Даниил Хармс

Из дома вышел человек…

© Д. И. Хармс (наследники), 2024

© В. Н. Сажин, составление, примечания, 2024

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

I

Очень страшная история

1

Иван Иваныч Самовар

Иван Иваныч Самовар

Был пузатый самовар,

Трехведерный самовар.

В нем качался кипяток,

Пыхал паром кипяток,

Разъяренный кипяток;

Лился в чашку через кран,

Через дырку прямо в кран,

Прямо в чашку через кран.

Утром рано подошел,

К самовару подошел,

Дядя Петя подошел.

Дядя Петя говорит:

«Дай-ка выпью, говорит,

Выпью чаю», говорит.

К самовару подошла,

Тетя Катя подошла,

Со стаканом подошла.

Тетя Катя говорит:

«Я конечно, говорит,

Выпью тоже», говорит.

Он зевнул и говорит:

«Выпить разве, говорит,

Чаю разве», говорит.

Вот и бабушка пришла,

Очень старая пришла,

Даже с палочкой пришла.

И подумав говорит:

«Что-ли выпить, говорит,

Что-ли чаю», говорит.

Вдруг девченка прибежала,

К самовару прибежала —

Это внучка прибежала.

«Наливайте! – говорит,

Чашку чаю, говорит,

Мне послаще», говорит.

Тут и Жучка прибежала,

С кошкой Муркой прибежала,

К самовару прибежала,

Чтоб им дали с молоком,

Кипяточку с молоком,

С кипяченым молоком.

Вдруг Сережа приходил,

Всех он позже приходил.

Неумытый приходил.

«Подавайте! – говорит,

Чашку чая, говорит,

Мне побольше», говорит.

Наклоняли, наклоняли,

Наклоняли самовар,

Но оттуда выбивался

Только пар, пар, пар.

Наклоняли самовар

Будто шкап, шкап, шкап,

Но оттуда выходило

Только кап, кап, кап.

Самовар Иван Иваныч!

На столе Иван Иваныч!

Золотой Иван Иваныч!

Кипяточку не дает,

Опоздавшим не дает,

Лежебокам не дает.

ВСЁ

Д. Хармс,

1927

2

Иван Топорышкин

Иван Топорышкин пошел на охоту,

с ним пудель пошел, перепрыгнув забор,

Иван, как бревно провалился в болото,

а пудель в реке утонул, как топор.

Иван Топорышкин пошел на охоту,

с ним пудель вприпрыжку пошел, как топор.

Иван повалился бревном на болото,

а пудель в реке перепрыгнул забор.

Иван Топорышкин пошел на охоту,

с ним пудель в реке провалился в забор.

Иван как бревно перепрыгнул болото,

а пудель вприпрыжку попал на топор.

Даниил Хармс,

1928

3

Почему

ПОЧЕМУ:

Повар и три поварёнка,

повар и три поварёнка,

повар и три поварёнка

выскочили во двор?

ПОЧЕМУ:

Свинья и три поросёнка,

свинья и три поросёнка,

свинья и три поросёнка

спрятались под забор?

ПОЧЕМУ:

Режет повар свинью,

поварёнок – поросёнка,

поварёнок – поросёнка,

поварёнок – поросёнка?

Почему, да почему?

– Чтобы сделать ветчину.

Д. Хармс

1928

4

Уж я бегал бегал бегал

и устал

Сел на тумбочку, а бегать

перестал

вижу по небу летит

галка,

а потом ещё летит

галка,

а потом ещё летит

галка,

а потом ещё летит

галка

Почему я не летаю?

Ах как жалко!

Надоело мне сидеть

Захотелось полететь

Разбежался я подпрыгнул

Крикнул Эй!

Ногами дрыгнул.

Давай ручками махать

Давай прыгать и скакать.

меня сокол охраняет

сзади ветер подгоняет

снизу реки и леса

сверху тучи-небеса.

Надоело мне летать

Захотелось погулять

топ

топ

топ

топ

Захотелось погулять.

Я по садику гуляю

я цветочки собираю

я на яблыню влезаю

в небо яблоки бросаю

в небо яблоки бросаю

на удачу на авось

прямо в небо попадаю

прямо в облако насквозь.

Надоело мне бросаться

Захотелось покупаться

буль

буль

буль

буль

Захотелось покупаться.

Посмотрите

Посмотрите

как плыву я под водой

как я дрыгаю ногами,

помогаю головой.

Народ кричит с берега:

Рыбы рыбы рыбы рыбы

рыбы жители воды

эти рыбы

даже рыбы

хуже плавают чем ты!

Я говорю:

Надоело мне купаться

плавать в маленькой реке

лучше прыгать, кувыркаться

и валяться на песке.

мне купаться надоело

я на берег и бегом

и направо и налево

бегал прямо и кругом

Уж я бегал бегал бегал

и устал

сел на тумбочку, а бегать

перестал

и т. д.

Даниил Хармс

1929 май 17

5

О том, как папа застрелил мне хорька

Как-то вечером домой

Возвращался папа мой.

Возвращался папа мой

Поздно по полю домой.

Папа смотрит и глядит —

На земле хорёк сидит.

На земле хорёк сидит

И на папу не глядит.

Папа думает: «Хорёк —

Замечательный зверёк.

Замечательный зверёк,

Если только он хорёк».

А хорёк сидел, сидел

И на папу поглядел.

И на папу поглядел

И уж больше не сидел.

Папа сразу побежал,

Он винтовку заряжал,

Очень быстро заряжал,

Чтоб хорёк не убежал.

А хорёк бежит к реке,

От кустов невдалеке,

А за ним невдалеке

Мчится папа к той реке.

Папа сердится, кричит

И патронами бренчит,

И винтовочкой бренчит,

– Подожди меня! – кричит,

А хорёк, поднявши хвост,

Удирает через мост.

Мчится с визгом через мост,

К небесам поднявши хвост.

Папа щелкает курком,

Да с пригорка кувырком

Полетел он кувырком

И – в погоню за хорьком.

А ружьё в его руках

Загремело – тарарах!

Как ударит – тарарах!

Так и прыгнуло в руках.

Папа в сторону бежит,

А хорёк уже лежит.

На земле хорёк лежит

И от папы не бежит.

Тут скорее папа мой

Потащил хорька домой.

И принес его домой,

Взяв за лапку, папа мой.

Я был рад, в ладоши бил,

Из хорька себе набил

Стружкой чучело набил,

И опять в ладоши бил.

Вот перед вами мой хорёк

На странице поперёк.

Нарисован поперёк

Перед вами мой хорёк.

Даниил Хармс,

1929

6

Га-ра-рар!

Бегал Петька по дороге,

по дороге,

по панели,

бегал Петька

по панели

и кричал он:

– Га-ра-рар!

Я теперь уже не Петька,

разойдитесь,

разойдитесь!

Я теперь уже не Петька,

я теперь автомобиль.

А за Петькой бегал Васька

по дороге,

по панели,

бегал Васька

по панели

и кричал он:

– Ду-ду-ду!

Я теперь уже не Васька,

сторонитесь!

сторонитесь!

Я теперь уже не Васька,

я почтовый пароход.

А за Васькой бегал Мишка

по дороге,

по панели,

бегал Мишка

по панели

и кричал он:

– Жу-жу-жу!

Я теперь уже не Мишка,

берегитесь!

берегитесь!

Я теперь уже не Мишка,

Я советский самолёт.

Шла корова по дороге,

по дороге,

по панели,

шла корова

по панели

и мычала:

– Му-му-му!

Настоящая корова,

с настоящими

рогами,

шла навстречу по дороге,

всю дорогу заняла.

– Эй, корова,

ты, корова,

не ходи сюда, корова,

не ходи ты по дороге,

не ходи ты по пути.

– Берегитесь! – крикнул Мишка,

– Сторонитесь! – крикнул Васька,

– Разойдитесь! – крикнул Петька

и корова отошла.

Добежали,

добежали

до скамейки

у ворот

пароход

с автомобилем

и советский

самолёт,

самолёт

с автомобилем

и почтовый

пароход.

Петька прыгнул на скамейку,

Васька прыгнул на скамейку,

Мишка прыгнул на скамейку,

на скамейку у ворот.

– Я приехал! – крикнул Петька.

– Стал на якорь! – крикнул Васька.

– Сел на землю! – крякнул Мишка,

и уселись отдохнуть.

Посидели,

посидели

на скамейке

у ворот

самолёт

с автомобилем

и почтовый

пароход,

пароход

с автомобилем

и советский

самолёт.

– Кроем дальше! – крикнул Петька.

– Поплывем! – ответил Васька,

– Полетим! – воскликнул Мишка,

и поехали опять.

И поехали, помчались

по дороге,

по панели,

только прыгали, скакали

и кричали:

– Жу-жу-жу!

Только прыгали, скакали

по дороге,

по панели,

только пятками сверкали

и кричали:

– Ду-ду-ду!

Только пятками сверкали

по дороге,

по панели,

только шапками кидали

и кричали:

– Га-ра-рар!

ВСЁ

Даниил Хармс

7–16 октября 1929

7

Прочирикал чиж чижу

ты летишь, а я лежу

ты клюёшь, я не клюю

ты поёшь, я не пою

ты живёшь в лесу на ёлке

я живу на книжной полке

Ты простой и глупый чижик

Я журнал, двенадцать книжек.

Иллюстрация Б. Антоновского к рассказу «Путешествие Ежа». Ёж. 1929. № 10. Среди персонажей иллюстрации узнается шаржированный образ Д. Хармса.

8

Миллион

Шёл по улице отряд,

Сорок мальчиков подряд:

раз, два,

три, четыре,

и четырежды четыре,

и четыре на четыре,

и еще потом четыре.

В переулке шёл отряд:

Сорок девочек подряд.

Раз, два,

три, четыре,

и четырежды четыре,

и четыре на четыре,

и еще потом четыре.

Да как встретилися вдруг

стало восемьдесят вдруг!

Раз, два,

три, четыре,

и четыре

на четыре,

на четырнадцать

четыре,

и потом еще четыре.

А на площадь повернули,

а на площади стоит

не компания,

не рота,

не толпа,

не батальон,

и не сорок,

и не сотня,

а почти что миллион!

Раз, два, три, четыре,

и четырежды

четыре,

сто четыре

на четыре,

полтораста

на четыре,

двести тысяч

на четыре

и потом еще четыре!

ВСЁ.

Даниил Хармс

29 июня 1930 года

9

Врун

Вы знаете?

Вы знаете?

Вы знаете?

Вы знаете?

Ну конечно, знаете!

Ясно, что вы знаете!

Несомненно,

Несомненно,

Несомненно знаете!

Нет! нет! нет! нет!

Мы не знаем ничего,

Не слыхали ничего,

Не слыхали, не видали

И не знаем

Ничего!

А вы знаете, что у?

А вы знаете, что па?

А вы знаете, что пы?

Что у папы моего

Было сорок сыновей.

Было сорок здоровенных

И не двадцать

И не тридцать,

Ровно сорок сыновей!

Ну! ну! ну! ну!

Врешь! врешь! врешь! врешь!

Еще двадцать,

Еще тридцать,

Ну еще туда-сюда,

А уж сорок,

Ровно сорок —

Это просто ерунда!

А вы знаете, что со?

А вы знаете, что ба?

А вы знаете, что ки?

Что собаки-пустолайки

Научилися летать?

Научились, точно птицы,

(Не как звери,

Не как рыбы)

Точно ястребы летать!

Ну! Ну! Ну! Ну!

Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!

Ну, как звери,

Ну, как рыбы,

Ну еще туда-сюда,

А как ястребы,

Как птицы,

Это просто ерунда!

А вы знаете, что на?

А вы знаете, что не?

А вы знаете, что бе?

Что на небе

Вместо солнца

Скоро будет колесо?

Скоро будет золотое,

(Не тарелка,

Не лепешка),

А большое колесо!

Ну! Ну! Ну! Ну!

Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!

Ну, тарелка,

Ну, лепешка,

Ну, еще туда-сюда,

А уж если колесо —

Это просто ерунда!

А вы знаете, что под?

А вы знаете, что мо?

А вы знаете, что рем?

Что под морем-океаном

Часовой стоит с ружьем?

Часовой стоит под морем

(Не с дубиной,

Не с метелкой),

А с заряженным ружьем!

Ну! Ну! Ну! Ну!

Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!

Ну, с дубиной,

Ну, с метелкой,

Ну, еще туда-сюда,

А с заряженным ружьем —

Это просто ерунда!

А вы знаете, что до?

А вы знаете, что но?

А вы знаете, что са?

Что до носа

Ни руками,

Ни ногами

Не достать,

Что до носа

Ни руками,

Ни ногами

Не доехать,

Не допрыгать,

Что до носа

Не достать!

Ну! Ну! Ну! Ну!

Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!

Ну, доехать,

Ну, допрыгать,

Ну, еще туда-сюда,

А достать его руками —

Это —

Просто

Ерунда!

Даниил Хармс

1930

10

Ночь

Дремлет сокол. Дремлют пташки.

Дремлют козы и барашки,

А в траве в различных позах

Спят различные букашки.

Дремлет мостик над водой,

Дремлет кустик молодой.

Пятаков Борис Петрович

Дремлет кверху бородой.

〈1931〉

11

Крысаков и две собачки

〈1〉

Любитель маленьких щенков

Иван Иваныч Крысаков.

Он каждый вечер ровно в пять

Идет на улицу гулять.

– Погасла трубка. Не беда.

Ее зажжем мы без труда.

В кармане книжка и пакет,

И только спичек нет как нет.

– Иван Иваныч, погляди —

Табак и спички позади.

– Друзья мои, я очень рад,

Вот вам в награду мармелад.

Иван Иваныч Крысаков

Берет за пазуху щенков,

Приносит их к себе домой

И ставит на пол пред собой.

– Отныне, милые друзья,

Вы заживете у меня.

– Но, чур, не прыгать, не скакать,

Когда я буду рисовать.

Иван Иваныч вдруг зевнул,

В кровать зарылся и заснул,

И двое маленьких щенят

В ногах хозяина храпят.

〈2〉

Иван Иваныч Крысаков

Проснулся весел и здоров.

Мольберт подвинул, и чуть свет

Рисует тетушкин портрет,

А два приятеля в углу

Кончают завтрак на полу.

Но из-за кости мозговой

Вдруг начинают страшный бой.

Уже вцепился в Бома Бим,

Как вихрь он бросился за ним.

И от него несчастный Бом

Визжа спасается бегом.

– Держи его!

Прыжок, другой…

– Иван Иваныч, что с тобой?

– Куда девался твой портрет?

Увы, на шею он надет.

И горько плачут две собаки:

Вот до чего доводят драки.

1935

12

Жил-был музыкант Амадей Фарадон,

Амадей Николай Фарадон.

Когда он на флейте играл

тю-лю-лю,

лягушки плясали

Турлим

тю-лю-лю,

Турлим

тю-лю-лю,

Турлим!

Когда он играл на трубе

Ту-ру-ру,

собаки плясали

Фарлай

ту-ру-ру,

Фарлай

ту-ру-ру,

Фарлай!

Когда он на цитре играл

динь ди ринь,

циплята плясали

Тундрун

динь ди ринь,

Тундрун

динь ди ринь,

Тундрун!

Когда Николай Амадей Фарадон

Играл на литаврах

дун дун

дири дон,

Коровы плясали

Дун дун

Дири дон,

Дун дун

Дири дон,

Дун дун.

〈Ноябрь 1935〉

13

Что это значит?

У трамвайной остановки

Я задумчиво стоял.

У трамвайной остановки

Я трамвая поджидал.

Вдруг смотрю,

Смотрю – и вижу:

Храбрый Шульц бежит рыча,

А за ним

Все ближе, ближе

Мчится Якли хохоча.

Скачет Марли,

Скачет Ергли

В полосатом колпаке,

Скачет Михель,

Ганс

И Вейтли

С толстой палкою в руке.

Боб, соломинка и уголь

Мчатся быстро впопыхах.

Серый волк бежит угрюмо

С Красной Шапочкой в зубах.

А за ним

Быстрее лани

В шляпе с лентой и пером,

В темно-бархатном кафтане

Гулливер бежит бегом.

А за ним

Руками машут

И бегут,

Смотрите, —

Вон,

Ваня Мохов

С Умной Машей,

А за Машей

Скачет слон.

А за ними

По дороге

Мчится с криками народ.

Я стою, расставив ноги,

Широко разинув рот.

Это что, скажите, значит?

Объясните,

Отчего

Все бегут, летят и скачут —

Почему

И для чего?

– Все бегут, летят и скачут, —

Отвечает мне народ, —

Потому что

Это значит:

Наступает Новый год.

Потому что

Это значит —

Новый год уже настал:

Значит, все бегут и скачут

Подписаться на журнал.

Тут и я калоши скинул,

От волненья задрожал,

Шапку на уши надвинул

И за ними побежал.

1935

14

Мы забрались в траву и оттуда кричим:

Астроном! Астроном! Астроном!

Он стоит на крыльце с телескопом в руках,

С телескопом в руках на крыльце.

И глядит с удивленьем вперёд и назад,

И глядит с удивленьем вперёд и назад,

И глядит с удивленьем вперёд.

Мы кричим: посмотри! Мы кричим: посмотри!

Посмотри, астроном, в телескоп!

Он обводит глазами таинственный сад,

Телескоп за подставку берет

И глядит с удивленьем вперёд и назад

И глядит с удивленьем вперёд и назад

И глядит с удивленьем вперёд.

1936

15

Тигр на улице

Я долго думал, откуда на улице взялся тигр.

Думал-думал,

Думал-думал,

Думал-думал,

Думал-думал,

В это время ветер дунул,

И я забыл, о чем я думал.

Так я и не знаю, откуда на улице взялся тигр.

Карл Иванович Шустерлинг〈1936〉

16

Из дома вышел человек

Песенка

Из дома вышел человек

С дубинкой и мешком,

И в дальний путь,

И в дальний путь

Отправился пешком.

Он шел все прямо и вперед

И все вперед глядел.

Ни спал, ни пил,

Ни пил, ни спал,

Ни спал, ни пил, ни ел.

И вот однажды на заре

Вошел он в темный лес

И с той поры,

И с той поры,

И с той поры исчез.

Но если как-нибудь его

Случится встретить вам,

Тогда скорей,

Тогда скорей,

Скорей скажите нам.

Д. Хармс

1937

17

Кошки

Однажды по дорожке

Я шел к себе домой;

Смотрю и вижу: кошки

Сидят ко мне спиной.

Я крикнул: «Эй, вы, кошки!

Пойдемте-ка со мной,

Пойдемте по дорожке,

Пойдемте-ка домой.

Скорей пойдемте, кошки,

А я вам на обед

Из лука и картошки

Устрою винегрет».

– Ах, нет! – сказали кошки.

Останемся мы тут! —

Уселись на дорожке

И дальше не идут.

Д. Хармс

1937

18

«Очень страшная история»

Доедая с маслом булку,

Братья шли по переулку.

Вдруг на них из закоулка

Пес большой залаял гулко.

Сказал младший: «Вот напасть,

Хочет он на нас напасть.

Чтоб в беду нам не попасть,

Псу мы бросим булку в пасть».

Все окончилось прекрасно.

Братьям сразу стало ясно,

Что на каждую прогулку

Надо брать с собою… булку.

1938

19

Я самый храбрый

Я сказал, поднявши лапу:

Ну-ка, прыгнем через папу.

В это время папа сел —

Я и прыгнуть не поспел.

Я немного разбежался,

В это время папа встал.

Тут я прыгнуть отказался,

Потому что я устал.

Д. Хармс

1938

20

Удивительная кошка

Несчастная кошка порезала лапу,

Сидит и ни шагу не может ступить.

Скорей, чтобы вылечить кошкину лапу,

Воздушные шарики надо купить!

И сразу столпился народ на дороге,

Шумит, и кричит, и на кошку глядит.

А кошка отчасти идет по дороге,

Отчасти по воздуху плавно летит!

Д. Хармс

1938

21

В гостях

Придумай сказку

Мышь меня на чашку чая

Пригласила в новый дом.

Долго в дом войти не мог я,

Все же влез в него с трудом.

А теперь вы мне скажите:

Почему и отчего

Нет ни дома, и ни чая,

Нет буквально ничего!

Даниил Хармс

1938

22

Бульдог и таксик

Над косточкой сидит бульдог,

Привязанный к столбу.

Подходит таксик маленький,

С морщинками на лбу.

«Послушайте, бульдог, бульдог! —

Сказал незваный гость, —

Позвольте мне, бульдог, бульдог,

Докушать эту кость».

Рычит бульдог на таксика:

«Не дам вам ничего!» —

Бежит бульдог за таксиком,

А таксик от него.

Бегут они вокруг столба.

Как лев, бульдог рычит.

И цепь стучит вокруг столба,

Вокруг столба стучит.

Теперь бульдогу косточку

Не взять уже никак.

А таксик, взявши косточку,

Сказал бульдогу так:

«Пора мне на свидание,

Уж восемь без пяти.

Как поздно! До свидания!

Сидите на цепи!»

Д. Хармс

1939

23

Веселый скрипач

Проходит Володя

И тихо хохочет.

Володя проходит

И грабли волочит.

Потом достает

Из кармана калач,

И две собачонки

Проносятся вскачь.

И пристально смотрит

Скрипач на песок,

И к скрипке привычно

Склоняет висок.

И думают люди:

«Вот это игра!

Мы слушать готовы

Всю ночь до утра!»

Даниил Хармс

1939

24

На этой странице

Странные птицы

Странно летают!

А тут:

Странные люди

Стоят очень странно,

И странные пальмы растут.

И странное солнце

Блестит над страною

И странная светит луна

Но мы улыбнемся

И скажем с тобою:

Бумажная это страна.

25

Что это было?

Я шел зимою вдоль болота

В галошах,

В шляпе

И в очках.

Вдруг по реке пронесся кто-то

На металлических

Крючках.

Я побежал скорее к речке,

А он бегом пустился в лес,

К ногам приделал две дощечки,

Присел,

Подпрыгнул

И исчез.

И долго я стоял у речки

И долго думал, сняв очки:

«Какие странные

Дощечки

И непонятные

Крючки!»

Даниил Хармс

〈1940〉

26

Искала старушка букашек в цветах

И ловко ловила букашек сачком.

Но крепко держала старушка в руках

Лекарство и ключик, и палку с крючком.

Однажды старушка копалась в цветах

И вскрикнула вдруг, завертевшись волчком:

– Исчезли! Пропали! Да где ж они? Ах!

Лекарство, и ключик, и палка с крючком!

И с места не может старушка сойти,

Кричит: «Помогите!» И машет сачком.

Скорей помогите старушке найти

Лекарство, и ключик, и палку с крючком!

1940

27

Кораблик

По реке плывет кораблик,

Он плывет издалека.

На кораблике четыре

Очень храбрых моряка.

У них ушки на макушке,

У них длинные хвосты.

И страшны им только кошки,

Только кошки да коты!

Даниил Хармс〈1940〉

28

Веселый старичок

Жил на свете старичок

Маленького роста

И смеялся старичок

Чрезвычайно просто:

«Ха-ха-ха

Да хе-хе-хе,

Хи-хи-хи

Да бух-бух!

Бу-бу-бу

Да бе-бе-бе,

Динь-динь-динь

Да трюх-трюх!»

Раз, увидя паука,

Страшно испугался,

Но, схватившись за бока,

Громко рассмеялся:

«Хи-хи-хи

Да ха-ха-ха,

Хо-хо-хо

Да гуль-гуль!

Ги-ги-ги

Да га-га-га,

Го-го-го

Да буль-буль!»

А увидя стрекозу,

Страшно рассердился,

Но от смеха на траву

Так и повалился.

«Гы-гы-гы

Да гу-гу-гу,

Го-го-го

Да бах-бах!

Ой, ребята,

Не могу!

Ой, ребята,

Ах, ах!»

Даниил Хармс

1940

29

Странный бородач

Бал веселый!

Бал парадный!

Шумный,

Пестрый,

Маскарадный!

Вход для школьников

открыт,

Для дошкольников —

Закрыт.

Вот смотри:

Стоят у входа

Коля с Петей.

Но смотри:

Одному четыре года,

А другому только три.

Говорят они: – Пустите! —

Но швейцар им: – Нет, друзья,

Вы сначала подрастите,

А таких пустить нельзя. —

Коля с Петей прочь отходят…

Вдруг к швейцару с булавой

Гражданин один подходит

С очень длинной бородой.

– Я на бал иду. Пустите.

Где тут вход? Я не пойму.

– Гражданин, сюда пройдите, —

Говорит швейцар ему.

Бал гремит, шумит, грохочет,

Все кругом несется вскачь,

Только громче всех топочет

Очень странный бородач.

Все танцующие люди

Собрались вокруг него.

Вот несут к нему на блюде

Ледяное эскимо.

Стихла музыка.

И вдруг

Закричали все вокруг:

– Эй, глядите-ка! Глядите!

У него две пары рук! —

Понемногу,

Постепенно

Всем понятно стало всё,

Что ведь это,

Несомненно,

Коля с Петей.

Вот и всё.

Д. Хармс

1940

II

Плих и Плюх

30

В. Буш

Плих и Плюх

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Каспар Шлих, куря табак,

Нес под мышкой двух собак.

«Ну! – воскликнул Каспар Шлих, —

Прямо в речку брошу их!»

Хоп! взлетел щенок дугой,

Плих! и скрылся под водой.

Хоп! взлетел за ним другой,

Плюх! и тоже под водой.

Шлих ушел, куря табак;

Шлиха нет, и нет собак.

Вдруг из леса, точно ветер,

Вылетают Пауль и Петер,

И тотчас же с головой

Исчезают под водой.

Не прошло и двух минут,

Оба к берегу плывут,

Вылезают из реки,

А в руках у них щенки.

Петер крикнул: «Это мой!»

Пауль крикнул: «Это мой!»

«Ты будь Плихом!»

«Ты будь Плюхом!»

«А теперь бежим домой!»

Петер, Пауль, Плих и Плюх

Мчатся к дому во весь дух.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Папа Фиттих рядом с мамой,

Мама Фиттих рядом с папой,

На скамеечке сидят,

Вдаль задумчиво глядят.

Вдруг мальчишки прибежали

И со смехом закричали:

«Познакомьтесь: Плюх и Плих!

Мы спасли от смерти их!»

«Это что ещё за штуки?» —

Грозно крикнул папа Фиттих.

Мама, взяв его за руки,

Говорит: «Не надо бить их!»

И к столу детей ведёт.

Плих и Плюх бегут вперёд.

Что такое?

Что такое?

Где похлёбка?

Где жаркое?

Две собаки Плюх и Плих

Съели всё за четверых.

Каспар Шлих, куря табак,

Увидал своих собак.

«Ну! – воскликнул Каспар Шлих, —

Я избавился от них!

Бросил в речку их на дно,

А теперь мне всё равно!»

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ночь.

Луна.

Не дует ветер.

На кустах не дрогнет лист.

Спят в кроватях

Пауль и Петер,

Слышен только

Храп и свист.

Плих и Плюх

Сидели тихо,

Но, услыша

Свист и храп,

Стали вдруг

Чесаться лихо

С громким стуком

Задних лап.

Почесав

зубами спины

И взглянув

с тоской вокруг,

На кровати

Под перины

Плих и Плюх

Полезли вдруг.

Тут проснулись оба брата

И собак прогнали прочь.

На полу сидят щенята.

Ах, как долго длится ночь!

Скучно без толку слоняться

Им по комнате опять, —

Надо чем-нибудь заняться,

Чтобы время скоротать.

Плих штаны зубами тянет,

Плюх играет сапогом.

Вот и солнце скоро встанет.

Посветлело всё кругом.

«Это что ещё за штуки!» —

Утром крикнул папа Фиттих.

Мама, взяв его за руки,

Говорит: «Не надо бить их!

Будь хорошим.

Не сердись.

Лучше завтракать садись!»

Светит солнце.

Дует ветер.

А в саду,

Среди травы,

Стали рядом

Пауль и Петер.

Полюбуйтесь каковы!

Грустно воют Плюх и Плих,

Не пускают цепи их.

Плих и Плюх в собачьей будке

Арестованы на сутки.

Каспар Шлих, куря табак,

Увидал своих собак.

«Ну! – воскликнул Каспар Шлих, —

Я избавился от них!

Бросил в речку их, на дно,

А теперь мне всё равно!»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Мышку, серую плутовку,

Заманили в мышеловку.

Эй, собаки,

Плюх и Плих!

Вот вам завтрак на двоих!

Мчатся псы и лают звонко;

Ловят быстрого мышонка,

А мышонок не сдаётся,

Прямо к Паулю несётся.

По ноге его полез

И в штанах его исчез.

Ищут мышку Плюх и Плих,

Мышка прячется от них.

Вдруг завыл от боли пёс,

Мышь вцепилась Плюху в нос!

Плих на помощь подбегает,

А мышонок прыг назад,

Плиха за ухо хватает

И к соседке мчится в сад.

А за мышкой во весь дух

Мчатся с лаем Плих и Плюх.

Мышь бежит,

За ней собаки.

Не уйти ей от собак.

На пути

Левкои,

Маки,

Георгины

И табак.

Псы рычат

И громко воют,

И ногами

Землю роют,

И носами

Клумбу роют,

И рычат,

И громко воют.

В это время Паулина,

Чтобы кухню осветить,

В лампу кружку керосина

Собиралась перелить,

Вдруг в окошко поглядела

И от страха побледнела,

Побледнела,

Задрожала,

Закричала:

«Прочь скоты!

Всё погибло.

Всё пропало.

Ах, цветы, мои цветы!»

Гибнет роза,

Гибнет мак,

Резеда и георгин!

Паулина на собак

Выливает керосин.

Керосин

Противный,

Жгучий,

Очень едкий

И вонючий!

Воют жалобно собаки,

Чешут спины

И бока.

Топчут розы,

Топчут маки,

Топчут грядки табака.

Громко взвизгнула соседка

И, печально крикнув: «У-у-у!»,

Как надломленная ветка,

Повалилась на траву.

Каспар Шлих, куря табак,

Увидал своих собак,

И воскликнул Каспар Шлих:

«Я избавился от них!

Я их выбросил давно,

И теперь мне всё равно!»

ГЛАВА ПЯТАЯ

Снова в будке Плюх и Плих.

Всякий скажет вам про них:

«Вот друзья, так уж друзья!

Лучше выдумать нельзя!»

Но известно, что собаки

Не умеют жить без драки.

Вот в саду, под старым дубом,

Разодрались Плих и Плюх.

И помчались друг за другом

Прямо к дому во весь дух.

В это время мама Фиттих

На плите пекла блины.

До обеда покормить их

Просят маму шалуны.

Вдруг из двери мимо них

Мчатся с лаем Плюх и Плих.

Драться в кухне мало места:

Табурет, горшок и тесто

И кастрюля с молоком

Полетели кувырком.

Пауль кнутиком взмахнул,

Плиха кнутиком стегнул.

Петер крикнул:

«Ты чего

Обижаешь моего?

Чем собака виновата?»

И кнутом ударил брата.

Пауль тоже рассердился,

Быстро к брату подскочил,

В волоса его вцепился

И на землю повалил.

Тут примчался папа Фиттих

С длинной палкою в руках.

«Ну, теперь я буду бить их!»

Закричал он впопыхах.

«Да, – промолвил Каспар Шлих, —

Я давно побил бы их.

Я побил бы их давно!

Мне-то, впрочем, всё равно!»

Папа Фиттих на ходу

Вдруг схватил сковороду,

И на Шлиха блин горячий

Нахлобучил на ходу.

«Ну, – воскликнул Каспар Шлих, —

Пострадал и я от них.

Даже трубка и табак

Пострадали от собак!»

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Очень, очень, очень, очень

Папа Фиттих озабочен…

«Что мне делать? – говорит, —

Голова моя горит.

Петер – дерзкий мальчуган,

Пауль – страшный грубиян,

Я пошлю мальчишек в школу,

Пусть их учит Бокельман!»

Бокельман учил мальчишек,

Палкой по столу стучал,

Бокельман ругал мальчишек

И как лев на них рычал.

Если кто не знал урока,

Не умел спрягать глагол, —

Бокельман того жестоко

Тонкой розгою порол.

Впрочем, это очень мало

Иль совсем не помогало,

Потому что от битья

Умным сделаться нельзя.

Кончив школу кое-как,

Стали оба мальчугана

Обучать своих собак

Всем наукам Бокельмана.

Били, били, били, били,

Били палками собак,

А собаки громко выли,

Но не слушались никак.

«Нет, – подумали друзья, —

Так собак учить нельзя!

Палкой делу не помочь!

Мы бросаем палки прочь».

И собаки в самом деле

Поумнели в две недели.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ

Англичанин мистер Хопп

Смотрит в длинный телескоп.

Видит горы и леса

Облака и небеса,

Но не видит ничего,

Что под носом у него.

Вдруг о камень он споткнулся,

Прямо в речку окунулся.

Шел с прогулки папа Фиттих,

Слышит крики: «Караул!»

«Эй, – сказал он, – посмотрите,

Кто-то в речке утонул».

Плих и Плюх помчались сразу,

Громко лая и визжа.

Видят – кто-то долговязый

Лезет на берег дрожа.

«Где мой шлем и телескоп?»

Восклицает мистер Хопп.

И тотчас же Плих и Плюх

По команде в воду бух!

Не прошло и двух минут,

Оба к берегу плывут.

«Вот мой шлем и телескоп!»

Громко крикнул мистер Хопп

И прибавил: «Это ловко!

Вот что значит дрессировка!

Я таких собак люблю,

Я сейчас же их куплю.

За собачек сто рублей

Получите поскорей!»

«О! – воскликнул папа Фиттих, —

Разрешите получить их!»

«До свиданья! До свиданья!

До свиданья, Плюх и Плих!»

Говорили Пауль и Петер,

Обнимая крепко их.

«Вот на этом самом месте

Мы спасли когда-то вас,

Целый год мы жили вместе,

Но расстанемся сейчас».

Каспар Шлих, куря табак,

Увидал своих собак.

«Ну и ну! – воскликнул он, —

Сон ли это, иль не сон?

В самом деле, как же так?

Сто рублей за двух собак!

Мог бы стать я богачом,

А остался не при чём».

Каспар Шлих ногою топнул,

Чубуком о землю хлопнул,

Каспар Шлих рукой махнул —

Бух!

И в речке утонул.

Трубка старая дымится,

Дыма облачко клубится.

Трубка гаснет наконец.

Вот и повести

конец.

1936

31

В. Буш

Как Володя быстро под гору летел

На салазочках Володя

Быстро под гору летел.

На охотника Володя

Полным ходом налетел.

Вот охотник

И Володя

На салазочках сидят,

Быстро под гору летят.

Быстро под гору летели —

На собачку налетели.

Вот собачка,

И охотник,

И Володя

На салазочках сидят,

Быстро под гору летят.

Быстро под гору летели —

На лисичку налетели.

Вот лисичка,

И собачка,

И охотник,

И Володя

На салазочках сидят,

Быстро под гору летят.

Быстро под гору летели

И на зайца налетели.

Вот и заяц

И лисичка,

И собачка,

И охотник,

И Володя

На салазочках сидят,

Быстро под гору летят.

Быстро под гору летели —

На медведя налетели!

И Володя с той поры

Не катается с горы.

1936

III

Семь кошек

32

Озорная пробка

В 124-м Детском доме, ровно в 8 часов вечера, зазвонил колокол.

Ужинать! Ужинать! Ужинать! Ужинать!

Девчонки и мальчишки бежали вниз по лестнице в столовую. С криком и топотом и хохотом каждый занимал свое место.

Сегодня на кухне дежурят Арбузов и Рубакин, а также учитель Павел Карлович или Палкарлыч.

Когда все расселись, Палкарлыч сказал:

– Сегодня на ужин вам будет суп с клецками.

Арбузов и Рубакин внесли котел, поставили его на табурет и подняли крышку. Палкарлыч подошёл к котлу и начал выкрикивать имена.

– Иван Мухин! Нина Веревкина! Федул Карапузов!

Выкликаемые подходили, Арбузов наливал им в тарелку суп, а Рубакин давал булку. Получивший то и другое шёл на свое место.

– Кузьма Паровозов! – кричал Палкарлыч. – Михаил Топунов! Зинаида Гребешкова! Громкоговоритель!

Громкоговорителем звали Сережу Чикина за то, что он всегда говорил во весь дух, а тихо разговаривать не мог.

Когда Сережка-Громкоговоритель подошел к котлу, – вдруг стало темно.

– Электричество потухло! – закричали на разные голоса.

– Ай, ай, ай, ты смотри, что ты делаешь! – громче всех кричал Громкоговоритель.

– Громкоговоритель в супе купается, – кричал Кузьма Паровозов.

– Смотри, не подавись клецками, – кричал Петр Сапогов.

– Тише, сидите на местах! – кричал Палкарлыч.

– Отдай мне мою булку! – кричала Зинаида Гребешкова.

Но тут стало опять светло.

– Электричество загорелось! – закричал Кузьма Паровозов.

– И без тебя вижу, – отвечала ему Зинаида Гребешкова.

– А я весь в супе, – кричал Громкоговоритель.

Когда немного поуспокоились, Палкарлыч опять начал выкрикивать:

– Петр Сапогов! Мария Гусева! Николай Пнёв!

На другой день вечером, когда Палкарлыч показывал детям новое гимнастическое упражнение, вдруг стало опять темно.

Федул Карапузов, Нина Веревкина и Николай Пнёв, повторяя движения Палкарлыча, поскользнулись в темноте и упали на пол.

Петр Сапогов, воспользовавшись темнотой, ударил Громкоговорителя кулаком в спину.

Кругом кричали:

– Опять потухло! Опять потухло! Принесите лампу! Сейчас загорится!

И действительно электричество опять загорелось.

– Это ты меня ударил? – спросил Громкоговоритель.

– И не думал, – отвечал Сапогов.

– Тут что-то неладно, – сказал Палкарлыч. – Ты, Мухин, и ты, Громкоговоритель, сбегайте в соседний дом и узнайте: если там электричество не тухло, как у нас, то надо будет позвать монтера.

Мухин и Громкоговоритель убежали и, скоро вернувшись, сказали, что, кроме как в Детском доме, электричество не тухло.

На третий день, с самого утра, по всему Детскому дому ходил монтер с длинной двойной лестницей-стремянкой. Он в каждой комнате ставил стремянку, влезал на нее, шарил рукой по потолку, по стенам, зажигал и тушил разные лампочки, потом зачем-то бежал в прихожую, где над вешалкой висел счетчик и мраморная дощечка с пробками. Следом за монтером ходили несколько мальчишек и с любопытством смотрели, что он делает. Наконец монтер, собираясь уходить, сказал, что пробки были не в порядке, и от легкой встряски электричество могло тухнуть. Но теперь все хорошо, и по пробкам можно бить хоть топором.

– Прямо так и бить? – спросил Петр Сапогов.

– Нет, это я пошутил, – сказал монтер, – но во всяком случае теперь электричество не погаснет.

Д. Хармс. Автопортрет. 1924

Монтер ушел. Петр Сапогов постоял на месте, потом пошел в прихожую и долго глядел на счетчик и пробки.

– Что ты тут делаешь? – спросил его Громкоговоритель.

– А тебе какое дело, – сказал Петька Сапогов и пошел на кухню.

Пробило 2 часа, потом 3, потом 4, потом 5, потом 6, потом 7, потом 8.

– Ну, – говорил Палкарлыч, – сегодня мы не будем сидеть в темноте. У нас были пробки не в порядке.

– А что такое пробки? – спросила Мария Гусева.

– Пробки, это их так называют за их форму. Они…

Но тут электричество погасло, и стало темно.

– Потухло! – кричал Кузьма Паровозов.

– Погасло! – кричала Нина Веревкина.

– Сейчас загорится! – кричал Громкоговоритель, отыскивая в потьмах Петьку Сапогова, чтобы, как-бы невзначай, дать ему подзатыльник. Но Петька не находился. Минуты через полторы электричество опять загорелось. Громкоговоритель посмотрел кругом. Петьки нет как нет.

– Завтра позовем другого монтера, – говорил Палкарлыч. – Этот ничего не понимает.

«Куда бы мог пропасть Петька? – думал Громкоговоритель. – На кухне он, кажись, сегодня не дежурит. Ну ладно, мы с ним еще посражаемся».

На четвертый день позвали другого монтера. Новый монтер осмотрел провода, пробки и счетчик, слазил на чердак и сказал, что теперь-то уж все в исправности.

Вечером, около 8 часов, электричество потухло опять.

На пятый день электричество потухло, когда все сидели в клубе и рисовали стенгазету. Зинаида Гребешкова рассыпала коробочку с кнопками. Михаил Топунов кинулся помогать ей собирать кнопки, но тут-то электричество и погасло, и Михаил Топунов с разбега налетел на столик с моделью деревенской избы-читальни. Изба-читальня упала и разбилась. Принесли свечу, чтобы посмотреть, что произошло, но электричество загорелось.

На шестой день в стенгазете 124-го Детского дома появилась картинка; на ней были нарисованы человечки стоящие с растопыренными руками, и падающий столик с маленьким домиком. Под картинкой была подпись:

Электричество потухло

Раз, два, три, четыре, пять.

Только свечку принесли —

Загорелося опять.

Но, несмотря на это, вечером электричество все-таки потухало.

На седьмой день в 124-ый Детский дом приезжали какие-то люди. Палкарлыч водил их по дому и рассказывал о капризном электричестве. Приезжие люди записали что-то в записные книжки и уехали.

Вечером электричество потухло.

Ну, что тут поделаешь!

На восьмой день, вечером, Сергей Чикин, по прозванию Громкоговоритель, нес линейки и бумагу в рисовальную комнату, которая помещалась внизу около прихожей. Вдруг Громкоговоритель остановился. В прихожей, через раскрытую дверь, он увидел Петра Сапогова. Петр Сапогов, на ципочках, то и дело оглядываясь по сторонам, крался к вешалке, под которой висел счетчик и мраморная дощечка с пробками. Дойдя до вешалки, он еще раз оглянулся и, схватившись руками за вешалочные крючки, а ногами упираясь о стойку, быстро влез наверх и повернул одну пробку. Все потухло. Во втором этаже послышался визг и крик.

Минуту спустя электричество опять зажглось, и Петр Сапогов спрыгнул с вешалки.

– Стой! – крикнул Громкоговоритель, бросая линейки и хватая за плечо Петьку Сапогова.

– Пусти, – сказал Петька Сапогов.

– Нет, не пущу. Это ты зачем тушишь электричество?

– Не знаю, – захныкал Петька Сапогов.

– Нет, врешь! Знаешь! – кричал Громкоговоритель. – Из-за тебя меня супом облили. Шпана ты этакая.

– Честное слово, тогда не я тушил электричество, – завертелся Петька Сапогов. – Тогда оно само тухло. А вот когда монтер сказал, что по пробкам хоть топором бей, – ничего, я вечером и попробовал одну пробку ударить. Рукой, слегка. А потом взял ее да повернул. Электричество и погасло. С тех пор я каждый день тушу. Интересно. Никто починить не может.

– Ну и дурак! – сказал Громкоговоритель. – Смотри у меня; если еще раз потушишь электричество, я всем расскажу. Мы устроим товарищеский суд и тебе не поздоровится. А пока, чтобы ты помнил, получай! – и он ударил Петьку Сапогова в правую лопатку.

Петр Сапогов пробежал два шага и шлепнулся, а Громкоговоритель поднял бумагу и линейки, отнёс их в рисовальную комнату и, как ни в чём не бывало, пошел наверх.

На следующий, девятый, день Громкоговоритель подошел к Палкарлычу.

– Товарищ учитель, – сказал он, – разрешите мне починить электричество.

– А ты разве умеешь? – спросил Палкарлыч.

– Умею.

– Ну, валяй, попробуй, авось никому не удавалось, а тебе удастся.

Громкоговоритель побежал в прихожую, влез на вешалку, поковырял для вида около счетчика, постукал мраморную дощечку и слез обратно.

И что за чудо! С того дня в 124-ом Детском доме электричество горит себе и не тухнет.

Д. Баш

1928

33

Перо Золотого Орла

Было решено, что как только кончится немецкий урок, все индейцы должны будут собратся в тёмном корридоре за шкапами с физическими приборами. Из корридора нельзя было видеть, что делается за шкапами, и потому индейцы всегда собирались там для обсуждения своих тайных дел. Это место называлось «Ущельем Бобра».

Бледнолицые не имели такого тайного убежища и собирались, где попало, когда в зале, а когда в классе на задних скамейках. 〈Но зато у Гришки Тулонова, который был бледнолицым, была настоящая подзорная труба〉. В эту трубу можно было смотреть и хорошо видеть всё, что творится на большом расстоянии. Индейцы предлогали бледнолицым обменять «Ущелье» на подзорную трубу, но Гришка Тулонов отказался. Тогда индейцы объявили войну бледнолицым, чтобы отнять у них подзорную трубу силой. Как раз после немецкого урока индейцы должны были собраться в Ущельи Бобра для военных обсуждений.

Урок подходил уже к концу и напряжение в классе всё росло и росло. Бледнолицые могли первые занять «Ущелье Бобра»; в виду военного положения это допускалось.

На второй парте сидел вождь каманчей Галлапун, Звериный Прыжок, или, как его звали в школе, Семён Карпенко, готовый каждую минуту вскочить на ноги. Рядом с Галлапуном сидел тоже индеец, великий вождь араукасов Чин-гак-хук. Он делал вид, что списывает с доски немецкие глаголы, а сам писал индейские слова, чтобы употреблять их во время войны.

Чин-гак-хук писал:

Ау – война

Кос – племя

Унем – большое

Инам – маленькое

Амик – бобр

Дэш-кво-нэ-ши – стрекоза

Аратоки – вождь

Тамарака – тоже вождь

Пильгедрау – воинственный клич индейцев

Оах – здравствуйте

Уч – да

Мо – орёл

Капек – перо

Кульмегуинка – бледнолицый

К-уру – чёрный

– Сколько минут осталось до звонка? – спросил своего соседа Галлапун.

– Восемь с половиной, – отвечал Чин-гак-хук, едва двигая губами и внимательно глядя на доску.

– Ну, значит, сегодня спрашивать не будет, – сказал Галлапун.

«Надо сказать Никитину, чтобы он минуты за две до звонка попросил-бы у учителя разрешение выйти из класса и спрятался-бы в Ущелье Бобра», – подумал про себя Галлапун и сейчас-же написал на кусочке бумажки распоряжение и послал его Никитину по телеграфу.

«Телеграфом» назывались две катушки, прибитые под партами, одна под партой Галлапуна, а другая под партой Никитина. На катушках была натянута нитка с привязанной к ней спичечной коробочкой. Если потянуть за нитку, то коробочка поползёт от одной катушке к другой.

Галлапун положил в коробочку своё распоряжение и потянул за нитку. Коробочка уплыла под парту и подъехала к Никитину. Никитин достал из неё распоряжение Галлапуна и прочел: «Галлапун, Звериный Прыжок, вождь каманчей, просит Курумиллу за две минуты до конца немецкого плена бежать 〈в〉 „Ущелье Бобра“ и охранять его от бледнолицых».

Внизу послания была нарисована трубка мира, тайный знак каманчей.

Курумилла, или как его звали бледнолицые учителя – Никитин, прочел распоряжение Галлапуна и послал ответ: «Курумилла, Чёрное Золото, исполнит просьбу Галлапуна, Звериного Прыжка».

Галлапун прочел ответ Никитина и успокоился. Теперь Никитин сделает всё, что требуется от индейского воина, и бледнолицым не удастся занять Ущелья.

– Ну, теперь «Ущелье» наше, – шепнул Чин-гак-хуку Галлапун.

– Да, – сказал Чин-гак-хук, – если только не помешают нам мексиканцы.

– Какие мексиканцы? – удивился Галлапун.

– А вот видишь, – сказал Чин-гак-хук, разворачивая лист бумаги. – Перед тобой план нашей школы, а вот посмотри, – это карта Северной Америки.

Я дал каждому классу американские названия. Например, Аляска на карте помещается наверху, в правом углу, а на плане нашей школы там находится класс Д. Потому класс Д я назвал Аляской. Классы А и Б на нашем плане стоят внизу. В Америке тут как раз Мексика. Наш класс – Техас, а класс бледнолицых – Канада. Вот посмотри сюда! – И Чин-гак-хук подвинул к Галлапуну лист бумаги с таким планом:

– Значит, мы техасцы? – спросил Галлапун.

– Конечно! – сказал Чин-гак-хук.

– Перестанте разговаривать! – крикнул им учитель. Чин-гак-хук уставился на доску.

Вдруг раздался звонок. Шварц и Никитин вскочили со своих мест.

– Урок ещё не кончился! – крикнул учитель.

Шварц и Никитин сели.

– По моим часам осталось ещё три минуты до звонка, – сказал Чин-гак-хук.

– Значит, часы твои врут, – сказал Галлапун. – Но как-же быть? Ведь бледнолицые могут занять Ущелье.

– К следующему разу выучите §§ 14, 15, 16, 17 и 19, – диктовал учитель.

В корридоре уже поднимался шум. В классе Б, верно, уже кончился урок. Сейчас и индейцы освободятся, но вдруг бледнолицые раньше! Здесь важна каждая секунда.

– Ну, теперь в зал! – сказал учитель.

Никитина как ветром сдуло. Он вылетел из класса как пуля. Выскочив из дверей, он прямо всем телом налетел на Свистунова. Свистунов был самым сильным бледнолицым. Бледнолицые вышли из класса одновременно с индейцами, и Свистунов бежал в «Ущелье». За Никитиным выбежал из класса Галлапун. Увидев Галлапуна, Свистунов толкнул Никитина и кинулся к «Ущелью».

Но не даром Галлапуна звали Звериным Прыжком. Не успел Свистунов сделать и четырех шагов, как сзади его обхватили сильные руки Галлапуна. Кругом столпились мексиканцы, мальчишки и девчёнки, и смотрели на борьбу двух силачей.

– Эй-го-ге! – раздался крик Чин-гак-хука. В то время, как Галлапун бился с Свистуновым, Чин-гак-хук прибежал в «Ущелье».

– Эй-го-ге! – крикнул Чин-гак-хук.

Галлапун оставил Свистунова и присоединился к Чин-гак-хуку. «Ущелье Бобра» осталось за индейцами.

– Скорей, скорей, – торапился Чин-гак-хук, – надо обсудить военные дела до конца перемены. Осталось четыре минуты.

Все индейцы были уже в сборе. Никитин встал охранять вход в Ущелье, а Чин-гак-хук сказал:

– Краснокожие! Нас всех, не считая девчёнок, 11 человек. Бледнолицых хоть и больше, но мы храбрее их. У меня есть план войны. Я вам разошлю его по телеграфу. Если вы согласитесь, то мы предложим его бледнолицым, чтобы война шла правильно. Сейчас я предлогаю вам обсудить один вопрос. Мы все время на уроках думаем: как-бы бледнолицые не заняли Ущелья. Это мешает нам заниматься. Давайте предложим сейчас бледнолицым, чтобы они не занимали Ущелья без нас. Когда мы тут – пусть нападают. И кто во время звонка к уроку будет в Ущелье, – тому Ущелье и будет принадлежать на следующей перемене.

– Правильно! – в один голос ответели все краснокожие.

– Кто пойдет разговаривать с бледнолицами? – спросил Пирогов или, как его звали индейцы, – Пиррога, что значит лодка.

– Пусть Чин-гак-хук и идет разговаривать! – кричали индейцы.

– Я согласен, – сказал Чин-гак-хук, – только пусть раньше пойдет кто-нибудь и предупредит бледнолицых.

– Пусть Пиррога и пойдет, – сказал кто-то.

– Хорошо, – сказал Чин-гак-хук. – Но у индейцев есть такой обычай, что если человек идёт с миром, то он должен нести с собой трубку мира. У меня есть такая.

Чин-гак-хук достал из кармана маленькую трубочку, должно быть, своего отца. К трубке сюргучом были прикреплены куриные перья.

– Ступай в Страну Больших озер и покажи бледнолицым эту трубку, – сказал Чин-гак-хук Пирроге. – Потом приходи назад и приведи с собой кого ни будь из бледнолицых. Я поговорю с ним в тёмном корридоре, или как я это называю, – Калифорнии.

Пиррога взял трубку мира и пошёл из Ущелья. Выйдя в корридор, он был окружен толпой любопытных мексиканцев.

– Николай Пирогов, поймай воробьев! – кричали ему мексиканцы. Но Пиррога шёл, гордо закинув голову, как и подобало ходить настоящему индейцу.

В Стране Больших озёр было очень шумно. Рослые жители Аляски носились по зале, ловя друг друга. Тут были и мексиканцы, но мексиканцы народ маленький, хоть и очень подвижный.

В углу Пиррога увидел бледнолицых. Они стояли и о чём-то сговаривались. Пиррога подошел к ним по ближе. Бледнолицые замолчали и уставились на Пиррогу.

Пиррога протянул им трубку мира и сказал:

– Оах! – что означало – здраствуйте.

Из толпы бледнолицых вышел Гришка Тулонов.

– Тебе чего нужно? – спросил он Пиррогу и прищурил глаза.

– Чин-гак-хук, вождь араукасов, хочет говорить с тобой, – сказал Пиррога.

– Так пусть приходит, – сказал Гришка Тулонов, – а ты это чего в руках держишь?

– Это трубка мира! – пояснил Пиррога.

– Трубка мира? А этого хошь? – и Тулонов показал Пирроге кулак.

– Пусть кто ни будь из вас пойдёт переговорить с Чин-гак-хуком, – сказал Пиррога, пряча трубку в карман.

– Ладно, я пойду, – сказал Свистунов.

Пиррога шёл впереди, а Свистунов шёл сзади, размахивая руками.

– Ты подожди в Калифорнии, – сказал Свистунову Пиррога, – а я сейчас позову Чин-гак-хука.

При входе в Ущелье Никитин остановил Пиррогу:

– Кто идет? – спросил Никитин.

– Я, – сказал Пиррога.

– Пароль? – спросил Никитин.

– Три яблока, – сказал Пиррога.

– Проходи, – сказал Никитин.

Чин-гак-хук уже ждал Пиррогу. Он сейчас же взял трубку мира и побежал в Калифорнию. В это время раздался звонок. Пришлось итти в класс.

Индейцы расселись по своим местам, но Чин-гак-хука не было. Сейчас должен начаться урок арифметики.

– Где же Чин-гак-хук? – волновался Галлапун.

– Не подрались-ли они? – сказал Пиррога.

– Я пойду посмотрю, – сказал Галлапун и пошел к двери.

Но из класса не вышел, так как по корридору шёл уже учитель. Галлапун сел на своё место. Учитель вошёл в класс и сел за столик.

В это время дверь бесшумно приоткрылась и закрылась. Чин-гак-хук на четверинках юркнул под парту к Никитину. Учитель повернул голову к двери, но там уже никого не было.

Галлапун был в восторге от Чин-гак-хука.

«Вот это индеец так индеец!» – думал он.

〈Вдруг под партой что-то зашуршало и толкнуло колено Галлапуна. Это была коробочка индейского «телеграфа». В коробочке была записка: «Вождь каманчей Галлапун, урони карандаш и начни его искать. Я подползу. Вождь араукасов Чин-гак-хук».

Учитель начал урок. Он каждую минуту мог заметить отсутствие Чин-гак-хука, а потому Галлапун скорей уронил карандаш и наклонился его поднять〉.

Минуту спустя Чин-гак-хук сидел уже рядом с Галлапуном.

– Свистунов на всё согласен, – сказал он Галлапуну. – Мы можем быть спокойны, что без нас Ущелье они не займут. Теперь надо нашим разослать мои правила войны.

Чин-гак-хук достал большой лист бумаги и написал:

«Индейцы! Мы объявили войну бледнолицым. Но кто останется победителем? Тот, кто завладеет Ущельем и подзорной трубой? Это поведёт к драке и нас выставят из школы. Я предлогаю другое. В зоологическом саду есть клетка с орлом.

У орла другой раз выпадают перья, и сторожа втыкают их в дверце клетки с внутренней стороны. Если согнуть проволочку, то можно достать одно перо.

Сегодня мы идём после большой перемены на экскурсию в зоологический сад. Так вот я и предлогаю считать победителем того, кто первый достанет перо орла.

Я уже говорил со Свистуновым и он передаст это бледнолицым.

Вождь араукасов Чин-гак-хук».

Чин-гак-хук показал проэкт войны Галлапуну и опустил его в телеграфную коробочку. Вскоре проэкт, подписанный всеми индейцами, вернулся к Чин-гак-хуку.

– Все согласны, – сказал Чин-гак-хук и стал внимательно слушать учителя.

– Тр-р-р-р-р-р-р! – зазвенел звонок.

Индейцы, не торопясь, записали уроки и вышли из класса. Бледнолицые поджидали их уже в корридоре.

– Эй вы! – кричали бледнолицые, – пора воевать, идите в Ущелье, а мы вас отуда вышибем!

Галлапун вышел вперёд и низко поклонился.

– Бледнолицые! – сказал он, – Ущелье Бобра достаточно велико, что бы поместить в себе и нас и вас. Стоит ли драться из за него, когда оно может принадлежать тому, кто первый выскочит из класса. Я предлогаю другое. Пойдёмте все в Ущелье и обсудим мое предложение.

В Ущелье набралось столько народу, сколько могло туда поместиться.

〈1928〉

34

О том, как Колька Панкин летал в Бразилию, а Петька Ершов ничему не верил

1

Колька Панкин решил прокатиться куда-нибудь подальше.

– Я поеду в Бразилию, – сказал он Петьке Ершову.

– А где эта Бразилия находится? – спросил Петька.

– Бразилия находится в Южной Америке, – сказал Колька, – там очень жарко, там водятся обезьяны и попугаи, растут пальмы, летают колибри, ходят хищные звери и живут дикие племена.

– Индейцы? – спросил Петька.

– Вроде индейцев, – сказал Колька.

– А как туда попасть? – спросил Петька.

– На аэроплане или на пароходе, – сказал Колька.

– А ты на чем поедешь? – спросил Петька.

– Я полечу на аэроплане, – сказал Колька.

– А где ты его возьмешь? – спросил Петька.

– Пойду на аэродром, попрошу, мне и дадут, – сказал Колька.

– А кто же это тебе даст? – спросил Петька.

– А у меня там все знакомые, – сказал Колька.

– Какие же это у тебя там знакомые? – спросил Петька.

– Разные, – сказал Колька.

– Нет у тебя там никаких знакомых, – сказал Петька.

– Нет, есть! – сказал Колька.

– Нет, нет! – сказал Петька.

– Нет, есть!

– Нет, нет!

– Нет, есть!

– Нет! Нет!

Колька Панкин и Петька Ершов решили пойти на следующее утро на аэродром.

2

Колька Панкин и Петька Ершов на следующий день рано утром вышли из дому. Идти на аэродром было далеко, но так как погода была хорошая и денег на трамвай не было, то Колька и Петька пошли пешком.

– Обязательно поеду в Бразилию, – сказал Колька.

– А письма писать мне будешь? – спросил Петька.

– Буду, – сказал Колька, – а как обратно приеду, привезу тебе обезьяну.

– А птицу привезешь? – спросил Петька.

– И птицу привезу, – сказал Колька, – какую хочешь колибри или попугая?

– А какая лучше? – спросил Петька.

– Попугай лучше, он может разговаривать, – сказал Колька.

– А петь может? – спросил Петька.

– И петь может, – сказал Колька.

– По нотам? – спросил Петька.

– По нотам не может. А вот ты что-нибудь споешь, а попугай повторит, – сказал Колька.

– А ты обязательно привезешь мне попугая? – спросил Петька.

– Обязательно, – сказал Колька.

– А ну, как нет? – сказал Колька.

– Сказал, что привезу, значит привезу, – сказал Колька.

– А не привезешь! – сказал Петька.

– А привезу! – сказал Колька.

– А нет! – сказал Петька.

– А да! – сказал Колька.

– А нет!

– А да!

– А нет!

– А да!

– А нет!

Но тут Колька Панкин и Петька Ершов пришли на аэродром.

3

На аэродроме было очень интересно. Аэропланы друг за другом бежали по земле, а потом – раз, два, три – оказывались уже в воздухе, – сначала низко, а потом выше, а потом еще выше, а потом, покружившись на одном месте, улетали и совсем. На земле стояло еще штук восемь аэропланов, готовых тоже разбежаться и улететь. Колька Панкин выбрал один из них и, указывая Петьке Ершову, сказал:

– В Бразилию я полечу на этом вот аэроплане.

Петька снял кепку и почесал голову. Надел кепку опять и спросил:

– А аэроплан этот тебе дадут?

– Дадут, – сказал Колька, – у меня там знакомый авиатор.

– Знакомый? А как его зовут? – спросил Петька.

– Очень просто – Павел Иванович, – сказал Колька.

– Павел Иванович? – переспросил Петька.

– Ну да, – сказал Колька.

– И ты его попросишь? – спросил Петька.

– Конечно. Вот пойдем вместе, ты услышишь, – сказал Колька.

– А если он тебе не даст аэроплана? – спросил Петька.

– Ну, как не даст! Попрошу, так даст, – сказал Колька.

– А если ты не попросишь? – спросил Петька.

– Попрошу, – сказал Колька.

– А испугаешься! – сказал Петька.

– Нет, не испугаюсь, – сказал Колька.

– Слабо! – сказал Петька.

– Нет, не слабо! – сказал Колька.

– Слабо! – сказал Петька.

– Нет, не слабо! – сказал Колька.

– Слабо!

– Нет, не слабо!

– Слабо!

– Нет, не слабо!

Колька Панкин и Петька Ершов побежали к авиатору.

4

Авиатор стоял около аэроплана и промывал в бензине, налитом в маленькое корытце, какие-то винтики. Сам он был одет во все кожаное, а рядом на земле лежали кожаные перчатки и кожаный шлем.

Колька Панкин и Петька Ершов подошли.

Авиатор достал из бензина винтики, положил их на краешек аэроплана, а в бензин положил новые винтики и стал их мыть.

Колька посмотрел-посмотрел и сказал:

– Здрасте, Павел Иванович!

Авиатор посмотрел сначала на Кольку, потом на Петьку, а потом опять отвернулся. Колька же постоял-постоял и снова сказал:

– Здрасте, Павел Иванович.

Авиатор посмотрел тогда сначала на Петьку, потом на Кольку, а потом сказал, почесывая одной ногой другую ногу:

– Меня зовут не Павел Иванович, а Константин Константинович, и никакого Павла Ивановича я не знаю.

Петька прыснул в кулак, Колька ударил Петьку, Петька сделал серьезное лицо, а Колька сказал авиатору:

– Константин Константинович, мы с Петькой Ершовым решили лететь в Бразилию, не одолжите ли вы нам ваш аэроплан?

Авиатор начал хохотать:

– Ха-ха-ха ха-ха-ха! Это вы что же – серьезно решили лететь в Бразилию?

– Да, – сказал Колька.

– А вы полетите с нами? – спросил Петька.

– А вы что же думали, – закричал авиатор, – что я вам так машину дам? Нет, шалишь. Вот если вы мне заплатите, то в Бразилию свезти я вас могу. Что вы мне за это дадите?

Колька пошарил в карманах, но ничего не нашел.

– Денег у нас нет, – сказал он авиатору, – может быть, вы нас так свезете?

– Нет, так не повезу, – сказал авиатор и отвернулся что-то чинить в аэроплане.

Вдруг Колька взмахнул руками и закричал:

– Константин Константинович! Хотите перочинный ножик? Очень хороший, в нем три ножа. Два, правда, сломанные, но один зато целый и очень острый. Я раз как-то ударил им в дверь и прямо насквозь прошиб.

– Когда же это было? – спросил Петька.

– А тебе что за дело? Зимой было! – рассердился Колька.

– А какую же это дверь ты прошиб насквозь? – спросил Петька.

– Ту, которая от чулана, – сказал Колька.

– А она вся целая, – сказал Петька.

– Значит, поставили новую, – сказал Колька.

– Нет, не ставили, дверь старая, – сказал Петька.

– Нет, новая, – сказал Колька.

– А ты мне ножик отдай, – сказал Петька, – это мой ножик, я тебе дал его только веревку с бельем перерезать, а ты и совсем взял.

– Как же это так – твой ножик? Мой ножик, – сказал Колька.

– Нет, мой ножик! – сказал Петька.

– Нет, мой! – сказал Колька.

– Нет, мой! – сказал Петька.

– Нет, мой!

– Нет, мой!

– Ну, ладно, шут с вами, – сказал авиатор, – садитесь, ребята, в аэроплан, полетим в Бразилию.

5

Колька Панкин и Петька Ершов летели на аэроплане в Бразилию. Это было здорово интересно. Авиатор сидел на переднем сиденьи, был виден только его шлем. Все было очень хорошо, да мотор шумел очень уж и говорить трудно было. А если выглянуть из аэроплана на землю, то ух, как просторно, – дух захватывает! А на земле все маленькое-маленькое и не тем боком друг к другу повернуто.

– Петь-ка! – кричит Колька, – смотри, какой город ко-ря-вень-кий!

– Что-о-о? – кричит Петька.

– Го-род! – кричит Колька.

– Не слы-шу! – кричит Петька.

– Что-о-о? – кричит Колька.

– Скоро ли Брази-лия? – кричит Петька.

– У какого Васи-ли-я? – кричит Колька.

– Шапка улете-ла-а! – кричит Петька.

– Сколько! – кричит Колька.

– Вчера-а! – кричит Петька.

– Северная Америка! – кричит Колька.

– На-ви-да-ри-ди-и-и! – кричит Петька.

– Что? – кричит Колька.

Вдруг в ушах стало пусто и аэроплан начал опускаться.

6

Аэроплан попрыгал по кочкам и остановился.

– Приехали, – сказал авиатор.

Колька Панкин и Петька Ершов огляделись.

– Петька, – сказал Колька, – гляди, Бразилия-то какая!

– А это Бразилия? – спросил Петька.

– Сам-то, дурак, разве не видишь? – сказал Колька.

– А что это там за люди бегут? – спросил Петька.

– Где? А, вижу, – сказал Колька. – Это туземцы, дикари. Видишь, у них белые головы. Это они сделали себе прическу из травы и соломы.

– Зачем? – спросил Петька.

– Так уж, – сказал Колька.

– А смотри, по-моему, это у них такие волосы, – сказал Петька.

– А я тебе говорю, что это перья, – сказал Колька.

– Нет, волосы! – сказал Петька.

– Нет, перья! – сказал Колька.

– Нет, волосы!

– Нет, перья!

– Нет, волосы!

– Ну, вылезайте из аэроплана, – сказал авиатор, – мне лететь нужно.

7

Колька Панкин и Петька Ершов вылезли из аэроплана и пошли навстречу туземцам. Туземцы оказались небольшого роста, грязные и белобрысые. Увидя Кольку и Петьку, туземцы остановились. Колька шагнул вперед, поднял правую руку и сказал:

– Оах! – сказал он им по-индейски.

Туземцы открыли рты и стояли молча.

– Гапакук! – сказал им Колька по-индейски.

– Что это ты говоришь? – спросил Петька.

– Это я говорю с ними по-индейски, – сказал Колька.

– А откуда ты знаешь индейский язык? – спросил Петька.

– А у меня была такая книжка, по ней я и выучился, – сказал Колька.

– Ну ты, ври больше, – сказал Петька.

– Отстань! – сказал Колька. – Инам кос! – сказал он туземцам по-индейски.

Вдруг туземцы засмеялись.

– Кэрэк эри ялэ, – сказали туземцы.

– Ара токи, – сказал Колька.

– Мита? – спросили туземцы.

– Брось, пойдем дальше, – сказал Петька.

– Пильгедрау! – крикнул Колька.

– Пэркиля! – закричали туземцы.

– Кульмэгуинки! – крикнул Колька.

– Пэркиля, пэркиля! – кричали туземцы.

– Бежим! – крикнул Петька, – они драться хотят.

Но было уже поздно. Туземцы кинулись на Кольку и стали его бить.

– Караул! – кричал Колька.

– Пэркиля! – кричали туземцы.

«Мм-ууу», – мычала корова.

8

Избив как следует Кольку, туземцы, хватая и бросая в воздух пыль, убежали. Колька стоял встрепанный и сильно измятый.

– Пе-пе-пе-пе-петька, – сказал он дрожащим голосом. – Здорово я тузе-зе-зе-земцев разбил. Одного сю-сю-сю-сюда, а другого ту-ту-ту-туда.

– А не они тебя побили? – спросил Петька.

– Что ты! – сказал Колька. – Я как пошел их хватать: раз-два, раз-два, раз-два!

«Мм-ууу» – раздалось у самого колькиного уха.

– Ай! – вскрикнул Колька и побежал.

– Колька. Ко-олька-а-а! – кричал Петька.

Но Колька бежал без оглядки.

Бежали-бежали,

бежали-бежали,

бежали-бежали, и только добежав до леса, Колька остановился.

– Уф! – сказал он, переводя дух.

Петька так запыхался от бега, что ничего не мог сказать.

– Ну, и бизон! – сказал Колька, отдышавшись.

– А? – спросил Петька.

– Ты видел бизона? – спросил Колька.

– Где? – спросил Петька.

– Да ну, там. Он кинулся на нас, – сказал Колька.

– А это не корова была? – спросил Петька.

– Что ты, какая же это корова. В Бразилии нет коров, – сказал Колька.

– А разве бизоны ходят с колокольчиками на шее? – спросил Петька.

– Ходят, – сказал Колька.

– Откуда же это у них колокольчики? – спросил Петька.

– От индейцев. Индейцы всегда поймают бизона, привяжут к нему колокольчик и выпустят.

– Зачем? – спросил Петька.

– Так уж, – сказал Колька.

– Неправда, бизоны не ходят с колокольчиками, а это была корова, – сказал Петька.

– Нет, бизон! – сказал Колька.

– Нет, корова! – сказал Петька.

– Нет, бизон!

– Нет, корова!

– Нет, бизон!

– А где же попугаи? – спросил Петька.

9

Колька Панкин сразу даже растерялся.

– Какие попугаи? – спросил он Петьку Ершова.

– Да ты же обещал поймать мне попугаев, как приедем в Бразилию. Если это Бразилия, то должны быть и попугаи, – сказал Петька.

– Попугаев не видать, зато вон сидят колибри, – сказал Колька.

– Это вон там на сосне? – спросил Петька.

– Это не сосна, а пальма, – обиделся Колька.

– А на картинках пальмы другие, – сказал Петька.

– На картинках другие, а в Бразилии такие, – рассердился Колька. – Ты смотри, лучше, колибри какие.

– Похожи на наших воробьев, – сказал Петька.

– Похожи, – согласился Колька, – но меньше ростом.

– Нет, больше! – сказал Петька.

– Нет, меньше! – сказал Колька.

– Нет, больше! – сказал Петька.

– Нет, меньше! – сказал Колька.

– Нет, больше!

– Нет, меньше!

– Нет, больше!

– Нет, меньше!

Вдруг за спинами Кольки и Петьки послышался шум.

10

Колька Панкин и Петька Ершов обернулись.

Прямо на них летело какое-то чудовище.

– Что это? – испугался Колька.

– Это автомобиль, – сказал Петька.

– Не может быть! – сказал Колька. – Откуда же в Бразилии автомобиль?

– Не знаю, – сказал Петька, – но только это автомобиль.

– Не может быть! – сказал Колька.

– А я тебе говорю, что автомобиль! – сказал Петька.

– Нет, не может быть, – сказал Колька.

– Нет, может!

– Нет, не может!

– Ну, теперь видишь, что это автомобиль? – спросил Петька.

– Вижу, но очень странно, – сказал Колька.

Тем временем, автомобиль подъехал ближе.

– Эй, вы, ребята, – крикнул человек из автомобиля. – Дорога в Ленинград направо или налево?

– В какой Ленинград? – спросил Колька.

– Как в какой! Ну, в город как проехать? – спросил шофер.

– Мы не знаем, – сказал Петька, а потом вдруг заревел.

– Дяденька, – заревел он, – свези нас в город.

– Да вы сами-то что, из города? – спросил шофер.

– Ну да, – ревел Петька, – с Моховой улицы.

– А как же вы сюда попали? – удивился шофер.

– Да вот Колька, – ревел Петька, – обещал в Бразилию свезти, а сам сюда привез.

– В Брусилово… Брусилово… Постойте, Брусилово это дальше, это где-то в Черниговской губернии, – сказал шофер.

– Чилиговская губерния… Чилийская республика… Чили… Это южнее, это там, где и Аргентина. Чили находится на берегу Тихого океана, – сказал Колька.

– Дяденька, – захныкал опять Петька, – свези нас домой.

– Ладно, ладно, – сказал шофер. – Садитесь, все равно машина пустая. Только Брусилово не тут, Брусилово – это в Черниговской губернии.

И вот Колька Панкин и Петька Ершов поехали домой на автомобиле.

11

Колька Панкин и Петька Ершов ехали сначала молча. Потом Колька посмотрел на Петьку и сказал:

– Петька, – сказал Колька, – ты видел кондора?

– Нет, – сказал Петька. – А что это такое?

– Это птица, – сказал Колька.

– Большая? – спросил Петька.

– Очень большая, – сказал Колька.

– Больше вороны? – спросил Петька.

– Что ты! Это самая большая птица, – сказал Колька.

– А я ее не видал, – сказал Петька.

– А я видел. Она на пальме сидела, – сказал Колька.

– На какой пальме? – спросил Петька.

– На той, на которой и колибри сидела, – сказал Колька.

– Это была не пальма, а сосна, – сказал Петька.

– Нет, пальма! – сказал Колька.

– Нет, сосна! – сказал Петька, – пальмы растут только в Бразилии, а тут не растут.

– Мы и были в Бразилии, – сказал Колька.

– Нет, не были! – сказал Петька.

– Нет, были! – сказал Колька.

– Не-бы-ли, – закричал Петька.

– Были, были, были, бы-ли-и-и! – кричал Колька.

– А вон и Ленинград виднеется, – сказал шофер, указывая рукой на торчащие в небо трубы и крыши.

ВСЁ

Даниил Хармс

1928

35

17 лошадей

У нас в деревне умер один человек и оставил своим сыновьям такое завещание.

Старшему сыну оставляю 1/2 своего наследства,

среднему сыну оставляю 1/3 своего наследства, а

младшему сыну оставляю 1/9 своего наследства.

Когда этот человек умер, то после его смерти осталось всего только 17 лошадей и больше ничего. Стали сыновья 17 лошадей между собой делить.

«Я, – сказал старший, – беру 1/2 всех лошадей. Значит 17: 2 это будет 8 1/2».

– «Как же ты 8 1/2 лошадей возьмешь? – спросил средний брат. – Не станешь же ты лошадь на куски резать?»

– «Это верно, – согласился с ним старший брат, – только и вам своей части не взять. Ведь 17 ни на 2, ни на 3, ни на 9 не делится!»

– «Так как же быть?»

– «Вот что, – сказал младший брат, – я знаю одного очень умного человека, зовут его Иван Петрович Рассудилов, он-то нам сумеет помочь».

– «Ну что ж, зови его», – согласились два другие брата.

Младший брат ушел куда-то и скоро вернулся с человеком, который ехал на лошади и курил коротенькую трубочку. «Вот, – сказал младший брат, – это и есть Иван Петрович Рассудилов».

Рассказали братья Рассудилову свое горе. Тот выслушал и говорит: «Возьмите вы мою лошадь, тогда у вас будет 18 лошадей и делите спокойно». Стали братья 18 лошадей делить.

Старший взял 1/2 – 9 лошадей,

средний взял 1/3 – 6 лошадей,

а младший взял 1/9 – 2 лошади.

Сложили братья своих лошадей вместе. 9+6+2, получилось 17 лошадей. А Иван Петрович сел на свою 18-ю лошадь и закурил свою трубочку.

«Ну что, довольны?» – спросил он удивленных братьев и уехал.

Д. Хармс

1928

36

Во-первых и во-вторых

ВО-ПЕРВЫХ, запел я песенку и пошел.

ВО-ВТОРЫХ, подходит ко мне Петька и говорит: «Я с тобой пойду». – И оба мы пошли, напевая песенки.

В-ТРЕТЬИХ, идем и смотрим, стоит на дороге человек ростом с ведерко.

«Ты кто такой?» – спросили мы его. «Я – самый маленький человек в мире». – «Пойдем с нами». – «Пойдем».

Пошли мы дальше, но маленький человек не может за нами угнаться. Бегом бежит, а все-таки отстает. Тогда мы его взяли за руки. Петька за правую, я за левую. Маленький человек повис у нас на руках, едва ногами земли касается. Пошли мы так дальше. Идем все трое и песенки насвистываем.

В-ЧЕТВЕРТЫХ, идем мы и смотрим, лежит возле дороги человек, голову на пенек положил, а сам такой длины, что не видать, где ноги кончаются. Подошли мы к нему поближе, а он как вскочит на ноги, да как стукнет кулаком по пеньку, так пенек в землю и ушел. А длинный человек посмотрел вокруг, увидел нас и говорит: «Вы, – говорит, – кто такие, что мой сон потревожили?» – «Мы, – говорим мы, – веселые ребята. Хочешь с нами пойдем? – «Хорошо», – говорит длинный человек, да как шагнет сразу метров на двадцать. «Эй, – кричит ему маленький человек, – обожди нас немного!» Схватили мы маленького человека и побежали к длинному. – «Нет, – говорим мы, – так нельзя, ты маленькими шагами ходи».

Пошел длинный человек маленькими шагами, да что толку? Десять шагов сделает и из вида пропадает. – «Тогда, говорим мы, пусть маленький человек тебе на плечо сядет, а нас ты подмышки возьми». Посадил длинный человек маленького себе на плечо, а нас подмышки взял и пошел.

– «Тебе удобно?» – говорю я Петьке. – «Удобно. А тебе?» – «Мне тоже удобно», – говорю я. И засвистели мы веселые песенки. И длинный человек идет и песенки насвистывает, и маленький человек у него на плече сидит и тоже свистит – заливается.

В-ПЯТЫХ, идем мы и смотрим – стоит поперек нашего пути осел. Обрадовались мы и решили на осле ехать. Первым попробовал длинный человек. Перекинул он ногу через осла, а осел ему ниже колена приходится. Только хотел длинный человек на осла сесть, а осел взял да и пошел, и длинный человек со всего размаху на землю сел. Попробовали мы маленького человека на осла посадить. Но только осел несколько шагов сделал – маленький человек не удержался и свалился на землю. Потом встал и говорит: «Пусть длинный человек меня опять на плече понесет, а ты с Петькой на осле поезжай». Сели мы, как маленький человек сказал, и поехали. И всем хорошо. И все мы песни насвистываем.

В-ШЕСТЫХ, приехали мы к большому озеру. Глядим, у берега лодка стоит. – «Что ж, поедем на лодке?» – говорит Петька. Я с Петькой хорошо в лодке уселись, а вот длинного человека с трудом усадили. Согнулся он весь, сжался, коленки к самому подбородку поднял.

Маленький человек где-то под скамейкой сел, а вот ослу места-то и не осталось. Если бы еще длинного человека в лодку не сажать, тогда можно было бы и осла посадить. А вдвоем не помещаются. – «Вот что, – говорит маленький человек, – ты, длинный, вброд иди, а мы осла в лодку посадим и поедем». Посадили мы осла в лодку, а длинный человек вброд пошел, да еще нашу лодку на веревочке потащил. Осел сидит, пошевельнуться боится, верно, первый раз в лодку попал. А остальным хорошо. Едем мы по озеру, песни свистим. Длинный человек тащит нашу лодку и тоже песни поет.

В-СЕДЬМЫХ, вышли мы на другой берег, смотрим стоит автомобиль. – «Что же это такое может быть?» – говорит длинный человек. – «Что это?» – говорит маленький человек. – «Это, – говорю я, – автомобиль». «Это машина, на которой мы сейчас и поедем», – говорит Петька. Стали мы в автомобиле рассаживаться. Я и Петька у руля сели, маленького человека спереди на фонарь посадили, а вот длинного человека, осла и лодку никак в автомобиле не разместить. Положили мы лодку в автомобиль, в лодку осла поставили, все бы хорошо, да длинному человеку места нет. Посадили мы его в лодку – ослу места нет. Посадили мы в автомобиль осла и длинного человека – лодку некуда поставить.

Мы совсем растерялись, не знали, что и делать, да маленький человек совет подал: «Пусть, – говорит, – длинный человек в автомобиль сядет, а осла к себе на колени положит, а лодку руками над головой поднимет».

Посадили мы длинного человека в автомобиль, на колени к нему осла положили, а в руки дали лодку держать. – «Не тяжело?» – спросил его маленький человек. – «Нет, ничего», – говорит длинный. Я пустил мотор в ход, и мы поехали.

Все хорошо, только маленькому человеку впереди на фонаре сидеть неудобно, кувыркает его от тряски, как ваньку-встаньку. А остальным ничего. Едем мы и песни насвистываем.

В-ВОСЬМЫХ, приехали мы в какой-то город. Поехали по улицам. На нас народ смотрит, пальцами показывает: – «Это что, – говорит, – в автомобиле дубина какая стоит, себе на колени осла посадил и лодку руками над головой держит. Ха! ха! ха! А впереди-то какой на фонаре сидит. Ростом с ведерко! Вон его как от тряски-то кувыркает. Ха! ха! ха!»

А мы подъехали прямо к гостинице, лодку на землю положили, автомобиль поставили под навес, осла к дереву подвязали и зовем хозяина. Вышел к нам хозяин и говорит: «Что вам угодно?» – «Да вот, – говорим мы ему, – переночевать нельзя ли у вас?» – «Можно», – говорит хозяин и повел нас в комнату с четырьмя кроватями. Я и Петька легли, а вот длинному человеку и маленькому никак не лечь. Длинному все кровати коротки, а маленькому не на что голову положить. Подушка выше его самого и он мог только стоя к подушке прислониться. Но так как мы все очень устали, то легли кое-как и заснули. Длинный человек просто на полу лег, а маленький на подушку весь залез, да так и заснул.

В-ДЕВЯТЫХ, проснулись мы утром и решили дальше путь продолжать. Тут вдруг маленький человек и говорит: «Знаете что? Довольно нам с этой лодкой да автомобилем таскаться. Пойдемте лучше пешком». – «Пешком я не пойду, – сказал длинный человек, – пешком скоро устанешь». – «Это ты-то, такая детина, устанешь?» – засмеялся маленький человек. – «Конечно, устану, – сказал длинный, – вот бы мне какую-нибудь лошадь по себе найти». – «Какая же тебе лошадь годится? – вмешался Петька. – Тебе не лошадь, а слона нужно». – «Ну, здесь слона-то не достанешь, – сказал я, – здесь не Африка». Только это я сказал, вдруг слышны на улице лай, шум и крики.

Посмотрели в окно, глядим – ведут по улице слона, а за ним народ валит. У самых слоновьих ног бежит маленькая собачонка и лает во всю мочь, а слон идет спокойно, ни на кого внимания не обращает. «Вот, – говорит маленький человек длинному, – вот тебе и слон как раз. Садись и поезжай». – «А ты на собачку садись. Как раз по твоему росту», – сказал длинный человек. «Верно, – говорю я, – длинный на слоне поедет, маленький на собачке, а я с Петькой на осле». И побежали мы на улицу.

В-ДЕСЯТЫХ, выбежали мы на улицу. Я с Петькой на осла сели, маленький человек у ворот остался, а длинный за слоном побежал. Добежал он до слона, вскочил на него и к нам повернул. А собачка от слона не отстает, лает и тоже к нам бежит. Только до ворот добежала, тут маленький человек наловчился и прыгнул на собаку. Так мы все и поехали. Впереди длинный человек на слоне, за ним я с Петькой на осле, а сзади маленький человек на собачке. И всем нам хорошо и все мы песенки насвистываем.

Выехали мы из города и поехали, а куда приехали и что с нами приключилось, об этом мы вам в следующий раз расскажем.

Д. И. Хармс

1928

37

О том, как старушка чернила покупала

На Кособокой улице, в доме № 17 жила одна старушка. Когда-то жила она вместе со своим мужем и был у неё сын. Но сын вырос большой и уехал, а муж умер, и старушка осталась одна.

Жила она тихо и мирно, чаёк попивала, сыну письма посылала, а больше ничего не делала.

Дома же говорили про старушку, что она с луны свалилась.

Выйдет старушка другой раз летом на двор, посмотрит вокруг и скажет:

– Ах ты, батюшки, куда же это снег делся?

А соседи засмеются и кричат ей:

– Но, виданное ли дело, чтобы снег летом на земле лежал? Ты, что, бабка, с луны свалилась, что ли?

Или пойдет старушка в керосинную лавку и спросит:

– Почем у вас французские булки?

Приказчики смеются:

– Да что вы, гражданка, откуда же у нас французские булки? С луны вы что ли свалились!

Ведь вот какая была старушка!

Была раз погода хорошая, солнечная, на небе ни облачка. На Кособокой улице пыль поднялась. Вышли дворники улицу поливать из брезентовых кишок с медными наконечниками. Льют они воду прямо в пыль, сквозь, навылет. Пыль с водой вместе на землю летит. Вот уж лошади по лужам бегут, и ветер без пыли летит пустой.

Из ворот 17-го дома вышла старушка. В руках у неё зонтик с большой блестящей ручкой, а на голове шляпка с черными блёстками.

– Скажите, – кричит она дворнику, – где чернила продаются?

– Что? – кричит дворник.

Старушка ближе:

– Чернила! – кричит.

– Сторонитесь! – кричит дворник, пуская струю воды.

Старушка влево и струя влево.

Старушка скорей вправо, и струя за ней.

– Ты что, – кричит дворник, – с луны свалилась, видишь, я улицу поливаю!

Старушка только зонтиком махнула и дальше пошла.

Пришла старушка на рынок, смотрит: стоит какой-то парень и продает судака большого и сочного, длиной с руку, толщиной с ногу. Подкинул он рыбу на руках, потом взял одной рукой за нос, покачал, покачал и выпустил, но упасть не дал, а ловко поймал другой рукой за хвост и поднес старушке.

– Вот, – говорит, – за рупь отдам.

– Нет, – говорит старушка, – мне чернила…

А парень ей и договорить не дал.

– Берите, – говорит, – не дорого прошу.

– Нет, – говорит старушка, – мне чернила…

А тот опять:

– Берите, – говорит, – в рыбе пять с половиной фунтов весу, – и как бы от усталости взял рыбу в другую руку.

– Нет, – сказала старушка, – мне чернила нужны.

Наконец-то парень расслышал, что говорила ему старушка.

– Чернила? – переспросил он.

– Да, чернила.

– Чернила?

– Чернила.

– А рыбы не нужно?

– Нет.

– Значит, чернила?

– Да.

– Да вы что, с луны что ли свалились! – сказал парень.

– Значит нет у вас чернил, – сказала старушка и дальше пошла.

– Мяса парного пожалуйте! – кричит старушке здоровенный мясник, а сам ножом печенки кромсает.

– Нет ли у вас чернил? – спросила старушка.

– Чернила! – заревел мясник, таща за ногу свиную тушу.

Старушка скорей подальше от мясника, уж больно он толстый да свирепый, а ей уж торговка кричит:

– Сюда пожалуйте! Пожалуйте сюда!

Старушка подошла к её ларьку и очки надела. А торговка улыбается и протягивает ей банку с черносливами.

– Пожалуйте, – говорит, – таких нигде не найдете.

Старушка взяла банку с ягодами, повертела её в руках и обратно положила.

– Мне чернила нужны, а не ягоды, – говорит она.

– Какие чернила – красные или черные? – спросила торговка.

– Черные, – говорит старушка.

– Черных нет, – говорит торговка.

– Ну тогда красные, – говорит старушка.

– И красных нет, – сказала торговка.

– Прощайте, – сказала старушка и пошла.

Вот уж и рынок кончается, а чернил нигде не видать.

Вышла старушка из рынка и пошла по какой-то улице.

Вдруг смотрит – идут друг за дружкой, медленным шагом, пятнадцать ослов. На переднем осле сидит верхом человек и держит в руках большущее знамя. На других ослах тоже люди сидят и тоже в руках вывески держат.

«Это что же такое?» – думает старушка. «Должно быть, это теперь на ослах как на трамваях ездят». – Эй! – крикнула она человеку, сидящему на переднем осле. – Обожди немного. Скажи, где чернила продаются?

А человек на осле не расслышал, видно, что старушка ему сказала, а поднял какую-то трубу с одного конца узкую, а с другого широкую, раструбом. Узкий конец приставил ко рту да как закричит туда, прямо старушке в лицо, да так, что за семь верст услыхать можно:

СПЕШИТЕ УВИДЕТЬ ГАСТРОЛИ ДУРОВА. В ГОСЦИРКЕ! В ГОСЦИРКЕ! МОРСКИЕ ЛЬВЫ – ЛЮБИМЦЫ ПУБЛИКИ. ПОСЛЕДНЯЯ НЕДЕЛЯ! БИЛЕТЫ ПРИ ВХОДЕ!

Старушка с испуга даже зонтик уронила. Подняла она зонтик да от страха руки так дрожали, что зонтик опять упал.

Старушка зонтик подняла, покрепче его в руках зажала, да скорей, скорей по дороге, да по панели повернула из одной улицы в другую и вышла на третью широкую и очень шумную.

Кругом народ куда-то спешит, а на дороге автомобили катят и трамваи грохочут.

Только хотела старушка на другую сторону перейти, вдруг:

– Тарар-арарар-арар-ррррр! – автомобиль орет.

Пропустила его старушка, только на дорогу ступила, а ей:

– Эй, берегись! – извозчик кричит.

Пропустила его старушка и скорей на ту сторону побежала. До середины дороги добежала, а тут:

Джен-джен! Динь-динь-динь! – трамвай несется.

Старушка было назад, а сзади:

Пыр-пыр-пыр-пыр! – мотоциклет трещит.

Совсем перепугалась старушка, но хорошо добрый человек нашелся, схватил он её за руку и говорит:

– Вы что, – говорит, – будто с луны свалились! Вас же задавить могут. – И потащил старушку на другую сторону.

Отдышалась старушка и только хотела доброго человека о чернилах спросить, оглянулась, а его уж и след простыл.

Пошла старушка дальше, на зонтик опирается, да по сторонам поглядывает, где бы про чернила узнать. А ей навстречу идет старичок с палочкой. Сам старенький и седенький. Подошла к нему старушка и говорит:

– Вы, видать, человек бывалый, не знаете ли, где чернила продаются?

Старичок остановился, поднял голову, подвигал своими морщинками и задумался. Постояв так немного, он полез в карман, достал кисетик, папиросную бумагу и мундштук. Потом медленно свернул папиросу и, вставив её в мундштук, спрятал кисетик и бумагу обратно и достал спички. Потом закурил папиросу и, спрятав спички, прошамкал беззубым ртом:

– Шешиши пошаются в макашише.

Старушка ничего не поняла, а старичок пошел дальше.

Задумалась старушка.

Чего это никто про чернила толком сказать ничего не может.

Не слыхали они о чернилах никогда что ли?

И решила старушка в магазин зайти и чернила спросить.

Там-то уж знают.

А тут рядом и магазин как раз. Окна большие, в целую стену. А в окнах всё книги лежат.

«Вот, думает старушка, сюда и зайду. Тут уж наверно чернила есть, раз книги лежат. Ведь книги-то, чай, пишутся чернилами».

Подошла она к двери, двери стеклянные и странные какие-то. Толкнула старушка дверь, а её саму что-то сзади подтолкнуло. Оглянулась, смотрит – на неё другая стеклянная дверь едет.

Старушка вперед, а дверь за ней. Всё вокруг стеклянное и всё кружится. Закружилась у старушки голова, идет она и сама не знает, куда идет. А кругом всё двери, двери, все они кружатся и старушку вперед подталкивают.

Топталась, топталась старушка вокруг чего-то, насилу высвободилась, хорошо еще, что жива осталась.

Смотрит старушка – прямо большие часы стоят и лестница вверх ведет. Около часов стоит человек. Подошла к нему старушка и говорит:

– Где бы мне про чернила узнать?

А тот к ней даже головы не повернул, показал только рукой на какую-то дверку, небольшую, решетчатую.

Старушка приоткрыла дверку, вошла в неё, видит – комната, совсем крохотная, не больше шкафа. А в комнатке стоит человек. Только хотела старушка про чернила его спросить…

Вдруг: Дзинь! Дджжжинн! и начал пол вверх подниматься.

Старушка стоит, шевельнуться не смеет, а в груди у неё будто камень расти начал. Стоит она и дышать не может.

Сквозь дверку чьи-то руки, ноги и головы мелькают, а вокруг гудит, как швейная машинка. Потом перестало гудеть и дышать легче стало. Кто-то дверку открыл и говорит:

– Пожалуйте, приехали, шестой этаж, выше некуда.

Старушка, совсем как во сне, шагнула куда-то выше, куда ей показали, а дверка за ней захлопнулась и комнатка-шкапик опять вниз поехала.

Стоит старушка, зонтик в руках держит, а сама отдышаться не может. Стоит она на лестнице, вокруг люди ходят, дверьми хлопают, а старушка стоит и зонтик держит.

Постояла старушка, посмотрела, что кругом делается, и пошла в какую-то дверь.

Попала старушка в большую, светлую комнату.

Смотрит – стоят в комнате столики, а за столиками люди сидят. Одни, уткнув носы в бумагу, что-то пишут, а другие стучат на пишущих машинках. Шум стоит будто в кузнице, только в игрушечной.

Направо у стенки диван стоит, на диване сидит толстый человек и тонкий. Толстый что-то рассказывает тонкому и руки потирает, а тонкий согнулся весь, глядит на толстого сквозь очки в светлой оправе, а сам на сапогах шнурки завязывает.

– Да, – говорит толстый, – написал я рассказ о мальчике, который лягушку проглотил. Очень интересный рассказ.

– А я вот ничего выдумать не могу, о чем бы написать, – сказал тонкий, продевая шнурок через дырочку.

– А у меня рассказ очень интересный, – сказал толстый человек. – Пришел этот мальчик домой, отец его спрашивает, где он был, а лягушка из живота отвечает: ква-ква! Или в школе: учитель спрашивает мальчика, как по-немецки «с добрым утром», а лягушка отвечает: ква-ква! Учитель ругается, а лягушка: ква-ква-ква! Вот какой смешной рассказ, – сказал толстяк и потер свои руки.

– Вы тоже что-нибудь написали? – спросил он старушку.

– Нет, – сказала старушка, – у меня чернила все вышли.

Была у меня баночка, от сына осталась, да вот теперь кончилась.

– А что, ваш сын тоже писатель? – спросил толстяк.

– Нет, – сказала старушка, – он лесничий. Да только он тут не живет. Раньше я у мужа чернила брала, а теперь муж умер, и я одна осталась. Нельзя ли мне у вас тут чернил купить? – вдруг сказала старушка.

Тонкий человек завязал свой сапог и посмотрел сквозь очки на старушку.

– Как чернила? – удивился он.

– Чернила, которыми пишут, – пояснила старушка.

– Да ведь тут чернил не продают, – сказал толстый человек и перестал потирать свои руки.

– Вы как сюда попали? – спросил тонкий, вставая с дивана.

– В шкафу приехала, – сказала старушка.

– В каком шкафу? – в один голос спросили толстый и тонкий.

– В том, который у вас на лестнице вверх и вниз катается, – сказала старушка.

– Ах, в лифте! – рассмеялся тонкий, снова садясь на диван, так как теперь у него развязался другой сапог.

– А сюда вы зачем пришли? – спросил старушку толстый человек.

– А я нигде чернил найти не могла, – сказала старушка, – всех спрашивала, никто не знал. А тут, смотрю, книги лежат, вот и зашла сюда. Книги-то, чай, чернилами пишутся!

– Ха, ха, ха! – рассмеялся толстый человек. – Да вы прямо как с луны на землю свалились!

– Эй, слушайте! – вдруг вскочил с дивана тонкий человек. Сапога он так и не завязал, и шнурки болтались по полу. – Слушайте, – сказал он толстому, – да ведь вот я и напишу про старушку, которая чернила покупала.

– Верно, – сказал толстый человек и потер свои руки.

Тонкий человек снял свои очки, подышал на них, вытер носовым платком, одел опять на нос и сказал старушке:

– Расскажите вы нам о том, как вы чернила покупали, а мы про вас книжку напишем и чернил дадим.

Старушка подумала и согласилась.

И вот тонкий человек написал книжку:

О ТОМ, КАК СТАРУШКА ЧЕРНИЛА ПОКУПАЛА.

Д. Хармс

1928

38

Профессор Трубочкин

〈1〉

В редакцию Чижа вошел человек маленького роста, с черной косматой бородой, в длинном черном плаще и в широкополой черной шляпе. Под мышкой этот человек держал огромный конверт, запечатанный зеленой печатью.

– Я – знаменитый профессор Трубочкин, – сказал тоненьким голосом этот странный человек.

– Ах, это вы профессор Трубочкин! – сказал редактор. – Мы давно ждем вас. Читатели нашего журнала задают нам различные вопросы. И вот мы обратились к вам, потому что только вы можете ответить на любой вопрос. Мы слыхали, что вы знаете все.

– Да, я знаю все, – сказал профессор Трубочкин. Я умею управлять аэропланом, трамваем и подводной лодкой. Я умею говорить по-русски, по-немецки, по-турецки, по-самоедски и по-фистольски. Я умею писать стихи, читать книжку, держа ее вверх ногами, стоять на одной ноге, показывать фокусы и даже летать.

– Ну, это уж невозможно, – сказал редактор.

– Нет, возможно, – сказал профессор Трубочкин.

– А ну-ка полетите, – сказал редактор.

– Пожалуйста, – сказал профессор Трубочкин и влез на стол. Профессор разбежался по столу, опрокинул чернильницу и банку с клеем, сбросил на пол несколько книг, порвал чью-то рукопись и прыгнул на воздух. Плащ профессора распахнулся и защелкал над головой редактора, а сам профессор замахал руками и с грохотом полетел на пол.

Все кинулись к профессору, но профессор вскочил на ноги и сказал:

– Я делаю всё очень скоро. Я могу сразу сложить два числа любой величины.

– А ну-ка, – сказал редактор, – сколько будет три и пять?

– Четыре, – сказал профессор.

– Нет, – сказал редактор, – вы ошиблись.

– Ах да, – сказал профессор, – девятнадцать!

– Да нет же, – сказал редактор, – вы ошиблись опять. У меня получилось восемь.

Профессор Трубочкин разгладил свою бороду, положил на стол конверт с зеленой печатью и сказал:

– Хотите я вам напишу очень хорошие стихи?

– Хорошо, – сказал редактор.

Профессор Трубочкин подбежал к столу, схватил карандаш и начал быстро-быстро писать. Правая рука профессора Трубочкина стала вдруг мутной и исчезла.

– Готово, – сказал профессор Трубочкин, протягивая редактору лист бумаги, мелко-мелко исписанный.

– Куда девалась ваша рука, когда вы писали? – спросил редактор.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся профессор. – Это когда я писал, я так быстро двигал рукой, что вы перестали ее видеть.

Редактор взял бумагу и начал читать стихи:

Жик жик жик.

Фок фок фок.

Рик рик рик.

Шук шук шук.

– Что это такое? – вскричал редактор, – я ничего не понимаю.

– Это по-фистольски, – сказал профессор Трубочкин.

– Это такой язык? – спросил редактор.

– Да, на этом языке говорят фистольцы, – сказал профессор Трубочкин.

– А где живут фистольцы? – спросил редактор.

– В Фистолии, – сказал профессор.

– А где Фистолия находится? – спросил редактор.

– Фистолия находится в Компотии, – сказал профессор.

– А где находится Компотия? – спросил редактор.

– В Чучечии, – сказал профессор.

– А Чучечия?

– В Бамбамбии.

– А Бамбамбия?

– В Тилипампампии.

– Простите, профессор Трубочкин, что с вами? – сказал вдруг редактор, вытаращив глаза. – Что с вашей бородой?

Борода профессора лежала на столе.

– Ах! – крикнул профессор, схватил бороду и бросился бежать.

– Стойте! – крикнул редактор.

– Держите профессора! – крикнул художник Тутин.

– Держите! держите! держите его! – закричали все и кинулись за профессором. Но профессора и след простыл.

В коридоре лежал плащ профессора, на площадке лестницы – шляпа, а на ступеньках – борода.

А самого профессора не было нигде.

По лестнице вниз спускался мальчик в серой курточке.

Редактор и художник вернулись в редакцию.

– Смотрите, остался конверт! – крикнул писатель Колпаков.

На столе лежал конверт, запечатанный зеленой печатью. На конверте было написано:

«В редакцию журнала „Чиж“».

Редактор схватил конверт, распечатал его, вынул из конверта лист бумаги и прочел:

«Здравствуй, редакция „Чижа“.

Я только что вернулся из кругосветного путешествия. Отдохну с дороги и завтра приду к вам.

Я знаю всё и буду давать ответы на все вопросы ваших читателей.

Посылаю вам свой портрет. Напечатайте его на обложке „Чижа“ № 7.

Это письмо передаст вам Федя Кочкин.

Ваш профессор Трубочкин».

– Кто это Федя Кочкин? – спросил писатель Колпаков.

– Не знаю, – сказал редактор.

– А кто же это был у нас и говорил, что он профессор Трубочкин? – спросил художник Тутин.

– Не знаю. Не знаю, – сказал редактор. – Подождем до завтра, когда придет настоящий профессор Трубочкин и сам все объяснит. А сейчас я ничего не понимаю.

〈2〉

Писатель Колпаков, художник Тутин и редактор «Чижа» сидели в редакции и ждали знаменитого профессора Трубочкина, который знает решительно все.

Профессор обещал придти ровно в 12 часов, но вот уже пробило два, а профессора все еще нет.

В половине третьего в редакции зазвонил телефон. Редактор подошел к телефону.

– Я слушаю, – сказал редактор.

– Ба-ба-ба-ба-ба, – раздались в телефоне страшные звуки, похожие на пушечные выстрелы.

Редактор вскрикнул, выпустил из рук телефонную трубку и схватился за ухо.

– Что случилось? – крикнули писатель Колпаков и художник Тутин и кинулись в редактору.

– Оглушило, – сказал редактор, прочищая пальцем ухо и тряся головой.

– Бу-бу-бу-бу-бу! – неслось из телефонной трубки.

– Что же это такое? – спросил художник Тутин.

– А кто его знает, что это такое! – крикнул редактор, продолжая мотать головой.

– Подождите, – сказал писатель Колпаков, – мне кажется, я слышу слова.

Все замолчали и прислушивались.

– Бу-бу-бу… буду… бу-бу… больше… боль… валы балу… ту-бу-бу! – неслось из телефонной трубки.

– Да ведь это кто-то говорит таким страшным басом! – крикнул художник Тутин.

Редактор сложил ладони рупором, поднес их к телефонной трубке и крикнул туда:

– Алло! Алло! Кто говорит?

– Великан Бобов-бов-бов-бов! – послышалось из телефонной трубки.

– Что? – удивился редактор. – Великанов же не бывает!

– Не бывает, а я великан Бобов, – ответила с треском трубка.

– А что вам от нас нужно? – спросил редактор.

– Вы ждете к себе профессора Трррррубочкина? – спросил голос из трубки.

– Да, да, да! – обрадовался редактор. – Где он?

– Хра-хра-хра-хра-хра! – захохотала трубка с таким грохотом, что редактору, писателю Колпакову и художнику Тутину пришлось зажать свои уши.

– Это я! Это я! – хра! – хра! – хра! поймал профессора Трррррубочкина. И не пущу его к вам – ам-ам-ам! кричал странный голос из трубки.

– Профессорррр Трррррубочкин мой врач рач-рач-рач, рык эрык кыкырык… – затрещало что-то в трубке и вдруг стало тихо. Из телефонной трубки шел дым.

– Этот страшный великан кричал так громко, что, кажется, сломал телефон, – сказал редактор.

– Но что ж с профессором? – спросил писатель Колпаков.

– Надо спасать профессора! – крикнул редактор. – Бежим к нему на помощь!

– Но куда? – спросил художник Тутин. – Мы даже не знаем, где живет этот великан Бобов.

– Что же делать? – спросил писатель Колпаков. Вдруг опять зазвонил телефон.

– Телефон не сломан! – крикнул редактор и подбежал к телефону.

Редактор снял телефонную трубку и вдруг опять повесил ее на крючок. Потом опять снял трубку, крикнул в нее:

– Алло! Я слушаю, – и отскочил от трубки шагов на пять.

В трубке что-то очень слабо защелкало. Редактор подошел ближе и поднес трубку к уху.

– С вами говорит Федя Кочкин, – послышалось из телефонной трубки.

– Да, да, я слушаю! – крикнул редактор.

– Профессор Трубочкин попал к великану Бобову. Я бегу спасать профессора Трубочкина. Ждите моего звонка. До свидания. – И редактор услышал, как Федя Кочкин повесил трубку.

– Федя Кочкин идет спасать профессора Трубочкина, – сказал редактор.

– А что же делать нам? – спросил писатель Колпаков.

– Пока нам придется только ждать.

〈3〉СЕКРЕТНОЕ ПИСЬМО

Я, писатель Колпаков, получил сейчас телеграмму от Феди Кочкина. Федя сообщает, что он нашел профессора Трубочкина и великана Бобова, и послезавтра приведет их в редакцию. Я сказал об этом только художнику Тутину. Больше об этом никто ничего не знает. Вы, ребята, тоже молчите, никому не говорите, что скоро профессор Трубочкин придет в редакцию. Вот-то все удивятся! А я вам в 12-м номере «Чижа» расскажу, как все произошло.

Писатель Колпаков

〈4〉

В редакции «Чижа» был страшный беспорядок. На столах, на стульях, на полу и на подоконниках лежали кучи писем с вопросами читателей к профессору Трубочкину.

Редактор сидел на тюке писем, ел булку с маслом и раздумывал, – как ответить на вопрос: «почему крокодил ниже бегемота?»

Вдруг в коридоре раздался шум, топот, дверь распахнулась – и в редакцию вбежали писатель Колпаков и художник Тутин.

– Ура! Ура! – крикнул художник Тутин.

– Что случилось?

Тут дверь опять отворилась и в редакцию вошел мальчик в серой курточке.

– Это еще кто такой? – удивился редактор.

– Ура-а! – вскричали Колпаков и Тутин.

На шум в редакцию «Чижа» собрались люди со всего издательства. Пришли: водопроводчик Кузьма, и типограф Петров, и переплетчик Рындаков, и уборщица Филимонова, и лифтер Николай Андреич, и машинистка Наталья Ивановна.

– Что случилось? – кричали они.

– Да что же это такое? – кричал редактор.

– Ура-а! – кричал мальчик в серой курточке.

– Ура-а! – подхватили писатель Колпаков и художник Тутин.

Никто ничего не мог понять.

Вдруг в коридоре что-то стукнуло раза четыре, что-то хлопнуло, будто выстрелило, и согнувшись, чтобы пролезть в дверь, вошел в редакцию человек такого огромного роста, что, когда он выпрямился, голова его почти коснулась потолка.

– Вот и я, – сказал этот человек таким страшным голосом, что задребезжали стекла, запрыгала на чернильнице крышка и закачалась лампа.

Машинистка Наталья Ивановна вскрикнула, переплетчик Рындаков спрятался за шкап, раздевальщик Николай Андреич почесал затылок, а редактор подошел к огромному человеку и сказал:

– Кто вы такой?

– Кто я такой? – переспросил огромный человек таким громким голосом, что редактор зажал уши и замотал головой.

– Нет, уж вы лучше молчите! – крикнул редактор.

В это время в редакцию вошел коренастый человек, с черной бородкой и блестящими глазами. Одет он был в кожаную куртку, на голове его была кожаная фуражка.

Войдя в комнату, он снял фуражку и сказал:

– Здравствуйте.

– Смотрите-ка! – крикнул типограф Петров, – его портрет был помещен в седьмом номере «Чижа».

– Да ведь это профессор Трубочкин! – крикнула уборщица Филимонова.

– Да, я профессор Трубочкин, – сказал человек в кожаной куртке. – А это мой друг великан Бобов, а этот мальчик – мой помощник, Федя Кочкин.

– Ура! – крикнул тогда редактор.

– Я был у великана Бобова, – сказал профессор. – Два месяца подряд мы вели с ним научный спор о том, кто сильнее: лев или тигр. Мы бы еще долго спорили, но пришел Федя Кочкин и сказал нам, что читатели «Чижа» ждут ответов на свои вопросы.

– Давно ждут, – сказал редактор и показал рукой на груды открыток и конвертов, больших пакетов и маленьких записок. – Видите, что у нас тут делается. Это все вопросы от наших читателей.

– Ну, теперь я на все отвечу, – сказал профессор Трубочкин. – Бобов, собери, пожалуйста, все эти конверты и бумажки, и снеси их, пожалуйста, ко мне на дом пожалуйста.

Бобов засучил рукава, достал из кармана канат, связал из писем и пакетов четыре огромных тюка, взвалил их себе на плечи и вышел из редакции.

– Ну вот, – сказал профессор Трубочкин, – тут осталось еще штук двести писем. На эти я отвечу сейчас.

Профессор Трубочкин сел к столу, а Федя Кочкин стал распечатывать письма и класть их стопочкой перед профессором. Федя Кочкин делал это так быстро, что у всех присутствующих закружились головы, и они вышли из редакции в коридор.

Последним вышел редактор.

– Ура! – сказал редактор. – Теперь все наши читатели получат ответы на свои вопросы.

– Нет, не все, – сказали писатель Колпаков и художник Тутин,

А ТОЛЬКО ТЕ,

КТО ПОДПИШЕТСЯ

НА «ЧИЖ»

НА

1934 ГОД.

1933

39

Как Маша заставила осла везти ее в город

Вот осел везет таратайку, а в таратайке едет Маша. Светит солнце. На деревьях растут яблоки.

Вдруг осел остановился.

Маша сказала ослу: «Ну, пожалуйста. Поезжай в город». А осел помахал хвостом и остался стоять на месте.

Маша показала ослу кнут и сказала: «Посмотри, что у меня есть». Но осел только пошевелил ушами и остался стоять на месте.

Тогда Маша выпрягла осла из таратайки. И опять запрягла его в таратайку, но только хвостом вперед.

Потом Маша достала ножницы и срезала у осла кусочек гривы. Осел с удивлением смотрел на Машу.

Маша села опять в таратайку и, сделав из гривы усы и бороду, наклеила их себе на лицо.

Осел вытаращил глаза и в ужасе начал пятиться.

Осел пятился и тащил за собой таратайку. И вот, таким образом, Маша и приехала в город.

Д. Хармс

1934

40

Семь кошек

Вот так история! Не знаю, что делать. Я совершенно запутался. Ничего разобрать не могу.

Посудите сами: поступил я сторожем на кошачью выставку.

Выдали мне кожаные перчатки, чтобы кошки меня за пальцы не цапали, и велели кошек по клеткам рассаживать и на каждой клетке надписывать – как которую кошку зовут.

– Хорошо, – говорю я, – а только как зовут этих кошек?

– А вот, – говорят, – кошку, которая слева, зовут Машка, рядом с ней сидит Пронька, потом Бубенчик, а эта Чурка, а эта Мурка, а эта Бурка, а эта Штукатурка.

Вот остался я один с кошками и думаю: «Выкурю-ка я сначала трубочку, а уж потом рассажу этих кошек по клеткам».

Вот курю я трубочку и на кошек смотрю.

Одна лапкой мордочку моет, другая на потолок смотрит, третья по комнате гуляет, четвертая кричит страшным голосом, еще две кошки друг на друга шипят, а одна подошла ко мне и меня за ногу укусила.

Я вскочил, даже трубку уронил.

– Вот, – кричу, – противная кошка! Ты даже и на кошку-то не похожа. Пронька ты, или Чурка, или, может быть, Штукатурка?

Тут вдруг я понял, что я всех кошек перепутал. Которую как зовут – совершенно не знаю.

– Эй, – кричу, – Машка! Пронька! Бубенчик! Чурка! Мурка! Бурка! Штукатурка!

А кошки на меня ни малейшего внимания не обращают.

Я им крикнул:

– Кис-кис-кис!

Тут все кошки зараз ко мне свои головы повернули.

Что тут делать?

Вот кошки забрались на подоконник, повернулись ко мне спиной и давай в окно смотреть.

Вот они все тут сидят, а которая тут Штукатурка и которая тут Бубенчик?

Ничего я разобрать не могу.

Я думаю так, что только очень умный человек сумеет отгадать, как какую кошку зовут.

Посмотри на эту картинку и скажи: которая кошка Машка, которая Пронька, которая Бубенчик, которая Чурка, которая Мурка, которая Бурка и которая Штукатурка?

1935

41

Сказка

– Вот, – сказал Ваня, кладя на стол тетрадку, – давай писать сказку.

– Давай, – сказала Леночка, садясь на стул.

Ваня взял карандаш и написал:

«Жил-был король…»

Тут Ваня задумался и поднял глаза к потолку. Леночка заглянула в тетрадку и прочла, что написал Ваня.

– Такая сказка уже есть, – сказала Леночка.

– А почём ты знаешь? – спросил Ваня.

– Знаю, потому что читала, – сказала Леночка.

– О чем же там говорится? – спросил Ваня.

– Ну, о том, как король пил чай с яблоками и вдруг подавился, а королева стала бить его по спине, чтобы кусок яблока выскочил из горла обратно. А король подумал, что королева дерется, и ударил ее стаканом по голове. Тут королева рассердилась и ударила короля тарелкой. А король ударил королеву миской. А королева ударила короля стулом. А король вскочил и ударил королеву столом. А королева повалила на короля буфет. Но король вылез из-под буфета и пустил в королеву короной. Тогда королева схватила короля за волосы и выбросила его в окошко. Но король влез обратно в комнату через другое окно, схватил королеву и запихал ее в печку. Но королева вылезла через трубу на крышу, потом спустилась по громоотводу в сад и через окно вернулась обратно в комнату. А король в это время растапливал печку, чтобы сжечь королеву. Королева подкралась сзади и толкнула короля. Король полетел в печку и там сгорел.

– Вот и вся сказка, – сказала Леночка.

– Очень глупая сказка, – сказал Ваня. – Я хотел написать совсем другую.

– Ну, напиши, – сказала Леночка.

Ваня взял карандаш и написал:

«Жил-был разбойник…»

– Подожди! – крикнула Леночка. – Такая сказка уже есть.

– Я не знал, – сказал Ваня.

– Ну, как же, – сказала Леночка, – разве ты не знаешь о том, как один разбойник, спасаясь от стражи, вскочил на лошадь, да с размаху перевалился на другую сторону и упал на землю. Разбойник выругался и опять вскочил на лошадь, но снова не рассчитал прыжка, перевалился на другую сторону и упал на землю. Разбойник поднялся, погрозил кулаком, прыгнул на лошадь и опять перемахнул через нее и полетел на землю. Тут разбойник выхватил из-за пояса пистолет, выстрелил из него в воздух и опять прыгнул на лошадь, но с такой силой, что опять перемахнул через нее и шлёпнулся на землю. Тогда разбойник сорвал с головы шапку, растоптал ее ногами и опять прыгнул на лошадь и опять перемахнул через нее, шлёпнулся на землю и сломал себе ногу. А лошадь отошла в сторону. Разбойник прихрамывая подбежал к лошади и ударил ее кулаком по лбу. Лошадь убежала. В это время прискакали стражники, схватили разбойника и отвели его в тюрьму.

– Ну, значит, о разбойнике я писать не буду, – сказал Ваня.

– А о ком же будешь? – спросила Леночка.

– Я напишу сказку о кузнеце, – сказал Ваня.

Ваня написал:

«Жил-был кузнец…»

– Такая сказка тоже есть! – закричала Леночка.

– Ну? – сказал Ваня и положил карандаш.

– Как же, – сказала Леночка. – Жил-был кузнец. Вот однажды ковал он подкову и так взмахнул молотком, что молоток сорвался с рукоятки, вылетел в окно, убил четырех голубей, ударился о пожарную каланчу, отлетел в сторону, разбил окно в доме брандмейстера, пролетел над столом, за которым сидели сам брандмейстер и его жена, проломил стену в доме брандмейстера и вылетел на улицу. Тут он опрокинул на землю фонарный столб, сшиб с ног мороженщика и стукнул по голове Карла Ивановича Шустерлинга, который на минуточку снял шляпу, чтобы проветрить свой затылок. Ударившись об голову Карла Ивановича Шустерлинга, молоток полетел обратно, опять сшиб с ног мороженщика, сбросил с крыши двух дерущихся котов, перевернул корову, убил четырех воробьев и опять влетел в кузницу и прямо сел на свою рукоятку, которую кузнец продолжал еще держать в правой руке. Все это произошло так быстро, что кузнец ничего не заметил и продолжал дальше ковать подкову.

– Ну, значит, о кузнеце уже написана сказка, тогда я напишу сказку о себе самом, – сказал Ваня и написал:

«Жил-был мальчик Ваня…»

– Про Ваню тоже сказка есть, – сказала Леночка. – Жил-был мальчик Ваня, и вот однажды подошел он к…

– Подожди, – сказал Ваня, – я хотел написать сказку про самого себя.

– И про тебя уже сказка написана, – сказала Леночка.

– Не может быть! – сказал Ваня.

– А я тебе говорю, что написана, – сказала Леночка.

– Да где же написана? – удивился Ваня.

– А вот купи журнал «Чиж» № 7, и там ты прочтешь сказку про самого себя, – сказала Леночка.

Ваня купил «Чиж» № 7 и прочитал вот эту самую сказку, которую только что прочитал ты.

Д. Хармс-Шардам

1935

42

Про собаку Бубубу

Жила была очень умная собака. Звали её Бубубу.

Она была такая умная, что умела даже рисовать.

И вот однажды она нарисовала картину. Но никто не мог понять, что было на картине нарисовано.

Прибежала Мышка-Малышка, посмотрела на картинку, понюхала раму и сказала:

– Нет, я не знаю, что на картине нарисовано. Может быть, сыр, пи-пи-пи! А может быть – свечка, пю-пю-пю!

Пришел петух Ерофей. Встал на цыпочки, посмотрел на картину и сказал:

– Нет, я не знаю, что на картине нарисовано. Может быть, это пшенная каша, ку-ка-ре-ку! А может быть – это деревянное корыто, ре-ку-ка-ре!

Пришла Уточка-Анюточка. Посмотрела на картину с одного бока и сказала:

– Кря-кря-кря!

Это завитушка,

Кря-кря-кря!

Может быть, лягушка.

А потом посмотрела на картину с другого бока и сказала:

– Кря-кря-кря!

Это не лягушка.

Кря-кря-кря!

Это завитушка!

Прибежала обезьяна Марья Тимофеевна, почесала бок, посмотрела на картину и сказала:

– Бал-бал-бал-бал.

Бол-бол-бол-бол.

– Эй! – крикнули обезьяне, – говори понятнее!

А она опять:

– Лок! вок! мок! рок!

Лук! Лак! Лик! Лек!

– А ну тебя! – крикнули обезьяне. – Непонятно ты говоришь!

А обезьяна почесала ногой затылок и убежала.

Наконец, пришел знаменитый художник Иван Иваныч Пнёв. Он долго ерошил волосы и смотрел на картину и наконец сказал:

– Нет, никто не знает, что нарисовано на картине, и я не знаю.

Тут вышла умная собака Бубубу, взглянула на свою картину и закричала:

– Ах-ах! Ав-ав! Да ведь картина-то повернута к вам не той стороной. Ведь вы смотрите на заднюю сторону картины. Вот смотрите!

И с этими словами собака Бубубу повернула картину.

Картина была такая замечательная, что мы решили напечатать ее в 1-м номере журнала «Чиж» 1936 года.

Д. Хармс

1935

43

Ломка костей

Был у меня приятель. Звали его Василий Петрович Иванов. В 10 лет он был уже ростом со шкаф, а к 15 годам он и в ширину так раздался, что стал на шкаф походить.

Мы с ним вместе в одной школе учились. В школе его так и звали «шкафом». Очень он был огромный.

И сила была в нем страшная. Мы на него всем классом нападали, а он нас, как щенят, раскидает в разные стороны, а сам стоит посередине и смеется.

Вышел однажды такой случай. Устроили мы в школе вечерний спектакль. И вот, во время самого спектакля, понадобилось зачем-то на сцену поставить кафедру. Кафедру надо было принести из класса, кафедра тяжелая, ну, конечно, обратились к Васе за помощью.

А надо сказать, что во всех классах лампочки были вывернуты, чтобы освещать зал и сцену. А потому в классах было темно.

Вася кинулся за кафедрой в класс, да в темноте вместо кафедры ухватился за печь, выломал ее из стены и выворотил в коридор. Потом пришлось этот класс ремонтировать и новую печь ставить. Вот какой сильный был мой приятель Вася Иванов.

Окончить школу Васе не удалось. К учению он был мало способен и сколько ни учился, так и не мог запомнить, сколько будет семью шесть. Память у него была плохая и сообразительность медленная.

Я из IV класса в V перешел, а Вася на второй год в IV остался. А потом и вовсе из школы ушел и уехал с родителями в Японию.

Вот в Японии-то с ним и произошел случай, о котором я хочу рассказать.

Приехал Вася с родителями в Японию. Родители решили Васю на какую-нибудь службу пристроить. Но служба не подыскивается. Разве если только грузчиком. Да уж очень это невыгодно.

Вот кто-то и сказал Васиным родителям: «Да вы, говорит, пристройте вашего сына борцом. Вон он какой у вас сильный. А японцы борьбу любят. Только они в этом деле большие мастера. Так что пусть ваш сын в их школе борцов поучится. И есть тут такая школа, где учитель японец, господин Курано, по-русски хорошо говорит. Так что вашему сыну там как раз удобно будет. Окончит школу и знаменитым борцом станет».

Обрадовались Васины родители.

– Где же, – говорят, – эта школа помещается?

– Там-то и там, – говорят им, – на такой-то японской улице.

Вот привели Васю родители в японскую школу борьбы. Вышел к ним старичок японец, маленький, желтенький, весь сморщенный, на сморчка похож, посмотрел на них и по-русски спрашивает:

– Вам кого, – спрашивает, – нужно?

– А нам, – говорят Васины родители, – нужно господина Курано, учителя японской борьбы.

Старичок японец посмотрел на Васю, ручки потер и говорит:

– Это я и есть Курано, мастер джиу-джитсу. А вы, я вижу, ко мне ученика привели.

– Ах! – говорят Васины родители, – вот он, наш сын. Научите его вашему искусству.

– Что ж, – говорит японский старичок, – видать, ваш сын довольно сильный молодой человек.

– О! – говорят Васины родители, – такой сильный, что просто ужас!

– Ну это, – говорит японский старичок, – еще не известно. А впрочем, если хотите, я могу взять его на испытание.

– Очень хотим, – говорят Васины родители. – Возьмите, пожалуйста.

И вот Вася остался на испытание у господина Курано, а Васины родители домой ушли.

– Идемте за мной, – сказал господин Курано и повел Васю за собой во внутренние комнаты.

Идет Вася за господином Курано и боится стену плечом задеть, чтобы дом не сломался, такой домик хрупкий, будто игрушечный.

Вот пришли они в комнату, устланную соломенными ковриками. Стены тоже соломенными ковриками обиты. А в комнате ученики господина Курано занимаются: хватают друг друга за руки, на пол валятся, опять вскакивают и друг друга через голову перебрасывают.

Господин Курано постоял немного, посмотрел, что-то по-японски полопотал, руками помахал и опять к Васе по-русски обращается:

– Пусть, – говорит, – мои ученики дальше занимаются, а мы с вами пойдемте вон в ту отдельную комнату.

Вошли они в пустую комнату, тоже обитую соломенными ковриками.

– Ну, – сказал господин Курано, – вы знаете, что такое джиу-джитсу?

– Нет, – говорит Вася, – не знаю.

– А это, – говорит господин Курано, – и есть наша наука борьбы. По-русски слово джиу-джитсу значит «ломка костей», потому что мы такие приемы знаем, что действительно одним ударом ладони даже берцовую кость сломать можем. Только вы не бойтесь, я вам костей ломать не буду.

– Да я и не боюсь, – сказал Вася, – я ведь крепкий.

– Ну, – говорит господин Курано, – на свою крепость вы особенно не надейтесь. Сейчас мы посмотрим, какая ваша крепость. Снимайте вашу куртку и засучите рукава. Я посмотрю, какие у вас на руках мускулы.

Вася снял куртку, засучил рукава и согнул руку. Мускулы на руке вздулись шарами. Японец ощупал Васину руку и покачал головой.

– Вот смотрите, – сказал господин Курано, – мы больше всего ценим вот этот мускул, который у вас довольно слабый.

С этими словами господин Курано засучил свой рукав и показал Васе свою худую и жилистую руку.

– Вот я руку сгибаю, – сказал господин Курано, – вы видите вот тут, сбоку на локте, шарик. Это и есть мускул, который мы ценим больше всего. А у вас-то он слабый. Ну ничего. Со временем и у вас будет крепкий. А теперь возьмите меня под мышки и поднимите.

Вася взял господина Курано под мышки и поднял его легко, как маленький пустой самоварчик.

– Так, – сказал господин Курано, – теперь поставьте меня обратно на землю.

Вася поставил господина Курано на пол.

– Хорошо, – сказал господин Курано, – некоторая сила у вас имеется. А теперь ударьте меня.

– Хы-хы! – сказал Вася. – Как же это я вас ударю?

– А так, возьмите и ударьте! – сказал господин Курано.

– Мне как-то совестно! – сказал Вася.

– Ах! – с досадой сказал господин Курано. – Какие глупости! Говорят вам, ударьте меня! Ну? Ну, ударьте же!

Вася посмотрел на господина Курано. Это был маленький жиденький старичок, чуть не в два раза меньше Васи, с морщинистым личиком и прищуренными глазками. Один Васин кулак был не меньше головы господина Курано.

«Что же, – подумал Вася, – я его ударю, а он тут же и скончается».

– Ну же, ударьте меня! ударьте меня! – кричал господин Курано.

Вася поднял руку и нерешительно толкнул господина Курано в плечо.

Господин Курано слегка покачнулся.

– Это не удар! – крикнул он. – Надо бить сильнее!

Вася слегка ударил господина Курано в грудь.

– Сильнее! – крикнул господин Курано.

Вася ударил сильнее. Господин Курано покачнулся, но продолжал стоять на ногах.

– Сильнее! – крикнул он.

Вася ударил еще сильнее. Господин Курано сильнее покачнулся, но все же на ногах устоял.

«Ишь ты», – подумал Вася.

– Сильнее! – крикнул господин Курано.

«Ладно же», – подумал Вася, развернулся и что есть силы ударил кулаком господина Курано. Но господина Курано перед Васей не оказалось, и Вася, не встретив сопротивления, пробежал несколько шагов и стукнулся об стену.

– Ишь вьюн какой! – сказал Вася.

А господин Курано уже опять стоял перед Васей и, гримасничая лицом, говорил:

– Не унывайте же, молодой человек! Еще раз ударьте меня, да посильнее!

«Ах так! – подумал Вася, – я тебя, сморчок, сейчас пристукну!» – и решил бить сильно, но осторожно, с расчетом, чтоб не упасть.

Вася размахнулся уже рукой, как вдруг сам получил в бок электрический удар. Вася вскрикнул и схватил господина Курано за шею. Но господин Курано нырнул куда-то вниз, и Вася вдруг потерял равновесие и, перелетев через японца, шлепнулся на пол.

– А! – крикнул Вася и вскочил на ноги. Но тут же получил по ногам удар и опять потерял равновесие.

Господин Курано схватил Васю за руки и дернул куда-то в сторону. Вася переступил ногами и опять почувствовал себя в устойчивом положении, но только собрался схватить господина Курано, как опять получил удар в бок и вдруг, очутившись головой вниз, чиркнул ногами по потолку и, перелетев через японца, опять шлепнулся на пол.

Вася вскочил, дико озираясь, но сейчас же опять полетел вокруг японца и очутился на полу в лежачем положении.

Совершенно ошалев, Вася вскочил с пола и кинулся к двери.

– Куда же вы? – крикнул ему господин Курано.

Но Вася выскочил в комнату, где занимались ученики господина Курано.

Растолкав их, он выбежал в коридорчик, а оттуда на улицу.

Домой Вася прибежал без куртки с всклокоченными волосами.

– Что с тобой? – вскрикнула Васина мама.

– Где твоя куртка? – вскричал Васин папа.

В Японии Васе не понравилось, и он вернулся обратно в Ленинград.

Теперь Василий Петрович Иванов живет в Ленинграде и служит в автобусном парке. Его работа заключается в том, что он перетаскивает с места на место испорченные автобусы.

Мне, как школьному товарищу, он рассказал историю с японским учителем джиу-джитсу, но вообще же рассказывать об этом он не любил.

〈1935〉

44

Пушкин

Вот однажды подошел ко мне Кирилл и сказал:

– А я знаю наизусть «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя».

– Очень хорошо, – сказал я. – А тебе нравятся эти стихи?

– Нравятся, – сказал Кирилл.

– А ты знаешь, кто их написал? – спросил я Кирилла.

– Знаю, – сказал он.

– Кто? – спросил я Кирилла.

– Пушкин, – сказал Кирилл.

– А ты понимаешь, про что там написано? – спросил я.

– Понимаю, – сказал Кирилл, – там написано про домик и про старушку.

– А ты знаешь, кто эта старушка? – спросил я.

– Знаю, – сказал Кирилл, – это бабушка Катя.

– Нет, – сказал я, – это не бабушка Катя. Эту старушку зовут Арина Родионовна. Это няня Пушкина.

– А зачем у Пушкина няня? – спросил Кирилл.

– Когда Пушкин был маленький, у него была няня. И когда маленький Пушкин ложился спать, няня садилась возле его кроватки и рассказывала ему сказки или пела длинные русские песни. Маленький Пушкин слушал эти сказки и песни и просил няню рассказать или спеть ему ещё. Но няня говорила: «Поздно. Пора спать». И маленький Пушкин засыпал.

– А кто такой Пушкин? – спросил Кирилл.

– Как же ты выучил стихи Пушкина наизусть и не знаешь, кто он такой! – сказал я. – Пушкин это великий поэт. Ты знаешь, что такое поэт?

– Знаю, – сказал Кирилл.

– Ну скажи, что такое поэт, – попросил я Кирилла.

– Поэт, это который пишет стихи, – сказал Кирилл.

– Верно, – сказал я, – поэт пишет стихи. А Пушкин великий поэт. Он писал замечательные стихи. Всё, что написал Пушкин, – замечательно.

– Ты говоришь, Пушкин был маленький, – сказал Кирилл.

– Нет, – сказал я. – Ты меня не так понял. Сначала Пушкин был маленький, как и все люди, а потом вырос и стал большим.

– А когда он был маленький, он писал стихи? – спросил Кирилл.

– Да, писал, – сказал я. – Но сначала он начал писать стихи по-французски.

– А почему он писал сначала по-французски? – спросил меня Кирилл.

– Видишь ли ты, – сказал я Кириллу. – В то время, когда жил Пушкин, в богатых домах было принято разговаривать на французском языке. И вот родители Пушкина наняли ему учителя французского языка. Маленький Пушкин говорил по-французски так же хорошо, как и по-русски, прочитал много французских книг и начал сам писать французские стихи. С родителями Пушкин говорил по-французски, с учителем по-французски, с сестрой тоже по-французски. Только с бабушкой и с няней маленький Пушкин говорил по-русски. И вот, слушая нянины сказки и песни, Пушкин полюбил русский язык и начал писать стихи по-русски.

В это время часы, висевшие на стене, пробили два часа.

– Ну, – сказал я Кириллу, – тебе пора идти гулять.

– Ой, нет, – сказал Кирилл. – Я не хочу гулять. Расскажи мне ещё про Пушкина.

– Хорошо, – сказал я, – я расскажу тебе о том, как Пушкин стал великим поэтом.

Кирилл забрался на кресло с ногами и приготовился слушать.

– Ну так вот, – начал я, – когда Пушкин подрос, его отдали в Лицей. Ты знаешь, что такое Лицей?

– Знаю, – сказал Кирилл, – это такой пароход.

– Нет, что ты! – сказал я. – Какой там пароход! Лицей – это так называлась школа, в которой учился Пушкин. Это была тогда самая лучшая школа. Мальчики, которые учились там, должны были жить в самом Лицее. Их учили самые лучшие учителя и Лицей посещали знаменитые люди.

В Лицее вместе с Пушкиным училось тридцать мальчиков. Многие из них были тоже молодыми поэтами и тоже писали стихи. Но Пушкин писал стихи лучше всех. Пушкин писал очень много, а иногда бывали дни, когда он писал стихи почти всё время: и на уроке в классе, и на прогулке в парке и даже проснувшись утром в кровати он брал карандаш и бумагу и начинал писать стихи. Иногда ему стихи не удавались. Тогда он кусал от досады карандаш, зачеркивал слова и надписывал их вновь, исправлял стихи и переписывал их несколько раз. Но когда стихи были готовы, они получались всегда такие лёгкие и свободные, что казалось, будто Пушкин написал их безо всякого труда.

Лицейские товарищи Пушкина читали его стихи и заучивали их наизусть. Они понимали, что Пушкин становится замечательным поэтом. А Пушкин писал стихи всё лучше и лучше.

И вот однажды в Лицей на экзамен приехал старик Державин…

– А зачем он приехал? – спросил меня Кирилл.

– Ах да, – сказал я, – ведь ты, может быть, не знаешь, кто такой Державин. Державин тоже великий поэт, и до Пушкина думали, что Державин самый лучший поэт, царь поэтов.

Державин был уже очень стар. Он приехал в Лицей, уселся в кресло и на воспитанников Лицея смотрел сонными глазами.

Но когда вышел Пушкин и звонким голосом начал читать свои стихи, Державин сразу оживился. Пушкин стоял в двух шагах от Державина и громко и сильно читал свои стихи. Голос его звенел.

Державин слушал. В глазах его показались слёзы.

Когда Пушкин кончил, Державин поднялся с кресла и кинулся к Пушкину, чтобы обнять его и поцеловать нового замечательного поэта. Но Пушкин, сам не понимая, что он делает, повернулся и убежал. Его искали, но нигде не могли найти.

– А где же он был? – спросил меня Кирилл.

– Не знаю, – сказал я. – Должно быть, куда-нибудь спрятался. Уж очень он был счастлив, что его стихи понравились Державину!

– А Державин? – спросил меня Кирилл.

– А Державин, – сказал я, – понял, что ему на смену появился новый великий поэт, может быть, ещё более великий, чем он сам.

Кирилл сидел на кресле некоторое время молча. А потом вдруг неожиданно спросил меня:

– А ты видел Пушкина?

– И ты можешь посмотреть на Пушкина, – сказал я. – В этом журнале помещён его портрет.

– Нет, – сказал Кирилл, – я хочу посмотреть на живого Пушкина.

– Это невозможно, – сказал я. – Пушкин умер ровно сто лет тому назад. Теперь нам дорого всё, что осталось от Пушкина. Все его рукописи, каждая даже самая маленькая записка, написанная им, гусиное перо, которым он писал, кресло, в котором он когда-то сидел, письменный стол, за которым он работал, – всё это хранится в Ленинграде в Пушкинском музее.

〈А в Селе Михайловском ещё до сих пор стоит маленький домик, в котором когда-то жила пушкинская няня Арина Родионовна. Про этот домик и про свою няню Пушкин писал стихи. Это те стихи, которые ты выучил сегодня наизусть〉.

Хармс

18 декабря 1936 года

45

Володя сидел за столом и рисовал.

Нарисовал Володя домик, в окне домика нарисовал человечка с черной бородой, рядом с домиком нарисовал дерево, а вдали нарисовал поле и лес. А потом нарисовал около домика кустик и стал думать, что бы ещё нарисовать. Думал, думал и зевнул. А потом зевнул ещё раз и решил нарисовать под кустиком зайца.

Взял Володя карандаш и нарисовал зайца.

Заяц получился очень красивый, с длинными ушами и маленьким пушистым хвостиком.

– Эй-ей-ей! – закричал вдруг из окна домика человечек с чёрной бородой. – Откуда тут заяц? Ну-ка я его сейчас застрелю из ружья!

Дверь в домике открылась и на крыльцо выбежал человечек с ружьём в руках.

– Не смейте стрелять в моего зайца! – крикнул Володя.

Заяц пошевелил ушами, дрыгнул хвостиком и поскакал в лес.

«Бах!» – выстрелил из ружья человечек с чёрной бородой.

Заяц поскакал ещё быстрее и скрылся в лесу.

– Промахнулся! – крикнул человечек с чёрной бородой и бросил ружьё на землю.

– Я очень рад, что вы промахнулись, – сказал Володя.

– Нет! – закричал человечек с чёрной бородой. – Я, Карл Иванович Шустерлинг, хотел застрелить зайца и промахнулся! Но я его застрелю! Уж я его застрелю!

Карл Иванович схватил ружьё и побежал к лесу.

– Подождите! – крикнул Володя.

– Нет, нет, нет! Уж я его застрелю! – кричал Карл Иванович.

Володя побежал за Карлом Ивановичем.

– Карл Иванович! Карл Иванович! – кричал Володя. Но Карл Иванович, ничего не слушая, бежал дальше.

Так они добежали до леса. Карл Иванович остановился и зарядил ружьё.

– Ну, – сказал Карл Иванович, – теперь только попадись мне этот заяц!

И Карл Иванович вошёл в лес.

Володя шёл за Карлом Ивановичем.

В лесу было темно, прохладно и пахло грибами.

Карл Иванович держал ружьё наготове и заглядывал за каждый кустик.

– Карл Иванович, – говорил Володя. – Пойдемте обратно. Не надо стрелять в зайчика.

– Нет, нет! – говорил Карл Иванович. – Не мешайте мне!

Вдруг из куста выскочил заяц и, увидя Карла Ивановича, подскочил, перевернулся в воздухе и пустился бежать.

– Держи его! – кричал Карл Иванович.

Володя бежал за Карлом Ивановичем.

– О-о-о! – кричал Карл Иванович. – Сейчас я его! Раз, два, три!

Чёрная борода Карла Ивановича развевалась в разные стороны. Карл Иванович скакал через кусты, кричал и размахивал руками.

– Пуф! – сказал Карл Иванович, останавливаясь и вытирая рукавом лоб. – Пуф! Как я устал!

Заяц сел на кочку и, подняв ушки, смотрел на Карла Ивановича.

– Ах ты, паршивый заяц! – крикнул Карл Иванович. – Ещё дразнишься!

И Карл Иванович опять погнался за зайцем. Но, пробежав несколько шагов, Карл Иванович остановился и сел на пень.

– Нет, больше не могу, – сказал Карл Иванович.

〈1936〉

IV

Цирк Шардам

46

Цирк Шардам

Представление в 2-х действиях

I ОТДЕЛЕНИЕ

Вертунов (вздыхает, сидит на просцениуме, подпирает голову рукой, опять вздыхает. На сцену выходит директор. Играет музыка. Директор кланяется. Музыка замолкает).

Директор (в публику). Здравствуйте.

Вертунов (печально). Прощайте.

Директор (в публику). Кто сказал «прощайте»? Никто не сказал? Ну, хорошо…

Вертунов (вздыхая). Нет, нехорошо.

Директор. Кто сказал «нехорошо»? Никто не сказал? Та-ак…

Вертунов. Нет, не так.

Директор. Да что же это такое!?

Вертунов. Ох-ох-ох.

Директор. Кто это вздыхает? Где он? Может быть, он под стулом? Нет. Может быть, за стулом? Тоже нет. Эй, слушайте! где вы?

Вертунов. Я тут.

Директор. Что вы тут делаете?

Вертунов. Ничего я не делаю, а просто сижу.

Директор. Зачем же вы нам мешаете?

Вертунов. Никому я не мешаю.

Директор. Как же не мешаете, когда не даете мне говорить!

Вертунов. А вы себе говорите да говорите.

Директор. Послушайте! Разве вы не знаете, что это кукольный цирк и мы должны начинать наше представление. А вы тут сидите.

Вертунов (вскакивая). Это кукольный цирк! Да ведь я вас уже второй месяц ищу! Думал, и не найду никогда. Вот радость-то! Нет уж, дозвольте, я вас поцелую. (Целует директора).

Директор (отбиваясь). Позвольте, позвольте. Кто вы такой и что вам нужно?

Вертунов. Зовут меня Вертунов, и хочу я у вас на сцене выступать.

Директор. Что же вы на сцене делать будете?

Вертунов. Да что прикажете, то и буду делать.

Директор. Гм… По канату ходить умеете?

Вертунов. Нет, по канату ходить не умею.

Директор. Гм. А на руках по полу ходить умеете?

Вертунов. Нет. Это тоже не умею.

Директор. Гм… Так что же вы умеете?

Вертунов. Я, видите ли, умею летать.

Директор. Летать? Это как же летать?

Вертунов. Ну, как летать. Знаете, просто так, по-обыкновенному: поднимусь от пола и полечу.

Директор. Ну, вы мне голову не морочьте. Человек летать не может.

Вертунов. Нет, может.

Директор. Нет, не может.

Вертунов. А я говорю, может!

Директор. А ну, полетите.

Вертунов. Вот и полечу!

Директор. Ну, летите, летите!

Вертунов. Вот и полечу!

Директор. Ну что же вы не летите?

Вертунов. Я умею по-собачьи лаять. Может, вам нужен такой номер?

Директор. Ну, полайте.

Вертунов. Ав-ав-ав-ав! (Совершенно непохоже на собачий лай).

Директор. Нет, такого номера нам не нужно.

Вертунов. А может, нужно?

Директор. Говорят вам, не нужно.

Вертунов. А может, все-таки…

Директор. Слушайте, сейчас мы начинаем наше представление. Прошу вас, уйдите со сцены.

Вертунов. Я на одной ноге стоять умею. (Становится на одну ногу).

Директор. Уходите, уходите.

Вертунов (уходит, но из-за кулис говорит). Я хрюкать умею: хрю-хрю-хрю. (Совершенно непохоже на хрюканье).

Директор. Уходите, говорят вам. (Вертунов исчезает.) Ух, какой надоедливый! (откашливается и говорит в публику). Кхм, кхм… Начинаем наше цирковое представление…

Вертунов (из-за кулис). Я умею ржать. (Директор оглядывается. Вертунов исчезает).

Директор (в публику). Цирковое представление. Первое отделение на земле, второе под водой, а третье – пойдемте домой.

I

ГОНГ

Директор. Первым номером нашей программы знаменитый наездник Роберт Робертович Лепехин.

Никто не может укусить себя за локоть.

Никто не может спрятаться в спичечную коробку.

А также никто не может скакать на лошади лучше Роберта Робертовича Лепехина.

Музыка!

Играет музыка. Выезжает Роберт Робертович Лепехин. Начинается вольтижировка и джигитовка. Потом Лепехин соскакивает с лошади, раскланивается и убегает. На сцену выбегает клоун верхом на палке с лошадиной головой и с букетом цветов в руке.

Клоун. Браво, браво! Очень хорошо! Ыыыыы! Это я, а это букет! Ыыыыыыы! По-русски раз, два, три, а понемецки: ейн, цвей, дрей. Ыыыыыыы! Таблица умножения требует умственного напряжения. А мое такое положение, что мне не надо таблицы умножения! Ыыыыыыы! (Убегает).

На сцену осторожно выходит Вертунов и, озираясь, идет к рампе.

Директор (идет вперед, чтобы объявить номер). Зачем вы опять тут?

Вертунов. Да я хотел только показать, как муха летает.

Директор. Что? Как муха летает?

Вертунов (оживляясь). А вот смотрите. Полное впечатление полета мухи. (Семенит по сцене, машет часто руками и приговаривает: тюк, тюк, тюк, тюк!).

Директор (внушительно). Моментально уйдите отсюдова.

Вертунов стоит, вытянув голову, смотрит на директора.

Директор (топая ногой). Уу!

Вертунов поспешно убегает.

II

ГОНГ

Директор. Следующим номером нашей программы выступит канатная балерина Арабелла Мулен-Пулен. Музыка!

Играет музыка. Выбегает Арабелла. Канатный номер. Выходит клоун с букетом.

Клоун. Браво, браво! Очень хорошо! Ыыыыыыы! По-русски раз, два, три, а по-немецки: ейн, цвей, дрей! Ыыыыыыы!

Арабелла раскланивается перед публикой. Клоун раскланивается перед Арабеллой, делает книксен. Арабелла убегает. Клоун падает. Выходит директор. Клоун встает и отходит в сторону.

III

ГОНГ

Директор. Следующим номером нашей программы воздушный акробат Володя Каблуков.

Клоун. Следующим номером нашей программы воздушный акробат Сережа Петраков.

Директор (громко и настойчиво). Не Сережа Петраков, а Володя Каблуков!

Клоун. Не Володя Каблуков, а Сережа Петраков!

Директор. Следующим номером нашей программы воздушный акробат

Клоун. Директор. вместе) Володя Каблуков! Сережа Петраков! Володя Каблуков! Сережа Петраков! Володя Каблуков! Сережа Петраков!

Играет музыка. Выходит акробат и начинает свой номер. Директор стоит слева у рампы, клоун проходит потихоньку справа.

Клоун. Браво, браво! Очень хорошо, Сережа Петраков!

Директор. Да это же не Сережа Петраков, а Володя Каблуков!

Клоун. Замечательно, Сережа Петраков!

Директор. Да что же это такое? (В публику). Это Володя Каблуков! Честное слово – это Володя Каблуков.

Вертунов (за кулисами). Дозвольте выступить. Я хожу на четвереньках и полное впечатление, будто ходит козел.

Директор (отчаянным голосом). Ах, нет, нет! Не надо! Уходите!

Вертунов. Дозвольте выступить.

Директор. Потом, потом. Не сейчас. Уходите!

Вертунов. А потом можно будет?

Директор. Потом, потом! Уходите!

Акробат продолжает свой номер. Играет музыка. Опасный момент. Музыка перестает играть. Барабанная дробь. Из-за кулис справа высовывается Вертунов. Акробат кончает номер, раскачивается, сидя на трапеции.

Вертунов. Выступать?

Директор машет на Вертунова рукой. Но Вертунов выползает на сцену на четвереньках. Директор кидается к Вертунову.

Вертунов. Я козе-е-ел! Я козе-е-ел! Мэ-э! Мэ-э!

Директор (шипит). Убирайтесь вон! (Толкает Вертунова). Убирайтесь вон! О! Скандал! Какой скандал! Вон! Да что же это такое? Ооо!

IV

ГОНГ

Директор (печальным голосом). Следующим номером нашей программы партерные акробаты Крюкшин и Клюкшин. Музыка!

Играет музыка. Выходят партерные акробаты и начинают свой номер. Закончив номер, Крюкшин и Клюкшин раскланиваются и уходят. Выходит директор. Музыка смолкает.

Директор. Ну, этот номер прошел хорошо. И Вертунова не было.

V

ГОНГ

На сцену выходит Вертунов.

Директор (не замечая Вертунова). Следующим номером нашей программы Матильда Дердидас. Чудеса… (Чихает).

Вертунов. Будьте здоровы.

Директор (не замечая Вертунова). Благодарю вас. Чудеса дрессировки. Дрессированные звери. (Чихает).

Вертунов. Будьте здоровы.

Директор. Благодарю вас.

Вертунов. Дозвольте выступить.

Директор (с ужасом поворачиваясь к Вертунову). Это опять вы?

Вертунов. Я подпрыгивать умею.

Директор. Да что же это такое? Я же сказал вам, что вы нам не нужны. Уходите. Уходите. И не смейте больше приходить.

Музыка. Выбегает Матильда. Вертунов и директор уходят. Начинается дрессировка. Футбол.

Матильда раскланивается и уходит. Выходит директор. Директор заглядывает за кулисы, смотрит наверх и по сторонам.

Директор. Ну, пока нигде нет этого ужасного Вертунова, начнем скорее наш следующий номер.

VI

ГОНГ

Директор. Жонглер-филиппинец! Имя у него тоже филиппинское! Зовут его Ам гам глам Каба лаба Саба лаба Самба гиб чип либ Чики кики Кюки люки Чух шух Сдугр пугр Оф оф Прр. Эй, музыка!

Играет музыка. Директор стоит в ожидании. На сцену выходит вместо жонглера Вертунов.

Директор (в ужасе). Опять Вертунов!

Музыка замолкает.

Вертунов. Дозвольте выступить…

Директор. Я не могу вас выпустить, потому что сейчас выступает Ам гам глам Каба лаба Саба лаба Самба гиб чип либ Чики кики Кюки люки Чух шух Сдугр пугр Оф оф Прр.

Вертунов. А вы сейчас выпустите меня, а потом пусть выступает Ам гам глам Каба лаба Саба лаба Самба гиб чип либ Чики кики Кюки люки Чух шух Сдугр пугр Оф оф Прр.

Директор. Нет, говорят вам. Сейчас выступит Ам гам глам Каба лаба Саба лаба Самба гиб чип либ Чики кики Кюки люки Чух шух Сдугр пугр Оф оф Прр.

Эй, музыка!

Директор гонит Вертунова. Оба уходят. На сцену выходит жонглер. Номер. Заканчивается номер, жонглер бросает на воздух большой шар. Шар на воздухе раскалывается и из него на парашюте спускается клоун с букетом в руке.

Клоун. Браво, браво! Очень хорошо! Ыыыыыыы!

Выходит директор.

Клоун протягивает букет жонглеру. Тот хочет взять букет, но клоун поворачивается к нему спиной и протягивает букет директору.

Директор. Это что?

Клоун. Это букет.

Директор. Это кому?

Клоун. Это вам.

Директор. Это от кого?

Клоун. Это от меня, а это (ударяет директора букетом) от публики. Ыыыыыыы!

Директор. Ах, мошенник! Грабитель! Нахал! Убью! Руки-ноги обломаю!

Музыка играет. Директор наскакивает на клоуна. Клоун на парашюте взлетает наверх. Музыка смолкает.

Директор (оставшись один). Какой нахал.

VII

ГОНГ

Директор. Следующим номером нашей программы ужасный силач Парамон Огурцов. Одной рукой может поднять семьдесят пять кило картошки. Однажды он сидел на табуретке в саду и ел порцию мороженого с вафлями. День был жаркий. Пели птицы и жужжали пчелы. Вдруг Парамона Огурцова укусил за ногу муравей. Парамон Огурцов вскочил, рассердился и со всего размаху ударил кулаком по табуретке. И табуретка исчезла. И только год спустя, когда в этом месте рыли колодец, нашли исчезнувшую табуретку под землей на глубине четырех с половиной метров. Вот с какой силой ударил по табуретке Парамон Огурцов! А вот и он сам.

Выходит силач и под музыку шагает вокруг сцены. Силач подходит к директору. Из-за силача выходит Вертунов.

Директор. О-ох! (Падает. Музыка смолкает).

Вертунов. Позвольте выступить. Умею слегка увеличиваться в росте.

Директор (наскакивая). Выступить? О! Пожалуйста! Становитесь вот сюда! Выступайте! Увеличивайтесь в росте! Ха-ха-ха! (Демонически хохочет).

Вертунов становится на указанное место лицом к публике. Директор что-то говорит силачу. Тот подходит и сзади ударяет Вертунова по голове. Вертунов проваливается. Играет музыка.

Директор. Ура! Ура! Провалился под землю! Ура! Больше нет Вертунова! Ура! (Директор приплясывает под музыку. Силач показывает свой номер).

Директор. А теперь антракт минут на десять для установки аквариума.

Потом опускается занавес.

Конец первого отделения.

Антракт.

II ОТДЕЛЕНИЕ

Играет музыка. Выходит директор. Кланяется. Музыка смолкает.

Директор. Ну вот. Начинаем наше второе отделение. Вертунова больше нет, и никто не будет мешать… (Играет музыка). Стойте. Подождите же. Да не играйте же. Я же не кончил говорить. (Музыка смолкает). Так вот, вы видите на сцене стеклянный аквариум, и артисты… (Играет музыка). Да подождите же. Стойте. (Музыка смолкает). Я же говорю. Так вот. Артисты наденут водолазные костюмы и будут… (Играет музыка). Да что же это такое! Перестаньте играть. (Музыка смолкает). Говорить не дают. (В публику). Артисты в водолазных костюмах спустятся в стеклянный аквариум, где и будут под водой проделывать свои номера. Вы увидите под водой в клетке дрессированную акулу. Это очень опасно. Аквариум может разбиться, и тогда вода зальет весь цирк. Но Вертунова нет, нам никто не будет мешать, а потому все пройдет благополучно. Итак, а…

После слов «свои номера» из-под пола начинает медленно вылезать Вертунов. Щека у него повязана в белый горошек платком. Директор его сначала не замечает. Но, заметив, обрывается на полуслове и молча стоит, вытянув вперед шею.

Вертунов (вылезая из-под земли, хриплым голосом). Дозвольте выступить.

Директор молча стоит в столбняке.

(Хрипло). Меня по голове грохнули. Я провалился в подвал. Там я простудился и охрип. Но все ж таки я еще петь могу. Дозвольте выступить.

Директор. Мне дурно. (Падает без чувств на пол и головой разбивает аквариум. Звон разбитого стекла. На сцену течет вода. Играет музыка).

Вертунов. Ой! Ой! Вода! Пожар! Караул! Гра-а-бят! (Убегает).

Вода наполняет сцену. В аквариуме вода убывает, на сцене пребывает. Сцена «Затопление цирка». Словесная партитура. Шум воды. Играет музыка. За сценой голоса. Тишина. Сцена залита водой. Растут водоросли. Проплывают большие и маленькие рыбы. Наконец, из глубины выплывает директор.

Директор (отдуваясь). Брр. Брр. Пуф. Пуф. Пуф. Пуф. Вот так история. Пуф. Этот Вертунов довел меня до того, что я упал в обморок и, падая, разбил головой аквариум. Пуф. Пуф. Присяду отдохнуть.

Выплывает балерина.

Балерина. Ах, ах! Что такое случилось? Я, кажется, под водой.

Директор. Да разбился аквариум и вода залила весь театр.

Балерина. Какой ужас! (Уплывает). Ах. Ах. Ах.

Директор. А мы не успели надеть водолазные костюмы.

Выплывает силач Парамон Огурцов.

Силач. Пуф. Пуф. Что такое произошло?

Директор. Успокойтесь. Мы просто утонули.

Силач. Вот те на. (Уплывает).

Директор. Может быть, я уже умер?

Выплывает жонглер.

Жонглер (волнуясь и ничего не понимая).

Бэ бэ бэ бэ бэ

Сяу сяу

Крю крю крю

Тяу тяу тяу

Прим прим прим

Дыр дыр дыр

Буль буль буль

Директор. Совершенно правильно, это вода. Вода.

Жонглер (ничего не понимая).

Тям тям тям

Гом гом гом

Чук чук чук

Буль буль буль

(Уплывает).

Директор. Если я умер, то я не могу двигаться. А ну-ка пошевелю рукой. Шевелится. Ну-ка пошевелю ногой (шевелит ногой). Шевелится. А ну-ка пошевелю головой (шевелит головой). Тоже шевелится. Значит, я жив. Ура!

Голос Лепехина. Тпрр. Нннооо… Тпрррр… Эй… Нннооо… (Выплывает Лепехин верхом на лошади).

Лепехин. Тпррр… Говорят тебе тпррр. Что такое случилось? Тпррр.

Директор. Разбился аквариум. Вода залила театр. Мы все под водой.

Лепехин. Тпррррр… Что?… Тпр… (Лошадь уносит Лепехина за кулисы).

Голос Лепехина. Что такое? Тпррр… Ннооо… Что такое? Тпррр…

Директор. Значит, я жив. И он жив. И все мы живы.

Выплывает вверх ногами Ваня Клюкшин.

Ваня Клюкшин. Объясните мне, что это значит?

Директор. Это значит, что все мы живы, хотя находимся под водой.

Ваня Клюкшин. Категорически ничего не понимаю. (Уплывает).

Директор. А я начинаю понимать… Ура! Все понял. Мы находимся под водой и с нами ничего не делается, потому что мы деревянные актеры.

Балерина. Неужели и я деревянная?

Директор. Ну конечно.

Балерина. Не может быть, ведь я так хорошо танцую.

Директор. Ну что ж такого! Вот я, например, деревянный, и несмотря на это, я очень умный.

На сцену выходит Матильда Дердидас и вывозит клетку с акулой.

Директор. Что это такое?

Матильда. Это мой дрессированный акуль Пиньхен. Я буду показывайт свой номер.

Директор. А она не вырвется из клетки?

Матильда. О нет, чтобы открыть клетка, надо нажать вот на этот ручка. Мой акуль этого не может. Он очень послюшный. Але оп! (Акула выплывает).

Директор. А почему она так смотрит на меня?

Матильда. Потому что он хочет кушать.

Директор. А что она ест?

Матильда. О, абсолютно все. Вчера он съель велосипед, две рояль, эйн подушка, цвей кофейный мельниц и четыре тольстый книги.

Директор. М-да. А людей он ест?

Матильда. Ах, я. О, да. Она съель мой знакомый Карль Иваныч Шустерлинг.

Директор. Гм… А сегодня она ничего еще не ела?

Матильда. Нет, сегодня она голодный.

Директор. Чем же вы будете ее сегодня кормить?

Матильда. Ах, у меня есть ейн Камель, один верблюд.

Директор. Так вы покормите ее поскорей.

Матильда. Але оп! Сейчас я приведу верблюд. А вы посмотрийть не садиться на этот ручка.

Директор. Нет, уж лучше я с вами пойду, Матильда Карловна! Матильда Карловна, подождите меня.

Матильда и доктор уплывают.

На сцену выходит Вертунов.

Вертунов. Фу, плаваю под водой, точно рыба. А разве я рыба? Ни сом, ни щука, ни карась, ни окунь. Охо-хо-хо. (Садится на рычаг клетки, клетка открывается. Из клетки тихо уплывает акула). Ну как теперь из воды вылезти? Тут меня где-то по голове гирей трахнули и я в подвал провалился. Может, на том месте дырка в полу осталась. Я ее поковыряю ногой, может, вода сквозь нее в подвал вытечет. Пойду искать, где эта дырка-то. Под водой сразу и не найдешь. (Уходит).

Выходят директор и Матильда Дердидас, ведя за собой верблюда.

Матильда. Ну вот, сейчас мы моей Пиньхен дадим эйн порцион верблюд. Это очень мало, но… ах, ах.

Директор. Что такое?

Матильда. Ах, мой Пиньхен ушель.

Директор. Караул! Спасайся, кто может! Караул!

Выбегает Ваня Клюкшин.

Ваня. Что случилось?

Матильда. Мой Пиньхен! Мой Пиньхен! (Убегает с верблюдом вместе).

Ваня. Что это значит?

Директор. Вы понимаете, она вырвалась из этой клетки.

Ваня. Значит, она сумасшедшая?

Директор. Она голодная.

Ваня. Так дайте ей бутерброд с котлетой.

Директор. Что ей котлета? Она вчера съела два рояля, велосипед и еще что-то.

Ваня. Да ну?

Директор. На сегодня у нее верблюд, но ей одного верблюда мало.

Ваня. А она и верблюдов ест?

Директор. Она все ест. Она и людей ест.

Ваня. Ой, ой, ой, даже людей!

Директор. Стойте тут, а я пойду посмотрю там. Матильда Карловна! Матильда Карловна! (Уходит).

Ваня. Вот так штука! Кто бы мог подумать! Такая красивая и такая обжора.

Выплывает клоун.

Клоун. Ыыыыы! Вот и я.

Ваня. Ты слышал?

Клоун. Слышал.

Ваня. А что ты слышал?

Клоун. А я ничего не слышал. Ыыыыы.

Ваня. Тьфу. Я тебе серьезно говорю. Ты знаешь, что наша дрессировщица Матильда Дердидас съела рояль?

Клоун. Рояль?

Ваня. Даже два рояля и велосипед.

Клоун. Съела?

Ваня. Да, съела.

Клоун. Ыыыыы.

Ваня. Напрасно ты смеешься. Она пошла есть верблюда, я сам видел. А потом будет есть людей.

Клоун. Она и меня съест?

Ваня. И тебя и меня.

Клоун. Ой-ой-ой-ой. Ай-ай-ай-ай.

Директор (пробегая через сцену). Она уже съела верблюда.

Ваня. Ой-ой-ой-ой.

Клоун. Ой-ой-ой-ой.

Входит Матильда.

Матильда. Пиньхен, Пиньхен.

Ваня и Клоун (падая на колени). А-а-а-а-а-а-а! Бе-бе-бе-бе, пощадите!

Клоун. Я невкусный, он вкуснее.

Ваня. Нет, неправда. Я соленый. Он лучше.

Клоун. Не верьте ему. Он вовсе не соленый. Он очень вкусный.

Матильда. О, их ферштее нихте, я не понимай. Где мой Пиньхен, Пиньхен, Пиньхен. (Убегает).

Директор (пробегая через сцену). Караул! Спасайся кто может! Караул!

Силач (проплывая). Кто? Что? Почему? Откуда? Как? Где? Куда? Зачем? Кого? Чего? (Уплывает).

Балерина (проплывая). Ах-ах-ах-ах. Их-их-их-их.

Жонглер (пробегая).

Тяу тяу тяу

Сяу сяу сяу

Кяу кяу кяу

Мяу мяу мяу.

Лепехин (верхом на лошади). Тпрр… Нноо… Тпррр… Шалишь… Тпр… Куда несешь. Тпррр… Ннооо… Тпрр…

Крюкшин. Объясните нам, что такое случилось? Я категорически ничего не понимаю. (Оба проплывают. Один вверх ногами).

Проплывает молча акула.

Матильда (проплывая за акулой). О, мой Пиньхен, мой Пиньхен.

Жуткая пауза.

Ваня. Ты видел?

Клоун. Видел.

Ваня. Ну, что?

Клоун. По-моему, она хочет съесть эту рыбу.

Ваня. Знаешь что?

Клоун. Что?

Ваня. Давай убежим.

Клоун. Давай убежим.

Ваня. Ну, беги вперед, а я за тобой.

Клоун. Ну хорошо, я побегу за тобой, а ты беги впереди меня.

Ваня. Нет, уж лучше я побегу за тобой, а ты беги впереди.

Клоун. Знаешь что?

Ваня. Ну?

Клоун. Давай я сосчитаю до трех, и мы побежим сразу вместе.

Ваня. Хорошо, считай.

Клоун. По-русски: раз, два, три.

Ваня убегает.

А по-немецки: эйн, цвей, дрей.

Клоун убегает. Выходит Вертунов.

Вертунов. Ну где она? Где она? (Ходит по сцене, ищет, нагибается, касаясь рукой пола). Будто где-то тут… Вот… кажись она самая… Так и есть! (Прочищает дыру. Слышен шум воды). Вода пошла. Ура!

Играет музыка. Выплывает акула.

Ой! Что это такое?

Акула бросается на Вертунова.

Ой-ой-ой!

Затемнение. Световые эффекты. Музыка.

Голос Матильды. О, Пиньхен. Мой Пиньхен.

Сцена «Спуск воды». Словесная партитура. Шум воды. Играет музыка.

Яркий свет. Цирк освобожден от воды. На сцене лежит дохлая акула. Играет музыка. Выходит директор. Раскланивается. Музыка смолкает.

Директор. Обещанная мною подводная пантомима отменяется. Аквариум разбился. Театр залило водой, из клетки вырвалась акула, и мы все чуть не погибли. Виной всему гражданин Вертунов, но его проглотила акула, и теперь мы окончательно от него избавились. А затем морское чудовище подохло без воды. Теперь его нечего бояться. Смотрите. (Директор ударяет акулу ногой).

Акула. Ой, больно!

Директор (отскакивая). Что такое? Кто сказал «больно»? Никто не сказал… Так вот видите, я ударяю акулу ногой.

Акула. Ай-ай-ай. Не лягайте меня.

Директор. Что такое? Это акула говорит. Как же так?

Акула. Это я говорю.

Директор. Что ва-ва-ва-ва-вам ну-ну-ну-ну-ну-жно?

Акула. Дозвольте выступить.

Директор. Да что-о-оо же э-э-э-это та-а-а-а-акое.

Акула. Сейчас я живот распорю.

Директор. Ой-ой-ой! Нет, не надо. Выступайте.

Акула. Сейчас. (Из акулы вылезает Вертунов).

Вертунов. Ну вот, я распорол ей живот, и теперь я опять на свободе. Значит, можно выступать? Я умею стоять на голове.

Директор. О-ох! (Садится на пол). Я же знаю, что вы ничего не умеете. Вам сейчас покажут, как надо стоять на голове. Эй, Ваня Клюкшин!

Выходит Ваня Клюкшин.

Покажите ему, как нужно стоять на голове.

Ваня. Это очень просто. Смотрите! Оп! (Ваня становится на голову. В это время вбегает Матильда).

Матильда. Где мой Пиньхен? Что стало с мой Пиньхен?

Ваня падает.

Ваня (лежа на полу). Ой, пощадите. А-а-а-а-а. Не губите!

Директор. Ну что вы, что вы. Это не так страшно. Это с каждым может случиться.

Ваня. Ой, страшно!

Директор. Это же пустяки.

Ваня. Хороши пустяки. Ой-ой-ой-ой.

Директор. Ему, кажется, дурно.

Матильда. Сейчас я принесу немного воды. С вода будет легко. (Уходит).

Ваня. Ой-ой-ой-ой. Уж лучше без воды. Ой-ой-ой. (Стонет).

Вбегает клоун.

Клоун. Ыыыыыыы. Браво, браво. Очень хорошо. Ыыыы. (Увидя Ваню). Что с ним?

Директор. Он хотел встать на голову, да не вышло, и он очень расстроился.

Клоун (к Ване). Слушай. Ну чего ты плачешь? Ну хочешь, я встану на голову. Ну, смотри. (Клоун становится на голову. В это время входит Матильда со стаканом воды. Клоун падает).

Матильда. Ну вот, я принесла вода.

Клоун. Ой-ой-ой-ой! Бе-бе-бе-бе-бе! Не погубите, ой, не погубите.

Директор. Что же это такое?

Матильда. А, еще один. Сейчас я обоих вот с этот вода.

Клоун и Ваня (на коленях). Ой-ой-ой! А-а-а-а-а-а. Бе-бе-бе-бе. Не надо воды. Пощадите нас. Ой, не погубите!

Директор. Да перестаньте же, в самом деле.

Клоун и Ваня. Ой, нет, не перестанем. Зачем мы? Лучше возьмите его. (Указывая на Вертунова).

Директор. Да зачем же его, вы лучше.

Клоун и Ваня. Нет, мы хуже, он лучше.

Директор. Ну, хорошо, хорошо! Успокойтесь только. Вертунов! Хочешь быть вместо клоуна и акробата?

Вертунов. Конечно, хочу.

Директор. Ну, слышите. Он согласен.

Клоун и Ваня. Ай-ай-ай-ай-ай. Не верим.

Директор. Да успокойтесь. Сейчас он вам покажет.

Матильда. Абсолют ничего не понимаю. Пойду искать мой Пиньхен. (Уходит).

Директор. Вертунов! Вы будете у ковра.

Вертунов. А где этот ковер?

Директор. Какой ковер?

Вертунов. Да вы сказали, что я буду у ковра.

Директор. Это значит, что вы будете клоуном.

Клоун. Позвольте я.

Директор. Вы же сами отказались и просили, чтобы вместо вас был Вертунов.

Ваня и Клоун. Нет, нет. Совсем не то. Мы хотели, чтобы его съели.

Директор. Съели?

Ваня и Клоун. Ну да. Чтобы она его съела.

Директор. Кто – она?

Клоун. Ну она… дрессировщица.

Директор. Ничего не понимаю.

Ваня. Ну, она хотела съесть нас.

Клоун. Но мы невкусные.

Ваня (указывая на Вертунова). Он вкуснее.

Директор. Что такое?

Клоун. Она съела рояль.

Ваня. И велосипед.

Клоун. И верблюда, и швейную машинку, и четыре кофейных мельницы.

Директор. Кто? Матильда?

Клоун и Ваня. Ну да – Матильда.

Директор. Ха-ха-ха!

Клоун и Ваня. Почему вы смеетесь?

Директор. Ха-ха-ха! Вы все перепутали. Не Матильда Дердидас съела рояль, велосипед и верблюда, а акула Пиньхен.

Входит Матильда.

Матильда. О, где мой Пиньхен? Кто видел мой Пиньхен?

Клоун и Ваня на всякий случай отходят в сторону.

Директор. Вашего Пиньхена уже нет.

Матильда. А где он?

Директор. Ваша акула без воды подохла.

Матильда. О? она биль такой ласковый. Верните обратно мой акуль. Мой добрый Пиньхен.

Директор. Ваш добрый ласковый Пиньхен проглотил вот этого гражданина.

Матильда. О, он любиль кушать живой человек.

Вертунов. Да, я нашел дырку в полу. И пока я ее прочищал, чтобы вода могла уйти в эту дырку, на меня что-то наскочило и проглотило.

Директор. Так это вы избавили нас от воды?

Вертунов. Да, я.

Директор. Так, выходит, что вы наш спаситель.

Вертунов. Дозвольте выступить.

Директор. Я вас беру в свою труппу. Мы вас научим. Вы будете клоуном, акробатом, певцом и танцором.

Матильда. О, мой Пиньхен кушаль вас. Он любиль вас. И я тоже буду любиль вас.

Директор. Итак, гражданин Вертунов поступает к нам в цирк на обучение. Надо много учиться, чтобы стать хорошим циркачом.

Вертунов. Ура! Я буду учиться у вас. Я буду учиться у вас.

Клоун и Ваня. Ты будешь учиться у нас.

Вертунов. Я клоуном буду, борцом, акробатом, певцом и танцором зараз.

Все. Ты клоуном будешь, борцом, акробатом, певцом и танцором зараз.

Директор. А сейчас мы вам покажем, как нужно работать. Сейчас выступит воздушный акробат Володя Каблуков.

Музыка. Номер Каблукова.

Вертунов. А теперь можно мне выступить?

Директор. Выступайте. (В публику). Сейчас вы увидите номер с участием гражданина Вертунова – Ваня Клюкшин и Джонни Крюкшин. Эй, музыка!

Играет музыка. Номер.

Занавес.

〈1935〉

V

Я гений пламенных речей

47

О том как иван иванович попросил и что из этого вышло

Посвящается Тылли и восклицательному знаку

иван иваныч расскажи

ки́ку с ко́кой расскажи

на заборе расскажи

ты расскажешь паровоз

почему же паровоз?

мы не хочим паровоз.

лучше шпилька, беренда́

с хи ка ку гой беренда

заверте́ла беренда

как то жил один столяр

только жилистый столяр

мазал клейстером столяр

делал стулья и столы

делал молотом столы

из оре́шника столы

было звать его иван

и отца его иван

так и звать его иван

у него была жена

не мамаша, а жена

НЕ МАМАША А ЖЕНА

как её зовут теперь

я не помню теперь

позабыл те́ – пе́рь

иван иваныч говорит

очень у́мно говорит

поцелуй[1] говорит.

а жена ему: нахал!

ты муж и нахал!

убирайся нахал!

я с тобою не хочу

делать это не хочу

потому что не хочу.

иван иваныч взял платок

развернул себе платок

и опять сложил платок

ты не хочешь, говорит

ну так что же, говорит

я уеду, говорит

а жена ему: нахал!

ты муж и нахал!

убирайся нахал!

я совсем не для тебя

не желаю знать тебя

и плевать хочу в тебя.

иван иваныч поглупел

между протчим поглупел

у усики́рку поглупел

а жена ему сюда

развернулась да сюда

да потом ещё сюда

в ухо двинула потом

зубы выбила потом

и ударила потом!

иван ива́нович запнулся

так немножечко запнулся

за п… п… п… п… п… пнулся

ты не хочешь, говорит

ну так чтоже, говорит

я уеду, говорит

а жена ему: нахал!

ты муж и нахал!

убирайся нахал!

и уехал он уехал

на извощике уехал

и на поезде уехал

а жена осталась тут

и я тоже был тут

оба были мы тут.

Даниил

Заточник (Хармс)

1925 ноябрь.

48

От бабушки до Esther

баба́ля мальчик

тре́стень гу́бка

рукой саратовской в мыло уйду

сыры́м седе́ньем

ще́ниша ва́льги

кудрявый носик

платком обут —

капот в балах

скольжу трамваем

Владимирскую поперёк

посельницам

сыру́нду сваи

грубить татарину

в окно.

мы улицу

валу́нно ла́чим

и валенками набекрень

и жёлтая рука иначе

купается меж деревень.

шлён и студень

фарсится шляпой

лишь горсточка

лишь только три

лишь настеж балериной снята

и ту́кается у ветрин.

холодное бродяга брюхо

вздымается на костыли

резиновая старуха

а может быть павлин

а может быть

вот в этом доме

ба́баля очередо́м

канды́жится семью попами

соломенное ведро.

купальница

поёт карманы

из улицы

в прыщи дворов

надушенная

се́лью рябчика

распахивается

под перо —

и кажется

она Владимирская

садится у печеря́

серёжками —

– как будто за́ город

а сумочкою —

– на меня

шуро́ванная

так и катится

за ба́баля калеты́

репейником

простое платьеце

и ленточкою головы —

ПУСТЬ

– балабошит ба́бушка

БЕЛьгию и блены

пусть озирает до́хлая

ро́станную полынь

сердится кошечкой

около кота

вырвится вырвится

вырвится в лад

шубкою о́конью

ля́женьем в бунь

ма́ханьким пе́рсиком

вихрь таба́нь

а́льдера шишечка

ми́ндера буль

у́лька и фа́нька

и ситец и я.

ВСЁ

〈1925〉

49

Вью́шка смерть

Сергею Есенину

ах вы се́ни мои се́ни

я ли гу́сями вяжу́

при́ходил ко мне Есе́нин

и четы́ре мужика́

и с чего́-бы это ра́доваться

ло́жкой стуча́ть

пошиве́ливая па́льцами

гру́сть да печа́ль

как ходи́ли мы ходи́ли

от поро́га в Кишинёв

проплева́ли три неде́ли

потеря́ли кошелёк

ты Серё́жа рукомо́йник

сары́нь и дуда́

разохо́тился по мо́йму

совсе́м не туда́

для тебя́ ли из корежё́ны

ору́жье шты́к

не тако́й ты Серё́жа

не тако́й уж ты́

по́й – ма́й

щё́ки ду́ли

скарлоти́ну перламу́тр

из за во́рота поду́ли

Váter Únser – Líeber Gótt

я пляса́ла сокола́ми

возле де́рева круго́м

ноги то́пали пляса́ли

возле де́рева круго́м

размога́й меня заты́ка

на кало́ше и ведре́

походи́-ка на заты́лке

мимо за́пертых двере́й

гу́ли пе́ли ха́лваду́

чири́кали до́ ночи́

на́ засеке до́лго ду́мал

кто́ поёт и бро́ви чи́нит

не по́ полу пе́рвая

залуди́ла пе́рьями

сперва́ чем то ду́дочны́м

вро́де как уха́бица́

полива́ла сы́пала

не ве́рила ле́бе́дя́ми́

зашу́хала кры́льями

зуба́ми зато́пала

с э́тако́го по ма́тери

с э́такого ку́барем

в обни́мку целу́ется́

в о́чи ва́лит бли́ньями

а лета́ми плю́й его́

до бе́лой доски́ и ся́дь

добреду́ до Клю́ева́

обра́тно заки́нуся́

просты́нкой за ро́дину

за ма́тушку ле́вую

у де́рева то́ненька́

за Ду́нькину пу́говку́

пожури́ла де́вица́

неве́ста сику́рая́

а Серё́жа де́ревце́м

на груди́ не кла́няется

на груди́ не кла́няется

не бу́кой не вечеро́м

посыпа́ет о́коло́

сперва́ чем то ду́дочны́м

14 января 1926

Даниил Хармс

Школа чинар е́й Взирь за́уми

50

Ваньки встаньки 〈I〉

волчица шла дорогаю

дорогаю манашенькой

и камушек не трогала

серебрянной косой

на шею деревянную

садились человечики

манистами накрашеннами

где-то высоко́.

никто бы и не кланялся

продуманно и холодно

никто бы не закидывал

на речку поплавок

я первый у коло́дица

нашёл её подохлую

и вечером до ку́зова

её не повалок

стонала только бабушка

да грядка пересто́нывала

заново еро́шила

капустных легушат

отцы мои запенелись

и дети непристойные

пускали на широкую

дорогу камыши

засни засни калачиком

за синей гололедицей

пруда хороший перепел

чугунный домовой

щека твоя плакучая

румянится цыганами

раскидывает порохом

(ленивую) войну

идут рубахи ры́жики

покрикивают улицу

веревку колокольную

ладошки синяки

а кукла перед ужином

сырому тесту молится

и долго перекалывает

зубы на косяк

я жду тебя не падаю

смотрю – не высыпаюся

из маминой коробочки

на ломаный сарай

обреж меня тапориком

клади меня в посудину

но больше не получится

дырявая роса —

ВСЁ

Даниил Хармс

4 февр. 1926 г.

51

Ваньки встаньки 〈II〉

ты послушай ка карась

имя палкой перебрось

а потом руби направо

и не спрашивай зараз

то Володю то Серёжу

то верёвку павар

то ли куру молодую

то ли повора вора

Разбери который лучше

может цапаться за тучи

перемыгой серебром

девятнадцатым ребром

разворачивать корыто

у собачий конуры

где пупырыши нерыты

и колеблется Нарым

Там лежали Михаилы

вонючими шкурами

до полуночи хилые

а под утро Шурами

и в прошлую середу

откидывая зановеси

прохожему серому

едва показалися

сначало до плечика

румяного шарика

а после до клетчатых

штанишек ошпаривали

мне сказали на́ ушко

что чудо явилося

и царица Матушка

сама удивилася:

ах как же это милые?

как же это можно?

я шла себе мимо

носила дрожжи

вошёл барабанщик

аршином в рост

его раненная щека

отвисала просто

он не слышет музыки

и нянин плач

на нём штаны узкие

и каленкоровый плащ

простите пожалуйсто

я покривил душой

сердце сжалося

я чужой

– входит барабанщик небольшого роста —

ах как же это можно?

я знал заранее

– взял две ложи —

– ВЫ ИЗРАНЕНЫ. —

– ЗАНОВЕСЬ

собака ногу поднимает

ради си ради си

солдат Евангелие понимает

только в Сирии только в Сирии

но даже в Сирию солдат не хочет

плюет пропоица куда то

и в Сирию бросает кочень

где так умны Солдаты

ему бы пеночки не слизывать

ему бы всё: «руби да бей»

да чтобы сёстры ходили с клизмами

да чтобы было сто рублей

солдат а солдат

сколько тебе лет?

где твоя полатка?

и твой пистолет. —

кну́чу в при́хвостень кобыле

хоть бы куча

хоть бы мох

располуженной посуды

не полю не лужу

и в приподнятом бокале

покажу тебе ужо́!

Едет мама серафи́мом

на ослице прямо в тыл

покупает сарафаны

и персидскую тафту

– солдат отворачивается и больше не хочет разговаривать —

открылось дверце подкидное

запрятало пятнашку

сказало протопопу Ною:

– позвольте пятку вашу —

я не дам пятку

шнельклопс

дуй в ягоду

шнельклопс

разрешите вам не поверить

я архимандрит

а вы протопоп

а то рассержусь

и от самой Твери

возьму да и проедусь по́ полу

он рас-стегивает мундир

забикренивает папаху

и садится на ковёр

и свистит в четыре пальца:

пью фюфю́лы на фуфу́

еду мальчиком а Уфу́

щекати меня судак

и под мы́шку и сюда

и́хи блохи не хоши́

пу́фы бо́же на матра́сс.

за бородатым бегут сутуленькие

в клети пугается коза

а с неба разные свистульки

картошкой сыпятся в глаза

туды сюды

да плеть хвоста

да ты да я

да пой нога

считает пальцами до ста

и слышет голос: «помогай»

обернулся парусом

лезет выше клироса

до месяца не долез

до города не дошёл

обнимались старушки плакали

замочили туфли лаковые

со свечой читали Лермонтова

влюбились в кого го то кавалера там

на груди у него солнышко

а сестра его совушка

волоса его рыжие

королеву прижили

может кушать рябчика

да и то только в тряпочке

у него две шашки длинные

на стене висят…

Господи Помилуй

свят свят свят

– черти испугались молитвы и ушли из Гефсиманского сада, тогда самый святой человек сказал: —

здорово пить утрами молоко

и выходить гулять часа так на четыре

О человек! исполни сей закон

и на тебя не вскочит чирий.

ПОСЛУШАЙТЕ

сегодня например

какой то князь сказал своей любовнице:

– иди и вырый мне могилу на Днепре

и принеси листок смаковницы —

Она пошла уже козалось в камыши

Но видет (!) князь (!) за ней (!) бежит (!)

кида́ет сумрачный ноган

к её растерзанным ногам

прости-прости я нехороший

раз 2 3 4 5 6 7ю…………………….. (быстро)

а сам тихонько зубы крошит

как будто праведный совсем

О человек! исполни сей закон

и на тебя не вскочит чирий

метай рубашками в загон —

как говориться в притче:

– плен духу твоему язычник

и разуму закованная цепь —

– за кулисами говорят шёпотом, и публика с трепетом ловит бабочку. Несут изображение царя. Кто то фыркает в ладонь и говорит: блинчики. Его выводят —

Выйди глупый человек

и глупая лошадь

на Серёже полаче

и на Володе тоже

стыдно совестно и неприлично

говорить блинчики

а если комната вдобавок девичая

то нужно говорить как-то иначе

– Все удовлетворены и идут к выходу —

ВСЁ

ДаНиил Хармс

1926 г. 11 февр.

52

Конец героя

Живи хвостом сухих корений

за миром брошенных творений

бросая камни в небо в воду-ль

держась пустынником поотдаль

в красе бушующих румян

хлещи отравленным ура

призыва нежный алатырь

и Бога чёрный монастырь

Шумит ребячая проказа

до девки 107-го раза

и латы воина шумят

при пухлом шопоте шулят

Сады плодов и винограда

вокруг широкая ограда

мелькает девушка в окне.

Софокл вдруг подходит к ней

Не мучь передника рукою

и цвет волос своих не мучь

твоя рука жару прогонит

и дядька вынорнит из туч

и вмиг разбившись на матрасе

восстанет молод и прекрасен

и стоком бережных имян

как водолей пронзит меня

Сухое дерево ломалось

она в окне своём пугалась

бросала стражу и дозор

и щёки красила в позор

уж день вертелся в двери эти

шуты плясали в оперете

и ловкий крик блестящих дам

кричал: я честь свою отдам!

Под стук и лепет колотушек

Дитя свечу свою потушит

Потом идёт в леса укропа

В куриный дом и бабий ропот

крутя усы бежит полковник

минутной храбростью кичась

Сударыня я ваш поклонник

Скажите мне который час?

Она же взяв часы тугие

и не взирая на него

не слышет жалобы другие

повелевает выйти вон.

А я под знаменем в бою

плюю в колодец и пою:

Пусть ветер палубу колышет

но ветра стык моряк не слышет

Пусть дева плачет о зиме

и молоко даёт змее

Я окрестясь сухим приветом

стелю кровать себе при этом

бросая в небо дерзкий глас

и проходя четвёртый класс.

из леса выпрогнит метёлка

Умрёт в углу моя светёлка

Восстанет мёртвый на помост

с блином во рту промчится пост

Как жнец над пряхою не дышет

Как пряха нож вздымает выше

Не слышу я и не гляжу

как пёс под знаменем лежу

Но виден мне конец героя

глаза распухшие от крови

могилу с имянем попа

и звон копающих лопат.

и виден мне келейник ровный

упряжка скучная и дровни

Ковёр раскинутых саней

лихая кичка: поскорей!

конец не так моя Розалья

пройдя всего лишь жизни треть

его схватили и связали

а дальше я не стал смотреть

и з〈а〉потев в могучем росте

всегда ликующий такой

никто не скажет и не спросит

и не помянет за упокой.

2 мая 1926

53

Казачья смерть

Бежала лошадь очень быстро

ее хозяин турондул

Но вот уже Елагин остров

им путь собой перегородил.

Возница тут же запыхавшись

снял тулуп и лег в кровать,

четыре ночи спал обнявшись

Его хотели покарать.

Но он вскочил недавно спящий

наскоро запер письменный ящик

и не терпя позора фальши

через минуту ехал дальше

Бежала лошадь очень быстро

Казалось нет ее конца

Вдруг прозвучал пустынный выстрел

поймав телегу и бойца.

Кто стреляет в эту пору?

Спросил потусторонний страж

седок и лошадь мчатся в прорубь

их головы объяла дрожь,

их туловища были с дыркой.

Мечтал скакун. Хозяин фыркал,

внемля блеянью овцы

держа телегу под уздцы.

Он был уже немного скучный,

так не ожидано умерев

Пред ним кафтан благополучный

лежал местами прогорев.

Скакали день и ночь гусары

перекликались от тоски.

Карета плавала. Рессоры

ломались поперек доски.

Но вот седок ее убогий

ожил быстро как олень

перескочил на брег пологий

А дальше прыгнуть было лень.

О как 〈 〉[2] эта местность

подумал он смолчав

К нему уже со всей окрестности

несли седеющих волчат

Петроний встал под эти сосны

Я лих и нет пощады вам —

звучал его привет не сносный

телега ехала к дровам.

В ту пору выстрелом не тронут

возница голову склонил

Пусть живут себе тритоны

он небеса о том молил.

Его лошадка и тележка

Стучала мимо дачных мест

А легкоперое колешко

высказывало свой протест.

Не езжал бы ты мужик

в этот сумрачный огород

вон колено твое дрожит

Ты сам дрожишь на оборот

Ты убит в четыре места

Под угрозой топора

Кличет на ветру невеста

Ей тоже умерать пора.

Она завертывается в полотна

и раз два три молчит как пень.

Но тут вошел гусар болотный

и промолчал он был слепень

Потом вскочил на эту лошадь

и уехал на бекрень.

Ему вдогонку пуля выла

он скакал закрыв глаза

все завертелось и уплыло

как муравей и стрекоза.

Бежала лошадь очень быстро

гусар качался на седле.

Там в перемешку дождик прыскал

избушка тухнула в селе

их путь лежал немного криво

уж понедельник не ступил

– мне мешает эта грива

казак нечайно говорил.

Он был убит и уничтожен

Потом в железный ящик вложен

и как-то утричком весной

был похоронен под сосной

Прощай казак турецкий воин

мы печалимся и воем

нам эту смерть не пережить

Тут под сосной казак лежит.

ВСЁ

19–20 октября 1926

54

Ответ Н. З. и Е. В

мы спешим на этот зов

эти стоны этих сов

э〈т〉их отроков послушных

в шлемах памятных и душных

не сменяем колпака

этой осенью пока

на колпак остроконечный

со звездою поперечной

с пятилучною звездой

с верхоконною ездой.

и два воина глядели

ждите нас в конце недели

чай лишь утренний сольют

мы приедем под салют.

Д. Х.

15 ноября 〈1926〉

55

Случай на железной дороге

как-то бабушка махнула

и сейчас же паровоз

детям подал и сказал

пейте кашу и сундук.

утром дети шли назад.

сели дети на забор

и сказали: вороной

поработый я не буду

маша тоже не такая

как хотите может быть

мы залижем и писочек

то что небо выразило.

вылезайте на вогзал

здраствуй здраствуй Грузия

как нам выйти из неё

мимо этого большого

не забора. ах вы дети

выростала палеандра

и влетая на вагоны

перемыла не того

что налима с перепугу

оградил семью волами

вынул деньги из кармана

деньги серые в лице

Ну так вот. а дальше прели

всё супа – сказала тетя

всё чижи – ск〈а〉зал покойник

даже тело опустилось

и чирикало любезно

но зато немного скучно

и как будто бы назад

дети слушали обедню

надевая на плечо —

мышка бегала в передник

раздирая два́ плеча

а грузинка на пороге

все твертила. – а грузин

перегнувшись под горою

шарил пальцами в грязи.

〈1926〉

56

Пророк с Аничкиного моста

Где скакуны поводья рвут

согнув хребты мостами

пророк дерзает вниз ко рву

сойти прохладными устами.

О непокорный! что же ты

глядишь на взмыленную воду?

Теребит буря твой хохол

потом щеку облобызает.

Тебя девический обман

не веселит. Мечты бесскладно

придут порой. Веслом о берег

стукнет всадник.

Уж пуст – челнок.

Уж тучен – гребень.

И, тщетно требуя поймать

в реке сапог, рыдает мать.

Ей девочка приносит завтрак

бутылку молока и сыр.

А в сумке прятает на завтра

его красивые усы.

В трактире кончилась попойка

Заря повисла над мостом.

Фома ненужную копейку

бросает в воду. Ночь прошла.

И девочка снимает платье,

кольцо и головной убор,

свистит как я в четыре пальца

и прыгает через забор.

Ищи! Никто тебе помехой

не встанет на пути своем.

Она ушла, а он уехал

и вновь вернулися вдвоем.

Как загорели щеки их!

Как взгляд послушный вдруг притих!

За ними горница пуста.

И растворились их уста:

– Мы плыли ночью. Было тихо.

Я пела песню, Милый греб.

Но вдруг ныряет тигр плавучий

пред нашей лодкой поперек.

Я огляделась вкруг. Фонтанка

проснувшись знаменье творит.

За полночь звякают стаканы.

Мой брат стучится: отвори!

Всю ночь катались волны мимо.

Купался зверь. Пустела даль.

бежали дети. А за нами

несли корону и медаль.

И вот, где кони рвут поводья,

согнув хребты сбегают вниз,

ноздрями красными поводят

и бьют копытом седока, —

мы голос ласковый слыхали.

Земля вертелась в голос тот.

И гром и буря утихали

и платье сохло на ветру

И волчьим шагом оступаясь

на мост восходит горд и лих

пророк. А мы не плыли дальше

на брег скакая женихом.

ВСЁ

1926 года

57

Виктору Владимировичу Хлебникову

Ногу на ногу заложив

Велимир сидит. Он жив.

1926

58

стих Петра-

Яшкина-

КОММУНИСТА

Мы бежали как сажени

на последнее сраженье

наши пики притупились

мы сидели у костра

реки сохли под ногою

мы кричали: мы нагоним!

плечи дурые высоки

морда белая востра

но дорога не платочек

и винтовку не наточишь

мы пускали наши взоры

вёрсты скорые считать

небо падало завесой

опускалося за лесом

камни прыгали в лопату

месяц солнцу не чета́

сколько времяни не знаю

мы гналися за возами

только ноги подкосились

вышла пена из уста

наши очи опустели

мох казался нам постелью

но сказали мы нарочно

чтоб никто не отставал

на последнее сраженье

мы бежали как сажени

как сажени мы бежали

!пропадай кому не жаль!

ВСЁ

〈1926 – нач. 1927〉

Чинарь

Даниил Иванович Хармс

59

В кружок друзей камерной музыки

неходите января

скажем девять – говоря

выступает Левый Фланг

– это просто не хорошо. —

и панг.

〈январь 1927〉

Рукописная визитная карточка Д. Хармса. Ок. 1927

60

Авиация превращений

Летание без крыл жестокая забава

Попробуй упадешь закинешся неловкий

Она мучения другого не избрала

Её ударили канатом по головке.

Ах, как она упала над болотом!

Закинув юбочки! Мальчишки любовались

Она же кликала в сумятицах пилоту.

но у пилота мягкие усы тот час же оборвались.

Он юношей глядит

смеётся и рулит

остановив жужжанье мух

слетает медленно на мох.

Она: лежу я здесь в мученьях.

Он: сударыня я ваша опора.

Она: Я гибну. Дай печенье.

Вместе: мы гибнем от топора!

Холодеют наши мордочки,

биение – ушло,

Лежим. Открыли форточки

и дышем тяжело.

сторожа идут стучат.

Девьи думы налегке.

Бабы кушают внучат.

Рыбы плавают в реке.

Елки шмыгают в лесу

стонет за морем кащей

А над городом несут

Управление вещей.

То им дядя птичий глаз

ма 〈 〉[3] сердце звучный лед

вдруг тетерев я тишком зараз

улетает самолет.

Там раздувшись он пропал.

Кто остался на песке?

Мы не знаем. Дед капал

ямы стройные в тоске.

и бросая корешки

В глубину беспечных ям.

Он готовит порошки

Дать болезненным коням.

Ржут лихие удила

Указуя на балду

стойте други он колдун

знает 〈 〉[4] дела

вертит облако шкапов

переливает муть печей

В небе тристо колпаков

Строит башни из кирпичей

Там борзое солнце греет

Тьму проклятую грызёт

Там самолёт в Европу реет

И красавицу везёт.

Она: лечу я к женихам.

Пилот: машина поломалась

она кричит пилоту: хам!

машина тут же опускалась

она кричит: отец, отец

Я тут жила. Я тут родилась

потом приходит ей конец

она в подсвечник превратилась.

Мадлэн ты стара холодна

лежать под кустиком одна

склонился юноша к тебе

лицом горячим как Тибет.

Пилот состарился в пути.

руками машет – не летит

ногами движет – не идёт

махнёт разок и упадёт

Потом года лежит не тлен

Тоскует бедная Мадлэн

Плетёт косичку у огня

мечты случайные гоня.

ВСЁ

Январь 1927

61

Искушение

Посвящаю К. С. Малевичу

четыре девки на пороге:

нам у двери ноги ломит

дерним сестры за кольцо

ты взойди на холмик тут же

скинь рубашку с голых плечь

ты взойди на холмик тут же

скинь рубашку с голых плечь

четыре девки сойдя с порога:

были мы на том пороге

Песни пели, а теперь

не печальтесь вы подруги

скинем плечи с косяка

Хор:

все четыре. мы же только

скинем плечи с косяка

четыре девки в перспективе:

наши руки многогранны

наши головы седы

повернув глаза к востоку

видем нежные следы

Лишь податься на аршин

с незапамятных вершин —

всё исчезнет как плита

будет клумба полита

мы же хвалимся нарядом

мы ликуем целый день

Ты взойди на холмик рядом

плечи круглые раздень

ты взойди на холмик рядом

плечи круглые раздень

Д. Хармс. Зарисовка картины К. C. Малевича. 1935

четыре девки исчезнув:

ГРОХ-ХО-ЧЧЧА!

Полковник перед зеркалом:

усы завейтесь шагом марш!

приникни сабля к моим бокам

ты гребень волос расчеши

а я российский кавалер

не двинусь. Лень мне или что

не знаю сам. вертись хохол

спадай в тарелку борода

уйду чтоб шпорой прозвенеть

и взять чужие города

одна из девиц:

Полковник вы расстроены?

Полковник:

О нет. Я плохо выспался.

а вы?

Девица:

А я расстроена увы.

Полковник:

мне жалко вас.

Но есть надежда

что это всё пройдёт

я вам советую развлечься.

Хотите в лес? там сосны жутки…

Иль может в оперу? Тогда

я выпишу из Англии кареты

и даже кучера. Куплю билеты

и мы поедем на дрезине

смотреть принцессу в апельсине

Я знаю: вы совсем ребенок

боитесь близости со мной

но я люблю вас…

девица:

прочь нахал!

Полковник ручкой помахал

и вышел зубом скрежеща

как дым выходит из прыща.

девица:

Подруги где вы?! где вы?!

пришли четыре девы сказали:

ты звала?

девица (в сторону):

я зла!

четыре девицы на подоконнике:

Ты не хочешь нас Елена

мы уйдем. Прощай сестра

как смешно твоё колено

ножка белая востра

мы стоим твои подруги

места нету нам прилечь

ты взойди на холмик круглый

скинь рубашку с голых плечь.

ты взойди на холмик круглый

скинь рубашку с голых плечь.

четыре девицы сойдя с подоконника:

Наши руки поднимались

наши головы текли

юбки серенькие бились

на просторном сквозняке.

Хор:

Эй вы там не простудитесь

на просторном сквозняке.

четыре девицы глядя в микроскоп:

мы глядели друг за другом

в нехороший микроскоп

что там было мы не скажем

мы теперь без языка

Только было там крылечко

вился холмик золотой

над холмом бежала речка

и девица за водой

Говорил тогда полковник

глядя вслед и горячо

ты взойди на этот холмик

обнажи своё плечо,

ты взойди на этот холмик

обнажи своё плечо

четыре девицы исчезнув и замолчав:

?ПОЧ-ЧЕМ-МУ!

ВСЁ.

18 февраля 1927 года

Петербург

Д. X.

62

Пожар

комната. комната горит.

дитя торчит из колыбели

съедает кашу. наверху

под самым потолком

заснула нянька кувырком.

горит стена. Посуда ходит

бежит отец. отец: «пожар!

вон мой мальчик мальчик Петя

как воздушный бьётся шар

где б найти мне обезьяну

вместо сына?» вместо стен

печи вострые на небо

дым пускают сквозь трубу

нянька сонная стрекочет.

нянька: «где я что со мной?

мир становится короче

Петя призраком летит».

Вот мелькнут его сапожки

тень промчится и усы

вьются с присвистом на крышу.

Дом качает как весы.

Нянька бегает в испуге

ищет Петю и гамак.

«где ж ты Петя мальчик милый

что ж ты кашу не доел?»

«Няня, я сгораю няня!»

няня смотрит в колыбель

нет его. глядит в замочек

видит: комната пуста

дым клубами ходит в окна

стены тощие как пух

над карнизом пламя вьется

тут же гром и дождик льётся

и в груди сжимает дух

Д. Хармс. Шарж на А. И. Введенского. 1932

Люди в касках золотых

тапорами воздух бьют

и брандмейстер на машине

воду плескает в кувшине.

Нянька к ним: Вы не видали

Петю мальчика? Не дале

как вчера его кормила.

Брандмайор: как это мило!

Нянька: Боже мой! Но где ж порядок?

Где хваленая дисциплина?

Брандмайор: Твой Петя рядом

он лежит у цеппелина

Он сгорел и папа стонет:

жалко сына.

Нянька: Ох!

Он сгорел – и тихо стонет

тихо падает на мох.

20 февраля 1927 года

63

А. И. Введенскому

В смешную ванну падал друг

Стена кружилася вокруг

Корова чудная плыла

Над домом улица была

И друг мелькая на песке

ходил по комнатам в носке

вертя как фокусник рукой

то левой, а потом другой

потом кидался на постель

когда в болотах корастель

чирикал шапочкой и выл

Уже мой друг не в ванне был.

5 марта 〈1927〉

64

I Фокусы

Средь нас на палочке деревянной

сидит кукушка в сюртуке

хранит платочек румяный

в своей чешуйчатой руке

мы все как бабушка тоскуем

разинув рты глядим вперёд

на табуретку золотую

и всех тотчас же страх берёт

Иван Матвеевич от страха

часы в карман переложил

а Софья Павловна старуха

сидела в сокращеньи жил

а Катя в форточку любуясь

звериной ножкой шевеля

холодным потом обливалась

и заворачивалась в шиншиля

из-под комода ехал всадник

лицом красивый как молитва

он с малолетства был садовник

ему подруга бритва

числа не помня своего

держал он курицу в зубах

Иван Матвеевича свело

загнав печенку меж рубах

а Софья Павловна строга

сидела выставив затылок

оттуда выросли рога

и сто четырнадцать бутылок

А Катя в галстуке своём

свистела в пальчик соловьём

стыдливо куталась в меха

кормила грудью жениха

Но к ней кукушка наклонялась

как червь кукушка улыбалась

потом на ножки становилась

да так, что Катя удивилась

от удивленья задрожала

и как тарелка убежала.

2 мая 1927 года

65

Н. А. Заболоцкому

Смотрю пропала жизни веха,

я сам изрядно и зело

из Ленинграда прочь уехал

уехал в Детское Село

Пиши мой друг ко мне посланье

пока ухватка горяча

твоя строка промчится ланью

передо мною как свеча.

10 июля 〈1927〉

Детское Село

Вогзал

66

выходит Мария отвесив поклон

Мария выходит с тоской на крыльцо

а мы забежав на высокий балкон

поём опуская в тарелку лицо

Мария глядит

и рукой шевелит

и тонкой ногой попирает листы

а мы за гитарой поём да поём

да в ухо трубим непокорной жены

над нами встоют Золотые дымы

за нашей спиной пробегают коты

поём и свистим на балкончике мы

но смотришь уныло за дерево ты

остался потом башмачёк да платок

да реющий в воздухе круглый балкон

да в бурное небо торчит потолок

выходит Мария отвесит поклон

и тихо ступает Мария в траву

и видет цветочек на тонком стебле

Она говорит: я тебя не сорву

я только пройду поклонившись тебе

А мы забежав на балкон высоко

кричим: Поклонись! и гитарой трясём.

Мария глядит и рукой шевелит

и вдруг поклонившись бежит на крыльцо

и тонкой ногой попирает листы

а мы за гитарой поём да поём

да в ухо трубим непокорно〈й〉 жены

да в бурное небо кидаем глаза

12 октября 1927 года

Петербург

67

Прогулка

шел медведь

вздув рога

стучала его одервенелая нога

он был генералом

служил в кабаке

ходил по дорогам

в ночном колпаке

увидя красотку

Обложка предполагавшегося сборника стихотворений «Управление вещей». 1926–1927

он гладил усы

трепал он бородку

смотрел на часы

пятнадцать минут

проходили шутя

обрушился дом

подрастало дитя

красотка в доспехе

сверкала спиной

на бледном коне

и в щетине свиной

рука отлетала

на конский задок

коса расцветала

стыдливый цветок.

Белый воздух

в трех шагах

глупо грелся

на горах

открывая

лишь орлу

остуденую

ралу.

Над болотом

на пролом

ездил папа

с топором

из медведя

он стрелял

нажимая

коготок.

Пистолеты

отворял

в полумертвый

потолок

на шкапу

его капрал

обнимался

в темноте

с атаманом

и орел

и светился

в животе.

Дева

шла

неся

портрет

на портрете

был корнет

У корнета

вместо

рук

на щеке

висел

сюртук

а в кармане

сюртука

шевелилася

рука

Генерал

спрятал время

на цепочке золотой

Генерала

звали леля

потому что молодой.

Он потопал

каблуками

приседал и полетал

Под военными полями

о колено бил металл.

увидя девицу на бледном коне

сказал генерал «Приходите ко мне».

девица ответила «Завтра приду

Но ты для меня приготовь резеду».

и сняв осторожно колпак с головы

столетний вояка промолвил «увы.

от этих цветов появляются прыщи

Я спрячусь в газету, а ты меня поищи.

Если барышня-мадам

обнаружит меня там

получите в поталок

генеральский целовок»

〈1926 – нач. 1928〉

68

Падение с моста

Окно выходит на пустырь

квадратный как пирог

где на сучке висит нетопырь.

Возми свое перо.

Тогда Тюльпанов на лугу

посмотрит в небо сквозь трубу

а Пятаков на берегу

посмотрит в море на бегу.

Нам из комнаты не видать

какая рыба спит в воде

где нетопырь полночный тать

порой живет. и рыбы где.

А с улицы видней

особенно с моста

какая зыбь играет камушком у рыбьего хвоста.

Беги Тюльпанов дорогой.

Скачи коварный Пятаков.

рыб лови рукой.

Тут лошадь без подков

в корыто мечет седока.

Тюльпанов пр и Пятаков

грохочет за бока.

А рыба в море

жрет водяные огурцы.

Ну да, Тюльпанов и Пятаков

большие молодцы.

Я в комнате лежу с тобой

с астрономической трубой

в окно гляжу на брег досчатый

где Пятаков и герр Тюльпанов

открыли материк.

Там я построю домик

чтоб не сидеть под ливнем без покрова

а возле домика стоит

уже готовая корова.

Пойду. Прощайте. Утоплюсь.

Я Фердинанд. Я герр Тюльпанов.

Я Пятаков. Пойду гулять в кафтане

И рыб ловить в фонтане.

Вот мост. Внизу вода.

Б У X.

Это я в воду полетел.

Вода фигурами сложилась

Таков был мой удел.

Воскресенье

5 авг 〈уста〉 1928 года.

Даниил Хармс.

69

О́сса

Посвящается Тамаре Александровне Мейер

На потолке сидела муха

ее мне видно из кровати

она совсем уже старуха

сидит и нюхает ладонь;

я в сапоги скорей оделся

и в торопях надел папаху

поймал дубинку и по мухе

закрыв глаза хватил со всего размаху.

Но тут увидел на косяке

свинью сидящую калачем

ударил я свинью дубинкой,

а ей как видно нипочем.

На печке славный Каратыгин

прицелил в ухо пистолет

ХЛОПНУЛ ВЫСТРЕЛ

я прочитал в печатной книге,

что Каратыгину без малого сто лет

и к печке повернувшись быстро

подумал: верно умер старичек

оставив правнукам в наследство

пустой как штука сундучек.

(Предмет в котором нет материи

не существует как рука

он бродит в воздухе потерянный

вокруг него элементарная кара).

Быть может в сундучке лежал квадратик

похожий на плотину.

Быть может в сундучке сидел солдатик

и охранял эфира скучную картину

мерцая по бокам шинелью волосатой

глядел насупив переносицу

как по стенам бегут сухие поросята.

〈В〉 солдатской голове большие мысли носятся:

играет муха на потолке

марш конца вещей.

Висит подсвечник на потолке,

а потому прощай.

Покончу жизнь палашом —

все можно написать зеленым карандашем.

На голове взовьются волосы

когда в ногах почуешь полосы.

Стоп. Михаилы начали рости

качаясь при вдыхании премудрости.

Потом счисляются минуты

они неважны и немноги.

Уже прохладны и разуты

как в пробужденьи видны ноги.

Тут мысли внешние съедая

– приехали. застава. —

сказала бабушка седая

характера простова.

Толкнув нечайно Михаила

я проговорил: ты пьешь боржом,

все можно написать зеленым карандашем.

Вот так Тамара

дала священный альдюмениум

зеленого комара.

Стоп. Разошлось по конусу

летало ветром по носу.

весь человеческий осто́в

одно смыкание пластов

рыба плуст

торчит из мертвых уст

человек растет как куст

вместо носа

трепещет о́сса

в углу сидит свеча Матильда голышем —

Все можно написать зеленым карандашем.

Понедельник 6-ое августа 1928 года.

С.-Петербург.

Даниил Хармс.

70

Жизнь человека на ветру

посвещаю Эрике

В лесу меж сосен ехал всадник

Храня улыбку вдоль щеки

Тряслась нога, звенели складки

Волос кружились червяки.

Конь прыгнул поднимая тело

Над быстрой скважиной в лесу.

Сквозь хладный воздух брань летела

Седок шептал «Тебя голубчик я снесу.

Хватит мне. Ах эти муки

Да этот щит, да эти руки,

да этот панцирь пудов на пять,

да этот меч одервянелый

Прощай приятель полковой

Грызи траву. Мелькни венерой

Над этой круглой головой».

А конь ругался «Ну и ветер!

Меня подъемлет к облакам.

Всех уложил проклятый ветер

Прочь на съедение к волкам.

С тебя шкуру снять долой

Сжечь притворив засовом печку

И штукой спрятать под полой.

Снести и кинуть в речку

Потом ищи свою подругу,

Рыб встречных тормаши,

Плыви, любезный мой, в Калугу,

В Калуге девки хороши».

Пел конь, раздув мехи.

Седок молчал в платочек.

Конь устремил глаза. в верху

Седок собрался в маленький комочек.

«Вот жизнь, – ворчал седок —

Сам над собой не властен

Путь долог и высок

Не видать харчевни где б остановиться

Живешь, как дерева кусок,

Иные могут подивиться.

Что я: сознательный предмет

Живой наездник или нет?»

Конь, повернув к нему лицо:

«Твоя конусообразная голова,

Твой затылок, твое лицо,

Твои разумные слова.

Но ухо конское не терпит лжи

Ты лучше песнь придержи».

«Как, – закричал седок летучий, —

Ты мне препятствуешь?

Тварь!

Смотри я сброшу тебя с тучи,

Хребет сломаю о фонарь».

Но тут пронесся дикой птицей

Орел двукрылый как воробей.

И всадник хитрою лисицей

Себя подбадривал «Ну дядя не робей!»

А конь смеялся «Вот так фунт!

Скажи на милость вот так фунт».

«Молчи, – сказал седок прелестный, —

Мы под скалой летим отвестной

Тут не до шуток

Тем более конских

Наставит шишек этот пень

Ты лучше морду трубочкой сверни».

Но конь ответил «Мне это лень».

И трах! Губой со всего размаха

У всадника летит папаха,

Кушак болотные сапоги!

Кричит бедняжка: помоги!

Хромым плечом стучит в глину

Изображая смехотворную картину

А конь пустился в пляску.

Спешит на перевязку

И тащит легкую коляску.

В коляске той сидит детина.

Под мышкой держит рысака

Глаза спокойные как тина

Стреляют в землю с высока.

Он едет в кузницу направо

Храня улыбку вдоль щеки

Ресниц колышется орава

Волос кружатся червяки.

Он поет «мое ли тело

Вчера по воздуху летело?

Моя ли сломаная нога

Подошвой била облака

Не сам ли я вчера ругался

О том, что от почвы оторвался

Живешь и сам не знаешь почему?

Жизнь уподоблю я мечу».

Пропев такое предложенье

детина выскочил из брички

(он ростом в полторы сажени)

рукой поправил брючки.

Сказал: Какие заковычки

Сей день готовит для меня

и топнул в сторону коня.

«Ну ты, не больно топочи! —

Заметил конь через очки

Мне такие глупачи

То же самое, что дурочки».

Но тут детина освирепев

В коня пустил бутылкой

«Я зол как лев —

Сказал детина пылкий.

Вот тебе за твое замечание».

Но конское копыто

Пришло в безконечное качание

Посыпались как из корыта

Удары полные вражды

Детина падал с каждым разом

Д. Хармс. Автопортрет. 1923

И вновь молил как жертва скуки и нужды

«Оставь мне жизни хоть на грош

От ныне буду я хорош

Я над тобой построю катокомбу

Что б ветер не унес тебя».

А сам тихонько вынул бомбу

Конь быстро согласился взмахом головы

И покатился тушей вдоль травы.

Детина рыжим кулаком

Бил мух под самым потолком

В каждом ударе чувствовалась сила

Огонь зажигался в волосах

И радость глупая сквозила

В его опущеных глазах.

Он как орел махал крылами

улыбкой вилась часть щеки

усы взлетали в верх орлами

Волос кружились червяки

А конь валялся под горой

Раздув живот до самых пят.

Над ним два сокола порой

В холодном воздухе парят.

ВСЁ.

14–18 ноября 1928 г.

71

По вторникам над мостовой

Воздушный шар летал пустой.

Он тихо в воздухе парил;

В нем кто то трубочку курил,

Смотрел на площади, сады,

Смотрел спокойно до среды,

А в среду, лампу потушив,

Он говорил: Ну город жив.

1928

72

Полет в небеса

Мать:

На одной ноге скакала

и плясала я кругом

безсердечного ракала

но в объятиях с врагом

Вася в даче на народе

шевелил метлой ковры

Я качалась в огороде

Без движенья головы

Но лежал дремучий порох

Под ударом светлых шпор

Вася! Вася! этот ворох

умету его во двор.

Вася взвыл беря метелку

и садясь в неё верхом

он забыл мою святёлку

улетел и слеп и хром.

Вася:

оторвался океян

темен, лих и окаян

Затопил собою мир

Высох беден, скуп и сир,

В этих бурях плавал дух

развлекаясь нем и глух

На земной взирая шар

Полон хлама, слаб и стар.

Вася крыл над пастухом

На метле несясь верхом

Над пшеницей восходя

Молоток его ладья.

Он бубенчиком звенел

Быстр, ловок, юн и смел

озираясь – это дрянь.

Все хором:

Вася в небе не застрянь.

Пастух, залезая в воду:

Боже крепкий – о-го-го!

Кто несётся высоко?

Дай взгляну через кулак

Сквозь лепёшку и вот так

брошу глазом из бровей

под комету и правей

Гляну в тучу из воды

не закапав бороды.

Вася сверху:

сколько вёрст ушло в затылок

скоро в солнце стукнусь я

разобьюсь горяч и пылок

и погибнет жизнь моя

Пастуха приятный глас

долетел и уколол,

Слышу я в последний раз

человеческий глагол.

мать выбегая из огорода:

Где мой Вася отрочат

Мой потомок и костыль.

Звери ходят и молчат

В небо взвился уж не ты ль?

уж не ты ль покинул дом

поле сад и огород?

не в тебя ль ударил гром

из небесных из ворот?

мне остался лишь ракал

Враг и трепет головы

Ты на воздух ускакал

оторвавшись от травы.

Наша кузница сдана

в отходную кабаллу

Это порох сатана

разорвался на полу

Что мне делать! боже мой

Видишь слёзы на глазах.

Где мой Вася дорогой.

Все хором:

Он застрял на небесах.

ВСЁ

22 янв〈аря〉 1929

73

[Ку

Шу]

[Тарфик

Ананан]

Тарфик – Я город позабыл

я позабыл движенье

толпу забыл, коня и двигатель,

и что такое стул

твержу махая зубом

гортань согласными напряжена

она груди как бы жена

а грудь жена хребту

хребет подобен истукану

хватает копья налету.

Хребет защита селезёнок

отец и памятник спины

опора гибких сухожилий

два сердца круглых как блины

я позабыл сравнительную анатомию

где жила трепыхает

где расположено предплечие

рука откудыва махает

на острове мхом покрытом

живу, ночую под корытом

пчелу слежу глаз не спуская

об остров бьёт волна морская

дороги человека злого

и перья с камушков птицелова.

Ку – На каждом участке отдельных морей

два человека живут поскорей

чем толпы идущих в гору дикарей

На каждой скале одиночных трав

греховные мысли поправ

живёт пустынник седоус и брав.

Д. Хармс. Монограмма древнеегипетского бога Осириса, древнеегипетский крест и другие символические знаки. 1930-е

Я Ку проповедник и Ламмед-Вов

сверху бездна, снизу ров

по бокам толпы львов

Я ваш ответ заранее чую

где время сохнет по пустыням

и смуглый мавр несёт пращу

науку в дар несёт латыням

ответ прольется как отказ

«нет жизнь мне милее

от зверя не отвести мне глаз

меня влечёт к земле руками клея».

Я Ку стоя на ваших маковках

говорю:

«Шкап соединение трёх сил

бей в центр множества скрипучих перьев

согбенных спин, мышиных рыльц!

Вас-ли чёрная зависть кленёт

который скрываясь уходит вперёд

Ложится за угол владыка умов.

И тысяча мышиц выходят из домов.

Но шкап над вами есть Ламмед-Вов.

Дальше сила инженера

Рост, грудь, опора, шар

цвети в бумагах нежная Вера

и полный твоих уст пожар.

Гласит Некоторый Сапог:

есть враждебных зонтиков поток

в том потоке не рости росток.

Моё высокое Соображение

как флюгер повёрнуто на восток.

Там стоит слогая части

купол крыши точно храм.

люди ходят в двери настеж

всюду виден сор и хлам

Там деревья стену кружат

шкап несётся счётом три

но всегда гласит Наружа:

«Как хотите. Всё внутри».

Тарфик: Вот это небо

эти кущи

эти долы

эти рыбы

эти звери, птицы, люди

эти мухи, лето, сливы

лодка созданная человеком

дом на площади моего пана

не улететь мне совсем на веки

цветы кидая с аэроплана

как-же я в тигровой шкуре

позабытый всем, огулом

удержу моря и бури

открывая ход акулам

о пребрежные колени

ударяет вал морской

сквозь волну бегут олени

очи круглые тоской

Небо рухнет, – море встанет

воды взвоют – рыба канет

лодка – первое дитя

нож кремнёвый, он свидетель

зверем над водой летя

посреди воздушных петель

надо мной сверкает клином

обрывает веточки малинам.

Чем-же буду я питаться

на скале среди воды?

чем кормить я 〈буду〉 братца?

Что Ку есть будешь ты?

Ку – Похлёбка сваренная из бобов

не достойна пищи Богов

и меня отшельника Ламмед-Вов.

Люди, птицы, мухи, лето, сливы

совершенно меня не пленяют

красные плоды

яблоки и сады

звери жмуться они трусливы

лапы точат на все лады

козы пёстрые – они пугливы

реки, стройные пруды

морские пучины, озёра, заливы

родник пускает воды струю

около я с графином стою

буду пить эту воду на земле и в раю.

Тарфик – Ку́ ты́ вы́ше́ че́м сре́дний ду́б

че́м я́ кото́рый су́ть глу́п

на скале живу орлом

хожу в небо на пролом

всё театр для меня

а театр как земля

чтобы люди там ходили

настоящими ногами

пели, дули, говорили,

представляли перед нами

девы с косами до пупа

выли песни, а скопцы

вяло, кисло, скучно, тупо

девок ловят за концы.

арлекин пузырь хохлатый

босиком несется за

по степям скакающей хатой

на горе бежит коза

Ку, видешь там сидит артист

на высоком стуле он

во лбу тлеет аметист

изо рта струится Дон

упадая с плечь долой

до колен висит попона

он жеребчик молодой

напоминает мне дракона

Ку, что он делает?

Ку, что он думает?

Ку, зачем его суставы

неподвижны как бесята

голос трубный и гнусавый

руки тощие висят.

Я хочу понять улабу

задлу шкуру дынуть бе

перевернуть еф бабу

во всём покорствовать тебе.

Ку – Тарфик, ты

немедля должен

стать проклятым.

Два в тебе

существа.

Одно земное

Тарфик – имя существу

а другое легче вздоха

Ку зовётся существо

для отличья от меня

Ананан – его названье

но с〈т〉ремясь жить на берёзе

он такой-же как и я

Ты-же Тарфик только пятка

только пятка

только пятка

ты-же Тарфик только свечка

будь проклятым Аустерлиц

я же Ку Семён Лудильщик

восемь третьих человека

я души твоей спаситель

я дорога в Астрохань.

Тарфик – Отныне весь хочу покоя

ноги в разные места

поворачивают сами

пальцы Тарфика листва.

Мясо в яму уползает

слышно легких дуновенье

сердце к плечикам бросает

во мне ходит раздвоенье.

Тела мёртвые основы…

Ку – Отвалились камнем в ров

Ананан – С добрым утром часословы!

Ку – Честь имею: Ламмед-Вов.

24 марта 1929 года.

74

Овца

I

Гуляла белая овца

блуждала белая овца

кричала в поле над рекой

звала ягнят и мелких птиц

махала белою рукой

передо мной лежала ниц

звала меня ступать в траву

а там в траве маша рукой

Гуляла белая овца

блуждала белая овца.

II

Ты знаешь белая овца

ты веришь белая овца

стоит в коронах у плиты

совсем такая-же как ты

Как буд-то я с тобой дружу

короны светлые держу

над нами ты, а сверху я

а выше дом на трёх столбах

а дальше белая овца

гуляет белая овца.

III

Гуляет белая овца

за нею ходит козерог

с большим лицом в кругу Святых

в лохматой сумке как земля

стоит на пастбище как дом

внизу земля, а сверху гром

а с боку мы, кругом земля

над нами Бог в кругу Святых

а выше белая овца

гуляет белая овца.

22 мая 1929 года.

75

Папа и его Наблюдатели

Папа: Кто видал как я танцую?

Гувернёры: Мы смотрели пол часа

Ты крючком летал в стакане

руки в бантик завернул.

Папа: Дети дети в наше время

не плясали как теперь

гувернёры в наше время

не смотрели через дверь

Гувернёры: Мы смотрели сквозь гребёнку

многих правил не блюли

мы показывали ребёнку

твои жесты ой лю-ли

Папа: Грех показывать ребёнку

жесты праведных людей

опракидывать девчёнку —

мучить маленьких людей

Кто видал как я купаюсь?

Гувернёры: Мы смотрели из ведра

ты стоял на крыше аист

поздно в бурю до утра.

Папа: Верю верю точно флюгер

я купался пеликан

вы смотрели. Точно Крюгер

Поднимался великан.

Кто видал как я летаю?

Гувернёры: Мы смотрели через дом

но лишь звездочка золотая

небеса вела кругом.

в с ё

6 июня 〈1929〉

76

Столкновение дуба с мудрецом

Нука

вот что я вам расскажу:

один человек хотел стать дубом

ногами в землю погрузиться

руками по воздуху размахивать

и вообщем быть растением.

Вот он для этого собрал

различные чемодаты

и так раздумывал кедровой головой:

уложу пожитки в баню

сниму штаны

сорву жилет

и буду радости дитя

небесных маковок жилец

чемоданом в верх летя

буду красный жеребец

буду бегать в дверь.

Хотя

вместо дырок

ныне жесть.

Так что в дверь

нельзя проехать

прыгнуть

хлопнуть

плавать

сесть

легче в стул войти ребёнку

легче в косы ткнуть гребёнку

вынуть руку из пищевота

легче сделать вообще чево то

Но над нашем взлететь миром

с чемоданом как поноской

прыгать в небо слабым тигром

тут наверно ты будешь соской.

Окончив речь

и взяв пожитки

он метнулся в потолок

претерпев тяготенья пытки

он реял над крышей как молоток.

Только б корни к низу бросить

да с камнями перевить

вот и стал бы я как дуб.

Ах!

пастись один среди осин

среди древесин

стоял бы как клавесин

Я бы начал дубом жить.

Хором люди отвечали:

мы доселева молчали

нам казалося вначале

ты задумал о причале.

Но теперь мы увидали

ты умом летишь подале

над землей летаешь сокол

хочешь дубом в землю сесть

Мы категорически возражаем

если сядешь

то узнаешь

то поймешь

то почуешь

какая такая

Наша месть.

Наша месть – Наша месть

гибель уха

глухота

гибель носа

носата

гибель нёба

немота

гибель слёпа

слепота.

Всё это человек выслушал

и всё же при своём остался

Поплакал чуть. Слезинку высушил

и молотком в верху болтался.

Тут вышел мудрец

с четырмя носами

влез на печь

как на ложе трона

и начал речь:

Во время оно

жил некий имянем не славен

короче по́просту Иван Буславен.

Так вот

обладатель сего поразительного имяни

приехал в город Ленинград

остановился на Василиевском острове, четвертой линии

и был он этому черезвычайно рад.

Он пытался многократно

записаться на биржу труда

но к несчастью акуратно

путь закрыт был ему туда.

Он ходил тогда печальный

и стучался в Исполком

но от туда по голове его печальной

ударяли молотком.

Он бежал тогда в трактиры

там он клянчил хлебный мякиш

но трактирные сатиры

подносили к носу кукиш.

Он скакал тогда домой

развеваясь бородой

и на жизнь хмур и зол

залезал к себе под стол.

Хором люди отвечали

мы доселева молчали

нам казалося в начале

ты задумал о причале.

Но теперь мы видим старче

ты мудрец.

Ты дубов зелёных крепче

ты крепец.

Т. е. не крепец,

а кирпич.

а за это слушай спич.

Спич: Спич мудрецу

Два килограмма сахара

кило сливочного масла

Добавочную заборную книжку на имя

Неизвестного гражданина Ивана Буславена.

и тристо знойных поцелуев

от в красных шапочках девиц.

Туш: До

ми

соль

до бе ла

добела

выстерать выстерать

в бане му

дре

ца.

в с ё

28 сентября 1929 года.

77

Ванна Архимеда

Эй Махмет

гони мочало

мыло дай сюда махмет.

крикнул тря свои чресала

в ванне сидя Архимед.

Вот извольте Архимед

вам Суворовскую мазь

Ладно, – молвил Архимед,

сам ко мне ты в ванну влазь.

Влез махмет на подоконник

расчесал волос пучки

Архимед-же греховодник

осторожно снял очки.

Тут махмет подпрыгнул.

Мама! —

крикнул мокрый Архимед.

С высоты огромной прямо

в ванну шлёпнулся махмет.

В наше время нет вопросов

каждый сам себе вопрос

говорил мудрец курносый

в ванне сидя как барбос.

Я к примеру наблюдаю

все научные статьи

в размышлениях витаю

по три дня и по пяти

целый год не слышу крика

веско молвил Архимед

но прибавил он потрика

мой затылок и хребет.

Впрочем да, сказал потом он

и в искусстве впрочем да

я туда в искусстве оном

погружаюсь иногда.

Как-то я среди обеда

прочитал в календаре

выйдет «Ванна Архимеда»

в декабре иль в январе.

Архимед сказал угрюмо

и бородку в косу вил

Да Махмет не фунт изюму,

вдруг он при со во ку пил.

да Махмет не фунт гороху

в посрамленьи умереть

я в науки сделал кроху

а теперь загажен ведь.

Я загажен именами

знаменитейших особь

и скажу тебе меж нами

формалистами в особь.

Но и проза подкачала

да махмет, махмет, махмет.

Эй махмет, гони мочало!

басом крикнул Архимед.

Вот оно, – сказал Махмет.

Вымыть вас? – промолвил он.

Нет – ответил Архимед

и прибавил: вылазь вон.

в с ё

1 октября 1929 года.

78

〈1〉 ИЗМЕРЕНИЕ ВЕЩЕЙ

Ляполянов – За вами есть один грешок

вы под пол прячите вершок

его лелеите как цветок

в случае опасности дуете в свисток.

Друзья – Нам вершок дороже глаза

наша мера он отсчёта

он в пространстве наша база,

мы бойцы прямых фигур.

К мерам житкости сыпучей

прилогаем эталон

сыпим слёз на землю кучи,

измеряем лоб соседа,

(он-же служит нам тетёркой)

рассматривая форму следа

меру трогаем всей пятёркой.

Любопытствуя больного

тела жар – температуру,

мы вершок ему приносим

из бульёна варим куру.

Ляполянов – Но физики счетают вершок

устаревшей мерой.

Значительно удобней

измерять предметы саблей.

Хорошо так-же измерять шагами.

Профессор  Гуриндурин – Вы не правы Ляполянов.

Я сам представитель науки

и знаю лучше тебя положение дел.

Шагами измеряют пашни,

а саблей тело человеческое,

но вещи измеряют вилкой.

Друзья – Мы дети в науке

но любим вершок.

Ляполянов – Смерть отсталым измереньям!

Смерть науки сторожилам!

Ветер круглым островам!

Дюжий метр пополам!

Плотник – Ну нет,

простите.

Я знаю косую сажень

и на все ваши выдумки мне плевать!

Плевать, говорю, на вашу тётю науку.

Потому как сажень

есть косая инструмент,

и способна прилогаться

где угодно хорошо;

при постройке, скажем, дома

са́жень веса кирпечей

штукатурка, да салома,

да тяжёлый молоток.

Профессор Гуриндурин – Вот мы

глядя в потолок

рассуждаем над масштабом

разных планов естества

переходящего из энергии

в основную материю,

под которой разумеем

даже газ.

Друзья – Наша мера нами скрыта.

Нам вершок дороже глаз.

Ляполянов – В самых маленьких частичках

в элементах,

в ангелочках,

в центре тел,

в летящих ядрах,

в натяженьи,

в оболочках,

в ямах душевной скуки,

в пузырях логической науки

измеряются предметы

клином, клювом и клыком.

Профессор Гуриндурин – Вы не правы Ляполянов.

Где-же вы слыхали бредни

чтобы стул измерить клином,

чтобы стол измерить клювом,

чтобы ключ измерить лирой,

чтобы дом запутать клятвой.

Мы несём в науке метр,

Вы несёте только саблю.

Ляполянов – Я теперь счетаю так:

меры нет.

Вместо меры наши мысли

заключённые в предмет.

Все предметы оживают

бытиё собой украшают.

Друзья – О,

мы поняли!

но все-же

оставляем Вершок.

Ляполянов – Вы костецы.

Профессор Гуриндурин – Не́учи и глупцы.

Плотник – Я порываю с вами дружбу.

всё.

Д. Хармс

17–21 октября 1929 года

79

«Тюльпанов среди хореев»

Так сказал Тюльпанов камню

камень дуло курам кум

имя камня я не помню

дутый камень девы дум

в клетку плещет воздух лютень

глупо длится долгий плен

выход в поле виден мутен

розы вьются в дурь колен

в сад его нога ладоня

русых палец пух лица

дикий памятник уроня

в битву трубы бухаться

лампа громко свет бросала

в пол опутан свет летел

там доска с гвоздём плясала

доску вальсом гвоздь вертел

доску вальсом гвоздь вертел.

а в стену бил рукой Тюльпанов

звал напрасно центр сил

рас над камнем сад тюлпанов

дождик светлый моросил.

дождик: сухо в пепле в ухе сера

дуло в землю пробралось

там в горе проскачет серна

там на валу проходит лось

дубрава трав коргует рогом

рек сдвигает брег зелён

орлиный бег на лбу упругом

несёт обратно грозный клён

Но я дождём сверкаю шашка

близко кокнет бричка вешка

птичка хлопнет в лодку камнем:

вспомнем птичке о недавнем!

птичка: помним сад

в саду скамейка

на скамейке с пирогом

в том саду сидел Тюльпанов

птички плавали кругом

птички плавали кругом.

Помним дом

на крыше пламя

в окнах красная заря

из дверей выходит няня

сказка длинная моя

сказка длинная моя.

няня в сад идёт и плачет

и Тюльпанова манит

а Тюльпанов как цветочек

незабудкою звенит

а Тюльпанов как цветочек

незабудкою звенит.

Подними глаза Тюльпанов

няню глазками окинь

но Тюльпанов сдвинул брови

и задумался. аминь.

но Тюльпанов сдвинул брови

и задумался. аминь.

Тут поднялся камень в битву

двинул войско в дуб сырой

в грудь врагам врезал он бритву

гнулся жаром стыл порой

снова кругла сила чрева

к небу прёт земля пружин

в белый мчится воздух дева

лишь Тюльпанов недвижим

сад к нему склонил вершины

няню тихую привёл

с верху дождь летел в кувшины

с низу в верх цветочек цвёл.

Так сказал Тюльпанов няне:

видишь няня я силён

дождь пройдёт.

цветок завянет

только я пройду как сон.

только я пройду как сон.

только ты пройдешь как лодка

возле сада

вдоль пруда

убежишь моя красотка

няня глупая вода.

няня глупая вода

и лишь птички

ветров дети

не кружатся вкруг небес

не стрекочят в небе дудкой

не летят в дремучий лес

не стрекочат в небе дудкой

не летят в дремучий лес.

только я сижу Тюльпанов

только я сижу да ты

как дитя среди тюльпанов

между птичек ходешь ты

как дитя среди тюльпанов

между птичек ходишь ты.

Няня: Успокойся мой цветочек

на скамейке пирожок

по воде плывёт кружёчек

за холмом дудит рожок

хочешь я побегу за тобою

по траве по мху по кочкам

буду страшною трубою

бегать следом за цветочком

содрогая бабу медь.

или хочешь буду петь

я в тарелочки ладошь

или в малину спрятав локоть

буду в землю тыкать нож

или прыгать над огнём

или прятаться в двоём

или пальчиками щелкать

буду в домике твоём.

Цветочек: одинокою тычинкой

в поле воин я стою

временами непогоды

дуют в голову мою.

птички там под облаками

ищут маленьких подруг

звери длинными шагами

ходят по полю вокруг

Я стою на пьедестале

в поле воин одинок

ветры хлопают листами

травы стелятся у ног.

Скучно мне.

Глаза открою:

все несутся кто куда,

Только няня

ты со мною!

Няня глупая вода.

Няня глупая вода.

23–24 октября 1929 года.

80

Все все все деревья пиф

все все все каменья паф

вся вся вся природа пуф.

Все все все девицы пиф

все все все мужчины паф

вся вся вся женитьба пуф.

Все все все славяне пиф

все все все евреи паф

вся вся вся Россия пуф.

〈Октябрь 1929〉

81

Нева течёт вдоль Академии

днём светлая.

немая после обеда.

К шести часам Нева лопата

на карте города лежит как на тарелке

святые рыбы

туземцы воденого бреда

плывут как стрелки.

огибая остров

уходят в море под парами

плывут вдоль берега крутого

уже фарфоровыми горами.

их не догонишь холодных беглянок

они плывут у Гельголанда

где финские воды бегут меж полянок

озёр голубая гирлянда.

где бедные птицы кривыми ножами

сидят положив море в яму

чтобы создать по краям

подобие берегов

как в чашке цветок сидит с боку

где рыба в центре пирогов

жиром тушит вкус каши

обратный путь в море

на лодке с веслом

Д. Хармс. Вырезанный из картона силуэт. 1930-е

плыть храбро в Неву

где родители наши.

Где для вас

для нас

для них

наши воды лезут в трубы

через кран бегут в кувшин

мы подходим точно рыбы

точно саблю воды глатаем

точно камни сторожим

точно воздух в печке таем

точно дети в дом бежим.

вы подносите нам карту

наших славных, чудных мест.

мы кладём её на парту

моря Финского окрест.

〈Октябрь 1929〉

82

I Разрушение

Неделя – в кратце духа путь

Неделя – вешка знак семи

Неделя – великана дуля

Неделя – в буквах неделима

так неделимая неделя

для дела дни на доли делит

в буднях дела дикой воли

наше тело в ложе тянет

Нам неделя длится долго

мы уходим в понедельник

мы трудимся до субботы

совершая дело в будни

но неделю сокращая

увеличем свой покой

через равный промежуток

сундучёк в четыре дня

видишь день свободных шуток

годом дело догоня

Видишь новая неделя

стала разумом делима

как ладонь из пяти пальцев

стало время течь неумолимо.

Там мы строим время счёт

по закону наших тел.

Время заново течёт

для удобства наших дел.

Неделя – стала нами делима

неделя – дней значёк пяти

неделя – великана дуля

неделя – в путь летит как пуля.

Ура – короткая неделя

ты всё утратила!

И теперь можно приступать

к следующему разрушению.

в с ё

Начато 6 ноября – кончено 20/21 ноября 1929 года.

83

Галине Николаевне Леман-Соколовой

На коньках с тобой Галина

на котке поедем мы

О холодная Галина

в центре маленькой зимы!

Ты Галина едешь ловко

Хоть и грузна на подъём.

Пусть покоится головка

Твоя головка на плече моём

Я-же еду безобразно

рылом стукаюсь об лёд

ты-же милая прекрасно

едишь соколом в перёд.

3 января 1930 года

84

Стук перед

Где тупоумию конец?

Где вдохновению свинец?

чтоб не трогать верх затылка

в потолок очей не бить

приходи чернил бутылка

буквы пёрышком лепить

время ты неслышно ходишь

отмечая стрелкой путь.

в лево маятник отводишь

он летит обратно с треском

время кажется отрезком

вопрос: надо-ли время?

мы ответим: время будь

мы отметим время буквой

11 января 〈1930〉

85

Жил мельник

дочь его Агнеса

в кругу зверей шутила днями

пугая скот из недр леса

её зрачки блестят огнями

Но мельник был свереп и зол

Агнесу бил кнутом

возил ячмень из дальних сёл

и ночью спал потом.

Агнеса мельнику в кадык

сажает утром боб

рычит Агнеса. мельник прыг

но в двери входит поп.

Агнеса длинная садится

попа сажает рядом в стул

крылатый мельник. Он стыдится

Ах если б ветер вдруг подул

и крылья мельницы вертелись

то поп Агнеса и болтун

на крыше мельника слетелись.

и мельник счастлив. он колдун.

13 янв〈аря〉 1930 года

86

Нет ответа. Камень скок

едут грабли паровые

Земли земли где же сок?

ваши люди кондавые.

Зря, в ответ щебечет сок,

спите кинув руки врозь

сквозь платок мы слышем стон

Звери! в мыслях пронеслось

наша слабая надежда

это ползает одежда

а быть может ходят львицы

по скрипучей половице.

Кто там ходит? Мостовые?

Звери люди или сок?

Едут грабли восковые

Нет ответа. Камень скок.

всё

15 января 〈1930〉

87

Злое собрание НЕверных

Не я-ли Господи? подумали апостолы.

Вот признаки:

лицо как мышь,

крыло как нож,

ступня как пароходик,

дом как семейство,

мост как пол ванта,

халат как бровь атланта.

Один лишь гений. Да, но кто-же?

Один умён, другой тупица, третий глуп.

Но кто же гений? Боже, Боже!

Все люди бедны. Я тулуп.

17 января 1930 года.

88

Утро

(пробуждение элементов)

Бог проснулся. Отпер глаз,

взял песчинку, бросил в нас.

Мы проснулись. Вышел сон.

Чуем утро. Слышим стон.

Это сонный зверь зевнул.

Это скрипнул тихо стул.

Это сонный, разомлев,

тянет голову сам лев.

Спит двурогая коза.

Дремлет гибкая лоза.

Вот ночную гонит лень —

изо мха встает олень.

Тело стройное несет,

шкуру темную трясет.

Вон проснулся в поле пень:

значит, утро, значит день.

Над землей цветок не спит.

Птица-пигалица летит,

смотрит: мы стоим в горах

в длинных брюках, в колпаках,

колпаками ловим тень,

славословим новый день.

всё

〈18 января 1930〉

89

Падение вод

стукнул в печке молоток

рухнул об пол потолок

надо мной открылся ход

в бесконечный небосвод

погляди небесных вод

льются реки в землю вот

я подумал: подожди

это рухнули дожди.

тухнет печка. Спят дрова

мокнут сосны и трава

на траве стоит петух

он глядит в небесных мух

мухи снов живые точки

лают песни на цветочке.

Мухи: поглядите мухи в небо

там сидит богиня Геба

поглядите мухи в море

там уныние да горе

над водой колышат пар.

гляньте мухи в самовар!

Мухи: в самовар глядим подруги

там пары встают упруги

лезут в чайник. он летит

воду в чашке кипятит.

бьётся в чашке кипяток.

Гряньте мухи эпилог!

Мухи: Это крыши разлетелись

открывая в небо ход

это звёзды развертелись

сокращая чисел год

Это вод небесных реки

пали в землю из дыры

Это звёзд небесных греки

шлют на землю к нам дары.

Это стукнул молоток

Это рухнул поталок

Это скрипнул табурет

Это мухи лают бред.

в с ё

24 января 1930 года.

Даниил Хармс

С.-Петербург.

90

Ужин

Стукнул кокер. Сто минут.

Прыгнул фокер. Был помнут.

вышла пика. Нет плиты.

Здраствуй Кика. вот и ты.

Кика: Надя нам сварила чай

мне сказала: отвечай!

Тут ответил я: калтун.

Пала дверь, вошёл колдун.

Колдун: Дайте хлеба мне и нож

Я простужен. – в теле дрожь.

Я контужен, стар и сед.

Познакомтесь: мой сосед.

Сосед: Здраствуй Кика старикан.

Здраствуй Надя. Дай стакан

Здраствуй чайник. Здраствуй дом.

Здраствуй лампа, Здраствуй гном.

Гном: Видел я во сне горох.

Утром встал и вдруг подох

Я подумал: ну и сон!

Входит Кока. Вот и он.

Кока: Ветер дул. текла вода.

Пели птицы. Шли года.

Стукнул кокер.

Прыгнул фокер.

и пришёл я к вам тогда.

Все хором: Начнем же ужинать!

всё

Даниил Хармс

24 января 1930 года.

С.-Петербург

91

Я в трамвае видел деву

даже девушку друзья

вся она такой бутончик

рассказать не в силах я

Но со мной чинарь Введенский

ехал тоже как дурак

видя деву снял я шляпу

и Введенский снял колпак.

〈Январь 1930〉

92

Девицы только часть вселенной

кувшины стройных рек

мы без девиц пройдём по вселенной

душа сказала «грек».

Притворился милый облик

он увы не узнаваем

над кроватью держит Бог Лик.

Ну давай его взломаем!

Что посмотрим под доской

укрощает взгляд людской.

Над кроватью Бог повис

мы у Бога просим жалости.

Опускает Бог ресницы вниз

пряча взоры в темноте

он глядит на наши шалости.

И мы уже совсем не те

17 февраля 1930 года. Д. X.

93

Где я потерял руку?

Она была, но отлетела

я в рукаве наблюдаю скуку

моего тела.

Что-то скажет Дом Печати

что-то скажет раздевалка

моей руки одно зачатие

с плеча висит.

Как это жалко.

Люди!

Кто мне примус накачает?

Плети!

Кто стегаться вами станет?

Мыло!

Кто в ручей тебя опустит?

Никому то неизвестно.

Даня!

Кто в кровать тебя разденет

твои сапоги растегнёт

и в шкап поставит.

Спать уложит. Перекрестит.

перевернётся. кто уснёт?

кто проснётся на другой день

посмотреть в окно и плюнуть?

х〈о〉д ночей был мною пройден

разрешите в небо дунуть.

Это верно. Мы двуруки

равновесие храним

поперёк души науки

образ храброго гоним.

То отведали поляки

боль ранения на сечи

были паны, стали каляки.

Заводить убитых речи

Силы рта раздвинуть нет

коли панов закопали,

коли жив на землю гнет

остальные в битьве пали.

Остальных ломает и мнёт

полевых цветочков мёд.

Но куда-же я руку задевал.

Знаю нет её в руковах.

Помню куртку надевал.

Но теперь понятно ах!

Вот она забыв перёд

пересела на хребёт.

Надо Надо

перешить рукав на спину.

всё

20 февраля 1930 года.

Д. Х.

94

Земли, огня и ветра дщери

меча зрачков лиловый пламень

сидели храбрые в пещере

вокруг огня. Тесали камень.

Тут птицы с крыльями носились

глядели в пламя сквозь очки

на камни круглые садились

тараща круглые зрачки.

Кыш летите вон от сюда

им сестры кричали взволновано

храм пещерного сосуда

это место заколдованно.

Мы все вместе

служим в тресте

на машинках день и полночь

отбиваем знаки смыслов

дел бумажных полный стол тучь

мух жуков и корамыслов.

Только птицы прочь и кыш

с веток, с тумбов, с окон, с крышь.

Очень птицы удивились

на косматых глядя дев

клювом стукнули и взвились

очи злые к небу вздев

и когтей раскинув грабли,

рассекая воздух перьями

разлетались дирежабли

над Российскими империями.

всё.

〈Февраль 1930〉 Д. Х.

95

Не́теперь

Это есть Это.

То есть То.

Это не то.

Это не есть не это.

Остальное либо это либо не это.

Всё либо то либо не то.

Что ни то и ни это, то ни это и не то.

Что то и это, то и себе САМО.

Что себе Само, то может быть то, да не это, либо это да не то.

Это ушло в то, а то ушло в это. Мы говорим Бог дунул.

Это ушло в это, а то ушло в то и нам неоткуда вытти и некуда притти.

Это ушло в это. Мы спросили: где? Нам пропели: Тут.

Это вышло из Тут. Что это? Это ТО.

Это есть то.

То есть это.

Тут есть это и то.

Тут ушло в это, это ушло в то, а то ушло в тут.

Мы смотрели но не видели.

А там стояли это и то.

Там не тут.

Там то.

Тут это.

Но теперь там и это и то.

Но теперь и тут это и то.

Мы тоскуем и думаем и томимся.

Где-же теперь?

Теперь тут, а тепер там, а теперь тут, а тепер тут и там

Это быть то.

Тут быть там.

Это, то, тут, там, быть Я, Мы, Бог.

29 мая 1930 года.

Даниил Хармс.

96

Лапа

У храпа есть концы голос

подобны хрипы запятым

подушку спутанных волос

перекрести ключом святым.

из головы цветок воростает

сон ли это или смерть

зверь тетрадь мою листает

червь глотает ночь и зберть

там пух петухов

на Глинкин плац

осел шатром из пушки бац

сон упёрся на бедро

ветер западный. – Ведро.

О статуя всех статуй

дням дыханье растатуй

леса лужи протеки

где грибы во мху дики

молви людям: пустяки

мне в колодец окунаться

мрамор духа холодить

я невеста Земляка

я невеста Земляка

не в силах по земле ходить

Во мне живёт младенца тяжесть.

Жесть неба сгинь!

От ныне я жесть.

И медь и кобальт и пружина

в чугун проникли головой

от туда сталь кричит: ножи на!

И тигра хвост моховой!

И всё же бреду я беременная

Батюшка! Это ремень но не я!

Батюшка! Это ревень но не мать!

Будут тебя мой голубчик

Будут тебя мой голубчик

Будут тебя мой голубчик

Сосны тогда обнимать.

Сказала и упала.

А эхо крикнуло: Магога!

И наступила ночь Купала

когда трава глядит на Бога.

Два Невских пересёкли чащи

пустя по воздуху канатик

и паровоз дышал шипяще

в глаза небесных математик.

Ответил Бог: на камне плоском

стоял Земляк. он трубку курил.

Его глаза залепленны воском.

«Мне плохо видно». – он говорил.

«Куда ушла моя статуя

моё светило из светил.

Один на свете холостуя

взоры к небу привентил.

По ударам сердца счёт

время ласково течёт

по часам и по столу

по корням и по стволу.

и отмечу я в тетради

встречи статуя с тобой

тебя ради

жизнь сделаю рабой.

Тебя ради встану рано

лягу в воду по лопатки

леги неги деги веги

боги воги нуки вуки».

Из Полтавы дунул дух

полон хлеба полон мух

кто подышет не упи

мама воздуха купи.

Я гора, а ты песок

ты квадрат, а я высок

Я часы, а ты снаряд

скоро звёзды закорят.

Мама воздуха не даст

атмосферы тонок пласт

блещут звёзды как ножи.

Мама Бога покажи!

Ты челнок, а я лодья

ты щенок, а я судья

ты штаны, а я подол

ты овраг, я ниский дол

ты земля, а я престол.

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Аминь.

* * *

Земляк – Что это жужжит?

Власть – Это ты спишь.

Земляк – Я вижу цветок над своей головой.

Можно его сорвать?

Власть – Опусти агам к ногам.

Земляк – Что такое агам?

Власть – Разве ты не знаешь?

Жил старик. Его сын работал на

заводе и приходил домой грязный.

Старик кипятил воду чтобы сын мыл

руки. В воде плавали тараканы и

мелкие бацилы. Сын смотрел скозь

голубую воду и видел дно. В воде

плавало отражение сына. Старик

выплёскивал воду из таза вместе с

отражением сына. Но отражение

застревало в трубе и машинка не

спускалась. Старик шёл к управдому и

просил поченить уборную. Управдом

писал отношение и ложился спать.

На другой день сын шёл на завод

выделывать дробь.

Земляк – А что делал старик?

Власть – Разве ты не знаешь?

Старик читал книгу. Потом закладывал

книгу спичкой и растапливал печь.

Дрова он носил на согнутой левой

руке и нося дрова думал: от дров

быстро портится рукав пиджака.

Земляк – А что такое агам?

Власть – Разве ты не знаешь?

На небе есть четыре звезды Лебедя.

Это Северный крест. Недавно среди

звёзд появилась новая звезда —

Лебедь Агам. Кто сорвёт эту звезду,

тот может не видеть снов.

Земляк – Мне рукой не достать до неба.

Власть – Ты встань на крышу.

(Земляк встает на крышу)

Власть – Ну как?

Земляк – Авла диндури́ пре пре пру кру.

(Стату́я на крыше хватает земляка и делает его легким)

Земляк – Я ле!

Птицы не больше перочинных ножиков.

Ле!

Откройте озеро, чтобы вода стала ле!

Откройте гору, чтобы из неё вышли пары.

Остановите Часы, потому что время ушло

в землю!

Смотрите какой я ле!

Утюгов (смотря из окна наверх) – Эй послушайте там! Гражданин.

вы мешаете читать мне газету.

И потом, что за дьявол! На чём вы держитесь?

Земляк (хохоча) – Я от ха́ха и от хиха

я от хоха и от хеха

еду в небо как орлиха

отлетаю как прореха.

Утюгов (размахивая газетой) – Я меняю свою жилплощадь на большую!

Бап боп батурай!

На большую!

Запомните кокон, фокон, зокен, мокен.

Земляк – Где я? Что это за место?

Ангел Капуста – Нил.

(Воск тает с глаз Земляка. Земляк смотрит окрестности).

Описание Нила

Картина представляет собой гроб. Только вместо глазури идёт пароходик и летит птица. В гробу лежит человек, от смерти зелёной. Чтобы казаться живым, он всё время говорит.

«Чтобы сварить суп, надо затопить плиту и поставить на неё кастрюлю с водой. Когда вода вскипит, надо в воду бросить морковь и… нет стрелу и фо… нет надо в воду положить карету. Хотя это уже не то».

Судя по тому что говорил человек, он был явно покойник. Но несмотря на это он держал в руках подсвечник. Собственно говоря это и был Нил.

В Ниле плавал Аменхотеп. Он был в трусиках и в кепке.

Вот план Аменхотепа:

Николай же Иванович держал в руках ибиса и смотрел что у него под хвостом.

Земляк – Ну как Николай Иванович?

Н. И. – Да вот знаете-ли ещё не разобрал в чём

дело. Тут видете ли пух мешает.

Земляк – Да. Тяжело.

Н. И. – Там лучше было. Там знаете ли

возмешь гречневую кашу с маслом,

или ещё лучше если она холодная

и с молоком и съешь.

Земляк – Или ватрушку. Особенно если её есть

прямо так по простецки, взяв в руку.

Н. И. (вздохнув) – Или суп. Знаете ли, чтобы сделать суп,

надо положить в воду мясо и рыбу.

(К ним подсаживается покойник).

Покойник – Ылы ф зуб фоложить мроковь. Ылы

спржу. Ылы букварь. Ылы дрыдноут.

(Из за горизонта доносится крик):

…Меньшую на большую! Бап боп батурай!

Аменхотеп вылезает из воды и идёт по острым камушкам. Итти больно и Аменхотеп машет руками и то и дело приседает. Добравшись до песка он бежит уже свободно и наконец валится в песок и валяется.

«Покурить-бы», – говорит Аменхотеп. вокруг молчат. Николай Иванович сердито смотрит Ибису под хвост.

Аменхотеп снимает трусики, выжимает их и вешает на солнце сушиться. А сам смотрит по сторонам не идёт-ли где женщина. Но женщин не видать, только на берегу подсвечника стоит женская мраморная статуя

Земляк – Ну, ребятки, передохнул с вами, да пора

и дальше.

– Куда, – спрашивает его Николай Иванович.

– Да я знаете к Лебедям, – говорит земляк.

И земляк поднимается выше.

Тут стоят два дерева и любят друг друга. Одно дерево волк, другое волчица.

Когда земляк выглянул из за угла, то волк кинулся к решотке.

Земляк спрятался.

Волк поцеловал волчиху.

Земляк опять вышел из за прикрытия.

– Где здесь Лебедь? спросил он волков.

И вот вышел сторож в белом халате. Он держал в руках длинный скребок.

– Лебеди, сказал сторож нюхая кусок хлеба чтобы не заплакать. – Они там. Вон в том доме.

Земляк пошёл вдоль пруда. В пруду лежал снег.

Птичник

В птичнике очень воняло. В углу сидела маленькая девочка и ела земляные лепёшки. Девочка была очень грязная и нечистоплотная. На асфальтовом полу были пробоины, а в пробоинах стояли лужи. Старичок в длинном черном пальто, ходил по лужам и боком смотрел на птиц

Комнату разделяла перегородка вышиной в аршин. За перегородкой расхаживали большие птицы. Пеликаны сидели вокруг бассейна и в грязной воде полоскали свои клювы.

Девочка отложила в сторону земляную лепёшку и запела. Рот у девочки был похож на круглую дырочку.

Девочка пела: Пли пли

Кля кля

Смах смах гапчанух

векибаки сабаче

дубти кепче алдалаб

смерх пурх соловьи

сели или е ли а

соо суо сыа се

соловеи веи во

вие вао вуа ви

вуа выа вао вю

пю пю пю пю

закурак.

Один пеликан, самый старый начал танцевать. На голове его изгибался седой хохол, а красные глазки свирепо смотрели в морскую раковину. Сначало он долго топал ногами на одном месте. Потом начал перебигать на несколько шагов то вперёд, то назад, причём его голова оставалась неподвижной в одной и той же воздушной точке. Изгибалась только шея. Вдруг пеликан пустил одно крыло по полу и начал разворачиваться на одной ноге, притоптывая другой. Сначала развернулся в одну сторону, потом в другую, а потом вдруг поплыл как боярышня, волоча за собой по полу оба крыла.

Остальные птицы притихли, расступились и стояли уткнушись носом в стену не глядя на танец пеликана.

– Молчать! – крикнул вдруг старичок в длинном чёрном пальто.

Никто не обратил на это внимания. Девочка продолжала петь, а пеликан танцовать.

– И это небо! – сказал сокрушённо старичок. – Фу фу фу! Какая здесь гадость!

– Почему вы думаете, что это небо? – Спросил старичка другой такой-же старичок неизвестно откуда появившийся.

– Ах бростье, сказал преждний старичок. Я всю жизнь старался не петь глупых песень. А тут ведь поют нечто безобразное.

– А вы тоже попробуйте, – сказал такой-же старичок. Но старичок покачал только головой, отчего пенснэ с его носа свалилось в лужу.

– Ну вот видите? Вот видете? – сказал обиженно старичок.

Дверь отворилась и в птичник вошёл земляк.

– Лебедь у вас? – громко спросил он.

– Да, я тут! – крикнул Лебедь.

– Ура! Это небо? – спросил земляк.

– Да, это небо! – крикнуло небо.

Но тут пролетел Ангел Копуста и земляк сново вошёл в птичник.

– Лебедь у вас? – громко спросил он.

– Да, я тут! – крикнул Лебедь.

– Ура! Значит это небо! – крикнул земляк.

– Да, это небо, – сказал Ангел Копуста.

Это небо

ибо Лебедь здесь владыка

Ну ка дева

принеси ка мне воды-ка.

Маленькая девочка сбегала за водой. Ангел Копуста выпил воды утёр усы и сказал:

– Холодная сволочь, а вкусная. Сей час господствует эпидемия брюшного тифа, но не беда. Надо только утром и вечером потирать ладошкой живот и приговаривать: Бурчи, да не болей.

Вдруг земляк огромным прыжком перескочил через перегородку, схватил Лебедя под мышку и провалился под землю.

На этом месте выросла сосна с руками и в шляпе и звали ее Марией Ивановной.

Разговор Ангела Копусты с Марией Ивановной.

Анг. Коп. – Вот это да! А только интересно знать, билет у Вас есть?

Мар. Ив. – Ха ха ха, какие глупости! Ведь я индюшка.

Анг. Коп. – Вы не можете так разговаривать со мной. Ведь я ангел.

М. Ив. – Почему?

Анг. Коп. – Потому что у меня крылья.

Мар. Ив. – Ха ха хоау! Но ведь у хусей и у хуропаток тоже есть крылья!

Анг. Компуста – Вы рассуждаете как проф. Пермяков. Он и сторож Фадей на этом основании посадили меня в этот курятник.

Мария Ивановна зевает и засыпает. Ангел Коптуста будет её.

Ангел Пантоста – Мария Ивановна проснитесь. я вам доскажу свою мысль об осях.

Мария Ивановна Со сна – Голубчик, голубочек, голубок. Не косайся таких вопросов. Я жить хочу.

Ангел Хартраста – Но всё таки, Мария Ивановна, я большой любитель пшена. Знаете оно попадается даже в навозе. Даже в навозе, честное слово!

Мар. Ив. Сосна – Ну уж это нет! Фи донк! Назвос и пшённая каша!

Ангел Холбаста – Ничего-с Мария Ивановна. Хотя конечно смотря чей навоз. Лучше всего лошадиный. В нём знаете этого самого немного, а всё больше вроде как-бы соломы. Коровий помёт это тоже ничего. Хотя он знаете очень вязкий. Вот собачий – тьпфу! Сам знаю, что дрянь! И пшена тоже совсем нет. Но ем. Всё таки ещё ем. Но вот что косается…

Мария Ивановна (затыкая уши) – Нечего сказать, ангел! Чего только не жрёт! Скажите вы может быть и блевотину едите.

– Как вам сказать, – начал было Ангел Хлампуста, но Мария Ивановна принелась так кричать и ругаться, что Ангел Хлемписта поскорей зажал свой рот рукой, но от быстроты движения не удержался на ногах и сел на пол.

Андрей же соломея дрынваку и сплюнув гасмакрел похурею вольностей и кульпа фафанаф штос палмандеуб.

Таким образом земляк вернулся на землю.

Утюгов (махая примусом). Бап боп батурай!

обед прошёл благополучно.

Я съел одну тарелку супа

с укропом, с луком, со стрелой.

Да венигрет кортофель с хреном

милой Тани мастерство

ел по горло. вышел с креном

В дверь скрывая естество

Когда еда ключом вскипает

в могиле бомбы живота

кровь по жилам протекает

в тканях тела зашита

румянцем на щеке горит

в пульсе пао пуо по

пеньди пюньди говорит

бубнит в ухе по по по

я-же слушаю жужжанье

из небес в моё окно

Это ветров дребезжанье

миром создано давно.

тесно жить. покинем клеть.

будем в небо улететь.

(машет примусом).

Небо нябо небоби́

буби небо не скоби

кто с тебя летит сюда?

небанбанба небобей!

Ну ка небо разбебо

Хлебников (проезжая на коне) – пульси пельси пепопей!

– Всадник что ты говоришь?

Что ты едишь?

Что ты видишь?

Что ты? Что ты —

всадник милый говориш?

Мне холмов давно не видно

сосен, пастбищь и травы

может всадник ты посмотришь

на природу своим глазом

я как житель современный

не способен знать каменья

травы, требы, труги, мхи

знаю только хи хи хи

Хлебников (проезжая на быке) – А ты знаешь небо утюгов?

Утюгов – Знаю небо – небо жесть

в жести части – счётом шесть.

Хлебников (проезжая на корове) – Это не небо

Это ладонь

крыша пуруша и светлый огонь.

Утюгов – О! мне небо надоело

оно висит над головой.

Протекает если дождик

сверху по небу стучит

Если кто по небу ходит

небо громом преисполненно

и кирпичные трясутся стены

и часы бьют не в попад

и льётся прадед пены

вод небесных водопад.

Однажды ветер шаловливый

унёс как прутик наше небо

люди бедные кричали

горько плакали быки.

Когда пастух глядел на небо

ища созвездие Барана

ему казалось буд-то рыбы

глотали воздух.

Глубь и голубь одно в другое превращалось.

Созвездье Лебедя несло

руль мозга памяти весло.

Цветы гремучие всходили

деревья тёмные качались.

Пастух задумался.

– Конечно, думал он, – я прав

случилось что-то.

Почему земля кругом похолодела?

и я дыхание теряю

и всё мне стало безразлично.

Сказал и лёг в траву.

– Теперь я понял, – прибавил он.

Пропало небо.

О небо небо, то в полоску

то голубое как цветочек

то длинное как камыши

то быстрое как лыжи.

Ну человечество! дыши!

Задохнимся, но всё же мы же

найдём тебя беглянку

не скроешся от нашей погони!

Сказал. И лёг в землянку

сложив молитвенно ладони.

Хлебников (проезжая на бумажке) – И что-же небо возвратилось?

Утюгов – Да, Это сделал я.

Я влез на башню

взял верёвку

достал свечу

поджёг деревню

открыл ворота

выпил море

Завёл часы

сломал скамейк〈у〉

и небо пятясь по эфиру

тотчас-же в стойло возвратилось.

Хлебников (скоча в акведуке) – А ты помнишь: день-то хлябал.

А ты знаешь: ветром я был.

Утюгов (размахивая примусом) – Бап боп батурай!

Держите этого скакуна!

Держите он сорвет небо!

Кокен, фокен, зокен, мокен!

Из открытых пространств слетал тихо земляк держа под мышкой Лебедя.

Земляк подлетает к крышам. На одной из крышь стоит женская стату́я. Она хватает земляка и делает его тяжёлым.

Земляк смотрит в небеса, где он только что был.

Земляк – Вон ведь откуда прилетел!

Утюгов (высовываясь из окна). Вам не попадался скакун?

Земляк – А каков он из себя?

Утюгов – Да так знаете вот такой, с таким вот лицом.

Земляк – Он скакал на карандаше?

Утюгов – Ну да да да – это он и есть! Ах, зачем вы его не задержали! Ему прямая дорога в Г. П. У. Он… я лучше умолчу. Хотя нет, я должен сказать. Понимаете? я должен это выговорить. Он, этот скакун, может сорвать небо.

Земляк – Небо? Ха ха ха! и! е! м. м. м. Фо фо фо! гы гы гы. Небо сорвать! А? Сорвать небо! Фо фо фо! Это невозможно. Небо гы гы гы, не сорвать. У неба сторож, который день и ночь глядит на небо. Вот он! Громоотвод. Кто посмеет сорвать небо, того сторож проткнёт. Понимаете?

Утюгов – А что это вы держите под мышкой?

Земляк – Это птичка. Я словил её в заоблачных высотах.

Утюгов – Постойте, да ведь это кусок неба!

Караул! Бап боп батурай!

Ребята держи его!

На зов Утюгова бежали уже Николай Иванович и Аменхотеп. Ибис в руках Николая Ивановича почувствовал облегчение, что никто не рассматривает его устройство под хвостом, и наслаждался ощущением передвижения в пространстве, так как Николай Иванович бежал довольно быстро. Ибис сощурил глаза и жадно глотал встречный воздух.

– Что случилось? Где! Почему?! – кричал Николай Иванович.

– Да вот, кричал Утюгов – этот гражданин спёр кусок неба и уверяет что несёт птицу.

– Где птича? что птича? – суетился Николай Иванович. – Вот птица! – кричал он тыча ибиса в лицо Утюгова.

Земляк-же стоял у стены, крепко охватив руками Лебедя и ища глазами куда-бы скрыться.

– Разрешите, – сказал Аменхотеп, я всё сейчас сделаю. Где вор? Вот ведь время-то. А? Только и слышешь что там скандал, тут продуктов не додали, там папирос нет. Я знаете-ли на Лахту ездил, так там дачники сидят в лесу и прямо сказать стыдно что там делается. Сплошной разврат.

– Кокен фокен зокен мокен! – не унимался Утюгов. – Что нам делать с вором? Давайте его приклеем к стене. Клей есть?

– А что с ним долго церемониться, – сказал проходящий мимо столяр сезонник похлёбывая на ходу одеколонец. – Таких бить надо.

– Бей! бай! Бап боп батурай! – крикнул Утюгов.

Аменхотеп и Николай Иванович двинулись на Земляка.

Власть – Клох прох манхалуа.

Опустить агам к ногам!

(Остановка). Покой. Останавливается свет. Все кто спал – просыпаются. Между прочим просыпается советский чиновник Подхелуков. (На лице акуратная бородка без усов). Подхелуков смотрит в окно. На улице дудит в рожок продавец керосина.

Подхелуков – Невозможно спать. В этом году нашествие клопов. Погляди как бока накусали.

Жена Подхелукова (быстро сосчитав сколько у неё во рту зубов, говорит со свистом).

– Мне уики-сии-ли-ао.

Подхелуков – Почему-же тебе весело?

Жена Подхелукова (обнимая Аменхотепа). – Вот мой любовник!

Подхелуков – Фу, какая мерзость! Он в одних только трусиках.

(подумав) – и весь потный.

Аменхотеп испуганно глядит на Подхелукова и прикрывает ладошками грудь.

Власть – Фы а фара. Фо. (берёт Земляка за руку и уходит с ним на ледник).

На леднике, на леднике

морёл сидит в переднике.

КаХаваХа.

Власть говорит: мсан клих дидубе́й

Земляк поёт: я вижу сон.

Власть говорит: ганглау́ гех

Земляк поёт: по сон цветок.

Власть говорит: сворми твокуц

Земляк поёт: теперь я сплю

Власть говорит: опусти агам к ногам

Земляк лепече〈т〉: Лили бай.

Рабинович, тот который лежал под кроватями, который не мыл ног, который насиловал чужих жён, – открывает корзинку и кладет туда ребёнка. Ребёнок тотчас же засыпает и из его головы растёт цветок.

Кухивика.

Опять глаза покрыл фисок и глина.

мы снова спим и видим сны большого млина.

〈24 июня〉 – 17 августа 1930 года.

Петербург.

97

Вечерняя песнь к имянем моим существующей

дочь дочери дочерей дочери Пе

дото яблоко тобой откусив тю

соблазняя Адама горы дото тобою любимая дочь дочерей Пе.

мать мира и мир и дитя мира су

открой духа зерна глаз

открой берегов не обернутися головой тю

открой лиственнице со престолов упадших тень

открой Ангелами поющих птиц

открой воздыхания в воздухе рассеянных ветров

низзовущих тебя призывающих тебя

Д. Хармс. Древнеегипетские кресты и другие символические знаки. 1930-е

любящих тебя

любящих тебя

и в жизни жёлтые находящих тю.

баня лицов твоих

баня лицов твоих

дото памяти открыв окно огляни расположенное поодаль

сосчитай двигающееся и неспокойное

и отложи на пальцах неподвижные те

те неподвижные дото от движения жизнь приняв

к движению рвутся и всё же в покое снут

или быстрые говорят: от движения жизнь

но в покое смерть

Начало и Власть поместятся в плече твоём

Начало и Власть поместятся во лбу твоём

Начало и Власть поместятся в ступне твоей

но не взять тебе в руку огонь и стрелу

но не взять тебе в руку огонь и стрелу

дото лестница головы твоей

дочь дочери дочерей дочери Пе.

о фы лилия глаз моих

Фе чернильница щёк моих

трр ухо волос моих

радости перо отражения свет вещей моих

ключ праха и гордости текущей лонь

молчанию прибежим люди страны моей

дото миг число высота и движения конь.

об вольности воспоём сестра

об вольности воспоём сестра

дочь дочери дочерей дочери Пе

имянинница имяни своего

ветер ног своих и пчела груди своей

сила рук своих и дыхание моё

неудобозримая глубина души моей

свет поющий в городе моём

ночи радость и лес кладбища времён тихостоящих

храбростью в мир пришедшая и жизни свидетельница

приснись мне.

21 августа 〈1930〉.

98

Месть

писатели: мы руки сложили

закрыли глаза

мы воздух глотаем

над нами гроза

и птица орёл

и животное лев

и волны морёл

мы стоим обомлев

апостолы: воистину бе

начало богов

но мне и тебе

не уйти от оков

скажите писатели

еф или Ка.

писатели: небесная мудрость

от нас далека.

апостолы: Ласки век

маски рек

баски бег

человек.

Это ров

это мров

это кров

наших пасбищь и коров.

Это лынь

это млынь

это клынь

это полынь.

писатели: Посмотрите посмотрите

поле светлое лежит

посмотрите посмотрите

дева по полю бежит

посмотрите посмотрите

дева ангел и змея.

апостолы: огонь

воздух

вода

земля.

фауст: а вот и я.

писатели: мы не медля отступаем

отступаем. наши дамы

отступают. и мы сами отступаем

но не ведаем куда мы

фауст: какая пошлость!

вот в поле дева.

пойду к ней.

Она в лево.

Дева стой!

Она в право

Ну какая она глупая право!

писатели: а вы деву поманите

погади ка погади ка

каво надо прогоните

уходи ка уходи ка.

фауст: мне свыше власть дана

я сил небесных витязь

а вы писатели урхекад сейче!

растворитесь!

писатели: мы боимся мы трясёмся

мы трясёмся мы несёмся

Мы несёмся и трясёмся

но вдруг ошибёмся.

фауст: я поглядев на вас нахмурил брови

и вы почуяли моё кипенье крови

смотрите сукины писатели

не пришлось-бы вам плясать ли

на расколённой плите.

писатели: мы те те те те те те

те теперь всё поняли

почему вы так свирепы

не от нашей вони-ли?

фауст: что-с?

да как вы смеете меня за нюхателя считать?

идите вон. умрите.

а я останусь тут мечтать

один о Маргарите.

писатели: мы уходим мы ухидем

мы ухудим мы ухядем

мы укыдим мы укадем

но тебе бородатый колдун здорово нагадим.

фауст: я в речку кидаюсь

но речка шнурок

за сердце хватаюсь

а сердце творог

Я в лампу смотрюся

но в лампе гордон

я ветра боюся

но ветер картон.

Но ты Маргарита

ни ни и не не

как сон Маргарита

приходишь ко мне

усы молодые

колечками вьются

и косы златые

потоками льются

глаза открывают

небесные тени

и взглядом карают

и жгут и летени

стою к Маргарите

склоняя мисон

но ты Маргарита

и призрак и сон.

маргарита: в легком воздухе теченье

столик беленький летит

ангел пробуя печенье

в нашу комнату глядит

милый Фридрих Фридрих милый

спряч меня в высокий шкап

что бы чорт железной вилой

не пронзил меня куда б

встань послушный встань любезный

двери камнем заложи

чтобы чорт водой железной

не поймал мои ножи

для тебя покинув горы

я пришла в одном платке

но часы круглы и скоры

быстры дни на потолке

мы умрём. потухнут перья

вспыхнут звёзды там и тут

и серьезные деревья

над могилой возрастут.

фауст: что слышу я?

как буд-то бы фитиль трещит

как буд-то мышь сребёт

как буд-то таракан глотает гвоздь

как буд-то мой сосед

жилец судьбою одинокий

рукой полночной шарит спичку

и ногтем сволочь задевает

стаканы полные воды

потом вздыхает и зевает

и гладит кончик бороды

иль это облаками окружённая

сова сном сладким поражённая

трясти крылами начала

иль это в комнате пчела

иль это конь за дверью ржёт

коня в затылок овод жжёт

иль это я в кофтане чистом

дышу от старости со свистом

маргарита: над высокими домами

между звёзд и между трав

ходят ангелы над нами

морды сонные задрав

выше стройны и велики

воскресая из воды

лишь архангелы владыки

садят Божие сады

там у Божьего причала

(их понять не в силах мы)

бродят светлые Начала

бестелесны и немы

апостолы: выше спут Господни Власти

выше спут Господни Силы

Выше спут одни Господства

мы лицо сокроем княз

ибо формы лижут Власти

ибо гог движенья Силы

ибо мудрости Господства

〈в дыры неба ускользают〉

радуйтеся православные

языка люди

хепи дадим дуб Власти

хепи камень подарим Силе

хепи Господству поднесём время

и ласковое дерево родным тю

бог: куф куф куф

Престол гелинеф

Херуф небо и земля

Сераф славы твоея

фауст: я стою

в дали в близи

лоб в огне

живот в грязи

летом жир

Зимою хлод

в полдень чирки

кур кир кар

льётся время

спит арон

стонут братья

с трёх сторон

летом жир

зимою хлод

в полдень чирки

кур кир кар

вон любовь

бежит груба

ходит бровь

дрожит губа

летом жир

зимою хлод

в полдень чирки

кур кир кар

я пропал

среди наук

я комар

а ты паук

летом жир

зимою хлод

в полдень чирки

кур кир кар

дайте ж нам

голов кору

ноги суньте

нам в нору

летом жир

зимою хлод

в полдень чирки

кур кир кар

маргаритов

слышен бег

стройных гор

и гибких рек

летом жир

зимою хлод

в полдень чирки

кур кир кар

апостолы: мы подъемлем бронь веков

ландыш битвы рать быков

писатели: небо тёмное стоит

птицы ласточки летят

колокольчики звенят.

фауст: вспомним старцы Маргариту

пруд волос моих, ручей

Ах увижу-ль Маргариту

кто поймет меня?

апостолы: свечей

много в этом предложеньи

сабель много но зото

нет ни страха ни движенья

дай тарелку.

фауст: гато —

во Олег трубит

собаки

хвисты по ветру несут

львы шивелятся во мраке.

где кувшин – вина сосуд?

писатели: в этом маленьком сосуде

есть и проза и стихи

но никто нас не осудит

мы и скромны и тихи.

фауст: Я прочитал стихи

прелест〈н〉о

писатели: благодарим.

нам очень лестно

фауст: Стихи прекрасны и певучи.

писатели: ах бросте

это слов бессмысленные кучи

фауст: Ну правдо

есть в них и вода

но смыслов бродят сонные стада

любовь торжественно воспета

вот например стихи:

«в любви друзья куда ни глянь

всюду дрынь и всюду дрянь»

слова сложились как дрова

в них смыслы ходят как огонь

посмотрим дальше, вот строфа:

«к дому дом прибежал

громко говоря

чей-то труп в крови лежал

возле фанаря

а в груди его кинжал

вспухнул как слюда

я подумал – это труп

и бросая дым из труб

я пришёл сюда»

Это смыслов конь.

писатели: мы писали сочиняли

рифмовали кормовали

пермадули гармадели

фои фари поги гири

магафори и трясли

фауст: Руа рео

кио лау

кони фиу

пеу боу

мыс мыс мыс

вам это лучше известно.

22–24 августа 〈1930〉

99

Радость

Мыс Афилей – не скажу что

и в чём отличие пустого разговора

от разговора о вещах текучих

и даже лучше о вещах токого рода

в которых можно усмотреть

причину жи〈з〉ни времяни и сна.

Сон – это птица с рукавами

А время – суп высокий, длинный и широкий

А жизнь – это времяни нога

Но не скажу что можно говорить об этом

и в чём отличие пустого разговора

от разговора о причине

сна, времяни и жизни.

Да время – это суп кручины

А жизнь – дерево лучины

А сон пустыня и ничто.

Молчите.

в разговоре хоть о чём ни будь

всегда пресутствует желание

сказать хотя бы что ни будь

И вот в корыто спрятав ноги

воды мутные болтай

мы весёлые как боги

едем к тёте на Алтай.

Тётя – Здраствуй здраствуй

путьша пегий

уж не ты-ли путник тут

хучешь буквам абевеги

из чернил приделать кнут.

Я старуха ты плечо

я прореха ты свеча

то то будет горячо

поли в ухо моряча

Мыс Афилей – Не вдавайтесь

а вдавейтесь

не пугайтесь

а пугейтесь

всё настигнет естега

есть и гуки и снега.

Тётя – Ну ползи за воротник

ты рудник и ты крутник.

Мыс Афилей – А ты тётя не хиле

ты микука на хиле.

Тётя – врозь и прямо и все дней

мокла радости видней

хоть и в Библи был потоп

но не тупле а в котоп.

Мыс Афилей – Хваду глевла говори

что сказали главари

медень в оципе галдай

или гландие отгада

Тётя – Я старуха без очков

не видать мне пяточков

вижу в морде бурачёк

ну так значит пятачёк.

Мыс Афилей – ты старуха не виляй

коку маку не верти

покажу тебе гуляй

будешь киснуть в заперти

Где контыль? и где монтыль?

где двудлинная мерла?

Тётя (трясясь) – Ойде люд и не бундыль

я со страху померла.

Мыс Афилей (доставая карандаш) – Прочь прочь прочь О

отойди

тётя радости река

на зем вилы поклади

пожалейте моряка.

Тётя – Ты не ври и не скуври

вижу в шиле шушность я

ты мой дух не оскверни

потому что скушность я.

Мыс Афилей – Потому что скушность я.

Тётя – Е еда мне ни к чему

ешь и ешь и ешь и ешь

ты подумай почему

всё земное плешь и греш

Мыс Афилей (подхватывая) – Это верно плешь и греш

когда спишь тогда не ешь

когда еш тогда не спишь

когда ходишь, то гремишь.

а гремишь так и бежишь

но варенье не еда

сунешь ложку в рот, гляд〈и〉шь

надо сахару.

Беда!

Тётя – Ты гордыни печенек

полон ласки полон нег

приласкай меня за грудь

только сядем где ни будь.

Мыс Афилей – Дай мне руку и цветок

Дай мне зубки и свисток

Дай мне ножку и графин

Дай мне брошку и парафин.

Тётя – Ляг и спи и види сон

бод то в поле ходит слон

нет не слон, а доктор Булль

он несёт на палке нуль

только это уж не по

уж не поле и не ле

уж не лес и не балко

не балкон и не чепе

не чепец и не свинья

Только ты, да только я.

Мыс Афилей – Ах как я рад и счастлив

тётя радости река

тётя слива между слив

пожалейте моряка.

Тётя – Ну влепи мне поцелуйчик

прямо в соску и в ноздрю

мой бубенчик херувимчик

на коленки посади

с боку шарь меня глазами

а руками позади.

Мыс Афилей – Это тётя хм чудная

осенила тебя мысль

Что ты смотришь как Даная

мне в глаза ища блаженство

что твердишь ты мне «одна я

для тебя пришла с вершины

Сан-Бернара тьпфу! Алтая

принесла тебя аршины».

Тётя – Ну аршины так аршины

Ну с вершины так с вершины

дело в том что я нагая.

Любит кто тебя другая?

Мыс Афилей – Да другая и получше

и получше и почище

посвежей и помоложе

Тётя – Боже! Боже! Боже! Боже!

Мыс Афилей (переменив носки) – Ты сама пойми я молод

молод свеж, тебе не пара

я ударю буд-то молот

я дышу и много пара.

Тётя – Я одна дышу как рота

но в груди моей мокрота

я ударю как машина

куб на вылет в пол аршина.

Мыс Афилей – Верно вижу ты упряма

тётя радости река

тётя мира панорама

пожалейте моряка.

Тётя – Погляди ведь я рыдая

на коленях пред тобой

я как прежде молодая

с лирой в пальцах и трубой.

Мыс Афилей (прыгая от счастья) – То-то радости поток

Я премудрости моток!

11 ноября 〈1930〉

100

Фадеев Калдеев и Пепермалдеев

однажды гуляли в дремучем лесу

Фадеев в цилиндре Калдеев в перчатках

А Пепермалдеев с ключом на носу

Над ними по воздуху сокол катался

в скрипучей тележке с высокой дугой

Фадеев смеялся, Калдеев чесался

а Пепермалдеев легался ногой

Д. Хармс. Портретные зарисовки. 1926

Но вдруг неожиданно воздух надулся

и вылетел в небо горяч и горюч

Фадеев подпрыгнул Калдеев согнулся

А Пепермалдеев схватился за ключ

Но стоит ли трусить подумайте сами

Давай мудрецы танцовать на траве

Фадеев с кардонкой Калдеев с часами

а Пепермалдеев с кнутом в рукаве

И долго весёлые игра затеяв

пока не проснутся в лесу петухи

Фадеев Калдеев и Пепермалдеев

смеялись хаха, хохохо, хи-хи-хи!

18 ноября 1930 года.

101

был он тощь высок и строен

взглядом женщин привлекал

ел по-барски и порой он

изумительно икал.

ну она была попроще

тоже стройна и тонка

духом немка, с виду мощи

ростом в верх до потолка.

раз в писательской столовой

две склонились головы

подовившись лбом коровы

оба умерли увы.

но забыть они могли ли

друг про друга? Это вра —

ки! Покойники в могиле

оба встретились Ура

Тут она сказала: Боже

как покойник пропищав

и в могиле ты всё тоже

так-же гнусен и прыщав

он ответил зеленея:

дух свободен от прыщей

ты-же стала лишь длиннее

и глупея и тощей.

Но она сказала: Знаешь

будь рябым и будь немым

будь бесплотным понимаешь

ты мне душка м м м

О! вскричал он. Ты мне душка!

Что за чудный оборот!

Ты царица! ты индюшка

«Аромат» наоборот!

〈Ноябрь 1930〉

102

Неужели это фон

Пантелей сказал угрюмо

неужели это пон

Каблуков сказал увы

на плечах его висело

три десятых головы

Пантелей вскричал урча

не губите этот ландыш

я племянник сюргуча

я висел прибит к волам

те паслись на Москворечьи

вдруг жестянка пополам

О промолвил Каблуков

сунув лампу под кровать

я конечно не таков

Густо кругло полно врать

всё похоже на ковыль

прокричала громко мать.

Каблуков сказал увы

на плечах его висело

три десятых головы.

Тут вошла его жена

с петухом на подбородке

в сапоги наряжена

Каблуков сказал ги ги

ты не думай о платенцах

ты себя побереги

за окошком хлопал ветер парусин

в это время из комода

вышел заяц керосин

Пантелей сказал пупу

под ногами Пантелея

все увидели крупу

Каблуков сказал увы

на плечах его висело

три десятых головы

мать воскликнула ва ва

вместо рук её болтались

голубые рукава.

А жена сказала хом

все увидели внезапно

подбородок с петухом.

Ноябрь 〈1930〉

103

Он и Мельница

Он – Простите, Где дорога в Клонки?

Мельница – Не знаю.

шум воды отбил мне память.

Он – Я вижу путь железной конки.

Где остановка?

Мельница – Под липой.

там даже мой отец сломал себе ногу.

Он – Вот ловко!

Мельница – Ей Богу!

Он – А ныне ваш отец здоров?

Мельница – О да, он учит азбуке коров.

Он – Зачем же тварь

учить значкам?

Кто твари мудрости заря?

Мельница – Букварь.

Он – Зря, зря.

Мельница – Поднесите ка к очкам

мотылька.

Вы близоруки?

Он – Очень.

вижу среди тысячи предметов…

Мельница – Извените, среди сколька́?

Он – Среди тысячи предметов,

только очень крупные штуки.

Мельница – В мотыльке

и даже в мухе

есть различные коробочки

расположенные в ухе

на затылке – пробочки.

Поглядите.

Он – Погадите

Запотели зрачки.

Мельница – А что это торчит из ваших сапог?

Он – Стручки.

Мельница – Трите с лева глаз на право

Он – Фу ты! треснула оправа!

Мельница – Я замечу вам: глаз не для

развлечений разных дан

Он – разрешите вас в бедро поцеловать не медля

Мельница – Ах отстаньте хулиган!

Он – Вы жестоки. что мне делать?

Я ослеп. дорогу в Клонки не найду

Мельница – и конки

здесь не ходят на беду.

Он – вы обманщица.

вы недотрога.

И впредь моя нога

не переступит вашего порога.

всё

Даниил Хормс

26 декабря 1930 года.

Даниил Ххармс

28 декабря 1930 года.

104

Виталист и Иван Стручков

живёт и дышет всякий лист, —

сказал однажды виталист.

И глупо превращать вселенную в мешки,

Куда летит поток молекулярных точек

не ведает рождённый есть,

где туча беленький платочек

задумала с подругой сесть

никто не знает. Всюду воля

отличная от нас. Но лишь

огонь приносит неба весть

Иван Стручков сказал: шалишь

мы всё перещупали, всё разложили

и вся вселенная на шиле

нашего разима острого.

и даже камень с острова

необитаемых просторов

живуч как боров.

и виталист был посрамлён.

Дурак, захлопни медальон!

Даниил Ххармс

28 декабря 1930 года.

105

Человек устроен из трёх частей,

Из трёх частей,

Из трёх частей,

Хэу ля ля

Дрюм дрюм ту ту

Из трёх частей человек.

Борода и глаз и пятнадцать рук,

И пятнадцать рук,

И пятнадцать рук,

Хеу ля ля

Дрюм дрюм ту ту

Пятнадцать рук и ребро

А впрочем, не рук пятнадцать штук,

Пятнадцать штук,

Пятнадцать штук,

Хеу ля ля

Дрюм дрюм ту ту

Пятнадцать штук, да не рук.

〈1930〉

106

Третья цисфинитная логика бесконечного небытия

Вот и Вут час.

Вот Час всегда только был, а теперь только пол часа.

Нет пол часа всегда только было, а теперь только четверть часа.

Нет четверть часа всегда только было, а теперь только восьмушка часа.

Нет все части часа всегда только были, а теперь их нет.

Вот час.

Вут час.

Вот час всегда только был.

Вут час всегда теперь быть.

Вот и Вут час.

〈1930〉

107

Звонитьлететь (третья цисфинитная логика)

1

Вот и дом полетел.

Вот и собака полетела.

Вот и сон полетел.

Вот и мать полетела.

Вот и сад полетел.

Конь полетел.

Баня полетела.

Шар полетел.

Вот и камень полететь.

Вот и пень полететь.

Вот и миг полететь.

Вот и круг полететь.

Дом летит.

Мать летит.

Сад летит.

Часы летать.

Рука летать.

Орлы летать.

Копьё летать.

И конь летать.

И дом летать.

И точка летать.

Лоб летит.

Грудь летит.

Живот летит.

Ой держите ухо летит!

Ой глядите нос летит!

Ой монахи рот летит!

2

Дом звенит.

Вода звенит.

Камень около звенит.

Книга около звенит.

Мать и сын и сад звенит.

А. звенит

Б. звенит

ТО летит и ТО звенит.

Лоб звенит и летит.

Грудь звенит и летит.

Эй монахи рот звенит!

Эй монахи лоб летит!

Что лететь, но не звонить?

Звон летает и звинеть.

ТАМ летает и звонит.

Эй монахи! мы летать!

Эй монахи! мы лететь!

Мы лететь и ТАМ летать.

Эй монахи! мы звонить!

Мы звонить и ТАМ звинеть.

Д. Х.〈

1930〉

108

Турка – Турка

1

Утром рано на заре

ехал турка на горе

летом гром

зимою снег

в полдень чирки

кур кир кар.

2

Вот и феска и халат

турка любит шеколад

летом гром

зимою снег

в полдень чирки

кур кир кар.

3

Турка скачет в облака

дайте турке молока

летом гром

зимою снег

в полдень чирки

кур кир кар.

4

Турка скачет над рекой

милый турка дорогой

летом гром

зимою снег

в полдень чирки

кур кир кар.

5

Сверху звезды снизу мост

турка скачет во весь рост

летом гром

зимою снег

в полдень чирки

кур кир кар.

6

Здравствуй небо! Здравствуй ночь!

крикнул турка во всю мочь

летом гром

зимою снег

в полдень чирки

кур кир кар.

〈1930〉

109

Папа спит

и Лиза тоже

Иля дремлет во всю мочь

Я в окно взглянул. О Боже!

Там уж утро, а не ночь.

мне осталось только плюнуть

и раздеться и в кравать

спать и спать и спать и думать

только-б десять не проспать

Кто ж энергией томимый

встанет раньше. Помоги

чтобы в десять с половиной

мне обуться в сапоги.

и заботами снедаем

вспом〈н〉и будучи в штанах

сам быть может за трамваем

будешь гнаться в попыхах

А быть может не догнав

перепрыгнув сто канав

за другим каким трамваем

ты помчишся в попыхах.

〈1930〉

110

Я вам хочу рассказать одно происшествие, случившееся с рыбой или даже вернее не с рыбой, а с человеком Патрулёвым, или даже ещё вернее с дочерью Патрулёва.

Начну с самого рождения. Кстати о рождении: у нас родились на полу… Или хотя это мы потом расскажем.

Говорю прямо:

Дочь Патрулёва родилась в субботу. Обозначим эту дочь латинской буквой М.

Обозначив эту дочь латинской буквой М, заметим, что:

1. Две руки, две ноги, посерёдке сапоги.

2. Уши обладают тем-же, чем и глаза.

3. Бегать – глагол из под ног.

4. Щупать – глагол из под рук.

5. Усы могут быть только у сына.

6. Затылком нельзя рассмотреть, что висит на стене.

17. Обратите внимание, что после шестёрки идёт семнадцать.

Для того, чтобы раскрасить картинку, запомним эти семнадцать постулатов.

Теперь обопрёмся рукой о пятый постулат и посмотрим, что из этого получилось.

Если-бы мы упёрлись о пятый постулат тележкой или сахаром или натуральной лентой, то пришлось-бы сказать что: да, и ещё что ни будь.

Но на самом деле вообразим, а для простоты сразу и забудем то, что мы только что вообразили.

Теперь посмотрим, что получилось.

Вы смотрите сюда, а я буду смотреть сюда, вот и выдет, что мы оба смотрим туда.

Или говоря точнее я смотрю туда, а вы смотрите в другое место.

Теперь уясним себе что мы видим. Для этого достаточно уяснить себе поотдельности что вижу я и что видите вы.

Я вижу одну половину дома, а вы видите другую половину города. Назовём это для простоты свадьбой.

Теперь перейдёмте к дочери Патрулёва. Её свадьба состоялась ну скажем тогда-то. Если-бы свадьба состоялась раньше, то мы сказали бы что свадьба состоялась раньше срока. Если-бы свадьба состоялась позднее, то мы сказали-бы «Волна», потому что свадьба состоялась позднее.

Все семнадцать постулатов или так называемых перьев, налицо. Перейдём к дальнейшему.

Дальнейшее толще предыдущего

Сом керосинки толще.

Толще лука морской винт.

Книга толще тетради

а тетради толще одной тетради

Это стол он толще книги

Это свод он толще пола

Этот стол толще предидущего

а предидущий выше лука

Лук-же меньше гребёнки

так-же как и шляпа меньше кроватки

в которой может поместится

ящик с книгами

но ящик

глубже шляпы

шляпа мягче

нежели морской винт

но пчела острее шара.

Одинаково красиво

то что ростёт по эту

и по ту сторону забора

Всё же книга гибче супа

ухо гибче книги

Суп жиже и жирнее чем лучинка

и тяжелее чем ключ.

Утверждение:

У зайца вместо усов руки.

У папы на затылке фазан.

У магазина четыре кнопки.

У розалии одуванчик.

У сабли маканаш.

У газеты восемь знаков.

У меня хвост.

У тебя люлька.

У великанов шляпа.

Соединение:

Дом с клювом.

Дитя с татарином.

Карабельщик в керосине.

Тарелка без волос

ворона между сквозных чисел.

Шуба с треском по имяни Фофа.

Каля в безвыходном положении.

Румын из рукомойника.

Ангел ершов.

Побег:

Петух бежал из воды.

Жан бежал из бороды.

Гвоздь бежал из парафина.

кнутик прыгал из графина.

меч бежал из таракана.

Опыт ехал из под стакана.

Астроном бежал из ваты

ключ лежал продолговатый.

Соединение.

Дом с клювом.

Дитя с татарином.

Корабельщик в керосине.

Тарелка без волос.

Ворона между сквозных чисел.

Шуба с треском по имяни Фофа.

Каля в безвыходном положении.

Румын из рукомойника.

Ангел Ершов.

Размышление.

Это не кузница, а ведро.

Это не рис, а линейка.

Это не перчатка, а заведывающий складом.

Это не глаз, а колено.

Это не я пришёл, а ты.

Это не вода, а чай.

Это не гвоздь, а винт.

А винт это не гвоздь.

Мех не свет.

Человек с одной рукой не комната с одним окном.

Туфли это но ногти.

Туфли это не почки.

Точно также и не ноздри.

Выводы.

Дочь Патрулёва отца Патрулёва дочь

Значит и дочь Патрулёва отца Патрулёва дочь.

Коли так то и дочь Патрулёва отца

Значит и дочь Патрулёва отца.

Вот и дочь, а отец Патрулёв

Дочь Патрулёва, отец Патрулёв

Значит отец Патрулёвой дочери Патрулёв

И никто не скажет что он Петухов

Это было-бы противоестественно.

〈1930〉

111

Ohne Мельница

сломались руки

упала ножка

вздохнули духи

блестела ложка

опять Андроний

стоял понурый

немного синий

немного бурый

под ним земля

звала свистела

собак души

сломалось тело

и в землю крак

легло вздыхая.

Андроний шёл

ногой махая

〈Январь 1931〉

112

АнДор

мяч летел с тремя крестами

быстро люди все местами

поменялись и галдя

устремились дабы мяч

под калитку не проник

устремились на прямик

эка вылезла пружина

из собачей конуры

вышиною в пол аршина

и залаяла кры-кры

одну минуту все стояли

тикал в роще метроном

потом все снова поскакали

важно нюхая долото

пришивая отлетевшие пуговицы

но это было всё не то

когда сам сын, вернее мяч

летел красивый импопутный

подпрыгнет около румяч

руками склещет у ворот

воздушный голубец

потом совсем наоборот

ложится во дворец

и медленно стонет

шатая словарь

и думы палкой гонит:

прочь прочь бродяги

ступайте в гости к Анне Коряге

и думы глотая живого леща

топчат ногами колоши ища

волшебная ночь наступает

волшебная ночь наступает

волшебная кошка съедает сметану

волшебный старик долго кашляя дремлет

волшебный стоит под воротами дворник

волшебная шишка рисует картину:

волшебную лошадь с волшебной уздечкой

волшебная птичка глотает свистульку

и сев на цветочек волшебно свистит

ах девочки куколки где ваши ленточки

у няни в переднике острые щепочки

ах девочки дурочки

полно тужить

холодные снегурочки

будут землю сторожить.

13–14 января 〈1931〉

113

ОН – А ну ка покажи мне руку

где ты свой палец поцарапала

советую помазать иодом.

ОНА – Ну вот ещё нашёл что предложить

как буд-то я сама не знаю

мне приходилось головы кружить

неопытным печенегам

Я им приказывала головы сложить

к моим ногам пушистым снегом.

Кто бысто повинуясь

меня линейную любил

кто пышно волнуясь

злобу копил.

ОН – Наука мудрости княгиня

книгу радости захлопни

а ну ка мудрости богиня

покажи кулак науки глупцу.

школьник делает успехи

на скамье долбя науки

эти знаки эти вехи

позабудут наши внуки

они лысыми камнями

будут в дырочки глядеть

они стройными конями

будут мимо молодеть

они чибу чибу нами

будут новые цвести

они вольными табунами

будут землю круглую трясти.

ОНА – Знаю это старинная песня

тут кое где разбросаны горы

разного хлама,

но нет точки опоры

ОН – Зато тут мама

нашего потомства и чибирей.

ОНА – оставь, ты мне показываешь сахар

а где-же сладкий плод?

ОН – скорей сколотим быстрый плот

и поплывём по вьющейся реке

мы в миг пристанем к ангельским воротам

ОНА —

где?

ОН – Там за поворотом.

11 марта 〈1931〉

114

Окно

Школьница – Смотрю в окно

и вижу птиц полки

Учитель – Смотри в ступку на дно

и пестиком зёрна толки

Школьница – Я не могу толочь эти камушки

они учитель так тверды

моя же ручка так нежна

Учитель – Подумаешь какая княжна.

Скрытая теплота парообразования

должна быть тобой изучена.

Школьница – Учитель я измучена

непрерывной цепью опытов

пять суток я толку. И что же

окоченели мои руки

засохла грудь.

О Боже, Боже!

Учитель – Скоро кончатся твои муки

твоё сознание прояснится

Школьница – Ах, как скрипит моя поясница.

Учитель – Смотри чтоб ступка всё звенела

и зёрна щёлкали под пестиком

Я вижу ты позеленела

и ноги сложила крестиком.

Вот уж одинадцатый случай

припоминаю. Ах ты мать чесная!

едва натужится бедняжка

уже летит холодный трупик.

Как это мне невыразимо тяжко!

Пока я влез на стул

и поправлял часы

чтоб гиря не качалась,

она несчастная скончалась

недокончив образования.

Школьница – Ах дорогой учитель

я постигла скрытую теплоту парообразования.

Учитель – Прости, но теперь я тебя расслышать не могу

хотя послушал бы охотно

ты стала девочка бесплотна

и больше ни гу гу.

Окно – Я внезапно растворилось

Я дыра в стене домов

Сквозь меня душа пролилась.

Я форточка возвышенных умов.

всё

〈15 марта 1931〉

115

Окнов и Козлов

Окнов – всегда всегда в глубине политик

наука умеет много гитик.

Козлов – неправ ты дорогой товарищ

довольно мы с тобой кувыркались

и Федьку за ноги таскали.

Окнов – Погибнешь ты

печаль тоска ли

заполоснёт тебе мозги.

Козлов – Не вижу ни зги

в твоих речах.

Окнов – О ты несомненно зачах

читая газет скучную структуру.

вот и дождался с ума сошествия

в живот из головы

и по ногам

и в пятку.

Эй, где хвостик мысли?

А он уж в землю нырк.

Вот прыткий!

Козлов – Нет, давай по порядку

посмотрим раньше моих речей открытки.

Окнов – В них я не вижу ни боба

пощади меня Боже Твоего раба,

Козлов – Да ты никак религиозный!

Окнов – Это вопрос очень серьозный.

Материя по мойму дура

её однообразная архитектура

сама собой не может колебаться.

Лишь только дух её затронет робко

прочь отлетает движения пробка,

из тёмных бездн плывут жары акулы

в испуге мчатся молекулы

с безумным треском разбивается вселенной яйцо

и мы встав на колени видим Бога лицо.

Тот-же кто в папахе рока

раб ума, слуга порока

погибает раньше срока

поражённый кочергой.

Поражённый кочергой.

Козлов – Скверно думаешь товарищ

и несёшь одну фасоль

революции пожарищ

Богом уши не мозоль.

Мало мы с тобой кувыркались

Федьку за ноги – фан…

(падает поражённый кочергой.)

Окнов – Как я его трахнул

Разом смолк.

А теперь, пока не поздно,

дам тягу в окно.

Окно – Я внезапно растворилось

я дыра в стене домов

мне всё на свете покорилось

я форточка возвышенных умов.

всё

весеннее равноденствие 〈22 марта〉1931 года

116

Молитва перед сном 28 марта 1931 года в 7 часов вечера

Господи, среди бела дня

накотила на меня лень.

Разреши мне лечь и заснуть Господи

и пока я сплю накачай меня Господи

Силою Твоей.

Многое знать хочу

но не книги и не люди скажут мне это

Только Ты просвети меня Господи

путём стихов моих.

Разбуди меня сильного к битве со смыслами

быстрого к управлению слов

и прележного к восхвалению имяни Бога

во веки веков.

〈28 марта 1931〉

Д. Хармс. Древнеегипетский бог мудрости, знания и письма Тот. 1924

117

Вода и Хню

Принадлежит Н. М. Олейникову.

Хню – Куда куда

спешишь ты вода?

Вода – Налево

Там за поворотом

Стоит беседка

в беседке барышня сидит

её волос черная сетка

окутала нежное тело

на переносицу к ней ласточка прилетела

вот барышня встала и вышла в сад

идёт уже к воротам.

Хню – Где?

Вода – Там за поворотом

барышня Катя ступает по травам

круглыми пятками

на левом глазу василёк

а на правом

сияет лунная горка

и фятками…

Хню – Чем?

Вода – Это я сказала по-водяному

влезет рыба на скалу

Хню – Ой кто то идёт к нам

Вода – где?

Хню – Там.

Вода – Это рыбак Фомка.

его дочь во мне утонула

он идёт побить меня камнем

давай лучше громко

говорить о недавнем.

Рыбак – Один я

из меня тянутся ветьви

грубые руки не могут поднять иголки

Когда я смотрю в море

глаза мои быстро слезятся

Я в лодку сажусь

но лодка тонет

Я на берег прыгаю

берег трясётся.

Я лезу на печь где жили мои деды

но печь осыпается

Эй товарищи рыбаки

что же мне делать?

(увидя Хню) – Неуж то Хню?

Хню (молча) – Да это я.

А вот мой жених Никандр.

Никандр – люблю признаться, вашу дочь

и в этом вас прошу помочь

мне овладеть её невинностю

Я сам Бутурлинского края

девиц насилую играя

с ними в поддавки.

А вам в награду рыбачёк

я подарю стальной сачёк

и пробочные поплавки.

Рыбак – Шпасибо шпасибо!

Никандр – Лови полтину!

Вода – Какую мерзкую картину

я наблюдаю.

Старик поймал полтину в рот.

Скорей скорей за поворот

направлю свою струю звонкие.

Хню – Прощай, вода.

Ты меня не любишь?

Вода – Да, твои ноги слишком тонкие.

Я ухожу. Где мой посох?

Хню – Ты любишь чернокосых?

Вода – Жырк жырк

лю лю лю

журч журч

клюб

клюб

клюб.

всё

29 марта 〈1931〉.

118

Короткая молния пролетела над кучей снега

зажгла громовую свечу и разрушила дерево.

Тут-же испуганный баран

опустился на колени

Тут-же пронеслись дети олени

Тут-же открылось окно

и выглянул Хармс

а Николай Макарович и Соколов

прошли разговаривая о волшебных цветах и числах.

Тут же прошёл дух бревна Заболоцкий

читая книгу Сковороды

за ним шёл позвякивая Скалдин

и мысли его бороды

звенели. Звенела хребта кружка

Хармс из окна кричал один

где ты моя подружка

птица Эстер улетевшая в окно

а Соколов молчал давно

уйдя вперёд фигурой.

а Николай Макарыч хмурый

писал вопросы на бумаге

а Заболоцкий ехал в колымаге

на брюхе лёжа

а над медведем Скалдиным

летал орёл по имяни Сережа.

〈Март 1931〉

119

Выбор дней

скажу вам грозно

хвост мудрого человека

опасен беспечному лентяю

чуть только тот забудет название года

хвост обмахнёт пыль памяти безумца

прощай тогда речей Свобода!

уже выкатывает солнце новые дни

рядами ставит их на выбор

скажу вам грозно: лишь мы одни

поэты, знаем дней катыбр

всё

4 апреля 〈1931〉

120

Хню

Принадлежит П. И. Соколову.

Хню из леса шла пешком

ногами месила болота и глины

хню питалась корешком

рога ворона малины

или хню рвала побеги

весёлого хмеля туземца рощь

Боги ехали в телеге

ясно чувствовалась мощь

Богов наполненных соком лиан и столетников нев

и мысль в черепе высоком лежала вся окаменев

зубами щёлкая во мху

грудь выпятив на стяги

варили странники уху

летали голые летяги

подвешиваясь иными моментами на сучках вниз головой

они мгновенно отдыхали, то подымая страшный вой

в котёл со щами устремлялись

хватая мясо в красную пасть

то снигири летели в кучу нечиков

то медведь сидя на дереве и запустив когти в кору чтоб не упасть

рассуждал о правосудии кузнечиков

то Бог в кустах нянчил бабочкину куколку

два волка играли в стуколку

таков был вид ночного свидригала

где хню поспешно пробегала

и думала считая пни сердечного биения

аскет в пустыне властелин

бомба в воздухе владычица

оба вместе лучшее доказательство человеческого гения

пусть комета в землю тычется

угрожая нарушить бег нашей матери

и если пена п〈о〉дружка огня, на чёрном кратере

Программный текст к театрализованному вечеру обэриутов «Три левых часа», написанный преимущественно Н. А. Заболоцким. Афиша Дома печати. 1928. № 2

выпустит мух с небесными каракулями на лапках

мы гордо глядим на вулкан

и в папках

земных дел

отмечаем рукой астронома событие

способное закидать дредноут лепестками черёмухи

мы превратили мир в народное увеселение

и всюду увеличили плотность населения.

ещё недавно кверху носом летал Юпитер

в 422 года раз, празднуя свои имянины

пока шутливая комета не проскочила в виде миски

в хрустальном животе Глафиры

пропали быстро звёздные диски

исчезли тонкие эфиры

даже в пустынях арифметики не стало сил аскету пребывать в одиночистве.

Хню шла вперёд и только отчасти

скользила к верху гибким станом

сёл свет рек звон лесов шуршание

ежеминутно удалялись

хню пела. Чистые озёра

кой где поблескивая валялись

то с шумом пролетал опасный овод

то взвизгивал меж двух столбов гремучий провод

сидя на белых изоляторах. То лампы

освещали каменные кочки

ногам приятные опоры

в пути воздушного болота

иной раз беленький платочек садился на верхушку осины

то выли дерзкие моторы

в большие вечные ворота

хню хлопала в ладоши.

яркие холмы бросали тонкие стрелы теней

хню прыгала через овраги

и тени холмов превращали хню в тигрицу

хню рукавом смахнув слезинку

бросала бабочек в плетёную корзинку.

лежите бабочки и вы пеструшки

крестьянки воздуха над полевыми клумбами

и вы махатки и свистельки

и вы колдунки с бурыми бочками

и вы лигреи пружинками хоботков

сосите, милые, цветочные кашки

вы меченосы военными лапами

бейте славянок

вы избачи с медалями ваших сражений на плоскости крыльев

гряньте куркуру

вы портные с выкройками из газет

вспомните профессора Чебышева

и вы подосиновые грибы

станьте красными ключами

я запру вами корзинку

чтобы не потерять моё детство.

Хню к телеграфному столбу

для отдыха прислонилась

потухли щёки хню. Во лбу

окно стыдливое растворилось

в траве бежала змейка

высунув гибкое жало

в её глазах блестела чудная копейка

хню медленно дышала

накопляя растраченные силы

и распуская мускулов тугие баночки

она под кофточкой ощупывала груди

она вообще была прелестной паночкой

Ах если б знали это люди!

Нам так приятно знать прошедшее

приятно верить в утверждённое

тысячи раз перечитывать книги доступные логическим правилам

охаживать приятно тёмные углы наук

делать весёлые наблюдения

и на вопрос: есть ли Бог? поднимаются тысячи рук

склонные пологать, что Бог это выдумка.

Мы рады рады уничтожить

наук свободное полотно

мы считали врагом Галилея

давшего новые ключи

а ныне пять обэриутов,

ещё раз повернувшие ключ в арифметиках веры

должны скитаться меж домами

За нарушение привычных правил рассуждения о смыслах.

Смотри чтоб уцелела шапка

чтоб изо лба не выросло бы дерево

тут мёртвый лев сильней живой собаки

и право, должен я сказать, моя изба не посещается гостями.

Хню отдохнув, взмахнула сильными костями

и двинулась вперёд.

вода послушно раступилась

мелькали рыбы. Холодело.

хню глядя в дырочку молилась

достигнув логики предела

меня уж больше не тревожит

Земля ведущая беседу

о прекращении тепла

шептала хню своему соседу

меня уж больше не атакуют

пути жука точильщика

и гвозди больше не кукуют

в больших руках могильщика

и если бы все пчёлы вылетив из чемодана в меня направили б свои тупые жала

то и тогда, поверте слову, от страха вовсе б не дрожала

ты права моя голубка

отвечает спутник ей

но земель глухая трубка

полна звуков ей же ей.

Хню ответила: я дурой

рождена сидеть в стогу

полных дней клавиатуры

звуков слышать не могу

и если бабочки способны слышать потрескивание искр

в корнях репейника

и если жуки несут в своих котомочках ноты растительных голосов

и если водяные паучки знают имя отчество оброненного охотником пистолета

то надо сознаться, что я просто глупая девочка.

Вот это так, сказал её спутник

всегда наивысшая чистота категорий

пребывает в полном неведении окружающего.

и это, признаться, мне страшно нравится.

23 апреля 1931 года.

121

От знаков миг

Морковь (вылетая из земли) – Я задыхаюсь в этих кучах

дай на воздухе побегаю

сорок лет жила я в бучах

не дружна была я с негою

Корни в землю уходили на много вёрст

Ой помогите же мне из ямы вылезти на траву

дайте мне возможность посчитать блага народов.

Что то силен турок ропот

немцев с ангелами прерыкания

слышу я французов опыт

земледельческих расчетов.

Англичан возмущение за травлю быка

в лодке смерти восхищение

заставило путника от смеха держаться за бока.

Тут русских дела чище

к ним я кинусь учить азбуки.

Не сложна времён корзинка

быстрые формулы заменят нам иные способы передвижения.

Всех Сын – Корень вырази ведение твоих праотцов

им тучные гряды навеяли пророчество.

Многолетние безделие развило в них способность угадывать завтра.

Ты пасынок подземных жрецов

помнишь наверно мосты древних песней.

Не говориться ли в них о нашествии геометрических знаков?

мне это всех вопросов интересней.

Морковь – Как же как же

Совершенно не случайно

значки вырабатываются правительствами.

Пятиконечную звезду никто не станет вешать в верх ногами.

И плотник сам не ведает больших дел своего труда.

Однако я спешу туда

Где свет вгоняет гвозди в лоб.

Всех Сын – Я за тобой помчусь

Ленивая дочь гряд

Смотри над облаками

летим с тобой подряд.

Сына пожалей

Подари меня улыбкой.

из верёвочки налей

слезу пущенную глыбкой.

Тут нет сомнения о случаях земного верчения

она летит вокруг солнечного шара

без малейшего трения. В кольцах пожара

гибнут мирные домики.

Я вижу зонтик стоит на верхушке Меркурия

Это житель человек иных условий

он дышет лентами и всю жизнь размышляет о вилке.

Морковь – Не завидую, не завидую.

Уж лучше в земле монахиней сидеть.

Всех Сын – Ага,

вот проблеск земножительницы ума.

Сидела б в грядке ты кума

Морковь – Скорей беги ко мне на подмогу

Илья веник чугавой!

пустим в верх его ко Богу

поднимает пусть он вой.

Хорошо говорить о правилах

пробыв на поверхности земной с рождения.

Теебе голубок сравнивать то не с чем.

Всех Сын – Смотри морковь наш спор затянется.

Ты сама ведь знаешь только одну сторону дела.

Ты когда ни будь в глаза горы глядела?

Морковь – Глядения Лебеди слишком ничтожны

и слуха корзины совсем не цари.

О чувствах я не говорю! о чувствах я не говорю!

Ни осязание ни вкус

Ни обоняние ни слух

Ни зрение ни архидея

не спасут тебя верхопраха злодея.

Осязание – Моя лошадка плюгавата

я то кумир то вата.

Обоняние – Мой тетерев сопляк

я ландыш, дереву земляк.

Вкус – До бегу до глотки рьяно

начинаю излучать там

волны синие буяна.

Возбуждение бежит по мачтам

в центр мозговой.

Голос дружит с Иеговой.

Слух и зрение – Мы дочери лета

болонки балета

карты шеколадного пистолета.

Всех Сын – Пройдёт над миром пчела сладости

переживёт всех нас дух радости

Не вы ли чудная морковь

спешите в нашу кровь

увеселить биенье жил?

Я двадцать пять лет палкой жил

не зная слов владычество.

Христос однажды спас язычество

от нападения воздушных раков.

А я спасусь от пяти чувств

и от нашествия геометрических знаков.

Морковь – Удаляюсь в край нетах

ваше здравие в летах

повторяю каждый миг.

Не сводите с неба книг.

всё.

8–10 мая 1931 года.

122

Скажу тебе по совести

как делается наша мысль

как возникают корни разговоров

как перелетают слова от собеседника к собеседнику.

Для этого надо молча просидеть некоторое время

стараясь уловить хотя бы звездочку

чтобы было, как говорится, с чего распутать свою шею

для поворотов очень приветливых знакомым и незнакомым собеседникам.

Поздоровавшись поднести хозяйке горсть валунов или иную припасенную ценность

в виде булавки или южного плода или ялика

для прогулки по озеру в тихия солнечныя погоды

которыми так скуп наш северный климат

где весна приходит иной раз с порядочными опазданиями

таким образом что ещё в июне месяце

комнатная собака спит укрывшись одеялом

Д. Хармс. Один из серии тематических рисунков, которые автор озаглавливал по-немецки. Здесь: «Неизвестное достоинство» (звание, сан). 1919

как человек – мужчина, женщина или ребёнок

и всё же дрожит от озноба.

иной раз берёт просто злоба на порядок смен тепла и холода.

вот время луны то старо то молодо

во много яснее непонятной путаницы погод

Учёные наблюдают из года в год

пути и влияния циклонов

до сих пор не смея угадать будит ли к вечеру дождь

и я полагаю что даже Павел Николаевич Филонов

имеет больше власти над тучами.

Кто хочет возразить, прошу задуманное исполнить

для возражений умных или сильных

или страст〈н〉ых, своевременных и божественных

я припас инструменты способные расковырять любую мысль собеседника.

Я всё обдумал взвесил пересчитал и перемножил

и вот хозяйке подношу,

как дар пустынника,

для спора очень важный сбор инструментов

Держите милая хозяйка мой подарок

и спорте сколько вам угодно

28 июня 〈1931〉

123

Дни дни клонились к вечеру

и утро было точно обрезано

отсутствовало при начале дня.

Сразу сразу зацветало солнце

поднимая растения в надземные местности

раскрывая чашечки цветов

и заставляя воду из рек испоряться в надземные местности

То человек спал видя сон

то сразу шёл в мохнатой войлочной шапке

продавать своё имущество

или по иному какому делу

или просто удить рыбу приговаривая: удись удись голубая сестра

День становился добрым

и вдруг на Неве грохотала пушка называя полдень

так страшно неожиданно,

что на мосту два дровосека подпригнули ударив тяжёлыми сапогами по камню.

В эти дни дьявол разгуливал по улицам в образе часовщика предлогая свои услуги.

〈28 июня 1931〉

124

мне бы в голову забраться козлом

чтобы осмотреть мозгов устройство.

интересуюсь, какие бутылки составляют наше сознание.

Вот азбука портных

мне кажется ясной до последней ниточки

всё делается ради удобства движения конечностей и корпуса.

Легко наклоняться в разные стороны

ничто не давит в живот

рёбра сжимаются и отпрыгивают сновь

как только представится к тому случай.

Мы несравненно лучше сделаны чем наша одежда.

Порт〈н〉ым не угнаться за гимнастами

одевающими себя в мускульные сюртуки.

И способ гимнастов

мне ближе по духу.

Портной сидит поджавши ноги

руками же вертит ручку швейной машины

или ногами вертит машинку, а руки служат ему рулями

или же двигатель Сименс-Шуккерта

вращает маховое колесо, тычет иголкой и двигает челноком.

Так постепенно сшиваются

отдельные части костюма.

Гимнасты-же поступают иначе.

Они быстро наклоняются вперёд и назад

до тех пор пока их живот не станет подковой.

Руки вывёртывают

приседают на корточки

достигая этим значительного утолщения своих мышц.

Этот способ конечно приносит больше пользы.

Кто пробродив по городским садам

почувствует боль в пояснице

знай: это мускул живота старается проснуться.

спеши домой и если можешь пообедай.

Обед ленивым сделает тебя.

Но если нет обеда

ещё лучше съесть кусочек хлеба

эта придает бодрость твоему духу.

А если нет и хлеба даже

то благодари приятель Бога

Ты Богом знать отмечен

для совершения великих подвигов.

Нельзя лишь испугаться.

Смотри внимательно в бумагу

Зови слова на помощь

и подходящие слов сочетанье

немедленно утолит желудочную страсть.

Вот мой совет

пр〈о〉изнеси от голода:

я рыба

в ящике пространства

рассуждаю о топливе наших тел

всякая пища попав на зуб

становится жиже выпуская соки целебных свойств.

Бог разговаривает со мной

мне некогда жевать свиное сало

и даже молока винтовки белые

помеха для меня.

Вот мой фонарь и пища

вот голос моего стола, кушетки и желища.

Вот совершенство Бога моего стиха

и ветра слов естественных меха.

〈Около июля 1931〉

125

То то скажу тебе брат от колеса не отойти тебе

то то засмотришся и станешь пленником колеса

то то вспомнишь как прежде приходилось жить

да и один ли раз? может много

в разных обличиях путешествовал ты, но забыл все

вот смутно вспоминаешь Бога

отгадываешь не знакомые причины по колесу

чуешь выход в степь, в луг, в море, но живешь пока в лесу

где чудные деревья растут едва заметно глазу

то голые стоят, то прячут ствол в зеленую вазу

то закрывают небо лиственной падогой

где Херувиму поют над радугой

длинные песни приятные слуху

то совы кричат в лесу: у́ху! шу́ху!

Начало июля,

1931 года,

Даниэлъ Хаармсъ.

126

Небеса свернуться

в свиток и падут на

землю; земля и вода

взлетят на небо;

весь мир станет

в верх ногами.

Когда ты всё это увидешь,

то раскроется и зацветет

цветок в груди твоей.

Я говорю: это конец

старого света, ибо я

увидал новый свет.

Я о, я сир, я ис

Я тройной, научи меня

чтению. Мы говорим

вот это я

Я

дарю тебе

ключ,

чтобы ты

говорил

Я.

Я возьму ключ,

когда, как учили нас

наши бабушки, найду

цветок папоротника,

который цветёт

только один раз в

год, в ночь накануне

Ивана Купала.

Но где ростёт этот

цветок? Он ростёт

в лесу под дерев〈о〉м

котороё стоит в верх

ногами.

Ты идёшь в большом

дремучем лесу, но

нет ни одного де〈рева〉

которое росло бы к〈верх〉

ногами. Тогда ты

выбери самое красив〈ое〉

дерево

и влезь на него.

Потом возьми верёвку привяжи один

конец верёвки к ветк〈е〉

а другой конец к своей

ноге. По〈то〉м спрыгни с дере〈ва〉

и ты повиснишь к верх

ногами, и тебе будет видно,

что дерево стоит к верх ногам〈и〉.

Когда ты пойдёшь в лес

то посмотри раньше в окно

какая пагода.

* * *

Вот я смотрю в окно и вижу

там кончается улица, там начинается

поле, там течёт речка, а там на 〈берегу стоит дерево〉.

Ноябрь 1931 года.

127

два студента бродили в лесу

в воду глядели дойдя до речки

ночью жгли костры отпугивать хищников

спал один, а другой на дежурстве

сидел в голубой камилавочке

и бабочки

к нему подлетали

то ветерок

швырял в костёр пух пеночки

студент потягиваясь пел:

в костёр упала звездочка.

молча стояли вокруг медведи

мохнатой грудью дыша

и едва копашилась душа

в их неподвижном взгляде

но тихо сзади

шла, мягкими лапами ступая по ельнику,

рысь

и снилось в лесу заблудившемуся мельнику

как все звери стоя на холму глядели в высь

где меж паров

горел костёр

на небе делая отметки

и ветки

шаловливого пламяни

играли серпом на знамяни

и дым и гарь болтаясь в воздухе платком

висели чёрным молотком.

〈1931〉

128

Слава радости пришедшей в мой дом.

Слава радости приходящей в дом

когда меньше всего ждешь её.

Всё внезапно пока не придёт внезапная радость.

Тогда внезапное становиться долгожданным

а имя Господа моего звучит ликованием.

〈1931〉

129

Идет высокий человек и ловко играет на гармоне

Идут за ним четыре и молча его слушают

Но музыкант идет опять и пальцами танцует

За ним опять идут четыре совсем уже как мертвые

Должно быть он совсем колдун играет то же самое

он по дороге в парк идет за ним четыре следуют.

Я на скамейке просижу не больше месяца

ты на скамейке просидишь до самой масляницы

он на скамейке просидит четыре праздника

мы на скамейке посидим у самой речки

вы на скамейке посидите возле речки

они сидят они как видно отдыхают

над ними бабочки над ними комары дощатые порхают

Съезжаются гости

Четвёртый гость: Каша подана.

Госость с опахалом: Кого поцеловать хозяйку или хозяина?

Часоточный гость: Ай батюшки! Я без рукавов!

Татьяна Николаевич: Кхэ кхэ, я сегодня утром наболтала муки в рот

и чуть чуть не подавилась.

Дядя Вопь: Ох молодежь пошла!

Хозяин: Идёмте гости на порог

есть лепёшки и творог

вот вам соль а вот вам грип

вот вам гвозди. Я охрип.

Гости: Не хотим еды, хотим танцы!

Хозяйка: Музыканты! Эть! два!… три!

(Музыканты с размаха прыгают в воду.)

Хозяйка: Эх, совсем не то вышло.

Часотачный гость: Нам что ли выкупаться?

восемь гостей хором: Ну вот то же в самом деле!

восемь дам хором: Ну вот то же в самом деле.

Княгиня Манька-Дунька: Я господа вся в веснушках, а то была

бы красавица… Честное слово!

Гость Фёдор: Гхе гхе с удовольствием

Солдат в трусиках: Разрешите вам княгиня Манька-Дунька

поднести букет цветов.

Гость Фёдор: Или вот этот гребешок.

Солдатв трусиках: Или вот эту пылинку.

Гости: Тише! тише! слушайте!

Сейчас дядя Вопь расскажет анегдот.

Дядя Вопь встав на стул: Прочёл я в одной французской книжке анегдот.

Рассказать?

Гости: Да—да!

Татьяна

Николаевич: безусловно!

Дядя Вопь: Одна маленькая девочка несла своей бедной

матери пирожок с копустой и с лучком.

Пирожок был испечон на чистом сливочном маслице и посыпан тминцем.

Гости: Ох хо хо хо хо! Уморил!

Дядя Вопь: Постойте, это ещё не всё, ещё дальше есть!

Подходит к девочке добрый господин и даёт золотую монету и говорит:

Вот тебе девочка золотая монета, отнеси её твоей бедной матери.

Гости: Ха ха ха! Ловко он её!

Дядя Вопь: А она представте и говорит: я прачка.

Гости: Ха ха ха!

Дядя Вопь: А добрый господин достал из кормана рояль

Гости: Ха ха ха ха!

Княгиня

Манька-Дунька: Ой не могу. зубы даже заболели!

Честное слово!

Хозяин: Ну пора и по домам.

Хозяйка: Досвидание досвидание дорогие гости!

Гости: Досвидание досвидание. Вот уйдём и дом подожгём

Хозяйка: 〈Ах〉 ты мать чесная!

Хозяин: 〈В〉от же раз!

〈1931〉

130

Я подарил вам суп

можите принять его как гостя

хотите в кресло посадите, а хотите съеште.

Вот вам совет:

Режте зубами кортофель

кости ломайте клыками

мясо глотайте не жуя

а воду вливайте через ноздри.

Григорий: Я подавился корочкой

Постучите в мою спину

авось открою дверце.

Маша: Тук тук тук!

Григорий: Кто там?

Маша: Бутылка.

Григорий: Ну вот ну вот

опять начинается сновидение.

Маша: Ну что ты видишь?

Григорий: Я вижу дом

а в доме суп

он сильно грач и сильно уп

Маша: Зачем же это так?

Григорий: Не спрашивай меня

не утруждай своё стеклянное горлышко

вот я стою на одной ножке

ни кочаюсь не падаю

меня толкают в затылок мошки

но воздух поддерживает меня вечерней

прохладою

вот ногами быстро двигаю

поднимаюсь от земли

над свечёй лечу над книгою

мухи след мой замели

Догони меня Маша!

Маша: Хук хук

варежку долой

поймаю тебя за пятки

не уйдёшь комарик

хук хук

юбочку долой

так легче бежать

ногам шире.

Ай, Гриша, забор!

Ну значит улетел

〈1931〉

131

я знаю почему дороги

отрываясь от земли

играют с птицами.

ветхие веточки ветра

качают корзиночки сшитые дятлами

дятлы бегут по стволам

держа в руках карандашики.

вон из дупла вылетает бутылка

и направляет свой полёт к озеру

чтоб наполнится водой.

то то обрадуется дуб

когда в его середину

вставят водяное сердце.

Я проходил мимо двух голубей

голуби стучали крыльями

стараясь напугать лисицу

которая острыми лапками

ела голубиных птенчиков.

Я поднял тетрадь, открыл её

и прочитал семнадцать слов

сочинённых мною накануне.

Моментально голуби улетели,

лисица сделалась маленьким спичечным коробочком.

А мне было черезвычайно весело.

〈1931〉

132

Гностик: Я буду бить каждого человека

Атрун: Хвали лучше дев от каждого дома намдоставленных.

Гностик: Я закрываю глаза на всякое дело,

не помеченное в нашей книге Иисуса Христа.

И если девы показывают свои голые тела,

то пусть глядят на них глаза невольников Сатаны

Но мои глаза будут глядеть на юношей

стоящих по форме торжественных букв

из которых слагается рыба.

Атрун: Как мало радости в складках твоего измученноголица

Я не думаю чтобы улыбка была твоей няней.

Ты трусишь при мысли совершить грех

Уверен так же, что грех это конница.

Гностик: Потом забыли то о чём я думаю.

Простые значки сада, ключа и трости

не трогают наше величество.

Наш путь пробежал по римским владениям

и украсил собою багряницу и виссон.

Атрун: Ты думаешь об искуплении твоих грехов

Я же думаю о сознаниях Бога.

И мы кровью делаем своё дело.

Но твой неподвижный ум

не позволяет заменить кровь человека бычачей.

Я же кровью легкой птицы

заменяю кровь людскую

〈1931〉

133

Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа

вчера я сидел у окна выставив ухо

земля говорила дереву: произростай

дерево медленно росло – но всё же заметно глазу

то голым стояло то прятало ствол в зелёную вазу

на солнце читая значёк своей радости

планеты порой шивелились меж звёздами

а дерево гнулось махая птичьями гнёздами

семь радуг над деревом возносилось

я видел доски ангельских глаз

они глядели сверху на нас

читая годов добрые числа

〈1931〉

134

блоха болот

лягушка

ночная погремушка

далёкий лот

какой прыжок

бугор высок

стоит избушка

упал висок

загорелся песок

согнулся носок

отвалился кусок

не хватило досок

напустили сорок

плавал сок.

〈1929–1931〉

135

Грянул хор и ходит басс

Бог с икон смотрел анфас

мы в молитвах заблудились

мы в младенцев превратились

наших рук и наших ног

думы слабые плелись

наших был и наших мог

в камни крепкие сплелись

мы живём и жуём

Богом сделанные травы

мы умрём и втроём

выйдем к Богу из дубравы

не с трубой, а с тобой

сядем к Богу на колени

будем петь и глядеть

как небесные олени

пробегают

на врага

устремив свои рога

как тигрицы и ехидны

на цветах сидят невидны.

〈1930–1931〉

136

Клан: Вот знак моего облака

рогиня моих веток

слуги моего дня

послушные мне единым словом

бегите ловкие солдаты

поймайте бабочку

сидящую вот там на ветке

во отцвете лет

уложенных в минуты душные

глядящую в толпу цветов

где одуванчиков головки пушные

дождавшись ночи рассыпаются

хочу знать бабочек законы размножения

вы маленькие голуби

гнезда себе не строя

в капусту на ночь залетаете

мы в огород идём, нас трое

вы нас узнали?

или вовсе нас не знаете?

бабочки: незнакомых ваших лиц

мы не знаем не куём

в доки быстрых ваших глаз

в уши боги не поём

не пугаем вовсе вас

не влетаем к вам в окно

не садимся к мамке в рот

что же вы от нас хотите.

Или временно народ

забывая стыд и срам

ставит жертвенник машине

паровозу белый храм

Клан: Ко

эй слуги знаки буквы и числа

ловите негодниц в зелёные сачки

Слуги и знаки: Сейчас сейчас поймаем

негодниц и злодеек

мы крылья им обрежем

поверьте в нашу прыть

поверьте в нашу прыть

Буквы и числа: Нам только б до них добраться

уж мы тогда покажем

уж мы тогда покажем

покажем нашу честь

покажем нашу честь

Клан: в он за кустом на камень встаньте

то будет выше опора

〈1930–1931〉

137

однажды господин Кондратьев

попал в американский шкап для платьев.

и там провёл четыре дня.

На пятый вся его родня

едва держалась на ногах.

Но в это время ба-ба-бах!

скатили шкап по лестнице и по ступеньками до земли

и, в тот же день, в Америку на пароходе увезли.

Злодейство, скажите. Согласен.

Но помните: влюблённый человек всегда опасен.

〈Январь 1933〉

138

Наблюдение

два человека в злобном споре

забыли всё вокруг, но вскоре

им стал противен это спор

и вот они не спорят больше с этих пор

Они друг к другу ходят в гости

пьют сладкий чай, жуют печенье

угасли в них порывы преждней злости

они друг к другу чувствуют влеченье.

И если нет возможности им встретиться,

то каждый в лоб себе из пистолета метится

и презирая жизни лодку

спешит в тартар и восклицает во всю глотку:

«Порвись порвись моя окова

держать в разлуке нас нет смысла никокого».

Счастливые натуры! В наше время

не часто встретишь ловкую пару.

То кнут сломается, то лопнет стремя,

то ногу боком конь прижмёт к амбару

Удачи редки в наши дни

Вы, в этом случае, одни

в своей удачи двухсторонней.

Мой глаз, хотя и посторонний

следит за вами со вниманием.

Вот вы расходитесь. За «досвиданием»

вы кажите друг другу спины

идёте по домам, но чудные картины

витают в вашем проницательном мозгу.

об этом вы до этих пор друг другу ни гу гу

молчали чаю в рот набрав.

Но кто из вас не прав,

кто виноват во всей создавшейся никчёмной сложности

судить об этом не имею никакой возможности.

при следующем свидании вы сами выйдите из тупика.

Ну, до свидание, пока.

7 января 1933 года.

139

Страсть

Я не имею больше власти

таить в себе любовные страсти.

Меня натура победила

я озверев грызу удила

из носа дым валит столбом

и волос движется от страсти надо лбом.

Ах если б мне иметь бы галстук нежный

сюртук из сизого сукна

стоять бы в позе мне небрежной

смотреть бы сверху из окна

как по дорожке белоснежной

ко мне торопится она.

Я не имею больше власти

таить в себе любовные страсти

они кипят во мне от злости

что мой предмет любви меня к себе не приглашает в гости.

Д. Хармс. Зарисовка пистолета якобы французского мастера Лепажа. 1933

Уже два дня не видел я предмета.

На третий кончу жизнь из пистолета

Ах если б мне из Эрмитажа

на зло соперникам врагам

украсть бы пистолет Лепажа

и взор направив к облакам,

вдруг перед ней из экипажа

упасть бы замертво к ногам.

Я не имею больше власти

таить в себе любовные страсти

Они меня как лист изсушат

как башню времянем разрушат

нарвут на козьи ножки, с табаком раскурят

сотрут в песок и измечулят.

Ах если б мне предмету страсти

пересказать свою тоску

и разорвав себя на части

отдать бы ей себя всего и по куску,

и быть бы с ней вдвоём на много лет в любовной власти

пока над нами не пребьют могильную доску.

7 января 1933 года.

140

Передо мной висит портрет

Алисы Ивановны Порет.

она прекрасна точно фея,

она коварна пуще змея

они хитра моя Алиса

хитрее Рейне́ке Лиса.

〈Январь 1933〉

141

Архитектор

Каблуков: Мария!

Мария: Кто зовёт меня?

Я восемь лет не слышала ни звука.

И вдруг в моих ушах

зашевелилась тайная пружина.

Я слышу грохот ломовой телеги

и стук приклада о каблук при смене караула.

Я слышу разговор двух плотников.

Вот, говорит один: махорка.

Другой, подумав, отвечает: суп и пшённая каша.

Я слышу на Неве трещит моторка.

Я слышу ветром хлопает о стену крыша.

Я слышу чей то тихий шёпот: Маша! Маша!

Я восемь лет жила не слыша.

Но кто зовёт меня?

Каблуков: Мария!

Вы слышите меня Мария?

Не пожалейте ваших ног,

сойдите вниз, откройте двери.

Я весь, Мария, изнемог.

Скорей, скорей откройте двери!

А в темноте все люди звери.

Мария: Я не могу сама решиться.

Мой повелитель архитектор.

Его спросите.

Может быть, он вам позволит.

Каблуков: О непонятная покорность!

Ужель не слышите волненья,

громов могучих близкий бой,

домов от страха столкновенье,

и крик толпы, и страшный вой,

и плач, и стон,

и тихое моленье,

и краткий выстрел над Невой.

Мария: Напрасна ваша бурная речь.

Моё ли дело конь и меч?

Куда итти мне с этого места?

Я буду тут.

Ведь я невеста.

Каблуков: Обязанности брачных уз

имеют свой особый вкус.

Но кто хоть капельку не трус,

покинув личные заботы

и в миг призвав на помощь муз,

бежит в поля большой охоты.

Мария: Смотрите!

Архитектор целится вам в грудь!

Каблуков: Убийца!

Твой черёд не за горами!

(Архитектор стреляет.)

Мария: Ах!

Дым раздвинул воздух сизыми шарами!

Архитектор: Очищен путь,

Восходит ясный день.

И дом закончен, каменный владыка.

Соблюдена гормония высот и тяжести.

Любуйся и ликуй!

Гранита твёрдый лоб,

изъеденный времён писанием,

упёрся в стен преграду.

Над лёгкими рядами окон,

в верху, воздушных бурь подруга,

раскинулась над нами крыша.

Флаг в воздухе стреляет.

Хвала и слава архитектору!

И архитектор – это я.

весна 1933 года.

Даниил Хармс

142

Шарики сударики

блестят шелестят

шарики сударики

блестят шелестят

и люди тоже шелестят

и шарики шелестят

и люди тоже шелестят

блестят шелестят

и шарики тоже

блестят шелестят

и люди блестят шелестят

и шарики блестят шелестят

и люди стоят

и блестят шелестят

а шарики летят

и блестят шелестят

а люди глядят

как шарики летят

как шарики летят

и блестят шелестят

и люди тоже

блистят шелестят

и глядят

как шарики тоже

блестят шелестят

люди с палками стоят

и блестят шелестят

и на шарики глядят

как шарики летят

как шарики летят

и блестят шелестят

и палки тоже

блистят шелестят

и люди блестят шелестят

и палки блестят шелестят

и шарики тоже

блестят шелестят

а люди стоят

и на шарики глядят

и на шарики глядят

и блестят шелестят

и палки тоже блестят шелестят.

13 апреля 1933 года.

143

Мне всё противно

Миг и вечность

меня уж больше

не прельщают

Как страшно

если миг один до смерти

но вечно жить ещё страшнее.

А к нескольким годам

я безразлична.

Тогда возми вот этот шарик

научную модель вселенной.

Но никогда не обольщай себя надеждой,

что форма шара

истинная форма мира.

Действительно

мы к шару чувствуем почтенье

и даже перед шаром снимаем шляпу

Лишь только то высокий смысл имеет,

что узнаёт в своей природе бесконечность.

Шар бесконечная фигура.

Мне кажется,

Я просто дура,

мне шар напоминает мяч.

Но что такое шар?

Шар деревянный

просто дерева обрубок.

В нём смысла меньше чем в полене.

Полено лучше тем,

Что в печь хотя бы легче лезет.

Однако я соображаю

планеты все почти шарообразны

Тут есть над чем задуматься,

но я бессильна.

Однако я тебе советую подумать.

Чем ниже проявление природы,

тем дальше отстоит оно от формы шара.

Сломай кусок обыкновенного гранита

и ты увидешь острую поверхность.

Но если ты не веришь мне голубка

то ничего тебе сказать об этом больше не могу.

Ах нет, я верю,

я страдаю,

умом пытаюсь вникнуть в суть.

Но где мне силы взять

чтоб уловить умом значенье формы.

Я женщина,

и многое сокрыто от меня.

Моя структура преднозначена природой,

не для раскрытия небесных тайн природы.

К любви стремятся мои руки

Я слышу ласковые звуки

И всё на свете мной забыты

и время конь

и каждое мгновение копыто.

всё погибло, мир бледнеет

Звёзды рушаться с небес

день свернулся. миг длиннеет.

гибнут камни. Сохнет лес.

Только ты стоишь учитель

неизменною фигурой.

Что ты хочешь, мой мучитель?

Мой мучитель белокурый?

в твоём взгляде светит ложь.

Ах зачем ты вынул нож!

6 августа 1933 года.

воскресенье.

Даниил Хармс.

144

Знак при помощи глаза

Вот Кумпельбаков пробегает

держа на палке мыслей пук.

к нему Кондратьев подбегает

издав губами странный звук.

Тут Кумпельбаков сделал глазом

в толпу на право дивный знак.

упал в траву Кондратьев разом

и встать не мог уже никак.

Смеётся громко Кумпельбаков

Лежит Кондратьев точно сор.

От глаза лишь нежданных знаков

какой случается позор!

21 августа 1933 года.

145

Молчите все!

А мне молчать нельзя,

Я был однажды в Англии друзья.

передо мной открылся пир:

сидело сорок человек

на креслах стиля полампир,

прекрасно приспособленных для нег.

Зал освещало электричество.

Я вижу вдру〈г〉 Его Величест〈в〉о

рукой мантилью скинув с плечь

произнести готово речь.

Тут сразу мухи полетели

производя особый шум.

а все испуганно глядели

и напрягали тщетно ум.

Вдруг входит в зал, в простой накидке

какой то странный гражданин

и королю дав под микитки

садится мрачно в ципелин.

и заведя рукой пружину

ногами быстро жмёт педаль

и направляет в верх машину

и улетает быстро в даль.

Сначала все осталбенели

не слышно было вздоха,

потом тарелки зазвенели

и поднялась ужасная суматоха.

Король зубами грыз подушки,

то в стену стукал кулаком

то приказав стрелять из пушки

скакал в подштанниках кругом.

То рвал какую то бумагу,

то подскочив нежданно к флагу

срывал его движеньем воли

то падал вдруг от страшной боли.

〈24 августа 1933〉

146

жил был в доме тридцать три единицы

человек страдающий болью в пояснице

только стоит ему съесть лук или укроп

валится он моментально как сноп.

развивается боль в правом боку

человек стонет: я больше не могу.

Погибают мускулы в непосильной борьбе

откажите родственнику карабе…

И так слова какое-то не досказав

умер он пальцем в окно показав.

все присутствующие тут и наоборот

стояли в недоумении забыв закрыть рот

доктор с веснушками возле губы

катал по столу хлебный шарик при помощи медицинской трубы.

Сосед занимающий комнату возле уборной

стоял в дверях абсолютно судьбе покорный.

тот кому принадлежала квартира

гулял по корридору от прихожей до сортира.

племянник покойника желая развеселить собравшихся гостей кучку

Заводил грамофон вертя ручку.

Дворник раздумывая о превратности человеческого положения

Заворачивал тело покойника в таблицу умножения.

Варвара Михайловна шарила в покойнецком комоде

не столько для себя, сколько для своего сына Володи.

Жилец, написавший в уборной: «пол не марать»

вытягивал из под покойника железную кровать.

вынесли покойника завёрнутого в бумагу

положили покойника на гробовую колымагу.

подъехал к дому гробовой шарабан

Забил в сердцах тревогу гробовой барабан

〈Август 1933〉

147

Приказ лошадям

Для быстрого движенья

по шумным площадям

пришло распоряженье

от Бога к лошадям

скачи всегда в позиции

военного коня

но если из Милиции

при помощи огня

на троссе в верх подвешенном

в коробке жестяной

мелькнёт в движеньи бешеном

фонарик над стеной

пугая красной вспышкой

идущую толпу,

беги мгновенно мышкой

к фонарному столбу

покорно и с терпением

зелёный жди сигнал

борясь в груди с биением

где кровь бежит в канал

от сердца расходящийся

не в виде тех кусков

в музее находящихся

а в виде волосков

и сердца трепетание

удачно поборов

пустись опять в скитание

покуда ты здоров

3 сентября 1933 года

148

О водяных кругах

Ноль плавал по воде

мы говорили это круг

должно быть кто то бросил в воду камень.

Здесь Петька Прохоров гулял

вот след его сапог с подковками.

Он создал этот круг

Давайте нам скорей картон и краски

мы зарисуем Петькино творенье.

И будет Прохоров звучать как Пушкин.

И много лет спустя

подумают потомки:

«Был Прохоров когда то,

должно быть славный был художник»

И будут детям назидать:

«Бросайте дети в воду камни.

Рождает камень круг,

а круг рождает мысль.

А мысль вызванная кру́гом,

зовёт из мрака к свету ноль».

всё.

Вторник 19 сентября 1933 года.

149

Подруга

На лице твоём подруга,

два точильщика жука

начертили сто два круга,

цифру семь и букву Ка.

Над тобой проходят годы,

хладный рот позеленел,

Лопнул глаз от злой пагоды,

в ноздрях ветер зазвенел.

Что в душе твоей творится

я не знаю. Только вдруг

может с треском раствориться

дум твоих большой сундук.

И тогда понятен сразу

будет всем твой сладкий сон

и твой дух, подобно газу,

из груди умчится вон.

Что ты ждёш? Планет сметенья?

Иль движенья звёзд〈н〉ых толп?

Или ждёшь судеб сплетенья

опершись рукой на столб?

Мы живём не полным ходом

не считаем наших дней

но минуты с каждым годом

всё становятся видней

И тогда настроив лиру

и услыша лиры звон

будем петь. И будет миру

наша песня точно сон.

И быстрей помчаться реки,

и с высоких берегов

будешь ты, поднявши веки,

бесконечный ряд веков

наблюдать холодным оком

нашу славу каждый день.

И на лбу твоём высоком

никогда не ляжет тень.

Д. Х.

〈20–28 сентября 1933〉

150

Когда умно и беспрестрастно

в моём отшельническом доме

я сумасшедшими руками

хватаю муху за крыло

меня понять никто не в силах.

Прости природа мой поступок

прости невинное желанье

прости неведенье моё.

〈14 октября 1933〉

151

Постоянство веселья и грязи

Вода в реке журчит прохладна

и тень от гор ложится в поле

и гаснет в небе свет. И птицы

уже летают в сновиденьях

И дворник с чёрными усами

стоит всю ночь под воротами

и чешет грязными руками

под грязной шапкой свой затылок

и в окна слышен крик весёлый

и топот ног и звон бутылок

Проходит день, потом неделя,

потом года проходят мимо

и люди стройными рядами

в своих могилах исчезают

а дворник с чёрными усами

стоит года под воротами

и чешет грязными руками

под грязной шапкой свой затылок

и в окна слышен крик весёлый

и топот ног и звон бутылок.

Д. Хармс. Автопортрет. 1930-е

Луна и солнце побледнели

Созвездья форму изменили

Движенье сделалось тягучим

И время стало как песок.

А дворник с чёрными усами

стоит опять под воротами

и чешет грязными руками

под грязной шапкой свой затылок

и в окна слышен крик весёлый

и топот ног и звон бутылок

14 окт〈ября〉 1933

152

Старуха

Года и дни бегут по кругу.

Летит песок; звенит река.

Супруга в дом идёт к супругу.

Седеет бровь, дрожит рука.

И светлый глаз уже слезится,

на всё кругом глядя с тоской.

И сердце, жить устав, стремится

хотя б в земле найти покой.

Старуха, где твой чёрный волос,

Твой гибкий стан и лёгкий шаг?

Куда пропал твой звонкий голос,

Кольцо с мечом и твой кушак?

Теперь тебе весь мир несносен,

противен ход годов и дней.

Беги старуха в рощу сосен

и в землю лбом ложись и тлей.

20 окт〈ября〉 1933.

153

Баня

Баня, это отвратительное место.

В бане человек ходит голым.

А быть в голом виде человек не умеет.

В бане ему некогда об этом подумать,

ему нужно тереть мочалкой свой живот

и мылить под мышками.

Всюду голые пятки

и мокрые волосы.

В Бане пахнет мочёй.

Веники бьют ноздреватую кожу.

Шайка с мыльной водой,

предмет общей зависти.

Голые люди дерутся ногами

стараясь пяткой ударить соседа по челюсти.

В бане люди бесстыдны

и никто не старается быть красивым.

Здесь всё напоказ

и отвислый живот

и кривые ноги;

и люди бегают согнувшись,

думая, что этак приличнее.

Не даром считалось когда-то, что баня

служит храмом нечистой силы.

Я не люблю общественных мест,

где мужчины и женщины порозень.

Даже трамвай приятнее бани.

13 марта 1934

154

Романс

Безумными глазами он смотрит на меня. —

Ваш дом и крыльцо мне знакомы давно.

Тёмнокрасными губами он целует меня —

Наши предки ходили на войну в стальной чешуе.

Он принёс мне букет тёмнокрасных гвоздик —

Ваше строгое лицо мне знакомо давно.

Он просил за букет лишь один поцелуй —

Наши предки ходили на войну в стальной чешуе.

Своим пальцем в чёрном кольце он коснулся меня —

Ваше чёрное кольцо мне знакомо давно.

На турецкий диван мы свалились вдвоём —

Наши предки ходили на войну в стальной чешуе.

Безумными глазами он смотрит на меня —

О потухните звёзды! и луна побледней!

Тёмнокрасными губами он целует меня —

Наши предки ходили на войну в стальной чешуе.

Даниил Дандан

15 октября 1934 года

155

Обращение учителей к своему ученику графу Дэкону

Мы добьёмся от тебя полезных знаний

Сломаем твой упрямый нрав.

Рассчёт и смысл научных зданий

В тебя из книг напустим, граф.

Тогда ты сразу всё поймешь

И по иному по ведёшь

Свои нелепые порядки.

Довольно мы с тобой болван играли в прятки.

Всё по иному повернём,

Что было ночью, станет днём.

Твоё бессмысленное чтенье

Направим сразу в колею,

И, мыслей бурное кипенье,

Мы превратим в наук струю.

От женских, ласковых улыбок

Мы средство верное найдём,

От грамматических ошибок

Рукой умелой отведём.

Твой сон беспутный и бессвязный,

Порою чистый, порою грязный,

Мы подчиним законам века.

Мы создадим большого человека.

И в тайну материалистической полемики

Тебя введём с открытыми глазами,

Туда где только академики

Сидят сверкая орденами.

Мы приведём тебя туда

Скажи скорей нам только: да.

Ты среди первых будешь первым

Ликует мир. Не в силах нервам

Такой музыки слышать стон

И рёв толпы и звон литавров

Со всех сторон венки из лавров

И шапки вверх со всех сторон

Крылами воздух рассекая

Аэроплан парит над миром

Цветок из крыльев упадая

Летит влекомый прочь зефиром

Цветок тебе предназначался.

Он долго в воздухе качался

И описав дуги кривую

Цветок упал на мостовую.

Что будет с ним? никто не знает

Быть может женская рука

Цветок поднявши, приласкает;

Быть может страшная нога

Его стопой к земле придавит.

А может мир его оставит

В покое сладостном лежать.

Куда итти? Куда бежать?

Когда толпа кругом грохочет

И пушки дымом в верх палят

Уж дым в глазах слезой щекочет

И лбы от грохота болят

Часы небесные сломались

И день и ночь в одно смешались

То солнце, звёзды иль каметы?

Иль бомбы, свечи и ракеты?

Иль искры сыплятся из глаз?

Иль это кончен мир как раз?

Ответа нет. Лишь вопль и крики.

И стон, и руки вверх как пики.

Так знай! Когда приходит слава,

Прощай спокойствие твоё

Она вползает в мысль и право

Уж лучше не было б её.

Но путь избран. Сомненья нет.

Доверься нам. Забудь мечты.

Пройдёт ещё немного лет

И вечно славен будешь ты.

И звонкой славой упоённый,

Ты будешь мир собой венчать

И Бог, тобою путь пройденный,

В скрижалях будет отмечать.

〈1934〉

156

Зарождение нового дня

Старик умелою рукою

Пихает в трубочку табак.

Кричит кукушка над рекою,

В деревне слышен лай собак

И в гору медленно вползая

Скрипит телега колесом,

Возница воздух рассекая

Махает сломанным кнутом.

И в тучах светлая Аврора

Сгоняет в дол ночную тень.

Должно быть очень очень скоро

Наступит новый, светлый день.

16 января 1935 года

157

Размышление о девице

Придя к Липавскому случайно,

Отметил я в уме своём:

Приятно вдруг необычайно

Остаться с девушкой вдвоём.

Когда она пройдёт воздушной

Походкой – ты не говоришь;

Когда она рукой послушной

Тебя коснётся – ты горишь.

Когда она слегка танцуя

И ножкой по полу скользя

Младую грудь для поцелуя

Тебе подставит, – то нельзя

Не вскрикнуть громко и любезно,

С младой груди пылинку сдуть,

И знать, что молодую грудь

Устами трогать бесполезно.

21 янв〈аря〉 1935 года.

158

Физик сломавший ногу

Маша моделями вселенной

Выходит физик из ворот.

И вдруг упал, сломав коленный

Сустав. К нему бежит народ,

Маша уставами движенья

К нему подходит постовой

Твердя таблицу умноженья

Студент подходит молодой

Девица с сумочкой подходит

Старушка с палочкой спешит

А физик всё лежит, не ходит,

Не ходит физик и лежит.

21 янв〈аря〉 1935 года

Д. Х.

159

Олейникову

Кондуктор чисел, дружбы злой насмешник

О чём задумался? Иль вновь порочишь мир?

Гомер тебе пошляк, и Гете глупый грешник,

Тобой осмеян Дант, лишь Бунин твой Кумир.

Твой стих порой смешит, порой тревожит чувство,

Порой печалит слух, иль вовсе не смешит,

Он даже злит порой, и мало в нём искусства,

И в бездну мелких дел он сверзиться спешит.

Постой! Вернись назад! Куда холодной думой

Летишь, забыв закон видений встречных толп?

Кого дорогой в грудь пронзил стрелой угрюмой?

Кто враг тебе? Кто друг? И где твой смертный столб?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

23 января 1935 года Д.Х.

160

Неизвестной Наташе

Скрепив очки простой верёвкой, седой старик читает книгу.

Горит свеча и мглистый воздух в страницах ветром шелестит.

Старик вздыхая гладит волос и хлеба чёрствую ковригу

Грызёт зубов былых остатком и громко челюстью хрустит.

Уже заря снимает звёзды и фонари на Невском тушит,

Уже кондукторша в трамвае бранится с пьяным в пятый раз,

Уже проснулся Невский кашель и старика за горло душит,

А я пишу стихи Наташе и не смыкаю светлых глаз.

23 января 1935 года.

Д. Х.

161

На посещение писательского дома 24 января 1935 года

Когда оставленный судьбою

Я в двери к вам стучу друзья

Мой взор темнеет сам собою

И в сердце стук унять нельзя

Быть может радости движенья

Я вам собой не принесу

В груди, быть может, униженья

Насмешек ваших не снесу

Быть может приговор готовый

Моих друзей гремел не раз

Что я в беде моей суровой

Быть может не достоин вас нелеп

Толпу забот и хлад судеб

〈24 января 1935〉

162

Антон и Мария

Стучался в дверь Антон Бобров. За дверью, в стену взор направив

Мария в шапочке сидела. В руке блестел кавказский нож

Часы показывали полдень. Мечты безумные оставив

Мария дни свои считала и в сердце чувствовала дрожь

Смущён стоял Антон Бобров не получив на стук ответа

Мешал за дверь взглянуть тайком в замочной скважине платок.

Часы показывают полночь. Антон убит из пистолета.

Марию нож пронзил. И лампа не светит больше в потолок.

Д. Х.

26 янв 〈аря 1935〉

163

Страшная Смерть

Однажды один человек, чувствуя голод, сидел за столом и ел котлеты,

А рядом стояла его супруга и всё говорила о том, что в котлетах мало свинины.

Однако он ел и ел и ел и ел и ел, покуда

Не почувствовал где то в желудке смертельную тяжесть.

Тогда, отодвинув каварную пищу, он задрожал и заплакал;

В кармане его золотые часы перестали тикать;

Волосы вдруг у него посветлели, взор прояснился;

Уши его упали на пол, как осенью падают с тополя жёлтые листья;

И он скоропостижно умер.

апрель 1935

164

На смерть Казимира Малевича

Памяти разорвав струю,

Ты глядишь кругом, гордостью сокрушив лицо.

Имя тебе – Казимир.

Ты глядишь как меркнет солнце спасения твоего.

От красоты якобы растерзаны горы земли твоей,

Нет площади поддержать фигуру твою.

Дай мне глаза твои! Растворю окно на своей башке!

Что ты человек, гордостью сокрушил лицо?

Только муха жизнь твоя и желание твоё – жирная снедь.

Не блестит солнце спасения твоего.

Гром положит к ногам шлем главы твоей.

Пе – чернильница слов твоих.

Трр – желание твоё.

Агалтон – тощая память твоя.

Ей Казимир! Где твой стол?

Якобы нет его и желание твоё трр.

Ей, Казимир! Где подруга твоя?

И той нет, и чернильница памяти твоей пе.

Восемь лет прощелкало в ушах у тебя,

Пятьдесят минут простучало в сердце твоём,

Десять раз протекла река пред тобой,

Прекратилась чернильница желания твоего Трр и Пе.

«Вот штука-то», – говоришь ты, и память твоя Агалтон.

Вот стоишь ты и якобы раздвигаешь руками дым.

Меркнет гордостью сокрушённое выражение лица твоего;

Исчезает память твоя и желание твоё трр.

15 мая 1935 года Даниил Хармс – Шардам

165

Господи пробуди в душе моей пламень Твой

Освети меня Господи солнцем Твоим

Золотистый песок разбросай у ног Моих

Чтобы чистым путём шёл я к Дому Твоему

Награди меня Господи Словом Твоим

Чтобы гремело оно восхваляя чертог Твой

Поверни Господи колесо живота Моего

Чтобы двинулся паровоз могущества Моего

Отпусти Господи тормоза вдохновения Моего

Успокой меня Господи

И напои сердце моё источником дивных Слов Твоих.

Даниил Шардам

Марсово Поле

13 мая 1935 года

166

Небо

Настало утро. Хлопотливый

Уже встаёт над миром день.

Уже в саду под белой сливой

Ложится чёрным кругом тень.

Уже по радио сигналы

Сообщают полдень. На углу

Кричат проворные журналы

О том, что было по утру.

Уже мгновенные газеты

Кричат о том, что было днём,

Дают вечерние советы

Уже проспект блестит огнём.

Уже от пива люди пухнут;

Уже трамваи мчатся прочь;

Уже в квартирах лампы тухнут;

Уже в окно стучится ночь.

Настала ночь. И люди дышат,

В глубоком сне забыв дела.

Их взор не видит, слух не слышит,

Недвижны вовсе их тела.

На чёрном небе звёзды блещут;

Дрожит на дереве листок.

В далёком море волны плещут;

С высоких гор журчит поток.

Кричит петух. Настало утро.

Уже спешит за утром день.

Уже из тучи Брамапутра

Шлёт на поля благую тень.

Уже прохладой воздух веет,

Уже клубится пыль кругом.

Дубовый листик, взвившись, реет.

Уже гремит над нами гром.

Уже Невой клокочет Питер,

И ветр вокруг свистит в лесах,

И громоблещущий Юпитер

Мечом сверкает в небесах.

Уже сверкает солнце шаром

И с неба в землю мечет жар.

И поднимает воду паром,

И в облака сгущает пар.

И снова страшный ливень льётся.

И снова солнца шар блестит.

То плачет небо, то смеётся,

То веселится, то грустит.

Шардам

17 августа 1935 года. Детское Село.

167

Первое послание к Марине

За то, что ты молчишь, не буду

Тебя любить, мой милый друг.

И, разлюбив тебя, забуду

И никогда не вспомню вдруг.

Молчаньем, злостью иль обманом

Любовный кубок пролился,

И молчаливым талисманом

Его наполнить вновь нельзя.

Произнеси хотя бы слово,

Хотя бы самый краткий звук,

И вмиг любовь зажжётся снова

Ещё сильней к тебе мой друг.

19 августа 1935 года

168

Второе послание к Марине

Я получил твоё посланье.

Да получил.

Я утолил своё желанье.

Да утолил.

Сомнений нет, они далёки,

Пропал их след

Забудь забудь мои упрёки,

Их больше нет

Теперь опять я полон силы

Опять с тобой

Везде везде твой образ милый

Передо мной

Теперь опять я полон страсти

К тебе лететь

Я не имею больше власти

Собой владеть

Останови Владыко ветры

И прекрати!

Сложи Владыко километры

И сократи!

Молчаньем злостью иль обманом

Любовный кубок пролился

И молчаливым талисманом

Его наполнить вновь нельзя.

Произнеси хотя бы слово

Хотя бы самый краткий звук

И в миг любовь зажжется снова

Ещё сильней к тебе мой друг.

За то что ты молчишь, не буду

Тебя любить мой милый друг.

И, разлюбив тебя, забуду

И никогда не вспомню вдруг.

19 августа 1935 года

169

Я гений пламенных речей

Я господин свободных мыслей

Я царь бессмысленных красот

Я бог исчезнувших высот

Я господин свободных мыслей

Я светлой радости ручей.

Когда в толпу метну свой взор,

Толпа как птица замирает

И вкруг меня, как вкруг столба,

Стоит безмолвная толпа.

Толпа как птица замирает

И я толпу мету как сор.

〈1935〉

170

Песень

Мы закроем наши глаза

Люди! Люди!

Мы откроим наши глаза

Воины! Воины!

Поднемите нас над водой

Ангелы! Ангелы!

Потопите врага под водой

Демоны! Демоны!

Мы закрыли наши глаза

Люди! Люди!

Мы открыли наши глаза

Воины! Воины!

Дайте силу нам полететь над водой

Птицы! Птицы!

Дайте мужество нам умереть под водой

Рыбы! Рыбы!

1935

171

Мне стариков медлительный рассказ противен

Пока тягучее скрипит повествованье

Начало фразы в памяти бледнеет

И всё что будет наперёд уму понятно

Д. Хармс. Буддийское колесо жизни. 1930-е

Старик всегда, особенно разинув рот,

Пытается ненужную фамилию припомнить

То спотыкается на букву ы,

То выпучив глаза – молчит

И кажется, что он способен задохнуться.

То вдруг подхваченный потоком старческого вдохновенья

Летит вперёд местоименьями пересыпая речь

Уже давно «они» кого то презирают,

Кому то шлют письмо, флакон духов и деньги

Старик торопится и гневно морщит брови

А слушатель не знает кто «они».

〈Сер. 1930-х〉

172

Дни летят как ласточки

А мы летим как палочки

Часы стучат на полочке

А я сижу в ермолочке

А дни летят как рюмочки

А мы летим как ласточки

Сверкают в небе лампочки,

А мы летим как звездочки.

〈Сер. 1930-х〉

173

В этом ящике железном

есть и булка есть и хлеб

было б делом неполезным

их оставить на столеб.

ибо крысы ибо мыши

ибо разные скоты

по законам данным свыше

съели б всё без красоты

и в укусах кумачёвых

все изъедены в клопах

всё семейство Ювачёвых-бы

осталось на бобах

Но не это важно. Мне ведь

надо рифмой заманя

так устроить что бы в девять

разбуди – ли вы меня.

〈Сер. 1930-х〉

174

Вариации

Среди гостей, в одной рубашке

Стоял задумчиво Петров

Молчали гости. Над камином

Железный градусник висел

Молчали гости. Над камином

Висел охотничий рожок.

Петров стоял. Часы стучали

Трещал в камине огонёк.

И гости мрачные молчали.

Петров стоял. Трещал камин.

Часы показывали восемь.

Железный градусник сверкал

Среди гостей, в одной рубашке

Петров задумчиво стоял

Молчали гости. Над камином

Рожок охотничий висел.

Часы таинственно молчали.

Плясал в камине огонёк

Петров садумчиво садился

На табуретку. Вдруг звонок

В прихожей бешенно залился,

И щёлкнул англицкий замок.

Петров вскочил, и гости тоже

Рожок охотничий трубит

Петров кричит: «О Боже, Боже!»

И на пол падает убит.

И гости мечутся и плачат

Железный градусник трясут

Через Петрова с криком скачат

И в двери страшный гроб несут.

И в гроб закупорив Петрова

Уходят с криками: «готово».

15 августа 1936 года

175

СОН двух черномазых ДАМ

Две дамы спят, а впрочем нет,

Не спят они, а впрочем нет,

Конечно спят и видят сон,

Как будто в дверь вошёл Иван

А за Иваном управдом

Держа в руках Толстого том

«Война и Мир» вторая часть…

А впрочем нет, совсем не то

Вошёл Толстой и снял пальто

Калоши снял и сапоги

И крикнул: Ванька помоги!

Тогда Иван схватил топор

И трах Толстого по башке.

Толстой упал. Какой позор!

И вся литература русская в ночном горшке.

19 авг〈уста〉 1936 г.

176

Я долго смотрел на зелёные деревья

Покой наполнял мою душу.

Ещё по-прежнему нет больших и единых мыслей

Такие же клочья обрывки и хвостики.

То вспыхнет земное желание,

То протянется рука к занимательной книге

То вдруг хватаю листок бумаги,

То тут же в голову сладкий сон стучится.

Сажусь к окну в глубокое кресло,

Смотрю на часы, закуриваю трубку,

Но тут же вскакиваю и перехожу к столу,

Сажусь на твердый стул и скручиваю себе папиросу.

Я вижу бежит по стене паучок

Я слежу за ним, не могу оторваться.

Он мне мешает взять в руки перо.

Убить паука!

Лень подняться.

Теперь я гляжу внутрь себя.

Но пусто во мне, однообразно и скучно,

Нигде не бъётся интенсивная жизнь,

Всё вяло и сонно как сырая солома.

Вот я побывал сам в себе

И теперь стою перед вами.

Вы ждёте, что я расскажу о своём путешествии,

Но я молчу, потому что я ничего не видел.

Оставьте меня и дайте спокойно смотреть на зелёные деревья.

Тогда может быть покой наполнит мою душу.

Тогда быть может проснётся моя душа,

И я проснусь, и во мне забьётся интенсивная жизнь.

Даниил Хармс

2 августа 1937 года

177

Я плавно думать не могу

Мешает страх

Он прорезает мысль мою

Как лучь

В минуту по́ два, по́ три раза

Он сводит судоргой моё сознание

Я ничего теперь не делаю

И только мучаюсь душой.

Вот грянул дождь,

Остановилось время,

Часы беспомощно стучат

Расти трава, тебе не надо время.

Дух Божий говори, Тебе не надо слов.

Цветок папируса, твоё спокойствие прекрасно

И я хочу спокойным быть, но всё напрасно.

12 августа 1937 года

Детское Село

178

Желанье сладостных забав

Меня преследует

Я прочь бегу, но бег мой тих

Мне сапоги не в пору

Бегу по гладкой мостовой,

Но тяжело, как буд то лезу в гору.

Желанье сладостных забав

Меня преследует

Я прочь бегу, но бег мой тих

Я часто часто отдыхаю,

Потом ложусь на мостовой

И быстр〈о〉 быстр〈о〉 засыпаю.

Д. Хармс. Шаржированные рисунки женских фигур. 1933

Желанье сладостных забав

Меня во сне преследует.

Я прочь бегу, но бег мой тих

О да! Быстрей бежать мне следует

Но лень как ласковая тень

Мне все движенья сковывает.

И я ложусь. И меркнет день

И ночь мне мысли стягивает

И снова сладостных забав

Желанье жгучее несётся

Я прочь бегу, бегу всю ночь,

Пока над миром первый солнца луч взовьётся.

И сон во мне кнутом свистит,

И мыслей вихри ветром воют…

А я с открытыми глазами

Встречаю утро.

13 августа 〈1937〉Ленинград

179

Вечер тихий наступает

Лампа круглая горит

За стеной никто не лает

И никто не говорит.

Звонкий маятник качаясь

Делит время на куски,

И жена, во мне отчаясь

Дремля штопает носки.

Я лежу задравши ноги

ощущая в мыслях кол.

Помогите мне, о Боги!

Быстро встать и сесть за стол.

〈1935–1937〉

180

Да, я поэт забытый небом

〈Забытый небом〉 с давних пор.

А были дни, когда мы с Фебом

Гремели вместе сладкий хор.

А были дни, когда мы с Фебом

Гремели вместе сладкий хор.

А были дни когда мы с Гебой

Носились в тучах над водой.

И свет небес летал за Гебой

И гром смеялся молодой

И гром гремел летя за Гебой

И свет струился золотой.

〈1936–1937〉

181

Шёл Петров однажды в лес.

Шёл и шёл и вдруг исчез.

Ну и ну сказал Бергсон

Сон ли это? Нет, не сон.

Посмотрел и видит ров

А во рву сидит Петров.

И Бергсон туда полез

Лез и лез и вдруг исчез

Д. Хармс. Автопортрет. 1933

Удивляется Петров:

Я должно быть не здоров.

Видел я исчез Бергсон.

Сон ли это? Нет, не сон.

〈1936–1937〉

182

Гнев Бога поразил наш мир.

Гром с неба свет потряс. И трус

Не смеет пить вина. Смолкает брачный пир,

Чертог трещит, и потолочный брус

Ломает пол. Хор плачет лир.

Трус в трещину земли ползёт как червь.

Дрожит земля. Бег волн срывает вервь.

По водам прыгают разбитые суда.

Мир празднует порока дань. Сюда

Ждёт жалкий трус, укрыв свой взор

От Божьих кар под корень гор, и стон,

Вой псов из душь людей, как сор

Несёт к нему со всех сторон —

Сюда ждёт жалкий трус удар,

Судьбы злой рок, ход времени и пар,

Томящий в жаркий день глаз, вид зовущий вновь

Зимы хлад, стужами входящий в нашу кровь.

Терпеть никто не мог такой раскол небес

Планет свирепый блеск, и звёздный вихрь чудес

〈Кон. 1937 – нач. 1938〉

183

Я долго думал об орлах

И понял многое:

Орлы летают в облаках,

Летают, никого не трогая.

Я понял, что живут орлы на скалах и в горах,

И дружат с водяными духами.

Я долго думал об орлах,

Но спутал, кажется, их с мухами.

15 марта 1939 года

VI

Как страшно тают наши силы

184

М. Д. Омайс

Пришёл конец. Угасла сила

Меня зовёт к себе могила.

И жизни вдруг потерян след.

Всё тише тише сердце бьётся,

Как туча смерть ко мне несётся

И гаснет в небе солнца свет.

Я вижу смерть. Мне жить нельзя.

Земля прощай! Прощай земля!

〈1937〉

185

Неизвестный автор

Как страшно тают наши силы

Как страшно тают наши силы

Но Боже слышет наши просьбы

Но Боже слышет наши просьбы

И вдруг нисходит Боже

И вдруг нисходит Боже к нам.

Как страшно тают наши силы

Как страшно!

Как страшно!

Как страшно тают наши силы.

Но Боже слышет наши просьбы

Но Боже слышет наши просьбы,

И вдруг нисходит Боже

И вдруг нисходит Боже к нам.

〈1937〉

VII

Гвидон

186

Комедия города Петербурга

(часть II)

Петр

Я помню день. Нева шумела в море

пустая лехкая, небрежная Нева

Когда пришёл и взглядом опрокинув тучу

великий царь, подумал в полдень тусклый

и мысль нежная стянув на лбу морщину

порхая над Невой над берегом порхая

летела в небо, реяла над скучными лесами

тревожила далёкий парус в чудном море.

Тогда я город выстроил на Финском побережьи

сказал столица будет тут, и вмиг

дремучий лес до корня острижен

и шумные кареты часто били в окна хижин.

Николай II

ты Пётр был царём.

О слава дней минувших!

взгляни как пламя трёпанное в высь. а я

уйду. Уйду с болот жестоких

прощай Россия! Навсегда прощай!

но нет я тут я тут как чорт иль печка

Руби! стреляй и тысча пик коли!

очисти путь. и я наследник Божий

взойду держась за сердце на престол

и годы длинные железного монарха

пройдут над жизнями кочующих племён

благословенна ты Российская держава

а я твой царь и Бог и властелин

да Пётр. Я живу. Ты мне смешон и жалок

ты памятник бездушный и скакун

Гляди мне покорятся все народы. и царица

родит мне сына крепкого как бук.

Но только силы у меня нет Пётр силы

брожули я у храма(ль) у дворца-ль

Мне всё мерещится скакун на камне диком!

ты Пётр памятник бесчувственный ты царь!!!

Комсамолец Вертунов

(указывая на Николая II)

Связать его.

Щепкин

Закройте двери. Сквозняк невозможный. Царь простудится.

Свита

(смеётся)

Ха ха ха ха ха ха ха…

балалаечник

в лес-ли девка бегала

юбку ль девка дёргала

пила мёда катошку

за царицу матушку

Комсамолец Вертунов

Э-э мундирчик то бомазейный.

Царь тебе холодно?

Николай Второй

Отстаньте комсамолец Вертунов

отстанте!

Комсамолец Вертунов

что? разговаривать? тебе же дурак

добра желают. пожалели тебя. Видно человек

избалованный. Ты мне скажи, чай и плевал

не иначе как в подушки бархатные? а?

Д. Хармс. Варианты рисованного заглавия «Комедии города Петербурга». 1927

Щепкин

Да закройте же вы двери. Простудится же.

Комсамолец Вертунов

нет ты мне скажи в подушки

плевал в бархотные? а?

Николай II

(безразлично)

плевал

Комсамолец Вертунов

Вишь ты! Ну а ещё чего делал?

Ты парень не пужайся прямо говори

делал чего ещё?

Николай II

(безразлично)

делал.

(повысив голос)

Не хочу я говорить с вами, я плясать хочу. Ей музыка!

балалаечник

царь танцует

ветер дует

люди плачут

слезы льют

всё танцую

ветер дует

царь не скачет

ходад лют

Николай II

О Пётр где твоя Россия?

где город твой, где бледный Петербург?

куда попал я в Кострому на Небо, иль в Парламент?

Скажи мне Пётр внуку своему.

Меня спросили: не плевал ли я в подушку

но я не знаю, я не помню, я забыл

Забыл, мне память изменила Пётр Пётр

скажи куда плюются все цари?

Пётр

В плевательницу или под стол.

Николай II

Позвать Комсамольца Вертунова.

Дворецкий

Слушаюсь ваше величество!

Комсамолец Вертунов

Что прикажите Ваше Величество?

Николай II

Здрасте. Как на улице тепло или холодно?

Ком. Верт

Тепло Ваше Величество.

Николай II

А я под стол плеваться умею!

Ком. Верт

Очень интересно В. В.

Николай II

Хочешь покажу?

Ком. Верт

Ну покажи!

Ник. II

Тпфу!

Ком. Верт

вот это здорово!

Ник. II

Тпфу!

Ком. Верт

Замечательно!

Щепкин

(вбегая)

Господа закройте дверь. Оттепель это самое

опасное время! Моя тётя подарила мне перчатки,

а папа сказал, что у меня и усы и борода и брови

и всё-всё рыжее как у учительницы.

Комсамолец Вертунов

беги в Москву. Окаянный

Щепкин

(поёт)

я бегу верчу ногой

в небо прыгаю как лев

мне кричали: не здавайся

не смотри по сторонам

ну ка саблю вынь из ножен

и взмахни над голым пнём

твой удар и тих и нежен

рубит немца под сосну.

Комсамолец Вертунов

беги беги скорей!

Щепкин

(поёт)

дремлет Сокол в небе белом

я как птица в ночь бегу

Звери под гору ложатся

рыбы спят на берегу

только ты моя царица

в поле круглое глядишь

только ты головку ниже

опускаешь и грустишь

Комсамолец Вертунов

Ваня Ваня торапись! Ещё немного. Перепрыгни канавку. Вот Москва блестит пуще озера, домики плывут. Церковки послушные виднеются. Торопись Ваня!

Ваня Щепкин

(поёт)

Я пришёл к заветной цели

вот и пышная Москва

надо мной хлопочут люди

а кругом тоска тоска

Николай II

Господи какая проклятая жизнь!

Комсамолец Вертунов

Царь опомнись!

Тебе ли падать духом!

Тебе ли выть! прислушайся гремучим ухом

и жизнь прошлую забудь на век.

Тебе не много жить осталось. А ты

Зачем Зачем тревожил Ваню Щепкина

Зачем позвал меня и с хохотом промчался

мимо стана в поле крысой

расплату Бог послал. Прими в гробу недавнем

Её. и щеки впадш〈и〉е как букли осуши

Николай II

Молчи. Не стоит говорить

Я знаю всё. повесился великий полководец

когда прекрасная Мария горевала

и клавиши лежали под рукою

тут вечный Бисмарк об землю томился

но дочь его казалась нам другой

Смотри как лань визжат телеги

бегут погонщики. Смотри

под звоны шустрые калеки

несутся пламянем с утра

и всюду меч летит крылатый.

под опракинутой палатой

гляди тоскующие латы

висят как медные ветра

я знаю всё…

Комсамолец Вертунов

а помнишь день?

погода зимняя была и вьюги

шатались около Москвы

трещала хижина и дым не шевелился

и птицы падали в безжалостный сугроб

и чьих то ног следы мелькали

французская шумела речь

Откудо вы? из далека ли?

страну идёте пересеч

Ты помнишь царь Наполеона?

тебе гранитный вызов был

Москва врагом была спалёна

ты помнишь это?

Николай II

Нет забыл.

Комсамолец Вертунов

Забыл? Еще бы?

Хотя постой. Ты помнишь Фамусова?

Николай II

помню

Ком. Верт

А Катеньку?

Она тебя встречала поцелуем на Морской

и зонтиком помахивая шла под ручку.

Вы заходили в ювелирный магазин

ты шёл как подобает Императору

а Катенька как висилица шла

Николай II

Да да

Ком. Верт

Тише к нам идут

вон Фамусов а с ним Кирилл Давыдыч

и даже… даже Катенька. Пойдемте царь

Фамусов

Друзья! мы снова в этом доме!

Я вам сейчас представлю Комсамольца Вертунова

такой почтенный… Катенька вы покраснели?

и ты Кирилл Давыдыч? Вот не кстати!!

чего ты загрустил смутившись как дитя?

Катенька

Нет Павел Афанасьевич я рада

а покраснела просто так

Комсам. Вертунов

Скажите Фамусов как поживает князь Мещерский?

Фамусов

Спасибо. В здравствии.

разводит канареек.

Ком. Верт

А дочь его прекрасная Мария?

Фамусов

Мария? Мария Богу душу отдала

Комс. Верт

Зачем же Богу? Вот чудак

не можите оставить предрассудки

Обернибесов

Бог – это я!

Моя Мария!

Четырнадцати лет мы познакомились.

она впорхнула в мой тихий домик.

Я лежал.

Смотрю как будто дверь пошевелилась

как будто дунул ветер в комнату

и вдруг вошла Мария.

На стене кинжал. Ты видишь это?

Мария видишь это? Она сказала:

«Нет мне это всё равно!

Люблю тебя Кирилл Давыдыч

Бежим мне здесь противно! Кира!

ты весь распух и злостью переполнен

бежим на лошади на шарике воздушном!

нырнём под океян и снова в даль промчимся

и лехкой амазонкой через горы

задребезжим в туманное окошко

мелькнёт отец мы крикнем: досвиданье!

!бежим! Кирилл Давыдыч – мы свободны!»

А я сказал: ты видишь Бога?

Бог – это я,

а ты Мария – не двинишся от бренного испуга.

Очей не вскинешь. и как птица

умрешь от ласковой руки!

Щепкин

(поёт)

Жил разбойник над горою

в тихом домике с окном

люди разные боялись

к той горе дитей водить

Но лишь только звёзды кинут

взоры нежные к ручью

над горой печальный житель

теплет белую свечу

Николай II

Свяжите его! Это не человек а берёза какая то!

Фамусов

Успокойтесь Ваше Величество. Ну мы свяжем его,

убьем.

Какая польза?

Он после завтра оживёт и снова

будит петь как нищий у перил

не в жизни цель, а в песне

как говорил мой друг Мищерский, князь

пройди всю землю, но хоть тресни

ты не найдешь такую грязь

Николай II

а как по вашему,

Кирилл Давыдыч злой Обернибесов

он лучше что ли или как?

Фамусов

Свежей. Спросите князя.

Он знаток души и тела

Николай II

Но где достать такого мудреца?

Фамусов

Мой князь живёт в Швецарии прилежной

Пускай Кирилл Давыдыч нам гонцом послужит

Ему в дорогу дайте спирт и порученье.

Николай II

Садись голубчик в аэроплан

лети голубчик через Мон Блан

на поворотах стягивай живот

ты прилетишь где князь живёт

Скажи ему чтоб он был здесь

Скажи ему что я его тесть

и как то будучи повешен

за мой язык среди орешен

я в руки брал перо стальное

мокал, но мимо пузырька

писал приветствие шальное

в кусты чихая изредка.

Лети к нему Обернибесов

аэроплан я тебе подарю

бутылку на там спирт древесный

его полож в летучий трюм.

Ты им в пути себя согреешь

Мон Блан увидишь на заре лишь

тогда нажми вот эту кнопку

и выбрось прочь бутылку с пробкой.

Катенька

Прощай Кирилл Давыдыч!

Фамусов

Смотри как следует за леронами!

Ниже трёх сот метров не опускайся.

Когда прилетишь спроси куда попал

(убегает со сцены за аэропланом).

Комсамолец Вертунов

Чудак

Вообразил себя чорт знает кем!

Зритель кокого мнения ты об этом человеке?

Зритель

А уж будте покойны, вильнёт хвостом и

ищите где хотите.

Комсамолец Вертунов

Ну да! Не хватит решимости.

Ваня что скажешь?

Щепкин

Николай II кровью харкает. Доктора бы позвать.

кстати было бы.

Комсамолец Вертунов

Постой не до этого

Зритель

То то и оно то! Как не все дома

ничего и не попишешь

Комс. Вертунов

Ну ты там, тебе волю дали так ты

и нахальничать. Мне лучше знать что я делаю.

Зритель

А я маме пожалуюсь.

Комс. Верт

Иди и жалуйся. Жалко что ли

Зритель

Вот и пойду!

Комс. Верт

Вот и иди!

Зритель

(уходит)

Комс. Верт

Фу! будто камень с плечь сняли.

Фамусов

(входя)

А где же царь?

Комс. Верт

Чорт их знает. Когда нужно ни одного чорта

под рукой не найдешь. Что улетел.

Фамусов

Да уж скоро и назад будет. Катюша тоже ушла?

Комс. Вертунов

А ну их всех. (уходит)

Фамусов

(один. Задумчиво)

раз два

раз два

раз два три

раз два три

раз два

Порр – тугалец.

(по сцене пробегает человек)

Эй куда бежишь?

раз два

раз два

Занавесь.

ДЕЙСТВИЕ II

Княз〈ь〉 Мещерский

Эй отварите!

Я князь Мещерский

приехал в Питер

хочу проведать кто тут мерзавцем

меня Светлейшего назвал

Всех разобью одной рукою

И к чёртовой матери пошлю

Попробуй только выйди! Дважды

убью такого смельчака

сожгу и пеплом разбросаю

по всей земле!

ты кто такой?

Сторож

Вы здесь потише! Не скандальте!

Князь Мещерский

Скажите? Он меня…

Нет послушайте…

да ты-то знаешь

Вот эти руки гнут пятак!

Сторож

А если вы сейчас не замолчите

я вас могу арестовать

Князь Мещер

Арестовать? валяй попробуй!

Я это так и ожидал!

Сторож

Вы арестованы! Пойдемте.

Кн. Мещ

Не толкайся!

Веди хоть к чорту на рога.

Ком. Вертунов

(входя)

Ах это вы!

Кн. Мещ

Да. Приехал. Тут проживает Николай II?

Ком. Верт

Тут, но сейчас он болен

лежит в кровати как бревно.

Князь Мещерский

Эй служивый! Чего глядишь?

Веди к нему!

Сторож

К кому то ись

Князь Мещерский

К царю что как бревно лежит.

Четыре шага до ворот осталось

а лужа тут валяется как чорт!

Сторож

а вы её с размаху перепрынте!

Княз〈ь〉 Мещерский

(прыгнув)

Куда итти

на право или в бок?

Сторож

Сюда пожалуйте.

(открываются ворота).

Николай II

(в кровати)

Куда смотреть?

Везде злодеи. Вон один

Открыл безумную рубашку

и слушает зажмурясь грамофон.

Вон рыцарь ходит с алебардой

хранит покой чиновника.

Вон сторож, комсамолец Вертунов,

а с ними кто-то мне до селе не известный

должно какой нибудь проситель.

Князь Мещерский

Здравствуй царь!

я прилетел на крыльях быстрых

Кирилл Давыдыч мчался тут же.

Казань мелькнула, вышел Питер

раздулся в голову и треснул

Фонтанкой бился, клокотал

и шлёпнулся к Неве у самого болота.

Мы вылезли и прочитали:

«город Ленинград»

Николай II

Да это правда

Боже Боже!

Еще совсем недавно

Я бегал мальчиком

и кушал апельсин

тоскал невинные конфетки из кормашка

и падал в ужасе при виде мужика

Комсамолец Вертунов

Но мало ли что было!

Я однажды купался в речке.

Вдруг смотрю плывёт как будто рыба.

но вглядевшись – я крикнул как сарыч

и выскочил на берег.

Князь Мещерский

Что же это было?

Николай II

Ну?

Ком. Верт

Это был простой комочек

нежных прутиков и мха

я кричал что было мочи

испугавшись как блоха.

А потом четыре ночи

Жизнь казалась мне плоха.

Николай II

Вот это здорово! Ты трус. И все вы такие.

Испугался прутика! А если бы увидал палку?

Ком. Верт

(в сторону)

Каждый день вижу дубину тупоголовую.

и ничего! Не страшно.

Князь Мещерский

Ну к делу Господа!

Зачем вы меня вызвали?

Николай II

Твой ум понадобился.

Ком. Верт

Решите нам. Кто лучше.

Ваня Щепкин Или этот

Кирилл Давыдович Обернибесов

один печальный и ненужный

другой с корзинкой на плече.

Князь Мещерский

По мойму лучше тот

который из пелёнок

уже кричал «брависсимо»

и дергал за усы

папашу или дядю

Когда они крестясь

и в сторону покашливая

медленно и с пафосом

пели ирмосы

Николай II

Восхитительно!

Какая мощь бесстрастного сужденья

Мы позовём Кирилл Давыдыча

и спросим

каков он был в младенчестве своём.

Щепкин

(вбегая)

Сейчас только что из Москвы. Прибежал

туда а там всё так же как и у нас. Такие же

дома и люди. Говорят только наоборот.

«Здравствуйте» – это значит у них «прощайте».

Я и побежал обратно. Только где-то по мойму

окно открыто – дует. Я бежал – так вспотел.

Николай II

А! нам то тебя и нужно. Скажи пожалуйста,

когда ты был еще в пелёнках, дёргал ты папашу

или, ну скажем, дядюшку своего за усы?

Щепкин

Что?

Николай II

Ты дёргал за усы папу или маму?

Щепкин

Зачем?

Николай II

Значит не дёргал?

Щепкин

Ваше величество не погубите.

Николай II

Ну ладно ступай себе.

А что Кирилл Давыдыч пришёл?

Комсамолец Вертунов

Нет его всё ещё нету. Вон идет Фамусов, но

кажется один. Павел Афанасьевич где же ваш

друг?

Фамусов

(входя)

Он отказался итти сюда!

я говорил ему: послушай! Пойдём!

а он в накидку завернувшись

стоял у входа

Я тотчас же всё понял.

Он тоскует.

В его руках виднелась книга

Он пальцем заложил страницу

Молчал. и только грудь казалась

да плащ казался мне крылом

Щепкин

Смотрите он идёт сюда

Комс. Верт

Что Фамусов?

Не вышло дело?

Хотел прикинуться ягнёнком?

Вон щёки выкрасил шафраном

но выстреч когти позабыл.

Николай II

Ну, где же он?

Щепкин

Вон там шагает по мосту…

Князь Мещерский

Помойму это лошадь

Щепкин

Нет вон там.

Николай II

Ах да теперь я вижу

в руках он держит колокол

Князь Мещерский

не колокол, а выстрелы!

Щепкин

Бежимте господа!

Комсамолец Вертунов

Постой, куда бежать?

Царь не волнуйся.

Я приказал стоять у входа Крюгеру

он смел и безобразен

Мальчишка не пройдет

и ветер не промчится

Он всякого поймает за рукав

толкнёт в кибитку

свистнет пальцем,

Не бойтесь!

Крюгер – это воин.

Он хранит.

Щепкин

(поёт)

У дверей железный Крюгер

саблей немцу погрозил

но всплеснув руками падал

выстрел Крюгера сразил.

Комсамолец Вертунов

Как его убили?!

Сторож

(вбегая)

Ваше Величество! Стоящий на посту

Эмануил Крюгер, только что убит

неизвестной женщиной.

Николай II

Что же это такое?

Сторож

Не смею знать Ваше Величество!

Николай II

Измена! Или ты мерзавец лжёшь!

подать мне Крюгера!

Хочу чтоб все ушли!

Я с ним на едине желаю разговаривать.

Поставте Самовар

и заварите чай.

Княз〈ь〉 Мещерский

Но ведь его кажись прихлопнули?

Николай II

Молчи и не пытайся…

Я буду ждать пока он не придёт.

Пускай шагает по мосту Обернибесов

Не в этом дело. Он злодей.

А ты лети к себе в Швейцарию

там лучше

Уйди от солнца, скройся от людей.

Мне нужен Крюгер.

кто сказал: «он умер?»

Где Крюгер? Пётр! Крюгер где?

Вон Щепкин говорит его убили!

Где Крюгер? Пётр, где?!

Я жду.

Комсамолец Вертунов

Напрасно ждёшь.

Не слышет Пётр

и Крюгер в комнате лежит

его рука бездумно машет

свисая тучей со стола

не подходи к нему он тих

он сочинил последний стих.

Фамусов

Что же мы будем ждать Обернибесова

или пойдем?

Князь Мещерский

Вот город!

Вот страна!

Я прилетел на родину

и что же

не родина а булка!

не родина а Гроб!

на улице танцуют мандарины

в окошко залетает борода

я вижу лес, квадратные долины

а сбоку приютились города,

и там сидят ещё цари

играют в карты до зори

потом ложатся. Боже мой!

Улечука я домой.

Факельщики

(вносят Крюгера)…

Умер Крюгер как полено

ты не плач и не стони

вон торчит его колено

между дырок простыни

Он лежит и не вздыхает

он и фыркает и рад.

В небе лампа потухает

освещая Ленинград

Обернибесов и сторож на мосту.

Сторож

Кто идёт!

Откликнись кто идёт!

Эй слушай кто ты такой!

Стой, не пущу!

Ответь куда идешь и как зовут.

Обернибесов

меня зовут Обернибесов

иду в пространство. Я один.

На пароходе плыл сегодня в пустую гавань.

был обед.

я сел на палубе за столик одинокий.

Смотрю идёт Мария.

Я кадет.

Но я сказал: «Мария ты прекрасна

Иди ко мне за мой печальный стол.

Иди сюда». Но было всё напрасно.

Она прошла и суп остыл.

Сторож

Ай Ай караул!

Обернибесов

Молчи.

Я создал мир.

Меня боятся.

Но ты мой друг не бойся. Я поэт

Схвачу тебя за ножки

и как птицу

ударю с возгласом о тумбу головой.

Сторож

(вырывается и бежит)

Караул! Грабитель!

Обернибесов

(бежит за ним)

Ах – ыр рар, рар – ррр —

Второй план

Пётр

С тех пор как умер Крюгер

Я опечален. хожу по городу

в рубахе. Всё коряво!

и ты двубортный замок тем не блещешь

Что пыль хранишь и чествуешь царя

и ты на мостике голодная избушка

не чудо кутаешь в солому средь коней

пройдет ли мимо князь

ну ладно! ты хромаешь

взлетит ли туча быстроя к немому потолку

Опять зима! на улице смеженье

Вон баба щёлкает орехи на суку.

Тогда у Зимнего дворца печален

Стоит как прежде Крюгер на часах…

глядит в безоблачное небо Крюгер…

тпфу – ты!

не Крюгер в небо посмотрел

а ты.

часовой

который час?

Пётр

четыре.

Да! нечего сказать, кругом

лохань бесбожная! Вон Катенька спешит

должно быть на свиданье с комсомольцем

Вертуновым.

Россия где же ты!

Обернибесов

тут. в кулаке.

красиво? Схватил и всё тут.

Я пришёл сюда на трубочках.

Я Бог.

Вон хочешь эта девка обернётся?

Я брошу камень в мыльницу и он

распухнет от тоски нечеловеческой. А девка

свернёт в кусты и ляжет на траву.

Мне это всё знакомо. Я копыто.

Не веришь? Посмотри сюда.

В моих глазах шумит водичка далеко.

Мария как то увидала птицу

и говорит: Кирилл Давыдович

убей напамять!

и тут же посмотрела мне в глаза.

С тех пор я всё тоскую. Мне не скучно

но некого ударить по зубам.

Пётр

Я то же всё искал

Кого бы изнеможить

Кому бы хрустнуться.

но то же без следа.

Обернибесов

А я нашёл

Смотри как пуделю обрежу подбородок

и вздохнув

средь бела дня тебя перекалечу.

Беги!

Пётр

(бежит)

Обернибесов

(бежит за Петром).

Ага! Я Бог но с топором!!

Первый план

Князь Мещерский

(садясь в аэроплан)

Ну ладно! Прочь из этих мест.

Какой позор!

Я больше тут не буду повторяться.

Мерзавцы! Вызвали меня!

Светлейшего и мудрого как чорт.

Судить какого то Обернибесова и Ваню Щепкина.

Эх тёти! Куда уж вам!

(входит Катенька)

bon jour!

Катенька

Я так ужасно торопилась

Что даже юбку порвала.

Князь Мещерский

Катенька! скажите мне на милость

откуда здесь у вас на кофточке трава.

Катенька

Соринка выпала из глазу.

Князь Мещерский

Я не видал ещё ни разу

таких зелёных попереч.

Катенька

Вон петушок идет по реч.

Князь Мещерский

Но вы прелестная какотка

передо мной чуть чуть коротка.

Катенька

Не говорите глупости. Я млею

и целоваться не умею.

Князь Мещерский

Ого стоп стоп, не уходите

(входит комсамолец Вертунов)

и не жардар пр пр.

Комс. Вертунов

Чего это вы тут друг друга обнимаете?

Катенька

Я вся в слезах.

Он так нахален

и так безумен как свинья.

Князь Мещерский

Позвольте я пробывал на искренних

струнах…

Комс. Вертунов

Довольно!

мне лож противна!

Лети откуда прилетел!

Мы с Катей по другому обойдемся

Обернибесов

(входя)

На крыше ходит кот.

Он мясо нюхает в амбаре

идёт в катушку. Я смотрю

кипят жерла. Дороден мир!

Ликуй черкешенька! Сверкает.

Базиль павойники несёт

то кучер сани запрегая

скулит в убогие уста.

А я владыка над Москвою

Марию в кухне целовал

ложился в ямочки с тоскою

и руки в мыльницу совал.

Она умрёт. Я сверху вижу

вонзаю ножик под бока.

Я в колыбел бросаю лыжу

еще холодную пока.

Она поёт: Кирилл Давыдыч

ну обернись еще разок

а я подумал: это чудо.

и повернулся как зрачок

Князь Мещерский

Улетаю под небесья

Катя сумочкой маши

и поклон ему отвеся

мне любовную пиши.

Катя

Мой жених меня бросает

он другую полюбил

я приду к тебе босая

только б ты его убил.

Князь Мещерский

Я как птица над горою

Говорю тебе: блесни

видишь холодно, закрой

двери настеж и усни

(улетает)

Комс. Вертунов

Закотилося гора.

Катя поздно. Спать пора.

(комс. Вертунов и Катя уходят)

Обернибесов

(один)

Да. Лучше не смотреть.

Ну что это за люди?

Я создал их в поспешности.

тепер я понял.

Когда я проходил с улыбкой по Пассажу

мне вдруг мелькнула мысль:

«верно ты меня Мария позабыла».

но тут же спохватился

и вынув папиросу закурил.

«Не может быть – сказала казначейша, —

не в наше время забывать его».

Тогда пробило десять вечера.

Я посмотрел в чуланчик.

А там Мария волосы плетёт

и называет Бога: «мой хороший»

а на меня глядит как зверь.

Я понял – это хитрость небольшая

потом сказал: «Бог это я.

А ты Мария дитя бесславное». Казалось

она молчит. Но это ложь.

Она тихонько попадала

в бездонный город Петербург.

и взоры нежные кидала

и улыбалась наверху

а я стоял как на помостах

трубил в подкову горячо

потом совсем по детски просто

я целовал её в плечо:

Она визжала и носилась

мне ночью кораблем приснилась

и я схватив железный меч

рубил сырую мачту с плечь

Зановесь

ТРЕТИЙ АКТ «КОМЕДИИ ГОРОДА ПЕТЕРБУРГА»

I – Офицер

Ох и время. Всё клопы

баня грязна. Я брезглив

лучше в море окунусь

ноги потные заголив.

Не спасет меня мундир

буйной молодости сувенир

женских ласок покоритель

царской милости сведетель.

II Офицер

Ты смешон и старомоден

рассуждаешь не в попад

ручеёк из самовара

принимаешь за водопад.

Ты возьми с меня пример

я среди житейских волн

стал хороший землемер

и работаю как вол.

Жизнь полная труда

мне приятна и мила

так и ты иди туда

куда всех революция привела.

I Офицер

Оставь я создан для другого

Я таю свечкой на дожде

ты помнишь Петю Пирогова?

он мой товарищ по нужде.

II Офицер

Как хочешь, поступай как знаешь.

Хотя, по правде говоря

Всё это ложь. а жизнь иная-ж

придёт в начале января.

I Офицер

О если бы! О невский! О кареты!

О княжеский покой, народа тихий ропот.

Россия! ты владычеством согрета

орлом двухглавым вознесёшся над Европой

твои сыны запрыгают как дети

как юноши в подтяшках на снегу

и буду я вдыхать минуты эти

с блаженством божеским на невском берегу.

Оба

(поют)

Комунистам и татарам

скоро крах скоро крах

Англечане ведь не даром

на парах на парах

(пляшут раскидывая ноги)

I Офицер

Что это?

II Офицер

Помойму это стол.

I Офицер

Но он несется как покойник!

II Офицер

Да это призрак современный

летит в пивную. Вон и стул.

А вот и Пьяница и дама

и мы с тобой и вся земля!

Бежим на улицу, посмотрим

бутылку выпьем и назад.

Стол

Мне хлаблости недостатоцно. Одной.

Пьяница

Врёёшь врёшь врешь.

Это ты врёшь.

Стол

Потому цто ни для циво не употлеблён.

Дама

Фу какие глупости говорите.

Пьяница

Это ему наше поведение не ндравится.

Дама

Сашка, мерзавец! не хватай меня…!

Пьяница

Подождиж подождиж…

Дама

Нельзя, нехочу.

(Отбивается. Пьяница целует ее).

II Офицер

Поцелуемся и мы!

I Офицер

А! валяй!

(целуются)

II Офицер

Какая чудная погода!

I Офицер

Немножечко пресна.

II Офицер

Но это лучшее время года:

петербуржская весна

I Офицер

Давай поцелуемся.

II Офицер

Давай поцелуемся.

(целуются)

(Комсамолец Вертунов едет на велосипеде)

II Офицер

Гражданин!

Вы что-то уронили.

(Комс. Вертунов останавливается и слезает)

II Офицер

С первым апрелем!

Комсамолец Вертунов

Как?

I Офицер

Ну мы просто пошутили!

II Офицер

Первого апреля это так и полагается.

(молчание)

Мы с вами пошутили.

(Молчание)

I Офицер

Потому что когда хорошая погода… Первое

Апреля…

Он вам крикнул…

(Комсамолец Вертунов молча уходит с велосипедом)

видел?

II Офицер

видел. дело дрянь. Он понял кто мы такие.

I Офицер

Да, мы опасные люди

(шёпотом) мы опасные люди

(с возвышения) мы опасные люди!

II Офицер

Я уверен что мы опасны〈е〉 люди

(Идёт Николай II с портфелем)

II Офицер

Здравствуйте Николай Александрович.

Николай II

Добрый день. Что нового?

I Офицер

Плохи дела! Здравствуйте

Николай II

Добрый день. Что же случилось?

II Офицер

Вы знаете какие мы с вами опасные люди.

Большевики это прекрасно знают. Сейчас мы

видели комсамольца Вертунова, он явно следит

за нами.

I Офицер

Ещё бы народ на нашей стороне.

Николай II

Армия тоже. Я видел на днях как солдаты заметив меня шли опустив голову и кидая из-под лобья такие взгляды на своих командиров, что я всё понял. Скажи я слово и они как один умрут за освобождение отечества.

II Офицер

Но нас могут выследит〈ь〉 и самым спокойным образом убить.

Николай II

Ничего. В больнице вместе со мной служит некий бывший человек Иван Аполонович Щепкин. Он всюду имеет доступ. И уж в случае чего сказал-бы мне что у них там неладное.

I Офицер

Дай-то Бог. Не долго и осталось. Я слышал Николай Николаевич готовит 100 тысячное войско, вооруженное такими газами от которых помрут только коммунисты.

Николай II

Да это правдо. Мне Щепкин рассказывал уже.

(Закуривают и уходят).

Голос за сценой. I Офицер

Николай Александрович, – а скоро

это всё-таки случится?……..

(Входят: Комсамолец Вертунов и Катя)

Катя

Что же это ты так долго?

Комсамолец Вертунов

Да вот по дороге задержали меня два дурака.

Ещё издали еду смотрю пляшут двое ногами —

дрыгают. Когда я подъехал один кричит:

«Гражданин потеряли что-то». Я слез,

а они в восторге что надули с 1 апрелем.

К III-ЕЙ ЧАСТИ «КОМЕДИИ ГОРОДА ПЕТЕРБУРГА»

Интермедия

взмахнули плечи круглые

девица ты недобрая

уйди Мария в просеку

кричи от туда тетерем

маши от тудо зонтиком

скачи от тудо кренделем

танцуй от туда в комнату

в чуланчик или комнату

малый Хор

в том чулане

в том чулане

залитала

птица рыжая

на скамейке

дева желтая

расплетала

косу чёрную

большой Хор

проходили

звери дутые

закрывалися

окна с трепетом

малый Хор

проходили

звери дутые

разбивалася

птица рыжая

а по морю – ту по согнутому

плыли дружные разбойнички

подплывали ночью к домику то те

бессердечные разбойнички

всё то ручками они да пырещупывают

за волосья деву сонную захватывают

просыпалося голубка потревоженная

матка плакала и в горницу заглядовала

Разбойники хором

Нука девки пошивеливайся ты

Лёвка по́ полу притопнет каблуком

зашатается по городу кабак

опракинутся дороги в пустоту

Мария

Я… прошу… отпустить… меня…

Разбойники

Ты по воздуху от нас не убежишь

опракинулась дорога в пустоту.

Малый хор

Стены кубарем попадали в моря

и уплыли звери дутые домой

I-ый разбойник

Хочешь нам варить мясо?

Мария

Нет не хочу

II-ой разбойник

Хочешь нам завязывать галстуки?

Мария

Нет не хочу

III-ий разбойник

Хочешь нам рассказывать о тучах?

Мария

Нет. Я с воздухами не знакома

и в тучах птицей не была

я косы чёрные плела

меня искал Обернибесов

стучал в кривую дверь порой

и тихо плакал на колёсах

над горой

он точил о камни ножик

теплил белую свечу

человек летать не может

он же крикнул: полечу!

он умчался из окна

я осталася одна

не была я птицей в тучах

был мой друг

был мой друг

вейтесь бу́бы и лу́чи́!

он придёт и постучит

вдруг!..

(значит улетает)

Разбойники

Стой! Стой! Стой! Стой!

Возврати твою цидулину душа

Левка по́ полу притопнет каблуком

зашатается по городу кабак

опракинутся дороги в пустоту

Малый Хор

Улетала девка соколом от них

и разбойники танцуют без неё

Машка плачет и при〈п〉лясывает эх!

всё откидывает голову назад

проплывает мимо горницы тапор

а за ним Иван Иваныч Самовар

Лёвка падает в кривое решето

Тухнет солнышко как свечка на ветру —

(свет тухнет и музыка затихает)

III ЧАСТЬ

Щепкин

(вбегая)

Закройте двери! Зквозняки-то какие!

Вон и то окно надо закрыть. Тут и простудиться

не мудрено.

Фамусов

Бумажка по́ ветру летит

Колышутся портьеры, шторы

взовьется пыль из под ковра

госары шепчутся: пора

сейчас гофмейстер сняв покров

чуть слышно скажет: будь готов

и машет вдруг на колокольню

Уже в дверях собачий лай

скрипенье санок, звон, пальба —

отбросив двери Николай

ступает в комнату. Тогда

бегут в погоню канделябры

лучи согнутые трясутся

мелькнёт корета, обожжётся

глядишь! под голову ныряет

и криком воздух оглашая

ворвётся в дом струя большая

Дудит в придворные глаза

в портьеры, в шторы, в образа

колышет перья, фижмы, пудру

вертится, трогает струну

дворцы ломает в пух и к утру

потоком льётся на страну.

летит волна, за ней другая

царицу куклой кувыркая

козлиный комкая платок

царя бросая в потолок.

Щепкин

(поёт)

вьются шторы, вьются перья

дует ветер вдоль плетня

я пойду, закрою двери

только ты подожди меня

Фамусов

Да брось ты мы окна закроем

ты видишь я: иду иду

толкаю раму танцуют запоры

и винтики глянь заскользили по льду

Щепкин

(поёт)

Закройте раму, закройте двери

ветер не злися и к нам не лети

темною ночью выйдут звери

выйдут крылатые нас найти

Фамусов

не бойся Ваня

пройдёт ликованье

звериные тысячи

круглая барыня

чудо кошачие

горе лежачее

Щепкин

(кричит)

не боюсь я Павел

не страшусь я Афанасьевич

я ружьё направил

на врага летучего

на врага презренного

без копыт и паруса

Зверь

пропади мерзляк

я за мерелю каля

вылю плю на кулю коку

дулю в каку кику пулю

Щепкин

Да это что же такое?!

Человек похожий на колбасу

Он без зубов потому что

Щепкин

а ты то кто?

Караул! (роняет ружьё)

(Из ящика выскакивает пугалка с головой на длинной пружине)

Пугалка

молчать-чать-чать-чать-чать

Чудовища хором

мы любимцы сквозняка

сквозняка сквозняка

мы летим из далека́

далека́ ка́

Фамусов

Убирайтесь вон!

Здесь я хозяин.

а вы ничто, пустое, миф

вы плод фантазии досужной

живёте солнце осрамив

Чудовища хором

(с музыкой)

О любезный Фамусов

/-/ /-/

ты киргиз но без усов

/-/ /-/

(Влетает Мария)

Мария

Ах, куда я попала?

Щепкин

Батюшки

Фамусов

Гм

Мария

я тихо по морю каталась

но потеряла вдруг весло

тут паруса мои надулись

и лодку ветром понесло

ко мне пришла теперь идея

она проста: скажите где я?

Щепкин

Вы в городе Летербурге.

Мария

Где?

Фамусов

В Ленинграде

Мария

в столицу значит я попала

прекрасно! очень хорошо

здесь на Неве живёт хороший мой знакомый

Трёхэтажный. он служит в банке

старший счетовод.

Его зовут Кирилл Давыдыч Трёхэтажный

он ходит, милый мой, с корзинкой на плече.

Фамусов

скажите Трёхэтажный вам не дядя?

Мария

о нет. он мне жених и друг

Щепкин

странно он мне кого-то напоминает.

Вот так в глазах и вьётся

так и вьётся

Фамусов

он верно пуп земли?

Человек похожий на колбасу

растительность природы?

Зверь

кву́лячья кума́нда?

Мария

нет, просто человек

Щепкин

но всё же вьётся в ухо

в глаза проклятый вьётся

и память растревожив

не сходит с языка

какой-то Трёхэтажный

Кирилл Давыдыч как-то

он вьётся так и вьётся

на вью́гу на вьюгу́

Николай II

(входя)

Ба! вся ученая компания!

Щепкин

Здраво желаю Ваше Величество.

Николай II

поклон

А это кто?

Мария

меня зовут Мария

Я с бабушкой жила в чулане

гуляла в парке ездила в Казань

потом вскочила в лодку и веслом кружа

умчалась в поцелуй ножа

летела к вам на шарике воздушном

держа канат в простуженной руке

и вдруг увидя золотые башни

шипенье труб и щёлканье ракет

подумала: вот это город. уплывает море.

наступает утро. в небе синева.

а сквозь колышется Нева

Пётр

Да это я построил город здесь на Финском

побережьи

сказал столица будет тут. и вмиг

дремучий лес был до корня острижен

и шумные кареты часто били в окна хижин

Николай II

Ты Пётр был царём

а я брожу как дева

шатаюсь вдоль реки. О бражная Нева!

пройдут года, недели пронесутся

но ты красавица в моря не уплывёшь

Варяга ли набег иль немца крик досчатый

иль ярость ко́сая урал перелетит

тебя красавица

и гром не потревожит

и город на падёт на берегах Невы.

А я прощай,

прощай моя подруга

Уйду с болот в бесславии своём.

Прощай Россия.

Потухает жизнь… —

Ну что ж Мария, ты зачем пришла?

Мария

Здесь мой жених. Кирилл Давыдыч

он служит в банке. Я люблю.

Его фамилия как буд-то Трёхэтажный

а ходит он с корзиной на плече

Николай II

Ах как же знаю знаю

Вот так штука!

Кирилл Давыдыча не знать!

мы даже спорили и Щепкин в том свидетель…

…А, моё почтение!

Комсамолец Вертунов

Здравствуй царь.

моя жена – извольте вам представить

зовут её Катюша

Николай II

Очень рад

Ком. Верт

А это Павел Афанасьевич Фамусов

Катюша

Но мы уже знакомы!

Комс. Верт

А это Ваня Щепкин?

Щепкин

Вашь слуга

Комс. Верт

А это кто?

Ник. II

Мария Павловна

приехала в столицу к жениху

Комс. Верт

в какую столицу?

Ник. II

в Петербург

Щепкин

в Ленинград Ваше Величество

Комс. Верт

в какой такой Петербург?!

Ник. II

в город Пе – тер – бург.

〈Сентябрь 1927〉Петербург

187

Елизавета Бам

Елизавета Бам

Сейчас, того и гляди, откроется дверь и они войдут… Они обязательно войдут, чтобы поймать меня и стереть с лица земли. Что я наделала. Что я наделала. Если б я только знала… Бежать? Но куда бежать? Эта дверь ведет на лестницу, а на лестнице я встречу их. В окно! (Смотрит в окно). У! высоко! мне не прыгнуть! Ну что же мне делать?.. Э! чьи-то шаги! Это они. Запру дверь и не открою. Пусть стучат, сколько хотят.

Стук в дверь, потом голос

Елизавета Бам, откройте!

Елизавета Бам, откройте!

Голос издалека

Ну что она там, двери не открывает?

Голос за дверью

Откроет. Елизавета Бам, откройте!

Голоса за дверью

Первый

Елизавета Бам, я Вам приказываю немедленно же открыть!

Второй

Вы скажите ей, что иначе мы сломаем дверь. Дайте-ка я попробую.

Первый

Мы сами сломаем дверь, если Вы сейчас не откроете.

Второй

Может, её здесь нету?

Первый

(тихо)

Здесь. Где же ей быть? Она взбежала по лестнице наверх. Здесь только одна дверь. Куда же ей деться? (Громко). Елизавета Бам, говорю Вам в последний раз, откройте дверь. (Пауза). Ломай.

Второй

У Вас ножа нету?

Первый

Нет, Вы плечом.

Второй

Не поддается. Постойте-ка, я ещё так попробую.

Елизавета Бам

Я Вам дверь не открою, пока Вы не скажете, что Вы хотите со мной сделать.

Первый

Вы сами знаете, что Вам предстоит.

Елизавета Бам

Нет, не знаю. Вы меня хотите убить?

Первый

Вы подлежите крупному наказанию!

Второй

Вы всё равно от нас не уйдёте!

Елизавета Бам

Вы, может быть, скажете мне, в чём я провинилась?

Первый

Вы сами знаете.

Елизавета Бам

Нет, не знаю.

Первый

Разрешите Вам не поверить.

Второй

Вы преступница.

Елизавета Бам

Ха-ха-ха-ха! А если Вы убьёте меня, Вы думаете, Ваша совесть будет чиста?

Первый

Мы сделаем это, сообразуясь с нашей совестью.

Елизавета Бам

В таком случае, увы, но у Вас нет совести.

Второй

Как нет совести? Пётр Николаевич, она говорит, что у нас нет совести.

Елизавета Бам

У Вас-то, Иван Иванович, нет никакой совести. Вы просто мошенник.

Второй

Кто мошенник? Это я?! Это я?! Это я мошенник?!

Первый

Ну подождите, Иван Иванович!

Елизавета Бам, приказываю…

Второй

Нет, Пётр Николаевич, это я что ли мошенник?!

Объявление о мероприятиях в Доме печати и афиша вечера «Три левых часа» с редакционными комментариями. Журналист. 1928. № 2

Первый

Да подождите тут обижаться! Елизавета Бам, прика…

Второй

Нет, постойте, Пётр Николаевич, Вы мне скажите, это я мошенник?

Первый

Да отстаньте же Вы!

Второй

Это что же, я, по-Вашему, мошенник?

Первый

Да, мошенник!!!

Второй

Ах так, значит по-Вашему я мошенник! Так Вы сказали?

Первый

Убирайтесь вон! Балда какая! А ещё пошёл на ответственное дело. Вам слово сказали, а Вы уж и на стену лезете. Кто же Вы после этого? Просто идиот!

Второй

А Вы шарлатан!

Первый

Убирайтесь вон!

Елизавета Бам

Иван Иванович мошенник!

Второй

Я Вам этого не прощу!

Первый

Я Вас сейчас скину с лестницы!

Иван Иванович

Попробуйте скиньте!

Пётр Николаевич

Скину, скину, скину, скину!

Елизавета Бам

Руки коротки!

Пётр Николаевич

Это у меня-то руки коротки?

Елизавета Бам

Ну да!

Иван Иванович

У Вас! у Вас! Скажите, ведь у него?

Елизавета Бам

У него!

Пётр Николаевич

Елизавета Бам, Вы не смеете так говорить!

Елизавета Бам

Почему?

Пётр Николаевич

Потому, что Вы лишены всякого голоса. Вы совершили гнустное преступление. Не Вам говорить мне дерзости. Вы – преступница!

Елизавета Бам

Почему?

Пётр Николаевич

Что почему?

Елизавета Бам

Почему я преступница?

Пётр Николаевич

Потому, что Вы лишены всякого голоса.

Иван Иванович

Лишены всякого голоса.

Елизавета Бам

А я не лишена. Вы можете проверить по часам.

Пётр Николаевич

До этого дело не дойдёт. Я у дверей расставил стражу, и при малейшем толчке Иван Иванович икнёт в сторону.

Елизавета Бам

Покажите. Пожалуйста, покажите.

Пётр Николаевич

Ну, смотрите. Предлагаю отвернуться. Раз, два, три. (Толкает тумбу.)

Елизавета Бам

Ещё раз. Пожалуйста. Как это вы делаете?

Пётр Николаевич

Очень просто. Иван Иванович, покажите.

Иван Иванович

С удовольствием.

Елизавета Бам

Да ведь это же прелесть как хорошо. (Кричит.) Мама! Пойди сюда! Фокусники приехали! Сейчас придёт моя мама… Познакомьтесь, Пётр Николаевич, Иван Иванович. Вы что-нибудь нам покажете?

Иван Иванович

С удовольствием.

Пётр Николаевич

Халэ оп!

Сразу, сразу.

Иван Иванович

Тут негде упереться.

Елизавета Бам

Хотите, может быть, полотенце?

Иван Иванович

Зачем?

Елизавета Бам

Просто так. Хи-хи-хи-хи.

Иван Иванович

У Вас чрезвычайно приятная внешность.

Елизавета Бам

Ну да? Почему?

Иван Иванович

Ы-ы-ы-ы-ы потому что Вы незабудка.

(Громко икает.)

Елизавета Бам

Я незабудка? Правда? А Вы тюльпан.

Иван Иванович

Как?

Елизавета Бам

Тюльпан.

Иван Иванович

(в недоумении)

Очень приятно-с.

Елизавета Бам

(в нос)

Разрешите Вас сорвать.

Отец

(басом)

Елизавета, не дури.

Елизавета Бам

(отцу)

Я, папочка, сейчас перестану. (Иван Ивановичу, в нос.) Встаньте на четверинки.

Иван Иванович

Если позволите, Елизавета Таракановна, я пойду лучше домой. Меня ждёт жена дома. У ней много ребят, Елизавета Таракановна. Простите, что я так надоел Вам. Не забывайте меня. Такой уж я человек, что все меня гоняют. За что, спрашивается? Украл я, что ли? Ведь нет! Елизавета Эдуардовна, я честный человек. У меня дома жена. У жены ребят много. Ребята хорошие. Каждый в зубах по спичечной коробке держит. Вы уж простите меня. Я, Елизавета Михайловна, домой пойду.

Мамаша поёт под музыку

Вот вспыхнуло утро

Румянятся воды,

над озером быстрая чайка летит

и т. д.

Пётр Николаевич

Ну вот и приехали!

Папаша

Слава Тебе, Господи!

Уходят.

Елизавета Бам

А ты, мама, не пойдёшь разве гулять?

Мамаша

А тебе хочется?

Елизавета Бам

Страшно.

Мамаша

Нет, не пойду.

Елизавета Бам

Пойдём, ну-у-у-у.

Мамаша

Ну пойдём, пойдём. (Уходят.)

Сцена пуста.

Иван Иванович и Пётр Николаевич

(вбегая)

Где, где, где.

Елизавета Бам,

Елизавета Бам,

Елизавета Бам.

Пётр Николаевич

Тут, тут, тут.

Иван Иванович

Там, там, там.

Пётр Николаевич

Где мы оказалися, Иван Иванович?

Иван Иванович

Пётр Николаевич, мы с Вами взаперти.

Пётр Николаевич

Что за безобразие! Прошу меня не тыч!

Иван Иванович

Вот Вам фунт, баста пять без пяти!

Пётр Николаевич

Где Елизавета Бам?

Иван Иванович

Зачем её надо Вам?

Пётр Николаевич

Чтобы убить!

Иван Иванович

Хм, Елизавета Бам

сидит на скамейке там.

Пётр Николаевич

Бежим тогда во всю прыть!

Оба бегут на одном месте

Хоп, хоп

ногами

закат за

горами

облаками розовыми

пух, пух

паровозами

хук, хук

филина

бревно! —

– распилено.

Елизавета Бам

Вы меня ищете?

Пётр Николаевич

Вас! Ванька, она тут!

Иван Иванович

Где, где, где?

Пётр Николаевич

Здесь, под фарлушкой!

Иван Иванович

Тащи её наружу!

Пётр Николаевич

Не вытаскивается!

Нищий

(Елизавете Бам)

Товарищ, помогите.

Иван Иванович

(заикаясь)

Вот следующий раз у меня больше опыта будет. Я как раз всё подметил.

Елизавета Бам

(нищему)

У меня ничего нет.

Нищий

Копеечку бы.

Елизавета Бам

Спроси того вон дяденьку. (Указывает на Петра Николаевича.)

Пётр Николаевич

(Ивану Ивановичу, заикаясь)

Ты гляди, что ты делаешь!

Иван Иванович

(заикаясь)

Я корни выкапываю.

Нищий

Помогите, товарищи.

Пётр Николаевич

(нищему)

Давай. Залезай туда.

Иван Иванович

Руками обопрись о камушки.

Пётр Николаевич

Ничего, он это умеет.

Елизавета Бам

Садитесь и вы. Чего смотреть?

Иван Иванович

Благодарю.

Пётр Николаевич

Сядем. (Садятся.)

Елизавета Бам

Что-то муж мой не идёт. Куда же это он пропал?

Пётр Николаевич

Придёт. (Вскакивает и бежит по сцене.) Чур-чура!

Иван Иванович

Ха-ха-ха. (Бежит за Петром Николаевичем.) Где же дом?

Елизавета Бам

Тут вот, за этой чёрточкой.

Пётр Николаевич

(хлопает Ивана Ивановича)

Ты пятнашка!

Елизавета Бам

Иван Иванович, бегите сюда!

Иван Иванович

Ха-ха-ха, у меня ног нет!

Пётр Николаевич

А ты так, на четверинках!

Папаша

Про которую написано было.

Елизавета Бам

Кто пятнашка?

Иван Иванович

Я, ха-ха-ха, в штанах!

Пётр Николаевич и Елизавета Бам

Ха-ха-хаха!..

Папаша

Коперник был величайшим учёным.

Иван Иванович

(валится на пол)

У меня на голове волосы!

Пётр Николаевич и Елизавета Бам

Ха-ха-ха-ха-хахахаха!

Иван Иванович

Я весь лежу на полу!

Пётр Николаевич и Елизавета Бам

Ха-ха-ха-ха-ха!

Елизавета Бам

Ой, ой, не могу!

Папаша

Покупая птицу, смотри, нет ли у неё зубов. Если есть зубы, то это не птица.

Пётр Николаевич

(поднимая руку)

Прошу как следует вслушаться в мои слова. Я хочу доказать Вам, что всякое несчастие наступает неожиданно.

Когда я был ещё совсем молодым человеком, я жил в небольшом домике со скрипучей дверью. Я жил один в этом домике. Кроме меня были лишь мыши да тараканы. Тараканы всюду бывают; когда наступала ночь, я запирал дверь и тушил лампу. Я спал, не боясь ничего.

Голос за сценой

Ничего!

Мамаша

Ничего!

Дудочка за сценой

I – I

Иван Иванович

Ничего!

Рояль

I – I

Пётр Николаевич

Ничего! (Пауза.)

Мне нечего было бояться. И действительно. Грабители могли бы придти и обыскать весь домик. Что бы они нашли? Ничего.

Дудочка за сценой

I – I (пауза).

Пётр Николаевич

А кто бы еще мог забраться ко мне ночью? Больше некому ведь? Правда?

Голос за сценой

Ведь некому же больше?

Пётр Николаевич

Правда?

Но однажды я просыпаюсь…

Иван Иванович

…и вижу, дверь открыта, а в дверях стоит какая то женщина. Я смотрю на неё прямо в упор. Она стоит. Было достаточно светло. Должно быть, дело близилось к утру. Во всяком случае, я видел хорошо её лицо. Это была вот кто. (Показывает на Елизавету Бам.) Тогда она была похожа…

ВСЕ

На меня!

Иван Иванович

…говорю, чтобы быть.

Елизавета Бам

Что Вы говорите?

Иван Иванович

Говорю, чтобы быть. Потом, думаю, уже поздно. Она слушает меня. Я спросил её, чем она сделала. Она говорит, что подралась с ним на эспадронах. Дрались честно, но она не виновата, что убила его. Слушай, зачем ты убила Петра Ивановича?

Елизавета Бам

Ура, я никого не убивала!

Иван Иванович

Взять и зарезать человека! Сколь много в этом коварства! Ура! ты это сделала, а зачем?

Елизавета Бам

(уходит в сторону и оттуда)

Уууууууууу-у-у-у-у.

Иван Иванович

Волчица.

Елизавета Бам

Ууууу-у-у-у-у-у-у-у.

Иван Иванович

В-о-о-о-о-лчица.

Елизавета Бам

(дрожит)

У-у-у-у-у – черносливы.

Иван Иванович

Пр-р-р-рабабушка.

Елизавета Бам

Ликование!

Иван Иванович

Погублена навеки!

Елизавета Бам

Вороной конь, а на коне солдат!

Иван Иванович

(зажигает спичку)

Голубушка Елизавета!

Елизавета Бам

Мои плечи, как восходящие солнца! (Влезает на стул.)

Иван Иванович

(Садясь на корточки)

Мои ноги, как огурцы!

Елизавета Бам

(влезая выше)

Ура! Я ничего не говорила!

Иван Иванович

(ложась на пол)

Нет, нет, ничего, ничего.

Г, г, пш, пш.

Елизавета Бам

(поднимая руки)

Ку-ни-ма-га-ни-лаи-в а-ни-баууу!

Иван Иванович

(лёжа на полу)

Мурка кошечка

молочко приговаривала

на подушку прыгала

и на печку прыгала

прыг, прыг.

Скок, скок.

Елизавета Бам

(кричит)

Дзы калитка! Рубашка! веревка!

Иван Иванович

(приподнимаясь)

Прибежали два плотника и спрашивают: в чём дело?

Елизавета Бам

Котлеты! Варвара Семенна!

Иван Иванович

(кричит, стиснув зубы)

Плясунья на проволо-о-о-о!

Елизавета Бам

(спрыгивая со стула)

Я вся блестящая!

Иван Иванович

(бежит вглубь комнаты)

Кубатура этой комнаты нами не изведана.

Елизавета Бам

(бежит на другой конец сцены)

Свои люди сочтёмся!

Иван Иванович

(прыгая на стул)

Благополучие Пенсильванского пастуха и пасту-у-у-у!

Елизавета Бам

(прыгая на другой стул)

Иван Ива-а-а-а!

Папаша

(показывая коробочку)

Коробочка из дере-е-е-е!

Иван Иванович

(со стула)

Пока-а-а!

Папаша

Возьми посмо-о-о!

Мамаша

Ау-у-у-у-у!

Елизавета Бам

Нашла подберёзови-и-и-и!

Иван Иванович

Пойдёмте на озеро!

Папаша

Ау-у-у-у-у!

Елизавета Бам

Ау-у-у-у-у!

Иван Иванович

Я вчера Кольку встретил!

Мамаша

Да что Вы-ы-ы?

Иван Иванович

Да, да. Встретил, встретил. Смотрю, Колька идёт и яблоки несёт. Что, говорю, купил? Да, говорит, купил. Потом взял и дальше пошёл.

Папаша

Скажите пожалуйста-а-а-а-а!

Иван Иванович

Нда. Я его спросил: ты что, яблоки покупал или крал? А он говорит: зачем крал? Покупал. И пошёл себе дальше.

Мамаша

Куда же это он пошёл?

Иван Иванович

Не знаю. Не крал, не покупал. Пошёл себе.

Папаша

С этим не совсем любезным приветствием сестра провела её к более открытому месту, где были составлены в кучу золотые столы и кресла, и штук пятнадцать молодых девиц весело болтали между собой, сидя на чём Бог послал. Все эти девицы сильно нуждались в горячем утюге и все отличались странной манерой вертеть глазами, ни на минуту не переставая болтать.

Иван Иванович

Друзья, мы все тут собрались. Ура!

Елизавета Бам

Ура!

Мамаша и Папаша

Ура!

Иван Иванович

(дрожа и зажигая спичку)

Я хочу сказать вам, что с тех пор, как я родился, прошло 38 лет.

Папаша и Мамаша

Ура!

Иван Иванович

Товарищи! У меня дом есть. Дома жена сидит. У ней много ребят. Я их сосчитал – 10 штук.

Мамаша

(топчась на месте)

Дарья, Марья, Федор, Пелагея, Нина, Александр и четверо других.

Папаша

Это все мальчики?

Елизавета Бам

(бежит вокруг сцены)

Оторвалась отовсюду!

Оторвалась и побежала!

Оторвалась и ну бежать!

Мамаша

(бежит за Елизаветой Бам)

Хлеб есшь?

Елизавета Бам

Суп есшь?

Папаша

Мясо есшь? (Бежит.)

Мамаша

Муку есшь?

Иван Иванович

Брюкву есшь? (Бежит.)

Елизавета Бам

Баранину есшь?

Папаша

Котлеты есшь?

Мамаша

Ой, ноги устали!

Иван Иванович

Ой, руки устали!

Елизавета Бам

Ой, ножницы устали!

Папаша

Ой, пружины устали!

Мамаша

На балкон дверь открыта!

Иван Иванович

Хотел бы я подпрыгнуть до четвёртого этажа!

Елизавета Бам

Оторвалась и побежала!

Оторвалась и ну бежать!

Папаша

Караул, моя правая рука и нос такие же штуки, как левая рука и ухо!

Хор

(под музыку на мотив увертюры)

До свидания, до свидания.

II – I

II – I

Наверху говорит сосна,

а кругом говорит темно.

На сосне говорит кровать,

а в кровати лежит супруг.

До свидания, до свидания.

II – I

II – I

Как-то раз прибежали мы

I – I в бесконечный дом.

А в окно наверху глядит

сквозь очки молодой старик.

До свидания, до свидания.

II – I

II – I

Растворилися ворота,

показалися I–I

(Увертюра.)

Иван Иванович

Сам ты сломан

стул твой сломан.

Скрипка

па па пи́ па

па па пи́ па

Пётр Николаевич

Встань Берлином

надень перелину.

Скрипка

па па пи́ па

па па пи́ па

Пётр Николаевич

Восемь минут

пробегут незаметно.

Скрипка

па па пи́ па па

па па пи́

Пётр Николаевич

Вам счёт отдан

будите трудыны

взвод или роту

вести пулемёт.

Барабан

I – I —

I – I —

I – I–I – I

Пётр Николаевич

Клочья летели

неделю за неделей.

Сирена и барабан

ви́а-а бу́м, бу́м

ви́а-а-а бу́м

Пётр Николаевич

Капитанного шума парвого

не заметила сикурая невеста.

Сирена

ви́а, ви́а, ви́а, ви́а.

Пётр Николаевич

Помогите сейчас помогите

надо мною салат и водица.

Скрипка

па па пи́ па

па па пи́ па

Иван Иванович

Скажите, Пётр Николаевич

Вы были там на той горе?

Пётр Николаевич

Я только что оттуда,

там прекрасно.

Цветы растут. Деревья шелестят.

Стоит избушка – деревянный домик,

в избушке светит огонёк,

на огонёк слетаются черницы,

стучат в окно ночные комары.

Порой шмыгнет и выпорхнет под крышей

разбойник старый козодой,

собака цепью колыхает воздух

и лает в пустоту перед собой,

а ей в ответ невидные стрекозы

бормочут заговор на все лады.

Иван Иванович

А в этом домике, который деревянный,

который называется избушка,

в котором огонёк блестит и шевелится,

кто в этом домике живёт?

Пётр Николаевич

Никто в нём не живёт

и дверь не растворяет,

в нём только мыши трут ладонями муку,

в нём только лампа светит розмарином

да целый день пустынником сидит на печке таракан.

Иван Иванович

А кто же лампу зажигает?

Пётр Николаевич

Никто, она горит сама.

Иван Иванович

Но этого же не бывает!

Пётр Николаевич

Пустые, глупые слова!

Есть бесконечное движенье,

дыханье лёгких элементов,

планетный бег, земли вращенье,

шальная смена дня и ночи,

глухой природы сочетанье,

зверей дремучих гнев и сила

и покоренье человеком

законов света и волны.

Иван Иванович

(зажигая спичку)

Теперь я понял, понял, понял,

благодарю и приседаю

и как всегда интересуюсь —

который час? скажите мне.

Пётр Николаевич

Четыре. Ой, пора обедать!

Иван Иванович, пойдёмте,

но помните, что завтра ночью

Елизавета Бам умрёт.

Папаша

(входя)

Которая Елизавета Бам,

которая мне дочь

которую хотите вы

на следующую ночь

убить и вздёрнуть на сосне,

которая стройна,

чтоб знали звери все вокруг

и целая страна.

А я приказываю вам

могуществом руки

забыть Елизавету Бам

законам вопреки.

Пётр Николаевич

Попробуй только запрети,

я растопчу тебя в минуту,

потом червонными плетьми

я перебью твои суставы.

Изрежу, вздую и верхом

пущу по ветру петухом.

Иван Иванович

Ему известно всё вокруг,

он повелитель мне и друг,

одним движением крыла

он двигает морями,

одним размахом топора

он рубит лес и горы —

одним дыханием своим

он всюду есть неуловим

Папаша

Давай сразимся, чародей,

ты словом, я рукой,

пройдёт минута, час пройдёт,

потом еще другой.

Погибнешь ты, погибну я,

всё тихо будет там,

но пусть ликует дочь моя

Елизавета Бам.

СРАЖЕНЬЕ ДВУХ БОГАТЫРЕЙ

Иван Иванович

Сраженье двух богатырей!

Текст – Иммануила Красдайтейрик.

Музыка – Велиопага, нидерландского пастуха.

Движение – неизвестного путешественника.

Начало объявит колокол!

Голоса с разных концов зала

Сраженье двух богатырей!

Текст – Иммануила Красдайтейрик!

Музыка – Велиопага, нидерландского пастуха!

Движенье – неизвестного путешественника!

Начало объявит колокол!

Сраженье двух богатырей!

и т. д.

Колокол

Бум, бум, бум, бум, бум.

Пётр Николаевич

Курыбы́р, дараму́р

ды́ньдири

слакаты́рь пакарада́гу

да кы́ чи́ри ки́ри ки́ри

зануди́ла хабаку́ла

хе-е-ль

ха́нчу ана́ куды

сту́м чи на ла́куды

пара вы на лы́йтена

хе-е-ль

ча́пу а́чапа́ли

чапа́тали ма́р

небело́чи́на́

хе-е-ль (поднимает руку.)

Папаша

Пускай на солнце залетит

крылатый попугай,

пускай померкнет золотой,

широкий день, пускай.

Пускай прорвётся сквозь леса

копыта звон и стук,

и с визгом сходит с колеса

фундамента сундук.

И рыцарь, сидя за столом

и трогая мечи,

поднимет чашу, а потом

над чашей закричит:

Я эту чашу подношу

к восторженным губам,

я пью за лучшую из всех,

Елизавету Бам.

Чьи руки, белы и свежи,

ласкали мой жилет…

Елизавета Бам, живи,

живи сто тысяч лет.

Пётр Николаевич

Ну-с, начинаем.

Прошу внимательно следить

за колебаньем наших сабель, —

куда которая бросает острие

и где которая приемлет направление.

Иван Иванович

Итак, считаю нападенье слева!

Папаша

Я режу вбок, я режу вправо,

спасайся кто куды!

Уже шумит кругом дубрава,

растут кругом сады.

Пётр Николаевич

Смотри поменьше по сторонам,

а больше наблюдай движенье

железных центров и сгущенье

смертельных сил.

Папаша

Хвала железу – карборунду!

Оно скрепляет мостовые

и, электричеством сияя,

терзает до смерти врага!

Хвала железу! Песнь битве!

Она разбойника волнует,

младенца в юноши выносит,

терзает до смерти врага!

О песнь битве! Слава перьям!

Они по воздуху летают,

глаза неверным заполняют,

терзают до смерти врага!

О слава перьям! Мудрость камню.

Он под сосной лежит серьёзной,

из-под него бежит водица

навстречу мёртвому врагу.

Пётр Николаевич

Я пал на землю поражён,

прощай, Елизавета Бам,

сходи в мой домик на горе

и запрокинься там.

И будут бегать по тебе

и по твоим рукам

глухие мыши, а затем

пустынник таракан.

Ты слышишь, колокол звенит

на крыше бим и бам.

Прости меня и извини,

Елизавета Бам.

Иван Иванович

Сраженье двух богатырей окончено.

* * *

Елизавета Бам

(входя)

Ах, папочка, ты тут. Я очень рада,

я только что была в кооперативе,

я только что конфеты покупала,

хотела, чтобы к чаю был бы торт.

Папаша

(расстегивая ворот)

Фу, утомился как.

Елизавета Бам

А что ты делал?

Папаша

Да… я дрова колол

и страшно утомлен.

Елизавета Бам

Иван Иванович, сходите в полпивную

и принесите нам бутылку пива и горох.

Иван Иванович

Ага, горох и полбутылки пива,

сходить в пивную, а оттудова сюда.

Елизавета Бам

Не полбутылки, а бутылку пива,

и не в пивную, а в горох идти!

Иван Иванович

Сейчас, я шубу в полпивную спрячу,

а сам на голову надену полгорох.

Елизавета Бам

Ах, нет, не надо, торопитесь только,

а то мой папочка устал колоть дрова.

Папаша

О что за женщины, понятия в них мало,

они в понятиях имеют пустоту.

Мамаша

(входя)

Товарищи. Маво сына эта мержавка укокосыла.

Головы

Какая? Какая?

Мамаша

Ета вот, с такими вот губам!

Елизавета Бам

Мама, мама, что ты говоришь?

Мамаша

Всё из-за тебя евонная жизнь окончилась в ничью.

Елизавета Бам

Да ты мне скажи, про кого ты говоришь?

Мамаша

(с каменным лицом)

Иих! иих! иих!

Елизавета Бам

Она с ума сошла!

Мамаша

Я каракатица.

Елизавета Бам

Они сейчас придут, что я наделала!

Мамаша

3 × 27 = 81.

Елизавета Бам

Они обязательно придут, чтобы поймать меня и стереть с лица земли. Бежать. Надо бежать. Но куда бежать? Эта дверь ведёт на лестницу, а на лестнице я встречу их. В окно? (Смотрит в окно.) О-о-о-о-х. Мне не прыгнуть. Высоко очень! Но что же мне делать? Э! Чьи-то шаги. Это они. Запру дверь и не открою. Пусть стучат, сколько хотят.

Стук в дверь, потом голос

Елизавета Бам, именем закона, приказываю Вам открыть дверь.

Молчание.

Первый голос

Приказываю Вам открыть дверь!

Молчание.

Второй голос

(тихо)

Давайте ломать дверь.

Первый голос

Елизавета Бам, откройте, иначе мы сами взломаем!

Елизавета Бам

Что вы хотите со мной сделать?

Первый

Вы подлежите крупному наказанию.

Елизавета Бам

За что? Почему вы не хотите сказать мне, что я сделала?

Первый

Вы обвиняетесь в убийстве Петра Николаевича Круперна́к.

Второй

И за это Вы ответите.

Елизавета Бам

Да я не убивала никого!

Первый

Это решит суд.

Елизавета Бам

Я в вашей власти.

Пётр Николаевич

Именем закона Вы арестованы.

Иван Иванович

(зажигая спичку)

Следуйте за нами.

Елизавета Бам

(кричит)

Вяжите меня! тащите за косу! продевайте сквозь корыто! Я никого не убивала! Я не могу убивать никого!

Пётр Николаевич

Елизавета Бам, спокойно!

Иван Иванович

Смотрите в даль перед собой.

Елизавета Бам

А в домике, который на горе, уже горит огонёк. Мыши усиками шевелят, шевелят. А на печке таракан тараканович, в рубахе с рыжим воротом и с топором в руках сидит.

Пётр Николаевич

Елизавета Бам. Вытянув руки и потушив свой пристальный взор, двигайтесь следом за мной, храня суставов равновесие и сухожилий торжество. За мной.

Медленно уходят.

Занавес

Писано с 12 〈по〉 24 декабря

1927 г 〈ода〉.

188

Гвидон

Гвидон

ликует серна,

бежит ручей.

твоих безмерно

больших очей

мне мил и дорог

шутливый взгляд

твоих желаний морок

упрямой Лизы

твоё молчанье твои капризы

меня не разозлят

Лиза

одна первушка

в лесу жила

со мной шутила

и в чащу плотную звала

ноги в камнях спотыкать

мне не хотелось там скакать

я чуть слышно лепетала:

мне бы лапки не стереть

я под елкой трепетала

мокрых сосен посередь

худо в чаще мне гулять

ножки быстро заболять

туман в голову заберётся

душа к небу оторвётся

Гвидон

сосны скрипят

липы скрипят

воздух гардон

ветер картон

треплет шинель

крутится ель

падает снег

логово нег

Мысли коня

входят в меня

вносят аршин

кнут и кувшин

в упряжке стою

подобен коню

воздух дуга

ветер слуга

Лиза

коль скоро час утра

на башне звон

мне в церковь с матушкой пора

гляди народ гуляет вон

моя скамья в углу налево

под Магдалиной

гляди внизу постушка Ева

спешит далиной

Священник строг

я опоздаю он накажет

запрёт меня в острог

и шёлк распутывать прикажет

а может быть казнить меня священник порешит

авойсь Гвидон спасти меня скорее поспешит

Ведьма

льются токи дивных слез,

бросте плакать лучше в лес

в кучи мха снегов зимы

убежимте Лиза мы

дятла птичку мы вдвоём

круглым камушком убьём

будем кровь его сосать

перья по ветру бросать

ночь наступит мы в дупло

сядем вместе там тепло

выйдет сон уснут орлы

мы заснём урлы-мурлы

я, когда сомкнёте глаз,

околдую Лиза вас

все проснутся минет ночь

ну скорей бежимте прочь

Лиза

мне что то страшно

бежать с тобой

хочу обратно

бежать домой

но гнутся ноги

скрипит хребёт

спасите Боги!

вперёд вперёд

Лесное чучело

Ха ха ха

куда спешишь

мысли воздух

камни шиш

Лиза

кто ты чучело небес

ангел добрый или бес

Лесное чучело

ляг девчонка на дороге

подними свои коленки

не видать с небесной вышки

твои чудные лодыжки.

Лиза

это бес твоя обитель

мох и чаща хворостин

пощади меня, Святитель

преподобный Августин.

Лесное чучело

Хо хо хо

Гвидон (просыпаясь)

Где я? Где я?

Ах это комната моя

во сне пришла ко мне идея

мысль благородного коня

разбить копытами темницу

и мчаться мчаться вдоль реки

Я вижу лес орла зарницу

законам натуры вопреки

копьём глядящую в верхи

я слышу звон в монастыре

бегут замаливать грехи

монахи в церковь на горе

поцеловать святого Августина тёмную ризу

мгновенно позабыв недуг

потом украдкой взглянув на Лизу

бегут монахи в аквидук

Скорей скорей напялив сапоги

и ты Гвидон с Монахами беги

и ты Гвидон с монахами беги

быстро быстро ги ги ги

Святой Августин

занимается зоря

на цветах

пчёлы толстые сидят.

а земля

поворачивается на китах

Так у матери в утробе

поворачивается сын

лицо его гладко

хранит его матка

и кормит пупок.

Вон и солнце встало в бок

начинается обедня

с колокольни звонари

сходят парами. Намедни

падал дождик до зари.

Пойду в церковь.

Монахи

К нам к нам

идёт посланник Божий

устелим путь ему рогожей

до алтаря

пойте монахи: Virgo Maria

Настоятель

Занимается заря

Святой Августин

ещё в дали я.

холм высокий

уже пройдён

часовня позади

вон монастырь

а вон колодец

шумит дыхание в груди.

Ноги дряхлые тоскуя

гнутся подо мной

мысли темя покидают

сердце не стучит

земля. поднимается в лоб

монахи несите гроб

(падает)

Монахи

Кто то в поле пал

кто монахи?

Бог велик и мал

аллилуия

смерть и друг и враг

о монахи

Бог и свет и мрак

аллилуия

Смерть кондуктор могил

о монахи

Бог свиреп и мил

аллилуя

Рухнут жижа и твердь

о монахи

но не рухнут Бог и Смерть

аллилуя.

Гвидон (вбегая)

А Лиза где?

Настоятель монастыря

не волнуйтесь молодой человек

Садитесь,

но не сюда, тут масло пролито

Гвидон

беда, беда.

ночные птицы

разбили купол храма

когда я быстро шёл сюда

весны мелькала понарама

орёл мохнатый развевался…

я быстро шёл и запыхался

Настоятель

Вы папироску закурите

Гвидон

Спасибо.

Значит было так:

на синем небе точно флаг

орёл задумчивый летел,

я молча вслед ему глядел

куда крылами маховыми

начальник ветра держит путь

Куда ночами столбовыми

со свистом воздух режет грудь

и долго ль путь его надзвездный

собой пленять захочет

орёл в лесу

орёл над бездной

орёл задумчивый грохочет

Настоятель

Вопросов не решая

отвечу вам шутя

стряслась беда большая

над нами пролетя

мне слышен плач надгробный

и колокол крестин

скончался преподобный

святитель Августин

Лиза (входя)

Я только что в лесу была

играла в прятки с лисинятами

цветы головками махали

на небе ласточки порхали

в пруду лягушки квакали

мои браслеты звякали

мне было жарко

я оглянулась обнажиться не смея

лишь на реке плыла барка

на ней мужик пускал воздушного змея

всё громче, громче сердце билось

шалила кровь.

Я перекрестилась

и платье тонкое срывая

я встала стыд рукой скрывая

а на барке мужичёк

в меня глядел сквозь кулачёк

а я колени растворяла

повесив платье на сучок

бесстыдная стояла

Гвидон

Лиза ваше поведенье

не достойно ваших уст

вас посадят в заведенье

Веры Яковлевны Пруст

не хотите вы понять, иль

надоела вам судьба

объясните настоятель

Настоятель

Я не Бог и не судья

Лиза

в наше время наши нравы

знаю, пали бесконечно

Гвидон

бросьте Лиза вы не правы

вы поступаете беспечно

Лиза

Да Гвидон вы мой жених

вы жених из женихов

я избрала среди них

вас вершителя стихов

не затем чтоб вы страдали

поминутно, милый мой

Гвидон

Ах как дивно! Но всегда ли

вы останетесь такой

Настоятель

Уж небо не мореет

не сыпется земля

Смотрите, вечереет

и купол храма рассмотреть нельзя

и крутятся планеты

волнуются моря

Гвидон и Лиза

две кареты

вас ждут у фонаря.

Лиза

Спасибо Настоятель мы сядем в одну карету.

(Гвидон и Лиза уходят). (Настоятель расправляет на клумбе помятый цветок. За сценой слышен голос Гвидона)

Гвидон

Ну с Богом, трогай

17, 18, 19, 20 декабря 1930 года

VIII

Новый талантливый писатель

189

История Сдыгр Аппр

Андрей Семенович – Здраствуй, Петя.

Петр Павлович – Здраствуй, здраствуй. Guten Morgen. Куда несет?

Андрей Семенович протянул руку Петру Павловичу, а Петр Павлович схватил руку Андрея Семеновича и так ее дернули, что Андрей Семенович остался без руки и с испуга кинулся бежать. Петр Павлович бежали за Андреем Семенычем и кричали: «Я тебе, мерзавцу, руку оторвал, а вот обожди, догоню, так и голову оторву!»

Андрей Семенович неожиданно сделал прыжок и перескочил канаву, а Петр Павлович не сумели перепрыгнуть канавы и остались по сию сторону.

Андрей Семенович – Что? Не догнал?

Петр Павлович – А это вот видел? (И показал руку Андрея Семеновича).

Андрей Семенович – Это моя рука!

Петр Павлович – Да-с, рука ваша! Чем махать будите?

Андрей Семенович – Платочком.

Петр Павлович – Хорош, нечего сказать! Одну руку в карман сунул, и головы почесать нечем.

Андрей Семенович – Петя! Давай так: я тебе что ни будь дам, а ты мне мою руку отдай.

Петр Павлович – Нет, я руки тебе не отдам. Лучше и не проси. А вот хочешь, пойдем к профессору Тартарелину, он тебя вылечит.

Андрей Семенович прыгнул от радости и пошел к профессору Тартарелину.

Андрей Семенович – Многоуважаемый профессор, вылечите мою правую руку. Ее оторвал мой приятель Петр Павлович и обратно не отдает.

Петр Павлович стояли в прихожей профессора и демонически хохотали. Под мышкой у них была рука Андрея Семеновича, которую они держали презрительно, на подобие портфеля.

Осмотрев плечо Андрея Семеновича, профессор закурил трубку-папиросу и вымолвил:

– Это крупная шшадина.

Андрей Семенович – Простите, как вы сказали?

Профессор – Сшадина.

Андрей Семенович – Ссадина?

Профессор – Да, да, да. Шатина. Ша́-ти́н-на́!

Андрей Семенович – Хороша ссадина, когда и руки-то нет!

Из прихожей послышался смех.

Профессор – Ой! Кто там шмиётся?

Андрей Семенович – Это так просто. Вы не обращайте внимания.

Профессор – Хо! Ш удовольствием. Хотите, что-нибудь почитаем?

Андрей Семенович – А вы меня полечите.

Профессор – Да, да, да. Почитаем, а потом я вас полечу. Садитесь.

(Оба садятся).

Профессор – Хотите, я вам прочту свою науку?

Андрей Семенович – Пожалуйсто! Очень интересно.

Профессор – Только я изложил ее в стихах.

Андрей Семенович – Это страшно интересно!

Профессор – Вот, хе-хе, я вам прочту от сюда до сюда. Тут вот о внутренних органах, а тут уже о суставах.

Петр Павлович (входя в комнату):

Здыгр апрр устр устр

Я несу чужую руку

Здыгр апрр устр устр

Где профессор Тартарелин?

Здыгр апрр устр устр

Где приёмные часы?

Если эти побрекушки

С двумя гирями до полу

Эти часики старушки

пролетели парабо́лу

Здыгр апрр устр устр

Ход часов нарушен мною

им в замену карабистр

на подставке здыгр апрр

с бесконечною рукою

приспособленной как стрелы

от минуты за другою

в путь несётся погарелый

А под белым циферблатом

блин мотает устр устр

Д. Хармс. Рисунок в записной книжке. 1927

и закутанный халатом

восседает карабистр

он приёмные секунды

смотрит в двигатель размерен

чтобы время не гуляло

где профессор Тартарелин

Где Андрей Семеныч здыгр

однорукий здыгр апрр

лечит здыгр апрр устр

приспосабливает руку

приколачивает пальцы

Здыгр апрр прибивает

здыгр апрр устр бьёт.

Профессор Тартарелин – Это вы искалечили гражданина, П. П.?

Петр Павлович – Руку вырвал из манжеты.

Андрей Семенович – Бегал следом.

Профессор – Отвечайте.

Петр Павлович смеётся.

Карабистр – Гвиндалея!

Петр Павлыч – Карабистр!

Карабистер – Гвиндалан.

Профессор – Расскажите, как было дело.

Андрей Семенович —

Шёл я по́ полю намедни

и внезапно вижу Петя

мне на встречу идет спокойно

и, меня как буд-то не заметя,

хочет мимо проскочить.

Я кричу ему: Ах Петя!

Здраствуй Петя мой приятель,

ты как видно не заметил

что иду на встречу я.

Петр Павлович —

Но господство обстоятельств

и скрещение событий

из пакон веков до ныне

нами правит как детьми

морит голодом в пустыни

хлещет в комнате плетьми.

Профессор – Так так, – это понятно. Стечение обстоятельств. Это верно. Закон.

Тут вдруг Петр Павлович наклонились к профессору и откусили ему ухо. Андрей Семенович побежал за миллиционером, а Петр Павлович бросили на пол руку Андрея Семеновича, положили на стол откушенное ухо профессора Тартарелина и незаметно ушли по черной лестнице.

Профессор лежал на полу и стонал.

– Ой ой ой, как больно! – стонал профессор. – Моя рана горит и исходит соком. Где найдется такой сострадательный человек, который промоит мою рану и зальет ее коллодием!?

Был чудный вечер. Высокие звезды, расположенные на небе установленными фигурами, светили в низ. Андрей Семенович, дыша полною грудью, тащил двух миллиционеров к дому профессора Тартарелина. Помахивая своей единственной рукой, Андрей Семенович рассказывал о случившемся.

Миллиционер спросил Андрея Семеновича:

– Как зовут этого проходимца?

Андрей Семенович не выдал своего товарища и даже не сказал его имяни.

Тогда оба миллиционера спросили Андрея Семеновича:

– Скажите нам, вы его давно знаете?

– С маленьких лет, когда я был еще вот таким, – сказал Андрей Семенович.

– А как он выглядит? – спросили миллиционеры.

– Его характерной чертой является длинная черная борода, – сказал Андрей Семенович.

Миллиционеры остановились, подтянули потуже свои кушаки и, открыв рты, запели приятными ночными голосами:

Ах как это интересно

Был приятель молодой,

А подрос когда приятель

Стал ходить он с бородой.

– Вы обладаете очень недурными голосами, разрешите поблагодарить вас, – сказал Андрей Семенович и протянул миллиционерам пустой рукав, потому что руки не было.

– Мы можем и на научные темы поговорить, – сказали миллиционеры хором.

Андрей Семенович махнул пустышкой.

– Земля имеет семь океянов, – начали миллиционеры. – Научные физики изучали солнечные пятна и привели к заключению, что на планетах нет водорода, и там неумест〈н〉о какое-либо сожительство.

В нашей атмосфере имеется такая точка, которая всякий центр зашибет.

Английский кремарторий Альберт Эйнштейн изобрел такую махинацию, через которую всякая штука относительна.

– О, любезные миллиционеры! – взмолился Андрей Семенович, – бежимте скорее, а ни то мой приятель окончательно убьет профессора Тартарелина.

Одного миллиционера звали Володя, а другого Сережа. Володя схватил Серюжу за руку, а Сережа схватил Андрея Семеновича за рукав, и они все втроем побежали.

– Глядите, три институтки бегут! – кричали им вслед извощики. Один даже хватил Сережу кнутом по заднице.

– Постой! На обратном пути ты мне штраф заплотишь! – крикнул Сережа, не выпуская из рук Андрея Семеновича.

Добежав до дома профессора, все троя сказали:

– Тпррр! – и остановились.

– По лестнице, в третий этаж! – скомандовал Андрей Семенович.

– Hoch! – крикнули милиционеры и кинулись по лестнице.

Моментально высадив плечом дверь, они ворвались в кабинет профессора Тартарелина.

Профессор Тартарелин сидел на полу, а жена профессора стояла перед ним на коленях и пришивала профессору ухо розовой шелковой ниточкой. Профессор держал в руках ножницы и вырезал платье на животе своей жены. Когда показался голый женин живот, профессор потер его ладонью и посмотрел в него, как в зеркало.

– Куда шьешь? Разве не видешь, что одно ухо выше другого получилось? – сказал сердито профессор.

Жена отпорола ухо и стала пришевать его заново.

Голый женский живот, как видно, развеселил профессора. Усы его ощетинились, а глазки заулыбались.

– Катенька, – сказал профессор, – брось пришивать ухо где-то сбоку, пришей мне его лучше к щеке.

Катенька, жена профессора Тартарелина, терпеливо отпорола ухо во второй раз и принялась пришивать его к щеке профессора.

– Ой, как щекотно! Ха-ха-ха! Как щекотно! – смеялся профессор, но вдруг, увидя стоящих на пороге миллиционеров, замолчал и сделался серьезным.

Миллиционер Сережа – Где здесь пострадавший?

Миллиционер Володя – Кому здесь откусили ухо?

Профессор (поднимаясь на ноги) – Господа! Я человек, изучающий науку вот уже, Слава Богу, 56 лет, ни в какие другие дела не вмешиваюсь. Если вы думаете, что мне откусили ухо, то вы жестоко ошибаетесь. Как видите, у меня оба уха целы. Одно, правдо, на щеке, но такова моя воля.

Миллиционер Сережа – Действительно, верно, оба уха на лицо.

Миллиционер Володя – У моего двоюрного брата так брови росли под носом.

Миллиционер Сережа – Не брови, а просто усы.

Карабистр – Фасфалакат!

Профессор – Приемные часы оконченны.

Жена профессора – Пора спать.

Андрей Семенович (входя) – Половина двенадцатого.

Миллиционеры хором – Покойной ночи.

Эхо – Спите сладко.

Профессор ложится на пол, остальные тоже ложатся и засыпают.

СОН

Тихо плещет океян

скалы грозные ду ду

тихо светит океян

человек поёт в дуду

тихо по морю бегут

страха белые слоны

рыбы скользкие поют

звёзды падают с луны

Домик слабенький стоит

двери настеж распахнул

неги тёплые сулит

в доме дремлет караул.

А на крыше спит старуха

на носу её кривом

тихим ветром плещет ухо

дует волосы кругом

А на дереве кукушка

сквозь очки глядит на север

не гляди моя кукушка

не гляди всю ночь на север

там лишь ветер карабистр

время в цифрах бережот

там лишь ястреб сдыгр устр

себе добычу стережот.

Петр Павлович —

Кто-то тут в потьмах уснул

шарю, чую, стол и стул

натыкаюсь на камод

вижу древо бергамот

я спешу, Срываю груши

что за дьявол! Это уши!

Я боюсь бегу на право

предо мной стоит дубрава

я обратно так и сяк

натыкаюсь на косяк

ноги гнутся, тянут лечь

думал двери – это печь

прыгнул в лево – там кровать

Помогите!..

Профессор (просыпаясь) – Ать?

Андрей Семенович (вскакивая): Ффу! Ну и сон-же видел, буд-то нам все уши пообрывали. (Зажигает свет).

Оказывается, что, пока все спали, приходили Петр Павлович и обрезали всем уши.

Замечание миллиционера Сережи —

– Сон в руку!

Март—апрель 1929

190

Вещь

Мама, папа и прислуга по названию Наташа сидели за столом и пили.

Папа был несомненно забулдыга. Даже мама смотрела на него с высока. Но это не мешало папе быть очень хорошим человеком. Он очень добродушно смеялся и качался на стуле. Горничная Наташа, в наколке и передничке, всё время невозможно стеснялась. Папа веселил всех своей бородой, но горничная Наташа конфузливо опускала глаза, изображая этим, что она стесняется.

Мама, высокая женщина с большой прической, говорила лошадиным голосом. Мамин голос трубил в столовой, отзываясь на дворе и в других комнатах.

Выпив по первой рюмочке, все на секунду замолчали и поели колбасу. Немного погодя все опять заговорили.

Вдруг, совершенно неожиданно, в дверь кто-то постучал. Ни папа, ни мама, ни горничная Наташа не могли догадаться, кто это стучит в двери.

– Как это странно, – сказал папа. – Кто бы там мог стучать в дверь?

Мама сделала соболезнуещее лицо и не в очередь налила себе вторую рюмочку, выпила и сказала: «Странно».

Папа ничего не сказал плохого, но налил себе тоже рюмочку, выпил и встал из за стола.

Ростом был папа не высок. Не в пример мамы. Мама была высокой, полной женщиной с лошадиным голосом, а папа был просто её супруг. В добавление ко всему прочему папа был веснущат.

Он одним шагом подошел к двери и спросил:

– Кто там?

– Я, – сказал голос за дверью. Тут-же открылась дверь и вошла горничная Наташа, вся смущеная и розовая. Как цветок. Как цветок.

Папа сел.

Мама выпила еще.

Горничная Наташа и другая, как цветок, зарделись от стыда. Папа посмотрел на них и ничего плохого не сказал, а только выпил, так-же как и мама.

Чтобы заглушить неприятное жжение во рту, папа вскрыл банку консервов с раковым паштетом. Все были очень рады, ели до утра. Но мама молчала, сидя на своем месте. Это было очень неприятно.

Когда папа собирался что-то спеть, стукнуло окно. Мама вскочила с испуга и закричала, что она ясно видила, как с улице в окно кто то заглянул. Другие уверяли маму, что это невозможно, так как их квартира в третьем этаже, и никто с улице посмотреть в окно не может, для этого нужно быть великаном или Голиафом.

Но маме взбрела в голову крепкая мысль. Ни что на свете не могло ее убедить, что в окно никто не смотрел.

Чтобы успокоить маму, ей налили еще одну рюмочку. Мама выпила рюмочку. Папа тоже налил себе и выпил.

Наташи и горничная, как цветок, сидели, потупив глаза от конфуза.

– Не могу быть в хорошем настроении, когда на нас смотрят с улици через окно, – кричала мама.

Папа был в отчаянии, не зная, как успокоить маму. Он сбегал даже на двор, пытаясь заглянуть от туда хотя бы в окно второго этажа. Конечно, он не смог дотянуться. Но маму это ни сколько не убедило. Мама даже не видила, как папа не мог дотянутся до окна всего лишь второго этажа.

Окончательно расстроенный всем этим, папа вихрем влетел в столовую и залпом выпил две рюмочки, налив рюмочку и маме. Мама выпила рюмочку, но сказала, что пьёт только в знак того, что убеждена, что в окно кто-то посмотрел.

Папа даже руками развел.

– Вот, – сказал он маме и, подойдя к окну, растворил настежь обе рамы.

В окно попытался влезть какой-то человек в грязном воротничке и с ножом в руках. Увидя его, папа захлопнул рамы и сказал:

– Никого нет там.

Однако человек в грязном воротничке стоял за окном и смотрел в комнату, и даже открыл окно и вошел.

Мама была страшно взволнована. Она грохнулась в истерику, но, выпив немного предложенного ей папой и закусив грибком, успокоилась.

Вскоре и папа пришел в себя. Все опять сели к столу и продолжали пить.

Папа достал газету и долго вертел ее в руках, ища, где верх и где низ. Но сколько он ни искал, так и не нашел, а потому отложил газету в сторону и выпил рюмочку.

– Хорошо, – сказал папа, – но не хватает огурцов.

Мама неприлично заржала, от чего горничные сильно сконфузились и принялись рассматривать узор на скатерти.

Папа выпил еще и вдруг, схватив маму, посадил ее на буфет.

У мамы взбилась седая пышная прическа, на лице проступили красные пятна, и, в общем, рожа была возбужденная.

Папа подтянул свои штаны и начал тост.

Но тут открылся в полу люк, и от туда вылез монах.

Горничные так переконфузились, что одну начало рвать. Наташа держала свою подругу за лоб, стараясь скрыть безобразие.

Монах, который вылез из под пола, прицелился кулаком в папино ухо, да как треснет!

Папа так и шлепнулся на стул, не окончив тоста.

Тогда монах подошёл к маме и ударил ее как-то с низу, не то рукой, не то ногой.

Мама принялась кричать и звать на помощь.

А монах схватил за шиворот обеих горничных и, помотав ими по воздуху, отпустил.

Потом, никем не замеченный, монах скрылся опять под пол, закрыв за собою люк.

Очень долго ни мама, ни папа, ни горничная Наташа не могли притти в себя. Но потом, отдышавшись и приведя себя в порядок, они все выпили по рюмочке и сели за стол закусить шинкованной капусткой.

Выпив еще по рюмочке, все посидели, мирно беседу〈я〉.

Вдруг папа побагровел и принялся кричать:

– Что! Что! – кричал папа. – Вы считаете меня за мелочного человека! Вы смотрите на меня как на неудачника! Я вам не преживальщик! Сами вы негодяи!

Мама и горничная Наташа выбежали из столовой и заперлись на кухне.

– Пошел, забулдыга! Пошел, чертово копыто! – шептала мама в ужасе окончательно сконфуженной Наташе.

А папа сидел в столовой до утра и орал, пока не взял папку с делами, одел белую фуражку и скромно пошел на службу.

31 мая 1929 года

191

На набережной нашей реки собралось очень много народу. В реке тонул командир полка Сепунов. Он захлёбывался, выскакивал из воды по живот, кричал и опять тонул в воде. Руками он колотил во все стороны и опять кричал чтоб его спасли.

Народ стоял на берегу и мрачно смотрел.

– Утонет, – сказал Кузьма.

– Ясно, что утонет, – подтвердил человек в картузе. И действительно, командир полка утонул. Народ начал расходится.

〈1–6 июня 1929〉

192

Иван Григорьевич Кантов шёл, опираясь на палку и переступая важно, по гусиному. Он шёл по Гусеву переулку и нёс под мышкой гуся.

– Куда идёш? – окликнул Ивана Григорьевича Пономарёв.

– Туда вот, – сказал Иван Григорьевич Кантов.

– Можно и мне с тобой итти? – спросил Пономарёв.

– Можно, – сказал Иван Григорьевич Кантов.

Оба пришли на рынок.

Около рынка сидела собака и зевала.

– Посмотри Кантов какая собака, – сказал Пономарёв.

– Очень смешная, – сказал Кантов.

– Эй, собачка, пойди сюда! – крикнул Пономарёв и по цокал зубами. Собака перестала зевать и пошла к Пономарёву сначала обыкновенно, потом очень тихо, потом ползком, потом на животе, а потом перевернулась брюхом вверх и на спине подползла к Пономарёву.

– Очень скромная собачка, – сказал Пономарёв. – Я возьму её себе.

〈Конец декабря 1929 – 2 января 1930〉

193

Баронесса и Чернильница

Бобров (указывая на Христофора Колумба) – Христофор Колумб.

Хр. Колумб (указывая на Боброва) – Бобров.

Бобров – Если вас интересует моё воспитание, то я скажу. Я скажу.

Христофор Колумб – Да да, скажите пожалуйста.

Бобров – Вот я и говорю. Что мне скрывать.

Христофор Колумб – Очень, очень интересно!

Бобров – Ну вот я скажу так: моё воспитание было како? Приютское.

Хр. Колумб – Приютское.

Бобров – Да вы не даёте мне говорить.

Христофор Колумб – Ах, пожалуйста, пожалуйста.

Бобров – Меня отец отдал в приют. А. (держит рот открытым. Христофор становится на ципочки и заглядывает в рот Боброву).

Бобров – впрочем, я торговец (Христофор отскакивает).

Христофор Колумб – Мне мне было интересно только посмотреть что у вас там… м… м…

Бобров – Так с. Я значит учился в приюте и влюбился в баронессу и в чернильницу.

Христофор Колумб – Неужели вы влюбились!

Бобров – Не мешай. Да влюбился!

Христофор Колумб – Чудеса.

Бобров – Не мешай. Да чудеса.

Христофор Колумб – Как это странно.

Бобров – Не мешай. Да это странно.

Христофор Колумб – Скажите пожалуйсто!

Бобров – Если ты, Христофор Колумб, ещё что ни будь скажешь…

Сцена быстро меняется.

Бобров сидит и ест суп.

Входит его жена в одной рубашке и с зонтом.

Бобров – Ты куда?

Жена – Туда.

Бобров – Куда туда?

Жена – да вон туда.

Бобров – Туда или туда?

Жена – Нет, не туда, а туда.

Бобров – А что?

Жена – Как что?

Бобров – Куда ты идешь?

Жена – Я влюбилась в Баронессу и Чернильницу.

Бобров – Это хорошо.

Жена – Это хорошо, но вот Христовор Колумб засунул в нашу кухарку велосипед.

Бобров – Бэдная кюхаркю.

Жена – Она бедная сидит на кухне и пишет в деревню письмо, а велосипед так и торчит из неё.

Бобров – Да да. Вот это случай. Я помню у нас в приюте в 1887 году был тоже. Был у нас учитель Так мы ему натерли лицо скипидаром и положили в кухне под стол.

Жена – Боже, да к чемуже ты это говориш?

Бобров – А то ещё был случай.

Выходит Колбасный Человек.

〈11–30 ноября 1930〉

194

Шёл трамвай, скрывая под видом двух фанарей жабу. В нем всё приспособленно для сидения и стояния. Пусть безупречен будет его хвост и люди, сидящие в нем, и люди, идущие к выходу. Среди них попадаются звери иного содержания. Так же и те самцы, которым не хватило места в вагоне, лезут в другой вагон. Да ну их, впрочем, всех! Дело в том, что шёл дождик, но не понять сразу: не то дождик, не то странник. Разберём по отдельности: судя по тому, что если стать в пиджаке, то спустя короткое время он промокнет и облипнит тело – шёл дождь. Но судя по тому, что если крикнуть: кто идет? – открывалось окно в первом этаже, оттуда высововалась голова, принадлежащая кому угодно, только не человеку, постигше〈му〉 истину, что вода освежает и облагораживает черты лица, – и свирепо отвечала: вот я тебя этим (с этими словами в окне показывалось что-то похожее одновременно на кавалерийский сапог и на тапор) дважды двину, так живо всё поймёшь! Судя по этому, шел скорей странник, если не бродяга, во всяком случае такой где-то находился поблизости, может быть за окном.

〈1930〉

195

I

Мы лежали на кровати. Она к стенке на горке лежала, а я к столику лежал. Обо мне можно сказать только два слова: торчат уши. Она знала всё.

II

Вилка это? или ангел? или сто рублей? Нона это. Вилка мала. Ангел высок. Деньги давно кончились. А Нона – это она. Она одна Нона. Было шесть Нон, и она одна из них.

III

Подошла собака в маленькой шапочке. Шаги раздавались и купались. Муха открывала окна. Давайте посмотрим в окно!

IV

Нам в окне ничего не видать. Тебе что-нибудь видать? Мне ничего не видать, а тебе? Мне видать лыжи. А кто на лыжах? Солдат на лыжах, и ремень у него через плечо, а сам он не подпоясан.

1930

196

Бобров шёл по дороге и думал: почему, если в суп насыпать песку, то суп становится невкусным.

Вдруг он увидел, что на дороге сидит очень маленькая девочка, держит в руках червяка, и громко плачет.

– О чем ты плачешь? – спросил Бобров маленькую девочку.

– Я не плачу, а пою, – сказала маленькая девочка.

– А зачем же ты так поёшь? – спросил Бобров.

– Чтобы червяку весело было, – сказала девочка, – а зовут меня Наташа.

– Ах вот как? – удивился Бобров.

– Да, вот как, – сказала девочка, – до свидание. – Девочка вскочила, села на велосипед и уехала.

– Такая маленькая, а уже на велосипедах катается, – подумал Бобров.

〈1930〉

197

Иван Петрович Лундапундов хотел съесть яблоко. Но яблоко выскользнуло из рук Ивана Петровича. Иван Петрович нагнулся, чтобы поднять яблоко, но что-то больно ударило Ивана Петровича по голове. Иван Петрович вскрикнул, поднял голову и увидел, что это было яблоко. Оно висело в воздухе.

Оказывается, кто-то приделал к потолку длинную нитку с крючком на конце. Яблоко зацепилось за крючок и не упало.

* * *

Морозов, Угрозов и Запоров пришли к Ивану Петровичу Лундапундову.

〈1930〉

198

Одна муха ударила в лоб бегущего мимо господина, прошла сквоз его голову и вышла из затылка. Господин по фамилии Дернятин был весьма удивлён: ему показалось, что в его мозгах что-то просвистело, а на затылке лопнула кожица и стало щекотно. Дернятин остановился и подумал: «Что бы это такое значило? Ведь совершенно ясно я слышал в мозгах свист. Ничего такого мне в голову не приходит, чтобы я мог понять, в чем тут дело. Во всяком случае, ощущение редкосное, похожее на какую-то головную болезнь. Но больше об этом я думать не буду, а буду продолжать свой бег». С этими мыслями господин Дернятин побежал дальше, но как он не бежал, того уже всё-таки не получалось. На голубой дорожке Дернятин оступился ногой и едва не упал, пришлось даже помахать руками в воздухе. «Хорошо, что я не упал, – подумал Дернятин, – а то разбил бы свои очки и перестал бы видеть направление путей». Дальше Дернятин пошел шагом, опираясь на свою тросточку. Однако, одна опасность следывала за другой. Дернятин запел какую-то песень, чтобы рассеить свои нехорошие мысли. Песень была весёлой и звучной, такая, что Дернятин увлекся ей и забыл даже, что он идет по голубой дорожке, по которой в эти часы дня ездили другой раз автомобили с головокружительной быстротой. Голубая дорожка была очень узенькая, и отскочить в сторону от автомобиля было довольно трудно. Потому она считалась опасным путём. Осторожные люди всегда ходили по голубой дорожке с опаской, чтобы не умереть. Тут смерть поджидала пешехода на каждом шагу то в виде автомобиля, то в виде ломовика, а то в виде телеги с каменным углём. Не успел Дернятин высморкаться, как на него катил огромный автомобиль. Дернятин крикнул: «Умираю!» – и прыгнул в сторону. Трава расступилась перед ним, и он упал в сырую канавку. Автомобиль с грохотом проехал мимо, подняв над крышей флаг бедственных положений. Люди в автомобиле были уверены, что Дернятин погиб, а потому сняли свои головные уборы и дальше ехали уже простоволосые. «Вы не заметили, под какие колёса попал этот странник, под передние или под задние?» – спросил господин, одетый в муфту, то есть не в муфту, а в башлык. «У меня, – говаривал этот господин, – здорово застужены щёки и ушные мочки, а потому я хожу всегда в этом башлыке». Рядом с господином в автомобиле сидела дама, интересная своим ртом. «Я, – сказала дама, – волнуюсь, как бы нас не обвинили в убийстве этого путника». – «Что? Что?» – спросил господин, оттягивая с уха башлык. Дама повторила свое опасение. «Нет, – сказал господин в башлыке, – убийство карается только в тех случаях, когда убитый подобен тыкве. Мы же нет. Мы же нет. Мы не виновны в смерти путника. Он сам крикнул: умираю! Мы только свидетели его внезапной смерти». Мадам Анэт улыбнулась интересным ртом и сказала про себя: «Антон Антонович, вы ловко выходите из беды». А господин Дернятин лежал в сырой канаве, вытянув свои руки и ноги. А автомобиль уже уехал. Уже Дернятин понял, что он не умер. Смерть в виде автомобиля миновала его. Он встал, почистил рукавом свой костюм, послюнил пальцы и пошёл по Голубой дорожке нагонять время.

Семья Рундадаров жила в домике у тихой реки Свиречке. Отец Рундадаров, Платон Ильич, любил знания высоких полетов: Математика, Тройная Философия, География Эдема, книги Винтвивека, учение 〈о〉 смертных толчках и небесная иерархия Дионисия Ареопагита были наилюбимейшие науки Платона Ильича. Двери дома Рундадаров были открыты всем странникам, посетившим святые точки нашей планеты. Рассказы о летающих холмах, приносимые оборванцами из Никитенской слободы, встречались в доме Рундадаров с оживлением и нап〈р〉я-жённым вниманием. Платоном Ильичом хранились длинные списки о деталях летания больших и мелких холмов. Особенно отличался от всех других взлётов взлёт Капустинского холма. Как известно, Капустинский холм взлетел ночью, часов в 5, выворотив с корнём кедр. От места взлёта к небу холм поднимался не по серповидному пути, как все прочие холмы, а по прямой линии, сделав маленькие колебания лишь на высоте 15–16 километров. И ветер, дующий в холм, пролетал сквозь него, не сгоняя его с пути, Будто холм кремнёвых пород потерял свойство непроницаемости. Сквозь холм, например, пролетела галка. Пролетела, как сквозь облако. Об этом утверждают несколько свидетелей. Это противоречило законам летающих холмов, но факт оставался фактом, и Платон Ильич занёс его в список деталей Капустенского холма. Ежедневно у Рундадаров собирались почётные гости и обсуждались признаки законов алогической цепи. Среди почётных гостей были: профессор железных путей Михаил Иванович Дундуков, игумен Миринос II и плехаризиаст Стефан Дернятин. Гости собирались в нижней гостинной, садились за продолговатый стол, на стол ставилось обыкновеное корыто с водой. Гости, разговаривая, поплевывали в корыто: таков был обычай в семье Рундадаров. Сам Платон Ильич сидел с кнутиком. Время от времяни он мочил его в воде и хлестал им по пустому стулу. Это называлось «шуметь инструментом». В девять часов появлялась жена Платона Ильича, Анна Маляевна, и вела гостей к столу. Гости ели жидкие и твёрдые блюда, потом подползали на четверинках к Анне Маляевне, целовали ей ручку и садились пить чай. За чаем игумен Миринос II рассказывал случай, происшедший 14 лет тому назад. Будто он, игумен, сидел как-то на ступеничках своего крыльца и кормил уток. Вдруг из дома вылетила муха, покружилась, покружилась и ударила игумена в лоб. Ударила в лоб и прошла насквозь головы, и вышла из затылка, и улетела опять в дом. Игумен остался сидеть на крыльце с восхищенной улыбкой, что наконец-то воочию увидел чудо. Остальные гости, выслушав Мириноса II, ударяли себя чайными ложачками по губам и по кадыку в знак того, что вечер окончен. После разговор принемал фривольный характер. Анна Маляевна уходила из комнаты, а господин плехаризиаст Дернятин заговаривал на тему «Женщина и цветы». Бывало и так, что некоторые из гостей оставались ночевать. Тогда сдвигалось несколько шкапов, и на шкапы укладовали Мироноса II. Профессор Дундуков спал в столовой на рояле, а господин Дернятин ложился в кровать к рундадарской прислуге Маши. В большинстве же случаев гости расходились по домам. Платон Ильич сам запирал за ними дверь и шел к Анне Маляевне. По реке Свиречке плыли с песнями никитинские рыбаки. И под рыбацкие песни засыпала семья Рундадаров.

ГЛАВА II

Платон Ильич Рундадар састрял в дверях своей столовой. Он упёрся логтями в косяки, ногами врос в деревянный порог, глаза выкатил и стоял.

〈1929–1930〉

199

Некий инженер задался целью выстроить поперёк Петербурга огромную кирпичную стену. Он обдумывает, как это совершить, не спит ночами и рассуждает. Постепенно образуется кружок мыслителей-инженеров и вырабатывается план постройки стены. Стену решено строить ночью, да так, чтобы в одну ночь всё и построить, чтобы она явилась всем сюрпризом. Созываются рабочие. Идёт распределение. Городские власти отводятся в сторону, и наконец настаёт ночь, когда эта стена должна быть построена. О постройке стены известно только четырём человекам. Рабочие и инженеры получают точное распоряжение, где кому встать и что сделать. Благодаря точному рассчёту, стену удаётся выстроить в одну ночь. На другой день в Петербурге переполох. И сам изобретатель стены в унынии. На что эту стену применить, он и сам не знал.

〈1929–1930〉

200

Однажды Андрей Васильевич шёл по улице и потерял часы. Вскоре после этого он умер. Его отец горбатый, пожилой человек целую ночь сидел в цилиндре и сжимал левой рукой тросточку с крючковатой ручкой. Разные мысли посещали его голову, в том числе и такая: жизнь это кузница.

* * *

Отец Андрея Васильевича по имяни Григорий Антонович или вернее Василий Антонович обнял Марию Михайловну и назвал её своей владычицей. Она же молча и с надеждой глядела в перёд и в верх. И тут же поршивый горбун Василий Антонович решил уничтожить свой горб.

3

Для этой цели Василий Антонович сел в седло и приехал к профессору Мамаеву. Профессор Мамаев сидел в саду и читал книгу. На все просьбы Василия Антоновича профессор Мамаев отвечал одним только словом: успеется. Тогда Василий Антонович пошёл и лег в хирургическое отделение.

4

Началась операция. Но кончилась она не удачно, потому что одна сестра милосердия покрыла своё лицо клетчатой тряпочкой и ни чего не видела и не могла подавать нужных инструментов. А фельдшер завязал себе рот и нос и ему нечем было дышать и к концу операции он задохнулся и замертво упал на пол. Но самое неприятное это то, что профессор Мамаев в торопях забыл снять с пациента простыню и срезал ему вместо горба что-то другое, кажется затылок. А горб только потыкал хирургическими ножницами.

* * *

Придя домой Василий Антонович до тех пор не мог успокоится, пока в дом не ворвались испанцы и не отрубили затылок кухарке Андрюшке.

* * *

Успокоившись Василий Антонович пошёл к другому доктору и тот быстро обрезал ему горб.

* * *

Потом всё пошло очень просто. Марья Михайловна развелась с Василием Антоновичем и вышла замуж за Бубнова.

* * *

Бубнов не любил своей новой жены. Как только она уходила из дома. Бубнов покупал себе новую шляпу и всё время здоровался со своей соседкой Анной Моисеевной. Но вдруг у Анны Моисеевны сломался один зуб и она от боли широко открыла рот. Бубнов задумался о своей биографии.

* * *

Отец Бубнова по имяни Фы полюбил мать Бубнова по имяни хню. Однажды хню сидела на плите и собирала грибы которые росли около неё. Но Фы неожиданно сказал так: Хню я хочу чтобы у нас родился Бубнов. Хню спросила: Бубнов? Да да?

– Точно так ваше сиятельство ответил Фы;

* * *

Хню и Фы сели рядом и стали думать о разных смешных вещах и очень долго смеялись.

* * *

Наконец у Хню родился

Бубнов.

〈Вторая пол. марта 1931〉

201

Как странно, как это невыразимо странно, что за стеной, вот этой стеной на полу сидит человек вытянув длинные ноги в рыжих сапогах и со злым лицом.

Стоит только пробить в стене дырку и посмотреть в неё и сразу будет видно как сидит этот злой человек.

Но не надо думать о нём. Что он такое? Не есть ли он частица мертвой жизни залетевшая к нам из воображаемых пустот? Кто бы он ни был Бог с ним.

22 июня 1931 года

202

Утро

Да, сегодня я видел сон о собаке.

Она лизала камень, а потом побежала к реке и стала смотреть в воду.

Она там видела что ни будь?

Зачем она смотрит в воду?

Я закурил папиросу. Осталось ещё только две.

Я выкурю их, и больше у меня нет.

И денег нет.

Где я буду сегодня обедать?

Утром я могу выпить чай: у меня есть еще сахар и булка. Но папирос уже не будет. И обедать негде.

Надо скорее вставать. Уже половина третьего.

Я закурил вторую папиросу и стал думать, как бы мне сегодня по обедать.

Фома в семь часов обедает в Доме Печати. Если притти в Дом Печати ровно в семь часов, встретить там Фому и сказать ему: «Слушай, Фома Антоныч, я хотел бы, чтобы ты накормил меня сегодня обедом. Я должен был получить сегодня деньги, но в сберегательной кассе нет денег». Можно занять десятку у профессора. Но профессор, пожалуй, скажет: «Помилуйте, я вам должен, а вы занимаете. Но сейчас у меня нет десяти. Я могу дать вам только три». Или нет, профессор скажет: «У меня сейчас нет ни копейки». Или нет, профессор скажет не так, а так: «Вот вам рубль, и больше я вам ничего не дам. Ступайте и купите себе спичек».

Я докурил папиросу и начал одеваться.

Звонил Володя. Татьяна Александровна сказала про меня, что она не может понять, что во мне от Бога и что от дурака.

Я надел сапоги. На правом сапоге отлетает подметка.

Сегодня воскресение.

Я иду по Литейному мимо книжных магазинов. Вчера я просил о чуде. Да да, вот если бы сейчас произошло чудо.

Начинает итти полу снег полу дождь. Я останавливаюсь у книжного магазина и смотрю на ветрину. Я прочитываю десять названий книг и сейчас же их забываю.

Я лезу в карман за папиросами, но вспоминаю, что у меня их больше нет.

Я делаю надменное лицо и быстро иду к Невскому, постукивая тросточкой.

Дом на углу Невского красится в отвратительную желтую краску. Приходится свернуть на дорогу. Меня толкают встречные люди. Они все недавно приехали из деревень и не умеют еще ходить по улицам. Очень трудно отличить их грязные костюмы и лица.

Они топчатся во все стороны, рычат и толкаются.

Толкнув нечайно друг друга, они не говорят «простите», а кричат друг другу бранные слова.

На Невском страшная толчея на панелях. На дороге же довольно тихо. Изредка проезжают грузовики и грязные легковые автомобили.

Трамваи ходят переполненные. Люди висят на подножках. В трамвае всегда стоит ругань. Все говорят друг другу ты. Когда открывается дверца, то из вагона на площадку веет теплый и вонючий воздух. Люди вскакивают и соскакивают в трамвай на ходу. Но этого делать еще не умеют, и скачат задом наперед. Часто кто нибудь срывается и с ревом и руганью летит под трамвайные колеса. Миллиционеры свистят в свисточки, останавливают вагоны и штрафуют прыгнувших на ходу. Но как только трамвай трогается, бегут новые люди и скачат на ходу, хватаясь левой рукой за поручни.

Д. Хармс. План его квартиры по адресу: Надеждинская ул., д. 11, кв. 9. 1928

Сегодня я проснулся в два часа дня. Я лежал в кровате до трех, не в силах встать. Я обдумывал свой сон: почему собака посмотрела в реку и что она там увидела. Я уверял себя, что это очень важно: обдумать сон до конца. Но я не мог вспомнить, что я видел дальше во сне, и я начинал думать о другом.

Вчера вечером я сидел за столом и много курил. Передо мной лежала бумага, чтобы написать что то. Но я не знал, что мне надо написать. Я даже не знал, должны быть это стихи, или рассказ, или рассуждение. Я ничего не написал и лег спать. Но я долго не спал. Мне хотелось узнать, что я должен был написать. Я перечислял в уме все виды словестного искусства, но я не узнал своего вида. Это могло быть одно слово, а может быть, я должен был написать целую книгу. Я просил Бога о чуде, чтобы я понял, что мне нужно написать. Но мне начинало хотеться курить. У меня оставалось всего четыре папиросы. Хорошо бы хоть две, нет, три оставить на утро.

Я сел на кровате и закурил.

Я просил Бога о каком то чуде.

Да да, надо чудо. Все равно какое чудо.

Я зажег лампу и посмотрел вокруг. Все было по-прежднему.

Да ничего и не должно было измениться в моей комнате.

Должно измениться что то во мне.

Я взглянул на часы. Три часа семь минут. Значит, спать я должен по крайней мере до половина двенадцатого. Скорей спать!

Я потушил лампу и лег.

Нет, я должен лечь на левый бок.

Я лег на левый бок и стал засыпать.

Я смотрю в окно и вижу, как дворник метет улицу.

Я стою рядом с дворником и говорю ему, что, прежде, чем написать что либо, надо знать слова, которые надо написать.

По моей ноге скачет блоха.

Я лежу лицом на подушке с закрытыми глазами и стараюсь заснуть. Но слышу, как скачет блоха, и слежу за ней. Если я шевельнусь, я потеряю сон.

Но вот я должен поднять руку и пальцем коснуться лба. Я поднимаю руку и касаюсь пальцем лба.

И сон прошел.

Мне хочется перевернуться на правый бок, но я должен лежать на левом.

Теперь блоха ходит по спине. Сейчас она укусит.

Я говорю: Ох, ох.

Закрытыми глазами я вижу, как блоха скачет по простыне, забирается в складочку и там сидит смирно, как собачка.

Я вижу всю мою комнату, но не сбоку, не сверху, а всю сразу, зараз. Все предметы ораньжевые.

Я не могу заснуть. Я стараюсь ни о чем не думать. Я вспоминаю, что это невозможно, и стараюсь не напрягать мысли. Пусть думается о чем угодно. Вот я думаю об огромной ложке и вспоминаю басню о татарине, который видел во сне кисель, но забыл взять в сон ложку. А потом увидел ложку, но забыл… забыл… забыл… Это я забыл, о чем я думал. Уж не сплю ли я? Я открыл для проверки глаза.

Теперь я проснулся. Как жаль, ведь я уже засыпал и забыл, что это мне так нужно. Я должен снова стараться заснуть. Сколько усилий пропало зря. Я зевнул.

Мне стало лень засыпать.

Я вижу перед собой печку. В темноте она выглядит темно-зеленой. Я закрываю глаза. Но печку видеть продолжаю. Она совершенно темно-зеленая. И все предметы в комнате темно-зеленые. Глаза у меня закрыты, но я моргаю, не открывая глаз.

Человек продолжает моргать с закрытыми глазами, – думаю я. – Только спящий не моргает.

Я вижу свою комнату и вижу себя, лежащего на кровате. Я покрыт одеялом почти с головой. Едва только торчит лицо.

В комнате всё серого тона.

Это не цвет, это только схема цвета. Вещи загрунтованы для красок. Но краски сняты. Но это скатерть на столе хоть и серая, а видно, что она на самом деле голубая. И этот карандаш хоть и серый, а на самом деле он желтый.

– Заснул, – слышу я голос.

25 октября 1931 года, воскресение

203

К одному из домов, расположенных на одной из обыкновенных Ленинградских улицах, подошёл обыкновенный с виду молодой человек, в обыкновенном чёрном двубортном пиджаке, простом синем вязанном галстуке и маленькой фетровой шапочке коричневого цвета. Ничего особенного в этом молодом человеке небыло, разве только то, что плечи его были немного узки, а ноги немного длинны, да курил он не папиросу, а трубку; и даже девицы, стоявшие под воротней, сказали ему в след: «тоже американец!» Но молодой человек сделал вид, что не слыхал этого замечания и спокойно вошёл в подъезд. Войдя в подъезд, он сунул трубку в карман, снял с головы шапочку, но сейчас же надел её опять, потом вошёл по лестнице, шагая через две ступеньки, на третий этаж. Тут он подошёл к двери, на которой висела бумажка, а на бумажке было написано жирными печатными буквами: «Яков Иванович Ѳитон». Буквы были нарисованы чёрной тушью, очень тщательно, но расположены были криво. И слово Ѳитон начиналось не с буквы Ф, а с Ѳиты, которая была похожа на колесо с одной перекладиной. Молодой человек подошёл к двери совсем вплотную, так, что коснулся её коленями, вынул французский ключ и отпер им замок. Из квартиры послышался визгливый собачий лай, но когда молодой человек вошёл в прихожую, к нему подбежали две маленькие черные собачки, и ткнувшись носами в его ноги, замолчали и весело убежали по корридору. Молодой человек молча прошёл в свою комнату, на дверях которой было так же написано: «Яков Иванович Ѳитон». Молодой человек закрыл за собой дверь, повесил шляпу на крюк и сел в кресло возле стола. Немного погодя он закурил трубку и принялся читать какую-то книгу. Потом он сел за стол, на котором лежали записные книжки и листы чистой бумаги, стояла высокая лампа с зелёным абажуром, подносик с различными чернильницами, хрустальный стакан с карандашами и перьями и круглая деревянная пепельница. Так, ничего не делая, он просидел за столом часа три и даже по лицу не было видно, чтобы он о чём ни будь думал. Часов в двенадцать он лёг спать. В кровати он ещё с час перелистывал какую-то книгу, а потом отложил её в сторону и потушил свет.

Д. Хармс. Автопортрет. 1933

На другой день Яков Иванович проснулся в 10 часов. Рядом с кроватью, на стуле стоял телефон и звонил. Яков Иванович взял трубку.

– Я слушаю, – сказал Яков Иванович. – Здраствуйте Вера Никитишна. Спасибо, что вы меня разбудили…

〈1931〉

204

Вот я сижу на стуле. А стул стоит на полу. А пол приделан к дому. А дом стоит на земле. А земля тянется во все стороны, и на право, и на лево, и вперед и назад. А кончается она где-нибудь?

Ведь не может же быть, чтоб нигде не кончалась! Обязательно где ни будь да кончается! А дальше что? Вода? А земля по воде плавает? Так раньше люди и думали. И думали, что там, где вода кончается, там она вместе с небом сходится.

И действительно, если встать на пароходе в море, где ничего не мешает кругом смотреть, то так и кажется, что где то очень далеко небо опускается вниз и сходится с водою.

А небо казалось людям большим твёрдым куполом, сделанным из чего то прозрачного, вроде стекла. Но тогда еще стекла не знали и говорили, что небо сделано из хрусталя. И называли небо твердью, И думали люди, что небо или твердь есть самое прочное, самое неизменное. Всё может измениться, а твердь не изменится. И до сих пор, когда мы хотим сказать про что ни будь, что не должно меняться, мы говорим: это надо утвердить.

И видели люди, как по небу движутся солнце и луна, а звёзды стоят неподвижно. Стали люди к звездам внимательнее приглядываться и заметели, что звёзды расположены на небе фигурами. Вот семь звезд расположены в виде кастрюли с ручкой, вот три звезды прямо одна за другой стоят как по линейке. Научились люди одну звезду от другой отличать и увидели, что звезды тоже движутся, но только все зараз, будто они к небу прикреплены и вместе с самим небом движутся. И решили люди, что небо вокруг земли вертится.

Разделили тогда люди всё небо на отдельные звёздные фигуры и каждую фигуру назвали созвездием и каждому созвездию своё имя дали.

Но только видят люди, что не все звезды вместе с небом двигаются, а есть и такие, которые между другими звездами блуждают. И назвали люди такие звезды планетами.

〈1931〉

205

Можно ли до Луны докинуть камнем

Была страшно тёмная ночь. Звёзды, прадво, сияли, да не светили. Ничего нельзя было разглядеть. Может быть, тут рядом дерево стоит, а может быть, лев, а может быть, слон, а может быть, и ничего нет. Но вот взошла луна и стало светло. Тогда стало возможным разглядеть скалу, а в скале пещеру, а налево поле, а на право речку, а за речкой лес.

Из пещеры вылезли на четверинках две обезьяны, потом поднялись, встали на задние ноги и пошли валкой походкой, размахивая длинными руками.

〈1931〉

206

Прежде, чем притти к тебе, я постучу в твоё окно. Ты увидешь меня в окне. Потом я войду в дверь и ты увидешь меня в дверях. Потом я войду в твой дом и ты узнаешь меня. И я войду в тебя и никто, кроме тебя, не увидет и не узнает меня.

Ты увидешь меня в окне.

Ты увидешь меня в дверях.

〈1931〉

207

В одном городе, но я не скажу в каком, жил человек, звали его Фома Петрович Пепермалдеев. Роста он был обыкновенного, одевался просто и незаметно, большей частью ходил в серой толстовке и темно-синих брюках, на носу носил круглые металические очки, волосы зачёсывал на пробор, усы и бороду брил и вообщем был человеком совершенно незаметным.

Я даже не знаю, чем он занимался: толи служил где-то на почте, толи работал кем то на лесопильном заводе. Знаю только, что каждый день он возвращался домой в половине шестого и ложился на диван отдохнуть и поспать часок. Потом вставал, кипятил в электрическом чайнике воду и садился пить чай с пшеничным хлебцем.

〈1930–1931〉

208

Я один. Каждый вечер Александр Иванович куда ни будь уходит и я остаюсь один. Хозяйка ложится рано спать и запирает свою комнату. Соседи спят за четырмя дверями, и только я один сижу в своей маленькой комнатке и жгу керосиновую лампу.

Д. Хармс. Рисунок в записной книжке. 1927

Я ничего не делаю: собачий страх находит на меня. Эти дни я сижу дома, потому что я простудился и получил грипп. Вот уже неделя держится небольшая температура и болит поясница.

Но почему болит поясница, почему неделю держится температура, чем я болен и что мне надо делать? Я думаю об этом, прислушиваюсь к своему телу и начинаю пугаться. От страха сердце начинает дрожать, ноги холодеют и страх хватает меня за затылок. Я только теперь понял, что это значит. Затылок сдавливают снизу и кажется: ещё немножко и сдавят всю голову сверху, тогда утеряется способность отмечать свои состояния и ты сойдешь с ума. Во всем теле начинается слабость и начинается она с ног. И вдруг мелькает мысль: а что, если это не от страха, а страх от этого. Тогда становится еще страшнее. Мне даже не удается отвлечь мысли в сторону. Я пробую читать. Но то, что я читаю, становится вдруг прозрачным и я опять вижу свой страх. Хоть бы Александр Иванович пришёл скорее! Но раньше, чем через два часа, его ждать нечего. Сейчас он гуляет с Еленой Петровной и объясняет ей свои взгляды на любовь.

〈1932〉

209

Один монах вошёл в склеп к покойникам и крикнул: «Христос воскресе!» А оно ему всё хором: Воистину воскресе!

〈январь 1933〉

210

П〈етр〉 М〈ихайлович〉: Вот этот цветок красиво поставить сюда. Или, может быть, лучше так? Нет, так, пожалуй, уж очень пестро. А если потушить эту лампу, а зажечь ту? Так уже лучше. Теперь сюда положим дорожку, сюда поставим бутылку, тут рюмки, тут вазочка, тут судочек, тут баночка, а тут хлеб. Очень красиво! Она любит покушать. Теперь надо расчитать так, что бы только одно место было удобно. Она туда и сядет. А я сяду как можно ближе. Вот поставлю себе тут вот этот стул. Выйдет, что мне больше некуда сесть, и я окажусь рядом с ней. А встречу я её, будто накрываю на стол и не успел расставить стулья. Все выйдет очень естественно. А потом, когда я окажусь рядом с ней, я скажу: «Как хорошо сидеть с вами». Она скажет: «Ну чего же тут хорошего?» Я скажу: «Знаете, мне просто с вами лучше всего. Я, кажется, немножко влюбился в вас». Она скажет… Или нет, она просто смутится и покраснеет или опустит голову. А я, с этого места, наклонюсь к ней и скажу: «Вы знаете, я просто влюбился в вас. Простите меня». Если она опять промолчит, я склонюсь к ней еще ближе… Лучше бы конечно пересесть к ней на диванчик. Но это может её испугать. Придется со стула. Вот не знаю, дотянусь ли? Если она будет сидеть прямо, то, пожалуй, дотянусь, но если она отклонится к стенке, то, пожалуй, не дотянуться. Я ей скажу: «Мария Ивановна, вы разрешаете мне влюбиться в вас?» – нет, это глупо! Я лучше так скажу: «Мария Ивановна! Хорошо ли, что наша дружба перешла вон во что!» Нет, так тоже не годится! Вообще надо её поцеловать, но сделать это надо постепенно. Неожиданно нельзя.

(Входит Илья Семенович)

Ил. Сем. – Петя, к тебе сегодня никто не придет?

Петр Михайлович – Нет, придет, дядя.

Ил. Сем. – Кто?

П. М. – Одна знакомая дама.

Ил. Сем. – А я шел сейчас по улице и думал, что бы если у людей на голове вместо волос росла бы медная проволока?

П. М. – А зачем дядя?

Ил. Сем. – А здорово было бы! Ты представь себе, на голове вместо волос яркая медная проволока! Ты знаешь, тебе это было бы очень к лицу. Только не тонкая проволока, а толстая. Толще звонковой. А еще лучше не проволока, а гвозди. Медные гвозди! Даже с шапочками. А знаешь что? Лучше не медные, это похоже на рыжие волосы, а лучше платиновые. Давай закажем себе такие парики!

П. М. – Нет, мне это не нравиться.

Ил. Сем. – Напрасно. Ты не вошел во вкус. Ах! (опрокидывает вазочку с цветком)

П. М. – Ну смотри, сейчас ко мне придут гости, а ты всё тут перебил. И скатерть вся мокрая.

Ил. Сем. – Скорей Петя, снимай всё со стола. Мы повернем скатерть тем концом сюда, а тут поставим поднос.

П. М. – Подожди, не надо снимать.

Ил. Сем. – Нет нет, надо повернуть скатерть. Куда это поставить?

(Ставит блюдо с салатом на пол)

П. М. – Что ты хочешь делать?

Ил. Сем. – Сейчас. Сейчас!

(Снимает все со стола)

П. М. – Дядя. Дядя! Оставте это!

(Звонок)

Это она!

Ил. Сем. – Скорей поворачивай скатерть. (Попадает ногой в салат) Ох, Боже мой! Я попал в салат!

П. М. – Ну зачем вы всё это выдумали!

Ил. Сем. – Тряпку! Все в порядке. Неси тряпку и иди отпирать дверь. (роняет стул)

П. М. – Смотрите, вы рассыпали сахар!

Ил. Сем. – Это ничего. Скорей давай тряпку!

П. М. – Это ужасно. (Поднимает с пола тарелки) Что вы делаете?

Ил. Сем. – Я пролил тут немного вина, но сейчас вытру диван своим носовым платком.

П. М. – Вы лучше оставте это всё. (Звонок)

Оставте всё в покое! (Убегает)

Ил. Сем. – Ты скажи ей, что я твой дядя, или лучше скажи, что я твой двоюродный брат… (снимает со стола тарелки и ставит их на диван) Скатерть долой! Теперь можно всё поставить. (Бросает скатерть на пол и ставит на стол блюда с пола) Чорт возьми весь пол в салате!

(Входит Мария Ивановна в польто, а за ней Петр Михайлович)

П. М. – Входите, Мария Ивановна. Это мой дядя. Познакомтесь.

Ил. Сем. – Я Петин дядя. Очень рад. Мы с Петей не успели накрыть на стол… Тише, тут на пол попал салат!

М. И. – Благодарю вас.

П. М. – Снимайте польто.

Ил. Сем. – Разрешите я помогу вам.

П. М. – Да вы, дядя, не безпокойтесь, я уже помогаю Марии Ивановне.

Ил. Сем. – Простите, тут у нас не накрыт ещё стол. (Запутывается ногами в скатерти)

М. И. – Вы упадёте! (Смеется)

Ил. Сем. – Простите, тут, я думал, ничего нет, а тут эта скатерть упала со стола. Петя подними стул.

М. И. – Подождите, я сама снему ботинки.

Ил. Сем. – Разрешите мне. Я уж это умею.

П. М. – Дядя, вы лучше стул поставте на место!

Ил. Сем. – Хорошо хорошо! (ставит стул к стене)

(Молчание. Все стоят на месте. Проходит минута)

Ил. Сем.

– Мне нравится причёска на пробор.

Мне хочется иметь на голове забор

Мне очень хочется иметь на голове забор.

который делит волосы в серёдке на пробор.

П. М. – Ну вы просто дядя выдумали что то очень странное!

М. И. – Можно мне сесть сюда?

П. М. – Конечно. Конечно. Садитесь!

Ил. Сем. – Садитесь конечно! Конечно!

П. М. – Дядя!

Ил. Сем. – Да да да.

(М. И. садится на диван. Дядя достает изо рта молоток)

П. М. – Что это?

Ил. Сем. – Молоток.

М. И. – Что вы сделали? Вы достали его изо рта?

Ил. Сем. – Нет нет, это пустяки!

М. И. – Это фокус? (Молчание)

М. И. – Стало как-то неуютно.

П. М. – Сейчас я накрою на стол и будет лучше.

М. И. – Нет, Петр Михайлович, вы ужасны!

П. М. – Я! Почему я ужасен?

М. И. – Ужасно! Ужасно! (Дядя на ципочках выходит из комнаты)

М. И. – Почему он ушёл на ципочках?

П. М. – Я очень рад, что он ушел. (Накрывает на стол) Вы простите меня за беспорядок.

М. И. – Я когда шла к вам, то подумала, что лучше не ходить. Надо слушатся таких подсказок.

П. М. – Наоборот, очень хорошо, что вы пришли.

М. И. – Не знаю, не знаю.

(П. М. накрывает на стол)

П. М. – Весь стол в салате! и сахар рассыпан! Слышате как скрипит под ногами? Это очень противно! Вы завтра станете всем рассказывать, как у меня было.

М. И. – Ну, может быть кому ни будь и расскажу.

П. М. – Хотите выпить рюмку вина?

М. И. – Нет спасибо я вино пить не буду. Сделайте мне бутерброт с сыром.

П. М. – Хотите чай?

М. И. – Нет, лучше не стоит. Я хочу скоро уходить. Только вы меня не провожайте.

П. М. – Я сам не знаю, как надо поступить. На меня напал столбняк.

М. И. – Да да, мне лучше уйти.

П. М. – Нет, по-мойму лучше вам не уходить сразу. Вы должны меня великодушно простить…

М. И. – Зачем вы так говорите со мной?

П. М. – Да уж нарочно говорю так.

М. И. – Нет это просто ужасно всё.

П. М. – Ужасно? Ужасно! Ужасно!

(Молчание)

П. М. – Мне всё это страшно нравится! Мне нравится именно так сидеть с вами.

М. И. – И мне тоже.

П. М. – Вы шутите, а я правду говорю. Мне честное слово всё это нравится!

М. И. – У вас довольно прохладно (вынимает изо рта молоток)

П. М. – Что это?

М. И. – Молоток.

П. М. – Что вы сделали? Вы достали его изо рта!

М. И. – Он мне сегодня весь день мешал вот тут (показывает на горло)

П. М. —

Вы видите в моих глазах продолговатые лучи.

они струятся как бы косы

и целый сад шумит в моих ушах

и ветви трутся друг о друга.

и ветром движутся вершины

и ваши светлые глаза

как непонятные кувшины

мне снятся ночью. Боже мой!

М. И. —

К чему вы это говорите?

Мне непонятна ваша речь.

Вы просто надо мной смеётесь.

вы коршун я снигирь

вы на меня глядите слишком яростно

и слишком часто дышите

Ах не глядите так! Оставте!

Вы слышите?

П. М. —

〈1933〉

211

Объяснение в любви

Водевиль

Он: Тут никого нет. Посижу ка я тут.

Она: А, кажется, я одна. Никто меня не видит и не слышет.

Он: Вот хорошо, что я один. Я влюблён и хочу об этом подумать.

Она: Любит ли он меня? Мне так хочется, чтобы он сказал мне это. А он молчит, всё молчит.

Он: Как бы мне объясниться ей в любви. Я боюсь, что она испугается и я не смогу её больше видеть. Вот бы узнать, любит она меня или нет.

Она: Как я его люблю! Неужели он это не видит. А вдруг заметит и не захочет больше со мной встречаться.

〈1933〉

212

Пиеса

I ДЕЙСТВИЕ

Кока Брянский: Я сегодня женюсь.

Мать: Что?

Кока Бр.: Я сегодня женюсь.

Мать: Что?

Кока Бр.: Я говорю, что я сегодня женюсь.

Мать: Что ты говоришь?

Кока: Се-го-во-дня-же-нюсь!

Мать: же? что такое же?

Кока: Же-нить-ба!

Мать: ба? Как это ба?

Кока: Не ба, а же-нить-ба!

Мать: Как это не ба?

Кока: Ну так, не ба и всё тут!

Мать: Что?

Кока: Ну не ба. Понимаешь! Не ба!

Мать: Опять ты мне это ба. Я не знаю, зачем ба.

Кока: Тпфу ты! же да ба! Ну что такое же! Сама то ты не понимаешь, что сказать просто же – бессмыслено.

Мать: Что ты говоришь?

Кока: Же, говорю, бессмысленно!!!

Мать: Сле?

Кока: Да что это в конце концов! Как ты умудряешься это услыхать только кусок слова, да ещё самый нелепый: сле! Почему именно сле!

Мать: вот опять сле.

Кока Брянский душит мать.

Входит невеста Маруся.

〈апрель 1933〉

213

Четыре немца ели свинину и пили зелёное пиво. Немец по имяни Клаус подавился куском свинины и встал из-за стола. Тогда три других немца принялись свистеть в кулаки и громко издеваться над постродавшим. Но немец Клаус быстро проглотил кусок свинины, запил его зелёным пивом и был готов к ответу. Три других немца, поиздевавшись над горлом немца Клауса, перешли теперь к его ногам и стали кричать, что ноги у немца Клауса довольно кривые. Особенно один немец, по имяни Михель, смеялся над кривыми ногами немца Клауса. Тогда немец Клаус показал пальцем на немца Михеля и сказал, что он не видел второго человека, так глупо выговаривающего слова «кривые ноги». Немец Михель посмотрел на всех вопрошающим взглядом, а на немца Клауса посмотрел взглядом, вырожающим крайнюю неприязнь. Тут немец Клаус выпил немного зелёного пива с такими мыслями в своей голове: «вот между мной и немцем Михелем начинается ссора». Остальные два немца молча ели свинину. А немец Клауз, отпив немного пива, посмотрел на всех с видом, говорящим следующее: «Я знаю, что вы от меня хотите, но я для вас запертая шкатулка».

〈Июнь 1933〉

Д. Хармс. Портретные зарисовки в записной книжке. 1927

214

Гиммелькумов смотрел на девушку в противоположном окне. Но девушка в противоположном окне ни разу не посмотрела на Ниммелькумова. «Это она от застенчивости», – думал Гиммелькумов.

* * *

Гиммелькумов раскрасил себе лицо зелёной тушью и подошёл к окну. «Пусть думают все: какой он странный», – говорил сам себе Гиммелькумов.

* * *

Кончился табак и Гиммелькумову нечего было курить. Он сосал пустую трубку, но это ещё больше увеличивало пытку. Так прошло часа два. А потом табак появился.

* * *

Гиммелькумов таращил на девушку глаза и приказывал ей мысленно повернуть голову. Однако это не помогало. Тогда Гиммелькумов стал мысленно приказывать девушке не смотреть на него. Это тоже не помогло.

* * *

Гиммелькумов искал внутреннюю идею, чтобы на всю жизнь погрузиться в неё. Приятно быть в одном пункте как бы сумасшедшим. Всюду и во всём видит такой человек свой пункт. Всё на его мельницу. Всё имеет прямое отношение к любимому пункту.

* * *

Вдруг страшная жадность охватила Гиммелькумова. Но на что распростронялась эта жадность, было непонятно. Гиммелькумов повторял правила о переносе слов и долго размышлял о буквах с т в, которые не делятся. «Ныне, я очень жад – ный», – говорил сам себе Гиммелькумов. Его кусала блоха, он чесался и раскладывал в уме слово «естество», для переноса с одной на другую строчку.

〈Июнь 1933〉

215

Дорогой Никандр Андреевич,

получил твоё письмо и сразу понял, что оно от тебя. Сначала подумал, что оно вдруг не от тебя, но как только распечатал, сразу понял что от тебя, а то, было, подумал, что оно не от тебя. Я рад, что ты уже давно женился, потому что, когда человек женится на том, на ком он хотел жениться, то значит, он добился того, чего хотел. И вот я очень рад, что ты женился, потому что когда человек женится на том, на ком хотел, то значит, он добился того, чего хотел. Вчера я получил твоё письмо и сразу подумал, что это письмо от тебя, но потом подумал, что кажется, что не от тебя, но распечатал и вижу – точно от тебя. Очень хорошо сделал, что написал мне. Сначала не писал, а потом вдруг написал, хотя ещё раньше, до того как некоторое время не писал, – тоже писал. Я сразу, как получил твоё письмо, сразу решил, что оно от тебя и, потом, я очень рад, что ты уже женился. А то, если человек захотел жениться, то ему надо во что бы то ни стало жениться. Поэтому я очень рад, что ты, наконец, женился именно на том, на ком и хотел жениться. И очень хорошо сделал, что написал мне. Я очень обрадовался, как увидел твоё письмо, и сразу даже подумал, что оно от тебя. Правда, пока распечатывал, то мелькнула такая мысль, что оно не от тебя, но потом всё-таки я решил, что оно от тебя. Спасибо, что написал. Благодарю тебя за это и очень рад за тебя. Ты, может быть, не догадываешься, почему я так рад за тебя, но я тебе сразу скажу, что рад я за тебя потому, потому что ты женился, и именно на том, на ком и хотел жениться. А это, знаешь, очень хорошо жениться именно на том, на ком хочешь жениться, потому что тогда именно и добиваешся того, чего хотел. Вот именно поэтому я так рад за тебя. А так же рад и тому, что ты написал мне письмо. Я ещё издали решил, что письмо от тебя, а как взял в руки, так подумал: а вдруг не от тебя? А потом думаю: да нет, конечно от тебя. Сам распечатываю письмо и в то же время думаю: от тебя или не от тебя? От тебя или не от тебя? Ну, а как распечатал, то и вижу, что от тебя. Я очень обрадовался и решил тоже написать тебе письмо. О многом надо сказать, но буквально нет времяни. Что успел, написал тебе в этом письме, а остальное потом напишу, а то сейчас совсем нет времяни. Хорошо, по крайней мере, что ты написал мне письмо. Теперь я знаю, что ты уже давно женился. Я и из прежних писем знал, что ты женился, а теперь опять вижу: совершенно верно, ты женился. И я очень рад, что ты женился и написал мне письмо. Я сразу, как увидел твоё письмо, так и решил, что ты опять женился. Ну, думаю, это хорошо, что ты опять женился и написал мне об этом письмо. Напиши мне теперь, кто твоя новая жена и как это всё вышло. Передай привет твоей новой жене.

Даниил Хармс

25 сентября и октября 1933 года

216

Ссора

Куклов и Богадельнев сидят за столом, покрытым клеёнкой, и едят суп.

Куклов: Я принц.

Богадельнев: Ах ты принц!

Куклов: Ну и что же из того, что я принц?

Богадельнев: А то, что я в тебя сейчас супом плесну!

Куклов: Нет, не надо!

Богадельнев: Почему же это не надо?

Куклов: А это зачем же в меня супом плескать?

Богадельнев: А ты думаешь, ты принц, так тебя и супом облить нельзя?

Куклов: Да, я так думаю!

Богадельнев: А я думаю наоборот.

Куклов: Ты думаешь так, а я думаю так!

Богадельнев: А мне плевать на тебя!

Куклов: А у тебя нет никокого внутреннего содержания.

Богадельнев: А у тебя нос похож на корыто.

Куклов: А у тебя такое выражение лица, буд-то ты не знаешь, куда сесть.

Богадельнев: А у тебя веретенообразная шея!

Куклов: А ты свинья!

Богадельнев: А я вот сейчас тебе уши оторву.

Куклов: А ты свинья.

Богадельнев: Я вот тебе уши оторву!

Куклов: А ты свинья!

Богадельнев: Свинья? А ты кто-же?

Куклов: А я принц.

Богадельнев: Ах ты принц!

Куклов: Ну и что же из того, что я принц?

Богадельнев: А то, что я в тебя сейчас супом плесну!

и т. д.

20 ноября 1933 года.

217

Фома Бобров и его супруга

Комедия в 3-х частях

Бабушка Боброва (раскладывает пасьянс): Ну и карта же идёт. Всё шиворот на выворот! Король. Ну, куда мне его сунуть? Когда нужно, ни одной пятёрки нет. Вот бы сейчас пятёрку! Сейчас будет пятёрка. Тьпфу ты, опять король!

(Швыряет карты на стол с такой силой, что со стола падает фарфоровая вазочка и разбивается)

Бабушка: Ах! Ах! Батюшки! Вот чортовы карты! (Лезет под стол и собирает осколки) Из этого уж не склеиш. А хорошая вазочка была. Такой больше не достать. Вон ведь куда залетел! (тянется за осколком)

(В комнату входит Бобров)

Бобров: Бабушка! Что это вы под стол залезли?

Бабушка: Ну, ладно, ладно. Тебе чего надо?

Бобров: Да вот, пришёл спросить: не найдется ли у вас цибика чая?

Бабушка: Ну ка, помоги мне из под стола вылезти.

Бобров: Вы что, уронили что ни будь? Ах, вазочку разбили!

Бабушка (передразнивает): Ва-азочку разбили?

(Бобров помогает бабушке подняться. Но как только он её отпустил, бабушка опять села на пол)

Бобров: Ах, опять сели!

Бабушка: Села, ну и что же?

Бобров: Разрешите помочь. (Поднимает бабушку)

Бабушка: Вот карта плохо шла. Я и так и эдак… Да ты меня за руки не тяни, а возьми под мышки. Всё, знаешь-ли, король за королём. Мне пятёрка нужна, а тут всё короли идут.

(Бобров отпускает бабушку, и бабушка опять садится на пол)

Ах!

Бобров: Господи! Вы опять сели.

Бабушка: Да что ты пристал: сели да сели! Чего тебе от меня нужно?

Бобров: Я пришёл попросить вас цибик чая.

Бабушка: Знаю уж. Говорил уже. Не люблю двадцать раз то же самое выслушивать. Только и знаешь: Ах, опять сели! и цибик чая. Ну, чего смотришь! Подними, говорят тебе.

Бобров (поднимая бабушку): Я уж вас, разрешите, и в кресло посажу.

Бабушка: А ты поменьше разговаривай, а лучше поднимай, как следует. Я хотела тебе сказать, да чуть не забыла: ведь дверь то у меня в спальной опять плохо запирается. Верно, ты всё кое как сделал.

Бобров: Нет, я скобку на шурубчиках поставил.

Бабушка: А ты думаешь, я понимаю, что это за скобка да шурубчики. Меня это не касается. Мне надо, чтобы дверь запиралась.

Бобров: Она потому и не запирается, что шурубчики в древясине не сидят.

Бабушка: Ну, ладно, ладно, это уж там твоё дело. Мне надо только… Ах! (опять садится на пол)

Бобров: Господи!

Бабушка: Да ты что, решил меня об пол бросать с умыслом? Издеваться решил? Ах, ты, негодяй. Ну, просто ты негодяй, и лучше уходи!

Бобров: Да я, бабушка, честное слово, хотел вас на кресло посадить.

Бабушка: Я тебе что сказала? Чтобы ты уходил вон. А ты чего не уходишь! Ну, чего же ты не уходишь? Ты слышешь? Уходи вон! Ну? Убирайся вон!

(Бобров уходит)

Бабушка: Вон! Вон! Вон! Убирайся вон! Скажите, какой мерзавец! (Поднимается с пола и садится в кресло) А жена его просто неприличная дама. Дома ходит совершенно голой и даже меня, старуху, не стесняется. Прикроет неприличное место ладонью, так и ходит. А потом этой рукой за обедом хлеб трогает. Просто смотреть противно. Думает, что уж если она молодая да красивая, так уж ей всё можно. А сама, неряха, у себя, где пологается, никогда, как следует, не вымоет. Я, говорит, люблю, что бы от женщины женщиной пахло! Я, как она придёт, так сразу баночку с одеколоном к носу. Может быть, мужчинам это приятно, а меня, уж извините, увольте от этого. Такая бесстыдница! Ходит голой без малейшего стеснения. А когда сидит, то даже ноги, как следует, не сожмёт вместе, так что всё на показ. А там у неё, ну, просто всегда мокро. Так, другой раз, и течёт. Скажешь ей: ты бы хоть пошла да вымылась, а она говорит: ну, там не надо часто мыть, и возьмёт, платочком просто вытерет. Это ещё хорошо, если платочком, а то и просто рукой. Только ещё хуже размажет. Я никогда ей руки не подаю, у неё вечно от рук неприлично пахнет. И грудь у неё неприличная. Правда, очень красивая и упругая, но такая большая, что, по моему, просто неприлично. Вот уж Фома жену нашёл себе! Чем она его окрутила, не понимаю!

〈1933〉

218

Воронин (вбегая) —

Остановка истории!

Люди бегут по улице!

На Неве стреляют из пушек!

Степанов (подскакивая на стуле) —

Которое сегодня число?

Воронин —

Девятнадцатое марта!

Степанов (падая на пол) —

Проспал! Проспал!

〈1933〉

219

Скасска

Жил-был один человек, звали его Семёнов. Пошёл однажды Семёнов гулять и потерял носовой платок. Семёнов начал искать носовой платок и потерял шапку. Начал шапку искать и потерял куртку. Начал куртку искать и потерял сапоги.

– Ну, – сказал Семёнов, – этак всё растеряешь. Пойду лучше домой.

Пошёл Семёнов домой и заблудился.

– Нет, – сказал Семёнов, – лучше я сяду и посижу.

Сел Семёнов на камушек и заснул.

〈1933〉

220

Мы жили в двух комнатах. Мой приятель занимал комнату поменьше, я-же занимал довольно большую комнату, в три окна. Целые дни моего приятеля не было дома, и он возвращался в свою комнату, только чтобы переночевать. Я же почти всё время сидел в своей комнате, и если выходил, то либо на почту, либо купись себе что нибудь к обеду. В добавок я заполучил сухой плеврит, и это ещё больше удерживало меня на месте.

Я люблю быть один. Но вот прошёл месяц и мне моё одиночество надоело. Книга не развлекала меня, а садясь за стол, я часто просиживал по долгу, не написав ни строчки. Я опять брался за книгу, а бумага оставалась чистой. Да ещё это болезненное состояние! Одним словом, я начал скучать.

Город, в котором я жил это время, мне совершенно не нравился. Он стоял на горе и всюду открывались открыточные виды. Эти виды мне так опротивили, что я даже рад был сидеть дома. Да собственно кроме почты, рынка и магазина, мне и ходить то было некуда.

И так я сидел дома как затворник.

Были дни, когда я ничего не ел. Тогда я старался создать себе радостное настроение. Я ложился на кровать и начинал улыбаться. Я улыбался по двадцати минут зараз, но потом улыбка переходила в зевоту. Это было очень неприятно. Я приоткрывал рот настолько, что бы только улыбнуться, а он открывался шире и я зевал. Я начинал мечтать.

Я видел перед собой глинянный кувшин с молоком и куски свежего хлеба. А сам я сижу за столом и быстро пишу. На столе, на стульях и на кровати лежат листы исписанной бумаги. А я пишу дальше, подмигиваю и улыбаюсь своим мыслям. И как приятно, что рядом хлеб, и молоко и ореховая шкатулочка с табаком!

Я открыл окно и смотрел в сад. У самого дома росли жёлтые и лиловые цветы. Дальше рос табак и стоял большой военный каштан. А там начинался фруктовый сад.

Было очень тихо и только под горой пели поезда.

Сегодня я ничего не мог делать. Я ходил по комнате, потом садился за стол, но вскоре вставал и пересаживался на кресло качалку. Я брал книгу, но тотчас же отбрасывал её и принемался опять ходить по комнате.

Мне вдруг казалось, что я забыл что то, какой то случай или важное слово.

Я мучительно вспоминал это слово и мне даже начинало казаться, что это слово начиналось на букву М. Ах нет! совсем не на М, а на Р.

Разум? радость? рама? ремень? Или: Мысль? Му́ка? Материя?

Нет, конечно на букву Р, если это только слово!

Я варил себе кофе и пел слова на букву р. О, сколько слов соченил я на эту букву! Может быть, среди них было и то, но я не узнал его, я принял его за такое же, как и все другие. А может быть, того слова и не было.

〈1932–1933〉

221

Американский рассказ

В Американский суд была подана жалоба сторожем скотобойни, буд-то ему какой-то парень сломал руку. Судья вызвал этого парня и спросил: «Ты сломал сторожу руку?» Парень сказал: «нет я не ломал ему руки». А сторож сказал: «как же ты не ломал мне руки! Ведь я из за тебя же сломал руку!» Тогда судья спросил: «Как-же было дело?» Оказалось, что дело было так:

Молодой здоровый парень забрался на скотобойню, срезал с коровьего вымяни сиську, вставил её себе в прорешку штанов и так идёт.

Сторож увидал парня, вылупил глаза и говорит: «Да ты смотри, как ты идёшь!»

А парень достал нож и говорит: «Эх, всё равно!», отрезал ножом сиську и бросил её в сторону.

Сторож упал и сломал себе руку.

〈Январь 1934〉

222

Миронов завернул в одеяло часы и понёс их в керосинную лавку. По дороге Миронов встретил Головлёва. Головлёв при виде Миронова спрятался за папиросную будку «Что вы тут стоите?» – начал приставать к нему папиросник. Что бы отвязаться, Головлёв купил у папиросника мундштук и коробку зубного порошка. Миронов видел всё это, на чём, собственно говоря, рассказ и заканчивается.

20 августа 〈1934〉

223

Андрей Иванович плюнул в чашку с водой. Вода сразу почернела. Андрей Иванович сощурил глаза и пристально посмотрел в чашку. Вода была очень черна. У Андрея Ивановича забилось сердце.

В это время проснулась собака Андрея Ивановича. Андрей Иванович подошел к окну и задумался.

Вдруг что то большое и тёмное пронеслось мимо лица Андрея Ивановича и вылетело в окно. Это вылетела собака Андрея Ивановича и понеслась как ворона на крышу противоположного дома. Андрей Иванович сел на корточки и завыл.

В комнату вбежал товарищ Попугаев.

– Что с вами? Вы больны? – Спросил тов. Попугаев.

Андрей Иванович молчал и тёр лицо руками.

Тов. Попугаев заглянул в чашку, стоявшую на столе.

– Что это у вас тут налито? – спросил он Андрея Семёновича.

– Не знаю, – сказал Андрей Семёнович.

Попугаев мгновенно исчез. Собака опять влетела в окно, легла на своё прежнее место и заснула.

Андрей Семёнович подошёл к столу и выпил из чашки почерневшую воду.

И на душе у Андрея Семёновича стало светло.

21 августа 〈1934〉

224

Как известно, у Безименского очень тупое рыло.

Вот однажды Безименский стукнулся своим рылом о табурет.

После этого рыло поэта Безименского пришло в полную негодность.

〈30 августа 1934〉

Д. Хармс. Портретные зарисовки. Среди изображенных лиц А. Н. Толстой. 1930-е

225

Ольга Форш подошла к Алексею Толстому и что то сделала.

Алексей Толстой тоже что то сделал.

Тут Константин Федин и Валентин Стенич выскочили на двор и принялись разискивать подходящий камень. Камня они не нашли, но нашли лопату. Этой лопатой Константин Федин съездил Ольгу Форш по морде.

Тогда Алексей Толстой разделся голым и выйдя на Фантанку стал ржать по лошадиному. Все говорили: «вот ржёт крупный современный писатель» И никто Алексея Толстого не тронул.

〈Конец августа 1934〉

226

У дурака из воротника его рубашки торчала шея, а на шеи голова. Голова была когда-то коротко подстрижена. Теперь волосы отросли щёткой. Дурак много о чём-то говорил. Его никто не слушал. Все думали: когда он замолчит и уйдёт? Но дурак, ничего не замечая, продолжал говорить и хохотать.

Наконец, Ёлбов не выдержал и, подойдя к дураку, сказал, коротко и свирепо: «Сию-же минуту убирайся вон». Дурак растерянно смотрел вокруг, не соображая, что происходит. Ёлбов двинул дурака по уху. Дурак вылетел из кресла и повалился на пол. Ёлбов поддал его ногой и дурак, вылетев из дверей, скатился с лестницы.

* * *

Так бывает в жизни: Дурак дураком, а ещё чего-то хочет выразить. По морде таких. Да, по морде!

Куда бы я не посмотрел, всюду эта дурацкая рожа орестанта. Хорошо-бы сапогом по этой морде.

〈Август 1934〉

227

О ровновесии

Теперь все знают как опасно глотать камни.

Один даже мой знакомый сочинил такое выражение: «Кавео», что значит: «Камни внуть опасно». И хорошо сделал. «Кавео» легко запомнить и как потребуется, так и вспомнишь сразу.

А служил этот мой знакомый истопником при паровозе. То по северной ветви ездил, а то в Москву. Звали его Николай Иванович Серпухов, а курил он папиросы «Ракета», 35 коп. коробка, и всегда говорил, что от них он меньше кашлем страдает, а от пятирублёвых, говорит, я всегда задыхаюсь.

И вот случилось однажды Николаю Ивановичу попасть в Европейскую Гостинницу, в ресторан. Сидит Николай Иванович за столиком, а за соседним столиком иностранцы сидят и яблоки жрут.

Вот тут то Николай Иванович и сказал себе: «Интересно, – сказал себе Николай Иванович, – как человек устроен».

Только это он себе сказал, откуда ни возмись, появляется перед ним фея и говорит:

– Чего тебе, добрый человек, нужно?

Ну конечно в ресторане происходит движение, откуда, мол, эта неизвестная дамочка возникла. Иностранцы так даже и яблоки жрать перестали.

Николай то Иванович и сам не на шутку струхнул и говорит просто так, что бы только отвязаться:

– Извините, – говорит, – особого такого ничего мне не требуется.

– Нет, – говорит неизвестная дамочка, – я, – говорит, – что называется, фея. Одним моментом, что угодно, смастерю.

Только видит Николай Иванович, что какой-то гражданин в серой паре внимательно к их разговору прислушивается. А в открытые двери метр-д’отель бежит, а за ним ещё какой-то субъект с папироской во рту.

– Что за чорт! – думает Николай Иванович, – неизвестно, что получается.

А оно и действительно неизвестно, что получается. Метр-д’отель по столам скачет, иностранцы ковры в трубочку закатывают и вообще чорт его знает! Кто во что горазд!

Выбежал Николай Иванович на улицу, даже шапку в раздевалке из хранения не взял, выбежал на улицу Лассаля и сказал себе: «Кавео! Камни внутрь опасно! И чего чего только на свете не бывает!»

А придя домой, Николай Иванович так сказал жене своей: «Не пугайтесь, Екатерина Петровна, и не волнуйтесь. Только нет в мире никокого ровновесия. И ошибка-то всего на какие ни будь полтора килограмма на всю вселенную, а всё же удивительно, Екатерина Петровна, совершенно удивительно!»

Всё

Даниил Дандан

18 сентября 1934 года

228

О явлениях и существованиях

№ 1

Художник Миккель Анжело садится на груду кирпичей и, подперев голову руками, начинает думать. Вот проходит мимо петух и смотрит на художника Миккеля Анжело своими круглыми золотистыми глазами. Смотрит и не мигает. Тут художник Миккель Анжело поднимает голову и видит петуха. Петух не отводит глаз, не мигает и не двигает хвостом. Художник Миккель Анжело опускает глаза и замечает, что глаза что то щиплет. Художник Миккель Анжело трет глаза руками. А петух не стоит уж больше, не стоит, а уходит, уходит за сарай, за сарай, на птичий двор, на птичий двор к своим курам.

И художник Миккель Анжело поднимается с груды кирпичей, отрехает со штанов красную кирпичную пыль, бросает в сторону ремешок и идет к своей жене.

А жена у художника Миккеля Анжело длиннаядлинная, длиной в две комнаты.

По дороге художник Миккель Анжело встречает Комарова, хватает его за руку и кричит: «Смотри!»

Комаров смотрит и видит шар.

«Что это?» – шепчет Комаров.

А с неба грохочет: «Это шар».

«Какой такой шар?» – шепчет Комаров.

А с неба грохот: «Шар гладкоповерхностный!»

Комаров и художник Миккель Анжело садятся в траву, и сидят они в траве, как грибы. Они держат друг друга за руки и смотрят на небо. А на небе вырисовывается огромная ложка. Что же это такое? Никто этого не знает. Люди бегут и застревают в своих домах. И двери запирают, и окна. Но разве это поможет? Куда там! Не поможет это.

Я помню, как в 1884-том году показалась на небе обыкновенная комета величиной с пароход. Очень было страшно. А тут ложка! Куда комете до такого явления.

Запирать окна и двери!

Разве это может помочь? Против небесного явления доской не загородишся.

У нас в доме живет Николай Иванович Ступин, у него теория, что всё дым. А по-моему, не всё дым. Может, и дыма то никакого нет. Ничего, может быть, нет. Есть одно только разделение. А может быть, и разделения-то никокого нет. Трудно сказать.

Говорят, один знаменитый художник рассматривал петуха. Рассматривал, рассматривал и пришел к убеждению, что петуха не существует.

Художник сказал об этом своему приятелю, а приятель давай смеяться. Как-же, говорит, не существует, когда, говорит, он вот тут вот стоит, и я, говорит, его отчетливо наблюдаю.

А великий художник опустил тогда голову, и как стоял, так и сел на груду кирпичей.

всё

Даниил Дандан

18 сентября 1934 года

229

О явлениях и существованиях

№ 2

Вот бутылка с водкой, так называемый спиртуоз. А рядом вы видите Николая Ивановича Серпухова.

Вот из бутылки поднимаются спиртуозные пары. Поглядите, как дышит носом Николай Иванович Серпухов. Поглядите, как он облизывается и как он щуриться. Видно, ему это очень приятно, и главным образом потому, что спиртуоз.

Но обратите внимание на то, что за спиной Николая Ивановича нет ничего. Не то что бы там не стоял шкап, или коммод, или вообще что ни будь такое, а совсем ничего нет, даже воздуха нет. Хотите верьте, хотите не верьте, но за спиной Николай 〈Ивановича〉 нет даже безвоздушного пространства, или, как говориться, мирового эфира. Откровенно говоря, ничего нет.

Этого, конечно, и вообразить себе невозможно.

Но на это нам плевать, нас интересует только спиртуоз и Николай Иванович Серпухов.

Вот Николай Иванович берет рукой бутылку со спиртуозом и подносит ее к своему носу. Николай Иванович нюхает и двигает ртом, как кролик.

Теперь пришло время сказать, что не только за спиной Николая Ивановича, но впереди, так сказать, перед грудью и вообще кругом нет ничего. Полное отсутствие всякого существования, или, как острили когда-то: отсутствие всякого присутствия.

Однако, давайте интересоваться только спиртуозом и Николаем Ивановичем.

Представте себе, Николай Иванович заглядывает во внуторь бутылки со спиртуозом, потом подносит ее к губам, запракидывает бутылку донышком в верх и выпивает, представте себе, весь спиртуоз.

Вот ловко! Николай Иванович выпил спиртуоз и похлопал глазами. Вот ловко! Как это он!

А мы теперь должны сказать вот что: собственно говоря, не только за спиной Николая Ивановича или спереди и вокруг только, а так же и внутри Николая Ивановича ничего не было, ничего не существовало.

Оно, конечно, могло быть так, как мы только что сказали, а сам Николай Иванович мог при этом восхитительно существовать. Это, конечно, верно. Но, откровенно говоря, вся штука в том, что Николай Иванович не существовал и не существует. Вот в чем штука-то.

Вы спросите: А как же бутылка со спиртуозом? Особенно, куда вот делся спиртуоз, если его выпил несуществующий Николай Иванович? Бутылка, скажем, осталась. А где же спиртуоз? Только что был, а вдруг его и нет. Ведь Николай-то Иванович не существует, говорите вы. Вот как же это так?

Тут мы и сами теряемся в догадках.

А впрочем, что же это мы говорим? Ведь мы сказали, что как в нутри, так и снаружи Николая Ивановича ничего не существует. А раз ни внутри, ни снаружи ничего не существует, то, значит, и бутылки не существует. Так ведь?

Но, с другой стороны, обратите внимание на следующее: если мы говорим, что ничего не существует ни из нутри, ни с наружи, то является вопрос: из нутри и с наружи чего? Что-то, видно, всё же существует? А может, и не существует. Тогда для чего же мы говорили из нутри и с наружи?

Нет, тут явно тупик. И мы сами не знаем, что сказать.

До свидания.

Всё.

Даниил Дандан

18 сентября 1934 года

230

Грехопадение или познание добра и зла

Дидаскалия

(Аллея красиво подстриженных деревьев изображает райский сад. Посередине Древо Жизни и Древо Познания Добра и Зла. Сзади направо церковь)

Figura (указывая рукой на дерево, говорит): Вот это дерево познания добра и зла. От других деревьев ешьте плоды, а от этого дерева плодов не ешьте (уходит в церковь).

Адам (указывая рукой на дерево): Вот это дерево познания добра и зла. От других деревьев мы будем есть плоды, а от этого дерева мы плодов есть не будем. Ты, Ева, обожди меня, а я пойду соберу малину (уходит).

Ева: Вот это дерево познания добра и зла. Адам запретил мне есть плоды с этого дерева. А интересно, какого они вкуса?

(Из-за дерева появляется Мастер Леонардо)

Мастер Леонардо: Ева! вот я пришел к тебе.

Ева: А скажи мне, мастер Леонардо, зачем?

Мастер Леонардо: Ты такая красивая, белотелая и полногрудая. Я хлопочу о твоей пользе.

Ева: Дай то Бог.

Мастер Леонардо: Ты знаешь, Ева, я люблю тебя.

Ева: А я знаю что это такое?

Мастер Леонардо: Неужто не знаешь?

Ева: От куда мне знать?

Мастер Леонардо: Ты меня удивляешь.

Ева: Ой посмотри, как смешно фазан на фазаниху верхом сел!

М. Л.: Вот это и есть то самое.

Ева: Что то самое?

М. Л.: Любовь.

Ева: Тогда это очень смешно. Ты что? Хочешь тоже на меня верхом сесть?

М. Л.: Да хочу. Но только ты ничего не говори Адаму.

Ева: Нет, не скажу.

М. Л.: Ты, я вижу, молодец.

Ева: Да, я бойкая баба.

М. Л.: А ты меня любишь?

Ева: Да я не прочь, что бы ты меня покатал по саду на себе верхом.

М. Л.: Садись ко мне на плечи.

(Ева садится верхом на Мастера Леонардо, и он скачет с ней по саду. Входит Адам с картузом, полным малины, в руках)

Адам: Ева! Где ты? Хочешь малины? Ева! Куда же она ушла? Пойду ее искать (уходит).

(Появляется Ева верхом на Мастере Леонардо)

Ева (спрыгивая на землю): Ну спасибо. Очень хорошо.

М. Л.: А теперь попробуй вот это яблоко.

Ева: Ой, что ты! С этого дерева нельзя есть плодов.

М. Л.: Послушай, Ева! Я давно уже узнал все тайны рая. Кое что я скажу тебе.

Ева: Ну говори, а я послушаю.

М. Л.: Будешь меня слушать?

Ева: Да, и ни в чем тебя не огорчу.

М. Л.: А не выдашь меня?

Ева: Нет, поверь мне.

М. Л.: А вдруг всё откроется?

Ева: Не через меня.

М. Л.: Ну хорошо. Я верю тебе. Ты была в хорошей школе. Я видел Адама, он очень глуп.

Ева: Он грубоват немного.

М. Л.: Он ничего не знает. Он мало путешествовал и ничего не видел. Его одурачили. А он одурачивает тебя.

Ева: Каким образом?

М. Л.: Он запрещает тебе есть плоды с этого дерева. А ведь это самые вкусные плоды. И когда ты съешь этот плод, ты сразу поймешь, что хорошо и что плохо. Ты сразу узнаешь очень много и будешь умнее самого Бога.

Ева: Возможно ли это?

М. Л.: Да уж я говорю тебе, что возможно.

Ева: Ну, право, я не знаю, что мне делать.

М. Л.: Ешь это яблоко! Ешь, ешь!

(Появляется Адам с картузом в руках)

Адам: Ах, вот, где ты, Ева! А это кто?

(Мастер Леонардо скрывается за кусты)

Адам: Это кто был?

Ева: Это был мой друг. Мастер Леонардо.

Адам: А что ему нужно?

Ева: Он посадил меня верхом к себе на шею и бегал со мной по саду. Я страшно смеялась.

Адам: Больше вы ничего не делали?

Ева: Нет.

Адам: А что это у тебя в руках?

Ева: Это яблоко.

Адам: С какого дерева?

Ева: Вон с того.

Адам: Нет, врешь, с этого.

Ева: Нет, с того.

Адам: Врешь, поди?

Ева: Честное слово, не вру.

Адам: Ну хорошо, я тебе верю.

Змей (сидящий на дереве познания добра и зла): Она врет. Ты не верь. Это яблоко с этого дерева!

Адам: Брось яблоко. Обманщица.

Ева: Нет, ты очень глуп. Надо попробовать, каково оно на вкус.

Адам: Ева! Смотри!

Ева: И смотреть тут нечего!

Адам: Ну, как знаешь.

(Ева откусывает от яблока кусок.

Змей от радости хлопает в ладоши)

Ева: Ах, как вкусно! Только что же это такое? Ты всё время исчезаешь и появляешься вновь. Ой! всё исчезает и откуда-то появляется всё опять. Ох, как это интересно! Ай! Я голая! Адам, подойди ко мне ближе, я хочу сесть на тебя верхом.

Адам: Что такое?

Ева: На, ешь ты тоже это яблоко!

Адам: Я боюсь.

Ева: Ешь! Ешь!

(Адам съедает кусок яблока и сразу же прикрывается картузом)

Адам: Мне стыдно.

(Из церкви выходит Figura)

Figura: Ты, человек, и ты, человечица, вы съели запрещенный плод. А потому вон из моего сада!

(Figura уходит обратно в церковь)

Адам: Куда же нам идти?

Ева: Никуда не пойдем.

(Появляется Ангел с огненным мечом и гонит их из рая)

Ангел: Пошли вон! Пошли вон! Пошли вон!

Мастер Леонардо (появляясь из за кустов): Пошли пошли! Пошли пошли! (машет руками). Давайте занавес!

Занавес

Дандан.

27 сентября 1934 года

231

Экспромт

Как известно, у полупоэта Бориса Пастернака была собака по имени Балаган. И вот однажды, купаясь в озере, Борис Пастернак сказал столпившемуся на берегу народу:

– Вон смотрите, под осиной

Роет землю Балаган!

С тех пор этот экспромт известного полупоэта сделался поговоркой.

〈Сентябрь 1934?〉 Даниил Хармс

232

Тут все начали говорить по своему.

Хвилищевский подошёл к дереву и поцарапал кору. Из коры выбежал муравей и упал на землю. Хвилищевский нагнулся, но муравья не было видно.

В это время Факиров ходил взад и вперёд. Лицо Факирова было строго, даже грозно. Факиров старался ходить по прямым, а когда доходил до дома, то делал сразу резкий поворот.

Хвилищевский всё еще стоял у дерева и смотрел на кору сквозь пенснэ своими близорукими глазами. Шея Хвилищевского была тонкая и морщинистая.

* * *

Тут все начали говорить о числах.

Хвилищевский уверял, что ему известно такое число, что если его написать по китайски сверху вниз, то оно будет похоже на булочника.

– Ерунда, – сказал Факиров, – почему на булочника?

– А вы испробуйте и тогда сами убедитесь, – сказал Хвилищевский, проглотив слюну, от чего его воротничок подпрыгнул, а галстук съехал на сторону.

– Ну, какое-же число? – спросил Факиров, доставая карандаш.

– Позвольте, это число я держу в тайне, – сказал Хвилищевский.

Неизвестно, чем бы это всё кончилось, но тут вошёл Уемов и принёс много новостей.

Факиров сидел в своём синем бархатном жилете и курил трубку.

* * *

Числа такая важная часть природы! И рост и действие, всё число.

А слово это сила.

Число и слово, – наша мать.

5 октября 〈1933–1934〉

233

Обезоруженный или Неудавшаяся любовь

Трагический водевиль в одном действии́

Лев Маркович (подскакивая к даме) – Разрешите!

Дама (отстраняясь ладонями) – Отстаньте!

Л. М. (наскакивая) – Разрешите!

Дама (пихаясь ногами) – Уйдите!

Л. М. (хватаясь руками) – Дайте разок!

Дама (пихаясь ногами) – Прочь! Прочь!

Л. М. – Один только пистон!

Дама (мычит, дескать «нет»).

Л. М. – Пистон! Один пистон!

Дама (закатывает глаза).

Л. М. (Суетится, лезет рукой за своим инструментом и вдруг оказывается, не может его найти).

Л. М. – Обождите! (Шарит у себя руками). Что за чччорт!

Дама (с удивлением смотрит на Льва Марковича).

Л. М. – Вот ведь история!

Дама – Что случилось?

Л. М. – Хм… (смотрит растеренно во все стороны).

Занавес

1934

234

Маляр сел в люльку и сказал: «Вот до той зазубрины дотяните и стоп». Петров и Комаров взялись за канат.

– Валяй! – сказал маляр и люлька поскакала в верх.

Маляр отпихивался от стены ногами. Люлька с маляром откачивалась и опять летела к стене. А маляр опять отпихивался от стены ногами.

Петров и Комаров тянули за канат. То Петров, то Комаров. Пока один тянул, другой на всякий случай держал свободный конец каната.

Маляр поднимался всё выше.

В первом этаже был кооператив.

Маляр поднялся до вывески и уперся ногой в букву О.

В это время Комаров повис на канате и люлька с маляром остановилась против окна во втором этаже.

Маляр поджал ноги, чтобы не высадить ими оконного стекла, но в это время на конате повис Петров, и маляр очутился в простенке между вторым и третьим этажём. На стене было написано мелом: «Ванька болван, а Наташка дура».

– Ишь ты! – сказал маляр и покрутил головой. – И сюда ведь, черти, забрались!

Но на конате повис опять Комаров и маляр увидел перед собой открытое окно, а в окне комнату. В комнате стояли два человека, один в пиджаке, а другой, кажется, без пиджака. Тот, который был в пиджаке, схватил того, который был, кажется, без пиджака, и душил его.

Но в это время на канате повис Петров и маляр увидел перед собой ржавый карниз.

– Стой! – закричал маляр. – Давай обратно!

Петров и Комаров задрали к верху головы и смотрели на маляра.

– Чего смотрите! Вниз! скорее! Там в окне душат! – кричал маляр и бил ногой в открытое окно.

Петров и Комаров засуетились и вдвоём повисли на канате. Маляр взлетел прямо к четвёртому этажу, больно ударившись ногой о карниз.

– Вниз, черти! – крикнул маляр на всю улицу.

Петров и Комаров видно поняли, в чём дело, и начали понемногу опускать канат. Люлька поползла вниз. На улице начала собираться толпа.

Маляр перегнулся и заглянул в окно.

Человек без пиджака лежал на полу, а человек в пиджаке сидел на нём верхом и продолжал его душить.

– Ты чего делаешь? – крикнул ему маляр. Человек в пиджаке даже не обернулся и продолжал душить человека без пиджака.

– Чего там такое? – кричали с низу Петров и Камаров.

– Да тут один человек другого душит! – кричал маляр. – Вот я тебя сейчас!

С этими словами маляр слез с люльки и прыгнул в комнату.

Облегчённая люлька качнулась в сторону, ударилась об стену, отлетела от дома и с размаху двинула по водосточной трубе.

В трубе что то зашумело, застучало, заклокотало, покатилось и посыпалось.

Народ с криком отбежал на середину улицы. А из водосточной трубы на панель выскочили три маленьких кирпичных осколка.

Народ опять приблизился к дому.

Петров и Комаров всё ещё держались за канат и показывали, как они тянули люльку наверх, как маляр крикнул им опускать вниз, и как один человек душит другого.

В толпе ахали и охали, смотрели на верх и наконец решено было как ни будь помочь маляру.

Человек в соломенном картузе предлогал свою помощь и говорил, что может по водосточной трубе забраться хоть на край света.

Старушка с маленьким лицом и таким большим носом, что его можно было взять двумя руками, требовала всех мошейников сдать миллиции и лишить их паспорта, чтобы они знали как мучить других.

Петров и Камаров, всё ещё держась за канат, говорили:

«Мы его не упустим! Теперь уж нет! Шалишь!»

В это время из ворот дома выбежал дворник в огромной косматой папахе, в голубой майке и красных резиновых галошах, надетых на рваные валеньки. С криком: «Что тут случилось?» он подбежал к Петрову и Камарову.

Дворнику объяснили, что в четвертом этаже, в том вон окне, один человек задушил другого.

– За мной! – крикнул дворник и бросился в парадную. Толпа кинулась за дворником.

Петров и Камаров привязали канат к какой то деревянной дуге, торчащей из под земли, и говоря:

«Ну нет, брат, не уйдешь!» – тоже скрылись в парадной.

Добежав до площадки четвёртого этажа, дворник на секунду остановился, и вдруг ринулся к двери, на которой висела дощечка с надписью: «квартира № 8. Звонить 8 раз». А под этой дощечкой висела другая, на которой было написано: «Звонок не звонит. Стучите».

Собственно, на двери и не было никокого звонка.

Дворник встал на одной ноге спиной к двери, а другой ногой принялся колотить в дверь.

Народ столпился на площадке одним маршем ниже и от туда следил за дворником.

Дворник бил ногой в дверь так усердно, и красная колоша так быстро мелькала взад и вперёд, что у старушки с длинным носом закружилась голова.

Но дверь не открывалась.

Человек в соломенном картузе сказал, что простым гвоздём берется открыть любой замок.

На что старушка с длинным носом сказала, что замки теперь стали делать так плохо, что ворам нечего не стоит открывать и закрывать их просто ногтями.

Тогда молодой человек с сумкой через плечо, из которой торчала свечка и хвост какой то солёной рыбы, сказал, что французский замок легче всего открыть, если ударить его молотком по затылку. Тогда чугунная коробка треснет и замок откроется сам.

Этажом ниже Петров и Комаров объясняли друг другу, как маляр залез в окно, и как надо хватать человека, если у него в руках охотничье ружьё, заряженное крупной дробью.

А дворник всё ещё продолжал бить ногой в дверь.

– Нет, не открывают, – сказал дворник и повернул на голове папаху задом на перёд.

〈1934〉

235

Я родился в камыше. Как мышь. Моя мать меня родила и положила в воду. И я поплыл. Какая то рыба с четырмя усами на носу кружилась около меня. Я заплакал. И рыба заплакала. Вдруг мы увидели, что плывёт по воде каша. Мы съели эту кашу и начали смеяться. Нам было очень весело, мы поплыли по течению и встретили рака. Это был древний, великий рак; он держал в своих клешнях топор. За раком плыла голая лягушка. «Почему ты всегда голая, – спросил её рак, – как тебе не стыдно?» «Здесь ничего нет стыдного – ответила лягушка. – Зачем нам стыдиться своего хорошего тела, данного нам природой, когда мы не стыдимся своих мерзких поступков, созданных нами самими?» «Ты говоришь правильно, – сказал рак. – И я не знаю, как тебе на это ответить. Я предлогаю спросить об этом человека, потому что человек умнее нас. Мы же умны только в баснях, которые пишет про нас человек, т.-ч. и тут выходить, что опять таки умён человек, а не мы». Но тут рак увидел меня и сказал: «Да и плыть никуда не надо, потому что вот он – человек». Рак подплыл ко мне и спросил: «Надо ли стесняться своего голого тела? Ты человек и ответь нам». «Я человек и отвечу вам: не надо стесняться своего голого тела».

〈1934〉

236

Хвастун Колпакоп

Жил однажды человек по имяни Фёдор Фёдорович Колпаков.

– Я, – говорил Фёдор Фёдорович Колпаков, – ничего не боюсь! Хоть в меня из пушки стреляй, хоть меня в воду бросай, хоть меня огнём жги – ничего я не боюсь! Я и тигров не боюсь, и орлов не боюсь, и китов не боюсь и пауков не боюсь, – ничего я не боюсь!

Вот однажды Фёдор Фёдорович Колпаков стоял на мосту и смотрел, как водолазы под воду опускаются. Смотрел, смотрел, а потом, когда водолазы вылезли из воды и сняли свои водолазные костюмы, Фёдор Фёдорович не утерпел и давай им с моста кричать:

– Эй, – кричит, – это что! Я бы ещё и не так мог! Я ничего не боюсь! Я и тигров не боюсь, и орлов не боюсь, и китов не боюсь, и пауков не боюсь, – ничего я не боюсь! Хоть меня огнём жги, хоть в меня из пушки стреляй, хоть меня в воду бросай, – ничего я не боюсь!

Д. Хармс. Письмо отцу И. П. Ювачеву. 1917

– А ну ка, – говорят ему водолазы, – хочешь по-пробывать под воду спуститься?

– Зачем же это? – говорит Фёдор Фёдорович и собирается прочь уйти.

– Что, брат, струсил? – говорят ему водолазы.

– Ничего я не струсил, – говорит Фёдор Фёдорович, а только чего же я под воду полезу?

– Боишься! – говорят водолазы.

– Нет, не боюсь! – говорит Фёдор Фёдорович Колпаков.

– Тогда надевай водолазный костюм и полезай в воду.

Опустился Фёдор Фёдорович Колпаков под воду. А водолазы ему сверху в телефон кричат:

– Ну как, Фёдор Фёдорович? Страшно?

А Фёдор Фёдорович им с низу отвечает:

– Няв… няв… няв…

– Ну, – говорят водолазы, – хватит с него.

Вытащили они Фёдора Фёдоровича из воды, сняли с него водолазный костюм, а Фёдор Фёдорович смотрит вокруг дикими глазами и всё только «няв… няв… няв…», говорит.

– То то, брат, зря не хвастай, – сказали ему водолазы и ссадили его на берег.

Пошёл Федор Федорович Колпаков домой и с тех пор больше никогда не хвастал.

〈1934〉

237

Дует. Дербантова и Кукушин—Дергушин

Дербантова (бегая по саду и тыча пальцем в разные стороны): Жик! Жик! Жик!

Кукушин-Дергушин: Что то вы, Анна Павловна, больно разошлись.

Дербантова: Жик! Жик! Жик!

К.-Д.: Анна Павловна!

Дерб. (останавливаясь): что?

К.-Д.: Я говорю, что вы, Анна Павловна, больно разошлись.

Дерб.: Нет.

К.-Д.: Что нет?

Дерб.: Не разошлась.

К.-Д.: То есть как?

Дербантова: Да вот так, не разошлась!

К.-Д.: Странно.

Дерб.: Очень.

К.-Д. (подумав): Анна Павловна!

Дерб.: Что?

К.-Д.: Видите ли, Анна Павловна, вы человек уже не молодой, я тоже.

Дерб.: Я помоложе вас.

К.-Д.: Ну да, конечно помоложе!

Дерб.: Ну то-то же!

К.-Д.: (раскланиваясь в публику): Первое действие закончено.

Дерб.: Теперь начнемте второе действие.

К.-Д.: Начинаем!

Дербантова (тыкая пальцем во все стороны): Жик! Жик! Жик!

Кукушин-Дергушин: В ваши лета, Анна Павловна, так шалить не полагается.

〈1930–1934〉

238

Старичок чесался обеями руками. Там, где нельзя было достать двумя руками, старичок чесался одной, но зато быстро быстро. И при этом быстро мигал глазами.

* * *

Из паровозной трубы шёл пар или, так называемый, дым. И нарядная птица, влетая в этот дым, вылетала из него обсаленной и помятой.

* * *

Хвилищевский ел клюкву, стараясь не морщиться. Он ждал, что все скажут: какая сила характера! Но никто не сказал ничего.

* * *

Было слышно, как собака обнюхивала дверь. Хвилищевский зажал в кулаке зубную щетку и таращил глаза, чтобы лучше слышать. «Если собака войдет, – думал Хвилищевский – я ударю её этой костяной ручкой прямо в висок!»

* * *

…Из коробки вышли какие то пузыри. Хвилищевский на ципочках удалился из комнаты и тихо прикрыл за собою дверь. «Черт с ней! – сказал себе Хвилищевский. – Меня не касается, что в ней лежит. В самом деле! Черт с ней!»

* * *

Хвилищевский хотел крикнуть: «Не пущу!» Но язык как-то подвернулся и вышло: «не пустю». Хвилищевский прищурил правый глаз и с достоинством вышел из залы. Но ему всё таки показалось, что он слышал, как хихикнул Цуккерман.

〈1933–1934〉

239

История

Абрам Демьянович Понтопасов громко вскрикнул и прижал к глазам платок. Но было поздно. Пепел и мелкая пыль залепила глаза Абрама Демьяновича. С этого времяни глаза Абрама Демьяновича начали болеть, постепенно покрылись они противными болячками и Абрам Демьянович ослеп.

Слепого инвалида Абрама Демьяновича вытолкали со службы и назначили ему мизерную пенсию в 36 руб. в месяц.

Совершенно понятно, что этих денег не хватало на жизнь Абраму Демьяновичу. Кило хлеба стоило рубль десять копеек, а лук-парей стоил 48 копеек на рынке.

И вот инвалид труда стал всё чаще и чаще прикладываться к выгребным ямам.

Трудно было слепому среди всей шелухи и грязи найти съедобный отброс.

А на чужом дворе и самою то помойку найти не легко. Глазами то не видать, а спросить: «где тут у вас помойная яма?» – как-то неловко.

Оставалось только нюхать.

Некоторые помойки так пахнут, что за версту слышно, а другие, которые с крышкой, совершенно найти невозможно.

Хорошо, если дворник добрый попадётся, а другой так шугнёт, что всякий апетит пропадает.

Однажды Абрам Демьянович залез на чужую помойку, а его там укусила крыса, он и вылез обратно. Так в этот день и не ел ничего.

Но вот как то утром у Абрама Демьяновича что то отскочило от правого глаза.

Абрам Демьянович протёр этот глаз и вдруг увидел свет. А потом и от левого глаза что то отскочило и Абрам Демьянович прозрел.

С этого дня Абрам Демьянович пошёл в гору.

Всюду Абрам Демьянович нарасхват.

А в Наркомтяжпроме так там Абрама Демьяновича чуть на руках не носили.

И стал Абрам Демьянович великим человеком.

Даниил Хармс

8 января 1935

240

Карьера Ивана Яковлевича Антонова

Это случилось ещё до революции.

Одна купчиха зевнула, а к ней в рот залетела кукушка.

Купец прибежал на зов своей супруги и, моментально сообразив в чем дело, поступил самым остроумным способом.

С тех пор он стал известен всему населению города и его выбрали в сенат.

Но прослужив года четыре в сенате, несчастный купец однажды вечером зевнул и ему в рот залетела кукушка.

На зов своего мужа прибежала купчиха и поступила самым остроумным способом.

Слава об её находчивости распространилась по всей губернии и купчиху повезли в столицу показать митрополиту.

Выслушивая длинный рассказ купчихи, митрополит зевнул и ему в рот залетела кукушка.

На громкий зов митрополита прибежал Иван Яковлевич Григорьев и поступил самым остроумным способом.

За это Ивана Яковлевича Григорьева переименовали в Ивана Яковлевича Антонова и представели царю.

И вот теперь становится ясным, каким образом Иван Яковлевич Антонов сделал себе карьеру.

Даниил Хармс

8 января 1935 года.

241

Праздник

На крыше одного дома сидели два чертежника и ели гречневую кашу.

Вдруг один из чертежников радосно вскрикнул и достал из кармана длинный носовой платок. Ему пришла в голову блестящая идея завязать в кончик платка двадцатикопеечную монетку и швырнуть это все с крыши вниз на улицу, и посмотреть, что из этого получится.

Второй чертежник, быстро уловив идею первого, доел гречневую кашу, высморкался и, облизав себе пальцы, принялся наблюдать за первым чертежником.

Однако внимание обоих чертежников было отвлечено от опыта с платком и двадцатикопеечной монеткой. На крыше, где сидели оба чертежника, произошло событие, не могущее быть незамеченным.

Дворник Ибрагим приколачивал к трубе длинную палку с выцвевшим флагом.

Чертежники спросили Ибрагима, что это значит, на что Ибрагим отвечал: «Это значит, что в городе праздник». – «А какой же праздник, Ибрагим?» – спросили чертежники.

«А праздник такой, что нашь любимый поэт сочинил новую поэму!» – сказал Ибрагим.

И чертежники, устыжённые своим незнанием, растворились в воздухе.

Даниил Хармс

9 января 1935

242

Неожиданная попойка

Однажды Антонина Алексеевна ударила своего мужа служебной печатью и выпачкала ему лоб печатной краской.

Сильно оскорбленный Петр Леонидович, муж Антонины Алексеевны, заперся в ванной комнате и никого туда не пускал.

Однако жильцы коммунальной квартиры, имея сильную нужду пройти туда, где сидел Пётр Леонидович, решили силой взломать запертую дверь.

Видя, что его дело проиграно, Пётр Леонидович вышел из ванной комнаты и, пройдя к себе, лег на кровать.

Но Антонина Алексеевна решила преследовать своего мужа до конца. Она нарвала мелких бумажек и посыпала ими лежащего на кровати Петра Леонидовича.

Взбешённый Пётр Леонидович выскочил в корридор и принялся там рвать обои.

Тут выбежали все жильцы и видя, что делает несчастный Пётр Леонидович, накинулись на него и разодрали на нём жилетку.

Пётр Леонидович побежал в ЖАКТ.

В это время Антонина Алексеевна разделась до гола и спряталась в сундук.

Через десять минут вернулся Пётр Леонидович, ведя за собой управдома.

Не найдя жены в комнате, Управдом и Пётр Леонидович решили воспользоваться свободным помещением и выпить водочки. Пётр Леонидович взялся сбегать за этим напитком на угол.

Когда Пётр Леонидович ушёл, Антонина Алексеевна вылезла из сундука и предстала в голом виде перед управдомом.

Потрясённый управдом вскочил со стула и подбежал к окну, но, видя мощное сложение молодой двадцатишестилетней женщины, вдруг пришёл в дикий восторг.

Тут вернулся Пётр Леонидович с литром водки.

Увидя, что творится в его комнате, Пётр Леонидович нахмурил брови.

Но его супруга Антонина Алексеевна показала ему служебную печать и Пётр Леонидович успокоился.

Антонина Алексеевна высказала желание принять участие в попойке, но обязательно в голом виде да ещё вдобавок сидя на столе, на котором предпологалось разложить закуску к водке.

Мужчины сели на стулья, Антонина Алексеевна села на стол и попойка началась.

Нельзя назвать это гигиеничным, если голая молодая женщина сидит на том же столе, где едят. К тому же Антонина Алексеевна была женщиной довольно полного сложения и не особенно чистоплотной, так что было вообще чёрт знает что.

Скоро, однако, все напились и заснули, мужчины на полу, а Антонина Алексеевна на столе.

И в коммунальной квартире водворилась тишина.

Д. Х.

22 янв 〈аря〉 1935 года

243

Теперь я расскажу, как я родился, как я рос и как обнаружились во мне первые признаки гения. Я родился дважды. Произошло это вот так:

Мой папа женился на моей маме в 1902 году, но меня мои родители произвели на свет только в конце 1905 года, потому что папа пожелал, чтобы его ребёнок родился обязательно на новый год. Папа рассчитал, что зачатие должно произойти 1-го апреля и только в этот день подъехал к маме с предложением зачать ребенка.

Первый раз папа подъехал к моей маме 1-го апреля 1903 года. Мама давно ждала этого момента и страшно обрадовалась. Но папа, как видно, был в очень шутливом настроении и не удержался и сказал маме «с первым апрелем!»

Мама страшно обидилась и в этот день не подпустила папу к себе. Пришлось ждать до следующего года.

В 1904 году, 1-го апреля, папа начал опять подъезжать к маме с тем же предложением. Но мама, помня прошлогодний случай, сказала, что теперь она уже больше не желает оставаться в глупом положении, и опять не подпустила к себе папу. Сколько папа не бушевал, ничего не помогло.

И только год спустя удалось моему папе уломать мою маму и зачать меня.

И так моё зачатие произошло 1-го апреля 19〈0〉5 года.

Однако все папины рассчёты рухнули, потому что я оказался недоноском и родился на четыре месяца раньше срока.

Папа так разбушевался, что акушерка, принявшая меня, растерялась и начала запихивать меня обратно, откуда я только что вылез.

Присутствовавший при этом один наш знакомый студент Военно-медицинской Академии заявил, что запихать меня обратно не удастся. Однако, не смотря на слова студента, меня всё же запихали, но, правда, как потом выяснилось, запихать-то запихали, да в торопях не туда.

Тут началась страшная суматоха. Родительница кричит: «Подавайте мне моего ребёнка!» А ей отвечают: «Вашь, говорят, ребёнок находится внутри вас». «Как! – кричит родительница. – Как ребёнок внутри меня, когда я его только что родила!» «Но, – говорят родительнице, – может быть вы ошибаетесь?» «Как! – кричит родительница – ошибаюсь! Разве я могу ошибаться! Я сама видела, что ребенок только что вот тут лежал на простыне!» «Это верно, – говорят родительнице, – но, может быть, он куда ни будь заполз». Одним словом, и сами не знают, что сказать родительнице.

А родительница шумит и требует своего ребёнка.

Пришлось звать опытного доктора. Опытный доктор осмотрел родительницу и руками развёл, однако всё же сообразил и дал родительнице хорошую порцию английской соли. Родительницу пронесло и таким образом я вторично вышел на свет.

Тут опять папа разбушевался, дескоть, это, мол, ещё нельзя назвать рождением, что это, мол, ещё не человек, а скорее наполовину зародыш и что его следует либо опять обратно запихать, либо посадить в инкубатор.

И вот посадили меня в инкубатор.

25 сентября 1935 года

244

Инкубаторный период

В инкубаторе я просидел четыре месяца. Помню только, что инкубатор был стеклянный, прозрачный и с градусником. Я сидел внутри инкубатора на вате. Больше я ничего не помню.

Через четыре месяца меня вынули из инкубатора. Это сделали как раз 1-го января 1906 года. Таким образом, я как бы родился в третий раз. Днём моего рождения стали считать именно 1-ое января.

〈Сентябрь 1935〉

245

Липавского начала мучить кислая отрыжка. Бедный Липавский мучился ужасно. Этот вечно омерзительный вкус во рту и постоянное жжение в пищеводе способно довести человека до исступления.

Жена Липавского, Тамара, заявила, что если это будет так продолжаться, то она начнёт подискивать себе нового мужа. Липавский отнёсся к словам своей жены довольно скептически и даже попробывал сострить. Но в тот момент, когда он острил, произошла отрыжка. Желая скрыть это неприятное явление, Липавский мотнул головой и дернул плечами, надув при этом щёки. Однако отрыжка оказалась сильнее, чем можно было ожидать, и с громким звуком вылетела изо рта.

Тамара вскочила и вышла из комнаты, хлопнув дверью. Липавский кинулся было в догонку, но по дороге опять громко икнул и, махнув рукой, вернулся обратно. А Тамара выбежала на улицу и помчалась по Большому проспекту.

2. Тамара пришла к Заболоцкому и сказала: «Хотите стать моим мужем?» Заболоцкий отказался, мотивируя свой отказ тем, что он уже женат на Екатерине Васильевне. Тогда Тамара, оскорблённая, вышла от Заболоцких и позвонила к Олейниковым. Дверь открыла Лариса. Тамара бросилась Ларисе на шею и разрыдалась. Лариса, узнав в чём дело, посоветывала Тамаре обратиться к холостому Якову Семёновичу Друскину. Тамара помчалась к Друскину.

〈Около 28 сентября 1935〉

246

Жил-был человек, звали его Кузнецов. Однажды сломалась у него табуретка. Он вышел из дома и пошёл в магазин купить столярного клея, что бы склеить табуретку.

Когда Кузнецов проходил мимо недостроенного дома, с верху упал кирпич и ударил Кузнецова по голове.

Кузнецов упал, но сразу же вскочил на ноги и пощупал свою голову. На голове у Кузнецова вскочила огромная шишка.

Кузнецов погладил шишку рукой и сказал:

– Я, гражданин Кузнецов, вышел из дома и пошёл в магазин, что бы… что бы… что бы… Ах, что же это такое! Я забыл, зачем я пошёл в магазин.

В это время с крыши упал второй кирпич и опять стукнул Кузнецова по голове.

– Ах! – вскрикнул Кузнецов, схватился за голову и нащупал на голове вторую шишку.

– Вот так история! – сказал Кузнецов. – Я, гражданин Кузнецов, вышел из дома и пошел в… пошел в… пошел в… куда же я пошел? Я забыл, куда я пошел!

Тут сверху на Кузнецова упал третий кирпич. И на голове Кузнецова вскочила третья шишка.

– Ай ай ай! – закричал Кузнецов, хватаясь за голову. – Я, гражданин Кузнецов, вышел из… вышел из… вышел из погреба? Нет. Вышел из бочки? Нет! Откуда же я вышел?

С крыши упал четвертый кирпич, ударил Кузнецова по затылку, и на затылке у Кузнецова вскочила четвертая шишка.

– Ну и ну! – сказал Кузнецов, почесывая затылок. – Я… я… я… Кто же я? Никак я забыл, как меня зовут. Вот так история! Как же меня зовут? Василий Петухов? Нет. Николай Сапогов? Нет. Пантелей Рысаков? Нет. Ну кто же я?

Но тут с крыши упал пятый кирпич и так стукнул Кузнецова по затылку, что Кузнецов окончательно позабыл всё на свете и крикнув: «О-го-го!», побежал по улице.

* * *

Пожалуйста! Если кто ни будь встретит на улице человека, у которого на голове пять шишек, то напомните ему, что зовут его Кузнецов и что ему нужно купить столярного клея и починить ломаную табуретку.

1 ноября 1935 года.

247

Новая Анатомия

У одной маленькой девочки на носу выросли две голубые ленты. Случай особенно редкий, ибо на одной ленте было написано «Марс», а на другой – «Юпитер».

1935

248

Басня

Один человек небольшого роста сказал: «Я согласен на всё, только бы быть хоть капельку повыше».

Только он это сказал, как смотрит – стоит перед ним волчебница.

– Чего ты хочешь? – говорит волчебница.

А человек небольшого роста стоит и от страха ни чего сказать не может.

– Ну! – говорит волчебница.

А человек небольшого роста стоит и молчит. Волчебница исчезла.

Тут человек небольшого роста начал плакать и кусать себе ногти. Сначала на руках все ногти сгрыз, а потом на ногах.

* * *

Читатель, вдумайся в эту басню и тебе станет не по себе.

〈1935〉

249

Окно, занавешанное шторой, всё больше и больше светлело, потому что начался день. Заскрипели полы, запели двери, в квартирах задвигали стульями. Ружецкий, вылезая из кровати, упал на пол и разбил себе лицо. Он торопился на службу и потому вышел на улицу, прикрыв лицо просто руками. Руки мешали Ружецкому видеть куда он идёт и потому он дважды налетал на афишную будку, толкнул какого то старичка в коленкоровой шапке с меховыми наушниками, чем и привёл старичка в такую ярость, что случившийся тут поблизости дворник, старающийся поймать лопатой кошку, сказал расходившемуся старичку: «Стыдно, батька, в твои то года так безобразничать!»

〈1935〉

250

– Видите ли, – сказал он, – я видел как вы с ними катались третьего дня на лодке. Один из них сидел на руле, двое гребли, а четвёртый сидел рядом с вами и говорил. Я долго стоял на берегу и смотрел, как гребли те двое. Да, я могу смело утверждать, что они хотели утопить вас. Так гребут только перед убийством.

Дама в жёлтых перчатках посмотрела на Клопова.

– Что это значит? – сказала она. – Как это так можно особенно грести перед убийством? И потом, какой смысл им топить меня?

Клопов резко повернулся к даме и сказал:

– Вы знаете, что такое медный взгляд?

– Нет, – сказала дама, не вольно отодвигаясь от Клопова.

– Ага, – сказал Клопов. – Когда тонкая фарфоровая чашка падает со шкапа и летит вниз, то в тот момент, пока она ещё летит по воздуху, вы уже знаете, что она коснётся пола и разлетится на куски. А я знаю, что если человек взглянул на другого человека медным взглядом, то уж рано или поздно, он неминуемо убьёт его.

– Они смотрели на меня медным взглядом? – спросила дама в жёлтых перчатках.

– Да, сударыня, – сказал Клопов и надел шапку.

Некоторое время оба молчали.

Клопов сидел, опустив низко голову.

– Простите меня, – вдруг сказал тихо он.

Дама в жёлтых перчатках с удивлением смотрела на Клопова и молчала.

– Это всё неправда, – сказал Клопов. – Я выдумал про медный взгляд сейчас, вот тут, сидя с вами на скамейке. Я, видите ли, разбил сегодня свои часы и мне всё представляется в мрачном свете.

Клопов вынул из кармана платок, развернул его и протянул даме разбитые часы.

– Я носил их шестнадцать лет. Вы понимаете, что это значит? Разбить часы, которые шестнадцать лет тикали у меня вот тут под сердцем? У вас есть часы?

〈1935〉

251

Когда жена уезжает куда ни будь одна, муж бегает по комнате и не находит себе места.

Ногти у мужа страшно отростают, голова трясётся, а лицо покрывается мелкими черными точками.

Квартиранты утешают покинутого мужа и кормят его свиным зельцем. Но покинутый муж теряет апетит и преимущественно пьёт пустой чай.

В это время его жена купается в озере и случайно задевает ногой подводную корягу. Из под коряги выплывает щука и кусает жену за пятку. Жена с криком выскакивает из воды и бежит к дому. Навстречу жене бежит хозяйская дочка. Жена показывает хозяйской дочке пораненую ногу и просит её забинтовать.

Вечером жена пишет мужу письмо и подробно описывает своё злоключение.

Муж читает письмо и волнуется до такой степени, что роняет из рук стакан с водой, который падает на пол и разбивается.

Муж собирает осколки стакана и ранит ими себе руку.

Забинтовав пораненый палец, муж садится и пишет жене письмо. Потом выходит на улицу, чтобы бросить письмо в почтовую кружку.

Но на улице муж находит папиросную коробку, а в коробке 30 000 рублей.

Муж экстренно выписывает жену обратно и они начинают счастливую жизнь.

〈1935〉

252

– Пейте уксус господа, – сказал Шуев.

Ему никто ни чего не ответил.

– Господа! – крикнул Шуев. – Я предлагаю вам выпить уксусу!

С кресла поднялся Макаронов и сказал:

– Я приветствую мысль Шуева. Давайте пить уксус.

Растопякин сказал:

– Я не буду пить уксуса.

Тут наступило молчание и все начали смотреть на Шуева. Шуев сидел с каменным лицом. Было не ясно, что думает он.

Прошло минуты три.

Сучков кашлянул в кулак. Рывин почесал рот. Калтаев поправил свой галстук. Макаронов подвигал ушами и носом. А Растопякин, откинувшись на спинку кресла, 〈смотрел〉 равнодушно в камин.

Прошло еще минут семь или восемь.

Рывин встал и на ципочках вышел из комнаты.

Калтаев посмотрел ему вслед.

Когда дверь за Рывином закрылась, Шуев сказал:

– Так. Бунтовщик ушёл. К чорту бунтовщика!

Все с удивлением переглянулись, а Растопякин поднял голову и уставился на Шуева.

Шуев строго сказал:

– Кто бунтует, – тот негодяй!

Сучков, осторожно, под столом, пожал плечами.

– Я за то, что бы пить уксус, – негромко сказал Макаронов и выжидательно посмотрел на Шуева.

Растопякин икнул и, смутившись, покраснел как девица.

– Смерть бунтовщикам! – крикнул Сучков, оскалив свои черноватые зубы.

〈1933–1935〉

253

Хотите, я расскажу вам рассказ про эту крюкицу? То есть не крюкицу, а кирюкицу. Или нет, не кирюкицу, а курякицу. Фу ты! Не курякицу, а кукрикицу. Да не кукрикицу, а кирикрюкицу. Нет, опять не так! Курикрятицу? Нет, не курикрятицу! Кирикурюкицу? Нет, опять не так!

Забыл я, как эта птица называется. А уж если б не забыл, то рассказал бы вам рассказ, про эту кирикукукрекицу.

〈1934–1935〉

254

Говорят, скоро всем бабам обрежут задницы и пустят их гулять по Володарской.

* * *

Это не верно! Бабам задниц резать не будут.

255

О наших гостях

Наши гости все различные: у одного, например, щека такая, что хуже не придумаешь. А то ходит к нам одна дама, так она, просто смешно даже сказать, на что похожа. И поэт ходит к нам один: весь в волосах и всегда чем-то встревожен. Умора! А то ещё один инженер ходит, так он однажды у нас в чаю какую-то дрянь нашёл. А когда гости у нас очень уж долго засидятся, я их просто вон гоню. Вот и всё тут…

256

Один толстый человек придумал способ похудеть. И похудел. К нему стали приставать дамы, расспрашивая его, как он добился того, что похудел. Но похудевший отвечал дамам, что мужчине худеть к лицу, а дамам не к лицу, что, мол, дамы должны быть полными. И он был глубоко прав.

〈Март, середина 1930-х〉

257

Вот однажды один человек по фамилии Петров надел валеньки и пошёл покупать картошку. А за ним следом наш художник Трёхкапейкин пошёл.

Идёт художник за Петровым и его ноги на бумажку зарисовывает.

Вот Петров по улице идёт и на собак смотрит.

Вот Петров бегом к трамвайной остановке бежит.

А вот Петров в трамвае на скамейке сидит.

А вот он из трамвая вылез и даже танцевать начал. «Эх, – кричит, – хорошо прокатился!»

А вот он купил картошку и понёс её домой. Шёл шёл и вдруг упал. Хорошо ещё, что картошку не рассыпал!

Вот Петров стоит и художнику Трёхкапейкину говорит: «Я, – говорит, – картошку больше капусты люблю. Я её с подсолнечным маслом ем».

258

Окунев ищет Лобарь

С самого утра Окунев бродил по улицам и искал Лобарь.

Это было нелегкое дело, потому что никто не мог дать ему полезных указаний.

259

Феодор Моисеевич был покороче, так его уложили спать на фисгармонию, зато Авакума Николаевича, который был черезвычайно длинного роста, пришлось уложить в передней на дровах. Феодор Моисеевич сразу же заснул и увидел во сне блох, а длинный Авакум Николаевич долго возился и пристраивался, но никак не мог улечься: то голова его попадала в корытце с каким то белым порошком, а если Авакум Николаевич подавался вниз, то распахивалась дверь и ноги Авакума Николаевича приходились прямо в сад. Провозившись пол ночи, Авакум Николаевич ошалел на столько, что перестал уже соображать, где находится его голова и где ноги, и заснул, уткнувшись лицом в белый порошок, а ноги выставив из дверей на свежий воздух.

Ночь прошла. Настало утро. Проснулись гуси и пришли в сад пощипать свежую травку. Потом проснулись коровы, потом собаки и, наконец, встала скотница Пелагея.

260

Григорьев (ударяя Семёнова по морде): Вот вам и зима настала! Пора печи топить. Как по вашему?

Семёнов: По моему, если отнестись серьезно к вашему замечанию, то, пожалуй, действительно пора затопить печку.

Григорьев (ударяя Семёнова по морде): А как по вашему, зима в этом году будет холодная или тёплая?

Семёнов: Пожалуй, судя по тому, что лето было дождливое, зима будет холодная. Если лето дождливое, то зима всегда холодная.

Григорьев (ударяя Семёнова по морде): А вот мне никогда не бывает холодно!

Семёнов: Это совершенно правильно, что вы говорите, что вам не бывает холодно. У вас такая натура.

Григорьев (ударяя Семёнова по морде): Я не зябну!

Семёнов: Ох!

Григорьев: (ударяя Семёнова по морде): Что ох?

Семёнов (держась рукой за щеку): Ох! Лицо болит!

Григорьев: Почему болит? (и с этими словами хвать Семёнова по морде)

Семёнов (падая со стула): Ох! Сам не знаю.

Григорьев (ударяя Семёнова ногой по морде): А у меня ничего не болит!

Семёнов: Я тебя, сукин сын, отучу драться! (пробует встать)

Григорьев (ударяет Семёнова по морде): Тоже учитель нашелся!

Семёнов (валится на спину): Сволочь паршивая!

Григорьев: Ну, ты, подбирай выражения полегче!

Семёнов (силясь подняться): Я, брат, долго терпел. Но хватит. С тобой, видно, нельзя по хорошему. Ты, брат, сам виноват…

Григорьев (ударяет Семёнова каблуком по морде): Говори, говори! Послушаем!

Семёнов (валится на спину): Ох!

(Входит Льянев)

Льянев: Что это тут такое происходит?

〈Сер. 1930-х〉

261

I

Однажды я пришел в Госиздат и встретил в Госиздате Евгения Львовича Шварца, который, как всегда, был одет плохо, но с притензией на что то.

Увидя меня, Шварц начал острить, тоже, как всегда, неудачно.

Я острил значительно удачнее и скоро, в умственном отношении, положил Шварца на обе лопатки.

Все вокруг завидывали моему остроумию, но никаких мер не предпринимали, так как буквально дохли от смеха. В особенности же дохла от смеха Нина Владимировна Гернет и Давид Ефемыч Рахмилович, для благозвучия называющий себя Южиным.

Видя, что со мной шутки плохи, Шварц начал сбавлять свой тон и, наконец обложив меня просто матом, заявил, что в Тифлисе Заболоцкого знают все, а меня почти никто.

Тут я обозлился и сказал, что я более историчен, чем Шварц и Заболоцкий, что от меня останется в истории светлое пятно, а они быстро забудутся.

Почувствовав мое величие и крупное мировое значение, Шварц постепенно затрепетал и пригласил меня к себе на обед.

II

Я решил растрепать одну компанию, что и делаю.

Начну с Валентины Ефимовны.

Эта нехозяйственная особа приглашает нас к себе и, вместо еды, подает к столу какую то кислятину. Я люблю поесть и знаю толк в еде. Меня кислятиной не проведешь! Я даже в ресторан, другой раз, захожу и смотрю, какая там еда. И терпеть не могу, когда с этой особенностью моего характера не считаются.

Теперь перехожу к Леониду Савельевичу Липавскому. Он не постеснялся сказать мне в лицо, что ежемесячно сочиняет десять мыслей.

Во-первых, – врет. Сочиняет не десять, а меньше. А во-вторых, я больше сочиняю. Я не считал, сколько я сочиняю в месяц, но должно быть, больше, чем он.

Теперь относительно ещё одной особы, это Тамары Александровны. Эта особа наливается чаем и корчит из себя недотрогу. Она, мол, знает и то и это, и, мол, умнее, чем тот-то и даже интереснее, чем Туся.

Всё это глупости! Я знаю женщин лучше, чем кто либо другой и про одетую женщину могу сказать, как она выглядит голой.

Тамара Александровна слишком о себе думает. Себялюбие не только грех, но и порок. Нечего чаем наливаться. Посмотри лучше вокруг. Может быть, есть люди и по умнее тебя.

Я вот, например, не тычу всем в глаза, что обладаю, мол, коллосальным умом. У меня есть все данные считать себя великим человеком. Да, впрочем, я себя таким и считаю.

Потому то мне и обидно, и больно находиться среди людей, ниже меня поставленных по уму, и прозорливости, и таланту, и не чувствовать к себе вполне должного уважения.

Почему, почему я лучше всех?

III

Теперь я всё понял: Леонид Савельевич немец. У него даже есть немецкие привычки. Посмотрите, как он ест. Ну чистый немец, да и только! Даже по ногам видно, что он немец.

Не хвастаясь, могу сказать, что я очень наблюдательный и остроумный.

Вот, например, если взять Леонида Савельевича, Юлия Берзина и Вольфа Эрлиха и поставить их вместе на панели, то можно сказать: «мал мала меньше».

По моему, это остроумно, потому что в меру смешно.

И всё таки Леонид Савельевич немец! Обязательно при встрече скажу ему это.

Я не считаю себя особенно умным человеком, и все таки должен сказать, что я умнее всех. Может быть, на Марсе есть и умнее меня, но на земле не знаю.

Вот, говорят, Олейников очень умный. А по моему, он умный, да не очень. Он открыл, например, что если написать 6 и перевернуть, то получится 9. А по моему, это неумно.

Леонид Савельевич совершенно прав, когда говорит, что ум человека – это его достоинство. А если ума нет, значит, и достоинства нет.

Яков Семенович возражает Леониду Савельевичу и говорит, что ум человека это его слабость. А по моему, это уже парадокс. Почему же ум это слабость? Вовсе нет! Скорее, крепость. Я так думаю.

Мы часто собираемся у Леонида Савельевича и говорим об этом.

Если поднимается спор, то победителем спора всегда остаюсь я. Сам не знаю, почему.

На меня почему то все глядят с удивлением. Что бы я не сделал, все находят, что это удивительно.

А ведь я даже и не стараюсь. Всё само собой получается.

Заболоцкий как то сказал, что мне присуще управлять сферами. Должно быть, пошутил. У меня и в мыслях ничего подобного не было.

В Союзе Писателей меня считают почему то ангелом.

Послушайте, друзья! Нельзя же в самом деле передо мной так преклоняться. Я такой же, как и вы все, только лучше.

IV

Я слыхал такое выражение: «Лови момент!»

Легко сказать, но трудно сделать. По моему, это выражение бессмысленное. И действительно, нельзя призывать к невозможному.

Говорю я это с полной уверенностью, потому что сам на себе все испытал. Я ловил момент, но не поймал и только сломал часы. Теперь я знаю, что это невозможно.

Также невозможно «ловить эпоху», потому что это такой же момент, только по больше.

Другое дело, если сказать: «Запечатлевайте то, что происходит в этот момент». Это совсем другое дело.

Вот например: раз, два, три! Ничего не произошло! Вот я запечатлел момент, в котором ничего не произошло.

Я сказал об этом Заболоцкому. Тому это очень понравилось, и он целый день сидел и считал: раз, два, три! И отмечал, что ничего не произошло.

За таким занятием застал Заболоцкого Шварц. И Шварц тоже заинтересовался этим оригинальным способом запечатлевать то, что происходит в нашу эпоху, потому что ведь из моментов складывается эпоха.

Но прошу обратить внимание, что родоначальником этого метода опять являюсь я. Опять я! Всюду я! Просто удивительно!

То, что другим дается с трудом, мне дается с легкостью.

Я даже летать умею. Но об этом рассказывать не буду, потому что все равно никто не поверит.

V

Когда два человека играют в шахматы, мне всегда кажется, что один другого околпачивает. Особенно, если они играют на деньги.

Вообще мне противна всякая игра на деньги. Я запрещаю играть в своем присутствии.

А картежников я бы казнил. Это самый правельный метод борьбы с азартными играми.

Вместо того, чтобы играть в карты, лучше бы собрались да почитали бы друг другу морали.

А впрочем, морали скучно. Интереснее ухаживать за женщинами.

Женщины меня интересовали всегда. Меня всегда волновали женские ножки, в особенности выше колен.

Многие считают женщин порочными существами. А я нисколько! Наоборот, даже считаю их чем то очень приятными.

Полненькая, молоденькая женщина! Чем же она порочна? Вовсе не порочна!

Вот другое дело дети. О них говорят, что они невинны. А я считаю, что они, может быть, и невинны, да только уж больно омерзительны, в особенности, когда пляшут. Я всегда ухожу от тудова, где есть дети.

И Леонид Савельевич не любит детей. Это я внушил ему такие мысли.

Вообще всё, что говорит Леонид Савельевич, уже когда ни будь раньше говорил я.

Да и не только Леонид Савельевич. Всякий рад подхватить хотя бы обрывки моих мыслей. Мне это даже смешно.

Например, вчера прибежал ко мне Олейников и говорит, что совершенно запутался в вопросах жизни. Я дал ему кое какие советы и отпустил. Он ушел осчастливленный мною и в наилучшем своем настроении.

Люди видят во мне поддержку, повторяют мои слова, удивляются моим поступкам, а денег мне не платят.

Глупые люди! Несите мне побольше денег, и вы увидите, как я буду этим доволен.

VI

Теперь я скажу несколько слов об Александре Ивановиче.

Это болтун и азартный игрок. Но за что я его ценю, так это за то, что он мне покорен.

Днями и ночами дежурит он передо мной и только и ждет с моей стороны намека на какое ни будь приказание.

Стоит мне подать этот намек, и Александр Иванович летит, как ветер, исполнять мою волю.

За это я купил ему туфли и сказал: «На, носи!» Вот он их и носит.

Когда Александр Иванович приходит в Госиздат, то все смеются и говорят между собой, что Александр Иванович пришел за деньгами.

Константин Игнатьевич Древацкий прячется под стол. Это я говорю в аллегорическом смысле.

Больше всего Александр Иванович любит макароны. Ест он их всегда с толчеными сухарями и съедает почти что целое кило, а может быть, и гораздо больше.

Съев макароны, Александр Иванович говорит, что его тошнит, и ложится на диван. Иногда макароны выходят обратно.

Мясо Александр Иванович не ест и женщин не любит. Хотя, иногда любит. Кажется, даже очень часто.

Но женщины, которых любит Александр Иванович, на мой вкус, все некрасивые, а потому будем считать, что это даже и не женщины.

Если я что ни будь говорю, значит, это правильно.

Спорить со мной никому не советую, все равно он останется в дураках, потому что я всякого переспорю.

Да и не вам тягаться со мною. Еще и не такие пробовали. Всех уложил! Даром, что с виду и говорить-то не умею, а как заведу, так и не остановишь.

Как то раз завел у Липавских и пошел! Всех до смерти заговорил!

Потом пошел к Заболоцким и там всех заговорил. Потом пошел к Шварцам и там всех заговорил. Потом домой пришел и дома еще пол ночи говорил!

〈1935–1936〉

262

Судьба жены профессора

Однажды один профессор съел чего то, да не то, и его начало рвать.

Пришла его жена и говорит: «Ты чего?» А профессор говорит: «ничего». Жена обратно ушла.

Профессор лег на атаманку, полежал, отдохнул и на службу пошел.

А на службе ему сюрприз, жалованье скостили: вместо 650 руб. всего только 500 оставили.

Профессор туда-сюда – ничего не помогает. Профессор к директору, а директор его в шею. Профессор к бухгалтеру, а бухгалтер говорит: «Обратитесь к директору». Профессор сел на поезд и поехал в Москву.

По дороге профессор схватил грипп. Приехал в Москву, а на платформу вылезти не может.

Положили профессора на носилки и отнесли в больницу.

Пролежал профессор в больнице не более четырех дней и умер.

Тело профессора сожгли в крематории, пепел положили в баночку и послали его жене.

Вот жена профессора сидит и кофе пьет. Вдруг звонок. Что такое? «Вам посылка».

Жена обрадовалась, улыбается во весь рот, почтальёну полтинник в руку сует и скорее посылку распечатывает.

Смотрит, а в посылке баночка с пеплом и записка: «Вот всё, что осталось от Вашего супруга».

Жена ничего понять не может. Трясет баночку, на свет ее смотрит, записку шесть раз прочитала, наконец сообразила, в чем дело, и страшно расстроилась.

Жена профессора очень расстроилась, поплакала часа три и пошла баночку с пеплом хоронить. Завернула она баночку в газету и отнесла в сад имени I-ой Пятилетки, б. Таврический.

Выбрала жена профессора алейку поглуше и только хотела баночку в землю зарыть, вдруг идет сторож.

– Эй! – кричит сторож, – ты чего тут делаешь?

Жена профессора испугалась и говорит:

– Да вот хотела лягушек в баночку наловить.

– Ну, – говорит сторож, – это ничего, только смотри, по траве ходить воспрещается.

Когда сторож ушел, жена профессора зарыла баночку в землю, ногой вокруг притоптала и пошла по саду погулять.

А в саду к ней какой-то матрос пристал. Пойдем да пойдем, говорит, спать. Она говорит: «Зачем же днем спать?» А он опять свое: спать да спать.

И действительно, захотелось профессорше спать.

Идет она по улицам, а ей спать хочется. Вокруг люди бегают какие то синие да зеленые, а ей всё спать хочется.

Идет она и спит. И видит сон, буд-то идет к ней навстречу Лев Толстой и в руках ночной горшок держит. Она его спрашивает: «Что же это такое?» А он показывает ей пальцем на горшок и говорит:

– Вот, – говорит, – тут я кое-что наделал, и теперь несу всему свету показывать. Пусть, – говорит, – все смотрят.

Стала профессорша тоже смотреть и видит, будто это уже не Толстой, а сарай, а в сарае сидит курица.

Стала профессорша курицу ловить, а курица забилась под диван и от туда уже кроликом выглядывает.

Полезла профессорша за кроликом под диван и проснулась.

Проснулась, смотрит: действительно, лежит она под диваном.

Вылезла профессорша из под дивана, видит комната ее собственная. А вот и стол стоит с недопитым кофием. На столе записка лежит: «Вот всё, что осталось от Вашего супруга».

Всплакнула профессорша еще раз и села холодный кофе допивать.

Вдруг звонок. Что такое? Входят какие то люди и говорят: «поедемте».

– Куда? – спрашивает профессорша.

– В сумасшедший дом, – отвечают люди.

Профессорша начала кричать и упираться, но люди схватили ее и отвезли в сумасшедший дом.

И вот сидит совершенно нормальная профессорша на койке в сумасшедшем доме, держит в руках удочку и ловит на полу каких-то невидимых рыбок.

Эта профессорша только жалкий пример того, как много в жизни несчастных, которые занимают в жизни не то место, которое им занимать следует.

Даниил Хармс

21 августа 1936 года

263

О том, как рассыпался один человек

– Говорят, все хорошие бабы – толстозады. Эх, люблю грудастых баб, мне нравится, как от них пахнет, – сказав это, он стал увеличиваться в росте и, достигнув потолка, рассыпался на тысячу маленьких шариков.

Пришёл дворник Пантелей, собрал эти шарики на совок, на который он собирал обычно лошадиный навоз, и унёс эти шарики куда-то на задний двор.

А солнце продолжало светить по прежднему, и пышные дамы продолжали по прежднему восхитительно пахнуть.

23 авг〈уста〉 1936.

264

Один механик решил на работе стоять по очерёдно то на одной, то на другой ноге, что бы не очень уставать.

Но из этого ничего не вышло, он стал уставать больше прежднего, и работа у него не клеилась, как раньше.

Механика вызвали в контору и сделали ему выговор с предупреждением.

Но механик решил побороть свою натуру и продолжал стоять за работой на одной ноге.

Долго боролся механик со своей натурой и, наконец, почувствовав боль в пояснице, которая возростала с каждым днём, принуждён был обратиться к доктору.

27 авг〈уста〉 1936 г.

265

Кассирша

Нашла Маша гриб, сорвала его и понесла на рынок. На рынке Машу ударили по голове, да ещё обещали ударить её по ногам. Испугалась Маша и побежала прочь. Прибежала Маша в кооператив и хотела там за кассу спрятаться. А заведующий увидал Машу и говорит: что это у тебя в руках? А Маша говорит: гриб. Заведующий говорит: ишь, какая бойкая! хочешь я тебя на место устрою? Маша говорит: А не устроишь. Заведующий говорит: А вот устрою! – и устроил Машу кассу вертеть.

Маша вертела, вертела кассу и вдруг умерла. Пришла милиция, составила протокол и велела заведующему заплатить штраф – 15 рублей.

Заведующий говорит: За что же штраф? А милиция говорит: за убийство. Заведующий испугался, заплатил поскорее штраф и говорит: унесите только поскорее эту мертвую кассиршу. А продавец из фруктового отдела говорит: Нет, это неправда, она была не кассирша. Она только ручку в кассе вертела. А кассирша вон сидит. Милиция говорит:

– Нам всё равно: сказано унести кассиршу, мы её и унесём.

Стала милиция к кассирше подходить.

Кассирша легла на пол за кассу и говорит: не пойду. Милиция говорит: почему же ты, дура, не пойдешь? Кассирша говорит: вы меня живой похороните.

Милиция стала кассиршу с пола поднимать, но никак поднять не может, потому что кассирша очень полная.

– Да вы её за ноги, – говорит продавец из фруктового отдела.

– Нет, – говорит заведующий, – эта кассирша мне вместо жены служит. А потому прошу вас, не оголяйте ее с низу. Кассирша говорит: Вы слышите? Не смейте меня снизу оголять.

Милиция взяла кассиршу под мышки и волоком выперла её из кооператива.

Заведующий велел продавцам прибрать магазин и начать торговлю.

– А что мы будем делать с этой покойницей? – говорит продавец из фруктового отдела, показывая на Машу.

– Батюшки, – говорит заведующий, – да ведь мы всё перепутали! Ну, действительно, что с покойницей делать?

– А кто за кассой сидеть будет? – спрашивает продавец.

Заведующий за голову руками схватился. Раскидал коленом яблоки по прилавку и говорит:

– Безобразие получилось!

– Безобразие, – говорят хором продавцы.

Рукописное объявление Д. Хармса для посетителей. 1930-е

Вдруг заведующий почесал усы и говорит:

– Хе-хе! Не так то легко меня в тупик поставить! Посадим покойницу за кассу, может, публика и не разберет, кто за кассой сидит.

Посадили покойницу за кассу, в зубы ей папироску вставили, чтобы она на живую больше походила, а в руки, для правдоподобности, дали ей гриб держать. Сидит покойница за кассой как живая, только цвет лица очень зелёный и один глаз открыт, а другой совершенно закрыт.

– Ничего, – говорит заведующий, – сойдет.

А публика уже в двери стучит, волнуется, почему кооператив не открывают. Особенно одна хозяйка в шёлковом манто раскричалась: трясёт кошёлкой и каблуком уже в дверную ручку нацелилась. А за хозяйкой какая то старушка с наволочкой на голове кричит, ругается и заведующего кооперотивом называет сквалыжником.

Заведующий открыл двери и впустил публику. Публика побежала сразу в мясной отдел, а потом туда, где продается сахар и перец. А старушка прямо в рыбный отдел пошла, но по дороге взглянула на кассиршу и остановилась.

– Господи, – говорит, – с нами крестная сила!

А хозяйка в шёлковом манто уже во всех отделах побывала и несётся прямо к кассе. Но только на кассиршу взглянула, сразу остановилась, стоит молча и смотрит. А продавцы тоже молчат и смотрят на заведующего. А заведующий из за прилавка выглядывает и ждёт, что дальше будет.

Хозяйка в шёлковом манто повернулась к продавцам и говорит:

– Это кто у вас за кассой сидит?

А продавцы молчат, потому что не знают, что ответить.

Заведующий тоже молчит.

А тут народ со всех сторон сбегается. Уже на улице толпа. Появились дворники. Раздались свистки. Одним словом, настоящий скандал.

Толпа готова была хоть до самого вечера стоять около кооператива, но кто-то сказал, что в Озерном переулке из окна старухи вываливаются. Тогда толпа возле кооператива поредела, потому что многие перешли в Озерной переулок.

Хармс

31 августа 1936 года

266

Отец и Дочь

Было у Наташи две конфеты. Потом она одну конфету съела и осталась одна конфета. Наташа положила конфету перед собой на стол и заплакала. Вдруг смотрит, лежат перед ней на столе опять две конфеты. Наташа съела одну конфету и опять заплакала. Наташа плачет, а сама одним глазом на стол смотрит, не появилась ли вторая конфета. Но вторая конфета не появлялась. Наташа перестала плакать и начала петь. Пела, пела и вдруг умерла. Пришел Наташин папа, взял Наташу и отнес её к управдому. «Вот, – говорит Наташин папа, – засвидетельствуйте смерть». Управдом подул на печать и приложил её к Наташиному лбу. «Спасибо», – сказал Наташин папа и понёс Наташу на кладбище. А на кладбище был сторож Матвей, он всегда сидел у ворот и никого на кладбище не пускал, так что покойников приходилось хоронить прямо на улице. Похоронил папа Наташу на улице, снял шапку, положил её на то место, где зарыл Наташу, и пошёл домой. Пришёл домой, а Наташа уже дома сидит. Как так? Да очень просто: вылезла из под земли и домой прибежала. Вот так штука! Папа так растерялся, что упал и умер. Позвала Наташа управдома и говорит: «Засвидетельствуйте смерть». Управдом подул на печать и приложил её к листику бумаги, а потом на этом же листике бумаги написал: «Сим удостоверяется, что такой то действительно умер». Взяла Наташа бумажку и понесла её на кладбище хоронить. А сторож Матвей говорит Наташе: «Ни за что не пущу». Наташа говорит: «Мне бы только эту бумажку похоронить». А сторож говорит: «Лучше и не проси». Зарыла Наташа бумажку на улице, положила на то место, где зарыла бумажку, свои носочки и пошла домой. Приходит домой, а папа уже дома сидит и сам с собой на маленьком биллиардике с металлическими шариками играет.

Наташа удивилась, но ничего не сказала и пошла к себе в комнату рости.

Росла, росла и через четыре года стала взрослой барышней. А Наташин папа состарился и согнулся. Но оба как вспомнят, как они друг друга за покойников приняли, так повалятся на диван и смеются. Другой раз минут двадцать смеются.

А соседи, как услышат смех, так сразу одеваются и в кинематограф уходят. А один раз ушли так, и больше уже не вернулись. Кажется, под автомобиль попали.

Хармс

1 сентября 1936 года

267

Новые Альпинисты

Бибиков залез на гору, задумался и свалился под гору. Чеченцы подняли Бибикова и опять поставили его на гору. Бибиков поблагодарил чеченцев и опять свалился под откос. Только его и видели.

Теперь на гору залез Аугенапфель, посмотрел в бинокль и увидел всадника.

– Эй! – закричал Аугенапфель, – где тут поблизости духан?

Всадник скрылся за горой, потом показался возле кустов, потом скрылся за кустами, потом показался в далине, потом скрылся под горой, потом показался на склоне горы и подъехал к Аугенапфелю.

– Где тут поблизости духан? – спросил Аугенапфель.

Всадник показал себе на уши и на рот.

– Ты что, глухонемой? – спросил Аугенапфель.

Всадник почесал затылок и показал себе на живот.

– Что такое? – спросил Аугенапфель.

Всадник вынул из кармана деревянное яблоко и раскусил его пополам.

Тут Аугенапфелю стало не по себе и он начал пятиться.

А всадник снял с ноги сапог да как крикнет: Халгаллай!

Аугенапфель скакнул куда то в бок и свалился под откос.

В это время Бибиков, вторично свалившийся под откос ещё раньше Аугенапфеля, пришёл в себя и начал подниматься на четверинки. Вдруг чувствует: на него сверху кто то падает. Бибиков отполз в сторону, посмотрел от туда и видит: лежит какой то гражданин в клетчатых брюках. Бибиков сел на камушек и стал ждать.

А гражданин в клетчатых брюках полежал не двигаясь часа четыре, а потом поднял голову и спрашивает неизвестно кого:

– Это чей духан?

– Какой там духан! Это не духан, – отвечает Бибиков.

– А вы кто такой? – спрашивает человек в клетчатых брюках.

– Я альпенист Бибиков. А вы кто?

– А я альпенист Аугенапфель.

Таким образом Бибиков и Аугенапфель познакомились друг с другом.

1–2 сентября 1936 года.

Хармс

268

О Пушкине

Трудно сказать что ни будь о Пушкине тому, кто ни чего о нём не знает. Пушкин великий поэт. Наполеон менее велик, чем Пушкин. И Бисмарк по сравнению с Пушкиным ничто. И Александры I и II, и III просто пузыри по сравнению с Пушкиным. Да и все люди по сравнению с Пушкиным пузыри, только по сравнению с Гоголем Пушкин сам пузырь.

А потому, вместо того, что бы писать о Пушкине, я лучше напишу вам о Гоголе.

Хотя Гоголь так велик, что о нём и написать то ничего нельзя, поэтому я буду всё таки писать о Пушкине.

Но после Гоголя писать о Пушкине как то обидно. А о Гоголе писать нельзя. Поэтому я уж лучше ни о ком ничего не напишу.

Хармс

15 декабря 1936 года

269

Кулаков уселся в глубокое кресло и моментально сидя заснул. Сидя заснул, а спустя несколько часов проснулся лёжа в гробу. Кулаков понял сразу, что он лежит в гробу. Дикий страх сковал Кулакова. Мутными глазами он посмотрел вокруг, и всюду, куда ни направлял он свой взор, он видел только цветы: цветы в корзинах, букеты цветов, перевязанные лентой, венки из цветов и цветы россыпью.

«Меня хоронят», – подумал с ужасом Кулаков и вдруг почувствовал гордость, что его, такого незначительного человека, хоронят так пышно, с таким количеством цветов.

〈1936〉

270

Рыцарь

Алексей Алексеевич Алексеев был настоящий рыцарь. Так, например, однажды, увидя из трамвая, как одна дама запнулась о тумбу и выронила из кошёлки стекляный колпак для настольной лампы, который тут же и разбился, Алексей Алексеевич, желая помочь этой даме, решил пожертвовать собой и, выскочив из трамвая на полном ходу, упал и раскроил себе о камень всю рожу. В другой раз, видя, как одна дама, перелезая через забор, зацепилась юбкой за гвоздь и застряла так, что, сидя верхом на заборе, не могла двинуться ни взад ни вперед, Алексей Алексеевич начал так волноваться, что от волнения выдавил себе языком два передних зуба. Одним словом, Алексей Алексеевич был самым настоящим рыцарем, да и не только по отношению к дамам. С небывалой легкостью Алексей Алексеевич мог пожертвовать своей жизнью за Веру, Царя и Отечество, что и доказал в 14-ом году, в начале германской войны, с криком «За Родину!» выбросившись на улицу из окна третьего этажа. Каким-то чудом Алексей Алексеевич остался жив, отделавшись только не серьозными ушибами, и вскоре, как столь редкостно-ревностный патриот, был отослан на фронт.

На фронте Алексей Алексеевич отличался небывало возвышенными чувствами и всякий раз, когда он произносил слова: стяг, фанфара или даже просто эполеты, по лицу его бежала слеза умиления.

В 16-〈м〉 году Алексей Алексеевич был ранен в чресла и удален с фронта.

Как инвалид I категории, Алексей Алексеевич не служил и, пользуясь свободным временем, излогал на бумаге свои патриотические чувства.

Однажды, беседуя с Константином Лебедевым, Алексей Алексеевич сказал свою любимую фразу: «Я пострадал за Родину и разбил свои чресла, но существую силой убеждения своего заднего подсознания».

– И дурак! – сказал ему Константин Лебедев. – Наивысшую услугу родине окажет только ЛИБЕРАЛ.

Почему-то эти слова глубоко запали в душу Алексея Алексеевича, и вот в 17-ом году он уже называет себя либералом, чреслами своими пострадавшего за отчизну.

Революцию Алексей Алексеевич воспринял с восторгом, несмотря даже на то, что был лишон пенсии. Некоторое время К. Л. снабжал его тросниковым сахаром, шеколадом, консервированным салом и пшенной крупой. Но когда Константин Лебедев вдруг неизвестно куда пропал, Алексею Алексеевичу пришлось выйти на улицу и просить подояния. Сначала Алексей Алексеевич протягивал руку и говорил: «подайте, Христа ради, чреслами своими пострадавшему за Родину». Но это успеха не имело. Тогда Алексей Алексеевич заменил слово «родину» словом «революцию». Но и это успеха не имело. Тогда Алексей Алексеевич сочинил революционную песню и, завидя на улице человека, способного, по мнению Алексея Алексеевича, подать милостыню, делал шаг вперед и, гордо, с достоинством, откинув назад голову, начинал петь:

На баррикады

Мы все пойдем!

За свободу

Мы все покалечимся и умрем!

И лихо, по-польски притопнув каблуком, Алексей Алексеевич протягивал шляпу и говорил: «Подайте милостыню, Христа ради». Это помогало, и Алексей Алексеевич редко оставался без пищи.

Все шло хорошо, но вот в 22-ом году Алексей Алексеевич познакомился с неким Иваном Ивановичем Пузыревым, торговавшим на Сенном рынке подсолнечным маслом. Пузырев пригласил Алексея Алексеевича в кафе, угостил его настоящим кофеем и сам, чавкая пирожными, изложил ему какое-то сложное предприятие, из которого Алексей Алексеевич понял только, что и ему надо что-то делать, за что он будет получать от Пузырева ценнейшие продукты питания. Алексей Алексеевич согласился, и Пузырев тут-же, в виде поощрения, передал ему под столом два цыбика чая и пачку папирос Раджа.

С этого дня Алексей Алексеевич каждое утро приходил на рынок к Пузыреву и, получив от него какие то бумаги с кривыми подписями и бесчисленными печатями, брал саночки, если это происходило зимой, и, если это происходило летом, – тачку и отправлялся, по указанию Пузырева, по разным учреждениям, где, предъявив бумаги, получал какие-то ящики, которые грузил на свои саночки или тележку и вечером отвозил их Пузыреву на квартиру. Но однажды, когда Алексей Алексеевич подкатил свои саночки к пузыревской квартире, к нему подошли два человека, из которых один был в военной шинели, и спросили его: «Ваша фамилия Алексеев?» Потом Алексея Алексеевича посадили в автомобиль и увезли в тюрьму.

На допросах Алексей Алексеевич ничего не понимал и всё только говорил, что он пострадал за революционную родину. Но, несмотря на это, был приговорен к 10 годам ссылки в северные части своего отечества. Вернувшись в 28-ом году обратно в Ленинград, Алексей Алексеевич занялся своим преждним ремеслом и, встав на углу пр. Володарского, закинул с достоинством голову, притопнул каблуком и запел:

На баррикады

Мы все пойдем!

За свободу

Мы все покалечимся и умрем!

Но не успел он пропеть это и два раза, как был увезен в крытой машине куда-то по направлению к Адмиралтейству. Только его и видели.

Вот краткая повесть жизни доблестного рыцаря и патриота Алексея Алексеевича Алексеева.

〈1934–1936〉

271

He знаю, почему все думают, что я гений; а по моему, я не гений. Вчера я говорю им: Послушайте! Какой-же я гений? А они мне говорят: Такой! А я им говорю: Ну какой же такой? А они не говорят, какой, и только и говорят, что гений и гений. А по моему, я всё же не гений.

Куда не покажусь, сейчас же все начинают шептаться и на меня пальцами показывают. «Ну что это в самом деле!» – говорю я. А они мне и слова не дают сказать, того и гляди схватят и понесут на руках.

〈1934–1936〉

272

Нина – Вы знаете! А? Вы знаете? Нет, вы слышали? А?

Вар. Мих. – Что такое? А? Что такое?

Нина – Нет, вы только подумайте! Варвара Михайловна! Вы только подумайте!

Вар. Мих. – Что такое? А? Что такое?

Нина – Да вы представте себе, Варвара Михайловна! Вы представте себе!

Вар. Мих. – Да что такое, в конце концов! Что такое?

Нина – Нет, вы послушайте, Варвара Михайловна! Ха-ха-ха.

Вар. Мих. – Да я слушаю, слушаю! Что такое?

Нина – Ха-ха-ха! Ну и королева!

Вар. Мих. – Глупость какую то несешь!

Нина – Действительно королева!

Вар. Мих. – Глупость какую то несешь!

Нина – Наш то! Столбовой! Старый хрен! Тоже туда!

Вар. Мих. Куда туда?

Нина – Да, всё туда же! За Елизаветой поволокся!

Вар. Мих. – Как поволокся?

Нина – Да влюбился!

Вар. Мих. – Да кто влюбился?

Нина – Да наш столбовой дворянин! Старый хрыч Обернибесов!

Вар. Мих. – Оборнибесов?!

Нина – В том то и шутка, что Обернибесов!

Вар. Мих. – Аполлон Валерьянович!

Нина – Ну да! Ведь вы подумайте!

Вар. Мих. – Просто не понимаю, что в ней хорошего! Почему все мужчины с ума сошли?

Нина – Вы смотрите: Володя Кнутиков с ума сошёл! Сергей Иванович с ума сошел!..

Вар. Мих. – Ничего в ней нет интересного!

Нина – Елдыгин с ума сошёл!..

Вар. Мих. – Ничего в ней нет интересного!

Нина – В том-то и шутка! Ничего в ней нет интересного!

Вар. Мих. – Просто не понимаю, почему все мужчины с ума сошли!

Нина – Не такая уж она красавица!

Вар. Мих. – Помоему, просто некрасива!

Нина – Ничего в ней нет интересного!

Вар. Мих. – Совершенно не интересна!

〈1934–1936〉

273

Личное пережевание одного музыканта

Меня назвали извергом.

А разве это так?

Нет, это не так. Доказательств я приводить не буду.

* * *

Я слышал, как моя жена говорила в телефонную трубку какому-то Михюсе, что я глуп.

Я сидел в это время под кроватью и меня не было видно.

О! Что я испытывал в этот момент!

Я хотел выскочить и крикнуть: «Нет, я не глуп»!

Воображаю, что бы тут было!

* * *

Я опять сидел под кровать〈ю〉 и не был виден.

Но зато мне-то было видно, что этот самый Михюся проделал с моей женой.

* * *

Сегодня моя жена опять принемала этого Михюсю.

Я начинаю думать, что я, в глазах жены, перехожу на задний план.

Михюся даже лазал в ящиках моего письменного стола.

Я сам сидел под кроватью и не был виден.

* * *

Я сидел опять под кроватью и не был виден.

Жена и Михюся говорили обо мне в самых неприятных тонах.

Я не вытерпел и крикнул им, что они всё врут.

* * *

Вот уже пятый день, как меня избили, а кости всё ещё ноют.

Д. Х.〈1935–1936〉

274

Однажды Марина сказала мне, что к ней в кровать приходил Шарик. Кто такой этот Шарик или что это такое, мне это выяснить не удалось.

* * *

Несколько дней спустя этот Шарик приходил опять. Потом он стал приходить довольно часто, примерно раз в три дня.

* * *

Меня не было дома. Когда я пришел домой, Марина сказала мне, что звонил по телефону Синдерюшкин и спрашивал меня. Я, видите ли, был нужен какому-то Синдерюшкину!

Марина купила яблок. Мы съели после обеда несколько штук и, кажется, два яблока оставили на вечер. Но когда вечером я захотел получить свое яблоко, то яблока не оказалось. Марина сказала, что приходил Миша-оффициант и унес яблоки для салата. Сердцевины яблок ему были не нужны, и он вычистил яблоки в нашей же комнате, а сердцевины выбросил в корзинку для ненужной бумаги.

* * *

Я выяснил, что Шарик, Синдерюшкин и Миша живут обыкновенно у нас в печке. Мне это мало понятно, как они там устроились.

* * *

Я расспрашивал Марину о Шарике, Синдерюшкине и Мише. Марина увиливала от прямых ответов. Когда я высказал свои опасения, что компания эта, может быть, не совсем добропорядочная, Марина уверила меня, что это, во всяком случае, «Золотые сердца». Больше я ничего не мог добится от Марины.

* * *

Со времянем я узнал, что «Золотые сердца» получили не одинаковое образование. Вернее, Шарик получил среднее образование, а Синдерюшкин и Миша не получили никакого. У Шарика есть даже свои ученые труды. И поэтому он несколько с высока относится к остальным Золотым сердцам.

Меня очень интересовало, какие это у Шарика ученые труды. Но это так и осталось неизвестным. Марина говорит, что он родился с пером в руках, но больше никаких подробностей об его ученой деятельности не сообщает. Я стал допытываться и, наконец, узнал, что он больше по сапожной части. Но имеет ли это отношение к ученой деятельности, мне узнать не удалось.

* * *

Однажды я узнал, что у Золотых сердец была вечеринка. Они сложились и купили маринованного угря. А Миша принес даже баночку с водкой. Вообще, Миша любитель выпить.

* * *

У Шарика сапоги сделаны из пробочки.

* * *

Как то вечером Марина сказала мне, что Синдерюшкин обругал меня хулиганом за то, что я наступил ему на ногу. Я тоже обозлился и просил Марину передать Синдерюшкину, чтобы он не болтался под ногами.

〈1935–1936〉

275

Смерть старичка

У одного старичка из носа выскочил маленький шарик и упал на землю. Старичок нагнулся, чтобы поднять этот шарик, и тут у него из глаза выскочила маленькая палочка и тоже упала на землю. Старичок испугался и, не зная, что делать, пошевелил губами. В это время у старичка изо рта выскочил маленький квадратик. Старичок схватил рот рукой, но тут у старичка из рукава выскочила маленькая мышка. Старичку от страха сделалось не хорошо и он, чтобы не упасть, сел на корточки. Но тут в старичке что то хрустнуло и он, как мягкая плюшевая шуба, повалился на землю. Тут у старичка из прорешки выскочил длинненкий прутик и на самом конце этого прутика сидела тоненькая птичка. Старичок хотел крикнуть, но у него одна челюсь зашла за другую, и он, вместо того, чтобы крикнуть, только слабо икнул и закрыл один глаз. Другой глаз у старичка остался открытым и, перестав двигаться и блестеть, стал неподвижным и мутным, как у мёртвого человека. Так настигла коварная смерть старичка, незнавшего своего часа.

〈1935–1936〉

276

В одном большом городе на главной улице стояла интересная дама, в длинном котиковом монто с голыми рукавами. На голове у этой дамы была маленькая шапочка, сделанная из меха, имеющего очень короткий ворс. В зубах эта дама держала папироску, но папироска давно уже потухла и дым её давно уже разлетелся. Дама была очень красива: нос у неё был прямой, с маленькой горбинкой внизу и с изящным поворотом наверху. Глаза у дамы были голубые, но такие глубокие, что казались не то чёрными, не то не чорными, а карими. Ноздри у дамы были большие, но так устроены, что каждый прохожий мог заглянуть в них, не замедляя шага, и, оставшись довольным содержимым носа красавицы, продолжать свой путь.

Красивая дама, как видно, ждала трамвая или автобуса. Она вынула изо рта папироску, бросила её на землю и растоптала ногой.

Вдруг к этой даме подошол интересный молодой человек, одетый во всё клетчатое. Видно было, что он только что из парикмахерской, где его побрили, но нечайно полоснули бритвой по щеке, потому что поперёк лица молодого человека шёл свежий ещё пластырь. Подойдя к даме, молодой человек, в знак приветствия, поднял обе руки, причом от этого движения справа под мышкой у него лопнул пиджак и от туда выглянуло что то фиолетовое.

– А, это вы, – радостно сказала дама, облизывая губы.

– А я думал, что это не вы, – сказал молодой человек и наклонил голову на бок, при этом он шаркнул ножкой, но, как видно, не удачно, потому что от сапога той ноги, которой шаркнул молодой человек, отлетел каблук.

– Фу, какая досада! – сказал молодой человек, поднимая каблук и вертя его в руке.

– Бывает, – сказала дама, пожимая плечами. – Я вот жду трамвая или автобуса.

– Ну? – сказал молодой человек, ещё раз посмотрев на каблук и отбрасывая его в сторону, – Пойдемте в Европейку.

– В Европейку? – спросила дама. – Ну ладно. Идёт. В Европейку так в Европейку!

Дама тряхнула головой и взяла молодого человека под руку.

– Как я вас неожиданно встретил, – сказал молодой человек, идя прихрамывая рядом с красивой дамой.

〈1935–1936〉

277

Петя входит в ресторан и присаживается к столику. Официант приносит карточку и кладет ее перед Петей. Петя выбирает «бёф-буи» и говорит официанту:

Петя: Дайте мне, если можно, бёф-буи.

Официант: Чего изволите?

Петя: Если можно, бёф-буи.

Официант: Как вы сказали?

Петя (краснея): Я говорю, мне бёф-буи.

Официант (выпрямляясь): Что прикажите?

Петя (испуганно): Дайте мне бёф…

(Официант выпрямляется, Петя вздрагивает и замолкает. Некоторое время – молчание)

Официант: Что прикажите подать?

Петя: Я бы хотел, если можно…

Официант: Чего изволите?

Петя: Беф-буи, беф-буи.

Официант: Как?

Петя: Беф…

Официант: Беф?

Петя (радостно): Буи!

Официант (с удивлением): Буи?

Петя (кивая головой): Беф-буи. беф-буи.

Официант (задумчиво): Беф-буи?

Петя: Если можно.

(Официант стоит задумавшись некоторое время, потом уходит. Петя придвигает стул к столу и собирается ждать. Через некоторое время появляется второй официант, подходит к Пете и кладет перед ним карточку. Петя с удивлением смотрит на официанта)

〈1935–1936〉

278

Евстигнеев смеётся

Водевиль о трёх головах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Евстигнеев

I-ый Володя

II-ой Володя

Евдокия – жена Евстигнеева

Вера Александровна Сулинапова – двоюродная сестра Евдокии.

Дворник Пётр Перец

Дворничиха

Амуры, зебры и античные девушки

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Евстигнеев стоит посередине комнаты и старается издать звук на флейте. Жена Евстигнеева Евдокия стоит перед ним на коленях

Евдокия: Евстигнеев! Дорогой муж мой! Супруг мой! Любимый человек и друг! Евстигнеев! Ну молю тебя, не дуй в флейту! Евстигнеев!

Евстигнеев смеётся: Хы-хы-хы!

Евдокия: Евстигнеев! Четыре с половиной года ты дуешь в эту флейту и, все равно ни звука издать не можешь! Брось! На коленях прошу тебя! Вот видишь? Я целую твои ноги. Неужели ты меня не слышешь? Ты злой, нехороший человек, Евстигнеев! Я тружусь дни и ночи, что бы мы не голодали с тобой. Я служу, бегаю по лавкам, готовлю обед, мою посуду, убираю комнату, стираю твоё бельё… Ты видишь, на что стали похожи мои руки? Я больная и несчастная, делаю не по сильную для себя работу. А ты? Знай дуешь в свою флейту! И ведь хоть бы прок был какой! А то, не только сыграть чего ни будь, а даже звука издать не можешь! Опомнись! Опомнись Евстигнеев!

Евстигнеев смеётся: Хы-хы-хы!

Евдокия: Нет, больше я не могу! Это не человек, а зверь какой-то! (Поднимается с колен) Слушай, Евстигнеев! Я делала всё, чтобы образумить тебя. Ничего не помогает. Я слабая и не могу сама отнять у тебя флейту. Ты меня прсто поколотишь. Поэтому я решила прибегнуть к крайнему средству. Ты слышешь, что я тебе говорю? Евстигнеев! Ты слышешь?

Евстигнеев (дует в флейту): Фю-фю-фю!

Евдокия: Да ты слышешь, что я тебе говорю? Ах, так! И слушать не желаешь! Ну, ладно: сейчас прибегну к тому крайнему средству, о котором я тебе говорила. Не слушаешь? Ладно! Сейчас пойту и позову дворника!

Евстигнеев (перестает дуть в флейту).

Евдокия: Ты слышал? Сейчас позову дворника.

Евстигнеев: Зачем?

Евдокия: А затем, что мы с дворником отнимем у тебя флейту, сломаем её и выбросим на помойку.

Евстигнеев: Нет? Хы-хы-хы!

Евдокия: Не нет, а именно, да!

Евстигнеев: Как же так? (рассматривает флейту и пробует в неё дунуть)

Евдокия: Ах, ты опять! Ну ладно…

(Стук в дверь)

Евстигнеев и Евдокия молча стоят и слушают. Стук повторяется.

Евдокия: Кто там?

Голос за дверью: Дарочка! Это я! Открой, силь-ву-пле!

Евдокия: Ах, это ты, Вера! Сейчас, одну минутку. (Евстигнееву): Спрячь флейту!

Евстигнеев смеётся: Хы-хы-хы!

Евдокия: Дай сюда флейту! Сию же минуту дай сюда флейту!

Евстигнеев (пряча флейту за спину): Хы-хы!

Евдокия: Сейчас Верочка! (Евстигнееву): Ты дашь мне флейту? Ах, так!.. (проходит к двери и открывает её), Входи Верочка!

(Входит Вера Александровна Сулинапова)

Евдокия: Вот познакомся: Евстигнеев, мой муж. А это Вера Александровна Сулинапова – моя двоюродная сестра.

Сулинапова (подходя к Евстигнееву): Очень рада с вами познакомиться!

Евстигнеев: Хы-хы-хы!

Евдокия: Садись, Вера, вот сюда и рассказывай, как ты живешь?

(Сулинапова садится с ногами на стул)

Сулинапова: О, душа моя, столько новостей! Столько новостей! Я брежу театрами и светской жизнью. Да, милочка, я вся для общества! Грегуар подарил мне тончайший заграничный чулок, но, к сожалению, только один. Так что его нельзя носить. Но я, когда ко мне приходят гости, бросаю этот чулок на диван, буд-то забыла его убрать, и все конечно думают, что у меня их пара. Борман увидал этот чулок и сказал: «Такими чулками кидаться нельзя!» А я ему сказала: «О! у меня их целая куча! А вот туфель нет!» Ах, да, милочка, жё сюи малад, у меня болит под мышкой! Это Зайцев лез ко мне рукой за шиворот, но я его дальше подмышки не пустила. Не дам же я Зайцему хватать себя!

Евстигнеев: Хы-хы!

Сулинапова: Ой! Я говорю такие вещи в присутствии мужчины. Но вы всё таки муж моей сестры и потом, мы, люди высшего общества, можем позволить себе некоторые фривольности.

Евстигнеев: Хы-хи! (дует в флейту)

Сулинапова: Что это?

Евдокия: Да это мой муж хочет на флейте играть.

Сулинапова: Господи! Зачем же это?

Евдокия: Ах, Вера! Он целые дни изводит меня этой флейтой. Вот видишь? Так он с утра до вечера.

Сулинапова: Да ты спряч от него эту трубку.

Евдокия

〈1935–1936〉

279

– Н-да-а! – сказал я ещё раз дрожащим голосом. Крыса наклонила голову в другую сторону и всё так же продолжала смотреть на меня.

– Ну что тебе нужно? – сказал я в отчаянье.

– Ничего! – сказала вдруг крыса громко и отчётливо. Это было так неожиданно, что у меня прошёл даже всякий страх.

А крыса отошла в сторону и села на пол около самой печки.

– Я люблю тепло, – сказала крыса, – а у нас в подвале ужасно холодно.

〈Около января 1937〉

280

У одной маленькой девочки начал гнить молочный зуб. Решили эту девочку отвести к зубному врачу, что бы он выдернул ей ее молочный зуб.

Вот однажды стояла эта маленькая девочка в редакции, стояла она около шкапа и была вся скрюченная.

Тогда одна редакторша спросила эту девочку, почему она стоит вся скрюченная, а девочка ответила, что она стоит так потому, что боится рвать свой молочный зуб, так как, должно быть, будет очень больно. А редакторша спрашивает: «Ты очень боишся, если тебя уколят булавкой в руку?» Девочка говорит: «Нет». Редакторша уколола девочку булавкой в руку и говорит, что рвать молочный зуб не больнее этого укола. Девочка поверила, пошла к зубному врачу и вырвала свой нездоровый молочный зуб.

Можно только отметить находчивость этой редакторши.

〈6 января 1937 года〉

281

Один человек, не желая более питаться сушёным горошком, отправился в большой гастрономический магазин, чтобы высмотреть себе чего ни будь иное, что ни будь рыбное, колбасное или даже молочное.

В колбасном отделе было много интересного, самое интересное была конечно ветчина. Но ветчина стоила 18 рублей, а это было слишком дорого. По цене доступна была колбаса, красного цвета, с тёмно-серыми точками. Но колбаса эта пахла почему то сыром, и даже сам приказчик сказал, что покупать её он не советует.

В рыбном отделе ничего не было, потому что рыбный отдел переехал временно туда, где раньше был винный, а винный отдел переехал в кондитерский, а кондитерский в молочный, а в молочном отделе стоял прикащик с таким огромным носом, что покупатели толпились под аркой и к прилавку ближе подойти боялись.

И вот наш человек, о котором идёт речь, потолкался в магазине и вышел на улицу.

Человек, о котором я начал эту повесть, не отличался никакими особенными качествами, достойными отдельного описания. Он был в меру худ, в меру беден и в меру ленив. Я даже не могу вспомнить, как он был одет. Я только помню, что на нём было что то коричневое, может быть брюки, может быть пиджак, а может быть только галстук. Звали его кажется Иван Яковлевич.

Иван Яковлевич вышел из Гастрономического магазина и пошёл домой. Вернувшись домой, Иван Яковлевич снял шапку, сел на диван, свернул себе папироску из махорки, вставил её в мундштук, зажёг её спичкой, выкурил, свернул вторую папироску, закурил её, встал, надел шапку и вышел на улицу.

Ему надоела его мелкая, безобразная жизнь, и он направился к Эрмитажу.

Дойдя до Фонтанки, Иван Яковлевич остановился и хотел было повернуть обратно, но вдруг ему стало стыдно перед прохожими: ещё начнут на него смотреть и оглядываться, потому что шёл шёл человек, а потом вдруг повернулся и обратно пошёл. Прохожие всегда на таких смотрят.

Иван Яковлевич стоял на углу, против аптеки. И вот, что бы объяснить прохожим свою остановку, Иван Яковлевич сделал вид, что ищет номер дома. Он, не переставая глядеть на дом, сделал несколько шагов вдоль по Фонтанке, потом вернулся обратно и, сам не зная зачем, вошёл в аптеку.

В аптеке было много народу. Иван Яковлевич попробывал протиснуться к прилавку, но его оттеснили. Тогда он посмотрел на стеклянный шкапчик, в котором в различных позах стояли различные флаконы различных духов и одеколонов.

Не стоит описывать, что ещё делал Иван Яковлевич, потому что все его дела были слишком мелки и ничтожны. Важно только то, что в Эрмитаж он не попал и к шести часам вернулся домой.

Дома он выкурил подряд четыре махорочных папиросы, потом лег на диван, повернулся к стене и попробывал заснуть.

Но должно быть, Иван Яковлевич перекурился, потому что сердце билось очень громко, а сон убегал.

Иван Яковлевич сел на диване и спустил ноги на пол.

Так просидел Иван Яковлевич до половины девятого.

– Вот если бы мне влюбиться в молодую красиву〈ю〉 даму, – сказал Иван Яковлевич, но сейчас же зажал себе рот рукой и выт〈а〉ращил глаза.

– В молодую брюнетку, – сказал Иван Яковлевич, отводя руку ото рта. – В ту, которую я видел сегодня на улице.

Иван Яковлевич свернул папиросу и закурил.

В коридоре раздалось три звонка.

– Это ко мне, – сказал Иван Яковлевич, продолжая сидеть на диване и курить.

13 янв〈аря〉 1937 года

282

Всестороннее исследование

Ермолаев:

Я был у Блинова, он показал мне свою силу. Ничего подобного я никогда не видал. Это сила зверя! Мне стало страшно. Блинов поднял письменный стол, раскачал его и отбросил от себя метра на четыре.

Доктор:

Интересно бы исследывать это явление. Науки известны такие факты, но причины их непонятны. Откуда такая мышечная сила, учёные ещё сказать не могут. Познакомьте меня с Блиновым: я дам ему исследовательскую пилюлю.

Ермолаев:

А что это за пилюля, которую вы собираетесь дать Блинову.

Доктор:

Как пилюля? Я не собираюсь давать ему пилюлю.

Ермолаев:

Но вы же сами только что сказали, что собираетесь дать ему пилюлю.

Доктор:

Нет, нет, вы ошибаетесь. Про пилюлю я не говорил.

Ермолаев:

Ну уж извините, я то слышал как вы сказали про пилюлю.

Доктор:

Нет.

Ермол.:

Что нет?

Дктр.:

Не говорил!

Ермлв:

Кто не говорил?

Дктр:

Вы не говорили.

Ермлв:

Чего я не говорил?

Дктр:

Вы по моему чего то не договариваете.

Ермлв:

Я ничего не понимаю. Чего я не договариваю?

Дктр:

Ваша речь очень типична. Вы проглатываете слова, не договариваете начатой мысли, торопитесь и заикаетесь.

Ермлв:

Когда же я заикался? Я говорю довольно гладко.

Дктр:

Вот в этом то и есть ваша ошибка. Видите? Вы даже от напряжения начинаете покрываться красными пятнами. У вас ещё не похолодели руки?

Ермлв:

Нет. А что?

Дктр:

Так. Это моё предположение. Мне кажется, вам уже тяжело дышать. Лучше сядте, а то вы можите упасть. Ну вот. Теперь вы отдохните.

Ермлв:

Да зачем-же это?

Дктр:

Тсс. Не напрягайте голосовых связок. Сейчас я вам постораюсь облегчить вашу учесть.

Ермлв:

Доктор! Вы меня пугаете.

Дктр:

Дружочек милый! Я хочу вам помочь. Вот возьмите это. Глотайте.

Ермлв:

Ой! Фу! Какой сладкий отвратительный вкус! Что это вы мне дали?

Дктр:

Ничего, ничего. Успокойтесь. Это средство верное.

Ермлв:

Мне жарко, и всё кажется зелёного цвета.

Дктр:

Да да да дружочек милый, сейчас вы умрете.

Ермолаев:

Что вы говорите? Доктор! Ой, не могу! Доктор! Что вы мне дали? Ой, доктор!

Дктр:

Вы проглотили исследывательскую пилюлю.

Ермолаев:

Спасите. Ой. Спасите. Ой. Дайте дышать. Ой. Спас… Ой. Дышать…

Дктр:

Замолчал. И не дышит. Значит, уже умер. Умер, не найдя на земле ответов на свои вопросы. Да, мы, врачи, должны всесторонне исследывать явление смерти.

Даниил Чармс

21 июня 1937 года

283

«Макаров! Подожди!» – кричал Сампсонов, но Макаров, не обращая внимания на крики Сампсонова, бежал и бежал. Уже не хватало дыхания, уже клокотало в груди у Макарова, но Макаров бежал, размахивая кулаками и глотая воздух широко раскрытым ртом.

Не смотря на все усилия, Макаров бежал небыстро, поминутно спотыкался и придерживался руками за все встречные предметы. Наконец, пробегая мимо ветлы, Макаров зацепился карманом за сучок и остановился.

Теперь побежал Сампсонов. Сампсонов бежал легко и свободно, прижав кулаки к бокам. На лице Сампсонова сияла счастливая улыбка и было видно, что бег ему доставляет удовольствие.

– Эй, Макаров! Сейчас я до тебя добегу! – крикнул Сампсонов, но с этими словами спотыкнулся о кочку и упал.

Теперь опять побежал Макаров. Макаров бежал в лес. Вот он мелькнул среди кустов можевельника, потом его голова показалась из за мелких сосенок и наконец Макаров окончательно скрылся с глаз.

Сампсонов вынул из кармана маленькую черную гнутую трубку с металлической крышечкой и резиновый кисет, набил трубку табаком, раскурил её, сел на пень и пустил облако синего табачного дыма.

〈Август 1937〉

284

Пассакалия № 1

Тихая вода покачивалась у моих ног.

Я смотрел в темную воду и видел небо.

Тут, на этом самом месте, Лигудим скажет мне формулу постраения несуществующих предметов.

Я буду ждать до пяти часов, и если Лигудим за это время не покажется среди тех деревьев, я уйду. Мое ожидание становится обидным. Вот уже два с половиной часа стою я тут, и тихая вода покачивается у моих ног.

Я сунул в воду палку. И вдруг под водой кто то схватил мою палку и дёрнул. Я выпустил палку из рук и деревянная палка ушла под воду с такой быстротой, что даже свистнула.

Растерянный и испуганный стоял я около воды.

* * *

Лигудим пришел ровно в пять. Это было ровно в пять, потому что на том берегу промчался поезд: ежедневно ровно в пять он пролетает мимо того домика.

Лигудим спросил меня, почему я так бледен. Я сказал. Прошло четыре минуты, в течении которых Лигудим смотрел в темную воду. Потом он сказал: «Это не имеет формулы. Такими вещами можно пугать детей, но для нас это неинтересно. Мы не собиратели фантастических сюжетов. Нашему сердцу милы только бессмысленные поступки. Народное творчество и Гофман противны нам. Частокол стоит между нами и подобными загадочными случаями».

Лигудим повертел головой во все стороны и, пятясь, вышел из поля моего зрения.

10 ноября 1937 года.

285

Такие же длинные усы, как у пана Пшеховского, были у Матвея Соломанского. Пан Пшеховский гордился своими усами и глупая рожа Матвея Соломанского приводила пана в ярость. Пан стучал каблуками и кулаками, скалил зубы и плевал в стену; пан чернел от ярости и кричал тонким противным голосом.

* * *

Я писал стихи о часах, а в соседней комнате сидел пан Пшеховский и шил на швейной машинке карманы. Машинка стучала неравномерно и мешала мне сосредоточиться. Пан шил на машинке очень плохо; слышно было, как он ругал челнок и нитку, но, когда челнок и нитка подчинялись панской воли, пан вертел ручку машинки и ругал Матвея Соломанского.

Мне надоела эта постоянная ругань и стук швейной машинки. Я плюнул и вышел на улицу.

〈Между 10 и 15 ноября 1937〉

286

Мальтониус Ольбрен

Сюжет: Ч. желает подняться на три фута над землей. Он стоит часами против шкапа. Над шкапом висит картина, но ее невидно: мешает шкап. Проходит много дней, недель и месяцев. Человек каждый день стоит перед шкапом и старается подняться на воздух. Подняться ему не удаётся, но зато ему начинает являться видение, всё одно и то же. Кажды〈й〉 раз он различает всё большие и большие подробности. Ч. забывает, что он хотел подняться над землей, и целиком отдаётся изучению видения. И вот однажды, когда прислуга убирала комнату, она попросила его снять картину, чтобы вытереть с неё пыль. Когда Ч. встал на стул и взглянул на картину, то он увидел, что на картине изображено то, что он видел в своём видении. Тут он понял, что он давно уже поднимается на воздух и висит перед шкапом и видит эту картину.

Разроботка.

15 ноября 1937 года

287

Грязная личность

Сенька стукнул Федьку по морде и спрятался под коммод.

Федька достал кочергой Сеньку из под коммода и оторвал ему правое ухо.

Сенька вывернулся из рук Федьки и с оторванным ухом в руках побежал к соседям.

Но Федька догнал Сеньку и двинул его сахарницей по голове.

Сенька упал и, кажется, умер.

Тогда Федька уложил вещи в чемодан и уехал во Владивосток.

* * *

Во Владивостоке Федька стал портным; собственно говоря, он стал не совсем портным, потому что шил только дамское белье, преимущественно, панталоны и бюстхальтеры. Дамы не стеснялись Федьки, прямо при нём поднимали свои юбки, и Федька снимал с них мерку.

Федька, что называется, насмотрелся видов.

* * *

Федька – грязная личность.

Федька – убийца Сеньки.

Федька – сладострасник.

Федька – обжора, потому, что он каждый вечер съедал по двенадцати котлет. У Федьки вырос такой живот, что он сделал себе корсет и стал его носить.

Федька безсовестный человек: он отнимал на улице у встречных детей деньги, он подставлял старичкам подножку и пугал старух, занося над ними руку, а когда перепуганная старуха шарахалась в сторону, Федька делал вид, что поднял руку только для того, чтобы почесать себе голову.

* * *

Кончилось тем, что к Федьке подошел Николай, стукнул его по морде и спрятался под шкап.

Федька достал Николая из под шкапа кочергой и разорвал ему рот.

Николай с разорванным ртом побежал к соседям, но Федька догнал его и ударил его пивной кружкой. Николай упал и умер.

А Федька собрал свои вещи и уехал из Владивостока. –

21 ноября 1937 года.

Написано в два приёма.

288

Иван Яковлевич Бобов проснулся в самом приятном настроении духа. Он выглянул из под одеяла и сразу же увидел потолок. Потолок был украшен большим серым пятном с зеленоватыми краями. Если смотреть на пятно пристально, одним глазом, то пятно становилось похоже на носорога, запряжённого в тачку, хотя другие находили, что оно больше походит на трамвай, на котором сидит верхом великан, а впрочем, в этом пятне можно было усмотреть и очертание даже какого-то города. Иван Яковлевич посмотрел на потолок, но не в то место, где было пятно, а так, неизвестно куда, при этом он улыбнулся и сощурил глаза. Потом он вытаращил глаза и так высоко поднял брови, что лоб сложился как гармошка и чуть совсем не исчез, если бы Иван Яковлевич не сощурил глаза опять и вдруг, буд то устыдившись чего-то, натянул одеяло себе на голову. Он сделал это так быстро, что из под другого конца одеяла выставились голые ноги Ивана Яковлевича и сейчас же на польшой палец левой ноги села муха. Иван Яковлевич подвигал этим пальцем и муха перелетела и села на пятку. Тогда Иван Яковлевич схватил одеяло обеими ногами, одной ногой он подцепил одеяло с низу, а другую ногу он вывернул и прижал ей одеяло с верху, и таким образом стянул одеяло со своей головы. «Шиш», – сказал Иван Яковлевич и надул щёки. Обыкновенно, когда Ивану Яковлевичу что ни будь удавалось или, наоборот, что ни будь совсем не выходило, Иван Яковлевич всегда говорил «Шиш»; разумеется, не громко и вовсе не для того, чтобы кто ни будь это слышал, а так, про себя, самому себе. И вот, сказав «шиш», Иван Яковлевич сел на кровати и протянул руку к стулу, на котором лежали его брюки, рубашка и прочее бельё. Брюки Иван Яковлевич любил носить полосатые. Но раз действительно нигде нельзя было достать полосатых брюк. Иван Яковлевич и в Ленинградодежде был, и в Универмаге, и в Пассаже, и в Гостинном дворе, и на Петроградской стороне обошёл все магазины, даже куда-то на Охту съездил, но нигде полосатых брюк не нашёл. А старые брюки Ивана Яковлевича износились уже на столько, что одеть их стало невозможно. Иван Яковлевич зашивал их несколько раз, но наконец и это перестало помогать. Иван Яковлевич ещё раз обошёл все магазины и опять не найдя нигде полосатых брюк, решил наконец купить клетчатые. Но и клетчатых брюк нигде не оказалось. Тогда Иван Яковлевич решил купить себе серые брюки, но и серых нигде не нашёл. Не нашлись нигде и чёрные брюки, годные на рост Ивана Яковлевича. Тогда Иван Яковлевич пошёл покупать синие брюки, но пока он искал черные, пропали всюду и синие, и коричневые. И вот, наконец, Ивану Яковлевичу пришлось купить зелёные брюки с жёлтыми крапинками. В магазине Ивану Яковлевичу показалось, что брюки не очень уж яркого цвета и желтая крапинка вовсе не режет глаз. Но придя домой, 〈Иван Яковлевич〉 обнаружил, что одна штанина и точно буд-то благородного оттенка, но зато другая просто бирюзовая и желтая крапинка так и горит на ней. Иван Яковлевич попробывал вывернуть брюки на другую сторону, но там обе половины имели тяготение перейти в жёлтый цвет с зелёными горошинами и имели такой весёлый вид, что, кажись, вынеси такие штаны на эстраду после сеанса кинематографа, и ничего больше не надо, публика пол часа будет смеяться. Два дня Иван Яковлевич не решался надеть новых брюк, но когда старые разодрались так, что издали можно было видеть, что и кальсоны Ивана Яковлевича требуют починки, пришлось надеть новые брюки. Первый раз в новых брюках Иван Яковлевич вышел очень осторожно. Выйдя из подъезда, он посмотрел раньше в обе стороны, а убедившись, что никого по близости нет, вышел на улицу и быстро зашагал по направлению к своей службе. Первым повстречался яблочный торговец с большой корзиной на голове. Он ничего не сказал увидя Ивана Яковлевича, и только когда Иван Яковлевич прошёл мимо, остановился и, так как корзина не позволила повернуть голову, то яблочный торговец повернулся весь сам и посмотрел вслед Ивану Яковлевичу, может быть, даже покачал бы головой, если бы опять таки не всё таже корзина. Иван Яковлевич бодро шёл вперёд, считаю свою встречу с торговцем хорошим предзнаменованием, он не видел маневра торговца и утешал себя, что брюки не так уж бросаются в глаза. Теперь на встречу Ивану Яковлевичу шёл такой же служащий, как и он, с портфелем под мышкой. Служащий шёл быстро, зря по сторонам не смотрел, а больше смотрел себе под ноги. Поровнявшись с Иваном Яковлевичем, служащий скользнул взглядом по брюкам Ивана Яковлевича и остановился. Иван Яковлевич остановился тоже. Служащий смотрел на Ивана Яковлевича, а Иван Яковлевич на служащего.

– Простите, – сказал служащий, – вы не можите сказать мне, как пройти в сторону… этого… государственного… биржи?

– Это вам надо итти по мостовой… по мосту… нет, вам надо итти так, а потом так, – сказал Иван Яковлевич.

Служащий сказал спасибо и быстро ушёл, а Иван Яковлевич сделал несколько шагов вперёд, но увидав, что теперь навстречу ему идёт не служащий, а служащая, опустил голову и перебежал на другую сторону улицы. На службу Иван Яковлевич пришёл с опозданием и очень злой. Сослуживцы Ивана Яковлевича конечно обратили внимание на зелёные брюки со штанинами разного оттенка, но, видно, догадались, что это причина злости Ивана Яковлевича и расспросами его не беспокоили. Две недели мучился Иван Яковлевич, ходя в зелёных брюках, пока один из его сослуживцев, Апполлон Максимович Шилов, не предложил Ивану Яковлевичу купить полосатые брюки самого Апполлона Максимовича, буд то бы не нужные Апполлону Максимовичу.

〈1934–1937〉

289

Бесстыдники

Опера в четырёх действиях

I ДЕЙСТВИЕ

Картина I

Сцена пустынная. Вдали нарисованы горы. Нарисовано, как с горы сбегает человек с самоваром в руках. На сцене стоят два стула.

Боголюбов стоит на сцене и держит в руке палку. Против Боголюбова стоит Порошков.

Боголюбов (поёт): Вот я тебя сейчас побью!

Порошков (поёт): Нет, ты меня не побьёшь!

Боголюбов: Нет, побью!

Порошков: Однако, не побьёшь!

Боголюбов: Побью!

Порошков: Не побьёшь! (Оба садятся на стулья).

I Хор: Он его побьёт.

II Хор: Нет, он его побьёт.

Боголюбов (вставая): Сейчас я тебя побью (ударяет Порошкова палкой, но Порошков увёртывается от удара).

〈1934–1937〉

290

Василий Антонович вышел из дома, купил себе шляпу и отправился в Летний Сад. Гуляя в Летнем Саду, Василий Антонович потерял свои часы. Сильно опечаленный этим, Василий Антонович повернул к дому, но по дороге промочил ноги и пришёл домой со страшной зубной болью. Василий Антонович разделся и лёг в кровать. Но зубная боль не давала ему заснуть. Василий Антонович хотел принять аспирин, да по ошибке принял салол. И так промучавшись всю ночь, Василий Антонович встал на другой день утром с одутловатым лицом.

〈1934–1937〉

291

Антон Антонович сбрил себе бороду и все его знакомые перестали его узнавать.

«Да как же так, – говорил Антон Антонович, – ведь это я, Антон Антонович. Только я себе бороду сбрил»

«Ну да! – говорили знакомые. – У Антона Антоновича была борода, а у вас её нету».

«Я вам говорю, что и у меня была борода, да я её сбрил», – говорил Антон Антонович.

«Мало ли у кого раньше борода была!» – говорили знакомые.

«Да что же это, в самом деле, – говорил, разозлясь, Антон Антонович, – кто же я тогда, по-вашему?»

«Не знаем, – говорили знакомые, – только вы не Антон Антонович».

Антон Антонович растерялся и не знал, что ему делать. Он пошёл в гости к Наскаковым, но там его встретили с удивлёнными лицами и спросили: «Кого вам нужно?»

«Мне вас нужно, Марусенька! – сказал Антон Антонович. – Неужели вы меня не узнаёте!»

«Нет, – сказала Маруся Наскакова с любопытством. – Подождите, может быть, я вас видела у Валентины Петровны?»

«Да что вы, Маруся! – сказал Антон Антонович. – Ну посмотрите на меня хорошенько. Узнаёте?»

«Подождите, подождите… Нет, я не могу вспомнить, кто вы», – сказала Маруся.

«Да я Антон Антонович! – сказал Антон Антонович. – Теперь узнали?»

«Нет, – сказала Маруся, – вы на до мной шутите».

〈1934–1937〉

292

Мария и Аня обращали на себя внимание. Обе такие хорошенькие в своих красных шапочках.

– Я видила женщину миллиционера, – сказала Аня, – она была в шароварах и металическом шлеме.

– Ах, – сказала Мария, – это очень смешно. Я видела вчера, как по каналу шёл миллиционер и нёс на руках красный свёрток. Когда я подошла ближе, я увидела, что это он несёт ребёнка в красном одеяле. А через несколько шагов я встретила опять миллиционера с ребёнком в красном одеяле. Немного погодя я встретила опять миллиционера с ребёнком и опять в красном одеяле. Это было очень смешное шествие миллиционеров с детьми на руках, завёрнутых в красные одеяла. Оказалось, это женщины миллиционеры идут из «Охраны материнства и младенчества», где их детям выдали стандартные красные одеяла.

– Они были в шлемах? – спросила Аня.

– Да, – сказала Мария. – Вот сейчас мы взойдем на мост и там я покажу вам, откуда Андрей Михайлович увидел в Фонтанке утопленника.

– Андрей Михайлович говорили, что первый увидел утопленника Шагун, – сказала Аня.

– А нет, Аня, вы все перепутали.

〈1934–1937〉

293

Швельпин: Удивительная история! Жена Ивана Ивановича Никифорова искусала жену Кораблёва! Если бы жена Кораблёва искусала бы жену Ивана Ивановича Никифорова, то всё было бы понятно. Но то, что жена Ивана Ивановича Никифорова искусала жену Кораблёва, это поистине удивительно!

Смухов: А я вот нисколько не удивлён.

* * *

Ремарка. Варвара Семёновна кидается и кусает Антонину Антоновну.

〈1934–1937〉

294

В семь часов Николай Николаевич встал, поел сёмьги и поехал на службу. На службе Николай Николаевич поел опять сёмьги и, пройдя в отдел кадров, сел на подоконник и начал ругать начальство. Наругавшись в досталь, Николай Николаевич перешёл в производственный отдел и просидел там до обеденного перерыва. Когда лакей обнёс всех подносом с бокалами пива в знак того, что обеденный перерыв уже наступил, Николай Николаевич перешёл в буфет и сел за отдельный столик пить чай. Однако, вместо чая, ему принесли кофе с творогом и Николай Николаевич возмущённый встал из за столика и, громко топая, вышел на площадку лестницы. На лестнице дуло со всех сторон и Н. Н. ушёл в уборную. Там у открытого окошка Н. Н. скрутил себе папироску и закурил. Тут в уборную вошёл Андрей Карлович и, не замечая Николая Николаевича, хотел сделать то, зачем он вошёл.

〈1934–1937〉

295

Ровно 56 лет тому назад родился Иван Андреевич Редькин. Теперь это такая знаменитость, что мне нет нужды говорить, кто он такой. Ведь подумать только, за пятьдесят шесть лет чего только успел сделать этот человек! Да, гений не шило – в мешке не утаишь.

Осознав день своего рождения, Иван Андреевич Редькин купил банку шпрот и спрятал её в ящик письменного стола.

– Я слишком знаменит, что бы рассчитывать, что никто не придёт меня поздравить, – сказал сам себе Редькин. – А если кто ни будь придёт, тут-то я и угощу его шпротами.

Иван Андреевич сел на кушетку и стал ждать.

В восемь часов вечера раздался звонок и Редькин кинулся отпереть наружную дверь. Но, добежав по корридору до ванной комнаты, Редькин понял, что он взял неправильное направление и повернул к прихожей. Однако, прибежав в прихожую, Редькин не мог сообразить, зачем он тут очутился, и медленно, волоча ноги, поплёлся обратно в свою комнату.

〈1935–1937〉

296

Воспоминания одного мудрого старика

Я был очень мудрым стариком.

Теперь я уже не то, считайте даже, что меня нет. Но было время, когда любой из вас пришел бы ко мне, и, какая бы тяжесть не томила его душу, какие бы грехи не терзали его мысли, я бы обнял его и сказал: «Сын мой, утешся, ибо никакая тяжесть души твоей не томит, и никаких грехов не вижу я в теле твоем», – и он убежал бы от меня счастливый и радостный.

Я был велик и силён. Люди, встречая меня на улице, шарахались в сторону, и я проходил сквозь толпу, как утюг.

Мне часто целовали ноги, но я не протестовал: я знал, что достоин этого. Зачем лишать людей радости почтить меня? Я даже сам, будучи чрезвычайно гибким в теле, попробывал поцеловать себе свою собственную ногу. Я сел на скамейку, взял в руки свою правую ногу и подтянул ее к лицу. Мне удалось поцеловать большой палец на ноге. Я был счастлив. Я понял счастье других людей.

Все преклонялись передо мной! И не только люди, даже звери, даже разные букашки ползали передо мной и виляли своими хвостами. А кошки! Те просто души во мне не чаяли и, каким-то образом сцепившись лапами друг с другом, бежали передо мной, когда я шел по лестнице.

В то время я был действительно очень мудр и всё понимал. Не было такой вещи, перед которой я встал бы в тупик. Одна минута напряжения моего чудовищного ума, и самый сложный вопрос разрешался наипростейшим образом. Меня даже водили в Институт Мозга и показывали ученым профессорам. Те электричеством измерили мой ум и просто опупели. «Мы ни когда ни чего подобного не видали», – сказали они.

Я был женат, но редко видел свою жену. Она боялась меня: колоссальность моего ума подавляла ее. Она не жила, а трепетала, и, если я смотрел на нее, она начинала икать. Мы долго жили с ней вместе, но потом она, кажется, куда-то исчезла; точно не помню.

Я был всегда справедлив и зря ни кого не бил, потому что когда кого ни будь бьёшь, то всегда шалеешь, и тут можно переборщить. Детей, например, ни когда не надо бить ножом или вообще чем ни будь железным, а женщин, наоборот: никогда не следует бить ногой. Животные, те, говорят, выносливы. Но я производил в этом направлении опыты и знаю, что это не всегда так.

Благодаря своей гибкости, я мог делать то, чего ни кто не мог сделать. Так, например, мне удалось однажды достать рукой из очень извилистой фановой трубы заскочившую туда случайно серьгу моего брата. Я мог, например, спрятаться в сравнительно небольшую корзинку и закрыть за собой крышку.

Да, конечно, я был феноменален!

Мой брат был полная моя противоположность: вопервых, он был выше ростом, а во-вторых, глупее.

Мы с ним никогда не дружили. Хотя, впрочем, дружили, и даже очень. Я тут чего-то напутал: мы именно с ним не дружили и всегда были в ссоре. А поссорились мы с ним так: Я стоял около магазина; там выдавали сахар, и я стоял в очереди и старался не слушать, что говорят кругом. У меня немножечко болел зуб и настроение было неважное. На улице было очень холодно, потому что все стояли в ватных шубах и всё таки мерзли. Я тоже стоял в ватной шубе, но сам не очень мерз, а мерзли мои руки, потому что то и дело приходилось вынимать их из кармана и поправлять чемодан, который я держал, зажав ногами, что бы он не пропал. Вдруг меня ударил кто-то по спине. Я пришел в неописуемое негодование и с быстротой молнии стал обдумывать, как наказать обидчика. В это время меня ударили по спине вторично. Я весь насторожился, но решил голову назад не поворачивать и сделать вид, буд то я ни чего не заметил. Я только на всякий случай взял чемодан в руку. Прошло минут семь, и меня в третий раз ударили по спине. Тут я повернулся и увидел перед собой высокого пожилого человека в довольно поношенной, но всё же хорошей ватной шубе.

– Что вам от меня нужно? – спросил я его строгим и даже слегка металлическим голосом.

– А ты что не оборачиваешься, когда тебя окликают? – сказал он.

Я задумался над содержанием его слов, когда он опять открыл рот и сказал:

– Да ты что? Не узнаешь что ли меня? Ведь я твой брат.

Я опять задумался над его словами, а он снова открыл рот и сказал:

– Послушай ка, брат. У меня не хватает на сахар четырех рублей, а из очереди уходить обидно. Одолжи ка мне пятерку, а мы с тобой потом рассчитаемся.

Я стал раздумывать о том, почему брату не хватает четырех рублей, но он схватил меня за рукав и сказал:

– Ну так как же, одолжишь ты своему брату немного денег? – и с этими словами он сам расстегнул мне мою ватную шубу, залез ко мне во внутренний карман и достал мой кошелек.

– Вот, – сказал он, – я, брат, возьму у тебя взаймы некоторую сумму, а кошелек, вот смотри, я кладу тебе обратно в польто. – И он сунул кошелек в наружный карман моей шубы.

Я был, конечно, удивлен, так неожиданно встретив своего брата. Некоторое время я помолчал, а потом спросил его:

– А где же ты был до сих пор?

– Там, – отвечал мне брат и махнул куда-то рукой.

Я задумался: где это «там»; но брат подтолкнул меня в бок и сказал:

– Смотри: в магазин начали пускать.

До дверей магазина мы шли вместе, но в магазине я оказался один, без брата. Я на минутку выскочил из очереди и выглянул через дверь на улицу. Но брата ни где не было.

Когда я хотел опять занять в очереди свое место, меня туда не пустили и даже постепенно вытолкали на улицу. Я, сдерживая гнев на плохие порядки, отправился домой. Дома я обнаружил, что мой брат изъял из моего кошелька все деньги. Тут я страшно рассердился на брата, и с тех пор мы с ним никогда больше не мирились.

Я жил один и пускал к себе только тех, кто приходил ко мне за советом. Но таких было много, и выходило так, что я ни днем, ни ночью не знал покоя. Иногда я уставал до такой степени, что ложился на пол и отдыхал. Я лежал на полу до тех пор, пока мне не делалось холодно, тогда я вскакивал и начинал бегать по комнате, что бы согреться. Потом я опять садился на скамейку и давал советы всем нуждающимся.

Они входили ко мне друг за другом, иногда даже не открывая дверей. Мне было весело смотреть на их мучительные лица. Я говорил с ними, а сам едва сдерживал смех.

Один раз я не выдержал и рассмеялся. Они с ужасом кинулись бежать, кто в дверь, кто в окно, а кто и прямо сквозь стену.

Оставшись один, я встал во весь свой могучий рост, открыл рот и сказал:

– Прин тим прам.

Но тут во мне что-то хрустнуло, и с тех пор можите считать, что меня больше нет.

〈1935–1937〉

297

Один человек лёг спать верующим, а проснулся неверующим.

По счастию, в комнате этого человека стояли медицинские десятичные весы, и человек этот имел обыкновение каждый день утром и вечером взвешивать себя. И вот, ложась на кануне спать, человек взвесил себя и узнал, что весит 4 пуда 21 фунт. А на другой день утром, встав неверующим, человек взвесил себя опять и узнал, что весит уже всего только 4 пуда 13 фунтов. «Следовательно», решил этот человек, «моя вера весила приблизительно восемь фунтов».

〈1936–1937〉

298

Два человека разговорились. При чём один человек заикался на гласных, а другой на гласных и на согласных.

Когда они кончили говорить, стало очень приятно – буд то потушили примус.

〈1936–1937〉

299

– Я не советую есть тебе много перца. Я знал одного грека – мы с ним плавали на одном пароходе – он ел такое страшное количество перца и горчицы, что сыпал их в кушанья неглядя.

Он, бедный, целые ночи просиживал с туфлёй в руках…

– Почему? – спросил я.

– Потому что он боялся крыс, а на пароходе крыс было очень много. И вот он бедняжка, в конце концов, умер от бессонницы.

3 января 1938 года.

300

Четвероногая Ворона

Жила была четвероногая ворона. Собственно говоря, у неё было пять ног, но об этом говорить не стоит.

Вот однажды купила себе четвероногая ворона кофе и думает: «Ну вот, купила я себе кофе, а что с ним делать?»

А тут, как на беду, пробегала мимо лиса. Увидала она ворону и кричит ей: «Эй, – кричит, – ты, ворона!»

А ворона лисе кричит:

«Сама ты ворона!»

А лиса вороне кричит:

«А ты, ворона, свинья!»

Тут ворона от обиды рассыпала кофе. А лиса прочь побежала. А ворона слезла на землю и пошла на своих четырех, или, точнее, на пяти ногах в свой паршивый дом.

13 февраля 1938 года.

301

Когда сон бежит от человека, и человек лежит на кровати, глупо вытянув ноги, а рядом на столике тикают часы, и сон бежит от часов, тогда человеку кажется, что перед ним распахивается огромное чёрное окно и в это окно должна вылететь его тонкая серенькая человеческая душа, а безжизненное тело останется лежать на кровати, глупо вытянув ноги, и часы прозвенят своим тихим звоном: «вот ещё один человек уснул», и в этот миг захлопнется огромное и совершенно чёрное окно.

Человек по фамилии Окнов лежал на кровати глупо вытянув ноги, и старался заснуть. Но сон бежал от Окнова. Окнов лежал с открытыми глазами, и страшные мысли стучали в его одервеневшей голове.

8 марта 1938 г.

302

Шапка

Отвечает один другому: «Не видал я их». «Как же ты их не видал, – говорит другой, – когда сам же на них шапки надевал?» «А вот, – говорит один, – шапки на них надевал, а их не видал». – «Да возможно ли это?» – говорит другой, с длинными усами. «Да, – говорит первый, – возможно», – и улыбается синим ртом. Тогда другой, который с длинными усами, пристает к синерожему, что бы тот объяснил ему, как это так возможно – шапки на людей надеть, а самих людей не заметить. А синерожий отказывается объяснять усатому, и кочает своей головой, и усмехается своим синим ртом.

– Ах ты, дьявол ты этакий, – говорит ему усатый. Морочишь ты меня, старика! Отвечай мне и не заворачивай мне мозги: видел ты их или не видел?

Усмехнулся еще раз другой, который синерожий, и вдруг исчез, только одна шапка осталась в воздухе висеть.

– Ах, так вот кто ты такой! – сказал усатый старик и протянул руку за шапкой, а шапка от руки в сторону. Старик за шапкой, а шапка от него, не дается в руки старику. Летит шапка по Некрасовской улице мимо булочной, мимо бань. Из пивной народ выбегает, на шапку с удивлением смотрит и обратно в пивную уходит. А старик бежит за шапкой, руки вперед вытянул, рот открыл; глаза у старика остеклянели, усы болтаются, а волосы перьями торчат во все стороны.

Добежал старик до Литейной, а там ему наперерез уж миллиционер бежит и еще какой то гражданин в сером костюмчике. Схватили они безумного старика и повели его куда то.

Даниил Хармс

21 июля 1938 года

303

Поздравительное шествие

К семидесятилетию Наташи́

Артомонов закрыл глаза, а Хрычов и Молотков стояли над Артомоновым и ждали.

– Ну же! Ну же! – торопил Хрычов.

А Молотков не утерпел и дёрнул стул, на котором сидел Артомонов, за задние нижки, и Артомонов свалился на пол.

– Ах так! – закричал Артомонов, поднимаясь на ноги. – Кто это меня со стула сбросил?

– Вы уж нас извините, – сказал Молотков, – мы ведь долго ждали, а вы всё молчите и молчите. Уж это меня чорт попутал. Очень уж нам нетерпелось.

– Нетерпелось! – передразнил Артомонов. – А мне, пожилому человеку, по́ полу валяться? Эх, вы! Стыдно!

Артомонов стряхнул с себя соринки, приставшие к нему с пола и, сев опять на стул, закрыл глаза.

– Да что же это? А? Что же это? – заговорил вдруг Хрычов, глядя то на Молоткова, то на Артомонова.

Молотков постоял некоторое время в раздумье, а потом нагнулся и дернул задние ножки Артомоновского стула. Артомонов съехал со стула на пол.

– Это издевательство! – закричал Артомонов, – Это уже второй раз меня на пол скидывают! Это опять ты, Молотков?

– Да уж не знаю как сказать, товарищ Артомонов. Просто опять какое то помутнение в мозгу было. Вы уж нас извините, тов. Артомонов! Мы ведь это только от нетерпения! – сказал Молотков и чихнул.

– Пожалеете об этом, – сказал Артомонов, поднимаясь с пола. – Пожалеете, сукины дети!

Артомонов сел на стул.

– Я тебе этого не спущу, – сказал Артомонов и погрозил кому-то пальцем.

Артомонов долго грозил кому то пальцем а потом с〈п〉рятал руку за борт жилета и закрыл глаза.

Хрущёв сразу заволновался:

– Ой! Что же это? Опять? Опять он! Ой!

Молотков отодвинул Хрущёва в сторону и носком сапога выбил стул из под Артомонова. Артомонов грузно рухнул на пол.

– Трижды! – сказал Артомонов шепотом. – Хорошо-с!…

В это время дверь открылась и в комнату вошёл я.

– Стоп! – сказал я. – Прекратите это безобразие! Сегодня Наталии Ивановне исполнилось семьдесят лет.

Артомонов, сидя на полу, повернул ко мне своё глупое лицо и, указав пальцем на Молоткова, сказал:

– Он меня трижды со стула на пол скинул…

– Цык! – крикнул я. – Встать!

Артомонов встал.

– Взяться за руки! – скомандовал я.

Артомонов, Хрущов и Молотков взялись за руки.

– А теперь за – а мной!

И вот, постукивая каблуками, мы двинулись по направлению к Детскому Селу.

2 августа 1938 года

304

Бытовая сценка

Водевиль

Сно: Здравствуйте! Эх, выпьем! Эх! Гуляй-ходи! Эх! Эх! Эх!

Мариша: Да что с вами, Евгений Эдуардович?

Сно: Эх! Пить хочу! Эх, гуляй-ходи!

Мариша: Постойте, Евгений Эдуардович, вы успокойтесь. Хотите, я чай поставлю.

Сно: Чай? Нет. Я водку хлебать хочу.

Мариша: Евгений Эдуардович, милый, да что с вами? Я вас узнать не могу.

Сно: Ну и неча узнавать! Гони, мадам, водку!

Мариша: Господи, да что же это такое? Даня! Даня!

Даня (лёжа на полу в прихожей): Ну? Чего там ещё?

Мариша: Да что же мне делать? Что же это такое?

Сно: Эх, гуляй-ходи! (пьет водку и выбрасывает ее фонтаном через нос).

Мариша (залезая за фисгармонию): Заступница пресвятая! Мать пресвятая Богородица!

Хармс (лежа в прихожей на полу): Эй ты, там, слова молитв путаешь!

Сно (разбивая бутылкой стеклянную дверцу шкапа): Эх, гуляй-ходи!

Падает занавес.

Слышно как Мариша чешет себе голову.

Вера, Надежда, Любовь, София. 1938 года〈30 сентября〉

305

Меня называют капуцином. Я за это, кому следует, уши оборву, а пока что не дает мне покоя слава Жана Жака Руссо. Почему он всё знал? И как детей пеленать, и как девиц замуж выдавать! Я бы тоже хотел так всё знать. Да я уже всё знаю, но только в знаниях своих не уверен. О детях я точно знаю, что их не надо вовсе пеленать, их надо уничтожать. Для этого я бы устроил в городе центральную яму и бросал бы туда детей. А что бы из ямы не шла вонь разложения, ее можно каждую неделю заливать негашеной известью. В эту же яму я столкнул бы всех немецких овчарок. Теперь о том, как выдавать девиц замуж. Это, по моему, еще проще. Я бы устроил общественный зал, где бы, скажем, раз в месяц собиралась вся молодежь. Все, от 17 до 35 лет, должны раздеться голыми и прохаживаться по залу. Если кто кому понравился, то такая пара уходит в уголок и там рассматривает себя уже детально. Я забыл сказать, что у всех на шее должна висеть карточка с именем, фамилией и адресом. Потом тому, кто пришелся по вкусу, можно послать письмо и завязать более тесное знакомство. Если же в эти дела вмешается старик или старуха, то я предлогаю зарубать их топором и волочить туда же, куда и детей, в центральную яму.

Я бы написал еще об имеющихся во мне знаниях, но, к сожалению, должен итти в магазин за махоркой. Идя на улицу, я всегда беру с собой толстую, сучковатую палку.

Беру я ее с собой, что бы колотить ею детей, которые подворачиваются мне под ноги. Должно быть, за это прозвали меня капуцином. Но подождите, сволочи, я вам обдеру еще уши!

12 октября 1938 года.

306

Тетрадь

Мне дали пощёчину.

Я сидел у окна. Вдруг на улице что то свистнуло. Я высунулся на улицу из окна и получил пощёчину. Я спрятался обратно в дом. И вот теперь на моей щеке горит, как раньше говорили, несмываемый позор. Такую боль обиды я испытал раньше один только раз. Это было так: одна прекрасная дама, не законная дочь короля, подарила мне роскошную тетрадь. Это был для меня настоящий праздник, так хороша была тетрадь! Я сразу сел и начал писать туда стихи. Но когда эта дама, не законная дочь короля, увидела, что я пишу в эту тетрадь черновики, она сказала: «Если бы знала я, что вы сюда будете писать свои бездарные черновики, никогда бы не подарила я вам этой тетради. Я ведь думала, что эта тетрадь вам послужит для списывания туда умных и полезных фраз, вычитанных вами из различных книг».

Я вырвал из тетради исписанные мной листки и вернул тетрадь даме.

И вот теперь, когда мне дали пощёчину через окно, я ощутил знакомое мне чувство. Это было то же чувство, какое я испытал, когда вернул прекрасной даме её роскошную тетрадь.

12 октября 1938 года.

307

Художник и Часы

Серов, художник, пошёл на Обводный канал. Зачем он туда пошёл? Покупать резину. Зачем ему резина? Чтобы сделать себе резинку. А зачем ему резинка? А чтобы её растягивать. Вот. Что ещё? А ещё вот что: художник Серов поломал свои часы. Часы хорошо ходили, а он их взял и поломал. Чего ещё? А боле ничего. Ничего и всё тут! И своё поганое рыло, куда не надо, не суй! Господи помилуй!

Жила была старушка. Жила, жила и сгорела в печке. Туда ей и дорога! Серов, художник, по крайней мере, так рассудил…

Эх! Написал бы ещё, да чернильница куда то вдруг исчезла.

22 октября 1938 года

308

Новый талантливый писатель

Андрей Андреевич придумал такой расказ: В одном старинном замке жил принц, страшный пьяница. А жена этого принца, наоборот, не пила даже чаю, только воду и молоко пила. А муж её пил водку и вино, а молока не пил. Да и жена его, собственно говоря, тоже водку пила, но скрывала это. А муж был бесстыдник и не скрывал. «Не пью молока, а водку пью!» – говорил он всегда. А жена тихонько из-под фартука вынимала баночку и хлоп, значит, выпивала. Муж её, принц, говорит: «Ты бы и мне дала». А жена, принцесса, говорит: «Нет, самой мало. Хю!» «Ах ты, – говорит принц, – ледя!» И с этими словами хвать жену об пол! Жена себе всю харю расшибла, лежит на полу и плачет. А принц в мантию завернулся и ушёл к себе в башню, там у него клетка стояла. Он, видите-ли, там кур разводил. Вот пришёл принц на башню, а там куры кричат, пищи требуют. Одна курица даже ржать начала. «Ну, ты, – говорит ей принц, – шантоклер! Молчи, пока по зубам не попало!» Курица слов не понимает и продолжает ржать. Выходит, значит, что курица на башне шумит, принц, значит, матерно ругается, жена внизу на полу лежит, одним словом настоящий содом.

Вот какой рассказ выдумал Андрей Андреевич. Уже по этому рассказу можно судить, что Андрей Андреевич крупный талант. Андрей Андреевич очень умный человек, очень умный и очень хороший!

Даниил Хармс

12–30 октября 1938 года.

309

Воспитание

Один матрос купил себе дом с крышей. Вот поселился матрос в этом доме и расплодил детей. Столько расплодил детей, что деваться от них стало некуда. Тогда матрос купил няньку и говорит ей: «Вот тебе, нянька, мои дети. Няньчи их и угождай им во всём, но только смотри, чтобы они друг друга не перекусали. Если же они очень шалить будут, ты их полей скипидаром или уксусной эссенцией. Они тогда замолкнут. А потом ещё вот что, нянька, ты конечно любишь есть. Так вот уж с этим тебе придётся проститься. Я тебе есть давать не буду».

– Постойте, да как же так? – испугалась нянька. – Ведь всякому человеку есть нужно. «Ну, как знаешь, но только пока ты моих детей няньчишь, – есть несмей!» Нянька было на дыбы, но мотрос стегнул её палкой и нянька стихла.

– Ну а теперь, – сказал Ма〈т〉рос, – валяй моих сопляков!

И вот таким образом началось воспитание матросских детей.

〈1933–1938〉

310

У Колкова заболела рука и он пошёл в амбулаторию.

По дороге у него заболела и вторая рука. От боли Колков сел на панель и решил дальше никуда не итти. Прохожие проходили мимо Колкова и не обращали на него внимания. Только собака подошла к Колкову, понюхала его и, подняв задняю лапу, прыснула Колкову в лицо собачей гадостью. Как бешенный вскочил Колков и со всего маху ударил собаку ногой под живот. С жалобным визгом поползла собака по панели, волоча задние ноги. На Колкова накинулась какая-то дама и, когда Колков попытался отталкнуть ее, дама вцепилась ему в рукав и начала звать милиционера. Колков не мог больными руками освободиться от дамы и только старался плюнуть ей в лицо.

Это удалось ему сделать уже раза четыре и дама, зажмурив свои заплёванные глаза, визжала на всю улицу. Кругом уже собиралась толпа. Люди стояли, тупо глядели и порой выражали своё сочувствие Колкову.

– Так её! Так её! – говорил рослый мужик в коричневом пиджаке, ковыряя перед собой в воздухе кривыми пальцами с черными ногтями.

– Тоже ешшо барыня! – говорила толстогубая баба, завязывая под подбородком головной платок.

В это время Колков изловчился и пнул даму коленом под живот. Дама взвизгнула и, отскочив от Колкова, согнулась в три погибели от страшной боли.

– Здорово он её в передок! – сказал мужик с грязными ногтями.

А Колков, отделавшись от дамы, быстро зашагал прочь. Но вдруг, дойдя до Загородного проспекта, Колков остановился: он забыл, зачем он вышел из дома.

– Господи! Зачем же я вышел из дома? – говорил сам себе Колков, с удивлением глядя на прохожих. И прохожие тоже с удивлением глядели на Колкова, а один старичёк прошёл мимо и потом всё время оглядывался, пока не упал и не разбил себе в кровь свою старческую рожу. Это рассмешило Колкова и, громко хохоча, он пошёл по Загородному.

〈1936–1938〉

311

Случай с моей женой

У моей жены опять начали корёжиться ноги. Хотела она сесть на кресло, а ноги отнесли её куда-то к шкапу и даже дальше по коридору и посадили её на кардонку. Но жена моя, напрягши волю, поднялась и двинулась к комнате, однако ноги её опять нашалили и пронесли её мимо двери. «Эх, черт!..» – сказала жена, уткнувшись головой под конторку. А ноги её продолжали шалить и даже разбили какую-то стеклянную миску, стоявшую на полу в прихожей.

Наконец, жена моя уселась в своё кресло.

– Вот и я, – сказала моя жена, широко улыбаясь и вынимая из ноздрей застрявшие там щепочки.

〈1936–1938〉

312

Так началось событие в соседней квартире. Алексеев съел кашу, а недоеденные остатки выбросил на общей кухне в помойное ведро. Увидя это, жена Горохова сказала Алексееву, что вчера она выносила это ведро на двор, а теперь, если он желает им пользоваться, то пусть сам выносит его сегодня же вечером. Алексеев сказал, что ему некогда заниматься такими пустяками и предложил мадам Гороховой платить три рубля в месяц, с тем, чтобы она вычищала это ведро. Мадам Горохова так оскорбилась этим предложением, что наговорила Алексееву много лишних слов и даже бросила на пол столовую ложку, которую держала в руках, сказав при этом, что она вполне благородного происхождения и видала в жизни лучшие времена, и что она, в конце концов, не прислуга и потому не станет даже за собой поднимать оброненные вещи. С этими словами мадам Горохова вышла из кухни, оставив растерявшегося Алексеева одного около помойного ведра. Значит теперь Алексееву придётся тащить ведро на двор к помойной яме. Это было страшно неприятно. Алексеев задумался. Ему, научному работнику, возится с помойным ведром! Это, по меньшей мере, оскорбительно. Алексеев прошёлся по кухне. Внезапная мысль блеснула в его голове. Он поднял оброненную мадам Гороховой ложку и твёрдыми шагами подошёл к ведру.

– Да, – сказал Алексеев и опустился перед ведром на корточки. Давясь от отвращения, он съел всю кашу и выскреб ложкой и пальцами дно ведра.

– Вот, – сказал Алексеев, моя под краном ложку. – А ведро я всё таки на двор не понесу.

Вытерев ложку носовым платком, Алексеев положил её на кухонный стол и ушёл в свою комнату.

Несколько минут спустя на кухню вышла рассерженная мадам Горохова. Она мгновенно заметила, что ложка поднята с пола и лежит на столе. Мадам Горохова заглянула в помойное ведро и, видя, что и ведро находится в полном порядке, пришла в хорошее настроение и, сев на табурет, принялась шинковать морковь.

– Уж если я что нибудь захочу, то непременно добьюсь своего, – говорила сама с собой мадам Горохова. – Уж лучше мне никогда не перечить. Я своего никому не уступлю. Вот ни столичко! – сказала мадам Горохова, отрезая от моркови каплюшечный кусочек.

В это время по корридору мимо кухни прошёл Алексеев.

– Алексей Алексеевич! – крикнула мадам Горохова. – Куда вы уходите?

– Я не ухожу, Виктория Тимофеевна, – сказал Алексеев, останавливаясь в дверях. – Это я в ванную шёл.

〈1936–1938〉

313

Востряков, смотрит в окно на улицу

Смотрю в окно и вижу снег.

Картина зимняя давно душе моей знакома.

Какой то глупый человек

Стоит в подъезде противуположного дома.

Он держит пачку книг под мышкой,

Он курит трубку с медной крышкой.

Теперь он быстрыми шагами

Дорогу переходит вдруг

Вот он исчез в оконной раме.

(Стук в дверь)

Теперь я слышу в двери стук.

Кто там?

Голос за дверью

Откройте. Телеграмма.

Востряков

Врёт. Чувствую, что это ложь.

И вовсе там не телеграмма

Я сердцем чую острый нож.

Открыть иль не открыть?

Голос за дверью

Откройте!

Чего вы медлите?

Востряков

Постойте!

Вы суньте мне под дверь посланье.

Замок поломан. До свиданье.

Голос за дверью

Вам нужно в книге расписаться.

Откройте мне скорее дверь.

Меня вам нечего бояться

Скорей откройте. Я не зверь.

Востряков, приоткрывает дверь

Войдите. Где вы? Что такое?

(Смотрит за дверь)

Куда же он пропал? Он не мог далеко уйти. Спрятаться тут негде. Куда же он делся? Улица совсем пустая. Боже мой! И на снегу нет следов! Значит, никто к моей двери не подходил. Кто же стучал? Кто говорил со мной через дверь?

(Закрывает дверь)

〈1937–1938〉

314

Я поднял пыль. Дети бежали за мной и рвали на себе одежду. Старики и старухи падали с крышь. Я свистел, я громыхал, я лязгал зубами и стучал железной палкой. Рваные дети мчались за мной и, не поспевая, ломали в страшной спешке свои тонкие ноги. Старики и старухи скакали вокруг меня. Я нёсся вперёд! Грязные рахитичные дети, похожие на грибы поганки, путались под моими ногами. Мне было трудно бежать. Я поминутно спотыкался и раз даже чуть не упал в мягкую кашу из барахтующихся на земле стариков и старух. Я прыгнул, оборвал нескольким поганкам головы и наступил ногой на живот худой старухи, которая при этом громко хрустнула и тихо произнесла: «замучили». Я, не оглядываясь, побежал дальше. Теперь под моими ногами была чистая и ровная мостовая. Редкие фонари освещали мне путь. Я подбегал к бане. Приветливый банный огонёк уже мигал передо мной и банный уютный, но душный пар уже лез мне в ноздри, уши и рот. Я, не раздеваясь, пробежал сквозь предбанник, потом, мимо кранов, шаек и нар, прямо к полку́. Горячее белое облако окружило меня. Я слышу слабый, но настойчивый звон. Я, кажется, лежу.

– И вот тут-то могучий отдых остановил моё сердце.

1 февраля 1939 года

315

Я не люблю детей, стариков, старух и благоразумных пожилых.

* * *

Травить детей – это жестоко. Но что ни будь ведь надо же с ними делать!

* * *

Я уважаю только молодых и здоровых пышных женщин. К остальным представителям человечества я отношусь подозрительно.

* * *

Старух, которые носят в себе благоразумные мысли, хорошо бы ловить арканом.

* * *

Всякая морда благоразумного фасона вызывает во мне неприятное ощущение.

* * *

Что такое цветы? У женщин между ног пахнет значительно лучше. То и то природа, а потому никто не смеет возмущаться моим словом.

〈Вторая половина 1930-х〉

316

Красная 〈гибель?〉

Один инженер довольно много рассуждал о французской истории. И дорассуждался до того, что его вытолкали со службы. Несчастный инженер так этим опечалился, что решил отравить себя каким ни будь ядом.

Не долго думая, инженер съел пол кило какой-то пшеничной сулем〈ы〉. Ему сказали, что эта пшеничная сулема самый сильный яд, но инженер съел его пол кило и остался жив. Правда, его немного помутило, но даже не вырвало.

317

Одному французу подарили диван, четыре стула и кресло.

Сел француз на стул у окна, а самому хочется на диване полежать. Лёг француз на диван, а ему уже на кресле посидеть хочется. Встал француз с дивана и сел на кресло, как король, а у самого мысли в голове уже такие, что на кресле-то больно пышно. Лучше попроще, на стуле. Пересел француз на стул у окна, да только не сидится французу на этом стуле, потому что в окно как-то дует. Француз пересел на стул возле печки и почувствовал, что он устал. Тогда француз решил лечь на диван и отдохнуть, но, не дойдя до дивана, свернул в сторону и сел на кресло.

– Вот где хорошо! – сказал француз, но сейчас же прибавил: – а на диване-то, пожалуй, лучше.

318

Рыцари

Был дом, наполненный старухами. Старухи целый день шатались по дому и били мух бумажными фунтиками. Всех старух в этом доме было тридцать шесть. Самая бойкая старуха по фамилии Юфлева командовала другими старухами. Непослушных старух она щипала за плечи или подставляла им подножку, и они падали и разбивали свои рожи. Старуха Звякина, наказанная Юфлевой, упала так неудачно, что сломала свои обе челюсти. Пришлось вызвать доктора. Тот пришел, надел халат и, осмотрев Звякину, сказал, что она слишком стара, чтобы можно было рассчитывать на исправление ее челюстей. Затем доктор попросил дать ему молотёк, стамеску, клещи и веревку. Старухи долго носились по дому, и не зная, как выглядят клещи и стамеска, приносили доктору всё, что казалось им похожим на инструменты. Доктор долго ругался, но наконец, получив все требуемые предметы, попросил всех удалиться. Старухи, сгорая от любопытства, удалились с большим неудовольствием. Когда старухи с бранью и ропотом высыпали из комнаты, доктор запер за ними дверь и подошел к Звякиной. «Ну-с», – сказал доктор и, схватив Звякину, крепко связал ее веревкой. Потом доктор, не обращая внимания на громкие крики и вой Звякиной, приставил к ее челюсти стамеску и сильно ударил по стамеске молотком. Звякина завыла хриплым басом. Раздробив стамеской челюсти Звякиной, доктор схватил клещи и, зацепив ими звякинские челюсти, вырвал их. Звякина выла, кричала и хрипела, обливаясь кровью. А доктор бросил клещи и вырванные звякинские челюсти на пол, снял халат, вытер об него свои руки и, подойдя к двери, открыл их. Старухи с визгом ввалились в комнату и выпученными глазами уставились кто на Звякину, а кто на окровавленные куски, валявшиеся на полу. Доктор протолкался между старухами и ушел. Старухи кинулись к Звякиной. Звякина затихла и, видно, начала умирать. Юфлева стояла тут же, смотрела на Звякину и грызла семячки. Старуха Бяшечкина сказала: «Вот, Юфлева, когда ни будь и мы с тобой усопнем». Юфлева легнула Бяшечкину, но та во время успела отскочить в сторону.

– Пойдемте же, старухи! – сказала Бяшечкина. – Чего нам тут делать? Пусть Юфлева со Звякиной возится, а мы пойдемте мух бить.

И старухи двинулись из комнаты.

Юфлева, продолжая лузгать семячки, стояла посередине комнаты и смотрела на Звякину. Звякина затихла и лежала неподвижно. Может быть, она умерла.

Однако на этом автор заканчивает повествование, так как не может отискать своей чернильницы.

21 июня 1940 года〈пятница〉

319

Победа Мышина

Мышину сказали: – «Эй, Мышин, вставай!»

Мышин сказал: «Не встану», – и продолжал лежать на полу.

Тогда к Мышину подошел Калугин и сказал: «Если ты, Мышин, не встанешь, я тебя заставлю встать». «Нет», – сказал Мышин, продолжая лежать на полу.

К Мышину подошла Селизнёва и сказала: «Вы, Мышин, вечно валяетесь на полу в корридоре и мешаете нам ходить взад и вперед».

«Мешал и буду мешать», – сказал Мышин.

– Ну, знаете, – сказал Коршунов, но его перебил Калугин и сказал:

– Да чего тут долго разговаривать! Звоните в милицию.

Позвонили в милицию и вызвали милиционера.

Через пол часа пришёл милиционер с дворником.

– Чего у вас тут? – спросил милиционер.

– Полюбуйтесь, – сказал Коршунов, но его перебил Кулыгин и сказал:

– Вот. Этот гражданин все время лежит тут на полу и мешает нам ходить по корридору. Мы его и так и этак…

Но тут Кулыгина перебила Селизнёва и сказала:

– Мы его просили уйти, а он не уходит.

– Да, – сказал Коршунов.

Милиционер подошел к Мышину.

– Вы, гражданин, зачем тут лежите? – спросил милиционер.

– Отдыхаю, – сказал Мышин.

– Здесь, гражданин, отдыхать не годится, – сказал милиционер. – Вы где, гражданин, живете?

– Тут, – сказал Мышин.

– Где ваша комната? – спросил милиционер.

– Он прописан в нашей квартире, а комнаты не имеет, – сказал Кулыгин.

– Обождите, гражданин, – сказал милиционер, – я сейчас с ним говорю. Гражданин, где вы спите?

– Тут, – сказал Мышин.

– Позвольте, – сказал Коршунов, но его перебил Кулыгин и сказал:

– Он даже кровати не имеет и валяется прямо на голом полу.

– Они давно на него жалуются, – сказал дворник.

– Совершенно невозможно ходить по корридору, – сказала Селизнёва. – Я не могу вечно шагать через мужчину. А он нарочно ноги вытянет, да еще руки вытянет, да еще на спину ляжет и глядит. Я с работы усталая прихожу, мне отдых нужен.

– Присовокупляю, – сказал Коршунов, но его перебил Кулыгин и сказал:

– Он и ночью тут лежит. Об него в темноте все спотыкаются. Я через него одеяло свое разорвал.

Селизнёва сказала:

– У него вечно из кармана какие то гвозди вываливаются. Невозможно по корридору босой ходить, того и гляди ногу напоришь.

– Они давеча хотели его керосином поджечь, – сказал дворник.

– Мы его керосином облили, – сказал Коршунов, но его перебил Кулыгин и сказал:

– Мы его только для страха керосином облили, а поджечь и не собирались.

– Да я бы и не позволила в своем присутствии живого человека сжечь, – сказала Селизнёва.

– А почему этот гражданин в корридоре лежит? – спросил вдруг милиционер.

Д. Хармс. Серия портретных зарисовок. 1930-е

– Здрасте пожалуйста! – сказал Коршунов, но 〈Кулыгин〉 его перебил и сказал:

– А потому, что у него нет другой жилплощади: вот в этой комнате я живу, в этой – вон они, в этой – вот он, а уж Мышин тут в корридоре живет.

– Это не годится, – сказал милиционер. – Надо, чтобы все на своей жилплощади лежали.

– А у него нет другой жилплощади, как в корридоре, – сказал Кулыгин.

– Вот именно, – сказал Коршунов.

– Вот он вечно тут и лежит, – сказала Селизнёва.

– Это не годится, – сказал милиционер и ушел вместе с дворником.

Коршунов подскочил к Мышину.

– Что? – закричал он. – Как вам это по вкусу пришлось?

– Подождите, – сказал Кулыгин. И, подойдя к Мышину, сказал:

– Слышал, чего говорил милиционер? Вставай с полу!

– Не встану, – сказал Мышин, продолжая лежать на полу.

– Он теперь нарочно и дальше будет вечно тут лежать, – сказала Селизнева.

– Определенно, – сказал с раздражением Кулыгин.

И Коршунов сказал:

– Я в этом не сомневаюсь. Parfaitement!

Хармс

, 1940 года

〈вторник 8 августа〉

320

Лекция

Пушков сказал:

– Женщина, это станок любви, – и тут же получил по морде.

– За что? – спросил Пушков, но, не получив ответа на свой вопрос, продолжал:

– Я думаю так: к женщине надо подкатываться с низу. Женщины это любят, и только делают вид, что они этого не любят.

Тут Пушкова опять стукнули по морде.

– Да что же это такое, товарищи! Я тогда и говорить не буду, – сказал Пушков, но, подождав с четверть минуты, продолжал:

– Женщина устроена так, что она вся мягкая и влажная.

Тут Пушкова опять стукнули по морде. Пушков попробывал сделать вид, что он этого не заметил и продолжал:

– Если женщину понюхать…

Но тут Пушкова так сильно трахнули по морде, что он схватился за щёку и сказал:

– Товарищи, в таких условиях совершенно не возможно провести лекцию. Если это будет ещё повторяться, я замолчу.

Пушков подождал четверть минуты и продолжал:

– На чём мы остановились? Ах да! Так вот: Женщина любит смотреть на себя. Она садится перед зеркалом совершенно голая…

Д. Хармс. Рисунок женской фигуры. 1933

На этом слове Пушков опять получил по морде.

– Голая, – повторил Пушков.

– Трах! – отвесили ему по морде.

– Голая! – крикнул Пушков.

– Трах! – получил он по морде.

– Голая! Женщина голая! Голая баба! – кричал Пушков.

– Трах! Трах! Трах! – получал Пушков по морде.

– Голая баба с ковшом в руках! – кричал Пушков.

– Трах! Трах! – сыпались на Пушкова удары.

– Бабий хвост! – кричал Пушков, увёртываясь от ударов. – Голая монашка!

Но тут Пушкова ударили с такой силой, что он потерял сознание и, как подкошенный, рухнул на пол.

1940 года

〈суббота 12 августа〉

321

Пашквиль

Знаменитый чтец Антон Исакович Ш., то самое историческое лицо, которое выступало в сентябре месяце 1940 года в Литейном Лектории, любило перед своими концертами полежать часок-другой и отдохнуть. Ляжет оно, бывало, на кушет и скажет: «Буду спать», а само не спит. После концертов оно любило поужинать. Вот оно придёт домой, рассядится за столом и говорит своей жене: «А ну, голубушка, состряпай ка мне что ни будь из лапши». И пока жена его стряпает, оно сидит за столом и книгу читает. Жена его хорошенькая, в кружевном передничке, с сумочкой в руках, а в сумочке носовой платочек и ватрушечный медальончик лежат, жена его бегает по комнате, каблучками стучит как бабочка, а оно скромно за столом сидит, ужина дожидается. Всё так складно и прилично. Жена ему что ни будь приятное скажет, а оно головой кивает. А жена порх к буфетику и уже рюмочками там звенит. «Налей ка, душенька, мне рюмочку», – говорит оно. «Смотри, голубчик, не спейся», – говорит ему жена. «Авось, пупочка, не сопьюсь», – говорит оно, опрокидывая рюмочку в рот. А жена грозит ему пальчиком, а сама боком через двери на кухню бежит. Вот в таких приятных тонах весь ужин проходит, а потом они спать закладываются. Ночью, если им мухи не мешают, они спят спокойно, потому что уж очень они люди хорошие!

1940 года〈суббота 12 августа〉

322

Помеха

Пронин сказал:

– У вас очень красивые чулки.

Ирина Мазер сказала:

– Вам нравятся мои чулки?

Пронин сказал:

– О, да. Очень. – И схватился за них рукой.

Ирина сказала:

– А почему вам нравятся мои чулки?

Пронин сказал:

– Они очень гладкие.

Ирина подняла свою юбку и сказала:

– А видите, какие они высокие?

Пронин сказал:

– Ой, да, да.

Ирина сказала:

– Но вот тут они уже кончаются. Тут уже идет голая нога.

– Ой, какая нога! – сказал Пронин.

– У меня очень толстые ноги, – сказала Ирина. – А в бедрах я очень широкая.

– Покажите, – сказал Пронин.

– Нельзя, – сказала Ирина, – я без панталон.

Пронин опустился перед ней на колени.

Ирина сказала:

– Зачем вы встали на колени?

Пронин поцеловал ее ногу чуть повыше чулка и сказал:

– Вот зачем.

Ирина сказала:

– Зачем вы поднимаете мою юбку еще выше? Я же вам сказала, что я без панталон.

Но Пронин все-таки поднял ее юбку и сказал:

– Ничего, ничего.

– То есть как же это так, ничего? – сказала Ирина.

Но тут в двери кто-то постучал. Ирина быстро одернула свою юбку, а Пронин встал с пола и подошел к окну.

– Кто там? – спросила Ирина через двери.

– Откройте дверь, – сказал резкий голос.

Ирина открыла дверь, и в комнату вошел человек в чорном польто и в высоких сапогах. За ним вошли двое военных, низших чинов, с винтовками в руках, и за ними вошел дворник. Низшие чины встали около двери, а человек в чорном польто подошел к Ирине Мазер и сказал:

– Ваша фамилия?

– Мазер, – сказала Ирина.

– Ваша фамилия? – спросил человек в чорном польто, обращаясь к Пронину.

Пронин сказал:

– Моя фамилия Пронин.

– У вас оружие есть? – спросил человек в чорном польто.

– Нет, – сказал Пронин.

– Сядьте сюда, – сказал человек в чорном польто, указывая Пронину на стул.

Пронин сел.

– А вы, – сказал человек в чорном польто, обращаясь к Ирине, – наденьте ваше польто. Вам придется с нами проехать.

– Зачем? – спросила Ирина.

Человек в чорном польто не ответил.

– Мне нужно переодеться, – сказала Ирина.

– Нет, – сказал человек в черном польто.

– Но мне нужно еще кое что на себя надеть, – сказала Ирина.

– Нет, – сказал человек в чорном польто.

Ирина молча надела свою шубку.

– Прощайте, – сказала она Пронину.

– Разговоры запрещены, – сказал человек в чорном польто.

– А мне тоже ехать с вами? – спросил Пронин.

– Да, – сказал человек в чорном польто. – Одевайтесь.

Пронин встал, снял с вешалки свое польто и шляпу, оделся и сказал:

– Ну, я готов.

– Идемте, – сказал человек в чорном польто.

Низшие чины и дворник застучали подметками.

Все вышли в корридор.

Человек в чорном польто запер дверь Ирининой комнаты и запечатал ее двумя бурыми печатями.

– Даешь на улицу, – сказал он.

И все вышли из квартиры, громко хлопнув наружной дверью.

1940 года

〈суббота 12 августа〉

323

Перечин сел на кнопку, и с этого момента его жизнь резко переменилась. Из задумчивого, тихого человека Перечин стал форменным негодяем. Он отпустил себе усы и в дальнейшем подстригал их чрезвычайно не аккуратно, таким образом, один его ус был всегда длиннее другого. Да и росли у него усы как-то косо. Смотреть на Перечина стало невозможно. К тому же он еще отвратительно подмигивал глазом и дергал щекой. Некоторое время Перечин ограничивался мелкими подлостями: сплетничал, доносил, общитывал трамвайных кондукторов, платя им за проезд самой мелкой медной монетой и всякий раз не додавая двух, а то и трех копеек.

40.

〈среда 14 августа 1940 г.〉

324

Как легко человеку запутаться в мелких предметах. Можно часами ходить от стола к шкапу и от шкапа к дивану и не находить выхода. Можно даже забыть, где находишься, и пускать стрелы в какой ни будь маленький шкапчик на стене. «Гей! шкап! – можно кричать ему. – Я тебя!» Или можно лечь на пол и рассматривать пыль. В этом тоже есть вдохновение. Лучше делать это по часам, сообразуясь со временем. Правдо, тут очень трудно определить сроки, ибо какие сроки у пыли?

Еще лучше смотреть в таз с водой. На воду смотреть всегда полезно и поучительно. Даже если там ничего не видно, а всё же хорошо. Мы смотрели на воду, ничего в ней не видели, и скоро нам стало скучно. Но мы утешали себя, что всё же сделали хорошее дело. Мы загибали наши пальцы и считали. А что считали, мы не знали, ибо разве есть какой либо счет в воде?

0

〈суббота 17 августа 1940 г.〉

325

Упадание

(Вблизи и вдали)

Два человека упали с крыши. Они оба упали с крыши пятиэтажного дома, новостройки. Кажется, школы. Они съехали по крыше в сидячем положении до самой кромки и тут начали падать. Их падение раньше всех заметила Ида Марковна. Она стояла у окна в противоположном доме и сморкалась в стакан. И вдруг она увидела, что кто-то с крыши противоположного дома начинает падать. Вглядевшись, Ида Марковна увидела, что это начинают падать сразу целых двое. Совершенно растерявшись, Ида Марковна содрала с себя рубашку и начала этой рубашкой скорее протирать запотевшее оконное стекло, чтобы лучше разглядеть, кто там падает с крыши. Однако, сообразив, что, пожалуй, падающие могут, со своей стороны, увидеть ее голой и невесть что про неё подумать, Ида Марковна отскочила от окна и спряталась за плетёный треножник, на котором когда-то стоял горшок с цветком. В это время падающих с крыши увидела другая особа, живущая в том же доме, что и Ида Марковна, но только двумя этажами ниже. Особу эту тоже звали Ида Марковна. Она как раз в это время сидела с ногами на подоконнике и пришивала к своей туфле пуговку. Взглянув в окно, она увидела падающих с крыши. Ида Марковна взвизгнула и, вскочив с подоконника, начала спешно открывать окно, чтобы лучше увидеть, как падающие с крыши ударятся об землю. Но окно не открывалось. Ида Марковна вспомнила, что она забила окно с низу гвоздём и кинулась к печке, в которой она хранила инструменты: четыре молотка, долото и клещи. Схватив клещи, Ида Марковна опять подбежала к окну и выдернула гвоздь. Теперь окно легко распахнулось. Ида Марковна высунулась из окна и увидела, как падающие с крыши со свистом подлетали к земле.

На улице собралась уже небольшая толпа. Уже раздавались свистки и к месту ожидаемого происшествия не спеша подходил маленького роста милиционер. Носатый дворник суетился, расталкивая людей и поясняя, что падающие с крыши могут вдарить собравшихся по головам. К этому времени уже обе Иды Марковны, одна в платье, а другая голая, высунувшись в окно, визжали и били ногами. И вот, наконец, расставив руки и выпучив глаза, падающие с крыши ударились об Землю.

Так и мы иногда, упадая с высот достигнутых, ударяемся об унылую клеть нашей будущности.

Д. Х.

Писано четыре дня.

Закончено в

1940 года〈в субботу 7 сентября〉

326

Власть

Фаол сказал: «Мы грешим и творим добро в слепую. Один стряпчий ехал на велосипеде и вдруг, доехав до Казанского собора, исчез. Знает ли он, что дано было сотворить ему: добро или зло? Или такой случай: один артист купил себе шубу и якобы сотворил добро той старушке, которая, нуждаясь, продавала эту шубу, но зато другой старушке, а именно своей матери, которая жила у артиста и обыкновенно спала в прихожей, где артист вешал свою новую шубу, он сотворил, по всей видимости, зло, ибо от новой шубы столь невыносимо пахло каким-то фармалином и нафталином, что старушка, мать того артиста, однажды не смогла проснуться и умерла. Или еще так: один графолог надрызгался водкой и натворил такое, что тут, пожалуй, и сам полковник Дибич не разобрал бы, что хорошо, а что плохо. Грех от добра отличить очень трудно».

Мышин, задумавшись над словами Фаола, упал со стула.

– Хо-хо, – сказал он, лежа на полу, – че-че.

Фаол продолжал: «Возьмем любовь. Буд то хорошо, а буд то и плохо. С одной стороны, сказано: возлюби, а с другой стороны, сказано: не балуй. Может, лучше вовсе не возлюбить? А сказано: возлюби. А возлюбишь – набалуешь. Что делать? Может, возлюбить, да не так? Тогда зачем же у всех народов одним и тем же словом изображается возлюбить и так и не так? Вот один артист любил свою мать и одну молоденькую полненькую девицу. И любил он их разными способами. Он отдавал девице большую часть своего заработка. Мать частенько голодала, а девица пила и ела за троих. Мать артиста жила в прихожей на полу, а девица имела в своем распоряжении две хорошие комнаты. У девицы было четыре польто, а у матери одно. И вот артист взял у своей матери это одно польто и перешил из него девице юбку. Наконец, с девицей артист баловался, а со своей матерью не баловался и любил ее чистой любовью. Но смерти матери артист побаивался, а смерти девицы артист не побаивался. И когда умерла мать, артист плакал, а когда девица вывалилась из окна и тоже умерла, артист не плакал и завел себе другую девицу. Выходит, что мать ценится, как уника, вроде редкой марки, которую нельзя заменить другой»

– Шо-шо, – сказал Мышин, лежа на полу, – хо-хо.

Фаол продолжал: «И это называется чистая любовь! Добро ли такая любовь? А если нет, то как же возлюбить? Одна мать любила своего ребенка. Этому ребенку было два с половиной года. Мать носила его в сад и сажала на песочек. Туда же приносили своих детей и другие матери. Иногда на песочке накапливалось до сорока маленьких детей. И вот однажды в этот сад ворвалась бешенная собака, кинулась прямо к детям и начала их кусать. Матери с воплями кинулись к своим детям, в том числе и наша мать. Она, жертвуя собой, подскочила к собаке и вырвала у нее из пасти, как ей казалось, своего ребенка. Но, вырвав ребенка, она увидела, что это не ее ребенок, и мать кинула его обратно собаке, чтобы схватить и спасти от смерти лежащего тут же рядом своего ребенка. Кто ответит мне: согрешила ли она или сотворила добро?»

– Сю-сю, – сказал Мышин, ворочаясь на полу.

Фаол продолжал: «Грешит ли камень? Грешит ли дерево? Грешит ли зверь? Или грешит только один человек?»

– Млям-млям, – сказал Мышин, прислушиваясь к словам Фаола, – шуп-шуп.

Фаол продолжал: «Если грешит только один человек, то значит, все грехи мира находятся в самом человеке. Грех не входит в человека, а только выходит из него. Подобно пище: человек съедает хорошее, а выбрасывает из себя нехорошее. В мире нет ничего нехорошего, только то, что прошло сквозь человека, может стать нехорошим».

– Умняф, – сказал Мышин, стараясь приподняться с пола.

Фаол продолжал: «Вот я говорил о любви, я говорил о тех состояниях наших, которые называются одним словом „любовь“. Ошибка ли это языка, или все эти состояния едины? Любовь матери к ребенку, любовь сына к матери и любовь мужчины к женщины – быть может, это всё одна любовь?»

– Определенно, – сказал Мышин, кивая головой.

Фаол сказал: «Да, я думаю, что сущность любви не меняется от того, кто кого любит. Каждому человеку отпущена известная величина любви. И каждый человек ищет, куда бы ее приложить, не скидывая своих фузеляжек. Раскрытие тайн перестановок и мелких свойств нашей души, подобной мешку опилок…»

– Хветь! – крикнул Мышин, вскакивая с пола. – Сгинь!

И Фаол рассыпался, к〈ак〉 плохой сахар.

1940 года

〈воскресенье 29 сентября〉

327

Приключение Катерпиллера

Мишурин был катерпиллером. Поэтому, а может быть и не поэтому он любил лежать под диваном или за шкапом и сосать пыль. Так как он был человек не особенно аккуратный, то иногда целый день его рожа была в пыли, как в пуху.

Однажды его пригласили в гости, и Мишурин решил слегка пополоскать свою физиономию. Он налил в таз теплой воды, пустил туда немного уксусу и погрузил в эту воду свое лицо. Как видно, уксусу в воде было слишком много и потому Мишурин ослеп. До глубокой старости он ходил ощупью и по этому, а может быть и не по этому стал еще больше походить на катерпиллера.

пятница 16 октября 1940 г. 156 III〉

328

Все люди любят деньги. И гладят их, и целуют, и к сердцу прижимают, и заворачивают их в красивые тряпочки, и няньчут их, как куклу. А некоторые заключают деньзнак в рамку, вешают его на стену и поклоняются ему как иконе. Некоторые кормят свои деньги: открывают им рты и суют туда самые жирные куски своей пищи. В жару несут деньги в холодный погреб, а зимой, в лютые морозы, бросают деньги в печку, в огонь. Некоторые просто разговаривают со своими деньгами или читают им вслух интересные книги, или поют им приятные песни. Я же не отдаю деньгам особово внимания и просто ношу их в кошельке или в бумажнике, и, по мере надобности, трачу их. Шибейя!

〈пятница 16 октября 1940〉

329

На кровате метался полупрозрачный юноша. На стуле, закрыв лицо руками, сидела женщина, должно быть, мать. Господин в крахмальном воротнике, должно быть, врач, стоял возле ночного столика. На окнах были спущены жёлтые шторы. Заскрипела дверь, и в комнату заглянул кот. Господин в крахмальном воротничке ударил кота сапогом по морде. Кот исчез. Юноша застонал.

Юноша что-то сказал. Господин, похожий на врача, прислушался. Юноша сказал: «лодки плывут». Господин нагнулся над юношей.

– Что с вами, мой дорогой друг? – спросил господин, наклоняясь к юноше. Юноша молча лежал на спине, но лицо его было повернуто к стенке.

Юноша молчал.

– Хорошо, – сказал господин, выпрямляясь. – Вы не желаете отвечать вашему другу. Хорошо.

Господин пожал плечами и отошёл к окну.

– Дайте лодку, – произнес юноша.

Господин, стоя у окна, хихикнул.

* * *

Прошло минут восемь. Юноша отыскал глазами господина в крахмальном воротничке и сказал:

– Доктор, скажите мне откровенно: я умираю?

– Видите ли, – сказал доктор, играя цепочкой от часов. – Я бы не хотел отвечать на ваш вопрос. Я даже не имею права отвечать на него.

– То, что вы сказали, вполне достаточно, – сказал юноша. – Теперь я знаю, что надежд нет.

– Ну, уж это ваша фантазия, – сказал доктор. – Я вам про надежды не сказал ни слова.

– Доктор, вы меня считаете за дурака. Но уверяю вас, что я не так глуп и прекрасно понимаю свое положение.

Доктор хихикнул и пожал плечами.

– Ваше положение таково, – сказал он, – что понять вам его невозможно.

〈1940〉

330

Один графолог, чрезвычайно любящий водку, сидел в саду на скамейке и думал о том, как было бы хорошо притти сейчас в большую просторную квартиру, в которой жила бы большая милая семья с молоденькими дочерьми, играющими на рояле. Графолога бы встретили очень ласково, провели бы в столовую, посадили бы в кресло около камина и поставили бы перед ним маленький столик. А на столике бы стоял графин с водкой и тарелка с горячими мясными пирожками. Графолог бы сидел и пил бы водку, закусывая её горячими пирожками, а хорошенькие хозяйские дочери играли бы в соседней комнате на рояле и пели бы красивые арии из итальянских опер.

〈1940〉

331

Один человек гнался за другим, тогда как тот, который убегал, в свою очередь гнался за третьим, который не чувствуя за собой погони, просто шёл быстрым шагом по мостовой.

〈1940〉

332

В трамвае сидели два человека и рассуждали так: Один говорил: «Я не верю в загробную жизнь. Реальных доказательств того, что загробная жизнь существует – не имеется. И авторитетных свидетельств о ней мы не знаем. В религиях же о ней говорится либо очень неубедительно, например, в исламе, либо очень туманно, например, в христианстве, либо ничего не говориться, например, в библии, либо прямо говорится, что её нет, например, в буддизме. Случаи ясновидения, пророчества, разных чудес и даже привидений прямого отношения к загробной жизни не имеют и отнюдь не служат доказательством её существования. Меня нисколько не интересуют рассказы, подобные тому, как один человек увидел во сне льва и на другой день был убит вырвавшимся из Зоологического сада львом. Меня интересует только вопрос: есть ли загробная жизнь или её нет? Скажите, как по вашему?»

Второй Собеседник сказал: «Отвечу вам так: на ваш вопрос вы никогда не получите ответа, а если получите когда ни будь ответ, то не верьте ему. Только вы сами сможете ответить на этот вопрос. Если вы ответите да, то будет да, если вы ответите нет, то будет нет. Только ответить надо с полным убеждением, без тени сомнения, или, точнее говоря, с абсолютной верой в свой ответ».

Первый Собеседник сказал: «Я бы охотно ответил себе. Но ответить надо с верой. А чтобы ответить с верой, надо быть уверенным в истинности своего ответа. А где мне взять эту уверенность?»

Второй Собеседник сказал: «Уверенность, или точнее, веру нельзя приобрести, её можно только развить в себе».

Первый Собеседник сказал: «Как же я могу развить в себе веру в свой ответ, когда я даже не знаю, что отвечать, да или нет».

Второй Собеседник сказал: «Выберите себе то, что вам больше нравится».

– Сейчас будет наша остановка, – сказал первый Собеседник и оба встали со своих мест, чтобы итти к выходу.

– Простите, – обратился к ним какой-то военный черезвычайно высокого роста. – Я слышал ваш разговор и меня, извините, заинтересовало: как это могут два ещё молодых человека серьозно говорить о том, есть ли загробная жизнь, или её нет?

〈1940〉

333

– Да, – сказал Козлов, притряхивая ногой, – она очень испугалась. Ещё бы! Хо-хо! Но сообразила, что бежать ни в коем случае нельзя. Это всё же она сообразила. Но тут хулиганы подошли ближе и начали ей в ухо громко свистеть. Они думали оглушить её свистом. Но из этого ничего не вышло, т. к. она как раз на это ухо была глуха. Тогда один из хулиганов шваркнул её палкой по ноге. Но и из этого тоже ничего не вышло, потому что как раз эта нога была у неё еще пять лет тому назад ампутирована и заменена протезом. Хулиганы даже остановились от удивления, видя, что она продолжает спокойно итти дальше.

– Ловко! – сказал Течорин. – Великолепно! Ведь что бы было, если бы хулиганы подошли к ней с другого бока? Ей повезло.

– Да, – сказал Козлов, – но обыкновенно ей не везёт. Недели две тому назад её изнасиловали, а прошлым летом её просто так, из озорства, высекли лошадиным кнутом. Бедная Елизавета Платоновна даже привыкла к подобным историям.

– Бедняжка, – сказал Течорин. – Я был бы непрочь её повидать.

〈1940〉

334

Я не стал затыкать ушей. Все заткнули, а я один не заткнул и потому я один всё слышал. Я так же не закрывал тряпкой глаз, как это сделали все. И потому я всё видел. Да, я один всё видел и слышал. Но, к сожалению, я ничего не понял, а потому, значит, какая цена тому, что я один всё видел и слышал? Я даже не мог запомнить того, что я видел и слышал. Какие то отрывочные воспоминания, закорючки и бессмысленные звонки. Вот пробежал трамвайный кондуктор, за ним пожилая дама с лопатой в зубах. Кто-то сказал: «…вероятно, из под кресла…». Голая еврейская девушка раздвигает ножки и выливает на свои половые органы из чашки молоко. Молоко стекает в глубоку〈ю〉 столовую тарелку. Из тарелки молоко переливают обратно в чашку и предлагают мне выпить. Я пью; от молока пахнет сыром… Голая еврейская девушка сидит передо мной с раздвинутыми ногами, её половые органы выпачканы в молоке. Она наклоняется вперёд и смотрит на свои половые органы. Из её половых органов начинает течь прозрачная и тягучая жидкость… Я прохожу через большой и довольно тёмный двор. На дворе лежат, сложанные высокими кучами, дрова. Из за дров выглядывает чьё то лицо. Я знаю: это Лимонин следит за мной. Он смотрит: не пройду ли я к его жене. Я поворачиваю направо и прохожу через парадную на улицу. Из ворот выглядывает радостное лицо Лимонина… Вот жена Лимонина предлогает мне водку. Я выпиваю четыре рюмки, закусываю сардинами и начинаю думать о голой еврейской девушке. Жена Лимонина кладёт мне на колени свою голову. Я выпиваю ещё одну рюмку и закуриваю трубку. «Ты сегодня такой грустный», – говорит мне жена Лимонина. Я говорю ей какую то глупость и ухожу к еврейской девушке.

〈1940〉

335

Господин не высокого роста с камушком в глазу подошёл к двери табачной лавки и остановился. Его чёрные лакированные туфли сияли у каменной ступенечки, ведущей в табачную лавку. Носки туфель были направленны внутрь магазина. Ещё два шага и господин скрылся бы за дверью. Но он почему то задержался, будто нарочно для того, чтобы подставить голову под кирпич, упавший с крыши. Господин даже снял шляпу, обнаружив свой лысый череп, и таким образом кирпич ударил господина прямо по голой голове, проломил черепную кость и застрял в мозгу. Господин не упал. Нет, он только пошатнулся от страшного удара, вынул из кармана платок, вытер им лицо, залепленное кровавыми мозгами и, повернувшись к толпе, которая мгновенно собралась вокруг этого господина, сказал: «Не беспокойтесь, господа, у меня была уже прививка. Вы видите, у меня в правом глазу торчит камушек. Это тоже был однажды случай. Я уже привык к этому. Теперь мне всё трын трава!» И с этими словами господин надел шляпу и ушёл куда то в сторону, оставив смущённую толпу в полном недоумении.

〈1939–1940〉

336

Когда я вижу человека, мне хочется ударить его по морде. Так приятно бить по морде человека!

Я сижу у себя в комнате и ничего не делаю.

Вот кто то пришел ко мне в гости; он стучится в мою дверь. Я говорю: «Войдите!» Он входит и говорит: «Здраствуйте! Как хорошо, что я застал вас дома!» А я его стук по морде, а потом еще сапогом в промежность. Мой гость падает навзнич от страшной боли. А я ему каблуком по глазам! Дескать, нечего шляться, когда не звали!

А то еще так: я предлогаю гостю выпить чашечку чая. Гость соглашается, садится к столу, пьет чай и что то рассказывает. Я делаю вид, что слушаю его с большим интересом, киваю головой, ахаю, делаю удивленные глаза и смеюсь. Гость, польщенный моим вниманием, расходится всё больше и больше.

Я спокойно наливаю полную чашку кипятка и плещу кипятком гостю в морду. Гость вскакивает и хватается за лицо. А я ему говорю: «Больше нет в душе моей добродетели. Убирайтесь вон!» И я выталкиваю гостя.

〈1939–1940〉

Д. Хармс. Рисунки в записной книжке. 1927

337

Синфония № 2

Антон Михайлович плюнул, сказал «эх», опять плюнул, опять сказал «эх», опять плюнул, опять сказал «эх» и ушел. И Бог с ним. Расскажу лучше про Илью Павловича.

Илья Павлович родился в 1893 году в Константинополе. Еще маленьким мальчиком его перевезли в Петербург и тут он окончил немецкую школу на Кирочной улице. Потом он служил в каком-то магазине, потом ещё чегото делал, а в начале революции эмигрировал за границу. Ну и Бог с ним. Я лучше расскажу про Анну Игнатиевну.

Но про Анну Игнатиевну рассказать не так-то просто. Во первых, я о ней ничего не знаю, а во вторых, я сейчас упал со стула и забыл, о чём собирался рассказывать. Я лучше расскажу о себе.

Я высокого роста, не глупый, одеваюсь изящно и со вкусом, не пью, на скачки не хожу, но к дамам тянусь. И дамы не избегают меня. Даже любят, когда я с ними гуляю. Серафима Измайловна неоднократно приглашала меня к себе, и Зинаида Яковлевна тоже говорила, что она всегда рада меня видеть. Но вот с Мариной Петровной у меня вышел забавный случай, о котором я и хочу рассказать. Случай вполне обыкновенный, но всё же забавный, ибо Марина Петровна, благодаря меня, совершенно облысела, как ладонь. Случилось это так: пришёл я однажды к Марине Петровне, а она трах! и облысела. Вот и всё.

Даниил Хармс

Ночь с

на

9–10

1941 года

〈с понедельника на вторник 9–10 июня〉

338

Реабилитация

He хвастаясь, могу сказать, что, когда Володя ударил меня по уху и плюнул мне в лоб, я так его схватил, что он этого не забудет. Уже потом я бил его примусом, а утюгом я бил его вечером. Так что умер он совсем не сразу. Это не доказательство, что ногу я отрезал ему еще днем. Тогда он был еще жив. А Андрюшу я убил просто по инерции, и в этом я себя не могу обвинить. Зачем Андрюша с Елизаветой Антоновной попались мне под руку? Им было не́ к чему выскакивать из за двери. Меня обвиняют в кровожадности, говорят, я пил кровь, но это неверно, я подлизывал кровяные лужи и пятна; это естественная потребность человека уничтожить следы своего, хотя бы и пустяшного, преступления. А так же я не насиловал Елизавету Антоновну. Во первых, она уже не была девушкой, а во вторых, я имел дело с трупом, и ей жаловаться не приходится. Что из того, что она вот-вот должна была родить? Я и вытащил ребенка. А то, что он вообще не жилец был на этом свете, в этом уж не моя вина. Не я оторвал ему голову, причиной тому была его тонкая шея. Он был создан не для жизни сей. Это верно, что я сапогом размазал по полу их собачку. Но это уж цинизм – обвинять меня в убийстве собаки, когда тут рядом, можно сказать, уничтожены три человеческие жизни. Ребенка я не считаю. Ну, хорошо: во всем этом (я могу согласиться) можно усмотреть некоторую жестокость с моей стороны. Но считать преступлением то, что я сел и испражнился на свои жертвы, – это уже, извините, абсурд. Испражняться – потребность естественная, а следовательно, и отнюдь не преступная. Таким образом, я понимаю опасения моего защитника, но все же надеюсь на полное оправдание.

Даниил Хармс

10

1941 г.

〈вторник, 10 июня〉

IX

Старуха

339

Старуха

Повесть

…И между ними происходит следующий разговор.

Гамсун.

На дворе стоит старуха и держит в руках стенные часы. Я прохожу мимо старухи, останавливаюсь и спрашиваю ее: «Который час?»

– Посмотрите, – говорит мне старуха.

Я смотрю и вижу, что на часах нет стрелок.

– Тут нет стрелок, – говорю я.

Старуха смотрит на циферблат и говорит мне:

– Сейчас без четверти три.

– Ах так. Большое спасибо, – говорю я и ухожу.

Старуха кричит мне что-то вслед, но я иду не оглядываясь. Я выхожу на улицу и иду по солнечной стороне. Весеннее солнце очень приятно. Я иду пешком, щурю глаза и курю трубку. На углу Садовой мне попадается навстречу Сакердон Михайлович. Мы здороваемся, останавливаемся и долго разговариваем. Мне надоедает стоять на улице, и я приглашаю Сакердона Михайловича в подвальчик. Мы пьем водку, закусываем крутым яйцом с килькой, потом прощаемся, и я иду дальше один.

Тут я вдруг вспоминаю, что забыл дома выключить электрическую печку. Мне очень досадно. Я поворачиваюсь и иду домой. Так хорошо начался день, и вот уже первая неудача. Мне не следовало выходить на улицу.

Я прихожу домой, снимаю куртку, вынимаю из жилетного кармана часы и вешаю их на гвоздик; потом запираю дверь на ключ и ложусь на кушетку. Буду лежать и постараюсь заснуть.

С улицы слышен противный крик мальчишек. Я лежу и выдумываю им казни. Больше всего мне нравится напустить на них столбняк, чтобы они вдруг перестали двигаться. Родители растаскивают их по домам. Они лежат в своих кроватках и не могут даже есть, потому что у них не открываются рты. Их питают искусственно. Через неделю столбняк проходит, но дети так слабы, что еще целый месяц должны пролежать в постелях. Потом они начинают постепенно выздоравливать, но я напускаю на них второй столбняк, и они все околевают.

Я лежу на кушетке с открытыми глазами и не могу заснуть. Мне вспоминается старуха с часами, которую я видел сегодня на дворе, и мне делается приятно, что на ее часах не было стрелок. А вот на днях я видел в комиссионном магазине отвратительные кухонные часы, и стрелки у них были сделаны в виде ножа и вилки.

Боже мой! ведь я еще не выключил электрической печки! Я вскакиваю и выключаю ее, потом опять ложусь на кушетку и стараюсь заснуть. Я закрываю глаза. Мне не хочется спать. В окно светит весеннее солнце, прямо на меня. Мне становится жарко. Я встаю и сажусь в кресло у окна.

Теперь мне хочется спать, но я спать не буду. Я возьму бумагу и перо и буду писать. Я чувствую в себе страшную силу. Я все обдумал еще вчера. Это будет рассказ о чудотворце, который живет в наше время и не творит чудес. Он знает, что он чудотворец и может сотворить любое чудо, но он этого не делает. Его выселяют из квартиры, он знает, что стоит ему только махнуть пальцем, и квартира останется за ним, но он не делает этого, он покорно съезжает с квартиры и живет за городом в сарае. Он может этот старый сарай превратить в прекрасный кирпичный дом, но он не делает этого, он продолжает жить в сарае и в конце концов умирает, не сделав за свою жизнь ни одного чуда.

Я сижу и от радости потираю руки. Сакердон Михайлович лопнет от зависти. Он думает, что я уже не способен написать гениальную вещь. Скорее, скорее за работу! Долой всякий сон и лень. Я буду писать восемнадцать часов подряд!

От нетерпения я весь дрожу. Я не могу сообразить, что мне делать: мне нужно было взять перо и бумагу, а я хватал разные предметы, совсем не те, которые мне были нужны. Я бегал по комнате: от окна к столу, от стола к печке, от печки опять к столу, потом к дивану и опять к окну. Я задыхался от пламени, которое пылало в моей груди. Сейчас только пять часов. Впереди весь день, и вечер, и вся ночь…

Я стою посередине комнаты. О чем же я думаю? Ведь уже двадцать минут шестого. Надо писать. Я придвигаю к окну столик и сажусь за него. Передо мной клетчатая бумага, в руке перо.

Мое сердце еще слишком бьется, и рука дрожит. Я жду, чтобы немножко успокоиться. Я кладу перо и набиваю трубку. Солнце светит мне прямо в глаза, я жмурюсь и трубку закуриваю.

Вот мимо окна пролетает ворона. Я смотрю из окна на улицу и вижу, как по панели идет человек на механической ноге. Он громко стучит своей ногой и палкой.

– Так, – говорю я сам себе, продолжая смотреть в окно.

Солнце прячется за трубу противостоящего дома. Тень от трубы бежит по крыше, перелетает улицу и ложится мне на лицо. Надо воспользоваться этой тенью и написать несколько слов о чудотворце. Я хватаю перо и пишу:

«Чудотворец был высокого роста».

Больше я ничего написать не могу. Я сижу до тех пор, пока не начинаю чувствовать голод. Тогда я встаю и иду к шкапику, где хранится у меня провизия, я шарю там, но ничего не нахожу. Кусок сахара и больше ничего.

В дверь кто-то стучит.

– Кто там?

Мне никто не отвечает. Я открываю дверь и вижу перед собой старуху, которая утром стояла на дворе с часами. Я очень удивлен и ничего не могу сказать.

– Вот я и пришла, – говорит старуха и входит в мою комнату.

Я стою у двери и не знаю, что мне делать: выгнать старуху или, наоборот, предложить ей сесть? Но старуха сама идет к моему креслу возле окна и садится в него.

– Закрой дверь и запри ее на ключ, – говорит мне старуха.

Я закрываю и запираю дверь.

– Встань на колени, – говорит старуха.

И я становлюсь на колени.

Но тут я начинаю понимать всю нелепость своего положения. Зачем я стою на коленях перед какой-то старухой? Да и почему эта старуха находится в моей комнате и сидит в моем любимом кресле? Почему я не выгнал эту старуху?

– Послушайте-ка, – говорю я, – какое право имеете вы распоряжаться в моей комнате, да еще командовать мной? Я вовсе не хочу стоять на коленях.

– И не надо, – говорит старуха. – Теперь ты должен лечь на живот и уткнуться лицом в пол.

Я тотчас исполнил приказание…

Я вижу перед собой правильно начерченные квадраты. Боль в плече и в правом бедре заставляет меня изменить положение. Я лежал ничком, теперь я с большим трудом поднимаюсь на колени. Все члены мои затекли и плохо сгибаются. Я оглядываюсь и вижу себя в своей комнате, стоящего на коленях посередине пола. Сознание и память медленно возвращаются ко мне. Я еще раз оглядываю комнату и вижу, что на кресле у окна будто сидит кто-то. В комнате не очень светло, потому что сейчас, должно быть, белая ночь. Я пристально вглядываюсь. Господи! Неужели это старуха все еще сидит в моем кресле? Я вытягиваю шею и смотрю. Да, конечно, это сидит старуха и голову опустила на грудь. Должно быть, она уснула.

Я поднимаюсь и, прихрамывая, подхожу к ней. Голова старухи опущена на грудь, руки висят по бокам кресла. Мне хочется схватить эту старуху и вытолкать ее за дверь.

– Послушайте, – говорю я, – вы находитесь в моей комнате. Мне надо работать. Я прошу вас уйти.

Старуха не движется. Я нагибаюсь и заглядываю старухе в лицо. Рот у нее приоткрыт и изо рта торчит соскочившая вставная челюсть. И вдруг мне делается все ясно: старуха умерла.

Меня охватывает страшное чувство досады. Зачем она умерла в моей комнате? Я терпеть не могу покойников. А теперь возись с этой падалью, иди разговаривать с дворником и управдомом, объясняй им, почему эта старуха оказалась у меня. Я с ненавистью посмотрел на старуху. А может быть, она и не умерла? Я щупаю ее лоб. Лоб холодный. Рука тоже. Ну что мне делать?

Я закуриваю трубку и сажусь на кушетку. Безумная злость поднимается во мне.

– Вот сволочь! – говорю я вслух.

Мертвая старуха как мешок сидит в моем кресле. Зубы торчат у нее изо рта. Она похожа на мертвую лошадь.

– Противная картина, – говорю я, но закрыть старуху газетой не могу, потому что мало ли что может случиться под газетой.

За стеной слышно движение: это встает мой сосед, паровозный машинист. Еще того не хватало, чтобы он пронюхал, что у меня в комнате сидит мертвая старуха! Я прислушиваюсь к шагам соседа. Чего он медлит? Уже половина шестого! Ему давно пора уходить. Боже мой! Он собирается пить чай! Я слышу, как за стенкой шумит примус. Ах, поскорее ушел бы этот проклятый машинист!

Я забираюсь на кушетку с ногами и лежу. Проходит восемь минут, но чай у соседа еще не готов и примус шумит. Я закрываю глаза и дремлю.

Мне снится, что сосед ушел и я, вместе с ним, выхожу на лестницу и захлопываю за собой дверь с французским замком. Ключа у меня нет, и я не могу попасть обратно в квартиру. Надо звонить и будить остальных жильцов, а это уж совсем плохо. Я стою на площадке лестницы и думаю, что мне делать, и вдруг вижу, что у меня нет рук. Я наклоняю голову, чтобы лучше рассмотреть, есть ли у меня руки, и вижу, что с одной стороны у меня вместо руки торчит столовый ножик, а с другой стороны – вилка.

– Вот, – говорю я Сакердону Михайловичу, который сидит почему-то тут же на складном стуле. – Вот видите, – говорю я ему, – какие у меня руки?

А Сакердон Михайлович сидит молча, и я вижу, что это не настоящий Сакердон Михайлович, а глиняный.

Тут я просыпаюсь и сразу же понимаю, что лежу у себя в комнате на кушетке, а у окна, в кресле, сидит мертвая старуха.

Я быстро поворачиваю к ней голову. Старухи в кресле нет. Я смотрю на пустое кресло, и дикая радость наполняет меня. Значит, это все был сон. Но только где же он начался? Входила ли старуха вчера в мою комнату? Может быть, это тоже был сон? Я вернулся вчера домой, потому что забыл выключить электрическую печку. Но, может быть, и это был сон? Во всяком случае, как хорошо, что у меня в комнате нет мертвой старухи и, значит, не надо идти к управдому и возиться с покойником!

Однако, сколько же времени я спал? Я посмотрел на часы: половина десятого, должно быть, утра.

Господи! Чего только не приснится во сне!

Я спустил ноги с кушетки, собираясь встать, и вдруг увидел мертвую старуху, лежащую на полу за столом, возле кресла. Она лежала лицом вверх, и вставная челюсть, выскочив изо рта, впилась одним зубом старухе в ноздрю. Руки подвернулись под туловище и их не было видно, а из-под задравшейся юбки торчали костлявые ноги в белых, грязных шерстяных чулках.

– Сволочь! – крикнул я и, подбежав к старухе, ударил ее сапогом по подбородку.

Вставная челюсть отлетела в угол. Я хотел ударить старуху еще раз, но побоялся, чтобы на теле не остались знаки, а то еще потом решат, что это я убил ее.

Я отошел от старухи, сел на кушетку и закурил трубку. Так прошло минут двадцать. Теперь мне стало ясно, что все равно дело передадут в уголовный розыск и следственная бестолочь обвинит меня в убийстве. Положение выходит серьезное, а тут еще этот удар сапогом.

Я подошел опять к старухе, наклонился и стал рассматривать ее лицо. На подбородке было маленькое темное пятнышко. Нет, придраться нельзя. Мало ли что? Может быть, старуха еще при жизни стукнулась обо что-нибудь? Я немного успокаиваюсь и начинаю ходить по комнате, куря трубку и обдумывая свое положение.

Я хожу по комнате и начинаю чувствовать голод, все сильнее и сильнее. От голода я начинаю даже дрожать. Я еще раз шарю в шкапике, где хранится у меня провизия, но ничего не нахожу, кроме куска сахара.

Я вынимаю свой бумажник и считаю деньги. Одиннадцать рублей. Значит, я могу купить себе ветчинной колбасы и хлеб и еще останется на табак.

Я поправляю сбившийся за ночь галстук, беру часы, надеваю куртку, выхожу в коридор, тщательно запираю дверь своей комнаты, кладу ключ себе в карман и выхожу на улицу. Надо раньше всего поесть, тогда мысли будут яснее и тогда я предприму что-нибудь с этой падалью.

По дороге в магазин мне приходит в голову: не зайти ли мне к Сакердону Михайловичу и не рассказать ли ему все, может быть, вместе мы скорее придумаем, что делать. Но я тут же отклоняю эту мысль, потому что некоторые вещи надо делать одному, без свидетелей.

В магазине не было ветчинной колбасы, и я купил себе полкило сарделек. Табака тоже не было. Из магазина я пошел в булочную.

В булочной было много народу, и к кассе стояла длинная очередь. Я сразу нахмурился, но все-таки в очередь встал. Очередь подвигалась очень медленно, а потом и вовсе остановилась, потому что у кассы произошел какой-то скандал.

Я делал вид, что ничего не замечаю, и смотрел в спину молоденькой дамочки, которая стояла в очереди передо мной. Дамочка была, видно, очень любопытной: она вытягивала шейку то вправо, то влево и поминутно становилась на ципочки, чтобы лучше разглядеть, что происходит у кассы. Наконец она повернулась ко мне и спросила:

– Вы не знаете, что там происходит?

– Простите, не знаю, – сказал я как можно суше.

Дамочка повертелась в разные стороны и наконец опять обратилась ко мне:

– Вы не могли бы пойти и выяснить, что там происходит?

– Простите, меня это нисколько не интересует, – сказал я еще суше.

– Как не интересует? – воскликнула дамочка. – Ведь вы же сами задерживаетесь из-за этого в очереди!

Я ничего не ответил и только слегка поклонился. Дамочка внимательно посмотрела на меня.

– Это, конечно, не мужское дело стоять в очередях за хлебом, – сказала она. – Мне жалко вас, вам приходится тут стоять. Вы, должно быть, холостой?

– Да, холостой, – ответил я, несколько сбитый с толку, но по инерции продолжая отвечать довольно сухо и при этом слегка кланяясь.

Дамочка еще раз осмотрела меня с головы до ног и вдруг, притронувшись пальцем к моему рукаву, сказала:

– Давайте я куплю что вам нужно, а вы подождите меня на улице.

Я совершенно растерялся.

– Благодарю вас, – сказал я. – Это очень мило с вашей стороны, но, право, я мог бы и сам.

– Нет, нет, – сказала дамочка, – ступайте на улицу. Что вы собирались купить?

– Видите ли, – сказал я, – я собирался купить полкило черного хлеба, но только формового, того, который дешевле. Я его больше люблю.

– Ну, вот и хорошо, – сказала дамочка. – А теперь идите. Я куплю, а потом рассчитаемся.

И она даже слегка подтолкнула меня под локоть.

Я вышел из булочной и встал у самой двери. Весеннее солнце светит мне прямо в лицо. Я закуриваю трубку. Какая милая дамочка! Это теперь так редко. Я стою, жмурюсь от солнца, курю трубку и думаю о милой дамочке. Ведь у нее светлые карие глазки. Просто прелесть какая она хорошенькая!

– Вы курите трубку? – слышу я голос рядом с собой. Милая дамочка протягивает мне хлеб.

– О, бесконечно вам благодарен, – говорю я, беря хлеб.

– А вы курите трубку! Это мне страшно нравится, – говорит милая дамочка.

И между нами происходит следующий разговор:

Она: Вы, значит, сами ходите за хлебом?

Я: Не только за хлебом; я себе все сам покупаю.

Она: А где же вы обедаете?

Я: Обыкновенно я сам варю себе обед. А иногда ем в пивной.

Она: Вы любите пиво?

Я: Нет, я больше люблю водку.

Она: Я тоже люблю водку.

Я: Вы любите водку? Как это хорошо! Я хотел бы когда-нибудь с вами вместе выпить.

Она: И я тоже хотела бы выпить с вами водки.

Я: Простите, можно вас спросить об одной вещи?

Она (сильно покраснев): Конечно, спрашивайте.

Я: Хорошо, я спрошу вас. Вы верите в Бога?

Она (удивленно): В Бога? Да, конечно.

Я: А что вы скажете, если нам сейчас купить водку и пойти ко мне. Я живу тут рядом.

Она (задорно): Ну что ж, я согласна!

Я: Тогда идемте.

Мы заходим в магазин, и я покупаю пол литра водки. Больше у меня денег нет, какая-то только мелочь. Мы все время говорим о разных вещах, и вдруг я вспоминаю, что у меня в комнате, на полу, лежит мертвая старуха.

Я оглядываюсь на мою новую знакомую: она стоит у прилавка и рассматривает банки с вареньем. Я осторожно пробираюсь к двери и выхожу из магазина. Как раз, против магазина, останавливается трамвай. Я вскакиваю в трамвай, даже не посмотрев на его номер. На Михайловской улице я вылезаю и иду к Сакердону Михайловичу. У меня в руках бутылка с водкой, сардельки и хлеб.

Сакердон Михайлович сам открыл мне двери. Он был в халате, накинутом на голое тело, в русских сапогах с отрезанными голенищами и в меховой с наушниками шапке, но наушники были подняты и завязаны на макушке бантом.

– Очень рад, – сказал Сакердон Михайлович, увидя меня.

– Я не оторвал вас от работы? – спросил я.

– Нет, нет, – сказал Сакердон Михайлович. – Я ничего не делал, а просто сидел на полу.

– Видите ли, – сказал я Сакердону Михайловичу. – Я к вам пришел с водкой и с закуской. Если вы ничего не имеете против, давайте выпьем.

– Очень хорошо, – сказал Сакердон Михайлович. – Вы входите.

Мы прошли в его комнату. Я откупорил бутылку с водкой, а Сакердон Михайлович поставил на стол две рюмки и тарелку с вареным мясом.

– Тут у меня сардельки, – сказал я. – Так, как мы будем их есть: сырыми, или будем варить?

– Мы их поставим варить, – сказал Сакердон Михайлович, – а пока они варятся, мы будем пить водку под вареное мясо. Оно из супа, превосходное вареное мясо!

Сакердон Михайлович поставил на керосинку кастрюльку, и мы сели пить водку.

– Водку пить полезно, – говорил Сакердон Михайлович, наполняя рюмки. – Мечников писал, что водка полезнее хлеба, а хлеб – это только солома, которая гниет в наших желудках.

– Ваше здоровие! – сказал я, чокаясь с Сакердоном Михайловичем.

Мы выпили и закусили холодным мясом.

– Вкусно, – сказал Сакердон Михайлович.

Но в это мгновение в комнате что-то резко щелкнуло.

– Что это? – спросил я.

Мы сидели молча и прислушивались. Вдруг щелкнуло еще раз. Сакердон Михайлович вскочил со стула и, подбежав к окну, сорвал занавеску.

– Что вы делаете? – крикнул я.

Но Сакердон Михайлович, не отвечая мне, кинулся к керосинке, схватил занавеской кастрюльку и поставил ее на пол.

– Черт побери! – сказал Сакердон Михайлович. – Я забыл в кастрюльку налить воды, а кастрюлька эмалированная, и теперь эмаль отскочила.

– Все понятно, – сказал я, кивая головой.

Мы сели опять за стол.

– Чорт с ними, – сказал Сакердон Михайлович, – мы будем есть сардельки сырыми.

– Я страшно есть хочу, – сказал я.

– Кушайте, – сказал Сакердон Михайлович, пододвигая мне сардельки.

– Ведь я последний раз ел вчера, с вами в подвальчике, и с тех пор ничего еще не ел, – сказал я.

– Да, да, да, – сказал Сакердон Михайлович.

– Я все время писал, – сказал я.

– Чорт побери! – утрированно вскричал Сакердон Михайлович. – Приятно видеть перед собой гения.

– Еще бы! – сказал я.

– Много поди наваляли? – спросил Сакердон Михайлович.

– Да, – сказал я. – Исписал пропасть бумаги.

– За гения наших дней, – сказал Сакердон Михайлович, поднимая рюмки.

Мы выпили. Сакердон Михайлович ел вареное мясо, а я – сардельки. Съев четыре сардельки, я закурил трубку и сказал:

– Вы знаете, я ведь к вам пришел, спасаясь от преследования.

– Кто же вас преследовал? – спросил Сакердон Михайлович.

– Дама, – сказал я.

Но так как Сакердон Михайлович ничего меня не спросил, а только молча налил в рюмки водку, то я продолжал:

– Я с ней познакомился в булочной и сразу влюбился.

– Хороша? – спросил Сакердон Михайлович.

– Да, – сказал я, – в моем вкусе.

Мы выпили, и я продолжал:

– Она согласилась идти ко мне пить водку. Мы зашли в магазин, но из магазина мне пришлось потихоньку удрать.

– Не хватило денег? – спросил Сакердон Михайлович.

– Нет, денег хватило в обрез, – сказал я, – но я вспомнил, что не могу пустить ее в свою комнату.

– Что же, у вас в комнате была другая дама? – спросил Сакердон Михайлович.

– Да, если хотите, у меня в комнате находится другая дама, – сказал я, улыбаясь. – Теперь я никого к себе в комнату не могу пустить.

– Женитесь. Будете приглашать меня к обеду, – сказал Сакердон Михайлович.

– Нет, – сказал я, фыркая от смеха. – На этой даме я не женюсь.

– Ну, тогда женитесь на той, которая из булочной, – сказал Сакердон Михайлович.

– Да что вы всё хотите меня женить? – сказал я.

– А что же? – сказал Сакердон Михайлович, наполняя рюмки. – За ваши успехи!

Мы выпили. Видно, водка начала оказывать на нас свое действие. Сакердон Михайлович снял свою меховую с наушниками шапку и швырнул ее на кровать. Я встал и прошелся по комнате, ощущая уже некоторое головокружение.

– Как вы относитесь к покойникам? – спросил я Сакердона Михайловича.

– Совершенно отрицательно, – сказал Сакердон Михайлович. – Я их боюсь.

– Да, я тоже терпеть не могу покойников, – сказал я. – Подвернись мне покойник, и не будь он мне родственником, я бы, должно быть, пнул бы его ногой.

– Не надо лягать мертвецов, – сказал Сакердон Михайлович.

– А я бы пнул его сапогом прямо в морду, – сказал я. – Терпеть не могу покойников и детей.

– Да, дети – гадость, – согласился Сакердон Михайлович.

– А что, по-вашему, хуже: покойники или дети? – спросил я.

– Дети, пожалуй, хуже, они чаще мешают нам. А покойники все-таки не врываются в нашу жизнь, – сказал Сакердон Михайлович.

– Врываются! – крикнул я и сейчас же замолчал.

Сакердон Михайлович внимательно посмотрел на меня.

– Хотите еще водки? – спросил он.

– Нет, – сказал я, но, спохватившись, прибавил: – Нет, спасибо, я больше не хочу.

Я подошел и сел опять за стол. Некоторое время мы молчим.

– Я хочу спросить вас, – говорю я наконец. – Вы веруете в Бога?

У Сакердона Михайловича появляется на лбу поперечная морщина, и он говорит:

– Есть неприличные поступки. Неприлично спросить у человека пятьдесят рублей в долг, если вы видели, как он только что положил себе в карман двести. Его дело: дать вам деньги или отказать; и самый удобный и приятный способ отказа – это соврать, что денег нет. Вы же видели, что у того человека деньги есть, и тем самым лишили его возможности вам просто и приятно отказать. Вы лишили его права выбора, а это свинство. Это неприличный и бестактный поступок. И спросить человека: «веруете ли вы в Бога?» – тоже поступок бестактный и неприличный.

– Ну, – сказал я, – тут уж нет ничего общего.

– А я и не сравниваю, – сказал Сакердон Михайлович.

– Ну, хорошо, – сказал я, – оставим это. Извините только меня, что я задал вам такой неприличный и бестактный вопрос.

– Пожалуйста, – сказал Сакердон Михайлович. – Ведь я просто отказался отвечать вам.

– Я бы тоже не ответил, – сказал я, – да только по другой причине.

– По какой же? – вяло спросил Сакердон Михайлович.

– Видите ли, – сказал я, – по-моему, нет верующих или неверующих людей. Есть только желающие верить и желающие не верить.

– Значит, те, что желают не верить, уже во что-то верят? – сказал Сакердон Михайлович. – А те, что желают верить, уже заранее не верят ни во что?

– Может быть и так, – сказал я. – Не знаю.

– А верят или не верят во что? В Бога? – спросил Сакердон Михайлович.

– Нет, – сказал я, – в бессмертие.

– Тогда почему же вы спросили меня, верую ли я в Бога?

– Да просто потому, что спросить: верите ли вы в бессмертие? – звучит как-то глупо, – сказал я Сакердону Михайловичу и встал.

– Вы что, уходите? – спросил меня Сакердон Михайлович.

– Да, – сказал я, – мне пора.

– А что же водка? – сказал Сакердон Михайлович. – Ведь и осталось-то всего по рюмке.

– Ну, давайте допьем, – сказал я.

Мы допили водку и закусили остатками вареного мяса.

– А теперь я должен идти, – сказал я.

– До свидания, – сказал Сакердон Михайлович, провожая меня через кухню на лестницу. – Спасибо за угощение.

– Спасибо вам, – сказал я. – До свидания.

И я ушел.

Оставшись один, Сакердон Михайлович убрал со стола, закинул на шкап пустую водочную бутылку, надел опять на голову свою меховую с наушниками шапку и сел под окном на пол. Руки Сакердон Михайлович заложил за спину, и их не было видно. А из-под задравшегося халата торчали голые костлявые ноги, обутые в русские сапоги с отрезанными голенищами.

Я шел по Невскому, погруженный в свои мысли. Мне надо сейчас же пройти к управдому и рассказать ему все. А разделавшись со старухой, я буду целые дни стоять около булочной, пока не встречу ту милую дамочку. Ведь я остался ей должен за хлеб 48 копеек. У меня есть прекрасный предлог ее разыскивать. Выпитая водка продолжала еще действовать, и казалось, что все складывается очень хорошо и просто.

На Фонтанке я подошел к ларьку и, на оставшуюся мелочь, выпил большую кружку хлебного кваса. Квас был плохой и кислый, и я пошел дальше с мерзким вкусом во рту.

На углу Литейной какой-то пьяный, пошатнувшись, толкнул меня. Хорошо, что у меня нет револьвера: я убил бы его тут же на месте.

До самого дома я шел, должно быть, с искаженным от злости лицом. Во всяком случае, почти все встречные оборачивались на меня.

Я вошел в домовую контору. На столе сидела низкорослая, грязная, курносая, кривая и белобрысая девка и, глядясь в ручное зеркальце, мазала себе помадой губы.

– А где же управдом? – спросил я.

Девка молчала, продолжая мазать губы.

– Где управдом? – повторил я резким голосом.

– Завтра будет, не сегодня, – отвечала грязная, курносая, кривая и белобрысая девка.

Я вышел на улицу. По противоположной стороне шел инвалид на механической ноге и громко стучал своей ногой и палкой. Шесть мальчишек бежало за инвалидом, передразнивая его походку.

Я завернул в свою парадную и стал подниматься по лестнице. На втором этаже я остановился; противная мысль пришла мне в голову: ведь старуха должна начать разлагаться. Я не закрыл окна́, а говорят, что при открытом окне покойники разлагаются быстрее. Вот ведь глупость какая! И этот чертов управдом будет только завтра! Я постоял в нерешительности несколько минут и стал подниматься дальше.

Около двери в свою квартиру я опять остановился. Может быть, пойти к булочной и ждать там ту милую дамочку? Я бы стал умолять ее пустить меня к себе на две или три ночи. Но тут я вспоминаю, что сегодня она уже купила хлеб и, значит, в булочную не придет. Да и вообще из этого ничего бы не вышло.

Я отпер дверь и вошел в коридор. В конце коридора горел свет, и Марья Васильевна, держа в руках какую-то тряпку, терла по ней другой тряпкой. Увидя меня, Марья Васильевна крикнула:

– Ваш шпрашивал какой-то штарик!

– Какой старик? – сказал я.

– Не жнаю, – отвечала Марья Васильевна.

– Когда это было? – спросил я.

– Тоже не жнаю, – сказала Марья Васильевна.

– Вы́ разговаривали со стариком? – спросил я Марью Васильевну.

– Я, – отвечала Марья Васильевна.

– Так как же вы не знаете, когда это было? – сказал я.

– Чиша два тому нажад, – сказала Марья Васильевна.

– А как этот старик выглядел? – спросил я.

– Тоже не жнаю, – сказала Марья Васильевна и ушла на кухню.

Я подошел к своей комнате.

«Вдруг, – подумал я, – старуха исчезла. Я войду в комнату, а старухи-то и нет. Боже мой! Неужели чудес не бывает?!»

Я отпер дверь и начал ее медленно открывать. Может быть, это только показалось, но мне в лицо пахнул приторный запах начавшегося разложения. Я заглянул в приотворенную дверь и, на мгновение, застыл на месте. Старуха на четвереньках медленно ползла ко мне навстречу.

Я с криком захлопнул дверь, повернул ключ и отскочил к противоположной стенке.

В коридоре появилась Марья Васильевна.

– Вы меня жвали? – спросила она.

Меня так трясло, что я ничего не мог ответить и только отрицательно замотал головой. Марья Васильевна подошла поближе.

– Вы ш кем-то ражговаривали, – сказала она.

Я опять отрицательно замотал головой.

– Шумашедший, – сказала Марья Васильевна и опять ушла на кухню, несколько раз по дороге оглянувшись на меня.

«Так стоять нельзя. Так стоять нельзя», – повторял я мысленно. Эта фраза сама собой сложилась где-то внутри меня. Я твердил ее до тех пор, пока она не дошла до моего сознания.

– Да, так стоять нельзя, – сказал я себе, но продолжал стоять как парализованный. Случилось что-то ужасное, но предстояло сделать что-то, может быть, еще более ужасное, чем то, что уже произошло. Вихрь кружил мои мысли, и я только видел злобные глаза мертвой старухи, медленно ползущей ко мне на четверинках.

Ворваться в комнату и раздробить этой старухе череп. Вот что надо сделать! Я даже поискал глазами и остался доволен, увидя крокетный молоток, неизвестно для чего уже в продолжение многих лет стоящий в углу коридора. Схватить молоток, ворваться в комнату и трах!..

Озноб еще не прошел. Я стоял с поднятыми плечами от внутреннего холода. Мысли мои скакали, путались, возвращались к исходному пункту и вновь скакали, захватывая новые области, а я стоял и прислушивался к своим мыслям и был как бы в стороне от них и был как бы не их командир.

– Покойники, – объясняли мне мои собственные мысли, – народ неважный. Их зря называют покойники, они скорее беспокойники. За ними надо следить и следить. Спросите любого сторожа из мертвецкой. Вы думаете, он для чего поставлен там? Только для одного: следить, чтобы покойники не расползались. Бывают, в этом смысле, забавные случаи. Один покойник, пока сторож, по приказанию начальства, мылся в бане, выполз из мертвецкой, заполз в дезинфекционную камеру и съел там кучу белья. Дезинфекторы здорово отлупцевали этого покойника, но за испорченное белье им пришлось рассчитываться из своих собственных карманов. А другой покойник заполз в палату рожениц и так перепугал их, что одна роженица тут же произвела преждевременный выкидыш, а покойник набросился на выкинутый плод и начал его, чавкая, пожирать. А когда одна храбрая сиделка ударила покойника по спине табуреткой, то он укусил эту сиделку за ногу, и она вскоре умерла от заражения трупным ядом. Да, покойники народ неважный, и с ними надо быть начеку.

– Стоп! – сказал я своим собственным мыслям. – Вы говорите чушь. Покойники неподвижны.

– Хорошо, – сказали мне мои собственные мысли, – войди тогда в свою комнату, где находится, как ты говоришь, неподвижный покойник.

Неожиданное упрямство заговорило во мне.

– И войду! – сказал я решительно своим собственным мыслям.

– Попробуй! – насмешливо сказали мне мои собственные мысли.

Эта насмешливость окончательно взбесила меня. Я схватил крокетный молоток и кинулся к двери.

– Подожди! – закричали мне мои собственные мысли. Но я уже повернул ключ и распахнул дверь.

Старуха лежала у порога, уткнувшись лицом в пол.

С поднятым крокетным молотком я стоял наготове. Старуха не шевелилась.

Озноб прошел, и мысли мои текли ясно и четко. Я был командиром их.

– Раньше всего закрыть дверь! – скомандовал я сам себе.

Я вынул ключ с наружной стороны двери и вставил его с внутренней. Я сделал это левой рукой, а в правой я держал крокетный молоток и все время не спускал со старухи глаз. Я запер дверь на ключ и, осторожно переступив через старуху, вышел на середину комнаты.

– Теперь мы с тобой рассчитаемся, – сказал я. У меня возник план, к которому обыкновенно прибегают убийцы из уголовных романов и газетных происшествий; я просто хотел запрятать старуху в чемодан, отвезти ее за город и спустить в болото. Я знал одно такое место.

Чемодан стоял у меня под кушеткой. Я вытащил его и открыл. В нем находились кое-какие вещи: несколько книг, старая фетровая шляпа и рваное белье. Я выложил все это на кушетку.

В это время громко хлопнула наружная дверь, и мне показалось, что старуха вздрогнула.

Я моментально вскочил и схватил крокетный молоток.

Старуха лежит спокойно. Я стою и прислушиваюсь. Это вернулся машинист, я слышу, как он ходит у себя по комнате. Вот он идет по коридору на кухню. Если Марья Васильевна расскажет ему о моем сумасшествии, это будет нехорошо. Чертовщина какая! Надо и мне пройти на кухню и своим видом успокоить их.

Я опять перешагнул через старуху, поставил молоток возле самой двери, чтобы, вернувшись обратно, я бы мог, не входя еще в комнату, иметь молоток в руках, и вышел в коридор. Из кухни неслись голоса, но слов не было слышно. Я прикрыл за собою дверь в свою комнату и осторожно пошел на кухню: мне хотелось узнать, о чем говорит Марья Васильевна с машинистом. Коридор я прошел быстро, а около кухни замедлил шаги. Говорил машинист, по-видимому, он рассказывал что-то случившееся с ним на работе.

Я вошел. Машинист стоял с полотенцем в руках и говорил, а Марья Васильевна сидела на табурете и слушала. Увидя меня, машинист махнул мне рукой.

– Здравствуйте, здравстуйте, Матвей Филиппович, – сказал я ему и прошел в ванную комнату. Пока все было спокойно. Марья Васильевна привыкла к моим странностям и этот последний случай могла уже и забыть.

Вдруг меня осенило: я не запер дверь. А что если старуха выползет из комнаты?

Я кинулся обратно, но вовремя спохватился и, чтобы не испугать жильцов, прошел через кухню спокойными шагами.

Марья Васильевна стучала пальцем по кухонному столу и говорила машинисту:

– Ждо́рово! Вот это ждо́рово! Я бы тоже швиштела!

С замирающим сердцем я вышел в коридор и тут уже чуть не бегом пустился к своей комнате.

Снаружи все было спокойно. Я подошел к двери и, приотворив ее, заглянул в комнату. Старуха по-прежнему спокойно лежала, уткнувшись лицом в пол. Крокетный молоток стоял у двери на прежнем месте. Я взял его, вошел в комнату и запер за собою дверь на ключ. Да, в комнате определенно пахло трупом. Я перешагнул через старуху, подошел к окну и сел в кресло. Только бы мне не стало дурно от этого пока еще хоть и слабого, но все-таки уже нестерпимого запаха. Я закурил трубку. Меня подташнивало, и немного болел живот.

Ну что же я так сижу? Надо действовать скорее, пока эта старуха окончательно не протухла. Но, во всяком случае, в чемодан ее надо запихивать осторожно, потому что как раз тут-то она и может тяпнуть меня за палец. А потом умирать от трупного заражения – благодарю покорно!

– Эге! – воскликнул я вдруг. – А интересуюсь я: чем вы меня укусите? Зубки-то ваши вон где!

Я перегнулся в кресле и посмотрел в угол по ту сторону окна, где, по моим расчетам, должна была находиться вставная челюсть старухи. Но челюсти там не было.

Я задумался: может быть, мертвая старуха ползла у меня по комнате, ища свои зубы? Может быть даже, нашла их и вставила себе обратно в рот?

Я взял крокетный молоток и пошарил им в углу. Нет, челюсть пропала. Тогда я вынул из комода толстую байковую простыню и подошел к старухе. Крокетный молоток я держал наготове в правой руке, а в левой я держал байковую простыню.

Брезгливый страх к себе вызывала эта мертвая старуха. Я приподнял молотком ее голову: рот был открыт, глаза закатились кверху, а по всему подбородку, куда я ударил ее сапогом, расползлось большое темное пятно. Я заглянул старухе в рот. Нет, она не нашла свою челюсть. Я отпустил голову. Голова упала и стукнулась об пол.

Тогда я расстелил по полу байковую простыню и подтянул ее к самой старухе. Потом ногой и крокетным молотком я перевернул старуху через левый бок на спину. Теперь она лежала на простыне. Ноги старухи были согнуты в коленях, а кулаки прижаты к плечам. Казалось, что старуха, лежа на спине, как кошка, собирается защищаться от нападающего на нее орла. Скорее, прочь эту падаль!

Я закатал старуху в толстую простыню и поднял ее на руки. Она оказалась легче, чем я думал. Я опустил ее в чемодан и попробовал закрыть крышкой. Тут я ожидал всяких трудностей, но крышка сравнительно легко закрылась. Я щелкнул чемоданными замками и выпрямился.

Чемодан стоит передо мной, с виду вполне благопристойный, как будто в нем лежит белье и книги. Я взял его за ручку и попробовал поднять. Да, он был, конечно, тяжел, но не чрезмерно, я мог вполне донести его до трамвая.

Я посмотрел на часы: двадцать минут шестого. Это хорошо. Я сел в кресло, чтобы немного передохнуть и выкурить трубку.

Видно, сардельки, которые я ел сегодня, были не очень хороши, потому что живот мой болел все сильнее. А может быть, это потому, что я ел их сырыми? А может быть, боль в животе была чисто нервной.

Я сижу и курю. И минуты бегут за минутами.

Весеннее солнце светит в окно, и я жмурюсь от его лучей. Вот оно прячется за трубу противостоящего дома, и тень от трубы бежит по крыше, перелетает улицу и ложится мне на лицо. Я вспоминаю, как вчера в это же время я сидел и писал повесть. Вот она: клетчатая бумага и на ней надпись, сделанная мелким почерком: «Чудотворец был высокого роста».

Я посмотрел в окно. По улице шел инвалид на механической ноге и громко стучал своей ногой и палкой. Двое рабочих и с ними старуха, держась за бока, хохотали над смешной походкой инвалида.

Я встал. Пора! Пора в путь! Пора отвозить старуху на болото! Мне нужно еще занять деньги у машиниста.

Я вышел в коридор и подошел к его двери.

– Матвей Филиппович, вы дома? – спросил я.

– Дома, – ответил машинист.

– Тогда, извините, Матвей Филиппович, вы не богаты деньгами? Я послезавтра получу. Не могли ли бы вы мне одолжить тридцать рублей?

– Мог бы, – сказал машинист. И я слышал, как он звякал ключами, отпирая какой-то ящик. Потом он открыл дверь и протянул мне новую красную тридцатирублевку.

– Большое спасибо, Матвей Филиппович, – сказал я.

– Не стоит, не стоит, – сказал машинист.

Я сунул деньги в карман и вернулся в свою комнату. Чемодан спокойно стоял на прежнем месте.

– Ну теперь в путь, без промедления, – сказал я сам себе.

Я взял чемодан и вышел из комнаты.

Марья Васильевна увидела меня с чемоданом и крикнула:

– Куда вы?

– К тетке, – сказал я.

– Шкоро приедете? – спросила Марья Васильевна.

– Да, – сказал я. – Мне нужно только отвезти к тетке кое-какое белье. Я приеду, может быть, и сегодня.

Я вышел на улицу. До трамвая я дошел благополучно, неся чемодан то в правой, то в левой руке.

В трамвай я влез с передней площадки прицепного вагона и стал махать кондукторше, чтобы она пришла получить за багаж и билет. Я не хотел передавать единственную тридцатирублевку через весь вагон, и не решался оставить чемодан и сам пройти к кондукторше. Кондукторша пришла ко мне на площадку и заявила, что у нее нет сдачи. На первой же остановке мне пришлось слезть.

Я стоял злой и ждал следующего страмвая. У меня болел живот и слегка дрожали ноги.

И вдруг я увидел мою милую дамочку: она переходила улицу и не смотрела в мою сторону.

Я схватил чемодан и кинулся за ней. Я не знал, как ее зовут, и не мог ее окликнуть. Чемодан страшно мешал мне: я держал его перед собой двумя руками и подталкивал его коленями и животом. Милая дамочка шла довольно быстро, и я чувствовал, что мне ее не догнать. Я был весь мокрый от пота и выбивался из сил. Милая дамочка повернула в переулок. Когда я добрался до угла – ее нигде не было.

– Проклятая старуха! – прошипел я, бросая чемодан на землю.

Рукава моей куртки насквозь промокли от пота и липли к рукам. Я сел на чемодан и, вынув носовой платок, вытер им шею и лицо. Двое мальчишек остановились передо мной и стали меня рассматривать. Я сделал спокойное лицо и пристально смотрел на ближайшую подворотню, как бы поджидая кого-то. Мальчишки шептались и показывали на меня пальцами. Дикая злоба душила меня. Ах, напустить бы на них столбняк!

И вот из-за этих паршивых мальчишек я встаю, поднимаю чемодан, подхожу с ним к подворотне и заглядываю туда. Я делаю удивленное лицо, достаю часы и пожимаю плечами. Мальчишки издали наблюдают за мной. Я еще раз пожимаю плечами и заглядываю в подворотню.

– Странно, – говорю я вслух, беру чемодан и тащу его к трамвайной остановке.

На вокзал я приехал без пяти минут семь. Я беру обратный билет до Лисьего Носа и сажусь в поезд.

В вагоне, кроме меня, еще двое: один, как видно, рабочий, он устал и, надвинув кепку на глаза, спит. Другой, еще молодой парень, одет деревенским франтом: под пиджаком у него розовая косоворотка, а из-под кепки торчит курчавый кок. Он курит папироску, всунутую в ярко-зеленый мундштук из пластмассы.

Я ставлю чемодан между скамейками и сажусь. В животе у меня такие рези, что я сжимаю кулаки, чтобы не застонать от боли.

По платформе два милиционера ведут какого-то гражданина в пикет. Он идет, заложив руки за спину и опустив голову.

Поезд трогается. Я смотрю на часы: десять минут восьмого.

О, с каким удовольствием спущу я эту старуху в болото! Жаль только, что я не захватил с собой палку, должно быть, старуху придется подталкивать.

Франт в розовой косоворотке нахально разглядывает меня. Я поворачиваюсь к нему спиной и смотрю в окно.

В моем животе происходят ужасные схватки; тогда я стискиваю зубы, сжимаю кулаки и напрягаю ноги.

Мы проезжаем Ланскую и Новую Деревню. Вон мелькает золотая верхушка Буддийской пагоды, а вон показалось море.

Но тут я вскакиваю и, забыв все вокруг, мелкими шажками бегу в уборную. Безумная волна качает и вертит мое сознание…

Поезд замедляет ход. Мы подъежаем к Лахте. Я сижу, боясь пошевелиться, чтобы меня не выгнали на остановке из уборной.

– Скорей бы он трогался! Скорей бы он трогался!

Поезд трогается, и я закрываю глаза от наслаждения. О, эти минуты бывают столь же сладки, как мгновения любви! Все силы мои напряжены, но я знаю, что за этим последует страшный упадок.

Поезд опять останавливается. Это Ольгино. Значит, опять эта пытка!

Но теперь это ложные позывы. Холодный пот выступает у меня на лбу, и легкий холодок порхает вокруг моего сердца. Я поднимаюсь и некоторое время стою, прижавшись головой к стене. Поезд идет, и покачиванье вагона мне очень приятно.

Я собираю все свои силы и пошатываясь выхожу из уборной.

В вагоне нет никого. Рабочий и франт в розовой косоворотке, видно, слезли на Лахте или в Ольгино. Я медленно иду к своему окошку.

И вдруг я останавливаюсь и тупо гляжу перед собой. Чемодана, там, где я его оставил, нет. Должно быть, я ошибся окном. Я прыгаю к следующему окошку. Чемодана нет. Я прыгаю назад, вперед, я пробегаю вагон в обе стороны, заглядываю под скамейки, но чемодана нигде нет.

Да, разве можно тут сомневаться? Конечно, пока я был в уборной, чемодан украли. Это можно было предвидеть!

Я сижу на скамейке с вытаращенными глазами, и мне почему-то вспоминается, как у Сакердона Михайловича с треском отскакивала эмаль от раскаленной кастрюльки.

– Что же получилось? – спрашиваю я сам себя. – Ну кто теперь поверит, что я не убивал старухи? Меня сегодня же схватят, тут же или в городе на вокзале, как того гражданина, который шел, опустив голову.

Я выхожу на площадку вагона. Поезд подходит к Лисьему Носу. Мелькают белые столбики, ограждающие дорогу. Поезд останавливается. Ступеньки моего вагона не доходят до земли. Я соскакиваю и иду к станционному павильону. До поезда, идущего в город, еще полчаса.

Я иду в лесок. Вот кустики можжевельника. За ними меня никто не увидит. Я направляюсь туда.

По земле ползет большая зеленая гусеница. Я опускаюсь на колени и трогаю ее пальцем. Она сильно и жилисто складывается несколько раз в одну и в другую сторону.

Я оглядываюсь. Никто меня не видит. Легкий трепет бежит по моей спине. Я низко склоняю голову и негромко говорю:

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

* * *

На этом я временно заканчиваю свою рукопись, считая, что она и так уже достаточно затянулась.

〈Конец мая и первая половина июня 1939 года.〉

X

Случаи

340

〈«Голубая тетрадь»〉

В Альбом

Я видел однажды, как подрались муха и клоп. Это было так страшно, что я выбежал на улицу и убежал чорт знает куда.

Так и в альбоме: напакостишь, а потом уже поздно будет.

Хармс

23 авг 〈уста〉 1936

(1) Мое мнение о путешествиях кратко: Путешествуя, не заезжай слишком далеко, а нето увидишь этакое, что потом и забыть будет невозможно. А если что либо сидит в памяти слишком упорно, человеку делается сначала не по себе, а потом и вовсе трудно поддерживать свою бодрость духа.

(2) Так например: один часовых дел мастер, тов. Бадаев, не мог позабыть слышанную им некогда фразу: «Если бы небо было криво, оно не стало бы от этого ниже». Эту фразу тов. Бадаев понять толком не мог, она его раздрожала, он находил ее неразумной, даже лишенной всякого смысла, даже вредной, потомучто в ней было утверждение явно неправильное (тов. Бадаев чувствовал, что знающий физик сумел-бы что то сказать по поводу «высоты неба» и придрался бы к выражению «небо криво». Попадись эта фраза Перльману, и тов. Бадаев знал, что смысл этой фразы Перльман разорвал бы в клочья, как молодой пёс разрывает в клочья ночные туфли) явно враждебное нормальной европейской мысли. Если же утверждение в этой фразе было истинно, то тогда оно было слишком неважно и ничтожно, что бы о нём говорить. И во всяком случае, услышав однажды эту фразу, её следовало бы сразу же забыть. Но вот этого-то и не получалось: тов. Бадаев постоянно помнил эту фразу и тяжело страдал.

(3) Человеку полезно знать только то, что ему пологается. Могу в пример привезти следующий случай: один человек знал немного больше, а другой немного меньше того, что им пологалось знать. И что же? Тот, что знал немного меньше, разбогател, а тот, что знал немного больше – всю жизнь прожил только в достатке.

(4) С давних времён люди задумываются о том, что такое ум и глупость. По этому поводу я вспоминаю такой случай: Когда моя тётка подарила мне письменный стол, я сказал себе: «ну вот, сяду за стол и первую мысль сочиню за этим столом особенно умную». Но особенно умной мысли я соченить не мог. Тогда я сказал себе: «Хорошо. Не удалось сочинить особенно умную мысль, тогда сочиню особенно глупую». Но и особенно глупую мысль сочинить тоже не мог.

(5) Всё крайнее сделать очень трудно. Средние части делаются легче. Самый центр не требует никаких усилий. Центр – это ровновесие. Там нет никакой борьбы.

(6) Надо ли выходить из ровновесия?

(7) Путешествуя, не предавайся мечтам, а фантазируй и обращай внимание на все даже мелочи.

(8) Сидя на месте, не верти ногами.

(9) Всякая мудрость хороша, если её кто ни будь понял. Не понятая мудрость может запылиться.

(10) Был один рыжий человек, у которого не было глаз и ушей. У него не было и волос, так что рыжим его называли условно. Говорить он не мог, так как у него не было рта. Носа тоже у него не было. У него не было даже рук и ног. И живота у него не было, и спины у него не было, и хребта у него не было, и никаких внутренностей у него не было. Ничего у него не было. Так что не понятно, о ком идёт речь. Уж лучше мы о нём не будем больше говорить.

7 января 1937 года

(11) У одной бабушки было во рту только четыре зуба. Три зуба наверху, а один внизу. Жевать бабушка этими зубами не могла. Собственно говоря, они были ей ни к чему. И вот бабушка решила удалить себе все зубы и вставить в нижнюю десну штопор, а в верхнюю маленькие щипчики. Бабушка пила чернила, ела бурачки, а уши прочищала спичками. У бабушки было четыре зайца. Три зайца наверху, а один заяц внизу. Бабушка ловила зайцев руками и сажала их в небольшие клеточки. Зайцы плакали и чесали задними ногами свои уши. Зайцы пили чернила и ели бурачки. Се-се-се! Зайцы пили чернила и ели бурачки!

(12) Некий Пантелей ударил пяткой Ивана.

Некий Иван ударил колесом Наталью.

Некая Наталья ударила намордником Семёна.

Некий Семён ударил корытом Селифана.

Некий Селифан ударил поддёвкой Никиту.

Некий Никита ударил доской Романа.

Некий Роман ударил лопатой Татьяну.

Некая Татьяна ударила кувшином Елену.

И началась драка.

Елена била Татьяну забором.

Татьяна била Романа матрацом.

Роман бил Никиту чемоданом.

Никита бил Селифана подносом.

Селифан бил Семёна руками.

Семён плевал Наталье в уши.

Наталья кусала Ивана за палец.

Иван легал Пантелея пяткой.

Эх, думали мы, дерутся хорошие люди.

(13) Одна девочка сказала: «гвя».

Другая девочка сказала: «хфы».

Третья девочка сказала: «мбрю».

А Ермаков капусту из-под забора хряпал, хряпал и хряпал.

Видно вечер уже наступал.

Мотька с гавном наигрался и спать пошёл.

Моросил дождик.

Свиньи горох ели.

Рагозин в женскую баню подглядывал.

Сенька на Маньке верхом сидел.

Манька же дремать начала.

Потемнело небо. Заблистали звёзды.

Пот полом крысы мышку загрызли.

Спи, мой мальчик, и не пугайся глупых снов.

Глупые сны от желудка.

(14) Брейте бороду и усы!

Вы не козлы, что бы бороду носить.

Вы не коты, чтобы усами шевелить.

Вы не грибы, что бы в шляпках стоять.

Эх, барышни!

Посдергайте ваши шапочки!

Эх, красоточки!

Посдергайте ваши юбочки!

Ну ка ты, Манька Марусина,

Сядь ка на Петьку Елабонина.

Стрегите, девочки, ваши косички.

Вы не зебры, что бы бегать с хвостиками.

Толстенькие девочки,

Пригласите нас на праздники.

(15) Ведите меня с завязанными глазами.

Не пойду я с завязанными глазами.

Развежите мне глаза и я пойду сам.

Не держите меня за руки,

Я рукам волю дать хочу.

Расступитесь, глупые зрители,

Я ногами сейчас шпыняться буду.

Я пройду по одной половице и не пошатнусь,

По карнизу пробегу и не рухну.

Не перечте мне. Пожалеете.

Ваши трусливые глаза неприятны богам.

Ваши рты раскрываются некстати.

Ваши носы не знают вибрирующих запахов.

Еште суп – это ваше занятие.

Подметайте свои комнаты – это вам положено от века.

Но снимите с меня бандажи и набрюшники,

Я солью питаюсь, а вы сахаром.

У меня свои сады и свои огороды.

У меня в огороде пасётся своя коза.

У меня в сундуке лежит меховая шапка.

Не перечте мне, я сам по себе, а вы для меня

только четверть дыма.

8 января 1937 года

(16) Сегодня я ничего не писал. Это неважно.

9 января

(17) Жалобные звуки испускал Димитрий.

Анна рыдала, уткнувшись головой в подушку.

Плакала Маня.

(18) – Федя, а Федя!

– Что-с?

– А вот я тебе покажу что-с!

(Молчание).

– Федя, а Федя!

– В чём дело?

– Ах ты, сукин сын! Ещё в чём дело спрашиваешь.

– Да что вам от меня нужно?

– Видали? Что мне от него нужно! Да я тебя, мерзавца, за такие слова… Я тебя так швырну, что полетишь, сам знаешь, куда!

– Куда?

– В горшок.

(Молчание).

(19) – Федя, а Федя?

– Да что вы, тётенька, с ума сошли?

– Ах! Ах! Повтори, как ты сказал!

– Нет, не повторю.

– Ну то-то! Знай своё место! Небось! Тоже!

23 февраля 1937 года

(20) Я подавился бараньей костью.

Меня взяли под руки и вывели из за стола.

Я задумался.

Пробежала мышка.

За мышкой бежал Иван с длинной палкой.

Из окна смотрела любопытная старуха.

Иван, пробегая мимо старухи, ударил её палкой по морде.

(21) С прогулки возвратясь домой,

Я вдруг воскликнул: Боже мой!

Ведь я гулял четыре дня!

И что подумает родня?

(22) Погибли мы в житейском поле.

Нет никакой надежды боле.

О счастьи кончилась мечта.

Осталась только нищета.

3 апр〈еля〉 1937 года

(23) Обладать только умом и талантом слишком мало. Надо иметь ещё энергию, реальный интерес, чистоту мысли и чувство долга.

(24) Вписываю сюда события сегодняшнего дня, ибо они поразительны. Вернее: особенно поразительно одно событие, я его подчеркну.

1) Мы вчера ничего не ели. 2) Утром я взял в сберкассе 10 руб., оставив на книжке 5, чтобы не закрыть счёта. 3) Зашёл к Житкову и занял у него 60 руб. 4) Пошёл домой, закупая по дороге продукты. 5) Погода прекрасная, весенняя. 6) Поехал с Мариной к Буддийской пагоде, взяв с собой сумку с бутербродами и фляжку с красным вином, разбавленным водой. 7) На обратном пути зашли в комиссионный магазин и увидели там Фисгармонию Жадмейера двухмануального, копию с филармонической. Цена 900 руб. только! Но пол часа тому назад её купили! 7а) У Alexandr’a видел замечательную трубку. 85 рублей. 8) Пошли к Житкову. 9) С Житковым узнали, кто купил фисгармонию и поехали по адресу: Песочная 31 кв. 46 Левинский. 10) Перекупить не удалось. 11) Вечер провели у Житкова.

4 апреля

(25) Довольно праздности и безделья! Каждый день раскрывай эту тетрадку и вписывай сюда не менее пол страницы. Если нечего записать, то запиши хотя бы по совету Гоголя, что сегодня ничего не пишется. Пиши всегда с интересом и смотри на писание как на праздник.

11 апр〈еля〉 1937 года

(27) Так начинается голод:

С утра просыпаешся бодрым,

Потом начинается слабость,

Потом начинается скука;

Потом наступает потеря

Быстрого разума силы, —

Потом наступает спокойствие,

А потом начинается ужас.

〈4 октября 1937〉

(28) Тебя мечтания погубят.

К суровой жизни интерес

Как дым исчезнет. В тоже время

Посол небес не прилетит.

Увянут страсти и желанья,

Промчится юность пылких дум…

Оставь! Оставь, мой друг, мечтанья

Освободи от смерти ум.

4 октября 1937 года

(29) День

(Амфибрахий)

И рыбка мелькает в прохладной реке,

И маленький домик стоит вдалике,

И лает собака на стадо коров,

И под гору мчится в тележке Петров,

И вьется на домике маленький флаг,

И зреет на нивах питательный злак,

И пыль серебрится на каждом листе,

И мухи со свистом летают везде,

И девушки, греясь на солнце, лежат,

И пчёлы в саду над цветами жужжат,

И гуси ныряют в тенистых прудах,

И день пробегает в обычных трудах.

25/26 октября 1937 года

341

Случаи

Посвящаю Марине Владимировне Малич

〈1〉 ГОЛУБАЯ ТЕТРАДЬ № 10

Был один рыжий человек, у которого не было глаз и ушей. У него не было и волос, так что рыжим его называли условно. Говорить он не мог, так как у него не было рта. Носа тоже у него не было. У него не было даже рук и ног. И живота у него не было, и спины у него не было, и хребта у него не было, и никаких внутренностей у него не было. Ничего у него не было. Так что не понятно, о ком идёт речь. Уж лучше мы о нём не будем больше говорить.

7 января 1937 года

〈2〉 СЛУЧАИ

Однажды Орлов объелся толчёным горохом и умер. А Крылов, узнав об этом, тоже умер. А Спиридонов умер сам собой. А жена Спиридонова упала с буфета и тоже умерла. А дети Спиридонова утонули в пруду. А бабушка Спиридонова спилась и пошла по дорогам. А Михайлов перестал причёсываться и заболел паршой. А Круглов нарисовал даму с кнутом в руках и сошёл с ума. А Перехрёстов получил телеграфом четыреста рублей и так заважничал, что его вытолкали со службы.

Хорошие люди и не умеют поставить себя на твёрдую ногу.

22 августа 〈1936〉

〈3〉 ВЫВАЛИВАЮЩИЕСЯ СТАРУХИ

Одна старуха от черезмерного любопытства вывалилась из окна, упала и разбилась.

Из окна высунулась другая старуха и стала смотреть вниз на разбившуюся, но от черезмерного любопытства тоже вывалилась из окна, упала и разбилась.

Потом из окна вывалилась третья старуха, потом четвёртая, потом пятая.

Когда вывалилась шестая старуха, мне надоело смотреть на них, и я пошёл на Мальцевский рынок, где, говорят, одному слепому подарили вязаную шаль.

〈1936–1937〉

〈4〉 СОНЕТ

Удивительный случай случился со мной: я вдруг позабыл, что идёт раньше, 7 или 8?

Я отправился к соседям и спросил их, что они думают по этому поводу.

Каково-же было их и моё удивление, когда они вдруг обнаружили, что тоже не могут вспомнить порядок счёта. 1, 2, 3, 4, 5 и 6 помнят, а дальше забыли.

Мы все пошли в коммерческий магазин «Гастроном», что на углу Знаменской и Бассейной улицы, и спросили кассиршу о нашем недоумении. Кассирша грустно улыбнулась, вынула изо рта маленький молоточек и, слегка подвигав носом, сказала: «По моему, семь идёт после восьми в том случае, когда восемь идёт после семи».

Мы поблагодарили кассиршу и с радостью выбежали из магазина. Но тут, вдумываясь в слова кассирши, мы опять приуныли, так как её слова показались нам лишёнными всякого смысла.

Что нам было делать? Мы пошли в Летний сад и стали там считать деревья. Но, дойдя в счёте до 6-ти, мы остановились и начали спорить: по мнению одних, дальше следывало 7, а по мнению других – 8.

Мы спорили бы очень долго, но, по счастию, тут со скамейки свалился какой то ребёнок и сломал себе обе челюсти. Это нас отвлекло от нашего спора.

А потом мы разошлись по домам.

〈12 ноября 1935〉

〈5〉 ПЕТРО́В И КАМАРО́В

Петро́в:

Эй, Камаро́в!

Давай ловить камаров!

Камаро́в:

Нет, я к этому ещё не готов;

Давай лучше ловить котов!

Б. д.

〈6〉 ОПТИЧЕСКИЙ ОБМАН

Семён Семёнович, надев очки, смотрит на сосну и видит: на сосне сидит мужик и показывает ему кулак.

Семён Семёнович, сняв очки, смотрит на сосну и видит, что на сосне никто не сидит.

Семён Семёнович, надев очки, смотрит на сосну и опять видит, что на сосне сидит мужик и показывает ему кулак.

Семён Семёнович, сняв очки, опять видит, что на сосне никто не сидит.

Семён Семёнович, опять надев очки, смотрит на сосну и опять видит, что на сосне сидит мужик и показывает ему кулак.

Семён Семёнович не желает верить в это явление и считает это явление оптическим обманом.

〈1934〉

〈7〉 ПУШКИН И ГОГОЛЬ

Гоголь (падает из за кулис на сцену и смирно лежит).

Пушкин (выходит, спотыкается об Гоголя и падает): Вот чорт! Никак об Гоголя!

Гоголь (поднимаясь): Мерзопакость какая! Отдохнуть не дадут. (Идет, спотыкается об Пушкина и падает) – Никак, об Пушкина спотыкнулся!

Пушкин (поднимаясь): Ни минуты покоя! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает) – Вот чорт! Никак, опять об Гоголя!

Гоголь (поднимаясь): Вечно во всем помеха! (Идет, спотыкается об Пушкина и падает) – Вот мерзопакость! Опять об Пушкина!

Пушкин (поднимаясь): Хулиганство! Сплошное хулиганство! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает) – Вот чорт! Опять об Гоголя!

Гоголь (поднимаясь): Это издевательство сплошное! (Идет, спотыкается об Пушкина и падает) – Опять об Пушкина!

Пушкин (поднимаясь): Вот чорт! Истинно, что чорт! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает) – Об Гоголя!

Гоголь (поднимаясь): Мерзопакость! (Идет, спотыкается об Пушкина и падает) – Об Пушкина!

Пушкин (поднимаясь): Вот чорт! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает за кулисы) – Об Гоголя!

Гоголь (поднимаясь): Мерзопакость! (Уходит за кулисы).

За сценой слышен голос Гоголя: «Об Пушкина!»

Занавес

〈1934〉

〈8〉 СТОЛЯР КУШАКОВ

Жил-был столяр. Звали его Кушаков.

Однажды вышел он из дома и пошел в лавочку купить столярного клея.

Была оттепель, и на улице было очень скользко.

Столяр прошел несколько шагов, поскользнулся, упал и расшиб себе лоб.

– Эх! – сказал столяр, встал, пошел в аптеку, купил пластырь и заклеил себе лоб.

Но когда он вышел на улицу и сделал несколько шагов, он опять поскользнулся, упал и расшиб себе нос.

– Фу! – сказал столяр, пошел в аптеку, купил пластырь и заклеил пластырем себе нос.

Потом он опять вышел на улицу, опять поскользнулся, упал и расшиб себе щёку.

Пришлось опять пойти в аптеку и заклеить пластырем щёку.

– Вот что, – сказал столяру аптекарь, – Вы так часто падаете и расшибаетесь, что я советую вам купить пластырей несколько штук.

– Нет, – сказал столяр, – больше не упаду!

Но когда он вышел на улицу, то опять поскользнулся, упал и расшиб себе подбородок.

– Паршивая гололедица! – закричал столяр и опять побежал в аптеку.

– Ну вот видите, – сказал аптекарь. – Вот вы опять упали.

– Нет! – закричал столяр. – Ничего слышать не хочу! Давайте скорее пластырь!

Аптекарь дал пластырь; столяр заклеил себе подбородок и побежал домой.

А дома его не узнали и не пустили в квартиру.

– Я столяр Кушаков! – кричал столяр.

– Рассказывай! – отвечали из квартиры и заперли дверь на крюк и на цепочку.

Столяр Кушаков постоял на лестнице, плюнул и пошел на улицу.

〈1935〉

〈9〉 СУНДУК

Человек с тонкой шеей забрался в сундук, закрыл за собой крышку и начал задыхаться.

– Вот, – говорил, задыхаясь, человек с тонкой шеей, – я задыхаюсь в сундуке, потому что у меня тонкая шея. Крышка сундука закрыта и не пускает ко мне воздуха. Я буду задыхаться, но крышку сундука все равно не открою. Постепенно я буду умирать. Я увижу борьбу жизни и смерти. Бой произойдет неестественный, при равных шансах, потому что естественно побеждает смерть, а жизнь, обреченная на смерть, только тщетно борется с врагом, до последней минуты не теряя напрасной надежды. В этой же борьбе, которая произойдет сейчас, жизнь будет знать способ своей победы: для этого жизни надо заставить мои руки открыть крышку сундука. Посмотрим: кто кого? Только вот ужасно пахнет нафталином. Если победит жизнь, я буду вещи в сундуке пересыпать махоркой… Вот началось: я больше не могу дышать. Я погиб, это ясно! Мне уже нет спасения! И ничего возвышенного нет в моей голове. Я задыхаюсь!..

Ой! Что же это такое? Сейчас что то произошло, но я не могу понять, что именно. Я что то видел или что то слышал…

Ой! Опять что то произошло! Боже мой! Мне нечем дышать. Я, кажется, умираю…

А это еще что такое? Почему я пою? Кажется, у меня болит шея… Но где же сундук? Почему я вижу всё, что находится у меня в комнате? Да, никак, я лежу на полу! А где же сундук?

Человек с тонкой шеей поднялся с пола и посмотрел кругом. Сундука нигде не было. На стульях и на кровате лежали вещи, вынутые из сундука, а сундука нигде не было.

Человек с тонкой шеей сказал:

– Значит, жизнь победила смерть неизвестным для меня способом.

30 января 1937 года

〈10〉 СЛУЧАЙ С ПЕТРАКОВЫМ

Вот однажды Петраков хотел спать лечь, да лег мимо кровати. Так он об пол ударился, что лежит на полу и встать не может.

Вот Петраков собрал последние силы и встал на четверинки. А силы его покинули, и он опять упал на живот и лежит.

Лежал Петраков на полу часов пять. Сначала просто так лежал, а потом заснул.

Сон подкрепил силы Петракова. Он проснулся совершенно здоровым, встал, прошелся по комнате и лег осторожно на кровать. «Ну, – думает, – теперь посплю». А спать-то уже и не хочется. Ворочается Петраков с боку на бок и никак заснуть не может.

Вот, собственно, и всё.

21 августа 1936 года

〈11〉 ИСТОРИЯ ДЕРУЩИХСЯ

Алексей Алексеевич подмял под себя Андрея Карловича и, набив ему морду, отпустил его.

Андрей Карлович, бледный от бешенства, кинулся на Алексея Алексеевича и ударил его по зубам.

Алексей Алексеевич, не ожидая такого быстрого нападения, повалился на пол, а Андрей Карлович сел на него верхом, вынул у себя изо рта вставную челюсть и так обработал ею Алексея Алексеевича, что Алексей Алексеевич поднялся с полу с совершенно искалеченным лицом и рваной ноздрей. Держась руками за лицо, Алексей Алексеевич убежал.

А Андрей Карлович протер свою вставную челюсть, вставил ее себе в рот, пощелкал зубами и, убедившись, что челюсть пришлась на место, осмотрелся вокруг и, не видя Алексея Алексеевича, пошел его разыскивать.

15 марта 1936 года

〈12〉 СОН

Калугин заснул и увидел сон, буд-то он сидит в кустах, а мимо кустов проходит миллиционер.

Калугин проснулся, почесал рот и опять заснул, и опять увидел сон, буд-то он идет мимо кустов, а в кустах притаился и сидит миллиционер.

Калугин проснулся, подложил под голову газету, чтобы не мочить слюнями подушку, и опять заснул, и опять увидел сон, буд-то он сидит в кустах, а мимо кустов проходит миллиционер.

Калугин проснулся, переменил газету, лег и заснул опять. Заснул и опять увидел сон, буд-то он идет мимо кустов, а в кустах сидит миллиционер.

Тут Калугин проснулся и решил больше не спать, но моментально заснул и увидел сон, буд-то он сидит за миллиционером, а мимо проходят кусты.

Калугин закричал и заметался в кровате, но проснуться уже не мог.

Калугин спал четыре дня и четыре ночи подряд и на пятый день проснулся таким тощим, что сапоги пришлось подвязывать к ногам веревочкой, чтобы они не сваливались. В булочной, где Калугин всегда покупал пшеничный хлеб, его не узнали и подсунули ему полуржаной. А санитарная комиссия, ходя по квартирам и увидя Калугина, нашла его антисанитарным и никуда не годным и приказала жакту выкинуть Калугина вместе с сором.

Калугина сложили пополам и выкинули его как сор.

22 августа 1936 года

〈13〉 МАТЕМАТИК И АНДРЕЙ СЕМЕНОВИЧ

Математик

(вынимая из головы шар):

Я вынул из головы шар.

Я вынул из головы шар.

Я вынул из головы шар.

Я вынул из головы шар.

Андрей Семенович:

Положь его обратно.

Положь его обратно.

Положь его обратно.

Положь его обратно.

Математик:

Нет, не положу!

Нет, не положу!

Нет, не положу!

Нет, не положу!

Андрей Семен.:

Ну и не клади.

Ну и не клади.

Ну и не клади.

Математик:

Вот и не положу!

Вот и не положу!

Вот и не положу!

Андр. Семен.:

Ну и ладно.

Ну и ладно.

Ну и ладно.

Математик:

Вот я и победил!

Вот я и победил!

Вот я и победил!

Андр. Семен.:

Ну победил и успокойся!

Математик:

Нет, не успокоюсь!

Нет, не успокоюсь!

Нет, не успокоюсь!

Андр. Семен.:

Хоть ты и математик, а честное слово,

ты не умён.

Математик:

Нет, умён и знаю очень много!

Нет, умён и знаю очень много!

Нет, умён и знаю очень много!

Андр. Семен.:

Много, да только всё ерунду.

Математик:

Нет, не ерунду!

Нет, не ерунду!

Нет, не ерунду!

Андр. Семен.:

Надоело мне с тобой препираться!

Математик:

Нет, не надоело!

Нет, не надоело!

Нет, не надоело!

(Андрей Семенович досадливо машет рукой и уходит.

Математик, постояв минуту, уходит вслед за Андреем Семеновичем).

Занавес

11 апреля 1933 года

〈14〉 МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК, УДИВИВШИЙ СТОРОЖА

– Ишь ты! – сказал сторож, рассматривая муху. – Ведь если помазать ее столярным клеем, то ей, пожалуй, и конец придет. Вот ведь история! От простого клея!

– Эй ты, леший! – окрикнул сторожа молодой человек в желтых перчатках.

Сторож сразу же понял, что это обращаются к нему, но продолжал смотреть на муху.

– Не тебе, что ли, говорят? – крикнул опять молодой человек. – Скотина!

Сторож раздавил муху пальцем и, не поворачивая головы к молодому человеку, сказал:

– А ты чего, срамник, орешь-то? Я и так слышу. Нечего орать-то!

Молодой человек почистил перчатками свои брюки и деликатным голосом спросил:

– Скажите, дедушка, как тут пройти на небо?

Сторож посмотрел на молодого человека, прищурил один глаз, потом прищурил другой, потом почесал себе бородку, еще раз посмотрел на молодого человека и сказал:

– Ну, не́чего тут задерживаться, проходите мимо.

– Извините, – сказал молодой человек, – ведь я по срочному делу. Там для меня уже и комната приготовлена.

– Ладно, – сказал сторож, – покажи билет.

– Билет не у меня; они говорили, что меня и так пропустят, – сказал молодой человек, заглядывая в лицо сторожу.

– Ишь ты! – сказал сторож.

– Так как же? – спросил молодой человек. – Пропу́стите?

– Ладно, ладно, – сказал сторож. – Идите.

– А как пройти-то? Куда? – спросил молодой человек. – Ведь я и дороги-то не знаю.

– Вам куда нужно? – спросил сторож, делая строгое лицо.

Молодой человек прикрыл рот ладонью и очень тихо сказал:

– На небо!

Сторож наклонился вперед, подвинул правую ногу, чтобы встать потверже, пристально посмотрел на молодого человека и сурово спросил:

– Ты чего? Ваньку валяешь?

Молодой человек улыбнулся, поднял руку в желтой перчатке, помахал ею над головой и вдруг исчез.

Сторож понюхал воздух. В воздухе пахло жжеными перьями.

– Ишь ты! – сказал сторож, распахнул куртку, почесал себе живот, плюнул в то место, где стоял молодой человек, и медленно пошел в свою сторожку.

1936

〈15〉 ЧЕТЫРЕ ИЛЛЮСТРАЦИИ ТОГО,КАК НОВАЯ ИДЕЯ ОГОРАШИВАЕТ ЧЕЛОВЕКА, К НЕЙ НЕ ПОДГОТОВЛЕННОГО

I

Писатель: Я писатель.

Читатель: А по-моему, ты г…о!

(Писатель стоит несколько минут потрясенный этой новой идеей и падает замертво. Его выносят).

II

Художник: Я художник.

Рабочий: А по-моему, ты г…о!

(Художник тут же побелел как полотно,

И как тростинка закачался,

И неожиданно скончался,

Его выносят).

III

Композитор: Я композитор.

Ваня Рублёв: А по-моему, ты г…о!

(Композитор, тяжело дыша, так и осел. Его неожиданно выносят).

IV

Химик: Я химик.

Физик: А по-моему, ты г…о!

(Химик не сказал больше ни слова и тяжело рухнул на пол).

13 апреля 1933 года

〈16〉 ПОТЕРИ

Андрей Андреевич Мясов купил на рынке фитиль и понес его домой.

По дороге Андрей Андреевич потерял фитиль и зашел в магазин купить полтораста грамм полтавской колбасы. Потом Андрей Андреевич зашел в молокосоюз и купил бутылку кефира, потом выпил в ларьке маленькую кружечку хлебного кваса и встал в очередь за газетой. Очередь была довольно длинная, и Андрей Андреевич простоял в очереди не мение двадцати минут, но когда он подходил к газетчику, то газеты перед самым его носом кончились.

Андрей Андреевич потоптался на месте и пошел домой, но по дороге потерял кефир и завернул в булочную, купил французскую булку, но потерял полтавскую колбасу.

Тогда Андрей Андреевич пошел прямо домой, но по дороге упал, потерял французскую булку и сломал свое пенснэ.

Домой Андрей Андреевич пришел очень злой и сразу лег спать, но долго не мог заснуть, а когда заснул, то увидел сон: буд-то он потерял зубную щетку и чистит зубы каким-то подсвечником.

Б. д.

〈17〉 МАКАРОВ И ПЕТЕРСЕН

№ 3

Макаров: Тут, в этой книге, написано о наших желаниях и об исполнении их. Прочти эту книгу, и ты поймешь, как суетны наши желания. Ты также поймешь, как легко исполнить желание другого и как трудно исполнить желание свое.

Петерсен: Ты что-то заговорил больно торжественно. Так говорят вожди индейцев.

Макаров: Эта книга такова, что говорить о ней надо возвышенно. Даже думая о ней, я снимаю шапку.

Петерсен: А руки моешь, прежде чем коснуться этой книги?

Макаров: Да, и руки надо мыть.

Петерсен: Ты и ноги, на всякий случай, вымыл бы!

Макаров: Это неостроумно и грубо.

Петерсен: Да что же это за книга?

Макаров: Название этой книги таинственно…

Петерсен: Хи-хи-хи!

Макаров: Называется эта книга МАЛГИЛ.

(Петерсен исчезает).

Макаров: Господи! Что же это такое? Петерсен!

Голос Петерсена: Что случилось? Макаров! Где я?

Макаров: Где ты? Я тебя не вижу!

Голос Петерсена: А ты где? Я тоже тебя не вижу!.. Что это за шары?

Макаров: Что же делать? Петерсен, ты слышишь меня?

Голос Петерсена: Слышу! Но что такое случилось? И что это за шары?

Макаров: Ты можешь двигаться?

Голос Петерсена: Макаров! Ты видишь эти шары?

Макаров: Какие шары?

Голос Петерсена: Пустите!.. Пустите меня!.. Макаров!..

(Тихо. Макаров стоит в ужасе, потом хватает книгу и раскрывает ее).

Макаров (читает): «…Постепенно человек теряет свою форму и становится шаром. И, став шаром, человек утрачивает все свои желания».

Занавес

Б. д.

〈18〉 СУД ЛИНЧА

Петров садится на коня и говорит, обращаясь к толпе, речь, о том, что́ будет, если на месте, где находится общественный сад, будет построен американский небоскреб. Толпа слушает и, видимо, соглашается. Петров записывает что-то у себя в записной книжечке. Из толпы выделяется человек среднего роста и спрашивает Петрова, что́ он записал у себя в записной книжечке. Петров отвечает, что это касается только его самого. Человек среднего роста наседает. Слово за́ слово, и начинается распря. Толпа принимает сторону человека среднего роста, и Петров, спасая свою жизнь, погоняет коня и скрывается за поворотом. Толпа волнуется и, за неимением другой жертвы, хватает человека среднего роста и отрывает ему голову. Оторванная голова катится по мостовой и застревает в люке для водостока. Толпа, удовлетворив свои страсти, – расходится.

Б. д.

〈19〉 ВСТРЕЧА

Вот однажды один человек пошел на службу, да по дороге встретил другого человека, который, купив польский батон, направлялся к себе во свояси.

Вот, собственно, и всё.

Б. д.

〈20〉 НЕУДАЧНЫЙ СПЕКТАКЛЬ

На сцену выходит Петраков-Горбунов, хочет что-то сказать, но икает. Его начинает рвать. Он уходит.

Выходит Притыкин.

Притыкин: Уважаемый Петраков-Горбунов должен сооб…

(Его рвет, и он убегает).

Выходит Макаров.

Макаров: Егор… (Макарова рвет. Он убегает).

Выходит Серпухов.

Серпухов: Чтобы не быть… (Его рвет, он убегает).

Выходит Курова.

Курова: Я была-бы… (Ее рвет, она убегает).

Выходит маленькая девочка.

Маленькая девочка: Папа просил передать вам всем, что театр закрывается. Нас всех тошнит!

Занавес

〈1934〉

〈21〉 ТЮК!

Лето. Письменный стол. Направо дверь. На стене картина. На картине нарисована лошадь, а в зубах у лошади цыган. Ольга Петровна колет дрова. При каждом ударе с носа Ольги Петровны соскакивает пенснэ. Евдоким Осипович сидит в креслах и курит.

Ольга Петровна (ударяет калуном по полену, которое, однако, нисколько не раскалывается).

Евдоким Осипович: Тюк!

Ольга Петровна (надевая пенснэ, бьет по полену).

Евдоким Осипович: Тюк!

Ольга Петровна (надевая пенснэ, бьет по полену).

Евдоким Осипович: Тюк!

Ольга Петровна (надевая пенснэ, бьет по полену).

Евдоким Осипович: Тюк!

Ольга Петровна (надевая пенснэ): Евдоким Осипович! Я вас прошу: не говорите этого слова «тюк».

Евдоким Осипович: Хорошо, хорошо.

Ольга Петровна (ударяет калуном по полену).

Евдоким Осипович: Тюк!

Ольга Петровна (надевая пенснэ): Евдоким Осипович! Вы обещали мне не говорить этого слова «тюк»!

Евдоким Осипович: Хорошо, хорошо, Ольга Петровна! Больше не буду.

Ольга Петровна (ударяет калуном по полену).

Евдоким Осипович: Тюк!

Ольга Петровна (надевая пенснэ): Это безобразие! Взрослый пожилой человек и не понимает простой человеческой просьбы!

Евдоким Осипович: Ольга Петровна! Вы можете спокойно продолжать вашу работу. Я больше мешать не буду.

Ольга Петровна: Ну, я прошу вас, я очень прошу вас: дайте мне расколоть хотя бы это полено!

Евдоким Осипович: Колите, конечно колите!

Ольга Петровна (ударяет калуном по полену)

Евдоким Осипович: Тюк!

Ольга Петровна роняет колун, открывает рот, но ничего не может сказать. Евдоким Осипович встает с кресел, оглядывает Ольгу Петровну с головы до ног и медленно уходит. Ольга Петровна стоит неподвижно с открытым ртом и смотрит на удаляющегося Евдокима Осиповича.

Занавес медленно опускается.

〈1933〉

〈22〉 ЧТО ТЕПЕРЬ ПРОДАЮТ В МАГАЗИНАХ

Коратыгин пришел к Тикакееву и не застал его дома.

А Тикакеев в это время был в магазине и покупал там сахар, мясо и огурцы.

Коратыгин потолкался возле дверей Тикакеева и собрался уже писат〈ь〉 записку, вдруг смотрит, идет сам Тикакеев и несет в руках клеенчатую кошолку.

Коратыгин увидал Тикакеева и кричит ему:

– А я вас уже целый час жду!

– Неправда, – говорит Тикакеев, – я всего 25 минут как из дома.

– Ну, уж этого я не знаю, – сказал Коратыгин, – а только я тут уже целый час.

– Не врите! – сказал Тикакеев. – Стыдно врать.

– Милостивейший государь! – сказал Коратыгин. – Потрудитесь выбирать выражения.

– Я считаю… – начал было Тикакеев, но его перебил Коратыгин:

– Если вы считаете… – сказал он. Но тут Коратыгина перебил Тикакеев и сказал:

– Сам-то ты хорош!

Эти слова так взбесили Коратыгина, что он зажал пальцем одну ноздрю, а другой ноздрей сморкнулся в Тикакеева.

Тогда Тикакеев выхватил из кошолки самый большой огурец и ударил им Коратыгина по голове.

Коратыгин схватился руками за голову, упал и умер.

Вот какие большие огурцы продают теперь в магазинах!

19 августа 1936 года

〈23〉 МАШКИН УБИЛ КОШКИНА

Товарищ Кошкин танцевал вокруг товарища Машкина.

Тов. Машкин следил глазами за тов. Кошкиным.

Тов. Кошкин оскорбительно махал руками и противно выворачивал ноги.

Тов. Машкин нахмурился.

Тов. Кошкин пошевелил животом и притопнул правой ногой.

Тов. Машкин вскрикнул и кинулся на тов. Кошкина.

Тов. Кошкин попробывал убежать, но спотыкнулся и был настигнут тов. Машкиным.

Тов. Машкин ударил кулаком по голове тов. Кошкина.

Тов. Кошкин вскрикнул и упал на четверинки.

Тов. Машкин двинул тов. Кошкина ногой под живот и еще раз ударил его кулаком по затылку.

Тов. Кошкин растянулся на полу и умер.

Машкин убил Кошкина.

Б. д.

〈24〉 СОН ДРАЗНИТ ЧЕЛОВЕКА

Марков снял сапоги и, вздохнув, лег на диван.

Ему хотелось спать, но, как только он закрывал глаза, желание спать моментально проходило. Марков открывал глаза и тянулся рукой за книгой. Но сон опять налетал на него, и, не дотянувшись до книги, Марков ложился и снова закрывал глаза. Но лишь только глаза закрывались, сон улетал опять, и сознание становилось таким ясным, что Марков мог в уме решать алгебраические задачи на уравнения с двумя неизвестными.

Долго мучился Марков, не зная, что ему делать: спать или бодрствовать? Наконец, измучившись и взненавидев самого себя и свою комнату, Марков надел польто и шляпу, взял в руку трость и вышел на улицу. Свежий ветерок успокоил Маркова, ему стало радостнее на душе и захотелось вернуться обратно к себе в комнату.

Войдя в свою комнату, он почувствовал в теле приятную усталость и захотел спать. Но только он лег на диван и закрыл глаза, – сон моментально испарился.

С бешенством вскочил Марков с дивана и без шапки и без польто помчался по направлению к Таврическому саду.

〈1936–1938〉

〈25〉 ОХОТНИКИ

На охоту поехало шесть человек, а вернулось-то только четыре.

Двое-то не вернулись.

Окнов, Козлов, Стрючков и Мотыльков благополучно вернулись домой, а Широков и Каблуков погибли на охоте.

Окнов целый день ходил потом расстроенный и даже не хотел ни с кем разговаривать. Козлов неотступно ходил следом за Окновым и приставал к нему с различными вопросами, чем и довел Окнова до высшей точки раздражения.

Козлов: Хочешь закурить?

Окнов: Нет.

Козлов: Хочешь, я тебе принесу вон ту вон штуку?

Окнов: Нет.

Козлов: Может быть, хочешь, я тебе расскажу что нибудь смешное?

Окнов: Нет.

Козлов: Ну, хочешь пить? У меня вот тут вот есть чай с коньяком.

Окнов: Мало того, что я тебя сейчас этим камнем по затылку ударил, я тебе еще оторву ногу.

Стрючков и Мотыльков: Что вы делаете? Что вы делаете?

Козлов: Приподнемите меня с земли.

Мотыльков: Ты не волнуйся, рана заживет.

Козлов: А где Окнов?

Окнов (отрывая Козлову ногу): Я тут, недалеко!

Козлов: Ох, матушки! Сеа-па-си!

Стрючков и Мотыльков: Никак он ему и ногу оторвал!

Окнов: Оторвал и бросил ее вон туда!

Стрючков: Это злодейство!

Окнов: Что-о?

Стрючков: …Ейство…

Окнов: Ка-а-ак?

Стрючков: Нь… нь… нь… никак.

Козлов: Как же я дойду до дома?

Мотыльков: Не беспокойся, мы тебе приделаем деревяшку.

Стрючков: Ты на одной ноге стоять можешь?

Козлов: Могу, но не очень-то.

Стрючков: Ну мы тебя поддержим.

Окнов: Пустите меня к нему!

Стрючков: Ой нет, лучше уходи!

Окнов: Нет, пустите!.. Пустите!.. Пусти… – Вот что я хотел сделать!

Стрючков и Мотыльков: Какой ужас!

Окнов: Ха-ха-ха!

Мотыльков: А где-же Козлов?

Стрючков: Он уполз в кусты!

Мотыльков: Козлов, ты тут?

Козлов: Ша́ша..!

Мотыльков: Вот ведь до чего дошел!

Стрючков: Что же с ним делать?

Мотыльков: А тут уж ничего с ним не поделаешь. По моему, его надо просто удавить. Козлов! А, Козлов? Ты меня слышишь?

Козлов: Ох, слышу, да плохо.

Мотыльков: Ты, брат, не горюй. Мы сейчас тебя удавим. Постой!.. Вот… вот… вот…

Стрючков: Вот сюда вот ещё! Так, так, так! Ну-ка еще… Ну, теперь готово!

Мотыльков: Теперь готово!

Окнов: Господи благослови!

〈1933〉

〈26〉 ИСТОРИЧЕСКИЙ ЭПИЗОД

В. Н. Петрову

Иван Иванович Сусанин (то самое историческое лицо, которое положило свою жизнь за царя и впоследствии было воспето оперой Глинки) зашёл однажды в русскую харчевню и, сев за стол, потребовал себе антрекот. Пока хозяин харчевни жарил антрекот, Иван Иванович закусил свою бороду зубами и задумался; такая у него была привычка.

Прошло тридцать пять колов времени, и хозяин принес Ивану Ивановичу антрекот на круглой деревянной дощечке. Иван Иванович был голоден и, по обычаю того времени, схватил антрекот руками и начал его есть. Но, торопясь утолить свой голод, Иван Иванович так жадно набросился на антрекот, что забыл вынуть изо рта свою бороду и съел антрекот с куском своей бороды.

Вот тут-то и произошла неприятность, так как не прошло и пятнадцати колов времени, как в животе у Ивана Ивановича начались сильные рези. Иван Иванович вскочил из за стола и ринулся на двор. Хозяин крикнул было Ивану Ивановичу: «Зри, ка́ко твоя брада кло́чна!». Но Иван Иванович, не обращая ни на что внимания, выбежал на двор.

Тогда боярин Ковшегуб, сидящий в углу харчевни и пьющий сусло, ударил кулаком по столу и вскричал: «Кто есть сей?» А хозяин, низко кланяясь, ответил боярину: «Сие есть наш патриот Иван Иванович Сусанин». «Во как!» – сказал боярин, допивая свое сусло.

«Не угодно ли рыбки?» – спросил хозяин. «Пошел ты к бу́ю!» – крикнул боярин и пустил в хозяина ковшом. Ковш просвистел возле хозяйской головы, вылетел через окно на двор и хватил по зубам сидящего орлом Ивана Ивановича. Иван Иванович схватился рукой за щёку и повалился на бок.

Тут справа из сарая выбежал Карп и, перепрыгнув через корыто, в котором среди помой лежала свинья, с криком побежал к воротам. Из харчевни выглянул хозяин. «Чего ты орешь?» – спросил он Карпа. Но Карп, ничего не отвечая, убежал.

Хозяин вышел на двор и увидел Сусанина, лежащего неподвижно на земле. Хозяин подошел поближе и заглянул ему в лицо. Сусанин пристально глядел на хозяина. «Так ты жив?» – спросил хозяин. «Жив, да ти́лько страшусь, что меня еще чем ни будь ударят», – сказал Сусанин. «Нет, – сказал хозяин, – не страшись. Это тебя боярин Ковшегуб чуть не убил, а теперь он ушедши». – «Ну слава Тебе, Боже! – сказал Иван Сусанин, поднимаясь с земли. – Я человек храбрый, да ти́лько зря живот покладать не люблю. Вот я приник к земле и ждал: чего дальше будет? Чуть что, я бы на животе до самой Елдыриной слободы бы уполз… Евона как щёку разнесло. Батюшки! Пол бороды отхватило!» «Это у тебя еще и раньше так было», – сказал хозяин. «Как это так раньше? – вскричал патриот Сусанин. – Что же, по твоему, я так с клочной бородой ходил?» – «Ходил», – сказал хозяин. «Ах ты, мя́фа», – проговорил Иван Сусанин. Хозяин зажмурил глаза и, размахнувшись, со всего маху звезданул Сусанина по уху. Патриот Сусанин рухнул на землю и замер. «Вот тебе! Сам ты мя́фа!» – сказал хозяин и удалился в харчевню.

Несколько колов времени Сусанин лежал на земле и прислушивался, но, не слыша ничего подозрительного, осторожно приподнял голову и осмотрелся. На дворе никого не было, если не считать свиньи, которая, вывалившись из корыта, валялась теперь в грязной луже. Иван Сусанин, озираясь, подобрался к воротам. Ворота, по счастию, были открыты, и патриот Иван Сусанин, извиваясь по земле как червь, пополз по направлению к Елдыриной слободе.

Вот эпизод из жизни знаменитого исторического лица, которое положило свою жизнь за царя и было впоследствии воспето в опере Глинки.

1939 год

〈27〉 ФЕДЯ ДАВИДОВИЧ

Федя долго подкрадывался к маслёнке и наконец, улучшив момент, когда жена нагнулась, что бы состричь на ноге ноготь, быстро, одним движением вынул пальцем из маслёнки всё масло и сунул его себе в рот. Закрывая маслёнку, Федя нечаянно звякнул крышкой. Жена сейчас же выпрямилась и, увидя пустую маслёнку, указала на нее ножницами и строго сказала:

– Масла в маслёнке нет. Где оно?

Федя сделал удивленные глаза и, вытянув шею, заглянул в маслёнку.

– Это масло у тебя во рту, – сказала жена, показывая ножницами на Федю.

Федя отрицательно замотал головой.

– Ага, – сказала жена. – Ты молчишь и мотаешь головой, потому что у тебя рот набит маслом.

Федя вытаращил глаза и замахал на жену руками, как бы говоря: «Что ты, что ты, ничего подобного!» Но жена сказала:

– Ты врешь, открой рот.

– Мм, – сказал Федя.

– Открой рот, – повторила жена.

Федя растопырил пальцы и замычал, как бы говоря: «Ах да, совсем было забыл; сейчас приду», – и встал, собираясь вытти из комнаты.

– Стой, – крикнула жена.

Но Федя прибавил шагу и скрылся за дверью. Жена кинулась за ним, но около двери остановилась, так как была голой и в таком виде не могла вытти в корридор, где ходили другие жильцы этой квартиры.

– Ушел, – сказала жена, садясь на диван. – Вот чорт!

А Федя, дойдя по корридору до двери, на которой висела надпись: «Вход категорически воспрещен», открыл эту дверь и вошел в комнату.

Комната, в которую вошел Федя, была узкой и длинной, с окном, занавешанным газетной бумагой. В комнате справа у стены стояла грязная ломаная кушетка, а у окна стол, который был сделан из доски, положенной одним концом на ночной столик, а другим на спинку стула. На стене слева висела двойная полка, на которой лежало неопределенно что. Больше в комнате ничего не было, если не считать лежащего на кушетке человека с бледно-зеленым лицом, одетого в длинный и рваный коричневый сюртук и в черные нанковые штаны, из которых торчали чисто вымытые босые ноги. Человек этот не спал и пристально смотрел на вошедшего.

Федя поклонился, шаркнул ножкой и, вынув пальцем изо рта масло, показал его лежащему человеку.

– Полтора, – сказал хозяин комнаты, не меняя позы.

– Маловато, – сказал Федя.

– Хватит, – сказал хозяин комнаты.

– Ну, ладно, – сказал Федя и, сняв масло с пальца, положил его на полку.

– За деньгами придешь завтра утром, – сказал хозяин.

– Ой что вы! – вскричал Федя. – Мне ведь их сейчас нужно. И ведь полтора рубля всего…

– Пошел вон, – сухо сказал хозяин, и Федя на ципочках выбежал из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.

10 февраля 1939 года

〈28〉 АНЕГДОТЫ ИЗ ЖИЗНИ ПУШКИНА

1

Пушкин был поэтом и всё что-то писал. Однажды Жуковский застал его за писанием и громко воскликнул: «Да никако ты писака!»

С тех пор Пушкин очень полюбил Жуковского и стал называть его по-приятельски просто Жуковым.

2

Как известно, у Пушкина никогда не росла борода. Пушкин очень этим мучился и всегда завидывал Захарьину, у которого, наоборот, борода росла вполне прилично. «У него – ростет, а у меня – не ростет», – частенько говаривал Пушкин, показывая ногтями на Захарьина. И всегда был прав.

3

Однажды Петрушевский сломал свои часы и послал за Пушкиным. Пушкин пришел, осмотрел часы Петрушевского и положил их обратно на стул. «Что скажешь, брат Пушкин?» – спросил Петрушевский. «Стоп машина», – сказал Пушкин.

4

Когда Пушкин сломал себе ноги, то стал передвигаться на колесах. Друзья любили дразнить Пушкина и хватали его за эти колеса. Пушкин злился и писал про друзей ругательные стихи. Эти стихи он называл «эрпигармами».

5

Лето 1829 года Пушкин провел в деревне. Он вставал рано утром, выпивал жбан парного молока и бежал к реке купаться. Выкупавшись в реке, Пушкин ложился на траву и спал до обеда. После обеда Пушкин спал в гамаке. При встрече с вонючими мужиками Пушкин кивал им головой и зажимал пальцами свой нос. А вонючие мужики ломали свои шапки и говорили: «Это ничаво».

6

Пушкин любил кидаться камнями. Как увидит камни, так и начнет ими кидаться. Иногда так разойдется, что стоит весь красный, руками машет, камнями кидается, просто ужас!

7

У Пушкина было четыре сына, и все идиоты. Один не умел даже сидеть на стуле и все время падал. Пушкин-то и сам довольно плохо сидел на стуле. Бывало, сплошная умора; сидят они за столом: на одном конце Пушкин все время со стула падает, а на другом конце – его сын. Просто хоть святых вон выноси!

〈1939〉

〈29〉 НАЧАЛО ОЧЕНЬ ХОРОШЕГО ЛЕТНЕГО ДНЯ

Симфония

Чуть только прокричал петух, Тимофей выскочил из окошка на крышу и напугал всех, кто проходил в это время по улице. Крестьянин Харитон остановился, поднял камень и пустил им в Тимофея. Тимофей куда-то исчез. «Вот ловкач!» – закричало человеческое стадо, и не́кто Зубов разбежался и со всего маху двинулся головой об стену. «Эх!» – вскрикнула баба с флюсом. Но Комаров сделал этой бабе тепельтапель, и баба с воем убежала в подворотню. Мимо шел Фетелюшин и посмеивался. К нему подошел Комаров и сказал: «Эй ты, сало!» – и ударил Фетелюшина по животу. Фетелюшин прислонился к стене и начал икать. Ромашкин плевался сверху из окна, стараясь попасть в Фетелюшина. Тут же невдалеке носатая баба била корытом своего ребенка. А молодая, толстенькая мать терла хорошенькую девочку лицом о кирпичную стену. Маленькая собачка, сломав свою тоненькую ножку, валялась на панели. Маленький мальчик ел из плевательницы какую-то гадость. У бакалейного магазина стояла длинная очередь за сахаром. Бабы громко ругались и толкали друг друга кошелками. Крестьянин Харитон, напившись денатурату, стоял перед бабами с расстегнутыми штанами и произносил нехорошие слова.

Таким образом начинался хороший летний день.

〈1939〉

〈30〉 ПАКИН И РАКУКИН

– Ну ты, не очень-то фрякай! – сказал Па́кин Раку́кину.

Ракукин сморщил нос и недоброжелательно посмотрел на Пакина.

– Чего глядишь? Не узнал? – спросил Пакин.

Ракукин пожевал губами и, с возмущением повернувшись на своем вертящемся кресле, стал смотреть в другую сторону. Пакин побарабанил пальцами по своему колену и сказал:

– Вот дурак! Хорошо бы его по затылку палкой хлопнуть.

Ракукин встал и пошел из комнаты, но Пакин быстро вскочил, догнал Ракукина и сказал:

– Постой! Куда помчался? Лучше сядь, и я тебе покажу кое что.

Ракукин остановился и недоверчиво посмотрел на Пакина.

– Что, не веришь? – спросил Пакин.

– Верю, – сказал Ракукин.

– Тогда садись вот сюда, в это кресло, – сказал Пакин.

И Ракукин сел обратно в свое вертящееся кресло.

– Ну вот, – сказал Пакин, – чего сидишь в кресле как дурак?

Ракукин подвигал ногами и быстро замигал глазами.

– Не мигай, – сказал Пакин.

Ракукин перестал мигать глазами и, сгорбившись, втянул голову в плечи.

– Сиди прямо, – сказал Пакин.

Ракукин, продолжая сидеть сгорбившись, выпятил живот и вытянул шею.

– Эх, – сказал Пакин, – так бы и шлепнул тебя по подрыльнику!

Ракукин икнул, надул щеки и потом осторожно выпустил воздух через ноздри.

– Ну ты, не фрякай! – сказал Пакин Ракукину.

Ракукин еще больше вытянул шею и опять быстро-быстро замигал глазами.

Пакин сказал:

– Если ты, Ракукин, сейчас не перестанешь мигать, я тебя ударю ногой по грудям.

Ракукин, что бы не мигать, скривил челюсти и еще больше вытянул шею и закинул назад голову.

– Фу, какой мерзостный у тебя вид, – сказал Пакин. – Морда как у курицы, шея синяя, просто гадость!

В это время голова Ракукина закидывалась назад все дальше и дальше и наконец, потеряв напряжение, свалилась на спину.

– Что за чорт! – воскликнул Пакин. – Это что еще за фокус?

Если смотреть от Пакина на Ракукина, то можно было подумать, что Ракукин сидит вовсе без головы. Кадык Ракукина торчал в верх. Невольно хотелось думать, что это нос.

– Эй, Ракукин! – сказал Пакин.

Ракукин молчал.

– Ракукин! – повторил Пакин.

Ракукин не отвечал и продолжал сидеть без движения.

– Так, – сказал Пакин. – Подох Ракукин.

Пакин перекрестился и на ципочках вышел из комнаты.

Минут четырнадцать спустя из тела Ракукина вылезла маленькая душа и злобно посмотрела на то место, где недавно сидел Пакин. Но тут из за шкапа вышла высокая фигура ангела смерти и, взяв за руку ракукинскую душу, повела ее куда-то, прямо сквозь дома и стены. Ракукинская душа бежала за ангелом смерти, поминутно злобно оглядываясь. Но вот ангел смерти поддал ходу, и ракукинская душа, подпрыгивая и спотыкаясь, исчезла вдали за поворотом.

〈1939〉

XI

Связь

342

Т. А. Липавской

1

〈Ленинград〉. 20 августа 1930 г.

Тамара Александровна,

должен сказать Вам, что я всё понял. Довольно ломать дурака и писать глупые письма неизвестно кому. Вы думаете: он глуп. Он не поймет. Но Даниил Хармс не глуп. Он всё понимает. Меня матушка не проведёшь! Сам проведу. Ещё бы! Нашли дурака! Да дурак-то поумнее многих других, умных.

Не стану говорить таких слов, как издевательство, наглость и пр. и пр. Всё это только уклонит нас от прямой цели.

Нет, скажу прямо, что это чорт знает что!

Я всегда говорил, что в Вашем лице есть нечто преступное. Со мной спорили, не соглашались, но теперь пусть лучше по-придержут язык за грибами или за зубами или как там говорится!

Я прямо спрашиваю Вас: что это значит? Ага! вижу как Вы краснеете и жалкой ручонкой хотите отстранить от себя этот неумолимый призрак высокой справедливости.

Смеюсь, глядя на то как Вы лепечете бледные слова оправдания.

Хохочу над Вашими извинениями.

Пусть! Пусть эта свинья Бобрикова сочтёт меня за изверга.

Пускай Рогнедовы обольют меня помоями!

Да!.. впрочем нет.

Не то.

Я скажу спокойно и смело: Я разъярён.

А вы знаете на что я способен? Я волк. Зверь. Барс. Тигр. Я не хвастаюсь. Чего мне хвастаться?

Я презираю злобу. Мне злость не понятна. Но святая ярость!

Знаем мы эти малороссийские поля и канавы.

Знаем и эти пресловутые 20 фунтов. Валентина Ефимовна уехала в Москву. Цены на продукты дорожают.

20-го Августа 1930 года

Даниил Хармс.

2

〈Ленинград〉. 5 декабря 1930 г.

Дорогая Тамара Александровна.

Я люблю Вас. Я вчера, даже, хотел Вам это сказать, но Вы сказали, что у меня на лбу всегда какая-то сыпь и мне стало неловко. Но потом, когда Вы ели редьку, я подумал: «Ну хорошо, у меня некрасивый лоб, но зато ведь и Тамарочка не богиня». Это я только для успокоения подумал. А на самом деле Вы богиня, – высокая, стройная, умная, чуть лукавая и совершенно неоцененная!

А ночью я натёр лоб политурой и потом думал: «Как хорошо любить богиню, когда сам бог». Так и уснул.

А разбудил меня папа и, довольно строго, спросил кто у меня был вчера. Я, говорю, были приятели.

– Приятели? – сказал папа.

Я говорю были Введенский, Липавский и Калашников.

А папа спросил, не были-ли кто ни будь, так сказать, из дам. Я говорю, что сразу этого не могу вспомнить. Но папа что-то сделал (только я не скажу что) и я вспомнил и говорю ему: «Да, папочка, были такие-то и такие-то мои знакомые дамы и мне их нужно было видеть по делу Госиздата, Дома печати и Федерации писателей». Но это не помогло.

Дело в том, видите-ли, что Вы решили, буд-то я вроде как-бы, извините, Яша Друскин, а я, на самом деле, это самое, значительно реже.

Ну вот и вышло, что папа раньше меня прочёл и показал Лидии Алексеевне (это такая у нас живёт).

А я и не знаю, что там такое написано.

– Нет, – говорит папа, изволь, или следом за мной и изволь всё объясни.

Д. Хармс. Шаржированный рисунок, изображающий Л. С. Липавского, Т. А. Липавскую и Д. Хармса. 1930-е

Я надел туфли и пошёл.

Прихожу, вижу. Боже ты мой! С одной стороны и приятно видеть, а с другой стороны стоят тут рядом папа и Лидия Алексеевна.

– Я, – говорит Лидия Алексеевна, – сюда больше ходить не могу, а то и про меня ещё чего ни будь напишут.

И папа раскричался тоже.

– Это, кричит, – не общественная!

Ну что тут скажешь! Я стою себе и думаю: «Любит ведь, явно любит, коли до этого дошло! Ведь вон, думаю, каким хитрым манером призналась! Но которая? Вот вопрос. Ах, если-бы это была она! т. е. Тамара!

Только это я так подумал, вдруг звонок, приходит почтальон и приносит мне три заказных письма. И выходит, что все три зараз любят. А что мне до других, когда я Вас, именно Вас, дорогая Тамара Александровна люблю.

Как увидал Вас, пять лет тому назад в Союзе Поэтов, так с тех пор и люблю.

Сильно сломило это мою натуру. Хожу как дурак. Апетита лишился. А съем что через силу, так сразу отрыжка кислая. И сна лишился. Как только спать, так левую ноздрю закладывает, прямо не продохнёшь!

Но любовь, можно сказать, священный пламень, всё прошибёт!

Пять лет любовался Вами. Как Вы прекрасны! Тамара Александровна, если б Вы только знали!

Милая, дорогая Тамара Александровна! Зачем Шурка мой друг! Какая насмешка судьбы! Ведь, не знай я Шуру, я бы и Вас не знал!

Нет!..

Или вернее да! Да, только Вы, Тамара Александровна, способны сделать меня счастливым.

Вы пишите мне: «…Я не Ваш вкус».

Ах! Слова бессильны, а звуки не изобразимы!

Тамарочка, радуга моя!

Твой Даня.

5 декабря 1930 года

3

〈Детское Село〉. 17 июля 1931 г.

Матушка моя, дорогая Тамара Александровна, не люблю писать зря, когда нечего. Ничего ровно не изменилось с тех пор, как Вы уехали. Так же все Валентина Ефимовна ходит к Тамаре Григорьевне, Тамара Григорьевна к Валентине Ефимовне, Александра Григорьевна к Леониду Савельевичу, а Леонид Савельевич к Александру Ивановичу. Абсолютно также ничего не могу сказать и о себе. Немного загорел, немного пополнел, немного похорошел, но даже и с этим не все согласны.

Вот разве опишу Вам казус, случившийся с Леонидом Савельевичем. Зашел раз Леонид Савельевич ко мне и не застал меня дома. Он спросил сначала меня, а потом назвал свою фамилию, почему-то Савельев. А мне потом передают, что приходила ко мне какая-то барышня по имени Севилья. Я лишь с трудом догадался, кто был на самом деле. Да, а на днях еще такой казус вышел. Пошли мы с Леонидом Савельевичем в цирк. Приходим перед началом и, представьте себе, нет ни одного билета. Я и говорю: пойдемте, Леонид Савельевич, на фуфу. Мы и пошли. А у входа меня задержали и не пускают, а он, смотрю, свободно вперед прошел. Я обозлился и говорю: вон тот человек тоже без билета. Почему вы его пускаете? А они мне говорят: это Ванька-встанька, он у нас у ковра служит. Совсем, знаете, захирел Леонид Савельевич и на Госиздат рукой машет, хочет в парикмахеры поступить. Александр Иванович купил себе брюки, уверяет, что оксфорт. Широки они, действительно, страшно, шире оксфорта, но зато коротки очень, видать, где носки кончаются. Александр Иванович не унывает, говорит: поношу – разносятся. Валентина Ефимовна переехала на другую квартиру. Должно быть, и оттуда ее турнут в скором времени. Тамара Григорьевна и Александра Григорьевна нахально сидят в Вашей комнате; советую обратить внимание. Синайские, между прочим, мерзавцы.

Вот примерно все, что произошло за время Вашего отсутствия. Как будет что интересное, напишу обстоятельно.

Очень соскучились мы без Вас. Я влюбился уже в трех красавиц, похожих на Вас. Леонид Савельевич написал у себя над кроватью карандашом по обоям: «Тамара А. К. Н.» А Олейников назвал своего сына Тамарой. А Александр Иванович всех знакомых зовет Тамася. А Вал. Еф. написала Барскому письмо и подписалась «Т» – либо «Твоя», либо «Тамара». Хотите верьте, хотите не верьте, но даже Боба Левин прислал из Симбирска письмо, где пишет «… ну как живешь, кого видишь?». Явно интересуется, вижу ли я Вас. На днях встретил Данилевича. Он прямо просиял и затрепетал, но, узнав меня, просто осунулся. Я, говорит[5], Вас за Тамарочку принял, теперь, вижу, обознался. Так и сказал: за Тамарочку. Я ничего не сказал, только посмотрел ему вслед и тихо пробормотал: сосулька! А он, верно, это расслышал, подошел быстро ко мне да как хрястнет меня по щеке неизвестно чем. Я даже заплакал, очень мне жаль Вас стало.

Не могу больше писать карандашом.

Ваш Даниил Хармс.

Надеждинская, 11, кв. 8.

(Пишите мне на этот городской адрес.)

4

〈Детское Село〉. 28 июня 1932 г.

Дорогая Тамара Александровна и Леонид Савельевич,

Спасибо вам за ваше чудное письмо. Я перечитал его много раз и выучил наизусть. Меня можно разбудить ночью и я сразу, без запинки, начну: «Здраствуйте, Даниил Иванович, мы очень без Вас соскрючились. Лёня купил себе новые…» и т. д. и т. д. Я читал это письмо всем своим царскосельским знакомым. Всем оно очень нравится. Вчера ко мне пришёл мой приятель Бальнис. Он хотел остаться у меня ночевать. Я прочел ему ваше письмо шесть раз. Он очень сильно улыбался, видно что письмо ему понравилось, но подробного мнения он высказать не успел ибо ушёл, не оставшись ночевать. Сегодня я ходил к нему сам и прочёл ему письмо ещё раз, чтобы он освежил его в своей памяти. Потом я спросил Бальниса, каково его мнение. Но он выломал у стула ножку и при помощи этой ножки, выгнал меня на улицу, да ещё сказал, что если я ещё раз явлюсь с этой поскудью, то он свяжет мне руки и набьёт рот грязью из помойной ямы. Это были конечно с его стороны грубые и не остроумные слова. Я конечно ушёл и понял, что у него был, возможно, очень сильный насморк и ему было не по себе. От Бальниса я пошёл в Екатериненский парк и катался на лодке. На всём озере, кроме моей, плавало ещё две-три лодки. Между прочим в одной из лодок каталась очень красивая девушка. И совершенно одна. Я повернул лодку (кстати при повороте, надо грести осторожно, потому что весла могут выскочить из уключин) и поехал следом за красавицей. Мне казалось, что я похож на норвежца и от моей фигуры в сером жилете и развивающимся галстуке, должны излучаться свежесть и здоровие и, как говорится, пахнуть морем. Но около Орловской коллоны купались какие-то хулиганы и, когда я проезжал мимо, один из них хотел проплыть как раз поперёк моего пути. Тогда другой крикнул: «Подожди, когда проплывёт эта кривая и потная личность!» – и показал на меня ногой. Мне было очень неприятно, потому что всё это слышала красавица. А так как она плыла впереди меня, а в лодке, как известно, сидят затылком к направлению движения, то красавица не только слышала, но и видела как хулиган показал на меня ногой. Я попробывал сделать вид, что это относится не ко мне и стал улыбаясь смотреть по сторонам. Но вокруг не было ни одной лодки. Да тут ещё хулиган крикнул опять: «Ну чего засмотрелся! Не тебе что ли говорят! Эй ты насос в шляпе!»

Я принялся грести что есть мочи, но вёсла выскакивали из уключин и лодка подвигалась медленно. Наконец, после больших усилий, я догнал красавицу и мы познакомились. Её звали Екатериной Павловной. Мы сдали её лодку и Екатерина Павловна пересела в мою. Она оказалась очень остроумной собеседницей. Я решил блестнуть остроумием моих знакомых, достал ваше письмо и принялся читать: «Здраствуйте, Даниил Иванович, мы очень без Вас соскрючились. Лёня купил…» и т. д. Екатерина Павловна сказала, что если мы подъедим к берегу, то я что-то увижу. И я увидел, как Екатерина Павловна ушла, а из кустов вылез грязный мальчишка и сказал: «Дяденька, покатай на лодке». Сегодня вечером письмо пропало. Случилось этто так: я стоял на балконе, читал ваше письмо и ел манную кашу. В это время тётушка позвала меня в комнаты помочь ей завести часы. Я закрыл письмом манную кашу и пошёл в комнаты. Когда я вернулся обратно, то письмо впитало в себя всю манную кашу и я съел его.

Погоды в Царском стоят хорошие; переменная облачность, ветры юго-западной четверти, возможен дождь.

Сегодня утром к нам в сад приходил шарманщик и играл собачий вальс, а потом спёр гамак и убежал.

Я прочёл очень интересную книгу о том, как один молодой человек полюбил одну молодую особу, а эта молодая особа любила другого молодого человека, а этот молодой человек любил другую молодую особу, а эта молодая особа любила опять таки, другого молодого человека, который любил не её, а другую молодую особу.

И вдруг эта молодая особа оступается в открытый люк и надламывает себе позвоночник. Но когда она уже совсем поправляется, она вдруг простужается и умирает. Тогда молодой человек, любящий её, кончает с собой выстрелом из револьвера. Тогда молодая особа, любящая этого молодого человека, бросается под поезд. Тогда молодой человек, любящий эту молодую особу, залезает с горя на трамвайный столб и косается проводника и умирает от электрического тока. Тогда молодая особа, любящая этого молодого человека, наедается толчёного стекла и умирает от раны в кишках. Тогда молодой человек, любящий эту молодую особу, бежит в Америку и спивается до такой степени, что продаёт свой последний костюм; и, за неимением костюма, он принуждён лежать в постеле и получает пролежни и от пролежней умирает.

На днях буду в городе. Обязательно хочу увидеть вас. Привет Валентине Ефимовне и Якову Семёновичу.

Даниил Хармс.

28 июня 1932 года. Царское Село.

5

Курск. 1 августа 1932 г.

Дорогая Тамара Александровна, Валентина Ефимовна, Леонид Савельевич, Яков Семёнович и Валентина Ефимовна.

Передайте от меня привет Леониду Савельевичу, Валентине Ефимовне и Якову Семеновичу.

Как вы живёте, Тамара Александровна, Валентина Ефимовна, Леонид Савельевич и Яков Семёнович? Что поделывает Валентина Ефимовна? Обязательно напишите мне, Тамара Александровна, как себя чувствуют Яков Семёнович и Леонид Савельевич.

Я очень соскучился по Вас, Тамара Александровна, а также по Валентине Ефимовне и Леониду Савельев. и Якову Семёновичу. Что, Леонид Савельевич, всё еще на даче или уже вернулся? Передайте ему, если он вернулся, привет от меня. А также и Валентине Ефимовне и Якову Семёновичу и Тамаре Александровне. Вы все для меня на столько памятны что порой кажется, что я вас и забыть не смогу. Валентина Ефимовна стоит у меня перед глазами как живая и даже Леонид Савельевич, как живой. Яков Семёнович для меня как родной брат и сестра, а также и Вы как сестра, или, в крайнем случае, как кузина. Леонид Савельевич для меня как шурин, а так же и Валентина Ефимовна как некая родственница.

На каждом шагу вспоминаю я вас, то одного, то другого и всегда с такою ясностью и отчетливостью, что просто ужас. Но во сне мне из вас никто не мерещится и я даже удивляюсь почему это так. Ведь если-бы во сне мне приснился Леонид Савельевич, это-бы было одно, а если-бы Яков Семёнович, это-бы было уже другое. С этим нельзя не согласиться. А также если-бы приснились Вы, было-бы опять другое, чем если-бы мне во сне показали Валентину Ефимовну.

Что тут на днях было! Я, представте себе, только собрался куда то итти и взял шляпу, что-бы одеть её, вдруг смотрю, а шляпа-то буд-то и не моя, буд-то моя, а буд-то бы и не моя. Фу ты! думаю, что за притча! моя шляпа или не моя? А сам шляпу-то надеваю и надеваю. А как надел шляпу и посмотрел в зеркало, ну вижу шляпа-то буд-то моя. А сам думаю: а вдруг не моя. Хотя, впрочем, пожалуй моя. Ну оказалось шляпа-то и впрямь моя. А так-же Введенский, купаясь в реке, попал в рыболовную сеть и так сильно опечалился, что, как только освободился, так сразу же пришёл домой и деркал. Пишите и вы, как вы все живёте. Как Леонид Савельевич на даче или уже приехал.

Даниил Хармс.

〈понедельник〉 1 августа, 1932 года. Курск.

343

К. В. Пугачевой

Талант ростёт, круша и строя.

Благополучье – знак застоя!

Петербург. 16 октября 1933 г. Понедельник.

Дорогая Клавдия Васильевна,

Вы удивительный и настоящий человек!

Как ни прискорбно мне не видеть Вас, я больше не зову Вас в ТЮЗ и в мой город. Как приятно знать, что есть ещё человек, в котором кипит желание! Я не знаю каким словом выразить ту силу которая радует меня в Вас. Я называю её обыкновенно чистотой.

Я думал о том, как прекрасно всё первое! как прекрасна первая реальность! Прекрасно солнце и трава и камень и вода и птица и жук и муха и человек. Но так же прекрасны и рюмки и ножик и ключ и гребешок. Но если я ослеп, оглох и потерял все свои чувства, то как я могу знать всё это прекрасное? Всё исчезло и нет, для меня, ничего. Но вот я получил осязание, и сразу почти весь мир появился вновь. Я приобрёл слух, и мир стал значительно лучше. Я приобрёл все следующие чувства, и мир стал ещё больше и лучше. Мир стал существовать, как только я впустил его в себя. Пусть он ещё в беспорядке, но всё же он существует!

Однако я стал приводить мир в порядок. И вот тут появилось Искусство. Только тут понял я истинную разницу между солнцем и гребешком, но, в то же время, я узнал, что это одно и то же.

Теперь моя забота создать правельный порядок. Я увлечён этим и только об этом думаю. Я говорю об этом, пытаюсь это рассказать, описать, нарисовать, протанцовать, построить. Я творец мира, и это самое главное во мне. Как-же я могу не думать постоянно об этом! Во всё, что я делаю, я вкладываю сознание, что я творец мира. И я делаю не просто сапог, но, раньше всего, я создаю новую вещь. Мне мало того, чтобы сапог вышел удобным, прочным и красивым. Мне важно, чтобы в нём был тот-же порядок, что и во всём мире; чтобы порядок мира не пострадал, не загрязнился от соприкосновения с кожей и гвоздями, чтобы не смотря на форму сапога, он сохранил бы свою форму, остался бы тем же, чем был, остался бы чистым.

Эта та самая чистота, которая пронизывает все искусства. Когда я пишу стихи, то самым главным, кажется мне, не идея, не содержание и не форма, и не туманное понятие «качество», а нечто ещё более туманное и непонятное рационалистическому уму, но понятное мне и, надеюсь, Вам, милая Клавдия Васильевна, это – чистота порядка.

Эта чистота одна и таже в солнце, траве, человеке и стихах. Истинное искусство стоит в ряду первой реальности, оно создает мир и является его первым отражением. Оно обязательно реально.

Но, Боже мой, в каких пустяках заключается подлинное искусство! Великая вещь «Божественная Комедия», но и стихотворение «Сквозь волнистые туманы пробирается луна» – не менее велико. Ибо там и там одна и таже чистота, а, следовательно, одинаковая близость к реальности, т. е. к самостоятельному существованию. Это уже не просто слова и мысли напечатанные на бумаге, это вещь, такая-же реальная, как хрустальный пузырёк для чернил, стоящий передо мной на столе. Кажется, эти стихи, ставшие вещью, можно снять с бумаги и бросить их в окно, и окно разобьётся. Вот что могут сделать слова!

Но, с другой стороны, как теже слова могут быть беспомощны и жалки! Я никогда не читаю газет. Это вымышленный, а не созданный мир. Это только жалкий, сбитый типографский шрифт на плохой, занозистой бумаге.

* * *

Нужно ли человеку что либо помимо жизни и искусства? Я думаю, что нет: больше не нужно ничего, сюда входит всё настоящее.

* * *

Я думаю, чистота может быть во всём, даже в том, как человек ест суп. Вы поступили правильно, что переехали в Москву. Вы ходите по улицам и играете в голодном театре. В этом больше чистоты, чем жить здесь, в уютной комнате и играть в ТЮЗе.

* * *

Мне всегда подозрительно всё благополучное.

Сегодня был у меня Заболоцкий. Он давно увлекается архитектурой и вот написал поэму, где много высказал замечательных мыслей об архитектуре и человеческой жизни. Я знаю, что этим будут восторгаться много людей. Но я так же знаю, что это поэма плоха. Только в некоторых своих частях она, почти случайно, хороша. Это две категории.

Первая категория понятна и проста. Тут всё так ясно, что нужно делать. Понятно куда стремиться, чего достигать и как это осуществить. Тут виден путь. Об этом можно рассуждать; и, когда ни будь, литературный критик напишет целый том по этому поводу, а комментатор шесть томов о том, что это значит. Тут всё обстоит вполне благополучно.

О второй категории никто не скажет ни слова, хотя именно она делает хорошей всю эту архитектуру и мысль о человеческой жизни. Она непонятна, непостижима и, в то же время, прекрасна, вторая категория! Но её нельзя достигнуть, к ней даже нелепо стремиться, к ней нет дорог. Именно эта вторая категория заставляет человека вдруг бросить всё и заняться математикой, а потом, бросив математику, вдруг увлечься арабской музыкой, а потом жениться, а потом, зарезав жену и сына, лежать на животе и рассматривать цветок.

Эта та самая неблагополучная категория, которая делает гения.

(Кстати, это я говорю уже не о Заболоцком, он ещё жену свою не убил и даже не увлекался математикой.)

* * *

Милая Клавдия Васильевна, я отнюдь не смеюсь над тем, что Вы бываете в Зоологическом парке. Было время, когда я сам, каждый день бывал в здешнем Зоологическом саду. Там были у меня знакомый волк и пеликан. Если хотите, я Вам когда ни будь опишу как мило мы проводили время.

Хотите, я опишу Вам так же, как я жил однажды целое лето на Лахтинской Зоологической станции, в замке графа Стенбок-Фермора, питаясь живыми червями и мукой «Нестли», в обществе полупомешанного зоолога, пауков, змей и муравьев?

Я очень рад, что Вы ходите именно в Зоологический парк. И если Вы ходите туда не только с тем, чтобы погулять, но и посмотреть на зверей, – то я ещё нежнее полюблю Вас.

Даниил Хармс.

344

Связь

Философ!

1 Пишу Вам в ответ на Ваше письмо, которые Вы собираетесь написать мне в ответ на мое письмо, которое я написал Вам. 2 Один скрипач купил себе магнит и понёс его домой. По дороге на скрипача напали хулиганы и сбили с него шапку. Ветер подхватил шапку и понёс её по улице. 3 Скрипач положил магнит на землю и побежал за шапкой. Шапка попала в лужу азотной кислоты и там истлела. 4 А хулиганы тем временем схватили магнит и скрылись. 5 Скрипач вернулся домой без польто и шапки, потому что шапка истлела в азотной кислоте, и скрипач, расстроенный потерей своей шапки, забыл польто в трамвае. 6 Кондуктор того трамвая отнёс польто на барахолку и там его обменял на сметану, крупу и помидоры. 7 Тесть кондуктора объелся помидорами и умер. Труп тестя кондуктора положили в покойницкую, но потом его перепутали и вместо тестя кондуктора похоронили какую то старушку. 8 На могиле старушки поставили белый столб с надписью: «Антон Сергеевич Кондратьев». 9 Через одинадцать лет этот столб источили черви и он упал. А кладбищенский сторож распилил этот столб на четыре части и сжёг его в своей плите. А жена кладбищенского сторожа на этом огне сварила суп из цветной капусты. 10 Но, когда суп был уже готов со стены упали часы прямо в кострюлю с этим супом. Часы из супа вынули, но в часах были клопы и теперь они оказались в супе. Суп отдали нищему Тимофею. 11 Нищий Тимофей поел супа с клопами и рассказал нищему Николаю про доброту кладбищенского сторожа. 12 На другой день нищий Николай пришёл к кладбищенскому сторожу и стал просить милостыню. Но кладбищенский сторож ничего не дал нищему Николаю и прогнал его прочь. 13 Нищий Николай очень обозлился и поджёг дом кладбищенского сторожа. 14 Огонь перекинулся с дома на церковь, и церковь сгорела. 15 Повелось длительное следствие, но установить причину пожара не удалось. 16 На том месте где была церковь построили клуб, и, в день открытия клуба, устроили концерт, на котором выступал скрипач, который четырнадцать лет тому назад потерял своё польто. 17 А среди слушателей сидел сын одного из тех хулиганов, которые четырнадцать лет тому назад сбили шапку с этого скрипача. 18 После концерта они поехали домой в одном трамвае. Но в трамвае, который ехал за ними, вагоновожатым был тот самый кондуктор, который когда то продал польто скрипача на барахолке. 19 И вот они едут поздно вечером по городу: впереди скрипач и сын хулигана, а за ними вагоновожатый – бывший кондуктор; 20 они едут и не знают какая между ними связь и не узнают этого до самой смерти.

14 сентября 1937 года.

Даниил Хармс

Автограф письма Д. Хармса А. И. Введенскому с автошаржем. 1940

345

А. И. Введенскому

〈Ленинград. 1936–1940 г.〉

Дорогой Александр Иванович, я слышал, что ты копишь деньги и скопил уже тридцать пять тысячь. К чему? Зачем копить деньги? Почему не поделиться тем, что ты имеешь, с теми, которые не имеют даже совершенно лишней пары брюк? Ведь, что такое деньги? Я изучал этот вопрос. У меня есть фотографии самых ходовых денежных знаков: в рубль, в три, в четыре и даже в пять рублей достоинством. Я слышал о денежных знаках, которые содержут в себе разом до 30-ти рублей! Но копить их, зачем? Ведь я не коллекционер. Я всегда презирал коллекционеров, которые собирают марки, пёрышки, пуговки, луковки и т. д. Это глупые, тупые и суеверные люди. Я знаю, например, что так называемые «нумизматы», это те, которые копят деньги, имеют суеверный обычай класть их, как бы ты думал куда? Не в стол, не в шкатулку а… на книжки! Как тебе это нравится? А ведь можно взять деньги, пойти с ними в магазин и обменять на, ну скажем, на суп (это такая пища), или на соус кефаль (это тоже вроде хлеба).

Нет, Александр Иванович, ты почти такой же нетупой человек как и я, а копишь деньги и не меняешь их на разные другие вещи. Прости, дорогой Александр Иванович, но это не умно! Ты просто поглупел, живя в этой провинции. Ведь должно быть не с кем даже по говорить. Посылаю тебе свой портрет, что бы ты мог хотя бы видеть перед собой умное, развитое, интеллигентное и прекрасное лицо.

Твой друг Даниил Хармс.

Примечания

I

Даниил Хармс (Даниил Иванович Ювачев; 1905–1942) был известным детским писателем. С 1928 по 1941 год он систематически публиковал стихотворения и рассказы в журналах «Ёж» и «Чиж», выпускались его книги, регулярно выступал перед детьми с чтением своих произведений.

После ареста в 1941 году и гибели в тюремной больнице 2 февраля 1942 года публикации произведений репрессированного Хармса были запрещены, но после реабилитации (в 1960 году) они возобновились во множестве разнообразных изданий.

Один из нескольких написанных Хармсом для журнала «Ёж» рекламных стихотворных текстов.

Стихотворение наполнено персонажами сказок братьев Гримм и постоянными героями журнала «Чиж», в котором оно было опубликовано.

II

Хармс с детства хорошо изучил немецкий язык, читал по-немецки Библию, пользовался им при ведении своих записных книжек, а также переводил произведения немецкого писателя и художника В. Буша.

III

– Пэркиля! – закричали туземцы. – Финское ругательство; таким образом, выясняется, что «туземцы» – это финны, в действительности, аборигены этих мест.

ВСЁ – этим словом Хармс заканчивал множество своих произведений.

Очевидно, что конечный пункт «путешествия» героини рассказа – редакция журнала «Ёж», помещавшаяся на проспекте 25 Октября (Невский проспект), д. 28, на одном из этажей Дома книги.

Возможно, в этом рассказе отразились впечатления Хармса от собственных занятий джиу-джитсу.

Кириллом звали сына Елизаветы, сестры Хармса, семья которой жила с ним в одной квартире.

IV

Пьеса написана для Театра марионеток при Союзе писателей под руководством Л. В. Шапориной и представлена впервые на сцене Дома писателей в Ленинграде в октябре 1935 года.

V

В двадцатилетнем возрасте Хармс начал писать стихи и был принят в Ленинградский Союз поэтов; за стихами последовали проза и драматические произведения. За исключением двух стихотворений, ни одно из этих «взрослых» произведений при жизни Хармса не было опубликовано. В орфографии и пунктуации Хармс следовал «анархической» традиции футуристов, но пренебрежение нормами русского языка было в значительной степени и личным свойством поэтики Хармса.

Тылли – возможно, заглавный персонаж фильма Ч. Чаплина «Тилли заводит роман», вышедшего на экраны РСФСР в октябре 1925 года.

…у усикирку поглупел… – В финском поселке Усикирка (Уусикиркко) на Карельском перешейке находилась дача художника М. В. Матюшина, теоретическими идеями которого интересовался Хармс.

Даниил Заточник – секретарь князя Андрея (XII век), которому приписываются знаменитые «Моление Даниила Заточника» и «Слово Даниила Заточника». Эти тексты были написаны в ссылке и наполнены жалобами на разнообразные лишения, обличением «злых жен» и многочисленными просьбами. Даниил Заточник – один из многочисленных псевдонимов писателя. Однако чаще всего автор использует псевдоним Хармс, который впервые (по-немецки) поставлен им в 1919 году на подаренной отцом немецкой Библии.

Esther – первая жена Хармса (1928–1930) Э. А. Русакова (1909–1943); арестована в 1936 году; умерла в лагере.

Посвящено памяти поэта С. А. Есенина, скончавшегося 28 декабря 1925 года.

Vater Unser – начало молитвы «Отче наш…» (нем.).

добреду до Клюева – с поэтом Н. А. Клюевым (1884–1937) Хармс был знаком и дружен.

Школа чинарей Взирь зауми – слово «чинарь» стало частью творческого имени Хармса с 1926 года и означало его принадлежность к литературно-дружескому сообществу.

…на Серёже полаче // и на Володе тоже… – возможно, имеются в виду С. А. Есенин и В. В. Маяковский.

Алатырь – в фольклоре фигурирует алатырь – камень, ассоциирующийся с источником райских благ.

Посвящено друзьям Хармса, поэтам Н. А. Заболоцкому (1903–1958) и Е. И. Вигилянскому (1903–1941); связано с призывом обоих поэтов в армию.

Одно из двух опубликованных при жизни Хармса его «взрослых» произведений в кн.: Собрание стихотворений: Сборник Ленинградского союза поэтов. Л., 1926.

56. Аничкин мост – правильно: Аничков; мост в Ленинграде через реку Фонтанку с четырьмя скульптурными группами «Укрощение коня человеком» работы скульптора П. К. Клодта (1805–1867).

Писателя В. В. Хлебникова (1885–1922) Хармс считал одним из своих литературных учителей.

Второе из опубликованных при жизни его «взрослых» произведений в кн.: Костер: Сборник Ленинградского союза поэтов. Л., 1927.

Выступление Хармса и его творческих единомышленников, которому посвящено это стихотворное объявление, состоялось 9 января 1927 года в Кружке друзей камерной музыки (проспект 25 Октября (Невский проспект), д. 52).

Мадлэн – часть имени св. Марии Магдалины.

С художником и теоретиком искусства К. С. Малевичем (1878–1935) Хармс был дружен и высоко ценил его творчество.

…скинь рубашку с голых плечь… – парафраз из произведения Хлебникова «Зангези»: «Скинь рубашку с полуплеч».

Александр Иванович Введенский (1904–1941) – писатель, ближайший друг и единомышленник Хармса, участвовавший во всех его творческих проектах; арестован в 1941 году, скончался на этапе в Казань.

О́сса – лесистая гора, составляющая вместе с Олимпом горную цепь; следуя гомеровскому описанию в «Одиссее», стало употребляться в значении: совершить гигантскую работу с незначительными результатами; у Хармса имеет еще и значение полета.

Тамара Александровна Мейер (1903–1982) – приятельница Хармса, в первом браке (1921–1931) жена А. И. Введенского, затем Л. С. Липавского.

Посвящено приятельнице Хармса Э. И. Эдельман (1910–1937); арестована в 1937 году, расстреляна.

Ку – образовано, вероятно, по созвучию с именем древнеегипетского царя Ка.

Шу – древнеегипетский бог воздушного пространства.

…гортань согласными напряжена… – В древнеегипетском языке отсутствовали знаки для гласных звуков.

…и Ламмед-Вов… – На иврите «ламмед-вав» – число 36, отсылающее к еврейской легенде о «ламмедвавниках» – тридцати шести праведниках, на которых держится целое поколение.

Часословы – церковно-богословские книги, содержащие постоянные молитвы на каждую часть дня.

…заборную книжку… – продуктовые карточки (введены с конца 1928 года).

«Ванной Архимеда» назывался альманах, подготовленный совместно творческими единомышленниками Хармса и филологами, принадлежавшими к научной школе формалистов; он должен был объединить творчество поэтов, прозаиков и литературоведов «под знаком литературного изобретательства и экспериментаторства». Выпуск альманаха не состоялся.

Вершок – мера длины, равная 4, 44 см.

Сажень – мера длины, равная 213, 36 см.

Гельголанд – маленький скалистый остров в Германии.

Обращено к Г. Н. Леман-Соколовой (1910–1938), жене художника П. И. Соколова; арестована вместе с мужем, расстреляна.

Стихотворение написано в канун дня памяти святой непорочной мученицы Агнии (Агнессы).

Стихотворение насыщено парафразами из Библии, произведений А. С. Пушкина и В. В. Хлебникова.

Значок над текстом – монограмма имени Э. А. Русаковой.

Глинкин плац – контаминация двух топонимов: Глинской улицы, д. 1, где родился Хармс (ни улица, ни дом не сохранились) и соседней Казачьей (Конной) площади.

И наступила ночь Купала… – языческий праздник с эротической обрядностью.

Аменхотеп – имя нескольких египетских фараонов.

Ибис – священная птица в Древнем Египте.

Пуруша – в индийской мифологии высшее начало, из которого был сотворен мир.

Пе – город на севере Египта с культом бога Гора.

Афилей – вероятно, как нередко у Хармса, трансформация имени греческого ученого египетского происхождения Афинея (ок. 170 – не ранее 223).

Доктор Булль – имеется в виду Д. Буль (1815–1864), английский математик, основоположник математической логики.

Обращено к Т. А. Липавской (Мейер).

…раз в писательской столовой… – находилась по адресу: проспект 25 Октября, д. 106.

…«Аромат» наоборот! – Неточный палиндром имени Тамара.

В противоположность математике трансфинитных чисел, нарушающих привычную логику и означающих бесконечность, Хармс вводит собственную систему счисления – цисфинитную, означающую, в прямом значении, числа ограниченного посюстороннего пространства.

Лиза – Е. И. Ювачева (в замуж. Грицына; 1909–1992), сестра Хармса.

Иля – Л. А. Смирницкая (1868 – не ранее 1942), домработница в семье Ювачевых.

Гитик – термин некоторых карточных фокусов.

Николай Макарович – имеется в виду Н. М. Олейников (1898–1937), писатель, главный редактор журнала «Ёж» и редактор Детиздата; один из друзей Хармса; арестован в 1937 году, расстрелян.

Соколов Петр Иванович (1892–1937) – художник, автор несохранившегося портрета Хармса; арестован в 1935, затем в 1937 году, расстрелян.

Сковорода Георгий Саввич (1722–1794) – философ.

Скалдин Алексей Дмитриевич (1889–1943) – писатель; арестован в 1941 году, умер в лагере.

…птица Эстер… – Э. А. Русакова.

…по имяни Сережа. – Скорее всего, Сергей Константинович Шварсалон (1887–1941), журналист, переводчик; арестован в 1932, затем в 1941 году, расстрелян.

…вспомните профессора Чебышева… – скорее всего, П. Л. Чебышев (1821–1894), математик, занимавшийся проблемами, которые интересовали Хармса.

Павел Николаевич Филонов (1883–1941) – художник.

…двигатель Сименс-Шуккерта… – немецкая фирма «Сименс-Шуккерт» поставляла разнообразное электрооборудование.

…букв // из которых слагается рыба. – Криптограмма из греческих слов, означающих Иисус Христос Сын Божий Спаситель.

Возможно, своей фамилией персонаж произведения обязан П. М. Кондратьеву (1902–1985) – художнику, близкому знакомому Хармса, иллюстратору его детских произведений.

Пистолет Лепажа – дуэльный пистолет, созданный французским оружейником.

Алиса Ивановна Порет (1902–1984) – художница, мемуаристка; подруга Хармса.

Ципелин (правильно: циппелин) – дирижабль, названный так в честь его конструктора Фердинанда фон Цеппелина (1838–1917).

Леонид Савельевич Липавский (1904–1941) – писатель, философ; друг Хармса.

Это стихотворение Хармс прочитал на гражданской панихиде по Малевичу и по прочтении положил в гроб художника. Существует несколько автографов-автокопий этого стихотворения.

Брамапутра (Брахмапутра) – река, протекающая в Индии и нескольких других странах Азии.

Стихотворения обращены к Марине Владимировне Малич (1912–2002) – второй жене Хармса.

Феб (Аполлон) – бог солнца и света, покровитель искусств.

Геба – богиня юности, виночерпий богов.

Анри Бергсон (1859–1941) – французский философ.

VI

Магнус Даниэль Омайс (1636–1708) – немецкий филолог, философ, теолог. Это одно из церковных песнопений, сочиненных Омайсом. Положено на музыку И. С. Бахом.

VII

…на Морской… – улица в Петербурге, через Невский проспект выводящая к Дворцовой площади и Зимнему дворцу.

Ирмосы – вступительные стихи церковного песнопения.

Пьеса была написана специально для вечера только что образованного литературно-художественного объединения ОБЭРИУ (Объединение Реального Искусства, в аббревиатуру которого, по предложению Хармса, были введены буквы «э» и «у», намеренно уводившие от стандартной интерпретации значения). Поставлена на сцене Дома печати 24 января 1928 года.

…под фарлушкой! – Слово было придумано для обозначения предмета, не имеющего какого-либо значения.

Хармс передал это произведение Э. А. Русаковой с сопроводительной запиской о посвящении ей «Гвидона».

VIII

Guten Morgen – доброе утро (нем.).

Коллодий – медицинское средство.

Альберт Эйнштейн (1879–1955) – немецкий физик.

Hoch – здесь: выше (нем.).

…по Гусеву переулку… – с 1952 г. пер. Ульяны Громовой, находящийся невдалеке от Надеждинской ул., где жил Хармс, и вблизи Мальцевского (Некрасовского) рынка.

Дом Печати – на набережной реки Фонтанки, д. 21; здесь собирались обэриуты.

…вспоминаю басню о татарине… – ср.: «Видел татарин во сне кисель, да ложки не было; лег спать с ложкой – не видал киселя» (Даль В. И. Пословицы русского народа. М., 1994. С. 36).

Написано на другой день после выступления поэта Александра Ильича Безыменского (1898–1973) на заседании Первого Всесоюзного съезда советских писателей.

Ольга Дмитриевна Форш (1873–1961) – писательница.

Алексей Николаевич Толстой (1882/1883–1945) – писатель.

Константин Александрович Федин (1892–1977) – писатель.

Валентин Осипович Стенич (псевд.; наст. фамилия Сметанич; 1898–1938) – переводчик, литературный критик.

…на улицу Лассаля… – до 1918 года Михайловская, с 1940 года улица Бродского.

Художник Миккель Анжело… – трансформация имени Микеланджело Буонарроти (1475–1564), итальянского художника.

Дидаскалия – в собственном значении слова: древнегреческие записи постановок, в хронологической последовательности обозначавшие хоровые и драматические представления.

Лев Маркович – среди знакомых Хармса был прозаик и переводчик Лев Маркович Вайсенберг (1900–1973).

Пистон – совокупление (жарг.).

Наркомтяжпром – Народный комиссариат тяжелой промышленности.

9 января действительно было «праздничным»: Днем памяти жертв 9 января 1905 года; в этот день вывешивались траурные флаги.

Прототипы квазибиографического рассказа Хармса: Иван Павлович Ювачев (1860–1940) – его отец; Надежда Ивановна Ювачева (урожд. Колюбакина; 1869–1929) – его мама.

…помчалась по Большому проспекту. – Липавский жил вблизи Большого проспекта Петроградской стороны, на Гатчинской улице, д. 8.

…пришла к Заболоцкому… – В это время Заболоцкий жил по адресу: набережная канала Грибоедова, д. 9.

…женат на Екатерине Васильевне. – Е. В. Заболоцкая (урожд. Клыкова; 1906–1997).

Лариса – Л. Н. Олейникова (1907–1996), жена Олейникова; семья жила в том же доме, что и Заболоцкие.

…холостому Якову Семёновичу Друскину. – Я. С. Друскин (1902–1980), музыковед, философ, мемуарист; один из друзей Хармса; спас во время войны и сохранил архив Хармса, брошенный в его квартире после ареста писателя.

Своеобразная игра оккультной символикой, которую изучал Хармс: согласно ей все семь отверстий в голове живого существа управляются семью планетами; в частности, правая ноздря – Марсом (Юпитер же «отвечает» за левое ухо).

…разбил сегодня свои часы… – разбитые часы у Хармса – это всегда предвестие несчастья.

…по Володарской. – вероятно, имеется в виду проспект Володарского (до 1918 г. и с 1944 г. – Литейный проспект).

Нина Владимировна Гернет (1904, по др. данным 1899–1982) – детская писательница, режиссер, педагог; зав. редакцией журнала «Чиж».

Давид Ефемыч (правильно: Ефимович) Рахмилович – ответственный редактор журнала «Чиж» в 1933–1935 годах.

Валентина Ефимовна Гольдина (1902–1968) – художник по тканям, подруга Т. А. Мейер.

Юлий Соломонович Берзин (1904–1938) – писатель; арестован в 1938 году, расстрелян в лагере.

Вольф Иосифович Эрлих (1902–1937) – поэт; арестован в 1937 году, расстрелян.

Константин Игнатьевич Древацкий – бухгалтер Ленгиза.

…в сад имени I-ой Пятилетки, б. Таврический. – Сад позади Таврического дворца (ул. Салтыкова-Щедрина (ныне Кирочная), д. 50) получил такое наименование в 1930 году.

…куда-то по направлению к Адмиралтейству. – Имеется в виду ОГПУ, находившееся по адресу: улица Дзержинского (Гороховая), д. 2/6.

Пойдемте в Европейку. – То есть в гостиницу «Европейская» (ул. Лассаля, д. 1/7).

Бёф-буи – мясное блюдо (фр. boeuf boulli).

Силь-ву-пле – пожалуйста (фр.).

Жё сюи малад – я больна (фр.).

Пассакалия (пассакалья) – разновидность полифонической вариации, в которой основная тема не меняется, а все время звучит в нижнем басовом регистре. Наиболее известны пассакальи И. С. Баха, любимого композитора Хармса.

…идут из «Охраны материнства и младенчества»… – Институт охраны материнства и младенчества основан в Ленинграде в 1925 г. в корпусах бывшей городской больницы в память священного коронования их императорских величеств; с 1928 г. – Научно-исследовательский институт; с 1935 г. – Педиатрический институт.

Посвящено Н. И. Колюбакиной (1868–1945) – тетке Хармса.

Евгений Эдуардович Сно (1880–1941?) – писатель, журналист; приятель Хармса.

Марина – М. В. Малич.

Здесь и далее отдельные элементы даты (или вся она целиком) записаны Хармсом с помощью знаков зодиака. Надо иметь в виду, что в таких записях Хармс иногда делал ошибки.

Parfaitement! – Совершенно верно! (фр.)

Антон Исакович Ш. – А. И. Шварц (1896–1954), артист эстрады, чтец-декламатор.

…в Литейном Лектории… – Литейный проспект, д. 42.

…и говорит своей жене… – Наталия Борисовна Шанько (1901–1991).

В данном случае в запись даты Хармс добавил шифр собственного изобретения.

Катерпиллер – гусеница (англ.) и название фирмы электромоторов.

Шибейя! – Что проблема! (иврит)

IX

Эпиграф из «Мистерий» Кнута Гамсуна (1859–1952), норвежского писателя.

Илья Ильич Мечников (1845–1916) – биолог, физиолог.

…до Лисьего Носа… Мы проезжаем Ланскую и Новую Деревню… подъезжаем к Лахте. – Череда пригородных станций Финляндской железной дороги.

…золотая верхушка Буддийской пагоды… – современный адрес: Приморский проспект, д. 91.

X

(2). Перльман – правильно: Яков Исидорович Перельман (1882–1942), популяризатор математики и физики.

(24). Зашёл к Житкову… – Борис Степанович Житков (1882–1938), писатель, один из друзей Хармса.

Сборник посвящен М. В. Малич.

〈3〉. …на Мальцевский рынок… – традиционное наименование Некрасовского рынка (улица Некрасова, д. 52), неподалеку от дома Хармса.

〈4〉. …на углу Знаменской и Бассейной улицы… – соответственно: улица Восстания (с 1923) и Некрасова (с 1918), неподалеку от дома Хармса.

〈26〉. Посвящено Всеволоду Николаевичу Петрову (1912–1978) – искусствоведу, одному из друзей Хармса.

XI

Во многих письмах Хармса реальные факты и события соседствуют с творческим вымыслом, и тогда эти письма превращаются в своеобразные литературные миниатюры, в некоторых случаях они представляют собой философско-эстетические трактаты.

1. Бобрикова, Рогнедовы – вымышленные лица.

Валентина Ефимовна – В. Е. Гольдина (1902–1968), художница.

2. Петр Петрович Калашников (1893–1942) – биолог, художник; арестован в 1931 году по одному делу с Хармсом; вторично в 1941 году, расстрелян.

Лидия Алексеевна – Л. А. Смирницкая.

Шурка – А. И. Введенский.

3. Тамара Григорьевна – Т. Г. Габбе (1903–1960), детская писательница, фольклористка, редактор Детиздата.

Александра Григорьевна – неизвестное лицо.

Леонид Савельевич – Л. С. Липавский.

Александр Иванович – А. И. Введенский.

Савельев – литературный псевдоним Л. С. Липавского.

Синайские – вымышленные лица.

Барский – неизвестное лицо.

Б. М. Левин (1904 – пропал без вести между 14 декабря 1941 и 5 января 1942) – писатель.

Данилевич – неизвестное лицо.

Тетушка – Нат. И. Колюбакина.

4. Лёня – Л. С. Липавский.

В. Бальнис – сотрудник Института сельского хозяйства в Детском Селе (первоначально Царское Село; с 1937 года – Пушкин).

Екатерина Павловна – вероятно, выдуманный персонаж, названный так по ассоциации с Екатерининским парком и близлежащим Павловском, переименованным к этому времени в Слуцк (в честь революционерки В. К. Слуцкой).

5. Письмо написано в Курске, где Хармс отбывал ссылку по приговору по делу 1931 года.

К. В. Пугачева (1906–1966) – актриса ленинградского Театра юного зрителя (ТЮЗ), после переезда в Москву – нескольких московских театров; мемуаристка.

«Божественная Комедия» – поэма итальянского поэта, богослова, политического деятеля Данте (1265–1321).

«Сквозь волнистые туманы пробирается луна» – из стихотворения Пушкина «Зимняя дорога».

…в замке графа Стенбок-Фермора… – Семейное поместье графов Стенбок-Фермор находится в поселке Лахта под Петербургом.

Одно из нескольких писем Хармса, обращенных к Я. С. Друскину: в 1937 году между ними происходил эпистолярный литературно-философский диалог.

Письмо адресовано в Харьков, куда Введенский переехал, женившись на харьковчанке.

…фотографии самых ходовых денежных знаков: в рубль, в три, в четыре и даже в пять рублей достоинством. – Бумажных денег достоинством в четыре рубля не существовало.

В. Сажин

Фотографии

И. П. Ювачев, отец Д. Хармса. 1906

Н. И. Колюбакина (в замужестве Ювачева), мать Д. Хармса. Нач. 1900-х

Д. Хармс. Ок. 1912

Е. И. Ювачева, сестра Д. Хармса. 1915

Д. Хармс. 1925

Д. Хармс и Т. Глебова позируют для домашнего «фильма» из серии «Неравный брак». Фото П. Моккиевского. Нач. 1930-х

Д. Хармс и А. Порет. Нач. 1930-х

Д. Хармс. 1930-е

Д. Хармс на балконе Дома книги. 1936

Д. Хармс в облике своего якобы брата Ивана Ивановича Хармса, бывшего приват-доцента Санкт-Петербургского университета. 1938

Д. Хармс. 1938

Д. Хармс. Фото из следственного дела. 1931

Н. А. Заболоцкий. 1929

А. Порет. 1930

Н. М. Олейников. 1932

А. И. Введенский. 1930-е

Е. Л. Шварц. 1930-е

К. В. Пугачева. 1937

С. Друскин. 1930-е

М. В. Малич (адресат «Посланий к Марии»). 1930-е

Публикация стихотворения «В гостях». Чиж. 1938. № 11

Публикация стихотворения «Веселый скрипач». Чиж. 1939. № 9

Фрагмент чернового варианта стихотворения «выходит Мария отвесив поклон…». 1927

Автограф стихотворения «Небеса свернуться в свиток…». 1931

Д. Хармс. Шаржированный рисунок, изображающий Т. А. Липавскую и Л. С. Липавского. 1930-е

Д. Хармс. Рисунок, озаглавленный им «Пошли попы по грибы». 1940

Примечания

1

В оригинале стоит непреличное слово. (Примеч. автора.)

2

Пропуск в источнике текста.

3

Пропуск в источнике текста.

4

Пропуск в источнике текста.

5

В этот момент тетушка отняла у меня чернила.

Content

Даниил Хармс
Из дома вышел человек…

I Очень страшная история

1 Иван Иваныч Самовар

2 Иван Топорышкин

3 Почему

4

5 О том, как папа застрелил мне хорька

6 Га-ра-рар!

7

8 Миллион

9 Врун

10 Ночь

11 Крысаков и две собачки

12

13 Что это значит?

14

15 Тигр на улице

16 Из дома вышел человек Песенка

17 Кошки

18 «Очень страшная история»

19 Я самый храбрый

20 Удивительная кошка

21 В гостях Придумай сказку

22 Бульдог и таксик

23 Веселый скрипач

24

25 Что это было?

26

27 Кораблик

28 Веселый старичок

29 Странный бородач

II Плих и Плюх

30 В. Буш Плих и Плюх

31 В. Буш Как Володя быстро под гору летел

III Семь кошек

32 Озорная пробка

33 Перо Золотого Орла

34 О том, как Колька Панкин летал в Бразилию, а Петька Ершов ничему не верил

35 17 лошадей

36 Во-первых и во-вторых

37 О том, как старушка чернила покупала

38 Профессор Трубочкин

39 Как Маша заставила осла везти ее в город

40 Семь кошек

41 Сказка

42 Про собаку Бубубу

43 Ломка костей

44 Пушкин

45

IV Цирк Шардам

46 Цирк Шардам Представление в 2-х действиях

V Я гений пламенных речей

47 О том как иван иванович попросил и что из этого вышло

48 От бабушки до Esther

49 Вью́шка смерть

50 Ваньки встаньки 〈I〉

51 Ваньки встаньки 〈II〉

52 Конец героя

53 Казачья смерть

54 Ответ Н. З. и Е. В

55 Случай на железной дороге

56 Пророк с Аничкиного моста

57 Виктору Владимировичу Хлебникову

58 стих Петра- Яшкина- КОММУНИСТА

59 В кружок друзей камерной музыки

60 Авиация превращений

61 Искушение

62 Пожар

63 А. И. Введенскому

64 I Фокусы

65 Н. А. Заболоцкому

66

67 Прогулка

68 Падение с моста

69 О́сса

70 Жизнь человека на ветру

71

72 Полет в небеса

73

74 Овца

75 Папа и его Наблюдатели

76 Столкновение дуба с мудрецом

77 Ванна Архимеда

78

79 «Тюльпанов среди хореев»

80

81

82 I Разрушение

83 Галине Николаевне Леман-Соколовой

84 Стук перед

85

86

87 Злое собрание НЕверных

88 Утро (пробуждение элементов)

89 Падение вод

90 Ужин

91

92

93

94

95 Не́теперь

96 Лапа

97 Вечерняя песнь к имянем моим существующей

98 Месть

99 Радость

100

101

102

103 Он и Мельница

104 Виталист и Иван Стручков

105

106 Третья цисфинитная логика бесконечного небытия

107 Звонитьлететь (третья цисфинитная логика)

108 Турка – Турка

109

110

111 Ohne Мельница

112 АнДор

113

114 Окно

115 Окнов и Козлов

116 Молитва перед сном 28 марта 1931 года в 7 часов вечера

117 Вода и Хню

118

119 Выбор дней

120 Хню

121 От знаков миг

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138 Наблюдение

139 Страсть

140

141 Архитектор

142

143

144 Знак при помощи глаза

145

146

147 Приказ лошадям

148 О водяных кругах

149 Подруга

150

151 Постоянство веселья и грязи

152 Старуха

153 Баня

154 Романс

155 Обращение учителей к своему ученику графу Дэкону

156 Зарождение нового дня

157 Размышление о девице

158 Физик сломавший ногу

159 Олейникову

160 Неизвестной Наташе

161 На посещение писательского дома 24 января 1935 года

162 Антон и Мария

163 Страшная Смерть

164 На смерть Казимира Малевича

165

166 Небо

167 Первое послание к Марине

168 Второе послание к Марине

169

170 Песень

171

172

173

174 Вариации

175 СОН двух черномазых ДАМ

176

177

178

179

180

181

182

183

VI Как страшно тают наши силы

184 М. Д. Омайс

185 Неизвестный автор

VII Гвидон

186 Комедия города Петербурга (часть II)

187 Елизавета Бам

188 Гвидон

VIII Новый талантливый писатель

189 История Сдыгр Аппр

190 Вещь

191

192

193 Баронесса и Чернильница

194

195

196

197

198

199

200

201

202 Утро

203

204

205 Можно ли до Луны докинуть камнем

206

207

208

209

210

211 Объяснение в любви Водевиль

212 Пиеса

213

214

215

216 Ссора

217 Фома Бобров и его супруга Комедия в 3-х частях

218

219 Скасска

220

221 Американский рассказ

222

223

224

225

226

227 О ровновесии

228 О явлениях и существованиях

229 О явлениях и существованиях

230 Грехопадение или познание добра и зла Дидаскалия

231 Экспромт

232

233 Обезоруженный или Неудавшаяся любовь Трагический водевиль в одном действии́

234

235

236 Хвастун Колпакоп

237 Дует. Дербантова и Кукушин—Дергушин

238

239 История

240 Карьера Ивана Яковлевича Антонова

241 Праздник

242 Неожиданная попойка

243

244 Инкубаторный период

245

246

247 Новая Анатомия

248 Басня

249

250

251

252

253

254

255 О наших гостях

256

257

258 Окунев ищет Лобарь

259

260

261

262 Судьба жены профессора

263 О том, как рассыпался один человек

264

265 Кассирша

266 Отец и Дочь

267 Новые Альпинисты

268 О Пушкине

269

270 Рыцарь

271

272

273 Личное пережевание одного музыканта

274

275 Смерть старичка

276

277

278 Евстигнеев смеётся Водевиль о трёх головах

279

280

281

282 Всестороннее исследование

283

284 Пассакалия № 1

285

286 Мальтониус Ольбрен

287 Грязная личность

288

289 Бесстыдники Опера в четырёх действиях

290

291

292

293

294

295

296 Воспоминания одного мудрого старика

297

298

299

300 Четвероногая Ворона

301

302 Шапка

303 Поздравительное шествие К семидесятилетию Наташи́

304 Бытовая сценка Водевиль

305

306 Тетрадь

307 Художник и Часы

308 Новый талантливый писатель

309 Воспитание

310

311 Случай с моей женой

312

313

314

315

316 Красная 〈гибель?〉

317

318 Рыцари

319 Победа Мышина

320 Лекция

321 Пашквиль

322 Помеха

323

324

325 Упадание (Вблизи и вдали)

326 Власть

327 Приключение Катерпиллера

328

329

330

331

332

333

334

335

336

337 Синфония № 2

338 Реабилитация

IX Старуха

339 Старуха Повесть

X Случаи

340 〈«Голубая тетрадь»〉 В Альбом

341 Случаи

Симфония

XI Связь

342 Т. А. Липавской

343 К. В. Пугачевой

344 Связь

345 А. И. Введенскому

Примечания

Фотографии

Примечания