Даниэль Бергер

Кофе с перцем

Художественное оформление Елены Сергеевой

Издательство благодарит литературное агентство “Banke, Goumen & Smirnova” за содействие в приобретении прав

Автор благодарит Даныяла Ашхаруа за помощь с переводом

© Бергер Д.

© ООО “Издательство АСТ”.

Не знаю, что является сутью других земель, – я ведь нигде не был, но моя родина имеет в своей основе тройственность – кофе, перец и кровь.

Здесь у них нет ни объема, ни массы, ни протяженности, словом, всего того, что свойственно материи. Хотя вру – вот плотность, пожалуй, есть. В том смысле, что они, то уплотняясь, то вновь разрежаясь, как бы придают местному времени вещественность, вкусом и запахом пропитывая эпохи и минуты послеобеденного сна.

Кофе состоит из круглых атомов, которые, смешиваясь с водой, превращают обычную темноту в густую ночь перед самым новолунием. Тьма окутывает тебя, тяжелит веки, делает слова значительными и неспешными – кто вообще решил, что кофе бодрит? Он что, никогда не пил кофе в горячем мареве, смягченном – да и то лишь слегка – полотняной тенью улицы Банщиков?

А перец… Кто отважится провести по перечной доске широким влажным языком, тот немало удивлен будет. Ведь после огня придет сладость. И продержится ровно столько, сколько времени нужно слезе, чтобы омыть глаз. А потом, сквозь слезы, почувствует смельчак и послевкусие, голодное и злое. И увидит, как караван кораблей, груженных жгучим перцем, тонет у самого берега и целый день радует нищих старух обильным уловом рыбы, славно просоленной и перченной, как надо. Но потом рыба надолго уйдет отсюда… Уже кости тех старух, что собирали по берегу перченую рыбу, истлеют, а рыба так и не вернется. Пока однажды не принесут люди жертву морю, сверх меры наполнив его своей кровью и кровью тех, кто живет на ближайших островах. Тогда-то рыбаки заново осмолят лодки, зачинят сети и вернутся домой только под утро, усталые и счастливые. Их жены найдут в желудках рыб тяжелые пули и отдадут их сыновьям, чтобы те играли.

Любой вам скажет, что кофе, кровь и перец, будучи взятыми попарно, дадут три сочетания. Скажет и будет прав. Но если он хоть немного знаком с поварским искусством, то отринет закон о неизменности суммы в результате перестановки слагаемых и найдет еще три возможности. Ведь мы-то, повара, знаем, что в каждом блюде важно то, в каком порядке следуют ингредиенты. Вот поэтому-то сочетаний будет шесть.

И я выберу свое – кофе и перец.

От крови я отрекся пятьдесят лет назад, в последний раз сойдя на берег в качестве судового кока. Море в тот день было похоже на старика, мучимого густой мокротой. Оно отхаркнуло меня, как многих, застрявших в нем своими нелепыми, развороченными телами. Захлебываясь волнами, как приступами кашля, ругалось море шепотом на нас, на испуганных чаек, на вонючую маслянистую жидкость, вытекавшую из тонущего корабля… Море с отвращением сплевывало все это на землю, нарочно метя в скалы, и утирало щербатый рот просоленным рукавом. Из всей команды славного фрегата «Кисмет» только я не разбился о камни. И ныне, перерезая сонную артерию животного – а ведь я мужчина, и мне приходится делать это в праздник жертвоприношения, – я благодарю Аллаха, Милостивого и Милосердного, за то, что дернувшееся под моим ножом животное не пело ангельским голосом колыбельных своим детенышам. Слава Аллаху, Милостивому и Милосердному! Слава Аллаху!

Кофе и перец

Я счастливый человек. Даже сейчас, когда среди седых волос темные стали попадаться все реже и больные суставы порой совсем не слушаются, а спина к вечеру ноет так, что, будь я собакой, завыл бы… Даже сейчас.

Мои сны полны счастья. В них нет ни боли, ни печали, ни уныния, а сомнения, если и прокрадываются ко мне в сон, касаются только приятной возможности выбора. И тогда я, по словам жены, шевелю губами и восторженно поднимаю брови. Там, во сне, я решаю, что подам на стол сегодня.

И едва решу, как сразу же сновидение наполняется в избытке всем, что потребно для главного блюда этой ночи. И продукты всегда наивысшего качества, будь то мраморная, с тончайшим рисунком белой кисти по алому полотну, говядина или живой еще, шевелящий, подобно мне, губами крупный паламут. Валятся откуда- то на стол перцы, краснобокие и полнотелые, баклажаны, блестящие и черные, поскрипывающие от спелости, сладкий лук сам падает под нож.

Щеку обжигает жар от печи. Она ждет, утроба ненасытная, когда я разделю с ней свою любовь. Да, пусть зароком будущего счастья будет запах, источаемый ею, чуть горьковатый запах можжевельника.

А я пока займусь соусом. Чем еще насытить душу, возжелавшую красного мяса из жаркой печи? Может быть, сырым томатным соусом? Мелко рублю – нож сечет нежную мякоть, едва касаясь доски. Все эти ваши блендеры-шмендеры, Иблис отец им! Нет, вот нож возьми из хорошей стали и заточи его! И вот уже красная гора увенчана пряной зеленью, а склоны ее сияют частыми кристаллами соли. И соль впивается в томатное тело, вытягивая из него на поверхность сок.

Я замираю. Предчувствие не слаще ли наслаждения?.. Исчезают цвета и звуки. Даже запах, первый помощник повара, скромно уступает дорогу вкусу. Но спите, правоверные, все спокойно! Спите.

Проснувшись, я могу на мгновение удержать в памяти ниспосланный мне вкус. Он становится все слабее, рассеяннее, в то время как разум, наоборот, проясняется. Наконец я открываю глаза, переворачиваюсь на левый бок и, нащупав мягкое горячее бедро жены, говорю: «Доброе утро, Танели! Что прячешь ты от меня в тайнике под холмом?»

«Зайди, – говорит Танели. – И сам посмотри, Хозяин моих холмов и пещер. Если что найдешь, знай – это твое. Никогда не будет во мне ничего от другого мужчины!»

Так мы здороваемся с моей Танели каждое ут- ро вот уже сорок лет, и никогда не надоест нам это.

Потом я пью кофе. Кофе с перцем.

Помню, как в школе учитель рисовал на доске треугольники, круги, писал какие-то цифры и формулы. Формулы надо было знать наизусть, чтобы потом подставлять числа вместо букв и таким образом получать новые числа. Зачем? Нам не объясняли, но во мне тогда поселилась мысль, что без этих формул не сможет прорасти колос, не будут крутиться колеса арбы, а земля – она ведь такая же, как глобус, только большая – слетит с удерживающего ее стержня и разобьется о небесную твердь.

Поэтому простой веры учителю мне было мало. Как можно ссылаться в таком важном вопросе на каких-то греков, которые придумали все эти штуки и заставили остальных жить по своим правилам? Ужасно несправедливым казалось мне подчиняться грекам, тем более умершим так давно, что даже моя бабушка не помнила никого из них по имени.

И как-то раз я решил проверить самый невероятный и загадочный из всех известных мне тогда фокусов, а именно постоянство соотношения длины окружности и ее радиуса. Первым делом я вытащил из своего ботинка шнурок и привязал его к спичке, чтобы начертить круг. Потом я долго пылил по песку пяткой, рисуя все новые и новые круги – с помощью шнурка, рукава от рубашки и длиннющего седого волоса с головы моей бабушки. Результат измерения всякий раз подтверждал правоту ненавистных мне греков, а число π – со своими девятнадцатью известными учителю знаками после запятой и, по словам учебника, бесконечным рядом цифр после тех первых девятнадцати – не давало покоя.

Зачем Имеющему знание о каждой капле дождя и о каждой песчинке в море создавать число, знаки в котором сосчитать не под силу даже Ему? Или Он знает всё число целиком, и только нам оно недоступно? Но зачем тогда Он сокрыл его от нас? Может быть, на том конце π, после девятнадцати и еще плюс бесконечности знаков, восседает Он на престоле Своем?

Чтобы узнать это наверняка, я впервые в жизни зашел в библиотеку, и попросил книгу с числом π, и увидел в многоточии на конце длинного ряда цифр дорогу, уходящую прямо к звездному небу, и различил я в этом небе все 99 имен Аллаха.

Я спросил библиотекаря, почему люди не ищут новых цифр дальше, там, за многоточием, и он ответил, что в реальной жизни хватает и двух знаков, а значит, и искать дальше незачем, и печатать их – только бумагу зря переводить!

«Нет уж, – подумал я. – Разве может быть ненужной тропа, которая ведет к престолу Всевышнего? Так ли уж важно высчитывать, сколько яблок есть у Фатиха, если у Орхана их семь, и это в три раза меньше, чем у брата его Фатиха? Разве не должны оба они, Фатих и Орхан, выбросить яблоки и отправиться туда, где за пределами длинного ряда цифр, за вратами из трех точек их ждет Тот, у кого истинное величие и все совершенные качества?»

На следующий день, когда учитель спросил меня, сколько яблок осталось в корзине, из которой Фатих и Орхан взяли свои яблоки, я сказал, что не хочу ничего об этом знать, потому что пока эти два дуралея объедались яблоками, их мать перебрала корзину и выбросила из нее подгнившие, а оставшиеся продала, не считая, все скопом на базаре, и только одно укатилось, и поэтому его склевал петух, но так как это было незрелое яблоко, он тут же заболел и умер, и даже сварить его теперь нельзя. Учитель побил меня линейкой и выгнал из школы. Бабушка немного поворчала, погоревала и отправила в город помогать дяде в кафе.

И теперь я по утрам прибегал на базар в овощной ряд, где торговцы еще только доставали из тележек свой товар и, наспех отобрав плоды с чуть потемневшими бочками, отдавали мне их за бесценок. Тяжело груженный овощами, я возвращался открывать заведение, разводить огонь и кипятить воду.

Однажды дядя серьезно заболел. Тетя полдня металась между кухней и столиками, пока не решилась, наконец, сосредоточиться на готовке и доверить мне обслуживание клиентов.

Теперь я должен был быстро посчитать, на сколько наши посетители съели и выпили, принять у них деньги и, найдя разницу, вынести им сдачу. Но ведь ум мой тогда был занят не сотней курушей, а таинственными бесконечными тропами, ведущими к престолу Всевышнего. И я раздумывал, как же случилось так, что люди стали пользоваться не божественными числами, а презренными круглыми двойками, десятками, сотнями и так далее? Скажете, что иначе и овец в своем стаде не посчитаешь? А я отвечу – и не стоит их считать. Для всего было бы две меры – достаточно и нет. И тогда мужчины, встречаясь в кафе, говорили бы так: сколько у тебя овец, брат мой? Достаточно? О, как радуют слова твои сердце мое! А сколько у вас, уважаемый? Их вовсе нет? Так возьмите от полноты нашей ярок и барашков, чтобы и вы могли радовать нас достатком! И да умножит Всеблагодетельный стада наши…

– Эй, мальчик, сколько с нас?

– Две с половиной лиры, господин.

Но нет, нет. Иблис, бросающий в душу семена гордыни, наверняка опять выкрутится и обратит бесконечность на потеху себе. Вот, скажем, два друга, равные по уму, красоте и талантам, захотят сравняться и в мерах соли, что в доме у каждого. И, отчаявшись прикладывать крупинку к крупинке, – а как иначе исчислить разницу? – призовут Нечестивого в помощь. И тот придет, вооруженный абаком, и, пощелкав костяшками, убедится, что и соли у тех друзей отмерено поровну. Но, упорный в своих планах, он скажет им: «Я нашел, что у Кемрана в доме соли больше, чем у Салиха!»

И когда Кемран поблагодарит за помощь и попросит разделить соль поровну с другом его, этот лжец ответит ему так: «Я не могу отделить излишек соли в доме твоем, ведь он меньше наименьшего числа во Вселенной…

– Ты чего задумался, парень? Принеси-ка мне сдачу, я тороплюсь.

– Да, господин, сейчас!

…меньше, чем число, спрятавшееся за таким длинным рядом нулей, что их количество, наоборот, превышает наибольшее число во Вселенной! Нет, Кемран, я не могу сравнять соль между вами». Сказав это, Иблис уйдет, посмеиваясь. А Кемран скажет своему другу Салиху: «Раз это число столь мало, то не будем печалиться, брат. Во всем остальном мы равны, и да не будет между нами никакого раздора!»

Но той же ночью Салих проснется, услышав Иблиса в сердце своем, и затоскует. И с тех пор любая пища, приготовленная женой или старой матерью его, будет казаться ему пресной, ведь в доме его отныне соли недостаточно, в то время как у Кемрана соли полно и стены дома его не выдерживают этого изобилия и вот-вот треснут…

– Эй, Фарук, отнеси тем женщинам гёзлеме и чай.

– Да, тетушка!

Отвернется Салих от друга своего, и озлобится, и замыслит ужасное: дождавшись, когда не будет никого в доме Кемрана, он прокрадется тайно и зачерпнет из мешка полную меру соли…

– Фарук, ах ты негодник! Чай уже остыл! Где ты ходишь?

– Да-да, сейчас, тетушка, уже бегу!

…и убьет внезапно вернувшегося друга своего Кемрана, и жену его, и обоих сыновей. И выпьет всю кровь их, так вкусна и солона она ему покажется!

О Аллах, избави меня от ровного счета и точных подсчетов, веди меня золотыми путями Своими вверх по лестнице из чисел, не знающих конца! В Тебе мое пристанище, в Тебе мое утешение!

Пребывая в таких молитвах и размышлениях, я совсем забылся и принес тетушке две лиры вместо двух с половиной, а вместо чаевых – куруш, сломанную спичку и дохлую муху в кармане. Тогда она осердилась и сама пошла к столикам, оставив меня на кухне.

– Иди-ка ты, Фарук, вари кофе и только попробуй сделать еще что-нибудь не так! Я тебя пришибу!

До этого мне никогда не доверяли варить кофе, но я много раз видел, как дядя это делает. Для начала я вытянул руку над жаровней и убедился, что песок достаточно прогрет. Затем помолился, открыл банку, в которой дядюшка хранил кофе, и вдруг внутренним взором увидел, как частицы кофе вырываются на свободу и, попав в поток вдыхаемого мною воздуха, устремляются вверх. По пути они сталкивались с другими частицами, свободно парившими в пространстве кухни, и увлекали их за собой, так что когда запах достиг наконец моего носа, то принес с собой знание не только обо всех блюдах, томящихся, шкварчащих и булькающих вокруг нас, но и запах земли, на которой стоит этот город; а вместе с ним и воспоминания, мечты и мысли всех когда-либо живших здесь, ходивших вверх и вниз по каменным дорогам, то раскаленным от солнца, то скользким от дождя; всех рождавшихся в плаче, рожающих в муках и умирающих в печали; всех, чьи имена мы не знаем, чьи кости уже побелели, но чья плоть успела напитать эту почву, отчего она здесь так влажна, плодородна и пряна.

Не отмеряя ничего и не оскорбляя счетом, я насыпал кофе в джезву, налил туда воды и поставил на огонь. А в положенное время, откликнувшись на зов души моей, добавил перец, которым до этого тетушка так щедро приправляла мясо. Не дав коричневой пенной шапочке покинуть пределы джезвы, я снял кофе с жаровни и наполнил чашку. В этот момент на кухню как раз вбежала тетя. Не обращая внимания на меня, она схватила поднос с кофе и понеслась к господину, сидевшему за крайним столиком.

Через несколько минут тетушка вернулась в крайнем изумлении и прошептала мне на ухо:

– Тот господин, Фарук… Он едва поднес чашку ко рту, сделал глоток и вдруг застыл, как каменный! Будто Аллах, Дарующий бескорыстно блага рабам Своим, ниспослал ему некое откровение на самом дне чашки с твоим кофе. Откровение это пролилось одинокой слезой из левого глаза. Я клянусь тебе, Фарук, он не видит сейчас ничего левым глазом, затянутым пеленой, но правым, кажется, узрел свое будущее! И, не имея возможности вознести хвалу, достойную Великолепного, господин протянул мне, проводнице этого откровения, целых десять лир, поклонился и ушел.

А ну-ка сделай и мне кофе, Фарук. Устала я сегодня…

Уж не знаю, какое откровение было уготовано Всевышним моей тетушке, но вот что она сказала, когда поздно вечером мы, закрыв кафе, шли к дому:

– Пока не должно никому знать об этом. Даже дяде своему не говори. Но пусть кофе с перцем принесет тебе удачу и богатство, когда ты вырастешь…

* * *

Раньше я каждое утро, допив кофе и поцеловав жену, шел на работу. Так было еще год назад. Но с тех пор многое изменилось. А началось с того, что впервые за все время семейной жизни мы с Танели серьезно поссорились.

– Разотри-ка мне поясницу, – попросил я ее как-то вечером. – Ноет, сил нет!

Танели достала камфорное масло и, усевшись на меня сверху, стала разминать мне спину и поясницу. В тот день ее и саму замучила ломота в ногах, так что движения ее были не очень нежны и даже, пожалуй, болезненны. Я кряхтел и помалкивал, зная, что лучше ее не задевать сейчас.

– Ты совсем старый стал, Фарук.

Я не ответил. Что-то уж слишком часто она напоминала мне о возрасте.

– Да, старый! – не унималась Танели. – Нельзя тебе целый день на ногах стоять! Другие уже дома сидят, в саду цветы разводят! А ты только и знаешь, что бегать туда-сюда…

– Разве я бегаю? Я шеф-повар. Мое дело составлять меню и следить за тем, чтобы все работали, как надо. Это же чистое удовольствие!

– Видела я, как ты «следишь»! Не можешь присесть ни на минуту.

– Глупости, Танели! Я постоянно сижу…

– А отчего же у тебя спина сейчас болит, а? Отсидел, что ли? – И она в сердцах надавила мне на поясницу так, что я взревел:

– Ты что делаешь?! Убить меня решила на старости лет?

– А, значит, на старости все-таки? Признаешься теперь?

– Да, мне уже семьдесят. Ну и что? Некоторые и в семьдесят пять работают… И потом, на что нам жить, если я буду цветочками в саду заниматься? Ведь детей у нас нет, и некому нам помочь!

Танели молча встала и пошла на кухню выпить перед сном лекарство, всем своим видом показывая, что массаж на сегодня закончен. Вернулась все такая же раздраженная, легла от меня подальше и, нарочито громко вздохнув, наконец сказала:

– Всю жизнь горбишь спину на других. Вот от этого-то она и болит! Лучше бы хоть раз напряг свою умную голову и придумал, как заработать нам на старость! Правильно говорят про тебя люди – умная голова, да дураку досталась!

Да, я не умею устраивать свои финансовые дела. Многие мои бывшие помощники уже открыли собственные рестораны, а я продолжал работать шеф-поваром, так и не накопив ничего. Но, если не брать в расчет неизбежную старость и немощь, меня моя жизнь устраивала гораздо больше, чем бесконечная беготня владельца ресторана. Ведь я могу, закончив со своими дневными делами, выйти на берег, туда, где меня не увидят посетители и куда не достает гул караоке, и долго сидеть там, слушая море и свои мысли.

В лунную ночь по морю бежит золотистая дорожка, а в безлунную нет, но зато шум моря слышно всегда. Волны – одна громче, другая тише, третья рокочет, четвертая шипит и пенится – подбираются к босым ногам, и в чередовании их можно, если очень постараешься, уловить какую-то закономерность, скорее всего воображаемую, но от этого не менее значимую. И значимость ее сродни бесконечному ряду цифр в числе π, потому что даже если высохнет море и исчезнет вся вода, никуда не денутся те силы, которые заставляют эту воду подниматься и опускаться, перекатываться волнами и стелиться людям под ноги. И кто знает, может быть, эти силы подхватят и меня однажды и, передавая друг другу по цепочке, подталкивая и притягивая, понесут к престолу Того, кто по Своему могуществу сотворил всё сущее.

Я могу себе позволить не думать ни о чем целый день – редкая роскошь для любого человека – и забавляться, пропуская сознание между потоками происходящего вокруг, так чтобы не задеть их и не потревожить воды своего внутреннего покоя. И в такие дни я бываю весел, отдавая приказы и подбадривая помощников, но не касаюсь обычной кухонной суеты. Я наперед знаю, что спросит один или что скажет другой, и отвечаю им вполне здраво и подобающим тоном, но ответы мне также заранее известны и исходят не из глубины сознания, а откуда-то из его боковой ветви, предназначенной для того, чтобы не путались ноги при ходьбе. Само же сознание, отщепив от себя эту малость для внешнего мира, заполняет все мое существо, освещая его безмятежной радостью.

Разве я могу променять эту радость и еще тысячи других, ей подобных, на вечные заботы хозяина ресторана? Засыпать и просыпаться с мыслями о налогах и жаловании для работников, спорить с поставщиками, улыбаться инспекторам, по десять раз на дню лично проверять чистоту уборных, завтракать таблетками от давления, изжоги и депрессии, ревниво следить за соседними заведениями и мечтать о расширении бизнеса и умножении своих тревог? Разве я могу?

Все это я попытался на следующий день объяснить жене, и она, любя меня и жалея, кивала в ответ.

– Хорошо, пусть не ресторан, – сказала она, когда мы, помирившись, засыпали в объятиях друг друга. – Пусть не ресторан, но хотя бы маленькую кофейню на три-четыре столика мы можем открыть? Я бы сама обслуживала посетителей и выносила им десерты, а ты бы варил свой кофе… А потом, когда мы совсем состаримся, можно нанять человека в помощь…

Я задумался. Маленькая, уютная кофейня – это уже не так страшно. Тем более, что у меня есть секрет – кофе с перцем. С тех пор как тетушка запретила мне говорить о нем, я не готовил его ни для кого, наслаждаясь им по утрам в одиночестве да иногда с Танели. Не пренебрегаю ли я откровением, если не делюсь им ни с кем? Ведь Тот, кто дает всему живому средство к существованию, ничего не делает напрасно.

– Ты не только самая красивая женщина на земле, но еще и самая мудрая. За это я тебя и люблю, – прошептал я, зарываясь лицом в волосы моей Танели, и мы во второй раз за ночь предались любви, закрепляя согласие между нами.

Одно дело – принять решение об открытии кофейни. Совсем другое – открыть ее.

Прежде всего я рассудил, что помещение для кофейни надо искать в центре города, там, где есть туристы и деловые люди, готовые заплатить за кофе с перцем достаточно, чтобы обеспечить хороший доход даже маленькому заведению на три-четыре столика. Но найти свободный уголок в центре непросто, да и арендную плату там требуют за год вперед. Мебель в кофейне должна быть высшего качества, добротной и удобной. Как и посуда. Нельзя обманывать людей, наливая кофе в картонные или пластиковые стаканы. Даже если они этого и не поймут – ведь не каждому дано чувствовать вкус так, как мне, – все равно нельзя. Что это за кофе такой, с перцем и пластмассой? Или бумагой? Это не кофе, а помои. Тьфу! Сохранить вкус кофе можно только в толстостенной фарфоровой чашке с округлым дном, сухой и прогретой до температуры песка в полуденной пустыне. Увидите, что где-то наливают кофе в картонный стакан «на вынос», – бегите оттуда. Там хозяин или дурак, или мошенник, так что не помогайте ему набивать свой карман.

Основательно посчитав все расходы, я приуныл. Но ненадолго. Ведь если Всевышнему угодно, чтобы кофейня открылась, то деньги найдутся. А если нет, то стоит ли об этом горевать?

Сев с утра за телефон, я обзвонил всех друзей и попросил подумать, кто мог бы вложить деньги в кофейню. Заручившись их поддержкой, я с легким сердцем отправился на работу. И пусть остальное решит за меня Тот, кто открыл мне секрет кофе с перцем.

Прошла неделя или даже больше, прежде чем позвонил мне друг Хакан и сказал, что со мной готов встретиться какой-то богач, владелец компании «Анаит Инвестмент».

– Вообще-то он инвестирует в большой бизнес, в химию, строительство и все такое, но я убедил его, что у вас серьезный проект с перспективами сетевого роста. Так что будем надеяться на лучшее!

Желая произвести впечатление на инвестора, я решил подготовить хорошую презентацию – с такими приходят обычно агенты, продающие дорогую технику для ресторана.

В назначенный день, когда я, стоя перед зеркалом, завязывал галстук – шерстяной, красный с небольшим вкраплением серебряной нити, позвонил друг Эмре:

– Хорошие новости, господин Фарук! Я только что переговорил с одним очень богатым человеком. Он может принять вас сегодня в шесть часов вечера!

– Постой-постой… Сегодня в пять я должен быть у инвестора в его офисе на бульваре Туран!

– Ну и прекрасно! Это совсем рядом – вам надо дойти до конца бульвара, свернуть на улицу Банщиков и дальше направо – вот его дом. Успеете! Там спросите, где дом Зарзанда – его все знают.

Шерстяной галстук давил с непривычки, спина намокла от волнения, но в целом я чувствовал себя уверенно – к чему переживать, если все складывается так удачно?

Офис «Анаит Инвестмент» занимал отдельное здание в самом дорогом районе Фетхие. Странным мне показалось только отсутствие людей в этом офисе. Я-то представлял себе, что там, как в сериалах показывают, целыми днями бегают туда-сюда офисные клерки с бумагами, проходят какие-то совещания и все такое… Но богачам виднее, как вести свои дела. В настоящих инвестиционных компаниях, наверное, и долж- на стоять такая мертвая тишина. И люди в них работают бесшумно, укрывшись за тяжелыми темными дверями, будто бы сделанными из могильных камней.

Меня встретил парень лет двадцати пяти, вежливый. Провел на второй этаж в кабинет, больше похожий на зал музея, такой он был огромный. По стенам висели портреты каких-то мужчин и женщин в старинной одежде, и я молча глазел на них, думая, что сейчас в кабинет должен еще кто-то прийти. А потом, опустив глаза, увидел вдруг хозяина – я сразу понял, что это он, – сидящего за длинным столом старика с глазами выпученными, как у черепахи, и с таким же кривым, опущенным вниз дугой ртом.

Парень, сопровождавший меня, теперь стоял справа от него, благочестиво соединив руки на груди. Он едва кивнул мне, как бы позволяя начать речь. И я начал.

– …Обратимся к энциклопедии. Правильно обжаренный кофе оказывает возбуждающее и тонизирующее действие на центральную нервную систему. Кофе возбуждает также желудочную секрецию. Пуриновые алкалоиды кофеин, теобромин и теофиллин, входящие в его состав, действуют как анальгетики, устраняя мигрень, а также повышают количество эндорфинов в крови.

Перец же, а вернее смесь перцев – черного, белого, зеленого и душистого, которую я для упрощения называю просто перцем, богат эфирными маслами, главным образом состоящими из дипентена и фелландрена. При нагревании они также переходят в алкалоиды, сходные с феромонами животных и веществами, усиливающими и закрепляющими запах духов…

…Одним словом, перец усиливает и облагораживает аромат кофе, привнося в различные сорта арабики различные же ноты, от цитрусовой до ванильной…

…И к тому же вам как мужчине будет полезно узнать, что кофе с перцем весьма хорош для потенции…

Закончив речь, я посмотрел на старика, выразительно подняв брови. Но он, к моему ужасу, кажется, уснул. Его молодой помощник вновь кивнул и направился к двери, жестом приглашая меня следовать за собой. Так бесславно завершилась первая в моей жизни встреча с инвестором.

Выйдя на улицу, я зажмурился от яркого солнца. Подождав, пока исчезнут зеленые круги перед глазами, побрел в сторону улицы Банщиков. «Фарук, ты дурак, – сказал я сам себе. – От тебя ждали что-то там про перспективы сетевого роста, а ты распелся, как торговец зельями в базарный день, рекламирующий чудодейственное средство для мужского уда. Ну кто тебя тянул за язык? Старик наверняка уже лет двадцать как все свои семена рассеял, а ты ему про потенцию… Ох!»

Я свернул на улицу Банщиков – самое сердце Старого города, и за моей спиной сразу смолк шум машин, нетерпеливые гудки и пиканье светофоров. Здесь люди ходили только пешком, неторопливо и с достоинством. Вот и я, отдышавшись, перешел на размеренный шаг. Поднимаясь вверх по улице, туда, где виднелось облако белого пара над старой баней, я дошел до магазина ковров. Заметив человека, склонившегося с лейкой над палисадником у дома напротив, я обратился к нему: «Не подскажете, где я могу найти дом Зарзанда?» Человек обернулся ко мне, и я узнал владельца «Анаит Инвестмент». Тут только я сообразил, что дом на улице Банщиков, перед которым я стою, фасадом своим как раз выходит на бульвар Туран и в нем находится офис старого Зарзанда.

Повторять еще раз свою презентацию было глупо, поэтому я вздохнул и спросил: «Надеюсь, у вас найдется на кухне джезва? Я просто сварю вам кофе с перцем». Старик кивнул.

В той части дома, где располагалась квартира Зарзанда, было уютнее, чем в офисе. На кухне я нашел все, что нужно: несколько сортов кофе, прекрасный перец, джезву и даже толстостенные фарфоровые чашки, сохраняющие в неприкосновенности вкус напитка. Пока я готовил, Зарзанд протер от уличной пыли маленький столик на открытой веранде и принес туда несколько подушек, чтобы сидеть на диване было удобнее.

Потом я подал кофе с перцем. Старик сделал глоток и прикрыл глаза, как будто погрузившись в дремоту. Я сидел тихо, стараясь не тревожить его.

На улице быстро темнело. Лавочники, не признававшие электричества, зажигали фонари и развешивали их под козырьками крыш.

– Чего ты хочешь? – заговорил наконец Зарзанд голосом высоким и таким же скрипучим, как дверцы шкафа на его кухне – того, в котором хранились специи.

От звуков этого голоса все окрестные торговцы вмиг забыли о своих товарах, побросали фонари и молча разошлись по домам, и только мусорщик, старый курд, все еще бродил под окном и временами орал по-верблюжьи, выдавая тем свое присутствие.

– Чего ты хочешь? Славы? Денег?

– Я хочу только открыть кофейню на пять-шесть гостей, которых я смогу угостить своим кофе. Но если это слишком сложно и дорого, я согласен и на двух-трех гостей, лишь бы они были достаточно щедры, чтобы можно было умереть в достатке…

– Я открою эту кофейню. Мне не нужны больше всякие глупости вроде бизнес-планов с развитием сети. Я понимаю, что никто кроме тебя не сварит такой кофе, а значит, кофейня будет всего одна… Но зато это будет самая известная кофейня в Турции, а может быть, и во всем мире. Не беспокойся, ты заработаешь на этом деле столько, сколько пожелаешь. Слава владельца бизнеса также пусть достанется тебе. Все, на что я претендую, – это партнерство. Но я буду скромным и незаметным партнером. Ты согласен?

– Да, – ответил я, не веря своим ушам.

– Хорошо, – Зарзанд пошевелил шнурок над столиком, и где-то в глубине дома зазвенел колокольчик. – А теперь иди. Мой помощник проводит тебя.

Танели встретила меня упреками:

– Ты почему не брал трубку? Я места себе не находила! Все думала, что могло с тобой случиться!

– Ох, Танели, душа моя, погоди… Дай мне разуться и помоги снять с шеи эту удавку, и я все тебе расскажу!

Жена торопливо развязала на мне галстук, подала тапочки и приготовилась слушать. Я как можно подробнее рассказал ей про обе встречи, описал дом и офис Зарзанда, его помощника и все прочее. И чем дольше я говорил, тем тише становился мой голос, пока я окончательно не перешел на шепот и не замолчал от усталости.

– Фарук, – вдруг промолвила Танели также шепотом. – Все, что ты мне рассказал, весьма странно и удивительно. И этот Зарзанд по твоему описанию больше походит на старого магрибского колдуна, а не на обыкновенного человека… Не лучше ли забыть о нем и поискать другого инвестора, а?

– Ну что ты, что ты! Кто еще предложит такие условия? Другой инвестор загонит в кабалу и выжмет все соки из меня и из нашей кофейни. И потом, будь Зарзанд колдуном, разве смог бы он сделать хотя бы глоток моего кофе? Ведь ты же знаешь, что я творю молитву всякий раз, снимая его с жаровни!

– Твоя правда, Фарук. Бегут от молитвы Иблис и дети его…

И Танели успокоилась насчет Зарзанда, выпившего мой кофе без всякого видимого вреда для себя. Мы посидели еще немного, спрашивая у темноты, что же нам принесет будущее, да так и уснули. А утром моя жизнь круто изменилась.

* * *

В офисе Зарзанда для меня обустроили отдельный кабинет, соединенный с кухней. Мне предложили выбрать любых поставщиков кофе – хоть бы и самых дорогих, но я остановился на простом честном кофе, известном с детства каждому турку, твердо настояв только на том, чтобы обжарка была свежайшей, – это действительно важно. То же касалось и специй. Возраст перца я определяю так: беру щепотку и слегка растираю между пальцами. Свежий перец источает благоуханные эфирные масла, которые, попадая в поры кожи, обдают тебя добрым теплом. Старый же перец лишь царапает пальцы острыми своими песчинками и пахнет горько, как слезы вдовы. Такой перец лучше сразу выбросить – ничего он не даст уже ни мясу, ни чорбе, ни тем более кофе.

Вскоре меня повезли фотографироваться для рекламных проспектов. Накрасили, как невесту перед свадьбой, поставили под яркие лампы и щелк-щелк-щелк. Улыбку! А я и вдохнуть не мог толком в тесном кителе, но делал все, что мне говорили, – улыбался, играл бровями, приветственно поднимал руку и держал поднос с чашками.

Вот только никто не мог мне сказать, где же будет располагаться наша кофейня. Я несколько раз пытался поговорить с Зарзандом об этом, но он отвечал, что всему свое время и проблем с местом не будет. В конце концов я решил не сердить его расспросами, ведь несмотря на то, что мы частенько теперь сидели с ним на веранде и беседовали, как старые друзья, я никогда не забывал, кто он, а кто я.

Однажды Зарзанд спросил, зачем я творю молитву, когда варю кофе, и я объяснил, что в этом и заключается весь секрет моего кофе, а вовсе не в специях. Зарзанд хмыкнул:

– Фарук, ты так любишь всю эту мистику, что забываешь – всему есть простое и рациональное объяснение. Нет, я не призываю тебя отказаться от произнесения молитвы над джезвой – вполне возможно, что волновые колебания твоего голоса резонируют с поднимающимися на поверхность частицами кофе и придают им энергию, чтобы вкус раскрылся полностью. Нет-нет, еще раз, я не призываю тебя отказаться от своего ритуала, но, пожалуйста, будь так добр, ради эксперимента попробуй как-нибудь сварить кофе, обращаясь не к богу, а, например, к самому себе. Я уверен, ты не почувствуешь разницы! Насколько свободнее был бы человек, обрати он к самому себе благодарение, веру, поклонение, послушание и милость. И любовь. У нас, христиан, есть заповедь, помогающая постичь эту истину, – возлюби Бога всей душой, и всем сердцем, и всем разумением твоим; и возлюби ближнего своего, как самого себя. То есть мы имеем здесь одного субъекта, к которому обращены слова, и три объекта, на которые должна быть обращена любовь субъекта, – Бога, ближнего и самого себя. В любви к ближнему мы пользуемся сравнением: возлюби его, как себя. Степень же любви к Богу дана количественно, а не сравнительно: всем своим существом. Но если мы всю полноту своего существа направим на любовь к Богу, то сколько останется нам на себя, а уж тем более на ближнего, а? Я-то думаю, что этим количеством отмеряется любовь к себе, иначе откуда нам знать ее степень? Ведь можем же мы и себя любить весьма мало, да и к ближним относиться не лучше? А вот если мы себя полюбим всей душой, всем сердцем, всей крепостью своей и разумением, то и от избытка этой любви, имея ее от себя же в ответ, – ведь не может же любовь к себе быть безответной? – вот от избытка-то мы и других полюбим… Но тогда придется признать, что один объект во всей этой истории лишний. А именно – Бог. Есть я – бог, дарующий себе любовь и отвечающий любовью себе, и есть ближний, на которого этот ответный избыток любви моей проливается.

Помолчав приличествующее такой глубокой мысли время, я сказал:

– Взвешиваясь, взвешивайся с равным се- бе, – и пошел прочь.

Вот уж Зарзанд точно позна́ет, как всё устроил Всевышний, гораздо раньше меня. И поймет, что не важны эти «колебания голоса», если ты ежеминутно творишь молитву в сердце своем и молитва эта обращена к Единственному, достойному поклонения!

Настал день пресс-конференции, на которой я как лицо бренда Faruk’un Biberli Kahvesi представил проект нашей кофейни. Уж не знаю, какими посулами Зарзанд собрал журналистов, – не припомню, чтобы хоть раз в жизни видел на центральном канале репортаж об открытии кофейни, да еще и в нашем маленьком Фетхие. Кому, скажите, придет в голову снимать это на камеру? Тем более что пока наш проект существовал лишь на экране в виде красивых картинок. Но я уже стоял там у жаровни в своем белом кителе и привычным движением рисовал джезвой круги на песке.

Когда первые гости сделали по глотку и, почувствовав тихую радость от соприкосновения губ и языка с кофе, осознали вдруг, ради чего мы подняли такой шум и собрали их здесь, я подошел к камере и твердо, но в то же время ласково и интимно произнес фразу, ставшую слоганом нашего бренда:

Это хорошо для вашей потенции! It is good for your potency!

Домой я вернулся поздно вечером. Танели до последнего не верила, что меня покажут в новостях по всем каналам, и теперь сидела, утирая слезы счастья:

– Мой любимый Фарук! Прости меня, что сомневалась в тебе и в этом замечательном господине Зарзанде! Мне весь день звонят наши друзья и родственники, поздравляют и желают нам процветания. А я, как сумасшедшая, только и бормочу в трубку «спасибо, спасибо», а сама реву! И конечно же все спрашивают, когда откроется кофейня и можно будет попробовать твой кофе, ведь журналисты наговорили таких слов – ох, у меня даже голова кружится, дай-ка прочитаю, я ведь записывала за ними… вот… «Это волшебный напиток… Даже если вы не любите кофе, вы должны попробовать кофе с перцем от Фарука… Этот вкус дарит счастье… Мужчины, пейте кофе с перцем, это хорошо для вашей потенции… Женщины, мы не знаем, скажется ли кофе на ваших желаниях, но наслаждение вы испытаете точно… Кофе с перцем станет символом нашей страны, ведь в любви к нему мы все едины…» Неужели это все не сон, Фарук?!

– Я и сам иногда боюсь этого. А ну-ка ущипни меня посильнее, а я тебя… Ой, больно!..

– Ай, да и ты мне синяк оставил, Фарук! Хорошо хоть на таком месте, где никто не увидит… Давай же теперь включим телевизор, там еще будут повторять новости!

Но что новости?! Те, кому посчастливилось тогда попробовать кофе с перцем, так расхваливали его, что совсем скоро по телевизору только и говорили о моем кофе. Экономисты спорили, поднимутся ли теперь цены на кофе и специи и стоит ли вводить эмбарго; диетологи рассуждали о его полезных свойствах, повара пытались узнать секрет и соревновались между собой, и все вместе они гадали, когда же откроется кофейня. Мне и самому хотелось бы знать. Но Зарзанд никуда не торопился.

Я начал волноваться, ведь слава и солома быстро сгорают. Сегодня все говорят о кофе с перцем, но кто вспомнит о нем завтра, когда что ни день, то новости – тут война, там революция, а в Бурсе родился теленок с тремя головами…

Видимо, Зарзанд тоже хорошо понимал все риски, поэтому недели через две после той пресс-конференции наконец объявил, что нашел идеальное место для кофейни. В Стамбуле. В аэропорту.

Услышав это, я не сдержался.

– Господин Зарзанд, – задыхаясь от волнения, сказал я. – Дорогой господин Зарзанд! Я очень уважаю вас, и вы, конечно же, больше моего понимаете в бизнесе, но вот что касается кофейни… Господин Зарзанд, я мечтал о тихой, уютной кофейне в центре Старого города, где люди могли бы неспешно провести время за беседой с друзьями… А что такое кофейня в аэропорту? Я не хочу, чтобы мимо меня пробегали эти толпы вечно спешащих туристов, которым и дела нет до кофе с перцем! Которые будут требовать, чтобы я налил им кофе «с собой», и возмущаться тем, что я не держу у себя в кофейне бумажных стаканов. Нет, нет, нет и еще раз нет. Я не полечу ни в какой Стамбул, уважаемый господин Зарзанд!

– Дорогой Фарук, – ответил он мне своим скрипучим голосом, но на этот раз к скрипу добавилось раздраженное кошачье шипение. – Ты совершенно прав в том, что в бизнесе я смыслю побольше твоего. И если я считаю правильным с коммерческой точки зрения открыть нашу кофейню в стамбульском аэропорту, то значит, так оно и есть. Вспомни наш уговор, дорогой Фарук. Я обещал тебе деньги и славу, а ты согласился с тем, что заниматься финансами и вести дела буду я. Так что же тебе не нравится?

– Простите, господин Зарзанд, мою вспыльчивость. Меньше всего я хотел вас рассердить, но разве с коммерческой, вернее с пиар, как выражается наш дорогой маркетолог, точки зрения поместить кофейню в аэропорту – это хорошая идея? Кофейня могла бы стать одной из достопримечательностей города, как пятисотлетний хаммам, как древние руины или Ликийская тропа… Словом, тем, ради чего и приезжают туристы в наш маленький, но уютный Фетхие. Но задвинуть ее в аэропорт… Сколько человек увидит ее там? Хорошо, пусть немало, согласен. Но ведь никто не приедет в аэропорт специально ради кофе с перцем! И вскоре о нем забудут! И только, может быть, какой-то особенно чуткий турист, разбирая сувениры, скажет друзьям: мол, будете в Стамбульском аэропорту, попробуйте диковинный кофе с перцем… Нет, не принесет эта кофейня нам ни денег, ни славы. А только лишь разорение дому моему, оставшемуся здесь без хозяина!

– Теперь, когда я так ясно вижу, – сказал Зарзанд уже гораздо доброжелательнее, – что говоришь ты не из упрямства или заносчивости, а лишь искренне желая успеха нашему делу, я должен открыть один секрет, который наверняка убедит тебя в правильности моего решения… Дело в том, что скоро произойдет событие, которое сделает тебя и твой кофе известным не только на всю Турцию, но и на весь мир.

Знай же, что благодаря усилиям нашего мудрого лидера близок час, которого все ждут. И не просто близок, а уже все готово для встречи людей, от решения которых зависят судьбы народов. И встреча эта состоится в Стамбуле. Мне стоило многих усилий убедить весьма высокопоставленных чиновников организовать их первую встречу прямо в аэропорту в нашей с тобой кофейне. И я верю в то, что кофе с перцем поможет им, после всех бед и огорчений, несмотря ни на что протянуть друг другу руки в залог будущего мира… Вот почему я прошу тебя, дорогой Фарук, мужественно перенести разлуку с родным домом и любимой женой и отправиться в Стамбул. Обещаю, что тебе не придется пробыть там слишком долго. И еще попрошу тебя хранить в тайне всё, о чем я сейчас рассказал. Ты сам понимаешь, какое сейчас сложное время…

Вечером того же дня я собрал чемодан, поцеловал мою милую Танели со всей нежностью, на которую только способен человек, и выехал в аэропорт.

* * *

Место под кофейню нам выделили весьма престижное – в стороне от обычных пассажирских маршрутов с duty free, зато сразу после зала прилета официальных делегаций. Вместо невнятных объявлений о рейсах здесь слышалась тихая музыка да шум воды из фонтанчика. Ни конкурентов, ни соседей у нашей кофейни не было, лишь напротив находился магазин с сувенирами, в который посетители заходили реже, чем скряга угощает соседей ужином. Я же целыми днями и вовсе сидел один, от скуки переставляя так и этак посуду на стойке да погружаясь иногда в дремоту.

Почуяв исходящее от меня, несмотря на трепет в ожидании грядущих событий, уныние, прокрался как-то в мой послеобеденный сон Иблис, одетый в офицерскую форму с серебряными звездами суперинтенданта на плечах. Но никакая форма не могла скрыть шрамов, полученных им при падении с неба.

– Я пришел проститься с тобой, Фарук, – заявил он мне с ходу, усаживаясь за столик в кофейне.

– Вот это да! – удивился я. – Значит, бусины с нитки уже упали со звоном на землю, а имам Махди родился и вошел в тот возраст, когда сможет изгнать тебя и всех сыновей твоих?

– Нет, Фарук. Ты не увидишь его прихода в этот мир, не надейся. Пить столько кофе – вредно для здоровья. Совсем скоро твое сердце разорвется на тысячу мелких кусочков, и даже глазастая Танели не сможет собрать их все, чтобы принести к престолу Того, чье имя я не могу произнести!.. Зато я могу легко сосчитать оставшиеся тебе дни!

– Посчитай, будь добр, раз это так легко тебе. Но я не уверен, что ты толком сможешь посчитать даже людей, стоящих напротив. А ну-ка попробуй.

– Э, нет, я все твои хитрости знаю! Ты сейчас предложишь мне считать не как нормальные люди, а в бесконечных дробях! Вот, мол, идут мимо нас один целый девяносто девять сотых с хвостиком человек, а хвостик там такой длины, что, пока я буду его произносить, ты уже проснешься, закроешь свою кофейню и уйдешь отсюда. Нет уж, благодарю.

– Что ты! Я вовсе не буду просить тебя о таких вещах. Попробуй посчитать, как умеешь. Вопрос ведь только в одном: действительно ли ты можешь посчитать людей своими обычными средствами? Ведь надо для начала убедиться, что считаем мы равнозначные вещи, а не смешиваем баклажаны с пауками, которые успеют разбежаться, пока мы их перекладываем из одной чаши в другую. Все люди такие разные – один с бородой, другой кривой на один глаз, третий безумен, а четвертый – вообще женщина. Разве можем мы сложить их в одну корзину для подсчета?

– Как же ты надоел мне, Фарук! Спит человек или бодрствует, кривой он или слепой, женщина или мужчина – это все один биологический вид.

– А что это значит?

Иблис достал телефон и, потыкав в него своими черными пальцами, вслух прочитал:

– Человек – это двуногий примат, который в ходе эволюции стал благодаря большому и сложному мозгу доминирующим видом на Земле и смог развить передовые инструменты, культуру и язык. Хотя люди различаются между собой по многим признакам, таким как генетическая предрасположенность и физические черты, два разных человека имеют в среднем более девяносто девяти процентов генетического сходства.

– Ты что же, вслед за учеными поверил, будто человек произошел от обезьяны?

– О нет, я своими глазами видел, из какой грязи был сделан человек! Но что касается девяноста девяти процентов генетического сходства между любыми людьми, по-моему, это очевидно.

– Так не хочешь ли ты сейчас же вооружиться шприцем и взять у этих людей анализы, чтобы убедиться в том, что они действительно на девяносто девять процентов схожи между собой и вообще являются людьми? Иначе легко ошибиться при подсчете, ведь кривой на один глаз и эта красотка – оба на поверку могут оказаться бесплотными духами, а тот парень – плодом своего собственного воображения, и мы все находимся в его бреду.

– Нет уж, Фарук, поверь мне, – прошептал Враг так проникновенно и сочувственно, будто говорил с безобиднейшим идиотом. – Я и без анализов не ошибусь. В каждом из них я вижу лакомую человеческую душу.

– И эти души тоже на девяносто девять процентов схожи между собой?

– Ах, как же ты все повернул, гнусный пройдоха! Ведь сам знаешь, что каждая душа неповторима и уникальна!

– Знаю, о враг мой! Потому-то весь этот счет существует только в твоем воображении. А Всевышний нас по головам не считает. Мы для него всегда «один», «один», «один» и каждый особенный. И если каждый из нас – один, то какой смысл в счете? Но разреши мне угостить тебя кофе, чтобы прогнать тень печали, омрачившей твой лоб.

– Валяй! – Иблис равнодушно махнул рукой.

Когда аромат, исходящий от кофе, заставил Иблиса начать беспокойно шевелить носом и облизываться, я восславил Всевышнего и, чуть примяв поднимающуюся пенную шапочку своим дыханием, подхватил джезву и вернулся к столу. Аминь.

Иблис, убедившись, что себе я наливаю то же самое, а потом без опаски пью, схватил свою чашку и отхлебнул из нее… На миг он застыл, закатив глаза, будто всматриваясь в свои внутренности – что же там происходит, и вдруг задымился, да так сильно, что где-то запищала пожарная сигнализация, а на наши головы полился дождик из потолочных оросителей.

Иблис отскочил в сторону, отряхнулся и, чуть не плача, проревел:

– Будь ты проклят, Фарук! Запомни же – дни твои сочтены!

К нам со всех сторон бежали охранники с огнетушителями. Заметив их, Иблис грязно выругался, ударил об пол копытом и пропал в облаке зловонного дыма.

– Вот и посмотрим, – пробормотал я, когда пожарные в моем сне наконец-то выключили сигнализацию. – На все воля Аллаха. А он своими планами ни с тобой, ни со мной не делится.

* * *

Еще со вчерашнего дня аэропорт наполнился полицейскими. Они постоянно подходили ко мне, задавали дурацкие вопросы, и в итоге я даже повздорил немного с каким-то важным человеком из охраны, но, как это и свойственно мне, решил все проблемы миром и чашечкой кофе с перцем.

А сегодня – именно тот день, ради которого я вот уже месяц живу в Стамбуле, в гостинице, а мою любимую женушку вижу только на экране телефона. Я рад, что скоро все закончится, но сперва надо прожить несколько долгих и трудных часов.

Накануне я специально посмотрел новости, чтобы хорошенько запомнить лица прибывающих гостей. Не хватало еще протянуть чашку кофе какому-нибудь переводчику и опозориться на весь мир.

Музыки рядом с кофейней больше не слышно. И вообще мало что теперь слышно из-за какого-то еле уловимого, но противного гула, давящего на уши, так что я постоянно встряхиваю головой, однако это не помогает. Наверное, это как-то связано с рациями, по которым то и дело переговариваются полицейские. Все они нервно посматривают в сторону взлетно-посадочной полосы, будто бы от их взглядов время может пойти быстрее или попутный ветер вдруг принесет самолет на час раньше.

Внезапно среди толпы полицейских появились люди в деловых костюмах. Они быстро шли прямо на меня, вертя головами и на ходу отдавая какие-то указания. Передо мной они остановились как вкопанные. Главный из них замер, уставившись куда-то повыше моей головы. Я поднял взгляд – надо мной красовалось название кофейни и слоган: It is good for your potency!

– Это что еще такое? – воскликнул главный. – А ну-ка уберите отсюда эту надпись! Срочно!

– Но это наш слоган, – возразил я. – Все знают, что кофе с перцем хорош для вашей потенции. Хотите, я сделаю чашечку, и вы убедитесь?

Кто-то из полицейских захрюкал, сдерживая смех. Главный побагровел.

– Снять немедленно!

Один из его подчиненных бросился выполнять приказ, довольно грубо оттолкнув меня от стойки, отодрал пластиковую панель и втолкнул ее в нишу над столом.

Уже через несколько секунд полицейские рации включились разом и загудели, словно пчелиный рой, а затем журналисты как по команде ринулись в зал для встречи, выставив вперед камеры и микрофоны.

В опустевшем зале я вдруг увидел парня, аккуратно раскладывающего товары в магазинчике напротив. Вот он на миг поднял голову, и я, к великому изумлению, узнал помощника Зарзанда. Тут стеклянные двери распахнулись, и прямо на меня побежали журналисты, стремясь занять место как можно ближе к кофейне.

Я, не теряя драгоценных секунд, поставил джезву на жаровню и встал у стойки, втянув живот и придав лицу как можно более благожелательное выражение. Как раз вовремя – к нам, держась на почтительном расстоянии друг от друга, приближались те самые высокие гости. Навстречу им, сдержанно улыбаясь, шел наш лидер. Все они остановились в метре от кофейни, защелкали фотоаппараты, засверкали вспышки, и тут кто-то из журналистов, слишком высоко подняв свою палку с микрофоном, стукнул ею по верхней панели над стойкой. От удара пластиковая табличка It is good for your potency! сползла из ниши вниз и повисла прямо над моей головой. Это сразу разрядило обстановку – президент улыбнулся и шутливо погрозил мне пальцем, журналисты засмеялись, и даже суровые лица гостей слегка смягчились.

Камеры повернулись в мою сторону, а сам я, почувствовав, что уже пора, повернулся к жаровне, чтобы разлить кофе по чашкам. Гости почти одновременно к ним потянулись, но у одного рука дрогнула, и чашка, выскользнув из пальцев, полетела вниз.

Царь Царств, Начало и Завершение, Сокровенный и Явный, Карающий, Прощающий и Сострадающий, я думал, что готов к встрече с Тобой, но сейчас я растерян и напуган. Тьма обступила меня, и немота запечатала мой рот. Где же теперь найти выход душе моей?

И вот я плачу. О Тебе, Создатель, плачу я, Тебя жажду. И слезы текут, текут и текут, как воды Евфрата и Нила, Сейхун и Джейхун. Текут, смывая с меня кожу и окутывая саваном, чтобы я мог достойно предстать перед Престолом Твоим. Ухватившись за длинный седой волос с головы моей бабушки, я поднимаюсь к Тебе. Прими меня, о Всевышний.

Кровь и кофе

Наконец-то я овладел турецким достаточно хорошо, чтобы выполнить обещание и описать все случившееся со мной до встречи с вами.

Решение убить себя пришло мне в голову три года назад, когда мы с женой приехали сюда отдыхать. Правда, у меня были другие планы. Я хотел закрыть за лето два кредита, а не брать еще один, чтобы оплатить тур. Но не получилось. Вы знаете, какими бывают женщины. Она сказала – мы летим в Турцию, и всё.

Жену свою я совсем не любил. Я бы должен был задушить эту глупую и жадную стерву и сесть в тюрьму, но решил убить себя.

Мы часто ссорились. Здесь тоже. И тогда я уходил к морю. Однажды провел на пляже всю ночь. Рядом веселилась компания местных. Один из них подошел ко мне и спросил что-то на турецком – наверное, сигарету.

Вот тогда я и подумал: а что, если меня не станет? Никто, ну или почти никто, не заметит этого, как не замечают лица человека, у которого просят закурить.

По дороге в Москву, в самолете, я разрабатывал план. Вначале в шутку, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей. А потом уже серьезно. И с тех пор начал готовиться к самоубийству.

Несколько месяцев я втайне от всех учил турецкий язык, самостоятельно и с репетитором по зуму. Но начался 2020 год, и все пришлось отложить. В 2021 году я потерял работу, набрал еще кредитов – в общем, было не до смерти.

На следующий год уже под конец купального сезона жена заявила, что нам нужно срочно отдохнуть. Выбор направлений был невелик, и я уговорил ее вновь приехать сюда.

На дно своего чемодана я положил вещи, которые купил тайком от жены, легкий рюкзак и все наличные деньги с карт. На проценты за снятие наличных не смотрел даже – я больше не собирался по ним платить.

И вот мы в Олюденизе. Из положенных по путевке двух недель я решил дать себе недельный отдых, а потом уже приниматься за дело. Дни летели незаметно. Пошла вторая неделя, но я все никак не мог взять себя в руки и начать действовать. План самоубийства казался мне теперь слишком сложным. Но к концу второй недели я понял, что возвращаться в Москву еще страшнее.

Вечером я устроил ссору с женой. Орал так, чтобы слышали все соседи и служащие отеля. Затем вышел из номера, незаметно прихватив с собой рюкзак с вещами. Бутылку виски купил уже по дороге на пляж. И, конечно, еще поругался в магазине с продавцом.

Я ходил мимо компаний, пел пьяным голосом и тряс бутылкой, потом побрел на дальний конец пляжа, туда, где не было людей. И там просидел несколько часов, пока все не заснули. Тогда я переоделся и вышел на горную тропу, по которой можно было часа за два дойти до заброшенной греческой деревни. Одежду, в которой пришел на пляж, телефон и пустую бутылку из-под виски я оставил на берегу.

Оказавшись в деревне, отправился в самую удаленную ее часть, куда никто из туристов не ходит, и еще раз сменил одежду, надел темные очки и купленный в Москве светлый парик.

Из деревни поехал в Фетхие. Я знал, что по дороге маршрутку иногда останавливают жандармы и проверяют у местных паспорта, а у туристов – регистрационные талоны из гостиницы. Но еще три года назад я заметил, что у англичан талоны почти никогда не спрашивают. Поэтому, дождавшись на остановке компании молодых англичан, я зашел с ними в маршрутку, сел на задний ряд и сделал вид, что сплю. Это сработало. Меня никто не побеспокоил до самого Старого города.

Отсюда я планировал двигаться дальше, в Стамбул, потому что решил, что в большом городе будет намного проще затеряться и устроиться на работу. Какую именно работу искать и как на нее устроиться, я совершенно не представлял, оставляя эти мысли на будущее. Вот в таком отчаянии от своей жизни я был тогда, можете вообразить.

Но в Фетхие меня ждало ужасное открытие. Дело в том, что я не проверил заранее, как купить междугородний автобусный билет в Турции, и думал, что сделать это так же легко, как доехать от Фетхие до Олюдениза. Но оказалось, что для этого нужен паспорт.

К тому времени я очень устал, потому что не спал ночь и очень нервничал. Наверное, надо было попытаться доехать до Стамбула автостопом, но сил на это не оставалось, и я просто бродил туда-сюда по Старому городу и мечтал оказаться в безопасном месте, где можно хотя бы выспаться.

Под вечер я свернул с главной туристической улицы куда-то вбок и увидел магазин ковров. Пожилой хозяин, господин Халиль, принял меня за англичанина и позвал наверх смотреть самые дорогие ковры. Он объяснял мне на английском, что это остатки его бизнеса: заниматься коврами стало невыгодно, и теперь он хотел распродать их поскорее, а также рассказывал о коврах, о своих проблемах и о том, как сложно найти хорошего помощника.

И тогда я вдруг сказал ему на турецком:

– Я могу быть вашим помощником. Знаю английский, турецкий, русский и немного немецкий. Еще я могу делать уборку в магазине и сторожить его.

Господин Халиль удивился и спросил:

– Тебе негде жить? Или ты сбежал от полиции?

Я так устал, что сказал правду:

– И то, и другое, и еще больше.

– Хм, ну что же, здесь нечего воровать, кроме ковров. Но ты и не будешь воровать их, потому что с ними сложно убежать. А ты очень боишься, что тебя поймают. Оставайся. Как тебя зовут?

Я не хотел называть настоящее имя и молчал. Господин Халиль понимающе кивнул:

– Скажи, когда придумаешь.

Он показал мне угол, где можно было лечь. Я снял парик, упал на ковры и сразу же уснул.

Первые недели я боялся, что сейчас придет полиция и депортирует меня в Россию или что очередным посетителем окажется какой-нибудь знакомый. Но потом привык.

Я вставал в 8:00 по будильнику, умывался, завтракал, проветривал помещение и открывал лавку ровно в 10:00. До полудня ко мне заглядывали только случайные туристы – те, что уже выехали из гостиницы и в ожидании самолета искали дешевые и легкие безделушки. После обеда начиналась настоящая работа. Я «стрелял глазами» (göz kırptım) – стоял перед магазином и тихо говорил прохожим: «Настоящие анатолийские ковры, османский дизайн, антиквариат… Заходите, сэр, я покажу…» Получалось не хуже, чем у любого турка.

Господин Халиль являлся к вечеру узнать, как дела. В удачные дни, когда я продавал ковер, он платил мне какие-то деньги. Маловато, но на еду хватало.

Вечером мы с ним вместе закрывали лавку и я убирался, в то время как господин Халиль разводил кальян и ждал меня, чтобы поговорить о видах плетения ковров, окраске, типах узоров и прочем. Это было очень скучно, но мне приходилось слушать его.

Еще господин Халиль рассказывал о своем детстве и юности и о том, как пришел в этот бизнес. Причем начал он с середины, дошел до конца, вернулся к началу, так что пересказать его историю, как вы просите, будет очень сложно. И чтобы не путаться, я напишу о жизни господина Халиля отдельный документ.

Около полуночи мы прощались – господин Халиль уходил домой, а я, в зависимости от настроения и наличия денег, ложился спать или шел на прогулку. К осени я все чаще выбирал прогулку. Это помогало отвлечься.

Ведь положение мое было ужасно: у меня не было ни паспорта, ни денег. Я ушел из старой жизни, но не мог начать новую. Я утонул в Эгейском море и хожу теперь без имени по перешейку между мирами. Ковровая лавка господина Халиля стала для меня тюрьмой. А в тюрьме все дни похожи, и нет ни вчера, ни завтра.

Как-то ближе к октябрю, когда туристов было уже мало, после особенно долгих посиделок с хозяином я вышел на улицу и заплакал. Очень хотелось выпить. И я зашел в бар в полуподвале, известный самым дешевым пивом.

Там после семи бокалов я начал подмигивать девушке за соседним столом. И тут она подошла ко мне и сказала по-русски:

– Привет, я Аида, а тебя как зовут?..

Я прижал Аиду к стене в переулке, чтобы овладеть ею. Аида меня отталкивала, но я не мог остановиться, потому что уже несколько месяцев не имел связи с женщиной. Вдруг я наткнулся под платьем на кое-что, от чего мне стало дурно, и отскочил от нее.

Хотел уйти, но поскользнулся и упал в лужу. Попытался стереть с лица грязь ладонью, но сделал только хуже. От запаха тухлятины меня вырвало, и я отключился.

Проснулся на полу в какой-то квартире, голый. Прямо надо мной ярко светила лампочка. Аида спала в кресле.

В то утро я вернулся в магазин в мужской одежде Аиды, потому что мою она постирала. Вот так мы познакомились с ней.

Виделись мы не очень часто, ведь по вечерам Аида обычно работала. В плане секса она не интересовала меня. Я тоже не привлекал Аиду, поскольку был нищим. И до какого-то момента наши отношения оставались бескорыстными и чистыми.

Аида приехала сюда три года назад, чтобы начать новую жизнь. Зарабатывала проституцией и еще воровала деньги у клиентов, подсыпая им клофелин. Она откладывала деньги на покупку паспорта. Знакомые обещали сделать турецкий паспорт за 500 тысяч лир, и ей вроде бы оставалось накопить меньше половины.

Однажды я увидел, как дверь в ее квартиру открывает какой-то парень. Но тут он посмотрел на меня, и я понял, что это Аида. Упоминаю об этом случае только для того, чтобы потом вам было понятно, на чем строился мой план ограбления.

Так вот, как я уже говорил, секс нам был не нужен. Мы просто иногда лежали вместе на диване и грели друг друга. Еще я стал покупать у нее гашиш, чтобы разговорить господина Халиля и выяснить, собирается ли он продавать магазин.

Дело в том, что владелец соседнего магазина попросил господина Халиля продать ему помещение. Мой хозяин не соглашался, но и не отказывался от предложения. Теперь по вечерам он вслух размышлял, продавать или нет. А я слушал его и не мог понять: может, господин Халиль намекает, что мне пора искать другое место? Или просто разговаривает сам с собой, как все старики? Я очень боялся оказаться на улице. Хотя туристический сезон уже начался, но устроиться на работу было сложно – из-за землетрясения на востоке сюда приехало множество людей оттуда, надеясь подзаработать. Да и кто бы взял меня без паспорта?

Однако гашиш оказался бесполезен. Когда господин Халиль накуривался, его воспоминания о юности становились еще откровеннее, но о своих планах насчет лавки он упорно молчал. В дальнейшем я иногда подкладывал ему гашиш, чтобы не приходилось изображать внимание. Под кайфом он ничего не замечал и полночи разговаривал со стеной.

А о продаже лавки я узнал так.

Как-то после обеда господин Халиль зашел в магазин вместе с тем самым соседом. Я, как обычно, встречал покупателей на улице и поэтому слышал, о чем они говорили на балконе прямо у меня над головой. Покупатель принес с собой два миллиона лир наличными, а хозяин документы на помещение. Затем хлопнула дверца сейфа – господин Халиль положил туда деньги. Они принялись обсуждать, сколько дней нужно на вывоз оставшихся ковров и регистрацию договора. А я в это время уже обдумывал план ограбления.

Закрыв магазин, я побежал к Аиде и стал убеждать ее мне помочь. Она отказывалась, но я пообещал заплатить 500 тысяч лир, и мы договорились.

Господин Халиль появился поздно вечером. Он прятал от меня глаза, но тут я обрадовал его, сказав, что нашел другую работу. И что завтра должен уехать, хотя очень к нему привык.

Хозяин обнял меня и поздравил. Я предложил покурить на прощание, и мы развели кальян.

Через час господин Халиль был уже в таком состоянии, что не заметил, как я вышел из комнаты, спустился вниз и открыл дверь, чтобы впустить Аиду.

И она, а вернее он – Аида ведь была в военном мундире и с усами, – пошел наверх. Я очень волновался. Думал, что хозяин вполне может сейчас вызвать полицию, и тогда мне конец. Но вскоре до меня донеслись голоса Аиды-парня и господина Халиля:

– Здравствуй, Халиль.

– Кто это?

– Ты не узнаёшь меня? Это я, Арслан.

– Арслан, ты?! Как? Ты жив? Этого не может быть!

– Но это я. Услышал песню и пришел к тебе. Помнишь? «Даже если смерть заберет меня, даже если глаза мои закроются…»

– Значит, ты… Это правда… Но как же ты изменился…

– Столько лет прошло, друг мой…

До утра я сидел в баре и смотрел футбол. Потом выпил банку пива и пошел обратно в магазин.

Открыл дверь и прислушался. На втором этаже шипел проигрыватель. Я поднялся туда.

На ковре лежал господин Халиль. Рядом валялись окурки, одежда, использованные презервативы, пустые чашки.

Я подумал, что мой план сработал. Когда господин Халиль очухается от клофелина и дури, он не станет обращаться в полицию, потому что тогда ему придется рассказать про Аиду. А он боится позора.

Я нашел брюки хозяина и достал из них ключ от сейфа.

В этот момент господин Халиль открыл глаза и спросил:

– Ты что тут делаешь, вор?

Он вскочил, вцепился в меня и начал душить. Я попытался отбросить старика, но он только сильнее давил на горло. И тогда я ударил его ключом от сейфа в висок. Господин Халиль закричал и отпустил меня. Я еще раз ударил его ключом – теперь в кадык. А потом еще несколько раз. Я остановился, когда понял, что он уже мертв, и вытащил из горла ключ. Вытер ключ о рубашку и открыл дверцу сейфа, но сейф был пуст. Кажется, я потрогал зачем-то пальцами стенки изнутри. Там теперь мои отпечатки.

Дальше помню всё очень смутно. Вроде бы я обыскивал комнату. Но не уверен, что искал там деньги. Мне просто очень хотелось пить, а в комнате не было ничего, кроме крови. Наконец я немного успокоился и нашел пару лир у себя в кармане. Вышел на улицу, но воду купить так и не успел, потому что встретил вас. Ну а что было дальше, вы и так знаете.

История господина Халиля

Как я уже упоминал, связать откровения господина Халиля в одну историю непросто. Я много раз приступал к этому и останавливался, не имея ни достаточного запаса слов, ни надежной нити повествования.

И тогда я завернулся в ковер и похоронил себя в нем заживо среди умерших родственников господина Халиля. Ровно месяц я пролежал так, разглядывая изнанку ковра, пока поперечные ряды слов не легли на продольные нити памяти, образовав на лицевой стороне узор.

Я постарел на тридцать лет, отрастил живот и французские усики и вышел наконец из плетеного склепа, чтобы господин Халиль мог рассказать о себе сам. Так, как он рассказывал мне.

Я родился в Стамбуле в семье почтенного мебельщика Хаджи Юсуфа, он был моим дедом. В хороших домах ты и сейчас еще можешь найти мебель его работы. Эти вещи показывают достаток и вкус хозяина, его воспитание. Ведь в наши времена дурно воспитанные люди, бездельники и неудачники вызывают оценщика и продают ему комод и письменный стол, буфет и даже детскую кроватку. Но вырученные за них деньги не принесут благополучия, потому что со старой мебелью уходит сам дух этого дома – надежная опора младенчества, отрада старости. И никакая «Икея» не заменит со школы знакомых царапин на письменном столе и трещин на коже, паутиной облепивших кресло.

Мой прадед тоже был мебельщиком. И его отец, и дед – все мужчины в нашей семье занимались этим ремеслом. На мне прервалась традиция, как, впрочем, и весь наш род. Но есть ли в этом моя вина?

Дед умер, когда мне было восемь лет. Он всегда любил меня, единственного внука, а перед смертью стал особенно ласков и часто плакал, тревожась о моем будущем. Так он и ушел на тот свет с тяжелым сердцем, оставив моему отцу дом, мастерскую и ремесло, но не передав своего трудолюбия и рассудительности. А без них хорошим мебельщиком не стать. Несколько лет люди еще хранили уважение к нашей семье, называя меня по привычке внуком старого Хаджи-Юсуфа, но все меняется, и к двенадцати годам я стал сыном Ахмета Никчемного (beş kuruş etmes).

Мы жили на одинаковом расстоянии от христианской церкви, синагоги и мечети, и на столь же равном удалении мой отец держался от любой религии. Он был безбожником.

Ни разу призыв к молитве, доносившийся с деревянного минарета, не коснулся его сердца, не вызвал благочестивого вздоха или слез, так часто проливаемых дедом.

Каждое утро отец приходил в мастерскую, закуривал сигарету, брал в руки какой-нибудь инструмент и долго смотрел на него, будто пытаясь вспомнить, для чего тот нужен. Так и не найдя ему применения, отец запирал мастерскую и шел в кофейню, где до самого вечера играл в карты или нарды. Его товарищи по игре то приходили, то уходили, возвращаясь к делам и семейным заботам, а он так и сидел там в ожидании партнеров. Вскоре мастерскую пришлось продать вместе с инструментами и остатками дерева.

Кто-то надоумил отца заняться скупкой старой мебели, пришедшей в негодность. Ремонтируя ее и продавая, он мог бы поправить свои дела. И Ахмет Никчемный действительно начал покупать рухлядь, но привычкам своим не изменил. И поэтому в конце месяца, когда лавочники требовали денег за продукты, он, покопавшись в куче хлама, выбирал оттуда что-то стоящее и нес к старьевщику, продавая порой еще дешевле, чем покупал.

Потом мы лишились дедушкиного двухэтажного дома и спустились в полуподвал, который новый хозяин из жалости сдал нам за бесценок. Половина комнаты была завалена нераспроданными вещами, а на оставшейся площади ютились мы втроем. Ах да, я же еще ни слова не сказал о моей матери…

Мама была воистину святой и никогда ни в чем не упрекала отца. Она вообще редко говорила. Я даже не могу вспомнить сейчас голос матушки и не уверен, слышал ли я хоть раз ее смех или плач?

Матушка кормила семью, занимаясь уборкой в зажиточных семьях, из-за чего одноклассники частенько насмехались надо мной. Я ведь учился в школе с сыновьями обеспеченных родителей.

С одним мальчиком я очень сблизился… Его отец был военным. Все мужчины в его семье были военными. При жизни деда мы почти не общались, хоть и жили на одной улице. Подружились позже, в эпоху Ахмета Никчемного. Многие бывшие мои товарищи тогда уже избегали меня, а Арслан – так его звали – наоборот, будто назло всем стал водиться со мной и защищать. Мы всегда сидели за одной партой, а потом вместе делали уроки. У него дома, конечно, ведь пригласить Арслана к себе я стеснялся.

По выходным, взяв хлеб и сыр, мы спускались вниз к морю и сидели там среди рыбаков и торговцев до самой ночи. Мы болтали о всякой чепухе, и все же мне никогда не наскучивали эти разговоры. И те годы были самыми счастливыми в моей жизни. Веришь?

Я ненавидел дни, когда кто-то из нас заболевал, и мы не могли видеться. Однажды, почувствовав себя плохо, я скрывал болезнь до последнего, пока Арслан сам не заметил, что у меня жар, и не приказал срочно идти домой и лечь в теплую постель. О, я хорошо помню, как он, заподозрив неладное по моим горящим щекам, вдруг положил руку мне на лоб и несколько секунд держал ее так. И от этого щеки покраснели еще больше…

К вечеру жар усилился, я с трудом дышал и часто проваливался в сон. Я видел в бреду корни гигантского дерева. Они ползли по моему телу, сжимали и душили меня. И я пытался кричать, но только беззвучно открывал рот. Потом матушка рассказала, что я звал своего друга.

О, ты думаешь, что это были какие-то совершенно особые чувства к Арслану? Нет-нет, тогда я и не знал о таких вещах, что ты! Это была самая чистая дружба, которая только может быть между мальчиками. Самая чистая дружба…

Как-то мы после школы по обыкновению собирались делать уроки у Арслана, но тут перед домом остановилась машина, и из нее вышел отец Арслана. А я до этого ни разу не встречался с ним, потому что он был важным офицером и почти все время проводил в поездках. Так вот, увидев меня, он сказал:

– А ты, должно быть, и есть тот самый Халиль? Слышал о тебе много хорошего… Жаль, что не могу сказать того же о твоем отце.

Эти слова заставили меня потупить глаза. Ахмет Никчемный к этому времени так опустился, что, когда под вечер его выгоняли из кофейни, он просто ложился на землю рядом со входом в ожидании следующего утра, и нам с мамой каждый раз стоило больших усилий затащить его домой. Над ним потешалась вся улица, и семья друга, конечно, знала об этом.

– Почему же ты, – продолжал господин Джемаль, – такой разумный, по словам моего сына, мальчик не повлияешь на своего отца? Или тебе самому кажется такое поведение достойным? Или, может быть, ты, как почтительный сын, не решаешься на серьезный разговор с отцом? Тогда знай, что выше сыновьего долга есть долг гражданина. Поэтому, пока твой отец не одумается и не вернется к порядочной жизни…

– Перестань! – крикнул Арслан, и в его голосе вовсе не было сыновьей почтительности. Он смотрел на отца с такой ненавистью, что мне стало страшно. – Перестань сейчас же! – повторил он еще громче и ушел в дом.

Его отец, так и не договорив, побежал за ним. А я поплелся по улице куда глаза глядят, проклиная своего отца и господина Джемаля, но в душе понимая его правоту – Арслан не должен общаться с таким отребьем.

На следующий день учитель пересадил меня за другую парту, но и в перерывах между занятиями Арслан избегал меня. Я чувствовал себя таким несчастным и одиноким, что готов был повеситься, лишь бы не видеть своего друга и не слышать, как он переговаривается с новым соседом по парте.

А потом Арслан совсем пропал. Его не было в классе дня три или четыре, и я уже решил, что родители перевели его в другую школу. И знаешь, была тогда модной одна песня – есть у меня на пластинке… Где же она? А, вот, послушай…

Günler aylar gelip geçer,

bitmez kabus nice günler,

her yer her şey güzel,

huzur arıyorum.

Kurtar beni demiyorum

Allah’ım ne olur sabır ver,

her yer her şey güzel,

huzur yok içimde.

Yaşanmaz oldu bu yer de,

ne olur Allah’ım kuvvet ver…

[ Дни сливаются в месяцы,

Бесконечный длится кошмар.

Все прекрасно вокруг,

Но во мне нет покоя.

Я не прошу о спасении, о Аллах.

Но даруй мне терпение.

Все прекрасно вокруг,

Но во мне нет покоя.

Здесь больше невозможно жить,

Дай мне сил, о Аллах!]

Не знаю, о чем думал Айдын Тансель, когда пел эту песню, но я примеривал ее на себя и повторял слова каждую минуту. Я уже хотел идти к Арслану домой, чтобы от служанки узнать хоть какие-то новости о нем, но тут мой друг неожиданно пришел ко мне сам.

Войдя в нашу комнату, я увидел его, сидящего на кровати. Он поднял голову, и я сразу понял, что случилось страшное – столько горя было в его прекрасных глазах.

– Отец погиб, – прошептал Арслан.

Я сел рядом и обнял его, не решаясь что-либо сказать и не понимая, как утешить.

Арслан прижался ко мне и заплакал.

Да, ты ведь не местный и не знаешь… А тогда военные гибли часто – вся эта история с Кипром, да и в самом Стамбуле было неспокойно. Почти каждую неделю то тут, то там кого-то из полицейских или военных убивали…

Так, крепко обнявшись, мы просидели до вечера. Когда матушка пришла с работы, мой друг засобирался домой. Я проводил его. И уже на пороге он сказал:

– Прости меня, что повел себя как трус в тот день. Я должен был защитить тебя, но я сбежал… Мы с отцом так и не говорили с тех пор.

– Я не обижаюсь. Он ведь был прав.

– Ты мой самый лучший друг. И я клянусь… Нет, давай оба поклянемся, что никогда больше не расстанемся! Никто и ничто больше не разлучит нас.

– Клянусь! Клянусь тебе, Арслан. Даже если сердце мое сгорит, даже если смерть заберет меня и глаза мои закроются навсегда… Клянусь, я не предам тебя.

– Клянусь и я тебе!

О, какой была следующая ночь! У меня не было жара, но я задыхался от пламени внутри меня, и даже прохладные стены дома казались раскаленными плитами ада… В голове звучали слова Арслана: «Клянусь! Клянусь! Клянусь!»

Дай-ка я поставлю тебе еще одну песню! Это из нее я взял слова для своей клятвы.

Yanmam gönlüm yansa da,

Ecel beni alsa da,

Gözlerim kapansa da

Yıldızların altında.

Gözlerim kapansa da

Yıldızların altında.

Gözlerim kapansa da

Yıldızların altında.

[Но я не сгорю,

Даже если сердце мое сгорит,

Даже если смерть унесет меня,

Даже если глаза мои навсегда закроются

От света звезд,

Даже если глаза мои навсегда закроются

От света звезд…]

Эх, вся моя жизнь в этой песне…

Мы не сдержали клятву.

Уже совсем скоро, после школы, у Арслана появились новые друзья, и мы стали видеться всё реже. Я работал, а он учился и иногда уезжал куда-то со своими новыми друзьями на несколько дней. Ох уж эти его новые друзья, будь они прокляты! Волчья стая[1], наводившая на всех ужас.

Мне было больно от того, что мы так отдалились друг от друга. Очень больно. Не меньше сотни раз я, встретив его случайно на улице и обменявшись дежурными фразами, мучился потом весь день поисками причины. В чем я провинился перед Арсланом? В чем, Господи?

Но что я тебе все про него? Тебе, наверное, интересно, как жила моя семья? Интересно? Ну, слушай.

Матушке приходилось теперь брать еще больше уборки по чужим людям: Ахмет Никчемный тяжело заболел, а лечение стоило огромных денег. Хотя доктор сразу сказал нам, что болезнь – а это был рак – неизлечима, мать не сдавалась. Она уходила из дома в пять утра, а возвращалась только к ночи, и все заработанные деньги тратила на лекарства для отца. Лекарства не помогали, и тогда в нашем доме стали появляться какие-то знахари, дервиши и просто мошенники. Одни читали молитвы, а другие тряслись, закатывая глаза, или танцевали, как умалишенные, бормоча проклятия и обнажая непотребные места… Но все это было зря. С каждым днем опухоль над кадыком Ахмета Никчемного становилась все больше, вытягивая из него жизнь.

Я тоже хотел пойти работать, но матушка запретила – я должен был учиться и ухаживать за отцом, ведь в последний год он не мог даже подняться.

В нашей комнате жутко воняло – я не всегда успевал вовремя поменять тряпку под лежачим. Да и чего скрывать – мне противно было заниматься этим, и я старался как можно больше времени проводить на улице, лишь бы не дышать этим говном. По утрам я был вынужден выходить на полчаса раньше, чтобы до школы моя одежда и волосы успели проветриться…

Скажу тебе честно: однажды мне пришла в голову мысль об убийстве отца. К тому времени его тело превратилось в скелет, обтянутый серой кожей, он редко приходил в сознание и почти не разговаривал. И вот мне начали сниться сны, будто я забыл его покормить. Вроде как меня задержали в школе или я заигрался – и прихожу домой уже ночью. И тут вспоминаю о куске хлеба и молоке, которое мать оставила для отца. Я чувствую укор совести, беру стакан молока и направляюсь к лежанке. Но она пуста. Я поднимаю одеяло, расшвыриваю вонючие тряпки, потому что мне кажется, что от голода отец мог усохнуть и затеряться в них. Меня охватывает страх перед матерью, которая вот-вот должна вернуться с работы, и я просыпаюсь…

Сны повторялись так часто, что я уже почти свыкся с ролью убийцы. Но морить голодом кого- то, пусть даже Ахмета Никчемного, я не мог. Уж лучше убить мгновенно, не продлевая его мучений. Надо всего лишь задержать его дыхание на пару минут, а остальное сделает за меня его слабость… Всего две минуты, и мы с матушкой будем свободны… Этой мыслью я ни с кем не делился, и она росла у меня в душе, пока не овладела мной полностью.

Ахмет Никчемный уже третий день не приходил в себя. Такое бывало и раньше. Но в этот раз я окончательно решил его умертвить. Ведь никто не узнает, говорил я своему страху. И никто не пожалеет – так убеждал я свою совесть. Нет, вру, убеждал и уговаривал вовсе не я, а кто-то живший внутри меня. А совестью и страхом был я сам, довольно трусливый, но добрый шестнадцатилетний мальчик. И пока через окно под потолком в комнату еще попадал солнечный свет, я сопротивлялся этому голосу изнутри. Но вот совсем стемнело, и на улице затихли шаги прохожих.

Я взял ватную подушку и обернул ее старым полотенцем, которое потом не жалко будет выбросить. Почти в полной темноте приблизился я к лежанке Ахмета Никчемного. С каждым шагом подушка становилась все тяжелее, и уже руки мои онемели и окоченели от неподъемного груза. «Две минуты, – напомнил голос. – Всего две минуты».

И тут я вдруг услышал бормотание отца. Напрягая слух, разобрал слова:

– …В эту комнату нужно поставить стол… К нему в комплект еще шесть стульев с парчовой обивкой сидений и спинок…

…Если вам не нужен обеденный стол, то я из того же дерева сделаю стол письменный, с выдвижными ящиками и тайником, мне лишь надо добавить кованые ручки по числу ящиков и метра полтора зеленого сукна на дно…

…Может, вам нужен буфет? Я могу, ведь материалы остались – я не сделал из них стол, и нужно лишь докупить стекло с широкой резной гранью, в которой солнечные лучи будут устраивать веселую игру, образуя радугу…

…Вы можете выбрать все, что душе угодно, и я это исполню, ведь ваша убогая фантазия ограничена кругом знакомых вам вещей и равна по объему набору материалов и инструментов, содержащихся в моей мастерской для удовлетворения ваших желаний…

Убить говорящего человека – это совсем не то же самое, что лишить жизни овощ. Я отступил, опустив подушку, и кровь снова потекла по моим венам.

Ахмет Никчемный очнулся.

– Сынок, – позвал он едва слышно. – Сынок, подойди ко мне.

– Я здесь, – так же тихо ответил я.

– Что-то мне совсем плохо. Проклятая шишка в горле не дает дышать. Ох, сколько же хлопот со мной, сколько забот вам с матерью… Скорее бы уж отмучиться… Ты еще тут, сынок?

– Да, папа.

– Послушай. Пока есть немного сил… Прости. Я виноват перед тобой. Очень виноват. Все эти годы каждую ночь я ругал себя последними словами, плакал и обещал, что с утра возьмусь за ум, начну работать и все исправлю. Но наступало утро, и сердце мое тяжелело.

Твой дед всегда знал, что выйдет из-под его руки, как знал до него и прадед. И никогда у них вместо книжного шкафа не мог получится диван.

А в игре все не так. Вместо буфета тебе порой выпадает скатерть, а вместо скатерти куриное яйцо. Разбив яйцо, ты можешь увидеть там желток или мертвого цыпленка, но пока кости не упали на стол и скорлупа цела, ты этого не узнаешь.

Глаза отца вспыхнули вдруг, как угли костра, раздуваемого ветром. В свете этих маленьких красных угольков по стенам побежали уродливые тени от тысячи стульев, сделанных Хаджи Юсуфом и опрокинутых на бок Ахметом Никчемным.

– Неважно, кто победит. Неважно, с каким счетом. Мне все равно, что принесет с собой поражение – позор, смерть или перетасовку колоды… Ведь игра пока не окончена, а значит, я свободен…

И знаешь, чего я хочу сейчас? В последний раз бросить кости, но не те, простые, с шестью известными всем гранями, а те, у которых граней бесчисленное множество, а за гранью – неизвестность. Ведь я не верю в бога, и поэтому ни одно описание посмертной жизни не удовлетворяет моего любопытства. А впрочем, среди бесконечных граней на тех костях может найтись и одна, озаренная неизвестным мне божеством. И эта вероятность не больше, но и не меньше пустоты.

Неси же свою подушку, сынок. Я не боюсь смерти.

Когда позже пришла матушка и включила свет, она обнаружила отца уже мертвым. В изголовье у него лежала пара игральных костей. Опухоль же над кадыком совершенно исчезла.

Что же это у меня так развязался язык сегодня? Слава Аллаху, ты спишь уже…

* * *

Из Стамбула я уехал в 1978 году, едва схоронив мою бедную матушку. Незадолго до смерти она списалась со своей сестрой, жившей в Мараше. «Наши родители давно умерли. И Бетюль одиноко. Будь с ней ласков, сынок. Она очень богата и бездетна», – так напутствовала меня матушка, предчувствуя скорый уход.

Вечером перед отъездом я столкнулся на улице с Арсланом. Узнав, что я уезжаю из Стамбула, он как-то сразу огорчился и предложил мне посидеть у воды, как в старые добрые времена.

И снова, как в детстве, мы сидели у лодок и делили один хлеб на двоих. Только на этот раз мы не перебивали друг друга, спеша поделиться любой мыслью, пришедшей в голову, а молчали, думая каждый о своем.

Понимая, что другого шанса у меня, скорее всего, не будет, я спросил:

– Арслан, почему мы перестали общаться?

Видно, вопрос был неприятен моему другу, он как-то нервно пожал плечами:

– Не знаю. Наверное, у нас просто мало общего.

– Но разве это мешало нам, когда мы были детьми?

– Сейчас-то мы не дети… У каждого своя жизнь, мы разные… Я не такой, как ты. А ты… Ты не такой, как все мы…

– Чем же я отличаюсь от твоих друзей?

– Неважно. Ты… Скажи, почему ты слушаешь этих ублюдков? Армян и коммунистов?

– Что? – я опешил, не понимая, о чем он говорит.

– Ну эти все длинноволосые… Джем Караджа, Барыш Манчо…

Представляешь? Манчо! Караджа! Мне у них и нравилась-то всего пара песен, еще из старых! Я любил совсем другую музыку – Айдын Тансель, сестры Пеккан, Семиха Янкы, – в общем, что-то мелодичное… Ох, ну это сейчас мне смешно, когда я вспоминаю об этом… А тогда было так обидно, что я чуть не расплакался!

– Арслан, неужели все дело в музыке?! Скажи, что я должен слушать, чтобы ты вновь был со мной? Ты же знаешь, ради тебя я хоть в пропасть готов броситься!

– Да не надо из-за меня в пропасть бросаться! Не нужно мне этого от тебя, идиот! Я не того хочу от тебя!

Я молчал, ожидая продолжения, но он вдруг резко сменил тему:

– Почему у тебя нет девушки?

Мне в этом вопросе послышался какой-то неясный упрек, и я начал виновато оправдываться:

– Понимаешь, я просто еще не встретил… Это ведь непросто… И к тому же, чтобы встречаться с девушкой, нужны деньги, а у меня их нет…

Арслан не дослушал меня. Он встал, отряхнул брюки и пошел в сторону моста. Потом вдруг вернулся и швырнул мне несколько купюр:

– На! Найди себе девушку хотя бы на одну ночь.

И что ты думаешь? Я так обозлился на него, что тут же пошел на Тарлабаши! Там были десятки женщин на любой вкус, я выбрал какую-то, показавшуюся мне симпатичной, и мы поднялись к ней. Она потушила свет, мы легли и… и у меня ничего не получилось. Хотя та девушка честно отрабатывала деньги и очень старалась. Устав в конце концов возиться со мной, она села рядом и закурила.

– Переволновался, что ли? Первый раз?

Я молча кивнул.

– Бедненький, – девушка погладила меня по голове. – Ладно уж, помогу тебе.

Она дала мне кое-что покурить и вернулась к своему занятию.

И вот меня начало мутить, сердце – тук-тук-тук – заколотилось, а перед глазами вдруг появился темный тоннель, в конце которого до боли в глазах светил фонарь. Я закрыл глаза, но фонарь продолжал слепить меня даже через веки. Начал вертеть головой в поисках девушки – хотел попросить ее выключить фонарь – и обнаружил ее между своих ног. Мое тело двигалось само по себе, высоко подбрасывая бедра, но при этом я ничего не чувствовал. А тоннель тем временем вдруг опрокинулся, и я стремительно полетел по нему то ли вниз, то ли вверх. Свет становился все ярче и ближе, вот он уже полностью закрыл собой мою партнершу, и в этот момент меня осенило – по ту сторону этого света находится сейчас не она, а потаенное желание души моей! Я рывком притянул к себе тело, возвышающееся надо мной, и свет расступился перед Арсланом…

Вот так я стал мужчиной.

Ха, ты думаешь, что, открывши тебе эту свою тайну, я начну приставать? Не бойся. Не нужен ты мне, глупый иностранец. Мне никто не нужен!

…Тетушка Бетюль встретила меня неприветливо. Стоя на пороге, она долго вглядывалась в мое лицо, близоруко щурилась, будто искала во мне родственные черты, но, так и не найдя, коротко вздохнула и пригласила наконец войти.

Дом ее был увешан коврами – на одном из них мы сейчас с тобой сидим. Ковры были повсюду – на стенах, на полу, маленькие коврики – на стульях и лавках, и даже под кроватями лежали ковры, свернутые в рулон. Из-за этого коврового безумия я не мог толком рассмотреть лицо моей единственной родственницы, и оно казалась мне просто еще одним элементом арабески, чуть возвышающимся над ворсом ковра.

За ужином я, памятуя наказ матери, изо всех сил старался расположить к себе тетку, но тщетно – этим я ее только раздражал. Неприязненно на меня взглянув, она вдруг сказала:

– Перестань подлизываться. Смотреть противно. Да и зачем? Все и так достанется тебе – у меня нет других наследников. Половину можешь забрать сейчас, остальное получишь после моей смерти. Эти деньги я задолжала твоей матери.

И, видя мое недоумение, тетушка поведала мне вот какую историю:

– В тот день мы должны были вместе отправиться в гости к родственникам в Адану, но я приболела, и Эмине поехала одна. Ее хватились только через неделю, когда стало известно, что в Адане она так и не появилась.

Сначала мы искали сами, потом жандармерия… Потом опять сами, когда жандармы уже отказались… Говорили, что кто-то вроде бы видел ее на стоянке автобусов в Адане… Но куда она потом делась? Да и она ли это вправду была? Никто не давал нам ответа.

Через год пришел почтовый конверт из Стамбула, но без обратного адреса. Эмине писала, что у нее все хорошо, она вышла замуж за мусульманина и уже родила ему сына… Просила прощения у родителей и у всей общины…

Мне же за день до этого посыльный передал другое письмо, отправленное не почтой, а со случайным человеком, ехавшим в наши края. И чернила в этом письме расплывались от слез, пролитых Эмине.

Приехав тогда в Адану, она растерялась – одна в большом городе, доверилась улыбчивому парню, который представился соседом наших родственников, и села к нему в машину… Я не буду пересказывать все подробности того, что случилось с ней потом, ты и сам можешь догадаться. А у меня от воспоминаний до сих пор кровь приливает к лицу… Главное, что через несколько месяцев страданий она оказалась в Стамбуле, в рабстве у одного сводника. Вот там-то Эмине и встретила Ахмета.

Каждый вечер в том доме собиралась компания одержимых игрой и просиживала до рассвета, кидая кости и развлекаясь с женщинами. Однако ни вино, ни женщины не способны были заставить глаза их блестеть ярче, чем загорались они от осознания непредсказуемости судьбы, играющей подброшенными костями.

Как только Ахмет понял, что Эмине находится в этом ужасном месте против своей воли, он предложил своднику большой выкуп за нее. Тот отказался. И тогда Ахмет сказал: «Мне ты можешь отказать, но игре – никогда. Пусть эта девушка будет твоей ставкой!»

И вот они сели играть вдвоем, а Эмине прислуживала за столом и своими собственными глазами видела, как решается ее судьба.

Первым был черед Ахмета – всего два очка! Хозяин довольно ухмыльнулся и бросил кости – два очка! Ахмет как следует потряс кости и бросил их – семь очков. Сводник кости не тряс, а перекатывал их по-особому в ладонях, но итог тот же – семь очков! Потом Ахмет – десять! Хозяин Эмине – десять!

Так они бросали кости до утра, пока сводник не сказал: «Э, сдается мне, что это не мы друг с другом играем, а кости предлагают сыграть с ними! Им не нужны наши ставки, от которых они не получат ничего. Давай же каждый сделает вдобавок еще одну ставку, и только кости будут знать, какую!»

И он зажал кости в кулаке, поднес к губам и прошептал что-то перед тем, как бросить их на стол. Одиннадцать! Тогда и Ахмет взял кости, приложил их к сердцу и закрыл глаза, как на молитве. Лоб его покрылся потом от усердия, губы сжались в линию… У Эмине сердце заколотилось от ужаса и наверняка разорвалось бы, не разожми в этот миг Ахмет ладонь. Кости сами скатились вниз, и на одной костяшке сразу выпала шестерка, а вторая как нарочно долго подскакивала и вращалась, будто соизмеряя ставки обоих игроков, но наконец и она остановилась. Шесть!

Так Эмине смогла освободиться.

Сам решай, чей ты сын – Ахмета Никчемного или одного из тех подонков, что мучили твою мать до него. Мне все равно. Для меня ты сын моей сестры.

…То письмо я сожгла, но сохранила в памяти каждое слово, чтобы свидетельствовать на суде перед Всевышним. На этом свете прощения Эмине не было. Дюшкюнлюк[2] – отлучение – вот что ожидало нашу семью, если мы не откажемся от нее. И родители забыли ее имя, мне наказали сделать то же самое. Но я поклялась себе никогда не выходить замуж, чтобы не отняли муж и дети доли моей сестры в наследстве. И каждый день жизни проводила я за работой, приумножая средства, накопленные родителями. Теперь все это твое. Забирай и уезжай.

Но я не уехал.

Моя тетушка Бетюль ткала ковры. Ремесло это почти лишило ее зрения, наградив взамен горбом и шишками на руках. Но, как и двадцать лет назад, она садилась за работу рано утром, едва солнце успевало высветить пряжу. Я приходил позже и зачарованно смотрел за движениями ее рук, пытаясь угадать будущий узор. Вскоре глаза мои начинали слезиться от напряжения, а голова тяжелела. Тетушка же продолжала, чуть шевеля губами, свое дело и только посмеивалась, глядя, как я трясу головой, чтобы прогнать сон.

– Эй, – говорила она мне. – Не приманивай джиннов своей зевотой. Они придут и будут толкать меня под локоть. И я тогда возьму да ошибусь в узлах. Иди-ка ты вздремни!

Вместо этого я шел на кухню и делал нам с тетушкой крепкий чай. Я знал, что она не боится джиннов.

То, что сперва принял я в тетушке за чопорность и надменность, имело совсем другую природу. Бетюль была гордой, как все алевитки, и на равных разговаривала с любым мужчиной и любой женщиной. Чем ниже тяжелая работа и возраст склоняли ее спину, тем выше она держала голову, ни перед кем не заискивая, но и никем не пренебрегая.

Жаль, что я не могу толком рассказать тебе об алевитах, ведь мать скрывала от меня веру своей семьи, а неукорененному в традиции с детства сложно понять ее, даже несмотря на зов сердца. Если же ты сам захочешь узнать, то не спрашивай об алевитах у суннита, христианина или еврея. Наслушаешься разных небылиц, от которых будешь, пожалуй, плеваться весь день.

Я лучше расскажу тебе еще о тетушке Бетюль.

– Что такое Бог? – спросила она однажды вечером, уже отдыхая после работы.

Я молча пожал плечами, чувствуя, что вопрос она задает не мне, а себе, как бы желая выговориться, – вот как я сейчас. И действительно, тетушка вскоре продолжила:

– Что такое Бог? Видишь ли, страшно ошибиться в узлах и испортить узор только первые несколько лет. Голова все время занята рисунком и подсчетом рядов, но по мере течения времени руки и глаза так навыкают, что голова не поспевает за ними и только мешает. И приходится чем-то занимать голову, как занимают игрушкой младенца, отвлекая от груди матери.

Так я начала петь. Я знала мало песен, поэтому, когда перепела их все, начала сочинять новые. И вот это заняло мою голову крепко… Пока придумываешь одну строчку, в уме уже держишь вторую, чтобы поладнее сложить их друг с другом, да еще чтобы к третьей строчке сам смысл не потерялся.

А потом можно было петь новые песни и вспоминать, что подсказало тебе те строки: вот это – кошка звала котят, это дети во дворе подрались, а это цветок тюльпана, не завершив положенный изгиб, вдруг прервался, потому что моток красной пряжи закончился.

И меня становилось двое, из которых одна ткала, считала и пела, а вторая смотрела на тюльпановые поля и соседских ребятишек и ткала их в своем воображении. Но я была одно.

Через несколько лет голос мой иссох. А зачем придумывать новые песни, если ты не можешь их петь? Тогда я стала занимать свою голову мыслями, раздумывая над сутью каждой вещи. И какую бы вещь я ни взяла, всюду в конце цепи причин и целей ее вставал вопрос: а что такое Бог?

Голова работала лениво и, не в силах ответить на этот вопрос, всякий раз отбрасывала его. Но однажды я все же решилась потрудиться и найти ответ.

Я говорила себе: «Что ты задумала? Ты ведь не старейшина наш, деде Эрдал, прочитавший много книг и знающий обо всем! Как ты собираешься искать суть Бога?» И сама же себе отвечала: «Но разве тот Бог, о котором все говорят, – это Бог деде Эрдала? Нет, Он наш общий. И если Он так милостив, как о Нем говорят, то готов открыть себя каждому, не издеваясь и не прячась за девяносто девятью именами, которые простая женщина вроде меня и прочесть-то не может. И тайна Его не в знании сокровенного, а в соединении всех откровений. Ведь вот я, например, беру самые обычные мотки с пряжей, беру крючок и колотушку, пропускаю нити и вяжу узлы. Ничего сокровенного в этом нет, и даже за тысячу лет до меня, наверное, не было. Дело все только в том, как и в каком порядке соединяю я нити. Тайна есть в этом, а секрета нет».

Тетушка включила тусклую лампу, потому что уже стемнело.

– Так что такое Бог? – в который раз повторила она. – Я стала вспоминать все, что известно мне о Нем. Но все мои воспоминания были бесполезным клубком перепутанных между собой нитей, пока Бог не снизошел до меня и не разложил все мысли, подобно останкам птиц на четырех горах, и не призвал их Сам оживляющим кличем. И в тот же миг ответ, лежавший до того без дела на самом видном месте, стал ясен мне. Бог – это жизнь.

Разве не дает Он жизнь всему и не наказывает за прекращение жизни? Разве не в соединении с Ним задание наше? Бог тянет нас магнитом к себе, и даже когда не оправдываем мы Его надежд, Он прощает и вдыхает в нас жизнь новую, пока не исполним должное.

Отнимая жизнь у одного существа, Он печется об умножении жизней многих. Ты ведь знаешь, что, не будь волков, овцы расплодились бы так, что сожрали бы всю траву и все деревья и в итоге погибли бы от голода?

Но зачем тогда Он растопил печь? – возражала я сама себе. – Бурлящая вода хлынула из печи, и лишь восемьдесят человек вместе с пророком Нухом спаслись, чтобы потом заново заселить землю. К чему ему было убивать живых, чтобы сохранить от них малую часть? – думала я. – Разве что люди, противные воле Бога, больше не умножали жизнь, а истребляли ее? И тогда Тот, чья суть сама жизнь, уничтожил больное стадо, не дающее приплода, чтобы не пожирали они траву, предназначенную новому стаду.

Как сказал Он Нуху о животных, так и о нас было: Остальных ковчег просто не выдержит.

Я так складно говорю сейчас, будто весь день сочиняла песню. Но на деле-то много узлов завязалось, пока…

Я перебил тетушку:

– Что же это за Бог, если весь смысл веры в рождении детей? Не убивай, женись на четырех женщинах, и пусть каждая принесет тебе по десять двоен? И все, ты спасен?

– Э, нет… Если бы все было так просто! Ты ведь наперед не знаешь, не окажется ли потомство твое бесплодным, не отрастят ли ягнята твои клыки, чтобы, подобно волкам, загрызть остальное стадо? Поэтому выше деторождения должен быть путь спасения других.

Но, спасая жизни, береги и души. Накорми голодного, утешь плачущего, дай кров бездомному и расскажи им о Боге и о спасении, чтобы найденная тобой овца не сделалась больной и не заразила стадо. Бог выбирает из всех возможностей единственную ведущую к сохранению и умножению жизни. Молись же о том, чтобы на перепутье и тебе делать правильный выбор!

Вот так учила тетушка Бетюль… Только я все равно стал безбожником, как Ахмет Никчемный. Уж слишком много у бога получается трупов на развилках, ведущих к жизни.

Тем утром тетушка ушла, не предупредив меня. Она знала, что я буду против, – в городе который день продолжались беспорядки[3]. Особенно пострадал наш квартал – то тут, то там слышались крики и выстрелы, а на соседней улице сожгли магазин, принадлежащий алевитам. Мы уже несколько дней вовсе не выходили из дома и даже свет по вечерам не зажигали, чтобы не привлекать внимания.

Ты, конечно же, не слышал ничего о тех событиях? Нет? О них и здесь стараются не вспоминать – якобы не хотят бередить лишний раз раны… Будто эти раны могут затянуться от забвения.

На улицах было пусто – соседи, как и мы, сидели по домам, надеясь, что беда не заметит их и пройдет мимо. Я не понимал, куда бежать, поэтому просто несся по кварталу, заглядывая в каждый переулок, в надежде увидеть там тетушку Бетюль и скорее убедить ее вернуться домой.

Заметив парня, идущего мне навстречу, и не зная, друг это или враг, я поспешил спрятаться за грудой деревянных ящиков, сваленных в проулке. Парень прошел всего в паре метров от меня. Подождав несколько минут, я хотел уже продолжить свой путь, как вдруг услышал крики: «Вот он! Держи!»

Человек десять, вооруженных кирками и дубинками, нагнали того парня как раз у моего укрытия, и я видел через щель в ящике, как они повалили его на землю и начали избивать. Они кричали: «Ты совершаешь намаз?! А ну говори, ублюдок!», но, не дожидаясь ответа, молотили его – кто киркой, кто ногами. Особенно старался один, обутый в бутсы, как для игры в футбол. Он и бил как футболист – подпрыгивал на опорной ноге и лупил под углом, целясь специально в голову. Парень кричал и звал на помощь, пока еще мог, но потом затих. А они еще долго пинали тело, катили его вниз по улице, и за телом тянулся широкий кровавый след.

Когда они наконец ушли, из дома напротив показался человек, и я узнал деде Эрдала, старейшину тетушкиной общины. Эрдал оглянулся по сторонам и, убедившись, что никого нет, потащил тело к своему дому. Я подбежал к нему, и мы вдвоем занесли тело.

– Ты что тут делаешь? – возмутился деде, узнав меня. – А ну быстро домой! Бетюль, наверное, с ума сходит сейчас!

– Тетушки нигде нет! Я ищу ее!

– Ах, Бетюль, Бетюль! Сумасшедшая! Что с ней теперь?!

Эрдал расплакался, закрыв лицо руками, испачканными в крови того парня.

– Она приходила ко мне ночью. Говорила, что надо вместе идти к имамам и в полицию, просить их заступничества! А я объяснял ей, что полицейские сами испугались и попрятались, а имамы первые отдадут нас в руки толпы! Ведь это они и подстрекают – убей алевита и будешь в раю! Тогда твоя тетушка сказала, что надо нам объединиться и дежурить на улицах квартала день и ночь. Но я против – так мы только еще больше внимания привлечем к себе! Надо переждать… Надо перетерпеть!

– Стой, куда ты? – крикнул он, увидев, что я собираюсь уходить. – Не выходи на улицу, пропадешь! Оставайся здесь, вместе будем защищаться!

Но я все-таки решил пробраться к дому тетушки – у меня еще была надежда на то, что она вернется.

Не хочу, не хочу вспоминать следующие несколько дней… Достаточно сказать, что наш дом не пострадал в отличие от дома деде Эрдала и его самого. А тетушку Бетюль я нашел через неделю в холодном подвале, куда свозили тела погибших. Они все лежали там вповалку – распухшие от ударов и почерневшие куски плоти. Сначала я узнал коричневые туфли с железными пряжками – ее ноги торчали из общей кучи.

Потом, когда мы вытаскивали тетушку, ее юбка задралась, обнажая белье. И оно было в крови. Кровь застыла и на ее бедрах. Понимаешь, тетушка ведь была еще не старой, и у нее, должно быть, случались эти дни… По крайней мере, тогда я сам себе так объяснял эту кровь, чтобы не представлять ничего еще более ужасного.

А я ведь хотел просто объяснить тебе, почему стал безбожником, и вот незаметно рассказал про те дни в Мараше. Всё, довольно на сегодня, а то кошмары приснятся!

Арслана я увидел последний раз в жизни уже здесь. В Фетхие я приехал из Мараша сразу, как только смог продать дом. Думал тогда, что на море смогу забыть обо всем, но какое там! Мне всюду мерещились лица тех лежавших в подвале…

Тогда я решил занять свои дни не отдыхом, а делами и купил эту лавку. Перевез ковры из Мараша, да еще сколько-то купил у ушакских мастеров, у геордезских… Сделал ремонт…

И вот однажды летним вечером мы случайно столкнулись в кафе. Арслан так обрадовался мне, будто и не было между нами ни того стыдного разговора, ни отчуждения. Мы пили пиво, любуясь закатом. Вернее, это Арслан любовался морем и закатом, а я – им. За год мой друг очень повзрослел и превратился из юноши в красивого мужчину. Я не мог насмотреться на него, пропуская мимо ушей его рассказы о каких-то достижениях и свершениях. И только когда Арслан вдруг начал говорить о том, как он отличился на важном задании в Кахраманмараше, я начал понимать, о каких достижениях идет речь…

Видимо, он заметил, как изменилось мое лицо, но понял это по-своему:

– Ты слышал что-нибудь про тамошние события?

Я снова, превозмогая тошноту, вытаскивал тетушку Бетюль из груды мертвых тел. Ее белье и ноги все так же были в крови, и эта кровь застревала у меня под ногтями траурной каймой.

– Я был там, Арслан. Я был там.

– Аллах… Но ты… С тобой же ничего… Я бы с ума сошел, знай, что ты там…

Арслан положил свою руку на мою и слегка сжал ее, будто ждал от меня чего-то. Но меня не бросило в жар от его прикосновения, как раньше. Наоборот, мне вдруг показалось, что на моей руке лежит дохлая крыса. Я высвободил руку и ушел. И больше никогда его не видел с тех пор.

А вскоре, в сентябре, власть захватили военные. Многих убийц из Мараша тогда арестовали. Но Арслана от тюрьмы спасло заступничество старых сослуживцев отца. Он остепенился, сделал карьеру в армии, женился… И погиб совсем молодым. Нелепая смерть, несчастный случай… В его семье ведь все мужчины были военными, и все погибали рано.

Но даже мертвому Арслану я не могу простить Мараш. И при этом, веришь, я готов все на свете отдать, чтобы снова увидеть его. Можно я еще раз поставлю тебе ту пластинку?

Вот и все, я выполнил свое обещание и рассказал историю убитого мною господина Халиля. Его пластинки остались в лавке, а может, их конфисковала полиция. Поэтому я включу эту песню на телефоне в исполнении Зеки Мюрен. Пусть играет.

И спасибо еще раз за то, что вы делаете для меня.

Yanmam gönlüm yansa da,

Ecel beni alsa da,

Gözlerim kapansa da

Yıldızların altında.

Gözlerim kapansa da

Yıldızların altında.

Gözlerim kapansa da

Yıldızların altında.

[Но я не сгорю,

Даже если сердце мое сгорит,

Даже если смерть унесет меня,

Даже если глаза мои навсегда закроются

От света звезд,

Даже если глаза мои навсегда закроются

От света звезд…]

Перец и кофе

Anadolu Ajansı Serdar KARAGÖZ

<serdar.karagoz@aa.com.tr>,

ATV Yüksel Altıntaş

<yuksel.altintas@atv.com.tr>,

CNN Türk Eda Özçetin <edao@cnnturk.com.tr>,

Habertürk TV Mehmet Yeşilkaya

<mehmet-yesilkaya@haberturk.com>,

Vatan İsmail Yuvacan

<yuvacan@gazetevatan.com>,

ÜLKE TV Mustafa Yıldız

<mustafa.yildiz@ulketv.com.tr>,

TRT Mehmet Zahid SOBACI

<zahid.sobaci@trt.net.tr>,

BBC Tim Davie <Tim.davie@bbc.co.uk>,

RAI Monica Maggioni <Monica.Maggioni@rai.it>,

TF1 Ara Aprikian <aaprikian@tf1.fr>,

ZDF Nadine Bilke bilke.n@zdf.de

Дамы и господа,

я обращаюсь к вам, главным редакторам крупнейших турецких и международных информационных агентств и средств массовой информации, в связи с произошедшим только что событием.

И пусть мое письмо покажется вам длинноватым и необычным по форме. Пусть. Боюсь, что, сухо изложив лишь факты, я не справлюсь с задачей, о которой расскажу в конце. Поэтому прошу проявить терпение, пока я буду по-стариковски медленно поверять вам свои мысли.

Начну издалека.

В то утро я как обычно подметал улицу перед домом, пытаясь понять, что мешает мне уйти из жизни. Девяносто лет – достаточный срок для человека, ни в чем не испытывающего нужды. Я познал все виды наслаждений и успел пресытиться ими. Я удовлетворил столько своих желаний, что сейчас их и вовсе не осталось у меня, так что мне приходится исполнять желания других. И дни мои не омрачены никакими серьезными болезнями, поэтому мне не с чем бороться, проверяя свою волю к жизни.

Я готов к смерти, но что-то останавливает меня. Так бывает перед дальней поездкой, когда уже ставишь на порог ногу, но тут вдруг начинает казаться, что ты забыл сделать нечто важное… Нет, не положить в чемодан зубную щетку – ее можно купить везде. И не выключить отопление – это за тебя может сделать помощник. Что-то другое, без чего твоя поездка будет бессмысленной и придется возвращаться. Но это в Фетхие можно вернуться. А что делать после смерти?

Метла привычно двигалась, унося прочь мусор, но не печаль из моей души. Тут из ковровой лавки, что напротив, выбежал парень – я его давно приметил. Он хотел пройти мимо, но я окликнул его.

– Эй, – сказал я ему, когда он подошел ко мне, весь трясясь от страха. – Ты что, убил моего соседа Халиля?

– Что? – Он оторопел. – С чего вы взяли?!

– Ты выглядишь как человек, только что отнявший чью-то жизнь. А еще у тебя кровь на руках и на одежде. А ну-ка зайди ко мне в дом, и мы спокойно поговорим.

Он повиновался – а куда ему было деваться? Я закончил мести и последовал за ним. Войдя в дом, я нарочно тянул время и долго переобувался в домашние туфли, пил воду, устраивался поудобнее в кресле. Парень все это время дрожал, стоя посреди комнаты, как перед медосмотром.

– Как тебя зовут? Хотя можешь не отвечать. Не имя определяет судьбу человека. Расскажи мне о своих делах.

– Я не хотел его убивать, клянусь! Я только хотел украсть деньги!

– А на что тебе нужны эти деньги?

– Начать новую жизнь.

– Ох! Куда же ты подевал старую, разбойник?

– Я утопил ее в море.

– Чем она была плоха?

– Поверьте, ничего хорошего в ней не было… Я сбежал, прятался от полиции… Пожалуйста, только не звоните в полицию! Я сделаю для вас все что угодно, но не выдавайте меня!

– Наверняка ты то же самое говорил Халилю. И что с ним стало? А он ведь был хорошим, добрым человеком.

– Вы бы так не говорили, знай о нем то, что знаю я… Он мне всю свою жизнь рассказал… Не был он хорошим и вполне заслуживал смерти за убийство отца.

– Вот как? Это интересно… Давай так. Ты расскажешь мне о себе и заодно о моем соседе. Все, что знаешь. А я за это исполню твое заветное желание. Мне кажется, я знаю, чего ты хочешь…

– Откуда, если я и сам не знаю?

– Давай вместе подумаем. Ты говоришь, что в старой жизни ничего хорошего не было?

– Не было ни любви, ни радости, ни перспектив, ни денег…

– И ты утопил старую жизнь. У тебя от этого прибавилось радости или перспектив?

– Нет.

– Потому что ты их и не искал. Они не нужны тебе, как и новая жизнь. Но я исполню твое сокровенное желание. Я убью тебя.

Я помолчал немного, давая парню возможность осознать сказанное, и вызвал помощника.

– Иди с ним. Он даст тебе чистую одежду и все необходимое, чтобы ты мог внятно изложить свою историю.

Вечером того же дня ко мне должен был прийти человек, которого рекомендовали сразу двое знакомых, – знак, который я, тем не менее, пока принял просто за любопытное совпадение.

Пришедший – его звали Фарук – был обычным поваром, решившим открыть свою кофейню.

И только он заговорил, как тут же опознал я посланный мне знак и понял, что нужно ввязаться в это предприятие. Дело в том, что Фарук варил кофе с перцем, а перец – основа благосостояния нашей семьи. Это уже в шестидесятые, после смерти бабушки, я начал инвестировать в химическую промышленность и многоэтажное строительство, а начиналось все с перца. Моего деда Бюзанда называли армянским перечным королем когда-то!

К сожалению, когда я был еще младенцем, его разбил паралич, и мне не довелось пообщаться с ним. Конечно, бабушка утверждала, что дед все слышит и понимает, но в это можно было верить лет в пять-шесть, а к десяти годам мне казалось ужасно нелепым и даже оскорбительным каждое утро здороваться с неподвижным телом в коляске, спрашивать у него, как спалось, и целовать руку перед уходом.

Бабушка настаивала, чтобы мы завтракали все вместе. Взгляд деда всегда был устремлен в одну и ту же точку, и когда бабушка открывала ему рот, он сразу становился похож на персонажа картины Мунка. Бабушка кормила его с ложечки протертым пюре, при этом несколько раз соединяла челюсти, «чтобы он все хорошенько прожевал и почувствовал вкус». Я же должен был в это время сообщать деду, как дела в школе и что нового я там узнал.

Однажды я взбунтовался:

– Сколько можно делать вид, будто он сейчас ответит? Он ведь все равно что мертвый, да так и умрет, не размыкая уст!

Бабушка дала мне пощечину:

– Не смей так говорить! Он очнется! Немедленно встань на колени и проси прощения!

И она поспешила проглотить рисовое зернышко, пока торопливые слова не затвердели.

Когда дед все-таки умер, бабушка перебралась сюда, в Фетхие, поближе к родной деревне. А я, окончив частный пансион, так и остался в Стамбуле. Примерным внуком я не был – звонил раз в неделю, редко навещал, и даже ее смерть, увы, лежит на моей совести…

В то время у меня была веселая компания – такие же молодцы, как я, богатые наследники и прожигатели жизни, красавицы-актрисы, за которыми мы волочились, и актриски попроще, с которыми можно было весело провести ночь. Выбивалась из этого ряда только Матильда Манукян[4]. Ах, что это была за женщина! Еще мальчишкой я влюбился в нее по уши и однажды всерьез сделал ей предложение. Меня не смущала ни разница в возрасте, ни сын – почти мой ровесник, ни даже ее сомнительный бизнес – несколько дорогих стамбульских борделей. Матильда в ответ только рассмеялась.

– Ты что это надумал, дружок? Хочешь, чтобы твою бабушку хватил удар? Нет уж, подожди хотя бы пару лет… А когда надумаешь жениться по-настоящему, приходи ко мне. Я подберу тебе самую лучшую жену из моих девочек!

Несмотря на такой решительный отказ, мы продолжали дружить. Вот и в тот вечер мы всей компанией сразу после какого-то спектакля поехали в наш любимый ресторанчик «Агора», но, к своему удивлению, обнаружили его закрытым. Пришлось барабанить в дверь до тех пор, пока хозяин, грек по имени Стелио, не открыл нам. Узнав нас – а мы ведь были постоянными его посетителями, – Стелио запричитал:

– Господа, господа, в городе творится такое… Толпа поджигает рестораны и магазины… Лучше бы вам разъехаться сейчас по домам.

– Эй, Стелио, – крикнул мой друг, красуясь перед девушками. – Мы сейчас сами сожжем твою забегаловку, если не накормишь нас! А ну давай неси вино и закуски – мы проголодались и никуда отсюда не уйдем!

Все остальные поддержали его, и Стелио пришлось впустить нас. Мы заняли обычное наше место, и хозяин лично обслуживал нас в тот вечер – всех официантов он распустил.

Когда я отлучился в уборную, Стелио перехватил меня:

– Господин Зарзанд, умоляю вас, уговорите своих друзей уйти! Вы же знаете, эти беспорядки направлены против греков! Рано или поздно толпа доберется и сюда! Вы мои гости, но я не смогу защитить вас…

– Ах, Стелио, Стелио, прекрати истерику! Мы – твоя лучшая защита! Нас семеро молодых крепких мужчин, с нами племянник шефа полиции. Тебя никто не тронет, пока мы здесь!

– Он прав, Зази, – сказала Матильда. Она слышала наш разговор, пока припудривала носик. – Сейчас не время геройствовать. И я сомневаюсь, что наши друзья действительно кинутся защищать господина Стелио или нас с тобой.

– А при чем тут мы? Мы же не греки.

– При том, дурачок! Сорок лет назад беда прошла мимо наших с тобой семей – спасли деньги и связи. Но я родилась на два месяца раньше срока, потому что моя мать все время дрожала и плакала от страха. Так что этот страх навсегда остался внутри меня. И сейчас он мне подсказывает, что надо уходить. Идем!

– Ну уж нет! Я не могу выставить себя таким трусом перед друзьями!

– О, нашел, о чем беспокоиться! Ладно уж, помогу тебе остаться героем.

Мы вернулись за стол, и Матильда начала в открытую заигрывать со мной, а потом и вовсе села ко мне на колени под одобрительные пьяные возгласы и впилась в мои губы самым страстным поцелуем. Оторвавшись наконец от меня, она громко объявила:

– Нам с Зази необходимо уединиться. Всем желаю хорошего вечера и удачи в любви! Пойдем, милый, мне уже не терпится…

– Может, продолжим у меня? Это было просто потрясающе, – сказал я, сев в ее машину.

– Не могу сказать того же. Целуешься ты, как утка. А поедем мы ко мне в Бакыркёй. Обороняться проще на своей территории.

– Но почему так далеко? Если ты боишься погромов, то лучше остаться здесь. В случае чего, полиция туда доедет нескоро.

– Ну и хорошо. Лишние свидетели мне не нужны. – И Матильда завела машину.

По дороге мы действительно встретили несколько горящих зданий и десятки разграбленных магазинчиков. Несколько раз нам пришлось буквально таранить толпу, чтобы выбраться из нее. Но в Бакыркёй все было спокойно. Правда, удивляло отсутствие клиентов в такой час. Зато в доме было полно вооруженных людей из личной охраны Матильды.

Нас встретил начальник охраны Вартан:

– Мадам, мы готовы к любому развитию событий. Обещаю, что ни ваше имущество, ни девочки не пострадают.

– Какое, к черту, имущество! Если здесь начнется погром, у тебя будут дела поважнее! Останусь невредима – увеличу твое жалование вдвое. Так что теперь сам знаешь, кого надо защищать в первую очередь. Меня. И моего друга. Но это уже по возможности…

– Слушаюсь, мадам!

– Эй, девочки, приберегите свое обаяние для клиентов. Зарзанд сегодня мой гость! – крикнула она на ходу своим подопечным.

Мы сели играть с Матильдой в нарды. Иногда она звонила своим знакомым и пересказывала тревожные новости. В Стамбуле уже появились первые жертвы. Под утро я начал зевать и попросил постелить мне.

– Это тебе не гостиница, – ответила Матильда. – Раз остаешься, так возьми девушку.

И я позвал с собой старую знакомую Гайе – она была чудесна в постели и, кроме того, всегда делала вечер веселым и легким. Но в этот раз беспокойство не покидало меня, и даже Гайе не смогла отогнать его. На рассвете она уснула, а я таращился в потолок, гадая, что происходит сейчас в Стамбуле.

– Эй, Гайе! – разбудил я девушку. – Если бы сейчас сюда пришли, чтобы убить меня, ты бы что сделала?

– Помогла бы им, – пробормотала Гайе сонным голосом. – Прибила бы тебя вот этой бутылкой и сказала бы, что ты не давал мне спать глупыми вопросами… Малыш, засыпай уже…

Она положила мне руку под шею и прижала к себе. Вскоре ее мерное дыхание убаюкало меня, и я уснул.

Утром, а точнее в обед, ведь встал я поздно, Матильда рассказала, что «Агору» все-таки подожгли:

– Эти наши идиоты забаррикадировались там и решили потушить пожар вином. Так что разнесли весь винный погреб в придачу… Слава богу, Стелио вывел их через черный ход до того, как крыша рухнула… Надо бы помочь ему на восстановление. Ты в доле?

– Да, будет обидно лишиться такого местечка. Отправь ему, сколько считаешь нужным, за нас двоих. Я потом верну тебе.

– А ты не хочешь позвонить бабушке? Она наверняка волнуется за тебя.

– Ерунда! Мой звонок только напугает ее. Она ведь не слишком следит за новостями и, должно быть, даже не в курсе происходящего.

– Как знаешь.

Вечером Гайе нездоровилось, и я выбрал другую девушку – крошку Севджи. Но она только раздражала меня неуместными попытками развеселить, и я послал ее за Гайе.

– Что случилось, милый? – спросила Гайе. – Тебе мало одной?

– Нет. Севджи может идти.

– Но я не могу сегодня…

– Просто обними меня, и давай спать. Я устал.

Мы провели с ней еще три ночи, прежде чем я рискнул вернуться в Стамбул. К счастью, мой дом не пострадал, хотя все слуги в страхе разбежались в первый же вечер. Едва я вошел, как раздался телефонный звонок. Звонил управляющий моей бабушки:

– Господин Зарзанд, слава богу, вы живы! Мы несколько дней не могли дозвониться до вас… Госпожа Анаит… Примите мои соболезнования… Она скончалась вчера утром. Вы должны официально объявить дату похорон.

…После панихиды управляющий подошел ко мне:

– Понимаю, что сейчас не время и не место, но все же прошу вас, как только почувствуете себя в силах, зайдите в контору. Ваша бабушка прекрасно вела дела все эти годы, однако бизнес требует вашего участия.

Но я в тот же вечер вернулся из Фетхие в Стамбул. А точнее, в Бакыркёй. Я стал бывать там почти ежедневно, всякий раз выбирая Гайе. И далеко не всегда мы занимались с ней любовью. Иногда просто ехали любоваться закатом на море или ходили в кино. Однажды она предупредила:

– Будь осторожен. Когда Матильда замечает, что клиент приезжает к одной и той же девушке, она берет с него по двойному тарифу. Так что лучше иногда выбирай кого-то другого.

– Нашла чем испугать! Я легко могу оплатить все твое время по тройному тарифу…

– И все-таки бери хоть иногда другую.

– Почему?

– Ты не знаешь, как завистливы бывают девушки… Не стоит их злить.

– Хорошо. Но тогда я хочу, чтобы у тебя не было других мужчин кроме меня. Можешь мне это пообещать?

– Такие становятся у нас посмешищем – мол, влюбилась, дура…

– Так переезжай ко мне, и не будет никаких проблем!

– Ну уж нет. Хочешь, чтобы о тебе сплетничали на каждом углу? Пожалуйста, просто сделай, как я прошу.

Я старался добросовестно выполнять эту просьбу, но даже проводя ночь с другой, не переставал думать о Гайе.

Да, все это время мне названивал управляющий и просил приехать, взывая к памяти покойной бабушки. Я обещал появиться, как только покончу с неотложными делами, и через минуту забывал о звонке.

В конце концов он приехал в Стамбул сам. Просидел несколько часов в гостиной, ожидая моего появления, и когда я, наконец, вернулся, сказал мне дрожащим от волнения голосом:

– Уважаемый господин Зарзанд! Простите мою настойчивость, но за несколько месяцев дела фирмы пришли в упадок – сотни контрактов требуют вашей подписи, поставщики ожидают оплаты и грозят подать в суд на вас, а покупатели уже уходят к конкурентам, поскольку наши склады пустеют. Если вы сегодня же не поедете со мной, то завтра от перечного королевства останется одна лишь горечь!

Терять богатство не входило в мои планы. Пришлось ехать. Но сначала я отправился в Бакыркёй к Гайе.

– Послушай, – сказал я ей. – Мне все равно, какие там сплетни будут о нас распускать. Надоело! Я сейчас уезжаю в Фетхие на несколько дней по делам. И хочу, чтобы ты ждала меня в моем доме. Прислугу я предупредил, что ко мне переезжает моя невеста.

В Фетхие мне пришлось погрузиться в дела буквально с порога. К утру старик-управляющий уснул прямо в кресле. А я так продрог от ветра, дувшего с моря, что завернулся в халат, принадлежавший еще деду, и продолжил работу.

Недели шли за неделями, а дел не убавлялось. Но я перестал сетовать на это, а наоборот, вникнув в детали семейного бизнеса, стал получать истинное удовольствие от процесса. И уже не только бабушкиной мудростью, но и моим трудом держалось перечное королевство…

* * *

Пока я предавался воспоминаниям, Фарук закончил свою презентацию и откланялся. Я не стал торопить события, зная, что через полчаса мы снова встретимся.

На второй встрече Фарук сварил для меня кофе с перцем, и в кратком видении, вызванном напитком, я стал свидетелем истории любви. О, как печальна и страшна была эта история!

Кровь и перец

История любви Анаит и Бюзанда

Что мог подарить перечный король своей невесте? Только щепотку перца. Но зато самого жгучего из всех, привезенных с далекого Малабарского берега; такого, что одной крупинки хватило бы на семь горшков поча. А уж за горсть его можно было бы трех породистых скакунов купить. Но разве мог король подарить меньшее? И разве не достойна такого подарка прекраснейшая из всех?

Рассказывают, будто бы где-то в Гебзе на одну девушку напал турок, но по счастью у нее оказался при себе перец. Девушка не растерялась и швырнула перец прямо в лицо насильнику. А пока тот пытался промыть глаза, она успела добежать до безопасного места. Правда это была или кто-то выдумал сказку, чтобы успокоить напуганных женщин, но все молодые армянки носили с тех пор на шее мешочки с перцем.

И красавица Анаит так хвасталась подарком перед подругой:

– Только пусть попробует какой-нибудь турок подойти ко мне! Уж я-то его как следует угощу малабарским перцем!

– Ах, не говори такого, не накликай беду! – ужаснулась скромница Наринэ и, чтобы не сбылось сказанное, поскорее проглотила зернышко сырого риса, который всегда носила с собой в кармане.

Но, испугавшись за свою подругу, не заметила Наринэ, что вместо рисового зерна проглотила маленький камушек, а ведь камень – это земля, а земля – слову замок.

Накликанная беда бегает быстро.

Турецкий солдат из тех, что оставили фронт, заметил в лесу козочку и погнался за ней. Однако, увидев впереди Анаит, оставил охоту. Он подкрался к девушке и схватил ее за волосы. Тогда Анаит ослабила шнурок, приоткрыла мешочек с перцем и, развернувшись, бросила мешочек в лицо солдату. Малабарский перец обжег его так, что кожа сразу же вздулась волдырями и полопалась, обнажая мясо. Но камень – земля, а земля – замок, и когда солдат заорал от боли, словно кречет, еще двое выбежали из леса.

– Дайте мне эту суку, дайте ее мне! – кричал турок, катаясь по земле, пока товарищи ловили Анаит.

Они загнали ее на поляну и пошли друг на друга, широко расставив руки, как дети, ловящие цыплят. И, поймав девушку, они подтащили ее к брату своему, чтобы он вонзил когти в лицо Анаит и разодрал плоть, и помогли ему овладеть ею, удерживая за руки и деля меж собой, кто будет следующим.

– Бюзанд! Бюзанд! – кричала Анаит, пока ее рот не заткнули пучком травы. «Бюзанд! Бюзанд!» – продолжала молить она в сердце своем.

С первым толчком семени она услышала выстрел, а затем сразу еще два. Мертвый турок уже упал на нее, но злое семя его продолжало наполнять Анаит.

Бюзанд в тот же вечер увез ее в Константинополь. На следующий день они поженились – лицо невесты было закрыто темной фатой.

– Прошу тебя, подожди немного, – попросила она в первую ночь, и Бюзанд, поцеловав свою жену, лег спать в другой комнате.

Как жалела Анаит потом о тех своих словах, когда поняла, что ждет ребенка!

– Почему?! Почему я не подпускала тебя все это время? Мы бы могли иметь надежду, что этот ребенок твой! Я бы кормила его грудью, мечтая однажды разглядеть в нем сходство с тобой! Что же делать теперь с этим ублюдком?

– Любимая, не вини себя! Я обещаю, у нас будет еще много детей. Столько детей, что мы переберем все известные нам имена и потом начнем придумывать новые… И все они будут похожи на тебя и на меня. Только не плачь, душа моя…

Анаит тяжело несла бремя, и тяжелы были роды. Жизнь ее спас лучший хирург Константинополя, за которым Бюзанд послал, когда остальные уже опустили руки.

После операции хирург подошел к Бюзанду.

– Поздравляю – малыш справился. У вас чудесный сын. Жизни вашей жены тоже больше ничего не угрожает. Но… К сожалению, ради спасения ребенка мне пришлось удалить некоторые женские органы. Ваша жена не сможет больше иметь детей. Поверьте, это было единственное решение.

– Спасибо, доктор. Она жива, и больше ничего не важно. Прошу вас, только не говорите ей сейчас об этом. Я скажу сам, когда придет время.

Но Анаит все поняла.

– Тот турок воткнул в меня нож, а этот провернул его, вырезав все изнутри… Найди для него кормилицу, я не приложу его к груди.

Бюзанд нашел кормилицу и поселил их с Анануном, так назвали мальчика, отдельно. Потом, когда Ананун окреп, Анаит перевезла его в свою родную деревню и отдала на воспитание дальним родственникам, наведываясь туда каждые несколько недель. Первые годы Бюзанд сопровождал жену в этих поездках, но затем перестал, после того как увидел, во что пытается превратить ребенка Анаит. Увидел и ужаснулся. Но не сказал ни слова против – так велика была его любовь к жене.

– Мое сердце, Анаит, вот я перед тобой сгораю в пламени. Я готов отдаться тебе полностью – возьми же дары мои и позволь любви нашей осуществиться, – так говорил он по ночам, целуя узкие стопы ее.

– Разве не противны тебе шрамы, покрывающие лицо мое?

– Помнишь, как я обещал любить тебя, даже когда ты состаришься и лицо твое покроется морщинами, как плохо обожженный кувшин, в который налили воду? Чем шрамы хуже морщин? И их я люблю, и тебя под ними.

– Но что толку в любви, которая не принесет плода? Зачем она?

– А что толку в любви, от которой требуют плодов, не давая цвести? Переполняет меня нежность, и я хочу разделить ее с тобой. Прими семя мое.

– Твое семя слишком драгоценно, чтобы бросать его в мертвую землю… Прикажи устроить еще одну спальню в доме, чтобы нам не мучить друг друга.

Когда Ананун вошел в совершенный возраст, Анаит решила женить его.

– В нем скопилось много дурной силы, его нужно развязать, как кобеля, чтобы он снова стал послушен, – сказала она мужу.

– Но кто согласится стать его женой?

– Я сама найду ему невесту – сироту, которая за счастье почтет породниться с нами.

И она привезла юную девушку, невинную и прекрасную, как цветы в предгорьях Святого Света. Гарнуи не говорила по-турецки, не умела писать и читать, а считала только до пяти – столько было коров у людей, растивших сироту из жалости.

– И ты хочешь, чтобы эта девушка стала его женой?! – возмутился Бюзанд. – Тебе не жаль ее молодости и красоты?

– Она сирота, и никто не хочет брать ее без приданого, – ответила Анаит.

– Давай я буду ее посаженным отцом и дам ей такое приданое, что все самые лучшие женихи выстроятся в очередь перед нашим домом!

– Нет! Я выбрала ее за красоту и покорность. Не смей жалеть эту девушку – она не дочь тебе!

– Хорошо, будь по-твоему. Но я не хочу быть свидетелем этой мерзости. Пусть после свадьбы они отправляются в деревню.

И Бюзанд не поехал в церковь, где венчали молодых, сказавшись больным. Вечером он ждал, когда Анаит сама заговорит с ним, но жена хранила молчание. Наконец Бюзанд не выдержал:

– Как все прошло?

– Едва ли он понял, что происходит. Но дело сделано. Гарнуи стала его законной женой.

– Они уже уехали?

– Я отправила его в деревню сразу же. А Гарнуи постелила в доме.

– Но зачем?

– Я хочу, чтобы ты вошел к ней.

– Что?!

– Послушай, прошу тебя, муж мой. Много лет я ждала этого. Я хочу быть матерью. Разве не обещал ты мне столько детей, что на всем белом свете имен не хватит? Теперь я прошу только одного – подари мне этого ребенка!

– Но почему мы не могли взять сироту и воспитать его как своего сына?

– Я не хочу растить чужое дитя. Мне нужен твой ребенок – плоть от плоти твоей, чтобы я могла полюбить его.

– Если б сказала об этом раньше, мы нашли бы женщину, которая согласилась бы понести от меня! Зачем ты толкаешь меня на грех, Анаит?

– Потому что душа моя просит мести. Тот турок отнял у меня всех детей, так отомсти за меня – отбери потомство у сына его!

– Нет, ты сошла с ума! Я убил и того турка, и товарищей его. Разве этого недостаточно? Я молчал, пока ты в безумной злобе своей дрессировала ребенка, словно он дикое животное, хотя и должен был вмешаться тогда! Но сейчас кому ты мстишь? Этому несчастному, который даже не понимает, в чем виноват перед тобой?

– Да, я сошла с ума! Но не от злобы, а от горя и от любви к тебе, которой не дано осуществиться! У нас украли нашу любовь, и я молю тебя – не во имя любви, так хоть из жалости – подари мне ребенка! Ни о чем больше я никогда не попрошу тебя!

И Бюзанд покорился воле любимой жены своей.

Когда он ушел, Анаит легла, намереваясь уснуть поскорее, но вместо этого замерла, напрягая слух. Давно забытое чувство внизу живота не давало покоя, мучило ее, заставляя представлять происходящее сейчас между Бюзандом и Гарнуи. Но вот она услышала скрип двери в спальне мужа и звук льющейся из умывальника воды. «Он омывается», – с каким-то удовлетворением подумала Анаит и закрыла глаза.

Завтракали они молча. Перед выходом из дома Бюзанд прикоснулся губами к руке Анаит.

– Скажи, – промолвила она. – Ты был вчера с ней нежен так, как нежен был бы со мной?

– Нет. Ты ведь знаешь, вся моя нежность – только для тебя. Но я постарался не причинить ей лишней боли.

– Это хорошо, – кивнула Анаит. – Она не должна бояться тебя. Ты будешь входить к ней каждую ночь, пока мы не убедимся, что она беременна.

Через положенное время Анаит повезла Гарнуи к доктору-турку.

– Помогите нам, господин. Моя невестка жалуется на тошноту по утрам.

– Могу вас обрадовать, мадам, – сказал доктор после осмотра. – У вас скоро будет внук или внучка. Передайте мои поздравления вашей семье!

Когда подошел срок, тот же доктор приехал в дом Бюзанда, чтобы принять роды. Анаит несколько часов сидела рядом с роженицей, молча наблюдая за схватками. Но едва стала видна головка ребенка, она оттолкнула доктора.

– Спасибо, дальше я сама.

– Но, мадам, я не могу позволить вам… Родовспоможение требует навыков!

– Оставьте, доктор. Я полжизни готовилась к этому.

Доктор пожал плечами и отошел в сторону.

– Хорошо постарайся, девочка, – прошептала Анаит на армянском. – Благословенно чрево твое.

Услышав первый крик новорожденного, Гарнуи вытерла слезы и протянула к нему руки. Но Анаит сама спеленала мальчика и вышла с ним из комнаты, предоставив невестку заботам врача.

– Возьми на руки своего первенца, муж мой. Посмотри, как прекрасен он. Послушай, как бьется его сердце. Нет музыки слаще для ушей, чем этот звук!

– Ты права, любовь моя – он прекрасен! Пусть же в наш дом вместе с ним придет счастье, а в твою измученную душу покой.

– Пусть тверды будут эти твои слова!

И слова Бюзанда отвердели, и на время поселилось в его доме счастье, нарушаемое лишь плачем в дальней комнате, где держали Гарнуи. Через несколько недель Анаит сказала мужу:

– Она продолжает плакать и отказывается от пищи. Я беспокоюсь за нее. Сходи и утешь ее. И пусть она принесет нам еще одного ребенка.

– Но мы же договорились, что ты не попросишь меня больше об этом!

– Любимый мой, послушай, – да, я просила тебя только об одном ребенке, но сейчас, когда я нянчу нашего малыша, знаешь, о чем я думаю? Вдруг с ним что-то случится, вдруг мы потеряем его сейчас, едва обретя? И сердце мое болит еще сильнее прежнего, когда лишь молила я о нем небо! Пусть у нас будет столько детей, сколько пошлет бог!

– Нет я не хочу больше мучить бедную девочку! Пожалуйста, не заставляй меня делать это снова!

– А почему мучить? Подумай, ты ведь – красивый мужчина. И если будешь продолжать входить к ней, она привыкнет и полюбит тебя! И будет довольна своей участью. А мы сможем позволять ей видеть детей… Вот, смотри, я хочу, чтобы ты подарил ей это сегодня. – Анаит подала мужу шкатулку, которую он сразу узнал.

– Но ведь это тот браслет, что я подарил тебе в день нашего обручения!

– Да, это дорогой подарок. Но ведь она его заслужила. Иди. И будь с ней ласков сегодня. А я буду ждать тебя, чтобы услышать, как она.

И Бюзанд взял шкатулку.

Анаит опустилась в кресло, приготовившись ждать, но уже через минуту крик из комнаты Гарнуи поднял ее. Кричал Бюзанд. Анаит побежала туда, в спрятанную от людских глаз дальнюю часть дома, – и вот хрустнула под ее ногой хрупкая крышка от шкатулки с браслетом, вот она заметила сам откатившийся в угол браслет – и вдруг увидела мужа, бьющегося на полу в судорогах. Он пытался что-то сказать, но у него никак не выходили слова. Наконец он справился с собой и сквозь зубы прошептал:

– Что мы наделали, Анаит?

И замолчал навсегда. Анаит проследила направление его застывшего взгляда – в углу комнаты на тяжелом карнизном крюке висело тело Гарнуи.

Теперь они снова спали в одной кровати. Перед сном Анаит говорила мужу:

– Ты обязательно поправишься. Скоро ты встанешь на ноги, снова будешь разговаривать со мной, и мы найдем другую девушку – еще лучше Гарнуи.

Потом Анаит закрывала Бюзанду глаза ладонью и засыпала, всякий раз держа его за руку. И ни годы, ни слова врачей не могли убить в ней надежду.

Однажды ночью она почувствовала, как пальцы мужа шевельнулись. Сердце ее встрепенулось от радости:

– Да, любимый, я всегда верила в тебя! Эти доктора – что они могут? Не знаю, чему они учатся в своих глупых школах, но только не любви. Иначе они бы, как и я, знали – ты ни за что не оставишь свою бедную Анаит… Теперь ты точно поправишься. Спи, милый мой!

Но, проснувшись утром, она поняла, что рука мужа уже остыла.

После похорон Анаит отправила внука домой, а сама приказала водителю везти ее в деревню.

В последние годы она редко была в доме, где содержался Ананун. Но сам он помнил ее и знал, что бывает за ослушание.

Анаит села на диван и приказала лечь к ней на колени головой. Ананун лег и по-солдатски вытянулся, чуть напрягая шею. Анаит надавила ему на лоб, прижимая голову к коленям, и медленно погладила его волосы: «Теперь спи».

И хотя спать Анануну совсем не хотелось, он тут же закрыл глаза и засопел, стараясь как можно быстрее погрузиться в сон. Анаит гладила его волосы, пока не почувствовала, что он действительно заснул. Тогда она осторожно, чтобы не потревожить спящего, вытащила нож и перерезала сыну горло.

Перец и кофе

(продолжение)

Поставив чашку на стол, я спросил Фарука:

– Чего ты хочешь?

* * *

Гайе приехала ко мне через два месяца после того, как мы расстались в Бакыркёй. Она была ласкова ровно настолько, чтобы не быть приторной, и насмешлива настолько, чтобы не горчить. Но я тяготился ее обществом. И пока мы ужинали в неловком молчании, я равнодушно рассматривал обнаженные колени, складки на юбке, под которыми угадывались массивные бедра, и думал, что, женись я на ней, мне бы пришлось каждое утро перелезать через это тело, чтобы встать с постели и заняться делами.

В конце концов она решилась сказать то, ради чего приехала:

– Милый, мне неловко жить одной в твоем доме. Понимаю, что слуги ничего не скажут, но кто я в их глазах? Пожалуйста, давай вернемся вместе…

– Гайе, послушай, я не могу вернуться. Здесь слишком много дел. Это бизнес, понимаешь?.. А впрочем, зачем я обманываю тебя сейчас, оттягивая неизбежное? Нам надо расстаться. Я мог бы сказать «как это ни печально», но мне вовсе не печально – любовь покинула мое сердце, и теперь я готов дать тебе все, что угодно, лишь бы ты оставила этот дом и никогда не возвращалась сюда. Поэтому ответь: что я могу для тебя сделать?

Помолчав, она вздохнула:

– Слишком рано я поссорилась с Матильдой. Ты не мог бы позвонить ей и замолвить за меня словечко по старой дружбе?

Я подошел к сейфу и достал оттуда все деньги – несколько пачек крупных купюр.

– Извини, что все так вышло. Возьми.

– Спасибо. Но здесь слишком много. – Она отсчитала несколько купюр из пачки и вернула мне остальное. – На первое время хватит.

– Нет, бери все.

– Не надо. Не хочу поминать тебя добрым словом. Прощай.

* * *

Проводив Фарука, вернулся мой помощник.

– Весь ли наш разговор ты слышал?

– Да, господин.

– Я чувствую, что срок твоей службы подходит к концу. Расскажи, чего ты хочешь.

* * *

Чтобы убить, надо целиться в сердце. Но ведь именно сердце и защищают надежней всего. А особенно – сердце страны. Но мой план по обходу мер безопасности прост и изящен.

Бойлер для кофейни, заказанный мною по индивидуальному проекту, имеет важную конструктивную особенность: его объем разделен пополам жаропрочной перегородкой. И в одной его части может сутками кипеть вода, а во второй сохраняется стабильно низкая температура. Это отсек для взрывчатки.

Привести в действие взрывной механизм можно разными способами. Но я выбрал нетривиальный вариант – с помощью инфракрасного излучателя. В таком случае пульт управления можно замаскировать даже под обыкновенный брелок. Это позволяет обойти системы обнаружения передающей электроники.

Принципиальная схема такого механизма была у меня давно – каюсь, я собирался использовать его против конкурента по бизнесу, но обошелся бескровными методами. Тем более что у этого способа имелся один недостаток – взрывчатку могли обнаружить служебные собаки, а мой конкурент ценил их не меньше, чем полицейские.

Но Фарук подал мне идею, как обмануть собачий нюх. Вскоре я смог опробовать ее на практике и остался доволен результатом – собаки обходили стороной взрывчатку, спрятанную среди мешков со жгучим перцем.

Оставалось выбрать правильное место для осуществления плана. После шумихи в СМИ, которую устроили маркетологи, мне были открыты все дороги, но я нацелился на практически недоступный Белый дворец.

Для того чтобы угостить тамошних обитателей кофе с перцем, мне пришлось задействовать все связи, прилагающиеся к богатству. Я обхаживал руководство администрации и министерства внутренних дел, службу безопасности и департамент государственных закупок, не считаясь с затратами. Я действовал через доверенных лиц, подогревая интерес первых лиц к напитку и возбуждая в них желание попробовать его… Но решил все случай.

О предстоящем событии я узнал в разговоре с одним высоким чиновником. По сути, он сам предложил устроить дегустацию кофе с перцем прямо в аэропорту в день исторического визита. Такой шанс нельзя было упускать, и я залебезил перед чиновником:

– О, как прекрасно вы это придумали! Вы готовы предложить гостям не просто лучшее, а превосходное, с тем чтобы видели иностранцы величие нашей страны и могли убедиться в нем… Поражаюсь тому, как явлены в вас лучшие черты турецкого народа – мудрость и гостеприимство.

– Ну, перестаньте, захвалите меня, – улыбнулся чиновник, а я продолжил:

– Нет-нет, вы прекрасно знаете, что для меня значит наша родина и люди, живущие тут. Каждый родившийся на этой земле обязан ежедневно отдавать всего себя ради ее блага. Моя стариковская жизнь не так уж и ценна, говоря по правде, но у меня есть кое-какие сбережения и во славу Турции я готов на всё. В создание бренда уже вложено более десяти миллионов долларов, но это пустяки по сравнению с тем, что я могу вложить…

– Вы очень щедры и великодушны, господин Зарзанд.

– Это честь, которой вы можете удостоить меня…

– Хорошо. Думаю, мне удастся убедить всех, хоть и придется приложить усилия.

– Я со своей стороны тоже готов помочь вам в достижении целей. Скажите только, чего вы хотите?

В аэропорту помимо места для кофейни я перекупил магазин с сувенирами. Среди магнитов и открыток там продавались детские игрушки – машинки с дистанционным управлением и прочая дрянь, так что инфракрасная указка, запускающая взрывной механизм, не вызовет подозрений. Моему помощнику нужно лишь дождаться подходящего момента и навести луч на окошко приемника, удерживая кнопку в течение двух секунд. Раз. Два. И все закончится. Для меня тоже.

Сегодня утром я почистил и смазал револьвер. Теперь мне остается только дописать и отправить вам это признание. А заодно помочь полиции, раскрыв дело об убийстве ковровщика из дома напротив. Тело преступника будет лежать передо мною, а его чистосердечное признание – у меня на столе.

Позже вы сможете убедиться, что мое письмо отправлено точно в момент взрыва, хотя я и не знаю наверняка, сработает ли мой план. Моя цель – не дать вам возможности додумать за меня мотивацию, ведь так легко списать всё произошедшее на месть сумасшедшего старого армянина. Но нет, так вы спутаете цель и средство к ее достижению.

Я не мстителен.

Но как еще заставить вас, черти, прочесть историю любви Анаит и Бюзанда? Как запихнуть вам обратно в глотки ваше «пусть прошлое останется в прошлом»? Как утопить вас, ваши семьи и всех ваших близких в слезах моей бабушки? Как навсегда лишить вас голоса и даже самого права говорить и быть услышанными, превратив вас всех в подобие моего отца, десять лет разглядывавшего одну-единственную точку в углу комнаты – той, в которой повесилась моя мать?

Если хочешь сообщить СМИ о чем-то не существенном для них, но важном для тебя, – привяжи сообщение к подходящему инфоповоду. Если его нет – создай. И чем громче будет повод, тем шире распространится твое сообщение. Видите, несмотря на возраст я кое-что смыслю в маркетинге и даже могу говорить с вами на одном языке, когда мне это нужно.

Вот и все, теперь ничего не мешает мне уйти из жизни. Даже небольшая вероятность того, что мой план сорвется. Ведь смертью я для самого себя разделяю возможное будущее надвое. И пусть в одном из них что-то может пойти не так – не сработает взрывное устройство или помощник не справится с задачей, и в итоге вы примете это сообщение за неуместную шутку…

Но в другом, в сконструированном мною будущем вы публикуете мое письмо прямо сейчас, с телефона, торопясь опередить друг друга, и звоните своим помощникам, и требуете срочно найти любую дополнительную информацию обо мне. Я знаю это, ведь я даю вам то, чего вы хотите.

Перец и кровь

Сердар Каракурт

* * *

Чтобы увидеть тебя, я просыпаюсь

ночью,

Счастливый уже в ожидании встречи.

Спускаюсь вниз, иду к морю,

И даже луна,

Упав на Галатскую башню,

Не остановит меня.

Что мне ее красота?

На берегу, едва различимы,

Стоят рыбаки.

Они курят,

И дым сносит в море.

Просят за лодку двести.

Я не торгуюсь.

Толкаю ее, разбегаюсь и прыгаю.

Лодочник делает пару шагов по воде,

Провожая меня.

Чтобы увидеть тебя, гребу долго.

Час или больше – зависит от ветра.

Когда плечи уже немеют,

Сдаваясь под натиском стужи,

Я понимаю, что скоро увижу тебя.

Лодку назад повернув, опускаю весло.

И вот я вижу твое лицо —

Плесень коснулась висков,

Пятна чумы бегут по щекам —

Ты стала еще прекрасней,

Чем полтысячи лет назад,

Когда я встретил тебя,

О румийская дева.

Я вижу в твоих глазах

Костер —

Обитатели улиц зимой

Всю ночь жгут покрышки

В надежде дожить до утра.

Я вижу чумазых кошек,

Скребущих длинную шею твою,

И звездную россыпь вижу,

Застрявшую в волосах.

К тебе простираю руки,

Тебе я с моря кричу:

– Я твой, о Стамбул, навеки!

– Ты – сердце мое, Стамбул!

В трех километрах от берега

Моя лодка медленно тонет,

Сквозь трещину в днище

Сочится вода.

Сегодня я ночью проснулся.

Сегодня я ночью проснулся!

Сегодня я ночью проснулся,

Чтобы увидеть тебя.

* * *

В апреле старшие братья уходят

из дома.

Готовый вытащить саблю,

Строго прадед взирает с портрета

на них.

Вот что он говорит:

Тот, кого ждут, избегает боя,

Мечтая вернуться живым, —

Так забудьте о доме.

Ваш будущий дом в неизведанных землях,

Которые вы покорите

Силой оружия.

Семя свое разбросайте

Как можно дальше отсюда,

Чтоб род продолжался,

Расширяя владения наши.

Смерти не бойтесь.

Она вожделенна.

Ведь у живого рождается дочь,

Мертвый родит сыновей.

Ну, ступайте!

В октябре мои старшие братья

вернулись домой.

Подарки – родителям,

Мне – наставленья

И обещание в следующий раз

Взять с собой.

Их руки сильны,

Их спины черны от палящего солнца.

Они возмужали, и ими гордится отец.

Но прадед, готовый вытащить саблю,

Такое им говорит:

Раньше от страха пред серою стаей

Дрожали и западный край, и восточные

горы.

Что стало с волками?

Не оттого ли спины черны,

Что кланялись вы чужестранцам?

Разве от тяжести ружей

Руки стали сильны?

У одного из вас нож в крови —

Резал говяжью печень.

Ароматным маслом пропах другой —

Ублажал иноземок,

Третий детей развлекал.

Что стало с сынами Турана?

Но старшие братья

Не слышали голос —

Безмолвным казался им прадед.

Они отдыхали,

Скинув мундиры

С надписью Hotel staff.

Плакал я,

Глядя на них.

* * *

Слава овечьей шкуре,

Которую твоя мать

На мокрый снег постелила,

Готовясь дать тебе жизнь.

Ты коснулся ее щекой —

И вот благословенна она.

Деревянную люльку оставив костру,

Мать к груди тебя привязала,

И неспешно кони пошли.

Будет долгим ваш путь на запад,

Трудным хлеб на чужой стороне

И соленым.

Твой отец с царем той страны говорил

открыто —

Нас нужда к тебе привела,

Ведь повсюду нас гонят.

Жалкие наши шатры

Не желает земля вместить.

Дай убежище нам, Правитель!

Молвил царь:

– Я дарю тебе землю.

Пусть же сын твой возьмет агач[5]

И несет его, сколько сумеет, —

Вот и будет ваш с ним удел!

– Посмеяться хочешь над нами?

Будто нету других забав!

Сохраню я слова эти в сердце,

Их напомнит тебе мой сын!

Вот смотри же теперь, я ломаю агач —

Царь Небесный тому свидетель —

Никогда не узнают земли сына границ,

Его правнуки будут править вселенной.

Меньше всего я ожидал обнаружить здесь, среди путеводителей по стране и открыток с видами Стамбула, сборник молодых стамбульских поэтов с тремя моими стихотворениями. А впрочем, чему удивляться? Как еще судьба могла ободрить меня, провожая в путь?

* * *

«Сырааталлязийна ан амта аляйхим, гъайриль магъдууби аляйхим валяд дааллиин. Амин». [Путем тех, которых Ты облагодетельствовал, не тех, что вызвали Твой Гнев, и не заблудших.]

Отец нараспев повторил суру и прикрыл глаза. Теплые лучи медленно растворялись в воздухе, оставляя нас наедине с молитвой. В прохладе, принесенной ночью, воздух сразу запах овечьими шкурами, конским потом и соломой.

Мать подала еду. Я был голоден, но отец продолжал сидеть с закрытыми глазами, и все поневоле ждали его. Наконец, отерев лицо обеими ладонями, он потянулся за водой.

Поначалу ели торопливо, молча. И только когда в тарелки стала заглядывать луна, взрослые разговорились. Мне хотелось спать, я сел в углу, прижался к холодной глиняной стене и задремал.

…когда он гнал сорок тысяч своих лошадей, песок из-под их копыт закрывал солнце и на землю спускалась ночь. Никто не смел остановить героя. Встречные народы высылали ему золото и красавиц, лучших скакунов и драгоценные ткани, чтобы не разорял он их города. А самые смелые воины приходили к нему и просили принять в свое войско… Таким был наш правитель. Таким был сын Эртогрула…

Слова проникали в сон и будили какую-то мысль. Мысль была похожа на выбитую, щербатую дорогу, по которой я, вцепившись в жесткую гриву, мчался все быстрее и легче. Вот уже и копыта не слышны стали, словно по воздуху несся конь, и слова затихли, и я окончательно провалился в сон.

Каждое утро отец заставлял меня учить Коран. Учение давалось трудно. Отец объяснял, что значит то или иное слово, а я в это время представлял, как верхом на коне с дюжиной приятелей настигаю караван. Рассекаю клинком глиняные кувшины, и из них льется вино и масло или сыплются золотые монеты… Испуганные румийские купцы бросаются передо мной на колени и просят пощады…

Отец приказывал повторить суру. Я морщил лоб и, запинаясь, с трудом вспоминал строки. Те же, что учил уже подолгу, читал нараспев, как муэдзин, и тогда вдруг охватывал меня трепет, неземным блаженством дышали слова, и хотелось твердить их снова и снова, и забывались тогда мальчишеские игры, отступала куда-то духота летнего дня, и мерещились райские прохладные реки. В такие минуты отец говорил мне: «Коран ниспослан Аллахом. Кто сомневается в этом, пусть принесет подобную ему книгу. Но никто не может сделать этого».

Коран учил проводить жизнь в молитве и паломничествах, поститься и заботиться о нищих. А наши предки завещали другое, и грусть, с которой отец рассказывал истории о былых временах, вызывала мое смущение. Как же жить правильно?

Я подумал, а не разрешит ли мои сомнения имам, иногда приходивший в наш дом? Но старик в белой чалме, с бородой, похожей на струи овечьего молока, и с лицом коричневым, как сушеный инжир, только и говорил что о драгоценнейших алмазах ислама – четырех опорах… О пульсирующих жилах разгоряченных коней и звоне клинков он, казалось, и не слышал. Отец же, с годами все больше походивший на того имама, неожиданно ответил мне так: «У мужчины только один путь…»

Моя семья происходила из воинственного рода. Мужчины в нем привыкли смотреть на овечьи отары как на будущую еду или товар, за который можно выручить деньги… Но сейчас все изменилось. Отец лелеял наших немногочисленных ягнят, ухаживая за ними, словно это были его родные дети, и учил тому же меня. И когда я выходил с ними в поле, смотрел, как они бегают друг за другом, щиплют траву или блеют, подзывая мать, на меня нападало дремотное умиротворение. Я хотел быть как трава. Она жухнет в засуху. Ее топчут люди, поедают овцы и кони, но приходит весна, и снова трава покрывает землю. Она растет на камне и в глиняных трещинах. Если два народа будут воевать насмерть, и не останется живых во всей земле, трава не заметит этого. Ей все равно, вытопчет ее человек или дикий зверь. Она сильнее всех нас… Но разве это путь мужчины?

* * *

Я уехал из Боялыка в девятнадцать лет. В кармане – только деньги на несколько ночевок в хостеле, мать сунула их тайком перед отъездом, когда отец, с которым мы были в ссоре, ушел в дом, чтобы не провожать меня.

Он хотел, чтобы я вслед за братьями заработал деньги на свадьбу, женился и помогал ему в поле. Но земля наша, несмотря на плодородие, привыкла кормить ровно столько людей, сколько на ней работало. Поэтому первые годы каждой семьи по всему Акпынару проходят в нищете. Потом дети, повзрослев, ненадолго избавляют родителей от бедности, но только с тем, чтобы вскоре унаследовать ее, создав собственные семьи.

В Стамбуле я устроился грузчиком на склад замороженной продукции – там обещали понедельную оплату. Еще в хостеле, просмотрев объявления об аренде жилья, понял, что смогу позволить себе скромную квартиру недалеко от склада, и ободренный этим вышел на работу. В перерывах звонил по объявлениям, но все квартиры либо были уже сданы, либо стоили гораздо дороже, чем на сайте.

Мой напарник, услышав, как я разговариваю по телефону, посмеялся надо мной и объяснил, что эти объявления публикуют для таких дураков, как я, и что в Стамбуле на зарплату грузчика можно снять только угол в комнате. Вечером он повез меня на квартиру, которую снимал еще с тремя парнями, – я стал в ней пятым.

Работа на складе показалась мне не слишком сложной – в поле бывало потяжелее, но еще ведь приходилось бегать целый день с уличной жары в минусовую температуру склада и обратно! Месяца через два у меня началось воспаление легких. Я лежал в своем зачумленном углу, дожидаясь, когда придут и заговорят со мной соседи, чтобы убедиться, что их товарищ еще жив. Я потерял счет дням и ночам, отмечая только, что к утру жар спадает, а к вечеру, наоборот, усиливается, и начинает нестерпимо болеть грудь.

Соседи, такие же грузчики, всё понимали и не требовали с меня мою часть квартирной платы, но больше ничем помочь не могли.

Сквозь жар и тошноту мне чудилось многое. Поначалу зыбкие, подобные ряби на воде от упавшего листа, видения преследовали меня, становясь всё ярче, пока я не начал различать так же отчетливо, как в детстве, битвы, погони и скачки на взмыленных лошадях, степные курганы и разрушенные города…

Я путал видения с реальностью, и гарь от сожженных шатров пропитала меня целиком, так что до самого вечера я больше ничего не чувствовал, пока не приходили соседи, неся на себе запах пота и мороженой рыбы.

А потом боевой клич воинов и топот копыт стали выстраиваться в единый ритм, который я пытался записать. Дело шло медленно, ведь ритм в моем представлении всегда сопутствовал рифмам, подобрать которые не хватало сил. Но едва я решился забыть все стихи, выученные в школе, как слова стали сами торопливо ложиться на бумагу, будто боялись, что я их забуду… И я с корнем вырывал из стихов любые рифмы, кроме выросших случайно, редких и драгоценных, подобно тюльпанам зимой. Теперь я понимаю, как облегчил тогда жизнь моим будущим возможным переводчикам. Хотя почему только возможным? Наверняка после случившегося журналисты найдут мои стихи, и кто-то захочет их перевести. Но что это я? Разве ради славы я делаю то, что должно?

Когда лихорадка отступила, вся моя кровать была завалена исписанными блокнотами, но я не знал, что мне делать с ними.

На склад я не вернулся – меня уволили за прогулы. Я искал объявления о работе грузчиком, официантом, охранником, но почему-то снова и снова натыкался на неизвестно как попавшую в этот раздел вакансию библиотекаря.

Видимо, тяжелая болезнь как-то сказалась на мозге, потому что я внезапно потерял свойственную мне застенчивость и неожиданно для самого себя записался на собеседование в публичную библиотеку в районе Кадыкёй.

Директором там оказалась очень милая женщина лет сорока. Я рассказал ей, что работал в Акпынаре школьным библиотекарем, киоскером, продавцом в книжном магазине… В общем, наврал.

Госпожа Эмель внимательно слушала меня и качала головой. По ее взгляду я понял, что она не верит ни единому моему слову. Чем больше я врал, тем тяжелее и неподатливее становился язык. Еле досказав легенду, я замолчал и приготовился к чему-то вроде «Вам не стыдно?» ну или «Хорошо, мы вам перезвоним в случае необходимости», но она лишь спросила: «Вы готовы завтра приступить к работе?»

Однажды госпожа Эмель увидела, как я записываю свои стихи. Я смутился, ожидая упреков, как каждый, кто занимается посторонними делами на рабочем месте, но моя начальница, наоборот, очень ласково попросила дать ей прочесть только что написанное.

– Почему ты не печатаешься до сих пор? – удивилась она.

Я пожал плечами:

– В моих стихах даже рифмы нет. Кто будет это читать?

– Я, – просто ответила она.

В другой раз, когда мы снова заговорили о моих стихах, госпожа Эмель спросила:

– О чем ты думаешь, когда в тебе умолкают битвы?

– Битвы не умолкают. Они подобны волнам, которые отступают только для того, чтобы снова ринуться на берег и затопить его.

– Как забавно ты говоришь! Настоящий поэт.

– Лучше бы я был воином. Ведь главный бой еще впереди.

– Какой бой?

– Бой за право быть самими собой. Мы родились из семени кочевников, пришедших на эту землю. Выросли из малого уджа и овладели половиной мира, но вот бесславное настоящее хоронит наше прошлое, и мне горько думать о будущем. Слишком рано повесили сабли на стены, смирившись с участью земледельцев. Уж я-то знаю… Акпынар любого воина со временем превращает в крестьянина. Иначе не выжить.

– Расскажи мне о своей родине.

Я стал рассказывать о Бойялыке. Вспоминал, как по весне расцветала лаванда, насыщая поля фиолетом, да так густо, что мир становился полосатым – ультрамариновое небо, фиолетовая степь и узкая, неровная полоска зеленых гор на горизонте… Как пахла наша ореховая роща, и йодистый запах разносило ветром по склонам, откуда он спускался в низины и дурманил голову… Ближе к осени запах становился сложнее – пьянил белой розой, спелым арбузом, восковой дыней, прозрачным виноградом и еще тысячью сладких ароматов, которые… которые я всегда ношу с собой в сердце…

Госпожа Эмель давно уехала домой, а я все сидел в библиотеке один и глупо улыбался. Снова и снова бежал я по траве, и увязавшийся за мной дворовый лопоухий щенок звонко лаял на ходу. Мы кружили с ним по моей памяти, как по лабиринту, не в силах распрощаться.

В конце месяца мне пришлось тайком переехать в библиотеку – зарплата здесь была еще меньше, чем на складе, и я не мог рассчитывать больше на добросердечие моих соседей. Теперь я нарочно задерживался допоздна, сортируя книги, а утром открывал настежь окна, проветривал помещение, чтобы не застаивался в нем запах ночи, и садился на свое рабочее место.

Однажды я прокололся, оставив сушиться на батарее носки. Госпожа Эмель заметила это, но ничего мне не сказала и лишь незаметно смахнула их под стол. А на следующий день привезла из дома плед и оставила его в комнате отдыха. Теперь, засыпая, я кутался в этот плед, стараясь уловить запах ее духов.

По выходным я и вовсе лежал так целый день или бродил из угла в угол и представлял ее рядом. Вот она, задумавшись, смотрит в окно и машинально заплетает свои длинные каштановые волосы в тугую косу. Не доплетает, но коса послушно лежит на округлом ее плече, похожая на живую ветку молодого ореха.

Как-то за госпожой Эмель после работы заехал муж.

Я и раньше знал, что она замужем, но почему-то, пока не увидел этого мертвяка с прозрачными глазами и неподвижным ртом, не мог признаться самому себе, что люблю ее.

Госпожа Эмель познакомила нас. Он пожал мне руку и что-то булькнул, но на его лице ничего не отразилось. Так, наверное, здороваются рыбы между собой. Я зачем-то натужно улыбался, скалился и униженно заглядывал в его пустые глазки, демонстрируя дружелюбие. Уходя, он обернулся через плечо и остановился на секунду, будто запоминая меня.

Тогда мне впервые захотелось убить человека. За то, как он по-хозяйски кладет руку ей на талию, за то, с каким презрением смотрит на все вокруг, и за мое жалкое подобострастие. Щелкая костяшками пальцев, я представлял, как хрустят человеческие кости на зубах волка.

Каждое утро я заваривал чай и приносил госпоже Эмель, желая доброго здоровья. Она благодарила меня и наливала чай в свою кружку. Эту кружку она всегда оставляла в ящичке своего стола, не давая мне скатиться в пропасть и вылизать ее края.

По вечерам я стал выпивать. Алкоголь заставлял поверить в реальность любой мечты, и окружающий мир пластично менялся, следуя моим желаниям. В том другом мире мы жили далеко от Стамбула. К середине лета абрикосы падали тяжелыми перезрелыми градинами прямо под ноги нам… Там госпожа Эмель была моей женой. Она каждый год дарила мне по ребенку.

* * *

Не сравнивай с солнцем меня,

А себя – с луной.

Что породим мы, если

Моя тень ляжет на тело твое?

Месяц?

Называй меня лучше стрелой,

Летящей наперерез,

Ведь ты птица, сраженная мной

И падающая с небес.

Думала, я не вижу,

Как ты щиплешь перья,

Чтобы не догадался никто?

Ты думала, я не слышу твой пронзительный

крик

Ночью?

Глупая.

Не бойся.

Я просто слегка оцарапаю кожу,

Вонзаясь в мышцы.

Я между волокон пройду левей киля.

Мой наконечник коснется аорты,

И мы…

Я не заметил, как госпожа Эмель подошла сзади. Она позвала меня, и не знаю, как это произошло, но я вдруг схватил ее руку и прижал к губам. Помедлив немного, она мягко оттолкнула меня. И я словно очнулся:

– Простите меня. Я уйду сейчас же. Простите меня.

– Нет. Куда ты пойдешь, дурачок? И как я отпущу тебя?

Она оставила детей и мужа. Мы сняли крохотную квартирку и, укрывшись в ней от мира, наслаждались друг другом. Это было безумие, и безумны были мы оба.

«Когда отдаюсь тебе, обретаю себя, – шептала она. – И когда ты обещаешь положить к моим ногам не только землю всю, но и небо, я верю тебе самой восторженной верой, потому что половина неба у меня уже есть – это ты. Ты прославишься, поверх священных книг лягут твои стихи, и пусть наградой мне в это время будет близость к тебе, ведь больше мне ничего не надо».

Никогда больше я не писал так много, как в тот год. А еще я отважился наконец отправить свои стихи в издательство, и самым чудесным образом они не очутились в корзине, а были приняты – вот в этот самый сборник.

Как мы радовались удаче – первая публикация! Несколько авторских экземпляров я сразу же отправил родителям в деревню. Хотел доказать отцу, что не зря уехал в Стамбул…

Еще одну книжку я нес в библиотеку – мне не терпелось подарить ее моей любимой, ведь ничего ценнее у меня не было. Но у входа стояла знакомая мне машина. Через окно кабинета я увидел саму Эмель, ее мужа и обеих дочерей. Муж сдержанно улыбался, глядя на то, как она обнимает детей. Младшая – ей было тогда шесть лет – плакала на руках у матери.

Я больше не появлялся в библиотеке. А Эмель так и не вернулась в нашу квартиру. На третий день собрал вещи и ушел, оставив на столе книжку, ценнее которой у меня ничего не было. И вот теперь снова держу ее. Удивительно!

Слышал, что остальные авторы покупали этот сборник за свои деньги в подарок родным и друзьям, и только поэтому печать тиража окупилась еще до попадания на дальние стеллажи книжного магазина.

Когда продавцы спустя время проводили ревизию, освобождая полки от неликвида, стихи молодых стамбульских поэтов переехали в другие магазины – помельче, и далее путешествовали из рук в руки, не встречаясь с читателями, пока их в итоге не бросили на загородном складе, куда свозили нераспроданные новогодние сувениры, бракованные товары и прочую дрянь.

Там, наверное, какой-то ушлый коммерсант и купил их совсем уж за бесценок, подумав, что книжку с таким названием – «Ты сердце мое, Стамбул!» – будут хорошо покупать туристы в сувенирных лавках.

Еще до выхода книги я слышал об удивительном человеке, будто бы исполняющем любые желания. Якобы стоило сказать ему, чего ты хочешь, и тут же сказанное воплощалось в жизнь без промедления. Но зачем мне нужен был этот колдун, когда Эмель спала на моем плече и верила в меня за нас обоих?

А потом все сломалось. Я перестал верить в себя и больше не смог опубликовать ни одного стихотворения. Да и сами стихи, разочаровавшись во мне, почти замолчали.

Лишь изредка случайные строчки появлялись из городского гула и биения сердца, но, недоношенные, тут же и умирали в муках, оставляя меня ни с чем.

Повторяя судьбу того поэтического сборника, я переходил с места на место, нигде подолгу не задерживаясь, не принося никакой пользы и ничего за душой не имея, кроме боли, ставшей привычной.

Боль отражалась на лице, делая улыбку неискренней, а взгляд унылым. И даже самые участливые поначалу хозяева, видя мое уныние, не выдерживали и раздраженно выговаривали мне: «Эй, поживее! Улыбайся гостям! Шевелись, дармоед!»

Вот тогда-то я вспомнил о человеке, исполняющем желания.

В Фетхие я нашел его дом, но зайти не осмелился и до вечера просидел в уличном кафе, наблюдая, как старик подметает улицу, поливает цветы и пьет чай на балконе. На следующий день все повторилось.

А на третий день он подсел за мой столик:

– Мне кажется, я знаю, что привело тебя сю- да. Но если ты намерен вызвать джинна, протирая штаны в кафе, то должен тебя разочаровать.

– Извините, – ответил я. – Откровенно говоря, я думал, что вы из демонов, забирающих душу в оплату. И не мог решиться подойти к вам, сравнивая так и этак желание свое со стоимостью.

– А на что мне души, в бессмертии которых есть сомнения? Я беру с каждого свою плату, и никто еще не назвал ее непосильной. Но я не джинн. Люди приходят ко мне не за ответами, а за вопросами.

– Что это значит?

– Ты, должно быть, знаешь уже, что сперва я задаю всем пришедшим один вопрос: чего ты хочешь? Но мало кому известно, сколько вопросов следует за первым, пока я не услышу от человека правду, которую он и сам от себя скрывал до этого. Вот и всё. На этом моя работа обычно заканчивается. Людям не нужна помощь, если они страстно желают чего-то всем своим существом. Они и сами могут этого добиться. И даже более того – судьба тут же наделяет их средствами для достижения желаемого, ведь они больше не насилуют ее, стараясь утянуть в другую сторону.

– Да, теперь я точно понимаю, что вы не джинн. Но я встречал проповедников и поубедительнее. А вы – обычный мелкий мошенник, заставляющий людей верить в то, что вселенная сама исполняет их желания, стоит лишь правильно попросить об этом.

– Мошенник… Мелкий! Многие подозревали меня во всемогуществе, но в мошенничестве…

Старик насупился и замолчал. Я уже собрался уходить, но он остановил меня.

– Не думал, что меня заденут слова какого-то щенка. Вот что. Останься здесь. Предлагаю тебе должность моего личного помощника. Посмотришь на мое мошенничество… Не понравится – уезжай, не велика потеря.

Возвращаться в опостылевший Стамбул мне не хотелось. Я принял предложение Зарзанда и стал свидетелем многих чудес, объяснения которым у меня нет до сих пор. Я видел, как преображались люди, в отчаянии прибегавшие к его помощи, и какое странное, извращенное удовольствие получал сам Зарзанд, обнажая суть каждого в беседах с ним.

– Полжизни я потратил на удовлетворение своих желаний, – сказал он мне недавно. – Деньги давали возможность получить всё, но миг удовлетворения был кратким, а время в ожидании нового соблазна – мучительным. В конце концов у меня не осталось желаний. Я истощил эту часть своей психики, и жизнь моя стала жалкой. Тысячу раз я задавал себе вопрос: чего ты хочешь? – и не мог ответить на него, не обманув себя. Тогда я стал исполнять желания других. Помогал случайным людям, не жалея на это ни средств, ни усилий. Но что выходило в итоге? Мои дары только распаляли в людях жадность, но никому не приносили счастья! И я стал осторожнее относиться к первому высказанному желанию, допытываясь до его истоков, чтобы не допускать больше ошибок.

И – о чудо! Едва находится сокровенное, как слезы высыхают, и отчаяние отступает. Я же в этот момент испытываю такой восторг, будто вновь обретаю способность желать…

Помнишь, на прошлой неделе приходила ко мне женщина и просила примирить ее с дочерью, ушедшей из семьи пять лет назад? Она тяжело заболела, не в силах вынести разлуку с милой дочерью, но готова была простить ей все страдания и обиды, лишь бы иметь возможность общаться с ней и с внуками. Однако дочь оставалась глуха к мольбам матери.

И что же выяснили мы, когда женщина перестала повторять заученные фразы про любовь к дочери, обманывая саму себя? Все, чего она хотела, – это вновь обрести утерянную пять лет назад безраздельную власть над своим ребенком! И едва она осознала это, как сердце ее вдруг стало биться ровно, и болезнь, не поддававшаяся лечению, ушла сама. Не успела женщина покинуть мой дом, как дочь позвонила ей с просьбой о помощи – понадобились деньги, чтобы спасти запутавшегося в долгах мужа. Мать сразу же согласилась помочь, при этом решительно настояв на том, чтобы дочь вместе с мужем и внуками немедленно переехала к ней… Сегодня эта женщина звонила и благодарила, хотя еще неделю назад сполна расплатилась со мной. Счастью ее нет предела, ведь теперь власти ее покорна не только дочь, но и еще три человека…

А когда же и ты решишься раскрыть свое желание?

* * *

Я поставил книжку на прежнее место и принялся усердно протирать от пыли витрину, чтобы Фарук случайно не увидел меня – магазинчик и кофейню разделяло не более двадцати шагов, и сейчас, когда все ринулись снимать прилетевших гостей, между нами образовалось пустое пространство.

* * *

Старик приказал зажечь свечу и сесть спиной к нему, так чтобы я видел на стене свою тень и слышал голос его позади.

– Чего ты хочешь?

– Хочу стать известным поэтом.

– Вранье. Если бы хотел, то уже стал бы. Чего ты хочешь?

– Славы.

– Что она принесет тебе? Будут узнавать в кафе? Ты этого хочешь?

– Нет. Я хочу, чтобы мои слова имели вес.

– Хочешь влиять на мнения людей?

– Да, наверное.

– Попробуй сказать несколько раз про себя «я хочу влиять на мнения людей». Ощути эту мысль… Ну, получается?

– Не совсем… Наверное, дело в слове «влиять»…

– Влиять – оказывать воздействие на мнение… Заставлять его меняться так, как нужно тебе. Что не так с этим словом?

– В нем есть какая-то тяжесть. Как будто я оказываю воздействие на нечто, сопротивляющееся мне. Так было, пока я еще пытался искать рифмы к словам.

– Кстати, давно хотел тебе сказать – ты пишешь плохие стихи. И носишься с идеей мирового господства, не понимая, что это родовая травма, которую всем вам давно пора изжить. Так чего ты хочешь?

– Сейчас я хочу, чтобы вы не говорили обидные слова про родовую травму и про стихи.

– Оттого, что я замолчу, тебе легче не станет. Ты и сам знаешь, что я прав. Чего ты хочешь?

– Но это не родовая травма! И не жажда мирового господства, как вам кажется. Мой народ пятьсот лет нес свою культуру и обычаи новым землям, и я всего лишь хочу, чтобы мы вновь встали на этот путь. Не обязательно военный, хотя и войны я не боюсь. Потому что уж лучше война на равных со всем миром, чем рабское положение в собственной стране. Мне тошно от приглаженной и кастрированной Турции и от нашего стремления удержаться в так называемом цивилизованном обществе: вот вам восточный базар с его неповторимым колоритом, вот дворцы, ставшие музеями, вот огненные шоу – не бойтесь, они абсолютно безопасны! Они ведь выхолощены так же, как и все мы, чтобы угодить вам!

– Чего ты хочешь?

– Хочу, чтобы моя страна следовала своей судьбе.

– Какой ценой?

– У величия нет цены. Чем выше цену придется заплатить, тем славнее будет наше будущее. И чем большую цену я лично заплачу, тем весомее будут мои слова.

– Чего ты хочешь для себя?

– Ничего!

Зарзанд подошел ко мне сзади и прошептал, наклонившись к самому уху:

– Я услышал то, чему суждено сбыться вскоре.

* * *

Конечно, я понимаю, что сейчас произойдет, хоть и не знаю всех подробностей плана. Луч, который я должен навести на бойлер за спиной Фарука, приведет в действие бомбу. Все собравшиеся в этот момент у кофейни погибнут. Может показаться, что убийство главы государства вместе с иностранными гостями идет вразрез с моими целями и желаниями, но нет. Более того, я надеюсь, что этот взрыв станет лишь первым звеном в цепи последующих событий, и мою любимую родину накроет череда ударов – один другого страшнее. Но такова плата за будущее.

Сто лет назад моя страна была похожа на сокола (tuğrul), готового вылупиться из яйца в разоренном гнезде. Но появление его на свет казалось всем столь ужасным, что каждую новую трещину люди в безумии своем заделывали, покрывая яйцо толстым слоем цемента, украшая сверху позолотой и драгоценными камнями. Они делали всё, чтобы сокол умер, задохнувшись под грудами дешевых овощей, которые мы выращиваем на экспорт, под фундаментами новых отелей, строящихся по всему побережью. Но огурцы и арбузы сгниют, не попав на стол, а фанерные стены отелей рухнут, едва птенец поднимет голову. И если я могу помочь в этом, то вот моя жизнь тебе, о Великий.

Я скормлю тебе тело свое
Вместе с другими.

Я напитаю кровью тебя,

Чтоб, расправив крылья,

Ты вознесся над миром.

А что имя мое проклянут —

Разве это потеря?

Гёк Танри обещает награду

Не тем, кто радеет о славе.

Мать, прошу, не скорби о том,

Что негде выплакать горе, —

Кровь моя в каждом тюльпане.

И меня не вини,

Что внуков

Не успел оставить тебе —

У живых рождаются дочери,

У мертвых же сыновей —

Сотни и тысячи

Храбрых героев.

Им дело мое продолжать.

Братья, я вам завещаю

Прадеда саблю —

Она хранится в горах,

В тех, за которыми

Новые земли лежат.

Идите.

С вами незримо я буду.

Я поднял голову и встретился взглядом с Фаруком. Но, к счастью, он не успел никак выразить свое удивление – к нему со всех ног бежали журналисты. Я еще раз проверил брелок, направив луч в ладонь, и приготовился ждать.

Вот высокопоставленные гости встретились у кофейни, и к ним подошел президент. Внимание собравшихся сейчас будет направлено только на них – все, включая охрану, следят за приветствиями, гадая, пожмут ли они друг другу руки. Это дает мне возможность включить брелок и продержать луч на бойлере в течение двух секунд. Вроде бы ничего сложного, но профессиональный телохранитель заметит красную точку и убьет меня раньше, чем истечет первая секунда. Так что нужно все точно рассчитать. Раз!

В этот момент откуда-то сверху на витрину кофейни упал кусок вывески с похабным слоганом, и все уставились на него. Я успел выключить брелок и замер. Пару минут, пока Фарук варил кофе, журналисты фотографировали слоган, и я уже начал бояться, что ничего не выйдет, ведь вывеска застряла точно под бойлером и не заметить прицел на нем было невозможно.

Но тут Фарук поставил чашки на стойку, гости одновременно потянулись к ним, и камеры переключились на происходящее. Вдруг чья-то чашка полетела на пол, вслед за ней рухнул без чувств Фарук. Вспышки защелкали еще чаще, и я, воспользовавшись случаем, вновь направил луч на бойлер.

Раз!

Краем глаза я заметил, как откуда-то сбоку, перекрывая луч, на меня летит полицейский.

Два!

И меня ослепила вспышка света, больше похожего на боль. Я умер, так и не успев понять, был ли то выстрел из направленного на меня пистолета или взрыв за спиной полицейского.

Кофе и кровь

В детстве я очень боялся темноты. Это началось, когда я лежал в больнице. Медсестры были внимательны и бежали на мой крик только днем в присутствии врачей. Ночью я мог часами кричать, но никто не шел в палату, чтобы успокоить меня. И тогда мне пришлось бороться со страхом самому. Я стал придумывать истории, набирая, как режиссер, на роли в них всех людей, меня окружавших. Вот доктор – он будет моим папой. Вот неуклюжая свиноподобная уборщица – она умрет на первой же минуте фильма, оставив нам в наследство огромный дом с садом, но никто не будет жалеть о ее гибели.

А вот я сам – счастливый единственный ребенок в самой обыкновенной семье. Мы любим путешествовать, и с нами постоянно происходят разные забавные случаи вроде тех, что я видел в комедиях про Инека Шабана. Как и там, в моих фантазиях менялись только декорации и сюжеты, а главные действующие лица всегда оставались теми же.

Просыпаясь ночью, я больше не боялся окутывавшей меня темноты, в которой теперь мог разглядеть любую историю – от уморительно смешной до пугающей. Да, именно пугающей! Ведь вскоре неуклюжий Шабан со своими незатейливыми шутками надоел мне.

Я, как любой мальчишка, любил воображать себя отважным супергероем, сражающимся с бан- дитами и шпионами. И в моих фантазиях появились убийства, кражи секретных документов, погони и перестрелки… Где-то посреди приключений я проваливался в сон, унося с собой сюжет, и сновидения мои тогда были особенно яркими.

С такой фантазией можно было сделать карьеру в кино, но я выбрал совсем другой путь. Это неблагодарное занятие, в нем нет ничего героического – я скорее клерк, ежедневно выполняющий рутинную работу, но нет для меня долга выше, нет ничего священнее и благороднее, чем безопасность государства.

Неформальное общество[6], председателем которого я являюсь, состоит из множества людей с разными интересами, но нас всех объединяет преданность этому долгу. Наше взаимное уважение строится на общем понимании долга и на доверии друг к другу. Таковы наши принципы. Каждый из нас имеет право голоса – оно завоевывается годами беспорочного служения, поэтому иногда решение по тому или иному вопросу принимается после весьма долгих дебатов. Но зато в каждом таком решении я уверен, ведь единственным критерием его правильности является забота о благе государства, а значит, никто здесь не преследует своекорыстных интересов, никто не пытается перетянуть на себя одеяло, не интригует и не увиливает от ответственности.

Перед каждым нашим собранием я готовлю речь. Это традиция нашей организации. Председатель готовит речь, которой не суждено быть сказанной. Члены организации не любят высоких слов. Это люди дела. Но хорошо подготовленная речь настраивает председателя на нужный лад, придает уверенности и помогает провести собрание мудро. Так что это не он готовит речь, а речь готовит его.

В этот раз я хотел сказать следующее:

«Мы существуем с тех пор, как наш народ осознал в себе государственность. Веками мы живем в тени султанов и президентов, охраняя и защищая единственную ценность, достойную служения, – государство. Достойную служения, а не службы. Не карьерные ожидания и не жажда власти направляют нас, а истинное призвание к этому высокому служению.

Наши противники понимают охранительство в узком смысле поддержки политического режима и обвиняют нас в антинародности.

Ложь! Мы защищаем не конкретного президента, и даже не институт президентства, а само государство, и решительно встаем на сторону революции, если обновление способно принести пользу стране. Но намного чаще пользу приносит стабильность.

Готовы ли мы сейчас пожертвовать ею? Верим ли мы в себя? Пусть каждый, делая выбор, тысячу раз задаст себе эти вопросы. И да поможет вам мудрость!»

Сегодня мы приняли непростое решение по мероприятию в аэропорту. До него остается чуть больше суток, но еще вчера наши мнения были полярно разделены, и потребовалось несколько часов напряженных обсуждений, чтобы сформировать единую позицию. Именно от этой позиции зависит будущее мирного соглашения, что бы ни думали на этот счет иностранные политики, прилетающие в Стамбул. Стратегические интересы нашей страны – вот что имеет значение.

После собрания я сразу поехал в аэропорт, где располагался временный оперативный штаб по подготовке встречи. Но сначала мне пришлось выполнить еще один долг – позвонить маме.

– Здравствуй, мама. Как здоровье? Как папа? Уже работает? Слушай, должен тебя немного расстроить, я не смогу сегодня приехать к вам.

Мамы – всегда мамы, даже если вам уже за сорок и вы занимаете ужасно важный пост. Они знают, как сделать так, чтобы вы почувствовали себя виноватым мальчишкой, разбившим дорогую вазу.

– Ну вот! У отца не каждый день юбилей! Даже не каждый год! Неужели нельзя заехать хоть на часок, порадовать его?

– Прости… Работа.

– Что это за работа такая, если она мешает навестить родителей! Представляешь, как отец расстроится? Боюсь даже говорить ему…

– Мам, папа не расстроится. Он прекрасно осознает масштаб завтрашнего события и понимает, что глава службы безопасности президента не всегда может располагать своим временем. Я постараюсь позвонить ему вечером, хорошо?

– Ох, сынок… Ладно, не буду тебя отвлекать. Целую, милый мой.

– И я тебя. Хорошо вам посидеть! Пока.

Вечером в аэропорту я изучал дневные отчеты всех задействованных служб. Заметив, что одного рапорта не хватает, вызвал к себе заместителя.

– Почему нет отчета от кинологической службы?

– Шеф, это все дурацкая кофейня. Они делают кофе с перцем и навезли туда столько специй, что собаки воют и обходят их за километр. Ничего не можем поделать!

– Так уберите, к черту, эту кофейню! Или пусть делают нормальный кофе без всякого перца.

– Нельзя. Их протащил сам вице-президент. Очень настаивает на своем выборе. Вы же знаете, всё мероприятие строится вокруг этого кофе.

– Ладно. Я схожу туда и сам поговорю с ними.

В кофейне я застал только одного сотрудника – толстого, похожего на моржа дядьку по имени Фарук.

– У нас с вашей кофейней сплошные проблемы, господин Фарук. То вчера ни с того ни с сего сработала пожарная сигнализация, то кинологи не могут войти в зал… Давайте выбросим все эти ваши приправы, а?

– Что вы такое говорите, господин офицер! Именно в перце и заключается уникальный секрет моего кофе! Понимаете, перец богат эфирными маслами, главным образом состоящими из дипентена и фелландрена. При нагревании они переходят в алкалоиды, сходные с феромонами животных и веществами, усиливающими и закрепляющими запах духов…

– Не надо заговаривать мне зубы. Я несу ответственность за безопасность мероприятия и хо- чу, чтобы все прошло идеально. А вы мне мешаете.

– Но чем может помешать кофе?! Вот взгляните сами. Вся наша кофейня – это фанерная коробка, в которой нет ничего кроме жаровни, посуды да мешков с кофе и перцем. Когда мы сюда заезжали, нас тысячу раз проверили. Давайте-ка я вам сделаю чашечку кофе? Бесплатно, в знак уважения. Попробуйте. Вы ведь наверняка слышали по телевизору, какой чудесный вкус имеет мой кофе?

Не в моих правилах принимать подарки, пусть даже такие символические. Но я встал сегодня рано и еще не успел позавтракать, а впереди был очень длинный день. Я кивнул.

Фарук засуетился, смешивая кофе с перцем. Аромат действительно был божественный – терпкий, пряный и при этом едва уловимо сладковатый. Я взял свой кофе и сел за столик. Надо бы не забыть все-таки позвонить отцу, подумал я, делая глоток. Отцу, зачем-то повторил я про себя. Отцу. Его лицо вдруг предстало передо мной, и я узнал его. Вот только он не был моим отцом.

* * *

Все мужчины в моей семье были военными. И погибали рано. В перестрелках на границе, от рук террористов при подавлении мятежей, при высадке десанта на островах в Эгейском мо- ре. Но мой отец был убит иначе.

Я вспомнил день его смерти. Каждую деталь. Каждую секунду. И ужаснулся тому, что вспомнил.

Мне тогда было десять лет. Отец часто уезжал в командировки. Я постоянно спрашивал маму, когда же он вернется, но она никогда не знала ответа. Может быть, завтра. А может, и через месяц. Он же военный, говорила она. У них все так непредсказуемо.

Он никогда не предупреждал о своем приезде заранее. И в тот день тоже. Но, возвращаясь из школы, я издали заметил его машину и побежал к дому. Как хорошо, думал я, что у нас отменили последний урок, и мы можем успеть до темноты погулять с папой по городу или съездить к морю. Интересно, привез ли он мне в этот раз подарки? И какие?

Я открыл дверь своим ключом и стал на цыпочках подниматься по лестнице – мы любили с ним разыгрывать друг друга, неожиданно нападая из-за угла, и поскольку так рано никто меня не ждет, мне удастся здорово напугать папу. У двери его кабинета я остановился и прислушался. Оттуда раздавались плач и голоса, но ни один из них не принадлежал моему отцу. Это встревожило меня – я всегда жил в страхе за него. А вдруг он погиб, и это кто-то из его сослуживцев приехал, чтобы сообщить маме горестную новость? Ведь плакала за дверью именно она. Я не решился зайти в такой момент и лишь заглянул в замочную скважину. Вот когда я впервые увидел человека, которого столько лет потом считал своим отцом.

– Прошу тебя, успокойся! – говорил этот человек рыдающей матери. – Сделанного уже не вернешь.

– Пожалуйста, спаси меня. Я не хочу садиться в тюрьму из-за этого урода!

– Ты не сядешь. Я не позволю, любимая… Мы сделаем, как договорились. У него сейчас такой возраст, когда психика очень подвижна… Я увезу его еще до приезда полиции и не позволю никому с ним общаться. Верь мне, все получится. Нам нужно просто дождаться его из школы и показать мертвое тело отца.

Я ничего не понял тогда из сказанного, но последние слова заставили меня вскрикнуть.

Мать замерла:

– Кто здесь? Сынок, это ты?

Мужчина распахнул дверь, и я увидел отца, лежащего на полу в луже крови. Я инстинктивно зажмурился, но продолжал видеть и вижу сейчас неестественно вывернутую шею, беспомощно раскинутые руки и удивленные, широко распахнутые глаза отца. Я закричал, пытаясь отогнать от себя эту картину, меня начало колотить, наверное, потом я упал… Предплечье пронзила острая боль, как от укола. Чьи-то сильные руки держали меня, не давая встать, прижимали к полу. Рука онемела, а за ней и все тело. Мне вдруг стало очень хорошо и спокойно. Даже голова поддалась общему оцепенению, ужасно захотелось спать. Это была последняя мысль, которую я запомнил, – спать. Эту же мысль повторил голос мужчины:

– Спать!

Я проснулся в незнакомом помещении, похожем на больничную палату. Тот мужчина сидел рядом и читал какую-то книгу. Заметив, что я открыл глаза, он подвинул ко мне стул и ласково спросил:

– Как ты себя чувствуешь?

– Кто вы? Где мама?

– Я доктор. Твоя мама дома, но она очень беспокоится о тебе и скоро приедет. Ты помнишь, как оказался здесь?

– Помню. Папа умер? Кто его убил?

– Давай все эти вопросы оставим на потом. Ты здесь, потому что почувствовал себя плохо и упал в обморок. Придется немного полечиться, но ты быстро поправишься. Не бойся.

– Что с папой? Он умер?

– Тебе вредно много говорить, ты очень слаб пока. Давай-ка я сделаю тебе укол. Это для того, чтобы ты рос сильным, здоровым и умненьким.

Но укол сделал меня еще слабее. Навалилась уже знакомая приятная апатия, и я опять уснул.

По утрам меня теперь будила медсестра. Давала таблетки, потом я завтракал. Вместо того доктора иногда приходили другие, чтобы показать рисунки и узнать, что я на них вижу. Иногда они, наоборот, просили меня нарисовать что-то. На вопросы об отце и маме никто из них не отвечал, все они, как сговорившись, ограничивались фразой насчет моей слабости и запрещали много говорить. Если я продолжал спрашивать, приходила медсестра и делала укол. Но чем дальше, тем реже я задавал вопросы. События того дня отдалялись и частично даже стирались из памяти. Порой мне казалось, что папа опять уехал в командировку, а его удивленные мертвые глаза и кровь на полу – это просто приснившийся мне кошмар.

Однажды меня повели в кабинет к доктору. Опустив шторы так, чтобы не проникало солнце, он попросил меня лечь на диван и закрыть глаза.

– Завтра придет твоя мама. Но сначала нам нужно серьезно поговорить. Ты ведь уже взрослый, и я не вижу смысла что-то скрывать от тебя. Помнишь тот день, когда твой отец вернулся из поездки?

– Да. Я пришел из школы раньше, потому что последний урок отменили.

– Все верно. Твоя учительница это подтвердила. Ты увидел машину отца и сразу понял, что он вернулся. Внизу, в прихожей, ты нашел на вешалке кобуру, а в ней отцовский пистолет. Помнишь?

– Нет… Там не было кобуры.

– Я понимаю, тяжело вспоминать то, что доставляет боль. Но если ты хочешь увидеть маму, то надо постараться. Итак, ты вытащил из кобуры пистолет и решил напугать папу. Вы ведь часто шутили с ним, разыгрывали друг друга, да? Ты знал, что наградной пистолет всегда заряжен холостыми…

– Да. Но я не помню…

– Видимо, твой папа услышал, как ты поднимаешься, и тоже решил напугать тебя. Он спрятался за дверью, и когда ты открыл ее, он выскочил на тебя. Так?

– Нет! Все было совсем не так.

– Помнишь, ты закричал от испуга?

– Да, но…

– Ты помнишь свой крик? Отвечай.

– Да.

– От испуга ты случайно нажал на спусковой крючок. Пуля попала прямо в отца. Это была не твоя вина. Ты ведь думал, что там холостые патроны. В любом случае пистолет должен был стоять на предохранителе, и тогда ничего не случилось бы. Но твой папа случайно снял его с предохранителя. Понимаешь?

– Нет.

– Ты убил отца. Случайно. На твой крик прибежала мама. У тебя была такая сильная истерика, что маме пришлось вызвать меня. Я еле смог привести тебя в чувство, но выяснилось, что твоя память блокирует страшные воспоминания того дня. Поэтому ты здесь. Нам нужно восстановить твою память, как бы больно это ни было. Ты должен вспомнить. Пожалуйста, постарайся. Тогда ты сможешь вернуться домой с мамой. Ты хочешь этого?

– Да.

– Хорошо. На сегодня сеанс окончен. Иди к себе.

Мама привезла мои любимые сладости. Я хотел узнать у нее об отце, но доктор ни на минуту не покидал нас. Мама спрашивала, как я себя чувствую, хорошо ли ем и слушаюсь ли врачей, обещала, что теперь будет часто навещать меня. «Но для этого нам нужно еще немножко поработать», – заметил доктор.

После того как мама ушла, доктор сказал, что я вылечусь гораздо быстрее, если буду иногда лежать в «комнате сенсорной депривации».

– Это такая специальная комната, где все твои органы чувств отдыхают. И ты тоже отдыхаешь вместе с ними. Тебе понравится.

Комната сенсорной депривации оказалась маленькой пустой камерой без окон. Пол и стены в ней были покрыты таким мягким материалом, что, лежа на нем, я переставал чувствовать собственный вес. Это было приятно, но потом доктор вышел и выключил свет.

Тогда-то я и начал бояться темноты.

На меня поползли чудовища, похожие на картинки, о которых расспрашивали врачи. Сгустки ужаса – еще темнее, чем сама тьма, – подбирались ко мне, и их шепот был громче моего крика.

Где-то зажегся свет, и ко мне подбежала мама.

– Успокойся, успокойся, маленький мой! Все хорошо, мама с тобой… Ты сейчас успокоишься, и мы поедем домой… Я забираю его!

– Это невозможно, – ответил ей голос доктора. – Да, депривационная поначалу иногда дает такой эффект. Но это быстро проходит. Я уверен в своем методе. Сестра, да сделайте же ему наконец укол! Что вы застыли?

Депривационная стала моим кошмаром. И мама больше не приходила, чтобы спасти меня.

Со временем я уловил связь: окажусь ли я снова в депривационной, зависело от того, насколько четко мне удавалось вспомнить события того дня, когда убили отца. Иногда память как будто подбрасывала подарки – вот я вижу мертвое тело, а вот моя рука сжимает рукоятку пистолета. Я рассказывал об этом доктору, и он хвалил меня за усердную работу, говорил, что я скоро совсем поправлюсь… И меня отводили в мою обычную палату. Но стоило мне опять увидеть картинку – маму с доктором, как меня запирали в депривационной, чтобы «глазки и голова отдохнули». Одной мысли о темноте теперь было достаточно, чтобы подстегнуть мою память и избавить ее от ложных воспоминаний.

И самым радостным в моей жизни стал день, когда я самостоятельно вспомнил, что было написано на отцовском пистолете, который я вытащил тогда из кобуры.

* * *

Я поставил чашку на стол и взглянул на Фарука. В его глазах читался живой интерес, но я не был настроен сейчас удовлетворять чье-то любопытство. Тело перестало слушаться меня, и мне пришлось собрать в кулак всю волю, чтобы встать.

До дома родителей я доехал, чудом избежав нескольких аварий, потому что никак не мог сосредоточиться на дороге. Все воспоминания о счастливом детстве и любящих родителях в один миг оказались ложью, и я чувствовал себя так мерзко, будто меня только что изваляли в собачьем дерьме. Моя мать убила отца. Любовник стал ее мужем, но прежде он еще раз убил отца, стерев его из моей памяти. И такое убийство было в тысячу раз подлее.

Свет в окнах не горел. Значит, гости разъехались. Это к лучшему. Я открыл дверь своим ключом.

Мама, наверное, уже спит, подумал я. Но тот, кого я принимал за отца, любит работать по ночам. Вот и сейчас под дверью его кабинета я заметил полоску света. Подкравшись к двери и уже взявшись за ручку, я замер.

Что я хочу сказать человеку, укравшему у меня память? Что хочу услышать в ответ? Должен ли я обращаться к его совести, которой очевидно нет? Или лучше сразу арестовать и посадить за решетку? Но зачем? Сможет ли судья, ни разу не побывавший в депривационной, вынести справедливый приговор? Существует ли вообще приговор, соответствующий степени его вины?

Так и не решив, о чем говорить, я нажал на ручку и открыл дверь. В неярком желтом свете настольной лампы едва различим был его профиль. Он спал, откинувшись на спинку кресла и положив руки на подлокотники. Я тихо подошел к нему. На столе среди бумаг лежал тот самый пистолет отца, и снова я вспомнил надпись на нем: «Арслану Джемалю за мужество, проявленное при выполнении воинского долга».

Зачем-то взяв его в руку, я заглянул в лицо моего врага и только тогда заметил аккуратное пулевое отверстие прямо по центру лба. За спиной раздался голос матери:

– Тебе не стоило приезжать сегодня, сынок. Видишь, я справилась сама.

После допроса маму увезли. Следователь, робея передо мной, объяснил:

– Господин Джемаль, простите, но ваша мать в неадекватном состоянии. Ее пришлось госпитализировать в психиатрическую клинику.

Я немедленно выехал туда. Дежурный врач встретил меня в приемной.

– Доктор, я могу увидеть ее сейчас?

– Нет. Она крайне возбуждена. Мы только что вкололи сильное успокоительное, но ваше появление может снова вывести ее из равно- весия.

– Я ненадолго. Мне нужно просто увидеть ее. Пожалуйста.

– Пять минут. Не больше. Пойдемте.

Мама, уже в больничном халате, сидела, опустив плечи. Лицо ее было будто застывшая маска и ничего не выражало. Я тихо позвал ее, но она не ответила. Тогда я сел рядом на кровать и взял ее за руку. Мама не шелохнулась. Я не был уверен, узнаёт ли она меня и понимает ли что-то вообще, но тут она заговорила:

– Это я убила твоего отца.

– Я знаю, мама, знаю.

– Я не могла больше так жить. Каждый раз, когда он бил меня, я думала, что это конец. Но он останавливался. Он позволял мне, как суке, зализать свои раны, и все повторялось…

– Мама, не думай об этом. Сейчас не надо…

– Нет! Я хочу хоть раз в жизни выговориться и похоронить это здесь, с тобой. Прошу, не перебивай меня.

Мне было семнадцать, когда мы познакомились. Он был похож на итальянского киноактера… Я влюбилась с первого взгляда и не верила, что такой красавчик когда-нибудь хотя бы взглянет в мою сторону… Но уже через две недели он пришел к отцу просить моей руки. Папа растерялся. Втолковывал, что я еще слишком молода, и умолял подождать хотя бы год.

Арслан уверял его в своей любви ко мне, говорил красноречиво и убедительно: «В хорошие руки дочь отдаете, не бойтесь!..» Но отец был непреклонен. Нет-нет, отвечал он. Тогда я зарыдала, бросилась на колени перед отцом и не вставала, пока он не сдался.

И не было в Стамбуле в тот день девушки счастливее меня.

Но после свадьбы все изменилось. Твой отец едва замечал меня, ссылаясь на занятость и усталость. Он так редко обращал на меня внимание, что через два года семья начала подозревать меня в бесплодии… И только на третий год я забеременела. С тех пор Арслан вовсе перестал спать со мной.

Я надеялась, что приобрету расположение мужа, родив ему ребенка. И действительно, на короткое время сразу после родов он стал ласков со мной, обнимал и целовал меня беспрестанно, и я не могла дождаться, когда положенные дни очищения пройдут. Ведь твое рождение пробудило во мне женское начало. Я уже не просто сожалела об отсутствии близости с мужем, но мучительно нуждалась в этом, страстно желала его плоти всей исполнившейся природой жены и матери. И в ожидании грядущего единения с мужем мое молоко стало таким сладким, что пчелы слетались на его запах, стоило мне приложить тебя к соскам.

Но прошел месяц. Потом другой. И твой отец снова отдалился от меня. Вся его нежность и любовь была для тебя. Мне же не доставалось ни крошки.

Я искала причину в себе – по сотне раз в день, поднимая руки, проверяла, не пахнет ли от меня дурно; была трепетна и покорна, как рабыня в гареме; каждый вечер в ожидании мужа натирала себя розовой водой и духами, завивала волосы и красила глаза, надеясь соблазнить его. Но тщетно.

Тогда я решила, что все дело в женщине. И вместо того, чтобы смириться с этим, как смиряются все, отважилась на разговор.

– С чего ты взяла, что у меня кто-то есть? – грубо ответил твой отец на мои упреки.

– А как еще объяснить то, что ты избегаешь меня со дня свадьбы? Ты не спишь со мной, значит, тебе хватает кого-то другого!

– Заткнись! – И он ударил меня по лицу.

– Что ты делаешь?!

– То, что давно должен был сделать! Учу тебя манерам! – Он толкнул меня на пол и пнул между ног так сильно, что все внутренности сжались от боли.

– Запомни, если скажешь кому-то хоть слово, хоть заикнешься о своих дурных подозрениях, я убью тебя!

В тот раз он бил меня сосредоточенно и зло, будто давно мечтал об этом, и лишь сейчас представился случай и повод. Но впредь поводы ему были не нужны. Он избивал меня просто потому, что я существовала в его мире. После того первого случая он старался не оставлять следов, а те синяки, что все-таки появлялись, я прятала от людей сама… Поверь, его возвращениям из поездок радовался только ты.

Однако и тогда я продолжала винить себя. Не понимала, чем не угодила мужу, и пыталась всеми силами загладить несуществующую вину. Пока не узнала правду.

У него был друг. Понимаешь? Друг, из-за которого он пренебрегал мною!

Я обнял мать и прошептал:

– Мама, прошу, не мучай себя воспоминаниями! Тебя никто не обвинит в его смерти… Но объясни, зачем ты убила того, второго?

– Кого?

– Того доктора, который притворялся моим отцом…

Мама отшатнулась и посмотрела на меня с тревогой.

– Сынок, мне пора домой…

– Тебе нельзя! Тебя не выпустят отсюда, мама! Подожди… Успокойся. Сейчас тебе сделают укольчик, и все будет хорошо…

Я вдруг заметил, что ее больничный халат исчез, и теперь на ней обыкновенное платье. Зато сам я оказался почему-то в пижаме.

– Когда ты успела переодеться?!

– О чем ты?

– Эй, доктор! – крикнул я. – Сестра! Кто-нибудь! Маме плохо. Подойдите же, черт вас возьми!

В палату вбежали два каких-то мордоворота, а за ними доктор, встречавший меня, и медсестра со шприцем наготове. Мордовороты почему-то бросились сразу на меня, а мама испуганно встала за доктором. Отбиваясь от тех двоих, я слышал, как врач сердито выговаривал маме:

– Я предупреждал уже – ваши посещения плохо влияют на него! У вашего сына несколько месяцев не было приступов!

– Что же теперь, я не могу видеть сына хотя бы раз в год?!

Меня все-таки скрутили и уложили на кровать. Пока медсестра закатывала рукав пижамы и вкалывала иглу в вену, я кричал:

– Доктор, не верьте ей! Она убила уже двух человек! И хочет обмануть вас! Позвоните в полицию! Пожалуйста! Следователь ведет ее дело! Доктор!..

Укол, как всегда, подействовал почти мгновенно. Спокойное тепло разлилось по моему телу, и я уснул.

Очнулся, как мне сначала показалось, в депривационной. Но вскоре посветлело окно, и я понял, что нахожусь в обычной палате. В голове стояла гулкая тишина, и любая мысль затихала там, не успев сформироваться.

Отчетливо я помнил только слова врача, сказанные моей матери, и ее ответ. Раз в год? Несколько месяцев не было приступов? Что это значит? Память постепенно возвращала воспоминания, но не давала никаких подсказок относительно загадочного диалога. И я принялся разматывать время вспять – петля за петлей, уходя все дальше в прошлое, пока не оказался опять собой десятилетним, лежащим в темной палате, полной чудовищ. Я сам себе придумывал другую жизнь, отгоняя темноту. Я сам сделал того доктора своим отцом. И его же мертвое тело я нашел сегодня в кабинете.

Неужели я провел здесь тридцать лет, погруженный в свои фантазии длиною с целую человеческую жизнь? Неужели все воспоминания до сегодняшнего дня были одним ярким сном?

Я поднял руки, проверяя, не связаны ли они. В предрассветном свете руки казались почти черными, но я разглядел шрам – порезался на тренировке в академии. Вмятина на ногте – прищемил в машине года два назад.

Но как тогда я оказался сейчас здесь? Моя мать это подстроила, чтобы во второй раз избежать ответственности за убийство? Нет-нет, она не смогла бы так все организовать. Если только ей не помогал кто-то… Если только… Если только это не заговор.

О заговоре в нашей организации я давно подозревал, но до сих пор не мог обнаружить ни одного факта. Ничто, кроме моего чутья и инстинктов, не подтверждало наличия заговора. И я уже готов был списать все подозрения на расшатанные нервы…

Но теперь, кажется, у меня в руках появилась ниточка… Меня хотят устранить именно сегодня, чтобы я не мог руководить охраной в аэропорту. Надо выбираться отсюда как можно скорее.

Я встал, превозмогая слабость и тошноту. Выглянул в коридор. Охраны у моей палаты не было. Только в конце коридора, у выхода, дремал на стуле охранник. Я подкрался к нему и ударил ребром ладони ниже затылка. Охранник дернулся и свалился на пол без сознания. Сноровка, с которой я нанес удар, подтвердила реальность моих воспоминаний о еженедельных занятиях в спортзале.

Я стащил с охранника форму и переоделся. В кармане нашел телефон. Он показывал семь утра. Значит, я пролежал в отключке почти девять часов. Выйдя на улицу, я вызвал такси все с того же телефона. Когда водитель спросил, куда едем, я задумался. До конца сомнения в собственной личности не покинули меня. Не проще ли разрешить их разом, явившись в аэропорт? Если там меня узнают, значит, все в порядке. Бежевая униформа охранника отдаленно напоминала летнюю полевую форму, поэтому я решил не тратить время на заезд домой.

В кабинет вошел в разгар совещания, которое проводил мой заместитель. Если кто и удивился моему появлению, то это он. Остальные сохраняли профессиональное спокойствие.

Я рассеянно выслушал доклады. Мысли были заняты другим – я пытался определить, кто может быть причастен к заговору. Заметив, что все замолчали и уставились на меня, я кое-как закончил собрание и распустил подчиненных по местам. В кабинете остался только заместитель.

– Шеф, с вами все в порядке?

– А что случилось? – спросил я как можно равнодушнее.

– Вы вчера глотнули кофе и отключились на несколько часов. Да и сейчас выглядите так, будто сбежали из больницы. Может, вам стоит отдохнуть?

Этот заместитель… Он давно хочет подсидеть меня, но раньше вел себя осторожно и почтительно. Теперь же откровенно пытается избавиться от меня в самый ответственный момент. Вот он-то наверняка участвует в заговоре. Его необходимо нейтрализовать.

– Если вдруг мне понадобится отдых, вы узнаете об этом первым, – ответил я, пристально глядя прямо ему в глаза. – А сейчас я, кажется, попросил всех вернуться к своим обязанностям. Вас лично я назначаю на охрану женского туалета.

– Но, шеф… Я координирую работу снайперской группы в зале встречи.

– Поступили данные о возможных эксцессах в районе женского туалета. Вы нужны там. А снайперской группой с этого момента занимается другой офицер.

– Кто? И не поздно ли менять зоны ответственности за два часа до начала операции?

– Мне казалось, что офицер с вашим опытом должен уметь ориентироваться в меняющейся оперативной обстановке. Что-то не так?

– Никак нет.

– Приступайте.

Избавившись от заместителя, я вызвал командира группы снайперов.

– Снайперов полным составом немедленно перевести в грузовой терминал.

– Есть. Разрешите оставить хотя бы по одному бойцу с каждой стороны балконов в зале встречи?

– Нет. Боюсь, что в грузовом терминале каждый снайпер будет на счету. Выполняйте.

– Есть!

У меня оставалось еще немного времени. Я перебирал в уме членов организации, к которым можно обратиться за помощью, но по всему выходило, что сегодня надо рассчитывать только на себя, – слишком велик риск. Если в заговоре участвует даже мой заместитель, то кому довериться?

Надо идти. Из комплектов запасной формы я выбрал не парадный мундир, положенный по протоколу, а самый удобный и простой вариант летней тренировочной формы. В ней я был похож на простого честного служаку в чине не выше суперинтендантского.

По дороге к залу встречи официальных делегаций я отыскал начальника службы охраны аэропорта.

– Возьмите основную и первую резервную группы охраны и направляйтесь на парковку. Распределитесь там и следите за ситуацией. Под мое командование в зал передайте вторую резервную группу.

– Есть!

Я постарался максимально усложнить задачу заговорщикам, спутав их планы. В остальном надежда только на мое чутье и опыт. Но теперь я, по крайней мере, могу не рыскать взглядом по балконам, заполненным снайперами, и сосредоточить внимание на охране первых лиц непосредственно в самом зале.

Ко мне подбежал какой-то очкарик из офиса президента.

– Господин Джемаль, почему я не вижу никого из привычной охраны? Где снайперы?

– Качество моей работы оценивается не по тому, замечают ли ее подобные олухи. Если вы не видите охрану, это не означает, что ее нет. Каждый находящийся в аэропорту может быть агентом охраны. Вы поняли? Каждый!

– Сумасшедший, – бросил он, отойдя от меня на безопасное расстояние.

Вот и еще один заговорщик проявил себя, подумал я.

В зале я смешался с толпой охранников и занял удобную позицию – достаточно близко к кофейне и вместе с тем чуть в стороне, – чтобы наблюдать за всем происходящим вокруг. На минуту схлынули и вновь появились репортеры. Наконец из стеклянных дверей показались гости. Одновременно из бокового помещения к ним навстречу пошел президент. Скользя взглядом по залу, я действовал, как учили меня и как я сам наставлял новичков, – пропускал всё обычное и концентрировался на любой мелочи, выбивающейся из общей картины.

Все шло спокойно, пока я не увидел красную точку прицела за спиной Фарука. Она появилась, но тут же исчезла. Следом раздался треск, и с антресоли на витрину кофейни упала фанерная табличка. Щелкали вспышки фотоаппаратов, направленных на табличку. Я проследил вектор, по которому мог идти луч, отметая в толпе подозреваемых одного за другим. Боковым зрением заметил, как один из гостей неловко уронил чашку с кофе. Снова вспышки. И тут я наткнулся на нечто действительно подозрительное. Парень в сувенирном магазине напротив. Он был единственным, кто не смотрел сейчас на разбитую чашку и на Фарука. Его взгляд был направлен чуть в сторону, туда, где снова появилась красная точка.

Дальше тело действовало само. Я прыгнул вперед, перерезая телом отрезок, соединяющий парня с кофейней. Уже в полете я выхватил из кобуры пистолет.

Я знаю, что он бесполезен. Ведь на нем написано «Арслану Джемалю за мужество, проявленное при выполнении воинского долга», а отец никогда не заряжал наградной пистолет боевыми патронами. Но другого оружия, способного остановить чудовищ, ползущих из темноты депривационной камеры, у меня нет. И я стреляю по ним наугад, по-настоящему боясь только одного.

Пробуждения.

Примечания

1

Имеется в виду ультрарадикальное националистическое движение «Бозкурт» («Серые волки»). (Здесь и далее – примеч. переводчика.)

2

Одним из важнейших социальных институтов в религиозном течении алевизм является изгнание из общины, или дюшкюнлюк (тур. düþkünlük). Согласно алевитским обычаям, алевиты, которые отдали свою дочь замуж за суннита или, наоборот, приняли в свою семью девушку-суннитку, объявляются «падшими» (тур. düþkün). С такими людьми прекращают общение, их изгоняют из алевитской общины.

3

В декабре 1978 года в Кахраманмараше произошла массовая резня, известная как резня в Мараше, в ходе которой турецкими националистами было убито более ста алевитов.

4

Матильда Манукян (1914–2001) – богатейшая женщина Турции, содержала несколько десятков легальных борделей в Стамбуле.

5

Слово «агач» (устар.) в тюркских языках означает «порубежный столб».

6

Имеется в виду «Эргенекон» (тур. Ergenekon) – тайная ультранационалистическая организация, известная с 2000-х го- дов и обвиняемая правящей партией в попытке госпереворота в Турции. Ее членами являются некоторые высокопоставленные руководители внутри вооруженных сил и органов безопасности.

Content

Даниэль Бергер
Кофе с перцем

Кофе и перец

Кровь и кофе

История господина Халиля

Перец и кофе

Кровь и перец

История любви Анаит и Бюзанда

Перец и кофе (продолжение)

Перец и кровь

Кофе и кровь

Примечания