого.

К воротам Первин добралась вспотевшая и запыхавшаяся. В первый момент она не увидела Раму. Потом подметила, что лошади помахивают хвостами: оказалось, он стоит между ними и гладит обеих.

— Рама, вы мне нужны! — позвала Первин.

Он с озадаченным видом шагнул ей навстречу.

— Вдовствующей махарани стало плохо. Вы должны ей помочь.

Лоб Рамы избороздили морщины.

— Как именно плохо? Возможно, у меня есть с собой какие-то травы — или можно что-то собрать.

— Я не знаю. Все произошло внезапно. Она отослала всех из комнаты, сказав, что устала. Потом ее вырвало, она побледнела. На голос и прикосновения не реагирует, пульс слабый. — Для наглядности Первин дотронулась до внутренней стороны собственного запястья, где стремительно пульсировала жилка.

Рама запустил руку в переметную сумку своей лошади, достал два пузырька и сказал:

— У меня есть мазь, с помощью которой можно вывести человека из забытья. Но кроме нее я в дорогу беру только снадобья от укусов змей, животных и насекомых.

Первин кивнула.

— Я все понимаю. Идемте скорее!

Рама покачал головой, глядя на запыленные сандалии.

— Как можно? Заходить в княжескую комнату в таком виде…

— За одежду и обувь не переживайте. Идемте, прошу вас! — От досады на глазах у Первин выступили слезы. Заставить Раму поступиться обычаем не получится — можно действовать лишь искренностью. — Вы спасли Колину жизнь. У вас дар от бога — и он явно хотел бы, чтобы вы ему послужили и спасли махарани!

Рама расстегнул несколько крючков на своей грубой холщовой рубахе — под ней обнаружилась священная нить, спускавшаяся от плеча к талии. Дворцовые слуги сразу поймут, что этот скромный на вид человек принадлежит к жреческой касте. Он заговорил — и в голосе звучали обычное спокойствие и сила:

— Первым делом я должен тщательно вымыться.

Горничные проводили его в ванную комнату в старом дворце, Первин же нетерпеливо дожидалась снаружи. Рама, явно смущенный такой роскошью, скрылся за дверью, изукрашенной узорами из золотых листьев. Первин поняла, что он никогда еще не бывал в настоящем дворце, и сама немало смутилась.

Наконец Рама вышел обратно: кожа влажная и отмытая до блеска. Он почистил одежду от пыли, смыл всю грязь с ног и шел босиком. Пока они торопливо шагали к комнате махарани, Первин вкратце пересказала, что с ней произошло.

— Надеюсь, я не расстроила ее своими словами. Но, помимо прочего, она при мне пила чай, а потом ее вырвало. Возможно, в чае было что-то…

— Я ее осмотрю, а потом снова поговорим.

Они вошли в коридор верхнего этажа зенаны, и тут Первин увидела, что княжна Падмабаи стоит — растерянно и совсем одна — у входа в бабушкину комнату. Заметив Первин, девочка бросилась ей навстречу.

— Что случилось? Раджмата заболела? Фрейлины меня внутрь не пускают!

— Мы пока не до конца поняли, что случилось. Раджкумари, я попрошу вас немного подождать, — стала уговаривать девочку Первин.

— Я княжна. Вы обязаны меня слушаться. Я хочу войти! — Она топнула ножкой, так же как топнул бы и ее брат.

Рама отвесил глубокий поклон и поднес ко лбу ладони с сомкнутыми пальцами. Произнес негромко:

— Поскольку вы — раджкумари, никто не сможет лучше вас помолиться за раджмату. Вы знаете, какое у нее любимое божество?

— Шива-разрушитель, — без запинки ответила Падмабаи. — И я знаю много молитв к Шиве-джи, меня раджмата научила. Она мне разрешала молиться и делать прасад в святилище у нее в гостиной.

Первин была очень признательна Раме за то, что он отвлек девочку.

— Тогда идите, пожалуйста, и помолитесь в святилище. Мы скоро к вам присоединимся.

Когда девочка ушла в гостиную, Первин поспешила в спальню, где лежала махарани, окруженная своими фрейлинами; они тихонько бормотали.

— Она не дышит! — завидев Первин и Раму, простонала Арчена.

— Подпустите его, — распорядилась Первин, вводя Раму в комнату прежде, чем ему успеют отказать.

Рама склонил голову, сложил ладони в намасте и, ступая по полу влажными ступнями, приблизился к ложу. Там он прежде всего простерся на полу, дотронулся до ног княгини. Все эти формальности казались в такой момент неуместными, однако Первин поняла, что на фрейлин и служанок они произведут должное впечатление.

Из спальни она выбежала минут двадцать назад, и если вид княгини и изменился, то только к худшему. Широкая грудь раньше стремительно вздымалась и опадала, теперь нет. Первин смотрела, как Рама взял княгиню за запястье, нащупывая пульс. На его изборожденном морщинами лице ничего не отразилось, и он не стал отвечать на вопросы по поводу самочувствия махарани, которые выкрикивали женщины.

Рама стянул до пояса шелковое покрывало, положил руку махарани на грудь, явно пытаясь понять, бьется ли сердце. Потом взглянул на Первин и покачал головой.

Пальцы Рамы скользнули к вискам махарани, Первин же попыталась успокоиться. Вспомнила, как Рама поддерживал в Колине жизнь с помощью местных растений. Наверняка и сейчас он сумеет сотворить чудо.

Рама посмотрел на Первин и сказал:

— Мы опоздали. Она покинула этот мир.

Первин склонила голову. Да, она считала раджмату женщиной надменной и безжалостной; кроме того, она, скорее всего, была убийцей. Да, смерть княгини ее потрясла. Но горевать по-настоящему у нее не получалось, потому что от вдовствующей махарани она не видела ни искры доброты ни к кому из окружающих. При этом ей было от всей души жаль женщину, которая при жизни познала столько страшных несчастий. Первин обвела глазами столпившихся в комнате фрейлин и служанок — они рыдали, рвали на себе волосы и сари. Они наверняка испытывают самые разные чувства, но все изображают безутешное горе. Все хотят сполна проявить свою преданность.

Первин покосилась на Раму: не исключено, что все это омовение он затеял лишь ради того, чтобы выгадать время. Если бы Рама не смог спасти махарани, его осудили бы за ошибки в лечении, могли даже и наказать и уж как минимум облили бы презрением.

Нет, сказала себе Первин. Рама — человек мужественный, безупречный. Не в его характере такие уловки.

Рама еще раз дотронулся до висков княгини, заглянул ей в уши, в нос. Выпростал из-под покрывала ее руку — что-то упало на пол с тихим звуком. Рама нагнулся и поднял маленькую золотую табакерку, украшенную молочного цвета лунным камнем.

— Что это? — спросил он у Свагаты, которая стояла ближе других.

Свагата утерла глаза.

— Похоже на табакерку ее мужа. Он ею постоянно пользовался. Я и не знала, что она ее сохранила.

Первин следила, как Рама кладет вещицу на тумбочку у кровати, — ей вспомнился портсигар Ванданы. Вандана сомневалась в том, что старая махарани курит, — но выяснилось, что она нюхала табак.

Рама очень аккуратно открыл табакерку, внутри обнаружились следы буровато-серого порошка.

— Несколько часов назад она попросила всех выйти, чтобы выпить чаю в одиночестве, — прошептала Арчена.

— Подайте мне, пожалуйста, чашку махарани, — попросил Рама.

— Вот. — Свагата указала на чашку на тумбочке.

Рама всмотрелся во внутренность чашки так, будто там содержались разгадки всех тайн. Потом взял правую руку махарани. На большом пальце и кончиках двух других бурели тусклые пятна.

— Вот, смотрите, — негромко произнес Рама. — На пальцах у нее тот же порошок. Судя по цвету кожи и слизистой носа, а также по вашим словам о том, что у нее было учащенное сердцебиение, — скорее всего, отравление датурой. Но от датуры за несколько минут не умирают. Она, видимо, начала принимать яд раньше и недавно проглотила еще одну дозу.

— С чаем все было в порядке. Его с нею вместе пили и другие. — Одна из фрейлин подошла поближе, в руке у нее было две чашки; руки дрожали так, что чашки дребезжали на блюдцах.

У Первин возникло множество вопросов, но задавать их она не спешила, чтобы не вызвать враждебности.

— Возможно, она добавила датуры только себе в чашку. Кто-нибудь раньше видел у нее эту табакерку?

Ответом стало молчание, но Первин заметила, что несколько женщин потупили глаза, будто боясь себя выдать. В конце концов Арчена сказала:

— Вчера, перед утренней молитвой, она попросила сводить ее в кладовую, где хранит ценности. Я сопроводила ее туда.

— И что она там взяла? — спросила Первин.

Арчена закрыла глаза, будто возвращаясь мыслями к тому моменту.

— Много всего. Кое-какие украшения, несколько шкатулок. Я все отнесла по ее указанию.

— В эту комнату? — Первин пыталась вообразить себе маршрут.

— Разумеется. — Фрейлина бросила на Первин досадливый взгляд.

Все это произошло прежде, чем Первин проснулась и села за специально приготовленный для нее завтрак. Она спросила:

— А что было потом?

— Мы пошли молиться в дворцовый храм.

— Прямиком? — уточнила Первин.

Арчена, будто только что вспомнив, сказала:

— Она велела сперва зайти на кухню. Необычная просьба, ведь мы не едим до молитвы, но она сказала, что хочет отдать повару какой-то подарок. Завела с ним разговор, а меня на это время услала.

У Первин зазвенело в ушах, она оперлась рукой о стену, чтобы не упасть. Вот доказательство того, на что намекала вдовствующая махарани: она собственными руками положила яд в пищу, которую Первин подали на завтрак. А сосуд с ядом оставила при себе и, скорее всего, потом тоже приняла дозу. Вопрос в том, что заставило ее свести счеты с жизнью: отчаяние после исчезновения Дживы Рао или нечто иное.

— Вам нехорошо? — спросила Свагата, встревоженно глядя на Первин. — Вы трогали этот порошок?

— Нет, — поспешно ответила Первин. — Но из соображений безопасности, а также чтобы сохранить улики для полицейских, чашку и табакерку махарани нужно убрать в надежное место до приезда врача. Куда их лучше положить?

— У Басу-сагиба есть сейф, — сказала Арчена.

Первин почти забыла про дворцового управляющего. Необходимо ему сообщить, что отравлениями во дворце занималась вдовствующая махарани, — иначе он еще начнет арестовывать слуг.

Первин открыла дверь и едва не сбила с ног княжну Падмабаи.

— Раджмате все еще плохо? — Глаза княжны казались неестественно большими на маленьком личике.

— Вы хорошо сделали, что помолились за нее. Я знаю, вы очень старались. Ваша бабушка… — Первин запнулась, ей не хотелось пугать ребенка. — Она заболела внезапно. Рама пытался ей помочь, но она к этому времени уже ушла.

— Ушла? — повторила девочка, переводя озадаченный взгляд с Первин на Раму. — Куда ушла?

— Ушла из этого мира, — мягко пояснила Первин. — Умерла.

— Как Бандар! — Падмабаи зарыдала. — Но так нечестно! Почему все меня бросают?

Первин не успела остановить девочку — та ринулась в спальню. Падмабаи рыдала, трясла бабушку, ожидая, что та откликнется. Фрейлины бросились было к ней, но Первин упреждающе подняла руку. Не нужно мешать последней встрече Падмабаи с бабушкой. Бабушка, сколько видела Первин, обращалась с девочкой резко, однако княжна явно ее любила.

Падмабаи прижалась лбом к бледной щеке бабушки. Потом шагнула назад, посмотрела на Первин. И тихо произнесла:

— В следующей жизни она будет бабочкой. Красно-белой, это мои любимые цвета. И будет порхать со мной рядом в саду.

— Обязательно. — Слова девочки тронули Первин. В индуизме каждому дается следующая попытка, возможность вернуться к жизни в ином воплощении. Бабочка казалась подходящей метафорой для раджматы, которая когда-то очень любила праздники, но не любила удаляться от места своего обитания. — Ей будет очень хорошо в таком облике.

— Ай[43] сказала мне, что Пратап Рао стал ветром, который ревет по ночам. Так он говорит нам, что все у него хорошо. Ну а Вагх? — Голос дрогнул, когда девочка произносила прозвище брата — так его называли лишь члены правящей семьи. — Он когда-нибудь вернется или я теперь совсем одна?

— Одна вы точно не останетесь. Никому неведома воля божества, но мы сделаем все, чтобы найти их обоих. — Первин договорила и заметила, что Рама одобрительно кивнул. То, что он готов ей содействовать, сильно ее приободрило.

— Да, обоих. — Падмабаи вытерла глаза. — Мне плохо без ай. Где она?

Княжна использовала просторечное слово, означающее на маратхи «мама». Это очень тронуло Первин. Отставив церемонии, она протянула девочке руку.

— Поедем ее искать. Я вас посажу на свою лошадь, будет как в сказке.

Чуть помедлив, Падмабаи взяла руку Первин. Подняла на нее глаза и сказала:

— А когда ай и Вагх нас увидят, они нас похвалят!

23. В охотничьем домике

Первин попросила мистера Басу, Арчену и Свагату проводить их с Падмабаи до главных ворот. Хотелось убедиться: никто не заподозрит, что княжну увозят против ее воли. Кроме того, и Падмабаи увидит, что люди, которым небезразлична ее судьба, помашут ей вслед. Не сказала им Первин одного: существует призрачная возможность, что Падмабаи больше не вернется во дворец — в случае, если Мирабаи уже нет в живых. В этом случае Первин и Колин станут официальными опекунами княжны.

Первин знала об этом в силу существования юридического прецедента. Корнелия Сорабджи, первая женщина-юрист в истории Индии, была назначена опекуном нескольких осиротевших князей и княжон. Впрочем, хотя Первин и привязалась к девочке, брать на себя обязанности по полноценной опеке ей совсем не хотелось. Она вдохнула поглубже и напомнила себе: не думай про невзгоды, пока они не настали. Скоро она вернется в Бомбей к письменному столу, заваленному скучными контрактами, и отец снова будет зудеть ей в ухо.

Первин сосредоточилась на происходящем: они прошли через залы старого дворца, пересекли двор, миновали лабиринт коридоров, постепенно делавшихся знакомыми. Вышли за ворота — лошадей напоили, они были готовы к новой дороге.

— Этот документ нужно передать Колину Сандрингему, когда он здесь появится, — сказала Первин, протягивая своим сопровождающим конверт с дворцовым гербом, в который она положила исписанные листы, вырванные из блокнота. — Здесь сказано, что князь может находиться в двух местах: в лесу неподалеку от охотничьего домика и поблизости от дворца князя Сварупа.

— Понятно, — сказал мистер Басу, крутя конверт в пальцах.

— И еще: ведь вы как дворцовый управляющий уполномочены выпустить Читру из тюрьмы? Мы с княжной желаем до отъезда ее видеть.

— Да, уполномочен. И прошу Арчену привести ее сюда. — Наставник посмотрел на Арчену, она в первый момент вроде бы заартачилась, но потом передернула плечами и медленным шагом пошла через ворота в сторону старого дворца.

Мистер Басу сказал, глядя ей вслед:

— Она была ближайшей подругой вдовствующей махарани. И будет тосковать по ней сильнее других.

Первин вспомнила, как вскрикнула Арчена, поняв, что махарани плохо, — при этом она по непонятной причине сопротивлялась приходу врача.

— Возможно, Арчена и знала все ее тайны, но в конечном итоге я не уверена, что она очень хотела, чтобы махарани выжила.

— Кому ведом долг, тому ведом и страх, — изрек мистер Басу, потирая подслеповатые глаза. — Уж кому знать, как не мне, учившему детей.

— Три поколения детей. Чего вы только не навидались, — произнесла Первин с сочувствием.

— Да.

— Я не спросила вас про одного человека, отсюда, из дворца, с которым у махараджи Махендры Рао были особо дружеские отношения.

— Про какого человека? — рассеянно переспросил наставник.

Первин напомнила себе, что нужно быть осмотрительной и ничем не выдать своих подозрений касательно того, что танцовщица еще жива.

— Про танцовщицу по имени Девани. Которую изгнали по требованию вдовствующей махарани.

Наставник выразительно воздел палец.

— Она уехала, а потом вернулась.

— Вы о чем? — озадаченно спросила Первин.

— Во времена правления махараджи Мохана Рао Девани уехала в родную деревню — ей полагался отпуск. Месяц прошел — она не вернулась. Мы все сочли, что она решила покинуть дворец. Была она совсем молодой, лет четырнадцати, и, безусловно, лучшей из всех танцовщиц. Махараджа Мохан Рао послал за ней вестника, ее уговорили вернуться.

Первин посмотрела на Свагату.

— Я чего-то не понимаю. Раджмата сказала, что ее отослали навсегда.

— Она некоторое время отсутствовала, но потом вернулась, как вот говорит Басу-сагиб, — вставила Свагата. — А потом, перед свадьбой махараджи Махендры Рао, уехала опять и больше не появлялась.

— Совершенно верно, — подтвердил мистер Басу. — В 1905 году. Она могла помешать его помолвке.

Именно это Первин и слышала от Читры. Ей хотелось задать еще один вопрос, но тут появилась Падмабаи. За ней следовал Ганесан.

— Осторожно, близко не подходите! — крикнула Первин, испугавшись, что лошадь лягнет княжну.

— Так Рама-джи же смотрит за лошадями! — откликнулась Падмабаи. — Вот только их всего две. Которая моя?

Первин подошла ближе.

— Мы вместе поедем на маленькой, в яблоках. Зовут ее Рани.

— Ух ты! Так она королева?

— Для вас только все лучшее, раджкумари! — улыбнулась Первин.

— Мама хочет, чтобы я научилась ездить верхом, — сказала девочка и доверчиво взглянула на Первин. — А раджмата говорила, не надо. Потому что я могу упасть и переломать кости.

— Я посажу вас с собой рядом. И вы ни за что не упадете, — пообещала Первин, втайне надеясь, что так оно и будет.

Тут подбежала Читра, шлепая задниками сандалий по камням. Свагата раскрыла объятия. Туда девушка и устремилась.

То было счастливое воссоединение. Глядя на мать и дочь, Первин беззвучно молилась за то, чтобы и Падмабаи довелось испытать то же самое.

— Благодарю вас! — Читра оторвалась от матери и простерлась на земле перед Первин. — Князь и раджмата сказали, меня нужно заточить в тюрьму, потому что я враг Сатапура!

— Вы очень отважно себя вели, Читра. Встаньте, прошу вас! — Первин смущало, что с ней обращаются как с повелительницей.

Читра вскочила и тут же спросила:

— Правда, что раджмата скончалась?

— Да, на моих глазах. Похоже, речь идет о самоубийстве… а это грех, — угрюмо ответила Свагата.

Первин ждала, что Читра будет шокирована, но на лице ее показалась улыбка.

— Да что ж ты так! — укорила дочку Свагата. — Что, как ты думаешь, нас ждет, если не останется ни одной княгини и некому будет прислуживать? Нас отправят в поля, как крестьянок!

— А вот и нет. Потому что чоти-рани теперь станет раджматой! — Глаза Читры блеснули. — Она моя хозяйка, и я теперь буду старшей горничной!

— Не забывай, что я твоя мать! — нахмурилась Свагата.

— Сейчас не время ссориться. — Первин было совсем не по душе, что служанки борются за власть столь же непримиримо, как и правительницы. Она повернулась к дворцовому управляющему и сказала: — Басу-сагиб, попрошу вас организовать все необходимое для проведения погребальной церемонии.

— Что могу, предприму, но речь идет о государственном деле. И ничего не состоится до прибытия князя Сварупа. Обряд над матерью положено совершить сыну. — Мистер Басу говорил уверенно, как будто бы вновь оказался на знакомой территории.

Рама подвел Рани к мраморной глыбе — специальной подставке, чтобы садиться в седло, — и Первин поставила ногу в стремя. Читра подняла княжну и усадила на луку. Первин сняла кашемировую шаль и надежно привязала к себе девочку.

— Я знаю, что вам необходимо взять с собой Падмабаи, но Ганесана не отгонишь. Что делать? — Читра тревожно взглянула на Первин.

Пес кругами ходил вокруг лошади, смотрел вверх, на княжну, и лаял.

— Надеюсь, он не станет кусать лошадь за ноги! — высказала свою тревогу Первин.

— Лошадь он не тронет. Просто хочет вас сопровождать, — пояснила Свагата, опуская ладонь дочери на плечо — она явно простила той хвастливые слова, вырвавшиеся несколькими минутами раньше.

Первин знала, что вообще-то должна бы чувствовать облегчение. Путлабаи более не сможет отравлять жизнь своим родным. Ее сын Сваруп — человек неприятный, но ничто не говорит о том, что он мог похитить Дживу Рао. Пора бы отбросить мрачные мысли и сосредоточиться на другом — как лучше всего отыскать Дживу Рао. Первин взяла повод в руку и осведомилась у обитателей дворца:

— А Ганесану хватит сил бежать за нами много километров?

— Еще бы! Он же даже на охоту ходил! — ответил мистер Басу, медленно продвигавшийся в ее сторону.

Причин не брать собаку не было. Первин посмотрела сверху вниз на Читру:

— Принесите, пожалуйста, веревку и привяжите к ошейнику. Ее возьмет Падмабаи — тогда пес будет знать, что он сопровождает ее, а не гонится за нами.

Читра быстро отдала распоряжение мальчикам, охранявшим дворец, и младший тут же убежал за веревкой.

— Ганесан с нами побежит? — шепелявя от радости спросила Падмабаи.

Первин обрадовалась возможности ее приободрить.

— Конечно. А вы знаете, что в гостевом доме у Ганесана есть братец-пес?

— Братец-пес, — с явным уважением повторила девочка. — Младший или старший?

— Это вам самой придется решать. Он такого же размера, вот только не такой чистый. Но я уверена, что они очень обрадуются встрече. — Это было далеко идущее замечание. Первин решила, что после визита в охотничий домик заберет девочку в гостевой дом, там безопаснее.

— Как было бы здорово увидеть братца-пса! — Падмабаи стукнула Рани пятками по бокам, и Первин пришлось поспешно натянуть повод, чтобы лошадка не тронулась с места.

Появился мальчик с веревкой, Рама помог превратить ее в поводок и привязать к украшенному самоцветами ошейнику Ганесана.

— Он за вами побежит, даже если княжна выпустит поводок! — сказала Читра. А потом добавила, бросив на Первин серьезный взгляд: — Я буду молиться и Шиве-джи, и Араньяни, чтобы вы отыскали молодого махараджу и любимую мою махарани. Наконец-то она сможет править в зенане.

Первин понимала: Читра имеет в виду, что Мирабаи теперь станет главной над всеми женщинами, — вот только велика была вероятность того, что молодая махарани полностью изменит свой образ жизни, ведь она больше не обязана подчиняться свекрови. Нужно было учитывать и еще одну вещь. Женщинам и раньше доводилось править княжествами и королевствами. Сможет ли Мирабаи стать регентом? Агентство, безусловно, должно рассмотреть этот вариант.

Рама одним махом вскочил в седло и жестом поторопил Первин:

— Нужно ехать, пока солнце не село.

— Скоро увидимся, — с уверенностью сказала Первин Читре. — А если с возвращением детей возникнет задержка, я пришлю во дворец письмо.

— Рама-джи, скажи, далеко еще? — поинтересовалась Падмабаи вскоре после того, как они отъехали от дворца.

— Еще полчаса, — ответил Рама. — Недолго.

Падмабаи запрыгала в седле.

— А мне скучно!

— Вы же увидели мир! Как это может быть скучно? — Первин понимала, что голос ее звучит натянуто. Падмабаи, похоже, успела забыть, что они едут по серьезному делу. Сказать заранее, обнаружат ли они в охотничьем домике Дживу Рао или Мирабаи, было невозможно. Если Мирабаи нашла сына, но на нее накатила меланхолия, она могла посадить его на свою лошадь, как вот Первин посадила княжну. А поскольку махарани была резко против предложения Первин оставить мальчика в Индии, она может и не вернуться.

Или, допустим, Мирабаи не найдет Дживу Рао и решит покончить с собой. Свагата сказала, что самоубийство — грех, однако запрещенный законом обычай сати — самоубийства вдовы после смерти мужа — все еще был в ходу в сельской местности. Нетрудно себе представить, что склонная к меланхолии женщина может свести счеты с жизнью после гибели мужа и двух сыновей на протяжении всего лишь двух лет. Не каждый справится с таким горем.

— А где этот домик? — заныла Падмабаи, дергая Ганесана за поводок.

— Вон там, впереди, — не вполне честно ответила Первин. — И аккуратнее с поводком, не выроните его!

— Я хочу слезть. Эту лошадь все время качает! — пожаловалась княжна.

Первин попыталась ее отвлечь.

— Посмотрите вон на тот баньян. Давайте посчитаем, сколько баньянов нам встретится по дороге.

Но эта попытка развлечь княжну провалилась. Первин обескураженно посмотрела на Раму, девочка же продолжала ныть.

— Не переживайте, — сказал Рама, который уверенно скакал рядом. — До охотничьего домика недалеко, там она поест и успокоится.

Первин сомневалась, что ребенок может успокоиться после того, как увидел труп собственной бабушки.

— Там, в домике, живут очень добрые люди. Они обрадуются приезду княжны Падмабаи.

— Нет! — поправил ее Рама. — Они испугаются, ведь смотреть на княжну непочтительно.

— Даже на такую маленькую? — изумилась Первин.

— Да. Ее придется скрывать.

Первин решила последовать совету Рамы, они оба спешились у ручейка, который из охотничьего домика еще не просматривался. Первин отпустила лошадей напиться вволю, а Рама пошел вперед выспросить о махарадже, а заодно пообещал Падмабаи, что принесет ей поесть. Первин смотрела, как княжна носится вокруг, с интересом разглядывая стрекоз, жуков и птиц.

— А дядюшка Крыс приплывет к нам на своей лодке? — спросила Падмабаи.

— Вряд ли. Он же в Англии!

— Жалко. Где можно сделать су-су?

Первин не продумала заранее, как будет отправлять естественные княжеские нужды. Извиняющимся тоном она объяснила:

— Здесь нет специальной комнатки, как у вас во

дворце.

Падмабаи переминалась с ноги на ногу.

— А стульчика, как у раджматы, здесь тоже нет?

— Мы с вами зайдем за дерево. В лесу можно, никто не увидит.

— Пусть и Ганесан с нами.

Первин сперва убедилась, что лошади крепко привязаны, а потом повела Падмабаи за куст.

— А где Рама? Он сказал, что принесет мне поесть, — продолжила девочка, когда они вернулись.

Первин взглянула на наручные часики.

— Он ушел десять минут назад. Видимо, ждет, пока приготовят еду. У них там очень вкусные роти.

— Я есть хочу! — Падмабаи топнула ножкой, и Ганесан глухо заворчал.

Прошло двадцать пять минут, а Рама так и не вернулся. Первин стала просчитывать разные сценарии. Например, случился какой-то важный разговор, касающийся махараджи. Ей очень хотелось подойти к домику поближе и поискать Дживу Рао, но страшно было вести туда княжну — она помнила, чтó Рама сказал о том, как здесь уважают пурду.

Первин села на траву и перевела взгляд на Рани. Лошадка смотрела на нее без всякого выражения, будто пытаясь сказать, что тоже не понимает, куда подевался Рама. Рани переступала с ноги на ногу, кашемировая шаль, перекинутая через седло, шевелилась. Первин посмотрела на нее новыми глазами. Можно завернуть княжну в ткань. Это обеспечит ей невидимость — но не напугается ли ребенок?

Первин вскочила, сдернула шаль с седла. Усмехнулась, накинула красную ткань на девочку.

— Ну вы и красавица!

— Аанх мичоли! — выкрикнула Падмабаи.

Она решила, что Первин хочет поиграть в жмурки.

— Для жмурок у нас игроков маловато, — сказала Первин. — Мы будем играть в другую игру. Идите за мной, очень тихо. И Ганесана тоже возьмем.

Первин двинулась к домику, по дороге кивнула нескольким крестьянам, стоявшим поблизости. Она старательно делала вид, что медленно вышагивать по тропинке, ведя за руку девочку, закутанную в шаль, и собаку на поводке, — самое что ни на есть обычное дело.

— Мы ищем своего проводника, — обратилась она к седоволосому мужчине, которому раньше заплатила за пшеничную роти. На круглой решетке у него пеклась лепешка.

— А это кто? — спросил мужчина, переворачивая кружок теста. — Молодая невеста?

Его, видимо, запутал красный цвет шали.

— Нет. Ребенок, которого мне доверили охранять.

Мужчина покачал головой.

— Кто это? Я должен знать.

Первин сообразила: а ведь закутанную княжну могут принять за пропавшего махараджу.

— Нет-нет, это не махараджа.

— Это я! — радостно сообщила Падмабаи.

Первин тихо пояснила:

— Это княжна, я укутала ее из соображений приличия.

Услышав ее слова, Падмабаи скинула шаль и с улыбкой огляделась.

— Пахнет вкусной роти!

Мужчина застонал, закрыл глаза руками.

— Я ничего не видел!

— Вы не могли бы снова накинуть шаль на голову? Вы ничего плохого не сделали, просто люди здесь считают, что смотреть на вас нехорошо, — принялась уговаривать девочку Первин.

— Вы же без шали, вот и я не хочу, — заявила Падмабаи.

Первин с удовольствием поговорила бы с ней о том, что права женщины зависят от ее статуса, вероисповедания и семейных обычаев, но сейчас явно было не время. Не глядя на княжну, Первин обратилась к собеседнику — тот отступал в сторону.

— Бхайя, подождите, пожалуйста. Мне нужно найти нашего проводника. Он к вам не подходил, не просил еды?

Мужчина остановился, но оборачиваться не стал.

— Я его видел, а потом вышел князь и заговорил с ним.

— Какой князь? — При мысли о махарадже в груди у нее затеплилась надежда.

— Князь Сваруп. И он сильно разгневан.

— И где они теперь? — Первин прикидывала: князь мог отказаться ехать с Колином в Пуну, заподозрив, что она замыслила какую-то хитрость. Она огляделась — лошади нигде не было видно.

— Они уехали. — Собеседник ее неопределенно махнул рукой в сторону леса за домиком.

Первин стало не по себе. Почему Рама их бросил? Причиной мог стать только приказ князя.

Ганесан, почувствовав ее смятение. заскулил.

— Бедненький Ганесан, — сказала Падмабаи, глядя на пса. — Он тоже хочет кушать!

Изготовитель роти склонил голову:

— Я пеку простые лепешки. Не умею я готовить то, что подойдет для княжны.

— У вас очень вкусные роти, а княжну нужно накормить. — Первин хотела было продолжить, но тут увидела, что Падмабаи выпустила поводок. Пес сразу же затрусил к лесу.

— Ганесан! Назад! — выкрикнула Падмабаи, но пес не обратил на нее никакого внимания, только перешел с трусцы на бег.

— Наверное, учуял какое-то животное, — предположила Первин. И добавила, увидев испуг в глазах у девочки: — Скоро вернется.

— А если там леопард или тигр? Они его съедят.

Первин ответила, стараясь говорить уверенно:

— Нет, не съедят.

— Съели же моего другого брата!

Первин открыла рот, чтобы успокоить девочку, но та со всех ног бросилась вслед за собакой.

— Вернитесь, поешьте роти! — закричала Первин, понимая, что это не поможет.

Падмабаи не хотела, чтобы ко всем ее утратам добавился еще и пес.

Запахло гарью — лепешка на решетке почернела. Мужчина бросил еду и убежал в домик. Вот и хорошо. Хоть приведет помощь.

Первин подхватила подол сари и бросилась в погоню за Падмабаи.

Девочка не успела скрыться из виду, нагнать ее, в общем, не составляло труда. Но княжна не собиралась ни оглядываться, ни останавливаться. Она упорно бежала за дворцовым псом, который трусил впереди, не слишком быстро, но так, чтобы Падмабаи не могла схватить поводок. Первин, которой пришлось вслед за ними свернуть с тропы и углубиться в лес, тревожилась все больше. Рама не узнает, куда они подевались, да и занимаются они совсем не тем, чем нужно, то есть не поисками махараджи.

Падмабаи бежала без остановки, а потом вдруг споткнулась и упала. У Первин появилась возможность резко сократить расстояние. Она подняла девочку и увидела у нее на ноге небольшой, но перепачканный грязью порез.

— Кровь идет! — захныкала Падмабаи.

— Ничего страшного, — успокоила ее Первин. — Главное — промыть ранку. Пойдемте обратно.

— Нет! — заявила княжна, вытирая глаза грязными кулачками. — Нужно поймать Ганесана.

— У вас такой славный голосок. Позовите его, — предложила Первин.

— Он слушается только ай и Адитью. — Девочка встала с земли. — Давайте быстрее!

Здесь, вдали от тропы, все вокруг казалось одинаковым: железные деревья с корявыми зловещими ветками, переплетение ползучих растений на земле, сломанные сучья.

Здесь, вне тропы, не разглядишь ни змей, ни других опасностей. Первин хотелось все это сказать Падмабаи, но какой смысл? Девочка твердо решила спасти свою собаку от неведомой опасности. Выяснилось, что она гораздо храбрее, чем Первин думала раньше.

Первин от испуга забыла правила:

— Падмабаи, вы не должны…

— Нет! — Девочка побежала стремительнее прежнего — удивительно, что она на такое способна. Ганесан остановился и позволил хозяйке догнать его, подобрать поводок. А потом потрусил дальше, потянул ее за собой.

Первин совсем запыхалась, а девочка с собакой все больше ее опережали. Пока княжна бежала сама, держать темп было нетрудно, но теперь сильный пес тащил ее куда стремительнее, чем можно было предположить. Помимо всего прочего, в лесу было сумеречно. Сквозь пятнистые черно-зеленые кроны с трудом удавалось разглядеть подвижное белое пятнышко — нарядное платьице Падмабаи с кружевной отделкой.

А потом девочка вдруг резко свернула вправо, Первин по мере сил прибавила скорость, но зелень здесь росла гуще — она больше уже не видела княжну. Впереди замаячила невысокая постройка странной формы. Башенка с зарешеченным окном на уровне земли. На крыше — встроенная скамья.

Наверное, это та самая охотничья башня, которую она заметила на пути во дворец? Первин побежала к башне в надежде, что Падмабаи заинтересуется и зайдет внутрь. Хотя бы окажется в замкнутом пространстве — и какое облегчение сбавить темп. Не привыкла Первин к бегу.

Пес трижды отрывисто взлаял, Первин насторожилась. Лай не угрожающий, скорее радостное приветствие, подумала Первин и зашагала стремительнее.

Она заглянула внутрь сквозь арочный проем метра полтора в высоту. Места там было как раз для лестницы-стремянки в самой середине. Первин сообразила, что по ней охотники поднимались наверх, на крышу, оттуда и стреляли.

Чтобы пройти внутрь, пришлось нагнуться — и тут же вернулись все те тревоги, которые она ощутила несколько часов назад, когда входила в зенану. Но никто там ее с ножом не дожидался. Войдя в тесное помещение, она увидела, что Ганесан стоит на задних лапах, вскинув передние на плечи невысокого человечка.

— Он грязнущий. Скажите, чтобы слез!

Этот повелительный голос она бы ни с чем не перепутала.

— Махараджа, а я вас повсюду искала! Ганесан, отойди! — выкрикнула Первин, подражая тону Мирабаи.

Пес послушно опустился на землю. Нарядный камзольчик и штанишки князя Дживы Рао были все в грязи, кудряшки стояли торчком. Увидев Первин, он изменился в лице.

— Не забирайте меня! — выкрикнул он.

— Я никуда вас не заберу, если вы сами этого не захотите. — Первин чувствовала, что вот-вот расплачется. — Мне очень жаль, что вы так волновались. И я рада, что Ганесан привел меня к вам!

— Это я его нашла! — похвасталась Падмабаи. Она спряталась брату за спину и гладила пса.

— А мама ваша где? — с надеждой спросила Первин. — Махараджа, она здесь, с вами?

Ответить князь не успел — раздался пронзительный свист. Ганесан насторожил уши, резко развернулся. Человек в индусском костюме для верховой езды, с кобурой на поясе, нагнулся, чтобы войти в башню. Первин сложила ладони в почтительном намасте, но слова приветствия замерли у нее на губах.

То была не махарани Мирабаи и не Родерик Эймс. В башню вступил мужчина почти того же роста, что и князь Сваруп, с таким же крючковатым носом и копной темных волос. Но то был не дядя детей.

А придворный шут.

24. Суровая судьба

Ганесан предсказуемо кинулся к нему, начал ластиться. Первин же очень смутил изменившийся облик Адитьи. Увидев его в таком наряде, она вдруг поняла, что и телосложением, и мастью он очень похож на Сварупа. У Адитьи были такие же золотисто-карие глаза, как и у Дживы Рао. Как она не заметила этого сходства, при том что не раз беседовала с ним во дворце? Видимо, понятия об иерархии затмили в ее глазах очевидное.

Адитья улыбнулся, но выражение лица у него было недружелюбное.

— Почему вы здесь? Вы должны были уехать в Пуну.

— А, вот вам что сказали? — уклонилась от ответа Первин. Она заметила в кобуре пистолет и не хотела утратить контроль над ситуацией.

Джива Рао с мольбой взглянул на шута.

— Адитья-ерда, только не дай ей меня отсюда забрать!

— Не бойтесь, — ответил Адитья. — Никуда она не заберет ни вас, ни вашу сестру. Вы останетесь со мной навсегда.

Резкость его тона Первин совсем не понравилась. Она твердо произнесла:

— Дети, моя обязанность — обеспечить вашу безопасность и вернуть вас домой. Адитья, нам многое нужно обсудить, но первым делом мы должны обеспечить воссоединение детей с матерью.

— А ты знал, что ай уехала? — обратилась Падмабаи к брату. — И раджмата умерла.

Джива Рао застыл.

— Что?

— Очень печально, что ваша бабушка скончалась, — заговорила Первин, видя, как ошарашен маленький князь. — Мы будем искать вашу маму, как вот искали вас…

— Да вы его и не искали, — холодно вставил Адитья. — Это я его поймал несколько часов назад.

Первин отметила, какой непочтительный глагол употребил Адитья. Глаза Дживы Рао слегка увлажнились — трудно было понять, что тому виной, дурные вести или странное поведение шута. Если тот обнаружил князя уже несколько часов назад, почему не сообщил об этом никому в охотничьем домике?

Ганесан залаял, шут резко щелкнул его по морде. Стало ясно, что единственный их потенциальный союзник теперь подчиняется Адитье. Первин не знала, каким командам нападения Мирабаи научила пса; да даже если она и догадается, Ганесан явно не станет ее слушать.

Первин осмотрела помещение, пытаясь сообразить, чем шут и князь занимались до ее появления. Комнатка была тесной и почти пустой: лишь несколько незажженных фонарей, кувшин воды, два складных стула с холщовыми сиденьями — на них вышит герб Сатапура — и резной деревянный комод. В центре стояла жаровня, угли на ней почти догорели. Первин представила себе сцену охоты: один из князей со своим оруженосцем мог здесь передохнуть, выпить чаю, дожидаясь появления крупной кошки, которую можно разглядеть в окно. Тогда князь поднялся бы по лестнице наверх, оттуда бы и выстрелил.

Взгляд ее привлекла какая-то вещица, стоявшая на комоде, — она блеснула в полумраке. Золотая табакерка: блеск бриллиантов, алый растительный узор. Где-то она ее уже видела — может, во дворце? Возможно, шут ее украл.

Табакерка была почти той же формы, что и у покойной махарани. Первин подошла поближе, чтобы вглядеться, поняла, что табакерка скорее напоминает портсигар. И тут она вспомнила, как Вандана похвалялась этим портсигаром в гостевом доме, как потом раскладывала на столе у себя дома другие портсигары, которые купила у Картье.

Когда Адитья прибыл в гостевой дом, Первин учуяла легкий запах дыма.

Вопрос не в том, виделся ли он с Ванданой, а в чем была цель их встречи.

— Вы куда смотрите? — резко поинтересовался Адитья.

— Никуда! Тут тесновато, но довольно уютно. — Главное — не дать ему понять, как ее потряс этот портсигар. Ей нужно одно — выйти отсюда невредимой вместе с детьми. Оказаться подальше от Адитьи, а уж там она сложит вместе фрагменты головоломки.

— Кто рассказал вам про эту башню? — требовательно спросил Адитья.

— Мне на нее указали носильщики, — ответила Первин. — Но вчетвером нам тут тесновато. Позвольте, я уведу детей, тем более что они проголодались.

Он решительнее прежнего преградил путь к выходу. Сложил руки на груди и вымолвил:

— Нет.

— А почему ты такой злой? — обиженно посмотрела на него Падмабаи.

— А что бы вы желали услышать, княжна? — Глаза шута странно блеснули. Первин почувствовала, как мурашки побежали по коже.

Джива Рао сел, прислонившись к стене и обхватив колени руками. Сжался в комочек. Первин пыталась понять, что произошло между махараджей и Адитьей до ее появления. Как будто поняв, как мальчик напуган, Ганесан подбежал поближе и лег с ним рядом, но Джива Рао не разжал рук.

— Адитья-ерда, не надо сердиться, — сказала Падмабаи: она, похоже, еще не ощутила той недвижно свернувшейся в кольцо опасности, которую уже почувствовали Джива Рао и Первин. Потом девочка влезла на складной стул и потребовала: — Пока несут чай, расскажи мне историю.

Адитья бросил на нее взгляд, в котором читалось копившееся годами раздражение. Потом глянул на Первин и цинично закатил глаза.

— Ладно, чего бы и не рассказать им историю. Моя история покажется вам интереснее всех ваших «Ветров в ивах». Махараджа, не соизволите сесть на стул рядом с сестрой?

Приглашение прозвучало учтиво, но Первин было не отделаться от мысли, что детей ждет что-то страшное. Наверное, рассказ будет полон всяческих горестей и обличительных тирад в адрес княжеской семьи. Джива Рао поднялся и пересел на стул рядом с Падмабаи; Первин спросила:

— Может, послушаем «Панчантантру» или притчиджатаки?

— Нет, нет, нет! Первин-сагиб, книги и вы нам можете почитать! — взрослым голосом заговорила Падмабаи. — А шуту положено рассказывать нам истории, которых нет в книгах.

Адитья грациозно раскинул руки и слегка поклонился.

— Как пожелаете, любезная княжна.

Первин стояла неподвижно — от этих придворных манер на нее накатывал все больший ужас.

— Две осени тому назад, когда прекратились дожди и дороги подсохли настолько, что по ним смогла проехать почтовая повозка, почтальоны привезли мне письмо, — начал Адитья. — Имя свое на конверте я прочитать смог, а кроме этого почти ничего.

— Это потому, что ты пока не научился читать! — широко улыбнулась Падмабаи.

Первин вздрогнула, испугавшись, что Адитья отреагирует неадекватно на снисходительность княжны. Но он лишь подмигнул девочке и продолжил все тем же фальшиво любезным тоном:

— Да, ведь я не такой богатый, как вы. Меня в девять лет отправили работать во дворец.

Шуту было двадцать четыре года, выходит, родился он примерно в 1897-м. Махараджа Махендра Рао появился на свет в 1879-м, так что именно он мог быть тем высокородным отцом, от которого Адитья унаследовал свои золотисто-карие глаза. А вот муж покойной махарани, махараджа Мохан Рао, на момент его рождения уже достиг зрелости. И ведь мистер Басу говорил, что, еще будучи подростком, танцовщица куда-то исчезла на несколько месяцев. Первин готова была спорить на что угодно, что исчезновение это пришлось на период между 1896 и 1897 годами.

В эти лихорадочные подсчеты ворвался голос Адитьи:

— Ну а теперь догадайтесь. Кто мог прислать мне письмо, если всем известно, что я неграмотный?

— Кто-то, кто тебя не знает! — сообразила Падмабаи. — А как ты выяснил, что там написано?

— Попросил Пратика прочитать мне письмо. А сказано там было, что, если в определенный день я приеду на ипподром в Пуну, меня там будет ждать богатый подарок.

— И что ты сделал? — Падмабаи нетерпеливо застучала ножками по земляному полу.

— Поездку на ипподром мне удалось устроить без труда, потому что, как вы знаете, мне всегда позволяли путешествовать и привозить раджмате свежие сплетни. — Он многозначительно глянул на Первин, та выдавила на лицо улыбку. Нельзя показывать, как ей страшно.

— И что за подарок? — настороженно поинтересовался Джива Рао.

— Очень красивая дама вручила мне пачку рупий. Я спросил, кто она такая и зачем так поступает. И тут она призналась, что она моя мама! Я ужасно удивился. Всем известно, что я вырос в деревне, в семье шута. Так вот, дама эта попросила его меня вырастить, пока сама она работала.

Падмабаи просияла.

— А где работала такая замечательная мама? Она была красавицей юристкой, как Первин-мемсагиб?

Первин понравилось, что, в понимании Падмабаи, существовал целый мир женщин-юристок, а вот то, что девочка назвала ее красавицей, она сочла нелепым. Сама-то она уж всяко не видела в себе никакой красоты: руки перепачканы, к юбке для верховой езды прилипли листья и сучки.

— Вот какая у нее была работа. — Шут округлил руки, изображая исполнительницу классических индийских танцев. — Некоторое время она танцевала в том самом дворце, который вы так хорошо знаете, для всех приезжавших в гости махараджей. А потом, вместо того чтобы забрать меня из деревни, как поступила бы хорошая добрая женщина, она уехала во Францию и Швейцарию. И на ипподром мама меня позвала затем, чтобы попросить прощения и сказать, что никогда про меня не забывала. А еще — если бы все пошло как надо, я стал бы махараджей.

— Она была танцовщицей, а ты бы стал махараджей! — Падмабаи захлопала в ладоши, явно не понимая скрытого смысла этих слов. — Какая хорошая история! Только слишком короткая.

Первин заметила, как Джива Рао бросил быстрый взгляд на дверь. Дождалась возможности встретиться с ним глазами, потом ободряюще кивнула. Если понадобится, она бросится шуту наперерез. Но когда Джива Рао начал медленно вставать со стула, шут тут же глянул в его сторону.

— Сидите. Это еще не конец истории.

— А, он теперь расскажет нам про свой дворец! — обрадовалась Падмабаи.

Князь Джива Рао неловко присел на краешек стула и презрительно посмотрел на сестру:

— Ты совсем глупая? Не понимаешь, что он говорит не про какое-то другое место? Он хочет править Сатапуром вместо меня!

— А вы умнее, чем о вас говорят! — Голос шута так и сочился сарказмом.

Первин почувствовала, как виски взмокли от пота. Ей очень хотелось избежать конфронтации.

Падмабаи затрясла головой, так что косички запрыгали.

— Но наш махараджа — Вагх.

— Будет им… если не произойдет несчастного случая. — Шут умолк, сверля взглядом то Дживу Рао, который сердито сжал губы, то Падмабаи, на лице у которой отражалось одно лишь смятение. — Дети мои дорогие, вы забыли про своего покойного старшего брата!

— Не будем об этом! — взмолилась Первин, увидев, как глаза княжны затуманились от слез.

— Это случилось неподалеку, — с непонятной улыбкой продолжал Адитья, и Первин почувствовала, как у нее холодеет внутри. Неуместно говорить о смерти с улыбкой. — Я старательнее других искал князя Пратапа Рао. Свистел вот так. — Он умолк, поднес пальцы ко рту; раздался пронзительный свист, Ганесан вскочил и подбежал ближе. — Князь вышел ко мне. И какую же он мне рассказал историю!

— Рассказал историю? — не удержавшись, выпалил Джива Рао.

— Да, про то, что преследовал тигренка, но тут появилась его мама-тигрица, страшно оскалила зубы, а потом увела сына прочь.

— Какой он был храбрый! — похвалила Падмабаи.

— Нет, он очень испугался, — возразил Адитья, гладя Ганесана по спине. — Так испугался, что выронил пистолет.

— Наш старший брат выронил пистолет? Не может быть. Он же был очень сильным! — воскликнул Джива Рао.

— Это же выдуманная история, в ней все может быть! — вмешалась Первин. А сама подумала: возможно, сейчас у Адитьи на поясе как раз тот самый пистолет. Хауда, с прочными стволами, предназначен для защиты от хищников.

Шут посмотрел на пистолет, потом широко улыбнулся:

— Хотите — верьте, хотите — нет.

— А я хочу еще историй про нашего храброго брата. О нем никогда не говорят. Хотят забыть.

От этих безыскусных слов Падмабаи у Первин потемнело в глазах. Она испугалась, что шут сейчас расскажет про гибель Пратапа во всех подробностях — даже страшнее, чем было на самом деле. Ведь его задача — нанести детям душевную рану, которую потом уже не залечишь.

Шут бросил на нее презрительный взгляд, а потом, глядя на Падмабаи, преувеличенно затрясся всем телом.

— Смотрите, как Первин-мемсагиб замерзла! Попьем чаю?

Падмабаи захлопала в ладоши.

— Да! Меня не покормили, а я такая голодная! Хочу чаю и роти!

— Человек, который печет роти, тут неподалеку. Он может накормить детей. Пусть сходят и попросят, — тут же предложила Первин.

Если княжеские отпрыски чего-то попросят, им не откажут. Кроме того, Первин подумала: вдруг Рама неподалеку и сможет вмешаться.

— Роти потом. Сперва выпьем чаю. — Настойчивость Адитьи тут же насторожила Первин. Покойная махараджи была единственной отравительницей во дворце — так ли? Однако ходить она не могла, значит, кто-то принес ей яд. Возможно, что шут.

Адитья взял спичечный коробок, лежавший рядом с портсигаром Ванданы, зажег спичку, поднес к непрогоревшим веткам в жаровне. Пламя быстро занялось. Адитья перелил воду из кувшинчика в чайник, подвесил его на полукруглую дугу над жаровней. Пока он всем этим занимался, Первин подумала, не попробовать ли схватить Падмабаи, не броситься ли к двери — но придется оставить Дживу Рао, а он из-за его статуса в самом уязвимом положении.

Падмабаи подскакивала на стульчике:

— Адитья-ерда, расскажи дальше! Ты сказал, что наш брат увидел тигра и выронил пистолет.

— Да. И очень переживал, где этот пистолет потерялся. Я сказал, что возвращаться за ним слишком опасно. Но махараджа боялся, что князь Сваруп рассердится, это же был его пистолет. И знаете, что я тогда сделал? — Шут раскинул руки на всю ширину комнаты. — Я сказал: «Идите сюда. Поплачьте в моих объятиях, вам полегчает».

— Вы и с ним так всегда делаете, — заметила Падмабаи и улыбнулась князю Дживу Рао — тот выглядел так, будто увидел призрака.

У Первин возникло страшное предчувствие насчет того, что сейчас последует. Она покачала головой:

— Не будем говорить об умершем, которого они очень любили. Их это травмирует.

Шут скривился.

— А меня не травмировали? Тысячу раз! — Он снова повернулся к Падмабаи и Дживе Рао, поднял руки, начал изображать: — Я завел руку ему за голову, вот так, чашечкой. И без труда толкнул его лицом в землю. А потом держал много минут, пока он не перестал дергаться.

— Прекратите! — в бессилии выкрикнула Первин. Нельзя так жестоко поступать с детьми. Что еще он им изобразит — как князь боролся за жизнь?

Но Джива Рао ничего не слышал, он спрятал лицо в ладонях.

Падмабаи же по-прежнему ничего не понимала. Она с любопытством спросила:

— Вы его положили лицом на землю, чтобы он увидел Крота?

Адитья сознался в убийстве; Первин все еще пыталась сообразить, что к чему, а плечи Дживы Рао вздрагивали от рыданий.

Первин чувствовала: Джива Рао понял, что этими подробностями шут пытается нагнать на него страху перед его собственной смертью. Но поддаваться этому чувству она не имела права. Вспомнила, как отец однажды велел ей провести беседу с клиентом, насчет которого имел серьезные опасения, что тот — хладнокровный убийца. Посоветовал ей говорить спокойно, без страха. Но как сбить с мысли этого человека?

Он опытный лицедей. И что ждет в конце представления?

Первин сложила ладони и принялась хлопать.

— Давайте все похлопаем шуту, подбодрим его. Какой отличный рассказ!

Падмабаи тоже захлопала, Джива Рао — нет. Он глубже прежнего спрятал лицо в ладонях — и у Первин промелькнула страшная мысль: мальчик мог подумать, что она радуется гибели его брата.

Адитья снисходительно улыбнулся.

— Не получится. Домик далеко, хлопки двух человек никто не услышит.

Что еще ей оставалось? Эффект неожиданности.

— А я вам говорила, что недавно разговаривала с вашей матерью?

В первый миг он явно изумился, потом качнул головой.

— Вы не из наших краев. Точно ее не знаете.

— Я прекрасно знаю Вандану Мехта. У нас был длинный разговор, который я успела включить в отчет.

— Она про вас не упоминала. Но это неважно.

— На деле очень важно. Она пользуется большим уважением в правительственных кругах.

— Скорее всего, ее уже нет в живых. Датура убивает за полсуток.

Он упомянул тот же самый яд, который приняла и махарани. Значит, именно он ей его и достал и часть оставил себе. Первин напомнила себе, что доктор Эндрюс все-таки добрался до «Райского пристанища». Может, Вандана и выживет.

Пытаясь не выдать волнения, Первин спросила:

— Почему вы так поступили с собственной матерью?

— Она все пыталась дарить мне деньги и всякие красивые вещицы из Европы. А у меня была к ней единственная просьба, с самого начала последнего сезона дождей мы только о том и говорили. Но ее было не переубедить.

— О чем вы ее просили?

— Об очень простой вещи. Чтобы она открыла правду, написала в письме, кто был моим отцом. У нее были высокопоставленные друзья-англичане, они бы ей поверили. — Он качнул головой и добавил: — А она говорила всякие глупости — что лучше останется с мужем, а ко мне переедет, только когда я стану правителем.

— Ваша мать вас уже однажды бросила — бросила и на сей раз, — произнесла Первин, сознавая, как он разгневан.

— Моя мама тоже иногда уезжает. Но потом всегда возвращается, — попыталась утешить его Падмабаи.

Первин глубоко вздохнула.

— Я знаю, вам нанесли глубокую рану. Но это не значит, что нужно ранить других. Счастья на таком не построишь.

Адитья вскинул руки, будто она говорила ерунду.

— А вы думаете, раньше я был счастлив? Думаете, когда я улыбался и паясничал на публике, я радовался жизни?

— Ситуацию, в которой ваша мать вынуждена была вас покинуть, создала раджмата, — ровным голосом произнесла Первин. — Но ее больше нет в живых. Выпустите нас с детьми из башни. Они вам ничего не сделали.

— Ни за что! — Рука его метнулась к кобуре. — Если глупый мальчишка, который хнычет там на стуле, останется в живых, не видать мне трона!

Первин покачала головой. Желание Адитьи не имело ничего общего с действительностью — и не будет иметь, даже если умрут все члены правящей семьи, включая и Сварупа. Если она ему это скажет, отринет ли он свой маниакальный план? Первин сглотнула и начала:

— Я, как юрист, считаю своим долгом дать вам правильный совет.

Выражение его лица переменилось на более заинтересованное.

— Да-да. Мне очень нужна помощь юриста.

Первин в надежде, что он не сорвется, продолжила:

— Беда в том, что ваше требование возвести вас на трон, скорее всего, будет отвергнуто.

— Разумеется, нет! — Он шагнул к ней ближе и лихорадочно заговорил: — Я очень похож и на отца, и на братьев. Мать мертва, но я могу найти свидетелей, которые подтвердят, что у моей матери была связь с махараджей.

— А который из махараджей был вашим отцом? — Первин старалась говорить деловым тоном.

Он помолчал, а потом почтительно выговорил:

— Махараджа Мохан Рао.

— То есть вы сводный брат князя Сварупа.

— Старший брат, — уточнил, приподняв бровь, шут. — И когда сведения об этом выйдут наружу, все жители Сатапура захотят, чтобы ими правил именно я.

— Но наш махараджа — мой брат! — выпалила Падмабаи.

Лицо Дживы Рао застыло в исступлении. Он достаточно был сведущ в жестокой истории Маратхи, чтобы понимать, какую судьбу ему уготовил Адитья.

Первин пришлось сменить тему:

— В вашем плане есть одна нестыковка. Дело в том, что трон Сатапура не переходит к сыновьям махараджи Мохана Рао в порядке старшинства. Он переходит к потомкам следующего правителя, покойного махараджи Махендры Рао.

Адитья в ярости закусил губу.

— Но это несправедливо! Ведь совсем недавно трон перешел от брата к брату. И англичане это одобрили!

— Да, но лишь потому, что у князя Пратапа Рао не было детей. — Первин продолжала говорить медленно, внятно, чтобы Адитья не запутался: — Англичане и члены правящей семьи установили жесткие правила касательно престолонаследия. — А потом, вспомнив слова Колина про махараджу Бароды, она добавила: — Они могут даже назначить преемником обычного мальчика из правящей касты, проживающего в княжестве. Важно другое: чтобы к правящей касте принадлежали оба его родителя.

Лицо Адитьи застыло. А через миг он произнес:

— Вы лжете.

— Не лгу. И ваша мать отказывалась вам содействовать именно потому, что она это знала. — Пытаясь его успокоить, Первин продолжила: — Ваша мать вас любит и хочет вам помочь — но ей-то известно, что по закону осуществить ваш план невозможно.

Лицо Адитьи вновь ожило и приняло угрожающее выражение.

— Тогда вы скажете англичанам, что правителем они должны назначить меня.

Первин покачала головой.

— Я этого не сделаю, если вы не отпустите детей. Махараджа должен любить своих подданных. Не может на троне сидеть убийца.

Рискованно было так резко ему отказывать, но пусть лучше обрушит весь гнев на нее — может, тогда детям удастся сбежать. Первин следила за тем, как у Адитьи вытянулось лицо: он понял, что все его потуги были тщетны. Потом он вымученно улыбнулся.

— Вы раскрыли мне вещи, про которые я не знал, Первин-мемсагиб. Тут есть что обдумать. Давайте выпьем по чашке чая.

— Конечно, — согласилась Первин, думая, что, возможно, пока он разливает чай, можно будет осуществить побег.

— Я не хочу чаю, — дрожащим голосом произнес Джива Рао.

— А я — да! Большую чашку! — объявила Падмабаи.

— Вы не дома. Я не уверена, что вода здесь достаточно чистая для детей княжеской крови. Сперва я должна сама попробовать, — вызвалась Первин. Не хотелось ей, чтобы дети принимали хоть что-то из рук Адитьи.

Падмабаи насупилась:

— Вы же обещали, что мы здесь остановимся, чтобы поесть и попить!

Адитья подозвал Падмабаи к себе.

— Вслушайтесь. Слышите, как поет чайник? Будьте добры, княжна, снимите чайник с огня.

— Что? — удивленно спросила Падмабаи.

— Да-да. Вы уже большая, справитесь, — стоял на своем шут.

— Нет, не смейте! — вмешалась Первин, пытаясь перехватить Падмабаи, но дорогу ей перегородил пес. Девочка заспешила к жаровне, Первин взмолилась: — Не трогайте! Обожжетесь!

Шут расхохотался, и Первин разгадала его уловку: он вынудил ее запретить княжне что-то сделать, и теперь Падмабаи этого захочется еще сильнее.

Адитья перегородил Первин дорогу и не дал ей схватить княжну, а та протянула ладошку к огню и сомкнула ее на железной ручке. Закричала, отдернула руку, чайник закачался. Девочка потеряла равновесие и упала прямо на край железной жаровни.

Первин с криком бросилась к ней, но Адитья схватил ее за плечи.

— Стоять! Ее заберет огонь, как потом и ее брата.

Услышав крик Падмабаи, Ганесан залаял. Адитья пнул его в бок, пес отскочил. Первин чувствовала, как руки Адитьи сжимают ей плечи, — она билась, но вырваться не могла.

— На помощь! — закричала она, зная, что за лаем никто не услышит.

— Прекратите! — яростно перебил ее Адитья, заламывая ей руку за спину. Из этого положения она увидела, что Джива Рао исчез. Боль в плече была невыносимой, но она вырывалась и билась, чтобы отвлечь Адитью. И при этом молилась про себя, чтобы князь побежал не в лес, а к охотничьему домику, а там позвал на помощь.

Адитья перехватил ее за запястья. Начал медленно подталкивать к огню, туда, где лежала, баюкая обожженную руку, плачущая Падмабаи — над нею стоял Ганесан. Девочке было так больно, что она не обращала внимания на угли, тлевшие совсем рядом с юбкой ее кружевного белого платьица.

Адитья прошептал Первин на ухо:

— Вам нужно одно — подтолкнуть угли к ней поближе. Это сочтут несчастным случаем. Вы были в безвыходном положении.

— Нет! Моя задача — оберегать их. И я никогда…

— Даю вам последний шанс. Мы можем стать партнерами. Напишете складную бумагу, какую написали для махарани. Поменяете даты. Докажете, что правителя лучше меня не найти.

Первин затрясло. Нужно бы согласиться, умиротворить его, попытаться успокоить — она знала, что поступить нужно именно так, — но будто бы застыла. Слишком мало места, слишком много страха. Он получит от нее этот документ, а потом он их всех убьет. Поэтому она промолчала.

— Прощайтесь с ними, — сказал Адитья.

Первин, задыхаясь, выкрикнула:

— Беги, Падмабаи! Джива Рао, беги!

Про титулы она забыла.

Адитья, взревев от ярости, толкнул ее прямо в огонь.

На Первин нахлынула волна невыносимого жара, дым удушал. Она попыталась отстраниться и увидела, что бок и рукав ее кафтана для верховой езды охвачены пламенем. Боли Первин пока не чувствовала, но знала, что она скоро придет.

Джива Рао тянул сестру к дверям башни. Первин всем телом навалилась на Адитью и закричала во всю силу легких. Страх в этом крике появился сам собой, а если шут решил сосредоточиться на ее уничтожении, возможно, он не поймает детей.

Первин боролась с человеком гораздо ее сильнее, и тут в голове у нее мелькнула мысль: вот что значит быть опекуном. Не собиралась она умирать за юных правителей Сатапура, но судьба распорядилась иначе.

Первин закричала снова и услышала за спиной какой-то шум. Она с ужасом следила, как пес опустил морду к ее предплечью и погрузил в него зубы.

Но боли укуса она не почувствовала. А вот рука едва не вылетела из сустава, потому что Ганесан дернул ее прочь от огня. Она перекатывалась с боку на бок, пытаясь сбить пламя. Поняла, что Адитья ее больше не держит. Посмотрела в сторону, увидела ноги в твидовых джодпурах, стремительно поднимавшиеся по лестнице.

Почему Адитья решил подняться наверх, а не выбежать в дверь?

Потому что с охотничьей башни открывается отличный обзор.

Первин, шатаясь, встала и побрела к лестнице. Первый шаг дался ей с трудом — руки почти не слушались, равновесие было не поймать. Но она сделала второй шаг, а потом и третий.

Она поднялась всего лишь на метр, когда чьи-то сильные руки ухватила ее за локти. Вновь накатила паника. Видимо, пламя и страх сделали свое дело, она все перепутала, ей просто показалось, что шут убежал наверх.

— Первин! Остановитесь!

То был голос Колина.

— Первин!

Она качнулась назад, привалилась к нему, и от этого движения оба потеряли равновесие и вместе рухнули на земляной пол.

— Простите, — извинился Колин, выкарабкиваясь из-под нее. Первин посмотрела на него, радуясь своему спасению и одновременно сгорая от стыда после столь тесного соприкосновения. Все те ощущения, которые посетили ее в гостевом доме, так при ней и остались.

Чтобы заговорить, пришлось хоть немного выровнять дыхание. Далось ей это с трудом.

— Я все еще горю?

— Уже нет. Господи, чьих это рук дело? — Колин посмотрел на обожженный рукав, на кружившего рядом перепуганного пса.

— Это Адитья — тот человек, который приезжал вчера вечером. Вы видели детей? Они спаслись?

— Они снаружи, их утешает князь Сваруп. Все с ними в порядке.

Три человека, которых Адитье необходимо уничтожить. Первин прошептала:

— Но Адитья на крыше! Он может выстрелить.

Колин посмотрел на стремянку, исчезавшую в квадратном отверстии — а выше голубело небо.

— Что вы хотите этим сказать?

— Это охотничья башня, — прошептала она. — А он там, наверху, с пистолетом.

Колин бросил ее с той же стремительностью, с какой пришел ей на помощь. Он выскочил из башни с проворством, какого она от него не ждала. Первин так быстро двигаться не умела: закусив губы от боли, она выволокла свое ноющее тело наружу. От Колина она сильно отстала, зато отчетливо разглядела на полянке правящее семейство. Дети прижались к князю Сварупу, Джива Рао уткнулся лицом в рукав его камзола. Похоже, маленький махараджа плакал. Всех троих обуревали столь сильные чувства, что они не замечали человека, стоявшего на площадке башни с пистолетом в руке.

Взгляд Первин перелетел с Адитьи на Колина. Он обогнал ее метра на три и медленно продвигался вперед. На нем были ботинки, а значит, и протез тоже. Видел ли его Адитья?

Ответ на этот вопрос она получила через миг.

— Кто тронется с места, сразу умрет, — прозвучал голос Адитьи с вершины башни.

Князь Сваруп поднял голову и посмотрел на шута, стоявшего на верхней площадке. Князь явно его не узнавал — видимо потому, что одет Адитья был не так, как обычно. Сваруп сурово осведомился:

— Ты кто такой?

— Для тебя — ничтожество! — ответил Адитья. — А на деле — твой старший брат. Ты обязан меня почитать.

Князь Сваруп отреагировал не сразу. Прищурился, потом спросил:

— Это… Адитья-ерда? В моем ездовом костюме?

— Вчера вечером в гостевом доме я вытащил его из багажа. Все, что принадлежит тебе, по праву мое. — Адитья навел пистолет на двух князей.

— Не говори глупостей. Ты даже не знаешь, как стреляют из хауды. Ты же не воин, — презрительно бросил Сваруп.

Первин поморщилась, помня, как чувствителен Адитья ко всему, что касается статуса. Сваруп дразнил скорпиона, плохо сознавая, что укус может оказаться смертельным.

— И это говоришь мне ты — князь, который только и умеет, что пить и транжирить деньги? Вот за это и выпей! — Адитья взвел курок.

Первин увидела, что лужайку пересекает маленькая гибкая фигурка. Рама спешил к княжескому семейству. Что он хотел — заслонить их собой? Тут грянул выстрел — и сердце ее разбилось.

Первин инстинктивно упала в траву, прикрывая голову. Поняв, что ничего не случилось, она приподнялась, посмотрела на князя. Дети прижались к Сварупу, а Рама подбежал к Колину — тот лежал на земле.

Первин с ужасом поняла, что Колин вновь пожертвовал собой, — и тут Падмабаи закричала.

— Ложитесь! Ложитесь! — взывал князь Сваруп. Первин и так лежала — беспомощная, неподвижная. Сколько пуль в этом пистолете — что, если хватит на них на всех?

Она опасливо обернулась, чтобы понять, в кого теперь целится Адитья, но шута не увидела. Возможно, он распростерся на крыше башни, потому что ей была видна только его левая рука, вцепившаяся в низкий парапет. Может, он упал после выстрела — или выстрелил в себя?

— Как… — прошептала Первин, ни к кому не обращаясь, но договорить не успела.

Из-за кустов появилась стройная невысокая женщина в синем костюме дворцового вестника. В руках у нее была длинноствольная охотничья винтовка. Черные волосы разметались и спутались, но по угловатому смуглому лицу нетрудно было узнать махарани Мирабаи. Впервые за все время, что Первин ее знала, она улыбалась.

Глаза у Сварупа расширились — Первин поняла, что он недоумевает, откуда взялась его невестка. А вот Падмабаи и Джива Рао дружно завопили от восторга.

— Мама, ты его застрелила! — кричал Джива Рао.

— Ты молодчина! — добавила Падмабаи и расплакалась.

Первин поняла: это запоздалая реакция. За веселой болтовней Падмабаи все это время скрывала безграничный страх.

Махарани кивнула оцепеневшим зрителям. А потом спокойно положила винтовку на землю и, раскинув руки, бросилась к своим детям.

25. Комната с видом

— Первин, ты невозможный человек! Ну как ты умудрилась упасть в огонь, не обжечь, считай, ни волоска и при этом испортить мое любимое сари, посадив на него пятно из куркумы? Поди его теперь отстирай, — ворчала Гюльназ.

— Я тебе куплю новое. Англичане мне хорошо платят. — Первин улыбнулась Гюльназ, которая, несмотря на воркотню, проявила отменное великодушие. Они уже три дня провели вместе в отеле в Пуне. Первин нужно было встречаться в Пуне с разными чиновниками, и она решила, что с учетом всех травм лучше там и остаться, чем ездить туда-сюда.

Первин два дня пролежала в лечебнице Сэссуна. Потом доктор Эндрюс решил, что лучше ей будет выздоравливать в отеле — там спокойнее. Ожог она получила несильный, первой степени, а вот плечо Ганесан повредил ей изрядно, когда вытаскивал из пламени. Приехали повидаться родители, стали просить ее вернуться в Бомбей, но Первин отказалась. Прежде нужно окончательно определить судьбу правящей семьи Сатапура.

Работа оказалась не такой уж сложной. Вот сейчас Первин уютно расположилась в мягком бархатном кресле, пристроила на коленях блокнот и писала новые рекомендации. Гюльназ же только качала головой.

— Я все думаю про этот огонь. Ужас-то какой! И не верю, что ты совсем не помнишь боли.

— Больно было совсем недолго. Плечо болит, если поднять руку, но это наверняка пройдет. Не думаю, что мне обязательно здесь оставаться ради еще двух встреч с врачом. Всю работу я закончу раньше.

— Но здесь еще и я, и вы меня спасаете от хандры. Не привык я к городской жизни, — произнес по-английски басовитый голос.

Первин посмотрела за спину Гюльназ и увидела, что на пороге стоит Колин. Чувствуя, как зарделись щеки, она сказала:

— А, добрый день.

— Вы из лечебницы или из агентства? — Гюльназ окинула Колина неодобрительным взглядом.

— Ни оттуда, ни оттуда. Я Колин Сандрингем, политический агент из гостевого дома. — Он, слегка прихрамывая, зашагал в ее сторону.

— Это мистер Колин Сандрингем заметил, что рядом с охотничьим домиком привязаны знакомые лошади. Пошел разбираться и понял, что мы в опасности.

Гюльназ посмотрела на него с сочувствием.

— Мистер Сандрингем, вам, похоже, крепко досталось. Вы повредили ногу?

Колин залился краской, а Первин поспешила продолжить представления:

— Мистер Сандрингем, позвольте представить вам мою невестку, миссис Гюльназ Растом Мистри.

Колин дошагал до Гюльназ, протянул ей руку:

— Речь идет о старой ране, и она меня почти не беспокоит. Миссис Мистри, для Первин чрезвычайно важно, что вы остались здесь, с ней рядом, а не вернулись в Бомбей, как все остальные.

— Я работаю в больнице как волонтер, — гордо сообщила Гюльназ. — Вот и подумала, что вам могут понадобиться костыли. Ладно, неважно. Я вам очень признательна за то, что вы проявили такую самоотверженность, спасая Первин.

— Пожалуй, сильнее всех пострадала маленькая княжна, — сказал Колин, усаживаясь на стул напротив Первин. — У нее обожжены ладони, на них приходится менять повязки. Они кричит — хоть уши затыкай, но зато с таким лечением к рукам вернется подвижность, останется лишь несколько шрамов.

— Рада слышать столь благоприятный прогноз. — Первин посмотрела на Колина, который явно пришел не только за тем, чтобы обсудить здоровье княжны Падмабаи. — Гюльназ, милочка, нам с мистером Сандрингемом нужно обсудить некоторые конфиденциальные вещи. Позволишь?

Гюльназ прикусила губу.

— Я обещала маме, что буду все время тебе помогать…

— Вот мне сейчас и нужна твоя помощь, — отрезала Первин. — Не могла бы ты сходить на третий этаж и спросить у махарани, не согласится ли она сегодня поужинать с нами?

Гюльназ глянула на нее скептически:

— Ты думаешь, раджмату устроит еда в номере?

После смерти вдовствующей княгини титул этот перешел к Мирабаи — но Первин тут же подумала про старуху. Передернулась и сказала:

— Ну, во дворце у них постоянно была еда в номере.

— И отнесите заодно вот это, пожалуйста. — Колин протянул Гюльназ небольшой бумажный сверток. — Еще несколько книг для детей. Я сам собирался им отдать, но они наверняка больше обрадуются, если в гости придет дама.

— Да, с удовольствием их для вас отнесу, — согласилась Гюльназ.

Первин чувствовала, что невестке ее очень льстит возможность познакомиться с княгиней и ее детьми — они заняли весь третий этаж отеля. При этом ей явно не хотелось оставлять Первин наедине с Колином. Гюльназ вышла под шорох накрахмаленного шелка, оставив дверь в коридор открытой настежь.

Колин уселся на бамбуковый стул рядом с креслом Первин.

— Ваша невестка трепетно о вас заботится. Она вас старше?

— Нет. Мы с ней одноклассницы. — Первин лукаво ухмыльнулась: — Она страшно хотела, чтобы я получила эту работу, — думала, что во дворце я обрету какие-никакие манеры. А теперь не я, а она постоянно общается с махарани Мирабаи.

— Нехорошо, что вам приходится столько работать, вы еще не оправились от ожога и вывиха, — заметил Колин, глядя на бумаги.

— Это все мелочи. И они не помешали мне отредактировать показания Ванданы.

Вандана Мехта прислала Первин в больницу цветы и открытку с пожеланием всего наилучшего. Когда Первин заселилась в отель, туда же въехала и Вандана. Простенький номер, который забронировали Первин как государственной служащей, быстро превратился в роскошный люкс с видом на ипподром Пуны.

— Пока будете отдыхать, увидите много интересного, — заметила Вандана.

А потом, за закрытыми дверями, Вандана перешла к делу. Вдумчиво глядя на Первин, она сказала:

— Вы, видимо, очень плохо обо мне думаете. Но мне действительно было совсем худо. Адитья отравил меня за то, что я не согласилась в открытую объявить его наследником махараджи.

— Вы выпили чаю? — догадалась Первин.

Вандана покачала головой.

— Нет. Мы курили сигареты. Мне кажется, он что-то туда подсунул. Сигарета была в мундштуке, поэтому я ничего не заметила.

— То есть, уезжая из башни, вы уже плохо себя чувствовали?

— Да, и если бы лошадь моя не знала дороги, я бы просто не добралась до дому. А потом вы отправили дурвана за доктором Эндрюсом — это меня и спасло. Я понятия не имела, чем именно меня отравили, но если бы доктор не стал давать мне уголь, я бы не выжила.

— Слуги не спешили звать врача, потому что боялись, что у вас холера и про это прослышат. — Первин протянула к Вандане руки. — Я так рада, что вы выжили — и что вы не причастны к козням Адитьи. Хотя, конечно, было бы лучше, если бы вы подробнее рассказали мне все это еще до отъезда во дворец.

— Я вас еще очень плохо знала. — Вандана сдержанно посмотрела на Первин. — Не понимала, можно ли вам доверять. Мать моя была танцовщицей, отец — мелким придворным, который так и не признал ни ее, ни меня. А законная его дочь — Арчена, одна из фрейлин из Сатапурского дворца.

— С Арченой я знакома. Не слишком приятная дама. — Первин представила себе, как вельможа едет на празднество во дворец, выбирает себе танцовщицу для частных увеселений, развлекается и думать не думает про возможный плод этой связи. Возможно, холодность Арчены к Первин как раз тем и объяснялась, что она страшилась расследования, которое могло расшатать дворцовую иерархию. Тем не менее оставался вопрос про лунный камень.

— А вы действительно украли этот кулон, как утверждала махарани Путлабаи?

Вандана глубоко вздохнула.

— Когда мне приказали покинуть дворец, я взяла его из ванной раджматы в зенане.

— А что случилось с махараджей Моханом Рао?

Вандана опустила глаза, на лице мелькнуло выражение боли.

— Мне было всего четырнадцать. Я ни о чем не просила — он сам меня домогался, и даже мать мне сказала, что я должна подчиниться. Все твердили: мне оказана особая честь. Я боялась, но знала при этом, что отказать не смогу.

Первин кивнула. Она прекрасно знала, насколько беспомощна молодая женщина перед лицом единодушия всех окружающих.

— Я забеременела, мать моя придумала, что мне, мол, нужно ухаживать за бабушкой, которая уехала в родовую деревню. Она опасалась за мою жизнь — Путлабаи не хотела, чтобы муж ее узнал про ребенка. В деревне я родила очаровательного мальчика с глазами того же цвета, что и у всех махараджей Сатапура. — Взгляд Ванданы устремился за спину Первин, в окно, на ипподром Пуны. — Его отдали на воспитание в семью, которая принадлежала к касте придворных шутов. У них не было собственного сына, а они очень хотели продолжить семейную традицию. Даже оставили ему имя, которое я ему дала: Адитья. Я назвала его Повелителем Солнца, потому что хотела, чтобы ему было чем гордиться, даже если он вырастет клоуном или лицедеем.

— А как так вышло, что вы вернулись во дворец?

— К моему удивлению, оказалось, что махараджа желает меня видеть, он отправил вестника на розыски. В деревне мы жили голодно и скудно, все уговаривали меня вернуться. — Она грустно взглянула на Первин и добавила: — Путлабаи меня ненавидела, мне постоянно приходилось следить, не подсыпали ли мне в пищу яда, я очень похудела. Видимо, именно поэтому я больше не беременела. Ну, и возраст давал о себе знать. К моим семнадцати годам он пресытился моим телом. А в душе я всегда мечтала о том, чтобы Адитья подрос и приехал во дворец в качестве ученика шута.

— То есть в 1905-м вы покинули дворец снова? — догадалась Первин.

— Совершенно верно. С возрастом я стала все больше упражняться в танце, меня сделали старшей танцовщицей. Во дворец приезжало множество интересных посетителей из других стран. Я выучила несколько фраз по-английски, даже некоторые французские и немецкие слова. А потом на меня положил глаз сын махараджи. Он еще ребенком видел, как я танцую, и, видимо, влюбился. Я очень тяжело переживала свое одиночество, да и уж больно хотелось хоть чем-то насолить его матери. Он дарил мне драгоценности, сари и прочие роскошные вещи. Я поняла, каково это — быть женой богатого человека, который тебя любит.

— И вы снова забеременели?

Она кивнула.

— Через три месяца фигура моя изменилась, поползли сплетни. Я слышала: его родители требуют моего изгнания. В тот день, когда меня выдворили за ворота, я пробежала по всей зенане, сложила свои наряды для выступлений и драгоценности — рассчитывала их потом продать. Забрала и кулон с лунным камнем, который махарани случайно забыла в ванной. Думала, что продам его и на это проживу.

Первин вздрогнула.

— Так вас всего лишь предполагалось отправить в другое место? Махарани Путлабаи думала, что вас убили.

— Да, именно это она и замышляла. Но один из носильщиков паланкина, в котором меня уносили, все время плакал. Он мне и сказал, что им приказано бросить паланкин в реку. — Вандана снова уставилась в окно. — Взамен на спасение жизни я отдала каждому из них по драгоценности. Надеялась, что меня укроют родственники — до деревни было всего несколько километров, а еще я увижу сына. Но они побоялись меня впустить, а в семействе шута мне даже дверь не открыли. — Она покачала головой. — Я слышала, как Адитья смеется, — он играл у них во дворе, — но повидаться нам не удалось.

— Как это, видимо, было тяжело. Беременная, совсем одна. Страшная ситуация! — посочувствовала Первин.

— Я подумывала покончить с жизнью — но потом поняла, что именно этого-то и хотят махарани и ее муж. Тогда я решила выжить им в отместку. — Вандана распрямила спину и посмотрела на Первин. — В соседней деревне я нашла повитуху, та приготовила мне особый чай. Через день я уже не была беременна. — Она вгляделась в Первин, и взгляд вобрал в себя годы бессловесного горя. — Я получила свободу. Отправилась в Пуну. Я немного говорила по-английски, меня наняли айей в семью англичан. Там я проработала три года, потом они вернулись в Англию и взяли меня с собой. Однако на судне я встретила интересных людей — троих музыкантов-индусов, которые ехали в Европу, чтобы выступать там в очень популярной труппе.

— Королевском индийском оркестре! — припомнила Первин.

Вандана кивнула, на лице ее проступила гордость.

— Они очень заинтересовались, когда узнали, что я была придворной танцовщицей, уговорили для них станцевать. Однажды вечером, когда я уложила своих подопечных спать, они принесли на палубу инструменты и стали играть. Уже через пять минут они начали умолять меня к ним присоединиться. Убеждали, что танцовщица в Париже зарабатывает больше, чем няня в Лондоне. Вместе с ними я сошла с судна в Кале. А потом превратилась в мадам Вандану из Индийского оркестра.

— Это, видимо, было похоже на инкарнацию, — вставила Первин. — И все же вы вернулись в Сатапур.

— Брак с Язадом стал настоящим чудом. Мы так радовались жизни! — сказала Вандана, не сводя глаз с усеянного бриллиантами кольца на левой руке. — Узнав о смерти махараджи Махендры Рао, я предложила Язаду купить дом в Сатапуре. Для него это имело и практический смысл, потому что он собирался строить гидроэлектростанции по соседству.

— А вам зачем это было нужно?

— Мне все еще часто снился мой сыночек. Хотелось его увидеть, сказать, как жалко мне было с ним расставаться, объяснить, как все было на самом деле. — Вандана скривилась и добавила: — Я не думала, что он так одержим ревностью, что в княжеских детях он увидит племянников и племянницу, а не повелителей.

— Адитья по-другому воспринял новость о том, что он член этой семьи, — заметила Первин. — Он очень сблизился с раджматой. Она допускала его в свои личные покои, он часами играл с детьми. — Первин запнулась. — А раджмата подозревала, что Адитья — ваш сын?

— По его словам, она ничем этого не выдавала, но сам он считал, что махараджа Мохан Рао все знает. Иначе зачем бы тот взял его с собой на дурбар в Дели? Ведь это особая честь. — Вандана качнула головой и продолжила: — После кончины отца он возненавидел других сыновей — и внуков. Я лишь недавно узнала, как он поступил с князем Пратапом Рао. Я очень испугалась, пришла в ужас. Сказала ему, что повторять такое нельзя.

Первин ей верила.

То, что Вандана внятно и откровенно изложила историю своей жизни, то, что сын все-таки сумел ее отравить, подтверждало, что и она стала жертвой махинаций Адитьи. Тем не менее Вандана попросила Первин записать всю историю Адитьи, какой бы мучительной эта история для нее ни была. Показания ее предполагалось сохранить в тайне и использовать лишь в том случае, если Вандану когда-то обвинят в каких-то злодеяниях. Однако Первин честно предупредила ее, что многим из ее истории придется поделиться с Колином, — и Вандана пусть неохотно, но согласилась, после чего отбыла в «Райское пристанище».

После разговора с Ванданой прошло три дня. Первин решила, что теперь (Гюльназ ушла, а Колин удобно устроился в кресле напротив нее) самое время перейти к сути. Она встала, закрыла входную дверь, оставленную Гюльназ открытой, вернулась обратно.

Колин приподнял брови:

— Вашей невестке это не понравится.

— Я не преувеличивала, когда говорила, что нам необходимо обсудить некоторые строго конфиденциальные вещи.

— Согласен, — кивнул он. — Ну, поехали.

— После стрельбы в охотничьей башне нам еще не довелось разговаривать наедине. Вы своими глазами видели, что Адитья пытался совершить убийство.

Колин кивнул.

— Да, а мать махараджи спасла положение.

— А что говорят в агентстве насчет того, чтобы копнуть поглубже? — Первин боялась, что возникнут вопросы по поводу того, почему именно Адитья решил убить махараджу.

— Они изъясняются однозначно. Несколько чиновников опросили князя Сварупа — его считают важнейшим свидетелем. Вопрос лишь в том, были ли у Адитьи сообщники. В башне нашли дорогую табакерку.

Первин опасалась, что представители британских властей обратят на это внимание.

— Она принадлежит Вандане Мехта.

— Что? — Брови его поползли вверх.

— Вандана мне сообщила, что Адитья пытался вовлечь ее в свои интриги — он хотел, чтобы она воспользовалась своими связями среди англичан и заявила о его праве на трон. Она, понятное дело, отказалась. Из-за этого он насыпал яд ей в сигарету.

— Отравление датурой, — кивнул Колин. — Только я все не пойму, зачем она заигрывала с этим ничтожеством, будучи замужем за моим другом.

— Я замужем. И я с вами заигрываю.

Ее собеседник явно опешил.

— Простите, Колин, не удержалась. — Первин рада была, что сумела его ошеломить. Что до родства между Ванданой и Адитьей, она решила, что раскроет его только в самом крайнем случае. — Мне кажется, Вандана скучала по дворцовому обществу. Случается связаться с человеком, не разобравшись в его сути, а потом уже слишком поздно. Это произошло и со мной: я, не думая, заключила помолвку с мужчиной, которого мои родные почти не знали.

Колин долго вглядывался в нее: явно у него накопилось много вопросов, но он решил оставить их при себе.

Собственно, они оба многое оставили при себе.

— А махарадже придется давать показания? — Если до этого дойдет, с большой долей вероятности всплывет тот факт, что в жилах Адитьи текла княжеская кровь, и тогда начнут устанавливать личность его матери. Узнав, что это Вандана, Колин может счесть необходимым сообщить об этом Язаду — и тем самым разрушит счастливый брак.

— Я опекун детей, — сказал Колин. — По моим понятиям, длинные беседы с англичанами не пойдут им на пользу. А вы как считаете?

В первый момент, услышав слово «опекун», Первин ощетинилась — но ведь Колин говорил правду. Он сатапурский агент, она временная сотрудница, которую подключили лишь потому, что ей пурда не служила препятствием. Но услышав, что он собирается защищать детей и Вандану, Первин испытала облегчение.

— Вы совершенно правы. Захочет что-то обсудить, пусть обратится к их матери.

— Вот на эту тему я как раз и хотел с вами поговорить.

Он протянул ей свежий номер «Таймс оф Индия».

— В газетах пишут о так называемом загадочном происшествии в Сатапуре. Речь идет о смерти старой княгини, похищении махараджи и так далее. И в этой газете махарани Мирабаи выставлена настоящей героиней.

Первин бросила взгляд на сенсационный заголовок, а потом погрузилась в чтение. В статье подробно рассказывалось про похищение юного махараджи изменником-слугой. О попытках махарани Мирабаи спасти жизнь сына говорилось как о примере силы духа женщин Индии. Тут у Первин мелькнула неприятная мысль.

— А князя Сварупа не смущает, что махарани уделяют столько внимания?

— Не знаю. Вчера он попросил освободить его от должности премьер-министра Сатапура. И сразу уехал в свою бомбейскую квартиру, даже не дождавшись ответа.

— Мирабаи сказала, что, когда проводили погребальный обряд над его матерью, он очень горевал, — сказала Первин. — Видимо, ему нужно время, чтобы осмыслить случившееся. Обидно будет, однако, если он переберется в Бомбей. Дети его очень любят.

— Возможно, князю Сварупу стыдно за то, что не он застрелил злодея.

— Думаю, да. В статье он едва упомянут, зато расточаются похвалы махарани. — Первин перечитала восторженные слова о том, что в молодости, в Бхоре, княгиня научилась пользоваться огнестрельным оружием, а потом много лет охотилась вместе с мужем. Подняв голову, Первин ухмыльнулась Колину: — Насколько я понимаю, птиц у нее на счету очень много, но она отказывалась убивать тигров и леопардов, поскольку очень их любила. В статье не сказано одного — как она отыскала своих детей.

— Я с ней поговорил, — сказал Колин. — Она заметила вас в лесу, когда вы скакали верхом и увозили ее дочь. Последовала за вами по лесной тропе, чтобы убедиться, что княжне ничего не угрожает. На прогулки в одиночестве она всегда брала с собой винтовку. А что происходит в башне, она поняла слишком поздно. Решила, что, если просто ворвется туда, Адитья может от неожиданности совершить что-то непоправимое. Она слышала, как вы пытаетесь уговорить его не трогать детей, и пришла к выводу, что словами ничего не добьешься. Тогда она решила выждать, когда он поднимется наверх и можно будет как следует прицелиться.

Итак, махарани наделена терпением. Первин подумала, согласен ли с ней в этом Колин, и спросила:

— А как вы оцениваете характер махарани?

Он немного подумал, а потом ответил:

— Полагаю, с вами она более откровенна, но мне она очень по душе. Умна. Проявила выдержку, когда вы и ее дети оказались в опасности. Кроме того, она прекрасно понимает, какие задачи стоят перед государством, и уже внесла ряд предложений по поводу выбора нового премьер-министра. И все это — очень мягким и любезным тоном.

Отличный способ создать у англичан впечатление, что она будет покорной правительницей. Как раз то, что нужно для женщины, которая хочет своей стране прогресса. Первин, улыбнувшись, произнесла:

— Вы просто вынуждаете меня внести одно предложение касательно управления Сатапуром. Ведь агентство обладает в этом вопросе немалой властью, не так ли?

— Насколько мне известно. — Брови Колина сошлись к переносице. — А кто предлагает изменения?

— Их можете предложить вы, — ответила Первин с улыбкой. — В частности, британские власти наделены правом выбрать правителя княжества, если наследник не в состоянии исполнять соответствующие обязанности.

Он кивнул и глянул на нее с подозрением.

— Мне кажется, никто не станет оспаривать тот факт, что было бы целесообразно назначить махарани правителем-регентом Сатапура до момента восшествия махараджи на престол. Если она этого захочет, до тех пор его можно отправить на обучение в колледж. Она считает, что сын ее имеет право взрослеть постепенно, как это было с ее мужем. И вы заметили, насколько она популярна среди подданных? Так что ситуация складывается так, что все только выиграют.

Колин взял долгую паузу.

— Мне очень нравится эта мысль, но эту женщину никто не знает, потому что всю свою замужнюю жизнь она так или иначе соблюдала пурду. Соответственно, в агентстве могут возразить, что назначение регентом женщины может разгневать местное население.

Первин поняла: Колин предполагает, что вопрос этот может возникнуть у него в частном разговоре с начальством, — и решила высказать очевидное опровержение, которое может ему пригодиться:

— Пурду она соблюдала лишь из уважения к желаниям покойной свекрови — но не ее собственного мужа. А если судить по ее недавним поступкам — например, что она проскакала по лесу, спасая сына, и одним выстрелом уложила убийцу, — махарани очень сильная личность. Ее расхваливают по всей Индии — полагаю, это будет на руку и англичанам!

— В том, что касается нынешнего восприятия махарани Мирабаи, я с вами согласен. — Колин явно боялся сказать лишнего. — Но доктор Эндрюс, кажется, упоминал о ее возможном душевном расстройстве.

— Я никакого расстройства не заметила. Видела лишь обоснованные подозрения, что сыну ее грозит опасность,

причем после гибели преступника она об этом упоминать перестала. Она готова вернуться во дворец, как только сделает официальное заявление касательно того, что хотела бы видеть сына учеником достойной школы.

— Она все еще хочет отправить его в Англию? — спросил Колин. — Что ж, теперь некому ее остановить.

— Как я вам уже говорила, мое предложение касательно школы Святого Петра в Панчгани она отвергла. Однако здесь, в Пуне, она услышала много хорошего про школу Сардарсов в Гвалиоре — ее двадцать четыре года назад основал тамошний махараджа. По ее сведениям, там обучаются высокородные индусы, так что она готова дать этой школе шанс.

— Позвольте, я это обдумаю. — Колин устремил взгляд ей за спину, в окно, на шумную улицу и еще дальше, на зеленый горный кряж. Наконец сказал: — Существуют прецеденты, когда женщина управляла индийским княжеством или штатом. Вспомним рани из Джханси или, если говорить о временах недавних, бегум из Бхопала.

— Именно так. Все мы, и индийцы, и британцы, долго жили под правлением королевы Виктории, а в будущем на британском престоле может появиться еще одна монархиня. — Первин очень надеялась, что женщина эта поддержит идею освобождения Индии.

Колин помолчал.

— Я озвучу план назначения махарани регентом. И, разумеется, нужно будет, чтобы я оставался в гостевом доме и продолжал исполнять обязанности политического агента, поддерживающего связи с Сатапуром.

— Безусловно. У вас с ней сложились прекрасные рабочие отношения — и они будут только крепнуть, — посулила Первин.

— Это потому, что, оказавшись между жизнью и смертью, люди лучше понимают друг друга, — улыбнулся ей Колин. — В любом случае я хочу, чтобы вы присутствовали при нашем разговоре с директором. Вы лучше сумеете изложить все преимущества. Вы же юрист.

26. Домой — править

Мирабаи, махарани Сатапура, паланкины давно надоели.

Раз уж ее покойный свекор вынужден был проложить железную дорогу, чтобы вывозить из княжества сельскохозяйственную продукцию, почему не пустить по той же ветке пассажирские поезда? Вот сегодня все и начнется: новый состав, выкрашенный в цвета княжеского дома — алый и золотой, — увозил ее домой в Сатапур. У Родерика Эймса, инженера, которого ей представил деверь, нашлись в Харгапуре полезные знакомые, они все и организовали.

Коронация состоялась в воскресенье две недели назад. Мирабаи вспомнила слово «коронация» и улыбнулась. Дважды она участвовала в этом событии: сперва в коронации Пратапа Рао, потом — Дживы Рао. Джива Рао уцелел, и, хотя к власти он придет только через несколько лет, официальная коронация стала способом заверить жителей Сатапура, что их ждет светлое будущее.

Вот первый дар, о котором она давно молилась: сын ее спасен.

Второй дар небес — исчезновение из дворца двух отравителей, вдовствующей махарани и Адитьи.

А вот третий дар… она будет управлять Сатапуром?

Такого она точно не ждала.

Первин Мистри беседовала с нею день за днем: сперва объясняла суть решения Колхапурского агентства, потом описывала обязанности регента.

При этом поезд на Сатапур — ее собственная восхитительная мысль. Будет регулярное железнодорожное сообщение — и газеты будут привозить в княжество каждый день. Жители смогут уезжать, находить работу в городе, предприниматели — приезжать, строить школы и магазины, про которые столько говорил ее муж. А в первом поезде на Сатапур поедет она сама.

На платформе махарани сидела в изящном бамбуковом кресле, рядом стояла Читра, закрывая госпожу парасолью от солнца. Парасоль была уступкой приличиям: ждать в помещении махарани не пожелала.

На противоположной платформе она увидела группу пассажиров, дожидавшихся посадки в поезд на Бомбей. Многие — особенно англичане — откровенно пялились на нее. В первый момент она смутилась, вспомнив все, что слышала во времена пурды о женском целомудрии. Потом вспомнила, как англичане любят смотреть на собственных царствующих особ. Махнула им рукой.

Аплодисменты и приветственные крики подтвердили: ее узнали, известно этим людям и то, что Колхапурское агентство назначило ее регентом. Два дня назад под ее присмотром довольный Джива Рао обосновался в Гвалиоре, а Падмабаи пойдет в школу для девочек, которая когда-то так нравилась ей самой. Детям будет лучше под надзором учителей и в компании сверстников. Об этом она думала еще при жизни мужа, а сейчас это казалось ей еще важнее, ведь все ее время будет уходить на государственные дела. Вот от чего она не откажется — это от утренних прогулок верхом: необходимое должно продолжаться. Верховая езда и раньше спасала ее от депрессии, да и ежедневно осматривать свои владения, сидя в седле, будет полезно, прежде чем принимать непростые решения.

На противоположной платформе она увидела знакомую фигуру в непривычно завернутом сари. Мирабаи поднесла лорнет к глазам и убедилась, что это Первин — она что-то искала в своем портфеле. Вечно эта женщина в своих бумажках, приязненно подумала Мирабаи. А потом в поле зрения показалась еще одна фигура: высокий прихрамывающий иностранец.

Мирабаи узнала Колина Сандрингема, англичанина, политического агента, ответственного за Сатапур. Они несколько раз встречались, и, когда обоим удалось преодолеть смущение, она целых два часа проговорила с ним о том, чего хотела бы достичь в Сатапуре. Некоторые ее соображения он обещал передать в Колхапурское агентство. Однако не все. Сказал, так будет лучше.

Махарани смотрела на Первин — та вложила Колину в руку какие-то бумаги, он их просмотрел и засунул в нагрудный карман пиджака. По выражению его обращенного к Первин лица Мирабаи чувствовала, что они обсуждают какую-то серьезную тему. Первин слушала, но слегка отвернувшись всем телом, будто бы разговор был ей неприятен.

О чем они говорят? Явно не про будущее Сатапура. С ним и так все понятно.

И тут Мирабаи вдруг все поняла. Им очень тяжело расставаться. Он англичанин, она индианка — значит, вместе им не бывать; но неким неведомым образом им удалось перекинуть мостик через эту непреодолимую реку.

— Ваше высочество, поезд придет через пять минут, — напомнила Арчена. — Как вы желаете: кто поедет в вашем купе?

— Свагата и Читра, — ответила Мирабаи и порадовалась, глядя, как лоб опешившей благородной дамы обиженно наморщился. Но почему бы ей не приблизить к себе тех двух обитательниц дворца, которым она сильнее всего доверяет? Они же помогут ей организовать большое празднество, прямо как в старые времена. Своего рода коронацию.

Прибыл с лязгом и грохотом бомбейский поезд, скрыл от нее Первин. Простоял он пять минут. Отошел — оказалось, Колин Сандрингем так и не ушел с платформы. Он провожал состав глазами, пока тот полностью не скрылся из виду.

Но еще не все потеряно, с улыбкой подумала Мирабаи.

Колин Сандрингем обязан по долгу службы появиться на ее празднестве.

И к списку приглашенных она добавит еще одно имя: Первин Мистри, эсквайр.

Конец

Благодарности

Действие «Лунного камня из Сатапура» происходит в вымышленном княжестве, находящемся в пределах юрисдикции Колхапурского агентства — административного органа под управлением Британской Индии, который осуществлял надзор над правящими семействами во многих небольших княжествах Западной Индии. Сатапура никогда не существовало, но моя задача заключалась в том, чтобы реалистически описать жизнь правящих семейств Индии в период до независимости. Мне бы это не удалось без помощи ученых, друзей, коллег и родных в США и Индии.

Прежде всего я хочу поблагодарить Амриту Ганди из Нью-Дели, Мадху Кумари Ратор и ее дочь и внучку, Суниту и Шалини Рана, из Фолс-Черч в Виргинии, а также Найджела Секвейру из Балтимора в Мэриленде — они поделились со мной своими познаниями касательно правящих индийских семейств и связями в соответствующих кругах. Мне очень помогли советы специалиста по истории права Митры Шарафи, Йехангира Пателя, издателя «Паризианы», а также Перзен Патель (bawibride.com) и Фариды Гуздар, подруги-парсийки, живущей неподалеку.

Кудос моему неподражаемому водителю Намдеву Шинде, который в полной безопасности доставил меня на машине и верхом в Матеран, Лонавалу и Хандалу в горах Сахъярди[44]. Благодарю Манджири Прабху, познакомившую меня с Пуной — ее родным городом, очаровательным и очень богатым в культурном отношении, а также с местными писателями.

Вики Биджур, мой давний агент, заслужила мою вечную благодарность за то, что убедила меня взяться за романы о Первин Мистри и нашла для этой серии постоянный дом в «Сохо-пресс», равно как и главный заокеанский дом в «Пенгвин-рэндом-хаус-Индия». Все, кому посчастливилось работать с Джулиет Греймс, знают, что если она стала вашим редактором, значит, вы обзавелись подлинным ангелом-хранителем. Я глубоко признательна Джулиет, Бронвен Хруска, Полу Оливеру, Монике Уайт, Руди Мартинес, Рейчел Коваль и другим сотрудникам «Сохо-пресс», равно как преданным своему делу и энергичным сотрудникам «Пенгвин-рэндом-хаус», убедившим книготорговцев, что Первин нужно дать шанс.

Благодарю Амбара Саихила Чаттерджи, моего редактора и близкого друга из «Пенгвин-рэндом-хаус-Индия», а также его коллег, занимающихся рекламой, — Варун Танвар и Смита Жавери.

Книги про Первин Мистри требуют исторических изысканий, и мне очень помогли мемуары былых времен: «Воспоминания об Индии» Корнелии Сорабджи, «Гора Деви» Э. М. Форстера и «Автобиография индийской княгини» Суниты Деви, махарани Куч-Бехара. О том, как Индийская государственная служба осуществляла управление индийскими княжествами, я узнала из книги Кэролайн Кин «Индийские княжества и британцы: политическое развитие и управление империей». В книге Люси Мур «Махарани» я обнаружила несколько очень интересных личных историй. «Кочующий радж: история бунгало Дака» Раджики Бхандари помогла мне воссоздать обстановку гостевого дома — оттуда почерпнуты в том числе и десять блюд из курятины. Мне по-прежнему помогает своими добрыми советами Дэвид Фауст, библиотекарь отдела Южной Азии и Ближнего Востока из Университета Миннесоты.

Как всегда, составить карту поисков в Индии недостающих фрагментов сюжета мне помогли родные, как в Индии, так и в США. Я от всего сердца признательна семействам Банерджи, Парех и Парих за то, сколько полезных для работы вещей я узнала от них за последние десятилетия. Вас очень много — и вы помните, кто вы такие! И наконец, я очень благодарна своим ближайшим родственникам, Тони, Пие и Нилу, я вас очень люблю и очень вам благодарна за то, что вы не ленились гулять с собаками, пока я бродила по мрачным улочкам Бомбея вместе с Первин.

Я люблю говорить про Индию со своими читателями. Вы всегда можете связаться со мной на сайте http://sujatamassey.com.

Примечания

1

Колхапурское агентство — британская колониальная единица управления, включающая в себя 25 княжеств и феодальных государств Западной Индии; впоследствии стало называться Агентством Деканских государств.

2

Сатапур — вымышленное княжество, находящееся под эгидой Колхапурского агентства.

3

Гадди — подушка, на которой сидит монарх. Слово используется для обозначения символического места правления.

4

Зенана — часть дома, куда допускаются только женщины.

5

Мемсагиб — вежливое обращение к женщинам высокого статуса, основном к европейкам, но и к состоятельным индианкам.

6

Пурда — образ жизни, принятый в религиозных мусульманских и индуистских домах, в рамках которого женщины и дети отселяются в отдельные помещения. Женщины, соблюдающие пурду, могут навещать других женщин, но не имеют права показывать свое лицо мужчинам, не связанным с ними близким родством.

7

Пуна — крупный город в Британской Индии.

8

Маратхи — язык маратхов.

9

Гандиджи — уважительное наименование Мохандеса Ганди.

10

«Рамаяна» — древний эпос, где рассказана история принца Рамы, его жены Ситы и короля демонов Раваны.

11

Парс — родившийся в Индии последователь зороастризма.

12

Мофуссил — сельский округ.

13

Лунги — короткая набедренная повязка из квадратного куска ткани.

14

Роти — круглая лепешка, выпекается на решетке.

15

Брамин — высшая каста в индуизме, к ней принадлежат жрецы и члены их семей.

16

Зороастриец — последователь монотеистического культа — зороастризма, возникшего раньше ислама и христианства; Заратустра — пророк этой религии.

17

Аюрведа — способ лечения и профилактики болезней, основанный на использовании целебных растений.

18

Дравиды — исконные жители Индии.

19

Пуджа — религиозный праздник.

20

Раджмата — мать правителя.

21

Датура — семейство из девяти видов ядовитых растений, цветущих в ночное время (Solanaceae).

22

Дурван — привратник.

23

Канде-похе — популярное блюдо, которое едят на завтрак в Западной Индии; в его состав входят дробленый рис, репчатый лук и специи.

24

Латхи — окованная железом дубинка.

25

Шервани — длинный мужской двубортный кафтан с высоким воротником.

26

Ерда — шут или дурак.

27

Чоти-рани — махарани, жена махараджи, живущая в доме, где уже есть раджмата.

28

Пагри — тюрбан.

29

Гара — сари из шелкового атласа с богатой вышивкой; вышивку обычно делают в Китае или в Гуджарате; такие сари исторически предпочитают парсийки.

30

Кушти — плетеный священный шнурок, который обвязывают вокруг талии.

31

Курта-пижама — мужской костюм из длинной рубахи и брюк, стянутых на поясе тесемкой.

32

Бандар — обезьяна.

33

Айя — няня при ребенке или служанка при взрослой женщине.

34

Дурбар — собрание знати во дворце правителя; зал для таких собраний.

35

Ладду — круглая сладость из гороховой муки.

36

Дхарма — поведение и образ жизни, считающиеся праведными.

37

Вагх — слово, обозначающее тигра.

38

Раджкумари, кумари — княжна.

39

«Махабхарата» — эпос, повествующий о династии Бхарата, его читают после «Рамаяны».

40

Сардарджи — уважительное обращение к мужчине-сикху.

41

Джали — декоративная перегородка, скрывающая обзор как снаружи, так и изнутри; обычно используется в зенанах.

42

Авеста — язык, на котором написаны священные тексты зороастрийцев.

43

Ай — мама (инд.).

44

Сахъярди — разнородный в экологическом отношении горный кряж, проходящий вдоль границы Западной Индии от Гуджарата до южной оконечности Индии; англичане называют его Западными Гатами.

Content

Суджата Масси
Лунный камень Сатапура

1. В манеже

2. На станции Хандала

3. Сатапурский агент

4. Встреча былых однокурсников

5. Без ноги

6. Подданные махараджи

7. Разыграть свою карту

8. Между строк

9. Глаз княгини

10. В сатапурской глуши

11. Вход во дворец

12. Княжеский пир

13. Полуночный визит

14. Слово махараджи

15. Внезапная смерть

16. Неприятное зрелище

17. Двойная аудиенция

18. На запад!

19. Без вины виноватая

20. В разные стороны

21. Что видела княжна

22. Отравительница

23. В охотничьем домике

24. Суровая судьба

25. Комната с видом

26. Домой — править

Благодарности

Примечания